Металиус Грейс

Нет Адама в раю

Книга первая

Глава первая

Умирал Арман Бержерон долго, мучительно долго, но даже с приближением последнего мига жизни никакой величественности, свойственной смерти, не ощущалось. Возможно от того, что был он еще довольно молод. Он лежал в полном одиночестве, посредине двуспальной кровати, которую вот уже больше двенадцати лет делил со своей женой Моникой, и в минуты просветления мрачно размышлял, что все эти годы их постель была такой же холодной, как и теперь. Огромная и громоздкая, изготовленная из золотистого дуба и отполированная до блеска, кровать внушала Арману отвращение. Моника обожала, чтобы кругом все сверкало, и любая вещь отражала, словно зеркало.

Блестит, подумал Арман. Все вычищено, стерильно и сияет. Как и сама Моника.

В спальне удушливо пахло хлоркой, и вместе с тем неуловимо пробивался кисловатый запах рвоты и крови — запах, пропитавший комнату, как ни старалась Моника отмывать и проветривать ее.

Арман не без самодовольства вспоминал вчерашний вечер. Вчера вечером — во всяком случае ему показалось, что вечером, Моника вошла в спальню. Было уже очень поздно, а Армана опять вырвало. Моника принялась мыть и чистить умирающего, громко ворча.

— Свинья! — в сердцах бросила она. — Чтобы ты захлебнулся в собственных нечистотах!

Арман лежал с закрытыми глазами, чтобы Моника не заметила в них смеха.

— Свинья!

Она обмыла его и переодела в чистую рубашку, а Арман, обмякший и тяжелый, не помогал ей, стараясь лежать неподвижно. Потом Моника, болезненная в своем стремлении к чистоте, принялась стаскивать с матраса перепачканные простыни. Трудно было притворяться спящим, пока Моника билась над ним, но Арман терпел, стиснув зубы. Он толком и не понял, что тяжелее. Сдерживать стоны, несмотря на пронизывающую боль — Моника не церемонилась, перекатывая его, словно мячик, чтобы выдернуть из-под него простыню и застелить взамен свежую, — или безумный смех, видя ее налитые яростью глаза и гневно застывший рот.

Когда она закончила, Арман облегченно вздохнул. Моника опять проветривала спальню, и леденящий ветер, врывающийся через открытое настежь окно, немилосердно хлестал кожу Армана, вгрызаясь в его тело. Сейчас его пробьет дрожь, и Моника поймет, что он вовсе не спит, а притворяется, подумал Арман. Но Моника, закончив наводить чистоту, даже не взглянула на него. Она вынесла в ванную тазы и тряпки и лишь тогда осмотрелась. Немного опустила окно, оставив щель шириной в добрых шесть дюймов, в которую задувал колкий февральский ветер, потушила свет и ушла, хлопнув дверью.

Арману сразу стало не до смеха.

Он понял, провести Монику ему не удалось. Она догадалась, что он прикидывается спящим, и ушла, в наказание оставив мужа мерзнуть всю ночь. А ведь знала, как ненавидел зимой Арман открытые окна.

Арман не знал, сколько он пролежал, зябко поеживаясь и дрожа от холода, превозмогая боль, которая раскаленными углями прожигала внутренности, но он понял, что, должно быть, не выдержал и застонал или даже закричал. Дверь спальни бесшумно отворилась — Арман даже не заметил, что она открыта, пока не увидел полоску света из коридора. Маленькая тень в белой ночной рубашке прокралась к окну и опустила его до конца.

Арман снова улыбнулся, но теперь открыто — он уже не боялся, что улыбку заметят. Маленькой тенью была его дочурка Анжелика, единственное существо, которое любил Арман, единственная, кого он любил за долгие, долгие годы.

— Mon ange[1], - прошептал он, и девочка, приблизившись к кровати, остановилась у изголовья. Арман с превеликим усилием приподнял руку, и Анжелика сжала ее обеими ручонками.

— Mon petit ange du ciel[2], прошептал Арман.

Но слов не было услышано. Лишь губы беззвучно шевелились. Анжелика прижала его холодную ладонь к своей щеке.

— Папа. Папочка, — пробормотала она.

Кап-кап, обожгли слезинки руку Армана.

— Non, non, ma petite[3], - сказал он. — Не стоит из-за меня плакать.

Анжелика стояла молча, сжимая обеими ручонками отцовскую ладонь, пока та не потеплела. Потом девочка поцеловала кончики пальцев и бережно отпустила руку.

Дверь бесшумно закрылась и спальня снова погрузилась в темноту. Арман перестал бороться с дремотой, сознание его заволокло пеленой. Он уже немного согрелся, да и боль притупилась. В воспаленном мозгу роились неясные образы, всплывали осколки давно забытых видений, из углов спальни доносились бессвязные обрывки речи. В последнее время это случалось с ним все чаще и чаще, и сегодня Арман даже обрадовался.

— Оставлю только самых хорошеньких, — сказал он сам себе. — На других и смотреть не стану, да и слушать всякую чепуху не буду.

Впрочем, Арман прекрасно знал, что это далеко не так просто. Порой казалось, звуки и видения, обретали собственную жизнь, и дело кончалось тем, что они одерживали верх, и Арман целиком оказывался в их власти.

Арман Бержерон родился и вырос на ферме, недалеко от южных границ канадской провинции Квебек и вплоть до пятнадцати лет от роду краем света считал ближайшую деревушку Сент-Терезу. Нет, он знал о существовании внешнего мира, ведь его дедушка Зенофиль выписывал монреальские газеты, да и в Сент-Терезе порой появлялись незнакомцы, искавшие счастья на безлюдных притоках реки Святого Лаврентия. Но газеты Армана не интересовали, а незнакомцы годились лишь для того, чтобы немножко попялиться на них и праздно посудачить о цели их приезда. Деревушка, ферма, соседи и особенно — семья Армана составляли всю его жизнь и ничего другого в пятнадцать лет он от мира не требовал.

Арман родился седьмым, а всего в семье было одиннадцать детей — шесть мальчиков и пять девочек; все как на подбор крупные, драчливые и умные. Иметь одиннадцать детей для франко-канадской семьи не считалось чем-то из ряда вон выходящим. У Пакетов, например, на ближайшей ферме, вниз по реке от Бержеронов, было четырнадцать детей, а у Тюркотов из Сент-Терезы и того больше. Еще до рождения у Бержеронов Армана Мари-Роз Тюркот произвела на свет семнадцать младенцев; когда же на пятьдесят втором году жизни детородная способность этой достойной женщины угасла, по улочкам Сент-Терезы разгуливали двадцать два, маленьких и уже не очень маленьких, Тюркота.

Все Бержероны были здоровяками. Старый Зенофиль Бержерон достигал в росте шести футов, а его сын Альсид вымахал еще больше. Как и все внуки Эдуард, Пьер, Кристиан, Жак, Арман и Антуан, — хотя спесивый старик отказывался это признавать. Все мужчины рода Бержеронов были широкоплечие, с огромными ручищами, мощными ногами; любой из них мог помериться силой с быком. Внушительное было зрелище, когда воскресным утром они топали гурьбой в деревенскую церквушку.

Церквушка и без того была крохотная, а когда в нее набивались Бержероны, то, как жаловались местные прихожане, все прочие казались гномами, а сама церквушка сразу становилась игрушечной.

Впрочем, еще внушительнее Бержероны выглядели субботними вечерами в ратуше, когда выстраивались плясать кадриль. Пол содрогался и все здание гуляло ходуном, а танцующие и зрители громко хохотали, наблюдая, как восемь здоровенных мужиков хлопают, притопывают и от души веселятся, передвигаясь, как ни странно, не неуклюже, а с какой-то звериной грацией.

Хвастаться, конечно, грешно, говаривали местные жители, но правда есть правда, а она состоит в том, что таких красавцев и здоровяков не сыскать больше нигде. Даже в Монреале. Да что там — в Монреале, таких молодцев, как Бержероны, не найдешь ни в Квебек-сити, ни даже во всей провинции.

Могучие и высоченные, мужчины рода Бержеронов были необыкновенно громкоголосы. Их зычный смех, выкрики и проклятия доносились, если верить соседям, до самой Оттавы. По местной легенде, лишь сила легких спасла как-то младшего из братьев, Антуана, который, охотясь в лесу, сломал ногу.

Антуан, прихватив ружьишко, отправился на охоту довольно поздно, перед полуднем. Ночью высыпал снег, и Антуан надеялся выследить оленя. К вечеру, когда поднялась метель и сгустились сумерки, домочадцы забеспокоились.

— У меня дурное предчувствие, — не выдержав, сказала Берта своему мужу Альсиду. — Позови отца, возьми мальчишек, и идите искать его.

— Брось, ma petite[4], не волнуйся из-за пустяков, — ответил Альсид.

Даже босиком Берта Бержерон была ростом в пять футов и десять дюймов[5], но Альсид с того самого дня, как начал за ней ухаживать, и до сих пор неизменно называл ее "ma petite".

Берта скрестила руки на пышной мягкой груди, выпрямилась во весь рост и, указав кивком на железную кухонную печь, провозгласила:

— Ни один из вас не получит ни кусочка, пока вы не вернетесь вместе с Антуаном. Повторяю: у меня дурное предчувствие.

Альсид запрокинул назад крупную голову с копной черных волос и расхохотался. Потом подошел к жене и легонько, без усилий, словно Берта и не весила больше двенадцати стоунов[6], приподнял ее за локти. Потом поцеловал в губы, опустил на пол и смачно шлепнул по заду.

— А какое у тебя от этого предчувствие, ma petite? — спросил он, прижав ладонь к ее лобку. — Скажи, ma petite, не стесняйся. Что ты чувствуешь?

Берта оттолкнула его.

— Ты старый развратник, Альсид Бержерон. В твои-то годы, а ведешь себя, как молодой кобель. — Как Берта ни сдерживалась, она все же улыбнулась, и на короткое время лицо ее прояснилось.

— Значит, все-таки приятно, да? — поддразнил Альсид и принялся ласкать ее грудь. Даже через грубую хлопчатобумажную ткань он почувствовал, как набухает и твердеет упругий сосок.

— Иди же, Альсид, — сказала Берта и отступила на шаг. — Сейчас же, не мешкай. Я и вправду боюсь за Антуана.

— Ты ведешь себя, как американка, — покачал головой Альсид с притворным недовольством. — Все там у них в Штатах недотроги, да и держатся, словно палку проглотили.

Тем не менее отца он позвал, собрал сыновей, и они отправились на поиски Антуана.

Снег валил стеной, да и сугробы уже намело высоченные. Фонари в руках Бержеронов, которые рыскали по лесу, утопая в снегу, с трудом пробивали бреши в снежной пелене, и час спустя даже Альсиду стало не по себе. Лишь, углубившись в чащу миль на пять, они впервые услышали крик Антуана.

— Он там! — крикнул Альсид остальным, и они двинулись на голос.

Антуан лежал, наполовину занесенный снегом; правая нога неестественно вывернулась, а лицо было багровым от ярости.

— Сучье отродье! — вопил Антуан, пытаясь приподняться. — Чертов ублюдок!

Альсид, стоя над младшим сынком, принялся громко хохотать. Секунду спустя к нему присоединились и все остальные.

— Дурачок мой бедный, — выговорил старый Зенофиль, давясь от смеха. Почему ты лежишь и вопишь дурным голосом, когда у тебя в руке ружье? Тебе стоило только выстрелить, и мы бы услышали тебя еще час назад.

— Да, верно, — подтвердил Эдуард. — Объясни, братишка, почему ты так валяешься в снегу?

— Ты, чертов сукин сын! — завопил Антуан. — Я сломал ногу — разрази ее гром! Лучше подними меня, а то я тебе башку снесу.

— Аа-а, — протянул Пьер. — Хорошо, что мамочка не слышит, как выражается ее младшее чадо. Она бы сняла с тебя штаны и надрала задницу.

— Ну, ты у меня дождешься, Пьер! — выкрикнул Антуан. — Вот заживет нога и я тебя отделаю по первое число.

— Фу, как стыдно, — улыбнулся Арман.

Они осторожно подняли Антуана и, выстроившись в колонну, понесли его на плечах домой, всю дорогу гогоча и распевая непристойные песенки.

Тем временем Берта, которая не находила себе места из-за "дурного предчувствия", послала одну из дочерей в Сент-Терезу за врачом. Она поступила очень мудро, поскольку нога Антуана, как оказалось, была сломана в двух местах.

— Что ж, вам еще повезло, — сказал доктор Жирар. — Эти головорезы несли его так, что любой другой вообще остался бы без ноги.

Пока врач выправлял ему ногу, Антуан сыпал проклятиями и ругался, как извозчик; Берта же, которая хлопотала рядом, помогая, чем могла, впервые молчала, не пытаясь его одернуть. Потом, когда дело было сделано, Берта быстро состряпала ужин, после чего мужчины, не расходясь из кухни от жаркой печки, напились до чертиков.

Много лет спустя в маленьком нью-гэмпширском городке, лежа в холодной чистой постели, Арман Бержерон пытался вспомнить, в самом ли деле он впервые напился именно тогда, в тот день, когда Антуан сломал ногу.

"Неужели и впрямь тогда? Нет, не может такого быть".

Арман не знал, когда пристрастился к спиртному. Более того, когда он переставал об этом думать, ему начинало казаться, что пить он любил всегда. Но ведь и его дед и отец, да и братья частенько прикладывались к бутылке, напиваясь порой в стельку, и ни с кем из них ничего страшного не случилось. Приготовление вина из винограда, одуванчиков и ягод каждый год превратилось для всей семьи в священный ритуал. Пока Арман со своими братьями, отцом и дедом колодовали над вином, женщины консервировали фрукты и овощи, коптили и солили мясо. Бержероны делали пиво, сидор и виски из картофеля, ячменя и кукурузы, готовили сладкие ликеры и настойки из вишни и абрикосов. Крепкие напитки всегда присутствовали на обеденном столе вместе с молоком, маслом и мясом.

Как он всегда предвкушал первую кружку холодного, золотистого, обильно пенящегося пива, когда возвращался домой с поля, где целый день гнул спину. А за ужином, насколько Арман себя помнил, он всегда протягивал руку и подставлял стакан, когда мать говорила:

— Давайте еще выпьем. Последний кусочек мяса нужно запивать глотком доброго вина.

В Сент-Терезе было лишь одно питейное заведение — старый обшарпанный бар под вывеской "Рыбарь", с темными прокуренными стенами. В каждую субботу после плясок в ратуше здесь собирались фермеры и деревенский люд.

По субботам, помнилось Арману, все упивались вмертвую. Эх, и шумели же мы тогда, подумал Арман. А как пели, как кулаками махали! Нигде не сыскать больше таких драк, как те славные рукопашные, что вспыхивали каждую субботнюю ночь в "Рыбаре". Пусть на следующий день во время обедни гудела голова, ныли ушибленные места и саднили раны, все с лихвой перекрывалось блаженством бурной ночи.

Все эти годы Армана преследовало ощущение, будто у него до сих пор на затылке багровеет шишка в том самом месте, где один из сыновей Кормье огрел его тяжелым стулом. Ах, как Арман потом с ним поквитался! Бесчувственного Кормье тащили домой втроем.

Да, прекрасные были времена, подумал Арман. И вдруг счастливые воспоминания улетучились, и Арман вспомнил врача, который посещал его каждый день, иногда даже по два раза. Врача, который с незапамятных времен предупреждал, что пьянство вгонит Армана в могилу.

Старый дуралей, подумал Арман. Несет всякий вздор почем зря.

Старый доктор Саутуорт сам был не дурак заложить за ворот, и это ни для кого не служило тайной. Да и мог ли этот чопорный иссушенный янки понять, какие жизненные соки бьют ключом в жилах франко-канадца Армана Бержерона?

Нет, Бержероны не из тех людей, которые могут приказать долго жить из-за пристрастия к алкоголю. Взять хотя бы старого Зенофиля. Вот ведь был человечище! Несколько раз в неделю старик упивался вусмерть, а отправился к праотцам в девяносто один год. И вовсе не от пьянства. Зенофиля унесла в могилу инфлюэнца — грипп, который старик подхватил во время поездки в Монреаль. А Альсид? Отец пил еще больше, чем Зенофиль. И он ушел в лучший мир вовсе не из-за пьянства. Глушил вмертвую всю жизнь, а погиб в семьдесят шесть лет, пытаясь срубить надоевший всем раскидистый клен. Проклятое дерево обрушилось прямо на него, переломив старику шею. Так что спиртное тут ни при чем. Вздор! Пропойца Саутуорт молол чепуху.

Когда Арману исполнилось пятнадцать, а это пришлось на третье августа тысяча девятьсот четырнадцатого года, дедушка принес из Сент-Терезы монреальские газеты. Зенофиль уселся за кухонный стол и молча ждал, пока Берта нальет ему крепчайшего чаю.

Покончив с чаем, старик аккуратно отставил чашку в сторону.

— Франция вступила в войну с Германией, — сказал он.

Долгое время никто не нарушал молчания, потом Альсид встал, подошел к отцу и остановился у него за спиной. Опустив здоровенную лапу на плечо Зенофиля, он произнес:

— Ты давно предупреждал нас, отец. Вот уже несколько месяцев.

— Да, — ответил Зенофиль. — Предупреждал, но надеялся, что этого не случится.

Берта Бержерон, ничего не говоря, подошла к одному из окон, выходивших на поля. Через несколько недель подойдет пора снимать урожай, который обещал быть богатым как никогда. Пышные зазолотившиеся поля предвещали сытость и тепло ее семье, деньги на покупку новых штор в гостиную и на свадьбу ее дочери Аурелии, которая должна была выйти за Омера Кормье сразу после уборки урожая. Берта повернулась, посмотрела на мужа и перевела взгляд на свекра.

— Нам нет никакого дела до этой войны, — твердо заявила она.

Зенофиль обернулся к ней и Арману, следившему за дедом во все глаза, показалось, что тот за несколько часов превратился в старца.

— Нет, есть, — отрезал он. — И мне, и Альсиду, и мальчикам. И тебе, Берта. И твоим дочерям. В твоих жилах течет та же французская кровь, что и в моих.

— Нет! — выкрикнула Берта, и Арману показалось, что кто-то силой вырывает слова у нее изо рта. — Это неправда! Я родилась здесь. В десятке миль от нашего дома. Я канадка, а не француженка. А раз я уроженка Канады, то, значит, я англичанка, а Англия не воюет с Германией.

Зенофиль отвернулся.

— Подожди до завтра, Берти, — глухо промолвил он. — Или до послезавтра. Англия тоже объявит войну.

— И даже тогда нам не будет до нее дела! — запальчиво воскликнула Берта и уставилась на кукурузное поле.

— Как нам поступить, папа? — спросил Альсид.

Берту словно отбросило от окна. Она схватила Альсида за руку.

— Повторяю, Альсид, это не имеет к нам никакого отношения, — почти умоляюще проговорила она, и Арман впервые в жизни увидел в глазах матери слезы.

— Ну какое нам дело до их войны? — спросила она, заламывая руки. Франция и Англия в тысячах миль отсюда. За океаном. Пусть война там и идет. Подальше от вас, от меня и от наших детей.

Альсид вырвал руку.

— Хватит, Берта, — резко сказал он. — Как папа решит — так и будет.

— Нет! — крикнула она. — Папа не смеет этого решать. Ты женат не на папа, и не он — отец моих детей. Это мой дом, в нем живете вы и мои дети, и я не хочу больше слышать о войне!

— Этот дом принадлежал папа, когда тебя еще на свете не было! загремел Альсид. — И хватит, ты уже все высказала, а теперь помолчи.

Зенофиль встал, подошел к Берте и обнял ее за плечи.

— Не надо, Альсид, — тихо сказал он. — Берта права. Это ее дом. С тех пор как ты привел ее сюда, свою невесту, и я увидел, что вы ладите, дом принадлежит ей по праву. Она родила тебе сильных парней и прелестных девчушек, да и я видел от нее только любовь и уважение. — Старик развернул Берту лицом. — Но, Берта, дело в том, что Франция — моя родина. Там я родился, вырос и женился, поэтому и не могу считать себя англичанином. Я француз.

Берта заплакала. Зенофиль попытался прижать ее голову к своему плечу, но Берта оттолкнула его. Она стояла, сжав кулаки, и по щекам струились слезы.

— Моего мужа и моих детей заберут, — ее голос сорвался на визг, сражаться за незнакомых людей в стране, которую они прежде и в глаза не видели. Их могут убить. За дело, которое никого из них не касается. Поля обагрятся кровью моих детей, которые сложат головы в чужой стране.

— Берта, Берта, — проговорил Зенофиль, почти ласково. — Война состоит не только из убийств. Да, на войне стреляют и убивают, там играют духовые оркестры, там размахивают знаменами и получают награды. И еще там едят. Есть поговорка: солдат дерется так, как ест. Вот, чем мы можем помочь Франции. Мы соберем богатый урожай и отошлем его нашим солдатам.

— Да! — всхлипнула Берта. — Накормим армию каких-то дикарей, а мои детки будут умирать от голода. Хватит! Не хочу больше слушать этот бред!

Она выбежала из кухни, и Арман услышал, как хлопнула дверь наверху. Он сидел как громом пораженный. Никогда за все прожитые годы он не видел, чтобы мать уединялась днем в своей комнате на втором этаже, кроме тех случаев, когда подходило время очередных родов. Он уставился на отца, уверенный, что Альсид сейчас бросится вслед, но отец стоял не шелохнувшись, вперив глаза в пол.

— Пойдем, Арман, — выдавил он наконец. — Нужно работать. Мы уже давно тут сидим, и остальные нас, должно быть, заждались.

Они вышли во двор; Зенофиль за ними. Впервые за всю жизнь Арман внимательно осмотрелся вокруг. Словно новыми глазами он увидел сочную зелень тучных лугов, золото пшеничных и кукурузных полей, а вдали — черные точки — головы своих братьев, с раннего утра работавших не покладая рук. Плодовые деревья ломились под тяжестью сочных фруктов. Арман невольно призадумался, почему он ни разу не остановился, чтобы полюбоваться на них весной, когда деревья усыпаны белоснежными цветами, а воздух напоен их ароматом.

Земля прогибалась под ногами, как губка, и Арман с трудом подавил желание нагнуться и пощупать руками пышную изумрудную траву. Он испытывал неловкость, чувствуя на затылке пристальный взгляд Зенофиля. Юноша знал, что на тучных пастбищах за усадьбой пасется скот, нежатся жирные бабочки, рыжие с белыми подпалинами, а на нижних выгонах, устроенных на заливных лугах, нагуливают жирок боровы и свинки, роют рылами коренья и похрюкивают от удовольствия.

Арману вдруг показалось, что его глаза разбились на множество ячеек, и поэтому он может одновременно видеть не только пшеничные и кукурузные поля впереди, но и животных на пастбищах, фруктовые деревья, увешанные плодами, виноградные лозы с тяжелыми гроздьями ягод, банки с консервами и соленьями в погребе, и даже деревянные стеллажи, ломящиеся от бутылок с вином. Стеллажи сколотил в свое время отец. Лицо обдувал знойный августовский ветерок, но Армен каким-то образом ощущал и жаркий дух кухонной печи в январскую стужу, и весеннее хлюпанье грязи под ногами.

Поля обагрятся кровью…

Арман стряхнул оцепенение и бегом бросился за дедушкой.

— Grand-pere[7]! — окликнул он.

Старик остановился и оглянулся.

— Что, Арман?

Арман мог без труда пробежать несколько миль, даже не запыхавшись, но, поравнявшись с дедом, вдруг почувствовал комок в груди, хотя пробежал лишь несколько десятков ярдов.

— У нас тоже будет война, Grand-pere?

Зенофиль ответил не сразу. Он внимательно смотрел на внука.

— Сегодня тебе исполнилось пятнадцать, — сказал он наконец. Невозможно представить, что ты еще мальчик — мне уже приходится задирать голову, чтобы посмотреть тебе в глаза. Он вздохнул и Арману снова показалось, что дедушка страшно постарел. Перед ним стоял глубокий старик. И это тоже невозможно было представить.

— Во время войны всякое может случиться, — произнес Зенофиль. Допустим, немцы захватят Францию. Кто тогда помешает им завоевать всю Европу? Возможно, я просто старый дурень, но мне кажется, что в том случае, если Франция достанется немцам, то с Европой будет покончено. И ничто тогда уже не спасет от оккупации единственный уцелевший островок — Англию.

— Но Англию уже много веков никто не завоевывал. Ты сам мне говорил.

— Всегда что-то случается впервые, — сказал Зенофиль. — Не забывай я же сказал: "Допустим". Так вот, допустим также, что немцы все же завоюют Англию. Ведь им уже не так сложно будет захватить Канаду, верно?

— Но за нами же стоят Соединенные Штаты, — возразил Арман.

Зенофиль сплюнул на землю.

— Соединенные Штаты. Ха! Нация пролетариев и лавочников. Нет, мой мальчик, не стоит полагаться на Соединенные Штаты. Янки в случае опасности попрячутся по норам и ни за что не высунутся, чтобы, не дай Бог, не подставить свою шкуру под пулю. Запомни: в Соединенных Штатах все совсем не так, как у нас. У них даже короля нет. У них свой президент, которого избирает народ, и если президент втянет свою страну в войну, он рискует, что на следующий срок его не переизберут. Так что не рассчитывай на Соединенные Штаты — они не станут спасать мир. Они заняты только своими делами.

— Вы идете? — позвал Альсид.

Арман поднял голову и увидел отца уже далеко впереди. Крупный черный силуэт на фоне яркой зелени и золота полей.

Поля обагрятся кровью…

А вдруг этот силуэт — вовсе не Альсид, а немецкий офицер?

Арман припустил во всю мочь и остановился только, добежав до своих братьев.

Вечером все мужчины Бержероны поехали в Сент-Терезу и уже в "Рыбаре" встретились со своими друзьями. Арман впервые оказался в деревне в будний день и с изумлением убедился, что улочки выглядят точь-в-точь, как в субботний вечер или в воскресное утро, с той лишь разницей, что не видно женщин, и единственный свет пробивается из окон таверны. Те же самые завсегдатаи "Рыбаря" сидели за теми же столами, только не слышно было звонкого смеха и песен, громких выкриков и прибауток, и — Арман знал наверняка, — сегодня никто не станет махать кулаками.

Бержероны расселись за длинным столом, вскоре к ним подсели друзья и знакомые. Морис Леме, владелец "Рыбаря", сдвинул столы вместе, и все оказались уже за одним столом. Разговор шел только о войне и Франции. Арман и его братья сидели, набрав в рот воды, и слушали, о чем говорят взрослые.

Странная способность одновременно видеть и ощущать то, что происходит в разных местах, не покидала Армана. Он следил за старшими братьями, в особенности за Эдуардом, и обратил внимание, что Эдуард поднес ко рту стакан вина и залпом осушил его. Арман видел, как задвигался его кадык, видел огромную ладонь, в которой утопал стакан, и вдруг совершенно отчетливо увидел Эдуарда, лежащего на обагренном кровью поле с перерезанным горлом и сжимающего в кулаке уже бесполезное ружье.

Но ведь в Канаде не будет войны, подумал Арман. Мы останемся на ферме, чтобы заготавливать еду и поставлять провизию в армию, как сказал Grand-pere, и наши поля никогда не обагрятся кровью. Маман сегодня была просто не в себе.

Морис Леме наполнил всем стаканы, после чего сам сел за стол и присоединился к общей беседе.

Может быть, маман ждет очередного ребенка, подумал Арман. Да, конечно. Этим и объясняется ее вспышка.

Он улыбнулся, будто камень свалился с души.

Да, маман, конечно же, собирается снова рожать. И прежде забеременев маман в первое время бывала очень вспыльчива и раздражительна. Потом же, когда живот начинал расти, все проходило. Маман пела, смеялась и шила крохотные ночные рубашечки и распашонки из фланели, отец ходил гордый как петух, сестры кудахтали как наседки и хлопотали на кухне, а братья гоготали и подтрунивали над всеми.

— Ей-Богу, — уверяли братья, — всякий раз, как маман на сносях, мы худеем фунтов на двадцать. Жратвы, что нам готовят, хватило бы разве только послушницам женского монастыря.

Да, подумал Арман, маман в положении, этим и объясняется ее нервозность. Может быть, на этот раз она принесет им девочку, и счет сравняется. Шесть братьев и шесть сестер. Беспокоиться не о чем. Война не доберется до Канады.

— …и хотя она была уже на восьмом месяце — на восьмом, представляете! — этот сукин сын изнасиловал ее.

Арман резко поднял голову и посмотрел в конец стола. Его дедушка слушал Луи Примо и согласно кивал.

— С немцами всегда так. Свиньи. Бешеные свиньи. Война делает их кровожадными.

— Зато мы все жмемся по углам, как трусливые бабы, — вставил вдруг Эдуард.

Впервые за вечер кто-то из молодых подал голос, и все собравшиеся повернулись и уставились на него.

— Тем более, — продолжил Эдуард, — что вы недооцениваете Францию. Никогда фрицам не покорить целую нацию, которая борется за правое дело.

— Ты еще ребенок, Эдуард, — холодно произнес Зенофиль. — Ты силен как бык, верно, но рассуждаешь — как младенец.

Эдуард вспыхнул, и Арман понял — брат уже жалеет, что открыл рот.

— Но Франция… — попытался было возразить Эдуард.

— Французы не созданы для войны, — сказал Зенофиль. — Французы созданы для любви.

— Да! — пылко поддержал Луи Примо. — Может ли кто-нибудь представить, чтобы француз набросился на ребенка? Или ударил женщину?

Внезапно Арману перестало казаться, что его мать ждет ребенка.

Какая участь ожидает маман и девчонок, если немцы захватят Канаду?

И снова, хотя Арман смотрел на мужчин, собравшихся вокруг длинного стола в "Рыбаре", он видел столовую в их доме. Еще нет девяти, за столом сидит маман с девочками. Она штопает одежду, а две его старшие сестры, Аурелия и Иветта, подрубают простыни, которые принесет с собой в новый дом Аурелия после того, как обвенчается с Омером Кормье. Адриенна, третья по старшинству, вышивает; иголка так и мелькает в ее руках, выныривая то с одной, то с другой стороны белоснежной ткани, натянутой внутри деревянного обруча. Адриена украшает розовыми цветами наволочки, которые тоже достанутся Аурелии. Две младшие сестренки, все их называют крошками, склонились над учебниками. У Армана защемило в груди, когда он представил себе восьмилетнюю Мишель и Марию, которой только недавно исполнилось семь.

Разговор продолжался, стаканы и кружки мелькали чаще и чаще, а в мозгу Армана роились обрывки фраз.

Свиньи. Ее изнасиловали, когда ей было только семь… Так, кажется, сказал Луи? Семь лет, и ее изнасиловал немец? Нет. Не может быть. Или — на восьмом месяце?

Маман!

Арман внезапно вскочил, опрокинув свой стакан и едва не свалив стол.

— В чем дело? — рявкнул Альсид.

— Я хочу пойти домой, — сказал Арман.

— Так уходи, — велел отец. — Только пойдешь один, потому что мы должны еще посидеть здесь.

Он отвернулся и возобновил беседу с Луи и Зенофилем, даже не проводив взглядом Армана, который зашагал к двери.

Из Сент-Терезы к ферме Бержеронов вела узкая и извилистая дорога, которая этим вечером показалась Арману бесконечной. Было душно, жара не спала, несмотря на яркую полную луну над головой; ноги плохо слушались Армана, он то и дело спотыкался.

Должно быть, вино сказывается, подумал Арман. Никогда прежде ему не казалось, что он продирается через высокую, доходящую до пояса траву, в то время как на самом деле он шел посреди дороги. Никогда прежде он не вдыхал аромата цветущих яблонь, в то время как яблони были усыпаны спелыми плодами, и никогда не слышал заливистого звона рождественских колокольчиков знойным августом. Арман попытался бежать, но ватные ноги не слушались. Все тело вдруг отяжелело, и Арману захотелось лишь одного — прилечь где-нибудь и забыться, ни о чем не думать и ничего не чувствовать.

Вдали заблестели огоньки, и Арман понял, что приближается к ферме Жана Дюплесси. Ничего, нужно только пройти ферму, а там он приляжет прямо в поле. Хотя бы на несколько минут, пока не схлынет эта непонятная тяжесть. Арман заметил свет в одном из окон на втором этаже усадьбы Дюплесси. Свет пробивался из окна спальни Сесилии Дюплесси. Интересно, что она делает, подумал Арман. Должно быть, готовится ко сну. Расчесывает перед зеркалом длинные черные волосы, а сквозь тонкую ткань ночной рубашки просвечивают маленькие розовые сосочки.

Арман громко расхохотался, а потом, когда усадьба осталась позади, сошел с дороги, бросился ничком на землю и захохотал еще громче.

И Бержероны и Дюплесси уже как-то привыкли, что Арман ухаживает за Сесилией, и ожидали, что, после того как сыграют свадьбы его старшие братья, обвенчаются и Арман с Сесилией.

Вот потеха, думал Арман, перевернувшись на спину и разглядывая переливающееся небо. Маман, папа, братья, мистер и миссис Дюплесси, да и все в Сент-Терезе свято убеждены, что Сесилия настоящий ангел во плоти. И куда они все смотрят? Арман раскусил ее с первого взгляда.

Глаза у Сесилии Дюплесси были такие же черные, как и волосы, а нежная белоснежная кожа почему-то напоминала Арману взбитые сливки, которыми мама украшала свежевыпеченные хрустящие лимонные пирожки. Ростом Сесилия не вышла, в отличие от девушек из семьи Бержеронов. Ее макушка едва доставала Арману до подмышки. Несмотря на ангельскую внешность и девственность Сесилия обязалась сохранить девственность до первой брачной ночи, Сесилия, будь на то ее воля, давно бы покончила с невинностью. Маленькая Сесилия Дюплесси не только сама сгорала от желания, но и любила дразнить мужчин. Если она не образумится и не научится вести себя осторожнее, в один прекрасный день ее непременно изнасилуют. Бог свидетель — Арман сам несколько раз едва-едва удержался.

Арман сел, но небо вдруг угрожающе качнулось, и ему пришлось упереться в землю обеими руками, чтобы не упасть.

Если Сесилия не образумится, а немцы войдут в Канаду…

Арман отбросил тревожные мысли и снова осторожно улегся на спину.

Но мысли о Сесилии не покидали его. Арман вспоминал, как она поглядывала на него краешком глаза, как розовела ее кожа, когда они отплясывали кадриль. Он вспоминал, как обнимал ее за тонкую талию, как его рука незаметно кралась вверх, пока не прикасалась к ее груди, а Сесилия делала вид, что не замечает.

Да, Сесилия — настоящая бесовка, огненная, страстная. В промежутке между танцами ничего не стоило вывести ее из ратуши и увлечь на душистую лужайку, где можно блыо делать с ней все, что душе угодно.

Арман вдруг ясно увидел, как Сесилия лежит на траве, но только рядом с ней почему-то не он. Не Арман. Рядом с ней незнакомец. Немецкий офицер в черном мундире с золотыми галунами и нашивками, рыжеволосый, с золотистой кожей, с длинными тонкими руками. Арман не выдержал. Он подавился и его жестоко вырвало, но даже лежа в холодном липком поту, он не мог избавиться от сладостных видений о Сесилии.

Вот ее маленький жаркий язычок, словно змейка кружит у него во рту, и только пылкими глубокими поцелуями Арман пытается заглушить громкие страстные возгласы. Арман прекрасно изучил, что они означают, и отчего они зарождаются.

Нужно долго, порой мучительно долго целовать Сесилию, перебирая руками ее пышные, черные как смоль волосы, и тянуть, сильно тянуть за них, чтобы Сесилия начала хныкать и поскуливать. Лишь тогда она позволяла Арману расстегнуть корсаж и высвободить тугие груди. Она вскрикивала, не переставая:

— Сильнее! Целуй сильнее! Теперь руками! Оо-о, не останавливайся!

Сесилия обожала, когда Арман ласкал ее мягкий, округлый животик. Она наслаждалась, когда язык Армана проникал в пупочную впадинку, когда Арман любовно покусывал нежную кожу, медленно пробираясь ниже и ниже.

— Не останавливайся! Прошу тебя, не останавливайся! Еще!

И вдруг:

— Хватит! Ты меня слышишь? Прекрати немедленно! Поди прочь!

О, как белеют ее руки в лунном свете, когда Сесилия поправляет растрепавшиеся волосы. Как блестят в отраженном свете ее зубки, когда бесстыдница заливисто хохочет. А потом говорит:

— Пора возвращаться на танцы.

А вдруг этот мужчина, что с ней, и в самом деле не Арман? Что, если это и вправду немецкий офицер, который вовсе не хочет возвращаться на танцы? Вот он швырнул Сесилию оземь, грубо раздвинул твердым коленом ее ножки, так что Сесилия уже больше не смеется. Ей не до смеха. Она, наверное, пронзительно кричит, но никто не слышит. Вот немец резко, одним толчком проник в нее, чаще и чаще, быстрее и быстрее припадает к ней, рыча от удовольствия, а поля обагряются кровью…

Арман перевернулся на живот, чтобы отогнать видение, и зажал уши, чтобы не слышать криков, но чресла его тесно придавились к теплой земле, и видение вновь оживает.

Туда-обратно, туда-обратно, вниз-вверх, быстрее и быстрее.

В голове застучало, сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Туда-обратно… Быстрее… Еще секунда — и откуда-то, словно со стороны Арман услышал хриплый протяжный стон. Свой. Все кончено. Он уснул, как был — в горячей влажности погасшей страсти.

Час спустя его заметил отец, который сидел на облучке фургона.

— Черт побери, — обратился он к Зенофилю, — мне не показалось, что он настолько пьян.

Эдуард и остальные братья загоготали.

— Ладно, как-никак, сегодня был его день рождения.

Армана подняли, положили в фургон, но он даже не пошевелился.

— Нужно бы хоть умыть его немного, прежде чем заносить в дом, предложил Кристиан.

— Он облевал весь костюм, — заметил Пьер. — Маман упадет в обморок.

— Да ну его к дьяволу, — отмахнулся Жак. — Я сам еле на ногах держусь, чтобы еще счищать с кого-то блевотину.

Тем не менее, не доезжая до дома, они остановились возле насоса и попытались умыть и почистить Армана. Арман очнулся, открыл глаза, а Антуан, заметив это начал трясти его.

— Бога ради, Арман, очнись и приди в себя, — уговаривал Антуан. — Ты же не хочешь, чтобы маман увидела тебя в таком виде?

Армана тихонечко, стараясь не шуметь, затащили в дом, но — ничего не вышло. Берта сидела на кухне и, заслышав шаги, тут же зажгла лампу.

— Посмотрите, на кого вы похожи! — в сердцах крикнула она. Нализались в стельку, а Арман вообще мертвецки пьян. Неужели вам не стыдно?

Арман только догадывался, что маман недовольна. И еще он понял, что находится у себя дома, только почему-то на кухне.

И очень хорошо. Значит, немцы еще не захватили Канаду, подумал он.

— Маман, — позвал он. — Маман!

— Ты посмотри на себя, Арман, — обратилась к нему мать. — Ты хуже свиньи в хлеву.

— Маман, — снова позвал он. — Маман, ты скоро родишь ребенка?

Берта выпрямилась, привстала на цыпочки и залепила ему звонкую пощечину.

— Марш в постель, гадкий мальчишка! — сердито велела она.

Альсид пожал плечами.

— Да, он и впрямь уклюкался в дупель, — пробормотал он. — Давай, Эдуард, помоги отнести его.

На следующее утро, впервые в жизни Арман на цыпочках прокрался к буфету в столовой и выпил натощак стакан вина. Тошнота почти сразу улеглась, голова прояснилась и дрожь унялась, но тяжелое настроение не проходило. Арману пришлось сделать над собой усилие, чтобы выйти в поле и проработать весь день бок о бок с братьями, да еще и улыбаться в ответ на поддразнивания.

— Что же стряслось, братишка? — спрашивал Эдуард. — Видимо, ты еще мал, чтобы слушать разговоры взрослых в "Рыбаре".

— Кишка тонка, да, братец? Перебрал горькой.

— Что-то ты сегодня малость бледноват, Арман? Неужто тебе нехорошо?

— В чем дело, малыш? Грипп, что ли, подхватил?

Когда все возвращались домой обедать, Альсид так шлепнул его по спине, что Арману показалось, голова сейчас отвалится и покатится по земле.

— Мать до сих пор обижена за твою вчерашнюю выходку, — сказал Альсид. Я бы на твоем месте извинился перед ней, прежде чем сесть за стол.

— О чем ты говоришь? — встрепенулся Арман.

— А разве ты сам не помнишь?

— А что я должен помнить?

Альсид расхохотался и еще раз от души треснул Армана по спине.

— Пожалуй, впредь пусть лучше за тебя пьют братья, — предложил Альсид. — Значит, ты и вправду был вчера пьянее, чем я думал. Ты проявил излишнее беспокойство по поводу маман.

— Да?

Альсид ткнул его под ребра.

— Маман вовсе не на сносях, — ухмыльнулся он. — И, слава Богу, пока не собирается.

Арман пришел в ужас.

— Неужто я ее об этом спросил? — пролепетал он. — Прямо в глаза?

— Да, парень, — покачал головой отец. — Именно так ты и сделал. Так что, давай, иди и помирись с ней, если хочешь, чтобы все было в порядке. Эх, сейчас холодного пивка попьем! Как мне его не хватает.

Ты даже не представляешь, насколько ты прав, папа, подумал Арман, когда они входили в дом.

Два дня спустя Омер Кормье приехал навестить Аурелию и привез свежие новости. Англия вступила в войну с Германией.

— Франция, Англия, Италия, все как с цепи сорвались, — сплюнул Зенофиль. — Весь мир взбесился. Когда это кончится?

Все это время Армана преследовали видения. Он грезил наяву. Копаясь в черной земле, он видел кровь, а глядя на братьев, могучих и пышащих здоровьем, он видел окровавленные трупы. Глядя на мать и сестру, раскладывающих еду по тарелкам или вышивающих, он видел как они лежат, раскинув ноги, под немецкими офицерами в форменных мундирах — их рты раскрыты в беззвучном крике. По ночам его мучили кошмары, от которых Арман просыпался с головной болью и в холодном поту, больной и измученный. Впервые в жизни Арману Бержерону стало страшно, и ему понадобилась неделя, прежде чем он осознал, что должен сделать.

На следующую ночь, чуть позже полуночи он взял все свои сбережения и ушел из дома. Всю ночь и часть утра он шел, не останавливаясь, пока не добрался до города Сен-Жан Баптист, где сел на поезд, следующий в Монреаль.

В четыре часа дня он уже принес присягу на верность британской армии и лишь тогда сел писать письмо матери.

Он признался, что соврал вербовщику про свой возраст, но приписал, что надеется, Берта поймет причину его побега и не станет судить слишком строго.

"Если немцы высадятся в Канаде, — писал Арман, — им теперь придется убить меня, прежде чем хоть один волос упадет с твоей головы и хоть один из этих гадов прикоснется к моей сестре".

Отправив письмо, Арман воспрял духом и почувствовал себя легко впервые с той минуты, как дедушка возвестил о вступлении Франции в войну с Германией.

Теперь он тоже причастен к войне. Он стал частичкой общей силы Франции и Англии. Ему выдадут стальную каску, мундир и ружье, и он уложит первого встречного немца, когда тот даже не заподозрит о грозящей ему опасности. Ничего сложного тут нет, подумал Арман, не труднее, чем подстрелить оленя. От него потребуется только выдержка, умение бесшумно подползти к жертве, а потом: бах-бах! Фрицы будут дохнуть как мухи. Война быстро закончится, и Арман возвратится домой героем, увешанным медалями. Вот тогда он гордо прошагает к дому Жана Дюплесси и громко скажет, что пришел за Сесилией. Они поженятся и ему больше не придется сносить унижения и издевательства, а потом он выстроит новый дом на земле, которую ему обещал отец.

Много лет спустя Арман вспоминал, как он мечтал в тот день, когда записался добровольцем в армию. Британская армия сыграла с ним злую шутку. Уже в тренировочном лагере врач определил, что у Армана проколота барабанная перепонка, да и зрение не соответствует норме. Его отправили в школу, потом определили пекарем, и ближе всего к немцам Арман находился во Франции, когда выпекал хлеб в одном из госпиталей далеко-далеко от линии фронта.

Арман Бержерон так и не вернулся в Канаду фронтовиком-героем. И на Сесилии Дюплесси жениться ему тоже не пришлось.

Глава вторая

Что-то слишком это затягивается, подумала Моника Бержерон. Просто чересчур. Если верить доктору Саутуорту, Арман должен был умереть еще год назад, а он до сих пор цепляется за жизнь. В спальне бесстыдство, в доме вновь просто насилие над ней и над ее ребенком.

Будь у Армана хоть капля гордости, подумала Моника, он бы перестал бороться, и ушел в луший мир тихо и незаметно. Хотя бы, чтобы дочку не мучить.

Бог — свидетель, Моника не рассчитывала на понимание со стороны Армана, но ведь об Анжелике, которую он якобы любит, Арман мог бы подумать!

Моника с остервенением драила медный тазик, в котором принесла перепачканное белье. Она чистила его до тех пор, пока покрасневшие руки не защипало от хлорки.

Одиннадцать часов ночи, а работы у нее непочатый край. Только часа через два она наконец сможет погасить свет и лечь в постель.

Жалкий мерзавец, думала Моника. Когда же он все-таки даст дуба? Чего тянет, ведь все равно это случится. Почему не сейчас? Не сегодня. О нет, Арман не таков. Несмотря на все ее ухищрения, он выживет. Назло ей. Просто, чтобы насолить.

Моника склонилась над ванной и принялась выкручивать простыни и тряпки, которые вымачивала. Закончив, она отнесла их на кухню и бросила в стоявший на печке чан, чтобы прокипятить. Огонь в топке угасал, и Моника пошла на заднее крыльцо, чтобы набрать в ведерко угля.

Снаружи сразу пробрало холодом и она злорадно улыбнулась, подумав, как мерзнет наверху Арман. Хотел ее надуть, ее-то! Притворился спящим, чтобы труднее было чистить за ним и менять простыни.

Принеся ведерко с углем в кухню, Моника кинула взгляд на потолок, мысленно представив себе открытое окно наверху в спальне.

Замерзни, мерзавец! — мысленно пожелала она.

Она подбросила угля в топку и выдвинула вьюшку. Потом вынесла ведерко на крыльцо, вернулась и заметила тоненький угольный след, который протянулся от печки до кухонного порога. Моника тут же разболтала в горячей воде кусочек мыла и принялась отмывать пол.

В городе Моника слыла непревзойденной домохозяйкой — так оно на самом деле и было. Но никто даже представить себе не мог, с каким остервенением Моника набрасывалась на любую домашнюю работу. В заботе, которую она проявляла о своих вещах, не было и тени любви. Смахивая пыль с мебели и полируя до блеска и без того идеально гладкую зеркальную поверхность, Моника видела в каждом предмете врага, готового двинуть против нее армаду грязи, полчища соринок и микробов, — и Моника целыми днями как одержимая скребла и драила, мыла и чистила, чтобы навеки заточить врага в темницу стерильности. Война была объявлена всему дому — и полу, и стенам, и мебели, и семейной одежде. Анжелика, ее дочь, была единственной школьницей, платья которой менялись трижды в день.

Газет Моника не читала никогда, не говоря уж о книгах.

— Где мне взять время для такой дребедени? — окрысилась она как-то раз, когда Арман поинтересовался, почему она никогда не заглядывает в газеты, которые он каждый день приносит, возвращаясь с работы.

— Кто тогда будет поддерживать чистоту и порядок во всех шести комнатах нашего дома? — сердито продолжала она. — Кто будет стирать и гладить твою одежду? Если бы я не ходила за тобой, как за ребенком, ты бы совсем зарос грязью, как последняя вонючая свинья.

Арман вздохнул. "Вонючая" и "cвинья" стали излюбленными словечками у Моники.

— Неужто ты думаешь, что я не хотела бы валяться в шезлонге, задрав ноги, и почитывать газетки, как ты? — спросила она.

Арман окинул жену долгим изучающим взглядом — безукоризненно чистое, отутюженное и накрахмаленное платье сидело на хрупком теле, словно влитое.

— Нет, Моника, — ответил он. — Я так не думаю.

Покончив с кухонным полом, Моника оставила белье кипятиться в чане на печке, а сама поднялась наверх и принялась чистить ванну. Часа два спустя с основной работой ей удалось справиться. Она прополоскала белье, надела пальто и собралась выйти на улицу, чтобы повесить белье сохнуть на натянутых во дворе веревках. Перчатки Моника не надела и леденящий ветер немилосердно терзал ее руки, простыни же замерзали на ветру, едва Моника успевала развесить их на веревке.

По всему городу о Монике шла молва. Даже доктор Саутуорт, который терпеть не мог Монику Бержерон, присоединялся к общему хору. А говорили вот что:

— Сразу видно, что она работяга, достаточно только посмотреть на ее руки. Похоже, она вкалывает в своем доме, как черная рабыня.

Только два человека не говорили так — муж Арман и дочь Анжелика. Арман не хотел, а Анжелика ничего не замечала. Впрочем, Арман в своем нынешнем состоянии тоже не мог видеть, как надрывается Моника. Уже у любой другой глаза были бы на мокром месте из жалости к себе. Но Моника не плакала. Она подняла с земли опустевшую бельевую корзину, повернулась к дому, шагнула и — остановилась как вкопанная. Окно спальни было опущено.

Кровь бросилась в голову.

Анжелика, подумала она, хотя обозлилась не только на девочку. Это все Арман! Чтобы он ни вытворял, девочка его обожала.

Моника аккуратно повесила пальто, прошла в столовую и распахнула створки буфета. Вынула непочатую бутылку виски и, стараясь не шуметь, прокралась мимо комнаты Анжелики в спальню, где лежал Арман.

— Арман, — прошептала она. — Арман, ты не спишь?

Арман глухо простонал, открыл глаза и сразу увидел бутылку в руках жены.

Моника приблизилась к кровати и склонилась над ним.

— На дворе жуткий мороз, — сказала она. — Мне кажется, тебе не мешало бы немного согреться.

Арман попытался оторвать голову от подушки, следя за тем, как Моника наполняет стакан на туалетном столике, но не смог. Монике пришлось помочь ему. Придерживая Армана одной рукой за шею, она поднесла стакан к его губам. Арман дважды подавился, но проглотил жгучую жидкость.

— Фу, — вздохнул он, когда стакан опустел. — Теперь гораздо лучше. И теплее. Я тут совсем окоченел.

Моника следила за движением его губ, стиснув зубы от отвращения; но прозвучало тихо и почти ласково:

— Да, Арман, теперь спи.

Она ждала, стоя у изголовья, пока глаза Армана не смежились, а дыхание не стало ровным и спокойным. Потом подошла на цыпочках к окну и подняла его до самого упора. Снова вернувшись к постели, Моника склонилась над мужем, чтобы еще раз убедиться, что тот спит, и стянула с него толстое одеяло до щиколоток. Когда Моника выпрямилась, на губах ее играла улыбка.

Она вернула бутылку виски в буфет, но, перед тем как лечь спать в свободной комнате рядом с кухней, поставила стрелки будильника на пять утра. Раньше шести Анжелика никогда не просыпается, так что у нее будет вдосталь времени, чтобы зайти в спальню к Арману, опустить окно и накрыть мужа одеялом. И комната успеет прогреться к тому времени, как Анжелика придет навестить отца.

На следующее утро доктор Бенджамин Саутуорт был в доме Бержеронов уже в десять. Моника увидела его машину, едва та появилась из-за угла. Неудивительно, поскольку Моника стояла перед окном гостиной и караулила, одетая в пальто, с той минуты, как Анжелика ушла в школу. Заметив машину, Моника опрометью выскочила на улицу, слетела с крыльца и побежала по тротуару, делая вид, что не замечает доктора, который вылезал из машины.

— Моника! — крикнул он ей вслед. — Постой, Моника!

Она остановилась, обернулась и бросилась к нему.

— О Боже, скорее! — истерически выкрикнула она. — Я как раз собиралась бежать за вами. Мне кажется, он умирает, доктор. Вся комната в крови!

Доктор Саутуорт молча отодвинул ее и поспешил в дом. Несколько минут спустя, держа пальцы на запястье Армана, он повернулся к ней и произнес:

— Сходи в школу и приведи Анжелику. Он уже без сознания и, боюсь, оно к нему уже не вернется.

— О Господи! — всплеснула руками Моника.

— Поспеши за Анжеликой, если хочешь, чтобы она успела взглянуть на отца в последний раз, прежде чем он умрет!

Моника бежала, пока не завернула за угол, после чего не торопясь зашагала к школе. Она долго и путано объяснялась с учительницей Анжелики английский у Моники хромал на обе ноги, да и акцент был ужасный. Наконец мисс Планктон отправила Монику в коридор и вызвала из класса Анжелику.

Девочка вышла пунцовая от стыда. Ее мать была единственной женщиной во всем городке, которая не умела как следует говорить по-английски. Моника быстро заговорила с Анжеликой на французском.

— Мне нужно уйти домой, мисс Планктон, — сказала Анжелика. — Мой папа очень сильно болен, ему совсем плохо.

Мисс Планктон тут же сочувственно захлопотала, помогая Анжелике застегнуть пальто и ботики, в то время как Моника стояла беспомощная, ломая руки.

Бедная, несчастная женщина, подумала учительница, глаядя вслед матери с дочкой. Бедная миссис Бержерон. Сколько ей пришлось вынести.

Моника крепко держала Анжелику за руку, не давая девочке бежать, но Анжелика все-таки вырвалась и побежала вперед.

— Папа, папочка! — закричала девочка, влетев в спальню.

Она подскочила к кровати и, если бы доктор Саутуорт не удержал ее, бросилась бы прямо на неподвижное тело отца.

— Тише, малышка, — ласково произнес он, держа Анжелику за плечи. — Не надо шуметь.

— Как он, доктор? — спросила Моника.

— Он еще дышит.

— Сколько еще?

— Трудно сказать. Час или даже меньше. Или чуть больше. Он слишком упрям, чтобы уйти быстро. Ты бы пошла лучше и отдохнула, Моника. Я позову тебя.

— Нет, — покачала головой Моника. — Я останусь с ним. А вам ведь нужно еще посетить других больных.

— Срочных случаев у меня нет, — ответил доктор. — Арман мой друг. Я останусь с ним.

— Но вам не нужно… — начала было Моника, но осеклась.

Доктор холодно посмотрел на нее, потом отвернулся и снова взял Армана за запястье.

— Иди и приляг где-нибудь, Моника. Я побуду с ним.

Когда Моника вышла из спальни, он вздохнул с облегчением. Он говорил по-французски несравненно лучше, чем Моника по-английски, но французский оставался для него чужим, поэтому разговоры с Моникой всегда утомляли доктора. Он сел в кресло рядом с кроватью Армана, а Анжелику усадил на колени.

— Не плачь, маленький ангел, — сказал он. — Не плачь, мое солнышко. Видишь, папа просто спит.

А что я могу еще сказать, черт побери, гневно подумал доктор Саутуорт. И что мне сказать ей, когда он умрет? Не плачь, Анжелика. Папочка не умер. Он только улетел на далекую звезду. О Господи!

Он поправил белокурые локоны Анжелики и пожалел, что не может сейчас выпить. Все, что угодно, только бы покрепче. Можно даже без льда и содовой.

Моника прилегла на кровать в своей комнатенке у кухни, но знала, что уснуть не сможет. Подождав несколько минут и, убедившись, что врач спускаться не собирается, она встала и села на стул у окна. Снова повалил снег. Моника долго, целую вечность следила за крупными белыми хлопьями, потом опустила взгляд на свои руки. Ужасные руки — красные и растрескавшиеся от ветра и стужи, хлорки и мыла. Безобразные руки.

Пора мне уже начать заботиться и о себе, подумала Моника.

Она встала, подошла к шифоньеру, порылась в верхнем ящичке, нашла маникюрный набор и присела снова. Подрезая ноготь, она принялась тихо напевать под нос.

Глава третья

Моника Монтамбо появилась на свет в Монреале, став первым ребенком у Туссена и Клодетты Монтамбо, которые вообще-то не хотели заводить детей. Причин тому было много, но главная состояла в том, что Туссен приходился Клодетте троюродным братом. К тому же работа людей его профессии — а Туссен был кузнецом, — оплачивалась не слишком щедро, но в довершение всего, Клотильда, слабая от рождения, не отличалась здоровьем и в последующие годы. Хотя в глазах других канадских французов все эти причины, за исключением разве что первой, особого значения не имели, для молодых Монтамбо они были ох, как важны.

Друзья и родственники считали Туссена фантазером и выскочкой. А родился и вырос он на ферме, расположенной в окрестностях Шербурка, и причем далеко не процветающей; двое братьев Туссена добывали минералы и руды на прииске под Асбестосом.

— Одного у него точно не отнять, — говаривали некоторые члены семьи Туссена, — планы он строить мастак.

— А, по-моему, он просто задавака, — говорили другие. — Вбил себе в голову, что в один прекрасный день станет крупным бизнесменом, да еще в Монреале.

— Что делать — он не виноват. Это все Клодетта его настраивает.

— Точно. Клодетта и ее парижская мамочка!

— Ей-Богу, если она снова начнет свои россказни про Елисейские поля и портняжек из Латинского квартала, меня просто вырвет!

— Да. И почему эта старушенция там не осталась, если уж так обожает свой драгоценный Париж?

— И ведь тогда нам не пришлось бы слушать всякие бредни, что плетет Клодетта.

На самом деле другим членам семейства Монтамбо была не по нутру сама манера Клодетты произносить слова. Клодетта говорила на чистейшем французском, которому обучила ее мать, и который резко отличался от местного говора в городках и деревушках французской Канады. Хуже того, Клодетта научила говорить правильно самого Туссена, и вскоре его друзья и родственники к своему вящему огорчению уверились: Туссен потерян для них навсегда.

— Женившись, он задрал нос и вообразил, что уже не ровня нам, — так говорили они, как только речь заходила о Туссене. При этом все почему-то забывали, что тоже состояли в родстве с Клодеттой.

— Только по линии ее отца, — оправдывались родственники Туссена. Хороший был малый ее отец — чистая душа. И спину гнул и вкалывал до седьмого пота, как и любой из нас. Если бы не причуды да жеманство его жены, то Жан не умер бы так рано.

Но вовсе не Клодетта пробудила и разожгла в муже огонь честолюбия. Насколько Туссен мог себя помнить, ему всегда хотелось чего-то другого, нежели работать от зари до зари на развалюхе-ферме или корпеть на асбестовых приисках, как братья. Клодетта лишь укрепила его веру в собственные силы и в лучшее будущее.

— Нет, мы не должны всегда так жить, — заявил Туссен еще при знакомстве с Клодеттой.

Девушка обвела взглядом неказистые хозяйственные постройки и запущенные угодья фермы его отца и кивнула.

— Ты прав, — сказала она.

Сыграв свадьбу, молодые перебрались в Монреаль и поселились у Генриетты, матери Клодетты.

— Вот увидишь, — говорила Клодетта, — пройдет немного времени, и кузница, в которой ты сейчас работаешь, станет твоей. Потом ты купишь себе другую и еще одну, и еще, пока во всем Монреале не останется ни одной лошадки, не подкованной Монтамбо.

— Или одним из его подмастерьев, — засмеялся Туссен.

Клодетта часто и подолгу вела с мамой беседы о предстоящей жизни с Туссеном и о том, как обеспечить свое будущее. Страховых денег, оставшихся после смерти Жана Монтамбо, надолго не хватило бы, как и наследства, полученного Генриеттой от родителей. Нужно смолоду позаботиться о своих преклонных годах, учила дочку Генриетта.

— Туссен, ты и вправду не огорчен, что у нас не будет детишек? — в сотый раз спрашивала Клодетта.

Туссен любовно целовал жену.

— На кой черт нам тут сдались какие-то визжащие отродья? — отвечал он. — Нет, я ими сыт по горло. Дома у себя насмотрелся.

Однако молодые не успели прожить вместе и года, как Клодетта обнаружила, что беременна. Клодетта рыдала навзрыд и так часто падала в обморок, что Туссен всерьез опасался выкидыша, тогда как Генриетта напротив не скрывала, что ждет выкидыша как величайшего блага.

— Вы оба, похоже, с ума посходили, — пилила их Генриетта. — Неужто не знаете, к чему приводит кровосмешение между родственниками?

— Знаю, знаю, — отмахивался Туссен. — Только прошу вас, не нужно без конца напоминать об этом Клодетте.

— Можно и не напоминать, — мрачно говорила Генриетта, — она и так только об этом и думает.

Слезы Клодетты не просыхали, обмороки не прекращались, а Туссен жил в постоянном страхе из-за мрачных предсказаний тещи.

Вот в такой обстановке Клодетта и произвела на свет дочурку весом в пять с половиной фунтов[8]. Приходский священник примчался из церкви Святой Марии крестить младенца уже через час после рождения — ведь было неслыханно, чтобы такие крохотные детишки выживали. Клодетта нарекла дочку Моникой и была убеждена, что малышка умрет еще до захода солнца.

Но Моника не умерла. Девочка росла пухленькой, розовощекой, с очаровательными черными кудряшками и без единого свидетельства, котрое указывало бы на проявление тревожных симптомов, развивающихся у детей, чьи родители состояли в близком родстве. Впервые в жизни у Клодетты, бывшей единственным ребенком в семье, появился предмет заботы. Любуясь прекрасной малышкой, Клодетта следила за ней с волнением, гордостью и обожанием.

— Это нас господь благословил, — говорила она.

— Тебе просто повезло, — сухо роняла Генриетта. — Учти, умный человек никогда не испытывает судьбу дважды.

— Да, мамочка, — покорно отвечала Клодетта.

Туссен же был счастлив, как никогда в жизни. Даровав жизнь Монике, его жена долгое время сама дышала на ладан, потом же, несколько месяцев спустя, обрела силы и не только поправилась, но даже расцвела точно роза. Она сбросила лишний вес, который набрала, вынашивая ребенка, и талия у нее снова стала тонкой и изящной, как у юной девушки. Глядя на прелестную женушку, Туссен испытывал непривычное волнение, и в чреслах его вспыхивало жаркое желание.

— Порой, когда я вижу, как смотрит на тебя твой муж, — делилась Генриетта с дочерью, — он напоминает мне необъезженного жеребца.

— Да, — кивала Клодетта, щеки которой тут же покрывались румянцем.

— Смотри, дочка, будь осторожна.

— Да, маман.

— Первые шаги малютка сделала, когда ей было девять месяцев от роду, и даже Генриетта признала, что это чудо. В тот вечер старая дама откупорила бутылку лучшего вина, чтобы отметить такое событие:

— Благодарение Господу — он даровал нам здорового ребенка.

Клодетта за ужином выпила два бокала вина и вдруг ни с того ни с сего лишилась чувств.

— Это от волнения, — сказал Туссен.

Генриетта внимательно всмотрелась в бледное как полотно лицо дочери, которую Туссен положил на диван.

— Держи карман шире, — бросила она в сердцах. — Проклятие!

— Что вы имеете в виду? — нахохлился Туссен.

Генриетта тяжело вздохнула:

— Ставлю лучшую двойку рысаков всего Монреаля, что моя дуреха опять понесла.

— О нет! — простонал насмерть перепуганный Туссен.

Но, увы, Генриетта оказалась права, и они снова прошли через все круги ада. Слезы, обмороки и жуткий страх преследовали Туссена днем и ночью, пока ему не показалось, что он начинает сходить с ума. Каждое утро по пути в кузницу он стал заходить в церковь Святой Марии и ставить свечку. Туссен никогда не отличался набожностью, но в тот день, когда Клодетта разрешилась второй дочкой — слабенькой и хрупкой, но вполне здоровой, — он сходил в церковь и поставил свечки перед ликом всех святых. Младенца нарекли Антуанеттой, и Генриетта вновь принялась поучать нерадивую дочку, как уберечься от столь тяжкого бремени.

Клодетта смиренно кивала и повторяла, потупив взор:

— Да, маман.

Она улыбалась, щеки пунцово вспыхивали, но год спустя на свет появился третий ребенок — уже мальчик, — которого окрестили Анселем. Малыш родился глухим. Роды были самыми мучительными, и Клодетта, так и не сумев от них оправиться, ушла из жизни, едва Анселю исполнилось шесть месяцев.

— Все из-за тебя! — кричала Генриетта на зятя. — Ей бы жить и жить все у нее было. Молодость, красота, прекрасный дом. Так нет же! Вам всего было мало, да? Вам нужно было плодиться, как кроликам. Ты только и думаешь о своих плотских утехах! Посмотри, что ты натворил, Туссен Монтамбо!

Туссен продолжал жить в доме Генриетты, работая в своей кузнице, в то время как на плечи Генриетты легла забота о детях. Прошло не так много времени, а Туссен стал замечать, что в детях произошла перемена — они уже чаще плакали, а Моника, прежде такая веселая, общительная и жизнерадостная, превратилась в замкнутого, раздражительного и вспыльчивого ребенка. А через год жизнь стала настолько невыносимой, что Туссен понял: если он хочет сохранить рассудок и спасти детей, нужно пойти на самый решительный шаг.

Для большинства канадских французов Соединенные Штаты Америки были просто пятном на карте, прилепившемся к южной границе Канады. Это была призрачная страна, неведомый край, в котором навсегда бесследно исчезали те немногие канадцы, которые рисковали отправиться в дальнее путешествие. Но к тому времени, когда Анселю Монтамбо исполнилось полтора года, Соединенные Штаты остались последней надеждой, на которую уповал измученный Туссен.

Ведь наверняка в Соединенных Штатах найдутся лошади, так рассуждал Туссен. И этих лошадей наверняка нужно подковывать, как и везде. Потом и на фермах всегда требуется подмога, а у него золотые руки — и инструмент может подправить и железную ограду выковать.

У Туссена был друг — Аристид Жоликер, который несколько лет назад уехал в Соединенные Штаты и не вернулся. Первое время Аристид присылал ему письма, но Туссен не утруждал себя ответами, и в конце концов Аристид тоже перестал ему писать.

И вот Туссен перерыл старый сундук, который привез в Монреаль с отцовской фермы, и отыскал одно из старых писем Аристида. В тот же вечер он сел за стол и написал своему старому другу письмо, в котором изложил свои горести и переживания.

"Здесь для тебя открываются такие возможности, о которых ты и мечтать не смел, — написал в ответ Аристид. — Приезжай немедленно. Я прекрасно помню эту ветвь семейства Монтамбо со стороны твоей покойной жены и глубоко тебе сочувствую. Ты должен как можно скорее переехать в Соединенные Штаты".

Аристид приписал, что сам начал жизнь в Соединенных Штатах, нанявшись подсобным рабочим на текстильную фабрику, а пять лет спустя отложил уже столько денег, что открыл собственное дело, купив бакалейную лавку.

Туссен воспринял эти вести как чудо. Всего за пять лет его друг из подсобного работника превратился в собственника. Но самое главное — Аристид закончил свое письмо словами, которых так отчаянно ждал Туссен:

"Ты должен приехать вместе с детьми. У нас с Жаклин уже шестеро своих, так что еще трое никак на нашем быту не скажутся. Пока не устроишься на работу, будешь жить с нами, а потом я помогу тебе подыскать собственное жилье. Поспеши, дружище. Эх, давненько же я тебя не видел!"

Десятого августа тысяча девятисотого года Туссен Монтамбо крепко поговорил с тещей, упаковал свои вещи, побросал в чемоданы детские одежки и вместе с тремя детьми сел на поезд с немыслимой станцией назначения: Ливингстон, штат Нью-Гэмпшир. Когда Туссен сошел с поезда, за ним топали две очень чумазые крохи-девчушки, а на руках заливался малютка-Ансель.

Еще при нем были ящик с кузнечными инструментами, да семнадцать долларов в кармане.

Глава четвертая

Аристид Жоликер жил со своей семьей в сером двухэтажном доме, обшитом досками, с чердаком и мансардой. Дом располагался примерно на полдороге между Шерман-стрит и Истмен-стрит, главной улицей Ливингстона. Как раз там, на самом оживленном углу Истмен-стрит, в месте пересечения с Этвуд-стрит, второй по значимости деловой улице города, и находилась бакалейная лавка Аристида.

— Удивительная все-таки страна Америка, — говорил Аристид Туссену, вскакиваешь утром с постели, сытно завтракаешь, выходишь из дома, проходишь всего один квартал — и уже на работе. Скоро Туссен сам поймет, что это такое, ведь всего в паре кварталов от дома Жоликеров есть прекрасная кузница.

— Вот увидишь, Туссен, — уверял Аристид, — скоро начнешь благодарить Бога за то, что приехал в Штаты. Для тебя начнется по-настоящему новая жизнь.

Так и случилось. Всего через два дня после приезда в Ливингстон Туссен устроился на работу в фирму, которая специализировалась на литье и ковке и носила громкое имя — "Картье Фордж энд Айрон Уоркс Компани". Ему сразу положили жалованье, которое почти в два раза превышало его заработки в Монреале. Детишки быстро привыкли к новому дому и чувствовали себя среди Жоликеров как равные.

— Не думай, что вы нас потесните, Туссен, — сказала ему Жаклин. — У нас наверху пустующая мансарда, и мы можем поставить в ней кровати для старших детей. Ансель может спать вместе с Жаком в нашей комнате, а ты будешь спать в соседней с тремя нашими мальчиками. Все будет замечательно, сам увидишь.

Много лет спустя, когда Моника Монтамбо пыталась вспомнить, с чего началась ее жизнь в Соединенных Штатах, в памяти всплывала темная мансарда, которую она делила с сестрой Антуанеттой и тремя дочерьми Аристида Жоликера — Аннетой, Беатрис и Маргеритой. Она вспоминала тусклый свет чадящей керосиновой лампы, причудливые пугающие тени на покатых стенах и хныканье Антуанетты. Антуанетте чудились огромные двухголовые ящеры с кривыми когтями-саблями — чудовища прятались по темным углам и ждали, пока она поднимется в мансарду, чтобы наброситься на нее.

Монике почему-то казалось, что Антуанетта плакала и хныкала всегда, хотя на самом деле девочка плакала только в темноте, когда ее настигали страхи. А вот Ансель — другое дело. Маленький братик и вправду плакал почти всегда. Он плакал надрывно и громко, словно, сознавая, что сам глухой, хотел известить об этом весь мир.

К шести годам, когда ее зачислили в приходскую школу, Моника глубоко возненавидела не только тесные и многолюдные помещения, но и всех маленьких детей. К семи годам она стала ненавидеть и всех взрослых без разбора, а мужчин особенно. Ей исполнилось семь, когда ее отец решил, что пора обзавестись женой для себя и мачехой для детишек. Однажды поздно вечером Моника подслушала, как Туссен разговаривал об этом с Аристидом и Жаклин, которые горячо поддержали его планы.

— Ты же еще совсем молод, — сказал Аристид и шлепнул Туссена по спине. — С какой стати ты должен закисать в одиночестве.

Жаклин засмеялась.

— Аристид совершенно прав, Туссен. Тебе же никто не мешал стать священником, если бы тебе вдруг вздумалось прожить без женщины?

— Вот уж кем никогда не хотел быть, так это священником, — ответил Туссен и тоже расхохотался.

Монике захотелось выскочить из своего укрытия и наброситься на них с кулаками.

Какое право они имеют смеяться над священниками? — гневно думала она. Священников она видела каждый день, когда ходила в школу. Они жили в домике, примыкающем к церкви Святого Георгия, и выглядели всегда чистыми и опрятными. Моника любовалась ими. В ее памяти всплывали белоснежные стихари на утренней службе, безукоризненно накрахмаленные и отутюженные, без единой складочки. А тончайшие кружева, сплетенные искусницами-монахинями, ослепительно белые воротнички и наплечники? А вот Аристид возвращался из лавки в фартуке, заляпанном кровью и жиром; Туссен же по вечерам вообще переодевался на кухне, стоя на расстеленных газетах — черная пыль, сажа и грязь покрывали его с головы до ног. Даже по воскресеньям под ногтями Туссена чернела грязь, а от Аристида всегда воняло мертвыми цыплятами.

Весь дом Жоликеров провонял, думала Моника, не то, что домик, где жили приходские священники. Какие только запахи не стояли в доме Жоликеров — он пропах детской мочой и блевотиной, стряпней и грязной одеждой, потом многих людей, которые теснились под одной крышей. Как-то раз монахиня послала Монику за священником и Моника, поджидая его в чистенькой прихожей, наслаждалась ароматом мебельной полировки, благовоний и туалетного мыла — никогда в жизни она не сталкивалась с такими чудесными запахами.

Когда-нибудь, мечтала Моника, я тоже обзаведусь таким домом. Он будет благоухать, как розовый сад, и все в нем будет блестеть и сиять. Не так, как у этих Жоликеров. И я никогда не буду такой, как они.

— Ты должен съездить в Монреаль, — говорил Аристид. — А за кузницу не беспокойся, я сам поговорю с Картье и все улажу.

— Езжай, Туссен, — убеждала Жаклин. — Твоим детишкам нужна мать. Бог видит — я люблю их, как собственных, но все-таки это не одно и то же.

— Да, вы правы, — кивнул Туссен. — Хорошо, Аристид, ступай к Картье и скажи, что у меня умер родственник, но уже через несколько дней я вернусь и выйду на работу.

Аристид захохотал, постучал кулаком по столу, а Жаклин налила вина по стаканам.

— Ах ты, старый развратник! — гоготал Аристид. — Несколько дней, как же! Ай да петушок! Через несколько дней он вернется сюда с невестой!

— А почему бы и нет? — спросила Жаклин. — Посмотри на него. Молодой, ладный, крепкий. Разве найдется женщина, которая устоит перед ним?

Моника подглядывала в щель полуприкрытой двери. Это правда, подумала она. Отец и вправду ладный и крепкий. Но не только — он еще и грязный. И к тому же лжец.

У детей плохо развито чувство времени. Даже у канадских французов, которые живут в полутемных мансардах. Каждый день тянется для них бесконечно, а год вообще представляется вечностью, нескончаемой вереницей длиннющих недель.

Моника Монтамбо плохо помнила то время, когда ее отец женился на Жоржетте Делакруа; она знала лишь одно — ей в тот год исполнилось восемь. В дом Жоликеров набилось много людей, все мужчины упились в стельку, а на следующий день Туссен, его новая жена Жоржетта, Моника, Антуанетта и Ансель переехали в собственный дом на Пайн-стрит.

Их новое жилище ничем не отличалось от дома Аристида и Жаклин. Двухэтажный, обшитый серыми досками особнячок с мансардой, первоначально рассчитанный на одну семью. Однако после наплыва канадских французов, сотнями переезжавших в Ливингстон и нанимавшися на местные фабрики, владельцы таких особнячков поняли, что могут быстро разбогатеть. В дома начали селить по две семьи, а когда владелец догадывался о том, что можно приспособить под жилье мансарду, — и по три. Жоликерам повезло — они занимали весь дом одни, но их семья была исключением. Такое счастье не выпадало даже одной семье из ста. Отгороженную часть особнячка, рассчитанную на одну семью, стали называть квартирами, и довольно часто первыми английскими словами, которые узнавали и запоминали дети канадских французов, были "Сдается квартира", выведенные крупными буквами на картонках, выставленных в окнах пустующих домов.

В жизни Моники Монтамбо изменилось только одно: теперь их семья целиком занимала один этаж, и им с Антуанеттой не приходилось больше ночевать в мансарде. Теперь они с сестренкой и Анселем спали в одной спальне, а Туссен с женой — в другой. Еще у них была гостиная, уставленная унылой и мрачной мебелью, которую Жоржетта привезла с собой из Канады, и кухня с большим деревянным столом и крепкими деревянными стульями. Посреди кухни стояла печь, которую использовали и для стряпни, и для обогрева. Туалет располагался в заднем коридоре, и Монтамбо делили его с Ладье, которые занимали второй этаж, и с Гильметтами, жившими в мансарде.

На всю оставшуюся жизнь Моника вынесла воспоминания о том, как ей приходилось ждать в холодном коридоре, пока освободятся ванна или уборная.

Туссен Монтамбо и его семья жили точь-в-точь, как жили перед первой мировой войной другие франко-канадские семьи в Ливингстоне, штата Нью-Гэмпшир. Отличало их от остальных то, что сам Туссен был кузнецом, а не работал на одной из многочисленных фабрик, но во всем остальном жизнь Монтамбо протекала по заведенным правилам. С понедельника по субботу Туссен работал с шести утра до шести вечера, а по воскресеньям ходил на церковную службу и посещал друзей, либо приглашал их к себе в гости. Его жена, как и все остальные жены, работала не покладая рук по будням, а в воскресенья, если Монтамбо не уходили в гости, еще и готовила угощение на огромную компанию.

Как и другие дети, детишки Монтамбо посещали французскую католическую школу. Кроме, конечно, Анселя, но и его удалось пристроить. Он очутился в группе, которая состояла из таких же несчастных — глухих, как и он, слепых, калек и умственно отсталых. Местные жители называли таких убогих ребятишек по-своему:

— Il nest pas tout la. — У него немножко не хватает.

Вот в таком мирке очутился и Ансель, ведь, будучи глухим от рождения, он не умел и говорить. Никому и в голову не пришло, что Ансель вовсе не отсталый, что он не разговаривает только из-за глухоты. Его путь в познании жизни лежал только через наблюдение, а для одинокого ребенка, запертого в мире молчания, такой путь покрыт мраком и терниями.

Поэтому Ансель Монтамбо не посещал приходскую школу вместе с другими ребятишками. Он помогал Жоржетте по дому — отжимал выстиранное белье, мыл полы. Мальчик научился играть в одиночестве и привык, что на него не обращают внимания.

Замечали его лишь для того, чтобы сказать:

— Вон один из тех, у кого немножко не хватает. Вряд ли он долго протянет. Такие долго не живут.

К тому времени, как Монике Монтамбо исполнилось тринадцать, Жоржетта уже произвела на свет трех девочек, которых назвали Элен, Франсуаза и Тереза. Моника уже тогда сделала свой жизненный выбор. Она твердо решила стать монахиней.

— Но, Моника, — возражала Антуанетта, единнственный человек, которому Моника поверяла свои тайны, — это же очень скучно. Ты будешь заперта в монастыре и носить тебе придется только черную рясу. Она, должно быть, весит целую тонну. Представляешь, как жарко тебе в ней будет летом? А снять нельзя. А если тебя и выпустят за монастырские стены, то только в сопровождении другой монахини, так что тебе даже не удастся заскочить в лавку, чтобы купить мороженое. Да и кому нужно оставаться на всю жизнь старой девой?

— Такова воля Господа, — благочестиво отвечала Моника.

— Что за ерунда? — смеялась Антуанетта.

— Я знаю, что говорю, — серьезно говорила Моника.

— Может, тебе явилось видение? — спрашивала Антуанетта, сдерживая смех. — Как Жанне д'Арк?

— Да, — шепотом отвечала Моника. — Именно так. Мне все это пришло во сне. Господь ниспослал мне этот сон и сказал, что я должна стать монахиней.

Она так часто рассказывала эту историю Антуанетте, что в конце концов сама поверила в нее и пряталась за своей выдумкой от мерзости окружающей жизни.

Монахини жили за стенами уютных ухоженных монастырей, куда не проникали мирские шумы и суета. По вечерам монахиня уединялась в часовне. Ей не приходилось выходить на заднее крыльцо и стряхивать пыль и грязь с мужчины, чтобы он мог войти в дом. Ей не нужно было менять младенцам перепачканные пеленки или кормить орущих уродцев грудью. Не могло быть в монастыре жутких животных звуков, которые почти каждую ночь доносились до ушей Моники из спальни Туссена и Жоржетты, никогда монахини не толстели и не ходили с выпирающими животами, из которых потом появлялись на свет красные сморщенные младенцы, душераздирающе вопящие и делающие под себя.

Мечты о спасении помогали Монике вытерпеть все отвратительные испытания, которые выпали на ее долю. Благодаря этим мечтам Моника научилась сносить звуки греха и совокупления, доносившиеся по ночам из спальни отца и Жоржетты, и эти же мечты спасали ее от страха, когда Жоржетта корчилась и извивалась во время родов, вопя, как безумная. Мечты согревали ее зимой и приносили покой и уединение душными летними ночами. Так продолжалось до тех пор, пока Монике не исполнилось четырнадцать.

В день четырнадцатилетия Моники Жоржетта велела ей надеть нарядное воскресное платье.

— Зачем? — удивилась Моника. Никто никогда не наряжался в будний день.

— Мы идем в город, — нетерпеливо ответила Жоржетта. — В ратушу.

— В ратушу? — эхом откликнулась Моника.

Как и все дети, она знала, зачем люди ходят в ратушу. Там выдавали разрешение для устройства на работу.

— Разумеется, — сказала Жоржетта. — Тебе ведь уже четырнадцать лет. Или ты надеялась, что всю жизнь будешь бездельничать и ходить в школу?

В тот же вечер после ужина к ним пришел Альфонс Картье, владелец кузницы, где трудился Туссен. Он оглядел Монику, словно она была куском мяса, выставленным на продажу в лавке Аристида Жоликера.

— Что-то она худовата, — произнес он.

— Зато сильная, — быстро вставила Жоржетта. — Она сильная, как ломовая лошадь.

Картье вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Она тощая и совсем не выглядит сильной.

— Да вы посмотрите! — возмутилась Жоржетта. — Ну-ка, Моника, подними что-нибудь потяжелее — пусть мистер Картье убедится, какая ты у нас сильная.

— Не нужно, не нужно, — отмахнулся Картье. — Я поговорю с Леру. Он помощник управляющего в прядильном цехе. Может, он найдет для нее работу.

— Спасибо большое, мистер Картье, — рассыпалась Жоржетта. — Не знаю, как вас и благодарить.

— Не стоит.

— Папа! — закричала Моника. — Папа!

Туссен посмотрел на нее и передернул плечами.

— Нам нужны деньги на жизнь, Моника, — сказал он. — А ты у нас самая старшая.

На следующий день Монику приняли на работу в Северо-восточную мануфактуру подмастерьем прядильщицы. Конец пришел ее мечтам и детству.

Глава пятая

Сегодняшнего дня ему не пережить, думал доктор Бенджамин Саутуорт, глядя на земалистое лицо Армана Бержерона. Теперь он уже не оправится. Вот ведь как бывает — еще вчера днем Арману стало немного лучше, а сегодня он уже должен умереть.

Доктор Саутуорт не спускал глаз с лица своего друга. Анжелика, которая сидела у него на коленях, уже немного успокоилась, но и она, словно завороженная, смотрела на человека, лежавшего в постели.

Господи, как жаль, что нельзя выпить.

Саутуорт горько усмехнулся.

Даже с таким трагическим примером перед глазами я все равно хочу выпить, подумал он. Я еще более безрассудный глупец, чем Арман.

Все детство, да и почти вся взрослая жизнь Бенджамина Саутуорта прошла в городке Эймити штата Нью-Гэмпшир. Каждого жителя городка он знал по имени и был посвящен, пожалуй, во все подробности их жизни. Одного он не мог понять — почему именно в Эймити решил поселиться со своей женой Арман Бержерон. С профессией хлебопека Арман мог поселиться в любом городе и получать в два раза больше денег, чем в Эймити, а его жене, которая говорила только по-французски, тоже можно было бы подыскать компанию из числа других канадских французов. И тем не менее Арман приехал именно в Эймити, где Бержероны жили уже больше двенадцати лет. Арман даже получил пост управляющего в пекарной фирме "Санни Дей Бейкинг Компани", название которой звучало куда солиднее и весомее, чем фирма того заслуживала. "Санни Дей" снабжала хлебом и кондитерскими изделиями Эймити и окрестные селения, хотя в размерах уступала раза в четыре нормальной городской пекарне.

Во всем городке Бержероны были единственной семьей французского происхождения, а Моника — единственной женщиной, которая разговаривала по-французски. Не было в Эймити и католической церкви, так что по воскресеньям Моника зажигала в доме свечи и читала вместе с Анжеликой молитвы приямо в комнате. Раз в месяц из близлежащего городка Франклина приезжал священник, который исповедывал их, а потом причащал. Арман категорически отказывался участвовать в эти обрядах, а Моника Бержерон не только не удосужилась выучить английский язык, но даже не захотела получить американское гражданство. Хватит с них и ее мужа, говорила она.

Тогда зачем они жили в Эймити? — в сотый раз спрашивал себя доктор Саутуорт. К чему вести полузатворнический образ жизни в обители янки, когда можно было прекрасно жить в Ливингстоне, где Моника ходила бы в католическую церковь и общалась с женщинами, говорящими на французском.

— Так она сама пожелала, — как-то раз признался ему Арман.

— Пойми меня правильно, друг мой, — ответил доктор. — Я вовсе не хочу, чтобы вы уехали отсюда. Кто, черт побери, выпивал бы вместе со мной по вечерам? Просто я не могу сдержать любопытства, потому что прекрасно вижу, как мучается здесь Моника. Она тут совершенно чужая. Друзей нет. Никуда не ходит. Ей, должно быть, чертовски грустно и одиноко.

— Кто поймет женскую душу? — горько усмехнулся Арман. — Тем более душу Моники. Ладно, хватит об этом. Давай лучше выпьем.

Больше доктор не заговаривал с Арманом на эту тему, хотя недоуменные мысли посещали его еще не раз. Ему и в голову не приходило, что он обращается с вопросами не по адресу. Что ему стоило спросить саму Монику? Она бы развеяла все его сомнения и успокоила смятенную душу.

Глава шестая

Северо-восточная мануфактура в тот год, когда устроилась на работу Моника Монтамбо, достигла своего наивысшего расцвета. Из сорока тысяч жителей городка жизнь примерно пятнадцати тысяч была так или иначе связана с благополучием этого предприятия, да и по всей Америке пользовались громадным спросом выпускаемые здесь ткани — бумазея, шамбре, зефир, тик, полотно, искусственный шелк — и камвольная пряжа. В день с миллиона веретен мануфактуры каждую минуту сходила миля пряжи, а в деловом Бостоне финансисты и банкиры потирали руки и хищно оскаливались, подсчитывая бешеные барыши. Нет, не просто городок отстроили они на берегу реки Мерримак в Нью-Гэмпшире. Они вершили судьбы десятков тысяч усердных тружеников, наемных работников, сами оставаясь в тени. Ни один из занятых на мануфактуре ткачей не знал, что целиком и полностью зависит от кучки людей, которые сидели за огромными столами красного дерева в конторах расположенного не столь уж далеко Бостона, штата Массачусетс. В представлении среднего фабричного работника мануфактурой "владели" Арчибальды, Этвуды и Истмены. Семейства, которые проживали в роскошных особняках-дворцах на Норт Кинг-стрит и вдоль Норт Ривер-роуд.

Предки носивших эти фамилии отстроили здесь первые прядильные и ткацкие фабрики в начале девятнадцатого века, но со временем созрели возможности для расширения производства, и тогда эти люди обратились к бостонским банкирам. Тогда и возникла компания "Северо-восточная мануфактура", а Арчибальды, Этвуды и Истмены, по-прежнему управлявшие всем производством, стали в ней простыми держателями акций.

Но в 1912 году главы всех этих трех семей были уверены, что для мануфактуры прозвонят погребальные колокола, ибо именно в этом году были нарушены незыблемые до сих пор правила, начертанные в семейных скрижалях достопочтенными предками.

Старый Иезекииль Этвуд написал:

"Каждого нанятого работника следует устроить на проживание в один из принадлежащих компании пансионов, где ему должна быть обеспечена обстановка высокой нравственности и гостеприимства".

Старый Перигрин Арчибальд предписал:

"Не следует нанимать на pаботу людей, уклоняющихся от воскресной службы, а также богохульников, сквернословов и людей, употребляющих крепкие спиртные напитки".

Но самое жестокое правило установил старый Харвей Истмен, в честь которого назвали главную улицу городка:

"В половине пятого утра, — начертал он, — должно звонить всем фабричным колоколам, дабы будить домоправителей, священный долг которых состоит в том, чтобы в половине шестого созвать к завтраку всех работников. Каждый работник должен стоять у станка в половине седьмого, когда и начинается работа. Ровно в полдень компания выделяет каждому без исключения работнику получасовой перерыв для приема пищи. Ровно в двенадцать тридцать работник должен стоять у станка, а несоблюдение этого правила может караться немедленным увольнением. В половине восьмого рабочий день заканчивается и работники должны покинуть территорию в течение десяти минут после сигнала гонга. Каждому работнику следует незамедлительно вернуться в свой пансион к ужину, который начинается ровно в восемь. Свечи и лампы во всех пансионах должны быть потушены не позднее половины десятого".

Но потом, по меткому выражению одного из "владельцев", у лодки вывалилось днище. В штате утвердили закон, согласно которому продолжительность рабочей недели не должна была превышать пятидесяти пяти часов, и в домах Арчибальдов, Этвудов и Истменов воцарилось уныние.

— Через год нас всех пустят по миру, — твердили они в один голос.

— Люди погрязнут в праздности и лени и совсем разучатся работать.

— Что ж, придется смириться, — сказал Лоренс Арчибальд. — Закон есть закон.

Лоренс, старейший в аристократических семьях, считал себя не только самым дальновидным и здравомыслящим из всех Арчибальдов, Истменов и Этвудов, но и немного поэтом. Каждый год в канун Рождества он закрывал фабрики на полчаса раньше обычного срока, чтобы все работники собрались на главном дворе и послушали речь, которую он написал для поднятия их духа. Называлась его проповедь "Река", и представлял он ее всегда одинаково.

— Лоренс В.Арчибальд, "Река"! — провозглашал он громким голосом, который разносился эхом по ушам огромной толпы, сгрудившейся перед ним. Давным-давно уже повелось, что индеец могущественного племени алгонкинов ловил себе на зиму рыбу у подножия великого Водопада. Наловив рыбы, он перевозил ее вместе со своей скво в берестяном каноэ на другой берег великой Реки, где посреди глухой чащи прятался его вигвам. Ничто больше не тревожило гладких вод Реки. Но вот пришли белые люди и все изменилось. Вскоре всемогущий Мерримак, образованный слиянием двух рек, Пемигевассета и Виннипесауки, в том самом месте, где находится теперь городок Франклин, штат Нью-Гэмпшир, был покорен, и его мощь стала служить новому хозяину. Но не сама Река, а именно великий Водопад, ревущие воды которого грозят уничтожить любых чужаков, предопределил то место, где суждено было зародиться мануфактуре. И именно здесь, где величавую мощь Реки можно использовать надлежащим образом, возникла компания "Северо-восточная мануфактура", а с ней и замечательный город Ливингстон.

Как только Лоренс Арчибальд заканчивал говорить, работники переглядывались и в следующую секунду толпа дружно разражалась бурей оваций, выкриков и громкого свиста. За все годы, что Лоренс произносил свою короткую вдохновенную речь, ему ни разу не пришло в голову, что обращается он к толпе, состоящей почти целиком из франко-канадцев, греков и поляков, которые не понимали из его обращения ни единого слова.

— Ты замечательно выступил, дорогой, — неизменно говорила Луиза Арчибальд каждый год своему супругу.

— Спасибо, милая, — отвечал Лоренс. — Ведь это и вправду их вдохновляет, да? Чуть-чуть лирики, чуть-чуть географии…

— Наверное, дорогой, — отвечала Луиза. — Хотя мне не приходилось встречать подлинных ценителей поэзии среди фабричных рабочих.

Недоверчивость Луизы удалось бы поколебать, случись ей познакомиться с Патриком Джозефом Нунаном. Патрик иммигрировал из Ирландии и тоже считал себя поэтом. Порой воскресными вечерами, уже достаточно нетвердо держась на ногах, он читал друзьям свои стихи:

"Если нос твой резко свисает вниз,

Если долго слишком он свисает вниз,

Значит, он какой-то такой ничей,

Не похож на птицу и на ручей.

И огромный мир, словно в камень врос.

До чего доводит проклятый нос."

Перевод Фаины Гринберг

Моника Монтамбо проработала на фабрике уже больше трех месяцев, когда впервые обнаружила, что рядом с ней есть люди, которые всерьез мечтают вырваться из краснокирпичной тюрьмы, как она сама окрестила "Северо-восточную мануфактуру". Хотя подавляющее большинство по-прежнему составляли канадские французы, за последние годы в Ливингстоне осело множество греков, поляков и ирландцев, которые уже вовсю трудились на принадлежащих компании фабриках.

Греки работали с одержимостью. Они зарабатывали деньги. На обед грек съедал краюху черного хлеба, вымоченного в оливковом масле. Он снимал самое дешевое жилье, которое только мог разыскать, причем жил неизменно в одиночку. Семья оставалась в Греции, пока он сколачивал состояние. С маниакальным упорством он откладывал деньги и в один прекрасный день Моника выяснила — зачем. Чтобы, вернувшись в "старую добрую Грецию", приобрести оливковую плантацию.

Один грек обяснил ей на ломаном английском:

— У меня будет собственная оливковая роща и все кругом будут считать меня миллионером.

Моника, которая редко, крайне редко, вступала с кем-либо в разговоры, после этого буквально извела расспросами веретенщика, трудившегося с ней по-соседству.

— Зефрин, — спросила она. — Что вы собираетесь делать после того, как закончите работать на фабрике?

Зефрин Болдюк посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Ты верно рехнулась, — сказал он. — С какой стати я должен заканчивать работать на фабрике?

— Я просто подумала, что вам, должно быть, хочется вернуться в Канаду, в свою родную деревню.

Зефрин расхохотался.

— Ты и впрямь спятила. Куда мне возвращаться? Эх, малышка, тебя испортила эта короткая рабочая неделя. Когда я нанялся сюда на работу, мы трудились по семьдесят пять часов в неделю, что мне казалось раем по сравнению с тем, как я вкалывал на ферме. И ведь ферма принадлежала вовсе не моему отцу, нет. Я работал на старого мерзавца по имени Гектор Лапуант, который гонял меня до седьмого пота, а платил всего двадцать пять центов в день. Правда, сукин сын еще кормил меня. Если можно назвать едой эти отбросы. И ты хочешь, чтобы я туда вернулся? Нет, такой жизни я бы и врагу не пожелал.

— Но я вовсе не имела в виду, что вы должны возвратиться именно так, — возразила Моника. — Я хотела сказать, что вы могли бы накопить денег и, вернувшись, купить себе собственную ферму.

— А как, по-твоему, я могу накопить денег, когда у меня на шее десять голодных детишек, да еще жена, которая требует себе новую шляпку всякий раз, как выбирается в лавку, а? Нет, девочка моя, никуда я отсюда не собираюсь. Более того, через месяц мне должны предоставить американское гражданство.

— Но ведь тогда вам уже не вырваться! — воскликнула Моника.

Зефрин расправил спутавшиеся волокна на одной из бобин и только потом повернулся к Монике.

— Откуда мне вырываться? — со вздохом спросил он.

— Да вот отсюда, — Моника обвела рукой бесконечные ряды прядильных станков. — От всего этого.

— Понятно, — ответил Зефрин. — Ты говоришь прямо как грек или один из этих чертовых поляков.

— Это вовсе не одно и то же, — обидчиво возразила Моника. — Они совсем разные.

Моника была права. Если греки только и мечтали о том, как вернуться в свою страну, то поляки довольствовались скудным обедом из ломтя хлеба и куска солонины, чтобы отложить деньги на покупку участка земли на окраине городка.

— Мне бы только крохотный надел, — говорил один из поляков. — Я разобью сад, заведу себе пару свиней и коровку. Потом настанет день, когда я смогу уволиться с фабрики. Я стану фермером и начну торговть свежими фруктами и овощами на базаре.

И уж совсем по-другому рассуждал знакомый ирландец. Все его мечты сводились к покупке салуна. Сам же ирландец в белоснежном накрахмаленном фартуке будет стоять за отполированной до блеска стойкой бара и купаться в деньгах. Он станет королем.

Но я-то не гречанка, не полька и не ирландка, думала Моника. Я канадская француженка. Я не смогу жевать черный жлеб с оливковым маслом и солониной и мне не по силам будет заправлять салуном. Я не смогу ходить в рубище и жить в сыром подвале. И мне никогда не вырваться отсюда. Никогда!

Моника окинула унылым взглядом бесконечные ряды ткацких станков. Увы, ей суждено всю жизнь провести в мире, где пол под ногами ходит ходуном, и где нужно кричать, чтобы тебя кто-нибудь услышал.

Зефрин Болдюк закашлялся и смачно сплюнул на пол. Монику передернуло и глаза ей застлали слезы.

В тот день, кагда Соединенные Штаты Америки объявили войну Германии, Арчибальды, Этвуды и Истмены собрались вместе и устроили грандиозную вечеринку. Причина торжествовать у них была: Америка явно не рисковала проиграть войну, а теперь, когда "Северо-восточной мануфактуре" предстояло работать все двадцать четыре часа в сутки, деньги от американского правительства должны политься рекой. Возвращались старые добрые времена, когда никакие дурацкие нововведения и законы не охраняли рабочих и не превращали их в лодырей и разгильдяев. Все вернется на круги своя. Для Арчибальдов, Этвудов и Истменов.

Для Моники Монтамбо и таких же, как она, война казалась нескончаемой. До этого Моника даже не представляла, что в Ливингстоне живет столько женщин. Женщины трудились на фабриках, выполняя ту работу, которую прежде делали мужчины. Толпы женщин заполняли улицы, лавки и церкви. Рядом с Моникой работали женщины, которые почти беспрерывно плакали и впервые в жизни стали покупать и читать газеты. Женщины подписывались на государственные займы, как безумные дожидались очередных списков убитых и без конца плакали, плакали и плакали. И уж, конечно, не могли работать, как полагается.

Когда же это кончится? — думала Моника, для которой война представляла прежде всего массу мелких неудобств. Исчез сахар, пропала модная одежда, у женщин даже в трамваях только и мелькают в руках вязальные крючки и спицы.

Но все же война подошла к концу, а вместе с ее окончанием для Моники пришло спасение.

Спасение принесло одно слово, странное и зловещее. "Инфлюэнца".

Осенью 1918 года инфлюэнца, подобно одному из четырех апокалипсических всадников, прогалопировала по всему северному полушарию. Католические священники призывали с амвонов свою паству верить и молиться, тогда как евангелисты твердили: "Покайся — и спасешься!" Врачи уповали только на чистоту и изоляцию.

В октябре 1918 года доктор Максвелл Томпсон, который часть своего времени работал на компанию, пришел повидать Лоренса Арчибальда.

— Лоренс, — сказал он, — боюсь, что вам придется закрыть фабрики, пока не поздно.

— Максвелл, — ответил Лоренс Арчибальд, — чего ты причитаешь, как старуха. Если в городе заболело несколько человек, это еще не значит, что у нас разразилась эпидемия. Фабрики будут работать в обычном режиме.

— Сорок процентов населения Ливингстона валяется с инфлюэнцей! завопил доктор. — Это, по-вашему, несколько человек? Многие уже умерли и еще многие отдадут Богу душу, пока эта напасть не закончится. Вы обязаны остановить фабрики!

— Послушайте, Максвелл. Наша страна остро нуждается в тканях, которые мы производим. Нация устала от войны и от военных мундиров. Женщинам нужны нарядные платья, да и мужчины уже начинают отвыкать от красивых костюмов. Мои фабрики и без того уже работают в две смены. Нет, Максвелл, и давайте больше не возвращаться к этому разговору. Мы должны работать, и ничто нас не остановит.

Доктор в изнеможении присел, что было неудивительно. Как и все другие врачи, Максвелл Томпсон порой не спал по две-три ночи кряду. Тело мучительно ныло от непосильной нагрузки, голова гудела, а нервы были натянуты до предела.

— Лоренс, — сказал он, пытаясь унять дрожь в голосе, — вы принимаете на себя страшную ответственность. Вы отдаете себе в этом отчет? Инфлюэнца распространяется микробами, которые выделяются при кашле и чихании. Она передается вместе с выделениями респираторного тракта — с мокротой и соплями, как называют их ваши работники.

— Фи, Максвелл! — Лоренс брезгливо поморщился.

— Помолчите, Лоренс, и послушайте меня. Когда в последний раз вы обходили свои фабрики?

— Вы сами отлично знаете, что я хожу на фабрики каждый день, сварливо ответил Арчибальд.

— Верно, — кивнул доктор. — Вы ходите в свою чистую, уютную, застланную коврами контору. Но завтра вам придется пойти вместе со мной. Мы посетим веретенщиков и ткачей. Мы зайдем в красильное отделение и в упаковочные цеха, и вы сами увидите, как люди сморкаются в два пальца и сплевывают на пол жевательный табак. Вы увидите женщин, которые не могут ни на секунду оторвать руки от станка, чтобы прикрыть рот во время кашля или чихания, и вы почувствуете удушливо влажную атмосферу во всех цехах. Когда мы закончим обход, я гарантирую, что вы сами почувствуете, как быстро расползается инфлюэнца по всем уголкам ваших фабрик!

— Вы просто бредите, — неуверенно пробормотал Лоренс, который заметно побледнел. — Я не могу закрыть фабрики, Максвелл! Я даже не имею права вынести такое решение. Вспомните о наших акционерах…

— К чертям собачьим всех ваших акционеров! — взорвался Максвелл Томпсон. — Плевать мне…

— Томпсон, — ледяным голосом прервал его Лоренс Арчибальд, — в соседней комнате сидит моя жена.

— Какое мне дело до вашей жены, — не унимался доктор, — когда пятнадцать тысяч человек подвергаются смертельному риску из-за того, что вы печетесь о каких-то паршивых акционерах.

— Хватит, я вас уже наслушался, — сказал Лоренс и встал, давая понять, что разговор окончен. — "Северо-восточная мануфактура" еще никогда не закрывалась и этому не бывать и впредь! До свидания.

— Я не считаю себя набожным человеком, Лоренс, — сказал доктор, направляясь к дверям, — но, видит Бог, я не хотел бы оказаться сегодня на вашем месте. Гореть вам в геенне огненной за ваше злодеяние.

— До свидания, Максвелл, — повторил Лоренс Арчибальд.

— Да поможет вам Бог, — покачал головой Максвелл Томпсон.

Первой в семье Монтамбо заболела Тереза, самый младший ребенок Туссена и Жоржетты. Три дня спустя у девочки развилась пневмония и меньше чем через неделю ее не стало. Терезе едва исполнилось шесть. Тереза Монтамбо стала одной из 548 тысяч жертв, которые унесла страшная эпидемия.

Как и другие члены семьи, Моника помогала ухаживать за больной сестренкой, но еще долго потом самым страшным для Моники оставалось даже не воспоминание, как содрогалось в конвульсиях бедное дитя, а образ маленького тельца в белом гробике, который пять дней простоял в гостиной дома Монтамбо в ожидании похорон. Дождаться отпевания в католической церкви Ливингстона было осенью 1918 года почти так же сложно, как удостоиться аудиенции у президента Соединенных Штатов. На пятый день, когда Терезу Монтамбо похоронили, отец Роллан, который провел семь похоронных служб подряд, упал прямо у алтаря и в тот же вечер скончался в больнице.

Неделю спустя свалилась Жоржетта, а за ней и все дети, кроме Антуанетты и Моники. Антуанетта, которая в течение последних трех лет работала на фабрике вместе с Моникой, осталась дома, чтобы ухаживать за больными.

— Антуанетта должна посидеть дома, — сказала Жоржетта Туссену, оторвав голову от подушки. — Моника зарабатывает больше, а сейчас, видит Бог, мы должны считать каждый цент. И давайте дружно молиться, чтобы ни одна из вас не заболела.

Трое суток Моника, стиснув зубы, боролась с лихорадкой, которая пылала в ее теле. Ноги ныли так, что она едва стояла перед станком, а руки болели так, что всякий раз, когда Монике нужно было тянуться к одной из верхних шпулек, на глаза навертывались слезы. На четвертый день Моника потеряла сознание и пролежала на полу больше часа, потому что никто не хотел к ней прикасаться из опасения подцепить инфлюэнцу.

На нее наткнулся доктор Максвелл Томпсон во время одного из своих бесконечных обходов.

— Еще одна, — безнадежным голосом произнес он и поднял девочку на руки. — Господи, неужели это никогда не кончится?

Доктор отвез ее домой и там обратил свою бессильную ярость на Туссена.

— Разве вы не знаете, что ваша дочь вот уже три дня ходила больная? набросился он. — Вы представляете, сколько людей она могла перезаражать за это время? Или вы все, кануки, такие ненормальные? Девочка может умереть. Чудо еще, что она до сих пор жива.

Туссен, ни слова не говоря, подвел доктора к одной из двух спален, открыл дверь и показал ему лежавших в постелях жену и остальных детей.

— О Боже! — невольно вырвалось у доктора Максвелла Томпсона.

По счастью, организм Моники оказался куда крепче, чем можно было представить, глядя на ее хрупкое тщедушное тело. Не прошло и недели, как лихорадка отступила и девочка стала поправляться. Вскоре она уже настолько окрепла, что начала помогать Антуанетте, а тем временем и Жоржетта встала на ноги. Однако Анселю становилось все хуже и хуже, а Элен и Франсуаза так ослабели, что их приходилось кормить с ложечки.

— Ансель умрет, — сказала Антуанетта Монике.

— Мне тоже кажется, что он обречен, — сказала Жоржетта.

На следующий день заболела Антуанетта, а в довершение беды пришло злополучное письмо.

Письмо составил стряпчий по имени Анри Перрон; оно было отправлено из Монреаля и адресовано Туссену.

В Монреале, говорилось в письме, разразилась невиданная эпидемия инфлюэнцы, и среди заболевших оказалась Генриетта Монтамбо. Кто-то из ее семьи должен немедленно приехать, чтобы ухаживать за старой женщиной, которая наотрез отказалась от больницы. Впрочем, даже и согласись она, никто бы не гарантировал, что ей удалось бы попасть в больницу, поскольку все лечебные заведения в Монреале были переполнены до отказа. Поэтому кто-то из родственников должен приехать и как можно быстрее.

Когда Туссен зачитал вслух письмо, Жоржетта разразилась истерическим смехом.

— Что за кретин этот Анри Перрон! — возмутилась она. — У них, видите ли, эпидемия в Монреале! А у нас здесь что — легкий насморк?

— Моника должна поехать, — сказал Туссен.

— Ты что, рехнулся? — завизжала Жоржетта. — Моника должна как можно скорее вернуться на работу. Не можем же мы прожить только на твое жалованье!

— Генриетта — бабушка Моники, — упрямо заявил Туссен. — Когда-то она заботилась о нас, а теперь Моника должна позаботиться о ней. Это наш долг перед Генриеттой.

— Лично я Генриетте ничем не обязана! — запальчиво выкрикнула Жоржетта. — Моника останется здесь и будет помогать мне с остальными, а потом выйдет на работу.

— Моника отправится в Монреаль и будет ухаживать за своей бабушкой, повторил Туссен. — Я помогу тебе по дому, а скоро поправится Антуанетта и пойдет работать.

— Моника никуда не поедет! — завопила Жоржетта.

— Хватит, Жоржетта, ты уже достаточно наговорила, — спокойным холодным тоном заключил Туссен. — Еще одно слово и я изобью тебя так, что ты не сможешь стоять на ногах.

Он повернулся к Монике.

— Собирай вещи, — сказал он. — Ты едешь ночным поездом в Монреаль.

Глава седьмая

Генриетта Монтамбо жила в тpехэтажном особняке викторианского стиля, выкрашенном в желтый цвет, с аляповатыми башенками, многочисленными флигелями и круглыми окнами, причудливыми наличниками и бесчисленными резными деревянными фигурками, понатыканными везде, где только это было возможно. Не дом, а нагромождение нелепостей, но Монике он показался верхом совершенства. Моника, насколько могла вспомнить, никогда не бывала внутри такого замечательного дома, однако каждая комната, каждый флигель хранили отпечаток чего-то знакомого и неуловимо родного, что делало для Моники пребывание здесь спокойным и умиротворяющим. Едва переступив порог особняка Генриетты, Моника сразу поняла, что очутилась дома. Впервые в жизни она изведала подобное ощущение.

Места в доме было вдоволь. Можно было сколько угодно подниматься и спускаться по лестницам, бродить по коридорам и комнатам, не встретив ни единой живой души. Кроме Моники, ее бабушки Генриетты и еще одной пожилой женщины по имени Селеста, которая занималась стряпней, в доме больше никто не жил. Правда, каждый день приходила еще другая женщина, ее звали Бланш, она вытирала пыль и наводила порядок. Дважды в неделю Бланш приводила своего мужа Нормана, который мыл и натирал полы, следил за мебелью и чистил стекла. Он же ухаживал за садом и присматривал за конюшней.

Господи, неужели я умерла и вознеслась прямо в рай, думала Моника. И тут же вспоминала, что такое счастье продлится недолго. Вскоре все кончится, и мне придется возвращаться, вздыхала она.

Потом она гнала мысли прочь и поднималась в комнату бабушки.

Генриетта Монтамбо не вставала с постели уже шесть недель, и даже врач, Рене Жандрон, считал, что ее дни сочтены.

— У твоей бабушки очень слабое сердце, — говорил он Монике. — Она болеет уже почти десять лет. А инфлюэнца в ее возрасте и с ее здоровьем почти всегда убивает.

Не умирай, Grand-mere, молила Моника. Ухаживая за старушкой, она молилась не переставая. Пожалуйста, поживи еще, просила она. Пожалуйста, милая, умоляю тебя.

Когда Генриетта начала поправляться, все окружающие, включая доктора Жандрона, заявили, что произошло чудо. Все кроме Моники. Она твердо знала, что Господь откликнулся на ее молитвы и спас Генриетту с единственной целью — подарить Монике счастливое время.

Выздоравливала Генриетта медленно, и Моника, проводя с ней целые дни, впервые в жизни познала женскую душу. Генриетта Монтамбо замечательно рассказывала, а в лице Моники она нашла благодарную и поразительно терпеливую слушательницу.

— Расскажи мне про своего отца и про женщину, на которой он женился, — попросила как-то раз Генриетта. — Кажется, она родом из Делакруа?

— Да, — ответила Моника и, потупив взор, стала рассказывать про Жоржетту. Она и сама не заметила, как вдруг начала плести небылицы.

Жоржетта Монтамбо ни чем не отличалась от большинства других женщин своего круга. Работала не покладая рук, держала дом в чистоте и порядке, старалась, чтобы муж и дети были сыты. В постели всегда покорно исполняла все прихоти мужа, не прося ничего для себя, смиренно вынашивала и рожала детей. От жизни она требовала лишь одного — чтобы окружающие были столь же смиренны и терпеливы, как она сама; поэтому она выходила из себя лишь в тех случаях, когда кто-то из детей бездельничал или уклонялся от своих прямых обязанностей.

Однако Моника нарисовала перед Генриеттой образ злобной мачехи из детских сказок.

— Она даже посмела перечить моему отцу, — наябедничала Моника, потому что не хотела отпускать меня ухаживать за тобой, когда ты умирала. Она думала лишь о том, что лишится денег, которые я приношу домой каждую неделю. Ей было наплевать, что ты умираешь.

— Простолюдинка, — пробормотала Генриетта. — Все Делакруа такие. Невежи один в одного. — Она отпила из чашки бульона, который принесла ей Моника. — Скажи, дитя мое, папа говорил тебе, как ты похожа на свою замечательную мать?

— Никогда, — ответила Моника. — Папа вообще ни разу не говорил со мной про маму. Как будто…

— Продолжай, Моника, — улыбнулась Генриетта. — Что "как будто"?

Моника потупила взор.

— Как будто мамочки вообще не было на свете, — закончила она. — Как будто он всегда был женат на Жоржетте, а Антуанетта, Ансель и я — ее дети.

— Нет, вы не ее дети, — сказала Генриетта. — В ваших жилах течет кровь вашей матери, и это видно по тебе. То же изящество линий. Скажи мне, Моника, что ты собираешься делать после того, как уедешь отсюда?

— Я бы никогда, никогда не уезжала отсюда! — страстно выкрикнула Моника. — Я хотела бы навсегда остаться здесь.

— К сожалению, это невозможно, — деловито ответила Генриетта. — Этот дом слишком велик для меня. Я и раньше это знала, но всерьез задумалась лишь с тех пор, как заболела. Ты не представляешь, во что мне обходится содержание такой махины. Селеста, Норман и Бланш работают не задаром. Две мои кобылы съедают больше, чем пять крепких мужчин. Нет, я продам дом в тот же день, как найду покупателя, хотя и это не решит всех проблем. Меня совершенно задушили налоги. Нет, ни одной из нас оставаться здесь нельзя. Когда ты была еще ребенком и жила под этой крышей вместе со своим отцом, сестрой и братиком, все было иначе. У нас было наследство, доставшееся мне от моего бедного мужа и покойных родителей. Теперь же, увы, жить здесь мне стало не по карману.

— Я знала, что этим кончится, — жалобно проныла Моника. — Ведь жизнь здесь была похожа на рай. А на Земле не может быть рая. Я знала, что этому придет конец, и в один несчастный день я возвращусь в Ливингстон. К Жоржетте, вечной грязи и фабрикам.

Генриетта окинула внучку долгим изучающим взглядом.

— Моника, — сказала она наконец, — тебе уже двадцать один год и внешность у тебя премиленькая. Может быть, ты и не такая красавица, как твоя мать, но все равно очень и даже очень хорошенькая. Почему ты никогда не задумывалась над тем, чтобы выйти замуж?

— Замуж! — воскликнула Моника так резко, что опрокинула стул. — О, Grand-mere, я даже мысли такой вынести не могу. Она одна уже приводит меня в содрогание!

— Господи, да что с тобой, дитя мое? — участливо спросила старушка. Каждая девушка мечтает о том, чтобы когда-нибудь выйти замуж и обрести семью.

— Только не я! — отрезала Моника. — Я бы этого не вынесла.

— А чего ты тогда хочешь? — спросила Генриетта. — Может, пойти в монастырь? Постричься в монахини? Кем ты хочешь отойти в иной мир — старой девой или монахиней?

— Да, — с чувством выдохнула Моника. — Я всю жизнь мечтала стать монахиней. С самого детства.

— Ну и глупышка же ты, Моника, — пожала плечами Генриетта. — Никто еще ничего не выиграл, пытаясь спрятаться от мира. Образумься, прошу тебя. Что тебя так пугает в браке?

Увидев, что девушка прячет глаза и не собирается отвечать, старушка улыбнулась.

— Дело в мужчинах, да? — спросила она. — Тебя страшит мысль о чужом мужчине?

— Да, — еле слышно прошелестела Моника, потупив взор. — Мне делается тошно едва я представлю, как он ко мне прикасается. Мне кажется, я тут же умру.

Генриетта Монтамбо звонко расхохоталась.

— Все не так страшно, Моника, — сказала она, утерев слезы. — Посиди и послушай, что я тебе скажу. Я сама прошла через это и внимательно наблюдала за тем, как это дается твоей матери. Поверь мне, все не так плохо, как ты думаешь. Вот послушай.

И старая дама принялась рассказывать, а Моника внимательно слушала. Сначала она была в ужасе, поскольку даже предствить не могла, что с уст настоящей леди могут слетать подобные слова, но затем, по мере того как стыд и смущение улеглись, она стала воспринимать то, что вещала ей Генриетта.

— Понимаешь, милочка, — говорила Генриетта, — большинство мужчин глупцы. Мужчина счастлив до тех пор, пока ему удобно. В этом весь секрет. Причем существует масса путей сделать так, чтобы мужчине было удобно. У него должно быть вдоволь еды, вина и теплое жилище. Если он еще вдоволь нарезвится в постели и вобьет себе в голову, что силен как бык, то для счастья ему уже ничего больше не надо.

Моника покосилась на бабушку и улыбнулась.

— И еще, Моника, запомни — мужчина может лечь в постель не только со своей женой, но и с другой женщиной. Для него это совершенно естественно. Но вот твоя мать, в отличие от нас с тобой, этого не понимала. Случись так, что Туссен изменил бы Клодетте, она бы визжала, царапалась и брыкалась, как дикая кошка. Она обожала предаваться любви с твоим отцом. Ей этого постоянно не хватало.

Щеки Моники залились ярким румянцем.

— Но это ужасно, — пролепетала она. — Боже, какой стыд!

— Нет, — сказала Генриетта, — это вовсе не ужасно. Просто это правда. Некоторым женщинам это нравится. Они обожают, когда их целуют и ласкают. Они начинают шумно дышать, как только чувствуют на себе мужской взгляд. Клодетта была именно такой, а вот я сделана из другого теста. Как, наверное, и ты. Но скажи мне правду, Моника, неужели тебе и вправду никогда не хотелось испытать мужского прикосновения?

— Нет! — вскричала Моника. — Никогда. Я даже мысли такой не допускаю.

— Придется с этим покончить, — заявила Генриетта тоном, не терпящим возражений. — Послушай меня. Для женщины брак — самый удобный и простой способ устроить свою жизнь. Осмотрись вокруг, Моника. Как, по-твоему, мне удалось всего этого достичь? Оставаясь старой девой? Нет. Я вышла замуж за Жана Монтамбо и постаралась выжать из него все, что только можно. Жан был бы счастлив до конца своих дней ворочать вилами на какой-нибудь занюханной ферме, но такая жизнь не приносит достатка. Я ему так и заявила, в первый же день. Другое дело — покупать продукты у окрестных фермеров, а потом перепродавать их с барышом на базаре или же в отели и рестораны. Первое время Жан упирался, а потом понял, что я права. Мы занялись оптовыми поставками продовольствия и быстро нажили приличное состояние, благодаря чему мне и удалось приобрести этот дом и пожить в свое удовольствие без особых забот. У меня была дочь, а мой муж бросил меня один-единственный раз, уйдя в могилу. Есть много способов, моя девочка.

— В каком смысле? — спросила Моника. — Я не поняла.

— Можно выйти замуж и пользоваться всеми благами семейной жизни и в то же время не испытывать — ну, скажем, некоторых неудобств. Да. Главное создать для мужа уют в доме, всегда сытно и вкусно кормить, следить за его одеждой, ну и, по возможности, родить ему ребенка, чтобы потешить его мужскую гордость…

— А как же…

— Подожди, — Генриетта предостерегающе подняла руку. — Рано или поздно даже самый глупый мужчина осознает, что унизительно всякий раз просить жену, когда ему хочется удовлетворить свою похоть. Тогда он заводит себе любовницу, а умная жена держит рот на замке и с улыбкой на устах возносит хвалу Господу за то, что ее оставляют в покое.

— Но это же может ее опозорить! — воскликнула Моника.

— Опозорить? — изумилась Генриетта. — Поверь мне, ни один нормальный мужчина никогда не захочет, чтобы его жене стало известно о том, что он завел себе другую женщину. Можешь быть уверена, что он будет крайне скрытен и осторожен. Иногда это даже забавно — наблюдать со стороны. К тому же, нет ничего страшного в том, что кто-то что-нибудь заподозрит и немного посудачит. Клянусь тебе — я никогда этого не замечала. Когда Жан спал со своей маленькой шлюшкой в какой-то занюханной комнатке, я сидела здесь в своей просторной гостиной в роскошном туалете, попивала дорогое вино и общалась с интересными людьми. Нет, мне никогда не было ни малейшего дела до Жана и его похотливой потаскушки. Когда он бывал с ней, то оставлял меня в покое, а мне только этого и хотелось. Я была счастлива без его приставаний, и уж безусловно куда более счастлива, чем он сам.

Той ночью Моника долго не могла сомкнуть глаз. Интересно, думала она, сколько женщин могли распланировать свою жизнь столь же продуманно и тщательно, как Генриетта. Должно быть, немногие. Вот почему трущобы Ливингстона и подобных городков сплошь населяли женщины вроде Жоржетты Монтамбо или Жаклин Жоликер, которые ютились в тесных и убогих, переполненных жильцами комнатенках и каждый год рожали детей. Детей, которых приходилось забирать из школы и отправлять на фабрики, чтобы они зарабатывали деньги на еду и одежду для других детей. Такие женщины, как Жоржетта и Жаклин рано старились и умирали молодыми, прожив жизнь в грязи и ничего в ней так и не повидав, кроме нищеты и трудностей, скотов-мужей, да вечно визжащих детей.

Нет, думала Моника. Помоги мне, Господи. Только не это!

Охваченная паникой, она соскочила с кровати и кинулась к зеркалу.

Я же такая молодая, думала она, и, по слова Grand-mere, прехорошенькая. Моника посмотрелась в зеркало, и сердце ее на мгновение замерло.

Это правда, подумала она, я и в самом деле красива. Я могла бы найти себе мужчину, если бы захотела. Я могла бы выйти замуж, обзавестись чистым и уютным домом и никогда не возвращаться в Ливингстон. И тогда мне бы никогда не пришлось работать на фабрике.

На следующее утро Моника отнесла в спальню бабушки поднос с завтраком и терпеливо сидела, дожидаясь, пока Генриетта не выпьет первую чашечку кофе.

— Я не спала почти всю ночь. Grand-mere, — сказала наконец Моника. Я все обдумывала то, что ты мне вчера сказала.

— Ну и?.. — спросила старушка.

— Я поверила каждому твоему слову.

Генриетта посмотрела на свою внучку, кожа которой казалась свежей и атласной даже в ярких лучах утреннего солнца, и вдруг рассмеялась.

— Мы закатим вечеринку, — заявила она. — Да-да. Веселую шумную вечеринку, на которую я созову множество друзей. Так я отпраздную свое выздоровление, а заодно представлю всем мою замечательную внучку из Соединенных Штатов Америки. Ну и повеселимся же мы! Ведь с тех пор, как закончилась война, Монреаль так и кишит привлекательными молодыми людьми. Теперь беги вниз и приведи Селесту. Мы должны начать готовиться. И скажи Бланш, чтобы Норман поднялся ко мне, как только придет. Поспеши, дитя мое. Не мешкай.

Но, едва Моника подбежала к двери, Генриетта остановила ее.

— Подожди, — сказала она. — Прежде, чем мы устроим этот праздник, тебе предстоит кое-чему научиться. Причем обучать тебя буду я сама.

— Чему? — спросила Моника.

— Например, как увлечь мужчину и сделать так, чтобы он сходил с ума по тебе, — ответила Генриетта; ее звонкий смех еще долго звучал в ушах Моники.

Моника Монтамбо и не могла мечтать о такой вечеринке и о платье, которое ей досталось. Сам портной Генриетты лично скроил это платье. Оно было сшито из белоснежного шелка, украшено розочками и приоткрывало плечи.

— Господи, просто потрясающе! — воскликнула Генриетта, когда Моника его примерила. — У тебя точно такая же кожа, как у твоей матери.

Все комнаты на первом этаже были украшены цветами, вазочки ломились от сладкого печенья, а в хрустальных бокалах искрилось вино. Стол был уставлен такими изысканными лакомствами, о существовании которых Моника даже не подозревала, а в углу три музыканта исполняли на скрипках танцевальные мелодии. Еще там был пианист и ударник, и даже человек, который играл на аккордеоне.

Анри Перрон, адвокат Генриетты, нагнулся к ней и зашептал на ухо:

— Вы просто сошли с ума, милая Генриетта, — сказал он. — Вы же не можете позволить себе подобное расточительство. Вы пойдете по миру.

— Вы правы, Анри, — вздохнула Генриетта. — Но вы же знаете — я всю жизнь рисковала. И это моя последняя и самая важная игра. Если моя ставка себя не оправдает, мне отсюда одна дорога — прямиком в богодельню.

— Вы не только азартная, но и еще одна из самых расчетливых женщин, которых я только знал. Вы же вовсе не настолько близки к банкротству, как пытаетесь уверить в том эту девушку, и мы с вами оба это знаем. Верно? Cкажите мне правду, Генриетта. Ведь вы затеяли всю эту историю с вечеринкой для того, чтобы выдать девушку замуж за человека, который сможет заботиться о вас обеих, не так ли? У вас остались кое-какие сбережения, но вам бы не хотелось с ними расстаться. Я прав?

— Как всегда, вы попали в самую точку, Анри.

— А девушка знает об этом?

— Ну, конечно, — заверила Генриетта. — Я азартная и расчетливая, но вовсе не обманщица.

— Если это не в ваших интересах, — добавил Анри Перрон.

— Ах, Анри, вы столь же невозможны, как в молодости.

— Возможно, но ведь я вас знаю уже целую вечность, — улыбнулся Анри. — Послушайте, а кто этот красивый молодой человек, с которым разговаривает Моника?

— Как вы ловко меняете тему, — усмехнулась Генриетта. Потом, бросив взгляд через комнату, ответила: — Это Арман Бержерон. Он служил в армии с одним из моих шербрукских кузенов. Он и впрямь красавчик, верно?

Анри Перрон расхохотался.

— Думаю, что вам уже давно известно об этом Бержероне все до мелочей, — сказал он. — Включая вес, рост и даже количество денег в кармане в данную минуту.

Генриетта продолжала следить за Моникой и Арманом Бержероном. Моника звонко рассмеялась в ответ на какую-то шутку молодого человека, а ее обычно бледное лицо раскраснелось. Господи, до чего она сейчас хороша, подумала старушка. Мои уроки явно пошли ей на пользу.

— Запомни, Моника, — учила она. — Привлечь мужчину вовсе не сложно. Нужно только вскружить ему голову. Но для этого недостаточно быть только красивой, потому что большинство мужчин предпочитает лечь в постель с теплой и приветливой личностью, а не просто со смазливенькой мордашкой. Ты должна улыбаться и уметь прикинуться перед последним дурачком, что он самый замечательный человек на всем белом свете.

— А потом, когда я уже вскружу ему голову? — cпросила Моника.

Генриетта пообещала рассказать об этом после вечеринки.

— Арман Бержерон — сын фермера из Санта-Терезы, — ответила Генриетта Анри Перрону. — Его отец владеет огромными земельными угодьями, которые после его смерти отойдут сыновьям. А мальчик, пока служил в армии, освоил профессию пекаря.

— Пекарь! — фыркнул Анри Перрон. — Я думал, что для Моники вы наметили человека не столь скромной профессии.

Генриетта, вскинув брови, посмотрела на адвоката.

— Надеюсь, не стоит напоминать, что и мы с вами не относимся к сливкам монреальского общества, — холодно произнесла она. — Не вижу ничего предосудительного в профессии человека, который зарабатывает на жизнь тем, что выпекает хлеб. Не говоря уж о том, что земельные участки, которые в один прекрасный день станут его собственностью, считаются лучшими на берегах реки Святого Лаврентия. Это тоже кое-чего стоит. Есть и другие причины. Моника, например, не становится моложе. Ей уже некогда дожидаться, пока ее избранник поступит в колледж и выучится на адвоката.

— Кому некогда? — переспросил адвокат. — Монике или вам?

— Замолчите, бесстыдник! Лучше сходите и принесите мне бокал вина, потребовала Генриетта. — Здесь и так жарко, а вы слишком много болтаете.

Позже вечером Моника сидела в спальне Генриетты и расчесывала свои длинные волосы. Следя за плавными движениями ее руки, Генриетта невольно улыбнулась.

— Как тебе понравился вечер? — спросила она.

— Арман Бержерон, — мечтательно произнесла Моника. — Это будет он.

Генриетта рассмеялась.

— А ты, похоже, не теряла времени зря, — сказала она. — Но что заставило тебя так быстро решиться?

— Это не я, — ответила Моника. Это он. Он уже все решил.

— Ха! Вы только послушайте ее, — фыркнула Генриетта. — Первая вечеринка, а один мужчина уже валяется у ее ног.

— Да, — сказала Моника, продолжая как ни в чем не бывало расчесывать волосы.

Никогда прежде она не сознавала своей силы и власти, но теперь это ощущение ей понравилось. Моника знала, что Арман Бержерон начал мечтать о ней с самого первого взгляда. Сама того не сознавая, она тут же поняла, что для того, чтобы сохранить власть над Бержероном, должна казаться недоступной. По меньшей мере, в течение какого-то времени.

— Он не хочет оставаться в Монреале, — пожаловалась Моника. — Он вбил себе в голову, что должен переехать в Соединенные Штаты.

— А что тут дурного? — удивилась Генриетта. — Я бы нисколько не возражала.

Моника отложила расческу в сторону.

— Я ни за что не вернусь туда! — пылко заявила она. — Не для того я выхожу замуж, чтобы возвращаться в Ливингстон, к этой грязи и мерзости. Уж лучше остаться здесь и жить на ферме вместе с семьей Армана.

— Не будь глупышкой, Моника, — покачала головой Генриетта. Ливингстон — это еще не все Соединенные Штаты. В Америке тысячи городов, где и слыхом не слыхивали о текстильных фабриках. Арман Бержерон не хочет расставаться с профессией пекаря?

— Нет, конечно. Он ничего больше и не умеет, разве что еще ковыряться в земле.

— Тогда я напишу своим друзьям в Америку, — сказала Генриетта. Думаю, что хлебопеки там пригодятся. Не волнуйся, малышка. Тебе не придется возвращаться в Ливингстон.

Арман Бержерон окончательно уверовал, что Моника Монтамбо — самая очаровательная девушка, которую он когда-либо встречал. К тому же она была прекрасно воспитана, держалась как настоящая леди и, Арман был уверен, безусловно девственница.

— И почему ты так в этом уверен, черт возьми? — спросил Армана его приятель Эздор Деблуа. — Мне немало рассказывали о девушках из Соединенных Штатов.

— Как тебе понравится, если я заеду тебе кулаком в зубы? — огрызнулся Арман.

— Не пори горячку, Арман. Я просто спросил, почему ты так уверен, что твою очаровательную Монику до тебя еще никто не откупоривал?

— Раз ты сам этого не видишь, значит, ты просто слепой осел, раздраженно заговорил Арман Бержерон. — Тебя развратили европейские шлюхи с их выпирающими коровьими грудями и готовностью раздвинуть жирные ляжки для любого желающего.

— Может, ты и прав, Арман, но я отдал бы недельное жалованье за то, чтобы одна из них сейчас оказалась здесь. Сегодня мой жар не остудила бы ни одна из этих набожных девственниц. Даже такой персик, как Моника Монтамбо.

Бац!!! — мелькнул в воздухе кулак Армана и Эздор опрокинулся на спину.

— Ты что, рехнулся?! — завопил он сплевывая кровь. — Я же только пошутил! Арман нагнулся и помог приятелю подняться.

— Извини, Эздор, — сказал он. — Понимаешь, я и в самом деле люблю ее.

— Тогда это я должен просить у тебя прощения, — ответил Эздор. — Я и не подозревал, что у вас так далеко зашло. Пойдем, я угощу тебя стаканчиком виски.

— Нет, — с неохотой отказался Арман. Я хочу зайти к Монике, а она не выносит запаха спиртного.

— О, тогда вам с ней не по пути, — ухмыльнулся Эздор. — Ты же у нас был первый выпивоха во всей Британской армии!

— Не беспокойся, — ответил Арман и рассмеялся. — Пройдет время и я ее перевоспитаю.

— Скольких отличных парней до тебя сгубили такие надежды!

— Поверь уж мне, — покачал головой Арман. — Вот увидишь, скоро она будет ластиться ко мне, как котенок.

— Верно, — кивнул Эздор. — Только не забывай, пожалуйста, дорогой друг, что из котят вырастают кошки, а кошки порой царапаются.

Манера, в которой Моника Монтамбо дозволяла за собой ухаживать, отличаясь внешней благопристойностью, сводила Армана Бержерона с ума. Во время прогулки, когда он пытался взять Монику за руку, девушка выдергивала ее, словно ужаленная. А однажды во время танца, когда распаленный близостью ее упругого тела Арман привлек Монику к себе и сжал в объятиях, она резко вырвалась и убежала в свою комнату. И потом еще долго не хотела с ним разговаривать.

— Что случилось? — спрашивал ее Арман. — Пожалуйста, ответь мне. Чем я тебя так обидел?

Моника, побелевшая как полотно, молчала.

Арман уже начал терять надежду, когда девушка наконец ответила:

— Я тебе не какая-нибудь уличная девка, с которой ты можешь распускать руки.

— Но, Моника, — взмолился Арман, — я же люблю тебя. Я только хотел обнять тебя и ощутить поближе. Я вовсе не хотел тебя обидеть.

В тот же вечер Генриетта преподала Монике новый урок.

— Черт побери, — сказала она, — да позволь же ему хоть немного тебя потискать. Или ты хочешь совсем оттолкнуть его? Верно, ты должна строить из себя недотрогу, но не до такой же степени!

И вот, когда Арман в очередной раз попытался взять ее за руку, Моника уже не стала противиться и вырываться. Более того, она позволила Арману легонько обнять ее за плечи. И даже не вздрогнула, когда он прикоснулся губами к ее волосам.

Она такая юная и робкая, думал Арман. Я не должен забывать, что она полная противоположность парижским девчонкам, которые готовы отдаться при первом же свидании.

Минуло еще два месяца, и Арман Бержерон предложил Монике руку и сердце, и Моника согласилась. В тот же вечер Арман навестил своего приятеля Эздора, сообщил ему радостную новость, и друзья отправились в ближайший бар и упились в стельку.

Ничего, скоро все переменится, думал Арман, опрокидывая в себя очередную рюмку виски. Уже совсем скоро. Я покажу ей, что такое настоящий мужчина. Будет лежать на спине, раскинув ноги, и молить, чтобы я поднес ей дружка.

— Дело в шляпе, — объявила Моника Генриетте. — Сегодня он предложил мне выйти за него замуж, и я согласилась.

Генриетта радостно заключила внучку в объятия.

— Замечательно! — улыбнулась она. — Теперь мы должны все подготовить.

Время от помолвки до свадьбы — "жуткая тягомотина", как выразилась Генриетта. К тому же в это время случилось несколько неприятных событий. Так, Туссен прислал письмо, в котором говорилось, что Ансель вот-вот умрет, и дома требуется помощь Моники.

— Пусть это тебя не волнует, — заявила Генриетта внучке. — Я скажу Анри Перрону, и он им напишет.

Так она и сделала. По ее наущению адвокат написал, что Генриетта тоже очень больна и нуждается в постоянном уходе. Вокруг Анселя же — вся семья. Туссен Монтамбо не ответил, и когда Ансель умер, ровно за две недели до свадьбы Моники, Генриетта пожала плечами.

— Все равно это должно было случиться, — сказала она. — Раньше или позже.

Такие, как Ансель, долго не живут. Ничего, на небесах ему будет полегче, бедняжке.

— Что мне теперь делать? — спросила Моника.

— Ничего, — развела руками Генриетта. — Ты не должна ставить под угрозу свое благополучие. Не говори Арману ни слова. То, чего он не знает, не будет его мучить.

Но Моника не выдержала и отправила письмо своей сестре Антуанетте, а та, чистая душа, отписала в ответ, что рада была бы приехать в Монреаль на сводьбу, но, увы, это невозможно. Она и Туссен зарабатывали теперь деньги, чтобы прокормить всю семью, а Франсуаза, хотя и пошла работать на фабрику, получала пока слишком мало, и это было не в счет.

Она в ловушке, подумала Моника. Ее ждет такая же судьба, как и всех остальных.

Моника искренне сочувствовала Антуанетте, но внутри питала к сестре благодарность за то, что не оказалась на ее месте.

Ни один из Монтамбо так и не приехал в Монреаль на свадьбу Моники, тогда как Бержероны, напротив, прибыли всей семьей.

Зенофиль провозгласил тост за счастье внука и его молодой жены, сел на место и вдруг заметно содрогнулся.

— В чем дело, папа? — спросил Альсид.

— Ничего, все в порядке, — ответил Зенофиль. — Перепил, должно быть. Холодом вдруг проняло.

— Тогда выпей еще, — предложил Альсид. — Сразу согреешься.

Может быть, подумал старик. Только чем теперь согреться Арману?

Многое я повидал на своем веку, припомнил он. Многих женщин познал веселых и злобных, хорошеньких и дурных. Но ни у одной в глазах не было такого леденящего холода, как у этой, которую выбрал в жены бедняга Арман.

— Она мне не нравится, — шепнула мать Армана его сестре Аурелии.

— О, маман, как ты можешь так говорить о Монике? Ведь мы ее совсем не знаем.

Аурелия вынашивала уже третьего ребенка и была настроена благодушно.

— Ничего не могу с собой поделать, — вздохнула Берта. — У меня плохое предчувствие и на сердце тяжело.

— Не говори так, маман, — попросила Аурелия. Настроение у нее упало. Предчувствия маман никогда ее не обманывали.

К восьми вечера все мужчины упились вусмерть, да и Арман, хотя и пил гораздо меньше своих братьев, едва держался на ногах.

Моника отвела его в сторону.

— Сколько еще будет продолжаться это безобразие? — спросила она, сверкая глазами.

Арман расхохотался, подхватил ее на руки и покрутил из стороны в сторону.

— Сегодня наша свадьба, — напомнил он. — Все должны веселиться до упада. Пойдем, я налью тебе вина.

— Немедленно опусти меня, — холодно приказала Моника. Когдда Арман повиновался, она пронзила его таким ледяным взглядом, что Арман на мгновение протрезвел.

— В чем дело, милая? — встревоженно спросил он.

— Ты можешь оставаться здесь, если хочешь, — заявила Моника, — а я ухожу.

Арман схватил ее за запястье и больно сжал.

— Ты уйдешь отсюда только вместе со мной, — твердо сказал он. — Ты теперь моя жена. И будет лучше, если ты начнешь это понимать.

Моника резко вырвала руку, подхватила свою накидку и кинулась к дверям, оставив Армана стоять и провожать ее взглядом.

— О, с этой строптивицей придется еще повозиться! — выкрикнул Антуан, брат Армана. — Ты бы лучше догнал ее, братец!

— Сейчас, — ответил Арман и присоединился к дружному смеху братьев и отца.

Он даже не заметил, что ни его дед, ни мать, ни сестра Аурелия не смеялись вместе с остальными. Другие девушки нервно захихикали, но тут скрипачи заиграли веселую мелодию, и все поспешили танцевать.

Когда Арман зашагал по улице по направлению к особняку Генриетты Монтамбо, его распирал гнев. Даже в войну ему не приходилось ощущать такой злости. Сейчас он проучит эту дрянь! Преподаст ей такой урок, который эта стерва никогда не забудет!

Дом Генриетты стоял погруженный в темноту, лишь в окне одной из спален на втором этаже горел свет, и Арман понял, что Моника бежала всю дорогу, чтобы опередить его. Старая дама отпустила повариху, а сама отправилась в гости к друзьям, чтобы молодоженам в их первую брачную ночь никто не мешал. Арман взбежал на крыльцо и потянул ручку входной двери. Дверь была заперта.

Арман, ни секунды не раздумывая, схватил увесистый булыжник и разбил стекло в ближайшем окне на первом этаже. Он влез в дом и направился прямо к спальне Моники, несколько раз больно наткнувшись в темноте на острые углы. Как он и ожидал, дверь в спальню тоже была заперта изнутри. Арман без малейшего колебания высадил ее плечом и ворвался в спальню.

Моника, даже не сняв накидку, тихо сидела на стуле, обтянутом темно-красным бархатом.

— Что ты наделал? — укоризненно спросила она. — Рано утром ты должен починить дверь, прежде чем вернется Grand-mere.

Она медленно встала и сняла накидку.

— Тебе придется помочь мне снять платье, — сказала она. — Оно застегивается на спине.

Арман тяжело, словно увязая в глине, шагнул вперед и неловкими деревянными пальцами нащупал гладкий шелк. Он успел только подумать, что, должно быть, и в самом деле здорово наклюкался.

— Спасибо, — сказала Моника, когда он покончил с пуговицами. — Теперь выйди, пожалуйста, в другую комнату, пока я приготовлюсь к постели.

Как-то раз во Франции Арману попался на улице настоящий идиот, который шел, смешно выворачивая ноги и пуская пузыри. Я бреду сейчас точь-в-точь, как тот идиот, подумал он, покидая спальню Моники. Надо же было так напиться. Тем более, что теперь, после того, как гнев из меня вышел, я едва на ногах держусь.

Однако полчаса спустя, когда Арман уже давным-давно разделся и сидел в соседней комнате, дожидаясь хоть кокого-то сигнала из спальни Моники, он почувствовал, что опять закипает.

Что же это за дьявольская женщина? — спрашивал он себя, меряя шагами комнату.

Наконец, он не выдержал, решительно прошагал к проломленной двери и заглянул внутрь спальни. Комната была погружена в темноту, а Моника, как ни в чем не бывало, лежала в постели.

— Черт бы тебя побрал! — заорал Арман. — Ты же моя жена, а ты заставляешь меня ждать и мерзнуть как последнего болвана, в то время как сама лежишь здесь и насмехаешься надо мной!

— Не смей ругаться, Арман! — сказала Моника. — Ты будешь спать в другой комнате. Ты слишком пьян.

Вместо ответа Арман сдернул прочь одеяло. Разорвав на Монике ночную рубашку, он набросился на нее как ненормальный, и ненасытно терзал и терзал ее тело, пока не изнемог. Арман сознавал, что причинил ей боль, но намеренно не останавливался, ожидая, что Моника закричит от страха или боли, а, возможно, и от страсти; но Моника лежала неподвижно, не произнося ни слова. Арман с трудом приподнялся, включил свет и увидел, что Моника лежит на спине в разорванной донизу ночной рубашке, а на простыне алеют кровавые пятна. Темные глаза Моники неподвижно смотрели сквозь него.

— Ну как? — только и сумел спросить Арман.

Моника долгое время не отвечала, продолжая смотреть перед собой. Наконец она сказала:

— Ты свинья, Арман Бержерон. Мерзкая пьяная свинья.

Неделю спустя Арман и Моника Бержероны переехали в городок Эймити, штат Нью-Гэмпшир, где, как узнал друг и врач Генриетты Рене Жандрон от своего американского коллеги доктора Бенджамина Саутуорта, открылась вакансия для опытного пекаря. Было решено, что Генриетта Монтамбо, продав свой особняк в Монреале, переедет жить к молодым, и Арман грустно подумывал, что вот уже во второй раз в жизни крупно вляпался — сам напросился в лапы этой парочке, словно рождественский подарок, и путь назад уже отрезан.

Однако Генриетте Монтамбо не довелось воспользоваться плодами своего замысла. Не прошло и месяца со дня свадьбы Армана и Моники, как старушка скончалась от удара, так и не побывав в Соединенных Штатах. Из оставшихся после Генриетты денег, которых оказалось куда больше, чем кто-либо ожидал, Моника унаследовала девять тысяч долларов, которые пустила на оплату собственного дома в Эймити. Она заплатила наличными и переехала туда вместе с Арманом. В этом доме они и остались.

Глава восьмая

Анжелика Бержерон не спускала глаз с доктора Бендажамина Саутуорта, который стоял у изголовья постели ее отца. Анжелика подумала, что доктор выглядит очень старым и усталым, и пальцы его, которыми он нащупывал пульс у Армана, заметно дрожат. В комнате было удушливо жарко и стоял запах, к которому девочка успела настолько привыкнуть, что уже почти не замечала.

Господи, как это грустно, подумала Анжелика и вздохнула. Умирать в такой душной комнате со спертым воздухом. Бедный папочка. Как же он сможет меня оставить? Боже, как грустно. Жгучие слезы катились по щекамм Анжелики, и, как девочка ни старалась, она не могла их унять.

Странно, но сейчас, оправясь от первого страха, Анжелика больше не верила, что папа и вправду умрет. Она посмотрела на его ладонь, беспомощно висевшую в руке врача, и тяжело вздохнула.

Доктор Саутуорт повернулся и пристально посмотрел на нее, но Анжелика не заметила. Она повесила голову и уставилась на собственные кулачки, сжимавшие коленки; длинные волосы девочки упали вперед и почти закрыли ее лицо.

Анжелика вздыхает точь-в-точь, как ее мать, подумал доктор. Моника настоящий мастак по части таких глубоких и мученических вздохов.

Анжелика была худенькая невысокая девочка с большущими темно-карими глазами на удлиненном лице с высокими скулами. Длинные светлые волосы доставали почти до пояса, и Моника подолгу расчесывала их. Каждую неделю, вымыв девочке говову, Моника расчесывала ей волосы до тех пор, пока они не высыхали. Она никогда не пыталась вытереть их насухо, как свои собственные, и каждый вечер, когда девочка ложилась в постель, Моника заходила к ней в спальню, брала гребень и целых десять минут расчесывала и расчесывала длинные шелковистые пряди.

Волосы дочки были для Моники предметом особой гордости. Никто никогда не посмеет сказать, что ее дочка — не самый ухоженный ребенок во всем Эймити.

Арман тоже обожал волосы Анжелики. Порой вечерами, когда Анжелика заползала к нему на колени (несмотря на ворчание матери, которая говорила, что девочка уже почти взрослая), Арман долго гладил шелковистые пряди.

— Ma petite blonle[9], - любил говорить он, целуя ее в затылок.

— Арман, прекрати! — кричала Моника. — Девочке уже двенадцать лет.

Арман посматривал на жену и продолжал гладить Анжелику по голове.

— Она же еще крошка, — говорил он. — Она mon petit ange[10]. Да, милая? — И снова целовал дочку. — Mon petit ange du ciel.

— Никакая она не крошка, — кипятилась Моника. — Ей уже двенадцать, и она уже молодая дама.

— А вот ответь мне сама, Анжелика, — спрашивал Арман самым что ни на есть серьезным голосом, хотя Анжелика видела в его глазах смех, — ты моя крошка или нет?

Анжелика устраивалась поудобнее и тыкалась носом в свое любимое, так чудесно пахнувшее местечко между шеей и плечом.

— Да, папочка, — шептала она. — О, да.

— Анжелика! — цедила Моника и тяжело вздыхала. — Немедленно отправляйся наверх. Тебе пора делать уроки.

— Да, маман, — покорно отвечала Анжелика и улыбалась Арману, потому что прекрасно знала — прежде чем уйти из дома, папочка обязательно поднимется к ней и поцелует, пожелав спокойной ночи. А потом, вернувшись домой, на цыпочках подкрадется к ее кровати и проверит, не сползло ли одеяло. Иногда, просыпаясь ночью, Анжелика обнаруживала, что Арман сидит на краю ее постели и шепчет всякие глупости.

— Наконец, мне удалось решить тайну мироздания, — шептал он. — Теперь я могущественнее, чем президент Соединенных Штатов и король Англии, вместе взятые.

— И что ты теперь сделаешь, когда ты стал могущественнее президента и короля? — спрашивала Анжелика.

— Гм-мм, — Арман задумчиво поглаживал себя по подбородку. — Дай подумать. Прежде всего, я объявлю следующую субботу праздником. Но праздником только для тех маленьких девочек, которым двенадцать лет, у которых длинные белокурые волосы и большущие карие глаза, и зовут этих девочек Анжеликами.

Анжелика прыскала и начинала хихикать.

— Ш-шш, — Арман подносил палец к губам. — Мы же не хотим, чтобы главный казначей или члены парламента узнали это. Ведь это государственная тайна.

Анжелика зарывалась у него на груди, давясь от смеха.

— Мне так нравится, как от тебя пахнет, папочка.

От ее отца пахло мыльным порошком, сигарами и виски — обо всем Анжелика сразу вспоминала, как только начинала про него думать. Чудесный аромат удивительным образом смешивался с мягким добрым голосом, веселым раскатистым смехом, при котором обнажались ровные белые зубы, и колючей щетиной, прижимавшейся к ее щеке. Но больше всего Анжелике был по душе этот удивительный родной запах.

Однажды, еще совсем малышкой, она сидела у окна в ожидании, пока Арман вернется домой с работы, и вот, увидев, как он показался из-за угла, сорвалась с места и бросилась к входной двери, крича во все горло:

— Я чувствую запах папы!

Но Моника, которая хлопотала у печи, разогревая ужин, даже не повернулась. Она только буркнула:

— Не мудрено!

Девочка остановилась как вкопанная, удивленная не столько словами, сколько маминым тоном.

— Что ты сказала, маман? — переспросила она.

— Я сказаала "не мудрено", — ответила Моника. — Даже мертвец учуял бы запах твоего папочки. Еще бы — ведь от него разит за милю, как от ходячего трактира.

— Что, маман?

Моника обернулась, посмотрела на выжидательно поднятую мордашку ребенка и в миллионный, должно быть раз подумала, что не питает к Анжелике материнских чувств. Возможно, останься они сразу с дочкой вдвоем, все было бы по-другому, а так с самого рождения Анжелика была дочкой Армана.

— Я сказала, что нет ничего удивительного в том, что ты почувствовала запах своего отца, — хриплым голосом сказала Моника. — Его учуял бы даже мертвец.

— А-аа, — протянула Анжелика. Она была сбита с толку и хотела спросить у матери, что та имела в виду, но Арман уже стоял в дверях и она не могла терять времени.

— Папочка!

Арман подхватил дочурку и подбросил в воздух.

— Ну чем я не король? — расхохотался он. — Ведь меня встречает настоящая принцесса!

Он закружил Анжелику, которая смеялась и визжала от восторга.

— Арман! — крикнула Моника. — Опусти ребенка. У нее живот заболит перед ужином.

Арман поставил девочку на пол. Анжелика чувствовала, что отношения между родителями стали натянутыми. Словно их держала невидимая резиновая нить. Нить всегда была натянута и никогда не ослабевала…

— Анжелика! — позвала мать. — Иди мыть руки.

Анжелика почувствовала, как к горлу подкатил комок, а в глазах запершило.

— Да, верно, — подтолкнул ее Арман. — Вымой руки и возвращайся, потому что мне не терпится рассказать тебе о чудесном изобретении.

— О каком, папочка? — глаза Анжелики широко раскрылись. Она уже забыла про навернувшиеся слезы.

— О, — сказал Арман, — это замечательное изобретение, о котором я имею право рассказать только маленьким девочкам, которые носят имя Анжелика и у которых очень, ну очень чистые руки. — Он умолк и посмотрел в загоревшиеся глаза дочери. — Но я, так и быть, чуточку подскажу. Это изобретение имеет отношение к транспорту.

— Машина! — закричала девочка, захлопав в ладоши, и радостно запрыгала.

— Анжелика, — со вздохом сказала Моника. — Ну почему ты никогда не слушаешься свою мать? Я же сказала тебе — иди мыть руки. Немедленно!

— Да, маман.

— Ты не успеешь, — сказала Моника, глядя, как Арман направился в столовую к шкафчику, в котором стояла бутылка виски. — Мы уже садимся ужинать. Умывайся быстрее.

— Успею, — ответил Арман. — На это много вермени не требуется.

— Разумеется, — бросила Моника.

После слов Моники резиновая нить снова натянулась. Анжелика испугалась — а что будет, если резинка не выдержит и лопнет? Ей стало так страшно, что она повернулась и со всех ног бросилась в ванную.

Вряд ли это получилось у нее осознанно, но с той поры Анжелика ни разу не говорила матери, что чувствует папин запах. Более того, она стала вообще редко разговаривать с матерью. Жизнь с матерью сводилась к чистой одежде, убранным комнатам и достаточно обильной, хотя и довольно однообразной еде — причем сама Анжелика ни в чем этом матери не помогала.

Моника без конца твердила:

— Ты не должна портить руки. Настоящую леди можно сразу узнать по рукам. Не хочу, чтобы кто-нибудь упрекнул меня в том, что я вырастила не настоящую леди.

Или:

— Жить в грязи грешно. Наш Создатель сотворил тело как храм для души. А можешь ты вообразить себе грязную церковь? Нет. То же самое и с людьми. Грязнуля живет во грехе и противится воле Господней.

Бесед у матери с дочерью не получалось. Когда Моника говорила, Анжелика слушала ее вполуха. Стоило ли слушать, если мать все равно никогда не говорила ничего путного. Все разговоры сводились к их дому или бабушке Генриетте, или к новым платьям, которые Моника собиралась сшить Анжелике все это казалось девочке ненужным и скучным.

Незадолго до своего дня рождения — ей должно было исполниться двенадцать — Анжелика проснулась ночью от боли и ощущения, будто она погружена во что-то липкое. Девочка зажгла свет, откинула одеяло и с ужасом увидела, что ночная рубашка и простыни мокрые от крови. Анжелика бросилась вниз, оглашая дом криками, а мать, только взглянула на нее, отвернулась с гримасой отвращения.

— Пришло, — вздохнула Моника.

— Что со мной случилось? — давясь от слез, выкрикнула девочка, но мать даже не повернулась.

— Иди и вымойся, как следует, — брезгливо процедила она.

— Но я умираю! — крикнула Анжелика.

Охваченная ужасом, она не помня себя бросилась вон из дома и помчалась, не чуя под собой ног к дому доктора Бенджамина Саутуорта, где, как она знала, был Арман. Взбежав на крыльцо, она забарабанила кулачками по двери:

— Папа! Папа!

Арман открыл дверь сам, из-за его спины выглядывал доктор.

— Что за чертовщина! — невольно вырвалось у Армана. Не веря своим глазам он уставился на распростертую на крыльце дочь. — Что случилось?

Он подхватил ее на руки.

— Я умираю, папочка, — пролепетала сквозь слезы Анжелика.

— Дьявольщина! — прохрипел доктор Саутуорт.

Но Анжелика его не слышала. Она обхватила ручонками папину шею и прижалась к его теплой щеке. Раз ей суждено умереть, она умрет в отцовских объятиях.

— Не бойся, малышка, ты не умираешь, — сказал доктор Саутуорт.

Мужчины обмыли девочку, а потом доктор Саутуорт сходил и принес ей одну из собственных ночных рубашек.

— Вот, одень это, Анжелика, — ласково произнес он. — А твою грязную старую рубашку мы просто выбросим.

— Нет, — возразил Арман. — Она вовсе не грязная. Ничего необычного не случилось.

Вот как Анжелика Бержерон узнала про менструальный цикл. Она сидела на коленях у отца и слушала во все уши. Две таблетки аспирина уняли ее дрожь, а несколько капель бренди в стакане с теплым молоком, который заботливо подставил ей отец, погрузили Анжелику в дремоту. Она уже почти спала, когда в комнату вошла Моника.

Она подняла с пола окровавленную ночную рубашку дочери и накинулась на мужа.

— Что вы с ней сделали?

Анжелика не открывала глаз, но от нее не ускользнул холод в голосе отца.

— Мы рассказали ей о том, что должны были давным-давно объяснить.

Моника взяла стакан с остатками молока и принюхалась.

— Так я и думала, — сказала она. — Вы со своим пьяницей-дружком решили споить мою дочь. Анжелика! Просыпайся.

— Моника. — Арман даже не повысил голос, но Анжелике показалось, что он кричит. — Замолчи!

Анжелика услышала, как мать охнула.

— Если у тебя самой какие-то идиотские представления о том, какой должна быть женщина, это не значит, что тебе дозволено портить ребенка. Я этого не потерплю. Уж можешь мне поверить.

— Как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном? — взвилась Моника. — Ты не у себя в пекарне!

— Я обращаюсь к тебе, Моника, — продолжал Арман все тем же ровным голосом. — Я не позволю тебе испортить жизнь моему ребенку.

— Твоему ребенку! — вскричала Моника. — А я, по-твоему, уже и не мать?

— Мать, конечно, — кивнул Арман. — Хотя и против собственной воли.

Он закутал прикидывавшуюся спящей Анжелику в свое пальто и на руках отнес ее домой и уложил в постель.

— Можешь открыть глаза, малышка, — сказал он, склонившись над дочкой. — Она внизу.

Анжелика улыбнулась, а Арман погладил ее по волосам и поцеловал.

— Спи, моя милая, — сказал он. — Завтра поговорим.

Вскоре Арман рассказал дочери о том, чем различаются мужчины и женщины, и как появляются на свет дети. Он не скрывал от Анжелики ничего, но говорил так бережно и доверительно, что девочка прониклась к нему всей душой. Когда они беседовали, Арман разговаривал с ней, а не просто говорил или обращался к ней, он умел слушать дочку так, словно ему и впрямь важно было узнать ее мнение, посоветоваться с ней. Иногда затевали беседы на серьезные темы, но чаще придумывали веселые забавы, которые тщательно скрывали от матери.

Некоторое время назад доктор Саутуорт приобрел машину, которую Моника панически боялась и ненавидела. А вот для Армана, которого доктор обучил езде на новом автомобиле, и для Анжелики эта машина была не просто средством передвижения. В их играх она представлялась то колесницей Бен-Гура, то крыльями богов, а то и ковром-самолетом.

— С тех пор как доктор обучил тебя водить этот драндулет, у меня нет ни минуты покоя, — ворчала Моника. — Я не хочу, чтобы Анжелика каталась с тобой. Это опасно, и в машине грязно.

Кончилось тем, что Арман и Анжелика перестали разговаривать об автомобиле при Монике. Но иногда после ужина Арман брал дочь за руку и спрашивал:

— Не хочешь немного прогуляться перед сном?

И они с Анжеликой спешили к дому доктора Саутуорта, где их ждала замечательная машина. Они долго катались по мощеным улочкам Эймити, и Анжелике казалось, что она птичка, которая порхает в поднебесье. Она только мечтала, чтобы это никогда не кончилось.

— Не беспокойся, малышка, — говорил ей Арман, когда прогулка подходила к концу. — Потом будет еще лучше, обещаю тебе.

Лучше становилось, когда Арман выходил из глубокого запоя — именно тогда он возвещал, что чувствует себя могущественнее, чем президент Соединенных Штатов и король Англии, вместе взятые.

Тогда они с Анжеликой отправлялись в поход или даже куда-нибудь уезжали. Чаще всего на несколько часов, иногда на целый день, а несколько раз — о, как это было чудесно! — на весь уик-энд. К двенадцати годам Анжелика успела уже повидать Бостон и даже побыать в Провиденсе — никто из детей, что посещали городскую школу Эймити, не мог похвастать тем же. Ночевала Анжелика в гостинице и завтракала в постели, в то время как отец читал ей вслух газету и постоянно смешил, разговаривая разными голосами.

Он купил ей бархатное пальмишко с бархатной же муфтой, и Анжелика, вышагивая рядом с отцом, чувствовала себя первой дамой в Бостоне. Обедая в гостиничном ресторане, она ела такие волшебные яства, как салат из свежих фруктов со взбитыми сливками, яблочный пирог "а ля мод" и даже кофе со сливками и двумя кусочками сахара, в то время как ее отец заказывал и поглощал невозможную гадость вроде сырых устриц.

— Устрицу нужно жевать, — назидательно говорил Арман, запихивая в рот отвратительного вида комок, — не глотать целиком. Вот. Попробуй, как я.

Но у Анжелики ничего не выходило, и Арман заботливо подносил ей ко рту салфетку, чтобы девочка могла незаметно для окружающих выплюнуть недожеванную устрицу.

О, папочка, — как-то раз сказала Анжелика, — как мне не хочется возвращаться домой. Как жаль, что мы не можем переехать в Бостон и остаться жить в этой гостинице. Только вдвоем — ты и я.

Арман Бержерон жевал, не отрывая голову от тарелки, и почувствовал неимоверное облегчение, когда к их столику подошел официант.

— Хотите еще кофе? — спросил он.

— Да, будьте любезны, — с важным видом кивнула Анжелика.

Дважды отец возил ее на Атлантическое побережье. В первый раз Анжелика испугалась, потому что никогда прежде не видела океан, который оказался вблизи куда более бескрайним, холодным и бурным, чем на картинках. Но во второй раз ей уже понравилось.

— Как здесь здорово, папочка! — воскликнула она.

Арман расхохотался.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в океане? — спросил он. — То, что он существует сам по себе. Он может реветь или нежно накатывать на берег. Он может приласкать или убить, в зависимости от настроения, и никто на свете не в состоянии ему помешать.

Оба раза они ездили на побережье зимой, потому что Арману не нравилось, когда летом пляжи заполняли шумные людские толпы, а на золотистом песке валялись бесчисленные пакетики и недоеденные сандвичи.

Монику, похоже, не слишком интересовало, где проводили время отец с дочерью, и она почти не задавала вопросов.

— Представляешь, маман, мы обедали в ресторане, — сказала Анжелика. И я заказала настоящий салат.

— Замечательно, — отвечала Моника. — А что заказал твой папа?

Анжелика понимала, какого ответа ожидала от нее мать. Она хотела услышать, что Арман ничего не ел, а целыми днями напролет пьянствовал.

— Устрицы, — ответила она. И спросила: — А тебе нравится мое новое пальто, маман?

— Ну, разумеется, — вздохнула Моника. — Оно такое дорогое и совершенно непрактичное. Бархат моментально снашивается.

Зачем она так вздыхает? — думала Анжелика. Никто ведь не мешал ей поехать вместе с нами. Она же сама захотела остаться дома.

Арман и в самом деле ни разу не увозил из дома Анжелику, не предложив Монике составить им компанию. Но у Моники всегда был припасен подходящий ответ. Нужно было гладить белье или стирка навалилась; паркет давно не полирован или нужно закончить платье для девочки.

Правда, раз или два, Моника ездила с ними, но заканчивались такие вылазки плачевно. В Бостоне Моника упиралась и не хотела идти на площадь кормить голубей. Цены в ресторанах были непомерно высоки, а дома она готовила куда вкуснее и уж несравненно дешевле. В поезде шумно и грязно, да и эти ужасные мужчины в последнем купе пьют спиртные напитки. Она устала и ноги гудят. Когда отходит следующий поезд до Эймити? Да и вообще, что вы нашли в этом дурацком Бостоне? Грязный мерзкий город.

Когда отец сказал об очередной поездке, Анжелика затаила дыхание.

— Моника, — сказал он. — В следующую субботу я хотел бы съездить в Бостон. Ты поедешь со мной?

— Нет. У меня слишком много дел. К тому же, глупо выбрасывать на ветер столько денег.

И Анжелика тихонько задышала, стараясь, чтобы никто не заметил, как она рада.

— Ну а ты, мой ангел?

— О, да, папочка! Я очень хочу поехать!

Анжелике не казалось, что в этих поездках отец пьет больше или меньше, чем дома. Она знала, что в тех случаях. когда они уезжали с ночевкой, папа всегда клал в чемодан несколько бутылок, но никогда не придавала этому особого значения. Арман никогда не пил на людях, тем более с ней, в обществе юной леди.

А вот в гостиничном номере он частенько прикладывался к бутылке, да и по дороге, когда они ехали в поезде, наведывался в туалет куда чаще, чем следовало бы. Иногда во время прогулок он доставал из заднего кармана брюк свою любимую серебряную фляжку и отпивал из нее, но это случалось только, когда вокруг не было ни души.

Однако Моника не выдержала и спросила Анжелику прямо в лоб, пьет ли Арман, когда уезжает с дочерью из дома.

— А почему ты спрашиваешь, маман? — поинтересовалась Анжелика.

— Почему? — переспросила Моника. — Да потому, что это противозаконно, вот почему. Отвечай мне.

Анжелика не могла скрыть удивления.

— Что ты называешь противозаконным?

— То, что сказала, — ответила Моника, с трудом сдерживая нетерпение. — В этой стране пить спиртное противозаконно. На то есь так называемый сухой закон, нарушать который — большой грех.

— А когда папа пьет здесь или в доме доктора Саутуорта, это тоже грех?

— Да, но тогда по крайней мере его не видят чужие люди. Ответь же мне: выпивает ли папа, когда вы с ним уезжаете?

Анжелика посмотрела матери прямо в глаза.

— Нет, — твердо сказала она.

Насколько могла вспомнить Анжелика, в тот раз она впервые намеренно солгала одному из своих родителей.

Пить, конечно, противозаконно и грешно, думал порой Арман, когда его мучала совесть, но ведь должна же быть в жизни хоть какая-то отдушина, черт возьми. Какое-то тепло, доброта, сучувствие, женская ласка, наконец. Если потребность в этом свидетельствует о слабости натуры, значит — он слабак, поскольку не раз пытался без всего этого обойтись, но так и не сумел.

Вначале Арман надеялся, что жизнь их исправится, когда Моника забеременеет. По мере того, как будет приближаться время родов. Ведь и его собственная мать, которая, забеременев, делалась невыносима, затем преображалась; вдруг, время сотворит такое же чудо и с Моникой. Но чуда не случилось.

В глазах окружающих Моника была идеальной женой. Даже Арман признавал, что по части домашнего хозяйства равной ей не было. Дом всегда блестел чистотой, а еда, хотя и не слишком разнообразная, была достаточно вкусной и обильной. Но иногда во время трапезы Арман вспоминал застолья своей матери Берты, чудесный чесночный запах, острое пощипывание соусов и подлив. Моника не любила никаких приправ.

Она уверяла, что от них портится желудок, хотя на самом деле верила старым женским байкам о том, что острые приправы повышают сексуальные аппетиты мужчин.

Вот так и пришлось Арману привыкать к однообразной на вкус пище, и в одно утро, опрокинув второй стакан вина, он подумал: я слишком много пью, пора бы немного сбавить обороты. Тем не менее, он наполнил фляжку доверху, как обычно. В конце концов, нужно же как-то продержаться до вечера. Влить в себя хоть немного тепла, чтобы забыть о невзгодах.

— Почему ты пьешь эту гадость? — спросила Моника.

Арман примирительно поднял руку.

— Мне это доставляет определенное удовольствие, моя дорогая, ответил он.

А сам подумал: только бы избежать очередного скандала! Только бы не сегодня. Господи, только бы не сегодня.

— Удовольствие! — Моника выплюнула это слово, словно оно обожгло ей язык. — Это все, о чем ты только можешь думать, да? А на меня тебе наплевать! Да, плевать на свою жену и на ее еще неродившегося ребенка. Тебе недосуг даже подумать о нас, верно?

— Ты не права, родная, — кротко ответил Арман, а сам подумал, что, если можно придумать словечка, которое совершенно не подходило бы его жене, да и никогда не подойдет, так это "родная". — Я только и думаю, что о тебе и о нашем ребенке.

— Не смеши меня, — хрипло произнесла она. — Ты всегда думаешь только о себе и о своих скотских удовольствиях.

Арман медленно налил себе на добрых два пальца чистого виски и выпил залпом, не разбавляя.

— О каких удовольствиях ты говоришь, Моника? — спросил он. — Виски? Секс? Или и то, и другое?

Моника внезапно закрыла лицо руками.

— Это не твое дело, Арман, — сказала она. — Пожалуйста, уйди отсюда и оставь меня одну.

Армана сразу охватил стыд. Он посмотрел на поникшую голову Моники, на ее рузбухший живот и, отставив стакан в сторону, попытался обнять ее.

— Нет. Не надо, Арман. Уйди отсюда. Оставь меня в покое.

— Моника! Моника, милая моя. Давай не будем сегодня ссориться. Позволь мне…

Моника вырвалась из его рук.

— Оставь меня в покое! — завизжала она. — Не прикасайся ко мне!

Лишь каким-то крохотным уголком мозга, не затуманенным яростью, Арман сумел осознать, насколько захлестнул его гнев. Гнев стучал в висках, пульсировал в жилах, но более всего распирал стиснутые кулаки, и это испугало Армана. Ему уже приходилось испытывать такое. Еще до того, как он затеял драку в салуне, до того, как завербовался в армию и до того, как едва не сломал челюсть одному из своих братьев. Арман понял, что готов ударить жену.

Он заставил себя отвернуться, но, если он сумел обуздать гнев в кулаках, с языком Арману совладать не удалось.

— Я ухитрился жениться на самой вздорной, взбалмошной и холодной, как рыба женщине во всем этом чертовом мире!

Моника рванулась к двери. Арман хотел было ухватить ее за руку, но промахнулся. Моника взбежала по лестнице наверх и, влетев в спальню, попыталась хлопнуть дверью перед носом Армана, но Арман успел подставить ногу.

— Ничего не выйдет, — сказал он. Я уже сыт по горло твоими выходками. Тебе это больше с рук не сойдет.

Моника не плакала. Повернувшись к нему спиной, она смотрела в окно, стройная и высокая, и Арман на мгновение подумал, что, глядя на нее со спины, никто не сказал бы, что она на сносях. Он смотрел на нее и чувствовал, как гнев постепенно вытесняется пустотой. Не зная, что делать с руками, он засунул их в карманы брюк и уставился на ковер, жалея, что не может выпить.

— Моника?

Она не повернулась и не ответила.

— Давай просто сядем и спокойно поговорим вместо того, чтобы бегать друг за другом по дому, словно детишки, играющие в прятки.

Арман попытался вложить в голос всю неизрасходованную нежность и ласку.

Не поворачиваясь, Моника ответила:

— Будь в тебе хоть капля здравого смысла, ты бы уже давно понял, что нам с тобой не о чем говорить.

— Хорошо, хорошо, — произнес Арман. — Но, Моника, я же пытаюсь понять. Я знаю насколько для тебя это тяжело…

На сей раз Моника повернулась.

— Ах, какой ты добрый, — язвительно заговорила она. — Херувимчик ты мой!

— Оставь, Моника, прошу тебя. — Арман вынул было руки из карманов, но почувствовав новый приступ гнева, засунул их обратно. — Я знаю, как трудно женщине дается беременность. Но вскоре этому придет конец, а пока мне бы не хотелось, чтобы ты вымещала все обиды на мне. Я готов помочь тебе чем только можно, но будь я проклят, если смогу снести такое отношение, как сейчас.

— Я, я, я, — заговорила Моника. — Ты только о себе и думаешь. Одно "я" у тебя на уме. Твое виски, твой покой, твое терпение, твоя жизнь — то, что тебе хочется.

Задрав голову, она быстро прошагала мимо Армана и вышла из спальни.

— Подожди, — окликнул он.

Моника, не останавливаясь, спустилась по лестнице и прошла на кухню. Арман последовал за ней. Он пытался сглотнуть, но в горле застрял комок и ему одуряюще хотелось выпить.

— Послушай… — снова начал он.

— О, Господь всемогущий! — воскликнула Моника. — Ты отстанешь от меня или нет? Одевайся и иди на работу. Ты и так уже опаздываешь.

Не в силах больше терпеть, Арман быстро прошел в столовую к заветному шкафу и налил стакан виски. Сделав пару глотков, он вернулся на кухню, держа в руке стакан, наполовину наполненный золотистой жидкостью.

— Понимаешь, Моника, — заговорил он, ощущая, как благодарное тепло разливается по жилам, — у тебя есть один недостаток. Очень серьезный.

— У тебя тоже есть один недостаток, — сказала Моника. Она смерила его взглядом и брезгливо отшатнулась, словно опасалась испачкаться. — Он заключается в том, что ты совершенно омерзителен.

Ярость снова захлестнула его, застучала в висках. Арману хотелось наброситься на Монику, схватить и лупить по щекам до тех пор, пока голова не отвалится. Или швырнуть через всю комнату. Вместо ответа он поднес к губам стакан и опорожнил его.

— Тебе не удалось меня провести, Арман Бержерон, — не унималась Моника. — Остальным-то ты сумел пустить пыль в глаза, но не мне. Я знаю тебя как облупленного. Сразу раскусила. Ты родился омерзительным и таким же подохнешь!

— Тогда какого черта ты вышла за меня? — выкрикнул Арман.

Голос Моники прозвучал тихо и спокойно.

— Потому что так хотела моя бабушка, — сказала она. — Потому что я не становилась моложе и мне был нужен муж. Потому что я была такая дура, что надеялась со временем сделать из тебя приличного человека. Я надеялась, что в хорошем доме и в семье ты вылезешь из привычной грязи. Я надеялась, что буду тобой гордиться, а вместо этого мне даже стыдно показать тебя своим родным из Ливингстона. Да, я в тебе жестоко ошиблась, но ты не рассчитывай, что, если я уж оказалась в западне, то я буду валяться в грязи вместе с тобой.

— Это ты оказалась в западне? — выкрикнул Арман. — Ты? В жизни не слышал подобного вздора!

— Да, — голос Моники сорвался на визг. — Да, я в западне. — Она прижала кулачки к животу. — Ты только посмотри на себя. Только посмотри. Почти всегда пьян или же пьянствуешь со своими мерзкими дружками, пока я прозябаю одна в доме, который тебе бы не видать как своих ушей, если бы не деньги моей бабушки, в занюханном городке, где мне все противно, но откуда я не могу уехать, потому что мне стыдно показать тебя своим родным. Я в западне, потому что вынуждена носить в своем чреве нежеланного ребенка, зачатого из-за твоего скотского пьянства. И не надейся, что я забуду об этом хоть на минуту. И не моли меня о прощении, потому что я тебя никогда не прощу. Ты за все заплатишь. До своего последнего вздоха заплатишь.

Арман осторожно поставил стакан на стол, натянул пальто, остановился прямо перед Моникой и посмотрел на ее искаженное лицо.

— Будь проклята, Моника, — сказал он. Чтоб тебе гореть в геенне огненной!

С рождением Анжелики ничего не изменилось. А кое в чем даже ухудшилось, поскольку до того, как ребенок появился на свет, Арман мог хотя бы мечтать о том, чтобы сбежать. Правда, такие мысли закрадывались в его голову лишь по ночам, в особенности после крепкой выпивки.

Почему бы мне не удрать?

Но нет. Бержероны не из тех, кто бросают на произвол судьбы беременных жен.

Хотя Моника не пропадет. Кто угодно, но только не Моника. Пока у нее есть ее дом и вдосталь чистящих средств, она будет довольна и счастлива.

Я мог бы вернуться домой на ферму. А ей посылать деньги.

Мне бы не пришлось больше ни видеть ее, ни слышать ее проклятья и ощущать ее ненависть.

Я бы ушел, чтобы никогда не возвращаться.

Но в тот вечер, когда доктор Саутуорт протянул Арману орущий розовато-золотистый комочек — Анжелику, — Арман понял, что никогда больше мысли не допустит о побеге. Улыбнувшись смоpщенному личику дочурки, Арман подумал, что отныне навеки связан с Моникой невидимыми узами — любовью к прелестной малютке.

— Нам несказанно повезло, Арман, — рассказывал потом доктор Саутуорт. — Чудо, что роды прошли благополучно. С ними обеими все будет в порядке, но Моника больше не сможет иметь детей.

— Спасибо тебе, дружище, — отвечал Арман, целуя дочурку в нежную щечку. — Спасибо, что подарил мне такое счастье.

Моника была не в состоянии кормить ребенка, так что Арману приходилось вставать по ночам, чтобы готовить для малышки молочко.

— Жаль Монику, — говорил Бенджамин Саутуорт. — Ведь всякая мать мечтает сама выкармливать младенца.

— Да, — отвечал Арман, а сам думал: как бы Моника выкармливала младенца, когда в ее грудях уксус, а не молоко?

Годы прошли незаметно.

Арман не успел и глазом моргнуть, как Анжелика уже встала, а вскоре и побежала. У него уже тогда щемило сердце.

— Не бегай так быстро, моя милая. Не убегай от меня. Останься со мной.

Потом настало время первого бала, и Арман повез Анжелику в Бостон покупать наряд. Они выбрали голубое бархатное платье с кружевной белой оторочкой.

— Вот, теперь ты уже настоящая принцесса, — сказал Арман. — Весь мир будет лежать у твоих ног.

— Ты совсем рехнулся, Арман! — крикнула Моника. — Ты хочешь, чтобы дочь выросла с верой в твои идиотские сказки?

— Да, — ответил Арман. — Да, хочу. Анжелика должна знать, что она особенная, что ее любят. Ведь то, что она есть, это уже чудо.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что ребенок, зачатый в ненависти, ребенок, которого вынашивала злобная мать, превратился в такого прелестного и нежного ангела. Именно поэтому она и стала особенной, единственной во всем мире. Разве не так, Моника?

И он посмотрел на нее с горькой улыбкой.

Годы неслись вскачь.

Вот Анжелика уже пошла в школу. По вечерам она теперь делала уроки, обзавелась подружками, и Арману стало как никогда одиноко.

Владельцы пекарной фирмы "Санни Дей Бейкинг Компани" были отпрысками старой фамилии Эвереттов. Интерес к самой пекарне они проявляли всего два раза в год, когда семейный адвокат показывал им полугодовой отчет о доходах. Эимы Чарльз и Лестер проводили во Флориде или на юге Франции, а летом ездили в Канаду, Данию или Швецию. Будь их воля, они бы никогда и не появлялись в Эймити, где их отец в свое время открыл первую пекарню, поскольку приобрел неподалеку летний домик и заметил, какую нужду испытывает городок в свежем хлебе и выпечке. Сами Эверетты традиционно занимались древесиной, бумагой и углем, который добывали на нескольких шахтах в Канаде, так что, если бы не сводки о доходах, Чарльз с Лестером вообще забыли бы о существовании "Санни Дей".

Арман давно уже понял, что секрет настоящего руководителя заключается в том, чтобы подобрать сильных исполнителей. Пока рядом есть надежные люди, пекарня прекрасно обходится без директора. Поэтому Арман придавал особое значение подбору людей и никогда не принимал на работу лодырей, глупцов или пьяниц. Довольно скоро он убедился, что ему достаточно проводить в своей конторе всего один час в день, чтобы пекарня работала как часы. К тому времени, как Анжелике исполнилось семь, Арман Бержерон уже жил в мире, где ему не предъявляли требований на работе, жена в нем не нуждалась, а дочь росла так быстро, что ее потребность в отцовской заботе становилась все меньше и меньше. Именно в тот год Арман и завел себе любовницу.

Звали ее Диана Дикинсон, так, во всяком случае, она сама говорила. Когда-то она хотела стать актрисой, но теперь, в тридцать пять лет и располнев, довольствовалась ролью владелицы и исполнительницы песен в баре на одной из узких улочек городка Хаббарда.

Хаббард, единственной достопримечательностью которого была кожевенная мануфактура, удобно располагался всего в пятнадцати милях от Эймити.

Арман платил ренту за квартирку с кухонькой, которую снимала Диана. Когда бы Арман ни приезжал в Хаббард, Диана принималась петь "Мужчина, которого я люблю", в ту минуту, как только Арман появлялся в баре. Потом она подсаживалась к нему за столик и они вдвоем выпивали, пока Арман не говорил, что пора уходить. Пышные груди Дианы всегда жаждали его ласок и поцелуев, а белые ляжки раскидывались в стороны по его первому требованию.

Как только Арман испускал вздох удовлетворения, Диана вылезала из постели, начинала расчесывать волосы и говорила вслух:

— Ты был просто великолепен, дорогой.

Арман вставал, одевался, опрокидывал еще одну рюмку, чтобы унять горечь во рту, а Диана говорила:

— Пора мне возвращаться на работу, милый.

Пятнадцать минут спустя Арман уже ехал назад, в Эймити.

— Ты совсем спятил, Арман! — возмущался доктор Бенджамин Саутуорт. Ведь эта женщина — самая обыкновенная шлюха. Она переспала со всем Хаббардом, с половиной Эймити, да еще и со всем Тилтоном и Франклином впридачу.

— Я знаю, — терпеливо отвечал Арман.

— Так, какого дьявола ты тогда…

— Сядь лучше и выпей, — говорил Арман, откупоривая очередную бутылку. — Лучше этого не сыскать. Из Канады.

— Знаю, — усмехнулся доктор. — Я сам сегодня виделся с Пуго.

Пуго был мелким воришкой из Монреаля с мордочкой хорька, который снабжал спиртным всю северную часть штата Нью-Гэмпшир.

— Тем более, — говорил Арман. — Сядь и притихни.

— Не пытайся сбить меня с толку, Арман. Я говорил про эту Дикинсон.

— Оставь, — устало просил Арман. — Я только что вернулся из Хаббарда и совершенно не расположен вспоминать Диану.

— Осел ты, друг мой, — говорил доктор. — А вдруг Моника пронюхает?

Арман осушил стакан и долго сидел, глядя перед собой.

— Дорогой мой Бенджамин, — сказал он, наконец. — Расскажу-ка я тебе кое-что про себя и Монику. Про нашу совместную жизнь.

Чета Бержеронов вызывала у доктора Бенджамина Саутуорта любопытство еще со времени переезда в Эймити. Но, как и большинство уроженцев Новой Англии, доктор Саутуорт от природы отличался сдержанностью и не любил совать нос в чужие дела.

— Арман, — произнес он. — Прости меня. Я вовсе не собирался лезть к тебе в душу или поучать тебя. То, что ты делаешь — твое личное дело.

Арман расхохотался.

— Теперь ты говоришь, как один из этих чопорных стручков-англичан из Торонто. Они тоже никогда, ну совершенно никогда не лезут в душу. Нет, mon cher, ты вовсе не лезешь ко мне в душу. То, что я собираюсь тебе рассказать, сослужит тебе службу. Даже повысит твой авторитет в глазах коллег.

— Не надо, прошу тебя, Арман, — попросил смутившийся доктор.

— Нет уж, — возразил Арман. — Выслушай меня, а в один прекрасный день ты, быть может, напишешь умную статью для медицинского журнала. Моя жена и я… — Он приумолк, потом сказал: — Или лучше сказать — Моника и я? Не важно. Как бы то ни было, мы с ней не спим вместе.

— Что ты имеешь в виду, черт побери? — спросил доктор.

— Терпение, мой друг, — Арман предостерегающе приподнял ладонь. Терпение. Нет, мы иногда ложимся в одну и ту же постель. Ты ведь наверняка заметил, что у нас в доме нет раздельных спален, а в нашей общей спальне всего одна кровать. Но это вовсе не супружеское ложе.

— Арман, ты просто пьян.

— Возможно. Во всяком случае, я шел к этому весь день. Но ты послушай. Моника разработала совершенно уникальную систему. Может быть, ты замечал, что внизу, на первом этаже, она выгородила для себя уголок, который называет комнатой для вышивания? И ты видел, что там стоит кушетка? Так вот, в те ночи, когда я поднимаюсь наверх первым, Моника остается внизу в этой клетушке и спит на кушетке. Но это еще не все. В тех случаях, когда Моника ложится спать первой, а это бывает чаще всего, она залезает в постель со своей стороны и лежит недвижно, как бревно. Когда я тоже ложусь, она делает вид, что спит. Для нее это вопрос гордости.

Арман подлил себе виски.

— А я еще долого-долго лежу без сна.

— Арман, — мягко произнес доктор и сжал пальцами руку друга.

— О, я понимаю, о чем ты думаешь, — сказал Арман. — Ты, должно быть, недоумеваешь, как нам с Моникой удалось завести ребенка. Что ж, я тебе и это скажу. В нашу брачную ночь я изнасиловал ее — именно тогда она и забеременела. Это единcтвенный стоящий поступок, который я совершил за все время нашей с ней совместной жизни. Наоборот, я абсолютно уверен, что единственный добрый поступок Моники за это же время это рождение Анжелики. С тех пор я больше ни разу к Монике не прикасался.

Мужчины долгое время сидели и молчали, потом Арман посмотрел на своего друга и произнес:

— Вот тебе кое-какой материал для статьи в журнале. Я долго, очень долго раздумывал над этим. Бывают дети, которые появляются на свет Божий с какими-то недостатками: с одной рукой или ногой, глухие, немые или слепые. Это следствие ужасных ошибок природы, трагических ошибок. Но, мой друг, за эти годы я пришел к другому выводу. Природа может ошибиться не только при формировании внешности человека, но и при создании его внутренней сущности. Одно ведь следует из другого, верно? Я знаю это наверняка, потому что именно так случилось с Моникой.

— Откровенно говоря, я ни черта не понимаю, — покачал головой доктор Саутуорт. — Моника ничем не отличается от остальных женщин. А то, что она больше не сможет иметь детей, вовсе…

— Подожди, — перебил его Арман. — Я говорю вовсе не о физическом изъяне. Ошибка, которую допустила природа, создавая Монику, совершенно иного рода. У Моники изъян другого характера. Каким-то образом ее сердце лишилось тепла, а душа утратила способность любить. То место, в котором заключены чувства у других женщин, у Моники совершенно пусто. Моника заперла дверцу и не впускает туда больше ничего и никого.

— Арман, ты не имеешь права так говорить, — возразил доктор. — Я уверен, что Моника любит вашего ребенка, так же, как и тебя.

— Любит? — горько усмехнулся Арман. — Моника любит Анжелику не больше, чем дом, мебель или белье в шкафу. Все это для нее лишь объекты, которые следует содержать в чистоте и сдувать с них пылинки, чтобы, не дай Бог, они не показались кому-нибудь грязными.

— Если все это правда, — произнес доктор, — тебе следовало давным-давно с ней расстаться.

— Да, одно время я всерьез думал об этом, — вздохнул Арман. — До рождения Анжелики я мечтал о том, как сбегу. Но с того дня, как ты вручил мне в руки эту прелестную малютку, я больше ни разу не вспоминал об этом.

— Но ребенок не сможет заменить тебе все остальное, — сказал доктор. — Ни один ребенок не возместит тебе утрату женской любви и ласки. Ты бы безусловно обрел счастье с другой женщиной.

— Если бы я даже не любил Анжелику больше жизни, — сказал Арман, — я не оставил бы ее Монике. Я не допущу, чтобы малышка стала такой же, как мать. Я хочу, чтобы у нее была прекрасная жизнь, чтобы все вокруг светилось счастьем и любовью.

— Значит, ты пожертвовал собой ради Анжелики, — заключил доктор Саутуорт. — Лично я никогда не одобрял самопожертвования.

— Но я вовсе ничем не пожертвовал, — возразил Арман. — Просто я распрощался с некоторыми привычками.

Он снова наполнил свой стакан, поднес его к губам, но не выпил.

— Бенджамин, — сказал Арман. — Знаешь, какие в моей родной деревне яблоневые сады? Как они цветут весной? Они тянутся вдаль бесконечными белоснежными рядами и кажутся даже белее, чем есть, из-за чуть розоватого оттенка. У цветков в самой середине есть желтое пятнышко, и пчела, садясь на цветок, сосет его сердцевинку с такой страстью, словно это юноша, который целует свою возлюбленную. А видел ты когда-нибудь первые ягодки земляники в лесу? Такие крохотные, что пара без труда умещается на ногте мизинца. Их съедаешь в сметане — такой густой, что в ней стоит чайная ложечка, — и тебе даже не хочется подсыпать сахара, такие сладкие эти ягодки.

А утром ты просыпаешься с рассветом. Смотришь из открытого окна и глаза увлажняются от всей этой немыслимой красоты, и тебе хочется выскочить босиком и кататься по свежей росе. Внутри возникает щемящая боль, и ты внезапно осознаешь, что где-то в мире есть существо, которое мечтает разделить с тобой все это счастье. Женщина, которой не нужно ничего объяснять, но которая молча встанет рядом с тобой и испытает это счастье и эту боль.

Бенджамин, а знаешь ли ты, какие необыкновенные тени отбрасывают в поздние дождливые вечера уличные фонари в Париже? А девушка, которая рядом с тобой, кажется в такой вечер воздушной и неосязаемой, она тает в твоих объятиях и растворяется в тебе. А рассвет так рано пробирается в крошечные спаленки в домах на бульваре Сен-Жермен. В призрачном голубоватом свете лежащая с тобой рядом женщина просыпается и ты видишь, что ее соски уже набухли, а лоно уже увлажнилось соком любви, нетерпеливо ожидая твоих ласк. В такое утро девушка не станет брыкаться или кричать. Она тихо лежит, внимая твоим ласкам и лишь время от времени еле слышно поскуливает, словно маленький зверек. Но ты целуешь ее грудь и губами ощущаешь, как колотится ее сердце, словно готовое вот-вот выпрыгнуть на свободу, и вот тогда ты осознаешь, что получаешь самое большое удовольствие не от того, что делаешь ей сам, а от того, что она дает тебе. Удивительно, Бенджамин. Порой я просто не могу понять, куда все подевалось — яблоневые сады, дикая земляника и крохотные спаленки в голубой рассветной дымке.

Арман откинулся на спинку стула, а стакан выскользнул из его руки и упал на пол, но доктор не слышал звон разбившегося стекла.

Доктор Бенджамин Саутуорт тихонько плакал.

Глава девятая

Вскоре после того, как Анжелика Бержерон отпраздновала свой восьмой день рождения, доктор Саутуорт начал всерьез беспокоиться о своем друге Армане. Он уже давно предупреждал Армана о последствиях пьянства, но тот только смеялся.

— Бенджамин, — говорил он. — Чья бы корова мычала, а твоя… Ты же сам обожаешь заложить за ворот.

— С двумя большими отличиями, — серьезно отвечал доктор. — Я никогда не пью днем, а вечером начинаю пить только на сытый желудок.

— Ты просто переводишь добро, мой друг, — говорил Арман. — Любому известно, что ничего не может сравниться с глоточком славного виски натощак.

— Верно, — согласился доктор. — Но и с ударом по твоей печени тоже ничего не сравнится.

— Ты несешь вздор, словно выжившая из ума старуха, — холодно ответил Арман. — Как будто на твоем месте сейчас Моника.

Несколько раз случалось даже так, что доктор отказывался составить компанию Арману в выпивке. Но даже это не помогало. В таких случаях Арман либо приходил к другу и пил в одиночку, либо уже напивался вусмерть в Хаббарде, тогда доктору приходилось ехать за ним и отвозить домой.

Доктор начал замечать, что на щеках Армана появляются тоненькие синие вены, изломанные, как паучьи лапки. Порой Арман прижимал руку к правому боку, а потом с болезненной гримасой отдергивал — доктору становилось страшно.

— Послушай, Арман, — сказал он как-то вечером, — что, если мне тебя обследовать хорошенько? Выглядишь ты ужасно.

Арман ударил стаканом по столу.

— Предоставь мне самому заботиться о своем здоровье, — выкрикнул он. — Когда мне понадобится врач, я пошлю за тобой. А сейчас я просто пришел к тебе в гости, запомни!

Арман стал прибавлять в весе. Причем вовсе не так, как толстеют от систематического переедания. Он заметно размяк, обpюзг и с каждым днем ему становилось труднее и труднее заставлять себя отправляться в пекарню, даже на один час.

— Теперь ты походишь на свинью еще больше обычного, — заявила Моника. — Ты только посмотри на себя. Ты уже не можешь застегнуть брюки, да и воротнички тебя душат.

— Душат меня уже давно, Моника, — ответил Арман. — И воротнички тут ни при чем.

По утрам, когда Арман просыпался, сердце его так колотилось, что было трудно дышать и ему приходилось брать в кулак всю свою волю, чтобы спуститься и налить себе виски. В конце концов он стал с вечера прятать бутылку под кровать, чтобы утром оставалось только протянуть руку.

— Это мне вместо будильника, — говорил Арман сам себе. — Чтобы легче было продирать глаза по утрам.

Когда Моника впервые нашла бутылку, она так рассвирепела, что Арман всерьез подумал, не хватит ли ее удар.

— Неужели тебе мало, что ты поглощаешь свое пойло по всему дому? завопила она. — Теперь ты уже носишь эту мерзость в нашу спальню!

— А что такого особенного в нашей спальне? — спросил Арман. — Или ты превратила ее в священный алтарь вечной целомудренности?

Он приподнял бутылку над головой.

— Предлагаю тост, — провозгласил Арман. — За любовный акт. Подойди ко мне и помоги мне осуществить этот акт, моя святая, самая чистая в мире дева.

— Ты пьян! — крикнула Моника. — Еще ногу не высунул из постели, а уже пьян как свинья.

— О Боже, — тихо произнес Арман. — Боже, помоги мне.

Моника подбежала к нему, выхватила из рук бутылку и, подскочив к окну, принялась выливать виски.

— Свинья! — вопила она, не переставая. — Свинья! Свинья! Свинья!

Арман даже не ожидал, что может еще двигаться с такой быстротой. В три прыжка очутившись у окна, он вырвал у Моники наполовину опустошенную бутылку, а другой рукой так толкнул жену, что она отлетела назад и навзничь опрокинулась на пол.

— Если ты еще раз так сделаешь, бессердечная дрянь, я убью тебя!

Моника лежала на полу, уставившись на него ненавидящим взором.

— Вот значит как, сказала она, обретя дар речи. — Мало того, что ты меня обесчестил, опозорил, так теперь ты бьешь меня.

— Тебя давно следовало бить, — сказал Арман. — Тогда, возможно, сейчас бы это не понадобилось.

Моника забарабанила кулаками по полу.

— Какой же ты мерзавец! — закричала она. — Грязный, вонючий мерзавец!

Арман приложился к бутылке, потом сказал:

— Вставай, Моника. На полу могла затеряться пылинка; ты испачкаешься.

— Убирайся вон! — завопила она. — Вон из моей комнаты! Вон из моего дома! Арман переступил через нее и направился к двери.

— С радостью, моя дорогая.

— Убирайся! — вопила она. — Убирайся к своей шлюхе и напивайся в ее спальне!

Арман медленно обернулся.

— Что ты сказала?

— Сам знаешь! — запальчиво выкрикнула Моника. — Весь город знает о твоей шлюхе, которую ты содержишь в Хаббарде. Об этой пробляди, которая продается тебе за квартирную ренту и несколько рюмок виски.

— Значит, тебе это известно, — сказал Арман и улыбнулся.

— С самой первой минуты. Ты даже любовницу толком завести не можешь. Весь город про тебя говорит.

Арман вздрогнул.

— Моя девочка? — спросил он. — Она тоже знает?

Моника поднялась с пола и принялась отряхивать юбку.

— Нет еще, — сказала она и злорадно улыбнулась. — Но скоро узнает. Можешь на сей счет не волноваться.

Арман, сжав кулаки, шагнул к ней, и Моника отшатнулась, увидев его перекошенное лицо.

— Если ты когда-нибудь расскажешь об этом Анжелике, я тебя убью, пообещал Арман. — Поверь мне, Моника. Я задушу тебя голыми руками!

Моника протиснулась мимо него к двери.

— Не смеши меня, сказала она. — Ты уже дважды за утро пообещал убить меня, но в тебе не осталось силы даже чтобы убить муху. Тебя хватает теперь лишь на то, чтобы поднести ко рту бутылку.

Арман поставил бутылку на маленький столик.

— Зря ты так в этом уверена, Моника, — сказал он.

Они стояли и пожирали друг друга взглядом, когда снаружи из-за двери послышался топот маленьких ножек.

— Папа! — донесся голосок Анжелики. — Папа, ты там? Мне пора в школу.

Моника не шевельнулась, не сводя с него взгляда. Арман шагнул к двери.

— Вот видишь, — злобно прошипела Моника. — Ты не просто свинья и пьянь. Ты еще и трус.

Арман расправил плечи, но не посмотрел на Монику.

— Я здесь, моя милая! — позвал он. — Заходи.

По мере того как текло время, Арман Бержерон оставался трезвым все реже и реже, пока дело не дошло до того, что он был трезвым лишь, когда увозил с собой Анжелику. Да и то не вполне трезвым. Да, он старался держать себя в руках, не срыгивать, не терять равновесие и нормально разговаривать, но отлучки в туалет становились все чаще и чаще. И еще он всегда просыпался раньше Анжелики и старался напиться впрок, зная, что днем сделать это ему будет труднее.

Однажды вечером, когда Анжелике шел уже двенадцатый год, Арман пришел домой к доктору Бенджамину Саутуорту и напился у него до бесчувствия. Доктор уложил его на кушетку, расстегнул ему брюки, задрал рубашку и хорошенько осмотрел. Живот Армана сразу рассказал доктору обо всем. Крупные, синие, переплетенные вены он прочитал как дорожную карту, а потом прощупал печень, которая местами была твердой, как старый сапог. Доктор не стал дожидаться пробуждения Армана, а сделал то единственное, что подсказывала ему совесть. Он отправился прямиком к Монике.

— Что вам угодно? — холодно спросила Моника, пригласив его в гостиную, — Армана дома нет.

— Я знаю, — ответил доктор. — Я пришел, чтобы поговорить с вами.

— Я вас слушаю.

— Моника. Я прекрасно понимаю, что мы с вами никогда не были близкими друзьями, — начал он. — Но сегодня я пришел как друг.

Моника не ответила, продолжая стоять, скрестив на груди руки и выжидая. И внезапно доктору Бенджамину Саутуорту стало ясно, какую жизнь вел его друг Арман. Эта женщина была сделана из камня. В ней не было ни тепла, ни сострадания и уж тем более — прощения.

— Арман скоро умрет, — без обиняков сказал он, надеясь этой жестокой прямотой пробиться сквозь ее железную оболочку.

Моника и бровью не повела.

— От чего? — сухо спросила она. — Что его гложет?

— Цирроз печени.

— Доктор, — спокойно сказала Моника, — мне неинтересно слушать ваши врачебные словечки. — Объясните мне по-человечески — отчего он умирает?

— От спиртного, — ответил доктор. — Виски, выпивка, называйте, как хотите. Это его и убивает.

— А вас это удивляет, доктор? — спросила Моника, улыбаясь уголком рта. — Меня же удивляет другое: если дело и правда в спиртном, почему Арман еще до сих пор жив?

— Все дело в том, что он слишком много пьет и слишком мало ест, ответил доктор. — Если он навсегда не покончит со спиртным, он умрет.

— Извините, но вы меня запутали, — сказала Моника. — Что вы от меня-то хотите?

— Вы должны заставить его отказаться от пьянства, — сказал доктор. Он должен больше есть. Прежде чем идти к вам, я составил ему диету. Я оставлю ее вам. Он должен неукоснительно ей следовать.

— Сядьте, доктор, — пригласила Моника самым любезным тоном, на который была способна. — Теперь скажите: говорили ли вы обо всем этом Арману?

— Пытался, тысячу раз должно быть. Сами же знаете, какой он упрямец. Он только смеется и говорит, чтобы я не вел себя, как старуха.

— Вот вам и ответ, — сказала Моника. — Если он не слушает вас, почему вы считаете, что он послушается меня?

— Вы его жена.

— И что из этого? Я пыталась заставить Армана отказаться от спиртного с того самого дня, как вышла за него замуж. Сами знаете, это совершенно бесполезно. Он глух к мольбам, просьбам и увещеваниям. У него вся семья такая.

— Мне нет дела до его семьи, — сказал доктор. — Для меня важен только сам Арман.

— Помню день нашей свадьбы, — продолжала Моника, словно не слышала его. — Все пьяные в дым. Его дед, отец, братья и мужья его сестер. Не удивилась, если бы узнала, что и женщины в этой семейке пьют. Но Арман был хуже всех — он был как животное.

— Это же в прошлом, — напомнил доктор. — А теперь мы должны помочь ему.

— Повторяю свой вопрос, доктор. Чего вы от меня хотите?

— Я поговорю с ним снова. Я повторю ему то, что сказал вам, а потом вы начнете о нем заботиться.

— Что значит "начнете"? — возмутилась Моника. — Я всю жизнь о нем забочусь. Я стираю и глажу его одежду, вовремя подаю еду. — Она пожала плечами. — Разве я виновата, что он не хочет есть? Нет, доктор Саутуорт. Я делаю для своего мужа все, что в моих силах. Больше мне нечем ему помочь.

— Но вы должны! — выкрикнул доктор. — Черт возьми, неужели вы не понимаете, что я пытаюсь втолковать вам? Он умрет, если вы ему не поможете. Вы хоть это понимаете? Если ничего не изменится, он и года не протянет.

Моника вытаращилась на него.

— Теперь начните сначала, — спокойно сказала она. — Расскажите мне подробнее о его болезни.

Доктор терпеливо, в течение часа пытался самым доходчивым языком рассказать Монике про ццрроз печени. Позже, когда он ушел, Моника продолжала еще долго сидеть в кресле.

Странно, подумала она, что оба раза спасение для нее пришло в виде болезни. Много лет назад, сразу после войны, благодаря эпидемии инфлюэнцы ей удалось вырваться из Ливингстона и спастись от ненавистных фабрик, а теперь новая надежда пришла в виде цирроза печени у Армана.

Она встала, пошла на кухню и поставила на печь чайник, но двигалась словно во сне.

Если Арман умрет, подумала Моника, я заберу Анжелику и уеду из Эймити навсегда. Возможно, я даже вернусь в Ливингстон, но только на сей раз мне уже не придется ютиться в трущобах. Я сама воспитаю Анжелику, без влияния ее мерзкого отца. Мы будем жить с ней вдвоем, и никто нам не помешает. Может быть, я буду шить для богатых дам. Мы будем вдвоем. Это будет, как в раю.

Если Арман умрет, она продаст дом в Эймити и эти деньги вместе с полученной за Армана страховкой обеспечат их надоло, возможно, даже до самой свадьбы Анжелики. Или еще дольше.

Моника заварила чай и спохватилась лишь тогда, когда заметила, что насыпала на две ложки заварки больше, чем обычно. Она не думала, что делает. Она возблагодарила Господа за то, что все эти годы обходилась без модных вещей, но вовремя вносила огромные, как ей всегда казалось, взносы за страхование жизни Армана.

Вскоре после разговора Моники с доктором Саутуортом Арман почувствовал, что дома что-то переменилось. Он, правда, не мог точно сказать, что именно.

В поведении самой Моники ничего не изменилось. Однако теперь выходило так, что, когда бы Арман ни возвращался домой, ужин немного запаздывал, так что у Армана всегда оставалось время для пары лишних рюмок. Порой он успевал выпить даже пять или шесть, а уж тогда остатки аппетита окончательно улетучивались. Впрочем, Моника никогда не бранила его за то, что он не прикасается к тарелке. Более того, она даже не прятала его бутылку, как прежде. Теперь, когда бы Арман ни вернулся домой, бутылка красовалась на обычном месте, а иногда рядом стояли и другие бутылки Арман даже не мог вспомнить, где их купил.

Должно быть, Пуго поставляет теперь виски другой марки, думал он.

Но Арман жестоко ошибался.

На окраине Эймити жили братья Гэмсби, которые тайком изготавливали джин и очень ядовитое виски. Мало кто знал братьев Гэмсби по именам, поэтому называли их обычно Труляле и Труляля. Как и многие другие жители Эймити, Моника зачастила теперь к братьям Гэмсби. Ей даже не приходилось обращаться к ним по-английски. Она только указывала на бутылки, которыми были уставлены стены их грязной, покрытой толью лачуги, и протягивала деньги. Заставлять Армана пить эту отраву ей не приходилось; Арман был готов пить все, что угодно, особенно когда местный контрабандист Пуго не успевал вовремя привезти из Канады очередную партию виски.

О, Моника была прекрасно осведомлена о Пуго. Так же, как и о Диане Дикинсон. Диана Дикинсон! Ну и имечко!

Когда Моника думала о Диане, ее охватывала злость к покойной бабушке Генриетте, хотя она и твердила себ вновь и вновь, что это несправедливо, и что Генриетта ни в чем не виновата.

Разве не сложилось так, как предсказывала Генриетта? Арман завел любовницу и оставил свою жену в покое. У Моники был прекрасный дом, оплаченная страховка, ребенок, и в Эймити ее уважали, несмотря на то что она упорно отказывалась учить английский. Да и как ее было не уважать трудолюбивая, опрятная и набожная женщина, которой приходилось многое терпеть, и она стойко сносила любые тяготы во имя долга.

Разве Генриетта виновата в том, что Арман завел себе трактирную шлюху?

Моника говорила себе, что чувствовала бы себя по-другому, если бы Арман выбрал в любовницы добрую, чистую и приличную женщину. Но разве захотела бы такая женщина встречаться с Арманом? Бабушка должна была предупредить ее о том, с какими именно женщинами могут якшаться такие мужчины, как Арман. Жаль, что Генриетта не рассказала об этом еще в Монреале. Пришлось Монике самой узнавать эту горькую правду.

Моника и теперь чувствовала жгучий стыд, вспоминая о том, как садилась на поезд, идущий в Хаббард, шла по улочкам, глядя, как виснет на руке Армана эта грязная шлюха, и как они заходят в ее грязную нору. Моника стояла на холодном ветру, время от времени чиркая спичкой, чтобы посмотреть по наручным часам, как долго торчит ее муж у этой мерзкой женщины из салуна. Почему Генриетта не рассказала о том, как это стыдно?

После беседы с доктором Саутуортом Моника снова начала переписываться со своей семьей. Если раньше она присылала им только поздравления к Рождеству и Пасхе, то теперь она начала писать письм каждую неделю. Туссен отвечал ей, словно ничего не случилось, а Антуанетта, которая вышла замуж за фабричного рабочего по имени Джозеф Леду и успела родить уже четверых детей, не могла и не пыталась скрыть свою радость. Она даже предложила ездить друг к другу в гости. Может ли она приехать к Монике в Эймити? Найдется ли в доме Моники место для нее и ее четверых детей? Или Моника сама хочет приехать в Ливингстон? Никто из родных еще не видел Анжелику, а качество фотоснимков было не слишком высоким.

"Не говори ничего папе и остальным, — писала Моника, — но дело в том, что мой муж очень серьезно болен. Врач говорит, что у него рак — поэтому я пока и не хочу, чтобы ты приехала. Может быть, позже, когда ему станет лучше, ты приедешь к нам со своими детьми или я выберусь в Ливингстон".

Антуанетта, прочитав письмо сестры, пришла в ужас. Она даже не показала его своему мужу. Рак считался неизлечимым, как венерическое заболевание или сумасшествие, поэтому Антуанетта предпочла сжечь это письмо. Она не сказала никому ни слова даже тогда, когда за две недели до Рождества Арману стало совсем плохо, и Моника написала сестре, что ее муж, похоже, стоит одной ногой в могиле.

Глава десятая

Доктор Бенджамин Саутуорт подошел к постели умирающего и, как ему показалось, в миллионный раз нащупал пульс на запястье Армана Бержерона.

Сегодня это случится, подумал он.

Снаружи и без того мрачное февральское небо заволокли свинцовые тучи, из которых сыпал густой и свежий снег. Похоже, снегопад продлится всю ночь.

Только бы не сегодня этому должно случиться, подумал доктор. Арман всегда терпеть не мог снега и стужи. Если ему суждено было умереть, то в июне, когда все цветет. Господи, если я чего-нибудь не выпью, то разойдусь по швам.

Анжелика снова заплакала, но уже совсем негромко, словно от безнадежности.

— Я схожу за твоей мамой, Анжелика, — тихо сказал доктор. — Посиди здесь и я приведу ее.

Он спустился вниз и тихонечко постучался в дверь каморки Моники.

Вот оно, ее убежище, подумал он. Бастион ханжеского целомудрия.

— Вам нужно подняться, Моника, — сказал он, когда она открыла дверь.

— Арман? — быстро спросила она.

— Нет еще, — ответил он. — Анжелика. Вы ей нужны.

Моника торопливо взбежала по ступенькам, и доктор услышал, как открылась и снова закрылась дверь спальни. Он вошел в столовую и открыл дверцу шкафа, но на верхней полке стоял только кофейный сервиз Моники из китайского фарфора. Доктор Саутуорт нагнулся и заглянул на одну из нижних полок, как на его глазах часто делал Арман.

Слава Богу, подумал он, когда его пальцы сомкнулись вокруг горлышка бутылки.

Но, когда доктор увидел, что держит в руке, он едва не выронил бутылку. Перед ним был классический образец зелья, которое изготавливали Труляле и Труляля, причем бутылка была лишь наполовину пуста. Доктор вытащил пробку и принюхался.

— Доктор! — послышался сверху голос Моники. — Скорее сюда, пожалуйста!

Бенджамин Саутуорт не шелохнулся. Он не мог оторвать взгляда от бутылки.

Невозможно, подумал он. Пьяный или трезвый, никогда Арман не пошел бы к братьям Гэмсби. Тогда кто? Каким образом?

— Доктор! Скорей же!

Бенджамин Саутуорт повернулся на звук голоса Моники и — все понял. Не выпуская из руки бутылки, он поднялся в спальню умирающего и, прежде чем приблизиться к постели Армана, поставил бутылку на бюро. Моника следила за ним глазами, которые внезапно утратили всякое выражение.

— Анжелика! — позвал Арман. — Анжелика!

Это было первое слово, которое он выдавил за несколько дней.

— Анжелика!

Девочка взяла его за руку.

— Да, папочка. Я здесь.

— Будь осторожнее! — крикнул Арман. Он попытался приподняться, но доктор удержал его за плечо.

Грудь Армана судорожно вздымалась от усилия.

— Анжелика!

— Да, папочка!

Несколько слезинок девочки упали прямо на руку Армана, и Анжелика вытерла их ладошкой.

— Что, папочка?

— Будь осторожна! — сказал Арман. — Твоя мать. Берегись ее! Берегись!

Девочка начала всхлипывать.

— Не беспокойся, папочка, — сдерживая рыдания, пробормотала она. — Я буду беречь маман. Я буду всегда заботиться о ней.

— Нет! Нет! Нет! — закричал Арман. — Я вовсе не то имел в виду. Берегись ее или она тебя погубит.

В последний раз судьба сыграла злую шутку с Арманом.

Ему казалось, что он кричит, предупреждая дочь об опасности, но ни один звук не слетел с его губ. Его губы едва заметно пошевелились и из угла рта потекла струйка слюны. В ушах вдруг послышался оглушительный рев, словно Арман оказался посреди бушующего океана, и откуда-то издалека он слышал голос Анжелики, повторявшей:

— Не беспокойся, папочка. Я буду беречь маман.

— Нет! Нет! Нет!

На гребне самой последней и высокой волны засияла многоцветная пена, которая рассыпалась на ярком солнце мириадом радужных брызг.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

Все приглашенные на бракосочетание Анжелики Бержерон и Этьена де Монтиньи единодушно утверждали, что оно было самым великолепным из всех, что когда-либо происходили в церкви Святого Георгия, а прием — самым грандиозным за всю историю Ливингстона. Однако те, кто не был приглашен, заявляли, что оба мероприятия носили характер показной и утрированный, выглядели дешево, хотя и значительно превосходили возможности вдовы, каковой являлась Моника Бержерон, вынужденная заниматься шитьем, чтобы сводить концы с концами. Люди в положении Бержеронов не имеют права так хвастаться. В особенности во время великой национальной депрессии.

Суть дела состояла в том, что если бы бракосочетание и прием проводились одной из лучших семей, живших в Северной части города, то все было бы оценено нормально. Но франко-канадская публика, проживавшая по соседству с Моникой и Анжеликой, не привыкла к любым проявлениям величия. Это бракосочетание произвело такое неизгладимое впечатление, что о нем еще говорили спустя много месяцев.

Анжелика неделями изучала книгу Эмилии Пост об этикете, чтобы все было сделано по высшему разряду.

Ее платье было из белого сатина с длинным шлейфом, а белая вуаль необычайной длины. Она заставила восьмерых подружек невесты надеть простые платья из органди пастельных тонов, а в ответ на их слезливый протест, что хотелось бы чего-нибудь поинтересней, разрешила им надеть большие шляпы с полями.

— Это плохой тон, когда подружки невесты выглядят разодетыми, сказала Анжелика, и всем восьмерым ничего не оставалось, как только кивнуть в знак согласия, потому что Анжелика была самой умной девушкой, которую они когда-либо знали.

Она читала книги, о которых они и не слыхивали, и никто в Ливингстоне не смел назвать ее "французишкой". Она говорила по-английски без малейшего акцента, даже когда ей приходилось употреблять слова с th, ужасно трудным для произношения.

Нет, самое лучшее — делать то, что говорит Анжелика, соглашались девушки. Она умница. Она делает все, как настоящая Американка.

Букеты, предназначавшиеся подружкам, состояли из розовых роз и горошка, в то время как сама Анжелика держала огромную охапку лилий-калл. Неважно, что никто из присутствующих никогда раньше не видел калл и полагал, что это искусственные цветы из бумаги. Каллы являлись признаком утонченного бракосочетания.

Анжелика целый месяц плакала, угрожала и умоляла Этьена де Монтиньи, жениха, чтобы тот надел взятую напрокат визитку и полосатые брюки. В конце концов она настояла на своем.

— Она может обвести Этьена вокруг пальца, — говорили все друзья Анжелики, узнав, что он наконец капитулировал, — и в этом нет ничего удивительного. Девушка с внешностью Анжелики может очаровать и папу римского.

Однако это была заслуга матери Этьена, Симоны, убедившей его не спорить по поводу костюма.

— Девушка выходит замуж один раз, — сказала Симона, — и пусть она поступает, как ей нравится, Этьен.

— Но я буду выглядеть идиотом, ма, — возразил Этьен.

Если ты такой идиот, что женишься на ней, то нечего бояться, что будешь соответственно выглядеть, подумала Симона. Но вслух не произнесла этих слов. Слишком часто говорила она об этом еще раньше, когда Этьен впервые объявил о своем намерении.

— Она тебе не пара, Этьен, — скзала Симона.

— Ма, я хочу на ней жениться. Я схожу с ума по ней, и так оно и есть, — ответил Этьен. — Что ты имеешь против нее?

— Ничего, — сказала Симона. — Но я знаю тебя. Ты любишь хлеб и скоро устанешь от пирожного. Ты работаешь механиком в гараже. Анжелика мечтает о принце в замке, но ты не принц, несмотря на твою благородную фамилию.

— Да ну тебя, ма, — запротестовал Этьен. — Анжелика молода. Она забудет свои глупые мечты. Подожди и увидишь.

— Если ты будешь сдерживать дыхание, дожидаясь этого дня, то весь посинеешь, — мрачно сказала Симона. Она могла бы сказать и больше, но была благодарна сыну. Этьен вполне мог отпарировать ей: "А как же ты сама, ма?" — И был бы абсолютно прав.

Симона де Монтеньи родилась Симоной Пишетт в деревне Сент-Пьер, в провинции Квебек. Она была старшей из четырнадцати детей, из которых только девять достигли зрелого возраста. И когда ее мать, Жанина, умерла при родах, забота о семье легла на плечи Симоны, которой было всего лишь пятнадцать лет. Ее отец, Олива, арендовал маленькую ферму, где выращивал овощи и фрукты. Однако его основным занятием были свиньи, которых он выращивал, забивал и продавал в большие магазины Квебек-Сити. Симоне было уже шестнадцать, когда она впервые узнала, что не весь мир пахнет как свинарник, потому что именно в этот год она встретила Жоржа де Монтиньи.

Жорж де Монтиньи был парижанином. Он родился и вырос в столице Франции и собирался провести там свою жизнь, однако, когда ему стукнуло двадцать, от него забеременела дочь мелкого полицейского чиновника.

Мать Жоржа, Жизель, узнав об этом, в течение длительного времени то плакала, то падала в обморок, но в конце концов, вынуждена была согласиться с Жоржем и его отцом, Шарлем. Бегство было единственным выходом; ведь ей совсем не хотелось принять в лоно семьи широкобедрую дочь жандарма. Поэтому Жорж улетел в Монреаль, где у де Монтиньи были родственники, только и мечтавшие принять своего парижского племянника.

С момента приезда в Монреаль Жорж пользовался потрясающим успехом. Женщины не сводили с него глаз, однако было в нем что-то, отчего и мужчины моментально становились его близкими друзьями. Женщин привлекали в нем черты негодяя, мужчинам нравился его авантюризм. Он был высок и строен, с очень темными волосами и голубыми глазами, и у него были великолепные руки и ноги. Он танцевал как профессионал, дрался как чемпион, а его сексуальный аппетит был огромен и постоянен. В течение трех месяцев после прибытия он успел переспать не менее чем с двадцатью четырьмя франко-канадскими девушками и в конце концов сделал ребенка дочери члена парламента англичанина. Он тут же явился к тетке и рассказал ей все.

— Боже мой, — воскликнула Флоранс де Монтиньи. — Она же англичанка!

— Oui, ma tante[11], - ответил Жорж.

— И протестантка!

— Да, — согласился Жорж и стыдливо опустил голову.

— А ты уверен, Жорж, что это твой ребенок? — с надеждой спросила Флоранс.

Жорж де Монтиньи не мог себе позволить разочаровать женщину. И хотя маленькая Агата Клеменс досталась ему девственницей, он поднял голову и посмотрел тетке прямо в глаза.

— Нет, не уверен, — сказал он. — Я, может быть, немного выпил, но не настолько, чтобы не понять, что я был не первым.

Флоранс вздохнула с облегчением и улыбнулась своему красивому племяннику.

— Ну и хорошо, сказала она. Мы спасены. Беспокоиться не о чем.

— Ma chere tante[12], - вежливо заявил Жорж, вы не вполне оцениваете ситуацию. Старый черт заявил, что у меня будут неприятности, если я не женюсь на Агате. Не потому что он мечтал иметь зятя-француза, вы понимаете, но Агате уже двадцать семь, и он прекрасно понимает, как ему трудно будет сбыть с рук товар второго сорта. Де Монтиньи — старинная и уважаемая фамилия, и он хочет устроить свои дела.

Флоранс де Монтиньи посмотрела на Жоржа. Его кожа была так упруга на очаровательно высоких скулах, а его прекрасные синие глаза были полны тревоги. Сердце сжалось от боли при взгляде на него.

— Я поговорю с твоим дядей, — сказала она. — Он что-нибудь придумает.

Но Улисс де Монтиньи совсем не так, как его жена, относился к сыну своего брата.

— Идиот! — кричал он на Жоржа. — Ты совсем ничего не соображаешь? Дочь члена парламента! Ты просто ненормальный!

— Пожалуйста, Улисс, — жалобно сказала Флоранс, — мы должны ему помочь. Она же протестантка, Боже мой! Придумай что-нибудь.

В конце концов было решено, что семья распространит версию, что Жорж уехал в Соединенные Штаты.

— Соединенные Штаты — большая страна, — произнес Улисс де Монтиньи. Даже Джошуа Клеменсу придется повозиться, чтобы разыскать тебя там.

Буквально за несколько часов Улисс договорился, что Жорж поедет в деревню Сент-Пьер, где проживал третий кузен Улисса по жене.

— Это подсушит соки в твоих яйцах, — сказал Улисс. — Деревня Сент-Пьер находится на краю земли и, если у тебя есть хоть капля мозгов, запомни, что ты там пробудешь не меньше девяти месяцев. Ты поступишь разумно, если найдешь там себе жену. Даже Джошуа Клеменс не сможет заставить тебя жениться на своей дочери, если ты уже женат. А теперь пошел прочь с моих глаз. Ты — темное пятно на нашем добром имени.

Сент-Пьер была типичной маленькой франко-канадской деревушкой и, пробыв там всего неделю, Жорж Монтиньи с трудом находил себе развлечения. В деревне был один магазин, одна пивная и одна католическая церковь, и местные жители были чрезвычайно замкнуты и подозрительны к чужим. Единственное, что спасло Жоржа от полного игнорирования, было то, что он приходился родственником уважаемому местному жителю. Третий кузен Улисса по жене был самым процветающим фермером в округе. Но всего ужаснее в Сент-Пьере, с точки зрения Жоржа, была женская половина населения. Все девушки были огромного роста, похожи на коров и работали в поле, причем у большинства из них были отвратительные черные усики над верхней губой.

Боже мой, думал Жорж, и из этих усатых свиноматок я должен выбрать себе жену? Нет, Господи помилуй, лучше я вернусь в Монреаль к старику и его дочери с лошадиной физиономией.

Он находился в Сент-Пьере около месяца, когда впервые увидел Симону Пишетт. Он столкнулся с ней в церкви, куда пошел в воскресенье утром, потому что ему абсолютно нечего было делать.

Симона была небольшого роста; головой она вряд ли достала бы ему до плеча. Старенькое платье туго обтягивало ее, и он мог видеть маленькие округлые груди, которые сильно разнились с огромным выменем, которым обладало большинство женщин Сент-Пьера.

Жорж пристально ее рассматривал. Нет, усов у нее не было. И она была молода, не старше пятнадцати-шестнадцати лет, подумал он, и девственница, в этом он был уверен. Жорж де Монтиньи почувствовал знакомое напряжение в паху, и ему пришлось поддерживать перед собой пальто.

— Dominus Vobiscum, — пел священник, в то время как Жорж прдвигался к третьему кузену Улисса по жене.

— Кто эта девушка? — прошептал Жорж.

— Симона Пишетт, — ответил кузен.

— А кто эти дети вокруг нее?

— Ее братья и сестры. Их мать умерла.

— А кто ее отец?

— Ш-ш-ш, — прошипел кузен, когда священник повернулся, чтобы благословить всех присутствующих.

— Идемте отсюда, — прошептал Жорж. — Я хочу, чтобы вы меня представили.

Через несколько минут на ступеньках церкви Жорж де Монтиньи был официально представлен Симоне Пишетт. Он пристально посмотрел ей в глаза, склонился к ее руке, и сказал, что счастлив с ней познакомиться.

Симона же, взглянув на него, сразу почувствовала, как тело ее вспыхнуло огнем. Менее чем за минуту она влюбилась в него полностью и бесповоротно.

— Дочь свиного фермера! — воскликнул Жорж, когда кузен Улисса рассказал ему про семью Пишетт. — Это невозможно.

Но буквально на следующий день он получил письмо от тетушки Флоранс, которая писала, что Джошуа Клеменс ни на мгновение не поверил в историю с отъездом Жоржа в Соединенные Штаты. Старик дошел до того, что связался с судовыми компаниями и, установив, что Жорж не вернулся во Францию, пришел к выводу, что он все еще находится в Канаде, и решил его разыскать.

"Если он найдет тебя и ты откажешься жениться на его дочери, — писала Флоранс де Монтиньи, — он убъет тебя. Так он сказал твоему дяде".

В ту же ночь Жорж позаимствовал у кузена лошадь с коляской и поехал к Симоне Пишетт. Он почувствовал запах фермы уже за полмили и ощутил спазмы в желудке от отвращения.

Но что ему было делать? Лучше Симона, чем Агата Клеменс. Его отец и мать обладали неистощимым терпением, но никогда не согласились бы принять в качестве невестки англичанку-протестантку. В материальном отношении Жорж полностью зависел от них; он никогда не учился зарабатывать на жизнь.

Через месяц Жорж и Симона поженились. Они венчались в церкви Сент-Пьера и, как положено у местных жителей, через девять месяцев и десять минут, у них родилась дочь. Ее нарекли Жозефиной. Когда ребенку исполнилось шесть недель, Жорж перевез семью в Соединенные Штаты.

Любое место, думал Жорж, любое лучше, чем эта вонючая свиная ферма. Даже Соединенные Штаты. Даже такой город как Ливингстон в штате Нью-Гэмпшир.

Теперь спустя годы Симона де Монтиньи смотрела на своего первого сына Этьена, который был на год моложе сестры Жозефины. Он выглядит точно как отец, подумала она. Но внутри он не похож на него. Его отец никогда бы не возразил против визитки. Он бы наслаждался каждой минутой в этой одежде. Симона вздохнула и продолжала шить платье, которое собиралась надеть на церемонию бракосочетания сына с Анжеликой Бержерон.

Нет, она не могла осуждать Анжелику, которая полюбила Этьена. Он так был похож на своего отца.

По случаю бракосочетания дочери Моника Бержерон впервые в жизни надела лифчик и пояс. Она сделала это без всякого раздражения, хотя и подумала, что эта суета немного непристойна для женцины ее возраста. Она также надела синее с белым платье из набивной ткани и маленькую белую шляпку с цветами, в которой чувствовала себя идиоткой. Но дочь сказала ей, что так полагается по правилам хорошего тона, а судя по всему, хороший тон с годами стал очень много значить для Анжелики. По крайней мере то, что она считала им. Хороший тон. Сама Моника считала, что ее дочь любит напускать на себя важность, чтобы произвести впечатление на сверстников.

Это все ее отец, думала Моника. Он вбил фантазии в ее голову. Ей нравилось думать о бархатных занавесках, устрицах на льду и мужчинах в смешных черых костюмах, разливающих холодное шампанское.

Моника Бержерон любила дочь не больше, чем раньше, и с годами, хотя обе они уехали из Эймити, она поняла, что знает о ней еще меньше, чем думала. Анжелика была неблагодарным испорченным ребенком, чьи дурацкие американские идеи были совершенно невыносимы, а во всем остальном девочка, которую очень трудно было заставить жить в согласии с матерью. С горечью и бешенством вспоминала Моника день четырнадцатилетия дочери. Тепеpь, когда бракосочетание совершилось, она смотрела на нее, танцующую с Этьеном, и зло усмехалась про себя. Она думала, сумеет ли Анжелика, будучи замужем, так свободно распоряжаться собой, как это ей удавалось, живя при матери.

Может быть, думала Моника, Этьен такой же дурак, как и все остальные мужчины.

Однако по поводу умственных способностей Анжелики сомнений не возникало. Она пристально смотрела Этьену в глаза, ее окружали звуки прекрасной мелодии "Голубого Дуная" и она радостно улыбалась.

Да, Этьен действительно погрыз удила до женитьбы, но теперь, когда он полностью принадлежит ей, все будет по-другому. Ей пришлось вытерпеть унижения, но это никогда не повторится. Она заставит его почувствовать, как он был неправ. Никто не имеет права унижать принцессу.

Анжелика улыбнулась. Это частично входило в ту систему, которая должна была превратить Этьена в то, что она собиралась из него сделать. На это уйдет время, но его-то как раз достаточно. Анжелике было всего лишь семнадцать лет.

Все отметили, как прекрасна была новобрачная. Стройная, хорошо сложенная блондинка, и эти необыкновенные глаза. Нет, Этьену просто повезло, что он отыскал такое сокровище.

Но если бы здесь был Зенофиль Бержерон, может быть, он единственный сумел бы заглянуть поглубже в эти необыкновенные глаза. Может быть, он смог бы заглянуть так глубоко, что заметил холодный блеск, спрятанный в них. Блестящий, как мишура, и холодный, как бриллиант. И, может быть, он произнес бы: "Бедный Этьен", — как много лет назад сказал: "Бедный Арман".

Симона де Монтиньи не смотрела Анжелике в глаза. Правду говоря, она вообще не смотрела на свою невестку. Она смотрела на сына, который был так похож на своего отца. Но слез на глазах Симоны не было видно, они только очень ярко блестели, когда она опустила взгляд на бокал с шампанским, так и не отпив ни глотка.

Жорж, подумала она, Жорж, где ты теперь?

Моника Бержерон стояла рядом с Симоной де Монтиньи и казалась выше, чем есть, рядом с маленькой Симоной. Она пыталась заглянуть в будущее. Свершилось, думала она. Теперь я буду жить в одном доме с ней и Этьеном, но теперь он будет считаться со мной. Интересно, как он со всем этим справится?

— Скорее, скорее, — позвал кто-то. — Анжелика собирается разбрасывать свой букет. Этьен де Монтиньи стоял внизу лестницы, наблюдая, как его невеста бросает вниз цветы. Затем она убежала переодеваться для свадебного путешествия. Брат Кристоф, который был его лучшим другом, хлопнул его по спине.

— Иди, жених, — сказал Кристоф. — Пора тебе снять этот пышный наряд, взятый напрокат.

— Иду, — ответил Этьен, однако обернулся и снова посмотрел на закрытую дверь комнаты, где переодевалась Анжелика. Скоро, подумал он, идя вслед за братом. Теперь очень скоро.

Глава вторая

Анжелика де Монтиньи отослала соих подружек, как только они помогли ей снять подвенечное платье и, едва они вышли, заперла за ними дверь. Теперь она медленно продолжала раздеваться, периодически останавливаясь, чтобы выпить шампанского. Кончив раздеваться, она пошла в ванную комнату и начала наполнять ванну.

Слава Богу, что у меня вьющиеся волосы, подумала она, когда стал подниматься пар. Она добавила в воду ароматной жидкости и погрузилась в ванну. Медленно и задумчиво.

Теперь все выполнено, и она межет совсем не торопиться. Пусть Этьен подождет. Ему это только на пользу. Анжелика провела руками по своему плоскому животу и приложила их к груди, пощипывая соски, пока они не затвердели.

Ну, папа, что ты думаешь по этому поводу? — молча спросила она. — Я выглядела как принцесса, не так ли? Все так думали. И не потому, что Этьен и его дурацкая семья узнали бы принцессу, если бы она им встретилась, но они понимают, что я необыкновенная. Все говорят, что Этьену очень-очень повезло, что он на мне женился.

Анжелика громко засмеялась и продолжала нежно играть с сосками. Она медленно и чувственно подвигала нижней частью тела в горячей воде. Вода пахла замечательно.

Да, это правда. Ему очень повезло, правда, папа? И не волнуйся, я все сделаю, чтобы он оценил меня. Я помню все, что ты мне pассказывал, а некотоpым вещам я сама научилась. Знаешь ли ты, папа, что для мужчины самое привлекательное в женщине — это умение сдерживать себя? Я полагаю, что ты очень хорошо это знаешь, не так ли? Держу пари, мама достала тебя именно так. Мама. Тебе нечего насчет нее беспокоиться, папа. У меня с ней нет никаких проблем. Анжелика вытянула ноги в горячей воде и сонно закрыла глаза, в то время как ее мышцы начали расслабляться.

Похороны были долгими и утомительными, однако не настолько, как предшествующий им период, когда Моника была очень занята всеми приготовлениями, чтобы Арман Бержерон мог достойно лежать в своей собственной гостиной. Анжелика до сих пор чувствовала запах цветов, заполнявших прихожую их дома в Эймити, и видела гроб, стоявший у стены. Темный гроб из красного дерева с серебряными ручками и белой сатиновой обивкой.

Каждый, кто приходил в дом, чтобы выразить свое уважение, отмечал, что Арман выглядит как живой. Он совсем не был похож на мертвого. Казалось, что он спит.

Анжелика сидела на стуле с прямой спинкой и ни на кого не смотрела. У нее кажа зудела от черного шерстяного платья, а накрахмаленный белый воротник царапал шею. И вообще, с какой стати ей было смотреть на кого-то? Все присутствующие в комнате были дураками. Ее отец не умер. Он был рядом с ней и смеялся над всеми этими идиотами.

Посмотри-ка на эту толстуху, mon ange, сказал Арман, вон ту, с розами на шляпе. Это жена Амоса Шута, который держит мануфактурную лавку. Не думаю, что она сказала мне больше десяти слов за всю жизнь, а сейчас посмотри, как она жеманно улыбается Бенджамину Саутуорту. Что за дура!

Ах, моя маленькая принцесса, все они ждут, что ты будешь плакать и выходить из себя, но не делай этого. Держи высоко свою прекрасную головку, как подобает настоящей принцессе. Не будь одной из них, моя дорогая.

Дом был полон Бержеронов из Сент-Терезы и Монтамбо из Ливингстона. Анжелика впервые увидела некоторых своих дедушек, бабушек, тетей и дядей.

Что же мне делать, папа?

Они хорошие люди, моя дорогая, ответил Арман. Но они тебе не подходят. Ты настолько выше их, что они не могут тебя увидеть по-настоящему. Но однажды, когда ты будешь постарше, это случится. Они фермеры и рабочие и всегда останутся ими, а ты в один прекрасный день будешь прогуливаться с королями.

Папа, Папа, а про другое? Я хочу спросить доктора Саутуорта.

Тише, мой ангел. Не сейчас. Не думай об этом. Еще не время. А теперь быстро. Подними голову. Все на тебя смотрят.

— Это нехорошо, Моника, — прошептала Антуанетта. — Ребенок и слезинки не уронил. Это странно.

— Я знаю, — ответила Моника. — Доктор считает, что у нее что-то вроде шока.

— Но она только что улыбалась, — сказала Антуанетта. — Я сама видела. Она смотрела вниз, на свои руки, и улыбалась. Я тебе говорю, это неестественно. В конце концов, он ее отец.

— Да, — ответила Моника и приложила к глазам нарядный кружевной платок.

— Бедная моя сестра, — сказала Антуанетта. — Что-то я разболталась. Идем. Я приготовлю тебе чашечку горячего чая.

Анжелика не заплакала ни разу в те три дня, что тело Армана было выставлено в гостиной. И всякий раз, как открывалась дверь в прихожую и до нее доносился запах развешанных там цветов, перевязанных пурпурной лентой, она улыбалась.

Ну, разве это не самое смешное, что ты когда-нибудь видела? спрашивал Арман. В действительности весь ритуал похорон смешон. Языческий спектакль, я бы сказал. Ты знаешь, что когда умирает ребенок, они вешают на дверь букеты цветов, перевязанные белой лентой. Предполагается, что это символизирует чистоту или что-то вроде этого. Ну, а моя — пурпурного цвета. Ты можешь сделать из этого свои выводы.

Анжелика уставилась на свои руки и захихикала.

— Анжелика!

— Да, маман?

— Пожалуйста, пойди в свою комнату.

— Да, маман.

— Осторожней, Моника, — сказал доктор Бенджамин Саутуорт. — Ребенок достаточно настрадался.

Моника Бержерон потащила его в кухню, где они могли остаться наедине. Закрыв дверь, она повернулась к нему.

— Я хочу, чтобы вы ушли из моего дома, — холодно сказала она. — Прямо сейчас. Вам здесь нечего делать и никто не просил вас объяснять мне, как разговаривать с собственным ребенком.

— Осторожней, Моника, — предостерегающе сказал доктор. — Не злите меня.

— Я не собираюсь больше быть осторожной с вами, — ответила Моника. Свидетельство о смерти уже подписано и вам теперь будет неудобно дать обратный ход, не так ли?

— Может быть, — сказал доктор. — Но не забывайте, Моника. Мы оба знаем, что должно было быть в этом свидетельстве, верно? Интересно, что бы случилось, если бы я начал потихоньку распускать слухи в Эймити? В таком городе они быстро распростаняются.

Моника улыбнулась.

— Вы этого не сделаете, — сказала она.

— Почему, черт возьми, вы так в себе уверены? — раздраженно спросил доктор. Он пил всю вторую половину дня и теперь у него болела голова. Откуда у вас эта проклятая уверенность?

— Ребенок, — спокойно ответила Моника. — Вы и слова не скажете из-за Анжелики.

Они не слышали, как открылась дверь, так напряженно смотрели друг другу в глаза, и доктор Саутуорт буквально подпрыгнул, услышав за собой голос.

— Я хочу попить воды, — сказала Анжелика.

Солнце сияло в тот день, когда они хоронили Армана, и Анжелика была рада этому.

— Тебе очень холодно, папа? — спросила она, идя за матерью по кладбищу.

— Свсем нет, mon ange. Мне уютно, как клопику в коврике.

— Я рада, папа.

Анжелика не хотела уезжать из Эймити, но не прошло и месяца после похорон, как Моника продала дом.

— Но почему ты хочешь уехать? — спросила Анжелика. — Почему мы должны переехать в Ливингстон?

Моника пристально посмотрела на нее. С тех пор как умер Арман, девочка говорила с трудом, и голос ее был хныкающим и жалобным и, как напильник, скреб по нервам Моники. Она часами оставалась одна в своей комнате, а если выходила, то садилась в гостиной как можно ближе к стене, у которой еще недавно стоял гроб с телом Армана. Моника находила ее поведение унылым и болезненным. Ребенок был более утомительным, чем когда-либо.

— Потому что здесь у нас ничего нет, — сказала Моника. — В этом городе у нас никогда не было друзей и здесь даже нет приличной церкви. Священник должен был приезжать к твоему отцу из Франклина, и вообще я по горло сыта неудобством здешней жизни. Кроме того, твой дедушка нашел для нас очень подходящий дом в Ливингстоне. Там нам будет удобно и рядом будет наша семья.

— У меня здесь друзья, — возразила Анжелика. — И у папы здесь были друзья.

— Друзья! — со смешком сказала Моника. — Матери твоих маленьких друзей смеются за моей спиной, потому что я не говорю на их языке. А что касается твоего отца, то единственным его другом был доктор Саутуорт и то только потому, что доктору нравилось пьянствовать с человеком, который был слабее его.

Анжелика закрыла глаза и руки ее задрожали. Каждый раз, когда мать упоминала о докторе Саутуорте, сердце Анжелики начинало сильно биться, и она чувствовала дрожь и слабость во всем теле.

— Мама, — спросила она, — доктор Саутуорт сказал тебе что-то про папу в ту ночь, когда он умер. Он кричал, как будто был рассержен и…

— Ерунда, — сказала Моника быстро и даже с лаской. — Ты была расстроена и тебе показалось. Доктор Саутуорт был тоже расстроен, потому что, несмотря на все свои недостатки, он был искренне привязан к твоему отцу.

— Но он кричал, — сказала Анжелика. — Громко.

— Иди сюда, — ответила Моника, — и помоги мне собрать вещи. Фургон должен быть здесь к семи часам утра, а у нас еще тысяча дел.

— Но что-то было.

— Хватит, Анжелика, — резко сказала Моника. — Иди в свою комнату и достань все вещи, чтобы я могла их упаковать. Быстрей.

Дом, который Туссен Монтамбо нашел для своей дочери Моники, находился в середине франко-канадской части Ливингстона. Однако он отличался от соседних, потому что был построен до появления Северо-восточной Мануфактуры. Он находился на пересечении улиц Сосновой и Каштановой, целый день освещался солнцем и с трех сторон был окружен лужайкой. Позади дома был хороший сад.

— Анжелике будет хорошо играть в саду, — сказал Туссен Монтамбо. Теперь так много машин, что детям опасно играть на улице.

— Да, — ответила Моника. Она не сказала отцу, что Анжелика теперь не играет на улице, пока мать не заставляет ее выйти из дома.

Дом представлял собой шестикомнатный коттедж с ванной и во время Великой Депрессии в начале тридцатых он стоил четыре тысячи семьсот долларов. Моника заплатила за него наличными, и после этого у нее еще осталось четырнадцать тысяч долларов, которые сохранились от страховки Армана и продажи дома в Эймити. Это были хорошие деньги для вдовы с одним ребенком в этом унылом месте, но Моника никогда никому про них не говорила. Напротив, она заказала маленькие карточки, в которых сообщалось, что она занимается художественным ручным шитьем за умеренную плату, и разослала их женам всех лучших семей Ливингстона.

Вскоре Моника Бержерон влилась во франко-канадское окружение, в котором жила ее семья и соседи. Она снова была одной из них и по воскресеньям они с Анжеликой обедали с Туссеном и Жоржеттой, или с Антуанеттой и ее мужем, Жозефом Леду, и их четырьмя детьми. Две дочери Туссена от Жоржетты, Элен и Франсуаза, теперь вышли замуж, и иногда Моника ходила к ним в гости. Но близости никогда не чувствовала. Они вышли замуж за рабочих и обе жили на западном берегу реки. У Элен было пятеро детей, а у Франсуазы семеро. Обе семьи жили в убогих, переполненных квартирках, что угнетающе действовало на Монику.

— Мыло достаточно дешево, — сказала Моника своей сестре Антуанетте. Ты не думаешь, что Элен и Франсуаза могли бы покупать немного для себя и своих детей.

Антуанетта вздохнула:

— Сейчас все дорого. Если фабрики в ближайшее время не восстановятся, не знаю, что мы будем делать. Папе повезло. Он не зависит от Северо-восточной.

Жоржетта Монтамбо говорила, что каждый вечер она на коленях благодарит Бога за то, что Туссен никогда не работал на фабрике и у него хватило ума сообразить, что за автомобилями будущее. Он начал возиться с автомобилями, еще работая кузнецом, и когда безумная, казалось, безнадежная мечта стала претворяться в реальность, Туссен был при деле. Теперь он работал механиком в гараже Форда на Главной улице и мог не волноваться, когда мимо проезжала лошадь, или когда проводилось сокращение рабочей недели в Северо-восточной Мануфактуре.

Анжелика Бержерон ненавидела своих теток Элен и Франсуазу из-за того, что они были грязными и волосы у них висели патлами. Тетю Антуанетту она ненавидела, потому что та была очень приставучей.

— Ребенок очень бледный, — говорила Антуанетта. — Моника, почему ты не заставляешь ее гулять на солнышке?

— Анжелика такая худая, Моника. Ты должна давать ей больше хлеба и картошки. Она похожа на скелет. Если бы она жила со мной, обещаю, что через неделю у нее бы наросло мясо на костях.

Анжелика ненавидела своих двоюродных братьев и сестер, потому что они кричали, прыгали и тащили ее, когда она приходила в гости:

— Viens jouer[13], Желика — кричали они.

— Я не хочу играть с вами, — отвечала Анжелика, отталкивая их грязные руки.

— Regardez, — кричали они. — Elle parle anglais. Petite irlaindaise[14]!

Для большинства франко-канадских детей, живших в Ливингстоне, все дети, не говорящие по-французски, были ирландцами.

— Не будьте такими глупыми, — Анжелика хотела заплакать и убежать, чтобы спрятаться.

Но больше всех Анжелика ненавидела своего деда. Это из-за него ее записали во Французскую Католическую школу.

— C'est terrible, — сказал Туссен Монике. — Un enfant qui ne peut pas parler sa langue[15].

— Это все из-за отца, — отвечала Моника. — Он всегда говорил с ней по-английски, когда же я обращалась к ней по-французски, она, прекрасно понимая, о чем я ей говорю, всегда отвечала мне на английском.

— Если бы меня спросили, что нужно этому ребенку, — сказала Жоржетта Монтамбо, — то я бы посоветовала хорошенько ее отшлепать. Куда это годится, ребенок ее возраста постоянно прячется в своей комнате и отказывается отвечать, когда с ней разговаривают. Выпороть ее надо как следует.

Моника вздохнула:

— Она никак не придет в себя после смерти отца. Он избаловал ее.

Анжелика закончила приходскую школу Святого Георгия в тринадцать лет, и это сразу выделило ее из среды соседей, так как большинство детей оканчивало школу в четырнадцать, а порой в пятнадцать или шестнадцать. И еще необычным было то, что она собиралась поступать в среднюю школу.

— Зачем? — спросил Туссен, когда Моника сообщила ему об этом. — Что толку в этом для девушки? Говорю тебе, Моника, ты совершаешь ошибку. Все, чему она научится в средней школе, — это считать себя лучше, чем есть на самом деле. Она и так полна фантазий. Лучше остановить это сейчас, пока с ней не стало еще тяжелей.

Но Моника твердо стояла на своем, хотя и не сказала отцу истинную причину.

— Она слабенькая, — сказала она Туссену. — На будущий год окрепнет и тогда я смогу забрать ее из школы и отправить на работу.

Но на самом деле Моника не хотела, чтобы Анжелика шла работать на фабрику. Она надеялась, что, если ее дочь окончит среднюю школу, то сможет найти место секретарши. Так Анжелика была записана в среднюю Сент-Антуанскую школу для девочек.

Но после следующего дня рождения мать перевела ее в Ливингстонскую Центральную среднюю школу, в которой было совместное обучение, а кроме того франко-канадское население считало ее протестантской.

— Анжелике пора переменить школу, — вот и все объяснение Моники своим взбешенным родственникам.

А Анжелика изменилась. На скулах появился румянец, лицо пополнело, и теперь она смеялась чаще, чем когда-либо с того дня, как они приехали в Ливингстон. По воскресеньям она перестала ходить в гости к родственникам, и теперь они могли ее видеть только, когда сами приходили к Монике.

— Что с девочкой? — спрашивали они.

— Она предпочитает одиночество, — отвечала Моника, но в эти дни ей было очень трудно смотреть в глаза своим родственникам.

Вечером того дня, когда Анжелике исполнилось четырнадцать лет, Антуанетта пришла в гости, в отличие от обычных визитов, без своей семьи. Поскольку этот день приходился на середину недели, она сказала, что Жозефу и детям надо отдохнуть. Она принесла Анжелике дюжину пирожных, покрытых шоколадной глазурью, и пару самых отвратительных хлопчатобумажных чулок, которые Анжелика когда-либо видела.

— Спасибо, тетя Антуанетта, — сказала Анжелика.

— Не за что, — ответила довольная Антуанетта. — Но в эти тяжелые времена это все, что я могла себе позволить. Пойди сюда. Сядь, поговорим минутку. Расскажи мне про среднюю школу.

— Я не могу, — ответила Анжелика. — Мне надо делать домашнее задание.

Она убежала в столовую и разложила на столе книги. Она давным-давно сделала домашнее задание, но ей не хотелось сидеть в кухне, болтать, пить чай и есть пирожные. Анжелика открыла книгу и начала читать, но она слышала Монику и Антуанетту, которые говорили, говорили, говорили.

Обо всем и обо всех, с отвращением подумала Анжелика.

Она не помнила, сколько прошло времени, когда вдруг поняла, что они говорят о ее отце. Говорили тихо, Анжелика улавливала только отдельные слова.

— Рак, — сказала Моника.

— Ужасно, ужасно, — ответила Антуанетта.

Анжелика почувствовала, что ее ладони стали влажными и по всему телу пробежала дрожь.

Папа!

Но он не отвечал.

Папа! Папа!

— Пил, — сказала Моника.

— Ужасно, ужасно.

— …для спасения ребенка…

Анжелика вскочила со стула и подошла к кухонной двери.

— В чем дело? — воскликнула Антуанетта. — Моника, посмотри! Ребенок белее полотна!

— Ничего, — сказала Анжелика слабым голосом. — У меня заболела голова.

— Это все книги, — сказала Антуанетта. — Вредно слишком много учиться.

— Хочешь чаю, Анжелика? — спросила Моника.

— Нет, нет, спасибо, я пойду прилягу.

Анжелика разделась, надела ночную сорочку, выпила две таблетки аспирина, но дрожь не проходила.

В чем дело? Было что-то, что она должна была вспомнить, но хотя это что-то билось на краю сознания, она не могла поймать воспоминание.

Папа, помоги мне.

Я должна вспомнить, папа.

Ложись, сказал Арман, ложись, моя дорогая. Спи. Спи.

Во сне Анжелика увидела огромную дверь, и ручка была так высоко, что она не могла до нее дотянуться. Она пыталась снова и снова, но что-то удерживало ее. За дверью был кто-то и кричал. Она должна была дотянуться до ручки и открыть дверь. От этого зависела ее жизнь. Скорее. Чуть выше. Почти. Почти.

— Убийца!

— Пьяница!

Ее пальцы держали ручку, но дверь была такой тяжелой. Она тянула и толкала изо всех сил, но дверь не открывалась.

— Убийца!

Наконец дверь поддалась и закачалась на петлях, как будто они были только что смазаны.

Там был доктор Саутуорт, высокий и прямой. Такой высокий, что его тень на стене была огромной, и она могла видеть очертание его поднятой руки.

И там была ее мать, неподвижная, как будто высеченная из мрамора, только глаза живые.

— Ты убила его! — кричал доктор Саутуорт. — Так, точно ты вонзила ему нож в сердце! Ты убила его!

— Дурак, — сказала Моника, ее голос был холоден, как мрамор, из которого было сделано ее тело. — Дурак и пьяница.

Появилась другая рука доктора Саутуорта, и теперь он держал бутылку.

— Арман неделями не вставал с постели, — сказал доктор. — Откуда это взялось?

Мраморная фигура Моники не шевельнулась. Только глаза.

— Понятия не имею, — сказала она.

— Ты проклятая, жалкая лгунья! — закричал доктор. — Ты купила это у братьев Гэмсби! Ты все время покупала этот яд!

— Сумасшедший, — сказала Моника.

— А я повторяю, что ты лгунья. Я узнал это от самого Твидлиди час назад. Ты купила эту бутылку, и закрутила с ними еще до Рождества. Ты убила своего мужа. Ты убила его вот этим!

Доктор Саутуорт сунул бутылку ей в лицо, но она не шелохнулась.

— Вот этим! — закричал доктор. — Вот этим и твоим бесчеловечным отношением, и отсутствием любви, и своим холодным телом, и своим черным злым сердцем.

Наконец Моника Бержерон сдвинулась с места. Она подошла к Бенджамину Саутуорту и заговорила, глядя прямо ему в лицо.

— Да, — сказала она. — Я ходила к братьям Гэмсби. Я покупала их яд и давала его Арману каждый раз, когда он был в состоянии проглотить его. И каждую минуту я молилась. Я молилась, чтобы каждый глоток был последним и чтобы у него хватило порядочности умереть.

— Ты черная сука, — прохрипел доктор Саутуорт.

— А знаете почему? — продолжала Моника, как будто он ничего не сказал. — Потому что Арман позорил меня в течение многих лет. Он даже моего ребенка настроил против меня.

— Это грязная ложь!

— Что вы знаете об этом? — спросила Моника. — Вы знаете только то, что рассказывал вам Арман, и могу держать пари: в своих рассказах он никогда не был виноватым. Он был отвратительной свиньей, пьяницей и лжецом — и я рада, что он умер.

Папа! Папочка!

Анжелика стояла в дверях и старалась закричать.

Но мать и доктор ее не слышали.

— И можете написать это в свидетельстве о смерти тоже, — сказала Моника. — Давайте, пишите. Он умер, а его жена радуется.

— Нет, — сказал доктор и сел.

Моника торжествовала:

— А теперь убирайтесь из моего дома, — сказала она. — Чтобы никогда мои глаза вас не видели.

— Медленное кровотечение души, — прошептал доктор Саутуорт. — Вот что должно быть написано на сертификате. Мой друг умер от медленного кровотечения души.

Папа. Папа. Папочка.

Анжелика проснулась и села, выпpямившись, в постели. Ее дрожащие руки нащупали лампу, но и тогда еще дрожь не прекращалась, а ее тело было покрыто потом.

Два года, подумала она. Два года ушло у нее на то, чтобы вспомнить, и теперь она вспомнила все.

Когда той ночью она все-таки закричала и они ее услышали, Моника и доктор обернулись как раз в тот момент, когда она упала без сознания на пол. Ей пришлось провести в постели весь следующий день, и тогда она не поняла, почему. Пришел доктор Саутуорт и дал ей таблетки, а когда она спросила, почему, он велел ей не разговаривать и отдыхать. Она заснула, приняв таблетки, но в какой-то момент услышала, как доктор сказал Монике:

— Тебе повезло, Моника. Ребенок не помнит, что он слышал.

Не помнит чего? Все это время она старалась воскресить в памяти то, что она должна вспомнить, и теперь она это знала.

Сидя в кровати, Анжелика плотно натянула на себя одеяло, пока дрожь не прекратилась.

Это правда, папа? — спросила она.

Да, отвечал Арман. Неужели ты думаешь, что иначе я бы тебя оставил?

Великое спокойствие снизошло на нее, и она поняла, что должна делать.

Все в твоей власти, сказал Арман.

Поспеши. Иди вниз. Скорей.

Анжелика медленно встала и надела купальный халат. Расчесывая волосы, она улыбнулась своему отражению в зеркале.

Наконец-то, папа, сказала она, открывая дверь спальни и спускаясь вниз.

Моника была в кухне и гладила.

— Я вижу, у тебя прошла головная боль, — сказала она.

— Да, мама.

Анжелика подошла к плите и поставила воду для чая. Ее движения были медленными и заученными, будто она на сцене. Когда чай был готов, она налила себе чашку и повернулась к Монике.

— Скажи мне, мама, как ты себя чувствуешь после того, как убила моего отца?

Утюг, который держала Моника Бержерон, замер прямо в центре белой наволочки, и она мгновенно пожелтела.

— Что ты говоришь, злая девчонка? — спросила Моника. Но руки ее дрожали и голос прерывался.

— Ты слышала, что я сказала, — ответила Анжелика тем же ровным голосом. — Как ты себя чувствуешь после того, как убила моего отца?

Моника швырнула утюг на доску и кинулась к Анжелике, замахнувшись для удара.

— Только попробуй тронуть меня, — сказала Анжелика. — Ты, убийца.

Моника опустила руку. Ее лицо побелело.

— Анжелика!

— Медленное кровотечение души, — сказала Анжелика. — Скажи мне, мама, что это значит?

— Ты плохая, злая девочка, — в ужасе прошептала Моника.

— Но я не убийца, — сказала Анжелика. — Это ты, ты убила моего отца.

— Нет. Нет. Ты не знаешь, что говоришь.

— Я знаю точно, что говорю. Ты убила его. Я слышала, как ты призналась доктору Саутуорту в ту ночь, когда папа умер. Я слышала каждое слово.

— Той ночью ты была больна, — сказала Моника. — У тебя был шок и ты потеряла сознание. Даже сейчас ты не знаешь, что говоришь.

— О, я-то знаю, — ответила Анжелика. Она улыбнулась, и голос ее стал неестественно насмешливым.

— Интересно, что сказала бы тетя Антуанетта, если бы узнала, что ты убила папу? Или Grand-pere? Как ты думаешь, что бы он сказал? А Жоржетта? Ты же знаешь, она тебя любит. Держу пари, она с удовольствием бы послушала о том, как ты убила папу.

— Заткнись! — крикнула Моника. — Я не хочу больше слушать эту чепуху!

— Тогда не слушай, — ответила Анжелика. — Пусть другие послушают.

— Никто тебе не поверит, — сказала Моника и, чувствуя, что последнее слово осталось за ней, вернулась к гладильной доске. — Никто тебя не будет слушать, глупый ты ребенок.

— Хорошо, тогда остается только один выход, — ответила Анжелика. — Я думаю зайти завтра к Жоржетте после школы. Посмотрим, будет она меня слушать или нет.

Жоржетта Монтамбо многого не могла простить Монике. Она еще помнила Анселя и то, как Моника даже не приехала на его похороны. Она помнила, как Моника уехала и выходила замуж в тот момент, когда ее брат еще лежал дома в гробу. Более того, Жоржетта подозревала, что у Моники отложены деньги. Деньги, о которых Моника не говорила и не собиралась делиться ими с родственниками. О, Жоржетта уж точно выслушает Анжелику. Затаив дыхание, жадно интересуясь малейшими деталями.

— Ты не можешь доказать ни слова, — сказала Моника.

— Ну ладно, мама! Ты знаешь лучше меня.

Анжелика была права. Ей ничего не придется доказывать. Достаточно посеять маленькое семечко подозрения, а остальное сделает Жоржетта. Как это несправедливо, подумала Моника, маленькое сомнение и она снова будет парией. Женщина, которая, возможно, убила своего мужа. Дыма без огня не бывает. Если это неправда, тогда почему ребенок говорит об этом? И против собственной матери? Нет, что-то тут должно быть. Моника уже явственно слышала, как все судачат о ней, и не могла унять дрожь в руках.

— Конечно, это будет зависеть от того, в какую школу я пойду, сказала Анжелика.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что если с завтрашнего дня я буду ходить в Ливингстонскую Центральную, то, возможно, я и передумаю заходить к Жоржетте.

Так и повелось, едва Анжелике исполнилось четырнадцать лет. Анжелика получала все, что хотела, и все родственники Моники говорили, что это преступление — так баловать ребенка. Ведь она стерла пальцы до костей для Анжелики. Посмотрите, как она похудела. Богу известно, что она никогда не была полной, но сейчас она выглядит просто изможденной. Анжелика же выглядела прекрасно.

— Она окончательно оправилась после смерти отца, — говорили родственники Моники.

— Давно пора. Есть время, чтобы плакать, и время, чтобы забывать. Однако учиться в средней школе совсем не обязательно. Моника еще пожалеет об этом.

Ливингстонская Центральная средняя школа занимала два желтых кирпичных здания, ее классы посещало около тысячи мальчиков и девочек.

— Ты ее возненавидишь, Анжелика, — говорили некоторые девочки, которые ходили вместе с ней в Сент-Антуанскую среднюю школу.

— Она такая большая, ты заблудишься.

— И эти ужасные мальчишки.

— Я слышала, что одна девочка оказалась в интересном положении, потому что ходила в эту школу.

— Мой папа говорит, что мальчики, которые ходят в центральную, все собираются стать гангстерами.

— Туда ходят только протестанты.

Ливингстонская средняя действительно была большой, но Анжелике это не мешало. У нее там была некая анонимность, которая ей нравилась, потому что давала возможность осмотреться и прислушаться. Все в Ливингстонской средней говорили по-английски — без этого ужасного акцента канадских французов, который был у ее друзей и родственников, — как говорил Арман, как говорила сама Анжелика, потому что так научил ее отец еще совсем маленькой девочкой.

— Нет, нет, мой ангел. Не dem. Тhem[16] Th. Положи язык между зубами. Теперь скажи Thеm. Th. Th. Теперь скажи these, they, that, theatre[17].

За месяц Анжелика подружилась с ребятами. Теперь имена ее друзей не были французскими, девочек звали Линда, Марта, Джейн, а фамилии — Бейкер, Браун и Бейтс. Субботними вечерами они вместе ходили в кино и потом хихикали, поглощая мороженое с газированной водой. Они часами мыли и укладывали друг другу волосы, делали друг другу маникюр, обменивались одеждой, журналами о кино и эротическими рассказами. Но ни разу их встречи не происходили у Анжелики дома. С самого начала, когда она поняла, что бесконечные визиты являются частью принадлежности к группе, Анжелика решила, что искренность — дело верное.

— Моя мать очень нервная, — cказала она своим новым друзьям, — она не выносит, когда в доме много народа.

— А что с ней такое? — спросила одна из девочек.

Прелестное личико Анжелики стало очень грустным.

— Она очень изменилась, с тех пор как умер отец.

И ее новые друзья, родители которых много работали и были любящими и нежными, поняли это и совсем не удивлялись, что никогда не были представлены Монике Бержерон.

Когда Линда, Марта и Джейн говорили не о киногероях или прическах, они разговаривали о мальчиках.

— Этот Робби Хойт. Я бы в него влюбилась.

— Еще бы. У него ведь Ц.Г.

— Что это значит, Ц.Г.?

— Целовальные губы, дурочка!

— А мне больше нравится Дональд Гроувер. Какие плечи!

— Да. Дональд вообще крупный. Держу пари, он может увлечь девушку.

— У меня мурашки по всему телу, когда я думаю об этом.

Первый большой бал в Ливингстонской средней всегда бывал в начале октября. Он давался в пользу спортивного отделения, и Анжелика была приглашена Джейми Маршем, который входил в баскетбольную команду. Джейми Маршу было семнадцать лет, у него были светлые вьющиеся волосы и тяжелая челюсть, а также свой автомобиль, — настоящая ловушка для любой девушки. Анжелика надеялась, что ее пригласит Билл Эндикотт — звездный полузащитник футбольной команды и кроме того блестящий ученик. Но у Билла была постоянная девушка, ее звали Джилл Роббинс, многие считали ее самой хорошенькой в школе.

— Ты сошла с ума? — спросила Линда Бейкер, когда Анжелика сказала ей об этом. — Видишь ли, Билл и Джилл — это пара. Даже их имена похожи. Они вместе еще с младших классов.

— Ничего не могу поделать, — решительно ответила Анжелика. — Я хочу его.

— Не будь идиоткой, — сказала Линда. — Лучше зацепись за Джейми и радуйся этому. Я иду с Реем Келли, а ты знаешь, что он за орешек. Можешь мне поверить, если бы Джейми Марш пригласил меня на танец, я не стала бы тратить время, думая о Билле Эндикотте. Боже мой, ведь Билл даже не знает о твоем существовании. Он же старшеклассник.

— Так узнает, — ответила Анжелика.

— Кто узнает? О чем?

— Билл Эндикотт, — сказала Анжелика. — Он узнает о моем существовании.

— О Боже мой! Ты не хочешь забыть о Билле?

Но Анжелика не забыла. Она два часа готовилась к танцам и не волновалась по поводу Джейми Марша. Она думала о Билле Эндикотте.

Джилл Роббинс не такая красивая, как я, папа.

Конечно, нет, моя дорогая. Никого нет красивее тебя.

У нее даже волосы черные.

Как ей не повезло, сказал Арман.

Анжелика улыбнулась своему отражению в зеркале и принялась причесывать свои белокурые волосы.

Ты увидишь, папа: сегодня он узнает, что я существую.

Я в этом уверен, ответил Арман.

Спокойной ночи, папочка. Я расскажу тебе все, когда вернусь домой.

Моника Бержерон стояла в гостиной, дожидаясь, когда дочь спустится вниз, и нервно дергала головой, замечая, что про себя произносит слово "гостиная". "Общая комната" — так всегда было принято в ее кругу, но у Анжелики появилась масса сумасшедших идей, с тех пор как она перешла в Ливингстонскую среднюю. Услышав, как Анжелика спускается по ступенькам, она позвала ее.

— Пойди сюда, Анжелика, — сказала она. — Я в общей комнате.

— В гостиной, мама, — ответила Анжелика.

— Почему твой товарищ не зайдет за тобой сюда? — спросила Моника. Почему, чтобы встретить его, ты должна выходить, как проститутка на свидание?

Анжелика положила на стул пальто, маленькую сумочку и перчатки. Она посмотрела на мать тем холодным взглядом, который Моника уже знала и которого боялась.

— Я говорю тебе, это неприлично, — сказала Моника.

— Послушай, мать, — ответила Анжелика, — давай покончим раз и навсегда. Я не хочу, чтобы мои друзья приходили в этот дом. Мне стыдно, что они тебя увидят.

Моника застыла, как будто ее ударили по лицу.

— Ты плохая девочка, — все, что она могла произнести.

— А ты глупая женщина. Ты даже не постаралась выучить английский. Ты старая жадная воровка, которая неизвестно зачем занимается шитьем. А кроме того — ты подлая лгунья.

— О чем ты говоришь?

Анжелика вздохнула.

— Ты думаешь, я не вижу счета, которые каждый месяц приходят из банка? — терпеливо пояснила она, как будто говорила с умственно отсталым ребенком. — Думаешь, я не знаю о деньгах, которые оставил папа?

— У твоего отца никогда не было ни цента, — воскликнула Моника. — Это мои деньги, они достались мне от бабушки. Говорю тебе, у него никогда не было ни цента.

— Я полагаю, что страховка была не на твою святую бабушку, — сказала Анжелика, нетерпеливо вздыхая. — Пожалуйста, мать, не будь такой идиоткой. И сделай мне одолжение, не считай меня такой же.

— Бог накажет тебя, — бессильно произнесла Моника.

Анжелика холодно посмотрела на нее:

— Неужели? Он же не наказал тебя за то, что ты отняла у меня отца.

Моника не ответила, и Анжелика гордо миновала парадную дверь и по ступенькам спустилась на улицу. Она улыбалась, потому что ни Моника, ни кто-либо другой во всем мире и не подозревал, что Арман вовсе не ушел от Анжелики.

Ее отец был всегда с ней, дожидаясь, когда она поговорит с ним. Сегодня вечером она оставила его в своей комнате, но она прекрасно знала, что он появится на танцах позже, если будет ей нужен. Если все будет хорошо и он не понадобится, он будет ждать в комнате ее возвращения, с нетерпением желая услышать все обо всем. Анжелика никогда никому не говорила, что отец постоянно с ней, потому что он просил ее об этом.

Это будет наш секрет, мой ангел, сказал он. Я могу попросить тебя никому не рассказывать, хорошо?

Конечно, папочка, что за вопрос. Ты же прекрасно знаешь, что я всегда умела хранить секреты.

Ее отец засмеялся, потому как шутил с ней. Он никогда не придирался и не ссорился с ней. Он постоянно и неизменно одобрял все, что она говорила и делала.

Джейми Марш ждал Анжелику в машине на углу Мостовой и Ясеневой. Он чувствовал себя решительным и смелым, встречая девушку таким образом. Это было впервые в его жизни. Родители всех девушек, к которым он приходил на свидания, всегда встречали его у дверей и начинали с ним пустой разговор, пока он ждал их дочь: "Как мама, Джейми? А отец?" — "Хорошо, спасибо".

Он увидел, как она идет к машине, и наклонился вперед, чтобы открыть ей дверцу.

— Добрый вечер, — официально сказала Анжелика.

— Привет, — ответил Джейми Марш.

О, это еще та штучка, эта Анжелика. Она чем-то отличалась от других девушек. Она никогда не визжала, как другие, а говорила мягким голосом. И иногда улыбалась себе, как будто владела какой-то тайной.

— Что тут смешного? — не раз спрашивал Джейми, но Анжелика только продолжала улыбаться.

— Ничего, Джейми. Совсем ничего.

Пожалуй хорошо, что его предки не знают, кого он пригласил на танцы. Не то чтобы с Анжеликой было что-то не в порядке, но его предки были слегка старомодными. А он хотел быть честным. Анжелика отличалась от всех девушек, с которыми он встречался. Джейми Марш был уверен, что его предки ничего не узнают, поэтому он сказал, что идет на танцы "кавалером".

— Сейчас многие ребята так делают, — объяснил он матери. — Для инетреса.

— О, — вздохнула его мать с облегчением. Больше всего в жизни она боялась, что кто-нибудь из ее детей сделает что-нибудь не так.

— Все в порядке, Энджи? — спросил Джейми.

— Конечно, — ответила Анжелика. — Только, пожалуйста, никогда не называй меня "Энджи".

Так. Это было то, чем она отличалась от других девушек. Она могла сказать такую вещь, оставаясь спокойной и холодной, точно ледышка, но парень на нее не обижался. Он чувствовал что его аккуратно поставили на место, но не обижался.

— О'кей, — сказал Джейми и завел машину. — Как же тогда тебя называть? Энджел?

Она одарила его своей милой улыбкой:

— Да. Если тебе нравится, можешь называть меня Энджел.

Спортивный зал школы был украшен цветной бумагой, осенними листьями и огромными рисунками футбольных, баскетбольных и бейсбольных игр. В одном конце большой комнаты находилась группа из восьми мальчиков — Питер де Рокка и его Диксиленд Семь, и если они играли не в одном ключе или темпе, то, по крайней мере, громко. Все мальчики и девочки Ливингстонской средней преклонялись перед Питером де Рокко.

Анжелика танцевала с Джейми, и Джейми думал, что у него никогда еще не было такой нежной привлекательной девочки. Ее голубое платье было из шелкаа и он чувствовал, каким оно было мягким и скользящим под его пальцами. Ее рука, которую он держал в своей, не была влажной, как у других девушек, и когда он прижалcя подбородком к ее виску, отметил, что кожа тоже была сухой и прохладной. Он опустил руку ниже и ощутил узкую застежку ее лифчика. И задумался, будут ли ее голые груди прохладными или тело будет теплым и трепещущим под его руками. Он сбился с ноги и натолкнулся на нее.

— Боже, — сказал он, — здесь жарко.

— О? — ответила Анжелика. — Правда? Я не заметила.

Его руки начали дрожать, и он не мог придумать ничего интересного, чтобы поговорить, но Анжелика, по всей видимости, ничего не замечала.

— Кто этот высокий стройный парень вон там? — спросила она. — Тот, который танцует с черноволосой девушкой в желтом платье?

— Этот? — сказал Джейми с облегчением. — Это же Билл Эндикотт. Я думал, что его все знают.

— А я не знаю, — ответила Анжелика.

— Да что ты, он же лучший футболист в этой школе, — сказал Джейми. На самом деле, он, наверное, лучший футболист среди школьников во всем штате.

— Все, что я знаю, это то, что мы с ним в одном латинском классе.

— Неужели?

— Да, — ответила Анжелика. — Послушай, Джейми, ты сможешь сделать мне одолжение?

— Конечно.

— Представь меня, ладно? Давай поменяемся партнерами в следующем танце.

— Зачем? — обиженно спросил Джейми.

Анжелика посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Не будь дурачком, Джейми, — сказала она. — Я только хочу задать ему пару вопросов по следующему латинскому тексту. У меня небольшие трудности, а ты же знаешь, кокой строгий этот мистер Ивенс. Ты ведь не хочешь, чтобы я начала получать плохие отметки.

— Конечно, нет, — ответил Джейми, и ему стало стыдно за свою ревность. — Идем.

Джилл Роббинс была невысокой и темноволосой, с маленьким остреньким личиком, благодаря своему характеру она пользовалась наибольшим успехом среди девочек Ливингстонской средней. Она и Билл Эндикотт росли вместе и всегда думали, что поженятся. Когда-нибудь позже, когда они закончат колледж, Билл получит хорошую работу, и они смогут устроить свою жизнь. Они были вместе так давно, что воспринимали друг друга как нечто само собой разумеющееся, как супруги, женатые не менее двадцати пяти лет. Никаких сюрпризов друг для друга, и им это нравилось. Единственное, что осталось, это вместе спать, но оба не сомневались, что и тут их не ждут большие неожиданности.

— До завтра, — говорил Билл каждый вечер, когда они заканчивали домашнее задание.

— Еще бы, — отвечала Джилл.

По вечерам в пятницу они ходили на танцы или в кино, а потом на машине, принадлежавшей отцу Билла, они ехали в лес ровно на час. Это было ритуалом. Билл и Джилл целовались взасос, и Билл играл с грудями Джилл. Затем он раскрывал лширинку, и Джилл играла с его пенсом, а он руками манипулировал между ее ногами, пока они оба не кончали. Затем приводили себя в порядок и ехали домой.

— Как насчет того, чтобы поменяться? — сказал Джейми Марш, представив Анжелику Биллу и Джилл.

— Еще бы, — сказала Джилл. Это было ее любимое выражение, но она произносила его с такой добротой и дружелюбием, что никто никогда не раздражался на бесконечное повторение.

В ту минуту, когда Билл Эндикотт обнял ее и они начали танцевать, Анжелике показалось, что она оторвалась от пола. Сердце ее стучало, ноги стали тяжелыми, но лицо ее было холодным и спокойным как обычно. Она даже умудрилась торжествующе улыбнуться Линде Бейкер, которая танцевала в объятиях Рэя Келли.

Маска удивления на лице Линды подействовала освежающе на Анжелику, и ей удалось составить несколько умных вопросов по спряжению латинских глаголов.

— Я знаю, о чем ты говоришь, — сказал Билл Эндикотт. — У меня сначала тоже был жуткий период. Не расстраивайся. Я тебе помогу. Давай я зайду завтра к тебе домой? Мы сможем вмесет пройтись по учебнику.

— Нет, — ответила Анжелика, — у моей матери завтра гости. В доме, полном болтающих женщин, невозможно будет заниматься.

— А как тогда насчет библиотеки? — спросил Билл. — Я мог бы забрать тебя около двух часов после обеда.

— Нет, — сказала Анжелика. — У меня есть дело в городе. Но мы можем встретиться.

— О'кей, — ответил Билл. — Увидимся в библиотеке в два часа.

Анжелика подавила в себе желание сказать: "Еще бы".

— Спасибо, Билл. Я очень ценю, что из-за меня у тебя столько беспокойства.

Билл Эндикотт улыбнулся.

— Никакого беспокойства, — сказал он и повел ее назад к Джейми Маршу.

Остаток вечера показался Анжелике бесконечным. Эротические видения не оставляли Джейми, и он потел словно грузчик. Он продолжал обнимать ее влажными руками, наступая ей на ноги, и она чувствовала его липкий подбородок у своего лица.

— Ты прав, — наконец, сказала Анжелика. — Здесь жарко.

— Да, — ответил Джейми. — Может, уйдем?

— Хорошо.

Он повел ее в кафе-мороженое "Пилигрим", чтобы выпить газированной воды. Но когда они вернулись в машину, он почувствовал себя еще более неловко, чем во время танцев.

— Куда ты теперь? — спросил он. Анжелика повернулась и пристально посмотрела на него.

— Конечно, на угол Мостовой и Ясеневой, — сказала она. — Уже поздно и мне пора домой.

Любой другой девчонке Джейми Марш закричал бы: "Какого черта — тебе пора домой? Я пригласил тебя, и ты хорошо провела время, а что я за это получил? Меня даже не поцеловали на прощание".

Но ничего подобного он не смел сказать Анжелике, которая приводила его в ярость. Он врубил передачу и под визг тормозов помчался прочь от "Пилигрима". Доехав до перекрестка Мостовой и Ясеневой улиц, он резко затормозил.

— Что случилось? — спросила Анжелика.

— Ничего, — угрюмо ответил Джейми. — Совсем ничего.

Она приложила свои прохладные пальцы к его горячей щеке.

— В чем дело, Джейми? — мягко спросила она. — Почему ты на меня сердишься?

Что мог бы сказать парень в этот момент такой девушке как Анжелика? беспомощно рассуждал Джейми. Он отвернулся к окну.

— Я не сумасшедший, Энджел.

— Сумасшедший, — сказала Анжелика. — А теперь пойди сюда. Скажи мне.

Кончиками пальцев она провела холодную дорожку по его лицу.

— О Энджел, — сказал Джейми, повернулся и очень осторожно положил руку ей на плечо. — Я с ума схожу по тебе, разве ты не видишь?

Он не собирался этого говорить, но слова слетели с губ помимо его воли, и он с болью, наполовину от страха, осознал, что он действительно сходит с ума.

— Но, Джейми.

— Ш-ш, — сказал Джейми, запрокинув ее голову, и поцеловал в губы.

Анжелика Бержерон впервые целовалась с мальчиком, и это ощущение было необычно приятным. Ее губы затрепетали, и она почувствовала желание прижаться сильней к губам Джейми. Его руки обнимали ее лицо, затем спустились на плечи, и ей это тоже понравилось.

Но больше всего понравилось Анжелике его дыхание, пока они целовались. Он дышал, как будто долго-долго бежал, и его руки дрожали у нее на плечах. Анжелика не дрожала, ее дыхание было обычным. Ощущение, которое она испытывала, было похоже на то, как будто входишь в теплую ванну. Приятно. Тепло. Ласкающе. Но, конечно, ничего такого, чтобы дрожать или задыхаться. Но Анжелике понравилось, что, целуя ее, Джейми начинает задыхаться и нервничать.

— Ох, Энджел, Энджел, — повторял он снова и снова, целуя ее губы и щеки, и шею. — Энджел, Энджел.

Его лицо было мокрым от пота, и когда она обняла его за голову, то обнаружила, что его волосы были тоже влажными. Она положила руки ему на плечи, как бы обнимая его, но на самом деле, гладя по спине, она вытирала руки о его пальто.

— Энджел, Энджел.

Он все целовал ее и вдруг ей все надоело. Приятное ощущение сменилось скукой, и она оттолкнула его от себя.

— Пожалуйста, пожалуйста, — бормотал он, хватая ее.

— Джейми.

Холод, зазвучавший в ее голосе, остановил его.

— Джейми, — сказала она мягче. — Мне надо домой. — Он сел на сиденье, стараясь отдышаться.

Вспотел, как свинья, подумал он с отвращением. У него болел живот, а гениталии набухли и готовы были взорваться. Будь она проклята, свирепо подумал он. Будь она проклята.

Анжелика плакала.

— Что случилось? — спросил Джейми, ошеломленный ее слезами.

— Я испугалась, — сказала Анжелика.

— О, пожалуйста, Энджел. — Он обнял ее. — Ей-Богу, я не хотел тебя испугать.

— Дело в том, что я никогда не встречала такого страстного мужчину, сказала она, слегка отвернувшись в сторону.

Джейми почти сиял, забыв о боли в животе. Мужчина, сказала Анжелика. Страстный мужчина.

— Я ничего не могу с собой поделать, Энджел, — сказал он. — Честно. Это потому, что я по тебе схожу с ума.

— О нет, — жалобно сказала она. — Не надо больше, Джейми. Я не могу этого выдержать. Пожалуйста. Отпусти меня. Мне пора домой.

— Завтра вечером? — спросил он.

Она уже стояла рядом с машиной.

— Не знаю, смогу ли я, — сказала она, — но постараюсь. Если ты подъедешь сюда же завтра около восьми, я буду здесь, если смогу.

— Я буду точно, — ответил Джейми. — Пожалуйста, постарайся как следует, Энджел.

— Да, Джейми.

Анжелика смотрела ему вслед совершенно сухими глазами. Она положила назад носовой платок, который ей был совсем не нужен, и пошла домой. Но она была слишком возбуждена, чтобы идти, и, спустя мгновение, побежала. Бежала, улыбаясь, всю дорогу. Джейми Марш. И еще Билл Эндикотт. Она еле дождалась, пока дошла до своей комнаты, чтобы рассказать все Арману.

Билл Эндикотт уже ждал, когда она в два часа тридцать минут вошла в Ливингстонскую Публичную библиотеку.

— Я думал, ты не придешь, — сказал он. — Ты же сказала в два часа.

И Анжелика, которая простояла полчаса на улице напротив библиотеки, посмотрела на него и улыбнулась.

— Извини, — сказала она. — Я должна была выполнить поручения моей матери, и они заняли больше времени, чем я рассчитывала.

Джилл Роббинс или любая другая девочка, которых знал Билл, полчаса бы говорила о причинах, из-за которых она опоздала. У Анжелики просто ушло больше времени, чем она ожидала. Билл усмехнулся.

— Ладно, давай начнем, — сказал он.

Они около часа работали над латинскими книгами, и, когда кончили, Анжелика улыбнулась Биллу и положила ладонь на его руку.

— Не могу выразить, как я благодарна тебе за помощь, — сказала она. Спасибо.

Она не похожа на других девчонок, снова подумал Билл. Она не стала острить по поводу того, как она благодарна. Она просто сказала "спасибо". И она не похожа на мальчишку, как многие другие девчонки. Даже Джилл с ее маленькой грудью и коротко стриженными волосами иногда была больше похожа на мальчика, чем на девочку. Волосы Анжелики были зачесаны с боков, а наверху перевязаны лентой, и они доставали ей до талии. На ней было темно-синее платье с маленьким белым воротником, и она была белокурой и безукоризненно чистой. Были заметны грудь и бедра, а когда она стояла, заметная линия ее зада выглядела очень привлекательно.

— Может быть, выпьем кофе? — предложил Билл.

Он повел ее в маленький ресторанчик, расположенный ниже по той улице, где была библиотека. Но Анжелика заказала чай. Когда они сели за белую стойку, Анжелика выглядела так, как будто сидела в красивой гостиной, наливая чай в чашку.

— Что ты делаешь по воскресеньям? — спросил Билл.

— Гуляю, — ответила Анжелика.

— Да? Где?

— Я никогда не решаю заранее, — ответила Анжелика. — Особенно в октябре. Все так красиво в это время года. Иногда я просто иду и не останавливаюсь, пока не устану. Хотя завтра я думаю, что пойду в Олений Парк. Деревья там, наверное, очень красивые.

— Возможно, завтра я буду как раз неподалеку, — сказал Билл.

Анжелика помешала ложкой:

— Это было бы очень мило.

В тот же вечер Анжелика отправилась на угол Мостовой и Ясеневой и спряталась за деревом. С этого места она могла видеть автомобиль Джейми Марша и самого Джейми, который вылезал каждые пять минут и смотрел в обе стороны улицы. Он ждал примерно час и потом уехал. Всю дорогу домой Анжелика смеялась.

Такие мальчики как Джейми и Билл всегда думают, что идут своей собственной дорогой, сказала она ночью Арману. Они важные, из хороших семей, живущих в Cеверной части города, и они спортивные звезды. Но скоро они убедятся, что Анжелика не собирается так легко падать в их объятия.

Им придется бороться за меня, папа.

Ты достойна того, чтобы за тебя боролись, ответил Арман, как она и ожидала.

На следующий день Анжелика отправилась в Олений Парк, расположенный в восточном предместье Ливингстона, более чем в двух милях от дома Бержеронов. Она несла с собой маленькую корзиночку с бутербродами и книгу английских стихов. И то и другое она терпеть не могла. Но корзинка была сделана из соломки и очень шла ее коричневой юбке, а книга была в темно-синей обложке, и Анжелике казалось, что она выглядит более интеллектуально, чем обычно. Придя в парк, она выбрала дерево, подходящее по цвету и размерам. Она сидела прислонившись к стволу с открытой книгой на коленях, когда подъехал Билл Эндикотт.

Он остановил машину и смотрел на нее, думая, что в жизни не видел ничего более красивого. Анжелика казалась частью окружавшей ее природы. Ее одежда гармонировала с осенним ландшафтом и хорошо выделялась на зеленой осенней траве, а октябрьские краски, казалось, окружали ее огненным ореолом. Солнце падало на ее волосы, превращая их в тончайшие золотые нити, а кожа была точно теплые сливки. Билл Эндикотт почувствовал медленные удары в груди, пожожие на то возбуждение, которое охватывало его перед ответственной игрой в футбол, и ему не хотелось вылезать из машины из боязни потревожить Анжелику. Она могла поменять позу или выражение лица.

— Привет, — сказал он громче, чем хотел, и она испуганно дернулась.

— Здравствуй. Я не слышала, как ты подъехал.

— Наверное, у тебя очень интересная книга, — сказал Билл и подошел к ней.

— Да. Хочешь сесть?

— Спасибо. А что в корзинке?

— Бутерброды. Я думала провести здесь весь день.

— О, а я ничего не принес.

— Ну и хорошо, — она прямо посмотрела ему в глаза. — Я взяла на двоих. Я надеялась, что ты придешь.

Они немного почитали английские стихи, потом ели и лежали на земле, наблюдая за яркими листьями на фоне голубого неба. Когда они решили прогуляться, Билл взял ее за руку, чтобы помочь встать, и так и держал ее в своей, пока они гуляли.

Когда они шли по узкой, покрытой листьями тропинке, Билл сказал:

— Я не хочу, чтобы наступал следующий год.

— Почему ты так говоришь? — спросила Анжелика.

— ПОтому что следующей осенью меня здесь не будет. Я уеду в колледж.

— Но это же прекрасно, — сказала Анжелика.

Он посмотрел на нее:

— Я тоже так думаю. Но мне придется оставить Ливингстонскую среднюю, футбол и ребят.

— Разве ты не собираешься играть в футбол в колледже?

— Слушай, чтобы играть в команде Университета, надо быть действительно хорошим игроком, а я не обольщаюсь насчет себя, я не настолько хорош.

— Безусловно, ты хороший игрок, — ответила Анжелика. — Я видела, как ты играл с Конкордом в прошлую субботу. Ты был просто великолепен. Ты выиграл эту игру одной левой.

— Ерунда, — сказал Билл. — Футбол — коллективная игра. Никто не может победить в одиночку. — Но от ее слов ему стало тепло и приятно.

Октябрь кончился, начался холодный, ветреный ноябрь, и все это время Анжелика продолжала видеться с Биллом, когда только могла. Она также встречалась с Джейми Маршем, когда хотела, но Джейми утомлял постоянным желанием ее трогать, хотя она испытывала приятное волнение, когда чувствовала, что он сексуально возбужден.

— Боже мой, Энджел, — говорил Джейми. — Ты сведешь меня с ума. Я только о тебе и думаю. Все время.

Поэтому иногда Анжелика позволяла ему целовать и немного ласкать себя. Но только немного.

— Послушай, — сказал Джейми однажды вечером, когда она снова довела его до сильной боли. — Что с тобой в конце концов? У тебя есть другой парень?

— Не будь смешным, Джейми, — холодно ответила Анжелика. — Просто я не люблю, чтобы меня постоянно тискали. А мне кажется, что ты только об этом и думаешь.

— Я слышал, ты была в "Пилигриме" и пила газированную воду с Биллом Эндикоттом, — мрачно сказал Джейми.

Анжелика повернулась к нему:

— Да, была. Но, если хочешь знать, я пила не воду, а чай с плюшками. А теперь скажи, какое тебе дело, с кем я бываю и куда хожу?

— Ах, Энджел, не злись. Я же только спросил. Вообще-то, ты знаешь, это нехорошо. Я имею в виду, что тебя видят с Биллом.

— Я не понимаю, о чем ты гворишь, и думаю, что ты сам не понимаешь.

— Ну, я про Билла. Он же принадлежит Джилл Роббинс.

— Никто в этом мире никому не принадлежит, — с бешенством ответила Анжелика.

Джейми никогда не видел ее такой разъяренной.

— Ну, Энджел, успокойся. Я же ничего не имел в виду. Ведь, в конце концов, все знают про Билла и Джилл.

— Это не так, — сказала Анжелика. — Я ничего не знаю про Билла и Джилл, а я — это кто-то.

Однако разговоры пошли. Анжелика заметила некоторую холодность по отношению к себе Линды, Джейн и Марты, и, как обычно, Линда заговорила первой.

— Как ты попала в кино с Биллом Эндикоттом в четверг вечером? спросила она.

Анжелика засмеялась, но три подруги ее не поддержали.

— Что это? — спросила она. — Допрос?

— Я не думаю, что это так смешно, — ответила Линда. — В конце концов, ты прекрасно знаешь, что Джилл дружит с Биллом уже много лет. Со временем они собираются пожениться.

— Боже мой, Линда, — сказала Анжелика. — Я была в городе и встретила Билла на Главной улице. Я хотела посмотреть кино в Лайрике, и он пригласил меня.

— Может быть, Джилл тоже хотела его посмотреть, — сказала Линда.

— Ну, не будь же такой глупой, — сказала Анжелика, перестав смеяться. — Разве не могут мальчик и девочка быть просто друзьями? Мы с Биллом просто друзья.

— Почему ты не пошла в кино с Джейми? — спросила Лнда. — в конце концов, он считается твоим парнем.

— Я ненавижу выражение "твой парень", — ответила Анжелика, не обращая на Линду внимания. Она повернулась к Джейн и Марте за сочувствием. — В чем дело? Вам же никогда не нравилась Джилл Роббинс. Ты мне сама говорила, Джейн, и ты Марта. А теперь вдруг все, о чем вы можете думать, — это бедная маленькая Джилл Роббинс. Как же это?

Марта и Джейн посмотрели друг на друга и пожали плечами, снова ответила Линда:

— Дело не в том, нравится нам Джилл или не нравится. Дело в том, что Билл Эндикотт — возлюбленный Джилл, и все об этом знают. Ты не имеешь права пытаться отбить у нее Билла.

— Хорошо, хорошо, — ответила Анжелика. — Не будете же вы на меня сердиться и за что? Я не хочу встречаться с Биллом. О'кей?

Девочки улыбнулись.

— Пойдемте выпьем газированной воды, — сказала Линда.

— Конечно, — ответили Марта и Джейн. — Идем, Анжелика.

Анжелике хотелось ударить их по улыбающимся лицам и сказать. куда бы им следовало пойти да побыстрей. Но это время еще не пришло.

Ну подождите, подумала Анжелика. Только подождите. Все вы. Вы увидите.

Это время пришло за неделю до Рождества. В Ливингстонской средней был праздничный бал, и Анжелика пошла туда с Джейми. Она надела новое платье брусничного цвета и знала, что никогда не выглядела такой красивой. Она танцевала с Джейми и наблюдала за Биллом Эндикоттом. Он не сводил с нее глаз, и Анжелика чувствовала, что ей надо только подождать. В этот вечер в Ливингстонской средней школе было полно народу, и в первый же перерыв Анжелика постаралась потерять Джейми. Она накинула пальто и вышла, через несколько минут к ней подошел Билл Эндикотт.

— Пожалуйста, — сказал Билл, — посидим минуточку в машине. Мне надо с тобой поговорить.

Анжелика холодно посмотрела на него.

— Но, Билл, — ответила она, — я не могу это сделать. Я пришла с Джейми, и сейчас он, наверное, думает куда я пропала. Я собираюсь вернуться назад.

— Послушай, — спросил Билл, — а куда вы идете после танцев?

Анжелика засмеялась:

— Обычно Джейми ведет меня в "Пилигрим" есть мороженое и пить воду.

— Послушай, я понимаю, что это нахальство, но не могли бы мы встретиться позже? После того, как Джейми отвезет тебя домой?

— Приличные девушки не ходят поздно на свидания, Билл. Ты это знаешь.

— Пожалуйста. Ну, пожалуйста. Мне очень надо поговорить с тобой.

Анжелика долго смотрела на него.

— Хорошо, сказала она наконец.

— Но не подъезжай к дому. Я тебя встречу.

— Где? — быстро спросил Билл. — Скажи мне, где.

— Знаешь угол Мостовой и Ясеневой улиц?

— Конечно.

— Вот там, — сказала Анжелика. — Я буду ждать тебя в двенадцать.

— Я не знаю, сумею ли отвезти Джилл домой до двенадцати.

Анжелика снова посмотрела на него долгим взглядом.

— Это плохо, — сказала она. — Я приду в двенадцать и буду ждать пять минут.

— Я буду там, — ответил Билл. — Как-нибудь постараюсь.

В этот вечер у Анжелики Бержерон к одиннадцати часам разболелась голова, и Джейми, озабоченный ее состоянием, отвез ее домой. По крайней мере, так близко к дому, как ему позволила Анжелика. Он высадила ее все на том же углу Мостовой и Ясеневой.

Через несколько минут после того, как Анжелика и Джейми ушли с танцев, у Билла Эндикотта вдруг схватило живот.

— Мне придется уйти, — сказал он Джилл. — Честное слово, мне кажется, что меня сейчас вырвет.

Когда они ехали домой, Джилл Роббинс была очень взволнована.

— Тебя что-то беспокоит, Билл? — спросила она.

В темноте Билл почувствовал, что краснеет. Джилл говорила спокойно, серьезно и озабоченно. Все это было совсем на нее не похоже.

— Конечно, нет, — ответил Билл. — Я себя отвратительно чувствую, вот и все. Разве это преступление?

— Нет, — сказала Джилл и добавила, — только мне кажется, что ты себя чувствуешь отвратительно уже давно.

— Ради Святого Петра, почему ты так говоришь? — спросил Билл.

— Потому что ты сам не свой, — ровно ответила Джилл. — Я тебя знаю слишком давно, чтобы не почувствовать, что с тобой происходит.

— Боже мой, — сказал Билл, — все становится ужасным, если у парня даже не может заболеть живот.

Когда они подъехали к дому Джилл, она не стала задерживаться. Сразу вышла и посмотрела на него через окно автомобиля.

— Спокойной ночи, Билл, — сказала она. — Если завтра тебе будет так же плохо, я зайду.

Джилл зажгла свет в холле. Родители спали глубоким сном, уверенные в том, что с их дочерью все в порядке. В конце концов, она была с Биллом Эндикоттом, а Билл никогда не допустит, чтобы с Джилл что-то случилось.

Джилл на цыпочках прошла в темную кухню и посмотрела в окно. Билл не развернулся, как обычно, в конце улицы, чтобы ехать домой. Он пронесся дальше, как будто за ним гналась банда гангстеров. Джилл медленно пошла наверх в свою комнату. Ноги ее были тяжелыми, и она испытывала неприятное неведомое ранее ощущение в желудке. Это был страх. Она легла и попыталась представить свою жизнь без Билла, но ничего путного не приходило ей в голову. Этого представить было просто невозможно.

Билл был на перекрестке уже без четверти двенадцать и за те пятнадцать минут, пока он ждал Анжелику, выкурил три сигареты, отчего у него разболелась голова и он стал раздраженным. Обычно он курил три сигареты в неделю, да и то, если вспоминал об этом. Он услышал, как поблизости часы на колокольне пробили полночь, но не заметил, как подошла Анжелика, пока она не открыла дверь машины.

— Привет, Билл, — спокойно сказала она, как будто это было днем.

Она села в машину и Билл перегнулся через нее, чтобы закрыть дверь с ее стороны. Затем он откинулся назад и закурил новую сигарету.

— Анжелика, — начал он. — Я собираюсь сказать тебе все прямо, а не ходить вокруг и около.

Анжелика мягко засмеялась.

— Боже мой, ты говоришь так, как будто собираешься приговорить меня к тюремному заключению или сделать что-то в этом роде.

— Анжелика, я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. Моей постоянной девушкой.

Воцарилось долгое-долгое молчание и затем Анжелика сказала:

— Можно я возьму сигарету?

— Ты с ума сошла? — спросил Билл. — Ребенок — и курит? Ты заболеешь.

— Нет, — сухо ответила Анжелика. — Я уже курила. Дома в моей комнате.

— Что говорит твоя мать по этому поводу?

— Ничего. Ты сказал Джилл?

За последние недели Билл привык к тому, что Анжелика резко меняет тему разговора.

— Нет.

— Разве это не странно? — спокойно спросила Анжелика. — Как ты можешь просить меня стать твоей девушкой, если у тебя уже есть девушка?

— Я скажу ей. Сегодня не было подходящего момента, вот и все.

— Это неправда, — ровным голосом возразила Анжелика и выпустила кольцо дыма. — На самом деле ты не сказал Джилл, потому что хотел быть уверенным, что я скажу "да". Разве не так?

— Нет, — возразил Билл. — Я не мог ей сказать сегодня. Но какая разница? Я хочу, чтобы ты была моей девушкой. А не Джилл.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

— Потому, что я не могу думать ни о ком другом. Я не хочу быть ни с кем другим. А если это случается, я думаю только о тебе.

— Ты должен сказать Джилл.

— Я скажу ей, — ответил Билл. — Только скажи "да", Анжелика. Пожалуйста.

— Нет.

— Разве ты меня совсем не любишь? — спросил Билл. — Все это время я думал, что тебе нравлюсь.

— Ты мне нравишься. Но я не собираюсь быть твоей девушкой, пока ты не скажешь Джилл. Тогда, может быть, я скажу "да". Я должна подумать.

— Я скажу ей.

— Когда?

— Завтра.

— Завтра когда?

— Завтра во второй половине дня.

— Ты уверен?

— Да, Боже мой. Ты будешь, Анжелика?

— Я сказала тебе, что мне надо подумать.

— И долго ты будешь думать?

Анжелика засмеялась:

— Я полагаю, до завтрашнего вечера. Завтра вечером, после того, как ты скажешь Джилл.

— Ты знаешь, что я схожу по тебе с ума, Анжелика?

— Не говори так, — резко ответила Анжелика. — Почему люди никогда не говорят о любви? Почему говорят, что сходят с ума друг по другу.

— Хорошо. Я люблю тебя.

Он наклонился к ней и слегка привлек к себе, но эта нежность давалась ему с трудом и это смутило его. Он хотел схватить ее, сделать ей больно, но в то же время почувствовал переполнявшую его любовь к ней. Ее губы были мягкими, и он чувствовал в них сильное желание и скpытую силу, и поцеловал ее кpепче. Он почувствовал ее учащенное дыхание, и в тот же момент его руки обхватили ее, и он прижал ее к себе изо всех сил, чувствуя как она становится мягкой и податливой. Он положил одну руку ей на грудь и почувствовал ее упругий сосок через одежду. Другой рукой он крепко обнимал ее за голову, чтобы в любой момент можно было прижаться к ней губами. Он чувствовал, как ее тело выгибается, как будто в спазме.

— О Боже, — сказал он, целуя ее.

Она вырвалась из его объятий и отодвинулась.

— Нет, пожалуйста, — сказала она жалобным голосом. — Ты пугаешь меня.

Он снова попробовал прижать ее к себе, но она не поддавалась, и отвернула голову, как будто не хотела, чтобы он видел ее слезы. Но он слышал, как она всхлипывает.

— Я никогда не думала, что существуют такие страстные мужчины, сказала она. — Это меня пугает. Пожалуйста. Ты должен быть со мной очень терпеливым, Билл. Ты должен научить меня.

Он убрал руки.

— Не бойся, Анжелика.

— Нет. Не надо, — сказала она, отворачиваясь от него.

По какой-то непонятной, необъяснимой причине он вспомнил Джилл с ее маленькой, почти плоской грудью и как методично и прозаично она раздвигала для него ноги.

— Я не хотел испугать тебя, Анжелика, — сказал он. — Я буду очень осторожным. Я тебя никогда не испугаю.

Она вышла из машины.

— Завтра, если ты скажешь Джилл, приезжай сюда. Я тебя встречу. Голос заглушался носовым платком, который она держала у лица.

— Я буду здесь, — сказал Билл. — В восемь часов.

— Нет, давай в весемь тридцать.

— Хорошо, — сказал он. — В весемь тридцать.

— Анжелик Берджерон! — воскликнула Паула, мать Билла Эндикотта. — Кто она такая?

— Просто девочка, мама.

— Просто девочка! — воскликнула Паула.

— Я познакомился с ней в школе, — осторожно сказал Билл. Он подумал, что сейчас упадет и умрет, если ему придется выдержать сцену с матерью после часа объяснений с Джилл Роббинс. И нельзя сказать, чтобы Джилл повела себя стервозно, нет. — Сцену она закатывать не стала. Но выглядела очень странно. Кожа ее побелела и как будто сжалась вокруг губ.

— Я понимаю, Билл, — сказала она. — Я знала, что тебя что-то мучает.

— Честное слово, Джилл. Мне очень жаль.

— Я знаю, Билл, — ответила она. — А теперь я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста.

— Ну, конечно, Джилл, — ответил он. — Как ты скажешь.

И он вернулся домой, чтобы предстать перед отцом и матерью.

— Да кто когда-нибудь слышал такое имя! — сказала Паула Эндикотт. Оно звучит странно, как у тех людей, что работают на фабриках. Подумайте только, Анджалик Беджерон.

— Ее отец умер, — отвечал Билл терпеливо, как будто урок. — Но ее мать не работает на фабрике. Она сидит дома.

— Как же они живут? — спросила Паула.

— Не знаю.

— Ну, а что ты вообще знаешь об этой… этой Анджалик?

— Я хочу, чтобы она была моей девушкой.

— Ты с ума сошел? — визгливо закричала Паула. — А как же Джилл?

— Я уже сказал ей.

— Сказал ей что? — спросила Паула, и Биллу пришло в голову, что его мать почти всегда говорит, подчеркивая слова. — Сказал ей, что ты ее бросил? И из-за девушки, о которой никто из нас прежде не слышал? Билл, ты несешь чепуху.

— Мама… — начал Билл, но она не дала ему закончить.

— Я не собираюсь слушать эти глупости. Не собираюсь. Фредерик, поговори с ним.

Фредерик Эндикотт был плотного телосложения и всегда выглядел небритым. Он был главным управляющим Ливингстонской Компании по энергетике и освещению, а кроме того любил отпускать грязные шуточки, а свою точку зрения излагал с помощью локтя, тыча им в бок собеседника. Фредерик Эндикотт курил гаванские сигары, был членом всех ливингстонских клубов и думал о своей жене как о чистом сосуде, данном ему для того, чтобы вынашивать его детей и следить за домом. Но это совсем не означало, что он был человеком узких взглядов. Ни в коем случае. Напротив, на любом собрании, проходившем за пределами города, Фред Эндикотт был душой любой компании. Вы всегда могли рассчитывать на старину Фреда, если не знали, где посмотреть хорошее шоу со стриптизом и куда позвонить, чтобы вызвать девушек для развлечений.

— Послушай, Паула — сказал Фредерик Эндикотт своей жене. — Предоставь это мне. Пойдем в мой кабинет, сын. Нам давно пора немного потолковать.

Билл Эндикотт знал, что его отец слишком много пьет и pазглагольствует на вечеринках, он всегда склонен выразить свои чувства к чужой жене, если ему удается уговорить ее сходить с ним на кухню за кубиками льда. Но его отец был также очень уважаем на работе, имел бессчетное количество друзей и сумел создать хорошую жизнь для своей семьи. Следовательно, он был человеком, с которым стоило считаться и которого стоило слушать. Все знали, каким прекрасным человеком был Фредерик Эндикотт.

— Послушай меня, сын, — сказал Фредерик Эндикотт, когда оба они уселись в его кабинете. — Ты хочешь поступить в колледж на следующий год, так?

— Да, папа.

— Ты хочешь стать когда-нибудь юристом, так?

— Конечно, папа.

— И ты знаешь, как важны в таких делах семейные связи, так?

Каждый раз, когда Фредерик Эндикотт произносил "так", он тыкал сигарой Биллу в лицо, и вдруг Биллу ужасно захотелось закричать. Боже мой, хотелось ему воскликнуть, ты не хочешь положить эту проклятую сигару?

— Да, папа.

— Теперь смотри, Билл, — сказал отец, терпеливо улыбаясь. — Я знаю, что ты чувствуешь. Каждый молодой парень должен почувствовать свою силу. Это я понимаю. Ничего плохого нет в том, что парень хочет побеситься с девушкой. Черт возьми, я бы начал беспокоиться, если бы это было не так. Я бы подумал, что с тобой что-то не в порядке. Но никто не принимает всерьез девушек, с которыми развлекаются.

И снова Билл увидел Джилл с раздвинутыми бедрами, как это было предыдущей ночью. А потом подумал об Анжелике, которая испугалась до слез, потому что он ее поцеловал и держал руку на груди.

— Анжелика не из тех девушек, с которыми развлекаются, — сказал Билл.

— Послушай, Билл, — сказал Фредерик Эндикотт. — Я прожил в Ливингстоне всю жизнь и, поверь мне, кое-что знаю про этих канадских девушек с Южной стороны. — Он замолчал, чтобы зажечь сигару, и хихикнул. Да, у них все в порядке, у этих канадских кисок.

Билл смотрел на отца и ему стало нехорошо.

— Пожалуйста, папа.

— Нет. А теперь послушай меня, сын, — сказал Фредерик Эндикотт. Хороший совет никому не помешает. Хочешь немного выпить? Если ты уже достаточно вырос, чтобы задирать хвосты канадским кискам, то ты достаточно взрослый, чтобы выпить. Ну, как?

— Нет, спасибо, папа.

Его отец налил себе и снова сел напротив Билла.

— Послушай, сын. ты можешь быть откровенным со своим стариком. Она тебе отдалась, да? И тебе понравилось в этом маленьком уютном местечке, да? Ну скажи мне, мальчик.

Два года назад Билл был в летнем лагере вместе с мальчиком, которого звали Фрэнк Боурн, он приехал из Нью-Йорка. У Фрэнка была целая коллекция книжек про секс, и, когда он читал вслух одну из них, у него на лице появилось выражение, которого Билл никогда раньше не видел. С этим же выражением он описывал свои сексуальные победы или слушал, как рассказывают о них другие, или рассказывал кому-нибудь вроде Билла о прелестях сексуальной техники.

— Послушай, детка, — говорил Фрэнк. — Вот что ты делаешь, когда снял с девушки трусики, посмотри.

Или:

— Скажи мне, детка, что ты чувствуешь, когда воображаешь, что ты с девушкой, а? Ну давай, скажи мне.

А теперь, сидя напротив отца, Билл Эндикотт увидел то же выражение на его лице. Взгляд Фрэнка Боурна на лице его отца.

— Все не так, папа, — сказал он, проглотив слюну. — Я просто — я просто ее люблю, вот и все.

С тех пор как родился Билл, Фредерик Эндикотт неоднократно повторял себе, что он никогда не должен пренебрегать никакими потребностями своего сына. Когда Билл вырос, Фредерик Эндикотт решил, что как-нибудь, до отъезда Билла в колледж, он возьмет его с собой на одно из их сборищ.

— Когда молодой козлик начинает об этом задумываться, — часто повторял Фредерик, — значит, его старику пора что-то предпринимать. Когда мой сын подрастет, я возьму его с собой в Бостон или Нью-Йорк или еще куда-нибудь и отведу прямо в самый лучший публичный дом, который смогу найти. И пусть хорошая проститутка научит его всему, что необходимо знать мужчине.

— Сводите мальчишку к хорошей проститутке, — говорил Фредерик Эндикотт, — и он не будет бродить в поисках хорошенькой девочки, чтобы спать с ней. И парень удовлетворен, и молодым девушкам спокойно. Уверяю вас, если бы все так поступали, вынужденные браки вышли бы из моды.

Фредерик Эндикотт считался среди своих сверстников человеком цивилизованным и современных взглядов.

— Послушай, сын, — сказал Фредерик Эндикотт. — Как насчет того, чтобы поехать со мной в Бостон на следующий уик-энд? Я знаю там девочек, которые дадут тебе все, что ты хочешь, без всяких условий. Не может же мой сын болтаться с какой-то канадской потаскушкой.

Этого Билл не мог вынести. Он вскочил и встал лицом к лицу с отцом.

— Я сказал тебе, что все не так, — закричал он. — Неужели ты должен все испачкать своим развращенным умом?

Фредерик Эндикотт густо покраснел.

— Не вижу смысла разговаривать в таком тоне, Билл, — холодно сказал он. — Но позволь мне сказать тебе кое-что. Ты хочешь развлечься с девушкой — действуй. Но запомни, мы не женимся на таких девушках, поэтому следи за собой. Эндикотты не женятся на канадских потаскушках.

На следующий вечер Анжелика опоздала ровно на двадцать минут.

Она не сказала ни слова, садясь в машину. Она просто сидела и смотрела на него.

— Ну, я сказал ей, — наконец произнес Билл.

Глаза Анжелики просияли.

— Что она ответила?

— Ничего особенного.

Глаза Анжелики с жадным блеском пожирали его.

— Но ведь что-то она сказала. Она плакала?

Билл посмотрел на нее.

— Конечно, нет, — сказал он. — Джилл никогда не плачет. Она не верит слезам.

— Ну, так что же она сказала? — с нетерпением спросила Анжелика.

— Ничего, говорю тебе, — сказал Билл. — Она сказала: "О'кей", что она знала, что меня что-то беспокоит. А потом сказала, чтобы я шел домой. — Он включил передачу. — Я не хочу больше говорить о Джилл.

Он поехал в Олений Парк и остановил машину в самом темном месте.

— Ты ничего не забыл? — холодно спросила Анжелика, когда он потянулся к ней.

— Что?

— Я никогда не говорила, что буду твоей девушкой.

— Но ты будешь, — резко сказал Билл и грубо притянул ее к себе. — Ты будешь. — Он начал ее целовать. — Скажи это, Анжелика, скажи сейчас.

И вдруг она перестала сопротивляться, перестала действовать холодно и безразлично.

— Да, — сказала она в его губы. — Да, да, да.

Наступила зима, которая в этом году принесла не только холод, лед и снег, но такую бедность, которой город никогда не знал.

Северо-восточная Мануфактура умерла. Казалось, что великан покатился и умер, и агония его длилась целую неделю. Однажды, когда фабрика работала как обычно, сын старого Лоренса Арчибальда, Лоренс-младший, собрал всех рабочих и объявил им, что через семь дней Мануфактура временно закроется.

— Что значит временно? — хотели знать рабочие.

— Да. Сколько это временно?

— О, всего неделя или две, — сказал Лоренс Арчибальд младший, и рабочие поверили ему, как всегда верили его отцу.

Главы домов Арчибальдов, Этвудов и Истменов представляли отцов города, которых рабочие наделяли добродетелями справедливости и правды. "Владельцы" позаботятся о наших детях. Ничего не может случиться, если ты работаешь на Мануфактуру.

Но одна-две недели Лоренса Арчибальда младшего обернулись тремя, четырьмя, а затем шестью и в конце концов двумя месяцами, в то время как на город давила зима.

В Ливингстоне уже знали о "Депрессии". Она немного коснулась их, нанося удары здесь и там. Стало не хватать вещей, работа шла вяло, деньги приходилось растягивать, но на самом деле беспокоиться было не о чем. Мануфактура заботится обо всем; а теперь Мануфактура перестала существовать.

Бедным плохо быть в любое время, но быть бедным зимой в Нью-Гэмпшире — это выше человеческих возможностей. Но люди все-таки держались. Отдел социального обеспечения существовал всегда и находился в здании ратуши, но большинство жителей и не подозревали о его существовании. А теперь вдруг он стал точкой, где сфокусировалась их жизнь, потому что без него не было ни еды, ни одежды, ни топлива и нечем было заплатить доктору или дантисту. Гордость стала самой дорогостоящей вещью в мире, потому что лишь немногие могли себе позволить иметь ее.

Но были люди, лично которых Депрессия почти не коснулась. Например, Фредерик Эндикотт, у которого была надежная работа в Компании по энергетике и освещению, или Моника Бержерон, которая не зависела от фабрики. Их дети не питались едой и не носили одежды, выдаваемой на пособие. На самом деле, той зимой Анжелику Бержерон и Билла Эндикотта мало что интересовало помимо их двоих.

Время шло, и Билл Эндикотт худел и становился более нервным. Его мать считала, что он слишком много занимается.

— Ты должен немного отдохнуть, Билл, — сказала она. — В конце концов, тебе не надо проводить в библиотеке каждый вечер. И ты должен больше спать по уик-эндам. Каждую пятницу и субботу тебя нет до часа или двух ночи. Честно говоря, я не знаю, о чем ты можешь говорить с товарищами столько времени.

Билл не отвечал матери. Его отец молчал, но было бы ошибкой считать, что Фредерик Эндикотт не догадывается о происходящем. Фред Эндикотт никогда не был глупцом. Он-то знал, на что Билл тратит свое время. Он заходил пару раз в библиотеку, когда предполагалось, что Билл занимается, но Билла там не было видно.

За кого же сын принимал его? Прежде всего каждый вечер Биллу нужна была машина, и старина Фред Эндикотт чертовски хорошо знал, для чего она ему нужна. Для того чтобы забрать свою канадскую девчонку и спать с ней, потому что, можно поспорить, больше ему негде было с ней спать. Билл ни разу не просил разрешения привести Анжелику в дом, и потому эта бедная Паула считала, что он перестал с ней видеться. Да, вот такая была женщина Паула Эндикотт. Она была леди, а леди не может даже подумать, что ее собственный сын развлекается в машине с канадской девчонкой.

Так оно и есть, думал Фредерик Эндикотт. В конце концов, то, о чем Паула не знает, ее и не расстраивает. Мальчик, мальчик. Судя по тому как он выглядит, он должен получать сполна по ночам. Он стал худым, как щенок, и раздражительным, как кошка. Плохо, что ребенок такой замкнутый. Фред Эндикотт поспорил бы на что угодно, что его мальчик рассказал бы ему кучу вещей, если бы захотел. Очень плохо, что он не может привести ее домой. Сколько времени прошло с тех пор, как Фредерик Эндикотт сам получал большое удовольствие от вида свеженьких французских ножек.

Дом Билла не был единственным местом, закрытым этой зимой для него и Анжелики. Мало-помалу он начал осознавать, что все его товарищи перестали приглашать его на вечеринки. А если и приглашали, то всегда говорили:

— Проходи один, Билл. У нас и так слишком много девочек.

— Почему мы никуда не ходим, кроме кино? — спрашивала Анжелика. — Бен Рассел устраивал дома вечеринку в прошлую пятницу. Как могло случиться, что тебя не пригласили? Я думала, что вы с ним большие друзья.

— Если мы с Беном вместе играем в футбол, это не означает, что он должен приглашать меня на все свои вечеринки, — защищаясь, сказал Билл. — И кому нужна эта глупая детская вечеринка?

— Мне, — ответила Анжелика. — Линда Бейкер, Джейн и Марта, и другие ребята были приглашены. Я хочу знать, почему тебя не пригласили.

— Значит, не пригласили, и все, — сказал Билл. — Да ты знаешь, что бывает на этих глупых вечеринках? Послушай. Мать Бена не уходит из комнаты. И свет всегда горит. Ребята даже не могут поиграть в почту. — Он крепко обнимал Анжелику в стоящей машине. — Разве нам обоим не лучше так?

Она оттолкнула его.

— Нет.

— Поди сюда, милая, — попросил он, — не будь такой. Иди сюда. Расслабься. Поцелуй меня.

— Замолчи, — зло закричала Анжелика. — Ты только об этом все время думаешь? Держу пари, ты не был таким с Джилл Роббинс.

Ты бы точно проиграла это пари, подумал Билл и чуть не засмеялся. Но он никогда не мог смеяться, когда думал о Джилл, и иногда он по-настоящему тосковал по ней. Джилл, которая всегда была приятной, и не только в отношении секса. Когда бы он ни сказал Джилл: "Я заберу тебя в восемь." Она всегда отвечала: "О'кей, Билл" — А не: "Нет. Давай в восемь тридцать". Или когда он спрашивал: "Как насчет кино?", Джилл всегда отвечала сразу "да" или "нет". Она никогда не говорила этих глупостей, вроде: ""О, я не знаю."" или "Почему ты не решишь сам?", а если он сам принимал решение, то всегда встpечал отказ. Иногда, думая о той цене, которую он платит за любовь к Анжелике, Билл сознавал, что она становится все выше и выше.

Анжелика стоила ему хорошего отношения его семьи, потери товарищей и, хуже всего, собственного комфорта и мира души и тела. Но каждый раз, когда он решал порвать с ней, Анжелика становилась мягкой, ласковой и теплой, и он снова переполнялся любовью к ней. Тогда она разрешала целовать себя везде, где он хотел, но это было все, что она ему позволяла. Билл представил себе понимающий взгляд и ухмыляющееся лицо своего отца и чуть не рассмеялся. Если бы отец только знал!

Анжелика позволяла целовать себя и иногда даже отвечала требовательным губам Билла.

— Это поцелуй взасос, — сказал он, когда впервые попробовал ей это показать, и она позволила ему раскрыть рот языком и глубоко проникнуть им внутрь.

— Теперь у меня будет ребенок? — спросила она, когда они кончили целоваться.

Билл засмеялся:

— Ты серьезно?

— Конечно, — сказала она. — Так будет?

Тогда он расхохотался:

— О, моя сладкая, невинная малышка. Ты и вправду ангел.

Он часами объяснял ей механизм размножения, и Анжелика слушала очень спокойно, стараясь не улыбнуться. Билл и вполовину не объяснял эти вещи так хорошо, как ее отец.

Иногда Анжелика вела себя, как будто ей нравилось так целоваться, а случалось — отталкивала его и говорила:

— Боже мой, не слюнявь меня так все время!

Билл никогда не знал, какая последует pеакция, и это незнание заставляло его нервничать. Несколько раз она позволяла ему расстегнуть спереди платье и потрогать ее груди через лифчик и дважды она разрешила ему расстегнуть его и ласкать обнаженное тело. Оба раза им овладевало дикое желание. Ее упругие маленькие соски были такими сладкими, чистыми и самыми удивительными из всего, что он только мог себе представить, и он легко их покусывал, пока ее тело не задергалось в его руках и она застонала и закричала. Но в следующее мгновение, когда он попытался засунуть руку ей под юбку, она сильо ударила его по лицу.

— Не смей, — сказала она. — Никогда не смей так делать.

— Ну, позволь, Анжелика, — просил он. — Тебе понравится. Дай я тебе покажу. Тебе понравится. Я не причиню тебе вреда.

— Нет, — сказала она. — Это, когда люди женаты. Нет. Нет.

— Ты только позволь показать тебе, — просил он, поглаживая рукой ее бедро.

— Нет.

— Почему? — спросил он, все еще держа руку на бедре. — Разве ты не любишь меня, милая?

Она расслабилась и позволила ему продолжить.

— Конечно, — сказала она. Но мы должны подождать пока не поженимся.

— Милая, мы можем прождать годы. Никому не повредит, если я там тебя потрогаю. Тебе это понравится. Давай я тебе покажу.

— Нет.

И наступил неизбежный конец.

Однажды вечером Анжелика спросила:

— Когда ты собираешься познакомить меня со своими родителями? Если мы собираемся когда-нибудь пожениться, я должна с ними познакомиться.

Билл постарался ответить вопросом на вопрос:

— А как получилось, что ты не познакомила меня с твоей матерью?

Но Анжелику не так-то просто было сбить с толку.

— Это совсем другое, — сказала она, — и ты знаешь это. У меня нет нормальной семьи, как у тебя. Моя мать плохо себя чувствует. Я тебе говорила сто раз и, мне кажется, что с твоей стороны жестоко возвращаться к этому вопросу. Моя мать ничего не может поделать с тем, что боится новых людей. Она никак не придет в себя после смерти отца. Она расстроится, если узнает о нас, но ведь твои мать и отец не больны.

— Ладно, — ответил Билл, еще пытаясь увильнуть, — может быть, на следующей неделе, а?

— Нет, — сказала Анжелика. — Сейчас.

— Как это, сейчас?

— А вот так, — ответила Анжелика. — Сейчас.

— Ты имеешь в виду прямо сейчаc? Cегодня?

— Да, — сказала Анжелика, — прямо сейчас. Заводи машину.

Билл долго сидел молча, уставившись на ключ зажигания.

— Ну? — нетерпеливо спросила Анжелика.

— Я не могу, милая, — голос Билла звучал так тихо, что она его еле услышала.

— Что?

— Будь все проклято! — воскликнул он. — Я сказал, что не могу.

Она не обращала внимания на его тон.

— А почему нет?

— Потому что они о нас не знают.

— Как это? — спросила Анжелика. — А куда же, они считают, ты уходишь каждый вечер?

Врать не имело смысла. Когда Анежлика на что-то настраивалась, сбить ее было просто невозможно.

— Они думают, что я хожу в библиотеку.

— А по уик-эндам?

— Они думают, что я уезжаю с ребятами.

Наступило долгое, натянутое молчание.

— Ты стыдишься меня, — наконец сказала Анжелика.

— Да что ты, моя милая, — ответил Билл, ненавидя себя.

— Дай мне сигарету. — Он зажег ей сигарету и Анжелика курила, пока от сигареты не осталась половина, а затем посмотрела на него.

— О да, — сказала она. — Ты Эндикотт с северной стороны города, а я Бержерон с южной, и эта пара никогда не соединится.

— Не говори так, дорогая.

— Я буду говорить так, как считаю нужным, — сказала Анжелика. — Ты думаешь, что ты слишком хорош для меня? И то же самое думает твоя семья.

— Совсем нет, дорогая. Честно.

— О Билл, не будь лжецом, — сказала она утомленно. — Я знаю эти рассуждения. Я просто слышу твоих родителей. Ты Эндикотт, а Эндикотты не женятся на франко-канадских девушках с Ююжной стороны.

Он хотел остановить ее.

— Замолчи! — закричала она. — Замолчи! — Но сама продолжала: — Это правда, не так ли? Ведь так они тебе говорят?

— Да, — воскликнул Билл с бешенством и болью. — Да, будь все проклято. Ты это хотела услышать?

— Да, — спокойно ответила Анжелика и вышла из машины. — До свидания, Билл.

— Эй, подожди, — сказал он. — Подожди минутку, дорогая. Это не имеет значения. По крайней мере, не будет иметь значения через некоторое время. После того, как я закончу школу и смогу жить на собственные…

Она даже не утрудила себя закрыть дверь машины. Повернулась и пошла домой мелкими одеревенелыми шагами, как будто у нее болели ноги. Лицо тоже болело, и когда она вошла в дом, Моника уставилась на дочь оторвавшись от шитья.

— Что с тобой?

— Ничего, — сказала Анжелика и, обойдя ее, поднялась по ступенькам в свою комнату.

Но, едва поднявшись к себе, она уже не могла больше сдерживаться.

— Папа! — закричала она и залилась слезами. Ей казалось, что она плакала долго-долго, прежде чем услышала от отца слова утешения.

Не плачь, мой маленький ангел, говорил Арман. Не трать слезы на этого глупого мальчишку. Он тебя не стоит. Он не понял тебя, не понял, что ты собой представляешь. Мне неприятно говорить тебе, ma petite, но чего ты ждала от этого бесчувственного идиота? Ты же знаешь, они все одинаковые, эти холодные рыбы с Северной стороны. Ни тепла, ни понимания красоты. Не плачь, моя дорогая. Ты слишком хороша для него. Что бы он делал с принцессой?

Но что мне делать? — спросила Анжелика.

Ждаать, моя дорогая, ответил Арман. Ждать.

Придет твоя очередь.

Но я не хочу застрять здесь навсегда, папа. Я хочу большего, чем жить в Ливингстоне с мамой, не видя ничего другого.

Подожди, мой ангел. Подожди. Ты увидишь. Все хорошее придет к тебе, если ты только подождешь. Ты только навредишь себе, занимаясь его поисками. Все придет к тебе само.

Вечером следующего дня Анжелика решила зайти к Линде Бейкер.

Она давно не видела Линду, и сейчас, пожалуй, время было подходящим, чтобы попробовать установить с ней дружеские отношения.

Когда пришла Анжелика, Линда, Джейн и Марта сидели в комнате Линды, болтая и смеясь.

— Иди наверх, дорогая, — сказала миссис Бейкер. — Мы тебя не видели целую вечность.

Когда Анжелика появилась в дверях, девочки замолчали.

— Ну-ну-ну, — сказала Линда. — Посмотрите, кто пришел.

— Привет, — сказала Анжелика.

— Привет, — нерешительно ответили Марта и Джейн.

Линда встала, чтобы закрыть дверь в комнату, и затем повернулась к Анжелике.

— Ты сука.

Марта и Джейн задохнулись от изумления.

— Ты отвратительная сука, — сказала Линда, наслаждаясь впечатлением, которое произвело это слово. — Если тебя бросил Билл Эндикотт, не надейся, что можешь приползти к нам назад.

— Я не собираюсь ползти, — спокойно ответила Анжелика.

Линда пришла в ярость от того, что ей не удалось оскорбить Анжелику.

— Мы не хотим общаться с тобой, — сказала она. — Может, ты и смогла отнять Билла у Джилл Роббинс на некоторое время, но выкинь из головы, что ты можешь чего-то добиться, прицепившись к одной из нас. Мы не хотим иметь с тобой дела.

Анжелика посмотрела на Марту и Джейн.

— Она говорит и за вас?

— Послушай ты, канадское отродье, — закричала Линда.

Анжелика повернулась и резко ударила ее по лицу.

— Никогда не смей так со мной разговаривать!

Линда приложила руку к щеке.

— Как это типично, — сказала она с усмешкой. — Точно как маленькая канадская крыса. Убирайся отсюда!

— Да, да, — как эхо, повторили Марта и Джейн. — Уходи, убирайся отсюда!

— Канадское отродье, — крикнула Линда.

Боже, она похолодела. Ее зубы стучали и только одно эхом отдавалось в ее мозгу — канадское отродье, отродье, отродье.

— Анжелика! Анжелика! Что ты делаешь? — Она осмотрелась, как будто только что проснулась. Голос доносился из-за закрытой двери спальни.

— Анжелика! Что ты делаешь? Этьен тебя ждет больше часа. С тобой все в порядке?

Вода в ванне была холодная как лед, и Анжелика подтянула ноги к груди.

Пора было собираться.

— Да, да, — ответила она. — Я иду.

Вода была холодной, но слезы, которые капали на ее голые колени, были горячими как огонь.

Папочка, плакала она. Папочка!

Глава третья

Сколько себя помнил Кристоф, брат Этьена де Монтиньи, он никогда не был так одет столько часов подpяд.

— Я чувствую себя, будто родился в этом проклятом костюме, — сказал он. — Говорю тебе, Тьен, если твоя невеста будет всегда такой же медлительной, как во время сборов в свадебное путешествие, у тебя никогда не будет ни горячей еды, ни чистой рубашки, ни ребенка.

Этьен ухмыльнулся и толкнул брата кулаком, но его улыбка была немного натянутой. Конечно, на свете найдется не много женщин, кому понадобилось бы больше двух часов, чтобы сменить одно платье на другое. За последний час все, кто присутствовал на церемонии бракосочетания, поглядывали на Этьена с плохо сдерживаемой усмешкой. Надо будет поговорить с Анжеликой, и сурово. Совершенно неприлично мужчине ждать как коммивояжеру под дверью в день своего бракосочетания.

— Ладно, выпей шампанского, — сказал Кристоф. — Ты можешь себе это позволить. Бог знает, сколько времени она еще будет возиться. Пойду посмотрю, чтобы мама и девочки тоже выпили. Они так выглядят, как будто их корсеты того и гляди лопнут. А посмотри-ка на малышку — брата. Вот уж кто совсем не замечает ожидания. По-моему, он собирается напиться.

Малышка-брат был самым младшим из детей де Монтиньи, и он так давно носил форму армии Соединенных Штатов, что казалось, она стала его частью. Его звали Реми, и все вокруг, за исключением его собственной семьи, считали, что Реми не блещет умом. Конечно, он умел читать и мог правильно написать свое имя; в конце концов, он ходил в школу вплоть до пятого класса. Но на это у него ушло достаточно много времени — к этому моменту ему исполнилось шестнадцать лет и, по-видимому, он не был способен ни на какую работу. И не то, чтобы Реми работал неохотно. Совсем нет, как и все де Монтиньи, но Реми любил петь и танцевать, и шутить, и он занимался этим, раздражая всех, у кого он работал, пока его не выгоняли.

— Клянусь Господом, я не знаю, что я сделал плохого, — всегда говорил Реми, потеряв работу. Единственное, спел песенку и, может быть, станцевал джиггу. Вот и все.

Старшие братья и сестра Реми всегда смеялись над его доказательствами, но Симона де Монтиньи никогда не смеялась. Особенно после того, как Реми стукнуло двадцать один.

— Послушай, Реми, — наконец, сказала Симона. — Куда это годится, что твои братья и сестры и я должны нести за тебя твое бремя забот? Ты надеешься, что мы будем всегда тебя кормить, при том, что ты ничего не делаешь?

— О ма, я не виноват с этой последней работой. Клянусь тебе, все, что я сделал…

— Хватит, — отвечала Симона, — сейчас тяжелые времена для всех нас и без того, чтобы терпеть твои глупости. Тебе пора стать мужчиной.

— Но у меня нет работы, — возразил Реми. — Я ничего не могу с этим поделать. Клянусь тебе…

— Ты сильный здоровый мужчина, — прервала его Симона. — Ты можешь поступить в армию.

— В армию!? — в ужасе завопил Реми.

— Да, — повторила Симона. — В армию.

Так Реми ушел в армию. Это не приносило большого дохода, ну и ладно. Его хорошо кормили три раза в день, и ему не надо было заботиться об одежде или крыше над головой. Ему даже предоставили отпуск, чтобы он мог присутствовать на свадьбе старшего брата. Для Реми это была неплохая жизнь и, если с его отъездом в доме де Монтиньи не стало слышно смеха — ну что же, времена были тяжелыми и у кого хватало времени, чтобы смеяться? Уж конечно, не у Симоны де Монтиньи.

Реми выглядит как Пишетт, думала Симона, но во всем остальном он очень походил на отца. Слава Богу, что другим это не досталось.

Они действительно были совсем другими. Правда, Этьен был внешне очень похож на отца, а Кристоф унаследовал его рост и стройность, но на этом сходство кончалось. Что касается девочек — Жозефины, Шарлотты и Сесиль, они во всем походили на Пишетт. Невысокие, коренастые и склонные к полноте. Хлеб, картошка и макароны были дешевыми и сытными, и они этим пользовались во всю. Симона де Монтиньи никогда не обольщалась, что у нее самая красивая семья в мире, но она воспитала в своих детях скромность, чувство собственного достоинства, любовь к труду и они всегда держались вместе.

Осебенно Этьен и Кристоф, думала она, наблюдая за сыновьями, подходившими к ней с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Они хорошие мальчики, могут подурачиться, но всегда в меру, не забывая своего места и не в ущерб работе. Нет, это никогда.

— Выпей шампанского, ма, — сказал Кристоф.

— Mon madit fou[18], - сказала Симона. Клянусь, Кристоф, если ты сегодня напьешься, я не буду кормить тебя целую неделю.

— Слыхал, Тьен, — спросил Кристоф. — И дня не прошло, как ты ушел из дома, а уже мне одному приходится выносить ее плохой характер.

Этьен поднял бокал.

— Будем здоровы, ма.

— Будем здоровы, ма, — сказал Кристоф. — Ма, если ты напьешься сегодня, я не буду кормить тебя целую неделю. Как ты считаешь?

Они стояли тесным кружком, получая удовольствие от общения друг с другом.

Они так близки, Кристоф и Этьен, думала Симона. У них разница в одиннадцать месяцев, но они похожи на близнецов. Если один соврет — другой поклянется в этом.

— За твое большое счастье, Тьен, — сказала Симона и подняла бокал.

— Она идет, — воскликнула одна из подружек невесты. — Наконец Анжелика идет.

Этьен не сводил глаз с матери.

— Спасибо, ма, — сказал он и поднял свой бакал, чтобы чокнуться с ней.

— Скорей, Этьен. Тебя ждет невеста.

— Ма?

Глаза Симоны были скрыты бокалом.

— Скорей, Тьен.

— Ма?

— Ради Бога, — сказал Кристоф и слегка подтолкнул брата. — Иди.

Этьен и Анжелика де Монтиньи выходили под градом риса и розовых лепестков — последнее было расценено всеми присутствующими как пустая трата денег — и под звуки нанятого оркестра, игравшего "La valse de la Mariee"* **"Вальс новобрачной"**.

Хорошо, думала Симона де Монтиньи. Все в порядке.

— Ма? — сказал Кристоф.

— Что?

— Ма, как ты думаешь…

— Ради Бога, Кристоф, — сказала Симона. — Найди своих сестер и брата. Нам пора домой.

Все они собрались вокруг нее, все.

— Ма? — сказала Жозефина.

— Что?

— Ничего.

— Ма, — сказала Шарлотта.

— Ма, — сказал Реми.

— Боже мой, — воскликнула Симона. — Кого я родила? Стадо овец, которые только и могут сказать ма, ма, ма. Пошли. Нам пора домой.

Глава четвертая

Воротник белой крахмальной рубашки Этьена де Монтиньи был таким тугим, что ему казалось, будто его шея охвачена кольцом огня, и каждый раз, когда он поворачивал голову, ему становилось еще хуже. Но как можно вести машину не двигаясь. С машиной тоже было не все в порядке.

— Неужели ты не мог найти ничего получше? — спросила Анжелика, увидев ее.

Это был зеленый "Форд родстер" двухлетней давности. Он принадлежал хозяину Этьена, Джеку Энджелу, который дал ему напрокат на время медового месяца после многочисленных просьб со стороны Этьена и сообщив предварительно огромное количество сведений по поводу предосторожностей и уходу во время вождения.

— Послушай, — ответил Этьен. — Мне повезло, что я вообще достал машину. Чего ты ждала? Что это будет "Паккард лимузин"?

— Да, — сказала Анжелика и отвернулась к окну.

— Боже мой, — с горечью ответил Этьен, стараясь просунуть палец за край воротничка. — Странные у тебя идеи.

Это было правдой. Например, это сумасшедшее желание провести в Бостоне весь медовый месяц, хотя они могли поехать прямо на квартиру, которую сняли, и через месяц закончить с устройством. Целый месяц аренды просто на ветер, думал Этьен, только потому, что так хочет Анжелика. Ну ладно. Это ее свадьба и ее медовый месяц, и пусть она теперь убедится, какой у него хороший характер, потому что все должно пойти по-другому, когда они вернутся в Ливингстон. Анжелике только семнадцать лет и, как бы он ее ни любил, ей придется научиться ответственности, которую несет замужняя женщина.

— Почему ты заставила всех ждать во время приема?

— Да? — спокойно сказала Анжелика. — Ты имеешь в виду ждать меня Этьен?

— Ты чертовски права, я именно это имел в виду, — ответил он. — Не очень-то красиво выглядит, когда женщина заставляет мужа болтаться просто так.

Анжелика улыбнулась и придвинулась к нему поближе.

— Я должна была приготовиться для тебя, — сказала она. — Мне надо было принять горячую ванну.

— Целых два часа? — спросил он. Но не мог злиться на нее, когда она вот так улыбалась, положив руку ему на бедро.

— Этьен, — сказала она, — почему ты не расстегнешь пуговицу на воротничке? Тебе будет намного удобней.

Этьен тут же благодарно расстегнул пуговицу и подумал, что это еще один пример того, что он обычно называл противоречием Анжелики. Если бы он расстегнул воротничок, не дожидаясь разрешения Анжелики, она бы наверняка раздраженно сказала: "Ты хочешь, чтобы мне за тебя было стыдно, Этьен? Взрослый мужчина во время медового месяца с расстегнутым воротничком? Где ты находишься — в своем грязном гараже или едешь в Бостон?"

Этьен взял ее маленькую руку в свою и поднес пальцы к губам.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— И я люблю тебя, Этьен, — ответила она и положила голову ему на плечо.

Зеленый родстер ехал в Бостон, и Этьен думал о том, как ему повезло. Как говорили все друзья Анжелики: она немного приручила его, действительно так, но в итоге все повернулось не так уж плохо. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Она так мило выглядела, сидя рядом с ним в розовом шелковом платье со своими белокурыми волосами. Она выглядела как ребенок, нет, как святая. Ее профиль был таким нежным, а кожа почти прозрачной.

Но под этой обворожительной внешностью у нее были повадки маленькой ведьмы. Он понял это в тот момент, когда увидел ее и, вспоминая, не мог удержаться от смеха. он ехал и усмехался, а затем обнял ее и коснулся пальцамми ее груди.

Моя, подумал он. Теперь скоро. Вся моя. До Бостона оставалось всего сорок восемь миль.

Этьен де Монтиньи впервые увидел Анжелику Бержерон год назад жарким сухим днем в августе. Посреди мрачной ливингстонской улицы она выглядела чистой и свежей, как будто погода ее не касалась.

— Это моя внучка, — объявил Туссен Монтамбо. — Анжелика, познакомься с Этьеном де Монтиньи.

— Привет, детка.

Анжелика внимательно посмотрела на него без улыбки.

— Как поживаете, мистер де Монтиньи?

Этьен засмеялся и ударил Туссена по плечу.

— Туссен, старый черт, — сказал он. — Почему ты не сказал мне, что твоя внучка принцесса?

Анжелика продолжала смотреть на Этьена, но в глазах у нее появилась некоторая мягкость.

— Вы работаете с Grand — pere, мистер де Монтиньи? — спросила она.

— Послушай, принцесса, — ответил Этьен. — Никогда не называй меня мистером, О'кей? Да, я работаю в гараже с твоим дедом. И не хвастаюсь этим. — Он снова засмеялся и хлопнул старика по спине.

— Я тоже, — сказал Туссен.

Анжелика смотрела на них обоих, держащихся друг за друга и смеющихся. Она обратила внимание на их грязную, покрытую пылью одежду, заметив, однако, что, несмотря на грязь, Этьен очень хорош собой. У него было сильное лицо с крупными чертами и очень ровные зубы. Грязная рабочая куртка закрывала его плечи и могучую грудь, но его руки, хотя и большие, были удивительно изящными.

Да, подумала Анжелика, красивый мужчина и к тому же взрослый.

Ей очень захотелось узнать, сколько ему лет, но стоя здесь, на жаркой улице, она не могла придумать, как поприличней его спросить об этом.

— Куда это ты идешь в такой день? — спросил Туссен. — Поверь, если бы мне не нужно было зарабатывать на жизнь, я бы и носа не высунул из дома в такую жару. Сидела бы дома, в прохладе.

— Я иду в библиотеку, — сказала Анжелика и посмотрела Этьену де Монтиньи прямо в глаза. — А вечером я собираюсь на концерт оркестра в Першинг Парк.

Этьен усмехнулся шире, чем обычно.

— Сегодня в парке будет прохладно, — сказал он.

— Да, — согласилась Анжелика. — Ну, я должна спешить. До свидания, Grand — pere. До свидания, мистер де Монтиньи.

Этьен наблюдал, как она уходила, и как ее маленький упругий зад двигался вверх-вниз, вперед-назад под набивной тканью ее летнего платья.

Да, у нее все в порядке. Не только маленькая привлекательная попка, но и аппетитные груди и эти длинные светлые волосы, и свежее чистое лицо.

— Увидимся позже, принцесса, — крикнул он ей вслед, но она не обернулась.

В тот вечер после ужина Этьен де Монтиньи надел свежую рубашку и чистые брюки и пригладил с помощью воды свои вьющиеся черные волосы.

— Что это на тебя нашло? — спросила его мать, Симона. — Я никогда не видела тебя таким красивым в середине недели.

— Я собираюсь на концерт в Першинг Парк, — ответил Этьен.

Его сестры и брат Кристоф засмеялись, а Симона уставилась на него.

— Концерт? — спросила она. — Послушай, я думаю, что жара все-таки подействовала тебе на мозги.

Этьен вытер руки.

— Нет, — сказал он, — это не жара, это девушка. Я надеюсь встретить ее там.

— Ты и твои девушки, — мрачно сказала Симона. — Они у меня в голове не держатся. Это которая?

— Новая, ма, — ответил он. — И красавица. Ее зовут Анжелика.

— Анжелика, — передразнил Кристоф. — Ма, обрати внимание, как он произносит это имя. Как будто во сне. Анжелика. — И Кристоф засеменил ногами по кухне, изображая девушку, а его сестры снова засмеялись.

— Хватит дурачиться, Кристоф, — сказала Симона. — А ты, Этьен, не приходи домой слишком поздно. Помни, что утром тебе идти на работу. И всем нам.

Этьен поцеловал мать в щеку.

— Не волнуйся, ма, — сказал он. — Я могу не спать ночь, а потом работать весь день. Я сильный, как бык.

Симона отвернулась от него.

— Уходи, — сказала она, — а то ты никогда не вернешься.

Вылитый отец, подумала она. Так похож на него, что иногда становится страшно.

Этьен с важным видом шел по улице, размахивая руками и выслушивая приветствия.

— Привет, Тьен.

— Как дела, Тьен?

— Жарко сегодня вечером, Этьен?

Соседи его любили, и он это знал. Его любили все, но особенно девушки. Этьен дошел до парка, улыбаясь сам себе и всему миру. Хорошо быть мужчиной, чувствовать себя таким сильным и идти на свидание с красивой девушкой.

Эй, притормози, сказал он себе. Откуда ты знаешь, что вы встретитесь?

Да придет она.

Анжелика сидела на скамейке очень близко к эстраде и Этьен ее сразу заметил. Казалось, ее окружала зона света и чистоты.

Боже, да она красавица!

Он подошел и сел рядом с ней. Оркестр играл что-то громкое с большим количеством барабанов, но она услышала, как он придвинулся и сказал:

— Привет.

— О, добрый вечер, мистер де Монтиньи.

— Пойдем отсюда, — сказал Этьен. — Здесь очень шумно и очень много народа. Пошли.

— Она повернулась и посмотрела на него своим проникающим взглядом.

— Нет, — сказала она.

— Пойдем. Кому охота слушать эту дрянь?

— Мне, — спокойно ответила она и перевела взгляд на эстраду.

Этьен, не веря себе, продолжал сидеть рядом с ней, слушая музыку, которой не понимал и которая ему не нравилась. Любой другой девушке он бы сказал: "О'кей. Пока, малышка", — но он не мог так сказать Анжелике.

Его очень волновали ее длинные волосы и, когда он положил руку на спинку скамьи, то почувствовал неожиданное сумасшедшее желание их потрогать, погладить, зарыться в них лицом. Казалось, от нее исходил запах розовых лепестков, и в свете, падающем с эстрады, он мог видеть ее лицо, очертания профиля, такого четкого и одновременно мягкого. Вдруг он почувствовал, что ни одну девушку в своей жизни он так не желал. Он хотел раздеть ее, но нежно и ласково, и он хотел почувствовать рядом с собой ее очаровательную свежесть.

Господи Иисусе, подумал он и быстро положил ногу на ногу.

— Послушай, — сказал он. — Сколько тебе все-таки лет?

— Шестнадцать.

Вот так, подумал Этьен. Шестнадцать.

Он хотел сразу встать и уйти, но не мог сдвинуться с места.

Когда оркестр кончил играть, она повернулась к нему.

— Почему вы спpашиваете? — спросила она. — А сколько вам лет?

— Двадцать четыре.

— Вот как?

Ему было ужасно неудобно и неловко из-за эрекции, которая не прекращалась.

— Просто интересно, — сказал он. — Пожалуй, я староват для тебя.

Анжелика улыбнулась и положила ладонь на его руку.

— Вы не старый. Вы зрелый.

Ее пальчики, казалось, просто отдыхали на темных курчавых волосах его руки, но у Этьена было ощущение, что его обожгло.

— Мне нравятся зрелые мужчины, — сказала Анжелика.

Вот так оно и началось.

В те месяцы, последовавшие за первой встречей, не проходило и недели, чтобы Этьен не клялся тысячу раз, что он порывает с Анжеликой. Она была самой противоречивой, самой раздражающей женщиной, которую только можно было вообразить.

— Ну, и почему же ты тогда не порвешь с ней? — спрашивал Кристоф.

— Не знаю, — отвечал Этьен. — Говорю тебе, я не знаю. Каждый раз, когда я хочу это сделать, она становится такой милой, таким ангелом, что я начинаю думать, что ее правильно назвали.

— Послушай, Тьен, — сказал Кристоф. — Она так себя ведет, потому что ты не спишь с ней. Трахай ее пару раз кождую ночь, и я гарантирую, что она станет мягкой, как воск, в твоих руках.

— Вы только послушайте, кто учит меня, как обращаться с девушками, смеясь сказал Этьен. — Черт, ты же ничего не знал про это, пока я тебе не сказал.

— Ну и что, — сказал Кристоф, — зато я был хорошим учеником. Отметь пожалуйста, что я никогда тебе не жаловался, что девушка надо мной издевается. Любая девушка.

— Анжелика не такая, — ответил Этьен.

— Не надо сказок, — сказал Кристоф. — Все девушки одинаковы.

Этьен де Монтиньи был первым из друзей Анжелики Бержерон, которого она познакомила со своей матерью. Впервые увидев его, Моника побледнела.

— Что с тобой, мама? — спросила Анжелика.

— Боже мой, — ответила Моника. — Это невероятно.

— Что невероятно? — спросил Этьен, улыбаясь.

— Вы так похожи на отца Анжелики. Я имею в виду, как он выглядел, когда я вышла за него замуж.

— Ерунда, — резко сказала Анжелика. — У него нет ни малейшего сходства с папой.

Но тем не менее, это правда, думала Моника. Этьен де Монтиньи был таким же крупным, с таким же громким голосом, смехом, с такими же черными кудрявыми волосами и белыми зубами. Правда, в Этьене проглядывало некоторое изящество, которого никогда не было у Армана, например эти руки с длинными пальцами и изящная линия скулы. Но общее впечатление было таким же, как если бы появился молодой Арман.

— Из них получится красивая пара, — сказала сестра Моники, Антуанетта. — У них будут очаровательные дети.

— Ты с ума сошла? — спросила Моника. — Не забывай, что Анжелике только шестнадцать лет.

— С каких пор возраст является помехой, когда речь идет о любви? засмеялась Антуанетта. — Нет. Они поженятся, эти двое. Подожди и увидишь. Анжелика нацелилась на него.

Слова Антуанетты были намного точнее, чем она думала, потому что компания, которую развернула Анжелика, чтобы заставить Этьена жениться на себе, была так тщательно спланирована, что напоминала военные маневры.

В июне следующего года Анжелике исполнится семнадцать и она окончит Ливингстонскую среднюю школу. Через неделю после этих событий, если все будет так, как она планирует, они с Этьеном поженятся, и с этого момента Этьен будет служить для нее пропуском во внешний мир за пределами Ливингстона. Этьен старше, у него хорошая постоянная работа, а иметь хорошую постоянную работу во время Великой Депрессии было очень важно. Этьен никогда ей ни в чем не откажет, в этом она была уверена, и когда она случайно найдет нужного мужчину, такого, у которого полно денег, он сумеет по-настоящему оценить ее.

Бостон, думала Анжелика или, может быть, даже Нью-Йорк. Пятизвездная квартира, поездки в Париж, и только импортное шампанское.

Подожди, папа, и увидишь, сказала она Арману. Все это будет на самом деле. У меня все это будет. Весь мир.

Конечно, будет, согласился Арман.

Это потребует времени, но у меня его достаточно. В то же время Этьен — совсем не плохая находка. Он даже очень привлекателен.

За время их дружбы Анжелика старалась постоянно или почти постоянно выводить Этьена из себя. Если он бунтовал, она просто переставала с ним общаться. Она не отвечала на его телефонные звонки и не появлялась, когда он приходил к ней домой. И однажды Этьен и в самом деле вышел из себя. Тогда он встал у лестницы, которая вела в ее спальню, и закричал так громко, что его было прекрасно слышно через закрытую дверь.

— Иди к черту, маленькая сука, — орал Этьен. — Ты мне не нужна.

Он вылетел из дома, и Моника Бержерон ни разу не упрекнула его за такие слова. Она шила и улыбалась про себя. Давно пора поставить Анжелику на место.

В своей спальне наверху Анжелика тоже смеялась. Он вернется или позвонит ей в течение получаса.

Но прошло два дня, а Этьен не появился в доме Бержеронов. И не позвонил. Анжелика ждала, сначала с недоумением, а потом в бешенстве. Когда прошел третий день, затем четвертый, ее злость начала переходить в страх.

Похоже в этот раз она зашла слишком далеко. Прошло шесть дней, и Анжелика по-настоящему испугалась. Она не могла потерять Этьена на этом этапе игры.

Наконец, после нескольких неудачных попыток, она набрала номер его телефона и позвала его.

— Этьен, — сказала она, — мне надо тебя видеть.

— Зачем? — резко спросил он. — Чтобы ты снова начала меня резать на куски? Нет, спасибо. С меня хватит.

— Я не хотела тебя обидеть, Этьен, — мягко ответила она. — Честное слово, не хотела.

— Я думаю, что ты никогда не хочешь, — сказал он. — Но как-то это всегда получается.

— Этьен?

— Что?

— Я скучаю без тебя, дорогой. Пожалуйста, приходи.

— Какой в этом смысл, Анжелика? — спросил он устало. — Опять начнется сначала старая песня.

Бешенство переполняло ее. Кто ты такой, чтобы заставлять ее так унижаться? Но она следила за тем, чтобы в голосе не чувствовалась злость.

— Пожалуйста, Этьен, — сказала она. — Пожалуйста.

Наступило долгое молчание.

— Хорошо. Я возьму у шефа машину сегодня вечером. Заеду за тобой около восьми.

— Давай в восемь тридцать, — сказала Анжелика.

— Опять сначала, — воскликнул Этьен. — Опять начинаются твои штучки. Что бы я ни сказал, тебе обязательно надо противоречить. Нет, Анжелика. Забудь все это. Я вообще не приеду.

Она готова была откусить себе язык.

— Нет, подожди, — сказала она. — Все в порядке, дорогой. В восемь часов. Я кое что должна сделать для мамы, но это может подождать.

— Хорошо, — сказал Этьен. — В восемь часов.

Но Этьен опоздал впервые за время их знакомства. Он остановился напротив их дома только в восемь двадцать, и Анжелика так разозлилась, что с трудом заставила себя улыбнуться.

— Извини, что опоздал, — сказал он, придерживая для нее открытую дверь. И это было все, что он сказал; никаких объяснений.

О, ты заплатишь за это, взбешенно думала Анжелика. Никто не смеет унижать меня безнаказанно. Ну погоди, Этьен. Подожди, и ты узнаешь.

Но она улыбалась и положила ладонь на его руку, пока он вел машину. Он хотел пойти в кино, и они поехали без всяких возражений с ее стороны. Потом он захотел выпить, и они остановились у "Джолли Джери", Этьен выпил пива, а Анжелика — лимонад. И после этого, не спрашивая ее, он поехал в северную часть города и остановился в темном узком переулке, который вел к берегу реки.

Он не сказал ни слова, когда обнял ее. Одной рукой он взял ее за подбородок и сдавил щеки, пока ее губы не раскрылись, и тогда он неторопливо взял их своим ртом. От него пахло пивом и сигаретами, и она пыталась отвернуться от него, но его рука держала ее с такой силой, что она не могла и шевельнуться. И было еще что-то, с чем она не могла справиться это легкая внутренняя дрожь, которая возникла в в ней в ответ на его грубость. Его сильные руки запутались в ее волосах, а потом он умело расстегнул ее блузку.

— Перестань, — закричала она. — Перестань, Этьен!

— Замолчи, — сказал он. — Тебе нечего бояться. Я не собираюсь тебя насиловать. Мы поженимся, ты и я, и я смогу сберечь твою девственность до нашей брачной ночи. А пока я хочу тебя немного поразвлечь. Совсем немного.

— Я сказала, перестань, — резко произнесла Анжелика и сильно оттолкнула его.

Он даже не попробовал расстегнуть ее лифчик. Застежка сломалась в его пальцах, когда она пыталась оттолкнуть его, и в одну секунду ее груди оказались на свободе.

— Вот так, — сказал Этьен, когда она продолжала бороться с ним. Выгни опять спину. Тогда они прямо стоят.

Больше всего испугало Анжелику то, что его дыхание было совершенно ровным. В узком луче света, падавшем с усыпанного звездами неба, она могла видеть, как он улыбается, играя с ней руками, и, что удивительно, это у нее перехватывало дыхание. Когда он взял в рот ее сосок, она зубами впилась в костяшки пальцев, чтобы сдержать стон, в то время как неожиданно что-то горячее вырвалось между ее ног и, казалось, каждый нерв вспыхнул в ее теле. Но когда он положил руку ей под юбку, то не стал ее там трогать. Напротив, он немного приподнял ее, пока ее округлые маленькие ягодицы не оказались в его руках, и тогда он начал нежно и ритмично сжимать и отпускать их, пока она не закричала от возбуждения.

— Пожалуйста, Этьен, — сказала она голосом, который был совсем не похож на ее собственный. — Пожалуйста, ну пожалуйста, Этьен. Сделай все, Этьен. Пожалуйста.

Она услышала его смех.

— Нет еще, моя маленькая горячая сучка, — сказал он. — Еще рано. Я могу подождать.

В тот момент, когда он ее отпустил, она его так ненавидела, что с удовольствием бы убила. На этот раз, когда она заплакала, в ее слезах не было ни капли притворства. Она плакала от злости и обиды, а Этьен даже не пытался ее утешать. Он откинулся на сиденье и зажег сигарету, а она рыдала и искала в сумке носовой платок.

Она все еще дрожала, когда Этьен высадил ее из машины напротив дома. Она дрожала, когда раздевалась и ложилась в постель. Она стиснула зубы, сжала кулачки и все свое тело, и когда, в конце концов, она позволила себе расслабиться, дрожь ушла.

Но от ощущения стыда ей не удалось так быстро избавиться.

О, как же она могла позволить так с собой обращаться? И отвечать ему так, что он понял это и упивался победой. Будь он проклят.

Подожди, Этьен, ну подожди я посчитаюсь с тобой, даже если это будет единственное, что я сделаю в жизни. Ты за это заплатишь.

О, папа, папа, мне так стыдно. Я так унижена.

Тише, моя дорогая, сказал Арман. Никто не может унизить принцессу.

Глаза у Анжелики горели и чесались от пролитых слез, и в конце концов она встала, чтобы приложить к ним холодную мокрую ткань.

Это верно, папа, подумала она, ложась в постель. Никто не может унизить принцессу. По крайней мере, никто не может унизить принцессу безнаказанно. Пусть только попробует в следующий раз. Ты увидишь.

Но следующего раза не было. С того самого вечера и до брачной ночи, Этьен никогда ее так не трогал, и иногда Анжелике это было еще труднее вынести. Когда они целовались, она часто пыталась возбудить его, чтобы он потерял говову, но он держался.

— Я могу подождать, — говорил Этьен.

А теперь время ожидания почти подошло к концу. Из темноты вдруг появились огни Бостона и Этьен убрал руку, которой обнимал Анжелику. — Вот мы и приехали, — сказал он неизвестно зачем.

— Да, — ответила Анжелика и начала поправлять волосы. — Ради Бога, Этьен, остановись и застегни воротничок. Ты хочешь, чтобы мне было стыдно за тебя в одной из лучших гостиниц страны? И когда будешь регистрироваться, постарайся запомнить, что нужно написать Мистер и Миссис Этьен де Монтиньи. А не Этьен де Монтиньи с женой.

— Я запомню, — сказал Этьен.

Гостиница была даже шикарней, чем ее помнила Анжелика, и когда посыльный показал им комнаты, она сразу поняла, что их отремонтировали.

Конечно, подумала она, так и должно быть. Сколько лет прошло с тех пор, как мы с папой здесь останавливались.

Анжелика улыбалась, глядя, как посыльный открывает окна и включает свет. Этьен стоял посреди комнаты, как бы не зная, куда девать свои руки, и она была очень довольна, что не сказал ему о том, что написала письмо администратору гостиницы. В письме она просила, чтобы им оставили именно этот номер, и если он занят в эту ночь, она уверена, что найдет способ перенести свадьбу на то время, когда он освободится. Этьен знал только, что она написала в гостиницу, чтобы им забронировали номер.

Это будет наш секрет, папа, думала Анжелика, и начала напевать какую-то мелодию, в то время как Этьен расплатился с посыльным и закрыл за ним дверь.

— Почему ты не позвонишь и не закажешь бутылку шампанского? спросила Анжелика. — Мне надо принять ванну.

— Опять? — удивился Этьен. Ты же принимала ванну перед отъездом из Ливингстона.

— То была настоящая горячая ванна, — ответила Анжелика. — Пожалуйста, дорогой, закажи шампанского. Я буду готова через минуту.

— Знаю я тебя и твои минуты, — сказал Этьен, но он улыбался, подходя к телефону. — Человек может успеть напиться до безобразия за одну такую минуту.

Но на этот раз Анжелика была верна своему слову. Она быстро искупалась и надела ночную сорочку. Она была из белого шифона и стоила чересчур дорого. Но когда она вошла в комнату и увидела, каким взглядом смотрит на нее Этьен, то поняла, что лишние деньги потрачены не напрасно. Он онемел, глядя на нее, а шампанское из его бокала проливалось на ковер.

— Боже мой, — сказал Этьен, — я всегда знал, что ты красивая, но не знал, что настолько.

Ее кожа, разогретая теплой ванной, светилась светло-розово сквозь белый шифон ночной рубашки, а волосы гладкой и мягкой волной ниспадали до пояса.

— Лучше я тоже приму ванну, — сказал Этьен, сам не зная почему. Он только понимал, что находится в присутствии чего-то очень необычного и ему и в голову не приходило потрогать это видение нечистыми руками.

— Хорошо, — ответила Анжелика и отвернулась, чтобы налить себе бокал шампанского.

Она пила и улыбалась, слушая шум воды и звуки, которые доносились из ванны. А когда он вышел, она с большим трудом удержала смех. Он надел пижаму и, судя по всему, впервые в жизни. Он выглядел в ней еще более неловко, чем в своем свадебном костюме.

— Садись и выпей еще шампанского, — сказала она.

Этьен подумал, что с радостью гнал бы себя пинками назад в Ливингстон. Он сел рядом с ней и выпил вина, но не мог произнести ни слова.

— Может быть, закажем еще бутылку, — сказала Анжелика, поднимая свой бокал.

— Прекрасная мысль, — ответил Этьен с облегчением и подошел к телефону.

Ну, это уже чересчур, подумала Анжелика. Большой, грубый, сильный Этьен де Монтиньи, лишился дара слов и неуклюж, словно подросток.

Она позволила ему поволноваться, пока они наполовину не выпили вторую бутылку, а затем придвинулась ближе к нему и провела пальцем по его щеке.

— Скажи мне, дорогой, — сказала она. — Что ты собираешься со мной делать?

— Что? — глупо спросил Этьен.

— Что ты собираешься со мной делать, когда мы допьем эту бутылку и ты отнесешь меня в постель?

Этьен почувствовал, как внутри что-то расслабилось.

— Я не буду говорить тебе, — ответил он. — Я тебе покажу. И сейчас.

Анжелика отодвинулась.

— Нет, нет, — сказала она, — сначала скажи. Ты знаешь, я ведь никогда не была с мужчиной.

— Я знаю, — ответил Этьен.

— Ну вот. Скажи мне. Тогда я буду знать, чего ждать.

Этьен хотел обнимать и целовать ее, и трогать, но заставлял себя сидеть спокойно.

Осторожней, осторожней, говорил он себе. Она девственница. Я не хочу пугать ее. Осторожней.

— Повернись.

Она засмеялась.

— Что?

— Иди сюда. Повернись.

Она повернулась на диване и теперь сидела к нему спиной, и тогда он до нее дотронуться. Очень осторожно он убрал великолепно пахнущую розовыми лепестками копну волос с одного плеча и начал целовать ее в шею.

— Первое, — сказал он. — Я собираюсь поцеловать каждый дюйм твоего тела.

Он взял ее за руки и провел губами вдоль плеча и почувствовал, что она задрожала, но почти сразу же снова расслабилась.

Он начал гладить ее, тонкий поясок сорочки легко распустился под его пальцами.

— Когда я кончу, — нежно прошептал он, — не останется ничего, что я в тебе не узнаю.

Анжелика не могла больше сдерживаться. Она чувствовала, что ее дыхание учащается, а кожа горит везде, где он дотрагивался до нее этими сводящими с ума медленными поглаживаниями.

— Знаешь как?

Он повернул ее так, что теперь она лежала у него на коленях, но он был еще очень осторожным, пробегая рукой вниз по ее телу.

— Моими руками, — сказал он, — моим ртом, моими глазами и моим телом.

Он начал целовать ее губы короткими мягкими поцелуями, едва касаясь ее губами, и вдруг положил руку ей на живот и начал гладить и ласкать его. Она почувствовала, как напряглись ее груди до боли в сосках, жаждая его прикосновений, но она заставила себя быть спокойной и податливой. Он не понес ее в другую комнату, а взял за руку и повел к кровати. Она стояла неподвижно, когда он нагнулся и поднял за края ее ночную сорочку, тогда она подняла руки и позволила снять ее через голову.

— Ложись, — сказал он, и когда она сделала, как он просил, он замер, глядя на нее.

Она как статуя, подумал он. Ни одной неверной линии, ни одного неверного изгиба.

Когда он уронил пижаму на пол и она увидела его обнаженным, стоящим над ней, она отвернулась и закрыла рот тыльной стороной руки.

— Не делай так, — резко сказал он и стал на колени около нее. Он повернул к себе ее голову, взял ее руку и положил на себя. Ее рука сжалась и она застонала.

— Ты боишься? — спросил он.

— Да.

Он опустился и лег рядом с ней.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо, если женщина немного боится своего мужа.

И тут началось. Вся его нежность куда-то улетучилась. Он обнимал ее требовательно, неистово, как будто она уже не принадлежала себе, а служила предметом его удовольствий.

Наконец он положил подушку под ее бедра и взяв сильными руками за колени, раздвинул ее ноги и лег между ними.

— Открой глаза, — сказал он. — Быстро, сейчас же. Открой глаза.

Она увидела, что он улыбается и что он вспотел.

— Не закрывай, — сказал он. — Я хочу видеть, как ты будешь превращаться из ребенка в женщину.

Она почти сразу почувствовала боль.

— Нет! — закричала она. — Нет! Ты мне делаешь больно.

— Надеюсь, что так, — сказал он, и боль росла и росла. — Надеюсь, что так. Я хочу, чтобы ты запомнила, что с этой минуты ты принадлежишь мне.

Она почувствовала, что ее разрывают надвое, а он все равно не останавливался. Его лицо становилось все больше и больше и, казалось, что стены комнаты падают, раздавливая ее.

— Папа! — закричала она. — Папа! Папочка!

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава первая

Может быть для кого-то день 7 декабря 1941 года является днем траура, но когда Этьен де Монтиньи впервые услышал в воскресенье новости, он почувствовал себя как будто освобожденным от ноши, которую слишком долго тащил на спине. Впервые со времени женитьбы, он чувствовал себя как в добрые старые времена.

Наконец-то, подумал он, торжествуя. Наконец прекрасный повод для бегства. Для бегства с честью.

Он был крупным, здоровым и сильным, как бык. Военно-морские силы возьмут его, он знает, что возьмут, и тогда он сможет убраться к черту из Ливингстона и от своей семьи. От Анжелики, от ее молчащей матери и даже от детей.

Этьен помедлил секунду, когда подумал об Алане и Лесли. Ему показалось, что с детьми это не совсем так. Но он быстро перешагнет через это. Это было бегство, но не такое, как если бы он удрал от Анжелики много лет назад. А почетное, заслуживающее уважения бегство. На благо своей страны.

Этьен засмеялся, кажется, впервые за долгое-долгое время.

Он не скажет Анжелике, пока его не внесут в список. Да он и не мог сказать ей в эту минуту, даже если бы захотел, потому что, как обычно, ее не было дома. Дома были только он и Моника, а деточки играли на улице. Старая дама возилась на кухне, бормоча себе под нос, что часто случалось в последнее время, и, с точки зрения Этьена, ее не следовало оставлять одну с детьми.

— Боже мой, Анжелика! — кричал он жене. — Твоя мать не может даже вспомнить, куда она положила свои вещи. Какого черта ты думаешь, что она помнит, что около нее двое детей?!

— Не кричи на меня, — спокойно ответила Анжелика. Моя мать прекрасно может присмотреть за девочками. Если ты так не думаешь, ухаживай за ними сам.

— Ты ни к чему не годная сука! Ясно? — выкрикнул Этьен.

— А ты крикливый грубиян, — ответила Анжелика, уходя.

Ну что же, послезавтра ее маленькие крылышки будут подрезаны, с большим удовлетворением подумал Этьен.

Там, где ничего не могло помочь, возможно, изменит положение японская атака на Пирл Харбор. Она не посмеет больше оставлять детей одних или тем более с Моникой. Теперь ей придется оставаться дома и исполнять материнские обязанности впервые с тех пор, как она родила их первого ребенка.

Этьен снова засмеялся, и Моника, подойдя к двери комнаты, уставилась на него.

— Что с вами? — спросила она с раздражением.

— Ничего, — засмеялся Этьен. — Совсем ничего. У меня хорошее настроение, вот и все.

— Ну, я рада, что у кого-то оно хорошее, — ответила Моника, cнова исчезая в кухне. — А где Анжелика? — спросила она жалобным голосом, что теперь с ней бывало часто.

— Она скоро будет дома, — сказал Этьен и подоумал: "Ты чертовски прав, она скоро будет дома, теперь она вообще будет привязана к дому. Да благословит Бог Соединенные Штаты, Пирл Харбор и Японску империю. Любуйтесь, косоглазые ублюдки, идет Этьен де Монтиньи!"

В то же воскресенье во второй половине дня Анжелика де Монтиньи восседала на обитом зеленой тканью диване в гостиной Пегги Ховард. На ней было облегающее платье цвета тусклого золота, которое выигрышно смотрелось на зеленом фоне дивана. В этом платье ее белокурые волосы выглядели светлее обычного, а кожа была подрумянена холодным зимним воздухом.

Зимний воздух и два очень хороших дайкири, подумала Анжелика, улыбаясь своей загадочной легкой улыбкой.

Теперь она пила третий бокал и как раз думала, что надо его растянуть на некоторое время. Она видела, что Эд Миллер наблюдает за ней с противоположного конца комнаты, и ей не хотелось, чтобы он подумал, что она пьяна. Сегодня вечером хорошо было бы чуточку напиться. Она чувствовала себя великолепно. Она выглядела прекрасно и знала об этом, а также о том, что пройдет совсем немного времени, и Эд Миллер подойдет к дивану, сядет рядом с ней и пригласит ее пообедать. Она заставит его немного помучиться, а затем скажет "да", как бы с неохотой. Анжелика снова улыбнулась и отпила несколько глотков.

Самые лучшие вечера в Ливингстоне всегда давала Пегги Ховард. Не то, чтобы они могли сравниться с теми, на которых Анжелика изредка бывала в Бостоне или Нью-Йорке, но все равно это были хорошие вечера. В Ливингстоне существовала своя небольшая группа интеллектуалов, и их всегда можно было встретить у Пегги.

Вдруг без всякой причины Анжелика подумала, какие прекрасные вечера она могла бы проводить в Париже или в Лондоне, и настроение у нее немного ухудшилось. Она слегка нахмурилась, почувствовав себя обманутой.

У нее нет никакой возможности попасть в Лондон или Париж, пока она связана с Этьеном. У Этьена не только не было желания увидеть другие города, но он еще считал ее сумасшедшей, потому что она могла думать о таких вещах.

Если Этьен что-то сказал однажды, он мог повторять это миллион раз.

— Ради Бога, Анжелика. Кто мы, по-твоему? Я простой рабочий, а ты жена простого рабочего. Откуда у тебя такие сумасшедшие идеи? Лондон, Париж, Рим. Бог мой. Ты, наверное, думаешь, что ты миссис Вандербилд или кто-то вроде.

Господи, как она его ненавидела.

— Я стоял там и пытался вас понять, — сказал Эд Миллер, садясь рядом с ней. — Только что вы улыбались, а в следующую минуту уже нахмурились. О чем вы думаете?

Анжелика так удивилась, что чуть не разлила свой бокал.

— Ни о чем особенном, — сказала она и заставила себя засмеяться.

Эд Миллер может ей понадобиться, думала она. В Ливингстоне он недавно. Кроме того, он был не женат и по нью-гэмпширским стандартам достаточно состоятельным. Эд Миллер был биржевым маклером и уже одно это занятие придавало ему некоторый ореол героя в глазах Анжелики.

— Не обманывайте меня, — сказал Эд Миллер, улыбаясь ей. — Я наблюдал за вами, и у вас был отсутствующий вид.

— Ну ладно, — ответила Анжелика и снова засмеялась. — Если хотите знать, я думала о Париже.

— В самом деле? — спросил Эд Миллер. — Вы хорошо знаете Париж?

Анжелика сделала глоток.

— Было бы странно, если бы я с фамилией де Монтиньи не знала Парижа, не так ли?

— Да, конечно, — сказал Эд. — Ах, как я люблю этот город.

— Так вы там бывали?

— Два года. Сразу после окончания колледжа. Кстати, меня зовут Эд Миллер.

Анжелика протянула ему руку:

— Анжелика де Монтиньи.

Они сидели на зеленом диване и болтали почти целый час. Скорее говорил Эд Миллер, а Анжелика слушала.

— Знаете, — сказал он в конце концов, — это звучит чертовски банально. Но у меня есть несколько рисунков, которые я купил в Париже, не хотели бы вы их посмотреть? Может быть, мы могли бы вместе пообедать, а потом заехать ко мне?

Он задержал дыхание в ожидании возмущенного отказа. На самом деле это выглядело так, будто развратник приглашает молодую красавицу посмотреть на его гравюры. Но Анжелика не засмеялась и не обдала его холодом. Она посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась.

— С большим удовольствием.

— Я возьму ваше пальто, — сказал Эд.

Они стояли у парадной двери, прощаясь с Пегги, когда из библиотеки вышел мужчина по имени Тед Лэмбет и вошел в гостиную. Тэд был фотографом-любителем, поговаривали, что у него гомосексуальные наклонности. Кроме того, он слишком много пил, и поэтому сейчас, когда качаясь, он ухватился за дверной косяк, а лицо его было грязно-серого оттенка, все были уверены, что бедняга Тэд опять перебрал.

— Японцы только что бомбили Пирл Харбор, — сказал он.

Анжелика навсегда запомнит полную тишину, которая воцарилась в гостиной Пегги Ховард в первые мгновения. Никто не дышал. Никто не уронил бокал. Никто даже не пошевелился. А потом все разом задышали, задвигались, стали ронять вещи и заговорили одновременно.

— Когда?

— Ты снова напился, Тэд?

— Радио, — сказал он.

Все помчались в библиотеку Пегги, где у стены стояла большая радиола.

И тогда они поняли, что это правда. Анжелике показалось, что диктор был на грани истерики, он снова и снова повторял одно и то же. Она почувствовала как дрожит ладонь Эда Миллера на ее руке.

— Мне нужно срочно вернуться в офис, — сказал он. — Простите, Анжелика. Завтра рынок полетит к чертям.

Анжелика посмотрела на него с такой злобой, что на мгновение он почувствовал, как дрожь пробрала его до костей.

— Анжелика, — сказал он. — Америка вступила в войну.

Ну и что? Анжелике хотелось завопить. Какого черта?

Но она заставила себя посмотреть на него с волнением.

— Конечно, Эд, — мягко сказала она. — Я так расстроилась, что ничего не соображаю.

— Да, конечно, — сказал Эд и направился к двери.

Анжелика шла домой одна. Не было никакого смысла дольше оставаться у Пегги. Вечер был испорчен.

Будь все проклято, с яростью думала Анжелика, и горячие слезы гнева текли по ее холодным щекам. Пусть все катится к черту! Всегда что-нибудь случится, чтобы мне все испортить.

Глава вторая

На следующий день, когда Этьен де Монтиньи вышел во время обеденного перерыва из гаража, он не пошел как обычно в ресторан. Вместо этого он встал в длинную очередь, которая образовалась у ливингстонского почтового отделения, где расположились организации, записывающие новобранцев в Вооруженные силы. Как и многие мужчины по всей Америке он едва дождался заявления Президента об объявлении войны и пошел предлагать свои услуги своей стране.

В этот день ходило ужасно много слухов. Одни говорили, что не будут брать никого старше двадцати девяти лет. Другие утверждали, что не будут призывать женатых мужчин, в особенности тех, у кого есть дети, а третьи шутили, что у Соединенных Штатов так плохо с личным составом, что берут любого, лишь бы только он дышал.

Этьен решил, что запишется в военно-морской флот, и когда подошла его очередь, он постарался сделать так, чтобы его не забраковали. Он сказал офицеру, что ему двадцать восемь лет и что он не женат. Он был поражен тем, как это оказалось до смешного просто. Никто его ни о чем не спрашивал и ни у кого, казалось, не было никаких сомнений по его поводу.

Моряк в красивой форме заполнил несколько бланков, едва посмотрев на Этьена.

— Медицинский осмотр в Арсенале завтра утром в семь тридцать, сказал он, когда Этьен поставил свою подпись.

В этот вечер за ужином Этьен пребывал в очень хорошем настроении. Он даже улыбнулся, услышав, как Моника заговорила сама с собой, а Анжелика, зло посмотрев на него, спросила:

— Ты чего скалишь зубы?

Он пожал плечами:

— Ничего, дорогая. Ничего.

И позже, когда Анжелика оделась, он даже не спросил, куда она идет, Он просто взял газету и стал читать. Алана и Лесли в своей комнате играли в какую-то шумную игру, а Моника в кухне мыла посуду, бормоча себе под нос. Климакс, как же, думал Этьен, слушая Монику. Старуха совсем сбрендила. Многие были с ним согласны, в особенности его мать, Симона:

— Это никуда не годится, Этьен. Оставлять надолго двух маленьких девочек с сумасшедшей женщиной.

— Врач говорит, что она не сумасшедшая. — Он говорит, что это менопауза.

— Послушай, — сказала Симона. — Это просто другое название климакса. Я знаю многих женщин, которые прошли через это. Но ни одна из них не вела себя так, как Моника.

Когда Этьен сообщил это жене, Анжелика бросилась на него точно дикая кошка.

— Она не сумасшедшая, — кричала Анжелика. — У нее так проходит менопауза. Это пройдет. Она не более сумасшедшая, чем ты или я. И, кстати, не более сумасшедшая, чем твоя мать. Пусть Симона занимается своими делами. Она что, воображает себя врачом?

Однажды Этьен, вернувшись с работы домой, услышал, как Моника разговаривает с Аланой и Лесли.

— Вы должны понять, — говорила Моника, — что на самом деле я его не убивала. Я только давала ему немного выпить, чтобы снять боль, но это не значит убить кого-то.

— О чем, черт побери, вы тут говорите? — заорал Этьен.

— Бабушка рассказывает нам историю, — сказала Алана.

Но Лесли не сказала ничего. Ее маленькое личико было бледным, нижняя губка дрожала.

Этьен был взбешен.

— Что за чертовы истории вы им теперь рассказываете — воскликнул он. — Кого это вы не убивали?

— Дедушку, — спокойно ответила Алана. — Маминого папу. Его звали Арман.

Этьен отвел дочерей в комнату. Алана стояла рядом с его стулом, но он посадил на колени Лесли. Ребенок весь дрожал.

— Теперь послушайте меня обе, — сказал он. — Ваш дедушка был очень больным человеком. Он болел долго-долго, а затем пришел Бог и взял его на Небеса. Вот что произошло. Никто не убивал и не пытался убить его. Понятно?

— Но бабушка говорила… — начала Лесли.

— Никогда не обращай внимания на то, что говорит бабушка, — сказал Этьен. — Бабушка… — он почти сказал, что бабушка сумасшедшая, но вовремя удержался, — бабушка только сочиняет истории.

Когда Анжелика вернулась, он был еще в бешенстве.

— Ты бы лучше сделала что-нибудь со своей матерью, — сказал он жене. — Ты знаешь, какую историю она рассказывала сегодня детям?

Анжелика внимательно выслушала Этьена, а когда он кончил, отвернулась от него.

— Я поговорю с ней, — сказала она, наконец. — Нельзя допустить, чтобы она такое говорила при девочках.

— Она сумасшедшая, — повторил Этьен. — Говорю тебе, Анжелика, она совсем сумасшедшая.

— Нет, Этьен. Мама — она как я. У нее слишком много воображения и иногда оно выплескивается наружу. Вот и все. Я поговорю с ней об этом.

Этьен де Монтиньи от природы не имел привычки подслушивать, но в эту ночь он заставил себя стоять у двери спальни Моники, где проходило объяснение между дочерью и матерью.

Голос Анжелики был низким от злости и, хотя Этьен не мог расслышать каждое слово, ему было достаточно того, что он услышал.

— Что это с тобой? — скаазла Анжелика. — Ты хочешь, чтобы на наши головы свалилась полиция?

— Моника захныкала.

— В тюрьму захотела? — спросила Анжелика. — Или в сумасшедший дом?

Моника только твердила "нет".

— Тогда лучше заткни свой рот по поводу папы, понимаешь? Не смей никому и слова говорить про него. Ни детям, ни Этьену, ни твоей сестре, ни одной живой душе. Понимаешь?

Ответа не было, не было слышно вообще никаких звуков, кроме плача, а затем Этьен услышал звук сильной пощечины.

— Ты меня понимаешь?! — заорала Анжелика, и ее голос зазвенел.

Опять наступило молчание, другая пощечина, а затем повторяемое "да".

Этьен отошел от двери. Желудок его болезненно сжался. Он пошел в ванную, уверенный, что его вырвет, но ничего не получилось. Он сел на край ванны, онемевший и весь в поту.

После этого Этьен ст

ал наблюдать за Моникой еще пристальней, но она больше не рассказывала историй Алане и Лесли. Она продолжала бормотать себе под нос что-то бессвязное и лишенное смысла. Каждую неделю Анжелика водила мать к доктору, были таблетки и инъекции, и еще больше таблеток, так что временами она становилась спокойной и вполне разумной. Но часто по ночам Этьен слышал, как она рыдает в своей комнате, и Анжелике приходилось бежать к ней, чтобы она очнулась от очередного ночного кошмара.

В конце концов, Этьен, волнуясь за детей, пошел сам проконсультироваться с врачом. Его звали Майлс Гордон, Этьену он никогда не нравился. Доктор Гордон принимал Алану и Лесли и третьего ребенка тоже, их сына, который умер вскоре после рождения. Нет, Этьену совсем не нравился Майлс Гордон, и когда Анжелика спросила почему, Этьен смог назвать только одну причину, в которой был уверен:

— Он еврей, но пытается это скрыть.

— А какое это имеет отношение к чему бы то ни было? — спросила Анжелика.

— Если человек еврей, он должен вести себя соответственно. Ничего хорошего, если человек стыдится своей религии.

— Боже мой, — сказала Анжелика, с трудом сдерживаясь. — Посмотрите-ка на этого философа.

— Все равно, — ответил Этьен упрямо. — Это нехорошо, если еврей посещает протестантскую церковь, ест свинину и все прочее. Это вроде того, как если бы мы ели мясо по пятницам и не ходили к мессе.

— Ты говоришь в точности как твоя мать, — огрызнулась Анжелика.

— По крайней мере моя мать не стыдится себя.

На следующий день во время обеда Этьен пошел в кабинет доктора Гордона.

Майлс Гордон знал, что Этьен терпеть его не может, но из-за Анжелики был с ним всегда безукоризненно вежлив. Доктору Гордону нравилась Анжелика. Очень нравилась.

— Поверьте мне, мистер де Монтиньи, — сказал доктор Гордон, когда Этьен сел у его стола, — у вас абсолютно нет никаких оснований волноваться по поводу вашей тещи.

— Но она все время разговаривает сама с собой, — возразил Этьен. — Вы скажете, что это обычное явление для женщины?

— Нет, конечно, нет, — успокаивающе сказал доктор, — но беспокоиться здесь не о чем. У миссис Бержерон тяжело проходит менопауза. Но на самом деле она умственно так же здорова, как любой из нас.

Доктор продолжал уверенно улыбаться Этьену, вспоминая, что ему сказала Анжелика.

— Только попробуй упрятать куда-нибудь мою мать, — коротко сказала ему Анжелика, когда впервые привела ее. — Я вырву у тебя сердце.

— Но, мое дорогое дитя, — сказал доктор, — ее надо поместить в специальную клинику. Я не утверждаю, что она совсем нездорова, но ее нужно периодически помещать в санаторий, пока ей не стало совсем плохо.

— А теперь послушай меня, Майлс, — ответила Анжелика. — Ливингстон не такой большой город, где люди ни о чем не знают. Если ты думаешь, я допущу, чтобы мои друзья говорили, что у меня мать помешалась, то ты еще более сумасшедший, чем она. Никогда, пока ты жив, дорогой. Подумай об этом. Подумай серьезно и как следует.

— Ты угрожаешь мне, моя любимая?

— Ты чертовски прав, — ответила Анжелика. — Не забывай, что я знаю про твои тайные делишки.

И теперь, глядя на Этьена, доктор повторял:

— Вы напрасно беспокоитесь по поводу миссис Бержерон. Со временем ей станет лучше. Уверен, что новые таблетки, которые я ей дал на прошлой неделе, очень помогут.

— Что за таблетки? — с подозрением спросил Этьен. — Наркотик?

— Конечно, нет, — ответил доктор Гордон, надеясь, что Этьен, никогда не слышал о фенобарбитале. — В них содержится препарат, который должен помочь ей в этот тяжелый период, вот и все.

— Что это за препарат?

— Специальный витамин, — ответил доктор. — Особенно помогает при женских заболеваниях. И Этьен, который, как и миллионы других мужчин, испытывал благоговейный страх от слов "женские болезни", поверил Майлсу Гордону.

— Хорошо, — сказал он. — Надеюсь, Боже мой, что она перестанет все время бормотать себе под нос.

Доктор успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Это пройдет, — сказал он. — Поверьте мне, мистер де Монтиньи, это пройдет.

Доктор Гордон не был полностью уверен, что ему удалось избавиться от Этьена. Как только он ушел, доктор снял трубку и позвонил Анжелике. Он повторил ей слово в слово их разговор с Этьеном.

— Спасибо, Майлс, — сказала Анжелика. — Но не волнуйся. Я разберусь с Этьеном, со всеми его сомнениями и страхами.

— Когда я увижу тебя? — спросил доктор. — Прошло уже много времени.

Последовало молчание, затем Анжелика ответила:

— Может быть, в пятницу. Да, в пятницу вечером.

— В пятницу у меня вечернее дежурство в хирургии, — возразил доктор. — Ты же это знаешь, Анжелика.

Она засмеялась.

— Да, знаю. Но, Майлс, ты достаточно умен, чтобы придумать какое-нибудь объяснение жене, почему ты задержался. Скажи ей, что у тебя несколько вызовов на дом.

Анжелика снова засмеялась и повесила трубку.

Но хотя слова доктора Майлса Гордона в какой-то степени разубедили Этьена де Монтиньи, он по-прежнему испытывал тревогу, когда дети надолго оставались с Моникой. Но со временем он убедил себя в том, что все будет нормально. В этот вечер, последний вечер его рабства, он, шумно перелистывая газету, прислушивался к тому, как играют девочки в своей комнате.

Да, наверное, это игра в индейцев или ковбоев, успокоил он себя, и улыбнулся.

Моника кончила мыть посуду после ужина и теперь с кухни не доносилось ни звука. Этьен внимательно прислушался, затем на цыпочках подошел к двери и посмотрел на кухню. Моника спокойно сидела в кресле-качалке, читая молитвенник.

Все будет в порядке, сказал он себе. Все будет хорошо. Анжелика не сможет оставлять девочек с ней по ночам. А я напишу матери письмо и попрошу ее присмотреть за порядком, пока я во флоте.

В этот вечер Этьен де Монтиньи уложил дочерей и улегся сам. Он заснул почти сразу, но ему снились сны, и когда он вдруг проснулся, то не мог вспомнить, что ему приснилось. Он только знал, что его наволочка была насквозь мокрой, как будто он долго-долго плакал.

Глава третья

На следующее утро в семь тридцать Этьен явился к зданию Государственного Арсенала для прохождения медицинского осмотра. На это ушло меньше часа, и он был принят в Военно-Морские Силы Соединенных Штатов.

— Вот так, браток, — сказал ему матрос, одетый в форму. — Приводи дела в порядок и возвращайся сюда в следующий четверг к восьми часам.

— В следующий четверг, — воскликнул Этьен. — Но это же больше недели. А что, если я приду завтра?

Матрос посмотрел на него с раздражением.

— Послушай, друг, теперь ты во флоте. Я сказал в следующий четверг в восемь часов. Это приказ.

Этьен не помнил, как он прожил оставшиеся дни. Он ходил, как обычно, на работу. Он ел, спал, отдавал деньги Анжелике и ждал. Но в последний день он не мог вынести всего этого. Сразу после работы он пошел в пивную и постарался напиться как можно сильнее и как можно быстрее. Кристоф потратил два часа, чтобы найти его.

— Анжелика звонила ма, — сказал Кристоф, садясь за столик Этьена. Она беспокоилась, что ты не пришел домой после работы.

— Ради Бога, сядь и выпей, — ответил Этьен.

— Я сижу, — ответил Кристоф, смеясь. — Господи Иисусе, мальчик, ты попал в точку.

— Ну, тогда выпей ради Бога, — сказал Этьен и засмеялся вместе с братом.

Кристоф колебался.

— Не-а. Я обещал ма, что останусь трезвым, когда найду тебя.

— Пусть она поцелует меня в зад, сука.

Кристоф вскочил, расплескав рюмку Этьена.

— Ну-ка встань, мистер, — сказал он, взбешенный. — Если ты думаешь, что можешь так говорить о ма, пьяный или трезвый, я тебе покажу!

Этьен посмотрел на брата.

— Что с тобой, черт побери, Кристоф? — тупо спросил он. — Кто, черт побери, сказал что-то про ма?

— Ты! — заорал Кристоф.

— Я не говорил.

— Тогда о ком же ты говорил?

Этьен жестом заказал официанту две рюмки.

— Я говорил о моей жене, — сказал он просто.

Официант поставил рюмки на стол и ушел. Кристоф, разинув рот, уставился на брата.

— Да, — сказал Этьен, поднимая рюмку. — Я говорю о моей жене. О моей прекрасной шлюхе Анжелике.

— Ради Бога, Тьен. — Кристоф испуганно посмотрел на соседние столики. — Говори потише.

— Какого черта? — спросил Этьен еще громче. — Может, половина этих ублюдков побывала в ее постели.

— Тьен, Тьен. Ты выпил. Вставай, идем отсюда.

Он встал, подошел к брату и попробовал обнять, но Этьен оттолкнул его.

— Ты чертовски прав, я ухожу, — сказал он. — Убираюсь из этой компании. Завтра.

— О чем ты говоришь?

— Ты меня слышал, — скаазл Этьен. — Послезавтра меня не будет.

Подальше от всей вонючей компании.

Кристоф пристально посмотрел на брата, пытаясь понять, что скрывается за этими словами.

— Давай уйдем отсюда, Тьен, — наконец сказал он. — Есть одно местечко неподалеку отсюда. Я знаю парня, которому оно принадлежит.

У него там есть задняя комната, где мы можем посидеть и поговорить.

— Поговорить, черт возьми, — сказал Этьен. — Я хочу еще выпить.

— И это тоже, — пообещал Кристоф. — Мы возьмем там бутылку. Честно, Тьен. Пойдем, а?

И они пошли в пивную с задней комнатой, которая принадлежала другу Кристофа, Бобу Плоурду. Эта комната обычно использовалась для игры в покер, без которой, казалось, Боб Плоурд не мог существовать.

Но в этот вечер не нашлось игроков в эту опасную игру, поэтому Кристофу и Этьену никто не мешал.

Этьен со вздохом облегчения упал в одно из кресел, видя, как Кристоф открывает бутылку виски, которую Боб поставил на стол, и налил два больших стакана.

Короткая прогулка по холодному ночному воздуху оживила Этьена, и, когда он взял свой стакан, он казался почти трезвым.

— Тебе никогда не нравилась Анжелика, правда, Кристоф? — спросил он.

— Да ладно тебе, Тьен, — запротестовал Кристоф. — Я никогда ничего такого не говорил.

— Тебе и не надо было говорить, — ответил Этьен. — Я сам мог сказать. И девочкам она не нравилась. И ма. В общем, ма была права. С самого начала ма была права.

— Не говори так, Тьен, — сказал Кристоф. — В конце концов, вы с Анжеликой неплохо устроились. У вас хороший дом, две славные малышки.

— Чушь собачья, — сказал Этьен и налил в свой стакан. Он выпил залпом, и наполнил снова. — Я хочу, Кристоф, чтобы ты мне что-то пообещал. Обещаешь?

— Конечно, — ответил Кпристоф, не колеблясь. — Мы же всегда держались вместе, ты и я. А в чем дело?

— Я хочу, чтобы ты мне пообещал, что как бы я ни напился или как бы плохо себя утром ни чувствовал, ты отведешь меня в Арсенал к восьми часам утра.

Кристоф вытаращил глаза:

— Но какого черта ты собираешься идти в Арсенал к восьми часам утра?

— Я записался в военно-морской флот, — ответил Этьен. — Я уезжаю в учебный лагерь в восемь часов утра.

Кристоф был ошеломлен.

— Ты сошел с ума, Этьен? — спросил он.

— Нет, — ответил Этьен, — и я не так много выпил, что бы ты там ни думал. Это правда, Кростоф. Я уезжаю и никто меня не остановит. А теперь, ты обещаешь, что проследишь за тем, чтобы я попал туда вовремя?

— Но почему? — спросил Кристоф. — Почему ты это сделал?

— Обещаешь? — настаивал Этьен.

— Да. Конечно, — ответил Кристоф. — Обещаю. Но ради Бога, скажи мне, почему, Тьен? Почему?

Этьен выпил еще.

— Чтобы уйти от Анжелики, — сказал он просто.

Кристоф сел рядом с Этьеном и ласково положил ладонь ему на руку.

— В чем дело, Тьен? — спросил он. — Во имя Господа, скажи мне, что случилось.

Как я могу ему сказать? — подумал Этьен.

Поначалу он был уверен, что его жизнь пойдет так, как он планировал. Он возьмет свою жену, эту маленькую капризную дикую кошку, и заставит ее с самого начала следовать по правильному пути, который должен быть и должен сохраняться.

Спустя годы он мог с фотографической точностью до мельчайших деталей пересказать свою брачную ночь и он вспоминал с чувством, близким к восторгу, как она кричала и извивалась под ним, когда он врывался в нее.

"Папа", — кричала она, и Этьен набросился на нее со всей свирепостью, какая только была в нем.

— Я не твой проклятый папа, — сказал он, глядя на нее горящими глазами. — Я твой муж и только что сделал тебя своей женой.

А потом, когда она лежала на кровати, всхлипывая, он пошел в ванную и намочил полотенце теплой водой. Он начал нежно вытирать ее, бормоча что-то ласковое, так успокаивают испуганного ребенка. Этьен вынул из чемодана флакончик успокаивающего бальзама и растирал ее тело до тех пор, пока она не перестала плакать. Он ласкал ее и наблюдал за тем, как соски снова стали твердеть, и почувствовал, что все ее тело налилось и затрепетало.

— Нет, нет, нет, — шептала она, и тянулась к нему.

— Да, да, да, — отвечал Этьен, держа ее за волосы одной рукой, повернув ее лицо к себе, чтобы она не могла отвернуться. Он увидел, что ее рот приоткрылся, а глаза подернулись поволокой.

— Я не могу, — прошептала она. — Не могу.

— Нет, ты можешь, — сказал он. — Ты можешь всегда, когда я этого хочу. И ты хочешь.

Он увидел капельки пота над ее верхней губой.

— Я не могу, — сказала она еле слышно. И потом: — Я не могу больше бороться с тобой, Этьен.

Он засмеялся, торжествуя победу над этим маленьким диким животным, которое извивалось в его руках. Наконец-то, подумал он, я узнал тайну Анжелики.

Позже, когда она заснула, Этьен сидел в гостиной номера. Он лениво курил, чувствуя, как холодный ночной воздух касается его обнаженной кожи, и улыбался сам себе в темной комнате.

Все, чего Анжелика хотела, что ей действительно было нужно, — это быть подчиненной. Этьен рассмеялся совсем громко.

Подумать только, размышлял он. Все это время, когда она была такой капризной и вредной, такой упрямой, со своими глупыми незначительными доводами и такой упорной, чтобы настоять на своем, все, что я должен был сделать, — это хорошенько встряхнуть ее или шлепнуть по заду, и она упала бы в мои объятия, как переспелое яблоко. О, она жаждет настоящей борьбы, но в конце концов то, чего она хочет на самом деле, — это быть покоренной, порабощенной. Ну уж об этом я смогу позаботиться.

Уик-энд в Бостоне, казалось, полностью подтвердил теорию Этьена. Он мог делать с Анжеликой все, что хотел, если он этого требовал, а не просил, а потом она сворачивалась у него на коленях и прижималась к нему.

— Так будет всегда, Этьен, правда? — спрашивала она.

— Конечно, моя дорогая.

— И ты всегда будешь обо мне заботиться? Как будто я твоя маленькая девочка?

— Ты и есть, моя маленькая девочка, — отвечал Этьен, целуя ее. Очень мой драгоценный маленький ангел.

— И мы будем жить как принц и принцесса в нашем дворце, и ты будешь всегда обо мне заботиться?

— Всегда, — отвечал Этьен.

Но Этьен не смог удержаться, чтобы не проверить свою теорию, и однажды утром он попробовал обратиться к ней с просьбой.

— Пожалуйста, дорогая, — сказал он умоляющим голосом, гладя ее шею. Идем в спальню.

Она соскочила с его колен и отошла от него.

— Ради Бога, Этьен, — раздраженно сказала она, — перестань мяукать как кот.

— Пожалуйста, дорогая.

— Нет. Я хочу в магазин.

— Пожалуйста, вернись, и сядь ко мне на колени.

— Нет. Я собираюсь одеваться и думаю, что тебе следует сделать то же самое, если ты не хочешь, чтобы я ушла одна.

Этьен с трудом удерживался, чтобы не рассмеяться.

— Не говори так со мной, мой маленький ангел, — просил он.

— Не называй меня своим маленьким ангелом, — с бешенством сказала она и пошла в спальню.

Он пошел за ней и повернул ее к себе.

— Ты что-то забыла, мой маленький ангел, — сказал он. — Я твой муж и я советую тебе никогда не отказывать мне.

— Отпусти меня, — закричала она.

— Сними эту ночную сорочку и ложись в постель.

— Ни за что, — ответила она. — Я ухожу.

— Анжелика, — терпеливо сказал он. — Ты будешь или не будешь делать то, что тебе сказано?

— Никогда, — сказала она, стараясь ударить его по ногам.

— Хорошо, посмотрим.

Он схватил ее и сел на ближайший стул. Он положил ее на колени и задрал на талию шифоновую сорочку. А затем он начал ее шлепать, пока ее ягодицы не покраснели и она не заплакала от обиды.

— Теперь, — сказал он, груб ставя ее на ноги, — сними эту дрянь и ложись в постель.

Она стащила сорочку и встала перед ним, казалось, все ее тело пылает.

— Этьен, — произнесла она.

— В постель, — ответил он и смотрел, как она пошла и легла.

Она была так возбуждена, что кончила сразу же, едва он успел до нее дотронуться, и даже тогда продолжала умолять его: — Еще, Этьен… Еще…

Этьен взглянул на Кристофа, опустившего глаза на свой стакан.

Так продолжалось весь уик-энд и даже несколько недель после того, как они вернулись в Ливингстон после медового месяца. Они поселились в своей маленькой квартире, но это длилось недолго. Моника Бержерон заболела, и Этьен с Анжеликой переехали в ее дом. А когда Моника выздоровела, оказалось, что легче оставаться с ней, чем опять хлопотать в поисках другой квартиры.

— Кроме того, — сказала Анжелика Этьену, — я обещала папе, что буду заботиться о маме. Мы не можем оставить ее одну.

Позже Этьен никак не мог вспомнить, когда все пошло наперекосяк. Стало казаться, что постоянно не хватает денег и Анжелика заскучала.

— Ничего, черт возьми, удивительного, что тебе все надоело, вокликнул Этьен однажды ночью, когда его планы снова расстроились. Господи Боже, ведь все, что ты целыми днями делаешь, — это сидишь на заднице и читаешь, читаешь, читаешь. Почему ты не поможешь матери по дому? Ей приходится делать все.

Это было правдой. Моника Бержерон делала все для себя, Этьена и Анжелики, ничиная с мытья полов и закончив глажением брюк Этьена.

— Если бы я хотела заниматься домашним хозяйством, я нашла бы себе место горничной! — ответила Анжелика. — Если ты считаешь, что Моника слишком много работает, почему ты не наймешь ей в помощь прислугу?

— Я не могу позволить себе иметь прислугу, — ответил Этьен, — и ты знаешь это не хуже меня.

Анжелика зажгла сигарету, зная, что Этьен терпеть не может, когда она это делает. Она выдохнула большое облако дыма и надула губы.

— Это не моя вина, — сказала она. — Мне скучно.

— Ну, а что бы ты хотела делать, принцесса? — спросил Этьен.

Анжелика села и, вложив как можно больше сарказма в голос, сказала:

— Я бы хотела поехать в Париж.

Этьен не смог сдержаться. Он снова заорал:

— Ты с ума сошла? В Париж? На деньги, которые я зарабатываю?

— Ну так пойди и заработай еще, — ответила Анжелика, откинувшись на спинку кровати и попыхивая сигаретой.

— Послушай, — сказал Этьен, — вся страна находится в тисках Депрессии. Я работаю по десять часов в день, шесть дней в неделю, и считаю, черт возьми, что мне повезло.

— Я могу найти работу, — сказала Анжелика. — Есть много людей, которые будут только рады нанять меня. И не для того, чтобы заниматься домашним хозяйством.

Этьен схватил ее за руку, силой заставил сесть, выхватил сигарету и бросил ее в пепельницу.

— Твое место здесь, в этом доме, — сказал он. — Не хватало еще, чтобы моя жена пошла работать, чтобы люди говорили, что я не в состоянии ее содержать.

Анжелика очень небрежно сбросила руку и зажгла другую сигарету.

— Замолчи, Этьен, — сказала она. — И не смей никогда так меня хватать.

Он снова придвинулся к ней, но она вывернулась так быстро, что он чуть было не упал на кровать.

— Я сказала никогда, — повторила Анжелика. — Запомни это, Этьен. Если ты не можешь быть "крутым человеком с деньгами", не старайся изображать его в постели.

На следующий день Анжелика нашла себе работу служащей в мануфактурной лавке. Работа оплачивалась по сорок центов за час, всего шестнадцать долларов в неделю. Этьен посмеивался и ждал, когда она устанет от того, что приходится целый день стоять на ногах.

Но Этьен рано смеялся.

В течение двух недель Анжелика регулярно обедала с владельцем лавки, а меньше чем через месяц она уже спала с ним, как только представлялся удобный случай.

Его звали Майк Курканян, он был самым безобразным из всех мужчин, которых Анжелика когда-либо видела. Короткий, приземистый и с большим животом, смуглый, с черными курчавыми волосами, черными слегка навыкате глазами. Но у Майка Курканяна была невероятно широкая грудь, могучие плечи и руки, словно сделанные из железа. От него исходил дух самца, который просто оглушал Анжелику.

Вот это мужчина, думала она. Мужчина, который по всем статьям мужчина. В нем не было ничего женоподобного, хотя он был владельцем мануфактурной лавки и работал в ней. Лавка досталась ему от его деда-армянина, а Майк Курканян был не из тех людей, кто позволяет пропасть хорошей вещи. В своем личном кабинете позади лавки он занимался очень выгодными букмекерскими операциями. У Анжелики де Монтиньи ушло ровно три дня, чтобы узнать об этой тайной деятельности Майка, и с этого момента она точно знала, что он будет ее любовником.

Но в таком городе как Ливингстон, штата Нью-Гэмпшир, очень нелегко заниматься тайной любовью. По крайней мере, чтобы тебя не засекли. А Анжелика не хотела терять Этьена. По крайней мере, пока. Она совсем не была уверена, что Майк Курканян женится на ней, если она разведется, и хотя Этьен был хуже старой бабы, во всем, что касалось денежных доходов, он, по крайней мере, содержал ее и Монику.

Если только позволить, чтобы Этьен ее бросил, Моника может тут же сделать что угодно с деньгами, которые оставались от Армана и на которые еще наросли дивиденды.

Нет, эти деньги должны по закону перейти к ней, когда ее мать умрет, и Ажелика не собиралась ими рисковать.

У Майка Курканяна была своя квартира, расположенная в противоположной части города от их дома, и для Анжелики было вполне безопасно посещать ее при соблюдении осторожности. Майк был очень щедрым в отношении денег и одежды и, что самое главное, он был очень хорош в постели.

Он брал ее снова и снова с каким-то животным неистовством, хрипящей грубостью, которая ее возбуждала, и хотя Анжелика не была уверена, что он любит ее, она знала очень хорошо, что он сходит с ума от ее тела. Когда он спал с ней, то зажигал в спальне все освещение.

Анжелика наблюдала, как он смотрит на свои темные руки, двигающиеся по ее телу, и когда видела, что он ничинает потеть и, кажется, глаза его сейчас выскочат из орбит, удивлялась, что в ней нет ответного импульса. Иногда он часами гладил ее, наблюдая за своими руками и за тем, как трепещет ее белое тело. Она знала, что он не пытается таким образом возбудить ее, а доводит себя до высшей точки, когда он больше не в состоянии сдерживаться, чтобы взять ее на пике желания.

— Так лучше всего, Майк? — спрашивала она.

— Да, детка, да.

— Я твоя детка, Майк?

— Ты же сама сказала. Моя самая лучшая ароматная бело-розовая детка.

У Этьена де Монтиньи не скоро возникли подозрения. Но наконец он перестал верить объяснениям типа: инвентаризация в лавке, поездка в Бостон за покупками, вечеринка у какой-то подруги. Однажды вечером Этьен проследил за ней прямо до дверей Майка Курканяна. Он видел, как зажглись огни в спальне, и, наконец, подошел к двери и постучал. Этьену казалось, что он ждал целую вечность, пока Майк Курканян в купальном халате и босиком не открыл дверь.

— Я пришел за своей женой, — сказал Этьен и ударил его.

Затем он перешагнул через Майка, вошел в спальню, и вытащил дрожащую, плачущую Анжелику. Он подождал, пока она оделась, схватил ее за запястье и протащил ее так через весь город к дому Моники Бержерон.

Он втолкнул ее в спальню, и не говоря ни слова, сорвал с нее одежду.

— Можешь кричать, сколько душе угодно, — сказал он ей. — Это меня не остановит. Но будешь вопить — учти, тебя услышит не только мать, но и соседи.

Очень методично он снял четыре галстука с обратной стороны дверцы гардероба и, придерживая Анжелику коленом на кровати, привязал ее к четырем стойкам.

— Существует только один способ вылечить жену, которая шляется, сказал он. — На этот счет есть старая поговорка. Она гласит: "Держи ее босой и беременной".

— Нет, Этьен, — прошептала она. — Ты не можешь.

Он разделся так спокойно, как будто собирался принять ванну.

— Я могу, — ответил он с этим сводящим с ума спокойствием. — Довольно я тебя слушал. О Этьен, — передразнил он, — мы не можем сейчас иметь ребенка. Мы слишком молоды. И у нас мало денег.

Он упал на нее сверху. Когда все кончилось, он встал и зажег сигарету.

— Развяжи меня, Этьен, — сказала она, взбешенная. — Дай мне встать.

— Ни за что на свете, маленькая потаскушка, — ответил Этьен. — Ни за что. Ты не пойдешь в ванну и не будешь делать то, что ты делаешь, чтобы не забеременеть. Ни сегодня, ни потом, пока я не буду уверен, что я посеял плод, который ты должна выносить.

— Сукин сын!

— Спокойной ночи, мой ангел, — сказал Этьен и вышел из спальни, закрыв за собой дверь.

— Мне кажется, что ты немного шокирован, Кристоф, — сказал Этьен де Монтиньи.

Теперь он был очень пьян, и голова его лежала на руках, протянутых через стол:

— Ты знаешь, каждое слово из того, что я сказал тебе, — правда, продолжал Этьен, произнося слова неразборчиво. Вот так и появились у меня двое детей. Сначала маленькая Лесли, потом Алана. Ничего себе имена для двух маленьких французских девочек, а? И тот, который умер, появился на свет так же. Мой сын.

— Отец наш Небесный, — прошептал Кристоф, повторяя слова, которые часто говорила его мать, Симона. — Дорогой Отец наш Небесный, ты же мог убить ее, Этьен. Она чуть не умерла, когда рожала последнего.

И вдруг Кристоф понял, что говорит о третьем ребенке Этьена так же, как говорили все в семье. Они всегда говорили "сын Этьена", или "третий ребенок", или "последний". Никто никогда не отступал от этого, не называл маленького мальчика по имени, которое он носил меньше двенадцати часов. Стефан Арман де Монтиньи. Прекрасный, белокурый с восковым личиком мальчик, который погиб от кровотечения меньше, чем за полдня.

— Может быть, тогда я еще хотел, чтобы она умерла, — сказал Этьен. Теперь мне все равно. Я только хочу уехать.

— Послушай, Этьен, — сказал Кристоф, — существует много других способов уйти от нее. Разреши мне отвести тебя домой к ма. Тебе не надо убегать и поступать в военно-морской флот.

— Ты обещал, Кристоф, — пробормотал Этьен. — Ты обещал мне. Я никогда тебе не прощу, если ты не отведешь меня туда.

И Этьен захрапел, отвернувшись.

— Плоурд, пойди сюда, пожалуйста, — позвал Кристоф.

Когда его товорищ вошел в комнату, Кристоф сказал:

— Помоги мне с ним, а? Нам придется остаться здесь на ночь.

Боб Плоурд был очень сдержанным человеком и не задавал лишних вопросов.

— Конечно, — ответил он. — Мы положим его на диван, а ты можешь пойти ко мне домой.

— Нет, — ответил Кристоф, — я останусь с ним здесь.

До конца ночи оставалось совсем немного времени, но эти несколько часов Кристоф просидел на стуле, откинувшись к стене, и смотрел, как спит его брат.

Наутро они с Бобом Плоурдом дали Этьену хорошую порцию крепкого бренди, после чего Этьен смог побриться и умыться.

Его одежда была перепачкана, но ему и недолго оставалось ее носить.

Был пронизывающий холод и уже пошел снег, когда Этьен и Кристоф отправились к зданию Арсенала.

— Можешь сказать ма, но подожди до вечера.

— О'кей, — сказал Кристоф, и у него перехватило горло.

Они остановились напротив большого холодного здания из бетона.

— Ну, — сказал Этьен. — До свидания, Кристоф.

— Да, — ответил Кристоф, и они постояли, глядя друг на друга.

— Не беспокойся об Анжелике и вообще об этом, — сказал Этьен. — Я напишу тебе.

— Да, — Кристоф кивнул, и казалось, что больше ничего нельзя сделать, он изо всех сил ударил брата по руке и ушел.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

К тому времени, когда Алане де Монтиньи стукнуло пятнадцать, она уже сформировалась в абсолютного циника и осталась такой на всю жизнь.

Еще до того, как ей исполнилось двенадцать лет, и бабушку Монику поместили в государственный приют для душевнобольных, она могла перечислить без запинки имена любовников своей матери, Анжелики, как другие блестящие дети, посещающие детский сад, пересказывают наизусть алфавит.

Алана была сорванцом, в то время как ее сестра Лесли всегда была застенчивой и напуганной. Алана узнала все про мальчиков и про секс, еще не достигнув половой зрелости; Лесли продолжала наивно верить в принцев и сверкающих белых рыцарей.

Анжелике стало намного легче, после того как забрали мать, потому что их дом стал ее домом, а их деньги — ее деньгами. Алана очень рано поняла, что деньги — очень важная вещь. Сколько она помнила, это были "бабушкины деньги", теперь же Анжелика называла их "мои деньги", и единственное, что изменилось, — бабушка больше не жила дома, а была в приюте для сумасшедших.

Анжелика научила Алану и Лесли говорить, что у бабушки был "нервный срыв", но Алана знала, что бабушка совсем рехнулась. В конце концов, разве она не видела все собственными глазами.

Алана помнила, как сначала бабушка только забывала, куда она положила свои вещи или который час. Но через некоторое время она стала забывать пользоваться ножом и вилкой или того хуже туалетом, а потом она стала по ночам разгуливать по улицам в ночной сорочке. Бабушкина сорочка на спине всегда была в том, что Анжелика называла "грязью", но Алана и ее друзья прекрасно знали, что это такое.

Однажды вечером неожиданно заявился приятель Анжелики. Бабушка дождалась в спальне, когда он удобно устроился на диване в гостиной рядом с Анжеликой, держа рюмку в одной руке и сигарету в другой, вышла в своей старой "грязной" ночной сорочке и начала ругать его по-французски. Она называла его сутенером и сукиным сыном. Алана, подслушивавшая наверху лестницы, хорошо поняла значение этих слов, потому что многие ее друзья были франко-канадцами и научили им.

На следующий день в дом пришел доктор Гордон с другим врачом по имени Генри Гудрич. Через несколько дней Анжелика помыла и одела бабушку, сама оделась для выхода, и даже надела новую шляпу. Вернувшись домой одна, мать сказала, что бедную бабушку отправили в "санаторий отдохнуть", потому что у нее был "нервный срыв".

Лесли заплакала и спросила:

— А когда она вернется домой?

Анжелика погладила Лесли по голове, как будто думала о чем-то другом, и ответила:

— Скоро, дорогая, — и Лесли ей поверила.

Но Алана не поверила, и не плакала. Алана очень хорошо знала, что бедную бабушку отправили в сумасшедший дом. Однажды вечером она попыталась сказать Лесли правду, но Лесли зарыдала сильнее обычного, и назвала ее плохой злой девочкой.

— Ну и убирайся к черту, — сказала Алана.

— Ой-ой-ой, — всхлипывала Лесли. — Ты плохая злая девочка, и я скажу маме, что ты меня ругаешь.

— Ее зовут не "мама", — ответила Алана. — Ее зовут Анжелика. А ты дурочка и плакса. Глупая, глупая плакса.

Но Лесли заткнула руками уши и не слышала ее. Когда Лесли не хотела что-нибудь слышать, она затыкала уши, а когда не хотела что-нибудь видеть, то закрывала глаза. Но что было самым ужасным, хуже, чем все остальное так это то, что Лесли могла часами сидеть, молчаливо глядя в окно.

— Что ты делаешь? — спросит Алана.

— Ничего, — ответит Лесли.

— Это я вижу. Но о чем ты думаешь?

— Обо всем.

— Ох, — раздраженно воскликнет Алана. — Ты дура.

Лесли была невысокая и скорее пухленькая, с мягким круглым маленьким личиком. У нее были красивые волосы, но, без того светлого блеска, как у Анжелики. Как говорила Анжелика, у Лесли были волосы "грязной блондинки", и каждый раз, когда она это произносила, Лесли выглядела так, как будто ее ударили.

Алана, напротив, была худенькая, гибкая и темная.

— Ради Бога, Алана, — всегда говорила Анжелика, — пойди и прими ванну. Мало того, что ты выглядишь, как мальчик, но не обязательно же, чтобы от тебя так же пахло.

Алана не могла припомнить, было ли время, когда она относилась к матери без ненависти. Не то чтобы она об этом думала каждую минуту. На самом деле она иногда часами вообще не думала об Анжелике. Но рано или поздно все начиналось снова, и тогда, чем бы Алана ни занималась, это чувство не уходило.

Если бы не Анжелика, думала Алана, папа никогда бы не уехал. Если бы не Анжелика, бабушка не была бы в сумасшедшем доме. Если бы не Анжелика, Лесли не сидела бы часами, глазея в окно или читая книгу, и не плакала бы так много.

Глаза Аланы были всегда прикованы к матери. Она смотрела на ее изящные руки с розовыми ногтями, зажигающие сигарету. Она подсматривала, как Анжелика бессчетное количество времени занималась собой — купалась, причесывалась, надушивалась, прихорашивалась. Она слушала, как Анжелика вкрадчивым голосом отдавала распоряжения прислуге, Мэгги Донован, которая терпеть не могла Алану и Лесли, почти так же, как Алана презирала ее.

— Грязное канадское отродье, — бормотала Мэгги Донован, но она никогда не произносила этого при Анжелике.

— Грязная ирландка, — бормотала Алана в ответ, но тоже никогда не говорила этого при Анжелике.

Алана слушала, как мать разговаривала по телефону, и всегда могла точно определить, когда Анжелика говорит с мужчиной. Тогда голос Анжелики становился ниже, немного с хрипотцой и вкрадчивей, чем обычно.

Алана подглядывала по ночам, когда к матери кто-то приходил. Девочка нашла себе удобное место под широкой лестничной клеткой напротив гостиной. Лестничная клетка была не только глубокой, но там было хорошо и темно, и когда Алана подсматривала, она клала на пол пару подушек и накрывалась старым одеялом. Из своего укрытия Алана не только слышала кождое слово, произносимое в гостиной, но и могла видеть почти все, а там было, на что посмотреть.

Если Анжелика устраивала вечеринку, Алана скучала, но если Анжелика принимала мужчину, это было интересно. Тогда имело смысл прятаться и подглядывать. Приготовления к этому занятию включали стаскивание вниз подушек и одеяла, которые надо было спрятать в самом темном углу под лестничной клеткой, и угрозы избить сестру до неузнаваемости, если Лесли только попробует ее выдать. Но хуже всего было то, что приходилось вставать на рассвете до прихода Мэгги Донован, чтобы успеть спрятать подушки и одеяло. Но когда у Анжелики был гость, оно стоило того, потому что она могла наблюдать и слушать, и тогда она даже не пыталась прогнать черную-черную ненависть, которая переполняла ее.

К четырнадцати годам Алана, если еще не все узнала о сексе на улице и в пустых гаражах, то почерпнула недостающие сведения, наблюдая за матерью. Из своего укрытия Алана узнала все о любовниках Анжелики и именно здесь о докторе Майлсе Гордоне.

Глава вторая

Когда Анжелика де Монтиньи окончательно убедилась, что беременна в первый раз, она целую неделю рыдала, пила касторовое масло, бегала быстро по ступенькам вверх и вниз и поднимала тяжелые вещи, предпринимая бесплодные попытки вызвать выкидыш. Когда все ее потуги привели лишь к тому, что она по-настоящему заболела и даже не могла переносить обычную воду, она решила обратиться к врачу.

Майлса Гордона Анжелика нашла, проглядывая телефонный справочник. Ей понравилось, как звучит его имя, а также то, что у него было свое хирургическое отделение в одной из лучших клиник Ливингстона. И когда она договорилась о встрече и увидела его, то была в восторге, обнаружив, что это, возможно, самый красивый мужчина из всех, кого она когда-либо видела.

Доктор Майлс Гордон был высокий и темноволосый, с широкими плечами и узким тазом, как на картинках в модных журналах. У него были голубые глаза, изящное женственное сложение и длинные великолепной формы руки с короткими и очень чистыми ногтями. Он был женат и имел двоих детей.

Анжелика только взглянула на него и что-то в очертаниях его рта и пронзительном взгляде голубых глаз подсказало, что в этом конкретном случае честность будет лучшей политикой.

— Я хочу сделать аборт, — прямо сказала она ему.

— Здесь вам этого не сделают, — так же прямо ответил он.

Анжелика ожидала, что он будет шокирован или возмущен, будет ругать ее или постарается разубедить, все, за исключением того, что случилось на самом деле. Она посмотрела с недоверием, но его голубые глаза смотрели прямо, с улыбкой и легким оттенком удивления.

— Вы замужем? — спросил он.

— Конечно, замужем, — резко ответила она, — за кого вы меня принимаете?

— За глупую пустоголовую женщину, — сказал он. — Почему вы так уверены, что беременны?

— У меня уже два раза не было месячных.

Доктор улыбнулся:

— Тогда вы наверное правы в своем диагнозе, — сказал он. — Но давайте убедимся.

Майлсу Гордону было тридцать восемь лет, из них уже более десяти он был врачом. Но когда обнаженная Анжелика легла на стол в ожидании осмотра, он не мог удержаться от неожиданного сексуального порыва, вдруг охватившего его.

У нее было самое прекрасное тело, которое он когда-либо видел, за исключением картинной галереи, и она действительно была беременна. Теперь он понимал, почему она хочет сделать аборт. Жаль будет наблюдать, как вся эта красота нарушится, и понимать, что, может быть, она исчезнет навсегда. Но он не собирался заниматься абортами или чем-то подобным. Слишком много было поставлено на карту.

Через три-четыре года мы с Генри Гудричем сможем навсегда переехать на Изи-стрит, подумал Майлс Гордон. И я не хочу, чтобы все это разрушилось. Даже из-за такого прекрасного тела.

— Да, вы правы, миссис де Монтиньи, — скзал он бодро, закончив осмотр. — Вы действительно беременны, но послушайте меня. Вам не надо ничего бояться. У вас прекрасный большой таз.

— Не хочу, — ответила Анжелика и разрыдалась. — Я умру, если рожу ребенка. Я знаю, что умру.

— Перестаньте, — резко сказал он, — вы не умрете. Вы здоровы как лошадь и, кроме того, я буду наблюдать за вами.

— Но я не хочу ребенка!

— Ну, об этом говорить немного поздно, — ответил доктор. — Теперь вставайте. Я вам дам лекарство, чтобы вы лучше себя чувствовали, назначу диету, и все будет в порядке. У вас будет прекрасный ребенок, и вы будете самой счастливой женщиной в мире.

Анжелика раздула ноздри и взглянула на него, как она была уверена, испепеляющим взглядом.

— Вы дурак, доктор Майлс Гордон. Говорю вам, я не хочу ни этого ребенка, ни любоо другого. Никогда.

— Подождем и увидим, — сказал доктор.

Следующие месяцы показались Анжелике бесконечными. Ее живот набух, грудь болела и даже лодыжки отекли. Она ничего не могла сделать со своими волосами и у нее даже обнаружилась полость в одном из коренных зубов. Впервые за свою жизнь.

Сначала Этьен старался быть внимательным, но Анжелика кричала, визжала и ругала его, пока в конце концов он с отвращением не отказался от этих попыток.

— Знаешь, ты не первая женщина, которая рожает ребенка.

— Заткни свою грязную, вонючую пасть, ублюдок, — орала Анжелика. — Ты мне это сделал. Лучшее, что ты можешь сделать теперь, — оставить меня в покое.

— Интересно, как бы ты теперь понравилась своему армянскому тоpговцу, — зло ответил Этьен.

— Ты пожалеешь, мерзавец, — кричала Анжелика. — Я умру, рожая твоего ребенка. Ты будешь убийцей.

Этьен уже не знал, что хуже, — скандалы, которые устраивала Анжелика, или бесконечное молчание его тещи. Моника безмолвно смотрела на него обвиняющим взглядом.

— Конечно, она Бог знает что говорит Анжелике, — сказал Этьен своей матери, Симоне. — Она всегда шепчет ей и так громко, что я все слышу. Вчера вечером она сказала Анжелике, что я грязная свинья. Вернее, она сказала, что все мужчины — грязные свиньи.

— Иди домой к жене, — ответила Симона, — и не приходи снова ко мне жаловаться. Я пыталась объяснить тебе, во что ты влипнешь, до того, как ты женился на ней. Теперь ты связан. Не только с ней, но и с ее матерью, а скоро и с ребенком. Поэтому иди домой.

— Пойдем, Этьен, — сказал Кристоф. — Я немного пройдусь с тобой.

Но как только они вышли, Кристоф повернулся к брату:

— На самом деле я хотел предложить тебе выпить. Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — ответил Этьен. — С удовольствием. Теперь я даже не могу купить себе выпивку сам. Я должен копить каждый цент, чтобы заплатить за врача и за его проклятую больницу. Ты думал, что Анжелика будет рожать ребенка в Сент-Антуантской больнице, как все, правда? Но нет. Только не Анжелика. Она должна лечь в эту необыконвенную частную клинику. За почти вдвое большую плату, чем в Сент-Антуантской.

— Какую больницу? — спросил Кристоф.

— Ха, — ответил Этьен, проглатывая свою рюмку. — Я не удивлюсь, что ты никогда о ней не слышал. Ты понимаешь, это не для бедных работяг, как мы с тобой. Она называется Мемориальная больница Миры Гордон. Так назвал ее необыкновенный Анжеликин доктор в честь своей умершей матери. Он содержит ее вместе с другим чудо-доктором по имени Гудрич, Генри Гудрич.

Кристоф заказал еще по рюмке.

— Где это? — спросил он.

— В северном конце, — с горечью сказал Этьен, — как раз там, где живут эти боогатые сукины семьи. И куда должна отправиться моя жена. Монахини из Сент-Антуантской недостаточно хороши для нее. Она должна отправиться в северный конец в необыкновенную клинику, где держат пару дорогостоящих врачей, чтобы принять одного ребенка, и где целая армия накрахмаленных необыкновенных нянек будет наблюдать за ней по часам.

Вернувшись домой, Кристоф поискал название в телефонной книге. Он нашел ее в разделе Больницы, рядом с Сент-Антуантской и Ливингстонской общей. Мемориальная Миры Гордон. Кристоф пожал плечами и подумал, что в Ливингстоне существует много мест, о которых он никогда не слышал. Как паршиво, что Этьену приходится так терзаться из-за денег.

В первый день октября в восемь часов утра Анжелика родила своего первого ребенка, девочку, которую она решила еще несколько месяцев назад назвать Лесли, невзирая на протесты мужа, свекрови и всей семьи Этьена. И, несмотря на удивительно легкие роды, она настояла на том, чтобы остаться в больнице ровно на две недели, хотя могла вернуться домой через шесть дней.

— Я не возражаю, — сказал доктор Майлс Гордон, когда она это предложила. — Если ваш муж может платить за комнату, я совсем не против. Сейчас мы не перегружены.

Анжелика осталась. Она валялась в кровати, полировала ногти и расчесывала свои длинные белокурые волосы. Она полностью отказалась ухаживать за своим ребенком, и когда няня в первый раз принесла ей Лесли и бутылочку, Анжелика накинулась на нее:

— Послушайте, кормить детей — это ваша работа, не моя!

— Но, миссис де Монтиньи, — сказала няня, — все наши молодые мамы кормят своих детей в течение дня. Конечно, грудных…

— Убирайтесь отсюда, — закричала Анжелика. — Пока я плачу за это, вы можете прекрасно выполнять вашу работу. И не беспокойте меня снова. Если вы мне будете нужны, я позвоню.

Анжелике очень понравилась больница. Мемориальная больница Миры Гордон занимала просторное трехэтажное здание из натурального камня, дерева и стекла и была одним из самых красивых частных владений Ливингстона. С годами были выложены "крылья" и дополнительные пристройки без всякой системы, что могло бы изуродовать здание, но вместо этого придали ему какое-то необыкновенное обаяние. Оно выглядело как дом, о котором много заботятся и который увеличивается, чтобы предоставить кров растущей семье.

У Анжелики была большая солнечная комната, выходящая в сад, и, лежа в постели, она часами воображала, что больница — это ее дом, а няни — ее служанки. С годами она немного отвыкла от привычки длительно беседовать с Арманом Бержероном, но сейчас, в этой уютной комнате, полной цветов, она проводила часы, разговаривая с ним.

— Еще кофе, папа?

— Нет, спасибо, мой ангел.

— Тогда погуляем в саду.

— Все, что хочешь, моя дорогая.

— О, я совсем забыла. У нас сегодня гости. К чаю.

— Да? А кто придет?

— Никто, кроме Этьена, мамы и этой толпы.

— Как утомительно. Но ты должна быть любезной. В конце концов, моя маленькая принцесса, noblesse oblige[19].

— Да, папа.

Когда прошли две недели, и Анжелике нужно было возвращаться домой, она заплакала.

— Почему вы плачете? — спросил доктор Майлс Гордон. — Это радостный день. Вы возвращаетесь домой такая же красивая, как раньше, и кроме того, с прекрасным ребенком.

— Здесь было так хорошо, — сказала Анжелика.

— Ну так поспешите и займитесь следующим, — доктор засмеялся. — Тогда вы очень скоро вернетесь.

Анжелика вытерла глаза.

— Я не хочу возвращаться по такому плохому поводу.

Когда такси отъезжало от клиники, Анжелика повернулась, чтобы бросить на дом последний взгляд, и удивилась. Больница была такой большой, хотя, гуляя по коридорам, Анжелика знала, что в детской было всего лишь пять детей, пять молодых матерей находились в комнатах первого этажа; двое мужчин-пациентов были устроены на втором, один выздоравливал после аппендицита, другой — после операции простаты; и еще одна женщина, у которой левая нога была на вытяжении.

Она знала, что кухни и прачечная находятся в подвале. Кто же тогда занимал комнаты на третьем этаже и в двух больших крыльях?

Как странно, думала Анжелика, когда машина свернула на улицу. Зачем им столько места при таком небольшом количестве больных? Она повернулась, чтобы посмотреть еще раз, но высокие деревья, окружавшие Мемориальную больницу Миры Гордон, уже заслонили здание.

С того самого дня, когда родилась Лесли де Монтиньи, Анжелика ни разу не кормила, не переодевала и не купала ее. Все делала Моника Бержерон, и даже колыбель с ребенком стояла в ее спальне, чтобы Анжелика могла спать.

Анжелика занималась тем, что она называла "восстановлением сил после тяжелого испытания". Она часами делала упражнения для укрепления мышц живота. Она сидела на строгой диете и расчесывала волосы до тех пор, пока не уставали руки. Но зато к тому моменту, когда Лесли исполнилось шесть недель, Анжелика, глядя на себя в зеркало, могла уверенно сказать, что по ее фигуре никто бы не догадался, что у нее вообще есть ребенок.

Симона де Монтиньи и ее дочери, Жозефина, Шарлотта и Сесиль, были оскорблены.

— Что это за женщина, — спрашивала Симона у Этьена, — которая не заботится о собственном ребенке?

— Надо дать время, чтобы силы вернулись к ней, — отвечал Этьен.

— Силы. Конечно, — отвечала Симона. — Анжелика сильнее любого из нас.

— И когда бы мы ни пришли посмотреть на малышку, — жаловалась Жозефина, — миссис Бержерон всегда говорит, что ребенок спит. Или что она только что поела, поэтому мы не можем ее взять на руки.

— Да, — сказала Сесиль. — Я связала маленькую кофточку с зашитыми рукавчиками, представляете, а старуха даже не дала мне примерить ее на ребенка.

Этьен вздыхал:

— Я поговорю с ней.

Но все упреки Этьена не были услышаны. К Монике Бержерон впервые в жизни пришла любовь, и она не собиралась делить ее с кем-нибудь. Это было так, как будто Моника копила что-то в себе, а теперь пришло время выплеснуть это наружу. Она тратила это чувство полностью на Лесли, даже не осознавая, что чем больше она дает, тем больше остается, чтобы давать. Любовь струилась из Моники нескончаемым золотым потоком, и ребенок рос и расцветал, а сама Моника никогда не выглядела так прекрасно.

Однажды вечером, когда Лесли было семь недель, Этьен пошел помочь Кристофу со старой машиной, которую его брат только что купил, а когда он вернулся где-то около одиннадцати часов, то обнаружил Монику одну с Лесли.

— А где Анжелика?

Моника пожала плечами и продолжала кормить ребенка.

— Вышла, — сказала она.

— Это я понял, — ответил Этьен. — Но с кем и куда?

Моника снова пожала плечами. На этот раз она даже не соизволила ответить.

— Ответьте мне, черт побери! — заорал Этьен. Ребенок тут же бросил соску и начал кричать.

Глаза Моники вспыхнули от гнева.

— Посмотрите, что вы наделали! — закричала она. — Вы испугали ребенка до полусмерти. — Она прижала Лесли к плечу, поглаживая маленькую спинку и нежно ее укачивая.

— Я не знаню, где ваша жена, — сказала Моника. — И мне это безразлично. Я думаю, она вышла с каким-нибудь мужчиной, пьет, танцует и занимается тем, чем занимаются такие женщины как она, когда выходят с мужчинами. — Она помолчала, посмотрела на Этьена и ядовито добавила: — Это вы должны смотреть за своей женой, а я смотрю за вашим ребенком.

Этьен ждал в темной гостиной до половины второго ночи, когда услышал, как Анжелика поворачивает ключ в двери. Она замерла, увидев освещенной прихожую, и стояла, глупо моргая на яркий свет. Ее губная помада была смазана, обычно аккуратно причесанные волосы растрепаны, и Этьен заметил, что один чулок у нее перекручен.

Он не издал ни звука. Он подождал, пока она спотыкаясь, поднялась наверх, разделась и пошла вниз в ванную. Тогда он поднялся наверх в спальню.

На этот раз Анжелика была слегка навеселе и не думала о том, кто услышит ее крики, когда Этьен бросил ее на кровать и вновь стал привязывать.

Пришла Моника и заколотила в закрытую дверь.

— Прекратите этот шум!

— Мама! — закричала Анжелика. — Мама! Помоги мне! Он меня убивает.

— Тише! — зло сказала Моника. — Вы что, хотите разбудить ребенка?

Когда Моника ушла, Этьен нажал ей на пупок большим пальцем.

— Вот сюда, Анжелика, — сказал он, и для нее его усмешка была страшнее, чем все черти в аду. — Вот сюда я собираюсь посадить ребенка. Как раз сзади него.

Потом он схватил ее за подбородок, чтобы она не смогла вертеть головой, и, погружаясь в нее, жестоко искусал ей губы.

Когда все кончилось, он встал у края кровати, вытираясь полотенцем и глядя на нее сверху вниз. Ее волосы обмотались вокруг стойки, кровь выступила в уголке рта, глаза были вытращены от рыданий и начинающегося похмелья. Ее распростертое тело нисило следы его рук, а глаза были подернуты поволокой.

— Мой дорогой маленький ангел, — сказал он, — ты выглядишь в точности как прабабушка самой дешевой проститутки в мире.

На сей раз это оказалось не так просто, как в первый, и позже Анжелика не могла вспомнить, сколько раз Этьен подвергал ее насилию. Но в конце концов она снова забеременела и похоже было, что Этьен узнал об этом раньше, чем она. Он абсолютно перестал ее трогать.

— Какого черта ты делаешь?! — бешено орала Анжелика. — Ведешь квакерский календарь?!

Доктор Майлс Гордон рассмеялся.

— Я помню, что воветовал вам поторопиться, — сказал он, заканчивая осмотр. — Но не предполагал, что вы это сделаете так быстро.

— Вы должны помочь мне, — жалобно сказала Анжелика. — Я не могу так скоро рожать другого ребенка. Пожалуйста.

— Не говорите глупостей, — сказал доктор. — Я уже вам сказал, что не занимаюсь абортами. И потом повторяю: вы здоровы как лошадь. У вас не будет ни капли неприятностей.

Значит опять все сначала. Уродство, отеки, спутанные волосы и новые полости в зубах.

— Я знаю, что у тебя на уме, Этьен! — кричала этой ночью Анжелика. Ты ревнуешь, потому что я привлекательна. Потому что другие мужчины находят меня желанной. Ты хочешь сделать из меня старую уродину.

— Нет, — ответил Этьен. — Я только стараюсь превратить потаскушку в достойную жену и мать. И, клянусь Иисусом, я этого добьюсь, даже если мне придется делать тебя беременной каждые девять месяцев. Я научу тебя постепенно.

— Я убью тебя, Этьен, — сказала она.

— Попробуй, сука.

В нем совсем неосталось доброты, и он знал об этом, но ничего не мог поделать.

Почему я ее не оставил, удивлялся он в миллионный раз? Почему использовал крайние меры, стараясь удержать ее, когда было очевидно, что она не хочет, чтобы ее удерживали? Была ли это гордость? Или он боялся, что все будут смеяться над ним, зная, что он рогоносец?

Но иногда Анжелика становилась спокойной, как будто довольной, и солнце сияло в ее волосах и ее прекрасное лицо было мягким как у Мадонны, и тогда Этьен понимал, что все это неправда. Он хотел удержать Анжелику, потому что все еще любил ее.

— Дорогой братик, — смеялся Кристоф. — Ты у нас как старый жеребец? Не можешь удержаться, а? А теперь ты снова будешь папочкой.

— Это правда, — сказал Этьен, но улыбка как бы заастыла на его губах.

Симона де Монитиньи ничего не сказала. Она пристально смотрела на своего старшего сына и ей очень не нравилось то, что она видела.

Ее беззаботный, смеющийся и привлекательный Этьен превратился в безрадостного человека с провалившимися глазами и сжатыми губами. Но Симона твердо решила не вмешиваться. Когда Этьен захочет, он сам скажет ей, что его беспокоит. Он всегда говорил.

Когда Анжелика вернулась в Мемориальную больницу Миры Гордон, снова была осень. Меньше чем за два часа она родила второго ребенка, другую девочку, которую она окрестила Аланой.

— Что я вам говорил? — сказал доктор Майлс Гордон. — Видите, как это было легко? Миссис де Монтиньи, вы могли бы без всякого труда родить дюжину детей.

— Доктор Гордон, — холодно ответила Анжелика, — бывают моменты, когда я вас просто ненавижу.

Анжелика договорилась, чтобы ей дали ту же комнату, и оза ее окном в саду пышно цвели хризантемы и астры. Но в этот раз Анжелика не проводила время, воображая, что больница — это ее дом, и не вела чарующих разговоров с отцом. Теперь она лежала на кровати, мрочно уставившись в стену, а когда говорила с Арманом, то почти со страхом.

— Ну, папа, что же мне теперь делать? — спрашивала она.

— Doucement, doucement, ma petite[20] —, отвечал Арман Бержерон. Мы что-нибудь придумаем.

— Но я говорю тебе, это недолжно со мной снова случиться.

— Конечно, нет, моя маленькая принцесса. Ты не создана для того, чтобы производить потомство как крестьянка. Мы что-нибудь придумаем.

К ужасу Этьена, Анжелика снова настояла на том, чтобы провести в больнице ровно две недели.

— Но, Анжелика, — возразил он, — сейчас мы не можем себе это позволить.

Ее глаза злобно заблестели.

— Послушай, ты, — ответила она, — ты хотел этого ребенка. Не я. Я носила его девять месяцев, а теперь тебе за это придется заплатить. Я останусь здесь на две недели.

Но время для нее еле двигалось. Она не могла сосредоточиться на странице и даже разговоры с друзьями, казалось, ей наскучили. Ее переполняло нетерпение, и раз или два она даже подумала, что могла бы, в конце концов, переехать домой. Но нет, она не доставит Этьену этого удовольствия. Она останется, пока не пройдут две недели.

Она слонялась по больнице, болтая с нянями и другими больными. Она даже помогала расставлять цветы и разносить почту по комнатам, и именно так она заметила дверь в конце второго этажа. На ней была надпись "Частная", она потрогала ручку и обнаружила, что дверь закрыта.

Сначала она подумала, что дверь ведет в кабинет или, может быть, в комнату, где хранятся наркотики. Но потом поняла, что эта дверь расположена точно так же, как на первом этаже, и вела на лестницу, которой, по-видимому, никто не пользовался.

Выяснить, что же находится за закрытой дверью на втором этаже, столо для Анжелики интересной игрой, способом убить время. Она исследовала лестницу за дверью на первом этаже и установила, что она ведет только в подвал. А там, где должны были быть ступеньки, ведущие наверх, находилась вторая закрытая дверь.

Как странно, думала Анжелика. Целая лестница свосем не используется.

Она спустилась в подвал и постаралась подружиться с главной диетсестрой, которую звали Мэри Стокман.

— Наверное, это так интересно — работать в больнице, — сказала ей Анжелика, улыбаясь. — Но, Бог мой, вы, должно быть, ужасно умная.

— Да, — сказала мисс Стокман, — Это интересная работа.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросила Анжелика, оглядываясь. Мне так надоело болтаться наверху. — Она походила по кухне. — Я совсем не такая ловкая, как вы, мисс Стокман, но, может быть, я могла бы что-нибудь делать?

— Мне очень жаль, — сказала мисс Стокман, и ей действительно было жаль. Мисс де Монтиньи была такой милой и хорошенькой и с ней так приятно было говорить. — Но это запрещено. Мне нравится ваше общество, но я могу потерять работу, если кто-нибудь застанет вас здесь.

— Конечно, — ответила Анжелика. — Извините, мисс Стокман. Я бегу прямо в свою комнату.

Но Анжелика увидела то, зачем приходила. В кухне было слишком много еды для того количества больных, которые размещались на первом и втором этажах. На обратном пути в свою комнату она также заметила лифт с надписью "Грузовой".

Вечером Анжелика не выпила снотворную таблетку. Она долго лежала, после того как в больнице все затихло, до тех пор, пока не услышала, как одна няня сказала другой:

— Кофе готов. Пойдем выпьем, пока он горячий.

Обе няни прошли в маленький кабинет позади главного поста, где могли спокойно выпить кофе и выкурить сигарету.

Анжелика бесшумно выскользнула из своей комнаты и прошмыгнула по коридору. Двери грузового лифта открылись, скользя как будто были смазаны маслом и, когда она нажала на кнопку, помеченную цифрой "3", раздался очень слабый щелчок. Лифт, почти неслышно поскрипывая, пошел вверх. Двери тихо открылись на третьем этаже, и Анжелика застыла внутри темной кабины. Где-то играло радио и слышался мужской смех.

Анжелика стала осторожно пробираться по коридору. Ее одетые в тапочки ноги бесшумно ступали по кафельному полу.

В комнате, расположенной на полпути к холлу, был зажжен свет, и она направилась туда, прижимаясь спиной к стене, чтобы оставаться в тени. Она заглянула в комнату и, как потом вспоминала, чуть не обалдела от того, что там увидела.

Вокруг стола сидели пятеро мужчин и играли в покер. Маленький столик был заставлен тремя или четырьмя бутылками ликера, стаканами, вазочкой со льдом и блюдом с бутербродами. Мужчины не пользовались фишками для покера; в центре стола возвышалась огромная куча денег. Анжелика внимательно посмотрела на их лица. Четверо из них ей были неизвестны, зато пятого она узнала.

Так. Так, так, так.

Она тихо пошла назад к лифту и, проходя мимо комнаты, расположенной рядом с ним, услышала сочный храп. В комнате горел ночник и дверь была слегка приоткрыта. Анжелика очень осторожно открыла ее.

На кровати спал мужчина. Он лежал на спине, и его огромный живот горой возвышался под простыней, а рот был широко открыт.

Анжелика улыбнулась. Эта личность тоже была ей знакома.

На следующий день Анжелика с нетерпением ждала обхода доктора Майлса Гордона.

— Доктор Гордон, я так скучаю, — сказала она. — Как вы думаете, можно, я сегодня поеду домой?

— Вы могли уехать домой на следующий день после родов, — засмеялся доктор. — Такая вы крепкая. Конечно, вы можете ехать домой.

Этьен был вне себя от радости, когда Анжелика позвонила ему на работу и попросила забрать ее. Что касается Моники, то она с трудом дождалась момента, когда можно будет взять на руки нового ребенка.

Как только Анжелика вошла в дом, она разделась и легла в постель. Потом она попросила Этьена принести ей все старые газеты, которые Моника так тщательно хранила.

Через полчаса она нашла то, что искала. Фотография человека, который играл в покер в комнате на третьем этаже Мемориальной больницы Миры Гордон, была помещена прямо на первой странице. Под рисунком стояла подпись: "Полиция Нью-Йорка охотится за похитителем".

Что касается храпуна с большим животом, то он был известен практически любому человеку в Соединенных Штатах. Его звали Большой Вилли Конгрив, и его разыскивало ФБР за ограбление банка.

Анжелика де Монитиньи громко расхохоталась.

Ничего удивительного, что доктор Гордон мог позволить себе жить в прекрасном доме на Северной стороне. Ничего удивительного, что он ездил на большом "кадиллаке", а его жена носила манто из норки. Доктор Майлс Гордон и его партнер Генри Гудрич занимались таким рэкетом, о котором Анжелика представить не могла. Кому могло прийти в голову искать таких крупных бандитов в маленькой больнице небольшого городка в Нью-Гэмпшире?

У Анжелики снова ушло шесть недель, чтобы полностью привести себя в порядок. И когда ее живот вновь стал плоским, а волосы заблестели, словно солнце, она позвонила доктору Майлсу Гордону.

— Хелло, Майлс.

— Кто это? — озадаченно спросил доктор Гордон.

— Это Анжелика — Анжелика де Монтиньи.

— А, миссис де Монитиньи. Как приятно вас слышать. Только не говорите, что вы снова беременны.

Она услышала его смех по телефону и подождала, пока он перестал смеяться.

— Можешь называть меня Анжеликой, — сказала она, и поскольку он молчал, продолжала: — Майлс, я хочу, чтобы ты поставил мне выпивку сегодня вечером.

— Что?

— Я сказала, что мне бы хотелось, чтобы ты угостил меня рюмочкой. Тебя устраивает время около четырех тридцати в баре ливингстонской Гостиницы?

— Миссис де Монтиньи… — начал он.

— Анжелика, — поправила она.

— Анжелика, вы должны знать, что это невозможно. Нельзя, чтобы меня видели…

— Как жаль, — сладким голосом сказала Анжелика. — Один ваш приятель очень уж просил меня вам позвонить. Его зовут Джон Майкл Пауэлл. Кажется, он из Нью-Йорка.

Она с трудом удерживалась, чтобы не засмеяться в ответ на напряженное молчание.

— Джон Майкл Пауэлл — очень близкий друг другого типа, которого зовут Большой Вилли Конгрив.

— Анжелика…

— Так как насчет четырех тридцати, Майлс? В ливингстонской Гостинице?

— В четыре тридцать, — повторил Майлс Гордон.

Анжелика повесила трубку и постояла, стуча ногтем по зубам.

Она надела маленькую черную бархатную шляпку с вуалью, которая как раз закрывала ее глаза.

Глава третья

Лесли де Монтиньи влюбилась в первый, последний и единственный раз в своей жизни вскоре после того, как ей исполнилось шестнадцать лет, и она еще ходила в предпоследний класс Ливингстонской Центральной средней школы. Молодого человека звали Джино Донати.

Джино был двадцать один год, ростом шесь футов два дюйма и весом более тринадцати стоунов[21]. У него были черные вьющиеся волосы его предков и темно-карие глаза, ровный ряд белых зубов, сверкавших, когда он смеялся. Джино Донати работал водителем в этвиллской транспортной конторе — местные и дальние грузовые перевозки, — широкими плечами и могучей грудью, всем своим видом он походил именно на водителя грузовика. В его темно-карих глазах проглядывала чувственность, а в больших руках мягкость, которую и не заметил бы случайный наблюдатель. Но Лесли де Монтиньи заметила. Она обратила на это внимание в первый же раз, когда увидела Джино.

Однажды в ноябре во второй половине дня она шла домой из школы. Как ей всегда говорила Алана, она смотрела куда угодно, только не под ноги себе.

Ведь даже ноябрь может быть по-своему прекрасным, думала Лесли по дороге. Какое-то величие проглядывало в обнаженных, как бы резных деревьях, тянувших ветви к суровому серому небу. Как христианские мученики, подумала Лесли, или как в последем трагическом акте оперы. Она никогда не видела оперу, но слышала практически все, которые звучали в субботних вечерних передачах из Метрополитен оперы, и была уверена, что Милтон Кросс самый умный, самый удивительный человек в мире.

— Представь себе, — сказала она Алане в прошлую субботу, — ты только представь себе — держать в голове все эти знания.

— Чепуха, — сказала Алана. — Он наверное шпарит всю эту ерунду по книге или еще по чему-нибудь.

— Тише, послушай, — ответила Лесли. — Это второй акт оперы "Кармен", написанной Жоржем Бизе. Ты произносишь Жорж с буквой "ж" на конце. Представляешь, Алана, быть композитором и слышать в себе такую музыку.

— Они все звучат так, что у меня от них живот болит, — сказала Алана. — То ли дело Гленн Миллер или современные мелодии.

— Если ты композитор, то музыка должна звучать во всем твоем теле, задумчиво продолжала Лесли. — И в голове, и в желудке, и даже в кончиках пальцев.

— Ты хочешь пойти с нами? — нетерпеливо спросила Алана. — Дини, Винче и я идем кататься на коньках на Даусоновский пруд.

Динии Винче на самом деле звали Джеймс и Мэтью, а почему их прозвали Дини и Винче мало кто знал, да это было и неважно. Они жили ниже, на той же улице, что и Монтиньи, и все соседи их считали хулиганами. Это были лучшие друзья Аланы.

— Что с тобой все-таки? — спросила Алана. — Ты не хочешь выйти и повеселиться? Тебе не нравятся мальчики?

— Конечно, нравятся, — ответила Лесли. — Я только не хочу кататься на коньках с тобой, Дини и Винче, вот и все.

Алана с недовольным видом пошла к дверям:

— Другие сестры все делают вместе.

Лесли взглянула рассеяно:

— Что?

— Ничего, — сердито ответила Алана.

На кухне Мэгги Донован громко стучала кастрюлями и сковородками.

— Надо выбить эту дурь из ее головы, — воскликнула она. — Все эти крики и вопли по радио каждую субботу, которую посылает нам Господь.

— Заткнись, Мэгги, — ответила Алана. — И оставь Лесли в покое, когда я уйду. Она никого не трогает.

— Шестнадцать лет, — ворчала Мэгги Донован. — Другая девушка в ее возрасте в субботу пошла бы с мальчиком в кино, а не сидела здесь одна, слушая этот дьявольский шум.

— Может быть, Лесли не так увлекается брюками, как некоторые, кого я могу назвать, — сказала Алана, подойдя к кухонной двери и пристально глядя на Мэгги.

— Ты плохая девчонка, — зло ответила Мэгги, — дьявол придет и заберет тебя.

— А ты, конечно, покажешь ему дорогу, ты чокнутая старая воровка.

— Я скажу про тебя матери, — сказала Мэгги.

— Давай, ты, сумасшедшая старая ирландская торговка, — закричала Алана. — Слава Богу, что Лесли не любит мальчиков. А то она в старости была бы похожа на тебя.

Но это неправда, что Лесли де Монтиньи не нравились мальчики. Просто интерес к ним не поглощал ее целиком, как других девочек ее возраста. Ей не нравилось, когда во время фильма ее держали за руку, поэтому она редко ходила туда с мальчиками. В кино ее полностью захватывал сюжет, и потом она целыми днями могла воображать себя великолепно одетой Джоан Кроуфорд, разбивающей сердца, или трагической Бет Дэвис, с драматической походкой, отказывающейся от любимого мужчины, или чудесной Гарбо с грустными глазами, эффектно погибающей в объятиях какого-нибудь красивого актера.

О, конечно, Лесли нравились мальчики, также как ей нравилось большинство человеческих существ, но они не были ей необходимы. Этим ноябрьским днем она предподчла идти домой одна, нежели терпеть рядом какого-нибудь шумного парня, который подбрасывал бы в воздух свои книги или перепрыгивал через пожарные краны.

В Ливингстоне многие улицы носили названия деревьев — Вязовая, Еловая, Кедровая, Сосновая и Каштановая, Кленовая и Лавровая, хотя в большинстве случаев это не соответствовало действительности. Исключением была Кленовая улица. Клены выстроились по обеим сторонам, и Лесли смотрела на них, проходя мимо. Высокие ветвистые прекрасные деревья, которые летом почти закрывали небо своей зеленой листвой. Но сейчас был ноябрь, и деревья стояли какие-то беззащитно обнаженные.

Укройте меня, просили деревья на Кленовой улице.

Но небо, серое, как будто свод его был сделан из стали, не отзывалось. А деревья стояли в ожидании чуда, которое принесет им мягкий снежный покров.

Как будто они наказаны их за осеннее буйство, подумала Лесли.

Она улыбнулась, довольная своей выдумкой, и вдруг ее левая нога на ледяной участок мостовой. Казалось, все произошло сразу. Ее книги рассыпались по сторонам. Лесли тяжело упала на бетон, а ее правая нога больно подвернулась. Она даже не слышала, как остановился грузовик, как открылась дверь кабины и хлопнула, закрываясь, потому что боролась с тошнотой, подступившей к горлу. Я не должна испортить мое новое зимнее пальто, думала она в беспамятстве.

— Господи, детка, ты в порядке? — спросил мужчина, стоящий над ней.

Лесли посмотрела на Джино Донати.

— Я думаю, у меня сломалась нога, — сказала она и заплакала. — был такой ужасный звук, когда я упала.

— Ты действительно здорово ушиблась, — ответил Джино и присел на корточки рядом. — Ты можешь ею двигать?

— Она оперлась на руку и попыталась пошевелить ногой.

— Мне кажется, это колено.

Джино осторожно потрогал ее колено.

— Точно не знаю, — сказал он, — но не похоже, что оно сломано.

Он с беспокойством осмотрел пустую улицу.

— Послушай, — сказал он, — я же не могу оставить тебя так на мостовой. Где ты живешь?

— На соседней улице, — ответила Лесли. — В четырех кварталах отсюда.

— Ну, поднимайся, — сказал Джино и осторожно поднял ее. — Обхвати меня рукой за шею.

Когда он выпрямился, держа ее на руках, Лесли почувствовала переполняющее ее желание расплакаться и положить голову ему на плечо.

Джино положил ее в кабину грузовика так осторожно, как будто она была сделана из яичной скорлупы, затем вернулся и подобрал ее кники и бумаги.

— В можете из-за этого потерять работу, — сказала Лесли, показывая надпись "Без попутчиков" на переднем стекле грузовика.

Джино улыбнулся:

— Пусть это сейчас нас меньше всего беспокоит, ладно?

Нас беспокоит, подумала Лесли, как будто мы партнеры или друзья. Она вздохнула и положила голову на спинку сиденья.

— Покажи мне, где ты живешь, — сказал он. Всю дорогу к ее дому Джино ехал очень медленно, избегая выбоин на дороге, а когда они подъехали, он вынес ее из грузовика так легко, как будто она была ребенком. И снова это странное чувство заполнило Лесли, желание прижаться к нему головой, и в этот раз оно было непреодолимым. Он не успел еще нажать на кнопку дверного звонка, как она прижалась щекой к его плечу.

— Лесли! — воскликнула Алана, открыв дверь. — Что с тобой?

Джино последовал за ней в гостиную, и положил Лесли на диван.

— Она упала и повредила ногу, — сказал он Алане. — ты лучше вызови врача. Ты ее сестра?

— Да, — ответила Алана. — Я Алана де Монтиньи. А вы кто?

— Меня зовут Джино Донати, — ответил он, — и я нашел твою сестру посредине мостовой. Эй, — повернулся к Лесли, — мне кажется, что мы старые друзья, а я даже не знаю, как тебя зовут.

— Лесли, — представилась она. — Лесли де Монтиньи. — И без всякой причины начала снова плакать. Не от боли, потому что нога сейчас не беспокоила ее так сильно.

— Моей матери нет дома, — сказала Алана. — Я не знаю, где ее найти.

— А есть врац, которого можно вызвать? — спросил Джино.

Алана задумалась лишь на секунду:

— Да.

Джино сел на диван рядом с Лесли и взял ее за руку.

— Не плачь, Лесли, — ласково сказал он. — Твоя сестра вызовет врача, и он тебе все сделает. Будешь как новенькая. Я бы остался с тобой до его прихода, если бы мог. Но если я не поставлю грузовик в гараж, меня точно выгонят.

— Да, конечно, — ответила Лесли, и вздохнула: — Все будет хорошо. Уходите, пожалуйста. Мне бы не хотелось, чтобы у вас были из-за меня неприятности.

— Я позвоню тебе позже, — сказал Джино. — Чтобы узнать, как дела.

— Хорошо.

У двери он остановился и улыбнулся своей "удивительной", как Лесли уже начала называть, улыбкой.

— Эй, — сказал он, — как пишется де Монтиньи?

Лесли не могла удержаться от смеха.

— С маленькой "д", — сказала она, — большой "М".

Как только Джино Донати ушел, Алана подошла к телефонному столику и взяла блокнот, в котором Анжелика записывала телефоны своих друзей в алфавитном порядке.

— Она ушла на вечеринку с коктейлями, — сказала Алана. — Хотя у Мэгги сегодня выходной. Мы должны поужинать сами.

Она набрала первые три номера из списка, задавая один и тот же вопрос и получая один и тот же ответ.

— Можно попросить Анжелику де Монтиньи?

— Ее нет.

— Большое спасибо.

Но после безуспешного третьего звонка Лесли позвала:

— Алана, помоги мне, пожалуйста. Меня тошнит.

Алана сбегала и принесла тазик, затем снова взяла телефон и набрала следующий номер.

— Это вы, Майлс?

— Кто это? — спросил Майлс Гордон.

— Алана де Монтиньи.

— О, Алана. Что случилось?

Его раздражало, что эта дерзкая девчонка называла его по имени. Она никогда этого не делала при Анжелике. При ней было всегда "доктор Гордонто" и "доктор Гордон это", но как атолько Анжелика удалялась за пределы слышимости, у Аланы тут же появлялось мерзкое выражение лица и она говорила: "Майлс".

— Лесли упала и повредила ногу, — сказала Алана, — а я не могу найти Анжелику.

И эта манера Аланы очень раздражала Майлса Гордона. Она никогда не называла Анжелику матерью.

— Что это значит — повредила ногу? — спросил доктор.

— Именно то, тчо я сказала, Майлс, — ответила Алана. — Может быть, у нее перелом. Сегодня у Мэгги выходной и мы одни.

— Я сейчас приеду, — сказал доктор. — Не давай Лесли двигаться. Слышишь?

— Хорошо, Майлс.

Лесли отвезли в больницу на машине Гордона. И после того как ей сделали снимок и, как показалось Алане и Лесли, многочасового ожидания, Майлс Гордон сообщил им, что у Лесли нет перелома. Сильный ушиб колена, вот и все. Эластичная повязка, несколько дней в постели — и все пройдет.

— Мы уложим ее в постель и дадим ей легкое успокаивающее лекарство, сказал доктор Гордон, когда они вернулись домой.

— Куда, ты сказала, пошла твоя мать?

— На вечеринку с коктейлями, — ответила Алана. — Я не знаю, куда.

— О'кей, — сказал доктор. — Останься наверху с Лесли, пока она не заснет. Посмотрим, удасться ли мне найти вашу мать.

Ни для Майлса Гордона, ни для кого-либо из друзей Анжелики не было секрета в том, что в течение последних трех месяцев у нее был новый любовник по имени Элберт Петри.

Петри был диктором на самой большой радиостанции Ливингстона, где работал по сменному графику.

Майлс Гордон был в бешенстве, когда поднял телефонную трубку.

Вечеринка с коктейлями, какая глупость, мрачно подумал он. Скорее уж вечеринка с постелью.

Телефон звонил и звонил, и злость его нарастала с каждой секундой. Наконец, на семнадцатом звонке настороженный мужской голос отозвался:

— Алло?

— Разрешите мне поговорить с Анжеликой де Монтиньи.

— Вы наверное набрали неверный номер.

— Послушайте, вы, чокнутый ублюдок. Я набрал правильный номер. А теперь скажите Анжелике, чтобы она встала с постели и оделась. Одна из дочек попала в аварию.

Наверху Алана тихо вошла в комнату, которая занимала вместе с Лесли.

Это кто-то новый, думала она, сидя на краю своей кровати. Интересно, кто это?

Она все еще думала об этом, когда услышала, как перед домом остановилось такси, а затем дверь захлопнулась за Анжеликой.

Алана подошла к лестнице и увидела, как Анжелика вошла в парадную дверь, и подол черного платья обмотался вокруг ее ног.

Она смотрела на Майлса Гордона и даже сверху лестницы Алана видела, как гневно сверкают ее глаза, а на щеках горят красные пятна.

— Кто тебе дал право так разговаривать с Петри? — закричала она.

Вот это кто, подумала Алана. Петри. Элберт Петри, диктор на радио.

Теперь она вспомнила, что он заходил в их дом три-четыре раза. Не в гости, а чтобы забратиь Анжелику. И она вспомнила также его тонкие нервные руки и слащавый голос, приторный как кленовый сироп на ванильном мороженом.

— Это так типично для тебя, моя дорогая, — сказал доктор Майлс Гордон. — Абсолютно типично. Ты не спрашиваешь, что случилось с твоим ребенком. Ты даже не спрашиваебь, с каким ребенком. В первую очередь тебя волнуют чувства твоего любовника.

— Оставь свои нравоучения для себя, Майлс, — ответила Анжелика. Меня от них тошнит. А теперь скажи мне, что случилось?

— Лесли упала и ушибла колено. Я отвез ее в больницу, сделал снимок, привез ее домой, уложил в постель и дал снотворное. Сейчас с ней Алана.

Анжелика сняла маленькую черную шляпку и аккуратно положила ее.

— Это все? — спросила она утомленно.

— Да, — воскликнул Майлс Гордон, — это все, Анжелика. Может быть мне не стоило вытаскивать тебя из теплой постели Петри по такому незначительному поводу. Но поскольку Лесли — твоя дочь, я решил, что тебя может заинтересовать, что с ней случилось.

Анжелика подошла к маленькому бару в конце гостиной и налила себе выпить.

— Ты лжешь, Майлс, — спокойно сказала она. — Ты искал меня не из-за Лесли. Ты увидел великолепный повод, чтобы проверить свои подозрения насчет меня и Элберта и воспользовался им. Ты же не можешь перенести, если я с кем-то, кроме тебя, верно?

Майлс Гордон налил себе рюмку без приглашения и выпил половину ее одним глотком. Она улыбнулся, вновь глядя на Анжелику.

— Не слишком ли Петри молод для тебя, моя дорогая?

Анжелика медленно отпила из рюмки.

— Элберт старше меня на два года, — сказала она.

— Я знаю, знаю, — ответил доктор. — Но все равно он слишком молод для тебя, не так ли? Тебе ведь обычно нравятся мужчины постарше? Например на пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет.

— Что ты имеешь против зрелости? — спросила Анжелика. — Я нахожу ее очаровательной.

— Кому ты морочишь голову, детка? — спросил Майлс Гордон. — Тебя волнует не зрелость. Твои ноги, детка, раздвигает мечта о мужчине, который мог бы быть твоим отцом.

Он помолчал и посмотрел на нее сверху вниз.

— Я знаю, — добавил он. — Я там был.

И снова щеки Анжелики вспыхнули ярким пламенем, и злой блеск появился в ее глазах.

— Ты что-то знаешь, Майлс, — сказала она. — Ты настоящий, в двадцать один карат, сукин сын. А кроме того, ты развращенная старая свинья.

— Принцесса, — продолжал Майлс Гордон, как будто не слышал ее. Принцесса, которая выросла, но не способна ни давать, ни принимать любовь. Стареющая принцесса, все еще привязанная к королевству и королю своего детства.

Анжелика пристально взглянула на него.

— Убирайся отсюда, Майлс, — сказала она и голос ее задрожал. Убирайся отсюда, пока я тебя не убила.

Майлс Гордон поставил пустую рюмку.

— Сейчас ухожу, Ваше Величество, — сказал он, и его усмешка была совсем лишена юмора.

Он тихо закрыл за собой дверь. Анжелика допила рюмку и закурила. Когда она направилась к лестнице, Алана тихо вошла в спальню, где спала Лесли. Когда Анжелика появилась на верхней ступеньке, Алана открыла дверь спальни и вышла в холл.

— Привет, мама, — сказала она. — Я не слышала, как ты пришла. Лесли спит. Доктор Гордон рассказал тебе, что случилось?

— Да, — ответила Анжелика. — Я приехала сразу, как только смогла, но было трудно поймать такси. Я собиралась войти и взглянуть на Лесли.

— Пойду выпью стакан молока, — сказала Алана. — Мы не обедали.

— Ты не умрешь, если не поешь лишний раз, — ответила Анжелика с отсутствующим видом. — Это только полезно для фигуры.

Спускаясь по ступенькам, Алана подумала, что ни мать, ни Майлс Гордон даже не подумали спросить, где с Лесли случилась авария и как ей удалось добраться до дома с поврежденным коленом.

Алана взглянула через плечо, чтобы убедиться, что Анжелики не видно. Тогда она бесшумно сняла с крючка телефонную трубку и небрежно накинула сверху свой свитер.

Во всяком случае она не хоетла, чтобы Джино Донати звонил, когда Анжелика дома.

Прошло больше года, прежде чем Анжелика де Монтиньи поняла, насколько ее дочь Лесли увлечена Джино Донати. Конечно, несколько раз она видела Джино в доме, но ей и в голову не приходило, что он может быть чем-то большим, чем школьным товарищем Лесли. Она не представляла себе, что он окончил школу и почти пять лет работает, по той простой причине, что не удосужилась спросить. Для Анжелики Джино был просто приятным молодым мальчиком, который иногда приходил к его дочери. Один из приятелей Лесли.

Если все это время Лесли звонила чаще, чем обычно, она относила это к тому, что Лесли уже исполнилось семнадцать лет и она училась в старшем классе средней школы. Вполне естественно, что она стала чаще выходить из дому, когда девушка пользуется успехом, ведь чтобы удачно выйти замуж, ей придется встречаться с самыми разными мужчинами.

Анжелика просчитала на годы вперед будущее своих дочерей. Из них вырастут уравновешенные привлекательные девушки, они поступят в хороший колледж и в конце концов выйдут замуж за богатых мужчин. Однажды она сказала это Майлсу Гордону и он с недоверием уставился на нее.

— Анжелика, — сказал он. — Это же несерьезно? Ты действительно думаешь, что так просто воспитать двух дочерей? Ты знаешь, ведь это люди. Ты не можешь сказать: "Хорошо, ты будешь заниматься этим", или: "Ты поступишь так-то", или: "Ты подходишь для этой группы".

— Не смеши меня, — ответила Анжелика. — Почему это все не пойдет так, как я планирую? Я дала этим девочкам все, и даже больше. У них хороший дом, красивая одежда, я показываю им хороший пример, как следить за собой и как себя вести. Так почему же будет не так, как я хочу?

Майлс Гордон покачал головой:

— Анжелика, Анжелика, однажды ты получишь такой удар.

— Ты смешон, Майлс. Но ты увидишь. В конце концов, ты будешь вынужден признать, что я права.

Анжелика была так убеждена в этом, что буквально не поверила своим глазам, когда Лесли на Рождество пришла домой с бриллиантовым обручальным кольцом на пальце.

Каждое Рождество Анжелика устраивала то, что она называла "более или менее открытый дом". В большой серебряной чаше готовили горячий грог и две дочери Мэгги Донован, одетые в черные платья и белые чепцы с оборками, обслуживали гостей. На одном конце гостиной всегда стояло огромное великолепно украшенное дерево, над дверями висели пучки омелы, а окна были украшены цветочными гирляндами.

Едва ли кто-нибудь мог заметить некоторые необычные вещи на рождестве у Анжелики. Только Алана и Лесли да еще парочка остроглазых анжеликиных друзей заметили, например, что у рождественского ангела, стоявшего на верхушке дерева, было фарфоровое лицо, разрисованное от руки, и оно было точной копией лица Анжелики. Это сделал для нее один художник из Нью-Йорка, с которым она однажды провела три недели.

Было заметно, что гости, которые проходили в "более или менее открытый дом", были все одного типа. Это были люди, которые слишком много пили, обменивались женами и мужьями на уик-энды, покупали своим детям слишком дорогие подарки и которым на Рождество Евы было некуда больше пойти.

— Тебе не понравится эта вечеринка, дорогой, — сказала Лесли, когда Джино остановил машину напротив дома. — Я считаю, что мамины друзья — люди совсем другого круга. Но я хочу, чтобы она знала о нас. Я хочу, чтобы все знали.

Она подняла левую руку, и Джино засмеялся.

— Этот бриллиант почти не виден при дневном свете, — сказал он, нужно оставаться в темноте.

Он поцеловал ее руку, а затем палец, на который было надето его кольцо.

— О Джино. Дорогой, я так счастлива.

Он взял ее лицо в руки и нежно поцеловал.

— Я постараюсь, чтобы ты всегда была счастливой, — сказал он, — я это обещаю.

Она вздохнула и прижалась к нему:

— О Джино, я так тебя люблю.

— Наполовину сильней?

— В два раза сильней.

Они засмеялись. Это был секретный код, которым они всюду пользовались. Посреди огромной толпы они могли взглянуть друг на друга и один из них спрашивал: "Наполовину сильней?" — И ответ всегда был одним: "В два раза сильней".

— Нам лучше войти, — сказал Джино.

— Да. Я хочу застать Алану одну и сказать ей первой.

— А я бы лучше подумал, как уговорить твою мать.

Джино никогда не нравилась Анжелика. Он считал ее эгоистичной, поверхностной и небрежной по отношению к дочерям и, хотя он никогда не говорил этого Лесли, у него было чувство, что Анжелика точно знает, как он к ней относится. Сейчас он нервничал и побаивался предстоящей встречи с ней.

— Не глупи, Джино, — удивленно сказала Лесли. — Она будет рада до смерти. Мама всегда говорила, что замужество — единственный правильный путь для девушки.

— Хорошо, милая, — ответил он. Давай войдем.

Они постояли в холле, пока Лесли не удалось поймать глазами Алану и кивнуть ей.

— Привет, — сказала Алана, в черном платье и на высоких каблуках она выглядела очень привлекательно и немного старше своих шестнадцати лет. В руках она держала серебряную чашку, до краев полную грога. — Что с вами?

— Пойдем наверх. Я должна тебе что-то показать, — прошептала Лесли. Идем, Джино.

Они втроем пошли в спальню Аланы и Лесли, и, как только дверь закрылась, Лесли закружилась и крепко обняла Алану.

— Мы обручились! — сказала Лесли. — Посмотри!

Она подняла руку, чтобы Алана увидела кольцо, искрящееся у нее на пальце.

— О, Лесли. Я так рада.

Алана крепко обняла Лесли, а затем подошла к Джино и положила руки ему на плечи.

— Мне не надо говорить, как тебе повезло, правда? — сказала она, и глаза ее были полны слез.

Джино поцедлвал ее в кончик носа.

— Нет, тебе не надо говорить, как мне повезло.

Алана повернулась к Лесли:

— Ты собираешься сказать Анжелике?

— Конечно, — ответила Лесли.

Алана быстро взглянула на Джино, который ответил ей таким же взглядом.

— Не делай этого, Лесли, — сказала Алана. — Не говори ей.

— Ты с ума сошла? Конечно, мы ей скажем. И прямо сейчас. Идем, Джино.

— Подожди, — сказала Алана. — Пожалуйста, подожди, Лесли. Не говори ей.

— Алана, что с тобой, в конце концов? Она моя мать и я хочу сказать ей.

Алана пожала плечами:

— Тогда иди. — Она вздохнула и вышла из спальни следом за Лесли. Что касается меня, то я хочу еще грога. И вы бы тоже лучше выпили.

— Привет, детка, — воскликнула Анжелика, когда Лесли подошла к ней, держа Джино за руку. — Счастливого Рождества и выпей немного грога.

Анжелика была чуточку пьяна и Лесли почувствовала себя неловко. Будучи навеселе, сначала Анжелика проявляла большую нежность к дочерям, называя их "детка", "любимая", "дорогая". Затем наступала вторая стадия, когда она станвоилась очень величественной и очень англичанкой. Тогда она пыталась говорить с английским акцентом, и на этом этапе все, включая Алану и Лесли, становились ниже ее и были недостойны ее внимания. Когда Анжелика выпивала столько, что становилась англичанкой, она становилась очень царственной, и казалась себе настоящей принцессой, не подозревая о насмешках своих друзей и о том стыде и смущении, которое испытывали ее дети.

— А кто этот божественно красивый мальчик? — спросила Анжелика.

Слова "божественно красивый" были произнесены преувеличенно растянуто и Лесли почувствовала, что бледнеет.

— Мама, — сказала она, стараясь говорить спокойно и чтобы ее было слышно на фоне шума в гостиной. — Ты помнишь Джино, правда? Джино Донати. Ты должна помнить.

Анжелика уставилась на Джино.

— О, конечно, дорогая. Джино. Один из твоих дружков.

— Мама, — в отчаянии прошептала Лесли. — Мама, пожалуйста. Послушай меня. Мы с Джино обручились.

Анжелика поставила свою серебряную чашку.

— Извини?

Ее лицо было спокойным, за исключением поднятой левой брови, и Лесли с ужасом, охватившим все ее существо, поняла, что ее мать сию минуту превратится в Англичанку.

— Мы обручились, — повторила Лесли. — Мы с Джино собираемся пожениться.

Анжелика откинула назад свою белокурую голову и засмеялась. Лесли дрожала, рука, которую держал Джино, стала влажной. Она смотрела на прекрасную белую гладкую шею, дрожащую от смеха, и вдруг увидела красную полосу, искажающую эту восхитительную белизну.

— Идем, милая, — сказал Джино. — Сейчас не время и не место для разговора.

Алана встала рядом с Лесли и Джино, а Анжелика все продолжала смеяться.

Все, кто находился в комнате, замолчали и повернулись к Анжелике, улыбаясь и надеясь принять участие в шутке. Алана, Лесли и Джино повернулись, чтобы уйти, и вдруг смех прекратился.

— Минуточку, — сказала она властно, и все трое обернулись. — Так что ты сказала, Лесли?

— Миссис де Монтиньи, — сказал Джино, прежде чем Лесли успела открыть рот. — Я просил Лесли выйти за меня замуж, и она согласилась.

— Лесли, — произнесла Анжелика в английской манере. — Как, ты сказала, зовут этого молодого человека?

— Джино, — с ужасом прошептала Лесли. — Джино Донати.

Анжелика свысока взглянула на Джино, все замерли.

— Молодой человек, — сказала она, — я не помню, чтобы приглашала вас в мой дом сегодня вечером.

— Мама! — воскликнула Лесли.

— Более того, — продолжала Анжелика, не обращая внимания на пронизанный ужасом голос Лесли, — я не люблю плохих шуток. А теперь я действительно должна попросить вас уйти отсюда. И немедленно.

— Мама, — прошептала Лесли. — Мама, мы собираемся пожениться7

Она забыла, что в комнате были другие люди и что это Рождество. Она забыла обо всем, кроме той мечты, которую они с Джино лелеяли так давно.

— Как только я кончу школу, — продолжала Лесли, — мы собираемся пожениться. На следующий день после моего окончания.

Она говорила, запинаясь, и Джино сжал ее руку.

— Милая, не сейчас…

— Джино накопил денег, — продолжала Лесли, говоря слишком быстро, — и вот, посмотри. — Она протянула левую руку. — Кольцо полностью оплачено и после Нового года мы собираемся покупать обстановку. — Онв даже не чувствовала, что слезы текут по ее щекам. — Мама, разве ты не счастлива за меня? За нас?

Левая бровь Анжелики была по-прежнему приподнята и презрительная усмешка искривила ее губы.

— А как интересно этот, — она махнула рукой в сторону Джино, — этот ученик собирается тебя содержать? — спросила она. — Или он планирует переложить на меня эту заботу?

— Ради Бога, мама, — вмешалась Алана, — Джино уже пять лет как кончил школу. У него есть работа, и очень неплохая.

— Да? — спросила Анжелика. — И что же вы делаете, мистер Донати?

Джино посмотрел ей прямо в глаза.

— Я вожу грузовик в Этвиллской транспортной конторе.

В комнате повисло напряженное молчание, и Лесли подумала, что она сейчас закричит, но Анжелика медленно повернулась к одной из дочерей Мэгги Донован, которая стояла как вкопанная, держа поднос с закусками.

— Кэтлин. Ты можешь принести мне шотландское виски со льдом? И пожалуйста, быстро.

— Да, миссис де Монтиньи, — ответила Кэтлин, благодарная за возможность поставить поднос и убежать в кухню. Кэтлин, которой было тоже семнадцать лет, готова была зарыдать вместе с Лесли. — Сейчас, миссис де Монтиньи.

Где-то в другом конце комнаты кашлянула женщина, вдруг заговорил мужчина и кто-то завел грамофон. Но внимание всех присутствовавших было приковано к Анжелике, которая все еще стояла, глядя свысока на Лесли и Джино.

Кэтлин вернулась, неся на подносе бокал, и Анжелика медленно сделала большой глоток, прежде чем повернулась к Джино.

— Водитель грузовика. Это потрясающе.

— Миссис де Монтиньи, — сказал Джино. — Я уверен, что мы сумеем обсудить это более подробно в другое время.

Анжелика допила содержимое бокала.

— Кэтлин, — сказала она, протягивая его, — налей мне еще. — Она снова повернулась к Джино. — А ты, милый мальчик, стой, где стоишь.

И тогда Алана поняла, раньше всех в комнате, что у Анжелики наступил третий этап опьянения.

— Конец, — прошептала Алана Лесли и Джино. — Уходите отсюда сейчас же.

— Нет, — твердо ответил Джино. — Если ваша мать предпочитает продолжать разговор, мы останемся и послушаем ее.

— А, — сказала Анжелика, берясь за новый бокал. — Я вижу, у него хорошие манеры, у нашего водителя грузовика.

— Беги, Лесли, — шепнула Алана.

— Да, Лесли. У твоего грязного вонючего водителя грузовика хорошие манеры. Или по крайней мере, он на это претендует.

— Мама… — начала Лесли.

— Заткнись, проклятая потаскушка, — заорала Анжелика.

Лесли слишком поздно поняла, что ей нужно было уйти, когда предлагала Алана. Напиваясь до крайней точки, Анжелика начинала швырять вещи и ругалась, как грузчик.

— Ты дура, шлюха развратная, — орала Анжелика. — Скажи мне, до чего вы с ним дошли.

Лесли не могла пошевелиться, а лицо Джино стало багровым.

— Миссис де Монтиньи…

— Заткнись! — сказала Анжелика и повернулась к гостям. — Убирайтесь к чертям отсюда. Вы тут достаточно повеселились на холяву. Пошли вон. Идите пить свое пойло.

Друзья, пожав плечами, занялись поисками своих пальто, галстуков6 сумок. Они даже не обиделись, потому для них все это было не в новинку. Потом, многие, напившись, вели себя ничуть не лучше.

— Уходите, — сказала Алана Лесли и Джино, — скорей.

— Алана, — крикнула Анжелика. — Я буду тебе признательна, если ты заткнешь свою проклятую глотку. — Она повернулась к Джино: — А ты отвяжись к чертям от моей дочери и убирайся вон из моего дома!

— Миссис де Монтиньи, во всем этом нет никакого смысла, — спокойно ответил Джино. — Я люблю Лесли и, что бы вы не говорили и не делали, это ничего не изменит.

— Любовь! — завопила Анжелика. — Ты, несчастный ублюдок, ты меня не обманешь. Я знаю все про тебя и таких как ты. Для тебя любовь — это твой здоровый член, вот и все.

Джино, который проводил достаточно много времени с грубыми и жесткими людьми, был буквально ошарашен.

— И еще я скажу тебе, ты, помешанный на спагетти, сукин сын, продолжала Анжелика. — Если увижу, что ты снова крутишься возле Лесли, полетишь в тюрьму, да так быстро, что не узнаешь, кто тебе врезал. Моей дочери семнадцать, она несовершеннолетняя, не забывай об этом. А теперь самое лучшее, что ты можешь сделать — убраться отсюда и побыстрей.

Нетвердыми шаками она направилась к телефону.

— Пожалуйста, Джино! — в истерике закричала Лесли, — пожалуйста, уходи! Она сделает, что говорит!

— Нет, — сказал Джино. — Я не собираюсь оставлять тебя с ней одну. Она сумасшедшая.

— Посмотрим, что подумает полиция, какая я сумасшедшая! — закричала Анжелика. — Карабинеры. Ведь так вы, итальянские свиньи, их называете.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, — рыдала Лесли.

Даже Алана, обычно жесткая и упругая, как резиновый мячик, вся дрожала.

— Тебе лучше уйти, Джино, — сказала она, дрожа. — Если ты останешься, будет только хуже.

В конце концов, Джино согласился уйти.

— Я позвоню тебе, Лесли.

— Нет, нет, нет, — закричала Лесли. — Я сама тебе позвоню. Завтра утром, я обещаю.

Когда он ушел, в гостиной стояла полная тишина, кроме сводящего с ума щелканья грамофона. Последняя пластинка кончилась, и игла постоянно щелкала, а Анжелика, Лесли и Алана стояли неподвижно глядя друг на друга.

Но Лесли не выдержала. Она шагнула к Анжелике, сжав кулаки, и слезы текли по ее щекам.

— Я ненавижу тебя, — сказала она. И снова: — Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу тебя! — Каждый раз все более высоким голосом, и наконец она разрыдалась.

— А что ты думаешь, как я к тебе отношусь, сучка вонючая! — заорала Анжелика. — Лечь с такой грязью, как этот водитель грузовика!

Лесли вспыхнула и убежала наверх, а Алана продолжала, с отвращением глядеть на мать.

— Боже мой, какая ты отвратительная, Анжелика!

— Не смей так разговаривать со мной, — сказала Анжелика! — Ты должна разговаривать вежливо. Мало у меня проблем с одной задницей?

— Не волнуйся насчет Лесли, Анжелика, — сказала Алана, и теперь ее голос был спокоен. — Если она беременная, ты что-нибудь придумаешь.

— О чем, черт побери, ты говоришь? — спросила Анжелика, подходя к грамофону и снова поставив пластинку.

Очаровательные звуки рождественского гимна заполнили комнату.

— Если бы Лесли была беременной, — сказала Алана, — ты могла бы договориться с доктором Гордоном, чтобы он сделал ей аборт.

Анжелика застыла с сигаретой в руке.

— Я сказала, — повторила Алана, — что если бы Лесли была беременна, ты могла бы договориться с доктором Гордоном, чтобы он сделал ей аборт. Она подошла к Анжелике и, приблизив свое лицо вплотную к материнскому, улыбнулась глухо зашептала — Или лучше было бы тебе подождать. Да, лучше подождать, пока у Лесли родится ребенок, и тогда доктор Гордон сможет его убить.

Анжелика побледнела.

— Что… — начала она и обизнула губы, — Алана, что…

— Да, — продолжала Алана тем же жутким голосом, но уже громче. — Да. Подожди, пока родится ребенок, а потом пусть доктор Гордон убьет его.

— Пожалуйста, Алана…

— Да, убьет, — сказала Алана, — как он это сделал для тебя. Как он убил моего брата.

"Приди, приди в Вифлием. Приди и посмотри на него, рожденного Царя Ангелов…"

— Алана…

— Доктор Гордон — убийца, — сказала Алана, — и ты убийца. И вам даже не больно. Лесли не беременна. Она девственница, хотя ты наверое, не помнишь, что когда-нибудь была ею! — Она повернулась и убежала из комнаты, но у лестницы остановилась и посмотрела на мать.

— Убийца! — крикнула она. — Убийца!

"О! Как мы любили Его, как мы любили Его…"

Анжелика де Монтиньи опустилась на пол около граммофона, и содержимое бокала медленно растекалось по ее платью.

— Всегда что-нибудь случится, — прошептала она. — Всегда что-нибудь случится, чтобы испортить мне вечеринку.

И она заплакала.

Глава пятая

Уже три года Джино и Лесли были женаты. Она родила ему двух красивых здоровых сыновей, которых назвали Джузеппе и Марчелло в честь отца и старшего брата Джино. В семье их звали Джо и Марк, и у них была очаровательная большеглазая сестренка, названная Джулией в честь матери Джино. Джино не замечал, да ему и было все равно, что Лесли уже не носит платья десятого размера, а ее длинные волосы не всегда падают сверкающим, хорошо расчесанным водопадом, как было раньше. Он знал только, что ее глаза загораются, когда она смотрит на него, и только ему одному улыбается мягкой удивительной улыбкой. Джино любил маленький мягкий животик своей жены и ее полные груди с большими сосками, и как она сразу оборачивалась на его прикосновение, полная ответной страсти.

По утрам, когда дети еще спали, а Лесли на кухне готовила завтрак, он часто тихо подходил к ней сзади, крепко прижимал к себе и целовал в шею, а его руки ловко расстегивали ее пижаму.

— Кофе убежит, — предупреждала Лесли.

— Да, — соглашался Джино, и его руки были полны ею, а пальцы поглаживали ждущие соски.

— Я не могу ничего делать, когда я возбуждена.

— Я тебя возбуждаю?

— Да.

— А как? Вот так? Или так?

— Да.

— Или так?

— Да, да.

И чаще всего дело заканчивалось тем, что совершенно обнаженную Лесли Донати муж относил назад в их смятую постель.

— Надеюсь, что в этот раз мы сделали ребенка, — скажет потом Лесли.

— Как? Опять?

— Да, — ответит она, нежно целуя его после страстных объятий. — Я хочу иметь дюжину детей с тобой, для тебя. Две дюжины. Сотню.

— И всех за одно утро? — смеялся Джино.

— В любое утро. Или ночь, или вечер.

— Если я не начну торопиться, чтобы попасть на работу, мы не сможем прокормить и тех троих, что у нас уже есть, — говорил он, гладя ее. — Я люблю тебя трогать.

— И никогда не переставай, — отвечала Лесли. — Я бы умерла, если бы ты не захотел меня трогать.

— Ты — это все! — говорил Джино. — Все, чего я хочу.

А когда Джино уходил, Лесли Донати оставалась со своей бело-голубой кухней, где на подоконнике цвела красная герань, бледно-желтой ванной и гостиной с камином, полом из сосновых досок и ковром ручной работы. Трое ее детей были пухленькими, жизнерадостными и редко плакали, за исключением тех случаев, которые Лесли называла "легкими вспышками латинского темперамента".

— О, Джо, — скажет она (или "О, Марк", или "О, Джули), — ты опять начинаешь проявлять свой латинский темперамент. Да? Хорошо. Ну, давай. Продолжай, теперь погромче. Раз, два, три. Давай!

И в большинстве случаев дети начинали смеяться и обнимать ее пухлыми рученками.

Лесли Донати часто говорила себе, что у нее есть абсолютно все, чего бы она могла пожелать. У нее был прекрасный дом, и она знала, что ее любят. Семья мужа обожала ее, а сам Джино восхищался не только ее телом; ему было приятно находиться рядом с ней, говорить с ней, быть там, где была она. Он был добрым и нежным, любящим отцом и хорошо обеспечивал семью.

В первый год после их женитьбы Джино оставил Этвиллскую транспортную контору и вошел в дело с отцом и братьями. Теперь он был полноправным партнером в фирме "Донати и сыновья — Оптовая торговля фруктами и продуктами", и очень хорошо зарабатывал. Он мог позволить себе немного побаловать жену, доставить ей удовольствие.

Только одного он не мог понять — неослабевающей любви Лесли к матери, Анжелике, и сестре, Алане. Единственное, из-за чего Джино и Лесли спорили друг с другом, но всегда один из них вовремя останавливался, чтобы спор не вышел из-под контроля. Однако отношение Лесли к матери и сестре всегда оставалось тем, что разделяло их, в чем они не могли достичь полного согласия.

— Послушай, милая, в этих двоих нет ничего хорошего. Ни для тебя, ни для меня, ни для детей. Даже для самих себя. Они ни к чему не пригодны. Посмотри, как они ведут себя.

— Дорогой, ты не понимаешь…

— Ты чертовски права, что я не понимаю! И больше всего не понимаю, как ты можешь защищать их. После всех гадостей, которые они тебе сделали. Не знаю, как ты выносишь их присутствие.

— Джино, это моя мать и моя сестра.

— Да, я знаю. Но любой прохожий на улице, которого ты никогда не видела, лучше бы отнесся к тебе.

— Ты не понимаешь…

Конечно, он не понимает, думала Лесли. Да и как ему понять?

Семья Донати была полной противоположностью семье де Монтиньи, а она была той меркой, по которой судил Джино.

Лесли улыбалась. Семья Донати — это было что-то необыкновенное, удивительное и теплое, и так тесно связанное, как пальцы на руке. Джулия Донати обожала своего большого веселого мужа Джузеппе и своих сыновей Марчелло, Джино, Роберто, и своих дочерей — Софию и Адриану, а все они, в свою очередь, смотрели на Джулию, как на единственную в мире личность, вокруг которой вращаются Солнце и Луна. Донати пели, смеялись, плакали и спорили с грубокой яростью и хорошим чувством юмора. Когда Анжелике де Монтиньи не удалось поссорить свою дочь и Джино в то памятное Рождество, она смирилась с поражением, но предприняла атаку в новом направлении.

— Эти итальянские семьи все одинаковы, — говорила Анжелика. Они вечно грызутся друг с другом.

— Они очень дружны, — отвечала Лесли, стараясь не поругаться с матерью.

— Как отвратительно все это, — продолжала Анжелика, — все эти спагетти, сыр, чеснок, оливковое масло. Здоровые толстые мужчины и неаккуратные неряшливые женщины. Ты воспитана не так, Лесли. Поверь мне, тебе очень быстро все это надоест.

После серии таких выступлений Лесли отказалась обсуждать с матерью семью Донати. Она поняла бессмысленность стараний убедить Анжелику в том, что существует большая разница между семьей Донати и семьей в итальянской комической опере с толстыми животами и ужасным акцентом. Джулия часто готовила итальянские блюда, но она также с редким талантом умела жарить бифштексы на углях и кукурузные початки. Родив пятерых детей, Джулия Донати прекрасно влезала в плятья двенадцатого размера. А обе ее дочери, София и Адриана, были обладательницами талий в двадцать два дюйма, отчего их подруги не итальянки зеленели от зависти.

Нет, не было никакого смысла спорить с Анжеликой с ее ограниченным взглядом и неприкрытой ложью.

Самая большая ложь, сочиненная Анжеликой, состояла в том, что Донати ни за что на свете не примут в свою семью не итальянку. Однако со дня их встречи с Джино, Лесли не видела от Джулии ничего, кроме доброты, и когда Джино объявил, что он собирается жениться на Лесли, Джулия заплакала от радости.

— Я позвоню твоей маме и приглашу ее на ужин. Мы должны отпраздновать это событие.

— Пожалуйста… — начала Лесли.

— Что, дорогая? — спросила Джулия.

— Она не придет, — сказала Лесли с несчастным видом. — И потом, я ей еще не сказала.

— Так скажи, — запротестовала Джулия. — Идите сейчас же вместе с Джино и скажите ей. А потом я позвоню твоей маме и приглашу ее на ужин.

— Пожалуйста, не надо, — ответила Лесли. — Я хочу сказать ей на Рождество. У нее в этот день всегда бывает вечеринка.

— Конечно, детка. Тогда ей и скажешь. А праздник устроим после каникул.

Но после ухода Лесли Джулия сказала мужу:

— Мне не нравится это, Джузеппе. Похоже, что она боится сказать своей собственной матери.

— Все будет в порядке, — спокойно ответил Джузеппе. — Мать согласится, как только поймет, что дети действительно любят друг друга.

— Джузеппе, — сказала Джулия, — у меня такое чувство, что миссис де Монтиньи не знает, что такое любовь.,

— Ерунда, — ответил ее муж, вновь погружаясь в чтение газеты.

Но после того как Джино привел Лесли домой на Рождество, никто в семействе Донати уже не сомневался, что чувство, которое испытывает Джулия, — не ерунда.

У Лесли начиналась истерика, когда она пыталась рассказать Джулии, что случилось на Рождество у Анжелики.

— Я показала ей кольцо, — плакала Лесли, — а она даже не посмотрела на него! Она называла Джино такими словами. Она сказала…

И пока Джулия старалась успокоить Лесли, Джузеппе пытался узнать о случившемся от сына.

— Но это чудовищно, — сказала позже Джулия. — Что же это за женщина, которая может так обращаться со своей плотью и кровью?

— Может быть, Джино стоит подождать, — ответил Джузеппе. — Если бы Лесли была совершеннолетней, может быть…

— Нет, — сказала Джулия. — Все это полное идиотство. Я позвоню миссис де Монтиньи и приглашу ее на ужин. Может быть, она, по крайней мере, объяснит нам.

Но когда Джулия позвонила и представилась, Анжелика холодно ответила:

— Извините, вы ошиблись номером.

— Я не ошиблась номером, — сказала Джулия мужу. — Она просто не хотела со мной разговаривать.

Джулия пыталась еще несколько раз поговорить с Анжеликой и, наконец, пошла к ней домой. Анжелика не пустила ее дальше входной двери. Она даже не пригласила ее войти в дом.

— Миссис Донати, нам абсолютно нечего сказать друг другу. Я хочу, чтобы ваш сын держался подальше от моей дочери.

— Но, миссис де Монтиньи, — возразила Джулия, — они собираются пожениться.

— Лесли — еще ребенок, — ответила Анжелика. — Она скоро забудет эту глупость.

— Но, пожалуйста, выслушайте меня…

— До свидания, миссис Донати, — сказала Анжелика и прикрыла дверь, еще Джулия услышала, как она закрыла ее на задвижку.

— Как будто я воровка! — кричала Джулия мужу. — Я говорю тебе, она заперла дверь, как будто я силой собираюсь войти в ее дом!

— Это пройдет, — сказал Джузеппе. — Попробуй еще раз. Напиши ей письмо и пригласи на ужин. Может быть, она придет.

И Лесли, и Алана ужасно удивились, когда Анжелика решила принять письменное приглашение Джулии Донати.

— Как странно, — сказала Анжелика. — Ужин. Я уже столько лет не слышала, чтобы так называли обед.

— Мне это не нравится, — призналась Алана Лесли. — Все это мне ни капельки не нравится.

Но в назначенный день Анжелика сделала великолепную прическу, свежий маникюр и надела черное платье, приготовленное для вечеринки с коктейлями у Милли Тэрнер. Она давно не выглядела так привлекательно и Лесли сказала ей об этом.

— Ну, конечно, дорогая, — ответила Анжелика, смеясь. — Я не хочу, чтобы эти Донати думали, что твоя мать — старая карга.

— Похоже, что все будет нормально, — сказала Лесли Алане перед выходом.

— Не рассчитывай на это, детка.

— Не глупи, Алана.

— Хорошо, милая. Надеюсь, что все пройдет благополучно.

— Конечно, — ответила Лесли.

Но почему же, удивлялась Лесли, садясь в такси с Аланой и Анжеликой, направляясь на ужин к Донати, у нее дрожат колени, а руки, одетые в белые перчатки, совсем влажные.

Гостиная дома Донати сверкала блеском и чистотой и, уставленная свежими цветами, выглядела великолепно.

Играла музыка. Но не итальянские песни о любви, которые так нравились Лесли и которые так часто заводила ей Джулия, а американская фортепианная музыка.

— А, миссис де Монтиньи, — сказал Джузеппе в своей самой располагающей и жизнерадостной манере. — Говорят, что я делаю лучшее мартини в Ливингстоне. Но я с этим не соглашусь, пока вы мне сами не скажете.

— Как это мило, мистер Донати, — ответила Анжелика очаровательно улыбаясь.

После второго мартини Алана заметила, что Анжелика положила ногу на ногу, и начала болтать ею.

Как мерзкая кошка, подумала Алана. Кошка, которая крутит хвостом, готовая вцепиться когтями. О Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы все прошло хорошо.

— Вы знаете, я думаю, что вы правы, — сказала Анжелика, вертя бокал в руках. — Вы делаете удивительное мартини, Джузеп…

— Джузеппе, — поправил он. — Налить еще, Анжелика?

— Конечно, Джузеп…

— Джузеппе.

— О, да, — ответила Анжелика. — Иногда я никак не могу запомнить иностранные имена.

Джузеппе Донати засмеялся:

— Тогда называйте меня Джо. Это и то же самое и проще.

— Да, конечно, — ответила Анжелика. — Это проще. Джо. Но так обыкновенно.

Алана не могла удержаться:

— А что за имя Анжелика, старобостонское?

Анжелика медленно повернула голову и посмотрела на Алану:

— Если ты находишься в крестьянском доме, — сказала она отчетливо, это не причина, чтобы подражать им. Пожалуйста, Алана, веди себя как следует.

О Боже, подумала Лесли. Начинается.

— Лесли, — быстро сказала Джулия, — ты не поможешь мне на кухне?

— Да, конечно, — благодарно ответила Лесли. Анжелика выпила большую часть своего мартини и рассмеялась.

— Да, Лесли, пойди в кухню и помоги миссис Донати. Представляю себе, какими тяжелыми должны быть эти лоханки со спагетти.

— Мама, — начала Лесли, но Джулия мягко прервала ее, улыбаясь.

— У нас будет ростбиф.

— У вас очень богатое воображение, — сказала Анжелика. — Да, Джо, это прекрасное мартини. Еще, пожалуйста.

— Но вы не сможете ощутить вкус вина.

— Вы хотите, чтобы я меньше пила, Джо? — спросила Анжелика.

— Конечно, нет, — ответил Джузеппе, спеша наполнить ее бокал.

— Вот так-то лучше, — сказала Анжелика, — намного, намного лучше. Теперь вы можете сесть.

Казалось, никто не может произнести ни слова, а Анжелка, улыбаясь, переводила взгляд с одного лица на другое.

— А теперь скажите мне, — сказала она, наконец. — Почему вы хотели со мной встретиться?

Снова все промолчали, а у Лесли было чувство, что это — дурной сон.

— Тогда я скажу вам, почему, — ответила Анжелика среди всеобщего молчания. — Вы надеялись с помощью каких-то несчастных уловок убедить меня в том, что ваш сын очень подходит в качестве супруга для моей дочери. Так вот, он не подходит.

Джулия Донати побелела:

— Но послушайте… — начала она.

— Нет, это вы послушайте, — оборвала ее Анжелика. — Вы послушайте. Я не хочу, чтобы моя дочь связалась с компанией итальяшек. И это окончательно.

— Миссис де Монтиньи, — сказал Джино. — Я собираюсь жениться на Лесли, независимо от ваших оскорблений. Меньше чем через пять месяцев ей исполнится восемнадцать лет, и она навсегда освободится от вас.

— Заткни свою проклятую вонючую глотку! — заорала Анжелика.

— Нет, миссис де Монтиньи, — отвечал Джино. — Это вы заткните свою.

— Джино! — воскликнула Джулия.

— Нет, мама, — ответил Джино. — Я знал, что она будет так вести себя. Ну, так мне все равно. Я не собираюсь уступать ей Лесли.

— Ты — мерзкая скользкая дрянь, — холодно сказала Анжелика. — Если бы ты знал, о чем говоришь, ты бы спасибо мне сказал, что я спасаю твою грязную шкуру.

Она не попросила Джузеппе, чтобы он налил ей еще. Она просто подошла к столу и небрежно наполнила свой бокал из кувшина с мартини.

— Лесли, — прошептала Алана, — давай уведем ее отсюда! Прямо сейчас!

Но Анжелика обернулась, опершись о стол, и смотрела, прищурившись, на свой бокал.

— Кстати, засранец, — сказала она, повернувшись к Джино, — тебе Лесли говорила когда-нибудь, что ей вообще нельзя выходить замуж?

— Что вы имеете в виду?

Анжелика посмоторела на него:

— Вы, макаронники, всегда любите хвастаться своими сыновьями, верно? Я думаю, Лесли не сказала тебе, что никогда не сможет иметь сына? А если сможет, то он будет безнадежно болен.

— Мама, о чем ты говоришь? — воскликнула Лесли.

— Гемофилия, — мягко ответила Анжелика. — Гемофилия, Джино. Ты знаешь, что это такое? Конечно, нет. Ну, так я скажу тебе. Это редкое заболевание крови, которое передается в моем семействе через женщин всем мужчинам. Если ты женишься на Лесли и у вас будет сын, он погибнет от смертельного кровотечения.

— Ты врешь! — закричала Алана.

Анжелика не обратила на нее никакого внимания.

— И это еще не все. О, нет. Не так быстро. Знаешь ли ты, например, что в семье есть и другая болезнь. Да, к сожалению. Бабушка Лесли. Совершенно чокнутая. Уже много лет сидит в сумасшедшем доме.

— Лесли рассказывала мне о бабушке, — ответил Джино, покраснев от гнева. — Она сказала мне сразу же, как только мы полюбили друг друга.

— Я знаю от очень хорошего врача, — продолжала Анжелика, снова наливая мартини, — что эта болезнь наследственная. Иногда она пропускает поколение, как, например, наше, но кто знает, когда она проявится? У Лесли? У ее детей?

— Я не могу больше этого слушать! — закричала Джулия.

— Послушайте, вы, мне не нужны ваши эмоции, — сказала Анжелика. Ваши итальянские истерики все равно не растопят лед. Это вы пригласили меня сюда, чтобы поговорить. Ну так вы этого добились. — Она обернулась к Джино: — Ну, и что ты теперь думаешь по поводу женитьбы на Лесли?

Алана, застывшая, как и все в комнате, вдруг обнаружила, что может двигаться. Как будто бы она была одна и только это ненавистное улыбающееся лицо перед ней, блестящие глаза и красные губы, открывающие белые-белые зубы, было единственным, что существовало в этом мире.

— Ты — грязная тварь! — закричала она Анжелике. — Ты мерзкая лгунья! Это неправда, что мой брат умер от болезни. Ты убила его, ты и доктор Гордон. Я слышала, как ты говорила об этом. Ох, сколько же раз я тебя слышала. И видела тоже. Тебя, совсем раздетую, и его, как он тебя трогает, и целует, и говорит тебе, как это прекрасно. А ты его спрашиваешь, правда ли, что ты самая лучшая из всех, с кем он спал, и ваши приклеенные рты, и вы оба катаетесь по дивану, по полу…

Вся боль и ненависть, которые накопились за годы, выплеснулись из нее. Все годы, которые она провела, прячась под лестницей, наблюдая и слушая, в испуге и ужасе, ненавидя и любя, и в ожидании любви. Все эти длинные годы одиночества.

— Он говорил тебе, что ты стройная и упругая, как молодая девушка, и как это здорово, что можно ничем не пользоваться, а ты спрашивала его, действительно ли он доволен, что ты не можешь больше забеременеть, что ты стерилизована, дорогой, ты говорила — а он отвечал — да, да, да.

Анжелика де Монтиньи смотрела на Алану. Она видела, что девочка кричит на нее, потому что рот ее был открыт, некрасиво открыт, но Анжелике было все равно.

Дорогой Майлс, думала она как во сне. С самого первого свидания с ним не было никаких неприятностей. Любимый, дорогой Майлс.

Она так ясно видела его лицо, поначалу почти багровое от гнева, но не надолго.

Анжелика улыбалась, улыбалась и улыбалась и вообще не слышала Алану. Как будто ее вообще не было в комнате.

— Ради Бога, Майлс, — сказала Анжелика в тот день, когда они уселись за темным угловым столиком в коктейль-баре Ливингстонской гостиницы, неужели ты думаешь, что сможешь сохранить в тайне свое убежище для гангстеров?

— Чего ты хочешь, Анжелика? Денег?

Она посмотрела на него с упреком.

— Разве я похожа на шантажистку? — спросила она, слегка надувшись.

— К сожалению, нет, — ответил Майлс Гордон. — Ты выглядишь в точности как большеглазый белокурый ангел с нежным лицом. Никто никогда не подумает, что на самом деле ты маленькая сука с черным сердцем.

— Это некрасиво, Майлс, — сказала она. — Во всяком случае, последняя часть.

— Анжелика, я женатый мужчина, у меня семья. Я не могу допускать, чтобы видели, как я здесь пью вместе с тобой. Ради Бога, перейдем к делу. Чего ты от меня хочешь?

— Ничего, Майлс, — ответила Анжелика, — совсем ничего. Я только хочу, чтобы мы были друзьями. Я всегда хотела, чтобы у меня был друг доктор.

Он не мог ей поверить и в то же время чувствовал, как его потихоньку отпускает.

— Ну, Анжелика, — сказал он. — Тебе не надо было проходить через это, чтобы стать моим другом. Я твой друг уже более двух лет.

— Нет, — торопливо ответила Анжелика. — Ты был моим врачом, а я твоей пациенткой. Существует очень большая разница между этим и тем, чтобы быть друзьями.

— Но, Анжелика…

— Послушай, Майлс, ты знаешь старую пословицу: "Сам погибай, а товарища выручай"?

— Ну и что же ты имеешь в виду? — спросил он.

Анжелика улыбнулась.

— Ничего, — сказала она. — За исключением того, что ты не будешь знать, когда мне потребуется такой друг, как ты. И зачем…

Он не мог удержаться от смеха.

— Знаешь что? — сказал он. — Ты и я, мы — два сапога пара. Хорошая пара. Каждый из нас старается быть номером первым.

— Точно, — ответила она и снова улыбнулась своей милой улыбкой.

Майлс Гордон заказал еще по рюмочке и откинулся на стуле.

— Скажи мне, — сказал он, — ты сообщила кому-нибудь еще о нашем секрете?

Анжелика продолжала улыбаться, держа сигарету во рту, и когда он наклонился вперед, чтобы поднести ей огонь, она посмотрела ему прямо в глаза.

— Конечно, нет, — ответила она. — Единственное, что я сделала, я записала все на листе бумаги и отдала его на хранение маминому нотариусу на тот случай, если со мной что-то случится.

Майлс Гордон засмеялся:

— Иногда ты очень умная, — сказал он, — а иногда — просто ужасная дура. Тебе приходило когда-нибудь в голову, что в течение часа я могу ликвидировать все эти — назовем их доказательствами — в Мемориальной больнице Миры Гордон. И зачем тогда будет нужна твоя бумага?

— Но ты этого не сделаешь, Майлс, — сказала она. — Нет. Не сделаешь. Ты слишком жадный.

И Майлс Гордон, подумав о новом "кадиллаке", стоявшем перед гостиницей, и о новом доме, который он начал строить в лучшем районе Ливингстона, признал, что Анжелика рассчитала правильно.

— Ты абсолютно права, — скзал он. — Мы нужны друг другу.

В течение нескольких месяцев их потребность друг в друге была неистовой и неутомимой, а затем, подобно огню, стала постепенно затухать.

После этого они стали видеться только случайно. Анжелика вращалась во все расширяющемся кругу друзей, но иногда они встречались то на одной, то на другой вечеринке с коктейлями. Анжелика всегда была очень осторожна.

— Здравствуйте, доктор Гордон.

— А, здравствуйте, миссис де Монтиньи. Как поживаете?

— Я чувствую себя намного лучше, спасибо, доктор. Новые таблетки, которые вы мне дали, — просто чудо.

— Миссис де Монтиньи, вы знакомы с моей женой?

— Нет.

— Эстер, это миссис де Монтиньи. Одна из моих пациенток.

— Как поживаете, миссис Гордон? Не могу вам сказать, как чудесно ваш муж помог мне. И моим детям. Мы никогда не чувствовали себя так хорошо.

— Очень приятно слышать, миссис де Монтиньи.

— О, дорогие. Пожалуйста, извините меня. Я вижу, что пришла Пэт Кондон, а мне просто необходимо ее увидеть. До свидания, доктор Гордон, миссис Гордон.

— Очаровательная женщина, Майлс.

— Кто?

— Миссис де Монтиньи.

— Да. О, да. Принести тебе еще выпить, дорогая?

И все же однажды раздался телефонный звонок, который, Майлс это знал, обязательно должен был прозвенеть.

— Майлс? Это Анжелика. Ты мне нужен.

— В чем дело?

— Я приду вечером к тебе в отделение.

Сомнений не было. Анжелика была снова беременна.

— Я говорила, что наступит время, когда ты мне будешь нужен, Майлс, сказала Анжелика, — и это время пришло.

Я знал, подумал он, я знал, что этим кончится.

Я надену свое маленькое черное платье, подумала Анжелика. И надела.

Она появилась в отделении как настоящий ангел. Анжелика. Анжелика, ангел. И сказала:

— Майлс, настало время pасплатиться со мной. Помоги мне.

Доктор Майлс часто слышал выражение "мокpый, как мышь"". Но только сейчас понял, что это значит. Ничто не заставит меня сделать абоpт, мысленно твеpдил он, ни мой большой дом, ни жена, ни дети.

Расплатись со мной. Верни мне долг сейчас же!

— Хорошо, Энджел, ложись на стол и давай посмотрим, в чем дело.

Окончив осмотр, он знал, что легко мог бы сделать то, о чем она просила. Но нет, подумал он, ни за что.

— Анжелика, слишком поздно. Слишком поздно, но я помогу тебе. Потерпи в последний раз, и я сделаю так, что это больше не повтоpится.

— Что ты этим хочешь сказать, черт возьми?

— Анжелика, есть разные способы. Я сделаю так, что с тобой это никогда не пpоизойдет.

— Ты уж постарайся как следует. Помни — я знаю о твоих темных делишках, и я распну тебя.

Трудно было поверить, что с губ ангела могут слетать такие слова.

— Мы сделаем кесарево сечение, — сказал он. — Это просто, Анжелика. Мне нужно будет только убрать по дюйму от каждой трубы и это никогда не повторится.

— Угости меня рюмочкой, — сказала она.

— Я не могу сейчас.

— Ты можешь всегда, когда я хочу этого, — ответила Анжелика.

Слава Богу, думал в тот день доктор Гордон, стоя у операционного стола, что у меня есть возможность это сделать, что у меня есть своя собственная клиника. Но все равно он волновался.

Отрежь эти трубы, Майлс. Отрежь пуповину у ребенка. Перевяжи ее. Скорей, скорей, скорей! Ничинай шить. Быстрей!

Я никогда не видел так много крови.

Пожалуй, когда все кончу, выпью две или три рюмки, подумал он. Теперь все в порядке, она стерилизована. Швы наложены и с ребенком все в порядке. Теперь няня может продолжать. Я свое дело сделал.

Он повернулся к няне: — Наблюдайте за этим ребенком, — сказал он. — Я хочу, чтобы за ним было постоянное наблюдение.

Он никогда по-настоящему не доверял Эстер как няне. Эстер была склонна к небрежности. Она стала няней только потому, что это была профессия, ведь если у тебя есть профессия, то ты уже человек.

И Эстер ответила:

— Конечно, доктор.

Но ведь девушке нужно иногда выпить чашечку кофе или выкурить сигарету. И вот Стефен де Монтиньи лежал в своей кроватке и жизнь вытекала из него — капля за каплей. Сколько капель крови может быть в маленьком, совсем крошечном ребенке?

— Что вы наделали?! — закричал доктор Гордон, который вернулся в клинику позже и зашел посмотреть на ребенка.

Но было слишком поздно, и никто не мог спасти Стефена.

— Боже мой, где же вы были? — раздраженно спросил он Эстер. — Почему вы не следили за ним?

Доктор Гордон повернулся и направился к комнате Анжелики. Что-то заставило его вернуться. Что? Разве он знал? Но почему?

Несчастный случай, убеждал он себя, идя по длинному холлу. Несчастный случай. Я не хотел этого. Было так много крови, и на все просто не хватало времени. Я должен был проверить ребенка, прежде чем доверить его няне, особенно такой, как Эстер, но вдруг я почувствовал, что мне надо уйти оттуда.

Но я вернулся.

— Он умер. Он умер, Анжелика, — сказал доктор Гордон, стоя у ее кровати.

— Но я жива.

— Анжелика, твой сын умер.

Анжелика пожала плечами.

Начать с того, что она никогда не хотела сына, и все, о чем она сейчас думала, это когда же она сможет вернуться домой.

— Что ты сделала? — спросила Моника у нее ночью.

— Мама, он умер. Ребенок умер.

— Он умер, как твой отец?

— Нет, мама, не так. Может быть, у нас такая судьба, чтобы рядом с нами не было мужчин. Я скажу тебе, мама, что такое рай — это чтобы у тебя было все время то, чего ты хочешь. Для этого мне не нужен мужчина.

Моника посмотрела на нее и подумала: Боже, кого я родила?

— Мама, не смотри так, как будто у тебя разбито сердце. Мы же этого хотели, и ты и я. Райский сад — это единственное место, где можно обойтись без мужчины.

Моника только посмотрела на нее и подумала: я убила его. Я убила своего внука.

Она все стояла и смотрела на Анжелику, на ангела.

И Анжелика улыбалась ей своей милой улыбкой.

— Анжелика, скажи мне, это правда, что у него было смертельное кровотечение?

— Конечно, мама. Гемофилия. Это болезнь аристократов, а я ведь всегда была принцессой.

Моника была даже не в состоянии заплакать.

— И много было крови?

— Да, конечно, мама.

— Как у твоего отца?

— Нет, мама, не так. У отца не было кровотечения. Ты же знаешь.

Кроме Моники, никто больше не слышал, как плакал Этьен. Она слышала. У нее было странное ощущение. Она не могла назвать это другими словами странное чувство. Никогда за всю свою жизнь она не чувствовала себя так странно.

Сколько крови! Сколько крови, думала она, я утону в ней. Но я не убивала его! Я не убивала Армана! Я не убивала Стефена!

Она кричала и Этьен нашел ее на полу.

— Я умираю в океане крови.

— Я слышала тебя, — кричала Алана. — О, сколько раз я тебя слышала. Ты можешь тут пытаться обмануть Лесли и всех Донати, но меня ты не обманешь. Я слышала это вместе с бабушкой, и я слышу это вместе с тобой каждый день и каждую ночь.

— Пожалуйста, не обижайте друг друга, — всхлипнула Лесли.

Но ее никто не услышал. Алана и Анжелика смотрели друг на друга.

— Мама, пожалуйста! — кричала Лесли. — Пожалуйста!

Неожиданно Алана повернулась к ней и сказала:

— Я столько раз слышала, как ты говоришь: "Пожалуйста, не обижайте друг друга". Мне не нужна ни ты, ни твои просьбы. Я тебя слышала много лет и старалась что-то исправить. Ты хотела хорошего мужа, Лесли. Теперь у тебя есть Джино. Ради Бога, отвяжись от меня. Знаешь, от чего меня тошнит? Не от Анжелики, а от тебя, да, я устала и меня тошнит от тебя. Я хочу стать тем, кто получает. Я уже беру, беру и беру. А что ты будешь делать Лесли? Ты увидишь, что ошиблась, потому что я не соответствую тому светлому представлению о мире, которое у тебя существует. Кому нужен Адам в раю? У нас может быть рай без него, Лесли, поэтому не говори ни слова.

Лесли только посмотрела на нее и сказала:

— Пожалуйста, не делай так, не надо.

— Слушай, — сказала Алана, — с меня хватит. По самую макушку. Я же тебе сказала. Отныне я собираюсь твердо помнить, что единственное, что для меня важно, — это я. Я, Лесли, только Алана, ясно?

Она оглядела комнату. Впечатление было такое, как будто всех заморозили во время игры в шарады. Анжелика у кувшина с мартини, с раскрытым ртом. Лесли, ее лицо было закрыто белокурыми волосами. Семья Донати с выражением смущения на лицах, как будто они, находясь в кинотеатре, только что поняли, что они смотрят не тот фильм, который объявлен в афишах. И Джино, огромный и бесстрастный, глядящий на Лесли с любовью в глазах.

— Пойдем, мама, — устало сказала Алана. — Дерьмо попало в цель, и поскольку мы с тобой бросили его, то мы можем отправиться домой.

Глава шестая

Алана де Монтиньи сидела в кресле в помещении, которое она со смехом называла жилой комнатой.

— Жилая комната, а? — с горечью говорила она иногда. — Послушайте, в таком сарае вообще нет ничего жилого.

Она зажгла другую сигарету и поднесла свой стакан к свету.

Кровавая Мэри — это все-таки вещь, подумала она. Ну, и проклятый цвет.

Она слегка удивилась, как вообще у нее могла возникнуть такая мысль, а потом вспомнила, — от сестры. Но у Лесли всегда был чудной взгляд на вещи.

— Смотри, смотри, — всегда говорила Лесли. Но если Алана соглашалась посмотреть, то это всегда было какой-нибудь дурацкой шуткой, вроде того, что Лесли наливает сливки в холодный кофе.

— Смотри, смотри, — скажет Лесли, глядя, как сливки падают на дно, а затем поднимаются, образуя водоворот в стакане. — Разве ты видела когда-нибудь такую красоту?

Алана улыбнулась и ополовинила свой стакан. Эта Лесли была как постоянная головная боль. Все у нее было очаровательное, изумительное, фантастическое, замечательное. Чудачка. Таких как Лесли лучше сразу сажать в психушку. Но тогда нельзя свалить на них всю вину, в особенности когда вся семья не в своем уме. Ну, например, кто, кроме такой идиотки, как Анжелика, мог назвать дочерей Алана и Лесли, если они носят фамилию де Монтиньи? А сын Анжелики, будь он жив, носил бы имя Стефен. Стефен де Монтиньи, обалдеть можно.

Она допила стакан и пошла на кухню, чтобы приготовить еще одну порцию Кровавой Мэри. Вернувшись, она снова уселась в кресло, закинув ногу на подлокотник. И услышала, как ее мать, Анжелика, которая все еще жила в старом доме, сказала:

— Алана, какая ты противная и невоспитанная.

— А ты, ма, — автоматически ответила она, — шлюха, лгунья, змея и Бог знает что еще. И отвяжись от меня.

Когда Лесли была рядом, она всегда выполняла роль сладкоречивого миротворца.

— Пожалуйста, Алана, — скажет Лесли. — В конце концов, она твоя мать. — Или наоборот Лесли скажет: — Пожалуйста, мама, Алана ведь тоже твоя плоть и кровь.

Да, мы настоящий клан, это точно. Клан де Монтиньи. О Господи.

Она сунула указательный палец в стакан и кубики льда закружились в водовороте.

Да. Я, многомужняя, чудачка Лесли, шлюховатая мама Анжелика и старая сумасшедшая бабушка Моника. Был еще папа Этьен, который хотел уйти и исчез где-то в Тихом океане в последние дни войны. А еще матушка Симона и большие толстые тетки, Жозефина, Шарлотта и Сесиль, да еще слабоумный дядюшка Реми и старый пьяница дядя Кристоф. Да. Ну и клан. Клан де Монтиньи из Ливингстона, Нью-Гэмпшир.

И из всех, кого Алана знала, единственно кто, пожалуй, понимал это, был муж Лесли, Джино Донати. Вот это подходящее имя. Джино Донати.

Алана хихикнула.

Хороший старина Джино, большой черный кудрявый Джино, здоровый как грузовик, который женился на Лесли, когда ей исполнилось восемнадцать. Теперь бедняжке Лесли двадцать один и у нее уже появился животик после того, как она родила троих детей за три года. Алана подумала, что груди у нее тоже отвисли, но Джино по-прежнему был от нее без ума.

— Настоящая крестьянка, — сказала Анжелика, когда Лесли родила третьего ребенка. — Наверное, она пошла в вашу бабушку Симону.

— А чего ты пропускаешь умерших, ма? Ты и сама неплохо справлялась. Если бы был жив мой брат, ты бы сравнялась с Лесли. Трое детей за три года.

И так всегда было между Анжеликой и Аланой. Две кошки в мешке. По крайней мере, так стало с тех пор, как Алане исполнилось шестнадцать и она увидела, как Анжелика собирается поступить с Лесли.

Люди обычно думали, что Алана старшая из сестер, потому что казалось, что она намного лучше ориентируется в жизни. Да, у нее были чертовски хорошие учителя, чтобы ее сориентировать. У нее была Анжелика, а до нее Моника. И она видела Лесли, которой они обе чуть не разбили сердце. И Лесли всегда была настороже в ожидании этого.

Но не я, подумала Алана. Не тот птенчик. Поэтому я и выскочила.

Она перевела взгляд на стакан. Он был пуст. Боже, как быстро исчезает коктейль, лениво подумала она. Ну да ладно, пока есть водка и томатный сок, старушка Алана всегда сумеет о себе позаботиться.

Идя на кухню, она ударилась бедром о дверной косяк, но почти не почувствовала боли.

На этот раз у нее ушло больше времени на приготовление напитка. Все получалось не так как надо и она облила блузку томатным соком.

— Черт возьми, — сказала она, — похоже, я набралась.

О Боже, теперь она опять слышала Анжелику.

— Ты противная и невоспитанная.

— Наверное, я пошла в своего старика, а, ма?

— Конечно. Он был совершенно невоспитанным.

Алана вернулась к своему креслу. Она перегнулась через подлокотник за сигаретами.

Интересно, где ты теперь, совершенно невоспитанный человек, подумала она. Как у тебя дела, па? Что новенького в крошечной могиле посреди Тихого океана? Скажи, это была неплохая мысль.

Она встала и подошла к граммофону. Поискала и нашла пластинку. Она поставила ее на диск и только спустя несколько минут, ругаясь, ей с трудом удалось установить иглу на начало.

— Что нового? — спросила пластинка. — Как мир относится к тебе?

Она села на пол и стала слегка раскачиваться в ритме музыки, вспоминая, как видела отца в последний раз. Он приезжал домой однажды в отпуск, вероятно, чтобы повидать ее и Лесли. Она это хорошо помнила, потому что Лесли задала один из своих дурацких вопросов:

— Папочка, какой самый счастливый день в твоей жизни?

Этьен, держа в руке рюмку, долго смотрел на Лесли. Алана знала, чего ждала бедняжка Лесли. Какого-нибудь дурацкого ответа вроде "Ну, конечно же, день твоего рождения". Но Этьен посмотрел Лесли прямо в глаза. — День, когда япошки разбомбили Пирл Харбор.

Алана запрокинула назад голову и засмеялась, а Лесли так и сидела с растерянным видом, как будто ее ударили по лицу. Разве Лесли могла понять, что у старика уже крыша поехала. Дурочка Лесли все была занята поисками Синей птицы.

— Но, папочка… — начала Лесли.

— Ты чертовски права, — продолжал Этьен, — Пирл Харбор. Я узнал, что мы вступили в войну и наконец я смог убраться от Анжелики.

Ну и шуточки! День, когда япошки разбомбили Пирл Харбор!

Что нового? Как мир относится к тебе?

Алана де Монтиньи, чьи мужья носили фамилии Тэркот, О'Брайен и Пакен, швырнула в стену свой пустой стакан. Что проку было ей от них или от кого-нибудь еще? В первый раз она вышла замуж, после того как ушла Лесли, чтобы убраться от Анжелики, а второй — чтобы избавиться от первого мужа. В третий — почему она вышла замуж за Пакена? Да какая разница? Он был хуже всех, да, в конце концов, все мужики одинаковы. По крайней мере, ей повезло больше, чем Лесли, у которой уже три отпрыска. За это время у нее было три любовника, а теперь она свободна и может завести себе нового.

Алана откинула назад голову и заплакала, как ребенок. Громко и безудержно. Она плакала, как будто вообще не могла остановиться.

Лесли проснулась, толкнула Джино локтем и сказала:

— Разве это не самый прекрасный день в твоей жизни?

Он придвинулся и поцеловал ее заспанное лицо.

— Детка, ты говоришь это каждый день.

— Если ты сейчас же не согласишься, — сказала Лесли, — то не получишь завтрак.

— Что за черт, — сказал Джино, — почему в пижаме ты выглядишь так сексуально?

— Не знаю, — ответила она. — Наверное, ты так меня воспринимаешь. Ты знаешь, какого цвета сегодня небо?

— Да, да, знаю.

— И это тоже знаешь? Что все небеса, которые мне нужны, — они рядом со мной?

— Ладно, — ответил Джино. — А что будет, когда твоя мать позвонит в следующий раз? Или твоя сестра?

— Это бывает не очень часто, Джино. И мама теперь совсем одна, с тех пор как Алана ушла. Джино?

— А?

— Джино, что будет с мамой?

— Ее ударит молния, вот что будет с твоей мамой.

— А с Аланой, Джино? Алана не такая, как мама.

— Алана с каждым днем становится все больше на нее похожа, — ответил Джино.

— Алана всегда была на нашей стороне, Джино. Вспомни, как она встала против мамы в тот раз у вас в доме? Эта история с гемофилией одно время очень меня беспокоила. Я рада, что Алана не побоялась сказать маме, что она лжет.

— Когда это было? Три года назад. Нет, почти пять. Ну да, она выступила против твоей матери, а затем перешла на тебя и облила тебя грязью.

— Алана больше похожа на меня, чем на маму, Джино, — сказала Лесли.

— Да, очень похожа. У тебя трое детей за три года, а у Аланы три мужа.

— А папа, Джино?

— Ваш старик был хорошим парнем. Сколько мог, он удерживал грязный конец палки. А потом он схватился за порох. Помнишь, что он сказал тебе в тот раз, когда ты спросила, какой самый счастливый день в его жизни?

— И куда это привело его, Джино? — спросила она. — Маленький белый крест на каком-нибудь острове на юге Тихого океана, номер вместо имени. У него даже не было достойного христианского погребения.

— Немного от него осталось для погребения. Да если бы оно и состоялось, кто бы пришел на его похороны? Твоя мать? Чтобы сплясать на его могиле.

— Я ушла, Джино, — сказала Лесли. — Я и Алана. И ты. Ты ушел, Джино.

Он пожал плечами и засунул руку под ее пижаму, стиснув пышную белую грудь.

— Лучше я буду здесь с тобой в постели, милая.

Она отвела его руку.

— Нет, Джино. Я имею в виду не сейчас. Я хочу поговорить.

Его пальцы дотронулись до ее соска и по телу Лесли пробежала сладостная дрожь.

— Не могу, когда ты так делаешь, — задыхаясь, сказала она.

— Ну, так о чем ты хотела поговорить? — спросил он, чувствуя, как она дрожит.

— Что с ними будет, Джино? С Аланой и мамой?

— Ничего, — резко ответил он, — совсем ничего. С ними ничего не случается. В этом мире Анжелики и Аланы живут и живут, милая.

В них никогда не ударит молния. Нет, они живут, думают только о себе, причиняют боль другим, берут и никогда не дают. И эти — они такие же. Лесли, ты хочешь, чтобы тебе причинили боль, ты хочешь попробовать им помочь? Так им не нужна твоя помощь, милая. Они просто хотят тебя съесть.

— Анжелика — моя мать, Джино. А Алана — сестра.

— Та еще мать, Анжелика, — сказал он.

— Ты знаешь, что с ними будет, Джино?

— У обеих дырки в голове.

— Нет, правда, Джино, ты знаешь?

— Их не вылечит ничто, кроме хорошего удара молнии.

— Нет, Джино, я серьезно. Они не могут любить. Не могут, верно, Джино?

Он сжал ее грудь и упругий сосок тут же затвердел.

— Ты можешь любить, сказал он. — Ты можешь давать. Так дай.

— Я могу, верно, Джино? Мы с тобой счастливы, ты и я.

— Да, но если Анжелика позвонит в следующий раз, или Алана? — спросил Джино.

— Мне все равно, все равно.

Единственное, что она чувствовала сейчас, были его губы на ее обнаженном плече.

— Мне все равно, — сказала она.

— Да, — ответил Джино, — а через день? Через неделю, через месяц, через год?

— Мне все равно, — повторила Лесли. — Обещаю тебе, дорогой. Мне безразлично.

— Тогда хорошо, — ответил Джино с улыбкой. — Тогда сегодня тебе безразлично. И если ты счастлива, завтра тебе будет безразлично. Почему мы не можем хоть раз заняться этим вовремя?

— Джино, Джино, я люблю тебя.

— Да. Да, я знаю, — сказал он.

Примечания

1

Мой ангел (фр.)

2

Мой маленький небесный ангел (фр.)

3

Нет, нет, моя малышка (фр.)

4

Моя малышка (фр.).

5

Около 178 сантиметров.

6

Один стоун равен 14 фунтам, или 6,35 килограммам.

7

Дедушка (фр.).

8

Около двух с половиной килограммов.

9

Моя белокурая малышка (фр.).

10

Мой маленький ангел (фр.).

11

Да, тетушка (фр.).

12

Милая тетушка (фр.).

13

Идем играть (фр.).

14

Смотрите… Она говорит по-английски. Маленькая ирландка (фр.).

15

Это ужасно… Ребенок, который не может говорить на родном языке. (фр.)

16

Им (англ.).

17

Эти, они, то, театр (англ.).

18

Сумасшедший мой (фр.)

19

Положение обязывает (фр.)

20

Тише, тише, малышка (фр.)

21

Немногим больше 80 кг.

Content

Металиус Грейс
Нет Адама в раю

Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава пятая

Глава шестая

Примечания