Арсений Зайцов

1918. Очерки истории русской Гражданской войны

© Зайцов А., 2015

© ООО «Икс-Хистори», 2015

Предисловие к первому изданию

Предлагаемый вниманию читателя труд профессора полковника А. А. Зайцова является первой попыткой объективного исторического исследования нашей Гражданской войны. Все, что до сих пор напечатано, представляет собою мемуары и записи непосредственных участников этой войны или же «Истории», изданные большевиками.

Труды первой категории очень многочисленны. В большей своей части они представляют собою ценнейший исторический материал. Но, как правило, авторы их субъективны в своих оценках, в особенности те, которые играли наиболее видные роли в ходе самих событий. Служа основой для объективного, т. е. для истинного, научного исторического исследования, они сами не могут почитаться за таковые.

Еще большей односторонностью страдает вторая категория трудов. Здесь мы имеем дело уже с преднамеренным искажением событий. Большевистская власть в составлении истории Гражданской войны видит одно из средств для создания себе морального престижа в глазах будущих поколений России, а также в глазах мирового общественного мнения. Преследуя эту цель, большевистские авторы не останавливаются ни перед сознательной клеветой на своих врагов, ни перед радужной раскраской своих красных героев. Нужно всегда помнить «социальное задание», которое большевистские деспоты ставят своим авторам, а именно – создание легенды, на которой их «комсостав» мог бы «воспитывать» защитницу III Интернационала – Красную армию.

Из только что сказанного видно, какое большое значение имеет появление в печати первого действительно научно объективного военно-исторического труда, посвященного изучению нашей Гражданской войны.

Однако труд А. А. Зайцова ценен не только тем, что он первый. Он ценен и сам по себе. Читатель легко убедится в этом, прочтя книгу.

Я же укажу здесь на то, что почитаю за главное достоинство книги.

Из исследования А. А. Зайцова ярко выступает мысль о тесной органической связи нашей Гражданской войны с войной мировой. Эта неразрывная связь предопределила не только характер действий на территории России держав Согласия и Центральных держав, но и те главные стратегические ошибки, которые сделало наше главное командование.

Первые продолжали вести войну между собой в Русском Доме, нисколько не считаясь с интересами самих хозяев этого Дома. Такое поведение союзников России, забывших свой долг перед Россией, так много раз выручавшей их в предшествующие годы войны, находит свое объяснение в том, что сами союзники продолжали вести борьбу не на жизнь, а на смерть… В этих условиях на циональный эгоизм, свойственный британской, а особенно французской политике, проявился с особенной силой.

Вместе с этим вожди, выдвинутые на верхи в начальный период революции, продолжали жить иллюзией возможности для России продолжать мировую войну вопреки воле русских народных масс. В политическом отношении это привело к захвату государственной власти большевиками, в стратегическом отношении – к крупным ошибкам высших руководителей в ведении Гражданской войны. Особенно рельефно это выразилось в том, что А. А. Зайцов удачно обобщил в словах «проблема Царицына».

Будем надеяться, что прием, который сделает этой книге читатель, позволит талантливому автору продолжать свою работу по исследованию нашей Гражданской войны.

Н. Н. Головин

Предисловие автора

Прошло 13 лет со времени окончания нашей Гражданской войны. Отсутствие материалов, неизбежное для эпохи разрухи и разложения, в которой она протекала, и недоступность для нас и тех разрозненных и случайных первоисточников, которые все же частично сохранились в архивах Советской России, конечно, не позволяют сейчас дать исчерпывающего исторически точного ее описания. Но отсутствие этих первоисточников, обязательных для изучения истории внешних войн, не является безусловным препятствием для изучения нашей Гражданской войны. Конечно, мы не располагаем архивами. Но так ли много могут дать русские архивы для изучения нашей Граждан ской войны? И так ли нам нужно сейчас исчерпывающее описание всех ее эпизодов и создание многотомного тяжеловесного исторического труда, значение которого сможет быть оценено лишь бесстрастными историками будущего? Не важнее ли подвести итоги ее опыта в тот период, когда этот опыт еще не устарел и когда изучение нашей Гражданской войны имеет еще практическое значение?

Задачей настоящего труда поэтому и является не исчерпывающее описание всех ее перипетий, а лишь стремление уловить своеобразие ее характера и понять природу Гражданской войны в русских условиях в нашу эпоху. Конечно, опыт ее условен. Она происходила на значительно более пониженном этапе техники, чем хотя бы послед няя война 1914–1918 гг., и велась в обстановке разрушавшейся материальной базы страны.

И тем не менее именно самим своим своеобразием она резко поставила проблему многогранности военного искусства и условности и относительности ценности боевого опыта войны. Во многие фетиши мировой войны она внесла свои очень ценные коррективы. Правда, что вместе с тем она внесла еще больше нездорового в умы и военные доктрины ее участников. Разобраться во всем этом, отмести все уродливое и уловить все ценное и является насущной задачей современного историка нашей Гражданской войны.

Попытки ее изучения как нами, так и красными грешат преобладанием мемуарной литературы. Отдельные труды красных, стремящиеся обнять ее в целом, сбиваются на стремление все объяснить противопоставлением побеждающего пролетариата «отмирающему капитализму». Конечно, подобное толкование очень поверхностно, если не наивно. Но в то же время и типичное для нашей страны стремление все объяснить главным образом подавляющей численностью красных и тем, что население еще не «переболело» большевизмом, конечно, тоже не вскрывает всех истинных причин нашего поражения и конечной победы красной стороны.

Нашу Гражданскую войну нельзя рассматривать как некое обособленное столкновение двух мировоззрений, двух систем на территории России в 1918–1920 гг. Начатая в разгаре мировой войны и завершившаяся в период ее ликвидации, она тесно с ней переплеталась и связывалась. Многое в ней становится понятным лишь при разборе ее с точки зрения всего комплекса мировых событий той эпохи.

Колебания военного счастья обеих коалиций в последний год мировой войны и следствия перенапряжения, вызванного войной у всех ее участников, оказывали решающую роль на ход нашей гражданской. Многое и нами и красными во время ее ведения просто недоучитывалось. Тем более важно сейчас в этом разобраться.

Слишком велика была наша ставка для того, чтобы не стремиться найти и понять причины нашего конечного поражения и извлечь из этой войны опыт для будущего.

Париж, 1 декабря 1933 г.

Глава 1. Общая характеристика нашей Гражданской войны 1918–1920 гг.

Противоречия между центром России и ее окраинами. Рабочие и революционная демократия. Казачество. Крестьянство. Экономическая разруха, паралич военной промышленности и разруха транспорта, резко понизившие по сравнению с мировой войной общий технический уровень, на котором велась наша Гражданская война. Своеобразие нашей Гражданской войны. Удельный вес России в мировой войне к началу Гражданской. Неотделимость нашей Гражданской войны от мировой и влияние на нее последней. Сложность и необходимость поэтому изучения нашей Гражданской войны исходя из общей обстановки, в которой она протекала. Деление ее на основные периоды.

Война, в которой обе стороны поставили на карту самый вопрос своего физического существования, после трехлетней, исключительной по ожесточенности борьбы закончилась победой красных. Белые были последовательно разбиты на всех фронтах. Но не везде победили и красные. Финляндия, Эстония, Латвия и Польша отстояли свою независимость, родившуюся на развалинах русского фронта мировой войны. Отстояла захваченную в разгаре русской революции Бессарабию и Румыния. Единые красные имели далеко не единых политических противников.

Русская революция разрушила не только социальные устои, на которых держалось государство Российское, но и те скрепы между окраинами и центральным ядром, которые лежали в основе устройства Российской империи. Первое явление резче бросалось в глаза участникам Гражданской войны. Выход России из мировой войны, диктатура пролетариата, грабеж «награбленного», сметавшая весь веками установившийся социальный порядок волна восставших низов и исторически окутанный мистическим ореолом «черный передел» земли крестьянством слишком били по воображению и слишком задевали участников Гражданской войны. Второе явление – распад империи из-за центробежных устремлений окраин, переставших ощущать притяжение распущенного большевизмом центра, – вначале осознавалось гораздо слабее, и его смысл и значение обеими сторонами сначала явно недооценивались. Красными самоопределение народов мыслилось все же в рамках нарождавшейся, по их представлениям той эпохи, мировой революции. Белые были склонны пренебрежительно называть его «самостийничеством» и стремились к возрождению Российского государства в пределах и формах дооктябрьского переворота. Широкая автономия Польши и Финляндии были, по существу, максимумом допускавшихся ими уступок центробежным устремлениям. Окраины стремились закрепить независимость или обособленность своего существования. Цели эти были прямо противоположны, и лишь борьба с общим для обоих противобольшевистских течений (и белого, и окраинных) врагом – большевиками временно сглаживала это коренное противоречие в целях борьбы.

Между тем центробежные стремления окраины были объяснимы.

Финляндия, коренные польские земли западнее Немана и Буга, вся правобережная (т. е. расположенная на западном берегу Днепра) Украина (кроме г. Киева), Бессарабия и Закавказье были вовлечены в состав Российской империи лишь примерно за сто лет до начала нашей Гражданской вой ны. Полное замирение Кавказа относится лишь ко второй половине XIX в., и только прибалтийская провинция (Ингерманландия, Эстония и Латвия) вошли в состав империи за два столетия до начала Гражданской войны.

Паралич центра в 1917 г. сразу нарушил то тяготение, которое уравновешивало центробежные стремления окраин.

Уже Февральская революция, свергнувшая создавшую из Московской Руси Российскую империю династию, нанесла непоправимый удар престижу и собирательной способности центра. Историческая роль нашей династии в цементировании разноплеменного государства Россий ского и в связи центра с окраинами, безусловно, была недооценена русской контрреволюцией. Авторитету и престижу центральной власти падением династии был нанесен жестокий удар. Замена понятия государства Российского, исторически вылившегося в Российскую империю, идеей национальной России в корне нарушала те взаимоотношения между центром и окраинами, на которых держалось здание империи. Удельный вес центра упал, а удельный вес окраин повысился. Печальный опыт растратившего за восемь месяцев своего существования в 1917 г. престиж центра Временного правительства ставил под большой вопрос собирательную способность заменившей идею общероссийской династии идеи национальной России. Вопрос был, пожалуй, не столько в том, насколько идея монархии была возможна и уместна в эпоху нашей Гражданской войны, сколько в том, что падение династии в корне меняло иерархию отношений центра к окраинам. Взамен исторически сложившихся взаимоотношений, основанных на подчиненности интересов окраин интересам объединявшего и представлявшего общеимперскую идею центра, рождалась идея договорных отношений между ними. Идея национальной России в разноплеменной империи, наследуя традиции российской монархии, не обладала ни ее авторитетом, ни ее возможностями. Окраины поняли это сразу, и в этом основная причина того разнобоя в стане противников красных, который так типичен для эпохи нашей Гражданской войны. Навыки и приемы императорской России были не по плечу ее наследникам. Падение династии рождало новую эру не подчиненных, а договорных отношений между представителями общероссийского центра и центробежными силами российских окраин.

Принявшее участие в нашей Гражданской войне население октябрьским переворотом было разделено на два стана. С одной стороны – правящие и имущие классы и офицерство, за счет унижения и разорения которых другая часть населения получила столь желанные для них мир и землю. Именно мир, какой угодно ценой, хотя бы, по образному выражению самих же большевиков, даже «похабный», и «черный передел» земли крестьянством, а не классовая война или «перманентная революция» Троцкого были лозунгами, нашедшими отклик в широких слоях населения России, поддержавших большевиков.

Но кроме этих двух основных группировок выделились еще два слоя «наследников революции», выигравших от нее и заинтересованных в ее углублении и продолжении. Рабочему классу Октябрьская революция дала власть, и его партия – коммунистическая – стала единой правящей партией в стране. С другой стороны, Февральская революция ввела в правящий слой полуобразованные классы, не имевшие доступа к верхам социальной (кстати, очень демократической, ибо образование давало возможность занятия самых высших постов в империи независимо от происхождения) иерархии Российской империи. Получив от революции доступ к верхам власти, они цепко за нее держались. «Полуинтеллигенты», или так называемая «революционная демократия», в 1917 г. заставили признать их «годность» править Россией. Изгнанная из центра большевистским переворотом, заменившим ее пролетариатом, она осела на не освоенных еще большевиками к началу Гражданской войны окраинах и крепко держалась за вы рванные ею еще в начале революции, до большевизма, привилегии.

Наряду с этими основными группировками среднее положение между окраинами и населением центра страны занимало казачество. Исторические условия создали из этих военных поселений на окраинах, постепенно отдалявшихся от центра империи, совершенно самобытные, жившие в значительной мере обособленной жизнью от остальной страны, казачьи территории. Экономические привилегии, сопровождавшиеся, правда, несравнимо более тяжелыми по сравнению с остальным населением страны условиями несения воинской повинности, и особый корпоративный казачий дух и уклад жизни неизбежно должны были привести казачество к столкновению с нивелирующими стремлениями большевиков. Весь во прос был лишь в том, что казачество вначале верило в возможность обособленного существования наряду с большевиками и считало, что нейтралитетом в борьбе оно сможет сохранить свои вольности. Так же как и у окраин, связь казачества с общероссийским центром была сильно подорвана падением династии, и, несмотря на общность происхождения и религии, казачество после русской революции, что бы там ни говорилось, по существу дела, не стремясь к отдалению от России, все же чрезвычайно ревниво относилось к своей обособленности и с общероссий ской властью стремилось войти не в подчиненные, а в равноправные, основанные лишь на договорах, отношения.

Громадная ценность казачества для вооруженной борьбы с большевизмом заключалась в том, что казачьи земли являлись исходными территориями для оформления во оруженной борьбы и давали готовые кадры живших на этих территориях бойцов. И действительно, вся история нашей Гражданской войны указывает на ту громадную роль, которую сыграло в ней наше казачество, быстро после первых колебаний понявшее, что без вооруженной борьбы ему своих вольностей и своей самобытности от большевиков не отстоять.

Однако без вовлечения в борьбу широких крестьянских масс (составлявших около 4/5 населения России) овладеть всем массивом российской территории не могли ни пострадавшие от революции, ни наследники октябрьского переворота. И имущие классы, и офицерство, и казачество в противоестественном, по существу дела, союзе с «революционной демократией», родившемся на почве лишь отрицательного отношения и тех и других к большевизму, с одной стороны, и рабочий класс с коммунистами – с другой, были слишком малочисленны сами по себе для возможности прочного освоения собственными силами российской территории. И белые, и красные одинаково нуждались в вовлечении в вооруженную борьбу основного слоя населения России – крестьянства.

Вопрос привлечения на свою сторону крестьянства был центральным вопросом предстоявшей вооруженной борьбы. Крестьянство, добившись мира, приступило к «черному переделу» земли. К вооруженной борьбе оно не стремилось, и по существу его отношение к ней было нейтральным, но все его симпатии к началу Гражданской войны были целиком на стороне большевиков, позволивших ему бросить фронт и привлекавших его миражем захвата и дележа земли. Оголение русского фронта, однако, еще не означало конца мировой войны, а «черный передел» готовил крестьянству большие сюрпризы в виде «продразверстки» 1918 г.

Но крестьянство в начале Гражданской войны твердо верило и в прочность мира, и в осуществление своей заветной мечты – захвата земли. Воевать оно поэтому совершенно не собиралось, и в начале нашей Гражданской войны будущее поведение этой стомиллионной инертной массы в процессе вооруженной борьбы оставалось загадкой. Ясно было лишь то, что из этой борьбы может выйти победителем только тот, кто привлечет его на свою сторону.

Мировая война и революция 1917 г. подорвали экономическую базу страны. Оккупация немцами 18 губерний (14 целиком и 4 частично) и особенно разруха 1917 г. резко понизили производительные силы страны. По сравнению с 1914 г. к началу Гражданской войны сбор хлебов упал на 12 %, а валовая продукция промышленности – на 23 %. Итак, уже революция 1917 г. свела на нет достижения русской промышленности, широко развернувшейся под влиянием требований мировой войны.

В дальнейшем, в ходе Гражданской войны, снижение экономической базы пошло уже прямо катастрофическим темпом. К ее концу сбор хлебов составлял лишь 62 %, а валовая продукция промышленности упала до 11 % довоенной. Нижеприводимая таблица (№ 1) дает это снижение по годам для главных отраслей тяжелой промышленности.

Из этой таблицы видно, что первый год революции (1917) дал снижение производства тяжелой промышленности, т. е. основной базы современной военной промышленности, в среднем на 10–30 % по сравнению с последним дореволюционным годом. В дальнейшем первый год Гражданской войны дал снижение уже на 60–80 % в среднем, а второй год Гражданской войны – в среднем еще на 50 % по сравнению с предшествующим ему годом. В конечном итоге, к концу Гражданской войны добыча угля составляла лишь 23 %, нефти – 38 %, чугуна – 2,6 %, а стали – 3,7 % довоенного уровня.

Таблица № 1. СНИЖЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ БАЗЫ РОССИИ ЗА ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

В том же положении была и легкая промышленность. Производство сахара упало до 6,7 %, а хлопчатобумажной промышленности – до 5,1 % довоенного уровня.

То же состояние разрухи сказывалось и на железнодорожном транспорте. Нижеприводимая таблица (№ 2) дает основные цифры состояния транспорта во время Гражданской войны по сравнению с довоенным уровнем.

Таблица № 2. РАЗРУХА ТРАНСПОРТА ЗА ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ[1]

Из этой таблицы видно, что разрушение транспорта шло сразу по двум направлениям – уменьшалось наличие парка подвижного состава и повышался процент неисправных паровозов и вагонов. В результате число «здоровых», т. е. исправных, паровозов по сравнению с послед ним дореволюционным годом уменьшилось почти втрое, а исправных вагонов – вдвое. Наконец, последняя строчка таблицы указывает на общую мощь железнодорожного парка. На один исправный паровоз в 1916 г. приходилось в полтора раза меньше вагонов, чем к концу Гражданской войны (30 вместо 43).

Разрушение железнодорожной сети за время войны измеряется следующими цифрами:

Таблица № 3. РАЗРУШЕНИЯ НА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ СЕТИ РОССИИ ЗА ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ (всего разрушено)[2]

К тому же к концу Гражданской войны выслужили все сроки около 2/8 общего количества шпал и требовали срочной замены пришедшие в полную негодность 2900 км рельсов, между тем как наличие имевшихся в распоряжении ресурсов не превышало 10 % потребности (не более 290 км рельсов).

При подобной разрухе промышленности и транспорта, естественно, не могла работать и военно-техническая база. Действительно, хотя вся военная промышленность и была сосредоточена в центральной части России (Петербург, Подмосковный район и лишь отчасти Поволжье), в течение почти всей Гражданской войны остававшейся во власти большевиков, падение ее производительности было не менее катастрофичным. Нижеприводимая таблица (№ 4) дает это в цифрах.

Таблица № 4. СРАВНЕНИЕ РАБОТЫ РУССКОЙ ВОЕННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ПО ГЛАВНЫМ ПРЕДМЕТАМ СНАБЖЕНИЯ ЗА ВРЕМЯ МИРОВОЙ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙН[3]

То есть, иначе говоря, весь подъем русской военной промышленности за время мировой войны за первый же год революции был сведен почти на нет. Декабрь 1917 г. дает по сравнению с январем того же года почти тройное снижение производства винтовок, пулеметов и ружейно-пулеметных патронов и в 11 раз – по производству основного образца артиллерийских орудий – 76-мм (3») легких пушек. Последствием октябрьского переворота было снижение уже за два первых месяца 1918 г. производства русской военной промышленности еще втрое – по винтовкам, вдвое – по пулеметам и в 4,5 раза – по ружейно-пулеметным патронам. Все попытки красных ее поднять за годы Гражданской войны смогли вернуть ее лишь к уровню середины 1915 г., т. е. эпохи начала развертывания нашей военной промышленности во время мировой войны.

Еще хуже обстояло дело у белых, совершенно лишенных на занимавшихся ими территориях заводов военной промышленности.

Ясно, что в условиях подобной разрухи наша Гражданская война протекала совершенно на ином этапе развития техники, чем непосредственно ей предшествовавшая и еще длившаяся в ее начале мировая война. Иной технический этап относит ее скорее к эпохе второй половины XIX в., чем к первой четверти ХХ. И это не могло не сказаться на приемах ее ведения и на возможностях, которыми располагали для решения своих задач обе боровшиеся стороны. Наша Гражданская война на десятилетия отставала от техники своей эпохи и велась в условиях такой экономической разрухи и такой технической немощи, которая, несмотря на всю нашу отсталость, так дорого нам стоившую в 1914-1917 гг., все же была невозможна в дореволюционной России. Примитивность технических средств, которыми располагали обе стороны, наложила резкий отпечаток на характер ее ведения, вызвав к жизни, казалось бы, давно уже отжившие свой век и примитивные формы. Необъятные же пространства России еще более разрежали и те скудные технические средства, которыми располагали боровшиеся стороны. Ведь если русский фронт мировой войны (1500 км) вдвое примерно превосходил французский, то фронты нашей Гражданской войны достигали временами впятеро большего протяжения, доходя до 8000 км…

Скудность технических средств и российские просторы, на которых разыгралась война, привели к той ничтожной насыщенности и плотности ее фронтов, которые возродили давно всеми забытый размах операций и те тактические приемы, которые артиллерией, авиацией и танками давно уже были сданы в архив.

Несмотря на весь ее внешний примитивизм, наша Гражданская война тем не менее представляет большой и чисто военный интерес, подчеркивая разнообразие форм военного искусства и приоткрывая завесу над многим из того, что было от нас скрыто позиционным характером мировой войны.

Наша Гражданская война перелилась непосредственно из внешней и притом коалиционной войны, потребовавшей от России наибольшего напряжения за всю ее историю со времен Наполеона. Она от нее неотделима. Ни наши противники, ни наши союзники не могли не считаться с наличием России, особенно в первый ее год, когда судьбы мира еще решались вооруженной борьбой на полях Франции и Греции (Салоники). Неотделима она от нее и потому, что 39 месяцев вооруженной борьбы России с коалицией Центральных держав выработали известную военную доктрину, создали известные представления о характере современной вооруженной борьбы и, главное, приучили к известным масштабам, созданным внешней войной. Все это было целиком перенесено в совершенно иные условия нашей Гражданской войны, и лишь ее непосредственный опыт заставил многое переменить и многое совершенно отбросить. Но пока Гражданская война в самом процессе борьбы выработала новые приемы и формы, влияние опыта и представлений мировой войны оказывало самое существенное влияние на ее ведение.

Октябрьский переворот практически означал окончание трехлетней вооруженной борьбы с коалицией Центральных держав на русских фронтах. Но от этого мировая война лишь вступала в новую форму. Октябрьский переворот только еще больше перемещал ее центр тяжести на французский фронт.

Удельный вес России в мировой войне вернее всего определяется не столько ее влиянием в среде коалиции, сильно подрывавшимся нашей технической отсталостью и финансовой зависимостью, сколько тем количеством сил наших противников, которые мы оттягивали на себя во время войны.

К началу революции, т. е. к 15 марта 1917 г., распределение сил Центральных держав по главным фронтам было таково[4]:

французский – 142 дивизии[5], русский[6] – 120 дивизий[7].

Как это ни может показаться странным, но русская революция и почти мгновенно после нее начавшееся разложение нашего фронта вызвали новое его усиление германскими дивизиями. Отчасти это делалось за счет новых формирований, а отчасти за счет перебросок с французского фронта. Всего за время с 15 марта по 1 сентября 1917 г. немцами было сформировано 14 новых дивизий, и в то же время число дивизий на нашем фронте увеличилось также на 14 дивизий, т. е. все усиление германских армий за первую половину 1917 г. целиком было ими использовано для усиления русского фронта. При этом число германских дивизий на нашем фронте к 1 сентября 1917 г. – 90 являлось максимальным за все время войны…

Поэтому к 1 сентября 1917 г. соотношение сил наших противников на главных фронтах войны было следующим:

французский фронт – 142 дивизии,

русский фронт – 134 дивизии.

14 сентября был арестован Керенским Верховный главнокомандующий генерал Корнилов, и только с этого времени наши противники стали оголять русский фронт. Всего за осень 1917 г. до октябрьского переворота немцами было переброшено с русского фронта во Францию 7 дивизий, и ко времени захвата власти большевиками (7 ноября 1917 г.) соотношение сил на фронтах было таково:

французский фронт – 151 дивизия,

русский фронт – 127 дивизий[8].

То есть к октябрьскому перевороту, несмотря на полное разложение нашей армии за восемь месяцев правления Россией Временного правительства, все же число дивизий наших противников на русском фронте увеличилось по сравнению с последними дореволюционными месяцами 1917 г. на 7 единиц.

Иначе говоря, к началу нашей Гражданской войны по своему удельному весу русский фронт лишь на 1/6 уступал главному фронту мировой войны. Ясно, что то или иное течение событий в России не могло не задевать самым чувствительным образом и наших союзников, и наших противников. Поэтому, как только после октябрьского переворота германские дивизии русского фронта потекли сплошной волной на французский фронт, наши союзники не могли не стремиться как-то этот поток задержать. В этом, конечно, и лежит основная и, пожалуй, единственная причина их интервенции в 1918 г…

11 ноября 1918 г. мировая война кончилась победой союзников. Значение России и для наших бывших врагов, и для наших друзей сразу упало почти до нуля. Попытки вооруженной борьбы с коммунизмом как с мировым злом довольно скоро были заменены нехитрой идеей «санитарного кордона» из лимитрофов и контролем над областями России, которые союзники не хотели отдавать во власть большевиков (Грузия, Азербайджан, Дальний Восток). В смысле же поддержки вооруженной борьбы белых с красными все ограничилось посылкой избытков запасов вооружения и снаряжения, оставшихся от мировой войны. Тем не менее союзная интервенция и в 1919 г. оказывала решающее влияние на ход нашей Гражданской войны. Борьба с коммунизмом, часто в ту эпоху трактовавшимся в Европе как послевоенная болезнь побежденных в связи с вспышкой большевизма в Центральной Европе в 1919 г., как-то в представлении победителей еще сливалась с эпохой вооруженной борьбы в мировую войну.

Созданная союзниками в противовес Германии Польша определенно намечалась ими в качестве орудия борьбы с большевизмом, и ее выступление весной 1920 г. не может не рассматриваться как продолжение интервенции союзников. Ведь не случайно же, конечно, совпадение даты признания Францией генерала Врангеля (10 августа 1920 г.) и начала сражения красных и поляков под стенами Варшавы (12 августа 1920 г.).

Победа поляков во второй половине сентября 1920 г., с точки зрения союзников, устранила непосредственную угрозу коммунизма Европе, и заключенное большевиками с поляками 12 октября 1920 г. в Риге перемирие можно считать концом интервенции и заключительным актом влияния на нашу Гражданскую войну войны мировой. Эвакуация Крыма (14–16 ноября 1920 г.) через месяц после Рижского перемирия по существу дела является концом и нашей Гражданской войны. Попытки закрепиться в Приморье в 1921–1922 гг. носили слишком местный и провинциальный характер для того, чтобы их можно было включить в ход нашей вооруженной борьбы с красными, носившей совершенно иной размах и ставившей себе совершенно иные и другого масштаба цели.

В общероссийском масштабе эвакуация Крыма, несомненно, была эпилогом нашей вооруженной борьбы с коммунизмом.

Прямое или косвенное влияние мировой войны красною нитью проходит через всю нашу Гражданскую войну, и только учитывая ее влияние, можно ее ввести в правильную историческую перспективу. Вмешательство в нее и наших противников, и наших союзников имело место тогда, когда это диктовалось интересами мировой войны и ее ликвидации. Вне этого интервенция, с их точки зрения, не оправдывала неизбежно связанных с нею жертв. Неизбежность борьбы капиталистического мира с коммунизмом, ясно сознаваемая этим последним, ведь и до сих пор не осознана Европой и Америкой. Только становясь на эту точку зрения, можно беспристрастно судить их поступки. Романтика в политике в ХХ столетии, несомненно, является анахронизмом, и строить на ней расчеты не приходилось и не приходится.

Именно исходя из этой неотделимости нашей Гражданской войны от войны мировой, изложение событий нашей вооруженной борьбы с красными приходится вести не по отдельным ее фронтам и не отделяя боровшихся в ней с красными белых от окраинных государств, а в общем масштабе борьбы, в которой порой самым причудливым образом переплетались действия и отдельных фронтов, и лимитрофных государств, и наших союзников, и наших противников по мировой войне. Лишь не теряя из виду общей картины борьбы, можно верно оценить и усилия, и степень влияния каждого из фронтов, и при этом неизбежно приходится пересмотреть некоторые из установок, получивших общее признание именно в силу искусственного их выделения из общих рамок борьбы в целом.

Тактические формы борьбы представляют гораздо меньший интерес, чем оперативные, в силу громадного снижения общего технического уровня, на котором происходила наша Гражданская война. Однако разнообразие условий борьбы на отдельных фронтах дает все же довольно много поучительного в этом отношении. Поэтому и опыт отдельных тактических эпизодов, и характер вооруженных столкновений в разные периоды и на разных фронтах нашей Гражданской войны, конечно, требуют изучения. Весь вопрос только в том, чтобы эти тактические формы и характеристики борьбы на отдельных фронтах не заслоняли общей оперативной и стратегической картины всей войны в целом. Иначе опыт борьбы на отдельных фронтах неизбежно ведет к опасным обобщениям и искажает многогранный характер нашей Гражданской войны, создавая искусственную схему несуществующих в действительности каких-то особых приемов ведения Гражданской войны в отличие от приемов ведения военных действий вообще. Искусственное создание особой теории Гражданской войны в противовес общей теории военного искусства при внимательном изучении нашей Гражданской войны не выдерживает критики. Теория военного искусства одинакова для всякой войны. Весь вопрос лишь в ее применении и в учете общих условий вооруженной борьбы. А эти условия различны для каждой войны. Поэтому и гражданские войны разных эпох так же отличаются друг от друга, как и войны внешние на разных этапах истории.

Опыт нашей Гражданской войны, конечно, представляет несомненную и большую ценность для русских условий нашей эпохи, но от этого до создания на основании ее опыта общей теории всякой Гражданской войны, конечно, очень далеко, и подобные попытки заранее обречены на неуспех.

Общая политическая и стратегическая обстановка, в которой началась, развивалась и закончилась наша Гражданская война, совпадает с эпохой конца мировой войны и периода ее ликвидации. Поэтому в настоящих очерках и принято деление ее на периоды исходя из общей обстановки, в которой она протекала.

По существу дела, поэтому наша Гражданская война естественно делится на три основных периода. Первый – эпоха мировой войны, т. е. октябрьского переворота (7 ноября 1917 г.) до ее окончания (11 ноября 1918 г.)[9]. Второй – от перемирия на французском фронте до окончания борьбы с большевиками в общероссийском масштабе, т. е. до Новороссийской эвакуации вооруженных сил юга России, гибели адмирала Колчака, расформирования Северо-Западной армии генерала Юденича и эвакуации Архангельска и Мурманска. В общем, концом периода можно считать март 1920 г. Третий период характеризуется борьбой с большевиками Польши и Крымской армии генерала Врангеля (апрель – ноябрь 1920 г.).

В частности, первый период можно подразделить на следующие этапы:

1. Борьба до австро-германской оккупации и ухода Добровольческой армии в 1-й поход, обнимающая сопротивление Дона, Кубани и Украины, захват Румынией Бессарабии, зарождение Добровольческой и Кубанской армий на Дону и в Екатеринодаре до конца сопротивления Дона и Кубани. Началом его приходится считать октябрьский переворот (7 ноября 1917 г.), а концом – вторую половину февраля 1918 г.

2. Австро-германская оккупация Прибалтики, Западной Белоруссии, Украины, Крыма и Финляндии и 1-й Кубанский поход Добровольческой армии, т. е. эпоха с конца февраля по начало мая 1918 г.

3. Оформление русской контрреволюции, выразившееся в создании противобольшевистских фронтов на севере (Архангельск – Мурманск), по Волге, восстаниях Дона и Терека, июльских восстаниях правых и левых эсеров в Подмосковном районе и завоевании Добровольческой армией Кубани, т. е. лето 1918 г. (от начала мая до 1 сентября).

И наконец, 4. Осень 1918 г., или период стабилизации создавшихся летом антисоветских фронтов, сопровождавшийся частичными успехами Добровольческой армии на восточной Кубани и частичными неудачами Приволжского фронта и закреплением позиций Дона и Северной армии на Беломорском побережье (1 сентября – 11 ноября 1918 г.).

Второй период можно подразделить на следующие этапы:

1. Непосредственные следствия окончания мировой войны – падение и ослабление группировок, опиравшихся на оккупационные армии Центральных держав, создание новых государств на западной границе и военная интервенция союзников на юге России и в Закавказье. Одновременно с этим отход восточных армий к предгорьям Урала, выдвижение идеи общеимперской диктатуры адмирала Колчака и освобождение Добровольческой армией всего Северного Кавказа (11 ноября 1918 г. – конец февраля 1919 г.).

2. Переходный период – приспособление к новой обстановке, вызванной окончанием мировой войны. Перенос центра тяжести борьбы на юге с Кавказа на Дон, вооруженная интервенция и эвакуация союзниками юга России, создание западного противосоветского фронта и наступление армий адмирала Колчака от Урала до Волги (март – апрель 1919 г.).

3. Период оформления контрреволюции в общеимперском масштабе и ликвидация мировой войны – признание белыми фронтами правителем России адмирала Колчака, выдвижение Добровольческой армии на Украину и Нижнюю Волгу, наступление западного польско-латвийско-эстонского фронта, создание Северо-Западной армии генерала Юденича и отход армий Восточного фронта от Волги за Урал. Оформление конца мировой войны подписанием Версальского договора (май – август 1919 г.).

4. Общее наступление белых фронтов – Добровольческой армии на Москву (захват Орла), Северо-Западной армии на Петербург (захват Пулково) и армий Восточного фронта из Сибири к Уралу. Эвакуация союзниками Беломорского побережья и война белых с украинцами (сентябрь – первая половина октября 1919 г.).

5. Ликвидация белых фронтов – отход Добровольческой армии от Орла на Ростов (и крестьянские восстания на Украине), восточных армий в Сибирь и расформирование армии генерала Юденича (вторая половина октября – декабрь 1919 г.).

6. Агония белых фронтов – расстрел адмирала Колчака, ликвидация Северного фронта, Новороссий ская эвакуация (январь – март 1920 г.).

Третий период можно подразделить на:

1. Польское наступление на Украине и оформление Крымской армии генерала Врангеля (апрель – май 1920 г.).

2. Поход большевиков на Варшаву и выход армии генерала Врангеля на Нижний Днепр, к границам Дона и на Кубань (июнь – август 1920 г.).

3. Польско-советское перемирие и ликвидация Крымского фронта (сентябрь – ноябрь 1920 г.).

Глава 2. Сопротивление окраин октябрьскому перевороту и зарождение Добровольческой армии

Перемирие с австро-германцами в Бресте 15 декабря 1917 г. Украина. Дон. Генерал Алексеев на Дону. Прибытие на Дон быховских узников. Зарождение Добровольческой армии. «Паритетное» донское правительство. Кубань, Терек, Закавказье, Урал. Начало мирных переговоров в Бресте 22 декабря 1917 г. Наступление советских армий и вооруженная борьба на Дону и Украине. Сепаратный мир Центральных держав с Украиной и вступление большевиков в Киев 9 февраля 1918 г. Перерыв мирных переговоров в Бресте и отъезд Троцкого. Разрыв большевиков с Румынией, перемирие с ней и ультиматум большевиков Румынии 16 февраля 1918 г. Разгром польского корпуса. Советская власть в Финляндии. Самоубийство генерала Каледина 11 февраля 1918 г. Уход Добровольческой армии в задонские степи 20–21 февраля 1918 г. Захват большевиками Новочеркасска 25 февраля 1918 г. Роль донского казачества в начале Гражданской войны.

7 ноября 1917 г. большевики почти без сопротивления захватили власть в Петрограде. Попытка наступления войск генерала Краснова (будущего донского атамана) от Гатчины на Петербург окончилась 14 ноября неудачей и его арестом. Неделю спустя, к 15 ноября, большевикам удалось сломить сопротивление войск (главным образом юнкеров), поддерживавших Временное правительство, и в Москве.

Первой заботой новой власти вместе с декретом об отмене собственности и дележе частновладельческой земли[10] было стремление закончить войну. На следующий же день по захвате власти в Петрограде появился декрет «О мире». Временно и. д. Верховного главнокомандующего (после бегства Керенского) генералу Духонину 20 ноября большевиками был отдан приказ начать переговоры с австро-германцами. Отказ Духонина вызвал его смещение и назначение 22 ноября на его место большевика Крыленко.

26 ноября сменивший на посту Верховного главнокомандующего присяжного поверенного Керенского прапорщик Крыленко обратился по радио с предложением перемирия.

Получив его, генерал Людендорф запросил по телефону фактического главнокомандующего на русском фронте – начальника штаба принца Леопольда Баварского генерала Гофмана: «Можно ли разговаривать с этими людьми?» На что Гофман ответил: «Да, можно. Вашему Превосходительству нужны войска, и это первый их эшелон»[11].

2 декабря советская делегация, возглавленная Иоффе, Каменевым и Сокольниковым (бывший советский полпред в Лондоне), при секретаре (нынешнем заместителе народного комиссара по иностранным делам) Карахане и ряде военных экспертов перешла через линию германских окопов у Двинска и направилась в штаб германского Восточного фронта в Брест-Литовск. Руководство переговорами было возложено на генерала Гофмана. Любопытно, что в этот начальный период переговоров большевики, прекращая войну на русском фронте, в то же время еще настаивали на обязательстве немцев не перебрасывать во время переговоров новых сил на французский фронт, на что генерал Гофман охотно согласился, так как общая переброска была уже начата до начала переговоров и он мог обещать им не перебрасывать «новых» дивизий во время перемирия[12]. После довольно длительных переговоров Иоффе уехал в Петроград за полномочиями, и по его возвращении, 15 декабря, было подписано перемирие на срок с 17 декабря по 14 января (1918) с автоматическим его возобновлением в случае непредупреждения о его окончании одной из сторон за неделю до истечения срока.

Каково было впечатление немцев от этой делегации, можно судить из воспоминаний того же генерала Гофмана: «Так как делегация обедала вместе с нами в офицерском собрании, нам удалось ближе познакомиться с отдельными ее членами. Естественно, что при размещении за столом обладавшие правом решающего голоса члены делегации (т. е. Иоффе, Каменев, Сокольников, Карахан, некая Бызенко, крестьянин, солдат и рабочий) были посажены выше, чем военные эксперты – адмиралы и офицеры. Я никогда не забуду первого обеда с советской делегацией. Я сидел между Иоффе и Сокольниковым. Против меня сидел рабочий, которого явно смущали многочисленные предметы столового прибора. Он пытался пользоваться ими всеми, но только вилку он применял исключительно для чистки зубов. Наискосок, рядом с принцем Гогенлоэ, сидела г-жа Бызенко, а с другой его стороны – крестьянин. Этот последний был типичным русским мужиком с длинными седыми лохмами и напоминавшей дремучий лес огромной бородой. Подававший к столу вестовой не смог удержаться от улыбки, когда на его вопрос, предпочитает ли он красное или белое вино, крестьянин осведомился – которое из них крепче, так как на более крепком он и решил остановить свой выбор»[13].

По заключении перемирия, кстати, официально непризнанного на Юго-Западном, Румынском и Кавказском фронтах, на 22 декабря было намечено начало мирных переговоров в Бресте.

Однако ни Украина, ни казачьи области, ни Закавказье не признавали власти большевиков. Довольно медленно распространялась она и в Сибири, и то лишь вдоль железнодорожной магистрали. По существу дела, прочно в Сибири советская власть утвердилась лишь четыре месяца спустя после октябрьского переворота, когда 26 февраля 1918 г. на II съезде Советов был избран Сибирский Совет народных комиссаров и Сибирский Центральный исполнительный комитет.

Родная России по крови и вере Малороссия, или Украина, с колыбелью Русского государства – Киевом историческими судьбами была в течение столетий оторвана от Московской Руси. Левобережная Украина с Киевом, т. е. области по восточному берегу Днепра, воссоединилась с Россией лишь в середине XVII в. (по Переяславскому договору 1654 г.), но Правобережная Украина, т. е. Киевщина, кроме самого Киева, Волынь и Подолия, равно как и побережье Черного моря («Новороссия»), влились в состав Российской империи лишь в самом конце XVIII в. при императрице Екатерине II.

Революция 1917 г. сразу пробудила центробежные стремления, главным образом среди украинской интеллигенции и полуинтеллигенции.

Еще при Временном правительстве, в апреле 1917 г., на Украинском национальном конгрессе была выдвинута идея национально-культурной автономии[14], а 23 июня 1-м Универсалом были Украинской Центральной радой провозглашена эта автономия и создано украинское правительство в виде «генерального секретариата» в составе главным образом украинских социал-демократов (Винниченко, Ефремова, Петлюры и др.). Провозглашая автономию Украины, она, однако, определенно не стремилась рвать с Россией[15]. 16 июля 2-м Универсалом и одновременной декларацией общероссийского Временного правительства взаимоотношения с Украиной были урегулированы на основании некоторого компромисса, причем за Временным правительством было признано право ут верждения генерального секретариата. Впрочем, это по следнее право, по анализу профессора барона Нольде, было лишь внешней фикцией (rudum jus)[16].

Ни объем прав, ни компетенция генерального секретариата этим компромиссом даже приблизительно установлены не были. Весьма существенным пробелом в договоре рады с Временным правительством было и полное отсутствие указаний на территориальные границы Украины.

Октябрьский переворот Украиной признан не был, и 3-м Универсалом Центральной рады (20 ноября 1917 г.) была провозглашена Украинская Народная Республика.

3-й Универсал, провозглашая Украину народной республикой, все же не порывал единства с Россией, сохраняя с ней федеративную связь. Провозглашение республики объяснялось лишь отсутствием центральной российской власти, и первой задачей ставилась помощь всей России для создания общероссийской федерации[17].

Границы территории Украины и 3-м Универсалом определялись крайне неопределенно. В частности, было оговорено, что Крым не входит в состав Украины. Решение вопроса о тех уездах Холмской, Воронежской и Курской губерний, где большинство населения составляли украинцы, также предоставлялось будущему.

Наконец, 3-й Универсал очень радикально решал земельный вопрос, уничтожив право собственности на землю всего «нетрудового элемента».

Собственной вооруженной силой новая республика, конечно, не располагала, так как все попытки формирования украинских частей сводились лишь к созданию вооруженных ватаг, боевая ценность которых была близка к нулю. Зато на территории Украины стояли войска наиболее многочисленного и наилучше оборудованного из-за наступления 1917 г. нашего Юго-Западного и отчасти Румынского фронтов. Поэтому уже в декабре представитель союзников, французский генерал Табуи, признал Украинскую Республику!

«Вчера, – писал генерал Табуи 18 декабря 1917 г. украинскому генеральному секретариату, – я получил приказание предложить Вам возможно скорее уточнить для передачи во французское посольство программу действий, которую могло бы проводить в жизнь украинское правительство в целях финансовой и технической ее поддержки Францией»[18].

С 19 декабря Табуи считал, что Франция вступила в официальные сношения с Украиной[19], а с 3 января 1918 г. генерал Табуи был назначен комиссаром правительства Французской Республики при правительстве Украинской Республики[20].

Признал Украину и английский представитель г-н Пиктон Бэджи (Picton Bagee).

Несомненно, что выступление генерала Табуи находилось в связи с заключенной в Париже 23 декабря 1918 г. англо-французской конвенцией, легшей в основу разграничения сфер влияния в России. Конвенция была подписана с французской стороны Клемансо, Пишоном и Фошем, а с английской – лордом Мильнером и лордом Робертом Сесилем. Конвенция предусматривала действия французов «к северу от Черного моря против австро-германцев и враждебных союзникам русских (т. е. большевиков)»[21]. 3-й пункт конвенции ограничивал этот район Бессарабией, Украиной и Крымом. Англичанам поручались действия против турок, «к востоку от Черного моря – на казачьих территориях, Кавказе, в Армении, Грузии и Курдистане».

Генерал Табуи поэтому стремился поддержать попытки проведения украинизации Юго-Западного и русских войск Румынского фронта, полагая, что хотя бы этим путем удастся восстановить хоть обломки русского фронта. Эта точка зрения союзников при всей ее наивности, если учесть фронтовые настроения нашей солдатской массы осенью 1917 г., становится все же понятной, если вспомнить, что поток германских дивизий с русского фронта во Францию с октябрьского переворота до 1 мая 1918 г., когда эта переброска была закончена, равнялся 47 дивизиям, не считая тех 7, которые были уже переброшены за сентябрь и октябрь 1917 г. Усиление германского фронта во Франции на 54 дивизии, т. е. больше чем на 1/3 (всего к сентябрю 1917 г. у немцев на французском фронте было 142 дивизии), конечно, представлялось союзникам ката строфой, и ради прекращения этого потока они были готовы, да и должны были хвататься хотя бы как утопающий за соломинку.

Не меньший интерес своими естественными богатствами (особенно хлебом, скотом и конским составом) и возможностями ее противопоставления несговорчивым большевикам, наивно стремившимся связать мир с мировой революцией, Украина вызывала и у наших противников. Помощь союзников, связь с которыми была возможна лишь через Мурманск, Архангельск или Владивосток, после октябрьского переворота становилась для Украины совершенно иллюзорной. Признание Украины союзниками не могло ей дать ни войск, ни даже материальной поддержки. С другой стороны, тут же рядом стояли в зените своего могущества австро-германцы, склонные по многим причинам, из которых далеко не последней была идея расчленения и ослабления России, помочь осуществить Украине свою независимость. У других ворот, с севера, уже стучались большевики. Нужно было выбирать, и украинское правительство сделало свой выбор. Оно вы брало немцев.

Из не признавших октябрьского переворота казачьих областей на первом месте по своему удельному весу стоял Дон. Для правильного понимания роли Дона в начале Гражданской войны нельзя не остановиться хотя бы вкратце на его истории.

Зародившееся в низовьях Дона в середине XVI в., Донское Войско в начале своей истории было, в сущности говоря, совершенно независимым государственным образованием, связь которого с Москвой выражалась главным образом в пополнении его состава бежавшими из Москвы на Дон людьми[22].

В XVI в., пишет известный историк профессор Платонов, «казаки выходили на Поле (т. е. на территорию южнее Калужских, Тульских и Рязанских «мест») из Московского государства и литовско-польских окраин. В различных местах Поля появились казачьи городки, и один из них – Раздоры на Дону (у слияния Дона с Донцом) становится как бы центром для бродящих по Полю казачьих станиц, т. е. организованных казачьих отрядов. Во главе станиц стоят атаманы, они собирают вокруг себя сотни и даже тысячи казаков и с ними проникают с Дона на Волгу, Каспий и Яик (р. Урал). Они ведут постоянную борьбу с татарами, грабят всех, кого застанут на полевых дорогах между Москвой, Днепром и Черноморьем, но они же охотно нанимаются и на государеву службу, составляя особые отряды в московских войсках и поступая на службу к частным лицам. Не вошедшее в черту государства Поле стало, однако, русским и гостеприимно принимало в свои леса и на берега своих «польских» рек беглецов из государственного центра. Постепенно Московское государство стало осваивать Поле постройкой городов, занимаемых гарнизонами, обращая его как бы в пограничный военный округ. Но казачьи станицы по низовьям Дона и во вторую половину XVI в. продолжали оставаться вне всякого влияния московской власти. Приняв самое деятельное участие в Великой Смуте начала XVII в., донское казачество, несомненно, сыграло решающую роль в возведении на престол первого из Романовых царя Михаила Федоровича. Профессор Платонов определенно отмечает: «В русской письменности сохранился некоторый намек на то, что собор (1613) не сам пришел к мысли об избрании Михаила, а был к ней приведен посторонними давлениями, вмешательством со стороны. Есть рассказ, например, о том, что права Михаила на трон объяснил собору пришедший на его заседание какой-то «Славного Дону атаман»… есть и другой рассказ, что к троицкому монаху Аврааму Палицыну на монастырское подворье в Москве приходили вместе с дворянами и казаки с просьбой доложить собору их мысль об избрании Михаила. Эти не вполне определенные сообщения содержат в себе намеки, достаточно деликатные, на казачье влияние в Москве, на то, что первая мысль о Михаиле принадлежала именно казакам. Не намек, а прямые утверждения, и притом неделикатные, о том же самом исходили от поляков. В официальных объяснениях польских дипломатов с московскими в первое время по выборе Михаила москвичам приходилось выслушивать «непригожие речи». Лев Сапега грубо высказал Филарету (отцу царя Михаила Федоровича) при московском после, что «посадили сына его на московское государство одни казаки донцы»[23].

Несомненно, что внешняя роль донского казачества при избрании царем Михаила Федоровича не вполне точно отражала внутренний смысл событий[24], но также несомненно, что донское казачество этим актом впервые поднялось со ступени бродивших по Полю станиц на ступень составной части государства Российского.

После избрания царем Михаила Федоровича казаки основались на Дону в виде своеобразного сообщества с выборной властью (старшиной) во главе. Правда, что на Дон продолжали течь беглецы и собою «полнили реку», но с воцарением Романовых Дон уже перестал быть независимой вольницей и становится в некоторые вассальные отношения к Москве.

Вся история Дона в XVII и XVIII столетиях представляет собою борьбу старой идеи «беспардонной» казачьей вольницы с новым положением Донского Войска как составной части государства Российского. Подавление Москвой бунта донского казака Степана Разина в 1671 г. приводит к потере Доном права политического убежища беглых из Московского государства, и вассальные отношения Дона к Москве заменяются лишь автономией Дона. Присяга 1671 г. войскового круга вводила Дон и юридически в состав государства Российского. В 1705 г. Дон теряет и право убежища для беглых рабов, военнослужащих и т. п. Второй бунт, донского атамана Кондратия Булавина (1708), подавленный Петром Великим, быстро приводит к потере Доном и этой государственной автономии и замене ее лишь автономией областной. Выборный атаман заменяется атаманом наказным (1723), т. е. назначенным центральной властью, а Дон становится с 1721 г. лишь «Донской провинцией», подведомственной Военной коллегии. Третий бунт, донского же казака Емельяна Пугачева (1773–1775), лишает Дон и этой областной автономии, и на Дону вводится войсковое гражданское правительство, а в 1791 г. на Дону проводится и закрепощение крестьян. В 1848 г. войсковым атаманом назначается впервые даже не донец (генерал Хомутов), и эта традиция поддерживается до самой революции 1917 г.

Однако исторически создавшийся своеобразный уклад особой казачьей жизни с земельными привелегиями для казаков и особыми, несравненно более тяжелыми по сравнению с остальным населением империи, условиями воинской повинности остаются в силе. Наряду с казачьим населением, доходившим к началу нашей Гражданской войны до двух, например, миллионов донских казаков, в пределах области Донского Войска проживало, однако, еще свыше двух миллионов неказаков, так называемых «иногородних». В подавляющем большинстве это было пришлое в конце XVIII и особенно в течение XIX в. из центральных областей России малороссийское крестьянство и отчасти осевшее, главным образом на юге области, пришлое же городское и рабочее население. В 1915 г. иногородние составляли более половины населения области (56 %). Стремления иногородних, жаждущих приступить к дележу и частновладельческих, и казачьих земель, совершенно точно отражали общие стремления всего русского крестьянства в эту эпоху. Их чаяния и надежды были чаяниями всего русского крестьянства в конце 1917 г., и большевистский лозунг «черного передела» делал иногороднее население естественным союзником большевиков, тем более что словечко эсера Чернова о том, что «казакам придется потесниться на их землях», облекало эти чаяния в совершенно реальную для них форму.

Особенно сильным было преобладание иногороднего населения в юго-западной части области, главным образом в присоединенных к Дону лишь в 80-х гг. прошлого столетия городах Ростов с Нахичеванью и Таганрог и входившем в состав Таганрогского округа Донецком каменноугольном районе.

Революция 1917 г. сразу пробудила стремление к восстановлению самостоятельности Дона.

Уже в апреле 1917 г. в донской столице – Новочеркасске собрался первый Донской казачий съезд, который единогласно признал необходимым «восстановить седую старину – войсковой круг и выборного войскового атамана»[25]. В первой половине июня собрался войсковой круг и уже 1 июля 1917 г. избранный войсковым атаманом донской казак – генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин[26] во главе нескольких сот членов войскового круга, осененный старинными бунчуками, после двухсотлетнего перерыва шествовал, имея в руках древний атаманский пернач, в войсковой собор в Новочеркасске. В связи с выступлением Верховного главнокомандующего генерала Корнилова в сентябре 1917 г., Временное правительство объявило донского атамана его соучастником и «изменником родине», отдало его под суд и прислало приказ генералу Каледину явиться в Могилев для дачи показаний Чрезвычайной следственной комиссии.

Генерал Каледин гласно перед всей Россией заявил, что хотя он никакого участия в выступлении генерала Корнилова не принимал и о нем не знал, но если бы знал, то поддержал бы Корнилова всемерно, и готов нести полную ответственность как идейный его соучастник.

Войсковой круг, однако, стал на сторону своего выборного атамана и, заявив, что «с Дона выдачи нет», сам «судил» Каледина и, восстановив его в правах, «приказал ему вновь вступить в исполнение атаманских обязанностей».

Когда Временное правительство было свергнуто большевиками (октябрьский переворот), генерал Каледин занял совершенно определенную позицию непризнания и борьбы с захватчиками власти. Атаман и донское правительство (чисто казачье) 21 ноября 1917 г. приняли на себя всю полноту государственной власти в пределах Донской области. Донское Войско, «пока не образуется в России всенародная признанная законная общероссийская власть»[27], стновится независимым государственным образованием.

Этим начинается новая эпоха в жизни Донского Войска.

Симпатии численно преобладавшего иногороднего населения к большевикам и изменившееся положение Дона, ставшего самостоятельным государственным новообразованием, выдвигают идею так называемого «паритета», т. е. привлечения к правлению землей Донского Войска и иногородних на равных началах с казачьим населением. Созванный 15 декабря 1917 г. Большой войсковой круг (так называемый третьего созыва) принял идею паритета и, переизбрав генерала Каледина войсковым атаманом, постановил:

«1. Принять войсковому правительству всю полноту власти до создания законной всероссийской власти.

2. Предоставить половину мест в правительстве (8 мест) представителям от неказачьей части населения.

3. Назначить на 11 января 1918 г. новый съезд войскового круга и съезд неказачьего населения как съезд Краевого учредительного собрания»[28].

Таким образом, идея казачьего противосоветского фронта, чем по существу дела было донское правительство до принятия паритета, была заменена идеей независимого демократического государства, половина населения которого, получившая теперь равное участие во власти, была настроена по отношению к большевизму далеко не непримиримо. Ища союзников в борьбе с большевизмом, донское казачество в изменившейся политической обстановке решило опереться как раз на те слои, которые именно этой поддержки ему дать не могли. Оригинально, что октябрьский переворот, выдвинув идею независимости Дона, как-то затемнил в представлении его правителей истинные интересы казачества. Сам Каледин высказался на войсковом круге: «Управлять областью, опираясь только на одну часть населения, невозможно. К местным делам необходимо привлечь все население области»[29]. Войсковой же круг пошел еще дальше, полагая, «что на Дону власть конструировалась по принципу, провозглашенному большевиками, – самоопределения народностей, что войсковой круг – демократическое учреждение, что неказачье население привлекается к власти совместно с казаками на равных началах», и решил послать делегацию для переговоров в 17-й стрелковый полк (карательный отряд большевиков на пограничной станции Чертково) и даже «к Ленину в Петроград вместе с представителями карательного отряда для выяснения дела и для возвращения на место (?) 17-го стрелкового полка»[30]. И это в то время, когда большевики уже разгромили (29 ноября) и арестовали заседавший в Петрограде Совет Союза казачьих войск за его протест против посылки на Дон карательного отряда, а ни одно казачье войско не признало Советов. Всего этого круг не знал…

То же стремление отмежеваться от большевиков, которое введением паритета ослабляло способность сопротивления Дона советской власти, привело и к другому совершенно нежизненному объединению по чисто территориальному признаку земель юго-востока России. Еще до октябрьского переворота – 2 ноября – был подписан договор об образовании Юго-Восточного союза представителями войск Донского, Кубанского, Терского и Астраханского и горцами Кавказа, а 27 ноября новое, совершенно фиктивное объединенное правительство этого союза «открыло свои действия» на Кубани в Екатеринодаре.

Между тем реальная обстановка на Дону определенно первой задачей выдвигала не строительство Донского государства, а вооруженную борьбу с большевизмом. Возвращавшиеся на Дон казачьи полки, в значительной степени распропагандированные на фронте, однако, воевать не хотели.

15 ноября, день спустя после утверждения советской власти в Москве, на Дон прибыл генерал Алексеев[31]. Он сразу же приступил к организации общероссийской вооруженной силы, сперва называвшейся Алексеевской организацией, а впоследствии ставшей Добровольческой армией.

29 ноября в Макеевке (в Таганрогском округе, центр угольной промышленности) была провозглашена Дон ская социалистическая республика, а 3 декабря 272-й пехотный запасный полк, вынесший резолюцию о непризнании власти донского правительства, был генералом Калединым разоружен при содействии офицеров Алексеевской организации. Однако в ночь на 9 декабря в Ростове была провозглашена советская власть при помощи прибывших в Ростов матросов Черноморского флота.

Генерал Каледин вначале на предположение генерала Алексеева «воспользоваться юго-востоком России, и в частности Доном, как богатой и обеспеченной собственными вооруженными силами базой для того, чтобы собрать там оставшиеся стойкими элементы – офицеров, юнкеров, ударников, быть может, старых солдат и организовать из них армию, необходимую для водворения порядка в России», хотя и согласился дать приют русскому офицерству, но просил «не задерживаться в Новочеркасске более недели и перенести свою деятельность за пределы области – в Ставрополь или Камышин»[32]. Обстановка, сложившаяся в ночь на 9 декабря в связи с восстанием в Ростове, однако, изменила его первоначальную точку зрения, и, придя к генералу Алексееву, он сказал: «Михаил Васильевич. Я пришел к вам за помощью. Будем как братья помогать друг другу. Всякие недоразумения между нами кончены. Будем спасать, что еще возможно спасти».

Алексеев просиял и, сердечно обняв Каледина, ответил ему: «Дорогой Алексей Максимович. Все, что у меня есть, рад отдать для общего дела»[33].

При содействии офицеров и юнкеров Алексеевской организации генерал Каледин к 17 декабря, т. е. ко времени созыва 3-го круга, подавил восстание ростовских большевиков.

Одновременно с этим генерал Каледин после долгих колебаний из-за нежелания рисковать жизнями молодежи уступил настоятельным просьбам и разрешил для обороны Дона формирование партизанских отрядов. Это разрешение подняло настроение в Новочеркасске. Инициатором и главным вдохновителем партизанской борьбы был есаул В. М. Чернецов. После него разрешение формировать партизанские отряды получили есаул Семилетов, прапорщик Назаров и сотник Попов. Практически партизанские отряды представляли, из-за «нейтралитета» возвращавшихся с фронта донских полков, единственную реальную донскую силу в руках атамана.

В эти же дни (т. е. в середине декабря) стала прибывать на Дон и группа быховских узников. Арестованные в связи с сентябрьским выступлением генерала Корнилова сам генерал Корнилов, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Лукомский, главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин, 1-й генерал-квартирмейстер Ставки генерал Романовский и начальник штаба Юго-Западного фронта генерал Марков были Керенским заключены в Быховскую тюрьму. Октябрьский переворот поставил на очередь вопрос ликвидации Ставки и Быхова. 1 декабря временно исполнявший должность Верховного главнокомандующего генерал Духонин прислал генералу Корнилову телеграмму с сообщением о приближении большевиков к Могилеву и о том, что к 6 часам вечера в Быхов будет подан поезд, на котором рекомендовал, взяв с собою текинцев, отправиться на Дон. Поезд, однако, подан не был, и генерал Корнилов, вызвав коменданта тюрьмы, сказал, что 2 декабря он вместе с заключенными с ним генералами покинет Быхов. При этом генерал Корнилов решил идти с охранявшим Быхов Текинским полком, а остальным четырем генералам он предложил отправиться в путь самостоятельно[34].

В этот же день советская делегация у Двинска перешла через линию фронта, направляясь для заключения перемирия в Брест, а на следующий день бандой большевиков в Ставке был зверски убит временно исполнявший должность Верховного главнокомандующего генерал Духонин.

После ряда перипетий генерал Корнилов 19 декабря, т. е. сейчас же после подавления Ростовского восстания, прибыл на Дон. Следовавшие одиночным порядком генералы Лукомский, Деникин, Романовский и Марков прибыли в первых числах декабря, но по совету генерала Каледина, первоначально кроме генерала Романовского оставшегося в Новочеркасске при генерале Алексееве, уехали на Кавказ и вернулись на Дон лишь с прибытием генерала Корнилова[35].

К началу мировой войны лишь генерал Лукомский занимал крупный пост в центральном управлении Военного ведомства, генералы же Корнилов и Деникин были только что произведенными в этот чин генерал-майорами, и первый командовал перед войной бригадой, а второй произведен в генералы в 1914 г., лишь за несколько месяцев до войны, и получил назначение генерала для поручений при командующем войсками Киевского военного округа. И по возрасту (генералу Лукомскому было 49, Корнилову – 47, Деникину – 45 лет), и по выпускам из Академии Генерального штаба (выпуски 1897–1899 гг.) они принадлежали к другому поколению, чем генералы Алексеев и Каледин (60 и 55 лет, выпусков из академии 1890 и 1889 гг., причем генерал Каледин был старше генерала Алексеева по академии на год). Генералы Романовский и Марков были еще моложе, начав войну полковниками, не командовавшими еще полками. Им ко времени прибытия на Дон было соответственно 40 и 39 лет. Все прибывшие из Быхова генералы, правда, во время войны достигли высших постов в армии, но все-таки в глазах генералов Алескеева и Каледина они, конечно, принадлежали все же к другому, младшему поколению.

В своих воспоминаниях и генерал Лукомский, и генерал Деникин не скрывают того конфликта, который возник на почве возглавления добровольческой организации генерала Алексеева. Генерал Лукомский пишет о своем впечатлении по прибытии в Новочеркасск (29 декабря): «Я застал генерала Корнилова в большом колебании. Формирование Добровольческой армии было уже начато генералом Алексеевым. По характеру генералы Алексеев и Корнилов мало подходили друг другу. Корнилов считал, что дело может пойти успешно лишь при условии, если во главе будет стоять один человек. Алексеев говорил, что роли можно распределить; он указывал, что в его руках останутся финансовые вопросы и политика, а Корнилов всецело займется формированием армии и ее управлением. Корнилов доказывал, что их параллельная деятельность будет вызывать постоянные трения, и прежде всего в финансовых вопросах. Затем Корнилов указывал, что с развитием дела ему, как командующему армией, придется вплотную подойти к внутренней политике, которая будет находиться в ведении Алексеева… В сущности говоря, это сознавал и генерал Алексеев, предложивший генералу Корнилову такое решение: «Вы, Лавр Георгиевич, поезжайте в Екатеринодар и там совершенно самостоятельно приступайте к формированию частей Добровольческой армии, а я буду производить формирования на Дону». Генерал Корнилов категорически от этого отказался, сказав, что это не выход из создавшегося положения и что это будет еще хуже. «Если бы я на это согласился, то, находясь на таком близком расстоянии один от другого, мы, Михаил Васильевич, уподобились бы с вами двум содержателям балаганов, зазывающих к себе публику на одной и той же ярмарке». Генерал Корнилов хотел ехать на Волгу, а оттуда в Сибирь. Он считал более правильным, чтобы генерал Алексеев оставался на юге России, а ему была дана возможность вести работу в Сибири. Он доказывал, что для дела это будет лучше»[36].

Генерал Деникин пишет[37]: «19 декабря приехал Корнилов, с нетерпением ожидаемый всеми. После первого свидания с Алексеевым стало ясно: совместная работа их вследствие взаимного предубеждения друг против друга будет очень нелегка. О чем они говорили, я не знаю, но приближенные вынесли впечатление, что расстались они темнее тучи… Предстояло решить основной вопрос существования, управления и единства Алексеевской организации. По существу, весь вопрос сводился к определению роли и взаимоотношений двух генералов – Алексеева и Корнилова… Между тем обоим в узких рамках только что начавшегося дела было, очевидно, слишком тесно».

В конце декабря в Новочеркасск прибыли представители образовавшегося осенью 1917 г. в Москве из представителей буржуазно-либеральных кругов так называемого Московского центра. 31 декабря состоялось первое большое совещание генералов и московских делегатов. Эти последние настаивали на том, чтобы генерал Корнилов оставался на юге России и работал совместно с генералами Алексеевым и Калединым. Так как генерал Корнилов не соглашался, то было заявлено, что «московские общественные организации совершенно определенно поручили объявить, что руководители антибольшевистского движения могут рассчитывать на моральную помощь лишь при условии, что все они (Алексеев, Корнилов и Каледин) будут работать на юге России совместно… Генерал Корнилов принужден был согласиться»[38].

Генерал Деникин, описывая это совещание, говорит: «Произошла тяжелая сцена, Корнилов требовал полноты власти над армией, не считая возможным иначе управлять ею, и заявил, что в противном случае он оставит Дон и перейдет в Сибирь…»[39]

Наконец 6 января 1918 г. был объявлен приказ о вступлении генерала Корнилова в командование армией, которая с этого дня официально стала именоваться Добровольческой армией, а генерал Лукомский был назначен ее начальником штаба.

Генерал Корнилов был вынесен судьбой на гребень контрреволюционной волны. Все его прошлое, красочность и оригинальность его фигуры как-то невольно вы двигали его на роль всероссийского диктатора. Несомненно, что генерал Корнилов это сознавал, и его тянуло на широкий общероссийский простор. На Дону ему было тесно. Его манила Сибирь. Ореол его имени был, несомненно, крупнейшей ценностью в эти смутные дни[40].

Окончательно взаимоотношения между донским атаманом генералом Алексеевым и командующим Добровольческой армией генералом Корниловым были после этого оформлены на основании предложенного генералом Деникиным «триумвирата», в котором роли были распределены так:

– генерал Алексеев – внешние сношения, финансовое и гражданское управление,

– генерал Корнилов – власть военная,

– генерал Каледин – управление Донской областью.

Верховной властью являлся весь триумвират.

Одновременно с этим, однако, организация власти сильно осложнялась созданием при генерале Алексееве особого Совета из представителей «русской общественности». По определению главного инициатора этого учреждения – М. М. Федорова, задача Совета заключалась в «организации хозяйственной части армии, сношений с иностранцами на казачьих землях местными правительствами и с русской общественностью»[41].

Не обладая ни территорией, ни материальными средствами, ни достаточным авторитетом, Совет, к тому же еще пополненный социалистами во главе с Савинковым, конечно, только тормозил дело Добровольческой армии. Бесславно просуществовав несколько дней, Совет так же бесславно закончил свое существование. Генерал Корнилов наконец предъявил ему ультиматум, потребовав от московских делегатов «письменного извещения, что Совет признает себя органом только совещательным при командовании из трех генералов и ни один вопрос, внесенный на рассмотрение Совета, не получает окончательного разрешения без утверждения означенных трех лиц и т. д.».

25 января Совет принял ультиматум Корнилова, а через несколько дней он и фактически перестал существовать. Генерал Деникин, оценивая значение Совета, пишет: «Чтобы понять обращение Корнилова именно к московской делегации, нужно иметь в виду, что в глазах триумвирата она пользовалась известным значением, так как с ней связывалось представление о широком фронте русской общественности. Это было добросовестное заблуждение членов делегации, вводивших так же добросовестно в заблуждение и всех нас. Сами они стремились принести пользу нашей армии, но за ними не было никого»[42].

Главного, в чем нуждалась Добровольческая армия, – материальных средств, русская общественность всех оттенков дать ей не смогла. Политический же общероссийский орган на донской территории был, конечно, в эту эпоху лишь политическим недоразумением.

9 января 1918 г. штаб Добровольческой армии обнародовал воззвание, в котором разъяснялись цели, преследуемые армией. Основной целью ставилось создание организованной военной силы, которая могла быть противопоставлена надвигающейся анархии и «немецко-большевистскому» нашествию. Первой целью воззвание ставило противостоять вооруженному нападению на юге и юге-востоке России «рука об руку с доблестным казачеством по первому призыву его круга, его правительства и вой скового атамана в союзе с областями и народами России, восставшими против немецко-большевистского ига». Наряду с ней, однако, Добровольческой армии ставилась задача быть «той действенной силой, которая даст возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России. Новая армия должна стоять на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли русской – ее народ – выявит через посредство избранного Учредительного собрания державную волю свою»[43].

Воззвание это, таким образом, становилось на точку зрения непредрешения ни будущей формы правления, ни земельного вопроса. «Мир и земля», провозглашенные большевиками, не нашли в этом воззвании противоядия. Взамен конкретной «цели», по существу дела, воззвание ограничивалось лишь указанием «средства» – создания организованной вооруженной силы. Сама цель оставалась туманной, будучи предоставлена выявлению «державной воли» народа…

Генерал Лукомский в своих воспоминаниях указывает, что при обсуждении воззвания возник вопрос – о каком Учредительном собрании идет речь: о новом или об Учредительном собрании 1917 г. «Все, – пишет генерал Лукомский, – высказались единодушно, что об Учредительном собрании 1917 г. не может быть и речи»[44].

Однако редакция воззвания не вполне точно отражает эти настроения. Ведь Учредительное собрание 1917 г. в день обнародования воззвания (9 января) еще не было собрано, и поэтому легко можно было понять, что вопреки пожеланиям его авторов воззвание говорило именно о нем.

Взаимоотношения с приютившим защищавшую его Добровольческую армию Доном были в этот период нормальными. Переименованное после принятия принципа паритета из войскового в донское правительство, еще не пополненное до их съезда иногородними, сейчас же, 2 января 1918 г., официально приветствовало Добровольче скую армию, и войсковой есаул Г. П. Янов был уполномочен передать ее вождям, что «правительство Дона всемерно пойдет навстречу армии и ее пожеланиям, так как идея спасения Родины одинаково близка как донскому правительству, так и вождям Добровольческой армии»[45].

11 января 1918 г. в Новочеркасск съехались на съезд представители иногороднего населения области Донского Войска (из 150 членов съезда было, между прочим, 40 большевиков). После довольно значительных трений, сглаженных лишь передачей донским крестьянам трех миллионов десятин частновладельческой земли, съезд все же вынес резолюцию о борьбе с большевиками до победного конца и о поддержке атамана. Однако наряду с этими пожеланиями съезд вынес и резолюцию «о разоружении и роспуске Добровольческой армии, борющейся против наступающих войск революционной демократии». Коалиционное (паритетное) донское правительство впоследствии, правда, пересмотрело этот вопрос. Генерал Каледин убедил генерала Алексеева личным собеседованием с представителями «демократии» разъяснить все сомнения в контрреволюционности армии. 31 января состоялось заседание неказачьей части правительства с участием представителей от демократического объединения г. Ростова, на которое был приглашен генерал Алексеев, сделавший доклад об истории возникновения Добровольческой армии, ее задачах и конструкции и отвечавший на вопросы представителей революционной демократии. Доклад генерала Алексеева произвел на них чрезвычайное впечатление, и благодаря выступлению генерала Алексеева казачьей части правительства удалось провести «компромиссное» решение. «Существующая в целях защиты Донской области от большевиков, объявивших войну Дону, и в целях борьбы за Учредительное собрание армия должна находиться под контролем объединенного правительства, и в случае установления наличия в этой армии элементов контрреволюции таковые элементы должны быть удалены немедленно за пределы области»[46].

По избрании представителей съезда в паритетное правительство это последнее под названием донского вступило в управление областью. Эта роковая уступка донского казачества, однако, не дала ему никаких реальных выгод, не увеличив ни числа защитников Дона, не внеся успокоения ни среди «фронтовиков» (т. е. вернувшихся с фронта казаков), ни в среду иногородней массы… Неустойчивое равновесие новой донской власти не сулило ей ничего доброго в ближайшем же будущем.

Соседнее с Доном, второе по численности Кубанское казачье войско переживало ту же борьбу с иногородними с осложнением этой борьбы еще и неоднородностью своего состава. Кубанское казачество создалось из слияния переселенных на северный берег р. Кубани императрицей Екатериной II остатков Запорожского войска, которая его называла «совсем особливым политическим сонмищем, замыслившим составить из себя посреди отечества область совершенно независимую под собственным своим неистовым управлением», получивших название Черноморского войска, с частью казаков-линейцев, несших с конца XVII в. пограничную службу на Северном Кавказе. В 1802 г. в него влились еще и остатки Екатеринославского казачьего войска. Главная масса войска – черноморцы по языку и происхождению было малороссами, или украинцами. Линейцы главным образом состояли из великороссов (донцов). Лишь в 1860 г. из этих разнородных по происхождению частей было образовано Кубанское казачье войско.

В состав населения Кубанской области, кроме того, входило сто с лишним тысяч горцев (главным образом адыгейцев, черкесов и карачаевцев). Иногородние к началу Гражданской войны в Кубанской области составляли 52 % населения. В то же время на их долю приходилось лишь 37 % общего количества земли, тогда как в руках казачьего меньшинства сосредоточивалось до 60 %. Острота взаимоотношений между казачьим и иногородним населением в 1917 г. на Кубани превосходила то, что имело место на Дону. Настроения же казаков-фронтовиков были точно такие же, как и на Дону, – воевать они ни с кем не хотели.

Украинофильская тенденция и самостийнические течения – наследство «неистовых» запорожцев – в то же время были очень сильны на Кубани. Еще до октябрьского переворота – 18 октября – Краевая казачья рада приняла постановление о выделении Кубани в Кубанскую Республику на правах самоуправляющегося члена Россий ской Федерации. 24 октября Кубань избрала своего первого выборного атамана – полковника Филимонова. При этом новая Кубанская Республика становилась чисто казачьей, так как почти половина всего населения области (иногородние, кроме староселов) была лишена избирательных прав. Рознь и вражда между казаками и иногородними, объединившимися с казаками-фронтовиками, приняли очень резкие формы. Поэтому для самозащиты кубанскому правительству к концу 1917 г. пришлось прибегнуть к формированию добровольческих (преимущественно из офицеров и юнкеров) отрядов, во главе которых стал военный летчик – капитан Покровский.

На Тереке выборный атаман Караулов был убит большевиками 26 декабря на ст. Прохладной. Образованное им противосоветское терско-дагестанское правительство вскоре стало лишь пустой фикцией, и Терек неизбежно должен был вскоре стать легкой добычей большевиков.

В Закавказье Закавказский комиссариат также не признал октябрьского переворота и, отмежевываясь от большевиков, стремился создать местную власть, только временно, до созыва Всероссийского Учредительного собрания. Положение Закавказья, однако, чрезвычайно осложнялось развалом Кавказского фронта, демобилизующиеся полки которого неизбежно должны были затопить край при своем уходе «по домам».

Уральское и Оренбургское казачьи войска также не признали октябрьского переворота, и войсковому атаману Оренбурского войска Дутову удалось, подняв южные отделы войска, с 8 декабря по 31 января успешно отстаивать столицу войска Оренбург от большевиков. 31 января атаман Дутов, вынужденный оставить Оренбург, отошел в северные отделы Оренбурского войска, к Верхнеуральску.

Сопротивление Уральского войска в этот период носило менее организованный характер, но казачество опре деленно было настроено против советской власти и ее не признавало.

Таким образом, к середине января 1918 г. от Украины через Дон и Кавказ до Оренбурга окраины не признавали власти советского центра и более или менее успешно стремились организовать вооруженное сопротивление. Однако реальной боевой силой в эту эпоху на всей этой территории были лишь Добровольческая армия и партизаны на Дону, добровольческие отряды Покровского на Кубани и казачье ополчение Дутова в Оренбурге. Центром контрреволюции, несомненно, в эти дни был Новочеркасск.

22 декабря, т. е. через три дня по прибытии генерала Корнилова на Дон, в Бресте начались мирные переговоры большевиков с представителями Центральных держав. Советской делегации в ответе на ее предложение о «мире без аннексий и контрибуций» представители Центральных держав ответили согласием, при условии что и «все державы Согласия изъявят готовность приступить к переговорам на тех же условиях». Глава советской делегации Иоффе торжествовал, и было решено лишь выждать в течение 10 дней присоединения всех держав Согласия к этим условиям. Однако генерал Гофман совершенно откровенно признается, что понятие «без аннексий» не могло относиться к захваченным австро-германцами во время войны областям западной России. Поэтому за завтраком он совершенно определенно разъяснил Иоффе свою точку зрения на отделение этих областей от России и на их право самоопределиться или присоединиться к Германии или любому другому государству, т. е., другими словами, на оставление Центральными державами всех своих приобретений за счет России во время войны. Иоффе был этим совершенно ошеломлен и, грозя срывом переговоров, уехал за инструкциями в Петроград.

Как и нужно было ожидать, державы Согласия на категорическую телеграмму большевиков не ответили.

9 января советская делегация, возглавленная на этот раз вместо Иоффе самим уже народным комиссаром по иностранным делам Троцким, однако, снова вернулась в Брест. Гофман был прав, когда, успокаивая австрийцев, говорил, что «русские массы стремятся к миру, армия разложилась и состоит лишь из недисциплинированных во оруженных орд и что единственным шансом большевиков удержаться у власти является заключение мира. Они все равно должны, – добавил он, – принять все условия Центральных держав, как бы тяжелы они ни были»[47].

Стремясь к миру какой угодно ценой, большевики, однако, наивно считали возможным использовать переговоры в целях мировой революции, и Троцкий начал свою революционную болтовню.

Между тем немцы допустили в Брест делегацию Украинской Центральной рады, с которой с 12 января начали, параллельно с советской делегацией, переговоры. Двое, по свидетельству Гофмана, юношей (Любинский и Севрюк), стоявших во главе этой делегации, были, конечно, без труда обойдены Гофманом, который их требования о присоединении к Украине населенных «украинцами» Восточной Галиции и Буковины назвал «наглостью», но охотно пообещал им за счет Польши Холмщину. Троцкий сразу почуял неладное в сепаратных переговорах с украинцами и заявил, что он не признает их полномочий, так как границы территории Украины до сих пор еще не определены (2-й и 3-й Универсалы, см. выше), и предложил прервать переговоры на несколько дней. 18 января советская делегация во главе с Троцким вторично покинула Брест.

В тот же день большевики или, точнее, караул во главе с матросом Железняком без малейшего сопротивления разогнал в Петрограде то Учредительное собрание, мечты о котором служили главным предметом болтовни всей русской революционной демократии в течение всего 1917 г.

Сопротивление окраин октябрьскому перевороту встревожило большевиков, и в конце декабря (20-го и 21-го) создается Всероссийская коллегия по организации Рабоче-крестьянской Красной армии (Подвойский, Мехонощин, Крыленко и др.), а Антонов-Овсеенко назначается народным комиссаром по борьбе с контрреволюцией.

Из окраин наибольшее значение в это время имели, конечно, Дон и Украина. Поэтому и план Антонова заключался в следующем:

«1. Опираясь на революционных черноморских матросов, провести организацию Красной гвардии в Донецком каменноугольном бассейне.

2. С севера и от Ставки (Могилева) двинуть сборные отряды, предварительно сосредоточив их в исходных пунктах: Гомель, Брянск, Харьков и Воронеж.

3. 2-й гвардейский корпус, особенно активно революционно настроенный, двинуть из района Жмеринки, где он был расположен, на восток для сосредоточения в Донецком бассейне»[48].

По существу дела, конечно, говорить о каком-либо плане не приходится. Налицо было скорее чисто стихийное стремление, образовав заслон в сторону менее активной Украины, всеми наличными силами обрушиться на более активный Дон. Однако для выполнения этих задач советская власть в эту эпоху не обладала ни военным аппаратом управления, ни войсками. Первые советские формирования в декабре 1917 г. носили поэтому чрезвычайно сумбурный характер. Это были «отдельные отряды», «колонны», «летучие отряды» и т. д., возглавленные случайными начальниками. Каждое такое соединение, состоявшее из добровольцев, преимущественно матросов, рабочих и остатков разных частей старой армии, обычно не превышало по своей численности 1000–2000 бойцов при нескольких десятках пулеметов и нескольких орудиях. Отряды эти были малобоеспособны, недисциплинированны, быстро подвергались разложению и бунтовали. Главной надеждой советской власти была в этот период возможность их пополнения при движении на юг рабочими Донецкого района и черноморскими матросами. Общей для всех этих отрядов была тактика, получившая впоследствии наименование «эшелонной», т. е. движение этих отрядов в железнодорожных составах лишь вдоль главных магистралей железных дорог.

К началу января 1918 г. эти отдельные группы более или менее оформились в следующие соединения: штаб фронта по борьбе с контрреволюцией (командующий – народный комиссар Антонов-Овсеенко, начальник штаба – бывший полковник Муравьев) – с 6 января в Харькове;

Донская группа: отряд:

а) Сиверса (главным образом из остатков частей старой армии, общая численность до 10 тыс.), продвигаясь от Харькова, занял южную часть Донецкого бассейна с центром в Никитовке;

б) Саблина (основное ядро из запасных полков Московского военного округа, общая численность до 6 тыс.), продвигаясь от Харькова по Северо-Донецкой железной дороге (т. е. вдоль р. Донец) и от Купянска на Луганск, занял северную часть Донецкого бассейна с центром в Дебальцево;

в) Петрова (ядро из Воронежских отрядов, численность не свыше 3 тыс.), продвигаясь от Воронежа по Ростовской железнодорожной магистрали, подошел к пограничной с Доном железнодорожной станции Чертково;

Украинская группа: отряд: а) Берзина – на Го мель-Бахмачском направлении (до 2 тыс.);

б) Егорова (1–2 тыс.), двигаясь по железной дороге Харьков – Лозовая на юг, дошел до станции Синельниково;

в) полуразложившиеся части 2-го гвардейского корпуса – в районе Жмеринка – Бар;

Кавказская группа: из возвращавшихся с Кавказского фронта частей; в районе ст. Тихорецкая сосредоточивалась более или менее сохранившая свою организацию 39-я пехотная дивизия.

8 января Антонов-Овсеенко решил ликвидировать Дон ударом колонн Саблина от Луганска на Лихую, Сиверса – на Зверево, имея в виду в дальнейшем операцию на Миллерово, и Петрова – с севера на Миллерово. «При развитии наступления колонна Сиверса увлеклась движением на юг у ст. Иловайской, где два полка отказались повиноваться и были разоружены, отряд Саблина оказался слабым для наступления, колонна Петрова завязала переговоры с казаками у Черткова». Так говорит официальная советская версия[49]. Однако гораздо более правдоподобна версия, приводимая Троцким[50], по которой Сиверсу было дано направление из Донецкого бассейна на Таганрог, Саблину – из Донецкого бассейна на Зверево и Новочеркасск, Петрову – с севера на Лихую и затем вместе с Саблиным на Новочеркасск. Так на самом деле и развивалось впоследствии их наступление. План же Антонова, по-видимому, существовал лишь на бумаге, да и то по обстановке того времени вряд ли и вообще он был написан. Ведь план Антонова, по существу, преследовал концентрическое движение трех колонн на Миллерово, тогда как ясно, что центром действий против Дона было вовсе не Миллерово, а Таганрог – Ростов – Новочеркасск. Несо мненно, что Сиверса должно было тянуть в южную часть Донецкого бассейна (Макеевка) – главный источник его пополнений и далее на Таганрог, а вовсе не на Миллерово.

27 декабря в Харькове была провозглашена советская власть и образовано советское украинское правительство в противовес не признавшему октябрьского переворота киевскому украинскому правительству Центральной рады. Влияние советского Харькова стало распространяться по Левобережной Украине.

8 января при поддержке Егорова советская власть была провозглашена в Екатеринославе, а 12-го – в Мариуполе.

Появление 12 января в Бресте делегатов Украинской Центральной рады заставило большевиков, кроме Дона, обратить самое серьезное внимание и на Украину. Советизация Украины сразу ставила бы под вопрос полномочия украинских делегатов в Бресте. Поэтому с 13 января Антонов ставит своего начальника штаба Муравьева, уже зарекомендовавшего себя своей жестокостью и решимостью, во главе Украинской группы с задачей 18 января начать наступление для овладения столицей Украины Киевом.

Наступление Антонова на Дон вызвало необходимость выдвижения на фронт Добровольческой армии и донских партизанов.

Партизаны Чернецова уже 7 января совершили налет на ст. Дебальцево в Донецком бассейне, чем внесли большую тревогу в среду действовавших в этом районе отрядов Саблина. Части Добровольческой армии, пополненные прибывшим в первой половине января из Киева Корниловским ударным полком, были выдвинуты на Таганрогское направление против частей Сиверса, где полковник А. П. Кутепов успешно сдерживал натиск большевиков у Матвеева кургана (в 40 км к северу от Таганрога).

В конце января штаб Добровольческой армии перешел в Ростов, и вся борьба с армией Сиверса целиком легла на нее. По численности Добровольческая армия вряд ли превышала в это время 1,5–2 тыс. человек (и притом почти исключительно пехоты).

На Воронежском направлении натиск большевиков сдерживал Чернецов, а непосредственно Новочеркасск прикрывал батальон Добровольческой армии.

Положение на Дону вскоре еще более осложнилось тем, что 24 января в ст. Каменской (в 100 км к северу от Новочеркасска) сформировался казачий военно-революционный комитет (во главе с казаком подхорунжим Подтелковым), который одновременно вступил в переговоры с донским правительством и с Антоновым-Овсеенко, а Северный казачий отряд войскового старшины Голубова прямо перешел на сторону красных.

Степень сопротивления Дона красные расценивали невысоко. Перехваченная донцами телеграмма Антонова-Овсеенко в Смольный (резиденция советской власти в Петрограде в то время) гласила: «В Каменской образовался казачий военно-революционный комитет. Сейчас (по-видимому, 26 или 27 января) обращается с деловыми вопросами к нам как к высшей здешней власти. Скоро уничтожим раду и Каледина»[51]. Какого рода были «деловые» вопросы Подтелкова, можно судить по следующей, также перехваченной донцами, телеграмме этого последнего Антонову: «Харьков. Наркому Антонову. Дела подвигаются вперед, назревает столкновение с калединцами. Фронтовые и строевые части присоединяются к нам. Но денег нет, содержать нечем полки. Если имеете возможность отпустить хотя бы два-три миллиона, то торопитесь, ибо от этого исключительно зависит успех. Скоро будут окончательно открыты границы. Калединов (sic) хочет взять нас измором. Из-за недостатка денег мы можем проиграть все. Нет также бумаги для печати и чувствуется недостаток в хлебе. Председатель Каменского военно-революционного комитета Подтелков, хорунжий Маркин»[52].

Новочеркасск и Ростов медленно, но верно стягивались советским кольцом. Восстание рабочих Балтийского завода в Таганроге (27 января) начинало угрожать добровольческому отряду у Матвеева кургана. Новый налет Чернецова, правда, отбросил отряды Саблина, овладевшего было железнодорожными станциями Лихой и Зверево (между ст. Каменской и Новочеркасском), и даже донским партизанам удалось было 31 января овладеть железнодорожной станцией Глубокой (в 20 км севернее Каменской), но они были окружены отрядом Подтелкова, и 4 февраля полковник Чернецов был последним убит.

Усиленные группой Кудинского (конотопские формирования) и отрядом черноморских моряков, Саблин с севера, а Сиверс с запада в первых числах февраля повели вновь решительное наступление. В результате 8 февраля Саблин овладел железнодорожными станциями Лихой и Зверево, а Сиверс – Таганрогом, что вынудило части Добровольческой армии отойти к Синявке (на полпути между Ростовом и Таганрогом). Положение Дона и Добровольческой армии становилось критическим.

Центр тяжести событий, однако, в это время перенесся в Брест и на Украину.

Покинув 18 января Брест, глава советской делегации Троцкий привез в Смольный условия мира. Эти условия в общем оставляли за немцами острова Моонзунд, Ригу, Курляндию, Литву с Вильной и Польшу с границей по Бугу. То есть из всей захваченной австро-германцами за время войны территории России возвращалась лишь западная часть Волынской, восточная часть Гродненской губернии и Пинский уезд Минской губернии.

Турция получила завоеванные нами в 1878 г. на Кавказе Карс и Ардаган. Конечно, условия были тяжкие, и недаром Ленин на заседании Центрального комитета Коммунистической партии 22 января говорил: «Несомненно, мир, который мы вынуждены заключить сейчас, – мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено и мир будет заключен с другим правительством»[53]… Поэтому он все же цинично настаивал на необходимости принятия этих условий. Поддержки в Центральном комитете партии он, однако, не нашел, и одержала верх формула Троцкого «ни мир, ни война». Большевики, по признанию самого же Троцкого (еще до его высылки из СССР), в то время еще наивно верили в возможность затягиванием переговоров вызвать мировую революцию.

«Какие же мотивы заставили нашу делегацию затягивать, а затем и не подписывать мира до начала немецкого наступления? – пишет Троцкий. – В январе в Германии начиналась общая стачка. Агитационное значение переговоров, рассчитанных на быструю революцию в Германии, давало надежду на выход из войны»[54].

30 января Троцкий с советской делегацией вернулся в Брест, прихватив с собой двух делегатов советской («Харьковской») Украины.

Украинская рада тем временем, несомненно, имея в виду переговоры в Бресте, 25 января 4-м Универсалом провозгласила независимость и самостоятельность Украинской Народной Республики, т. е. полное ее отделение от России.

Киевская и харьковская украинские делегации горячо друг на друга нападали, оспаривая свои полномочия, но, конечно, не в полномочиях было дело. Киевских украинцев поддерживали немцы как средство заставить большевиков подписать мир или по крайней мере развязать себе руки для эксплуатации Украины. Харьковских украинцев поддерживала советская армия Муравьева.

Части 2-го гвардейского корпуса, наступавшие на Киев с запада, со стороны Жмеренки, успешно сдерживались войсками рады. Конечно, по существу дела, война была лишь обозначенной, так как оба противника были в состоянии полнейшего разложения.

Главный удар раде готовился с другой стороны. Обстановка, сложившаяся в Бресте, заставила Антонова торопиться с ликвидацией рады. Армия Муравьева двигалась в эшелонах от Харькова прямо на Киев. 17 января она заняла Полтаву. С флангов, также в эшелонах, ей содействовал отряд особого назначения Знаменского (справа), высланный из Москвы на Ворожбу, и колонна Егорова (слева) от Лозовой на Полтаву. Наконец, с севера от Гомеля на Бахмач наступали колонны Берзина и Вацетиса (отряды, сформированные большевистской могилев ской Ставкой).

Не встречая на своем пути никого, кроме совершенно разложившихся украинских «гайдамаков», армия Муравьева стремительно наступала на Киев. 24 января Муравьев занял Ромодан и Кременчуг, затем Лубны и Гребенку, в то время как Гомельский отряд выдвинулся к Крутам.

Приближение Муравьева к Киеву вызвало 28 января восстание рабочих Киевского арсенала, подавленное, однако, войсками рады еще до подхода Муравьева. Некоторое сопротивление Муравьев встретил лишь в 40 км восточнее Киева на р. Трубеже. Здесь он, между прочим, вошел в соприкосновение с частями расположившегося здесь чехословацкого корпуса, который, впрочем, немедленно заявил о своем нейтралитете.

Таким образом, ко дню возвращения Троцкого в Брест (30 января) советские войска стояли уже под стенами Киева. Для обороны своей столицы Украинская рада располагала лишь примерно тысячью надежных бойцов. Все остальные украинские части заняли либо нейтральную, либо даже враждебную раде позицию.

Подойдя к Киеву, Муравьев приступил к ожесточенной (конечно, в масштабах той эпохи, когда орудия придавались «армиям» не сотнями, а десятками или даже единицами) его бомбардировке.

Положение Троцкого в Бресте усиливалось, и на речь украинского делегата Любчинского, горячо восстававшего против большевистских приемов, Троцкий возразил, что власть Центральной рады кончена и что единственной территорией, которой располагают ее представители, является их комната в германской Ставке в Брест-Литовске. Троцкий был в общем недалек от истины, так как 9 февраля Муравьев взял Киев, а украинское правительство накануне бежало в Житомир. Однако немцы решили поддержать украинцев киевских. Гофман был отлично осведомлен об истинном положении дел на Украине, но тем не менее дипломаты Центральных держав решили поддерживать раду и отказались признать вывезенных Троцким из Харькова украинских делегатов под предлогом, что сам же Троцкий в начале января признавал киевских делегатов украинскими представителями.

9 февраля, в день вступления в Киев Красной армии Муравьева, в Бресте представителями Центральных держав был заключен мир с Украиной.

Это было тяжелым ударом для большевиков, так как этим миром немцы получали все то, к чему они стремились, и большевики неизбежно должны были после этого пойти на уступки.

В тот же день император Вильгельм II прислал германскому делегату – статс-секретарю по иностранным делам фон Кюльману телеграмму с требованием предъявить Троцкому ультиматум о подписании мира в течение 24 часов. Ультиматум по настоянию Кюльмана предъявлен не был, так как он до последней минуты надеялся склонить Троцкого к миру уступкой Советам Риги и Моонзундских островов. Троцкий, однако, от мира продолжал уклоняться и 10 февраля неожиданно заявил, что Советская Россия кончает войну и приступает к демобилизации, но не заключает мира. Формула «ни мир, ни война» совершенно сбила с толку брестских дипломатов, особенно австрийских, но германская Ставка на эту удочку не поддалась и истолковала заявление Троцкого как отказ от продления перемирия со всеми вытекающими из этого для большевиков последствиями.

Наряду с основными событиями этой эпохи в Бресте, на Дону и Украине, отдельные очаги борьбы создались еще на Румынском фронте, в польском корпусе, расположенном в районе Могилева и в Финляндии.

Еще 19 декабря в Одессе организовался объединенный комитет из представителей Румынского фронта, Черноморского флота и г. Одессы (РУМ-ЧЕР-ОД, или сокращенно Румчерод). Наличие румынских войск сильно задерживало распространение большевизма в Бессарабии и Одесском районе.

После неудачной попытки фронтового отдела Румчерода захватить власть в свои руки в г. Яссах был расстрелян видный большевик Рошаль.

В январе 1918 г. румынские войска оккупировали Бессарабию до линии Днестра. Большевики в лице Совета народных комиссаров в Петрограде реагировали на это декларацией Румынии от 26 января:

«1. Все дипломатические сношения прерываются. Румынский посланник и все вообще агенты румын ской власти высылаются за границу.

2. Хранящийся в Москве золотой фонд Румынии объявляется неприкосновенным для румынской олигархии. Советская власть берет на себя ответственность за сохранение этого фонда и передает его в руки румынского народа.

3. Восставший против революции бывший главнокомандующий Румынского фронта генерал Щербачев объявляется врагом народа и ставится вне закона»[55].

Лишь во второй половине января, т. е. спустя свыше двух месяцев после октябрьского переворота, при содействии главным образом старого броненосца «Синоп» в Одессе была провозглашена советская власть. Румыния к этому дню уже заняла Кишинев и Бендеры в Бессарабии и продвигалась к Аккерману, т. е. к ближайшему от Одессы (40 км) пункту Бессарабии. Румчерод, опасаясь наступления румын на Одессу (тем более что 4 февраля румыны переправились через р. Днестр у Бендер, хотя и были выбиты на следующий день большевиками, даже захватившими на три дня и сами Бендеры), при посредстве оставшихся в Одессе иностранных консулов вступил в переговоры с Румынией, стремясь задержать наступление румынской армии, и 8 февраля им было заключено с румынами перемирие.

Оккупировав Бессарабию, румыны вряд ли стремились идти дальше, рискуя завязнуть в русском большевизме, тем более что их военное положение с развалом русского фронта становилось критическим. Но перепуганный Румчерод видел в попавших в отчаянное положение из-за Бреста румынах опасного врага.

Не так, однако, смотрел, окрыленный легким успехом над Украинской радой, Муравьев. 14 февраля по прямому проводу из Киева он хвастливо телеграфировал в Одессу образовавшейся там Верховной комиссии по борьбе с румынской и бессарабской контрреволюцией (в которой главную роль играл Раковский, впоследствии советский полпред в Париже): «Дорогие товарищи, я с революционными армиями после трехнедельного похода по Украине и бесконечного множества боев, особенно под Киевом, где шел ожесточенный бой пять суток, занял город окончательно… Все ино странные агенты были у меня с заверениями лояльности и порицания старой рады, 4-го Универсала, которой они не признавали. Румынский представитель и генерал Коанда то же самое сказали. Последний выразил полную лояльность и обещал мне вывести войска обратно из Бессарабии. Если он этого не сделает, то я организую карательную экспедицию на Румынию и беспощадно расправлюсь с румынскими помещиками и офицерами, виновными в убийстве наших революционеров»[56]…

Несмотря на хвастливый тон и чудовищное преувеличение сопротивления, встреченного его армией на Украине, Муравьев гораздо трезвее оценивал общую обстановку на Румынском фронте, чем напуганная румынской оккупацией Бессарабии советская власть в Одессе. Положение румын, отрезанных от союзников, выданных Брест скими переговорами головой Центральным державам, было очень незавидно.

Подбодренные Муравьевым, одесские большевики решили прервать заключенное 8 февраля перемирие с Румынией, и 16-го Верховная комиссия, т. е. Раковский, отправила румынам следующий ультиматум: «Немедленная эвакуация Бессарабии от румын и национальных контрреволюционных войск Щербачева. Немедленный возврат всего захваченного румынскими войсками имущества на территории Бессарабии и Румынии. Выдача Щербачева и виновников убийства Рошаля и т. д.».

Успех большевиков на Украине отражался на тоне их переговоров с попавшей между двух огней Румынией.

Большевики этим, в сущности, объявляли войну Румынии, но судьбы Румынского фронта решались в это время не в Яссах и не в Одессе, а в Бресте…

В стороне от главных очагов контрреволюции, в районе Ставки (Смоленск – Могилев – Гомель) были расположены части 1-го польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого. Части эти не признавали советских декретов демократизации армии и сохранили известную боеспособность. Затяжка переговоров в Бресте и развал фронта заставили большевиков пододвинуть польские части к фронту для замены ими разложившихся частей фронта. С этой целью в конце января была начата переброска частей 1-го польского корпуса в район железнодорожного узла Жлобин (на Днепре).

Польский корпус, отмежевавшийся от большевиков, вел переговоры с Добровольческой армией. Переписка эта попала в руки большевиков, и последние потребовали разоружения корпуса. Командир корпуса генерал Довбор-Мусницкий отказался это выполнить, за что был объявлен вне закона. К этому времени, т. е. к началу февраля, бо́льшая часть корпуса (до двух дивизий из трех), но без артиллерии, следовавшей в хвостовых эшелонах, пыталась овладеть железнодорожной станцией Жлобин и от Рогачева повела наступление на Ставку в Могилев.

Попытка ликвидировать поляков местными силами окончилась неудачно, и тогда с фронта были спешно переброшены более крепкие части (главным образом латыши и матросы), и, под командой Вацетиса они 13 февраля, разбив 1-й польский корпус, заняли Рогачев. За неделю до этого от Жлобина была отброшена и 2-я польская дивизия.

Своему успеху красные были обязаны главным образом наличию у них и отсутствию у поляков артиллерии.

3-я дивизия польского корпуса у Смоленска, через Рославль, все-таки проскочила на присоединение к разбитым большевиками 1-й и 2-й дивизиям, и весь корпус отошел к Бобруйску. Но и тут, как и на Румынском фронте, однако, окончательное решение судьбы поляков принадлежало не им и не большевикам, а немцам.

Наконец в ночь с 27 на 28 января в независимой Финляндии было свергнуто правительство Свинхувуда и властью овладели финские большевики.

Сепаратный мир с Украиной, захват большевиками Киева и провозглашение Троцким лозунга «ни война, ни мир» (9 февраля 1918 г.) совпали с грозными событиями на Дону.

Отход Добровольческой армии на подступы к Ростову (Синявка), смерть Чернецова и захват красными ст. Лихой и Зверево уже ясно обозначили надвигающуюся на Дон катастрофу.

Кроме Добровольческой армии и горсти донских партизан защищать Дон было некому. Двухмиллионное донское казачество воевать не хотело. Возвращавшиеся с фронта полки без сопротивления сдавали оружие совет ским отрядам в Донецком бассейне и расходились по станицам.

Поэтому генерал Корнилов, придя в начале февраля к убеждению о бесцельности дальнейшего пребывания Добровольческой армии на Дону, решил уйти на Северный Кавказ.

8 февраля генерал Каледин созвал совещание, на котором присутствовал начальник штаба Добровольческой армии генерал Лукомский. «Доклады, сделанные на заседании председателем донского правительства и членами круга, обрисовали очень тяжелую картину, – пишет генерал Лукомский. – Дон окончательно развалился, и спасти положение было трудно. После моего заявления о невозможности что-либо дать из состава Добровольческой армии для непосредственной обороны Новочеркасска, а что, наоборот, генерал Корнилов просит возможно скорее вернуть ему офицерский батальон (2-й), большинство присутствовавших на заседании высказалось в том смысле, что удержать Новочеркасск будет невозможно и что атаману с правительством и войсковым кругом надо переехать немедленно в район еще крепких и стойких станиц, расположенных по Дону, и там постараться заставить казачество откликнуться на призыв атамана… Генерал Каледин выслушал всех говоривших, а затем определенно заявил, что оставить Новочеркасск он не может, что он считает недопустимым атаману бежать из столицы Донского края и скитаться по станицам; если ничего не выйдет, то он погибнет здесь, в Новочеркасске»[57].

Генерал Деникин пишет, что в «штабе был разработан план для захвата ст. Тихорецкой (на Кубани), подготовлены поезда и 10 февраля послана об этом решении телеграмма генералу Каледину»[58].

Предстоявший уход Добровольческой армии, отвод единственной боеспособной части (батальона Добровольческой армии), прикрывавшей Новочеркасск с севера, и тревожные слухи о движении красной конницы с севера-запада заставили генерала Каледина 11 февраля созвать в 9 часов утра в атаманском дворце донское правительство на срочное совещание. А. М. Каледин доложил всю обстановку и соотношение сил на фронте. «В моем распоряжении, – докладывал атаман, – находится 100–150 штыков, которые и сдерживают большевиков на Персияновском (северном) направлении. Перед вашим приходом я получил сведения от приехавшего помещика, что сильная колонна красной кавалерии, по-видимому, обойдя Добровольческую армию, движется по направлению к ст. Грушевской (с северо-запада)[59]. От генерала Корнилова мною получена телеграмма, извещающая о его намерении покинуть Ростов, и ввиду этого его настоятельная просьба – срочно отправить офицерский батальон с Персияновского фронта в его распоряжение (А. М. взволнованно прочел телеграмму). Дальше, как видите, борьба невозможна. Только лишние жертвы и напрасно пролитая кровь. Приход большевиков в Новочеркасск можно ожидать с часу на час. Мое имя, как говорят, «одиозно»… Я решил сложить свои полномочия, что предлагаю сделать и правительству. Предлагаю высказаться, но прошу, как можно короче. Разговоров было и так достаточно. Проговорили Россию…»[60]

После краткого обмена мнений сперва было решено передать власть городской думе и демократическим организациям, но затем возникли колебания. Все же было условлено встретиться в 4 часа в городской управе и подписать акт передачи. Генерал Каледин ушел с заседания и через полчаса у себя на квартире застрелился!

Городское управление, приняв власть, растерялось, и на собрании Новочеркасской станицы и бывших в Новочеркасске казаков других станиц власть в области была вручена единолично походному атаману генералу А. М. Назарову, а походным атаманом стал генерал П. Х. Попов.

17 февраля в Новочеркасске собрался четвертый по счету войсковой круг (без иногородних), утвердивший избрание генерала Назарова войсковым атаманом.

Избравшие генерала Назарова атаманом казаки облекли его неограниченными полномочиями и уверили его при избрании, что они приложат все усилия к тому, чтобы поставить под ружье всех способных носить оружие казаков ближайших станиц. Выстрел Каледина как будто разбудил казачество, устыдил его и заставил одуматься. Избравши генерала Назарова атаманом, казаки как будто прилагали все усилия к тому, чтобы сдержать данное ему обещание поставить под ружье всех способных носить оружие. В Ростов, в штаб Добровольческой армии, была послана делегация с просьбой продолжать оборону Дона и с обещанием помощи.

И действительно, в первые дни в Новочеркасск потекли со всех ближайших станиц старые казаки. Подъем, несомненно, был, но вернувшихся с фронта казаков-фронтовиков он, увы, не коснулся.

Добровольческая армия под влиянием этого подъема казачества осталась на Дону.

Однако скоро выяснились результаты мобилизации, и 20 февраля генерал Назаров был вынужден сообщить штабу Добровольческой армии, что казаки никакой помощи оказать не могут и что он больше не смеет задерживать на Дону Добровольческую армию, а войсковой круг послал к командующему наступавшей с севера на Новочеркасск советской армии Саблину делегацию для переговоров. Делегация выехала к Саблину, где 25 февраля и вступила с ним в переговоры.

Части Сиверса, усиленные вновь прибывшими из центра отрядами и мощным бронепоездом с морскими орудиями, все больше и больше теснили части Добровольческой армии на подступах к Ростову.

Одновременно с этим части 39-й пехотной дивизии и Северо-Кавказская группа большевиков 14 февраля, наступая на Ростов с юга-востока, захватила защищавшийся горстью добровольцев Батайск (городок на южном берегу Дона, против Ростова).

Телеграмма атамана Назарова от 20 февраля ясно обрисовала всю безнадежность поддержки со стороны дон ского казачества, и в ночь с 20 на 21 февраля генерал Корнилов ушел с Добровольческой армией из Ростова и, переправившись из-за занятия большевиками Батайска через Дон по льду у Аксая, сосредоточил 23 февраля армию в станице Ольгинской.

Советская армия Саблина, которому Антонов подчинил в середине февраля и отряд Петрова, между тем продвигалась на Новочеркасск с севера вдоль железнодорожной магистрали Воронеж – Ростов и к 17 февраля овладела Александров-Грушевской. К западу от железной дороги шел отряд Саблина, к востоку – Петрова. Перешедший на сторону красных донской отряд Голубова наступал вместе с частями Саблина. Однако красные не доверяли казакам, даже и революционным. Поэтому помощника Саблина Пугачевского Антонов назначил быть советским представителем в штабе войскового старшины Голубова (ядро отряда – 10-й и 27-й донские казачьи полки).

«Главной моей задачей, – пишет в своих воспоминаниях Пугачевский, – было следить за поведением и настроением казаков и предотвратить возможную измену и вы ступление против нас»[61].

Для того чтобы отдать себе отчет в том, что собою представляли наступавшие на Новочеркасск с севера отряды, интересно привести характеристику, даваемую Пугачевским Петрову.

«Петров, – пишет Пугачевский, – что-то вроде эсера, говорят, будто бы подполковник, страшно любит рисоваться, он контужен или ранен, а посему его постоянно подводят под руки два черкеса в черных черкесках, он же сам одет в белую, золотом шитую. Отряда у него оказалось: два трехдюймовых орудия, два Гочкиса, оркестр, штаб и до 800 человек, распущенных до невозможности… В вагоне масса баб. Кто они такие – разобрать весьма трудно, часть из них в мужском обмундировании»[62]. После взятия Новочеркасска, возвращаясь в Рязань, Петров «дал телеграмму, чтобы его везде (по пути) встречали с хлебом-солью и оркестром»[63].

Оркестры, черкески, «бабы, в которых трудно разобраться, кто они такие», столь типичные для нашей Гражданской войны, были не чужды и «восставшему пролетариату».

Все эти разношерстные банды ватагой спускались вдоль железной дороги к Новочеркасску. Однако захватили город не они, а казаки Голубова.

Бросив своего попечителя – Пугачевского (насилу его нагнавшего), Голубов, перерезав путь колонны Петрова у Александровск-Грушевска, кружным путем через ст. Раздорскую ворвался в Новочеркасск в тот самый день 25 февраля, когда делегация войскового круга заканчивала свои переговоры с Саблиным.

Пугачевский так описывает захват Новочеркасска: «Оставив у входа (в здание судебных установлений, где заседал войсковой круг) 15 конных, мы с остальными вошли в здание. Поднялись во второй этаж, у двери зала заседания швейцар загородил путь; коротким ударом отбрасывается от дверей. Открываем двери. В зале идет заседание войскового круга. За столом президиум – все войсковое правительство с войсковым атаманом Назаровым. Назаров поднимается и спрашивает: «Что за шум? Что вам надо? Кто вы такие? Как смеете входить? Здесь заседание войскового круга». – «Встать, мерзавцы. Советский атаман Голубов пришел к вам принять власть, – ответил я.

Все, как один человек, встали[64]; в президиуме за столом смятение, я подскочил тут и направил браунинг в Назарова; в этот миг два казака конвоя Голубова схватили меня и отвели руку (!). «Позор вам, казаки, помешавшие мне застрелить палача». Я, однако, через стол протянул руку и сорвал генеральский погон с Назарова. Голубов, подойдя сзади, сорвал ему второй погон и, схватив его за руку, бросился к станичникам с возгласом: «Станичники, нечего церемониться, берите живее всю эту сволочь», и тогда только казаки принялись за остальных членов президиума, начали рвать с них погоны и обыскивать… Поздно ночью прибыл Саблин и сообщил, что товарищ Антонов прибывает в Новочеркасск. Наши же походные колонны пришли: Медведевская (наступавшая западнее железной дороги) – около 12 часов следующего дня, а Петров – около пяти часов».

«Каким образом, – удивляется Пугачевский, – нам удалось взять Новочеркасск, трудно сказать, больше половины казаков настроены к нам враждебно»[65].

В тот же день походный атаман генерал П. Х. Попов с отрядом численностью около 2 тыс. при двух конных батареях[66] начал отход через станицу Старочеркасскую за Дон, в Сальские степи, а шесть дней спустя (3 марта) войсковой атаман генерал Назаров был расстрелян большевиками.

Донское казачество, не признав октябрьского переворота, однако, на вооруженную борьбу с большевиками не пошло. И не пошли не только «фронтовики», не пошли и «старые», но еще способные носить оружие станичники. Если настроение возвращавшихся с фронта казачьих полков отчасти можно объяснить заразой революционной пропаганды на фронте, усталостью от войны и боязнью казаков, неоднократно призывавшихся в течение 1917 г. для усмирения на фронте бунтовавших армейских частей, прослыть «нагаечниками», то ведь старое-то казачество ни этой заразой, ни усталостью не страдало. Между тем на призывы своих выборных атаманов стать на защиту Дона ни те, ни другие не откликнулись. Правда, что в то же время и активные сторонники большевиков среди донского казачества насчитывались единицами. Голубов, Смирнов и Подтелков никак не могли считаться выразителями казачьей воли. И активные борцы с большевизмом – главным образом партизаны, и революционные большевистские казачьи отряды были исключениями. Ведь даже ворвавшиеся на заседание круга голубовские казаки отвели браунинг, направленный большевиком Пугачевским в атамана Назарова. Подавляющая масса дон ского казачества в первые месяцы после октябрьского переворота была нейтральна, и причины этого нейтралитета лежали не столько в нежелании воевать, сколько в на ивном, типичном для этой эпохи жизни донского казачества убеждении, что если «не дразнить» большевиков, то и большевики не тронут Дона и оставят их жить своим казачьим укладом.

Эта наивная мысль постепенно, подсознательно завоевывала умы казаков. Идея паритета, т. е. предоставления всей полноты прав и частновладельческих земель подавляющей массе иногородних, еще больше эту идею углубляла. Раз казачество устанавливало у себя на Дону «демократический» порядок и полюбовно размежевывалось с недовольным слоем иногородних, большевикам незачем трогать казачество, и оно может спокойно существовать наряду с советской властью в остальной России. Несомненно, что ложная для этой эпохи борьбы с большевизмом идея паритета сыграла роковую роль в представлении донского казачества о возможных взаимоотношениях с только что захватившими власть большевиками.

Уже в конце декабря 1917 г. войсковой круг посылал делегацию в карательный отряд 17-го стрелкового полка (на ст. Чертково) и, вызвав представителей этого отряда на заседание, пытался их убедить, что казаки[67] «не буржуи, а настоящие хлеборобы, такие же трудовые люди, как и они, депутаты 17-го стрелкового полка, что им с казаками не из-за чего драться, нечего делить, что казаки сами устроят свою жизнь и никак не притесняют, наоборот, зовут к власти и крестьян, и рабочих, и горожан», и «постановляет послать в Петроград к Ленину (!) делегацию с представителями карательного отряда для выяснения дела».

Восстание в Каменской в конце января 1918 г. вызывает опять-таки обмен делегациями с явно перешедшим на сторону большевиков казаком Подтелковым, вручившими революционному комитету разъяснения донского правительства, 4-й пункт которых определенно гласил, что «донское правительство не отказывается во имя прекращения братоубийственной войны вступить в переговоры с полномочным представителем командования Красной армии, для каковой цели готово послать от себя особую делегацию»[68], и посылает к командующему советской армией на Таганрогском направлении Сиверсу делегацию из трех человек.

Лишь восстание местных большевиков в Таганроге помешало ей выполнить возложенную на нее донским правительством «миссию»…

Даже после вручения единоличной власти атаману Назарову и фактической отмены паритета в конце февраля четвертый войсковой, чисто казачий круг опять-таки посылает делегацию к командующему Северной советской армией Саблину с наказом, в котором снова слышатся те же старые, наивные нотки:

«1. Недемократичный состав войскового круга, по мнению Совета народных комиссаров.

2. Неучастие неказачьего населения в управлении областью.

3. Возглавление войскового правительства генералом Калединым и обвинение его в контрреволюционности…

В настоящее время общеполитические условия в государстве вообще и на Дону в частности коренным образом изменились:

2. …Волею предыдущего круга постановлено привлечь все неказачье население к законодательству и управлению на равных с казаками условиях…

3. Генерала Каледина нет, а войсковое правительство, выбранное кругом 1-го созыва, сложило с себя полномочия…

Приняв во внимание все изложенное, войсковой круг желает знать точно и правдиво:

1. Какие же причины в настоящее время заставляют войска народных комиссаров быть на положении войны с Доном?..»[69]

Наивность этого наказа прямо непонятна, если не учесть той мистической уверенности донского казачества в начале 1918 г. в том, что главной причиной агрессивных действий большевиков по отношению к казакам и основанием Гражданской войны являются лишь те или иные лица в составе войскового правительства и то или иное отношение казаков к своим иногородним. Равноправие неказачьей части населения и уход Добровольческой армии представлялись донцам теми условиями, которые не могут не примирить большевиков с существованием самостоятельного «демократического» Дона.

Нужен был суровый урок большевика Саблина для того, чтобы развеять эти иллюзии.

Безграмотно составленный, но очень ярко отражающий эти настроения казачества протокол делегации круга, бывшей у командующего авангардами советских войск Юрия Саблина, гласит:

«Протокол 1918 г. 25 февраля 12 час. 20 мин. дня. Мы, нижеподписавшиеся (следуют подписи), обсуждали во просы, заданные мне (т. е. Саблину) вышесказанными делегатами, а именно:

1. Почему воюете вы с нами теперь, тогда как Каледина нет – он умер (застрелился)?

2. Войсковой круг старого созыва распущен во главе с правительством, и на 17 февраля назначен новый, который 19–20 февраля с. г. и собрался на новых началах…

4. На каких условиях бы вы прекратили войну с нами?

На второй вопрос последовал ответ: первый круг мы бы и не приняли и не разговаривали с ним… Затем имейте еще в виду обязательное условие: казачество, как таковое, должно быть уничтожено с его сословностью и привилегией, это обязательно…»

На четвертый вопрос – о прекращении войны – Саблин ответил: «При разоружении добровольческого и партизанского войска таковые должны быть немедленно удалены за пределы области Донского Войска и, самое главное, чтобы нам, когда будем входить в Новочеркасск, не иметь препятствий… – словом, чтобы не раздражать наших войск»[70].

Ответ был ясен. Существование казачества не входило в планы советского правительства. Увы, урок этот запоздал. В день подписания этого протокола советские войска уже вступили в Новочеркасск… Иллюзиям больше не было места, и донское казачество, если оно не желало собственной смерти и уничтожения, должно было начать вооруженную борьбу с большевиками. Так оно и поступило, потеряв, однако, лучшие месяцы полной дезорганизованности только что еще утвердившейся советской власти. Иллюзии мирного сожительства с советской властью дорого обошлись донскому казачеству.

Сформированные наспех, случайного состава, советские отряды в эшелонах, расходясь веером по главным железнодорожным магистралям от центра к периферии, ко второй половине февраля 1918 г. сломили сопротивление двух главных противников советской власти – Дона и Украины. На востоке оренбургские и уральские казаки принуждены были уйти в степи. На Северном Кавказе везде, кроме столицы Кубани, фактически установилась советская власть. Независимая Финляндия стала советской. Держалось еще только Закавказье, но и оно постепенно захлестывалось волной стихийно демобилизующегося Кавказского фронта.

Советские армии грозили Румынии, оккупировавшей Бессарабию.

За три с половиной месяца своего существования советская власть освоила почти всю территорию бывшей Российской империи. Находившиеся на территории России иностранные формирования или объявили нейтралитет (чехословацкий корпус), или были разоружены (польский корпус).

Оставалась непримиримой в своем желании вооруженной борьбы лишь горсть бойцов Добровольческой армии, ушедшая в задонские степи.

Казалось, что октябрьский переворот утвердил большевизм на всей территории России. Мир и «черный передел» земли как будто удовлетворили массу русского кре стьянства и если не сделали из него сторонника, то во всяком случае обеспечивали советской власти с его стороны благожелательный нейтралитет.

Такова была внешняя картина обстановки, сложившейся в России к концу февраля 1918 г.

Однако наряду с этими внешними успехами большевиков на западной границе России нависал грозный призрак австро-германского нашествия. «Ни мир, ни война», изобретенные Троцким, не решали судьбы переговоров в Бресте. И самое существование советской власти, не говоря уже о судьбах Украины, Финляндии и Прибалтики, в конечном счете зависели лишь от усмотрения германской Ставки.

Покоренное советской властью казачество не переставало оставаться той потенциальной силой, с которой большевики не могли не столкнуться при первых же попытках его окончательного порабощения.

Наконец, ушедшая в задонские степи горсть добровольцев становилась символом начала борьбы с большевиками и в общероссийском масштабе.

Глава 3. Австро-германская оккупация и 1-й Кубанский поход Добровольческой армии

Прекращение Брестского перемирия и переход в наступление австро-германцев. Переговоры большевиков с Румынией. Решение, принятое вождями Добровольческой армии в ст. Ольгинской (25–26 февраля 1918 г.). Брестский мир 3 марта 1918 г. Мир Центральных держав с Румынией и ликвидация румыно-советского конфликта. Движение Добровольческой армии к Екатеринодару. Уход Кубанской армии и правительства из Екатеринодара. Поворот Добровольческой армии за Кубань. Соединение Добровольческой армии и добровольцев Покровского и протокол 30 марта 1918 г. Штурм Екатеринодара и смерть генерала Корнилова (13 апреля 1918 г.). Подход германцев к границам Дона и восстание на Дону (апрель 1918 г.). Оккупация германцами Финляндии и Крыма (апрель 1918 г.). Отвод Добровольческой армии генералом Деникиным из-под Екатеринодара. Атака бронепоезда генералом Марковым под Медведовской. Поворот Добровольческой армии на Дон (29 апреля). Вступление немцев на территорию Дона. Захват Новочеркасска донскими повстанцами (6 мая) и Ростова отрядом полковника Дроздовского (5 мая). Вступление в Ростов немцев и донцов (7 мая). Защита Новочеркасска донцами и дроздовцами (8 мая). Возвращение Добровольческой армии в задонские станицы (4 мая).

Перерыв мирных переговоров в Бресте 10 февраля, вызванный заявлением Троцкого «ни мир, ни война», однако, не повлиял на решения германской Ставки. Несмотря на противодействие дипломатии, генерал Людендорф провел на коронном совете 13 февраля в Гамбурге прекращение перемирия с 17 февраля (т. е. по истечении недельного срока со дня заявления Троцкого, признанного предлогом для автоматического прекращения перемирия).

Людендорф главным образом опасался восстановления в России союзного фронта, и в то же время Германия и особенно Австро-Венгрия остро нуждались в русском сырье. «Для предотвращения возможности создания нового Восточного фронта большевиками, – пишет генерал Людендорф, – нужно было нанести короткий, но сильный удар, который к тому же должен был нам дать богатейшую военную добычу. Операции широкого размаха для этого не требовалось. На Украине нужно было подавить большевизм и создать там такие условия, которые бы позволили нам использовать ее и с военной точки зрения, и для получения оттуда зерна и сырья. Для этого нужно было продвинуться далеко в глубь страны. Наконец, для того чтобы воспрепятствовать поддержке России ее союзниками, нужно было задержать их войска и военные запасы на Мурманском побережье. Если бы это не удалось, нужно было считаться с возможностью появления англичан в Петербурге и их действий оттуда против нас. Для этого нам нужно было не допустить их закрепления в Финском заливе и, заняв Лифляндию и Эстляндию, продвинуться до Нарвы, для того чтобы отсюда всегда можно было свое временно на них воздействовать… При том же фронт от Двинска до Рижского залива требовал немногим менее войск, чем фронт от Двинска через Чудское озеро на Финский залив»[71].

Поэтому 18 февраля германские войска перешли в наступление на всем русском фронте. Австрийцы, однако, в последнюю минуту уклонились от наступления под предлогом желания избежать разочарования в стране из-за срыва мирных переговоров.

Не встречая на своем пути сопротивления, герман ские войска в эшелонах достигли к 21 февраля, т. е. ко дню оставления Ростова Добровольческой армией, Минска и Режицы. Захват Двинска в первый же день германского наступления вызвал большую тревогу в Смольном[72]. На собрании ЦК Коммунистической партии 18 февраля большевиками, правда, лишь одним голосом, было принято предложение Ленина «немедленно обратиться к герман скому правительству с предложением немедленного за ключения мира». Ответ на советское предложение последовал, однако, лишь через трое суток. Новые условия были хуже прежних. К требованиям полного невмешательства в судьбы Польши, Литвы, Курляндии и признания независимости Финляндии и Украины присоединилось требование об оккупации Эстляндии и Лифляндии «до тех пор, пока там не будет установлен государственный порядок»[73] и передачи Турции сверх Карса и Ардагана и Батума. Ультиматум ставил 48-часовой срок для его принятия, трехдневный срок для его подписания в Бресте и обязательство ратифицировать его в течение двух недель.

Переполох среди большевиков заставил их броситься в другую сторону. На заседании ЦК Коммунистической партии 22 февраля Троцкий «доложил ноту французской военной миссии с предложением Франции и Англии оказать нам поддержку в войне с Германией, и высказался за принятие их поддержки при условии полной независимости нашей внешней политики, и заявил о том, что он слагает с себя обязанности народного комиссара иностранных дел. Бухарин настаивал на отказе от предложения «союзных империалистов». ЦК принял предложение Троцкого шестью голосами против пяти. Отсутствовавший Ленин прислал в ЦК следующую записку на клочке бумаги чернилами, но сильно неразборчивым почерком: «Прошу присоединить мой голос за (курсив Ленина) взятие поддержки и оружия у разбойников англо-французского империализма»[74].

Какова была растерянность наших союзников, вызванная Брестом, указывает в связи с этим предложением помощи Троцкому в феврале предложение ими такой же помощи в декабре украинскому правительству, а в середине января – Добровольческой армии[75].

Срок германского ультиматума, однако, сильно нервировал большевиков, и под угрозой своей отставки Ленин на заседании ЦК Коммунистической партии 23 февраля все-таки провел семью голосами против восьми (четыре из коих, в том числе Троцкий и Дзержинский, воздержались) безусловное подчинение германскому ультиматуму. С Лениным голосовал и Сталин…

Положение на русском фронте наконец начинало развязывать немцам руки для решительного наступления во Франции.

Оставалось лишь покончить с Румынией, с которой одновременно с этим Центральными державами были начаты также мирные переговоры. Безвыходное положение Румынии, однако, усугублялось одновременным наступлением на нее и армии Муравьева, 18 февраля приехавшего в Одессу.

Муравьев решил нанести удар Румынии по направлениям трех железнодорожных магистралей, связывающих Бессарабию с Россией: от Могилева-Подольского, Рыбницы и Тирасполя. У Рыбницы при этом большевиками был даже одержан некоторый успех с захватом румынских орудий. Все это заставило румын вступить в переговоры с большевиками. Однако германское наступление больно ударило и по большевикам, и 24 февраля советская власть в Одессе послала румынам вместо ультиматума (как это было 16 февраля, т. е. до начала наступления немцев) гораздо более умеренную ноту. Сущность ее заключалась в требовании лишь эвакуации Бессарабии, и в первую очередь угрожавших Одессе Бендер, путем сокращения оккупационной армии в двухмесячный срок до 10 тыс. и возложения на этот отряд лишь охраны складов и постепенной замены румынских войск русскими. Кроме того, нота предусматривала и некоторое как бы соглашение с румынами на случай возможного их отступления на русскую территорию (в этом случае им предоставлялись убежище и продовольствие), и даже «в случае военных действий против Центральных держав и их союзников устанавливался непосредственный контакт между высшими войсковыми командованиями русской советской и румынской армий»[76].

Брест и германское наступление приводили Румынию и большевиков (несомненно, под давлением союзников) почти что к военному союзу… Однако это прекрасно учли и Центральные державы и, обещав Румынии Бессарабию, разрешили ей ее оккупацию. Генерал Людендорф определенно пишет: «Верховное командование ничего не имело против присоединения Бессарабии к Румынии»[77], и Румынии была разрешена ее оккупация.

28 февраля, т. е. лишь через десять дней, к немцам наконец присоединились и австрийцы. Одновременно с продвижением в прибалтийские провинции и Белоруссию немцы перешли в наступление и против Украины и через 10 дней уже вступили в ее столицу Киев, приведя с собой и изгнанное из Киева Муравьевым украинское правительство Центральной рады.

В эти смутные дни Добровольческая армия, покинув вечером 21 февраля Ростов, расположилась в Задонье в ст. Ольгинской. Здесь возник вопрос о дальнейшей цели действий Добровольческой армии, и сразу обрисовались два противоположных течения: одно возглавлялось генералами Корниловым и Лукомским, другое – генералами Алексеевым и Деникиным.

Генерал Корнилов был склонен двигаться в Сальские степи, в район зимовников, а генерал Алексеев настаивал на движении на Кубань. Генерал Деникин приводит текст письма генерала Алексеева генералу Корнилову от 25 февраля, излагающего его точку зрения: «…Я понял, – пишет генерал Алексеев, – что принят план ухода отряда в зимовники к северу-западу от ст. Великокняжеской. Считаю, что при таком решении невозможно не только продолжение нашей работы, но даже при надобности и относительно безболезненная ликвидация нашего дела и спасение доверивших нам свою судьбу людей. В зимовниках отряд будет очень скоро сжат с одной стороны распутившейся р. Доном, с другой – железной дорогой Царицин – Торговая – Тихорецкая – Батайск, причем все железнодорожные узлы и выходы грунтовых дорог будут заняты большевиками, что лишит нас совершенно возможности получать пополнение людьми и предметами снабжения, не говоря уже о том, что пребывание в степях поставит нас в сторону от общего хода событий в России»[78].

Поэтому на военном совете, собравшемся в тот же день по настоянию генерала Алексеева, было решено идти на Кубань.

Однако на следующий день, 26 февраля, в Ольгин скую прибыл со своим отрядом донской походный атаман генерал П. Х. Попов, который доложил, «что он с небольшим отрядом в общем около двух тысяч коней при двух конных батареях оставил Новочеркасск около часу дня 25 февраля, что большевики при выходе его из города уже в него входили…» Затем на предложение генерала Корнилова присоединиться с отрядом к Добровольческой армии генерал Попов просил первоначально выяснить дальнейшие намерения генерала Корнилова и направление движения Добровольческой армии, на что он, со своей стороны должен определенно заявить, что Донской отряд не может покинуть территорию Дона и что он считает, что отряду лучше всего, прикрываясь с севера Доном, который скоро станет труднопроходимым, переждать события в районе зимовников (поселки и хутора, к которым на зиму сгоняли табуны лошадей и скота), где много хлеба, фуража, лошадей, скота и повозок для обоза (курсив наш. – А. З.). Из этого района он мог бы развивать действия в любом направлении. Генерал Корнилов сказал, что он по соглашению с генералом Алексеевым предполагал двинуться по направлению к Екатеринодару, где имеются добровольческие формирования, и движением на Екатеринодар есть надежда заставить кубанское казачество подняться против большевиков, но что вследствие заявления генерала Попова он предлагает еще раз обсудить этот вопрос[79].

Генерал Алексеев вновь высказался за Екатеринодар, причем он свое мнение заключил словами: «В случае если сейчас полного успеха мы не добьемся, то Добровольческая армия во всяком случае будет в силах дойти до Кавказских гор, и там, если обстановка потребует, можно будет ее распустить»[80].

Генерал Лукомский попросил слова и сказал, что он должен «обратить внимание только на то, что уже теперь при нашей армии или, правильнее сказать, при нашем небольшом отряде более двухсот раненых и чрезмерно большой обоз с боевыми припасами и ружьями, которых бросить нельзя… Что при наступлении на Екатеринодар нам нужно будет два раза переходить через железную дорогу; в первый раз в районе ст. Кагальницкой, второй раз где-нибудь около ст. Сосыка. Что большевики, будучи отлично осведомлены о нашем движении, и тут и там преградят нам путь и подведут к месту боя бронепоезда… Наконец, что мы совершенно не осведомлены о том, что происходит на Кубани, возможно, что наш расчет на восстание кубанских казаков ошибочен и нас там встретят как врагов. Я высказал сомнение вследствие причин, мною изложенных, в правильности решения идти теперь прямо на Екатеринодар. Я высказал, что лучше всего поступить так, как предлагает походный атаман Донского Войска, т. е. пока перейти в район зимовников и в этом районе, прикрываясь с севера Доном и находясь в удалении от железных дорог, переформировать нашу армию, исправить и пополнить обоз, переменить конский состав и несколько отдохнуть. Я сказал, что большевики месяца два нам не будут страшны: они не посмеют оторваться от железной дороги. Если же рискнут на какую-нибудь против нас операцию, то будут разбиты. Месяца через два с новыми силами мы, в зависимости от обстановки, которая к тому времени выяснится, примем то или иное решение»[81].

С генералом Лукомским отчасти согласился и заменивший его с 15 февраля на посту начальника штаба Добровольческой армии генерал Романовский, который вы сказался за то, чтобы по пути в Екатеринодар постараться проделать в каком-либо районе все то, на что указал генерал Лукомский.

Наконец и генерал Корнилов стал на точку зрения генерала Лукомского, с той лишь разницей, что вместо района Сальских зимовников он выбирал район к западу от ст. Великокняжеской (Манычский район), который также богат лошадьми, скотом и хлебом, как и район северных (Сальских) зимовников.

Однако вечером 26 февраля вопрос о направлении движения Добровольческой армии вновь подвергся обсуждению. Генерал Корнилов в заключение заявил, что решения, принятого днем (движение в район западнее ст. Великокняжеской), он не меняет. Но что ко времени подхода армии к ст. Егорлыцкой (решено было первоначально идти туда, так как были сведения, что там в складах имеются артиллерийские припасы) выяснится, идти ли к ст. Великокняжеской или повернуть на Екатеринодар»[82].

Конный авангард Добровольческой армии (у Кагальницкой) получил распоряжение свернуть на восток (т. е. на Великокняжеское направление).

Генерал Деникин, оценивая обе точки зрения – движение на Кубань или выжидание в зимовниках, определенно склонялся к первой: «Помимо условий стратегических и политических, – пишет он, – это второе решение казалось весьма рискованным и по другим основаниям. Степной район, пригодный для мелких партизанских отрядов, представляет большие затруднения для жизни Добровольче ской армии с ее пятью тысячами ртов[83]. Зимовники, значительно удаленные друг от друга, не обладают ни достаточным числом жилых помещений, ни топливом. Располагаться в них можно было лишь мелкими частями, разбросанно, что при отсутствии технических средств связи до крайности затруднило бы управление. Степной район кроме зерна (немолотого), сена и скота не давал ничего для удовлетворения потребностей армии. Наконец, трудно было рассчитывать, чтобы большевики нас оставили в покое и не постарались уничтожить по частям распыленные отряды. На Кубани, наоборот, мы ожидали встретить не только богато обеспеченный край, но и в противоположность Дону сочувственное настроение, борющуюся власть и добровольческие силы, которые значительно преувеличивались молвой. Наконец, уцелевший от захвата большевиками центр власти – Екатеринодар давал, казалось, возможность начать новую большую организационную работу»[84].

Простояв в ст. Ольгинской четверо суток, Добровольческая армия 28 февраля медленно двинулась через Кагальницкую на ст. Мечетинскую. 2 марта в Мечетинской «дополнительные сведения о районе зимовников оказались вполне отрицательными, и поэтому принято решение двигаться на Кубань… Послано было предложение походному атаману Попову присоединиться к Добровольческой армии. Он отвечал отказом, объясняя, что, считаясь с настроением своих войск и начальников, он не мог покинуть родного Дона и решил в его степях выждать пробуждения казачества»[85].

Итак, ольгинский спор был решен в согласии с точкой зрения генерала Алексеева. Несмотря на совершенно определенное нежелание командующего армией генерала Корнилова идти прямо на Кубань, одержало верх противоположное мнение (оперативно безответственного по неписаной конституции Добровольческой армии верховного руководителя генерала Алексеева), с которым генерал Корнилов, несмотря на горячую поддержку его точки зрения и донским походным атаманом, и его бывшим начальником штаба генералом Лукомским, вынужден был согласиться. Этот конфликт, конечно, далеко выходил за пределы чисто оперативного спора. В конце концов, высказывавшиеся в Ольгинской соображения и в пользу Екатеринодара, и в защиту донских зимовников были основаны не на конкретных преимуществах того или другого направления. Подлинной обстановки ни на Кубани, ни в задон ских степях в то время участники военного совета не знали. Оперативные расчеты приходилось строить не на реальных данных, а на данных гадательных, лишь учитывая вероятные последствия выбора того или иного решения. И в этом споре определенно выяснились две совершенно разные оценки обстановки в широком масштабе.

Генерал Корнилов еще на Дону под влиянием разочарования в боеспособности донского казачества в тот период все время стремился уйти на общероссийские фронты (Волга и Сибирь). Он не видел смысла связывать носительницу общероссийской идеи – Добровольческую армию с чисто местной борьбой на Дону. Уводя добровольцев из Ростова, он уводил Добровольческую армию с обреченного Дона и сохранял ядро будущей русской армии для будущего. Развязывая себе руки для дальнейшей борьбы, генерал Корнилов, естественно, стремился сберечь это ядро, выводя его на время из развалившегося Дона. Уход в задонские степи, подальше от железных дорог, по которым в это время лишь и действовали красные, сберегал армию для будущего, выводя ее из сферы местной, проигранной в эти дни вооруженной борьбы на Дону. Сохраняя за собой свободу действий, Добровольческая армия могла выжидать разъяснения слишком еще неясной общей обстановки. И создание фронта на Волге или в Сибири, куда инстинктивно тянуло Корнилова, и возрождение Дона – все это лежало в сфере возможностей. Будущее показало, что все это осуществилось. Брест так или иначе не мог не отразиться на будущем ходе событий в России. Все это подсказывало необходимость сохранения прообраза русской армии в лице добровольцев. Ввязываться в борьбу за Кубань после зимнего опыта Дона не могло не казаться рискованнейшей игрой. Помимо малого вероятия, на основании примера донцов, поголовного восстания кубанцев уход на Кубань снова вовлекал общерусскую армию в сферу местных узкокубанских интересов. Свобода действий, выигранная уходом с Дона, сейчас же проигрывалась движением на Кубань. Реальный прирост сил присоединением кубанских добровольцев при движении на Екатеринодар уравновешивался усилением Добровольческой армии донцами походного атамана Попова при движении на зимовники. «Значительно преувеличивавшимся молвою» добровольческим силам на Кубани в Задонье отвечала реально осязаемая сила Донского отряда. Оставаясь в дон ских зимовниках, Добровольческая армия оставалась в руках своего командующего орудием для решения общерусских задач. Идя на Кубань, она связывалась решением задач в кубанском масштабе. Надежды на восстание Кубани были в то время не более реальны, чем надежды генерала Попова на «пробуждение донского казачества». Будущее показало, что надежды походного атамана донцов оказались много реальнее… Наконец, и «необитаемость» зимовников не помешала Донскому отряду пробыть в степях около двух месяцев.

Возглавляемая генералом Алексеевым идея движения на Кубань основывалась не столько на расчете будущих возможностей, сколько на чисто импульсивном стремлении вырваться из большевистского кольца.

В предложениях генерала Алексеева везде наряду с этим стремлением прорвать большевистское окружение и надеждой найти поддержку на Кубани звучат, однако, и другие мотивы. И в письме к генералу Корнилову (25 февраля), и в разговоре с генералом Лукомским в Ольгин ской[86], и на заседании военного совета 26 февраля генерал Алексеев думал и о возможной ликвидации Добровольческой армии. С этой точки зрения Кубань сливалась с Кавказскими горами, конечно, более подходящими «для распыления», чем расположенные на перепутье между Доном и Кубанью зимовники в Задонье. В предположениях генерала Алексеева везде слышатся опасения быть зажатым в большевистское кольцо и стремление, вырвавшись из него, либо найти возрожденную Кубань, либо покончить вооруженную борьбу. Как это ни странно звучит в устах мудрого и многоопытного генерала Алексеева, но несомненно, что его «Екатеринодар» представляется нам сейчас определенно азартной игрой. Либо «поднять кубанское войско»[87], либо роспуск Добровольческой армии в Кавказских горах…

По-видимому, мнение генерала Алексеева верно отражало настроение некоторых верхов Добровольческой армии. Выжидательная позиция генералов Корнилова, Лукомского и походного атамана донцов казалась им слишком бледной по сравнению со стратегией «ва-банк», как это ни удивительно, олицетворявшейся Алексеевым. Не было ли в этом парадоксе отражения изменения масштабов, в которых приходилось действовать бывшему Верховному главнокомандующему Русской армией? Оперируя с начала мировой войны лишь группами армий и всеми вооруженными силами России, генерал Алексеев в Ольгинской оперировал отрядом, едва превышавшим по численности пехотный полк состава военного времени. Не было ли в этом изменении масштабов и искажения оперативной перспективы? Перейдя сразу с командования полуторастами дивизиями на командование полком, не слишком ли склонен был генерал Алексеев прислушиваться к мнениям тех кругов Добровольческой армии, кругозор которых и в течение большей части мировой войны ограничивался полком или в крайнем случае дивизией? Спустившись сразу с верхнего этажа оперативной работы на нижние ступени оперативной лестницы, не слишком ли генерал Алексеев верил в то, что их психология всегда верно отражает возможности и правильно ставит цели в этом незнакомом ему по предыдущей работе масштабе?

Перейдя 4 марта в ст. Егорлыкскую, Добровольческая армия двинулась в свой первый Кубанский поход.

В этот же день в Бресте советская делегация в составе Сокольникова, Карахана и Чичерина, не возражая ни по одному пункту, целиком подписалась под продиктованными Центральными державами условиями Брестского мира. Несмотря, однако, на решение ЦК Коммунистической партии, отношение коммунистов к Брестскому миру было далеко не единодушным.

Обращение к немцам, принятое большинством одного голоса, принятие германских условий даже меньшинством голосов (лишь благодаря воздержавшимся) и в то же время согласие на помощь союзников опять-таки большинством лишь одного голоса определенно указывали на раскол в среде коммунистов, созданный отношением к Бресту.

Наскоро созванные для обязательной в двухнедельный срок ратификации Брестского мира съезд Коммунистической партии и 4-й съезд Советов (6 и 15 марта 1918 г.) одобрили политику ЦК лишь 28 голосами против 12 (съезд партии) и 784 против 261 при 115 воздержавшихся (съезд Советов)[88]. Добрая треть голосов на обоих съездах протестовала против Бреста. Особенно горячо восставали союзники большевиков по октябрьскому перевороту – левые эсеры. Особенно рьяно протестовал на съезде представитель левых эсеров Камков (настоящая фамилия Кац), и результат голосования привел к выходу левых эсеров из состава советского правительства.

Проведенная Лениным (при безотказном содействии Сталина) под угрозой отставки линия поведения далеко не отражала настроения всех партийных верхов правящих партий. Дальнейшие события 1918 г. показали, что этот протест против Бреста оказался далеко не платоническим.

Подписание Брестского мира в указанный немцами срок приостановило продвижение германских эшелонов на линии Нарва – Псков – Полоцк – Могилев – Гомель. Однако впечатление, созданное стремительным продвижением германцев, поддерживало то состояние паники, в котором большевики пребывали с начала их наступления. С потушенными огнями с товарных путей Николаевского вокзала Ленин с ближайшим окружением покинул Петроград, и столица Российской Федерации (как тогда официально называлась Советская Россия) была под шумок перенесена в Москву. 4-й съезд Советов 15 марта послушно санкционировал это «временное» перенесение столицы из Петрограда в Москву.

Почти одновременно с Брестом был подписан и предварительный мир с Румынией в Буфте (5 марта 1918 г.). В Молдавии была сохранена видимость сюзеренитета, Валахия же осталась оккупированной шестью австро-германскими дивизиями. Румыния теряла Добруджу, и ее граница с Венгрией значительно «исправлялась» в интересах последней. Аннексия Бессарабии, впрочем, с лихвой окупала эти уступки.

В эти же дни Румыния согласилась и на советские условия. Протокол 5 (9) марта, подписанный с румынской стороны председателем Совета министров генералом Авереску, а с советской – Раковским, гласил: «Высшая автономная коллегия, Румчерод, Совет народных комиссаров Одесской области и Исполнительный комитет Советов объявляют, что считают военный конфликт между Россией и Румынией улаженным, базируясь на основе условий, предложенных нами в нашем ответе 24 февраля 1918 г., и на основе изменений, внесенных румынским правительством согласно декларации, подписанной Авереску – председателем Совета министров Румынского Королевства. Мы в то же самое время принимаем к сведению декларацию г-на полковника Бойля[89], что обмен русских пленных на румынских распространяется на всех пленных без исключения»[90].

Этот документ, устанавливая прекращение военных действий, теоретически возвращал России Бессарабию (так как «изменения, внесенные румынским правительством», о которых упоминает протокол, касались лишь отказа румын немедленно эвакуировать пограничный в Бессарабии г. Бендеры) и был крупным дипломатическим успехом советской Одессы[91]. Однако протокол этот, подписанный румынами под давлением общей обстановки, созданной Брестом, терял всякий реальный смысл с того дня, когда германская Ставка согласилась на присо единение Бессарабии к Румынии. Наступление австро-германцев ставило под вопрос не только судьбы этого протокола, но и само существование советской Одессы и совет ского «главковерха» Муравьева. В дни подписания этого протокола (6 и 7 марта) у Слободки и Бирзулы, на железнодорожной магистрали Жмеринка – Одесса, в 200 лишь километрах от последней, Муравьеву приходилось уже не «воевать с Румынией», а лишь отбиваться, отступая перед австрийцами, наступавшими на Одессу…

За четыре месяца, истекшие со дня октябрьского переворота по день заключения мира в Бресте (и Буфте), немцы перебросили с русского фронта во Францию еще 30 пехотных и 3 кавалерийские дивизии. Взамен 83 пехотных и 8 кавалерийских дивизий 7 ноября 1917 г., 3 марта 1918 г. на русско-румынском фронте оставалось лишь 53 пехотные и 5 кавалерийских германских дивизии.

Для оккупации немцы направили 22 пехотные и 3 кавалерийские дивизии в балтийские провинции и Белоруссию и 21 пехотную и 2 кавалерийские дивизии – на Украину. 9 пехотных и 1 кавалерийская дивизии временно оставались на Румынском фронте (и одна на Балканах).

Для оккупации Украины к немцам присоединились еще 8 пехотных и 2 кавалерийские дивизии австрийцев. Таким образом, для оккупации Украины всего было двинуто 29 пехотных и 3 кавалерийские дивизии австро-германцев.

Несмотря на 53 пехотные и 5 кавалерийских дивизий, оставленных на русско-румынском фронте, германские силы благодаря Бресту на главном театре войны возросли с 151 до 181 пехотной дивизии. Освобождение после мира в Буфте германских дивизий Румынского фронта позволило одновременно с оккупацией продолжать и переброску дивизий на французский фронт. Намечавшееся на конец марта «решающее» наступление германцев во Франции получало наконец те силы, которыми немцы не располагали на французском фронте еще ни разу с начала войны.

Развал нашего фронта в период с осеннего выступления генерала Корнилова до прихода к власти большевиков позволил немцам усилить французский фронт лишь на 7 дивизий. Четыре месяца советской власти дали немцам уже 30 дивизий и позволили продолжать это усиление и дальше…

Выступив 5 марта из ст. Егорлыцкой, Добровольче ская армия, продолжая движение по Ставропольскому тракту, двинулась на селение Лежанку (Средне-Егорлыкское), где, сбив большевиков 6 марта, круто свернула на Кубань.

Добровольческая армия той эпохи представляла собою типичный, если можно так выразиться, применяя Петровское выражение, «корволант». Не превышая по численности 4 тыс. бойцов при 8 орудиях (почти без запасов снарядов – не более 75 на орудие), она была разделена на три пехотных полка (по численности равнявшихся нормальному батальону), один отдельный батальон и три кавалерийских дивизиона (каждый по численности не превышавший эскадрона), инженерный батальон и четыре двухорудийных батареи. При ней же шел и ее обоз, составлявший не менее четверти численности всего отряда. На этот обоз ложились и артиллерийское и интендант ское снабжение, и санитарная эвакуация отряда. Пополнение продовольствия и фуража ложилось на местные средства. Огнеприпасы могли быть получены только от большевиков. Эвакуация раненых не выходила за пределы обоза. Чисто пехотная по составу, чрезвычайно слабо снабженная техникой, обремененная чрезмерным обозом, организационно Добровольческая армия менее всего подходила к выполнению тех задач, которые предстояли этому «корволанту».

На одну треть армия состояла из донцов, на две трети – из офицеров, юнкеров и добровольцев. Во главе армии стояли два бывших главнокомандующих Русской армией, помощником командующего армией был бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин. Полками командовали генералы, батальонами и часто ротами – полковники.

Внутренне, по силе своего духа, по вере в своего вождя, по решимости идти на неизвестное, бросая базу, с туманной надеждой впереди лишь на соединение с какими-то кубанскими добровольцами, ни численность, ни положение которых никому, собственно, не были известны, Добровольческая армия эпохи 1-го похода является прямо военно-исторической загадкой. Любовь к Родине и вера в вождя двигали эту горсть едва вооруженных людей на беспримерный в военной истории поход. Без надежды на помощь, без тыла, без снарядов, Добровольческая армия, высоко подняв знамя Единой Великой России, пошла против заливавшей Россию красной волны навстречу неизвестному будущему. Вряд ли за всю свою военную историю Россия когда-нибудь дала равную по героизму добровольцам Корнилова армию. Великие потрясения великой страны родили великую по духу горсть героев.

Северный Кавказ весной 1918 г. был заполнен стихийно демобилизующимися частями развалившегося Кавказского фронта. Вливаясь двумя волнами – по Владикавказской железной дороге и морем из Трапезунда через Новороссийск, они частью шли потоком через Тихорецкую на Царицын, частью же оседали вдоль железнодорожной магистрали, образуя сгустки на железнодорожных узлах. Ростовская и екатеринодарская пробки не давали свободного выхода этим потокам с их стихийным стремлением, бросив фронт, разъехаться по домам, и вследствие этого они, разливаясь по степям Северного Кавказа, создавали готовые кадры для советских формирований.

Наиболее сильной была сохранившая свою организацию 39-я пехотная дивизия, осевшая в районе узловых станций Тихорецкой и Кавказской.

Наряду с этими остатками войск Кавказского фронта иногороднее население Кубани повсеместно сводило свои старые счеты с казачеством, разоружало казаков, насаждало советскую власть, постепенно, особенно при поддержке моряков Черноморского флота, формируясь в революционные отряды, мало-помалу начинавшие принимать облик войсковых частей.

Ни численность, ни состав, ни организация этих красных частей не поддаются никакому учету. Отсутствие связи их с центром и стихийный характер их зарождения и развития навсегда скрывают от нас их историю.

Вступив 8 марта в пределы Кубани (ст. Плосская, или, иначе, Новокорсунская), Добровольческая армия, благополучно перейдя 11 марта через Владикавказскую железную дорогу у ст. Новолеушковской, двинулась прямо на Екатеринодар. Пройдя за неделю 150 км, 15 марта генерал Корнилов подошел к району ст. Выселки (в четырех переходах от Екатеринодара). Казалось, еще одно усилие – и Добровольческая армия наконец соединится с кубанскими добровольцами.

Однако уже в Выселки дошли слухи об уходе кубанских добровольцев из Екатеринодара в горы. Идея похода – ударить в тыл атакующим Екатеринодар красным и захватить снаряды в екатеринодарских складах – отпала. Тем не менее до проверки этих слухов все же было решено продолжить движение к столице Кубани.

После довольно горячего боя большевики были выбиты из ст. Журавской и ст. Выселки, и армия 17 марта подошла к ст. Кореновской.

Переживая аналогичную с Доном борьбу со своими иногородними, кубанское казачество проделало ту же эволюцию, но лишь с некоторым запозданием. С 24 октября во главе Кубани стоял выборный атаман полковник А. П. Фи лимонов (военный юрист по образованию). 7 февраля было проведено «паритетное правительство» (из казаков, иногородних и горцев в пропорции 5:5:1). Однако точно так же как и на Дону, несмотря даже на гораздо более агрессивные действия иногородних, кубанское казачество не поднималось. Когда же Новороссийский ревком в ультимативной форме потребовал 30 января пропуска советских эшелонов с оружием, установления в Екатеринодаре советской власти и разоружения войск кубанского правительства, атаман Филимонов вынужден был вручить судьбы Кубани в руки вождя кубанских добровольцев военного летчика капитана Покровского.

Вечером 31 января Филимонов, призвав к себе Покровского, сказал: «Делайте все что возможно, требуйте от меня, что в силах и власти моей, но спасите положение. Вся надежда только на вас»[92].

Покровский с отрядом в две пешие сотни при пулеметной команде и двух орудиях последовательно разгромил новороссийских большевиков под Энемом и ст. Георгие-Афипской (4–8 февраля) и отогнал их к ст. Тоннельной, т. е. более чем на 100 км от Екатеринодара. Произведенный из атаманов в полковники Покровский перебросил свои отряды к северу от Екатеринодара на Тихорецкую и Кавказскую железные дороги. Отбивая большевиков у ст. Выселки и Усть-Лабинской, Покровский со своими добровольцами продержался там до начала марта. Неудача у Выселок и общий упадок духа в Екатеринодаре привели, однако, кубанского атамана к решению 13 марта оставить столицу Кубани и уйти за Кубань в черкесские аулы, а оттуда двигать вдоль Кавказского хребта через Майкоп в Баталпашинск. Вместе с отрядом ушел из Екатеринодара и командированный туда еще из Ростова Добровольче ской армией ее представитель генерал Эрдели.

Отряд Покровского, усилившийся юнкерами, черкесами и отдельными казаками, достиг к этому времени численности до трех тысяч бойцов с артиллерией и был переформирован в пехотный и черкесский конный полки и несколько отдельных конных сотен[93].

19 марта, когда до Добровольческой армии уже дошли слухи об оставлении кубанцами Екатеринодара, кубанские добровольцы во главе с назначенным командующим войсками Кубанской области полковником Покровским повернули на север на соединение с Добровольческой армией, узнав от черкесов о взятии добровольцами ст. Выселки. Пробиться на север кубанцы, однако, не смогли и 22-го ушли опять на восток, в черкесские аулы для продолжения движения на Баталпашинск.

Генерал Корнилов после тяжелого фронтального боя с красными, благодаря уходу кубанцев из Екатеринодара получившими свободу действий против добровольцев, у ст. Кореновской 17 марта решил бросить Екатеринодар и уйти в черкесские аулы за Лабу и Кубань. Чрезвычайно характерно, что это решение генерала Корнилова, принятое им вопреки своему окружению, отражает те же идеи, которые руководили им в его решении еще в Ольгинской. В ответ на настояния своего помощника генерала Деникина и начальника штаба генерала Романовского о продолжении движения на Екатеринодар генерал Корнилов им ответил: «Если бы Екатеринодар держался, тогда не было бы двух решений. Но теперь рисковать нельзя. Мы пойдем за Кубань и там в спокойной обстановке, в горных станицах и черкесских аулах отдохнем, устроимся и вы ждем более благоприятных обстоятельств»[94]. Идея генерала Корнилова о «выводе армии» оставалась у него непоколебимой. Увы, черкесские аулы были много хуже донских зимовников. Разоренные дотла и наполовину вырезанные большевиками черкесы (собственно адыгейцы, населяющие южный берег Кубани до Лабы и западный берег этой реки) разбежались из своих аулов и дать пристанища Добровольческой армии не могли[95].

В день поворота Добровольческой армии от ст. Кореновской (17 марта) в черкесские аулы начал свое движение из Румынии на Дон сформированный главным образом из офицеров-добровольцев частей Румынского фронта отряд полковника Дроздовского. Несмотря на противодействие румын и отрицательное отношение командования, полковник Дроздовский не разоружил свой отряд и, заставив румын подать эшелоны, 17 марта сосредоточил свой отряд на левом (не оккупированном румынами) берегу Днестра у м. Дубоссары[96]. Но от Дубоссар до Дона было еще 800 км по территории, по которой наступали австро-германцы и по которой уходили от них большевики. И те и другие, казалось, могли стать на пути движения отряда.

За три дня до сосредоточения отряда полковника Дроздовского в Дубоссарах, 14 марта, австрийцы вступили в Одессу, перерезав дальнейший путь движения отряда на Дон, куда его решил вести полковник Дроздовский.

Продвижение австро-германцев на Украине не встречало мало-мальски серьезного сопротивления красных. Советская армия Муравьева в Одесском районе обходилась наступавшими на Екатеринослав австрийцами и на Полтаву германцами. Перебрасываемые Антоновым-Овсеенко с Дона армии Саблина и Сиверса запаздывали. Наиболее серьезное сопротивление, что подтверждают и Людендорф, и Гофман, оказали под Бахмачем (7–10 марта) лишь чехословаки, отходившие перед немцами на Курск вместе с советскими отрядами Шарова и Примакова. Один советский источник, ссылаясь на статью начальника штаба XII австрийского корпуса полковника Драгони[97], утверждает, что «уже 6 марта у Слободки XII корпус встречает первое серьезное сопротивление красных войск. Передовой эшелон корпуса, довольно беспечно двигавшийся по железной дороге, подвергается внезапному огневому нападению красных, в результате чего под Слободкой развертывается довольно серьезный бой. Потери немцев и австрийцев в этом бою – 7 офицеров и 430 солдат убитыми. Бои 7 марта, развернувшиеся в районе ст. Бирзула, снова потребовали от оккупантов серьезных жертв – 90 убитых и 600 раненых»[98].

Но подобное свидетельство является единичным и не подтверждается ни Людендорфом, ни Гофманом.

В общем, австро-германцы почти безостановочно продвигались на восток, гоня перед собою остатки действовавших на Украине так называемых украинских советских армий.

Связанные условиями Брестского мира, большевики предоставили оставшиеся на Украине остатки советских армий собственной участи. Один советский автор (кстати, бывший полковник Генерального штаба) подтверждает это, указывая, что в апреле 1918 г. «Северокавказская армия Сорокина была переброшена на ст. Тихорецкую с назначением разоружать (курсив наш. – А. З.) бегущие от немцев из-под Ростова эшелоны украинских советских войск»[99]. Но еще более оригинально то, что редактировавшее эту книгу Управление по исследованию опыта войны Штаба РККА снабдило эту фразу автора таким примечанием: «Такое «разоружение» происходило и на других участках границы с Украиной. Дело в том, что по договору с германским правительством (!) немецкие войска могли переходить демаркационную линию с Украиной лишь в том случае, если это вызывалось преследованием с их стороны наших войск, причем если мы отступившие части «расформировывали», преследование, а следовательно, и вторжение на нашу территорию немецких войск приостанавливалась»[100].

Все эти советские армии безудержно катились на восток в направлении на Донецкий бассейн и Ростов.

Австро-германская оккупационная волна, сметая на своем пути большевиков, разливалась по Украине. Москва лишь пугливо выжидала ее остановки.

Одновременно с австро-германцами в конце февраля в Малой Азии начали наступление, оттесняя из пределов Турции остатки Кавказского фронта, и турки.

Генерал Корнилов, повернув армию на юг и пройдя за сутки 50 км, 19 марта с боем переправился через Кубань у ст. Усть-Лабинской. Скоро, однако, выяснилось, что в черкесских аулах на отдых армия рассчитывать не может. Кроме того, стала определенно намечаться группировка советских войск у Майкопа. «Решено было, – пишет генерал Деникин, – поддержать большевиков в этом убеждении (т. е. движении на Майкоп), двигаясь на юг, затем, перейдя р. Белую, круто повернуть на запад. Это движение… давало возможность соединения с Кубанским добровольческим отрядом»[101].

Пробиваясь с боем по Закубанью, Добровольческая армия шла навстречу Покровскому. Однако ни Покровский, ни Добровольческая армия не знали ничего определенного друг о друге. Кубанские добровольцы метались в большевистском кольце и 24 марта, после неудачной попытки пробиться на восток, опять повернули на юго-запад и вели бой с новороссийскими большевиками фронтом на юго-запад у ст. Калужской-Пензенской. Добровольческая армия в этот день, двигаясь прямо на запад, дошла до аула Понежукай. Совершенно неожиданно в самый разгар тяжелого боя добровольцев Покровского с тыла показался разъезд. «Вот от разъезда отделился головной всадник, – пишет один из кубанских добровольцев[102], – и наметом стал приближаться к хвосту обозов. «Мы – донцы, связь от генерала Корнилова», – крикнул он на скаку. Подъехав, он назвал себя. Это был Генерального штаба полковник Барцевич. Вкратце он объяснил, что Донская армия находится в Шенджийском ауле и что, идя на выстрелы, он нашел нас»[103]. Наконец-то Добровольческая армия нашла добровольцев Покровского. За три недели похода, расчищая себе дорогу в районе, полном советских войск, Добровольческая армия, пересекши четыре железных дороги и переправившись через Кубань, наконец добилась одной из поставленных себе целей – соединиться с кубанскими добровольцами. Связывавшие ее по рукам и ногам обоз и особенно раненые заставляли ее вести бои почти всегда в условиях тактического окружения. Эксплуатация успеха из-за обоза была невозможна. Разлившееся по Кубани советское море не позволяло ей остановиться на отдых. Она шла, прокладывая себе путь вооруженной рукой и отбиваясь от наседавших на нее с тыла большевиков. Особенно тяжело было положение раненых. «Их приходилось возить с собой по ужасным дорогам при самых тяжелых условиях, почти без организованной помощи. Оставлять раненых было нельзя, это значило обрекать их на мучительную гибель… Как страдали наши раненые и больные, какие мучения им приходилось переносить в этих тряских повозках, без ухода, без хороших перевязок, без серьезной медицинской помощи…»[104]

Своеобразная обстановка, в которой протекали действия Добровольческой армии в 1-м Кубанском походе, рождали и новую тактику. Слабо организованный противник, необходимость быстрого достижения успеха, чтобы открыть себе дорогу, возвращали Добровольческую армию к эпохе ударной тактики. Наступление в лоб густыми цепями, почти без артиллерийской поддержки, становилось правилом. Противник не выдерживал фронтального удара добровольцев. Открытые фланги и тыл возрождали самый широкий маневр из-за слабости огня и на самом поле сражения. Командующий армией с конным конвоем появлялся в цепях. Техническая связь, авиация, химия, сложные боевые порядки пехоты были неизвестны добровольцам Корнилова. И в условиях движения Добровольческой армии к Екатеринодару в марте 1918 г. это отвечало сложившейся на Кубани обстановке.

27 марта в ауле Шенджий состоялось свидание генерала Корнилова с произведенным накануне Кубанской радой в генералы Покровским. После некоторых трений из-за желания кубанцев сохранить автономию своей армии 30 марта был подписан протокол соединения. В окончательной редакции протокол, подписанный представителями Добровольческой армии и кубанцев, гласил:

«1. Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому правительственному отряду, для объединения всех сил и средств признается необходимым переход Кубанского правительственного отряда в полное подчинение генералу Корнилову, которому предоставляется право реорганизовать отряд, как это будет признано необходимым.

2. Законодательная рада, войсковое правительство и войсковой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией.

3. Командующий войсками Кубанского края (Покровский) с его начальником штаба отзываются в состав правительства для дальнейшего формирования Кубанской армии»[105].

Через несколько дней, по овладении добровольцами генерала Маркова в особо тяжелых условиях (проливной дождь со снегом, так называемый «ледяной поход») ст. Новодмитриевской (30 марта), состоялось и фактическое соединение в этой станице Добровольческой армии и кубанцев.

Используя постановления протокола, генерал Корнилов провел «амальгаму», т. е. перемешал добровольческие части с кубанцами. Переформированная армия, возросшая по численности примерно вдвое (до 6 тыс.), была сведена в две пехотные и одну конную бригады. В состав каждой бригады, во главе которых были поставлены только добровольческие генералы (Марков, Богаевский и Эрдели), вошли и добровольцы, и кубанцы. Нижеприводимая таблица № 5 показывает состав Добровольческой армии до и после присоединения к ней кубанцев.

Таблица № 5. СОСТАВ ДОБРОВОЛЬЧЕСКОЙ АРМИИ ДО И ПОСЛЕ СЛИЯНИЯ С КУБАНСКИМИ ДОБРОВОЛЬЦАМИ

Соединение с кубанцами и амальгама дали наконец Добровольческой армии так не хватавшую ей конницу.

Однако условия и амальгамы, и особенно протокола не могли не оказать самого существенного влияния на дальнейшие судьбы Добровольческой армии. Ценой потери автономии своей армии Кубань протоколом 30 марта 1918 г. связывала судьбы Добровольческой армии с судьбами Кубани. Смысл амальгамы, которой так добивалось командование Добровольческой армии, в протоколе пояснялся «фактом прибытия Добровольческой армии на Кубань и осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому правительственному отряду». Подчинение кубанцев добровольческому командованию вытекало из «объединения всех сил и средств» для решения той же задачи, «которая поставлена Кубанскому правительственному отряду».

Получая согласие кубанцев на поглощение отряда Покровского Добровольческой армией, ее командование протоколом признавало и общность задач Кубани и добровольцев. Не слишком ли дорогой ценой было куплено право амальгамы? Не была ли амальгама той чечевичной похлебкой, за которую Добровольческая армия променяла право своего общероссийского первородства на первенствующую роль на Кубани? Принимая в свой состав кубанского атамана с радой и кубанскими добровольцами и делая кубанские задачи своими, не спускалась ли Добровольческая армия от общероссийских интересов к интересам провинциальным, кубанским? Переплетая свое будущее с интересами Кубанского края, Добровольческая армия теряла ту свободу действий, которую она приобрела уходом с Дона.

Стоя в Новодмитриевской, в переходе от кубанской столицы, интересы Добровольческой армии могли совпадать с интересами кубанцев. Но ведь обстановка могла измениться, и кубанский придаток (и не столько, конечно, войска, сколько кубанское правительство) мог оказаться очень тяжелой гирей на ногах Добровольческой армии. Автономия Кубанской армии (при условии, конечно, ее подчинения генералу Корнилову, на что сразу же соглашался и Покровский) поэтому была, пожалуй, выгоднее Добровольческой армии, чем амальгама. При этом условии протокол не связывал бы Добровольческую армию с Кубанью так, как он ее связал после принятия кубанцами требования слияния с Добровольческой армией. Подчинение командованию Добровольческой армии было одно, а слияние кубанских войск с Добровольческой армией – совершенно другое. И очень большой вопрос, что было выгоднее Добровольческой армии не с точки зрения интересов минуты, а с точки зрения ее будущего.

Протокол навязывал Добровольческой армии многоголовое кубанское правительство и невольно подчеркивал единственно возможное в этих условиях операционное направление – Екатеринодар. Было ли это направление, однако, наиболее отвечавшим истинным интересам Добровольческой армии, остается и до сих пор под очень большим вопросом.

После протокола столица Кубани становилась ближайшей единственной целью Добровольческой армии. Была ли, однако, Добровольческая армия по своим средствам и силам способной к штурму большого города, в который, естественно, по трем подводившим к нему с севера железным дорогам стекались со всех сторон красные? Обстоятельства показали, что, несмотря на весь ее героизм, эта задача была ей не по силам.

План штурма Екатеринодара, принятый генералом Корниловым, заключался во внезапном нападении на город с запада путем неожиданной переправы через Кубань на паромах у ст. Елисаветинской, минуя постоянные мостовые переправы южнее самого города и непосредственно к востоку от него у ст. Пашковской.

Расчистив южный берег Кубани в первых числах апреля, Добровольческая армия с 8 по 10 апреля переправилась на елисаветинском пароме через Кубань и 9-го повела наступление вдоль по северному берегу Кубани на Екатеринодар.

10 апреля начался штурм Екатеринодара. Ничтожное количество артиллерии у Добровольческой армии, каменные постройки города и сосредоточенные большевиками превосходящие силы[106], конечно, чрезвычайно затрудняли штурм Екатеринодара. За первый день штурма удалось овладеть лишь предместьями города. 11 апреля были захвачены черноморский вокзал и артиллерийские казармы, а генерал Казанович с партизанским полком даже ворвался вечером в Екатеринодар и дошел до Сенной площади (в центре города), но, не поддержанный соседями, был вынужден 12-го утром пробиться из города назад.

11 апреля при атаке корниловцев был убит их первый командир полковник Нежинцев. В командование Корниловским полком вступил полковник Кутепов[107].

12 апреля генерал Корнилов собрал военный совет. Добровольческая армия при штурмах 10-го и 11-го понесла тяжелые потери. Число раненых в лазаретах превышало 1,5 тыс. (т. е. четверть состава всей армии). Ощущался острый недостаток снарядов и патронов. Генерал Корнилов однако решает: «Положение действительно тяжелое, и я не вижу другого выхода, как взять Екатеринодар. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать на всем фронте. Как ваше мнение, господа? – Все генералы, кроме Алексеева, ответили отрицательно»[108]. После выступления генерала Алексеева было решено отложить штурм на один день и произвести его 14-го.

Утром 13-го генерал Корнилов был убит разорвавшейся в его штабе, на «ферме», гранатой.

Случайная советская граната лишила русскую контрреволюцию ее общепризнанного вождя. 13 апреля слепой случай поставил под вопрос дальнейшие судьбы начатой Корниловым вооруженной борьбы. Теряя Корнилова, русская контрреволюция теряла будущего российского диктатора. С арены борьбы 13 апреля сошла самая крупная и яркая фигура не признавшей большевиков России.

Смерть генерала Корнилова решила участь штурма. Впечатление, произведенное ею на армию, было так велико, что продолжение штурма становилось бессмысленным. Генерал Деникин так описывает настроение армии: «Впечатление потрясающее. Люди плакали навзрыд, говорили между собою шепотом, как будто между ними незримо присутствовал властитель их дум. В нем, как в фокусе, сосредоточилось ведь все: идея борьбы, вера в победу, надежда на спасение. И когда его не стало, в сердце храбрых начали закрадываться страх и мучительное сомнение. Ползли слухи, один другого тревожнее, о новых большевист ских силах, окружающих армию со всех сторон, о неизбежности плена и гибели. Конец всему»[109].

Дни штурма Добровольческой армией Екатеринодара совпали с зенитом германских успехов во Франции. 21 марта немцы прорвали английский фронт в Пикардии и едва не разъединили армии англичан и французов. 9 апреля они нанесли второй удар, на самом опасном для англичан направлении – во Фландрии. Англо-французский фронт заколебался под ударами германских прорывов. Несмотря на непрекращавшуюся переброску германских дивизий из России во Францию, немцы, продолжая свое наступление на Украине, 10 апреля заняли Харьков. Австрийцы вышли на Нижний Днепр. Отряд полковника Дроздовского, опережая и по временам сталкиваясь с австро-германцами, переправился совместно с ними через Днепр у Каховки (10 апреля)[110]. Сопротивление украинских советских армий и переброшенной с Дона армии Сиверса не останавливало стремительного продвижения австро-германцев. Первоначально немцы не собирались продвигаться дальше Харькова, но зависимость железных дорог Украины от донецкого угля заставила их оккупировать и этот последний.

К 20 апреля украинские советские армии были отброшены к Донецкому бассейну, и здесь, главным образом из шахтеров, Ворошилов стал формировать Донецкую армию. Эта последняя попыталась было выдвинуться к Харькову, но была разбита немцами под Змиевом и Изюмом, и 24 апреля немцы заняли центр Донецкого бассейна – г. Бахмут (в двух переходах от западной границы земли Донского Войска).

Утверждение советской власти на Дону в последних числах февраля было непрочным. Тяжесть советской оккупации и слухи о движении австро-германцев к границам Дона заставили зашевелиться донское казачество.

Расстрелы офицеров, аресты, обыски и советские декреты, требовавшие от казаков коренного изменения всего уклада казачьей жизни и реорганизации в станицах и хуторах казачьей власти, служили лучшей противобольшевистской пропагандой на Дону. Иногородние наделялись не только равными правами в станичном самоуправлении, но и делались равноправными хозяевами всего станичного достояния, не исключая и казачьих земель. Станичные и хуторские атаманы с их привилегиями заменялись Советами, а окружные атаманы – окружными Советами. Донское Войско было переименовано в Донскую Советскую Республику во главе с областным военно-революционным комитетом. В первой половине марта советским декретом было предписано станицам выдать скрывавшихся в станицах офицеров и сдать оставшееся у казаков оружие.

Станицы, однако, ни своих офицеров, ни оружия не выдали. Это было первое предостережение советской власти.

Со второй половины марта одновременно в разных районах на Дону уже происходят вспышки отдельных станиц против советского гнета[111].

Однако решающим для перелома настроения казачьих масс было постановление областного съезда Советов в Ростове (28 марта) о национализации казачьих земель.

Национализация земли и приближение немцев и послужили поводами для восстания Дона.

Началом восстания принято считать выступление ст. Суворовской 31 марта 1918 г., но в общем восстание почти одновременно вспыхнуло в двух очагах. Первым был 2-й Донской округ – придонские станицы от Нижне-Чирской (окружная станица) вниз по Дону до р. Цымлы. Вторым – Черкасский округ, как в задонских станицах (2–5 апреля в Егорлыцкой и Кагальницкой), так и в ближайшей к Новочеркасску – ст. Кривянской. Восстание 2-го Донского округа было поддержано призванным им из Сальских степей походным атаманом генералом П. Х. Поповым[112]. Наконец, к восставшим присоединились и придонские станицы расположенного между 2-м Донским и Черкасским округами, 1-го Донского округа (центр – станица Константиновская).

Наиболее активным оказалось движение черкасских станиц. 10 апреля ближайшая к Новочеркасску Кривянская станица разоружила и избила карательный отряд матросов, а 11 апреля с нарочным разослала в соседние станицы эстафету: «9 апреля вечером Красная гвардия вошла в г. Новочеркасск. Режет и убивает мирных жителей. Станица Кривянская восстала. Начальником отряда избран Фетисов, помощником Говоров. Мобилизуются двадцать годов». 11-го в ст. Богаевской (в 20 км юго-восточнее Новочеркасска) состоялось собрание ближайших станиц, на котором был избран штаб обороны, и 13 апреля ближайшие к Новочеркасску станицы под командой войскового старшины Фетисова повели наступление на Новочеркасск.

Итак, в день смерти генерала Корнилова при штурме кубанской столицы донцы штурмовали свою. 14 апреля Новочеркасск был занят Фетисовым, но через четыре дня восставшие донцы были из него выбиты и отошли к ст. Заплавской (в 10 км восточнее Новочеркасска). С 21 апреля восставшими избрано временное донское правительство, а во главе вооруженных сил стали командующий армией генерал К. С. Поляков и начальник штаба (с 25-го – командующий армией) Генерального штаба полковник Денисов. Всего в Заплавской и окружавших ее станицах собралось до 6,5 тыс. казаков (около 5 тыс. пеших и 1 тыс. конных при 6 орудиях и 30 пулеметах). Ядром служил Новочеркасский пехотный полк, 7-й Донской (конный) и 6-й Донской пластунский батальон[113].

С 22 апреля заплавские повстанцы вступили в связь с походным атаманом генералом Поповым, и 24 апреля донским правительством ему была передана вся полнота военной власти[114]. Генерал Попов организовал восстание, разделив повстанцев на три группы:

Южную (Заплавскую) – полковника Денисова;

Северную (из бывших «степняков», ушедших с походным атаманом), в Раздорской, т. е. в 1-м Донском округе, – войскового старшины Семилетова;

Задонскую (задонские станицы) – генерал-майора Семенова (П. Т.).

Таким образом, к 25 апреля все придонские станицы от железной дороги Царицын – Лихая до Новочеркасска и задонские станицы Черкасского округа образовали единый противосоветский организованный фронт с главным центром сопротивления в непосредственной близости от Новочеркасска – в ст. Заплавской.

Надежды генерала Попова на выздоровление Дона, высказанные им на совещании в Ольгинской, начинали сбываться. Дон восстал.

Наряду с оккупацией Украины и Донецкого бассейна немцы решили расширить ее и на своих крайних флангах. Это последнее расширение оккупации диктовалось уже соображениями чисто военными и выразилось в направлении германских войск в красную Финляндию и Крым.

Вопрос об оккупации Финляндии занимал герман скую Ставку с самых первых дней после заключения Брестского мира. Действительно, наличие в Финляндии с января советской финской власти вызывало со стороны белой Финляндии мольбы о помощи. В рядах германской армии еще с 1915 г. был егерский батальон, укомплектованный финнами. Финляндия была важна немцам как исходная позиция для угрозы Петрограду и Мурманской железной дороге, так как оккупация Финляндии позволила бы немцам и оказать давление на большевиков, и парировать влияние наших союзников, главная база которых была в Мурманске. И как только в Финляндии поднялось восстание против красных, немцы «в целях воспрепятствования создания нового Восточного фронта» по просьбе восставших решили послать войска в Финляндию. Очень интересно отметить, что вождь восставших белофиннов генерал Маннергейм, высказываясь за посылку германских войск, не хотел, чтобы они прибыли сразу и чтобы их прибыло слишком много, дабы «и его финны участвовали бы в действительной борьбе и этим приобрели бы уверенность в собственных силах»[115].

Расчет генерала Маннергейма блестяще оправдался, и созданный им впоследствии «шюцкор» в течение всей нашей Гражданской войны держал «под шахом» большевиков, ни разу не рискнувших посягнуть на Финляндию.

Немцы выслали в Финляндию сводную дивизию генерала графа фон дер Гольца (3 спешенных кавалерий ских полка, 3 егерских батальона и несколько батарей), которая, высадившись в Ганге (3 апреля), совместно с другим германским отрядом (полковника фон Бранденштейна), высадившимся в Ловизе и Котке, повела наступление с юга на север, в то время как генерал Маннергейм с Белой гвардией (частично также вооруженной немцами) и присланным ему германским финским егерским батальоном атаковал красных с севера на юг. Овладев 13 апреля столицей Финляндии Гельсингфорсом, что заставило советский Балтийский флот спешно уйти в Кронштадт, генерал Маннергейм и немцы разгромили красные финские войска под Тавастгусом, а отряд Бранденштейна отрезал путь отступления бежавшим на восток у Лахты. 29 апреля Белой гвардией был занят Выборг, и Финляндия была очищена от большевиков.

Оккупация Крыма была решена немцами для обеспечения свободы навигации по Черному морю. Действительно, Черноморский флот представлял собой в это время никому не подчинявшуюся и не признававшую Бреста, хотя и ярко советски настроенную организацию. Пребывание его в Севастополе могло грозить немцам сюрпризами. Это и привело к оккупации Крыма немцами, законченной к концу апреля. Часть флота ушла в Новороссийск, и, чтобы не достаться немцам, потребовавшим возвращения эскадры в Севастополь, были затоплены дредноут и 10 новых истребителей.

Смерть генерала Корнилова подорвала веру в возможность захвата Екатеринодара. Заместителем генерала Корнилова генерал Алексеев назначил генерала Деникина[116]. Вступив в командование, генерал Деникин принял решение вывести Добровольческую армию из-под Екатеринодара. Первой задачей нового командующего Добровольческой армией было вывести армию из-под ударов большевиков. Поэтому, избирая лишь направление наименьшего сопротивления, генерал Деникин первоначально двинулся в северо-западном направлении на ст. Старовеличковскую. Однако занятие большевиками этой станицы заставило Добровольческую армию остановиться 15 апреля в колонии Гначбау. Большевики, однако, наседали, и задерживаться в Гначбау было невозможно.

Поэтому в колонии Гначбау генерал Деникин решил прежде всего вывести армию из района сходящихся к Екатеринодару веером железных дорог. «План предстоящего похода, – пишет генерал Деникин, – заключался в том, чтобы, двигаясь на восток, вырваться из густой сети железных дорог и более организованного района борьбы Кубанско-Черноморской советской республики, сосредоточиться на перепутье трех «республик» и трех военных командований – Дона, Кубани и Ставрополя и оттуда в зависимости от обстановки начать новую операцию»[117].

Куда же направлялась Добровольческая армия?

Перепутье трех «республик» лежало у села Лежанки, где сходились границы Дона, Кубани и Ставропольской губернии, в четырех переходах юго-западнее ст. Великокняжеской. То есть через семь недель похода Добровольческая армия возвращалась к первоначальному решению генерала Корнилова, принятому им на совещании в Ольгинской!

В Гначбау был сокращен до минимума обоз и оставлено только четыре орудия. Настроение армии после смерти Корнилова и отхода от Екатеринодара в связи с окружением ее большевиками, преграждавшими армии дорогу и наседавшими на нее с тыла, сильно упало. В Гначбау Добровольческая армия под влиянием Екатеринодара переживала тяжелый моральный кризис. Один из рядовых участников очень верно изображает это настроение: «Утро 15 апреля было нерадостное. Слухи о том, что армия перестанет существовать, все усиливались. Говорили об уходе в горы наших черкесов, к счастью, не оправдавшемся, о необходимости распыления. Единственный якорь спасения, армия, казалось, уже не мог быть верной надеждой. Все ее жертвы были излишни. В лучшем случае нам предстояло бегство и бездомное скитание в большевист ском море…»[118]

Впервые за все время похода при отходе от Екатеринодара было оставлено 65 раненых.

В ночь на 16 апреля Добровольческая армия двинулась на переезд железной дороги у ст. Медведовской.

Бой у ст. Медведовской является одной из самых ярких страниц истории 1-го похода Добровольческой армии. Потерявшая вождя, упавшая духом, бросившая половину своей артиллерии, окруженная подавляющими силами большевиков, армия, казалось, была на краю гибели. И в эту минуту ей приходилось форсировать с боем железную дорогу, по которой ходили красные броне поезда.

При подходе ночью к полотну железной дороги генерал Марков с конными разведчиками выехал вперед и из железнодорожной будки от лица арестованного сторожа по телефону успокоил встревоженных шумом приближения колонны большевиков на соседней станции (Медведовской, в одном километре от будки). Батальон, направленный для захвата станции, однако, спугнул большевиков, и со станции двинулся к переезду красный бронепоезд.

«Медленно, с закрытыми огнями, – описывает этот бой генерал Деникин, – бронепоезд надвигается на нас… Поезд уже в нескольких шагах от переезда. У будки все: генерал Алексеев, командующий армией со штабом и генерал Марков… Марков с нагайкой в руке бросился к паровозу.

– Поезд, стой. Раздавишь, с…… с……. Разве не видишь, что свои?..

Поезд остановился.

Пока ошалевший машинист пришел в себя, Марков выхватил у кого-то из стрелков ручную гранату и бросил ее в машину. Мгновенно из всех вагонов открыли по нам сильнейший огонь из ружей и пулеметов. Только с открытых орудийных площадок не успели дать ни одного выстрела.

Между тем Миончинский (командир батареи) придвинул к углу будки орудие и под градом пуль почти в упор навел его на поезд.

– Отходи в сторону от поезда, ложись! – раздался громкий голос Маркова.

Грянул выстрел, граната ударила в паровоз, и он с треском повалился передней частью на полотно. Другая, третья – по блиндированным вагонам… И тогда со всех сторон бросились к поезду «марковцы». С ними и их генерал. Стреляли в стены вагонов, взбирались на крышу, рубили топорами отверстия и сквозь них бросали бомбы… Скоро все кончилось. Слышался еще только треск горящих патронов… Взято было 400 артиллерийских и около 10 тыс. ружейных патронов. По добровольческим масштабам на несколько боев мы обеспечены»[119].

Армия, перейдя железную дорогу, перешла в ст. Дядьковскую.

Дух Добровольческой армии не сломила ни смерть вождя, ни неудача под Екатеринодаром.

В ст. Дядьковской утром 17 апреля был созван военный совет, на котором, по словам кубанского атамана Филимонова, обсуждался вопрос о дальнейшем направлении движения Добровольческой армии. «Выяснилось, – пишет Филимонов, – два течения: одно – за движение в Донские степи, а другое – в горы, в Баталпашинский отдел Кубанской области и далее в Терскую область»[120].

Мнение полковника Филимонова о движении на ст. Прочноокопскую, расположенную по очень высокому берегу Кубани, командующему Армавиром – центральным местом интендантских и артиллерийских складов большевиков, было принято всем советом. Дальнейший ход событий рисовался кубанскому атаману так: «Засев в этом неприступном гнезде, мы могли угрожать всей большевистской коммуникации, а в случае удачи могли очистить от большевиков и весь район Лабинского отдела, создав из него опорную базу для дальнейших операций».

Это, конечно, лишний раз лишь подтверждает, что присутствие при Добровольческой армии кубанского правительства все время тянуло ее в сторону от главного театра на Дону и Волге для решения чисто местных, кубанских задач.

От Дядьковской генерал Деникин, посадив армию на подводы, форсированными переходами двинулся прямо на восток и 21 апреля привел ее в ст. Ильинскую[121]. Отдохнув в этой станице три дня, Добровольческая армия 25 апреля перешла в ст. Успенскую.

Еще в Ильинской до Добровольческой армии дошли вести о событиях на Дону и о взятии Новочеркасска (захват его Фетисовым с 14 по 18 апреля). Поэтому в Задонье, на ст. Егорлыкскую, был выслан конный разъезд Генерального штаба полковника Барцевича. Вернувшись в Успенскую, Барцевич привез известие о восстании Дона. Конечно, сведения эти были несколько преувеличены, так как оформление восстания, в сущности, состоялось лишь в день прибытия Добровольческой армии в Успенскую (25 апреля). Слухи, однако, верно отражали донские настроения и улавливали общий подъем Дона.

Поэтому генерал Деникин принял решение вести Добровольческую армию на Дон, и 29 апреля Добровольческая армия выступила из Успенской на север – в За донье.

В ст. Плоской 30 апреля прибывший в нее донской разъезд сообщил, что на восставшие задонские станицы наступают большевики и генерал Деникин выслал конницу на ст. Егорлыкскую, а бригаду генерала Богаевского – на Гуляй-Борисовку в направлении наступавших на задонские станицы большевиков.

4 мая, в пасхальную ночь, Добровольческая армия вернулась в донские станицы Егорлыцкую и Мечетин скую.

К началу мая немцы, продолжая свое наступление, уже подошли к границам Дона. Под давлением немцев украинские советские отряды стремились выбраться на железнодорожную магистраль Воронеж – Ростов с целью пробиться на север или на юг. На пути они, однако, встретили восставших казаков. Почти одновременно восстание вспыхнуло и в Верхне-Донском и Донецком округах.

В первом из них Мигулинская станица, узнав о движении спасавшегося от немцев советского отряда от ст. Шептуховка (на железной дороге Воронеж – Ростов) с целью пробиться на север в Воронежскую губернию, мобилизовала всех казаков от 20 до 50 лет и 1 мая наголову разбила этот отряд[122]. В Донецком округе первой восстала ст. Гундоровская. Мобилизовав всех казаков до 70-летнего возраста включительно, гундоровцы 28 и 29 апреля разбили сформировавшийся в ст. Каменской отряд Щаденко. Но на Каменскую в это время отступала из Донецкого бассейна армия Ворошилова. Учитывая всю тяжесть борьбы и неравенство сил, гундоровцы отправили в соседний г. Луганск просить помощи у украинцев, по слухам, занявших город, но натолкнулись на немцев и обратились к ним за помощью. 2 мая подошел немецкий отряд, и совместно с немцами гундоровцы отразили нападение большевиков. Армия Ворошилова, преследуемая немцами, стремилась пробиться через Лихую на Царицын, но в районе ст. Лихой попала в район, «сплошь охваченный казачьим восстанием»[123]. Восставшим донцам придонских станиц при этом удалось взорвать на пути отступления Ворошилова мост через р. Донец (у Белой Калитвы). Через двое суток красные его, однако, восстановили, и их эшелоны двинулись на Чирскую (переправа через Дон), у Царицына.

4 мая последние советские отряды были изгнаны немцами с территории Украины, и волна германской оккупации приостановилась на линии Новозыбков – Новгород-Северский – хутор Михайловский – Белгород – Валуйки – Миллерово. Украинское правительство Центральной рады, призвавшее немцев, однако, 29 апреля было заменено немецким главным командованием в Киеве правительством гетмана Скоропадского. Истинную причину этой замены немцы не скрывают. Генерал Людендорф совершенно определенно пишет: «Как и следовало ожидать, молодое украинское правительство оказалось неспособным дать успокоение стране и поставить нам хлеб. И это правительство исчезло с поверхности. Власть принял гетман Скоропадский… С гетманом Скоропадским власть в Киеве перешла к правительству, с которым можно было работать. Он стремился обеспечить порядок в стране и широко идти нам навстречу»[124].

Новая власть на Украине, конечно, более отвечала создавшемуся там режиму военной оккупации, чем не изжившее еще революционной демагогии социалистическое правительство Центральной рады. Правительство генерала Скоропадского на Украине было гораздо резче выраженной контрреволюционной властью, чем Центральная рада, и это не могло не отразиться на общем ходе борьбы с большевизмом.

Почти одновременно с окончанием оккупации Украины был заключен и Бухарестский мир с Румынией (7 мая), обеспечивавший Румынии до окончания войны суверенитет над Молдавией и оккупацию ее войсками Бессарабии.

Захват немцами Воронеж-Ростовской железнодорожной магистрали (у ст. Миллерово и Чертково) сгонял к югу не успевшие пробиться на север бежавшие с Украины остатки советских отрядов. Одновременно с этим к Ростову подходил и отряд полковника Дроздов ского.

Восстание придонских станиц в такой обстановке, конечно, сильно тревожило задержавшихся еще в Ростовском узле большевиков. 1 мая значительные силы красных из Новочеркасска повели наступление на Заплавскую группу восставших донцов, руководимых Генерального штаба полковником Денисовым, наголову разбили большевиков, захватив 8 запряженных орудий, 5 тыс. снарядов и 200 тыс. патронов. Под влиянием этой удачи походный атаман генерал Попов решил перейти в решительное наступление, нанося главный удар на Александров-Грушевск (каменно-угольные шахты, центр местных советских формирований), лишь прикрываясь со стороны Новочеркасска. Однако по своему удельному весу Южная (Заплавская) группа Денисова, естественно, нацеленная на Новочеркасск, значительно превосходила Северную группу Семилетова, действовавшую от ст. Раздорской на Александров-Грушевском направлении. Ей и был нанесен главный удар.

На второй день Пасхи, совпавший с днем празднования св. Георгия Победоносца (6 мая, 23 апреля по старому стилю), Заплавская группа атаковала Новочеркасск и овладела донской столицей.

7 мая высланный ею из Новочеркасска конный отряд войскового старшины Туроверова вступил в Ростов. Одновременно с ним с запада вступили в Ростов и немцы, выставившие в сторону Новочеркасска сторожевое охранение. Германская же кавалерия к вечеру 8 мая выдвинулась до той переправы через Дон, по которой в феврале уходила из Ростова Добровольческая армия (Аксай) и заняла памятную по февральскому совещанию ст. Ольгинскую.

Однако уже через день с севера на Новочеркасск хлынули остатки советских армий, которых гнали перед собой немцы от ст. Миллерово. Положение на северной окраине Новочеркасска 8 мая стало угрожающим. Импровизированное повстанческое донское ополчение заколебалось и под давлением зажатых между немцами и казаками стремившихся какой угодно ценой пробиться на юг напиравших большевиков стало сдавать. Положение создалось критическое, тем более что из-за несогласованности действий Северная группа Семилетова в этот день бездействовала[125] и лишь после настойчивых просьб Южной группы выступила из ст. Раздорской. Под натиском большевиков казаки стали отходить к северному предместью Новочеркасска – Хутунку.

В эту критическую минуту, однако, совершенно неожиданно в Новочеркасск к штабу Денисова полным ходом подъехал мотоциклист. Это был офицер отряда полковника Дроздовского с донесением к старшему донскому начальнику: «Я с отрядом подхожу к Каменному Броду[126]. Отдаю себя и мой отряд в Ваше распоряжение и, если обстановка требует, могу выслать немедленно две горные батареи с конным прикрытием. Задачу для артиллерии и проводника высылайте. Полковник Дроздовский»[127].

Отряд полковника Дроздовского, двигаясь среди австро-германских отрядов, обойдя с севера Таганрог, который был уже занят немцами, в канун Пасхи (4 мая) атаковал Ростов, желая предупредить занятие его немцами. За хватив с налета вокзал, полковник Дроздовский вскоре овладел и Ростовом. Однако 5 мая на Ростов хлынули спасавшиеся от немцев с севера советские эшелоны (лежавший на их пути Новочеркасск был занят донцами лишь на следующий день – 6-го) и вынудили отряд полковника Дроздовского очистить Ростов и отойти в селение Крым (в 15 км северо-западнее Ростова). 7 или 8 мая полковник Дроздовский узнал от донских разъездов[128] о захвате казаками Новочеркасска и двинулся в этом направлении. Главной заслугой Дроздовского, конечно, явилось то, что он угадал, что его помощь будет еще нужна в Новочеркасске в ту минуту, когда казалось, что положение донцов там уже совершенно упрочилось (нажим красных обозначился лишь 8-го, а ориентировка, которую он мог получить, относилась к 7-му, т. е. дню сравнительно полного благополучия в районе Новочеркасска и одновременного занятия Ростова и донцами, и немцами).

Высланная Дроздовским конно-горная батарея хотя и сдержала натиск красных, но окончательно их отбить не смогла. Кризис боя еще не был изжит, но в эту минуту полковник Дроздовский выслал донцам свой удивительный броневик «Верный», который, открыв пулеметный огонь, врезался в цепи красногвардейцев. Казаки оправились и перешли в наступление. Красные бежали, преследуемые казаками полковника Денисова и подоспевшей со стороны ст. Заплавской конной частью Северного отряда Семилетова.

Донская столица была снова прочно в руках донцов.

Отряд полковника Дроздовского вступил в Новочеркасск.

Бежавшие перед немцами и донцами советские отряды из Ростова хлынули по Владикавказской железной дороге на Тихорецкую и Царицын. Генерал Деникин решил использовать это замешательство красных и, выступив 8 мая (т. е. в день окончательной ликвидации красных в Ростовском узле) тремя колоннами из Егорлыскской и Мечетинской, 10 мая атаковал ст. Сосыку, Крыловскую и Новолеушковскую по Владикавказской железной дороге. Захватив значительное количество огнестрельных припасов, Добровольческая армия к 13 мая, однако, отошла в исходное положение.

По первому взгляду казалось бы, что нажим немцев (и донцов), вызвавший стихийное бегство пробивавшихся к Царицыну большевиков, отдавал их в руки Добровольческой армии. Однако, захватив нужные ей огнеприпасы, Добровольческая армия пропустила большевиков. Спасло их различие «ориентаций». В следующей главе этот вопрос будет разбираться подробно. Сейчас же достаточно указать на мотивы, руководившие генералом Деникиным при этой операции: «Должен сказать откровенно, – пишет генерал Деникин по поводу этой операции, – что нанесение более серьезного удара в тыл тем большевистским войскам, которые преграждали путь нашествия немцев на Кавказ, не входило тогда в мои намерения: извращенная донельзя русская действительность рядила иной раз разбойников и предателей в покровы русской национальной идеи… И большевики, ориентация которых была более упрощенной, так как и в немцах, и в донцах, и в Добровольческой армии они видели только врага, проскочили на Тихорецкую»[129].

Выйдя в поход в составе 4 тыс., Добровольческая армия вернулась в Задонье в составе 5 тыс. Потери Добровольческой армии за 1-й поход составляли около 400 убитых, и она вывезла до 1,5 тыс. раненых. Значит, Кубань дала Добровольческой армии около 3 тыс. бойцов. Но кроме 3 тыс. бойцов она дала ей и кубанское правительство и Кубанскую раду. Этот привесок в отношении дальнейшей свободы действий Добровольческой армии был, однако, чреват последствиями. Три тысячи кубанцев, конечно, почти удвоили первоначальную численность армии, но зато наличие кубанских властей без территории не могло не связывать командование Добровольческой армией. Уже в Успенской в последних числах апреля, принимая решение идти на Дон, генерал Деникин должен был успокаивать кубанских правителей, обещая им не бросать Кубани и при первой возможности оказать вооруженную помощь для ее освобождения[130].

Вернувшись в Задонье, Добровольческая армия наконец обретала столь нужный ей тыл. Раненые были отправлены в Новочеркасск. Добровольческая армия из «корволанта» превращалась в вооруженную силу с обеспеченным тылом…

2,5-месячный поход по кубанским степям не дал Добровольческой армии ни территории, ни «организованного центра» в виде Екатеринодара, ни поднял поголовного восстания кубанского казачества. Ольгинские мечты не сбылись. Поход стоил России Корнилова и взбудоражил и способствовал организации из-за страха за свое существование большевистского муравейника на Северном Кавказе. Беспристрастный итог актива и пассива 1-го похода не склоняется в пользу актива.

Но все эти подсчеты, верные математически, неприменимы в военном искусстве. Весь пассив 1-го похода меркнет перед теми нематериальными ценностями, которые Добровольческая армия пронесла и вынесла из своего Кубанского похода. Она первая, без надежды на помощь, открыто пошла на вооруженную борьбу с большевизмом до конца. Окунувшись в советское море, она его бороздила в течение 80 дней, расчищая себе путь среди красных банд. Ничтожная по численности, она сбивала на своем пути все преграждавшее ей дорогу, не считаясь с числом. Вернувшись на Дон, она принесла с собой веру в возможность успешной борьбы и эту веру вливала и в сердца всех тех, кто ее потерял. Горсть добровольцев, вернувшихся с Кубани, завоевала себе право стать выразительницей чаяний не хотевшей сдаваться большевикам России. Кубанский поход Алексеевских добровольцев зимы 1917 г. превратил их в кадры будущей Русской армии. Духовная сила, которую принесла с собой Добровольческая армия из кубан ский степей, создала ей ореол надежды России…

Австро-германская оккупация Финляндии, Белоруссии, Украины и Крыма, восстание Дона и овеянная славой своего похода Добровольческая армия создавали совершенно новую обстановку на противобольшевистском фронте. Положение большевиков по сравнению с началом 1918 г. резко ухудшилось. Удержание так легко давшейся им в ноябре 1917 г. власти теперь становилось под вопрос. Русская контрреволюция начинала требовать от большевиков отчета.

Глава 4. Оформление русской контрреволюции (июнь 1918 года) (Иностранные влияния и наши возможности)

Германские переброски с русского на французский фронт. Распределение австро-германских оккупационных армий в России. Политика Центральных держав в России в 1918 г. Политика держав Согласия в России в 1918 г. Военнопленные Центральных держав в России. Склады снабжения союзников в приморских портах России. Выступление чехов (26–29 мая 1918 г.). Союзные десанты в Мурманске и на Белом море. Интервенция союзников. Финляндия. Украина. Закавказье. Сибирь. Казачество. Немцы Поволжья. Внутренние контрреволюционные организации в Советской России. Екатеринбург. Скрещение интересов обеих коалиций мировой войны и их отражение на территории России. «Ориентации». Контрреволюционная база и ее взаимоотношения с движущими силами контрреволюции.

В первой половине мая 1918 г. продвижение австро-германцев в глубь России наконец приостановилось. Всего для оккупации Финляндии, прибалтийских провинций, Белоруссии, Украины, Крыма и Румынии австро-германцами было оставлено на русско-румынском фронте 45 пехотных и 5 кавалерийских дивизий. Из этого числа три четверти – 35 пехотных и 3 кавалерийские дивизии – были германские.

Всего, таким образом, со времени начала германской переброски из России во Францию, совпавшего с концом вы ступления генерала Корнилова в сентябре 1917 г., француз ский фронт за счет русско-румынского в течение восьми месяцев усилился на следующие дивизии (см. таблицу № 6).

Иначе говоря, окончательный развал нашего фронта, вызванный арестом Керенским Верховного главнокомандующего генерала Корнилова, дал на французский фронт 7 пехотных дивизий, а приход к власти большевиков – усиление немцев во Франции на 47 пехотных дивизий[131].

Таблица № 6[132]. ПЕРЕБРОСКА ГЕРМАНСКИХ ДИВИЗИЙ С РУССКО-РУМЫНСКОГО НА ФРАНЦУЗСКИЙ ФРОНТ ЗА ВРЕМЯ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Эти 47 дивизий и дали немцам возможность нанесения нашим союзникам ряда сокрушительных ударов весной 1918 г., доведя к 1 мая 1918 г. число германских пехотных дивизий на французском фронте до 199[133] взамен 142, бывших на нем к началу выступления генерала Корнилова (1 сентября 1917 г.).

Оставив, следовательно, к 1 мая 1918 г. на русском фронте лишь около 1/6 общего числа своих сил, германцы совершенно прекратили (до осени) дальнейшую переброску, тем более что эта 1/6 часть их сил состояла из худших (по большей части ландверных, т. е. третьеочередных) дивизий, к тому же совершенно обескровленных изъятием из них наиболее боеспособного элемента. Генерал Гофман указывает, что из дивизий русского фронта в 1918 г. германская Ставка извлекла не только все младшие возрастные сроки, но и практически всех обученных артиллеристов[134]. Германские дивизии восточного фронта после этого, конечно, сохранили лишь весьма условную боеспособность, а германские дивизии французского фронта получили развращенное условиями русского фронта пополнение, считавшее, что его снимают со спокойного фронта для посылки на убой во Францию.

Нельзя, конечно, отрицать того, что только переброска дивизий с русского фронта дала возможность немцам провести свои наступления в Пикардии (март), во Фландрии (апрель) и на р. Эн (конец мая). Большим вопросом, однако, является правильность абсолютного обескровления Восточного фронта за счет Западного. Не было ли при этом нарушено равновесие значения фронтов, заставившее немцев на свой Восточный фронт смотреть только через очки обстановки во Франции?

Общее число оккупационных австро-германских дивизий в России к 1 мая 1918 г., достигая 45 пехотных и 5 кавалерийских, распределялось так:

Таблица № 7. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ АВСТРО-ГЕРМАНСКОЙ ОККУПАЦИОННОЙ АРМИИ В РОССИИ И РУМЫНИИ ПО РАЙОНАМ на 1 мая 1918 г.

Из этой таблицы видно, что северный район оккупации (севернее р. Припяти), глубина продвижения в котором (Псков и Могилев) не превышала в среднем 200 км, поглощал около 40 % сил. В то же время оккупация Украины, в которой максимум продвижения австро-германцев достигал почти 900 км (Каменец-Подольск – ст. Миллерово на железной дороге Воронеж – Ростов), отвлекала лишь 60 % общего числа австро-германских дивизий. Протяжение фронтов обоих районов было одинаковым – около 800 км, если не считать Финляндии, где единственная германская дивизия постепенно сменялась организуемым Маннергеймом «шюцкором». К тому же северный район был оккупирован только германскими дивизиями, в то время как Украина была на треть оккупирована значительно менее боеспособными австрийцами. В среднем плотность оккупации (т. е. число дивизий на единицу площади) в северном районе, по площади втрое примерно меньшем Украины, превышала вдвое таковую же плотность оккупации Украины и Крыма. Оба района при этом были германской Ставкой разделены и на две разных сферы влияния. Северный район остался в подчинении «Ober-Ost», т. е. престарелого фельдмаршала принца Леопольда Баварского и его начальника штаба генерала Гофмана, а Украина была передана в ведение фельдмаршала фон Эйхгорна и генерала Гренера (германского военного министра после Зекса). Штаб первого перешел в Ковно, а второго – в Киев. Наконец, штаб австрийских, оккупировавших южную Украину войск обосновался в Одессе[135].

Линия поведения Центральных держав в оккупированных областях России не была последовательной и единой.

Экономически на первом месте стояла, конечно, оккупация Украины, но связанные с ее эксплуатацией надежды оказались на практике в значительной мере преувеличенными. Организация аппарата, предназначенного для выколачивания из Украины сырья, оказалась весьма несовершенной. В этом отношении совершенно сходятся сильно в это время расходившиеся по многим другим вопросам и Людендорф, и Гофман. Вот их свидетельства:

Людендорф

«Сбор сырья был сосредоточен в руках министерства народного хозяйства. Более запутанной и многоголовой организации придумать было нельзя… Министерство народного хозяйства преследовало на Украине далеко забегающую вперед событий этой эпохи политику будущих мирных взаимоотношений…»[136]

Гофман

«В Киев был посажен генерал Гренер с целью создания германо-украинской торговой организации. На бумаге она была блестящей, но результаты были относительно скромные. Преувеличила ли в свое время украинская делегация (в Бресте) наличие запасов хлеба или крестьяне его скрывали, вероятно, никогда не станет известно. Я думаю, что причина была именно в последнем. Во всяком случае, нашей организации не удалось получить серьезных (“nennenswerte”) запасов зерна. Я склонен думать, что если бы вместо мощной центральной организации мы попросту завербовали более значительное количество евреев-посредников с задачей просто продать нам зерно, мы бы достигли большего»[137].

Все же, конечно, несмотря на сложившуюся обстановку на Украине и, несомненно, верно подмеченное Гофманом пассивное вначале сопротивление украинского селянства, все-таки от Украины австро-германцам удалось получить хотя бы то, без чего они, вероятно, не смогли бы продержаться в 1918 г. Людендорф в этом совершенно откровенно признается: «Сильно нуждавшаяся Австро-Венгрия горячо принялась за дело, и хотя она далеко не получила того, что граф Чернин[138] считал безусловно необходимым для нее еще в феврале, все же полученное Украины продовольствие в связи с оказанной нам ей помощью по крайней мере спасло от голода и Австрию, и ее армию. Этим хотя бы было сделано самое неотложное. Мы, однако, далеко не получили того, что было необходимо в смысле хлеба и фуража для оживления подорванных сил нашей родины. Все же Украина помогла и Германии. Летом 1918 г. она нам поставляла мясо. Лишь это дало возможность вообще продолжать наше, хотя и столь скудное, питание мясом и позволило воздержаться от дальнейшего уничтожения нашего скотоводства и скотоводства захваченных нами во время войны территорий. Армия получила значительное количество лошадей. Без них дальнейшее ведение войны стало бы невозможным. Если бы поставка для армии лошадей должна была и впредь выполняться Германией, это нанесло бы новый тяжелый удар нашему сельскому хозяйству. Наконец, мы получили от Украины и сырье всех видов.

Несмотря на все это, все же нам скоро пришлось похоронить надежду, что хлебные запасы Украины дадут нам в руки могучее средство улучшения наших взаимоотношений с нейтральными странами и дадут облегчение нашего экономического положения, столь важного нам для ведения нами войны»[139].

Украина послужила тем вспрыскиванием камфары, которое поддержало биение останавливавшегося в 1918 г. сердца армий Центральных держав. От этого до прорыва блокады, о котором мечтали наши противники в Бресте, было все же очень далеко. До известной степени Украина их разочаровала.

Наряду с украинскими хлебом и скотом в 1918 г. не меньшее значение получала для Центральных держав и кавказская нефть. Ничтожные сравнительно с военными потребностями запасы галицийской нефти почти целиком шли на нужды австро-венгерской армии. Оккупация румынских нефтяных промыслов в Карпатах не покрывала всей потребности германской армии. Из двух основных источников нашей нефти – Баку и Грозного немцы остановились на первом. Но там они столкнулись с турками. Продвигаясь без сопротивления за развалившимся Кавказским фронтом, к концу марта турки заняли уступленные им большевиками по Брестскому миру Карс, Ардаган и Батум. На этом, однако, они не остановились и решили провести оккупацию всего Закавказья. Отвлечение турок от их прямых задач по борьбе с Англией в Персии совершенно не входило в расчеты германцев. К тому же и классическая дезорганизованность турецких органов снабжения не позволяла немцам рассчитывать на получение бакинской нефти через турок. Идти же самим за нефтью в Баку значило посылать новые войска теперь уже и в Закавказье. Поэтому немцы временно решили оставить турок идти на Баку, а самим лишь завязать переговоры с закавказскими народностями.

Этой экономической стороной вопроса, однако, далеко не исчерпывалась проблема оккупации.

Политически главное значение принадлежало не Украине, а северному району оккупации, угрожавшему Петербургу и Москве. В связи с оккупацией Финляндии «между Нарвой и Выборгом мы теперь располагали позициями, которые нам каждую минуту позволяли начать наступление на Петербург»[140].

В этом вопросе, однако, линии поведения германской дипломатии и германской Ставки сильно расходились.

Берлин определенно стал на точку зрения принятия Брестских условий всерьез и относился к советской власти как к власти государственной, с которой он стремился поддерживать добрососедские, вытекавшие из договора отношения.

Не критикуя пока по существу правильность или ошибочность этой линии поведения, нельзя не признать за ней все же известной последовательности. Своей задачей германская дипломатия ставила себе наряду с вывозом сырья с Украины обеспечение тыла на русской границе. И эти задания Берлин стремился провести в жизнь. Во прос был лишь в том, что понимать под обеспечением тыла. И тут Берлин наивно играл на руку большевикам, откровенно издевавшимся над близорукостью берлинских дипломатов, допустивших советское посольство для пропаганды в Берлине и давших большевикам жизненно необходимую им передышку.

Политическая линия поведения германской Ставки была гораздо более неопределенной. В общем, она все время колебалась между срывом Бреста и сохранением в силе Брестских условий.

Людендорф так расценивает общую политическую обстановку в России после Бреста: «Я не стремился к разрушению России или такому ее ослаблению, которое привело бы к ее политической смерти. Гораздо более я надеялся на то, что восстание империи начнется с Украины; наиболее отвечало моим намерениям и русское решение польского вопроса. Литва и Курляндия не были для России, так же как Карс и Батум, вопросами жизни и смерти. Зато потеря ею Лифляндии и Эстляндии была для нее чувствительной. В этом вопросе можно и должно было пойти на все возможные уступки России. Конечно, сейчас вопрос о возможности возвращения окрепшей России Лифляндии и Эстляндии являлся праздным, так как такой «окрепшей» России в то время налицо не было»[141].

Эта расценка условий Брестского мира была, конечно, очень осторожной и не противоречила политике и германской дипломатии. Однако наряду с этим у Людендорфа можно найти и другие проекты.

«Наша восточная политика по отношению к России… целиком направлялась по большевистскому фарватеру. Бесспорно, что это помешало возникновению в течение лета нового Восточного фронта… Но эта политика была близорукой… С военной точки зрения мы были в состоянии с теми войсками, которые у нас оставались на востоке, нанести короткий удар на Петербург, а с помощью дон ских казаков и в направлении на Москву. Это было бы лучше, чем оборона на растянутых фронтах, которая поглощала больше сил, чем их было нужно для короткого продвижения. Кроме того, оборона подрывала дух войск, в то время как наступление его бы поддержало. Мы могли устранить столь внутренне враждебное нам советское правительство и способствовать водворению в России другой власти, которая не шла бы против нас и была бы готова идти с нами заодно. Этим бы достигался значительный успех в общем ведении нами войны. Наличие нового правительства в России позволило бы посмотреть на то, как с ним можно было договориться по поводу Брестского мира. Лишиться, однако, сейчас полученных в Бресте преимуществ при наличии большевиков, совершенно не имея даже представления о том, как развернутся дальнейшие события, было бы такой же политикой авансов, как и идея мира по соглашению, до тех пор пока эта идея не была бы воспринята и нашими врагами»[142].

Этот короткий удар на Петроград и в направлении на Москву, но гораздо более конкретно занимал и начальника штаба германского Восточного фронта генерала Гофмана. Ознакомившись за первые месяцы оккупации с ценой большинства советских обещаний, Гофман ясно видел, что обеспечения тыла политика берлинской дипломатии дать не может. На фронте продолжались постоянные стычки. Росли слухи о вмешательстве Англии, о чехах. Вообще, советская территория в 1918 г. не представляла собой хотя бы мало-мальски сложившегося государственного организма, договорные отношения с которым могли бы что-либо обеспечить или гарантировать. Поэтому Гофман с весны 1918 г. стоял на точке зрения необходимости «разъяснения обстановки на востоке, т. е. нарушения мира походом на Москву, установления нового русского правительства, которому можно было бы предложить лучшие условия, чем Брестский мир, – например, в первую голову возвратить ему Польшу, – и заключения с этим новым русским правительством союза…

Продвинувшись, например, до линии Смоленск – Петербург, можно было бы, дойдя до этого рубежа, сформировать русское правительство, хотя бы основываясь на фикции о том, что жив еще наследник цесаревич. Взамен него можно было во главе поставить местоблюстителя – я думал при этом о великом князе Павле (Александровиче), с которым главнокомандующий Восточным фронтом (принц Леопольд Баварский) уже вошел в сношения через полковника Дурново, зятя великого князя[143]. Раз посадив это временное правительство в Москве, по моему мнению, свержение большевистского правительства было бы уже пустяками…»[144]

Эта точка зрения все же безответственного генерала, как видно из сопоставления ее с мнением ответственного руководителя германской Ставки, была гораздо более определенной. Гофман, не касаясь предлагаемых им приемов, конечно, яснее и отчетливее представлял себе истинное положение дел в России. Людендорф был слишком поглощен французским фронтом. Тем не менее и тот и другой, один – непосредственно, а другой – через киевское командование, вели переговоры с русскими политическими деятелями. Гофман пишет, что «он завязал сношения с различными представителями старого русского правительства»[145]. Людендорф отмечает, что на Украине «мы также вошли в сношения со многими великорусскими народными течениями»[146].

Реальность осуществления этих планов не вызывала сомнения у германского командования. Выше уже цитировались слова Людендорфа о том, «что с военной точки зрения мы были в состоянии с теми войсками, которые у нас оставались на востоке, нанести короткий удар на Петербург и в направлении на Москву». Гофман подтверждает это еще более определенно. Он прямо пишет, что для наступления «Восточный фронт совершенно не нуждался ни в каких подкреплениях. Майор Шуберт, наш новый военный агент в Москве, который первым выступил за решительное наступление против большевиков, считал достаточным для водворения порядка в Москве и установления нового правительства двух батальонов. Хотя я и считал его расчеты слишком оптимистичными, все же мне кажется, что для проведения этого в жизнь нам хватило бы и тех немногих дивизий, которые оставались еще в нашем распоряжении. Ленин и Троцкий в то время не располагали еще Красной армией. Все их заботы были поглощены разоружением и раскассированием старой армии. Их власть опиралась лишь на несколько латышских батальонов и на несколько орд китайских кули, которых они вооружили и которые применялись ими прежде всего, как это, впрочем, делается и по сию пору, в качестве палачей»[147].

Несомненно, что, несмотря на постоянные колебания политики главного германского командования в русском вопросе, общая организация оккупации (уплотнение в северном районе за счет Украины) все же отвечала идее угрозы большевикам. Как будто политическая сторона оккупации преобладала вначале над стороной экономической. Лишь все большее и большее внимание, уделяемое Людендорфом французскому фронту, заставило эту идею постепенно потерять свою осязательность.

Однако упорное, навязчивое стремление Людендорфа во что бы то ни стало прорвать в 1918 г. союзный фронт во Франции и этим закончить войну затушевывало в глазах германской Ставки значение Восточного фронта. Решение войны чисто военными приемами на полях Франции политику подчиняло стратегии, и с этой точки зрения занятые после Бреста позиции в России рисовались Ставке лишь источником пополнения армий Западного фронта. Между тем германское командование Восточного фронта инстинктивно чувствовало, что 1918 г. дал Германии и другие козыри кроме возможности прорывов англо-французского фронта. И прав, конечно, Гофман, когда он, говоря о проекте захвата Москвы, пишет: «Конечно, нужно предоставить фантазии возможности отражения подобных событий на Германию и на Западном фронте. Без сомнения, однако, они были бы гигантскими, если бы только германская политика и германская Ставка на это решились до того, как Людендорф начал свое первое наступление в марте 1918 г.»[148]

Бездействовавшие, обескровленные изъятием из них всего боеспособного элемента германские дивизии Восточного фронта все менее и менее становились способными для выполнения, несомненно, существовавших у герман ского командования планов вооруженной борьбы с большевиками. А в этой борьбе значение имело не столько, быть может, число дивизий, сколько тот ореол, которым окружали Германию ее победы первой половины 1918 г.

Однако решение русской проблемы для немцев все более и более отходило на второй план по сравнению с событиями, решавшими войну во Франции и Салониках. Середина июля окончательно заставила ее повернуться лицом на запад, предоставив события на востоке своему естественному течению.

Роль Австро-Венгрии в оккупации русской территории и направление ее политики в этом вопросе были совершенно ничтожными. Отчаянное положение Австрии в 1918 г. позволяло ей лишь либо плестись на поводу у Германии, либо нащупывать почву для сепаратного мира, ценой которого еще казалось возможным спасение остатков многоплеменной и раздираемой внутренними противоречиями империи императора Карла.

Несмотря на переброску с русского фронта в Италию примерно 30 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, австро-венгерские армии завязли и в Северной Италии, куда их вывело из гор германское наступление в конце 1917 г., и в Албании. Попытка их перейти в наступление летом 1918 г. в Италии окончилась полным провалом, и через несколько дней после его начала австрийцы должны были спешно отойти на исходное положение (наступление к р. Пиаве 15 июня 1918 г.).

Поэтому все стремления Австрии были направлены на усиление лишь своего дипломатического влияния в Украине, полное отделение которой представлялось ей почему-то выгодным, хотя оно сразу ставило под вопрос и судьбы австрийской Восточной Галиции и запутывало ее взаимоотношения с поляками из-за справедливых притязаний Украины на Холмщину. Тем не менее, австрийские дипломаты по старой традиции особенно рьяно поддерживали идею полного суверенитета Украины.

Факт оккупации австро-германцами, не считая Финляндии, 18 русских губерний (9 целиком и 9 частично) не мог не тревожить державы Согласия. Планы германского командования каждый момент могли стать реальностью. Нарушение Германией блокады и снабжение ее за счет русского сырья, казалось, грозило затянуть войну. Непрерывная переброска дивизий с русского фронта на француз ский давала наконец Германии ни разу не достигнутое ею за всю войну и численное превосходство во Франции. Россия становилась в глазах ее союзников источником снабжения Германии и тем резервуаром, из которого лились на французский фронт германские дивизии.

Несколько даже, быть может, преувеличенные опасения возбуждала и возможность получения Центральными державами из России по условиям Брестского мира своих военнопленных.

Общее число военнопленных в России, правда, достигало на 1 сентября 1917 г. (последняя дата подсчетов Главного штаба) весьма внушительной цифры в два приблизительно миллиона (во много раз превосходящей число военнопленных, взятых всеми вместе нашими союзниками за все время войны). Однако распределение их по принадлежности к разным армиям давало следующую картину (см. таблицу № 8).

Из таблицы видно, что наличное число наиболее опасных союзникам военнопленных германцев составляло лишь 143 тыс., т. е. равнялось только 1/8 одного нормального призывного возраста класса Германии. Громадная же, свыше 1,5 млн, масса австрийских военнопленных сколько-нибудь значительной боевой ценности, конечно, не представляла.

Таблица № 8[149]. ЧИСЛЕННОСТЬ ВОЕННОПЛЕННЫХ, ВЗЯТЫХ РУССКОЙ АРМИЕЙ с начала войны по 1 сентября 1917 г. (в тыс.)

К сожалению, не существует данных, позволяющих точно определить национальный состав австро-венгерских военнопленных в России. Имеются лишь косвенные указания в виде цифр племенного состава австро-венгерской армии и боевых потерь среди различных национальностей Австро-Венгрии.

Работы Венского военного архива[150] и Винклера[151] показывают, что по боеспособности на первом месте стояли австрийские немцы, затем югославяне и только на третьем месте – венгры. Затем шли словаки, поляки, русские (русины), чехи, румыны и итальянцы. По проценту убитых в отношении к общей численности населения каждой из национальностей на первом и втором местах стояли немцы и венгры (2,9 и 2,8 % соответственно). Процент убитых остальных национальностей не превышает 2,0–2,3 % (для итальянцев же он в некоторых районах опускался до 0,6 %).

Таблица № 8а[152]. НАЦИОНАЛЬНЫЙ СОСТАВ АВСТРО-ВЕНГЕРСКОЙ АРМИИ

Исходя из этого можно предполагать, что процент пленных славян, румын и итальянцев среди австро-венгерских пленных в России, вероятно, составлял не 52 %, как это давала бы их относительная численность в австро-венгерской армии, а скорее 2/3 общего их состава, т. е. цифру, близкую к 1–1,1 млн человек.

Наконец, число пленных турок и особенно болгар было совершенно ничтожно.

Тем не менее вопрос пополнения армии личным составом и для Германии, и для Франции, и для Англии на четвертый год войны приобрел такую остроту, что и сотня тысяч германских военнопленных, и то, что можно было еще извлечь годного из моря пленных австрийцев, казались державам Согласия далеко не второстепенным вопросом.

Размещение пленных на территории России в общем распадалось на две почти равные группы: пленные, размещенные в прифронтовых округах[153], т. е., грубо считая, западнее меридиана Вологда – Москва – Ростов-на-Дону и на Кавказе, и военнопленные во внутренних округах России, т. е. в Подмосковном районе, Поволжье, Сибири и Туркестане. Первая группа составляла несколько более половины общего их числа (54 %)[154], вторая – несколько менее половины (46 %)[155].

Первая группа для союзников могла считаться заранее потерянной, так как границы территории этих прифронтовых округов (кроме Кавказа) в общем совпадали с линией фронта австро-германских оккупационных войск. Оставалась, следовательно, лишь вторая, т. е. группа внутренних округов. Из общего числа расположенных в них 836 тыс. военнопленных главная масса (542 тыс., или почти точно 2/3) падала на долю Поволжья и Сибири[156]. Отсюда становится ясным, какое значение для держав Согласия приобретала возможность воспрепятствовать возвращению германских и австрийских военнопленных через неоккупированные австро-германцами Поволжье и Сибирь.

Наконец, единственные отдушины, через которые во все время войны Россия сносилась со своими союзниками, были расположены в трех пунктах: в Мурманске и Архангельске на севере и во Владивостоке на востоке. Каково было состояние не вывезенных из этих трех пунктов запасов в 1918 г., конечно, судить очень трудно. Никаких материалов по этому поводу не сохранилось ни у нас, ни у красных. Все же, учитывая постоянные жалобы и союзников, что мы не успевали вывозить все нам поставленное, и наших фронтов – на медленную разгрузку этих портов, можно считать, что запасы военного снаряжения в этих портах достигали весьма крупной цифры. Только что перешитая с узкой колеи на широкую Архангельская железная дорога, связывавшая его с Москвой, и построенная перед самой революцией Мурманская железная дорога, связывавшая его с Петроградом, так же как и 9000 км пути от Владивостока до фронта, конечно, не успевали своевременно разгружать эти три порта за последний год войны.

Какова же была величина заграничных заказов нашего Военного министерства, показывают цифры уже заказанного нами имущества на 1 января 1918 г., т. е. к началу нашей Гражданской войны.

Таблица № 9[157]. СТОИМОСТЬ И ВЕЛИЧИНА ТОННАЖА УЖЕ ЗАКАЗАННЫХ РОССИЕЙ ПРОДУКТОВ ВОЕННОГО СНАБЖЕНИЯ ПО ЗАКАЗАМ ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА на 1 января 1918 г.

Следовательно, как общая исходная данная нашего заграничного военного ввоза к началу Гражданской войны может служить цифра в 1,1 млн т тоннажа на стоимость в 2^1/4 млрд. рублей. Так как курс нашего рубля на Лондонской бирже в среднем за 1917 г. составлял около 25 рублей[158] за фунт стерлингов, т. е. ценность нашего рубля за время войны по сравнению с золотым довоенным рублем упала лишь приблизительно в 2,5 раза, вся стоимость этих заграничных заказов и на золотые рубли была близка к миллиарду.

Главными нашими поставщиками заказанного нами военного имущества в конце (для нас) мировой войны, т. е. к началу нашей гражданской, были:

Таблица № 10[159]

Так как ввоз Англии, Франции и Италии направлялся главным образом через северные порты (Архангельск и Мурманск), а ввоз из США и Японии – через Тихий океан (Владивосток), из таблицы видно, что по количеству ввозимых грузов военного снабжения удельный вес наших северных портов примерно вдвое превышал удельный вес Владивостока (соответственно 846 и 338 тыс. т).

Переброска германских дивизий во Францию, военнопленные армий Центральных держав в Поволжье и Сибири и базы снабжения – Мурманск, Архангельск и Владивосток должны были поэтому в первую очередь привлечь к себе внимание держав Согласия.

Насколько вопрос военнопленных в Сибири тревожил союзников, показывает специальная командировка из Пекина американского полковника В. Дризделя в Восточную Сибирь, который, объехав ее, 29 марта 1918 г. доносил, что «никакой непосредственной опасности захвата вооруженными военнопленными Сибирской железной дороги сейчас не существует»[160].

Воссоздание Восточного противогерманского фронта было, однако, далеко не так просто. Думать о переброске войск с Западного фронта не приходилось. Оставались невоевавшие японцы, хотя и объявившие войну Германии, но фактически ограничившиеся захватом Циндао, и только что начинавшие прибывать во Францию сформировавшие миллионную армию американцы.

Мысль об этом зародилась у союзников почти сразу же после начала Брестских переговоров. Англичане вступили в переговоры с японцами еще в 1917 г. и 31 декабря 1917 г.[161] сообщили свой проект японской интервенции в Сибири президенту США. Вильсон, однако, отнесся отрицательно к идее и чисто японской, и смешанной японо-американской интервенции. В конце января[162] Великобритания при поддержке Франции вновь предложила поручить Японии от лица всех союзников «мандат на выступление». Америка, однако, вновь это отклонила, хотя японцы соглашались, лишь требуя от Америки финансовой поддержки и помощи в снабжении их сталью.

Только упорное нежелание Америки допустить японскую интервенцию сорвало весной 1918 г. идею выступления Японии.

Случайно эту роль вооруженной силы держав Согласия сыграли чехи. С самого начала войны, осенью 1914 г., из проживавших в России чехов была сформирована дружина, в 1916 г. развернутая в бригаду. Положение чехов резко изменилось с началом революции, когда Временное правительство разрешило чешские формирования в виде самостоятельного корпуса из австрийских военнопленных чехов и словаков. На 1 сентября 1917 г. числилось уже 36 тыс. австрийских военнопленных, «отправленных на формирование частей»[163]. Большая их часть, несомненно, падала на чехов, так как до этого из национальных частей сформирована лишь сербская дивизия (в 1916 г.). Чеш ские формирования, благодаря значительному числу военно пленных австрийцев чешского происхождения, пошли очень быстро, и ко времени октябрьского переворота чешский корпус насчитывал уже три дивизии общей численно стью до 40 тыс. бойцов. Сформировавшийся в России с разрешения генерала Духонина (6 октября) чешский корпус был, однако, совершенно автономен и зависел только от французского командования[164].

Идея чешских формирований зародилась во Франции под влиянием затруднений с комплектованием армии еще в 1916 г., но русское правительство до революции шло на формирования из военнопленных чехов крайне неохотно. Поэтому после разрешения Временным правительством этих формирований французское главное командование 28 февраля 1918 г. назначило главнокомандующим чехословацкой армией во Франции генерала Жанэна (Janin), а чехи должны были быть переброшены через северные русские порты на французский фронт.

Ко времени октябрьского переворота чешский корпус стоял в тылу Юго-Западного фронта, т. е. на Украине.

В глазах австро-германцев чехи, как бывшие военнопленные, были изменниками, и этим объясняется упорство сопротивления, оказанного чехами германцам в боях под Конотопом в марте 1918 г., когда они уходили с Украины под давлением наступавших австро-германцев вместе с большевиками. В этот период общим врагом и для большевиков, и для чехов были, конечно, только немцы. Французы первоначально хотели направить чехов во Францию по кратчайшему маршруту, т. е. через Мурманск и Архангельск. Однако чехи, зная отношение к ним австро-германцев, определенно опасались этого направления ввиду возможности дальнейшего продвижения немцев[165], и их эшелоны по договору с большевиками в конце марта[166] были повернуты на Сибирь, для посадки на суда во Владивосток. Несомненно, что между французской военной миссией и чехами существовал контакт (при чешском командовании был и французский военный представитель майор Гине), но поводом к выступлению чехов послужил случайный японский десант 6 апреля 1918 г., когда японцы высадились во Владивосток для ограждения жизни и имущества своих подданных. Этот, в сущности, случайный десант сильно вспугнул большевиков, и они заявили чехам, что предлагают им либо испросить тоннаж у союзников для их отправки через Архангельск и Мурманск, либо перейти на советскую службу или вообще остаться в России. При этом чехам большевиками ставилось условие под предлогом того, что они были вооружены в России, сдать это оружие, оставляя лишь самое ограниченное число для внутренней охраны эшелонов.

Чехи отказались этому подчиниться, опасаясь выдачи их австро-германцам, и решили силой пробиваться на Владивосток.

Из этого сцепления, по существу дела, чисто случайных, но прямо отвечавших целям держав Согласия причин и родилась интервенция союзников. Действительно, к концу мая, т. е. к эпохе, к которой относится требование большевиков о повороте чешских эшелонов на Архангельск и их разоружении, чехи растянулись по всей Сибирской магистрали от Волги до Забайкалья, продвигаясь на Владивосток. Чехи могли, следовательно, владея Сибирской железнодорожной магистралью, и воспрепятствовать вывозу военнопленных, и обеспечить Владивосток.

Чешские эшелоны были разбиты на четыре основные группы, каждая в 1 тыс. км примерно одна от другой:

капитана Чечека – у Пензы,

полковника Войцеховского – у Челябинска,

капитана Гайды – у Новониколаевска,

генерала Дитерихса – в Забайкалье.

Несмотря на разбросанность их расположения, выступления чехов произошли почти одновременно: 25 мая в Новониколаевске, 26-го – в Челябинске и 28-го – в Пензе. Лишь группа Дитерихса продолжала продвигаться к Владивостоку. Советская власть в Сибири при помощи местных офицерских организаций была свергнута 31 мая в Томске. Группы Гайды и Войцеховского, двигаясь от Новониколаевска и Челябинска, соединились у Омска; 10 июня и в Омске была свергнута советская власть. Итак, вся Сибирская магистраль к востоку от Урала (Челябинска) была в середине июня в руках чехов, а Поволжская тыловая группа Чечека, продвигаясь к востоку на соединение с остальными эшелонами, заняла 8 июня Самару.

Чешский фронт на Волге и захват чехами Сибирской магистрали как раз и были теми задачами, которые должно было ставить себе командование держав Согласия. Поэтому совершенно понятно, что уже 4 июня представители держав Согласия заявили сменившему Троцкого новому народному комиссару по иностранным делам Чичерину, что «разоружение чехов рассматривалось бы державами Согласия как враждебный по отношению к ним акт»[167].

Немцы ясно отдавали себе отчет в происшедшем, и Людендорф возмущался бездействием советской власти. «Согласие продолжало с ведома советской власти набор чехословацких частей из австро-венгерских военнопленных… И это допускало правительство, с которым мы заключили мир… Чехословацкие войска поехали не во Францию, а были задержаны на Сибирской железной дороге, на границе России и Сибири, чтобы отсюда сражаться с московским правительством. Согласие одновременно с этим занятием Сибирской железной дороги достигло и того, что наши военнопленные не могли вернуться из Сибири. Это было, несомненно, чистым убытком для нас. Если бы советское правительство честно относилось к мирному договору, оно в тех же эшелонах, в которых ехали чехи, могло бы доставить нам и германских военнопленных. Но оно было бесчестно. Большевики вредили нам везде, где они только могли»[168].

Для решения второй основной задачи держав Согласия в России – занятия северных портов они, однако, не располагали на территории России никакой вооруженной силой. Северное побережье привлекало главным образом внимание англичан, и главные их опасения вызывало наличие германских войск и организация при их содействии Белой гвардии генерала Маннергейма в Финляндии. Англичане определенно стремились к обеспечению от германского захвата северных морских баз России.

Первоначально англичане в лице прибывшего в конце мая в Мурманск генерала Пуля вступили в переговоры с большевиками. Чрезвычайный советский комиссар, некий Нацаренус, в обмен на официальное признание советской власти обещал «обеспечить красными войсками Мурманскую железную дорогу от покушений белофиннов». Одновременно с этим англичане усиливали свой десант (вначале лишь батальон морской пехоты). 27 июня в Мурманске англичане высадили уже около 2 тыс. пехоты, одновременно увеличив число своих военных судов на побережье и в Белом море. При этих условиях благоприятный исход переговоров для большевиков становился все более и более сомнительным. При этом часть членов Мурманского совета открыто пошла на соглашение с англичанами и заключила с ними 8 июля договор о совместных действиях против держав германской коалиции, объявив независимость Мурманского района. За первые числа июля генерал Пуль успел провести полную оккупацию Мурманского района и Мурманской железной дороги на протяжении 600 км от побережья (до ст. Сороки). Одновременно с этим 4 июля англичанами были заняты Соловецкие острова и прекращена работа установленной на них радиостанции. От Сорок англичане двинулись, однако, не на юго-запад, в сторону финской границы, а на юго-восток (на Сумский Посад), т. е. в сторону Онеги и Архангельска, подготовляя оккупацию и южного берега Белого моря.

Английский военный кабинет в лице лорда Мильнера придавал большое значение северным русским портам. 17 июня, т. е. еще до высадки английского десанта в Мурманске, Мильнер просил президента Вильсона о посылке трех американских батальонов и двух батарей (всего 4 тыс. человек) в Мурманск и Архангельск[169]. Вильсон, не желая дробить американскую армию, шел на это неохотно.

Англичане, однако, упорно проводили свою точку зрения и, заняв 31 июля Онегу, а 1 августа острова Мудьюг (в 40 км севернее Архангельска), 2 августа высадили свой десант и в Архангельске.

Вообще, на севере России летом 1918 г. обстановка складывалась довольно оригинально.

Немцы больше всего боялись продвижения союзников по Мурманской железной дороге на Петербург[170]. Англичане стремились к обеспечению от германского захвата военных баз в Мурманске и Архангельске. Большевики боялись наступления англичан. Поэтому и немцы, и финны, и красные стремились к разрушению дороги. Этого же, в сущности, добивались и англичане. Ясно, что при такой обстановке никаких активных действий на Мурманском направлении ожидать было нельзя. Так и вышло.

Встревоженные было вначале английским десантом немцы скоро успокоились. «Так как Белое море замерзает зимой, – пишет Людендорф, – там не могла быть предпринята операция в крупном масштабе. Мурманская железная дорога была разрушена большевиками. Финские отряды, направленные для ее разрушения, уже не нашли для себя больше работы. Соединенные германо-финские войска были теперь настолько сильны, что Согласие отказалось от дальнейшего продвижения»[171].

Центр тяжести союзнической интервенции на севере России определенно переносился с Мурманска на Архангельск.

Французы смотрели на интервенцию несколько иначе. Главной, если не единственной, их заботой летом 1918 г. было стремление не допустить дальнейших перебросок германских дивизий из России на французский фронт. Поэтому, когда несколько дней спустя (23 июня) после разговора с американским генералом Блиссом Фош узнал, «что немцы (опять) перебросили из России во Францию некоторое число дивизий», он, «в свою очередь, телеграфировал президенту Вильсону, что это обстоятельство (курсив наш. – А. З.) надлежит рассматривать как «решающий с военной точки зрения аргумент в пользу интервенции союзников в Сибири», и после этого уже сам настаивал 27 июня во второй телеграмме президенту САСШ, прося его срочно выслать два американских полка в Сибирь. 2 июля вопрос был передан на рассмотрение Верховного союзнического совета в Версале»[172].

Между прочим, данные, на которых было основано решение Фоша, были неточны. Ни одной германской дивизии за все время с 1 мая по 15 сентября из России во Францию переброшено не было. Интересно, что, однако, даже непроверенные слухи о переброске германских дивизий во Францию заставили Фоша дважды непосредственно обратиться по телеграфу к президенту САСШ.

Окончательно союзная интервенция была решена на Верховном совете в Версале 2 июля 1918 г., предложившем послать международную экспедицию (Англия, Америка, Япония) в Сибирь[173]. Президент Вильсон опять-таки несколько ограничил размах интервенции, поставив 5 июля ей целью лишь «оказание покровительства чехословакам против германцев (!) и содействие усилиям к установлению самоуправления или самозащиты самим русским в тех случаях, когда они сами будут согласны на это содействие»[174]. Одновременно с этим для «моральной поддержки» в Сибирь командировалась американцами и группа Союза христианской молодежи (УМСА)…

Вместе с этими основными районами интервенции англичане в северной Персии зорко следили за турецким продвижением в Закавказье. Как только немцы командировали в Грузию полковника фон Кресса с двумя ротами для организации вывоза нефти из Баку по нефтепроводу на Батум, англичане выслали из Энзели морем отряд генерала Данстервиля, который в начале августа высадился в Баку. Конечно, главной целью англичан было закрыть немцам доступ к бакинской нефти. И это прямо било немцев по самому больному месту. Действительно, Людендорф, описывая командировку в Тифлис полковника Кресса, поясняет ее так: «Нам нужно было энергично выступить там (в Закавказье). Этого требовал помимо военных соображений укрепления нашего положения вопрос о снабжении нас сырьем. Что мы в этом не могли положиться на Турцию, нам снова показали события в Батуме, где они захватили (для себя) все наличные запасы в городе. Достать нефть в Баку для себя мы могли только сами… После наступления 7-й армии (конец мая во Франции) были истрачены все германские запасы горючего… мы ощущали в нем большую нужду»[175].

Наконец попутно англичане оккупировали в июне и смежную с северной Персией часть Закаспийской области в Туркестане.

Общее количество союзных сил, направленных за 1918 г. в Россию, составляло[176] (см. таблицу 11):

Таблица № 11. КОЛИЧЕСТВО ВОЙСК СОЮЗНОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ В РОССИИ в 1918 г.

Примечание. Отряд Данстервиля из Баку ушел в сентябре в Персию.

Запутанность взаимоотношений, создавшаяся в связи с Брест-Литовским миром, приводила к тому, что наряду с германским послом в Москве в России оставались и дипломатические представители держав Согласия, и их военные миссии (например, французский генерал Лаверн).

Послы, правда, переехали после Брестского мира в Вологду[177], но военные миссии и отдельные чины посольств продолжали оставаться в Москве.

Несомненно, что они поддерживали связи с русскими контрреволюционными силами. Сохранились три любопытные перехваченные большевиками шифрованные телеграммы, направленные «французскому военному агенту в Москву», относившиеся к концу мая и началу июня 1918 г. Вот они:

Телеграмма (шифрованная) из Самары французскому военному агенту в Москву. Отправлена 9.35 ч. 17 мая. Получена 10 ч. 18 мая.

«Все казаки восстали. Главноуполномоченный Самаре просит денег и оружия; идут против Советов и «бошей». Ответ. Ванно»[178].

Телеграмма эта была подана за десять дней до выступления чехов на Волге.

Две другие, также шифрованные телеграммы поданы с Северного Кавказа (тому же адресату). Обе отправлены 3 июня. Получены 13 июня (т. е. шли 10 дней)…

«1. Казачье движение подготавливается на Тереке втайне от местного правительства, но в то же время оно направлено не против него, а против мусульман, покушающихся на казачьи земли. Большевистский главнокомандующий Автономов – патриот и просит русских офицеров для Красной армии и казаков для создания противогерманского фронта. Виделся с Радко-Дмитриевым, охотно сдает командование новому главнокомандующему генералу Снесареву. Необходимое соглашение кубанского и терского казачеств еще не осуществлено, ему будет содействовать Автономов, в душе он против комиссарского правительства. При удаче этого казачьего движения комиссарское правительство падет сейчас же.

2. Стану исключительно на точку зрения обороны против немцев и мусульман, но для этого надо стать на сторону казаков. До сих пор англичане еще не высказались. Полагаю, что Ростовский фронт, т. е. Кубань, должен быть под нашим руководством, англичане – на Тереке. В этом случае испрашивал бы Ваших директив и на какие кредиты мог бы рассчитывать. Шардиньи»[179].

Красный главнокомандующий Автономов в это время действительно был сменен красным же генералом Снесаревым. Терское восстание вспыхнуло в августе.

Намеки на эту путаницу, когда французские офицеры поддерживали просьбы советских «главковерхов» «о комплектовании Красной армии русскими офицерами», встречаются и в записках небезызвестного «зеленого» (т. е. не признававшего ни белых, ни красных повстанца) Вороновича, приезжавшего в мае 1918 г. в Екатеринодар к большевикам.

«В кабинете военкома Силичева я познакомился с каким-то французским лейтенантом, приехавшим в Екатеринодар предложить местной большевистской армии помощь Франции для борьбы с германо-турками. Мы разговорились, и он стал горячо убеждать меня в необходимости привлечь на службу в Красную армию всех кадровых офицеров.

– Не все ли равно офицерам, какое правительство стоит сейчас у власти? Раз это правительство будет продолжать войну с немцами и тем самым нарушит Брест-Литовский мир – долг каждого русского офицера добровольно явиться в ряды Красной армии, – говорил лейтенант. – Франция и другие народы готовы оказать помощь большевикам, если они снова начнут войну.

Я не стал возражать французскому офицеру, так как понимал, что нашим бывшим союзникам решительно все равно, какое правительство стоит у власти в России, и они готовы одинаково помогать и большевикам, и монархическому правительству, лишь бы оно продолжало вести борьбу с Германской империей»[180].

Несомненно, что союзные военные миссии в России летом 1918 г. не бездействовали. Ход дальнейших событий покажет, что дело не ограничивалось одними телеграммами.

Двойственность политики союзников в отношении их к русской революции, конечно, диктовалась их точкой зрения, что во время войны все-таки единственным их настоящим противником были немцы. И белые, и красные одинаково, с их точки зрения, могли быть ими использованы с этой целью.

Типичным примером подобной двойной игры является наличие, например, в России в течение первой половины 1918 г. двух английских миссий – остатков прежнего посольства, возглавлявшегося советником посольства сэром Фрэнсисом Линдлеем, и неофициальной миссии, возглавлявшейся 30-летним бывшим английским вице-консулом в Москве Локхартом. Первая не признавала большевиков, второй же было поручено вести с ними самые оживленные переговоры, и ее глава пользовался особым покровительством Троцкого[181]. Таким образом, в то время как официальная английская миссия была настроена определенно против большевиков и готовила интервенцию против них, неофициальная миссия Локхарта сговаривалась с большевиками об интервенции для содействия большевикам в их борьбе (?) с немцами[182].

И только высадка английского десанта в Архангельске в первых числах августа 1918 г. положила конец миссии Локхарта.

Обстановка еще более усложнялась наличием помимо этих двух миссий еще и ряда совершенно самостоятельных английских офицеров, ведших в России свою собственную политику на свой страх и риск. Наиболее типичным представителем этой категории был некий Сидней Рейли[183], который, например, затеял целую авантюру, имевшую целью свержение большевиков при помощи латышских советских полков. Из этого ничего путного, конечно, не вышло, но косвенно замешанный в эти переговоры Локхарт большевиками был арестован и выпущен на свободу лишь в обмен на освобождение арестованного англичанами советского представителя Литвинова (Финкельштейна).

Это странное положение, создавшееся несмотря на Брестские условия, конечно, зиждилось на том, что Брест совершенно не был принят всеми верхами советской власти. Рвать с союзниками многие из них в это время определенно не хотели…

Иначе как курьезом нельзя ведь назвать приводимое Черчиллем согласие, например, напуганного германским наступлением Троцкого на японскую интервенцию (!), заявившего 28 марта 1918 г. британскому поверенному в делах Локхарту, что «он не видит препятствий к высадке японских сил в России для сопротивления германскому нападению в случае одновременного выступления и других союзников при условии известных гарантий»[184].

Итак, к лету 1918 г. территория России, за исключением центра страны, в сущности, представляла собою две зоны взаимно перекрещивающихся между собой интересов. Финляндия, Белоруссия, Украина, западное Закавказье вошли в сферу влияния Центральных держав. Север России, Поволжье, Сибирь, Туркестан и восточное Закавказье составляли зону влияния держав Согласия. На границе двух зон стояли: ориентировавшийся на Германию Дон и на державы Согласия – Добровольческая армия…

Мировая война продолжалась, и ее влияние стихийно распространялось и на территорию России. Летом 1918 г. Центральные державы достигли зенита своих успехов. Последнее германское наступление, начатое 27 мая, привело их войска, как и в 1914 г., на Марну, и линия германского фронта проходила в 60 км от Парижа, т. е. лишь на расстоянии, отделявшем Ростов от Таганрога…

Победа, казалось, окончательно склонялась на сторону Центральных держав, но в это время на французский фронт начали наконец прибывать свежие американские дивизии…

Каковы же были на фоне этих общих интересов мировой войны возможности российской контрреволюции летом 1918 г.?

Территория, на которой сосредоточивались в то время возможности контрреволюции, в общем совпадала с окраинами Российского государства.

На самом севере была только что освободившаяся при помощи немцев от собственных большевиков, конечно, поддержанных Москвой, Финляндия. Белая гвардия генерала Маннергейма становилась прочным оплотом страны. Несомненно, что Финляндия в эту эпоху представляла собой, несмотря на малочисленность своего населения, внушительную и крепкую противосоветскую силу. Однако вся история взаимоотношений России с Финляндией за XIX в. не позволяла рассчитывать на то, чтобы белая Финляндия была заинтересована в воссоздании прежней единой России. Разговаривать с Финляндией можно было лишь как с союзной суверенной страной. Жизнь сама решила в 1918 г. то, что предоставлялось решать мифическому Учредительному собранию.

Оккупированная австро-германцами Украина потеряла право голоса.

«Германское Верховное командование, – пишет Людендорф, – могло быть лишь довольным переменой правительства в Киеве, так как оно было нам полезно для ведения войны»[185].

Правительство Скоропадского, созданное немцами, конечно, ими только и держалось. При этом немцы определенно не собирались разрешать новому правительству формирование армии. Все ограничивалось чисто теоретическими расчетами мобилизации, наборов и формированием штабов корпусов и дивизий, без полков, батарей и эскадронов. Отдельные германские формирования из украинских военнопленных по прибытии их на Украину рассеивались. Широкие круги крестьянства лишились права на безвозмездную прирезку земли за счет частных землевладельцев, «дарованного» им еще 20 ноября 3-м Универсалом Украинской рады. Конечно, это не могло не вызывать их недовольства, порою проявлявшегося в самых резких формах.

Однако настроения украинского селянства были все же отличны от настроений русского крестьянства. Община была незнакома Украине, и это несколько иначе ставило земельный вопрос. Раздел частновладельческих земель не означал еще на Украине поголовного поравнения. Собственнические инстинкты украинского селянства, казалось, давали все предпосылки для возможного решения аграрного вопроса на основах создания крепкого слоя мелких земельных собственников. Недаром понятие «хлеборобов», т. е. именно мелких земельных собственников, все время носилось в воздухе во время правления гетмана.

Хотя замена рады гетманом и была проведена целиком и исключительно германцами, прикрыта, однако, она была флагом «хлеборобов». И это верно отражало единственный возможный путь решения земельного вопроса на Украине в то время.

Решения земельной проблемы правительство гетмана, однако, не дало. Да, быть может, оно и не могло его дать потому, что главной целью австро-германской оккупации, конечно, было получение украинского хлеба и скота. Срочная же реализация богатств Украины, с точки зрения оккупантов, могла только замедлиться аграрной реформой.

Австро-германская оккупация, преследуя цели выколачивания хлебных излишков, сильно озлобляла крестьянство, отождествлявшее германское правительство с карательными экспедициями оккупантов. Полное восстановление дореволюционных земельных взаимоотношений, отвечая интересам оккупантов и крупного землевладения, совершенно не отвечало чаяниям и интересам основной массы населения Украины – ее селянства. И конфликт назревал быстрее, чем это могло казаться, благодаря внешнему успокоению, созданному оккупацией.

Гетманская Украина представляла собою благодарную почву для пропаганды мистических идей земельного передела. И чем более эти чаяния широкой массы украинского селянства подавлялись штыками оккупантов, тем легче самая примитивная демагогия могла рассчитывать, и при этом наверняка, на успех своей пропаганды, опираясь хотя бы на наивные идеи 3-го Универсала[186]. Первые шаги анархической банды Махно летом 1918 г. были грозным предзнаменованием для будущего…

Украинское «самостийничество» не препятствовало вывозу хлеба и скота, и оно если и не всегда очень уж поощрялось, то во всяком случае совершенно не встречало противодействия немцев. Австрийцы его определенно поощряли, наивно рассчитывая на присоединение Украины к Галиции. Но если можно серьезно говорить об австрийских (и германских) довоенных мечтах расчленения России, то Австро-Венгрия 1918 г. уже не могла, если бы она только отдавала себе отчет в своих возможностях, сколько-нибудь серьезно думать об аннексиях. Уже Брестские переговоры, т. е. дни, быть может, величайшего национального унижения России, наряду с циничной распродажей ее Лениным и Сталиным (так как только они вдвоем все время шли на все условия немцев) показали то, что́ Австрия должна была уступить. Два украинских представителя, по справедливому выражению Троцкого, представлявшие территорию лишь своей собственной комнаты в Бресте, добились признания права Украины на ту Холмщину, которая Австрией мыслилась в виде составной части возрожденной Великой Польши (австрийской). Щирые украинцы 1918 г. в своих притязаниях на Восточную Галицию при всей наивности своих домогательств в Бресте все-таки стояли на гораздо более реальной почве, чем стремительно катившаяся к неизбежному и близкому концу Австро-Венгрия 1918 г.

Но за внешним фасадом украинских «шлыков», «оселедцев» и «жовто-блакитных прапоров» проглядывало и нечто гораздо более серьезное. Обильно приправленная вывезенными из австрийской Галиции неологизмами и часто чистыми полонизмами и германизмами, «мова» все-таки не так-то уж отличалась от того языка, на котором говорило почти 4/5 населения Украины. Исторически сложившееся преобладание неукраинского населения в украинских городах искажало перспективу языковых взаимоотношений на Украине. Если в городах 2/3 населения говорило не по-украински, то в деревнях более 4/5 говорило по-малороссийски, или по-украински, а совсем не по-русски.

В обособленности Украины в смысле возможности ее борьбы с большевиками лежало здоровое зерно. Самостоятельность была тем атрибутом, который помог Украине после октябрьского переворота признать себя независимой от советской власти. Правда, что большевиков не признал и говоривший по-русски Дон, но вопрос был не в этом.

«Мова» на Украине и «казачьи вольности» на Дону одинаково противопоставляли их Советской России. Основным вопросом борьбы с большевиками был вопрос признания или непризнания октябрьского переворота, и с этой точки зрения самостоятельная Украина, так же как и казачье обособление Дона, была сила контрреволюционной.

«Щирое» украинство, в гетманском его облике, с точки зрения вооруженной борьбы с большевизмом было все-таки течением определенно противосоветским.

С точки зрения интересов будущей России украинизация Малороссии была, конечно, несравненно менее опасной, чем советизация Великороссии. На путях создания единой великой России в 1918 г. лежали гораздо более серьезные препятствия, чем самостийность Украины. И большевики это отлично поняли, направив все свои усилия не в сторону борьбы с самостийностью, а по линии классового расслоения населения Украины. Мова, федерация и украинские национальные дивизии не помешали прочному включению Советской Украины в состав СССР.

Контрреволюционные возможности Украины в 1918 г. совершенно не ослаблялись ее самостийными стремлениями. Вопрос был совершенно в другом. Австро-германская оккупация, искусственно приостановив в своих чисто эгоистических видах решение земельного вопроса на Украине, свела почти до нуля ее контрреволюционные возможности, и, быть может, именно самостийничество гетманской Украины в 1918 г. было единственным и потому карикатурным проявлением ее непримирения с октябрьским переворотом.

Не решившее аграрного вопроса, не создавшее собственной армии, «изменившее» союзникам и отдавшееся в полную и безусловную зависимость оккупантам, правительство Скоропадского лишь обеспечивало австро-германцам вывоз украинского сырья и проводило украинизацию Малороссии.

Так ли это было на самом деле и не слишком ли примитивна такая постановка вопроса?

С точки зрения общих интересов русской контрреволюции смена социалистического правительства Украинской рады гетманом, бесспорно, помогла снабжению (и притом в самом широком смысле – от притока офицеров до снарядов и сахара) Дона и Добровольческой армии. Несмотря на все внешние, порой чрезвычайно острые пререкания между собой контрреволюционных группировок на почве ориентаций и унитарного или федеративного принципа устройства России, и гетманская Украина, и Дон, и Добровольческая армия все-таки были настроены одинаково непримиримо к своему общему врагу – советской власти.

Поэтому все крайности самостийничества гетманского правительства, конечно, несравнимы с той внутренней отчужденностью, которая разделяла бы социалистическое правительство Украины и несоциалистические Дон и Добровольческую армию. Наличие гетманского правительства при условии австро-германской оккупации Украины было все-таки несравненно выгоднее с точки зрения интересов вооруженной борьбы и Дона, и Добровольческой армии, чем правительство Украинской рады. Гетманский переворот 29 апреля не может не расцениваться как усиление общих позиций русской контрреволюции.

Конечно, роль германской Украины в русской контрреволюции была очень скромной. Нельзя, конечно, забывать, что основная ее заслуга – сохранение от большевиков в течение полугода 10 губерний Малороссии – целиком принадлежала не ей, а австро-германской оккупации. В то же время, однако, нельзя забывать и того, что в условиях обстановки, сложившейся на Украине в связи с ее оккупацией в 1918 г., власть гетмана была все-таки властью наиболее благоприятной для общих задач русской контрреволюции из всех возможных в то время комбинаций на Украине.

Закавказье не признало ни октябрьского переворота, ни Брестского мира. По занятии турками Батума оно в конце апреля (21) 1918 г. провозгласило независимость Закавказской федеративной республики, и новые республики вступили в переговоры с турками, полагая этим путем добиться уступки турками Батума и Карской области.

Однако турки не только твердо стояли на Брестских условиях, но и стремились их еще более расширить. Помимо советской власти Закавказье стояло лицом к лицу и с внешним врагом.

К концу мая (26) Закавказская федерация распалась на Грузию, Армению и Азербайджан.

Покровительство немцев спасло Грузию от турок, и грузинское социалистическое правительство распространило свою власть не только на территории собственно Грузии (в общем совпадавшие с Тифлисской и Кутаисской губерниями без Закатальского и Сухумского округов), но с 27 июля и на Абхазию (бывший Сухумский округ) и на Сочинский и Туапсинский округа (русские) Черноморской губернии.

Положение Армении было хуже, так как турецкое наступление и борьба с местными тюрками ограничивали пределы Армянской Республики лишь центральной частью Эриванской губернии.

Азербайджанская Республика, поддерживаемая родственными ей по крови и вере турками, занимала восточную часть Эриванской, Елисаветпольскую, Закатальский округ Тифлисской и западную часть Бакинской губерний.

Все три правительства, невзирая на их взаимную национальную вражду и различие политических окрасок, были, однако, определенно противосоветскими.

Только в Баку с 7 апреля при содействии армянского полка, возвратившегося с персидского фронта, установилась после жестокой резни армянами тюрок армяно-советская власть во главе с Шаумяном. В начале июля в Баку появился состоявший на службе англичан небольшой (1,5 тыс.) партизанский отряд полковника Бичерахова (Лазаря).

Бичерахов, конечно, являлся лишь орудием английской интервенции, поставившей себе задачей не допустить турок и особенно немцев в Баку. Поэтому, признав советскую бакинскую власть, части Бичерахова выступили на турецко-азербайджанский фронт, проходивший у железнодорожной станции Кюрдамир в 125 км к западу от Баку. Однако, считая, по-видимому, более важным устранение советской власти в Баку, англичане его отозвали с фронта, и в середине июля Бичерахов сменил в Баку Советы «центрофлотом». После этого, в начале августа, в Баку прибыл английский отряд генерала Данстервиля.

Все перипетии закавказской национальной борьбы, в сущности, никакого отношения к борьбе с большевиками не имели. Утверждение советской власти в Баку весной было не более чем эпизодом, и она была сметена сейчас же, как только англичане убедились, что она не сможет или не пожелает отстоять от турок и немцев Баку.

Борьба в Закавказье шла вокруг Баку, к которому стремились и турки, и немцы и которое хотели от них отстоять англичане. С точки же зрения русского контрреволюционного процесса в целом закавказские события, лишая советскую власть бакинской нефти, этим наносили большой удар ведению ею вооруженной борьбы.

Поэтому в общем временное отделение Закавказья, не признававшего советскую власть, было в 1918 г. выгодно контрреволюции и невыгодно большевикам.

Из остальных окраин Сибирь медленнее всего воспринимала советскую власть. Отсутствие в Сибири крупного частного землевладения лишало в глазах сибирского крестьянства советскую власть главной ее приманки: дележ земли, когда делить было нечего, конечно, не мог явиться лозунгом, привлекающим на ее сторону широкие массы крестьян. Земельный вопрос в Сибири сводился к расслоению крестьянства на зажиточных и неимущих «новоселов», т. е. переселенцев последних годов, не успевших ни обзавестись хозяйством, ни получивших достаточных земельных наделов. Лишь эта последняя категория, особенно многочисленная на Алтае и между Енисеем и Ангарой, представляла собою полупролетариат, склонный к восприятию советских лозунгов. В общем же в Сибири предоставление советским земельным декретом земли всем желающим означало, за небольшими исключениями, раздел не частновладельческих, а казенных земель. Коренной сибирский крестьянин, пишет видный деятель сибирской контрреволюции Гинс, «относился к земельному вопросу равнодушно, и аграрная демагогия не говорила ему ничего. Но зато сибирское крестьянство не испытало и какого-либо гнета нового режима. Ему стало жить спокойнее. Начальство перестало тревожить, налогов никто не взыскивал, солдат никто не призывал. Вернувшиеся с войны фронтовики, нахватавшиеся разных учений и политики, немного мутили деревню, но сибирские расстояния и холод охраняли ее и от местных, и от центральных заправил»[187].

В общем, Сибирь в 1918 г. не являлась ни опорой советской власти, ни очагом контрреволюции. Она была нейтральной.

Наконец, от Черного моря до Тихого океана по юго-восточной границе России и южной границе Сибири почти сплошной лентой протянулись поселения нашего казачества. Составляя свыше 2 % всего населения империи, казачество ко времени нашей Гражданской войны распадалось на 11 основных казачьих войск; по численности казачьего населения они шли в следующем порядке (см. таблицу № 12).

Расселение и образование казачьих войск сложились исторически. В общем, все наше казачество можно свести в три основных группы: юго-восточную (донское, кубанское и терское), урало-сибирскую (уральское, оренбургское и семиреченское) и дальневосточную (забайкальское, амурское и уссурийское). Каждая из этих трех групп имела свою определенную историческую задачу.

Поселение Войска Донского по среднему и нижнему течению Дона и его притокам относится еще к XVI в. До середины XVIII столетия Войско Донское было еще пограничной областью, охранявшей юго-восточные пределы государства Российского (см. гл. 2).

Постоянное продвижение юго-восточной границы России в сторону Кавказского хребта создало ряд казачьих поселений на Северном Кавказе, примерно по рубежам рек Кубани и Терека.

Таблица № 12. БОЕВОЙ СОСТАВ КАЗАЧЬИХ ВОЙСК

Примечания: 1. Сверх того, пополненный из состава всех казачьих войск, кроме имевших собственные гвардейские части (донцы, кубанцы и терцы), лейб-гвардии Сводно-казачий полк.

2. Помимо этих основных 11 казачьих войск существовали еще Иркутская и Красноярская сотни.

* Краткое расписание сухопутных войск. Военная типография Главного штаба. СПб., 1910.

** Редигер А. Комплектование и устройство вооруженной силы. СПб., 1900. С. 177. Хотя эти данные относятся к 1900 г., но за 10 лет увеличение числа казачьих полков было совершенно ничтожным, так что эти цифры в общем верно отвечают и положению ко времени начала войны. В частности, один хорошо осведомленный германский источник («Die Kasaken im Weltkriege» в журнале «Wissen und Wehr». 1922. Heft 6. майора фон Кохенгаузена, состоявшего в 1918 г. при донском атамане Краснове) дает (с. 379) общую численность всех казачьих войск при мобилизации в 225,5 тыс.

Первые казачьи поселения (из рязанских казаков) по Тереку и Сунже относятся еще к концу XVI в. Началом Терского войска принято считать 1577 г. – основание городка Терки при слиянии Терека и Сунжи.

В XVIII в. пополняемые донцами и волжскими казаками терские поселения протянулись от устья Терека до р. Кумы, составив ряд отдельных войск (от устья Терека к западу: Терско-Кизлярское, Терско-Семейное, Гребенское, Моздокский и Волгский полки). В начале XIX в. между Моздокским и Волгским полками был расселен еще и Горский полк. Всю первую половину XIX в. терские казаки несли тяжелую боевую службу по Кавказской линии, так как их поселения в общем совпадали с южной границей империи. В это время Терское войско пополнялось главным образом донцами и один раз малороссийскими казаками, поселенными в районе Владикавказа. В середине XIX в. казаки всей Кавказской линии, от Кубани до Каспийского моря, были сведены в одно Линейное войско. В 60-х гг. XIX столетия Линейное войско было разделено, и восточная его часть образовала самостоятельное Терское казачье войско.

Исторически сложившееся расселение терцев по Тереку, Сунже и Куме привело к тому, что терское казачество в пределах Терской области было как бы вкраплено в земли горских народов: кабардинцев, осетин, ингушей и чеченцев. Собственной сплошной территории у войска не было, и в пределах своей области терское казачество составляло меньшинство.

Кубанское войско (см. гл. 2), подобно Терскому, с конца XVIII до середины XIX в. также несло сторожевую службу по Кубани («черноморцы») и на западном крыле Кавказской линии («линейцы»). Лишь сведенное в 60-х гг. XIX столетия в одно Кубанское войско, оно потеряло свой характер пограничного военного поселения.

Таким образом, вся юго-восточная группа казачества (Дон, Кубань, Терек) исторически являлась постепенно передвигавшейся в XVII–XIX вв. южной военной границей империи. Свое основное назначение эти поселения потеряли лишь со второй половины XIX в.

Юго-восточная группа нашего казачества была наиболее мощной, составляя 70 % общего количества казаков. Дон и Северный Кавказ были основным ядром русского казачества, и это предопределяло решающую роль этой группы при столкновении казачьих интересов с политикой советской власти в ходе нашей Гражданской войны.

Внешние очертания расселения второй, урало-сибирской группы казачьих войск, в общем, ограничивались на западе течением Урала, а на востоке – Иртыша.

Уральское войско (до Пугачевского бунта называвшееся Яицким), неотъемлемо связанное по происхождению с донцами, упоминается уже в самом начале XVII в. Расселением по нижнему течению Урала оно ограждало пределы империи от набегов кочевников-казаков («киргизов») с востока.

Далее вверх по Уралу до его истоков (в южной и восточной части Оренбургской губернии) с XVIII в. было поселено войско Оренбургское (составившееся из казаков уфимских, самарских, частью донцов, калмыков, мещеряков и башкир). Продолжая линию уральских казаков по Верхнему Уралу, оно ограждало пределы империи от казакских («киргизских») набегов с севера.

Далее узкой лентой от верховьев Урала до Иртыша (у Омска) и вверх по Иртышу также в XVIII в. было расселено Сибирское казачье войско. При завоевании нами Туркестана в 1867 г. два полка Сибирского войска были от него отделены и составили самостоятельное Семиреченское войско, расселенное по обоим берегам р. Или.

Урало-сибирская группа казачества являлась второй и по численности, составляя почти 21 % общего количества казаков. По своему удельному весу она, однако, более чем втрое уступала юго-восточной казачьей группе, а главное – по протяжению линии расселения (растянутой на 3500 км) она не представляла того плотного казачьего ядра, которое образовывали казачества Дона, Кубани и Терека.

Третью группу составляло казачество дальневосточное, поселенное в XVIII в. в Забайкалье среди бурят и с конца XIX в. по Амуру – Амурское (с 1858 г.) и по Уссури – Уссурийское (с 1889 г.). Все эти три войска, расселенные по китайской границе, в XIX в. еще являлись пограничными военными поселениями.

Дальневосточная казачья группа и по численности (8 % общего количества казаков), и по растянутости линии своего расселения (до 3000 км) являлась и наименее мощной, и по району своего расселения, удаленному на 4000–5000 км от центра страны, – наименее способной принять активное участие в вооруженной борьбе во время Гражданской войны.

Наконец, особняком стояло малочисленное, расселенное по низовьям Волги, между Астраханью и Царицином, и отдельными станицами по обоим берегам Средней Волги (в Самарской и Саратовской губерниях) Астраханское казачье войско, в основе своей состоявшее из крещенных калмыков. В отличие от трех основных групп нашего казачества, исторически сложившихся на почве охраны имперской границы со стороны южных степей и Кавказа, казакских («киргизских») орд Туркестана и нашего Дальнего Востока, Астраханское казачество выполняло ограниченную задачу охраны низовьев Волги от калмыков. Вероятнее всего, что образование Астраханского войска являлось лишь одним из приемов замирения кочующих калмыков.

Казачьи привилегии, главным образом в виде несравнимых с массой русского крестьянства по величине земельных наделов и известного самоуправления, покупались казачеством тяжкой ценой, несравнимой с остальным населением России по своей тягости, военной повинности.

В то время как вся масса населения империи давала на военную службу лишь 29 % ежегодного призывного возраста, казачество выставляло 72 %, т. е. почти в 2,5 раза больше. Общее число лиц, состоявших на действительной службе в мирное время, составляло 1,7 % всего мужского населения империи, у казаков было 3,9 %[188]. В среднем поэтому воинская повинность для казаков по сравнению со всем населением России была в два с половиной раза тяжелее. При этом ежегодный призыв, составлявший в среднем для всех казачьих войск 72 % числа достигшей призывного возраста молодежи, для отдельных казачьих войск был еще тяжелее, достигая, например, для уральцев и амурцев до 100 %, а для терцев – 86,2 %[189].

Тяжкая воинская повинность казаков особенно увеличивалась в военное время. Составляя в мирное время почти половину всей русской конницы (54 полка из общего числа 121 полк, или 44,6 %) и более трети всей конной артиллерии (20 батарей из общего числа 53, считая и конногорные, или 37,7 %), казаки при мобилизации примерно утраивали число своих конных полков и батарей.

Непримиримое отношение всех казачьих войск к октябрьскому перевороту верно отражало несовместимость сосуществования казачества с советской властью. Весь уклад казачьего быта, казачьи вольности и привилегии так резко противоречили лозунгам большевиков и их уравнительным стремлениям, что конфликт рано или поздно был неизбежен и должен был превратиться в вооруженную борьбу за отстаивание казачеством своего казачьего существования против поползновений на него советской власти.

С точки зрения вооруженной борьбы казачество давало и территорию, и готовые кадры прирожденных бойцов. Полувоенная организация мирного казачьего быта облегчала переход казачьих земель на военное положение в обстановке внутренней Гражданской войны. Отсутствие сепаратистских стремлений, за исключением лишь в главной своей массе украинцев-кубанцев, вытекало из русского происхождения основной массы казачества. Самостоятельное существование прорезывавшей всю территорию империи ленты казачьих поселений было невозможно. Попыток образовать казачью федерацию и не было. Юго-Восточный союз 1917 г., выходя за пределы «казачьего государства», конструировался все-таки по территориальному признаку, а не по признаку казачьей федерации.

При всем этом, однако, казачество все же было тесно связано со своей территорией, и отстаивание и ее, и своих вольностей от покушений большевиков в глазах подавляющей массы казачества не было равносильно вооруженному походу на советский центр. Казачество было готово выделить часть своих сил для решения общерусских задач, но наряду с ними у него были и свои местные, казачьи задачи.

Отстаивание своей самостоятельности в море русской революции требовало от казачества большого напряжения и для решения своих местных дел, у себя дома. Борьба со своими иногородними занимала казаков, да это и понятно, учитывая настроения неказачьего населения казачьих земель, не менее, чем общероссийская борьба. С этим русская контрреволюция не могла не считаться. Казачья база в виде территории с казачьей противосоветской властью ей была ведь нужна не меньше, чем и самим казакам.

Протянувшееся почти сплошной полосой вдоль старой юго-восточной и южной границы империи, казачество исторически было повернуто фронтом на юг. Теперь Гражданская война требовала нового казачьего фронта на север. Гражданская война как бы поворачивала весь ход казачьего расселения и казачьей истории, и несомненно, что этот поворот должен был преодолеть большую историческую инерцию. То, что казаки считали своим тылом, становилось их фронтом. Там, где прежний фронт был замирен, это требовало лишь преодоления известной инерции и как бы сдвига казачьей психологии. Не так было там, где, как, например, у терцев, прежний фронт был лишь подавлен, но совсем не замирен. Там это неизбежно вызывало войну на два фронта, и этим еще более осложнялся этот противоречивший всей казачьей истории поворот от окраин к центру. Уходившее всю свою историю от центра к окраинам казачество российская контрреволюция звала назад. Колесо казачьей истории как бы поворачивалось вспять.

Наконец, на территории Центральной России, в Среднем Повольжье, вокруг Саратова, на равном расстоянии (приблизительно в 600 км) между Оренбургом и Новочеркасском, т. е. между центрами донского и оренбургского казачества, лежала область крепких земельных собственников – немцев Поволжья.

Немцы Поволжья происходят от переселенцев в Россию во второй половине XVIII в. (1764–1773) 8 тыс. семейств по обоим берегам Волги у Саратова (главным образом в Камышинском уезде на правом берегу и в Новоузенском и Николаевском уездах на левом берегу Волги). До 70-х гг. XIX в. они пользовались известной автономией (выбор сельских должностных лиц из немцев, немецкий язык в делопроизводстве и в школе и т. д.).

В конце 1915 г. последовал указ об их выселении в Сибирь, начало выполнения которого было намечено на апрель 1917 г. Временное правительство, не отменив этот закон, приостановило, однако, его действие.

Немцы Поволжья, представляя собою сплоченную группу крепких мелких земельных собственников, являлись отличной базой для борьбы с большевизмом. Неудачная политика «немцеедства» во время войны, конечно, оказала неблагоприятное влияние на их отношение к центру, и большевики использовали его, обещав им создание автономной немецкой области.

Русская контрреволюция, безусловно, имевшая все же гораздо больше шансов для привлечения их на свою сторону, как-то не обратила на них внимания, и они совершенно ею не были использованы.

С другой стороны, несомненно, стремление выдвижением к Царицыну связаться с немецкими колониями Поволжья было и у немцев.

Общая численность немецких колонистов Поволжья в 1918 г. составляла около 600 000.

Возвращаясь теперь от окраин к центру, невольно приходится задать вопрос: что же представляли собой в это время внутренние контрреволюционные силы в самой Советской России?

Силы эти состояли из стремившегося сорганизоваться офицерства и ряда политических организаций. По идее, офицерство должно было представлять собою активные силы, а политические организации должны были этими силами руководить. Представлявшие реальную силу офицерские организации ждали руководства и указаний со стороны политических группировок, а эти последние спорили об «ориентациях», о формах будущего устройства России, писали записки и совещались с иностранцами. Одни ставили на немцев, другие – на союзников, но никто… на себя самих. Офицерские организации искали возглавителей и ожидали решений политических центров. Центры ничего решить не смогли, а офицерские организации так и не выступили…

Еще с начала 1918 г. образовались так называемые правый и левый центры. Первый составился из несоциалистических элементов, во втором преобладали социалисты. Вскоре, однако, в середине июня, по вопросу об «ориентациях» правый центр раскололся на два центра – правый, настроенный монархически и придерживавшийся политики «свободы рук», т. е. допускавший и «германскую ориентацию» в смысле получения на некоторых условиях содействия немцев, и Национальный (преимущественно кадетский), придерживавшийся союзнической ориентации и стремившийся к диктатуре. Общность ориентаций сблизила Национальный центр с Союзом возрождения (бывшим левым центром) путем взаимных уступок – Союз возрождения согласился на лозунг «нового» взамен разогнанного Учредительного собрания, а Национальный центр уступил в вопросе единоличной диктатуры, согласившись на диктатуру «директории» из «генерала, социалиста и несоциалиста». Откровенная союзная ориентация этих двух последних группировок открыла им довольно широкую денежную помощь союзников. Однако результатов это по-прежнему не давало никаких. Какое впечатление все эти «политические» группировки производили на активных борцов контрреволюции, показывают впечатления командированного от Добровольческой армии в начале июня из Задонья в Москву генерала Казановича.

Генерал Казанович получил задачу выяснить наличие в Москве военных организаций, ознакомить московские группировки с положением Добровольческой армии и добиться ее финансирования хотя бы из расчета 4–5 млн. рублей в месяц. Прибыв в Москву 11 июня, генерал Казанович как раз попал к началу расколовшего правый центр спора об ориентациях. Вот впечатления генерала Казановича от посещений им правого центра: «Ознакомившись с письмами генералов Алексеева и Деникина и выслушав мой доклад о Добровольческой армии, организация вынесла постановление: приветствовать армию и ее вождей. Когда я поднял вопрос о субсидировании армии… В. И. Гурко даже обиделся и заявил, что денег у них нет, но что они могут обеспечить армии сочувствие влиятельных общественных кругов, что не менее важно. Имея в Москве дело с политическими деятелями разных направлений, мне часто приходилось встречаться с ссылкой на «широкие» или «влиятельные» общественные круги и даже на «широкие народные массы», которые якобы поддерживают ту или другую организацию, но для меня обыкновенно оставалось загадкой, где эта поддерживающая сила и из кого она состояла»[190].

Технически организации эти были обставлены явно неблагополучно. Так, например, военным специалистом правого центра был генерал Цихович, кстати, в 1920 г. уже занимавший пост члена Высшей аттестационной комиссии Красной армии. Генерал Цихович, по свидетельству лично ознакомившегося с его работой в Москве генерала Казановича, «составил обстоятельную записку, в которой с цифрами в руках доказывает полную невозможность переброски японских войск на Волгу»[191]. Почему это было невозможно, конечно, составляет секрет изобретателя.

Не менее безотрадное впечатление производил и Национальный центр, на заседаниях которого «разрабатывался и обсуждался проект будущего устройства России, начиная от центральной власти до организации управления в губерниях и уездах»[192]. Болтовня 1917 г. продолжалась и при большевиках.

С Союзом возрождения России генерал Казанович познакомился через одного из инициаторов его возникновения генерала Болдырева (впоследствии Верховного главнокомандующего в Сибири осенью 1918 г.). Рассказ генерала Казановича об этой группировке производит уже совершенно тягостное впечатление.

На убеждения генералом Казановичем генерала Болдырева признать главенство генералов Алексеева и Деникина и работать вместе для общего дела генерал Болдырев ответил, «что не может этого сделать, так как связан с партией (меньшевиков)… От него я узнал о движении, подготовляющемся на Средней Волге. Из его слов можно было заключить, что там собраны уже значительные силы.

– Видите ли, – сказал он, – у нас войска настоящего еще нет, а намечены начальники и штабы, которые должны принять на себя руководство, когда начнется восстание, но там происходит какая-то ерунда, и нам нужен человек, который объединил бы все это. Если бы вы приняли на себя эту роль? – Услыхав мой отказ, он задал мне неожиданный вопрос – сколько я получаю в месяц? – 1000 рублей. – Мы можем дать гораздо больше, хотите 2000 рублей? – Я ответил, что дело не в вознаграждении, а просто я считаю предприятие несерьезным, как начатое не с того конца: желающие разыгрывать роль начальников и заполнить штабные должности всегда найдутся – гораздо труднее найти бойцов»[193].

Нужно заметить, что разговор этот происходил в конце июня, т. е. месяц спустя после чешского выступления.

Основной вопрос денежной помощи активным силам контрреволюции внутренние группировки России были также бессильны решить, как и их прародитель – Совет на Дону в январе 1918 г. «У московских капиталистов, – пишет генерал Казанович, – я наталкивался на один ответ: у нас самих нет денег».

Хуже всего было, однако, то, что эти немощные группировки, бездействуя сами, мешали и тем, кто действовал.

Связавшись в Москве с французским консульством, генерал Казанович получил от него обещание финансовой поддержки. Но «при дальнейших переговорах с консульством, – пишет он, – я натолкнулся на совершенно неожиданное препятствие. Ф. и К°[194], узнав о моих переговорах, заявили мне, что я не имею право вести самостоятельно эти переговоры, что они сами стараются получить средства от французов и что Добровольческая армия может получит деньги только через посредство их организации»[195].

Конечно, французы посмотрели на дело иначе, предпочитая помочь тем, кто борется с большевиками, прямо без всяких посредников. «Опасаясь, чтобы эти господа, – говорит генерал Казанович, – не испортили мне дела у консула, я немедленно отправился к нему рассказать этот разговор и постарался объяснить, что Франции гораздо выгоднее давать средства непосредственно Добровольческой армии, чем через посредство каких либо политических организаций, так как в последнем случае, несомненно, часть денег пойдет не на армию, а на неизвестные партийные нужды. Консул вполне согласился со мной и обещал мне вести переговоры непосредственно с Добровольческой армией… и предложил мне взять теперь же известную сумму в пределах тех средств, какими он может распоряжаться самостоятельно, т. е. от 500 тыс. до 1 млн. рублей»[196].

Несомненно, несколько односторонние впечатления генерала Казановича в значительной степени подтверждаются отзывами генерала Алексеева обо всех этих группировках и центрах. 9 июля 1918 г. он писал генералу Деникину: «Фактического единения в мыслях, целях, задачах… между центрами не существует. Не меняются только жажда власти, стремление получить в свои руки денежную помощь от союзников и тяготеть над работой и существованием Добровольческой армии»[197].

Единственное исключение представляла созданная Савинковым, внешне лишь связанная с Национальным центром организация «Союз защиты Родины и Свободы». Прибыв в Москву с Дона с потерявшим давно силу удостоверением члена Совета при генерале Алексееве, Савинков со свойственными ему беззастенчивостью и цинизмом использовал его для того, чтобы выдать себя за полномочного помощника Корнилова и Алексеева. Не касаясь, однако, Савинковских приемов, нельзя не признать, что ему все-таки удалось то, чего не могли добиться все центры, вместе взятые; он сформировал боевую офицерскую организацию[198], связался с союзниками, получил от них деньги, по-видимому немалые, и готовил эту организацию для активного выступления против большевиков, что и сделал в июле. Плохо ли или хорошо все это было им организовано, имели ли смысл эти выступления в том виде, как они были им задуманы и выполнены, – вопрос другой. Важно то, что Савинков все-таки был единственным активным работником в Центральной России летом 1918 г.

И печальный факт, что в ту пору в Центральной России единственным активным работником оказался авантюрист эсер Савинков, лучше всего характеризует всю немощь и безволие внутреннеполитических группировок контрреволюции.

С этой стороны русской контрреволюции надеяться было не на что…

На фоне всей этой разрухи на границе России и Сибири в Екатеринбург 30 апреля большевиками были из Тобольска доставлены государь с государыней и великой княжной Марией Николаевной, а 23 мая в Екатеринбург были доставлены и наследник цесаревич и остальные члены царской семьи.

26 мая, т. е. три дня спустя, чехи Войцеховского начали восстание, заняв Челябинск. От Челябинска до Екатеринбурга по железной дороге ровно 240 км.

Южный Урал этим приобретал совершенно иное значение. Было ли это понято русской контрреволюцией? И если это было понято, на что имеется ряд данных, то что для этого было сделано? Правдивый ответ может быть только один – ничего…

Летом 1918 г. мировая война вступила в свой последний, решающий фазис. Немцы поставили свою последнюю ставку – попытку проломить союзный фронт за счет 54 дивизий, переброшенных из России. Союзники готовились дать свою последнюю карту – американскую армию.

Скрестившиеся в гигантской борьбе интересы обеих коалиций столкнулись и в России.

В этой последней стадии борьбы для обеих коалиций Россия все время была лишь ареной. Центральным державам нужно было получить русское сырье и снять с русского фронта возможно больше дивизий. Нашим союзникам нужно было помешать переброске германских дивизий во Францию, не дать им использовать склады снабжения в русских портах Ледовитого и Тихого океанов и задержать возможно больше военнопленных, взятых за время войны Россией.

Эти цели ясно и отчетливо стояли перед глазами и наших противников, и наших союзников, и проводили они их неуклонно. В этих кровных для них интересах ни колебаний, ни сомнений мы в их политике не найдем. И с этой точки зрения линии поведения и Центральных держав, и Согласия вели прямо к намеченным целям.

На путях этой мировой борьбы, однако, лежала объятая смутой Россия.

И большой ошибкой было бы считать, что в русской борьбе Центральные державы стояли целиком на стороне красных, а державы Согласия – на стороне контрреволюции. И те и другие поддерживали и тех и других лишь в зависимости от своих собственных интересов. Центральные империи заигрывали с Москвой и в то же время поддерживали контрреволюционные Дон, Украину, Финляндию и Закавказье. Державы Согласия, поддерживая контрреволюционных чехов, высаживая десанты на Белом море и в Мурманске, в то же время благосклонно смотрели на советский Баку и разговаривали с большевиками.

Брест едва не погубил дела союзников весной 1918 г., и естественно, что подписавшие его большевики стали врагами Согласия. Врагами – да, но они стали ими только с тех пор, как союзники увидели, что все их попытки вновь повернуть большевиков на немцев бесплодны. Ведь в феврале били большевиков немцы, а наши союзники с ними договаривались, предлагая им свою помощь… Появление чехов заставило немцев очень серьезно призадуматься над тем, выгоден ли им большевизм или нет. Японская интервенция союзников в то же время получала одобрение Троцкого. Вопрос ориентаций был очень непрост. И та и другая могли завести очень далеко от тех представлений, которые были с ними связаны с тех времен, когда Россия была еще субъектом, а не стала объектом мировой войны.

И союзная, и германская ориентации могли очень часто противоречить нашей собственной русской ориентации на Россию.

Ориентации принимали тот или иной ярлык и по территориальному признаку, и по политическим симпатиям. Территориально запад был германофильским, север и восток – союзническими. Грань между ними лежала на Дону. По политическому признаку левые, если можно только их так называть после октябрьского переворота, тянулись к демократиям Согласия, правые – к монархической коалиции Центральных держав.

С русской точки зрения германская ориентация во время весеннего наступления австро-германцев отвечала интересам нашей контрреволюции, а союзная – им противоречила. И в то же время поддержка немцами советской Москвы шла наперекор нашим интересам, а союзническая интервенция на севере и в Сибири им отвечала.

Наконец, «ставка на немца» могла быть осмысленной до перелома военного счастья Центральных держав в середине июля и совершенно потеряла его после этого. Однако пункт перемирия 11 ноября 1918 г., требовавший немедленной эвакуации австро-германцами русской территории, совершенно понятный с точки зрения чистой союзнической ориентации, был тяжелым ударом по русской контрреволюции и явно противоречит ореинтации «русской».

И та и другая ориентации далеко не исчерпывали политической линии поведения русской контрреволюции. Ее линия шла по своей собственной дороге, часто под прямым углом пересекавшей пути и германской, и союзнической ориентаций.

Обе ориентации и отвечали, и противоречили нашим собственным интересам. Весь вопрос был лишь в том, где и когда они нам помогали или мешали. Здоровый государственный эгоизм часто сам выправлял наиболее резкие их уклоны. Но государственный эгоизм часто смешивался с изменой, а верность порой чисто отвлеченным принципам часто принималась за русскую ориентацию.

Конечная победа союзников к 1919 г., казалось, бесспорно доказала правильность союзнической ориентации – но разве мы от этого победили красных?..

Русская контрреволюция зародилась на периферии империи. Революция владела центром страны. В этом было преимущество красных, и в этом была слабость контрреволюции. С единым политическим центром боролась коалиция, интересы отдельных членов которой часто были прямо противоположны друг другу. Авторитет каждого из них в отдельности не был достаточен для их объединения путем подчинения кому-либо одному из них. И прямая наследница идеи Великой России – Добровольческая армия могла бы стать главой коалиции лишь путем равноправных договоров с отдельными ее членами. И та и другая сторона, однако, на это шли неохотно. Унитарный принцип воссоздания России история уже подменяла принципом федерации. Непризнание этого, с одной стороны, и подмена идеи федерации идеей суверенитета – с другой, чрезвычайно затрудняли самую возможность прочного соглашения, если и не совсем ее исключали в среде коалиции.

И Финляндия, и Украина, и Закавказье, и казачьи земли, и немцы Поволжья были теми территориями, на которых могли формироваться и нарастать контрреволюционные силы. Они являлись базой русской контрреволюции. Но требовать от контрреволюционной базы стать ее движущей силой значило требовать невозможного. Все они готовы были защищать свою землю, свой край, но идти на Москву они не хотели. Выделить силы для похода на центр они могли и их выделяли, но все же это были базы, а не армии, которые можно было двигать туда, куда их звали требования вооруженной борьбы.

Обособление окраин в общем процессе контрреволюционной борьбы, несомненно, способствовало их непримиримости к советскому центру, и с этой точки зрения было выгодно.

При этом, однако, центробежные национальные интересы отдельных окраин часто тормозились их стремлением к центру. Равнодействующая этих двух противоположных сил поэтому часто колебалось то в одну сторону, благоприятную интересам контрреволюции, то отклонялась в сторону ей вредившим.

В сущности говоря, лишь одно русское казачество было той контрреволюционной базой, интересы которой целиком совпадали с интересами общерусского ядра контрреволюции. Но все-таки казаки были хотя и самой надежной и самой могущественной в смысле возможностей выделения ею вооруженных сил для похода на центр контрреволюционной базой, но все же они были только базой, а не движущей силой российской контрреволюции.

Внутренние силы русской контрреволюции в Советской России были близки к нулю, и на них контрреволюция рассчитывать не могла.

Внутри оставался лишь один связанный с традициями единства России символ – Екатеринбург, но волей судеб пути русской контрреволюции прошли мимо него.

Глава 5. Оформление русской контрреволюции. Образование фронтов

Избрание донским атаманом генерала Краснова и организация власти на Дону. Взаимоотношения Дона с немцами и Добровольческой армией. Декларация Добровольческой армии (5 мая). Освобождение Дона и создание Донского фронта. Образование фронта по Волге. Сибирь. Дальний Восток. Красная армия. Две тенденции в строительстве Красной армии в 1918 г. Командный состав. Генеральный штаб. Фронты, их относительное значение и удельный вес.

Захват восставшими донцами Новочеркасска и вступление немцев в Ростов совпали с возвращением Добровольческой армии из Кубанского похода в Задонье.

Дону предстояло сразу решить три задачи. Первой из них было устройство на Дону государственной власти. Второй – выяснить намерения немцев и договориться с ними. Третьей – установить взаимоотношения с Добровольческой армией.

Еще 28 апреля, во время Заплавского сиденья, Временное Донское правительство постановило созвать Круг спасения Дона – по одному представителю от станиц и по два – от каждого полка и дружины. Выборы должны были быть закончены к 8 мая.

По освобождении Новочеркасска Временное Донское правительство решило созвать круг на 11 мая. К этому дню в Новочеркасске собрались, конечно, лишь представители освобожденных округов (Черкасского, 1-го Донского и от полков). Всего собралось 130 делегатов. Круг спасения Дона не претендовал, таким образом, на роль представительного собрания всего донского казачества, а являлся лишь органом, выделенным восставшими донцами для организации государственной власти на Дону. Поэтому и работа этого круга была целиком направлена на организацию борьбы.

Круг поручил походному атаману провести мобилизацию шести возрастов казаков (1912–1918), восстановил ношение погон и законов отличия, мобилизовал всех железнодорожных служащих и восстановил власть окружных, станичных и хуторских атаманов и станичных судей.

Отношение круга к иногородним было также очень типичным. На этот сложный и неразрешимый, в сущности, в процессе борьбы с большевиками вопрос круг посмотрел лишь с точки зрения этой борьбы.

«Принимая во внимание, что в частях Донской армии в боях с красными участвовали и не казаки и что в будущем казачьи ряды могут быть пополнены добровольцами и не казаками, круг постановил: всех лиц невойскового сословия, фактически участвующих в защите Дона от большевистских банд, теперь же принять в войсковое сословие»[199].

Став на чисто деловой путь, круг должен был сразу поставить вопрос и о возглавлении борьбы. Круг определенно искал лицо, которому он мог бы передать всю полноту власти. В это время в Новочеркасске из окружной станицы 1-го Донского округа – Константиновской прибыл генерал Краснов[200], который выступил в круге с докладом, намечавшим общую программу дальнейшей борьбы и устройства Дона. При этом, желая обеспечить за будущим атаманом действительную полноту власти, генерал Краснов поставил условием своего согласия баллотироваться в атаманы принятие кругом выработанных им условий.

16 мая круг вынес постановление, передававшее всю полноту власти атаману: «Вперед до созыва Большого войскового круга, каковой должен быть созван в ближайшее время, и во всяком случае не позже двух месяцев по окончании настоящей сессии Круга спасения Дона вся полнота верховной власти в области принадлежит Кругу спасения Дона. На время прекращения работ Круга спасения Дона вся полнота власти по управлению областью и ведению борьбы с большевизмом принадлежит избранному войсковому атаману»[201]. Вечером того же дня 107 голосами из 130 донским атаманом был избран генерал Краснов.

Утром следующего дня круг принял целиком предложенные генералом Красновым Основные законы Войска Донского. Приняв их, 18 мая круг закончил свои работы и разъехался.

Основные законы Донского Войска, принятые кругом, отметали все «завоевания революции», и вся власть из рук коллектива, как пишет сам генерал Краснов, «каковым являлись большой и малый круги, переходила в руки одного лица – атамана»[202]. В общем, основные законы генерала Краснова являлись почти полным списком основных законов дореволюционной России, но Дон становился самостоятельным организмом.

Атаман, без утверждения которого ни один закон не мог иметь силы, обладал правом помилования осужденных и прощения совершивших преступные деяния с освобождением их от суда и наказания, правом производства в военные чины и назначением им наград и впредь до созыва круга являлся единственным властителем Дона. Он назначал, и перед ним только (до созыва круга) было ответственно правительство (Совет управляющих).

Все законодательство обеих революций, начиная с отречения государя (15 марта 1917 г.), отметалось ими целиком (ст. 26). Восстанавливалась неприкосновенность собственности и устанавливался принцип отчуждаемости недвижимости не иначе как за соответствующее вознаграждение (ст. 20). Подобное решение земельного вопроса в местном казачьем, донском масштабе означало закрепление казачьих привилегий, т. е. укрепление того элемента, на который ложилась вся тяжесть борьбы с красными.

Впервые со времени Февральской революции 1917 г. на территории России создавался государственный организм, совершенно не считавшийся ни с «завоеваниями» революции, ни даже с принципами народоправства и свободы волеизъявления народа в том или ином виде народного собрания с учредительными функциями. В то же время Дон, становясь самостоятельным государством, мыслился генералом Красновым той частью России, на которой лежит историческая задача спасения Москвы «от воров и насильников».

«…Честь обязывает, казачья слава повелевает, – говорил генерал Краснов. – Россия ждет своих казаков… Близится великий час. Наступает славное время… Помните дедов своих под Москвой и Великий земский собор в 1613 г.? Кто вслед за Галицким дворянином подошел к столу, где сидел князь Пожарский, и положил записку? То был донской атаман.

– Какое это писание ты подал, атаман? – спросил князь Пожарский.

– О природном царе Михаиле Федоровиче, – ответил атаман.

– Прочетше писание атаманское, бысть у всех согласен и единомыслен совет, – пишет летописец…»[203]

В то же время генерал Краснов очень ярко проводил автономию (но не отделение Дона от России). Атаман «советовал казакам потом не вмешиваться в дела Русского государства и предоставить ему самому устраивать свой образ правления, как ему будет угодно, а самим зажить той войсковой жизнью, когда, тесно связанные с Московским Царством, донские казаки жили, управляемые своим кругом и своим атаманом, и когда обычной поговоркой их было: здравствуй, царь, в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихо́м Дону…»[204]

Все это давало повод считать генерала Краснова «самостийником» и «монархистом». Но были ли для этого основания?

Идеализируя казачье прошлое и его историческую роль в судьбах России, генерал Краснов становился на точку зрения старой имперской традиции.

Отсутствие общеимперской власти, свергнутой революцией, ощущалось окраинами гораздо сильнее, чем это представлялось многим в контрреволюционном лагере в 1918 г. Идея свободного волеизъявления русского народа гораздо слабее выражала единство окраин и центра, чем исторические символы, отражавшие единство Руси, возродившейся из Великой смуты XVII в.

Резко порывая с революцией, генерал Краснов этим совершенно не рвал с Россией, но избранный им путь вел от освободившихся окраин к центру. Воссоздание же окраин требовалось для их собственного укрепления, усиления их местного патриотизма. Замена его общеимперским патриотизмом требовала общепризнанного авторитета, а в разрухе 1918 г. он был потерян. Его нужно было найти.

Программа Краснова – в его словах, сказанных им в той же речи, в которой его «а мы, казаки, на Тихом Дону» многими приводились как пример отчуждения Дона от России. И эти слова: «Не спасет Россию сама Россия. Спасут Россию ее казаки. Добровольческая армия и вольные отряды донского, кубанского, терского, оренбургского, сибирского, уральского и астраханского казачеств спасут Россию. И тогда снова, как в старину, широко развернется над дворцом нашего атамана бело-сине-красный флаг[205] – Единой и Неделимой России…»[206]

Второй неотложной задачей восставшего Дона было урегулирование отношений с оккупировавшими западную часть земли Донского Войска немцами.

Немцы заняли почти всю западную часть Донской области до железной дороги Воронеж – Ростов, обеспечивая Ростов со стороны Задонья своими гарнизонами в Аксае и Ольгинской. Незанятым был лишь Новочеркасск.

Германская оккупация, несомненно, сыграла решающую роль в освобождении Дона, но в дальнейшем, посягая на самостоятельность войска, она становилась невыгодной, тем более что оккупация Таганрога и Ростова была вызвана украинскими притязаниями на эти округа. Все же в мае присутствие немцев на Дону было выгодно донцам.

Уже 10 мая восставшие донцы побывали в Ростове у немцев. Немцы обещали очистить Аксай и Ольгинскую и не идти дальше, но советовали обо всем сговариваться со штабом оккупационных армий в Киеве. 18 мая, сейчас же после своего избрания, генерал Краснов отправил письмо императору Вильгельму, в котором, сообщая о своем избрании, писал, что Донское Войско не находится в войне с Германией, просил приостановить дальнейшее продвижение немецких войск в Донскую землю, чтобы Донское Войско впредь до освобождения России от большевиков было признано самостоятельной республикой, и о помощи оружием[207].

В этом письме атаман Краснов еще не просил о выводе германских гарнизонов, тем более что через несколько дней донцы совместно с немцами овладели Батайском. 21 мая германская делегация заявила, что немцы «не преследуют никаких завоевательных целей и заинтересованы лишь в том, чтобы на Дону скорее восстановился полный порядок»[208], вопрос же о Ростове и Таганроге они считали подлежащим разрешению с гетманом.

Украинские притязания, конечно, нельзя рассматривать сколько-нибудь серьезно. Претензии эти были чистой фикцией. Гетман не мог ни удержать, ни отдать этих округов. Немцам же до выяснения обстановки на Дону было выгодно под этим предлогом контролировать русскую контрреволюцию на Дону.

Вопрос об ориентации сводился для Дона к факту оккупации трех западных его округов и возможности получать оружие и огнеприпасы от оккупированной австро-германцами Украины. В мае 1918 г. немцы еще побеждали на всех фронтах. В этих условиях борьба Дона с немцами была равносильна прекращению его борьбы с большевиками.

Вопрос об «измене» или «верности» союзникам практически решался фактическим положением дел на Дону. Установление деловых отношений с немцами для Дона было реальной необходимостью. За первые полтора месяца Дон получил с Украины через немцев 11 600 винтовок, 88 пулеметов, 46 орудий, 109 тыс. артиллерийских снарядов и 11,5 млн. ружейных патронов. 35 тыс. артиллерийских снарядов и около 3 млн. ружейных патронов было при этом Доном уступлено Добровольческой армии[209]. В масштабах того времени это было серьезной поддержкой. Под Медведовской (16 апреля) Добровольческая армия захватила 400 снарядов и 100 тыс. ружейных патронов. «Какое счастье, – пишет генерал Деникин, – по добровольческим масштабам на несколько боев мы обеспечены»[210].

Вернувшись из Кубанского похода в Задонье, Добровольческая армия располагала не более чем 750 тыс. – 1 млн. ружейных патронов[211]. И когда донского атамана упрекали в сношениях с немцами, он справедливо мог ответить: «Да, да, господа… Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я – донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии. Весь позор этого дела ложится на меня»[212].

Союзническая ориентация Добровольческой армии, конечно, не нравилась немцам, и вскоре они «поставили донскому атаману условие, чтобы выдаваемые ему оружие и снаряды не были отправляемы в Добровольческую армию… Донское Войско продолжало, однако, снабжать Добровольческую армию и оружием, и патронами, посылая часть того, что получало, Деникину минуя немцев, через Новочеркасск и далее степью на грузовых автомобилях на ст. Кагальницкую. Немцы знали про это, но закрывали глаза»[213].

Помимо оружия и огнеприпасов германская оккупация обеспечивала и весь западный 500-километровый фронт Дона от Азовского моря до границы с Воронежской губернией, и на нем донцы могли не держать ни одного казака.

Как ни печален был самый факт австро-германской оккупации, но отрицать его выгодность для русской контрреволюции с точки зрения вооруженной борьбы с большевиками просто невозможно.

Интересно при этом сравнить нападки на германофильство Дона с оценкой отношений к ним Дона в этот период самих немцев.

Людендорф пишет буквально следующее: «Западнее нижнего течения Волги сидели донские казаки. Их гетман (атаман) генерал Краснов был настроен определенно против большевиков и сражался с советскими войсками. Ему не хватало, однако, оружия и огнеприпасов. Я вступил с ним в сношения, дабы помешать ему примкнуть к Согласию. Положение создавалось крайне запутанное, так как я не имел права чинить препятствий ориентировавшейся на большевиков политике нашего правительства, между тем генерал Краснов своего врага видел в советской власти, а вовсе не в державах Согласия. Все же нам удалось его удержать от всякого открытого перехода на сторону держав Согласия и получить в нем до известной степени союзника. Решись мы на войну с Москвой, и он открыто перешел бы на нашу сторону»[214].

До выступления чехов на Волге вопрос ориентации Дона диктовался фактической обстановкой на оккупированном австро-германцами юге России. С выступлением чехов положение осложнилось. Возможность создания нового Восточного фронта не могла не волновать немцев. 10 июля в Новочеркасск к донскому атаману прибыли представители германского командования майоры Генерального штаба фон Стефани, фон Шлейниц и фон Кохенгаузен, предъявившие ему ультиматум, потребовав выяснения политики, которую поведут в случае образования чехословацкого фронта на Волге Дон, Кубань и Юго-Восточный союз. На эти разговоры и намекает в приведенной выше выдержке Людендорф.

Положение донского атамана было нелегким, тем более что немцы требовали ответа в письменной форме.

Это и явилось причиной второго письма генерала Краснова императору Вильгельму (11 июля).

Это второе письмо, написанное от лица Доно-Кавказского союза, сильно разнилось от первого письма. В нем генерал Краснов говорил уже не от лица только Дона, а от лица федерации Дона, Кубани, Астраханского войска с калмыками Ставропольской губернии, а «впоследствии по мере освобождения и Терского войска, а также народов Северного Кавказа».

«Согласие всех этих держав имеется, и вновь образуемое государство в полном согласии с Всевеликим Войском Донским решило не допускать до того, чтобы земли его стали ареной кровавого столкновения, и обязалось держать полный нейтралитет»[215]. Дальше сущность нейтралитета выражена словами: «Всевеликое Войско Донское обязуется… соблюдать полный нейтралитет в вооруженной мировой борьбе народов и не допускать на свою территорию вражеской германскому народу вооруженной силы, на что дали свое согласие и атаман Астраханского войска князь Тундутов, и кубанское правительство, а по присоединении – остальные части Доно-Кавказского союза».

Вопрос о нейтралитете, по существу дела, был, конечно, вопросом чисто академическим. Между возможным союзным фронтом на Волге и Доном был фронт советский. И чехи, теоретически воюя с немцами, практически воевали с большевиками, с которыми воевали и донцы.

Сами немцы отлично отдавали себе отчет, что согласие Дона было вынужденным и что в нем они получали «союзника лишь до известной степени».

Хуже в этом письме было то, что в нем генерал Краснов говорил от имени несуществовавшей федерации, которая своего согласия на нейтралитет не дала.

11 июля, т. е. в день составления этого письма атаманом Красновым, совещание представителей Дона, астраханского и кубанского казачеств и горцев Северного Кавказа высказалось против предложенного атаманом Красновым проекта Доно-Кавказской федерации. Текст декларации Доно-Кавказского союза никем, кроме полусамозванного представителя калмыков князя Тундутова, подписан не был[216].

Еще хуже было то, что в этом письме генерал Краснов просил императора Вильгельма «содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии и г. Воронежа со ст. Лиски и Поворино и провести границу Донского Войска, как это указано на карте, имевшейся в Зимовой станице (донское посольство, отправленное к германскому императору)»[217]. Этим донской атаман признавал право за Германией распоряжаться русской территорией, что совершенно не вызывалось обстановкой и, посягая на чисто русские области, противоречило и самой идее казачьего Дона, исторической миссией которого сам же генерал Краснов считал «спасение Москвы от воров и насильников».

Те же резавшие ухо нотки слышались и в заключительных строках письма: «Тесный договор сулит взаимные выгоды, и дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений, воинственных народов германцев и казаков, станет мощной силой для борьбы со всеми(?) нашими врагами»[218].

У Дона был в это время один враг – большевики. Все враги Германии совершенно не могли почитаться донским атаманом врагами Дона…

Спор о правильности или неправильности германской ориентации донского атамана в 1918 г., по существу дела, спор совершенно бесплодный. Продолжение Доном вооруженной борьбы с большевиками при создавшейся летом 1918 г. обстановке на юге России без договора с немцами было невозможно. Всякое донское правительство, желавшее бороться с большевиками, не могло ссориться с немцами и должно было с ними считаться. Разрыв с немцами был равносилен прекращению вооруженной борьбы с красными. Таким образом, германская ориентация Новочеркасска была такой же неизбежностью, как, например, союзная ориентация Архангельска.

Спорить поэтому можно не о самой ориентации, а лишь о том, какое в нее вкладывалось содержание.

Для обеспечения западной границы Дона и получения от немцев оружия и огнеприпасов из русских запасов Украины немцы требовали лишь доброжелательного нейтралитета по отношению к ним. Выступление чехословаков на Волге вызвало со стороны немцев требование гарантии донского вооруженного нейтралитета по отношению и к чехам. Первое было легко, второе создавало тяжелый идейный конфликт, так как тут немцы требовали от Дона хотя и абстрактной и нереальной, но все же моральной измены союзникам.

Самый факт посылки второго письма императору Вильгельму был вызван германским ультиматумом. Положение Дона заставило его принять этот ультиматум, но и в этом нельзя ни винить, ни оправдывать донского атамана. Это было неизбежностью. Другого выхода у него не было. Немцы все равно настояли бы на своем. Воевать же с немцами при наличии большевиков в тылу было бы, конечно, для Дона полнейшим безумием. Эта линия поведения Дона диктовалась тяжелой необходимостью. Существование Дона и вооруженная борьба с большевиками не допускали другой политики. Независимо от симпатий военная обстановка требовала этого от Дона.

В таком же положении был в это время и румынский король Фердинанд, призвавший к власти германофильский кабинет Маргиломана.

Оставаясь верными идее союза, летом 1918 г. можно и должно было для спасения Дона и русской контрреволюции идти на вынужденные уступки Центральным державам. Уступки эти ничего не предрешали и лишь отвечали реальной обстановке.

Второе письмо атамана Краснова, однако, сошло с этого пути. Так писать можно было, лишь делая ставку на победу Германии. Просить у немцев Воронеж можно было, лишь веря в конечную победу Центральных держав и даже в связанное с ней расчленение России. От вынужденных уступок донской атаман переходил к страховке, кстати, еще и не существовавшей в той форме, как она изображалась в письме даже и теоретически, Доно-Кавказской федерации на случай расчленения России немцами. В этом письме вынужденная интересами России германская ориентация сменялась уже переменой ставки с союзников на ставку на наших бывших врагов.

Русская ориентация требовала вынужденных ходом вооруженной борьбы уступок немцам, но она не допускала замены себя германской ориентацией… В азартной игре конца мировой войны русская контрреволюция, и Дон в том числе, не имела права ставить ни на ту ни на другую карту будущего России. Главной политической ошибкой атамана Краснова было то, что он его поставил на карту, и то, что его карта была бита…

Возвращение Добровольческой армии в задонские станицы поставило вопрос о взаимоотношениях ее с Доном.

«Триумвират» со смертью Каледина перестал существовать. Первые же переговоры представителя Добровольческой армии генерал-майора Кислякова с Временным донским правительством указали на резкое расхождение точек зрения Добровольческой армии и Дона.

Г. П. Янов приводит содержание переговоров на заседании Временного донского правительства 10 мая в Новочеркасске. Приводит его и генерал Деникин. Хотя Г. П. Янов пишет, что представителем Добровольческой армии был генерал Лукомский, но это несомненная ошибка, так как генерал Лукомский прибыл вторично на Дон после пленения его большевиками, лишь в сентябре 1918 г., и речь, очевидно, идет о генерале Кислякове, так как и генерал Деникин упоминает о переговорах с Временным донским правительством, т. е. о переговорах до созыва Круга спасения Дона (11 мая).

Ниже приводятся обе версии.

Г. П. ЯНОВ (председатель Временного донского правительства)

«Вопрос представителя Добровольческой армии:

– Отношение казаков к Добровольческой армии и будущие взаимоотношения между Доном и Добровольческой армией и отношение к вопросу о верховном командовании над военными силами, оперирующими на территории Донского Войска.

Ответ Временного донского правительства:

– Отношение к Добровольческой армии самое благожелательное. Приход армии на Донскую землю казаки горячо приветствуют и видят в ней кадры будущей Русской армии, с каковой казаки, надо надеяться, совместными силами закончат победоносно борьбу с большевиками. Донское казачество в будущем не может не оказать полного содействия, необходимого как для существования Добровольческой армии, так и для ее организации и развертывания в мощную боевую силу.

Что касается верховного командования, то таковое на территории Донского Войска должно принадлежать только войсковому атаману, а до его избрания – походному атаману»[219].

ГЕНЕРАЛ ДЕНИКИН

«…Кисляков, сделавший некоторые шаги перед Временным донским правительством» доносил: «Правительство и атаман не считают возможным подчинить Донскую армию командующему Добровольческой армии. Мотив такого решения – крайние опасения, что такое подчинение не своему (казачьему) генералу может служить поводом к агитации, которая найдет благоприятную почву среди казаков. Заявили, что приход нашей армии на Дон крайне желателен и что совместные действия с казаками послужат укреплению боевого духа последних. Словом, от подчинения отказываются, «унии» все хотят»[220].

Сопоставление этих двух текстов очень характерно. В то время как донской текст говорит лишь о принципе возглавления донцов на донской территории донским атаманом, текст генерала Деникина (слова генерала Кислякова) говорит все время о подчинении донцов Добровольческой армии. Вопрос о подчинении Добровольческой армии донцам донцами не поднимается. Добровольческая же армия сразу ставила этот вопрос. Нахождение Добровольческой армии в это время на донской территории не вызвало никаких покушений донцов на первенство. Точка зрения Временного донского правительства 12 мая была подтверждена и Кругом спасения Дона.

При атамане Краснове борьба между обеими этими точками зрения продолжалась, и надо сказать, что покушений на подчинение Добровольческой армии донцам у них никогда не было. Уния была максимумом донских требований и минимумом добровольческих.

Генерал Краснов соглашался при условии направления Добровольческой армии к Царицыну на «автоматическое подчинение» всех донских войск Царицынского фронта генералу Деникину[221]. Генерал Деникин говорил о единстве командования и о том, что желательно поступление донских частей в Добровольческую армию[222].

Это расхождение на практике привело к тому, что Дон потребовал возвращения всех донцов из Добровольческой армии.

Дон и Добровольческая армия оставались на положении двух даже не союзников, а лишь «попутчиков». Расхождение в ориентациях еще более обостряло взаимоотношения. В конце концов ориентации, вопрос единства командования и взгляды на роль окраин привели к совершенному расхождению генерала Деникина и донского атамана. Трудно сейчас даже поверить, чтобы вожди двух важнейших противобольшевистских группировок, действовавшие и находившиеся на той же территории Донского Войска, могли писать друг про друга – один: «И прав был атаман, когда во главе своих врагов ставил и генерала Деникина»[223], а другой: «Что касается меня лично, то, чтобы не терять душевного равновесия и не создавать самому какого-либо повода для осложнений, я с конца июня (середина июля по новому стилю) 1918 г. прекратил совершенно переписку с генералом Красновым»[224].

При возвращении из 1-го похода генералом Деникиным в Лежанке (случайно или умышленно, так как Лежанка была единственным пунктом за все время похода Добровольческой армии, лежавшим не в пределах казачьих территорий) была составлена Декларация Добровольческой армии. 6 мая в Егорлыцкой по ознакомлении с ней генерала Алексеева, она была обнародована.

Сущность этой декларации сводилась к следующему: «Добровольческая армия поставила себе целью спасение России путем создания сильной, патриотичной и дисциплинированной армии и беспощадной борьбы с большевиками, опираясь на все государственно мыслящие круги населения.

Будущей формы государственного строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали, ставя их в зависимость от воли Всероссийского Учредительного собрания, созванного по водворении в стране правового порядка…

Предстоит и в дальнейшем тяжелая борьба. Борьба за целость разоренной, урезанной, униженной России; борьба за гибнущую русскую культуру, за гибнущие несметные народные богатства, за право свободно жить и дышать в стране, где народоправство должно сменить волю черни»[225].

По сравнению с воззванием Добровольческой армии от 9 января декларация, сохраняя идею народоправства («хозяин земли русской – ее народ выявит державную волю свою» в воззвании 9 января), уточняла лишь вопрос Учредительного собрания, «созываемого по водворении в стране правового порядка». Правда, что генерал Деникин не говорил в подписанной им декларации об Учредительном собрании от своего имени, а ссылался на не предрешавших будущих форм государственного правления генералов Корнилова и Алексеева. Однако, так как генерал Алексеев 6 мая, т. е. в день обнародования декларации, был при армии, идеи Учредительного собрания и народоправства, следовательно, выражали политику вождей Добровольческой армии и после Кубанского похода.

Настроениям широких кругов офицерства Добровольческой армии, по-видимому, они не отвечали. Генерал Деникин пишет, что через два дня по обнародовании декларации (т. е., значит, 8 мая) «заходит ко мне генерал Марков (командир 1-й бригады Добровольческой армии) и смущенно докладывает: «Среди офицеров вызывает толки упоминание воззвания о «народоправстве» и об «Учредительном собрании»[226].

Сомнения в целесообразности подобной постановки вопроса о политическом credo Добровольческой армии были, однако, и у генерала Алексеева, на которого ссылался в декларации генерал Деникин.

В письме к генералу Щербачеву генерал Алексеев писал: «Руководители Добровольческой армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целости, единства, величия государства, объединив в одно целое разные народы, населяющие его территорию. Так думает почти весь офицерский элемент, входящий в состав Добровольческой армии, ревниво следящий за тем, чтобы руководители не уклонялись от этого основного принципа»[227].

Взгляды генерала Алексеева были, таким образом, ближе к взглядам генерала Краснова, чем к идее непредрешенства и волеизъявления народа.

Полковник Дроздовский, например, сам состоял в тайной монархической организации[228].

Несомненно, что декларация Добровольческой армии не отвечала настроениям русского офицерства.

Дополнением декларации является «Наказ представителям армии», разосланный в середине мая в разные города для общего руководства.

«I. Добровольческая армия борется за спасение России путем 1) создания сильной, дисциплинированной и патриотической армии, 2) беспощадной борьбы с большевизмом, 3) установлением в стране единства государственного и правового порядка.

II. Стремясь к совместной работе со всеми русскими людьми, государственно мыслящими, Добровольческая армия не может принимать партийной окраски.

III. Вопрос о форме государственного строя является последним этапом и станет отражением воли русского народа после освобождения его от рабской неволи и стихийного помешательства.

IV. Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками. Единственное приемлемое положение – уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых…»[229]

Наказ в отличие от мудрых мыслей, выраженных генералом Алексеевым в письме к генералу Щербачеву, определенно опять ставил вопрос волеизъявления русского народа и подчеркивал унитарную доктрину воссоздания России. «Все русские люди» (курсив генерала Деникина), «установление в стране единства государственного и правового порядка» определенно подчеркивают, что идея Единой Национальной России заменяла и старую идею монархии, и родившиеся в процессе революции автономно-федеративные устремления окраин.

Слишком левая для большинства офицерских кругов, являвшихся основным ядром Добровольческой армии, она была слишком правой для боровшихся с большевиками окраин.

На кого же могла опираться такая программа в стане русской контрреволюции?

Ответ на это дает весь ход нашей Гражданской войны. Ярких политических лозунгов, могущих объединить все контрреволюционные силы (без чего победа была невозможна), Добровольческая армия в 1918 г. не дала.

Добровольческая армия, вернувшись из Кубанского похода в задонские станицы, собиралась с силами, поджидая подхода отряда полковника Дроздовского, задерживавшегося на Дону.

Одновременно с восстанием придонских станиц по низовьям Дона поднялись и остальные округа. Освобождение Новочеркасска и создание центральной власти оформляло это стихийное стремление Дона к освобождению от большевиков.

Вначале это восстание носило неорганизованный характер, да и силы, которыми располагал донской атаман, состояли из отдельных отрядов, сформированных из выставленных станицами полков. Величина и состав и полков, и отдельных отрядов носили совершенно случайный характер. Поэтому и освобождение Дона носило в общем стихийный характер, разрастаясь от южных округов и перекидываясь в северные округа.

Наиболее организованные силы красных в виде остатков 3-й и 5-й советских украинских армий (отряды Ворошилова, Щаденко и Вадима) растянулись сплошной лентой эшелонами по железной дороге от Лихой на Царицын, разъединяя этим северные округа от южных. Поэтому на них и были направлены главные усилия донских ополчений.

С тыла от ст. Лихой их преследовала группа Фицхелаурова, а, стараясь перехватить железнодорожную переправу через Дон, от чирских станиц наступал отряд Мамонтова. Положение красных, стремившихся вывезти в Царицын свои эшелоны, осложнялось тем, что мост через Дон был подорван казаками и его приходилось восстанавливать, отбиваясь от обоих наседавших на них казачьих отрядов.

Этим и объясняется крайне упорное сопротивление отряда Щаденко у ст. Морозовской (примерно на полпути между Лихой и переправой через Дон на железнодорожной линии на Царицын), сломить которое полковнику Фицхелаурову удалось лишь к началу июня. Отряд Щаденко отошел к ст. Суровикино (в 50 км западнее железнодорожной переправы через Дон). Овладеть ею отряду Фицхелаурова удалось, однако, лишь две недели спустя (14 июня).

Починка моста через Дон у ст. Чир затруднялась для красных отсутствием ремонтных поездов, проскочивших еще до взрыва моста в Царицын. Поэтому восстановление переправ шло путем «бучения» Дона. «Несколько тысяч человек таскало камни и бросало их в Дон. Прошло несколько дней, публика ругалась и возмущалась; по их мнению, дело было необычной затеей. Но прошло несколько дней, и Дон начал «бутиться». Далее были возведены быки, и приблизительно в месяц «кустарным» способом мост был восстановлен. Надо при этом сказать, что казаки были осведомлены о нашем положении, но они не допускали мысли, что мост будет восстановлен»[230].

Захват Суровикина наконец давал возможность поддержать северные округа, и отряд Фицхелаурова 22 июня вышел на ст. Усть-Медведицкую и этим закрепил восстание Усть-Медведицкого округа. Однако упорство арьергарда Щаденко дало возможность исправить мост, и эшелоны Ворошилова, Вадима и Щаденко под натиском Мамонтова все же в начале июля, переправившись на левый берег Дона, ушли на Царицын.

Всего Ворошилову удалось провезти в Царицын 3 тыс. вагонов, свыше сотни паровозов и много вооружения.

Одновременно с главной операцией по железной дороге Лихая – Царицын шло освобождение и западных округов, и в июле, после изгнания большевиков из северо-западного Хоперского округа, вся территория Дона была очищена от красных.

Отряд Фицхелаурова по железной дороге Поворино – Царицын с северо-запада и отряд Мамонтова по железной дороге Лихая – Царицын с запада с началом июля перешли восточную границу земли Донского Войска и повели наступление на Царицын.

В начале июля, таким образом, восставшими донцами не только была освобождена вся территория Дона, кроме задонских станиц севернее р. Маныча, но и восточные отряды продвигались к Царицыну, а западный отряд полковника Алферова занял ближайший к донской границе г. Богучар в Воронежской губернии. Восстание в два месяца освободило всю территорию Дона, и донцы могли теперь приступить к обеспечению своих границ, окруженных тремя железнодорожными узлами: Царицыном, Поворином и Лисками.

Освобождение Дона велось не регулярной армией, а типичным народным ополчением. Стоявший во главе Донской армии генерал-майор Денисов (перед войной – капитан Генерального штаба) вначале управлял одновременно 14 отдельными отрядами. Лишь с середины июня эти отдельные ополченские отряды были сведены в 6 групп (две, наступавшие на Царицын, две в Задонье – под Батайском и у Великокняжеской, северо-западная на границе Воронежской губернии и одна в Ростове).

По мере очищения территории Дона от красных казачьи ополчения стали переформировываться в регулярные части. Станичные полки были сведены по несколько в один и образовали номерные пешие полки (2–3 батальонного состава), конные полки были сведены в 6-сотенный состав. Орудия из отдельных отрядов сведены в 4-орудийные пешие и конные батареи.

Следующим шагом было переформирование в бригады и дивизии.

Общая численность войск на фронте непрерывно росла[231]:

Призыв 25 возрастных сроков, таким образом, почти утроил численность Донской армии за два месяца с освобождения Новочеркасска, число орудий увеличилось в 9 раз, а число пулеметов возросло в 4,5 раза.

Все же, несмотря на это громадное увеличение и численности, и технической мощи Донской армии, по масштабам мировой войны той же эпохи (июнь – июль 1918 г.) они были совершенно ничтожны. Ведь общее протяжение фронта, кроме прикрытых немцами границ Донской области, превосходило 1 тыс. км, что давало в среднем батальон на 20–25 км фронта. Не менее скудно было и техническое снабжение армии.

На 1 тыс. бойцов приходилось от 1,2 до 1,9 орудий (май – июль) и от 3,4 до 5,5 пулеметов.

Даже в наших, как известно, наиболее слабых по техническому оборудованию дивизиях 1914 г. все же приходилось на 1 тыс. штыков 3 орудия и 2 пулемета.

На французском же фронте летом 1918 г., т. е. во время развертывания Донской армии, на 1 тыс. бойцов приходилось не менее 6 орудий и 30 пулеметов.

Таким образом, даже по сравнению с довоенными нашими нормами Донская армия была вдвое слабее по снабжению ее артиллерией и лишь в 2,5 раза превосходила их по числу пулеметов. Последняя цифра, однако, объясняется тем, что пулемет как массовое оружие пехоты родился лишь во время мировой войны. По сравнению с началом войны к ее концу в иностранных армиях их число увеличилось в среднем в 15 и более раз. Поэтому увеличение числа пулеметов в Донской армии по сравнению с 1914 г. лишь в 2,5 раза показывает, что техническое оборудование Донской армии сильно уступало в артиллерии даже довоенным масштабам, а по числу пулеметов мало чем отличалось от армии 1914 г., пехотный огонь которой был основан на оружии середины XIX в. – малокалиберной винтовке.

Скудность технического оборудования Донской армии не могла поэтому не отозваться на характере ведения операций, как только из периода стихийного восстания они выходили на поле организованной вооруженной борьбы.

Одновременно с этой армией донским атаманом было приступлено к формированию постоянной («молодой») армии из двух еще не призывавшихся возрастных сроков (19- и 20-летних). Всего в этой постоянной армии формировалось три конных дивизии, две пехотные бригады (пластунская и стрелковая), саперный батальон и технические части. Общая численность ее доходила до 20 тыс.

Всего к июлю Дон выставил армию ополченского типа на фронте в 50 тыс. и обучал в тылу регулярную армию в 20 тыс. Таким образом, общая численность Донской армии летом 1918 г. доходила до 70 тыс. бойцов.

100–150 штыков, бывших в распоряжении атамана Каледина в день его смерти, через пять месяцев обратились в армию, равную по численности тому, что выставил Дон во время мировой войны. Германская оккупация Украины, двухмесячное владычество большевиков и двухмесячная борьба за освобождение вернули Дону всю его мощь эпохи внешней войны.

В общем, в зоне германского влияния к концу июня русский контрреволюционный фронт ограничивался северной и восточной границами земли Донского Войска, с расположившимся в задонских станицах резервом в виде Добровольческой армии.

В зоне влияния союзников в то же время основным фронтом были Поволжье и Урал, так как Северный фронт только еще намечался (англичане высадились в Мурманске лишь 26 июня, а в Архангельске – 2 августа).

Выступление чехов вдоль Сибирской железнодорожной магистрали в конце мая преследовало цель пробиться к Владивостоку. Поэтому движение на восток было основным направлением чешских отрядов в течение июня. Соединение Челябинской группы (Войцеховского) с чехами Гайды в Омске (10 июня), однако, еще не решало вопроса о возможности перевозки в Сибирь арьергардной Пензенской группы Чечека.

Двигаясь в Сибирь, Чечек, пробившись через Сызрань, занял почти без сопротивления 8 июня Самару. В этот же день в Самаре власть была захвачена группой эсеров – членов Учредительного собрания, объявивших себя Комитетом Учредительного собрания (сокращенная и быстро привившаяся кличка Комуч). В состав наличной в Самаре группы были никому не ведомые партийные деятели. Один перечень их фамилий лучше всего показывает на их удельный вес в общерусском масштабе: Вольский, Брушвит, Климушкин, Фортунатов, Боголюбов и т. д.

Что собою представляли эти «правопреемники» верховной власти в России, показывают лучше всего дальнейшие шаги их лидера – Вольского.

29 ноября 1918 г., т. е. полгода спустя после провозглашения власти Комуча в Самаре, «учредиловцы собрались на нелегальное (после провозглашения диктатуры адмирала Колчака) собрание, в котором многие, в том числе и Вольский, высказались в том смысле, что ввиду опасности, угрожающей революции справа, со стороны Колчака, следует прекратить борьбу с советской властью. В развитие этого своего решения эта группа учредиловцев вступила в переговоры с советским командованием, которое пропустило ее на территорию Совроссии»[232].

Вокруг этой кучки авантюристов создалось «правительство» в виде Совета управляющих ведомствами. Состав совета не менее типичен, чем состав самого Комуча.

За исключением беспартийного капитана Галкина и меньшевика (потом коммуниста) Майского – все, во главе с его председателем Роговским, были эсерами. Капитан Галкин стал военным министром.

Этот 26-летний юноша (выпущен в офицеры за два года до начала войны[233]) был произведен в полковники и вместе с двумя эсерами Фортунатовым и Боголюбовым (членами Комуча) возглавил Штаб Народной армии, являвшийся «коллективным органом верховного управления всеми вооруженными силами».

Единственной реальной силой в Самаре были стремительно пробившиеся на восток эшелоны чехов под командованием австрийского лейтенанта Чечека. Белые офицерские организации Самары дали лишь две роты, эскадрон и конную батарею. Те элементы, главным образом городского населения Повольжья, которые были готовы к вооруженной борьбе с большевиками, политически стояли неизмеримо правее Комуча и Штаба Народной армии». Однако революционный гипноз 1917 г. был так силен, что Народная армия приняла ультрареволюционные начала демократического строительства вооруженных сил и, сняв погоны, почему-то на фуражках надела Георгиевские ленточки (пример моряков Черноморского флота?).

Никакой армии в смысле организованной вооруженной силы в Самаре, конечно, не было. Были батальоны чехов и были отдельные офицерские отряды, более или менее откровенно презиравшие и Комуч, и принятые им принципы строительства армии. На счастье русской контрреволюции в Самаре оказалось несколько молодых энергичных офицеров Генерального штаба. Главными представителями их были полковники Каппель и Махин (обоим было по 35 лет, и они окончили Академию лишь за год до начала мировой войны). На них и легла тяжесть борьбы с большевиками, и их усилиями Самара обратилась в первый контрреволюционный очаг Поволжского фронта.

Весь июнь протек в набегах отдельных больших отрядов полковника Каппеля совместно с Волжской речной флотилией. Результатом их действий было установление фронта по Волге от Новодевичьего (у Жигулевских гор на правом берегу Волги на полпути между Сенгилеем и Ставропольем) до Хвылынска общим протяжением по течению Волги до 300 км.

Тыла у Самарского фронта, в общем, не было, так как эшелоны пробившихся на восток чехов (Чечека) шли по железной дороге на Уфу, оставляя открытой вторую подводившую к Самаре с востока железнодорожную магистраль от Оренбурга через Бузулук. Таким образом, избранная центром контрреволюционного движения Самара оказалась в кольце выбитых из нее чехами советских отрядов.

Вторым очагом сопротивления в Поволжье было уральское казачество. Разогнав Совет рабочих, киргизских и крестьянских депутатов в Уральске 29 марта 1918 г., уральское казачество взамен него создало войсковое правительство (как это ни странно, с сильной эсеровской прослойкой и без атамана). В мае красные от Саратова повели наступление на Уральск, но к середине месяца они были отброшены назад на Саратов, и к июню уральское казачество самостоятельно, без посторонней помощи, держало 100-километровый фронт на Саратовском направлении в 150 км от Волги, по линии Ершово – Новоузенск. Саратовский фронт прикрывал западную границу Уральского войска, перехватывая железные дороги, связывавшие столицу войска Уральск с Поволжьем. Отдельные отряды уральских казаков прикрывали область и с севера в направлении на Бузулук.

Между Самарской группой Народной армии и фронтами уральских ополчений был, однако, разрыв в шесть переходов. Все же упорство сопротивления уральских казаков в связи с наличием у них базы в виде станиц по р. Уралу давало уральскому казачьему фронту ту устойчивость, которой не хватало Самарскому очагу, и придавало ему значение базы Поволжского фронта[234].

Основной очаг сопротивления большевизму на востоке – оренбургское казачество к этому времени не существовало в виде организованного целого. Отряды атамана Дутова по вытеснении их красными в конце января из Оренбурга отошли в Уральские горы к верховьям р. Урала в северные станицы. К маю, однако, красные выбили их и оттуда, и атаман Дутов был вынужден уйти в Тургайские степи. Правда, что отдельные отряды казаков-повстанцев подходили к Оренбургу и даже 9 мая овладели его предместьем «Форштадтом», но к концу мая красные окончательно ликвидировали угрозу обложения Оренбурга казаками[235].

Основой восточного противосоветского фронта весной 1918 г. были чехи. Первой же задачей чехов было прочное владение Сибирской магистралью. В июле поэтому их главные усилия и были направлены на овладение Уфой для соединения Самарской группы Чечека с Челябинской – Войцеховского.

Лишь после захвата Уфы и обеспечения таким образом владения Сибирской магистралью чехи под влиянием союзников поворачивали на Екатеринбург и на Волгу для создания Урало-Поволжского фронта. Несомненно, что на действия чехов большое влияние оказывалось находившимся при них французским военным представителем майором Гине.

29 июня в омских газетах появилась речь, произнесенная им в Челябинске, откровенно говорившая о полном разрыве с большевиками и о создании Восточного фронта. Между прочим, официальные представители союзников у большевиков эту статью опровергали[236].

Движение Войцеховского от Челябинска и Чечека от Самары зажимало в клещи советскую группу Блохина, оборонявшую Уфу. 5 июля Чечек овладел Уфой, а 8 июля обе группы соединились на полпути между Челябинском и Уфой – в Златоустье. Красные из Уфы отошли вверх по р. Белой на Каму.

Овладев всей Сибирской магистралью, чехи Чечека и Войцеховского были повернуты союзниками назад на Самару и от Челябинска на Екатеринбург, а находившиеся в Сибири их эшелоны – по северной ветви Сибирской магистрали от Омска через Тюмень на Екатеринбург.

Обеспечение чехами тыла Самарской группы позволило проведение Народной армией мобилизации. После долгих колебаний 30 июня было решено остановиться на мобилизации двух младших призывов (родившихся в 1897 и 1898 гг., т. е. 20- и 21-летний). На этом решении штаб Народной армии остановился потому, что «призыв самых молодых сроков давал хотя и совершенно неподготовленных, но зато менее испорченных. До известной степени на это повлияло и заявление уральских представителей о том, что у них лучшие части из молодых казаков»[237].

Овладение чехами железной дорогой между Самарой и Челябинском сразу оживило и действия оренбургских казаков атамана Дутова. Оренбургская группа красных этим сразу отбрасывалась от своей базы по Каме, и атаман Дутов в конце июня, выйдя из Тургайских степей с отрядом в 500 бойцов при 5 пулеметах, с налета захватывает 3 июля Оренбург.

Овладев столицей земли Оренбургского казачьего войска, Дутов разогнал советские оренбургские отряды, которые отошли по трем направлениям – на Актюбинск, Орск и Белореченский завод. Дутов же, прочно утвердившись в Оренбурге, вошел в связь с Самарой и двинул свои отряды к Орску и Верхнеуральску для очищения оренбургских казачьих земель от большевиков.

В общем, к началу июля очищение чехами железной дороги Самара – Челябинск связало все три очага борьбы – Самару, Оренбург и Урал и дало возможность создания фронта по Волге и на Екатеринбургском направлении, т. е. перехватывая обе ведущие из Сибири железнодорожные магистрали (Омск – Самара – Москва и Омск – Екатеринбург – Петроград).

Центр тяжести борьбы этим переносился с казачьих фронтов по р. Уралу на железнодорожные выходы из Сибири, и первой задачей становится захват запиравшего северный выход с Урала Екатеринбурга.

В Сибири 26 января большевиками была разогнана собравшаяся в Томске Сибирская областная дума (состоявшая почти целиком из эсеров). В день разгона ее большевиками на конспиративной квартире из ее состава путем самоизбрания выделилось Сибирское правительство, возглавленное неким эсером Дербером. Вновь избранное правительство, однако, должно было сейчас же разойтись, и большая часть его членов бежала на Дальний Восток.

Занятие чехами Гайды 31 мая Томска, а 7 июня Омска дало возможность образоваться в этом последнем временному сибирскому правительству, так называемому Западно-Сибирскому комиссариату из уполномоченных сибирского правительства (на самом деле это были только что прибывшие из Петрограда члены разогнанного большевиками Учредительного собрания). При комиссариате стало формироваться Деловое управление. Управляющим военным отделом и командующим Сибирской армией стал энергично работавший еще до свержения большевиков в Сибири как объединитель тайных офицерских организаций молодой артиллерийский подполковник Гришин (псевдоним «Алмазов»), бывший эсер.

Сибирская армия в июне состояла из добровольцев и сибирских казаков. В отличие от Народной армии на Волге она носила не Георгиевские ленты на околышках фуражек, а бело-зеленые сибирские кокарды (от введенного в Сибири бело-зеленого, «изображавшего снега и леса», сибирского флага).

Ультрадемократические принципы строительства Народной армии не существовали в армии Сибирской. Гришин, выступая в Сибирской областной думе, заявлял, что армия должна быть «создана и будет создана по типу, диктуемому во все времена, во всех странах непреложными выводами военной науки, на основах строгой военной дисциплины, без каких бы то ни было комитетов, съездов, митингований и без ограничений прав начальствующих лиц»[238].

Однако Гришин, подобно Комучу, и в Сибирской армии погон все-таки не восстановил. Если вспомнить то значение, которое не могло не придаваться офицерством, полгода спустя после насильственного снятия погон большевиками, их ношению, нельзя не признать, что если Гришин был «правее» Сибирского правительства, то возглавляемая им армия была, несомненно, «правее» своего командующего, и в этом лежал зародыш будущих его конфликтов с ней.

Удаленная на 1500 км от боевого фронта по Волге и на 800 км от Екатеринбурга, Сибирская армия формировалась не спеша. «Гришин-Алмазов не считал возможным приступить к мобилизации до того, как будут подготовлены казармы, обмундирование, снаряжение, унтер-офицерский состав, подробный план набора, распределение контингента»[239].

Тяжесть борьбы на фронте, таким образом, ложилась исключительно на чехов и на Народную армию в Поволжье.

Сибирская власть тем временем правила. Уже через месяц (30 июня) Западно-Сибирский комиссариат был безболезненно смещен сибирским правительством в составе пяти министров из самоизбравшего себя еще в январе в Томске правительства Сибири. Эти пять министров во главе с Вологодским все вышли из недр Сибирской думы и все в 1917 г. носили тот или иной социалистический ярлык. Но это были по сравнению с Западно-Сибирским комиссариатом социалисты поправевшие и о своем мимолетном социализме позабывшие. В то время как комиссариат сохранял рабочие «совдепы» как профессиональные организации, денационализацию национализированных большевиками предприятий допускал лишь в отношении предприятий, лишенных общественного значения, и оставлял неприкосновенными земельные комитеты, новое Сибирское правительство стало определенно на путь ликвидации следов советской власти. Все советские декреты были объявлены незаконными, а все существующие Советы депутатов было постановлено закрыть. Грамотой предыдущей Сибирской областной думы (социалистической, без «цензовых элементов») сибирскому правительству была передана вся полнота государственной власти, и правительство вступило в верховное управление Сибирью, объявленной «нераздельной частью великой всероссийской демократической республики»[240].

11 июля была декларирована и «независимость» Сибири, мотивированная, впрочем, тем, что Российское государство, как таковое, не существует, ибо значительная часть территории России находится в фактическом обладании Центральных держав, а другая захвачена узурпаторами народоправства, большевиками[241]. При этом сибирское правительство объявляло, однако, «что не считает Сибирь навсегда оторвавшейся от тех территорий, которые в совокупности составляют державу Российскую и что все его усилия должны быть направлены к воссозданию российской государственности». Наконец, не порывая с теоретической преемственностью от социалистической областной Сибирской думы, правительство оставило временно открытым вопрос о ее созыве. Таким образом, новая сибирская власть из бывших социалистов, принявшая власть по преемству от социалистической думы, была на самом деле совершенно не социалистической и откровенно противосоветской. В то же время в ней, несомненно, были сильны и здоровые областнические тенденции. Лозунг «через автономную Сибирь к возрождению России» верно отражал настроения новой сибирской власти.

В общем, из двух политических центров – Самары и Омска – первый, претендуя на власть во всероссийском масштабе, продолжал жить революционными мечтами 1917 г., второй определенно становился на трезвый путь реальной обстановки 1918 г. Конфликт между ними был неизбежен, но географическое их положение давало все преимущества Омску. Самара вела вооруженную борьбу на Волге, Омск мог спокойно в 1500 км в тылу фронта не спеша готовиться к борьбе. Единственным резервом Самары был Омск, и чем хуже шли бы дела на Волге, тем Самара должна была становиться уступчивее.

Не меньшим преимуществом Омска было и то, что его политическое лицо все же ближе подходило к политическим идеалам офицерства, которое являлось движущей силой вооруженной борьбы.

Оба центра, и Самара, и Омск, в эту эпоху были, однако, глубоко провинциальными, и в общероссийском масштабе все эти Вольские, Брушвиты, Патушинские и Кручковские были, конечно, звездами самой последней величины, даже и на маловзыскательном политическом горизонте 1918 г.

За Байкалом начинался Дальний Восток, по которому пробивались к Тихому океану головные чешские эшелоны русского генерала Дитерихса. Занятие чехами Владивостока (29 июня) и последовавшая за ним союзная интервенция создали на Дальнем Востоке совершенно отличную и от Сибири, и от Приуралья политическую обстановку.

В Харбине (9 июля) создалось деловое правительство временного правителя генерала Хорвата (многолетнего управляющего Китайской Восточной железной дорогой). Военным министром этого правительства был, между прочим, командированный генералом Алексеевым с юга еще весной генерал Флуг.

Во Владивостоке обосновалось Временное правительство автономной Сибири (бежавшее в январе из Томска правительство Дербера, во главе которого с 21 июля вместо Дербера стоял некий левый земец Лавров).

Наконец, наряду с ним во Владивостоке создалась и местная эсеровская власть в лице «областного земства» во главе с эсером Медведевым, которое «искало путей соглашения с большевиками и не желало порывать с органом революционной власти – Советами»[242].

В Забайкалье обосновался атаман Семенов (бывший есаул Забайкальского казачьего войска, еще при Керенском в 1917 г. взявшийся навербовать из монгол и бурят кавалерийский полк). Поддерживая монгольских сепаратистов во внешней Монголии и будучи полумонголом (мать Семенова – бурятка, и он свободно владел монгольским и бурятским наречиями), он был сразу же поддержан японцами и по мере развития союзной интервенции постепенно при поддержке оккупировавших Дальний Восток трех дивизий японцев стал фактически самостоятельным правителем Забайкалья.

Взаимоотношения всех этих правительств с новой сибирской властью были самые неопределенные. Правительства Хорвата и Семенова принципиально не возражали против нее, и с ними ей оставалось лишь договориться. Эсеры всех оттенков (Дербер – Лавров – Медведь) были определенно ему враждебны, сами претендуя на общесибирскую власть.

Фактической властью в Приморье после отчуждения Китайской Восточной железной дороги и в Забайкалье были в это время союзные оккупанты, и вся территория к востоку от Байкала, по существу дела, играла роль Закавказья в вооруженной борьбе на Кавказе, т. е. никакого участия в вооруженной борьбе с большевиками в общероссийском масштабе не принимала.

Октябрьский переворот и мирные переговоры в Бресте окончательно развалили старую русскую армию. Из всего ее многомиллионного состава на службе у большевиков оставалось вряд ли больше 30 тыс. (главным образом латышских частей, матросов, броневых частей и заамурцев). Война с Доном и Украиной в конце 1917 г. потребовала, однако, организации армии, и 20 декабря была создана Всероссийская коллегия по организации и формированию Красной армии в составе Подвойского, Мехоношина и Крыленко. Датой начала организации Красной армии правильнее всего считать 23 февраля 1918 г. – день распубликования декрета Всероссийского Центрального исполнительного комитета о создании Красной армии на добровольческих началах.

Декрет этот (подписанный Лениным еще 15 января) полностью стоял еще на почве наивной уверенности в близости мировой революции: «С переходом власти к трудящимся и эксплуатируемым классом, – гласил он, – возникла необходимость создания новой армии, которая явится оплотом советской власти в настоящем, фундаментом для замены постоянной армии всенародным вооружением в ближайшем будущем и послужит поддержкой для грядущих социальных революций в Европе».

Однако действительность быстро рассеяла мечты о «социальной революции в Европе», и центр тяжести перенесся на защиту само́й, очень еще непрочной, советской власти. Отбросив революционную фразеологию, советской власти пришлось приняться за дело.

Формирование Красной армии пошло при этом одновременно по двум совершенно различным путям. Основой ее организации явились стихийные формирования на окраинах, вызванные текущими потребностями боевой обстановки. Параллельно с этим центр пытался взять в свои руки организацию этих формирований путем создания центральных органов, проведения мобилизаций и призывов и упорядочения снабжения. Поэтому весь 1918 г. прошел под знаком столкновений этих двух течений в строительстве Красной армии. Регулярство, проводимое из центра, боролось со стихией мест. При этом на начальной стадии формирования Красной армии стихийное начало местных формирований было по большей части более жизненным и требовало вмешательства центра лишь при перерождении его в анархию. Деятельность же центра, полностью развернувшаяся в 1919 г., в 1918 г. сводилась по большей части лишь к роли тормоза анархических устремлений окраин и только оформления и упорядочения часто безалаберных достижений окраин. Во всяком случае сочетание обоих этих начал в обстановке 1918 г. было выгодным. Движущей силой были окраинные формирования, регулятором и питающей базой – располагавший всеми ресурсами страны центр.

Общий ход официальной истории Красной армии в 1918 г. отмечается следующими этапами.

После Брестского мира Ставка была заменена Высшим военным советом (4 марта) во главе с бывшим генералом Бонч-Бруевичем, которого с 18 марта сменил Троцкий.

Просуществовав полгода, 2 сентября Высший военный совет был реорганизован в Революционный военный совет, являющийся и по сю пору высшим органом управления всеми вооруженными силами советских республик.

Параллельно с этим высший распорядительно-административный орган в виде Всероссийской коллегии с 8 мая был переформирован во Всероссийский главный штаб.

Органы местного военного управления были организованы декретом 8 февраля, создавшим органы регистрации, комплектования и формирования – в виде губернских, уездных и волостных военных комиссариатов.

Лишь создание сети этих комиссариатов позволило думать о проведении призывов и замене принципа добровольчества принципом принудительной и всеобщей воинской повинности. Однако ошибочно было бы думать, что создание военного аппарата и было причиной перехода от стихийных советских формирований начала 1918 г. на путь организованного строительства армии. Аппарат являлся лишь той формой, в которую должны были выливаться массовые формирования тогда, когда к этим формированиям советская власть смогла бы приступить. Переход же на регулярную армию весной 1918 г. был для советской власти невозможен не из-за отсутствия аппарата, а по совершенно другой, гораздо более глубокой причине.

Возможность проведения всеобщей воинской повинности находилась в прямой зависимости от отношения к ней русского крестьянства. И советские авторы единодушны в своей оценке о невозможности массового привлечения крестьян до лета 1918 г.

«Крестьянство, – пишет, например, один из советских военных писателей Н. Мовчин, – не могло быть привлечено (на военную службу) в обязательном порядке в начале 1918 г., ибо Брестский мир был продиктован стихийным стремлением крестьянства к миру и земле. До тех пор пока основные крестьянские массы не получили хотя бы небольшой мирной передышки, не приняли участи в разделе земли, не могло быть и речи об их привлечении (курсив наш. – А. З.). Соответствующий момент начал приближаться только с весны и лета 1918 г. – до этого же момента обязательная военная служба могла рассчитывать лишь на оставшиеся нетронутыми широкие слои рабочих классов и на наиболее активную часть беднейшего крестьянства»[243].

Поэтому следующим шагом был декрет 22 апреля о введении всеобщего обязательного обучения. Однако проведение принципа принудительного набора относится лишь к началу лета 1918 г. (29 мая). Необходимость призыва диктовалась к этому времени обстановкой на фронтах и невозможностью из добровольцев создать должной величины армию. Действительно, в мае 1918 г. Красная армия насчитывала лишь 306 тыс.

Тем не менее фактически проводиться в жизнь принцип принудительного набора начал лишь в июне, и то с очень большими ограничениями. 12 июня были призваны родившиеся в 1893–1897 гг. (т. е. 21–25-летние), и то только в 51-м прифронтовом уезде Поволжья, Урала и Западной Сибири. Этот призыв дал только 42 тыс. Затем последовали призывы только рабочих двух самых младших возрастов (21- и 22-летние) в Москве (17 июня) и в Петербурге (29 июня). В общем, принцип всеобщей воинской повинности проводился в жизнь до осени 1918 г. чрезвычайно осторожно, и к сентябрю численность Красной армии все еще не превышала 550 тыс.

Лето 1918 г. является любопытным примером полной аналогии организации призывов на белом и красном фронтах. Действительно, и там и здесь мы видим самые осторожные принудительные призывы лишь самых младших сроков службы. Ядром же и белых, и красных армий являются добровольцы. Поголовные мобилизации могли проводить только казаки, и в этом было крупное преимущество белых фронтов до осени 1918 г.

Наряду с организацией военного управления и комплектования армий перед советской властью встал вопрос и о комплектовании Красной армии командным составом.

Введенное большевиками выборное начало, годное для развала старой армии и первых неорганизованных боев на переломе 1917–1918 гг., конечно, не могло быть сохранено при строительстве настоящей армии, и 29 апреля «Правилами о новом порядке замещения военных должностей в Красной армии» выборность командного состава была практически отменена и заменена «продвижением наиболее способных командиров на высшие должности в аттестационном порядке». Этим, однако, вопрос о командных кадрах решен еще не был. Отсутствовали самые кадры. Привлечение старого офицерства внушало опасения, новых командных кадров большевики в 1918 г. сами создать не могли.

Параллельно с организационной работой центра шла и стихийная работа по формированию армий на местах. Первые попытки в виде наспех сформированных против Дона и Украины отрядов (Сиверса, Саблина, Ворошилова, Муравьева, советских украинских армий, Северо-Кавказских и приуральских формирований) требовали по мере расширения фронтов Гражданской войны их реорганизации и упорядочения. Главным для этого толчком послужило австро-германское наступление весной 1918 г. На всем фронте оккупации к апрелю уже создалась так называемая пограничная завеса из трех участков: северного, протяжением в 360 км (от Финского залива до железной дороги Москва – Рига), западного, протяжением в 900 км (к югу до железной дороги Москва – Харьков исключительно) и юго-восточного, протяжением в 300 км (на Воронежском направлении и против Дона).

Завеса эта, неся кордонную службу против немцев, дала возможность большевикам вобрать в себя большое количество старого офицерства, которое, в то время еще не приемля Гражданской войны, охотно поступало на службу в завесу «для борьбы с немцами». Одновременно с этим завесы явились центрами формирований для фронтов Гражданской войны и, главное, сохранили для будущих формирований огромное имущество старой армии, не захваченное немцами, оставшееся после ее демобилизации без всякого надзора и без наличия завесы, несомненно, расхищенного бы населением.

Создавая для Красной армии резерв офицеров, для которых завесы послужили переходной ступенью для их будущего участия и на фронтах Гражданской войны, и сохранив громадные запасы снабжения, за счет которых Красная армия в значительной степени и питалась во время Гражданской войны, завесы явились одним из наиболее существенных элементов формирования советской вооруженной силы. В этом была обратная сторона медали австро-германской оккупации 1918 г. Не доведенное до конца австро-германское наступление в феврале, лишив большевиков 18 губерний, в то же время вызвало к жизни их сопротивление и дало мощный толчок к формированию Красной армии.

На боевых фронтах Гражданской войны формирования до лета 1918 г. носили совершенно стихийных характер. В состав их входили отряды самого разнообразного состава и самого причудливого происхождения. Например, на Восточном фронте 1 июня на позициях западнее Челябинска было 13 отдельных отрядов, общая численность которых не превышала 1105 штыков, 22 сабель и 9 пулеметов[244]. В состав 5-й советской армии в августе входило 47 единиц, непосредственно управляющихся штабом армии, несмотря на наличие 40 штабов. При этом общая численность армии составляла 8425 штыков, 540 сабель и 43 орудия[245]. В конце мая 1918 г. на Донском фронте действовали следующие независимые друг от друга отряды: Селиванова, Миронова (казачий), Ворошилова, Вадима, Щаденко, Тулакова, Штейгера, Круглова, Скибы, Иванова, Шевкоплясова, Буденного, Никифорова, Сердина, Ковалева, Ситникова, Зычина, Автономова и Калнина[246]. Фронт, на котором действовали эти 19 отрядов, – от Урюпинской через Царицын и Великокняжескую до Батайска – составлял около 800 км. Были отряды и из военнопленных мировой войны. Эти последние формирования «особенно удачно развернулись в приволжских уездах, на Украине и в Сибири»[247].

Все эти отряды, отрядики, банды и отдельные кучки с лета 1918 г. постепенно переформировывались, часто не без трений, доходивших до расстрелов непокорных «главховерхов» и «батек», в более организованные соединения. Любопытно, однако, что боевой опыт фронтов гораздо вернее подметил потребности Гражданской войны, чем теоретические измышления советского военного центра.

Например, на Царицынском фронте были введены 3-бригадные дивизии (из двух пехотных и одной кавалерийской 2-полкового состава бригад). Численность полков, бригад и дивизий при этом была очень близка к нормам, принятым в Добровольческой армии, т. е. полк был, по существу дела, батальоном, бригада – полком, а дивизия – бригадой.

В то же время в Москве, в недрах центрального управления Красной армией, был разработан пресловутый штат № 220 (утвержденный в ноябре 1918 г.), легший в основу регулярных советских формирований.

Этот штат исходил из не понятой его творцами немецкой «троечной» системы, т. е. 3-батальонного полка, 3-полковой бригады и 3-бригадной дивизии. 27 батальонам такой дивизии намечалась придача 15 батарей (9 легких, 3 гаубичных и 3 тяжелых), что при 4-орудийных батареях давало около двух орудий на батальон, т. е. вдвое меньше, чем даже в наших довоенных дивизиях. Громоздкость подобных соединений (43 тыс. солдат и 12 тыс. лошадей) делало их, конечно, совершенно непригодными для маневренной Гражданской войны. Опыт мировой войны, повсеместно приведший к легким 9-батальонным дивизиям, обильно снабженным артиллерией, также в корне противоречил этому штату. Советские источники считают, что в основу его был положен штат наших сибирских стрелковых корпусов. Только недоумие и переваренный опыт германских троечных формирований мог привести к такому организованному абсурду, как этот штат № 220. И можно прямо сказать, что организационная работа советского военного центра в 1918 г. во многом показала такое убожество, что приходится считать, что стихийные формирования на местах были неизмеримо выше измышлений Москвы.

Впрочем, на местах с ними мало, если и не совсем не считались. Штат же никогда в жизнь проведен не был, и лишь сохранилась его громоздкая организационная форма в виде 9 полковых дивизий, по своему составу совершенно не отвечающих замыслам его изобретателей.

Гораздо более существенной была работа центра по привлечению командных кадров из состава старого офицерства. Идея борьбы с внешним врагом, проводившаяся созданием завес, сыграла в этом решающую роль. Уже в июне привлечение офицеров в ряды Красной армии стало носить организованный характер. Для парирования же возможности саботажа ее с их стороны еще 21 марта был создан институт военных комиссаров. Задание этого института было сформулировано в таких трескучих фразах наркомвоеном Троцким:

«Политический контроль над всей организацией и жизнью армии поручается военным комиссарам. Пост военного комиссара есть один из самых ответственных и почетных в Советской Республике. Комиссар охраняет теснейшую внутреннюю связь между армией и советским режимом в целом. Комиссар воплощает начало революционного долга и несокрушимость дисциплины. Комиссар скрепляет все важные приказы. Всей силой своего авторитета и своей власти комиссар обеспечивает немедленное и безусловное выполнение оперативных и боевых распоряжений военного руководителя, (т. е. командующего)»[248].

6 апреля новый приказ Троцкого окончательно оформляет двоевластие в командовании, поставив во главе каждой войсковой части дуумвиров: командующего – комиссара. «Военный комиссар, – гласил этот приказ, – есть непосредственный политический орган советской власти при армии… Военный комиссар блюдет за тем, чтобы армия не обособлялась от всего советского строя и чтобы отдельные военные учреждения не становились очагами заговора… Комиссар участвует во всей деятельности военного руководителя. Но руководство в специальной военной области принадлежит не комиссару, а работающему с ним рука об руку военному специалисту… Обязанность блюсти за точным исполнением приказов ложится на комиссара, в распоряжение которого для этой цели предоставляются авторитет и все средства советской власти»[249].

Создание политического контроля над командным составом в лице института военных комиссаров позволило советской власти довольно широко использовать специалистов в виде офицерского состава старой армии. Несмотря на советский нажим, проведение этого в жизнь оказалось, однако, далеко не столь простым, как это вначале представлялось советским руководителям Красной армии. За весь 1918 г. большевикам в состав Красной армии всеми правдами и неправдами удалось привлечь лишь 22 315 офицеров.

Что же представляла собой эта цифра?

Всего к концу войны на пяти фронтах нашей действующей армии (Северный, Западный, Юго-Западный, Румынский и Кавказский) состояло 136,6 тыс. офицеров[250].

Но к этим 136,6 тыс. нужно прибавить еще пленных, раненых, находившихся на излечении в госпиталях и офицеров, состоявших в запасных частях и военно-административном аппарате внутри страны. Каково же было их число?

Общее число наших военнопленных офицеров на август 1918 г. составляло 13 тыс.[251]

Затем за всю войну общее число офицеров, раненных, контуженных и отравленных газами, составляло 40,5 тыс.[252]

Наконец, в то время как в действующей армии на 1 мая 1917 г. приходилось 136,6 тыс. офицеров на 6,56 млн. солдат, или примерно по 1 офицеру на 50 солдат, во внутренних округах (на 1 февраля 1917 г.) числилось еще 1,84 млн. людей. Допуская даже явно неправдоподобное при громоздкости нашего тыла соотношение числа офицеров и солдат в тылу тем же, что и на фронте, т. е. по 1 офицеру на 50 солдат, мы получим еще по крайней мере 37 тыс. офицеров.

Итак, общее число офицеров нашей армии к началу Гражданской войны, по самым скромным подсчетам, составляло не менее 200 тыс.

Цифра эта является, несомненно, преуменьшенной. Вероятно, что она ближе к 250 тыс., так как, например, списочный (не наличный) состав офицеров на 1 мая 1917 г. в действующей армии дает цифру в 202,2 тыс.[253] офицеров, к которой нужно прибавить еще офицеров тыловых учреждений внутри страны.

Значит, за весь 1918 г. большевикам удалось привлечь на службу в Красную армию лишь около 10 % офицерского состава нашей старой армии.

Девять десятых нашего офицерства в 1918 г. было не в Красной армии…

В дальнейшем мобилизации и призывы за все время нашей Гражданской войны до 15 августа 1920 г. дали в ряды Красной армии всего лишь 48 409 бывших офицеров. Иными словами, за всю нашу Гражданскую войну через ряды Красной армии прошло не более четверти общего числа офицеров старой Российской армии. Три четвертых нашего офицерства в Красной армии не служило!

Пополнение собственными советскими усилиями дало за 1918 г. лишь 1753 красных командира (офицера), т. е. число командиров, выпущенных из советских военных школ, не говоря уже об их качестве, было в восемь раз меньше, чем дали призывы старых офицеров. К концу войны это соотношение резко изменилось, и число красных командиров, дойдя до 40 тыс., лишь немногим уступало числу старых офицеров, но в 1918 г. основой командного состава Красной армии являлись все-таки офицеры старой армии.

Наряду с бывшими офицерами в еще большей степени основой кадров Красной армии в 1918 г. являлись унтер-офицеры нашей старой армии. Действительно, при общем количестве призванных в Красную армию за 1918 г. в 752 тыс. наряду с 22 тыс. бывших офицеров было призвано и 130 тыс. унтер-офицеров[254]. Иначе говоря, если на 1 офицера в Красной армии 1918 г. приходилось около 30 красноармейцев, на каждые 4–5 красноармейцев приходился 1 унтер-офицер старой армии. Они-то и послужили остовом Красной армии.

Широкое распространение получило мнение и о массовом переходе на сторону большевиков и офицеров нашего Генерального штаба. Мнение это, однако, мало отвечает фактическому положению дел. Несомненно, что часть нашего Генерального штаба приняла участие в строительстве Красной армии и этим оказало большевикам большую услугу. Однако от этого до массового перехода на сторону красных еще далеко. Цифры говорят другое.

Действительно, для суждения об этом существует прежде всего последний довоенный официальный список офицеров Генерального штаба Российской армии[255].

Всего в этом списке числится офицеров Генерального штаба: 424 генерала, 546 штаб-офицера, 241 обер-офицера и 185 причисленных к Генеральному штабу обер-офицеров (кончая выпуском 1913 г. из академий).

За время войны, до октябрьского переворота, состав нашего Генерального штаба пополнился тремя выпусками из академии (выпуски 1914, 1915, 1916 гг.). В среднем в составе ежегодного выпуска числилось 65 офицеров, причислявшихся к Генеральному штабу.

Однако последние три выпуска после 1913 г. (1914, 1915 и 1916 гг.) были более многочисленными, так как почти весь состав этих выпусков в течение войны был причислен к Генеральному штабу и впоследствии в него переведен. Поэтому правильнее считать, что эти три выпуска дали не 3 × 65 = 195, а не менее 250–300 офицеров Генерального штаба.

Таким образом, ко времени начала формирования Красной армии наш Генеральный штаб теоретически должен был бы достигать цифры 1396 + 250 – 300 = 1646 – 1696 офицеров.

Несомненно, однако, что фактическое число офицеров нашего Генерального штаба к 1918 г. не достигало этой цифры. За три года войны были потери убитыми, была и естественная убыль за смертью.

Наконец, за время революции гибель целого ряда высших военных начальников от рук большевиков не могла не дать довольно значительной убыли среди офицеров Генерального штаба, преимущественно замещавших высшие должности в армии.

Гораздо ближе к действительности будет поэтому исходной данной для наших расчетов принять цифру 1913 г., полагая, что прирост от трех выпусков (1914, 1915 и 1916 гг.) лишь покрыл потери за четыре года войны революции и естественную убыль за смертью.

Итак, исходя из вряд ли все же преувеличенной, а скорее всего, даже, пожалуй, преуменьшенной цифры в 1396 офицеров Генерального штаба к началу формирования Красной армии в 1918 г., мы можем, располагая официальными советскими документами, определить, каков же был процент офицеров нашего Генерального штаба, перешедших к красным и принявших участие в организации Красной армии.

Для суждения о том, кто из офицеров Генерального штаба служил в Красной армии во время Гражданской войны, мы располагаем «Списком Генерального штаба», составленным, по сведениям, к 15 мая 1920 г. (издание Организационного отдела Всероссийского главного штаба от 24 мая 1920 г.). Дата составления этого списка к концу нашей Гражданской войны обеспечивает его полноту.

Каковы же данные этого списка?

Всего в этом списке числится лишь 283 офицера Генерального штаба (по выпуску 1916 г. включительно).

Итак, из числа 1396 офицеров нашего Генерального штаба в Красной армии во время Гражданской войны служило лишь 283 офицера, или 20,3 % общего состава нашего Генерального штаба. Таким образом, 80 % офицеров нашего Генерального штаба было не у большевиков, а против большевиков.

При желании, однако, проверив и этот список Всероссийского главного штаба, можно найти и дальнейшие подтверждения приведенной выше цифры офицеров Генерального штаба, состоявших на службе в Красной армии. Действительно, помимо списка Всероссийского главного штаба от 15 мая 1920 г. в Красной армии существует и подобие нашего старого официального списка офицеров Генерального штаба[256].

В этом позднейшем списке офицеров Генерального штаба всех выпусков до октябрьского переворота, т. е. кончая выпуском 1916 г., числится еще меньше – всего лишь 265 вместо 583 по списку 1920 г.

Поименная проверка каждого в отдельности всех занесенных в оба эти списка офицеров Генерального штаба, однако, приводит к следующим выводам.

Эта цифра 265 отражает как убыль старых, так и прибыль новых офицеров Генерального штаба.

Из общего числа числившихся на 15 мая 1920 г. 283 старых офицеров Генерального штаба к 1923 г. ушло из Красной армии 75, вновь же в нее поступило 57.

Исходя из этой цифры, хотя и с некоторой натяжкой, так как, несомненно, большинство вновь поступивших после 15 мая 1920 г. не успело уже принять участия в Гражданской войне на красной стороне, все же можно считать, что всего в Красную армию поступило 283 + 57 = 340 офицеров нашего старого Генерального штаба, что по отношению к общему принятому нами их числу (1396) составляет все-таки лишь 24 %, или немного менее четверти всего состава.

Главную массу офицеров Генерального штаба, принимавших участие в строительстве Красной армии (т. е. вступивших в нее до 15 мая 1920 г.), составляли две группы выпусков 1898–1904 (96) и выпуски 1909–1912 гг. (44). Вместе взятые, обе эти группы дают более половины общего числа красных офицеров Генерального штаба.

Перед войной первая группа состояла из полковников Генерального штаба (командиров полков и начальников штабов дивизий) и старших подполковников Генерального штаба. Вторую группу составляли капитаны Генерального штаба.

Последние выпуски (1914, 1915 и 1916 гг.) дали в среднем гораздо меньше, чем непосредственно им предшествовавшие выпуски (кроме выпуска 1913 г.). При этом в состав выпусков 1914–1916 гг., по-видимому, еще включено несколько офицеров-второразрядников, т. е. не переведенных в свое время в Генеральный штаб. Точно установить это, однако, за отсутствием официальных списков этих трех годов не представляется возможным. Поэтому в действительности число офицеров Генерального штаба этих трех последних выпусков, поступивших в Красную армию, должно быть еще меньшим.

По чинам из общего числа 283 офицеров Генерального штаба, перешедших до 1923 г., больше половины (156) составляли генералы (13 полных генералов, 30 генерал-лейтенантов и 113 генерал-майоров) и лишь менее половины – 127 – штаб- и обер-офицеры Генерального штаба…

Поразительно мал был процент офицеров Генерального штаба, служивших в Красной армии, из среды офицеров Генерального штаба – казаков (начавших службу в казачьих частях). Из общего числа 70 таких офицеров, числившихся по списку 1913 г., в Красную армию поступило лишь 11, т. е. не 20–24 %, как это дает цифра для всего Генерального штаба, а лишь немного менее 16 % (15,7 %).

Итак, легенда о переходе главной массы офицеров Генерального штаба в Красную армию не отвечает действительности. Из числа офицеров нашего Генерального штаба в Красной армии служило не более 20–24 % общего их числа.

Взглянем теперь на обстановку, сложившуюся к июлю 1918 г., с точки зрения красных.

С запада пределы советской территории ограничивались фронтом австро-германской оккупации. На юго-востоке – Доном и Добровольческой армией. На востоке создался фронт от Челябинска до Сызрани. На севере начинал высаживаться десант в Мурманск и подготовлялся на Белом море в Архангельске.

Если подсчитать кратчайшие расстояния по воздушной линии жизненно важных советских центров – Петрограда и Москвы – от всех этих фронтов, то получатся следующие величины:

от Петрограда – 150 км до Нарвы;

от Петрограда – 1000 км до Мурманска;

от Москвы – 450 км до Орши (ближайший пункт германской оккупации);

от Москвы – 700 км до Сызрани;

от Москвы – 700 км до ст. Чертково (северная граница Донской области по железной дороге на Москву);

от Москвы – 850 км до Уральска;

от Москвы – 900 км до Архангельска;

от Москвы – 1400 км до Челябинска.

Этот перечень расстояний показывает, что наибольшую, в силу ее близости, угрозу представлял германский фронт, на втором месте стояли Восточный фронт и Дон и на третьем – северные десанты.

Но помимо политических центров – Петрограда и Москвы, как только война стала принимать организованный характер, первостепенное значение для Красной армии, отрезанной от заграничного подвоза, приобретала и военно-промышленная база страны.

Заводы же военной промышленности были расположены на территории России крайне неравномерно. В общем они располагались в четырех основных группах:

1. Петроградский район:

• оружейный завод в Сестрорецке (30 км на северо-запад от Петрограда);

• патронный (Петроград);

• пороховой (Охта – предместье Петрограда);

• взрывчатых веществ (Охта);

• 3 орудийных (Петроградский, Путиловский и Обуховский);

• трубочный (Петроград);

• арсенал (Петроград).

2. Центр страны:

• самый мощный оружейный завод (все производство пулеметов и большая часть винтовок) (Тула);

• пороховой (Тамбов);

• арсенал (Брянск).

3. Поволжье:

• оружейный завод в Ижевске (на р. Каме на полпути между Казанью и Пермью);

• орудийный (Пермь);

• трубочный (Самара);

• взрывчатых веществ (Самара);

• пороховой (ружейный порох) (Казань).

4. Украина:

• патронный (Луганск, на границе Донской области, в 150 км северо-западнее Ростова);

• пороховой (Шостка, в 250 км северо-восточнее Киева);

• арсенал (Киев).

Таким образом, основной базой военной промышленности был Петроград, за ним шло Поволжье между Пермью и Самарой, затем центр страны и, наконец, Украина.

При этом чисто маневренный характер Гражданской войны, благодаря громадным протяжениям и чрезвычайно слабой насыщенности фронтов, главное значение придавал ружейно-пулеметной военно-промышленной базе. И тут на первом месте стояла Тула, а за ней Петроград. Итак, подводя общий итог, можно сказать, что первостепенное значение для поддержания боеспособности Красной армии с точки зрения ее боевого снабжения приобретало удержание района Петроград – Тула и Поволжья.

Итак, и с точки зрения политической, и с точки зрения военно-промышленной базы первостепенное значение имел Западный фронт, удаленный лишь на 5–6 переходов от Петрограда. Борьба с немцами красным казалась, однако, не по плечу. Поэтому все их усилия направились на Дон и Поволжье, и на обоих этих фронтах первостепенное значение приобретало удержание крайних фланговых позиций: Царицына на Донском фронте и Екатеринбурга на Восточном.

Постепенно бесформенные вначале фронты Красной армии стали организовываться. После германской завесы первым стал приобретать более или менее организованный облик Восточный фронт. 14 июня командующим Восточным фронтом был назначен воевавший уже с начала года с Украиной и Румынией Муравьев. Фронт был переформирован в четыре армии. С севера на юг это были: 3-я, 2-я, 1-я и Особая армии. Северная, 3-я, армия прикрывала Екатеринбург со стороны Челябинска, Шадринска и Тюмени, обеспечивая северную Сибирскую магистраль (на Петроград). Соседняя с ней 2-я армия формировалась из оттесненной от Уфы вверх по р. Белой Оренбурго-Уфимской группы. 1-я армия (Тухачевского) формировалась на правом берегу Волги против Симбирска – Сызрани. Наконец, правофланговая Особая армия действовала против уральских казаков в районе Саратов – Урбах.

Вслед за Восточным фронтом стал реорганизовываться и Юго-Восточный. Однако там организация шла гораздо медленнее.

Фронт против северных границ Донской области до Камышина уже входил в состав Юго-Восточного участка завесы. Новая группа стала формироваться у Царицына. Однако в июле она еще состояла из отдельных отрядов Ворошилова, Вадима и Щаденко. Хотя с мая в Царицын был уже командирован центром Сталин[257] и непосредственная оборона города лежала на неком Минине, общего командования под Царицыном до августа создано не было.

Еще менее организованы были красные отряды на Северном Кавказе, состоявшие из ряда отдельных, не подчиненных друг другу групп, тянувшихся от Царицына вдоль по железной дороге на Тихорецкую и по Владикавказской железной дороге на Батайск.

По численности главная масса Красной армии была на Юго-Восточном и Западном фронтах. Так, против Дона силы красных достигали почти 60 тыс. при 280 орудиях (19,8 тыс. при 38 орудиях в южной завесе, 39 тыс. при 240 орудиях в Царицынской группе). В Задонье и на Северном Кавказе общая численность отдельных советских отрядов достигала 80–100 тыс. В то же время Восточный фронт на Волге и Урале насчитывал не более 40–50 тыс. бойцов[258].

Таким образом, против 60 тыс. при 123 орудиях Донской и Добровольческой армий (50 тыс. при 92 орудиях у донцов[259]) и 9 тыс. при 21 орудии у добровольцев[260] было не менее 140–160 тыс. красных при более чем двойном превосходстве в артиллерии. В Поволжье и на Урале соотношение сил, однако, было еще более неблагоприятным, так как против главной массы красных от Екатеринбурга до Сызрани, насчитывавшей до двух третьих общего числа их сил в Поволжье, т. е. не менее 30–35 тыс., было лишь 13 тыс. чехов и добровольческих отрядов Народной армии.

Несмотря на то что главная масса красных была в это время на юго-востоке, а не на Волге и Урале, советское командование главным фронтом считало Восточный, и на него было обращено все его внимание. Юго-Восточный фронт, несмотря на свою численность, поэтому был несравненно менее организованным и связь между отдельными его составными частями была чрезвычайно слабой. О каком бы то ни было единстве действий этого фронта говорить в это время совершенно не приходится.

Образовавшиеся к лету 1918 г. вооруженные фронты борьбы окружили почти сплошным кольцом Советскую республику. Разрыв в кольце был лишь между Царицыном и Сызранью (550 км) и Челябинском и Белым морем (1500 км).

Ближе всего это кольцо подходило с запада, затем с юго-востока и востока и лишь несколько расширялось на северо-восток и север. Если бы все эти концентрически окружавшие Москву фронты были едины, существенным явился бы только разрыв между донцами у Царицына и Народной армией у Сызрани. Северо-восточный разрыв между Челябинском и Белым морем был прикрыт необходимостью этого района.

Весь вопрос был, однако, в том, что эти окружившие красных фронты были не только не едины, но, будучи все враждебны большевикам, часто были враждебны и друг к другу. И главное, ставили себе совершенно разные задачи.

И английский десант на севере, и весь германский фронт (включая и Финляндию) были фронтами пассивными, совершенно не собиравшимися наступать на большевиков. И Англия, и Финляндия, и немцы держали захваченные ими районы и, по существу, дела «оборонялись» от большевиков, лишь грозя им возможным наступлением. Угроза эта была, однако, малореальна.

Дон поставил себе задачу освобождения своей территории, в дальнейшем его планы были гораздо более смутными. Быстрота возрождения Дона в связи с обеспечением его левого фланга немцами и его возможностями в смысле величины донских ополчений делали его грозным противником Москвы. Грозным, но не активным в силу малой вероятности движения донцов на Москву. Угроза со стороны Дона усиливалась наличием на его территории наиболее активной контрреволюционной группировки в лице Добровольческой армии. Различие ориентаций, однако, делало маловероятным их совместные, наиболее опасные из-за сочетания мощи Дона как базы с активностью и качеством бойцов Добровольческой армии наступательные действия.

Оставалось Поволжье, где обеспеченная чехами связь с Сибирью и Тихим океаном открывала самые большие возможности этому фронту. На главном Московском направлении (Сызрань) силы контрреволюции были, однако, так слабы и качественно и количественно, что активная сила этого фронта пока не отвечала мощи базы и ее возможностям.

Соединение юго-восточной группы русской контрреволюции с Поволжьем давало при обеспечении чехами базы тот активный элемент, которого не хватало Поволжью. Их разделяли лишь 550 км.

Дальнейшие судьбы русской контрреволюции зависели от соединения этих основных ее активных группировок. Путь лежал через Дон на Царицын.

Глава 6. Лето 1918 года. Царицын. Волга. Кубань

Проблема Царицына. Свидание в Манычской (28 мая). Оценка Царицынского направления донским атаманом, Добровольческой армией и белым командованием Восточного фронта. Первое наступление донцов на Царицын (июль) и контрнаступление красных от Царицына (22 августа). Зарождение идеи замены донских ополчений для наступления в глубь России «русскими» формированиями на Дону.

Восстание левых эсеров (6-7 июля) в Москве и его отражения. Восстание правых эсеров на Верхней Волге (6-21 июля).

Потеря красными Симбирска (21 июля) и Екатеринбурга (25 июля). Оренбургский фронт. Захват полковником Каппелем Казани (6 августа). Соотношение сил на Восточном фронте. Архангельск.

2-й Кубанский поход Добровольческой армии. План операции. Взятие ст. Великокняжеской (28 июня). Захват Тихорецкой (14 июля). Поход на Кущевку и Кавказскую. Контрманевр Сорокина и бои у Кореновской. Взятие Екатеринодара (16 августа). Захват таманцами Туапсе (1 сентября).

Общая обстановка к 1 сентября 1918 г.

Освобождение Дона, возвращение Добровольческой армии из похода на Кубань и образование фронта на Волге, естественно, ставили вопрос о согласовании усилий этих трех основных военных группировок русской контрреволюции. И эта проблема с военной точки зрения была проблемой Царицына.

Всякое продвижение донцов на северо-восток, на соединение с Самарским фронтом Народной армии, фланкировалось Царицыном. На него же базировались красные силы Северного Кавказа. Царицын же обеспечил за большевиками Астрахань, разъединявшую уральских казаков от юго-восточного казачества. Захват Царицына с выходом на Баскунчак (от Царицына до Баскунчака 170 км)[261] резал железную дорогу, связывавшую Астрахань с Россией, на суше и прекращал связь с ней по Волге.

Весь красный Северо-Кавказский фронт от Черного до Каспийского моря базировался, таким образом, лишь на Царицын и Астрахань. Борьба с красными на Северном Кавказе была возможна либо ударом в лоб, двигаясь на Кубань, либо ударом по тылам через Царицын и на железную дорогу у Баскунчака.

Царицын обеспечивал владение Каспийским морем и связывавшей его с центром железной дорогой Урбах – Астрахань.

Исключительное стратегическое значение Царицына было отлично понято красными. «Обладая Царицыном, – пишет начальник штаба оборонявшей его Красной армии Клюев, – красные обеспечивали свое господство на Нижней Волге и благодаря этому связь с Астраханью и Северо-Кавказским театром. Утвердившись в Царицыне, белые, в свою очередь, могли рассчитывать на установление более тесной связи с уральским казачеством, а через него и с Восточным белогвардейским фронтом…»[262]

То же самое позже писал и советский главнокомандующий Вацетис: «Если этот город (Царицын) перейдет в руки противника, то этим будет дана возможность ему прервать красные сообщения с Астраханью по Волге и по железной дороге Урбах – Астрахань, равно как противник получит возможность установить общий сухопутный фронт между войсками Деникина и Колчака»[263].

И ликвидация красных сил на Северном Кавказе, и обеспечение правого фланга Донского фронта, и соединение Южного контрреволюционного фронта с Восточным решались захватом Царицына.

Первая задача отвечала основной, поставленной себе Добровольческой армией еще в Оренбургской, цели. Вторая была тесно связана с существованием прочного Донского фронта. Наконец, третья являлась задачей общероссийского масштаба в вооруженной борьбе всей русской контрреволюции с красной Москвой. Казалось бы, что в этом вопросе расхождения мнений среди различных группировок русской контрреволюции быть не могло. И Южный, и Восточный фронты были одинаково с военной точки зрения заинтересованы в объединении их усилий, а Южный фронт – в захвате того пункта, который одновременно решал основные задачи и Дона, и Добровольческой армии.

Удаление Царицына от ближайшего, левого, фланга Восточного фронта составляло около 20 армейских переходов (300 км до Уральского фронта у Новокузнецка и около 450 км до Хвалынска, занятого Народной армией). Если учесть, что продвижение восставших донцов за май и июнь от Новочеркасска до северных границ Дона составляло те же 450 км, нельзя считать это удаление чрезмерным и установление взаимодействия фронтов нереальным.

Подход донцов к подступам к Царицыну в начале июля позволял рассчитывать на подход от Царицына к Саратову (около 300 км) в середине августа.

В это время Восточный фронт уже протянулся до Вольска (в 100 км с небольшим от Саратова).

Соединение южных армий с уральскими казаками, чехами и Народной армией на Средней Волге закупоривало весь Северо-Кавказский, еще только организовавшийся в это время, фронт, лишая его всех источников снабжения. Германо-турецко-английская оккупация (Черное море и Закавказье) довершала его изоляцию и с запада, и с юга. С военной точки зрения летом 1918 г. Царицын являлся единственным важнейшим объектом операций и Восточного и Южного фронтов русской контрреволюции.

Увы, политически Царицын оказался яблоком раздора, и его исключительное стратегическое значение было принесено в жертву соображениям далеко не всегда понятным с чисто военной точки зрения.

Проблема Царицына – капитальная проблема нашей Гражданской войны в 1918 г., и не остановиться подробно на ней значило бы отказаться от оценки всей нашей вооруженной борьбы с красными в целом. Разбирая проблему Царицына, однако, сейчас же приходится натолкнуться на ограниченное ее толкование, главным образом с точки зрения лишь соединения Южного и Восточного фронтов. Этим же, как мы видели выше, далеко еще не исчерпывалось значение Царицына.

Посмотрим поэтому теперь, как же царицынская проблема расценивалась начиная с июня 1918 г., т. е. со времени фактического возникновения фронтов Гражданской войны. Первое разногласие по этому вопросу возникло уже в конце мая между Добровольческой армией и Доном.

Еще 28 мая в ст. Манычской (на южном берегу Дона против Новочеркасска) состоялось свидание вождей Добровольческой армии генералов Алексеева и Деникина с донским атаманом Красновым.

Генерал Краснов определенно стоял на точке зрения необходимости совместного выдвижения донцов и добровольцев на Царицын. Командование Добровольческой армии «ближайшей частной задачей армии» ставило освобождение Задонья и Кубани. Донской атаман звал идти на Царицын, Добровольческая армия от него уходила.

Чем же можно объяснить подобное разногласие в стратегически, казалось бы, бесспорном вопросе? Объяснение обеих точек зрения мы найдем в воспоминаниях генералов Краснова и Деникина.

«Если генерал Деникин, – сказал донской атаман на свидании в Манычской, – считает возможным со своими добровольческими частями оставить Кубань и направиться к Царицыну, то все донские войска Нижне-Чирского и Великокняжеского районов будут подчинены автоматически генералу Деникину. Движение на Царицын при том настроении, которое замечено в Саратовской губернии, сулит добровольцам полный успех. В Саратовской губернии уже начались восстания крестьян. Царицын даст генералу Деникину хорошую чисто русскую базу, пушечный и снарядный заводы и громадные запасы всякого войскового имущества, не говоря уже о деньгах. Добровольческая армия перестанет зависеть от казаков. Кроме того занятие Царицына сблизило бы, а может быть, и соединило бы нас с чехословаками и Дутовым и создало бы единый грозный фронт. Опираясь на Донское Войско, армия могла бы начать свой марш на Самару, Пензу и Тулу, и тогда донцы заняли бы Воронеж…

– Я ни за что не пойду на Царицын, – сказал категорически Деникин. – Потому что там мои добровольцы могут встретить немцев. Это невозможно.

– Но ручаюсь вам, – возразил атаман, – что немцы дальше Бело-Калитвенской ст.[264] на восток не пошли и без моего разрешения не пойдут.

– Все равно на Царицын я теперь не пойду, – упрямо сказал Деникин. – Я обязан раньше освободить кубанцев – это мой долг, и его исполню.

Генерал Алексеев поддержал Деникина. Он считал, что направление на Царицын действительно создаст единый фронт, но все дело в том, что кубанцы из своего войска никуда не пойдут, а Добровольческая армия бессильна что-либо сделать, так как в ней всего около 2500 штыков. Ей нужно отдохнуть, окрепнуть и получить снабжение, и вот Донское Войско должно ей в этом помочь. Кубань хотя и поднялась против большевиков, но сильно нуждается в помощи добровольцев. Если оставить кубанцев одних, можно опасаться, что большевики одолеют их, и тогда Донская армия будет угрожаема со стороны Кубани.

«На совещании было решено, что Добровольческая армия пойдет весной на Кубань и Екатеринбург и только после освобождения его она сможет помочь донцам в операциях на Царицын. Таким образом, обе армии – Донская и Добровольческая – расходились по двум взаимно противоположным направлениям…»[265]

Генерал Деникин так описывает это свидание: «28 мая по моему приглашению в ст. Манычской состоялось совещание с генералом Красновым, в котором приняли участие генерал Алексеев, кубанский атаман Филимонов, генерал Бугаевский и др. Генерал Краснов настаивал на немедленном движении Добровольческой армии к Царицыну, где «есть пушки, снаряды и деньги, где настроение всей Саратовской губернии враждебно большевикам». Царицын должен был послужить в дальнейшем нашей базой. Я, поддержанный генералом Алексеевым и атаманом Филимоновым, изложил наши мотивы и настаивал на своем плане»[266].

Каковы же были эти мотивы? На это также дают ответ «Очерки русской смуты» генерала Деникина. «В середине (т. е. в конце по новому стилю) мая, – пишет генерал Деникин, – когда решался план предстоящей операции, не было еще ни поволжского, ни чехословацкого движения. Внешними факторами, обусловливавшими решение политической стороны вопроса, были только немцы, Краснов и гибнущая Кубань. От того или иного решения вопроса зависело существование армии и всего добровольческого движения… Конечная цель его не возбуждала ни в ком сомнений: выход на Москву, свержение советской власти и освобождение России. Разномыслия вызывали лишь пути, ведущие к осуществлению этой цели…

«Я в полном согласии с генералом Романовским (начальник штаба Добровольческой армии) ставил ближайшей частной задачей армии освобождение Задонья и Кубани. Исходили мы из следующих соображений:

1. Немедленное движение на север при условии враждебности немцев, которые могли сбросить нас в Волгу, при необходимости базирования исключительно на Дон и Украину и при «нейтралитете», пусть даже вынужденном, донцов мы могли поставить армию в трагическое положение: с севера и юга – большевики, с запада – немцы, с востока – Волга. Что касается перехода армии за Волгу, то оставление в пользовании большевиков богатейших средств Юга, отказ от людских контингентов, притекавших с Украины, Крыма, Северного Кавказа, – словом, отказ от поднятия против советской власти Юга России наряду с востоком представлялся совершенно недопустимым. Он мог явиться лишь результатом нашего поражения в борьбе с большевиками или немцами.

2. Освобождение Задонья и Кубани обеспечивало весь Южный 400-верстный фронт Донской области и давало нам свободную от немецкого влияния, обеспеченную и богатую базу для движения на север; давало приток укомплектований надежным и воинственным элементом; открывало пути к Черному морю, обеспечивало близкую и прочную связь с союзниками в случае их победы, наконец, косвенно содействовало освобождению Терека.

3. Нас связывали нравственные обязательства перед кубанцами, которые шли под наши знамена не только под лозунгом спасения России, но и освобождения Кубани… Невыполнение данного слова имело бы два серьезных последствия: сильнейшее расстройство армии, в особенности ее конницы, из рядов которой ушло бы много кубанских казаков, и оккупация Кубани немцами. «Все измучились, – говорил генералу Алексееву председатель кубанского правительства Быч, – Кубань ждать больше не может… Екатеринодарская интеллигенция обращает взоры на немцев…» Таманский отдел в конце мая (всередине июня по новому стилю) после неудачного восстания сделал это фактически…»[267] Ясно, что из трех сторон царицынской проблемы – соединения с Восточным фронтом, устранения фланкирующей Донской фронт угрозы и выхода на сообщения Северо-Кавказской группы красных с Москвой – генералом Красновым руководил главным образом мотив устранения угрозы Донскому фронту. Ведь чехословацкое выступление началось только за два дня до свидания в Манычской, а начало Самарского фронта относится к 8 июня. Знать ни о чехах, ни о Народной армии в Манычской не могли ни генерал Деникин, ни генерал Краснов. Однако, руководствуясь этой «чисто донской оценкой» Царицына, генерал Краснов интуитивно этим решал и всю стратегическую проблему южной группировки контрреволюции.

Против выдвижения на Царицын генерал Деникин приводит три основных возражения: опасение немцев, перенесение базы Добровольческой армии с юга на восток и стремление к решению борьбы на Северном Кавказе путем лобового удара через Кубань, а не путем воздействия на сообщения Северо-Кавказской группы красных, ударом по ее тылам через Царицын, Астрахань и Саратов.

Опасения вмешательства или даже угрозы со стороны немцев, конечно, остаются в области предположений. О том, как реагировали бы немцы на выдвижение Добровольческой армии на Царицын, можно только гадать. Нет, однако, никаких серьезных данных, подтверждающих опасения генерала Деникина. Немцы, конечно, не могли сочувствовать созданию противонемецкого фронта на Волге, но захват Царицына и движение со Средней Волги и на Москву, а не на немцев вряд ли могло бы вызвать с их стороны репрессии по отношению к Добровольческой армии. Во всяком случае идея противогерманского фронта на Волге была идеей совершенно отвлеченной, родившейся у наших союзников, и фактически действия нашего Поволжского фронта ни в какой степени этой идее не отвечали. Идея эта в течение всего 1918 г. служила лишь флагом, под который Восточный фронт надеялся получить помощь союзников. Наличие немцев «с запада» при движении на Царицын нисколько не менялось и при движении на Кубань, ибо в этом случае они были бы «с тыла». Движение на Кубань обеспечивало тыл Дона, но ведь и выдвижение немцев на Кубань, которого так опасался генерал Деникин, точно так же решало бы этот вопрос, только не за счет русских сил, а за счет немцев. Встреча с немцами при движении на Москву была наименее вероятной именно на Царицынском направлении, так как все остальные пути с юга, кроме Царицына, вели через области австро-германской оккупации и лишь один Царицын находился вне сферы их влияния.

Базой все равно оставался на первое время тот же Дон. И при движении на Екатеринодар, и при движении на Царицын базирование Добровольческой армии шло бы на тот же Ростов и Украину. И если эти базы признавались Добровольческой армией «несвободными от немецкого влияния», то, казалось бы, именно Царицын давал возможность перемены базирования на Урал и Сибирь и как бы разрешал и этот вопрос в наиболее благоприятном для Добровольческой армии, желавшей избавиться от немецкой базы, смысле.

Удар по Царицыну, резавший все тылы Северо-Кавказской группы красных, предрешал ее дальнейшую судьбу. Уйти ей было некуда, и держаться на Северном Кавказе без снабжения, стиснутой между Доном и Добровольческой армией с севера и оккупированным германцами, турками и англичанами Закавказьем, она долго все равно не могла бы. Освобождение Кубани при этом достигалось само собою, как «побочный продукт» основной операции, удара по тылам Северо-Кавказской группы красных.

Лобовой удар на Кубань, конечно, тоже решал задачу по освобождению Северного Кавказа, но он решал ее по принципу стратегии фронтальных ударов и отказа от оперативного маневра. Конечно, кубанской раде такая стратегия казалась наиболее отвечающей прямым интересам Кубани. Аул Шенджий продолжал оказывать свое влияние на стратегию Добровольческой армии.

Весь ход дальнейших событий летом и осенью 1918 г., однако, показал те трудности, с которыми было сопряжено отжимание красных, не терявших своей базы, с Северного Кавказа. В конце концов, после шести месяцев борьбы, они, хотя и сильно потрепанные, все-таки отошли к Астрахани и, засев в ней, в течение всей нашей Гражданской войны оставались угрозой правому флангу Добровольческой армии, отделяя ее от уральских казаков.

Движение на Царицын, несомненно, лишало Добровольческую армию немедленного пополнения кубанскими казаками, но оно зато обещало ей поддержку уральцев и давало донцов. Настроения Саратовской губернии с ее немецкими колонистами, по-видимому, верно расценивались генералом Красновым. Ведь действительно, 18 мая в Саратове восстал местный гарнизон, и восстание было подавлено лишь переброской частей с уральского фронта. «Поражение Красной Армии в ее походе на Урал (первая половина мая 1918 г.), – пишет советский источник, – всколыхнуло все антисоветские элементы не только в селах, но и в городах»[268].

При свидании в Манычской, правда, Поволжского фронта еще не было, но ведь после Манычской прошел еще целый месяц до того, как Добровольческая армия двинулась на Кубань, а за это время были взяты Самара и Сызрань, Дутов возвратился из Тургайских степей, начала формироваться Сибирская армия и чехи пробивались и из Сибири и с Волги на Уфу. Восточный фронт переставал быть фиктивным, о его существовании не могли не знать ни Добровольческая армия, ни Дон. Уже к концу июня (т. е. в первой половине июля) генерал Алексеев, пишет генерал Деникин, «все чаще стал мне напоминать о Волге»[269]. Его письмо от 13 июля дышало вновь глубоким пессимизмом: «Углубление наше на Кубань может повести к гибели. Обстановка зовет нас на Волгу… Центр тяжести событий, решающих судьбы России, перемещается на восток. Мы не должны опоздать в выборе минуты для оставления Кубани и появления на главном театре». Вопрос о соединении фронтов к концу июня приобретал совершенно другое значение, чем в день свидания в Манычской. Значение Царицына все росло, но Добровольческая армия уже повернула на Кубань и в течение всей второй половины 1918 г. уходила от главного объекта своих усилий – Москвы к Каспийскому морю и Кавказским горам…

Звали в Царицын и союзники. Генерал Деникин прямо пишет: «Представитель союзников – генерал Лаверн (звал) – на Царицын»[270].

И тем не менее Добровольческая армия, простояв еще месяц в Задонье, в конце июня ушла на Кубань…

Посмотрим теперь на то, как Царицын расценивался Восточным фронтом русской контрреволюции. «Саратов, – пишет начальник оперативного отделения штаба Народной армии, тогда Генерального штаба полковник Петров, – имел для нас громадное значение не только потому, что он был центром, откуда направлялись удары через Николаевск, а еще и потому, что на Саратовском направлении дрались с большевиками уральские казаки и часть крестьян Новоузенского уезда. Силы Уральского войска были небольшие, но испытанные в долгой борьбе. Удар на Саратов давал возможность уральцам выйти на Волгу и освободить часть сил для активных действий вместе с самарцами. Кроме того, население побережья Волги относилось к большевикам более враждебно, чем в других местах»[271]. Однако Народную армию тянуло к северу – на Казань. «Командование русское в лице полковника Каппеля и чешское в лице полковника Степанова горели желанием ударить по Казани серьезно и по возможности развить удар вверх по Волге»[272]. Внимание Восточного фронта все более и более отвлекалось на север.

Причины этого отталкивания от южных контрреволюционных армий видны из слов стоявшего в сентябре во главе Восточного фронта генерала Болдырева.

«Разрыв между фронтом Юга и Поволжья, – пишет генерал Болдырев, – был слишком велик. Надо было прежде всего сойтись поближе… В то время связь была возможна лишь через небольшие казачьи (уральские) отряды, занимавшие Гурьев (в устье р. Урала), затем через Каспий и Северный Кавказ… Более короткое направление для связи могло быть через Царицын, но оно не было надежным… При большем единстве, при отсутствии сепаратизма у южан, наиболее выгодным представлялось добиваться непосредственной боевой связи с южной Добровольческой армией, т. е. направляя все усилия и главный удар в юго-западном направлении, примерно на фронт Саратов – Царицын. При успехе операции в этом направлении получалась бы огромная, охватывающая красных дуга, сжимание концов которой сулило самые решительные результаты. Москва, кроме того, лишилась бы запасов богатого Юга, лишилась бы угля и столь необходимого ей жидкого топлива»[273].

Стратегически, таким образом, восточное направление не сомневалось в единственно целесообразном операционном направлении на Саратов – Царицын.

Политически, увы, оно смотрело иначе. «Сепаратизм и идеологическое отчуждение Юга, – пишет тот же Болдырев, – страх опоздать с торжественным въездом в покоренную Москву продолжались еще долго и потом, когда Директория сменилась уже единодержавием Колчака»[274].

Не военные, а чисто политические соображения тянули Болдырева на север: «Наоборот, – пишет он, – с севера из Архангельска, где образовалось свое правительство с членом Директории Н. В. Чайковским во главе, получилось не только признание Директории как центральной всероссийской власти, но и горячее стремление к возможно скорейшему установлению связи»[275].

Упрекая южан в сепаратизме, Болдырев совершенно открыто признается, что им в его решении руководили тоже причины совершенно не стратегические. Правда, что он это стремится несколько завуалировать словами: «Это (т. е. северное, на Архангельск) направление имело также свои выгоды; при успехе оно предоставляло в распоряжение главнокомандования железнодорожный путь к Котласу, где имелись некоторые запасы, и далее по Двине вело к связи с Архангельском, с богатым источником боевого снабжения, столь необходимого в то время»[276]. Если только припомнить, что от Урала (от Екатеринбурга) до Архангельска было 1200 км по железной дороге до Котласа и оттуда еще 500 км вверх по Двине, т. е. всего около 1700 км, в то время как между левым флангом Восточного фронта (Новоузенск) и Царицыном было лишь 300 км, становится ясно, насколько планы генерала Болдырева были далеки от соображений чисто военных.

Увы, подобные же нотки встречаются и у южного командования. «Там (на Волге), – пишет генерал Деникин, – нам предстояли бы еще более сложные отношения с черновским Комучем»[277].

Все же если соединение Восточного и Южного фронтов русской контрреволюции и встречало почти непреодолимые препятствия в расхождениях идеологических и политических, отодвигая на второй план соображения чистой стратегии, то ведь этим все-таки проблема Царицына еще не исчерпывалась. При расхождении Донской армии на север, а Добровольческой – на Кубань Царицын продолжал оставаться на фланге всего продвижения донцов на север, а борьба с Северо-Кавказским фронтом красных приводила Добровольческую армию к фронтальному наступлению на кубанских большевиков. Между тем обе задачи проще всего решались совместным наступлением донцов и добровольцев к Царицыну. Вместо этого они двинулись в конце июня по двум взаимно противоположным направлениям. Значение Царицына не было оценено русской контрреволюцией, и это чрезвычайно затруднило всю вооруженную борьбу с большевиками.

Донцы, отжимая отряды Щаденко и Ворошилова на Царицын, к середине июля подошли к городу на расстояние 30–50 км (Мамонтов – к Карповке с запада, Фицхелауров – с северо-запада к Качалинской). В то же время, как будет подробнее изложено ниже, добровольцы при содействии донцов отрезали Царицын и от Кубани, захватив 28 июня ст. Великокняжескую. Однако отдельные бежавшие с Украины под натиском немцев советские отряды постепенно переформировались в Царицынский фронт, во главе которого стояла тройка – Сталин, Минин и Ворошилов, причем последний стал непосредственно во главе вооруженных сил фронта[278].

Разрозненные отряды были переформированы в четыре дивизии. 30 тыс. рабочего населения Царицына укомплектовали их надежным пополнением. Металлургические заводы Царицына (особенно французский завод Дюмо и бывший орудийный завод, построенный во время мировой войны) обеспечили снабжение Царицынского фронта 13 бронепоездами, что по местным условиям давало громадные преимущества обороне. Действительно, сходившиеся в Царицыне три железные дороги (от Тихорецкой, Лихой и Поворина) образовывали западнее города, благодаря соединительным веткам, выдвинутый в среднем на 10 км как бы железнодорожный плацдарм, обеспечивавший возможность самого широкого маневрирования бронепоездами. Отсутствие же серьезной угрозы со стороны Великокняжеской, так как Добровольческая армия по взятии ее 30 июня повернула на юго-запад, на ст. Тихорецкую, обеспечивало коммуникации Царицына на Владимировку – Баскунчак.

Но сил донцов для выдвижения на основных их операционных направлениях: Пензенском (Балашовский железнодорожный узел) и Воронежском (вверх по Дону и по железнодорожной линии Москва – Воронеж – Ростов) и на Царицын – не хватало. Взять Царицын с налета в июле и августе донцам не удалось. Между тем красные, организовавшись сами, 22 августа перешли в наступление из Царицына и к началу сентября выдвинулись до Дона на фронте в 80 км от устья р. Иловли до железнодорожного моста на линии Лихая – Царицын (Ляпичев) и по железной дороге к Великокняжеской до ст. Гнилоаксайской.

Таким образом, кольцо, окружавшее Царицын, было раздвинуто красными и донцы откинуты примерно на 3–4 перехода от города. Этим все продвижение донцов на север в Усть-Медведицком округе сразу становилось под фланговый удар со стороны Царицынской группы красных.

Выдвижение донцов на Воронежском направлении дало им к середине июля Богучарский уезд (пограничный с Доном юго-восточный уезд Воронежской губернии).

Сохранение отбитых у большевиков с боем границ Дона требовало захвата ряда пограничных узлов. Однако в сознание рядовой казачьей массы это проникало с трудом. Дойдя до «границ», дальше казаки идти не хотели. Очень типична в этом отношении приводимая Генерального штаба полковником Добрыниным в его «Вооруженной борьбе Дона с большевиками» речь рядового казака на круге: «Я коснуся одному, господа члены: так как мы на той поприще стоим, штобы свово не отдать, а чужово нам не надо, то надо до тово добиться, штобы эти флажки [указывает на карту] назад не передвигались, но и вдаль далеко не пущались… Россия?.. Конечно, держава была порядошная, а ныне произошла в низость… Ну и пущай… У нас и своих делов немало собственных… Прямо сказать, господа члены, кто пропитан казачеством, тот своево не должен отдать – дурно… А насчет России повременить. Пущай круг идет к той намеченной цели, штобы спасти родной край – пригребай к своему берегу… Больше ничего не имею, господа члены»[279]…

С этими настроениями был вынужден считаться и донской атамана, и для похода на Россию он поэтому-то и готовил «постоянную» армию. «Атаман знал, – пишет Краснов, – что все казаки на Москву ни за что не пойдут, а эти 30 тыс. (постоянная армия), а за ними столько же охотников наверное пойдут» (курсив генерала Краснова)[280]. Отсюда же родилась и идея будущей Южной армии, которая должна была сменить казаков за пределами Донской земли. «Какая-то, – пишет Краснов, – все равно какая, но армия, составленная из русских людей на северной границе Донского Войска, была необходимо нужна атаману ввиду крайнего утомления донских казаков, решительного отказа их бороться и спасать Россию в полном одиночестве» (курсив генерала Краснова)[281].

Эта «русская» армия зародилась одновременно в трех группировках, из которых две – собственно Южная армия и армия Астраханская начали формироваться в конце июля и в первой половине августа[282] немцами. Было ли это случайным совпадением или начало германского поражения (вторая половина июля – август 1918 г.) изменило политику немцев, но до этого на такие формирования они не шли. И Астраханская армия, формируемая калмыцким князем Тундутовым для действий в Задонье, и Южная армия, вначале под командованием генерала Семенова, направленная в Богучанский уезд Воронежской губернии (на левом фланге Донского фронта), летом 1918 г. только еще начали развертываться, и боевой их состав в это время не превышал нескольких тысяч бойцов.

Третьей группировкой была создававшаяся самим донским атаманом Русская народная армия, преимущественно из крестьян, ушедших от большевиков из Саратовской губернии, возглавлявшаяся 32-летним офицером Генерального штаба подполковником Манакиным.

Первоначально группировки эти не были объединены и подчинялись генералу Краснову лишь оперативно. Генерал Деникин приводит, однако, справку о том, что и Семенов, и Манакин уже 19 августа приказами донского атамана были назначены военными губернаторами соответственно Воронежской и Саратовской губерний[283], что подчеркивает идею генерала Краснова уже в августе передать Воронежский и Саратовский фронты этим вновь формируемым «русским» армиям.

Все же генералу Краснову удалось добиться от круга, собравшегося 28 августа, постановления (от 1 сентября) о том, что «для наилучшего обеспечения наших границ Донская армия должна выдвинуться за пределы области, заняв города Царицын, Камышин, Балашов, Новохоперск и Калач в районе Саратовской и Воронежской губерний[284]. Что же собою представляли эти пункты? Это были узловые или конечные станции на подводивших к Дону железных дорогах, в удалении от границ области в среднем в 30 км[285]. Задачи, ставившиеся Донской армии вне донских «граней», были, как видно, более чем скромные…

Первая половина июля впервые с октябрьского переворота поставила советскую власть лицом к лицу и с «внутренним врагом». Расхождения по поводу советской политики в Бресте, приведшие после подписания мира к выходу левых эсеров из состава правительства, готовили советской власти большие сюрпризы.

Уже 20 июня в Петрограде был убит эсерами видный советский комиссар Володарский.

Заседавший же в начале июля одновременно с 5-м съездом Советов, Всероссийский съезд партии левых эсеров постановил «разорвать революционным способом гибельный для русской и мировой революции Брестский договор»[286].

Исполнение воли съезда было поручено ЦК партии. Последний же решил выполнить волю съезда путем убийства германского посла в Москве графа Мирбаха, поставив советскую власть перед фактом разрыва Брестского мира. В заседании ЦК 4 июля это убийство было поручено вызвавшимся на это Блюмкину и Андрееву. Оба служили в Чека, первый на должности начальника отделения по борьбе со шпионажем, а второй – фотографом того же отделения. Было решено использовать аппарат Чека для подделки документов и для проникновения в германское посольство под предлогом дела племянника посла графа Р. Мирбаха, обвинявшегося Чека в шпионаже.

Подделав документы в самой же Чека, Блюмкин и Андреев проникли к графу Мирбаху и, попросив свидания по личному делу, касающемуся его племянника, в 3 часа дня 6 июля убили германского посла.

Убийство Мирбаха было сигналом для начала общего восстания левых эсеров в Москве. Эсеровские главари (Александров, Карелин, Камков-Кац и М. Спиридонова) стояли во главе восстания. Отряд чекиста Попова арестовал главу Чека Дзержинского, выехавшего для разбора убийства Мирбаха. Вслед за ним вооруженными матросами были арестованы и сподвижники Дзержинского по Чека – Лацис и председатель Московского Совдепа Смидович.

Восставшие захватили и почтамт и арестовали наркома Подбельского, но захватить электрическую станцию им не удалось. Однако дальше дело не пошло. Отряд Попова засел в Трехсвятительском переулке и под утро 7 июля, т. е. на следующий день, был атакован начальником латышской дивизии Вацетисом с отрядом в 800–2000 пехоты при 4–8 орудиях, 60 пулеметах и нескольких бомбометах[287].

Пододвинув пушки, Вацетис[288] с 200 шагов стал бить по штабу левых эсеров, и к вечеру 7 июля все было ликвидировано.

Все в этом восстании как-то несерьезно, и в то же время оно показывает, насколько шаткой в июле 1918 г. была власть Советов даже в ее цитадели Москве и среди ее собственной политической полиции в лице ВЧК…

Мятеж был подавлен выступлением батальона латышей с батареей в течение первых же суток. И это при условии захвата восставшими всего полицейского аппарата Советов и всех средств связи… Помимо неудачной техники самого восстания, разработанного безграмотными в этом деле партийными работниками, мятеж левых эсеров не имел никаких корней и в стране. Недовольство страны, и в частности крестьянства, монопольными выразителями воли которого всегда себя считали эсеры всех мастей и оттенков, было совершенно ошибочно ими истолковано как недовольство Брестом.

Увы… Брест, как это цинично говорил Ленин, в это время, бесспорно, отвечал чаяниям широких масс приступившего к дележу земли крестьянства. Страна была недовольна властью, крестьянство – начинавшимися хлебными поборами, но от этого до восстания под флагом протеста против Бреста было очень далеко.

Одновременно с Москвой совершенно ничтожное по размерам восстание было организовано левыми эсерами и в Петрограде (в Пажеском корпусе), без труда подавленное в тот же день (7 июля).

Московское восстание все же имело некоторый резонанс. Действительно, главнокомандующий Восточным фронтом Муравьев хотя и призывал 9 июля в своем приказе войска «к исполнению своего революционного долга», но в то же время сам бежал из Казани в Симбирск, где объявил о своем объявлении войны Германии при сохранении советской власти (!), потребовал поддержки местного Совета и «приказал войскам своего фронта перестроиться фронтом на запад и двигаться на Москву. Поддержки себе Муравьев ни в ком не нашел и вынужден был застрелиться»[289].

Застрелился Муравьев (бывший офицер, левый эсер, прославившийся своими зверствами в первый период Гражданской войны) 11 июля. Многое в этом неясно. Почему Муравьев, только что прибывший на Волгу (за три недели до мятежа левых эсеров), рассчитывал на возможность подобного поворота своего фронта? Почему он бежал именно в Симбирск, т. е. в пункт наиболее близкий к чешскому фронту (Самарская группа в это время занимала Ставрополь на Волге, в 100 км от Симбирска)? Не было ли тут каких-нибудь посторонних влияний?

Во всем этом выступлении, начиная от Москвы и кончая Муравьевым, каким-то странным диссонансом звучит мотив борьбы не столько с большевиками, сколько с немцами…

Последним откликом мятежа левых эсеров было убийство германского главнокомандующего на Украине фельдмаршала фон Эйхгорна (30 июля, т. е. три недели спустя после убийства Мирбаха) в Киеве. Убит он был по постановлению ЦК партии левых эсеров неким Б. Донским[290].

Наконец, уже эхом прозвучали последние террористические акты эсеров (убийство Коннегиссером в Петрограде 29 августа Урицкого и покушение 30 августа в Москве Каплан на Ленина).

Вспышка в самой Москве, бунт в Чека и измена главнокомандующего не могли не встревожить большевиков, тем более что одновременно с этим вспыхнуло восстание правых эсеров, и притом почти одновременно, в Ярославле, Рыбинске, Муроме, Арзамасе и Ростове (Ярославском). Центральными очагами восстания были Ярославль и Муром.

Восстание в Ярославле, начатое главным образом белыми офицерами, служившими в советских учреждениях[291], встретило сочувствие в местном населении. Захват порохового склада и склада огнестрельных припасов придали ему значительный размах. Восстание продолжалось две недели (6–21 июля) и потребовало для своей ликвидации высылки советских отрядов из Москвы, Вологды и Костромы.

В Муроме (местопребывании Высшего военного совета Красной армии) восстание началось в ночь на 9 июля, но длилось лишь сутки.

Восстания в остальных пунктах были подавлены советской властью без труда. Таким образом, кроме Ярославля и отчасти Мурома, эти вспышки были совершенно дезорганизованными, и контрреволюционное творчество их руководителя Савинкова оказалось значительно ниже его прежней революционной «работы».

Какую цель преследовали эти восстания? Руководимые эсером Савинковым, они выполнялись руками вряд ли правых эсеров, так как основным ядром главного Ярославского восстания было далеко не социалистически настроенное офицерство.

Если посмотреть на карту, то видно, что восстания сосредоточились в двух очагах: на Архангельском направлении (Ярославль – Ростов Ярославский – Рыбинск) и на Казанском направлении (Муром – Арзамас). Оба очага были удалены от Москвы примерно на 300 км каждый. Как будто, следовательно, они были обращены в сторону центра – Москвы – с севера и востока. Однако оба избранных Савинковым направления как-то связывают общий план восстания с северным десантом (Белым морем) и с Приволжским фронтом.

Ярославский очаг лежал на железной дороге Москва-Архангельск, Муромский – на линии, связывавшей Москву со штабом Восточного фронта в Казани. Совершенно очевидно, что вдохновителем восстания руководила мысль какого то отражения этого восстания на обоих направлениях начавшейся союзной интервенции. Более чем вероятно, впрочем, что этот выбор был Савинкову прямо предуказан финансировавшими предприятие союзными военными миссиями. Непонятно только одно, почему восстания вспыхнули тогда, когда не было никаких шансов ни на их поддержку со стороны Белого моря и Волги, ни то, что они могли бы в какой бы то ни было мере отразиться на действиях этих фронтов.

Во время этих восстаний английский десант на Белом море продвигался совсем не по линии железной дороги Архангельск – Москва, а на Мурманском направлении, т. е. по железной дороге Мурманск – Петроград, и до конца Ярославского восстания англичанами были заняты лишь Соловецкие острова и они продвинулись до Сорок[292]. Первый английский десант в Архангельске высадился лишь 2 августа, т. е. почти месяц спустя после начала восстания, да и то от Архангельска до Ярославля 800 км. Ближе всего, даже ближе Москвы, от Ярославля была Вологда (200 км), где в это время жили послы держав Согласия…

В таком же положении по отношению к Приволжскому фронту был и Муромский очаг. Ближайшим к нему пунктом, занятым чехами и частями Народной армии, была Сызрань – в 500 км от Арзамаса и в 600 км от Мурома.

Иначе говоря, очаги восстания были гораздо ближе к Москве, чем к тем фронтам, на главных направлениях к которым они были избраны. Несоответствие времени и места настолько бросается в глаза, что невольно возникает впечатление о том, что эти восстания были сорваны. Допустить, однако, возможность одновременного срыва восстаний в пяти разных пунктах, при этом удаленных друг от друга на 300 км по воздушной линии, все-таки трудно. Налицо было или невероятное легкомыслие руководителей, или полное непонимание ими ни целей, ни задач восстания. Это, конечно, и спасло большевиков наряду с крайним несовершенством самой техники восстаний…

Восстания правых эсеров – чистый авантюризм. В восстании левых эсеров многое еще неясно, как в смысле его цели, так и в той роли, которую в нем сыграли ВЧК и Муравьев…

В начале июля наши союзники приняли решение об интервенции в Сибири. Собственные контингенты, за исключением батальона англичан и батальона французов, они не предполагали, однако, двигать западнее Байкала. Вопрос, следовательно, сводился к тому, чтобы повернуть стремившихся на Дальний Восток чехов. Непосредственное решение этого вопроса, по-видимому, принадлежало французскому майору Гине. Далеко не полно оринтированный, Гине, должно быть, сам верил в непосредственную помощь союзных контингентов. Во всяком случае он эту уверенность совершенно открыто высказывал и, безусловно, чрезвычайно энергично поворачивал чехов из Сибири назад на Урал и Волгу. Хорошо осведомленный в мотивах действий чехов профессор Масарик[293] говорит: «Это именно майор Гине настаивал на удержании Волжского фронта в ожидании его поддержки воображаемой союзной армией, ожидаемой со стороны Вологды».

Еще более определенно подтверждает это и командир 1-го чешского полка Степанов (русский капитан), которым в середине июля представитель Французской военной миссии, майор Гине, был запрошен о возможности активной помощи со стороны союзников. «Дважды, – пишет Степанов, – совершенно официально я был заверен, что корпус японцев подходит к Чите, а во Владивосток прибыли и высаживаются три дивизии французов, англичан и американцев, по прибытии которых чехам будет дан заслуженный отдых»[294].

По соединении в Уфе вступивший в командование всеми чехами между Уралом и Волгой полковник Войцеховский (34-летний офицер нашего Генерального штаба) отдал малопонятный с точки зрения поставленной им себе цели приказ 8 июля. Действительно, приказ этот[295] делил всю 1-ю чешскую дивизию на две группы: Чечека и возглавляемую им непосредственно. На первую группу возлагалась задача по овладению Симбирском, на вторую – Екатеринбургом. По силе первая группа почти в полтора раза превышала вторую.

Направляя, таким образом, свои войска по двум расходящимся направлениям, он в то же время дальнейшей задачей обеим группам ставил Пермь[296] (!). Иначе говоря, он намечал движение обоих отрядов от района соединения (Златоуст) друг другу навстречу по эллипсу, большая ось которого (Симбирск – Екатеринбург) по воздушной линии составляла 850 км…

Если движение Екатеринбургской группы по железной дороге на Пермь вполне понятно, нельзя того же сказать о движении Симбирской группы. Единственный путь от Симбирска до Перми лежал вверх по Волге и Каме (не менее 1 тыс. км), мимо Казани и вдоль фронта 2-й советской армии на Каме…

Чрезвычайно любопытно, что приводящий этот поистине фантастический план капитан Степанов высказывает сомнения лишь в целесообразности распределения сил между обеими группами, а не в поставленной этим планом цели – Перми.

Итак, центр тяжести чешских усилий после соединения в Уфе переносится на северо-западное направление, на фронт р. Камы. На основном до этого Самарском направлении Войцеховский ограничивается лишь «обеспечением переправ на Волге в районе Сызрань – Батраки – Самара», т. е., попросту говоря, железнодорожного моста через Волгу у Батраков, так как других мостовых переправ через Волгу в этом районе не имелось.

Этим приказом, следовательно, намечалось в виде первого темпа операции эксцентрическое движение на Симбирск и Екатеринбург, т. е. два совершенно не связанных между собою ничем, кроме будущего соединения в Перми, отдельных «наступления».

После занятия Уфы произведенный в полковники лейтенант Чечек возглавил (в оперативном отношении) и Народную армию. Симбирская операция Чечеком была проведена путем концентрического движения чехов по железной дороге от Уфы и отряда Каппеля – западным берегом Волги от Сызрани.

Первыми двинулись чехи Степанова (два батальона с бронепоездом)[297], которые к 15 июля уже подошли, захватив Бугульму, по железной дороге на 200 км к Симбирску.

Только 17 июля от Сызрани двинулся и Каппель (два батальона пехоты, два эскадрона и три батареи – легкая, гаубичная и конная). Хотя по дороге от Сызрани на Симбирск, у Сенгилея, стоял двухтысячный отряд красных под командой Гая, Каппелю удалось его обойти, и 21 июля, пройдя в четыре дня около 140 км (35 км в сутки!), он с налета ворвался в Симбирск.

Несколько задержавшись восстановлением моста у Мелекеса, чешский отряд Степанова подошел к Симбирску с востока одновременно с Каппелем.

Легкость захвата Симбирска, являвшегося одной из трех переправ через Волгу, несомненно, была связана с той дезорганизацией, которая была вызвана выступлением Муравьева. Характерно ведь, что, например, в Казани 4-й губернский съезд Советов одобрил послание Муравьева и убийство Мирбаха[298].

Овладение Симбирском давало вторую переправу через Волгу и открывало второй прямой путь на Москву через Рязань.

Одновременно с этим обосновавшийся в Хвалынске отряд полковника Махина распространился к югу, захватив Вольск в 120 км от Саратова. От Вольска до Царицына оставалось лишь 400 км…

Второе наступление велось чехами на Екатеринбург. Главный удар наносился Войцеховским с юга, со стороны Челябинска, содействовало же ему наступление по железной дороге от Омска на Тюмень, где оно встретило довольно упорное сопротивление отошедшей из Сибири и пополненной уральскими рабочими группы Эйдемана на р. Пышме, между Тюменью и Камышловом.

Эта группа, вися на фланге главного направления наступления Войцеховского, конечно, задерживала его наступление на Екатеринбург. Все же, как уже было приведено выше, приказ о наступлении на Екатеринбург был отдан Войцеховским 8 июля. От Челябинска до Екатеринбурга – 230 км. Взят же Екатеринбург был лишь 25 июля.

От Уфы до Симбирска по железной дороге ровно 584 км, т. е. с лишком в два раза больше. Однако Симбирск был занят 21 июля, т. е. на четыре дня раньше Екатеринбурга.

Даже допустив большее упорство сопротивления со стороны 3-й советской армии в районе Екатеринбурга по сравнению с Сызрано-Симбирским фронтом (1-я армия Тухачевского), что далеко нельзя, однако, считать бесспорным, нельзя забывать и того, что как раз район Екатеринбурга был центром рабочих восстаний против красных во второй половине июня[299]. Еще 8 июля чехи захватили Троицк (в 120 км южнее Екатеринбурга), 7 июля – Верхнеуральск, т. е. расчищали район к югу от Сибирской магистрали. Между тем именно в этом районе (по верховьям р. Урала и Белой) действовали наиболее активные советские отряды Блюхера и Каширина, доставившие вскоре чехам немало хлопот в районе Уфы.

Медленность продвижения к Екатеринбургу в масштабах той эпохи прямо поражает. Между тем, в ночь с 16 на 17 июля, т. е. через неделю после приказа полковника Войцеховского о наступлении на Екатеринбург, в нем были зверски умерщвлены государь и вся царская семья, а 18 июля в Алапаевске (в 120 км северо-западнее Екатеринбурга) были убиты великий князь Сергей Михайлович и князья Иван, Константин и Игорь Константиновичи и великая княгиня Елизавета Федоровна. Между 18 и 28 июля там же, в Перми (в 300 км северо-западнее Екатеринбурга), был убит и брат государя – великий князь Михаил Александрович[300].

И жутко звучат при этом объяснения чехов в устах Масарика: «Наши бои в Сибири ни в коем случае не были интервенцией против большевиков… Поэтому-то и совершенно несправедливо нас обвинять в том, что мы причастны (avons contribue), хотя бы и невольно, к убийству большевиками царя и его семьи 16 июля в Екатеринбурге. Первая официальная нота Москвы указывала, что местный Совет имел приказ расстрелять царя из опасения, чтобы он не скрылся или не был уведен чехами. Но ведь наши заняли Екатеринбург лишь 25 июля, суть же вопроса в том, что наши легионы в Сибири ведь совершенно и не намеревались освобождать царя»[301].

Многое еще неясно в екатеринбургском злодеянии. Расследование Соколова далеко не сказало по этому поводу последнего слова. Бои за Екатеринбург до сих пор еще не описаны ни красной, ни белой сторонами. Пролить полный свет на это пока еще невозможно, но невольно приходит в голову мысль – почему при захвате того города, в котором были государь и его семья, наступление развивалось методически, медленно, в то время как Самара, Симбирск и вскоре Казань захватывались прямо с налета…

Захватив Екатеринбург, чехи дальше продвинуться не смогли.

Атаман Дутов, разогнав красных от Оренбурга, однако, вскоре вынужден был вести бой на трех фронтах. С одной стороны на него наседали спускавшиеся по Уралу и Белой под натиском чехов ушедшие к Верхнеуральску отряды Блюхера и Каширина, с другой стороны на него повели наступление отошедшие к Актюбинску «туркестанские отряды» вновь образовавшейся Туркестанской армии. Наконец, отошедший к Орску отряд красных прочно засел в нем, и оренбургским казакам пришлось повести против Орска со второй половины июля форменную осаду, затянувшуюся до второй половины сентября.

Блуждавшие в верховьях Урала отряды Блюхера и Каширина, неудачно попробовав пробиться к Троицку и Оренбургу, решили пробиваться на север. 5 августа покинув Белорецкий завод, они двинулись сперва на Стерлитамак, а затем правым берегом р. Белой, мимо Уфы, на Красноуфимск, куда и вышли к середине сентября[302]. Рейд Блюхера, прервавшего 1 сентября железную дорогу между Уфой и Челябинском, показал, что действия лишь по железнодорожным магистралям далеко не гарантируют прочной связи с тылом. Между прочим, из-за Блюхера пришлось отменить политическое совещание в Уфе (см. гл. 7). Вызвавший большой переполох рейд Блюхера, к тому же из-за случайного совпадения фамилий, вызвал и оживление надежд на более активную помощь союзников, так как Блюхер[303] «создавшейся молвой был признан за потомка известного немецкого фельдмаршала Блюхера, что, в свою очередь, оживило легенду о немецком руководстве советскими войсками»[304].

Вступивший в командование вместо Муравьева подавивший восстание левых эсеров в Москве новый советский главнокомандующий Вацетис, прибыв в Казань, решил, пользуясь охватывающим положением красных у Екатеринбурга и со стороны Саратова и Урбаха, ликвидировать наступление белых, зажав их в клещи.

Плодом этого решения был его план 28 июля[305]. Вацетис прежде всего решил прикрыть Казань и для этого стал собирать в этом районе новую, 5-ю армию (силой до 4-5 тыс. бойцов при 4–6 батареях), ядро которой составили латышские части. Сущность его плана сводилась к удару по фронту Симбирск – Вольск, с охватом обоих флангов со стороны Казани (5-ю) и Урбаха (4-ю) армиями. Для содействия этой операции обе Камские армии (2-я и 3-я) должны были перейти в наступление на Уфу и Екатеринбург.

Ни вновь сформированная из бывшей Особой 4-я, ни 5-я армии, однако в наступление перейти не смогли, а удары 2-й и 3-й армий (на Бугульму и от Нижнего Тагила) были начисто отбиты чехами.

Весь этот план, совершенно не отвечавший возможностям дезорганизованного красного фронта, был заранее обречен на неуспех. Вместо того чтобы маневрировать, Вацетису нужно было прежде всего подумать об обороне Казани. В результате всей этой хитрой стратегии красные лишь потеряли Казань.

Захват Симбирска тянул к Казани. Самарский штаб (Чечек и Штаб Народной армии), однако, опасался за юго-западное направление (Николаевск – Самара), откуда красные грозили железной дороге Сызрань – Самара, и склонялся к удару на Саратов. Выше уже приводились соображения Самарского штаба, из которых видно, что идея удара на Саратов носила чисто оборонительный характер. Целью ставился совсем не Царицын и не соединение с южными армиями, а лишь обеспечение Самары и связи с уральскими казаками.

Симбирское командование (Каппель и Степанов с чехами), наоборот, определенно стремилось к Казани. Помимо сосредоточенных в Казани значительных военных запасов и наличия в ней Российского золотого фонда, к Казани определенно тянуло и чешское командование (план Войцеховского с движением по эллипсу на Пермь и тяга к союзникам у Архангельска)[306]. При этих условиях пассивное сопротивление Самары, конечно, не могло ограничить демонстрацию на север «захватом устья Камы», а демонстрация не могла не вылиться в попытку захватить Казань. Так и вышло.

Каппель с речной флотилией, неизменно принимавшей участие во всех его операциях на Волге, 7 августа захватил Казань. Однако высылка красными из Балтийского моря трех миноносцев не позволила одновременно с Казанью овладеть и железнодорожным мостом через Волгу (у Свияжска, в 25 км западнее Казани), и этим красные сохранили свободу маневрирования по обоим берегам реки.

Захват Казани помимо золотого запаса (651,5 млн. рублей золотом и 110 млн. кредитных билетов) дал и значительные формирования артиллерии, два офицерских батальона и перешедший на сторону белых сербский «интернациональный» отряд. Едва не попался в Казани и сам Вацетис.

Захват Казани, кроме того, вызвал и восстание рабочих Ижевского оружейного завода (20 августа), вскоре перекинувшееся и на соседний Воткинский завод (в 300 км от Казани вверх по Каме). Ижевское восстание, забив клин в красный фронт по Каме, совершенно дезорганизовало 20-ю советскую армию (на Нижней Каме), которая частично в беспорядке бросилась вверх по р. Вятке.

С захватом Казани Приволжский фронт чехов и Народной армии образовал исходящий угол с вершиной в Казани. При этом западный фас этого угла прочно занимал волжские переправы у Симбирска и Сызрани и был направлен фронтом на Москву. Северо-западный его фас состоял из ряда не связанных между собою групп у Казани, в Ижевско-Воткинском районе и у Екатеринбурга, обращенных фронтом на Котлас – Архангельск. Наконец, особняком стояли обращенные на Саратов – Уральский и на юг – Оренбургский казачьи фронты.

В то время как западный фас был удален от Москвы на 550 км и на 400 км от Царицына, все внимание Восточного белого фронта было, однако, обращено на северо-западный фас, отстоявший от района архангельского десанта союзников на по крайней мере втрое большее расстояние (Екатеринбург – Котлас – 1200 км и Котлас – Архангельск – 500 км).

Соотношение сил на Восточном фронте после занятия Казани было таково[307].

Таблица № 13. СООТНОШЕНИЕ СИЛ НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ К 1/IX 1918 г.

Этот подсчет, составленный на основании советских данных, показывает громадное преобладание красных на Южном, казачьем, фронте, на который ложилась главная тяжесть борьбы. Кроме того, значительное преобладание красных имелось лишь в районе Казани, где вбитый Каппелем клин окружался с трех сторон частями 5-й и 2-й армий красных. По советским данным[308], преобладание красных в районе Казани было пятерным. Вскоре вступивший в командование белым фронтом бывший в это время на Волге генерал Болдырев считал, что на Поволжском фронте дралось еще меньше.

«Успехи на Волжском фронте, – пишет он, – в сущности, всецело должно быть отнесено за счет добровольческих отрядов полковников Каппеля и Махина, насчитывавших не более тысячи бойцов и трех-четырех тысяч чехов, дравшихся на этом фронте»[309].

Всего же в Народной армии, по его словам, «едва ли насчитывалось к тому времени (август) больше 10 тыс. бойцов, которые положительно изнемогали под напором красных армий, стекавшихся к Волге с других фронтов».

Напор этот, как мы видели, в сущности, на Волге не мог иметь места. Если уже говорить о численном превосходстве красных, то оно имело место на казачьем фронте и у Казани.

Хуже было то, что Восточный фронт, не имея для этого достаточных сил, разбросался и, желая наступать на Котлас, одновременно с этим воевал и на Волге, и в Уральских степях, и на земле Оренбургского казачьего войска. Хотя к этому времени весь фронт оперативно был объединен в руках чеха Сырового (произведенного из австрийских лейтенантов в генералы) при начальнике штаба русском генерале Генерального штаба Дитерихсе, объединение это совершенно не отразилось на совершенно самостоятельных действиях каждого из трех фронтов – Камского, Волжского и Урало-Оренбургского.

Первый определенно тянул к Котласу, второй – от Казани и вверх по Волге на Нижний, Ярославль и Вологду, третий – на Саратов и Нижнюю Волгу.

Ни на одном из этих направлений нельзя найти мало-мальски выраженной идеи главного удара. При таких условиях первоначальные успехи чехов, казаков и Народной армии, конечно, были обречены на неуспех. Не зная точно, чего они сами хотели, им, очевидно, приходилось выжидать того, чего захотят красные.

В тылу в это время велись нудные переговоры и шел торг за объединение власти и создание единого командования, власть которого простиралась бы и на единственный резерв Восточного фронта – сибирские формирования.

Ряд первоначальных блестящих успехов использован не был, и, докатившись до Камы и Волги, подъем белого фронта выдохся. Отсутствие же оперативной идеи заранее обрекало его на поражение.

На севере англичане 2 августа высадились в Архангельске. Во главе вооруженных сил Северного фронта стал английский генерал Пуль, а во главе правительства – кучка эсеров (Лихач, Маслов, Иванов, Гуковский) во главе с более умеренным, но все же социалистом Чайковским под громким титулом Верховного управления Северной области. По причинам, о которых речь шла уже раньше, Мурманское направление потеряло свое значение, и центр тяжести усилий был перенесен на Архангельское направление. Не встретив особого сопротивления красных, англичане при содействии американцев, французов и итальянцев к концу августа продвинулись на отдельных направлениях на 150–250 км от берега Белого моря, а на Мурманском направлении – даже на 700–800 км.

Особенности театра – безлюдная тундра и возможность движения лишь по рекам и отдельным редким путям – привели к тому, что собственно фронта в обычном понятии на севере создано не было. Отдельные отряды наших союзников выдвинулись по Мурманской железной дороге, по р. Онеге, Северной Двине и ее притокам Емце, Ваге и Пинеге и вдоль железной дороги на Вологду. Главный сгусток сил был на фронте между Вологодской железной дорогой и Северной Двиной. В частности, более упорное сопротивление, встреченное наступлением англичан вдоль железной дороги, заставило генерала Пуля перенести главное направление наступления на Северную Двину, где союзные отряды, выдвигаясь вверх по реке, остановились в 200 км от Котласа, а на р. Ваге заняли г. Шенкурск.

Первоначально растерявшиеся красные, однако, видя, что наступление англичан остановилось в удалении 150-250 км от побережья, быстро пришли в себя и сформировали из того, что было под рукой, и главным образом за счет подкреплений, высланных петроградскими рабочими, 6-ю армию, во главе которой стал бывший генерал Генерального штаба Самойло.

Генерал Пуль считал свои силы недостаточными для дальнейшего наступления, и, таким образом, союзное наступление на Котлас и Пермь, которое манило армии Восточного фронта на Пермское направление, оказалось миражом. Новых сил союзники Пулю не давали, и оставалось рассчитывать лишь на собственные русские формирования.

Безлюдье северного края и огромные расстояния крайне затрудняли мобилизацию и призыв. За первые три месяца удалось призвать лишь 3 тыс…

Пассивность Северного фронта и его удаление от Москвы и Екатеринбурга (1000 и 1400 км) сразу низвело его на роль совершенно второстепенную. Из первоначального замысла осталось в силе лишь прикрытие Мурманска и Архангельска с их складами, идея же движения на Петроград и Москву сменилась идеей закупорки ближайших подступов к Архангельску.

В дни, когда Дон и Восточный фронт, выдвигаясь на Воронеж, Волгу и Пермь, этим решали общероссийские задачи, когда восстания вокруг Москвы и в самой красной столице грозили существованию советской власти в центре страны, а в Екатеринбурге совершилось злодейское убийство государя и царской семьи, Добровольческая армия уходила с Дона на Северный Кавказ для освобождения Кубани…

Выступая в свой Второй Кубанский поход, Добровольческая армия насчитывала 8,5–9 тыс. бойцов при 21 орудии и 2 броневиках. Хотя численность ее по сравнению с Первым походом лишь едва удвоилась, бригадная организация была заменена дивизионной, и армия была разделена на три пехотные дивизии, одну кавалерийскую и одну Кубанскую конную бригаду. В состав каждой дивизии входило в среднем по два пехотных и одному кавалерийскому полку, одна-две батареи и инженерная рота. В конной дивизии было четыре, а в конной бригаде – два полка. Таким образом, дивизия представляла собою соединение из трех родов войск, напоминающая современный пехотный полк и по численности, и по составу. Снабжение артиллерией – 2 1/3 орудия на 1 тыс. бойцов – сильно уступало даже нашим довоенным нормам. В отличие от состава армии в первом ее походе, благодаря главным образом кубанским пополнениям, сильно возросла численность конницы. Всего в армии было 5 пехотных и 8 конных полков (из них 6, или три четверти всей конницы, – кубанских казачьих).

План операции предусматривал решение задачи в четыре темпа, имея конечной целью захват кубанской столицы Екатеринодара.

Первый темп сводился к обеспечению тыла со стороны Царицына захватом на железнодорожной линии Царицын – Тихорецкая узловой станции Торговой и ст. Великокняжеской. Передавая после этого Царицынское направление донцам, Добровольческая армия поворачивала на Екатеринодар.

Второй темп операции заключался в захвате пересечения магистралей Царицын – Екатеринодар и Ростов – Владикавказ на ст. Тихорецкой.

Третий темп – в обеспечении флангов фронта наступления на Екатеринодар захватом вправо и влево от Тихорецкой железнодорожных узлов Кущевки и Кавказской на магистрали Ростов – Владикавказ.

Наконец, четвертый темп мыслился в виде фронтального удара по Екатеринодару.

Этот сложный план операции диктовался как начертанием железнодорожной сети, так и расположением сил противника, группировавшихся в трех опасных очагах. Главный – армия Сорокина у Кущевки, фронтом на север и северо-восток против южного Донского фронта и Добровольческой армии, второй – группа Калнина у Тихорецкой и третий – Шевкоплясова у Великокняжеской.

Выполнение первого темпа, однако, требовало заслона против главного противника – Сорокина, грозившего сообщениям Добровольческой армии с ее базой – Доном. Для операции на Торговую и Великокняжескую Добровольческая армия получила от донцов отряд полковника Быкадорова, действовавший в долине Маныча, общей численностью до 3,5 тыс. человек с 8 орудиями (т. е. силой, равной трети Добровольческой армии).

Заслон против Сорокина на фронте Кагальницкая – Егорлыцкая (в 45 км) составили донцы и кубанцы Покровского (всего до 2,5 тыс. при 4–5 орудиях). Севернее Кагальницкой тыл операции прикрывался донцами и немцами (Ростов). От Егорлыцкой к востоку до Торговой – 70 км. Таким образом, наступлением на Торговую Добровольческая армия отрывалась и от заслона Покровского.

Как видно, атака Торговой носила исключительно рискованный характер и была основана на предложении о пассивности Сорокина (главным образом из остатков советских украинских отрядов, оттесненных наступлением немцев за Дон).

В ночь с 22 на 23 июня Добровольческая армия выступила из Егорлыцкой к Торговой 25 июня, генерал Деникин овладел ст. Торговой и расположенной непосредственно к северу от нее ст. Шаблиевской[310]. 28 июня Добровольческая армия взяла с боя ст. Великокняжескую и, передав донцам Царицынское направление, 30 июня повернула на Тихорецкую. Первый темп операции был закончен в пять дней. Сорокин оставался пассивным.

Для проведения второго темпа операции генерал Деникин решил притянуть и временно оставленные для отдыха и пополнения на Дону 1-й пехотный и 1-й конный полки, которые 5 июля выступили на присоединение к армии из Новочеркасска.

Движение на Тихорецкую (от Великокняжеской до Тихорецкой – 150 км) вылилось в ряд фронтальных боев с выдвинутыми от Тихорецкой отрядами Калнина. Выступив 30 июня из Великокняжеской, к 6 июля с двумя боями (у Песчаннокопской 2–3-го и у Белой Глины 5-6 июля) Добровольческая армия подошла к границе Кубани (ст. Новопокровская), пройдя за семь дней 90 км.

Поворот Добровольческой армии от Великокняжеской, однако, совпал с ударом Сорокина по заслону генерала Покровского. 1 июля Сорокин атаковал ст. Егорлыцкую (донцов полковника Постовского) и, хотя был отбит, одновременно с этим перешел в наступление и против Кагальницкой и Мечетинской. 6 июля, в день захвата Добровольческой армией Белой Глины, подход Сорокина вплотную к Мечетинской и Кагальницкой грозил захватом сообщений Добровольческой армии красными. Спас положение лишь шедший из Новочеркасска на присоединение к Добровольческой армии отряд Тимановского, который в ночь на 8 июля, после упорного боя[311] под Кагальницкой, отбросил Сорокина к Владикавказской железной дороге.

В течение недели (6–13 июля) после захвата Белой Глины Добровольческая армия простояла на границе Кубани, ожидая подхода отряда полковника Тимановского (подошедшего 11 июля) и обеспечения своего левого фланга со стороны Ставропольских ополчений красных рейдом 2-й пехотной дивизии генерала Боровского.

10 июля вечером генерал Боровский выступил из Белой Глины к селу Медвежье, которое занял с боем 11 июля. На следующий день генерал Боровский, опять-таки с боем, взял ст. Успенскую, а 13 июля ст. Ильинскую, сделав за трое суток 120 км и разбросав красные отряды, угрожавшие левому флангу Добровольческой армии при движении ее к Тихорецкой.

Подход Тимановского и рейд Боровского дали возможность атаковать Тихорецкую, которая и была взята 14 июля. Захват Тихорецкой дал Добровольческой армии оставленный на станции подвижной состав[312], в том числе три бронепоезда, броневик, несколько десятков исправных орудий и большие интендантские и артиллерийские запасы.

Несмотря на очень большие потери, составлявшие более четверти состава армии[313], численность Добровольческой армии за первые два месяца операции по крайней мере удвоилась (главным образом за счет, конечно, кубанцев и пленных).

Первые два темпа 2-го Кубанского похода очень типичны в смысле характера действий и той пассивности, которые были проявлены красными. Несмотря на, несомненно, по крайней мере тройное превосходство в силах, красные и оперативно и тактически сразу же выпустили инициативу из своих рук. Оперативно единственной попыткой маневра было вялое наступление Сорокина на сообщения Добровольческой армии (1 генерал 8 июля). Однако удара одного Марковского полка[314], шедшего из Новочеркасска на присоединение к армии в Белую Глину, оказалось достаточным для отхода всей армии Сорокина к Кущевке и совершенной пассивности его поведения при захвате Добровольческой армией Тихорецкой. Тактически вся цепь боев, начиная от Торговой и кончая Тихорецкой, представляла собою непрерывные «Канны», т. е. окружение обоих флангов противника, неизменно приводившее к очищению под угрозой обхода всех занимавшихся красными пунктов… Менялось лишь растворение веера добровольческого охвата, постепенно разраставшегося с 15 км у Торговой до 60 км у Тихорецкой.

Форма маневра и полная пассивность противодействия красных были совершенно аналогичными. Наибольшее упорство красные проявляли лишь на фронте (во всех боях фронтальные удары вела дивизия полковника Дроздовского). Обход флангов, однако, сейчас же решал участь боя, и красные отходили.

Пассивность красных, несомненно, оказала свое влияние на разрастание размаха третьего темпа операции. После захвата Тихорецкой генерал Деникин двинул Добровольческую армию по трем расходящимся направлениям на фронте в 140 км (Кущевка – Кавказская). Главная масса (8–10 тыс.) направилась против Сорокина и для захвата узловых станций Сосыки и Кущевки, а дивизии полковника Дроздовского и генерала Боровского (по 3–4 тыс.) – соответственно на Екатеринодар и Кавказскую.

Удар по Кущевке отбрасывал Сорокина на его сообщения, но выдвижение на Екатеринодар резало его тылы. Кроме того, Кущевке с севера от Батайска грозили и немцы. Направление главной массы сил Добровольческой армии на Кущевку поэтому неизбежно ставило под угрозу выдвижение полковника Дроздовского на Екатеринодарском направлении, на которое должен был отходить Сорокин.

Южное, Кавказское направление имело совершенно второстепенное значение, лишь прикрывая операцию с юга и запирая последний железнодорожный выход из Екатеринодара через ст. Кавказскую.

Слабость угрозы тылам Сорокина давала ему свободу маневра, а наличие этой угрозы вынуждало его, при всей его пассивности, на маневр.

Третий темп операции начался 16 июля, а 18-го полковник Кутепов уже овладел ст. Сосыкой. Прикрывая Кущевку, Сорокин упорно оборонял подступы к ней, но как только через Кущевку отошли его войска Северного фронта, он ее оставил, и Добровольческая армия заняла ее без боя 23 июля. Утром 23-го колонны Кутепова и Покровского вступили в Кущевку, с севера одновременно с ними подходили донские части и немецкие разъезды. Раздавшийся вслед за тем взрыв Кущевского моста был «тяжелой данью политике, сковавшей стратегию»[315]. Взрыв Добровольческой армией Кущевского моста через ничтожную р. Ею был, конечно, лишь жестом по отношению к немцам, но он зато обеспечивал тыл Сорокина от тех немцев, которых Сорокин с большим основанием, чем Добровольческая армия, считал тоже своими врагами.

Колонна полковника Дроздовского, продвигаясь по железной дороге к Екатеринодару, в день взятия Кущевки дошла до ст. Кореновской (в 50 км от Екатеринодара) и, продолжая наступать, 27 июля заняла ст. Динскую в одном переходе от кубанской столицы. Тогда красный Екатеринодар против Дроздовского вызвал на помощь таманские отряды.

Эти не принимавшие до сих пор участия в боях с Добровольческой армией таманские отряды состояли из иногородних, в течение всей весны разоружавших казаков Таманского и Ейского отделов и действовавших против высадившихся на Тамани немцев (у Темрюка). По качеству эти отряды были значительно выше того сброда, который был выгнан немцами с Украины и составлял ядро армии Сорокина.

Во главе обороны Екатеринодара был поставлен бывший офицер из кубанских иногородних, некий Ковтюх. Всего против отряда полковника Дроздовского было выдвинуто до 8 тыс. при 9 орудиях и 45 пулеметах[316], на поддержку которых из Екатеринодара впоследствии было выслано еще 4 тыс. с броневиками[317]. Таким образом, с фронта Екатеринодар защищали до 12 тыс. красных против 3 тыс. полковника Дроздовского.

По захвате Кущевки генерал Деникин направил конницу Кущевской группы на фронт Старо-Минская – Тимошевская наперерез путям отхода Сорокина к Екатеринодару, а пехоту полковника Кутепова – по железной дороге через Тихорецкую на Екатеринодарское направление.

Коннице не удалось, однако, задержать Сорокина, и он отошел на Тимошевскую, прикрываясь от конницы генерала Эрдели Лебяжьим Лиманом и р. Бейсужком (Южным). Преследовавшая Сорокина с тыла конница генерала Покровского увлеклась освобождением Ейского отдела и также не смогла помешать сосредоточению Сорокина в Тимошевской.

По данным разведки Добровольческой армии, армия Сорокина, «ослабленная численно и деморализованная, прикрываясь арьергардами, идет на Екатеринодар. Очевидцы передавали о тысячах повозок с пехотой и громадных обозах, непрерывной лентой идущих днем и ночью вдоль Черноморской железной дороги к Екатеринодару»[318]. Поэтому Добровольческая армия приняла решение всеми силами обрушиться на Екатеринадар.

Однако данные разведки не отвечали действительности, так как Сорокин из Тимошевской пошел не на Екатеринодар, а двинулся во фланге Екатеринодарской группы Добровольческой армии и 28 июля, атаковав ее у ст. Кореновской, вклинился между пехотой, наступавшей вдоль железной дороги, и конницей генерала Эрдели, наступавшей со стороны Ново-Корсунской.

Обеспечивавшая левый фланг операции дивизия генерала Боровского 18 июля одновременно с захватом Сосыки овладела ст. Кавказской и, продолжая свое наступление вдоль Владикавказской железной дороги, 27 июля захватила г. Армавир (в 120 км от Тихорецкой), совершенно оторвавшись, таким образом, от главной операции на Екатеринодарском направлении.

Захват Армавира (правда, под натиском красных оставленного через три дня), отвлекший дивизию генерала Боровского, объясняется той обстановкой, которая создалась в июле на границах Кубани, Терека и Ставропольской губернии.

В конце июня кубанские партизаны полковника Шкуро захватили на несколько дней Кисловодск. Выбитые красными, они двинулись в Ставропольскую губернию на соединение с Добровольческой армией. Войдя в связь с ней после захвата ст. Кавказской, 21 июля Шкуро, предъявив г. Ставрополю ультиматум о выходе из него красных, овладел им без боя, так как красные его очистили.

Выступление партизан полковника Шкуро дало толчок к восстанию и на Тереке, и в первой половине июля восставшие терцы захватили ст. Прохладную, а вскоре и Моздок, где образовалось Временное народное правительство Терского края, вошедшее в связь с отрядом Бичерахова в Баку и Дагестане.

Однако Терское восстание было слишком удалено от района операций Добровольческой армии. Действительно, от Ставрополя до Прохладной свыше 200 км по воздушной линии, а от Ставрополя до Екатеринодара – еще 250 км также по воздушной линии. Захват Ставрополя не только не мог помочь терцам, но и защита самого города отвлекала силы Добровольческой армии с Екатеринодарского направления, и 25 июля с этого последнего в Ставрополь пришлось перебросить пехотный полк, а дивизия генерала Боровского выделила часть сил в Ставрополь.

Все это не смогло не сказаться на положении под Екатеринодаром, но отвлечение полка к Ставрополю случайно помогло контрманевру генерала Деникина для парирования удара Сорокина на Кореновскую.

Действительно, удар Сорокина на Кореновскую выводил в тыл основной группы Добровольческой армии на Екатеринодарском направлении и отрезал ее от штаба командующего армией (в Тихорецкой). Этот же полк и оказался тем единственным резервом, который генерал Деникин смог направить во фланг наступления Сорокина через Тихорецкую. Одновременно с ударом Сорокина нажим и со стороны Екатеринодара поставил части Добровольческой армии между Динской и Кореновской в чрезвычайно тяжелое положение, выйти из которого ей удалось лишь после ряда тяжелых боев, затянувшихся на протяжении десяти дней (28 июля – 7 августа), главным образом в районе Кореновской и Выселок.

Главной массе армии Сорокина удалось все-таки пробиться на юг и, переправившись между Усть-Лабинской и Екатеринодаром, уйти за Кубань.

При содействии части сил генерала Боровского со стороны Кавказской концентрическим наступлением по всем трем железным дорогам, подводившим к Екатеринодару, Добровольческой армии 16 августа удалось наконец овладеть кубанской столицей.

Захват Екатеринодара, однако, далеко еще не означал освобождения Кубани. Уход Сорокина за Кубань ставил под вопрос удержание Ставрополя и тянул Добровольческую армию за Кубань и на Армавирское направление.

На следующий же день после взятия Екатеринодара вся дивизия генерала Боровского была двинута к Ставрополю, где она утром 21-го отбила наступление большевиков на город.

Помимо усиления Ставропольской группы отход Сорокина вызвал направление на юго-восток еще и 3-й дивизии Дроздовского и конной дивизии генерала Эрдели. Первая с 20 августа растянулась вдоль по Кубани от Екатеринодара до ст. Григориполисской (180 км), а вторая после неудачной попытки переправы у Усть-Лабинской кружным путем через Екатеринодар к 27 августа вышла на рубеж р. Белой (левый приток Кубани). 29 августа Сорокин, испортив переправы на р. Кубани у Усть-Лабинской и Тифлисской, начал отход к югу, а 1-я конная дивизия вышла 1 сентября к ст. Темиргоевской на р. Лабе. Таким образом, большая часть Добровольческой армии после взятия Екатеринодара ушла на восток и растянулась по Кубани и Лабе, охватывая отошедшую в район между этими реками армию Сорокина.

Между тем помимо Сорокина оставались еще совершенно не разбитые таманские группы большевиков западнее Екатеринодара. Главным операционным направлением Добровольческой армии после захвата кубанской столицы поэтому было, конечно, Новороссийское, разъединявшее Сорокина от таманцев. Однако на это направление особого внимания обращено не было. Из Екатеринодара на Новороссийск был выслан лишь отряд полковника Колосовского (примерно половина 1-й дивизии). Отряд выступил к тому же лишь на третий день по захвате Екатеринодара (18 августа).

«Отряд полковника Колосовского, – пишет генерал Деникин, – наступал быстро и решительно, опрокидывая противника, захватывая пленных, орудия, бронепоезда, уничтожая совдепы и поднимая нагорные станицы»[319].

24 августа полковник Колосовский овладел ст. Крымской, т. е. базой таманских отрядов. От Екатеринодара до Крымской 80 км. Следовательно, отряд полковника Колосовского продвигался со скоростью 13 км в сутки, что, конечно, нельзя признать чрезмерным. Это и спасло таманских большевиков.

Действительно, таманцы составляли в это время две основные группы: Темрюкскую, засевшую на Таманском полуострове, и группу Ковтюха, отходившую от Тимошевской на Крымскую. Обе группы объединялись командующим Таманским фронтом неким Ойцевым (бывшим офицером) со штабом на ст. Крымской.

Группа Ковтюха преследовалась дивизией генерала Покровского. Однако по захвате им 14 августа ст. Тимошевской Покровский свернул на Екатеринодар, а Ковтюх смог спокойно отойти по железной дороге до переправы через р. Протоку (ст. Славянская). Лишь 18 августа, т. е. одновременно с отрядом Колосовского, Покровский был вновь направлен для преследования таманцев. Ковтюх отошел за р. Кубань (ст. Троицкая), которую и удерживал пять суток (до 24 августа), выжидая присоединения к нему Темрюкской группы таманцев. Темрюкская группа, однако, постановила «из г. Темрюка ни в коем случае не уходить, а послать выборных на ст. Крымскую арестовать командующего фронтом, а штаб его разогнать за то, что командующий приказал нам оставить г. Темрюк»[320]. 20 августа Ойцева арестовали, а штаб его разбежался.

Ковтюх, видя, что Темрюкская группа упорно не желает соединения в Крымской, решил самостоятельно отходить на Новороссийск.

Трудно установить точные даты дальнейшего отхода таманцев[321], но во всяком случае они проскочили в Новороссийск, куда также подошла и Темрюкская группа до прихода отряда полковника Колосовского. Занимавший Новороссийск небольшой германо-турецкий гарнизон сел на суда, и ватаги таманцев, беспрепятственно пройдя Новороссийск, двинулись по побережному шоссе на Туапсе.

Ойцев после своего ареста не пожелал вторично вступить в командование и бежал. Таманцы (всего 27 тыс. штыков, 3,5 тыс. сабель и 15 орудий)[322] разделились на три колонны, не объединенные общим командованием. В голове шла колонна Ковтюха (12 тыс. штыков, 600 сабель и 1 орудие), который решил «пробиваться через Туапсе на Армавир и далее на… Царицын (!)».

Две остальные колонны после долгих пререканий и митингов остановили свой выбор на неком Матвееве, который их и возглавил. Однако ни Матвеев Ковтюху, ни Ковтюх Матвееву не подчинялись.

Артиллерия таманцев осталась совершенно без снарядов, а на винтовку было по 5–10 патронов. Бедный прибрежный район к тому же не мог прокормить этой 30-тысячной толпы[323].

Наконец, на пути их движения, в Туапсе, стояла грузинская дивизия[324].

Всего от Новороссийска до Туапсе около 140 км. Путь движения проходил между Кавказским хребтом и Черным морем. Сзади был отряд Колосовского, впереди – грузины. Вся 30-тысячная толпа таманцев без огнеприпасов вразброд одной колонной двинулась на Туапсе. Сбив авангард грузин у Геленджика, таманцы двигались в общем беспрепятственно и 1 сентября атаковали грузинскую дивизию в Туапсе. Грузинская дивизия Мазниева была наголову разгромлена колонной Ковтюха[325], и путь на Армавир был открыт. Главное же значение для таманцев имело то, что они, разгромив грузин, получили огнеприпасы и могли свернуть на Кубань, где было обеспечено продовольствие этой 30-тысячной толпы. Ни в Новороссийске, ни в Туапсе пресечь пути таманцев не удалось, и Добровольческой армии приходилось считаться с новой 30-тысячной массой большевиков, двигавшихся на Армавир на соединение с Сорокиным. И группа Сорокина, и таманцы разгромлены во 2-м Кубанском походе не были…

К 1 сентября Добровольческая армия насчитывала примерно 35–40 тыс. при 86 орудиях, 256 пулеметах, 5 бронепоездах и 8 броневиках[326]. Сравнивая техническое оборудование Добровольческой армии по сравнению с Донской того же периода (см. гл. 5), нужно отметить, что Добровольческая армия была снабжена несколько лучше. Взамен 1,2–1,9 орудий на 1 тыс. бойцов в Донской армии в Добровольческой армии приходилось 2,2–2,5, а взамен 3,4-5,5 пулеметов приходилось 6,4–7,3. Все же и это различие совершенно не позволяет говорить о снабжении Добровольческой армии по современным даже для 1918 г. техническим нормам. Добровольческая армия в смысле артиллерии отставала даже от наших норм 1914 г., а по числу пулеметов на 1 тыс. бойцов уступала европейским армиям 1918 г. не менее чем вчетверо. Перенесение центра тяжести пехотного вооружения с винтовки на пулемет, повсеместно проведенное уже в 1918 г., не коснулось наших белых армий…

По составу Добровольческая армия теперь уже на две трети состояла из кубанцев[327], и это предопределяло ее будущее операционное направление на Армавир для освобождения восточной Кубани.

К 1 сентября кризис у большевиков спал. Июльские восстания в Подмосковном районе были подавлены, германский фронт во Франции, после наступлений союзников 18 июля и 8 августа, дрогнул. Ослабление Германии автоматически понижало заинтересованность союзников в восстании русского фронта. Интервенция теряла свое значение. Помогать приходилось сейчас уже России, а не самим себе, что не могло не отражаться на активности интервенции. Беломорский фронт, прикрывший Архангельск и Мурманск, застыл. В Сибири интервенция не пошла западнее Байкала. На русских фронтах выход на Волгу и Урал не развивался. Выбор потерявшего всякий смысл Котлас-Архангельского направления центр тяжести действий Волжского фронта к тому же переносил на оперативно мертвое направление.

Красные удержали Царицын и Астрахань и этим ставили под угрозу флангового удара продвижение донцов и сохраняли связь с Северным Кавказом. Добровольческая армия ушла в сторону от главных путей русской контрреволюции – на Кубань. Захват ею Екатеринодара не сопровождался разгромом северокавказской армии и еще более тянул ее на восток, в сторону от Дона и Волги.

Екатеринбургское убийство устранило возможность освобождения государя и его семьи.

Белые армии шли: одна на Котлас, другая на Царицын, третья на Армавир.

Победы союзников создавали у белых иллюзии скорого их прихода и переносили все надежды на них. Для союзников их победы сводили на нет значение для них русского фронта.

Русская контрреволюция после зенита лета 1918 г. вступала в новый трудный период.

Глава 7. Осень 1918 года. Потеря белыми Волги и очищение от красных Кубани

Государственное совещание в Уфе (8-23 сентября) и избрание Временного Всероссийского правительства (Директории). Верховный главнокомандующий Болдырев.

Второе наступление донцов на Царицын (октябрь). Захват Добровольческой армией Армавира и Невинномысской (19 и 17 сентября) и соединение таманцев с Сорокиным. Переход в наступление красных и захват ими Армавира и Невинномысской (26 и 28 сентября). Захват красными Ставрополя (30 октября). Контрманевр Добровольческой армии и захват ею Армавира, Невинномысской и Ставрополя (26 октября, 5 и 15 ноября). Подавление красными Терского восстания. Воронежское направление и Южная армия. Переизбрание генерала Краснова донским атаманом (26 сентября). Иногородние.

Потеря белыми Самары (7 октября) и отход с линии Волги. Подавление красными Ижевского восстания (7 ноября) и наступления белых на Пермь. Переезд Директории в Омск (9 октября) и упразднение сибирского правительства (5 ноября). Прибытие в Омск союзных представителей (октябрь-ноябрь).

Временное правительство Северной области. Командующий союзным десантом генерал Айронсайд. Вооруженные силы союзников и русские. Оценка возможностей северного фонта. Общая оценка обстановки на фронтах нашей Гражданской войны ко времени окончания мировой войны 11 ноября 1918 г.

После захвата ими Казани чехи и Народная армия дальше продвинуться не смогли.

Полковник Каппель со своим отрядом, правда, сделал попытку (27 августа) овладеть Свияжским мостом у Казани, но эта попытка была отбита красными. Вклинившийся у Казани белый фронт, в свою очередь, не выдержал нажима красных, и 8 сентября Казань пала. Вслед за ней через четыре дня (12 сентября) красные овладели Симбирском, а еще через день и Вольском. Из всего Волжского фронта в руках чехов и Народной армии оставалась лишь Самарская лука с Сызранской переправой, где командование вместо уехавшего в тыл Чечека принял чешский же полковник Швец.

Приволжский фронт разваливался. Чехи не хотели больше воевать, а Народная армия не смогла развернуться. Все надежды обращались на Сибирь…

Еще 15 июля в Челябинске собралось совещание представителей омского и самарского правительств. Договорились они, однако, лишь до того, что решили собраться опять 6 августа для создания Всероссийского правительства. Вторично они собрались опять в Челябинске 20 августа и наметили после долгих споров вновь собраться 1 сентября в Уфе. При этом было решено, что в этом совещании для избрания верховной всероссийской власти могут участвовать лишь представители «правительств и политических партий». Любопытно посмотреть, какие же именно правительства и политические партии были призваны избрать Всероссийское Правительство.

Кроме сибирского правительства и Комуча должны были принять участие представители областного правительства Урала (Екатеринбург), оренбургского и уральского казачьих правительств, Башкирии и Алаш Орды (казакское, т. е. киргизское), Туркестана, «национальное правительство тюрок-татар внутренней России и Сибири» и почему-то Эстонии. К этим случайным представителям присоединялись делегаты сибирских, семиреченских, астраханских, иркутских и енисейских казаков[328].

Из партий на совещании должны были быть представители, кроме, конечно, социалистов всех оттенков (эсеров, социал-демократов-меньшевиков, народных социалистов, социал-демократического «Единства», Сибирской областной думы, представителей земгора Сибири, Урала и Поволжья), лишь партии Народной свободы и полусоциалистический Союз возрождения России.

Вот каков был состав того собрания, которое претендовало на избрание всероссийской власти в Уфе.

Собраться в Уфе 1 сентября, однако, не удалось, так как в этот самый день красный отряд Блюхера как раз прервал движение по железной дороге восточнее Уфы. Так называемое Государственное Совещание собралось лишь 8-го. Из 200 собравшихся больше половины составляли эсеры. Председателем собрания был избран также небезызвестный эсер Авксентьев.

После долгих и томительных споров, в центре которых лежал вопрос об ответственности избранной этим совещанием власти перед разогнанным большевиками Учредительным собранием, в конце концов остановились на том, что власть будет безответственна до 1 января 1919 г. После же этого срока созывалось Учредительное собрание (старое), которое начинало функционировать с 1 января при наличии кворума в 250 человек. При его же отсутствии созыв Учредительного собрания откладывался до 1 февраля, причем для этого срока созыва кворум уже понижался до 170 человек.

Намечавшиеся взаимоотношения новой власти со старым Учредительным собранием были не особенно ясны. Несомненно, что некоторые обязательства ей навязывались, так как в конституцию новой власти был внесен пункт о некоторых обязательствах этой власти к съезду членов Учредительного собрания, «функционирующему как государственно-правовой орган в его самостоятельной работе по обеспечению приезда членов Учредительного собрания и по устранению и подготовке возобновления занятий Учредительного Собрания настоящего созыва»[329].

Наконец после не меньших споров было решено, что новая всероссийская власть должна представлять собою коллективный орган из пяти лиц, получавших название… Временного Всероссийского правительства, или в просторечии – Директории.

В состав Директории были избраны два социалиста (эсер Авксентьев и народный социалист Чайковский), один кадет (Астров), один бывший социалист – представитель Сибири (Вологодский) и представитель полусоциалистического Союза возрождения (см. гл. 5) генерал Болдырев.

За отсутствием, однако, в Уфе двух из пяти избранных лиц (вместо них вошли заместители) фактически Директория составилась из двух эсеров (Авксентьев и Зензинов), сибиряка Вологодского, кадета Виноградова и генерала Болдырева.

Взаимоотношения новой всероссийской власти с рядом существовавших до него на востоке правительств были также не вполне определены. Резолюция по этому поводу гласила: «1. Всероссийское правительство является до созыва Учредительного Собрания единственным носителем верховной суверенной власти. 2. Все функции областных правительств должны быть переданы центральному правительству, как только оно потребует. 3. Мудрости правительства предоставляется во всем остальном установить границы взаимной компетенции»[330].

Между тем Сибирь, будучи единственной реальной силой на востоке в 1918 г., очень неохотно шла на полное подчинение Директории. Государственное совещание в Уфе, конечно, ни в какой степени не могло почитаться выразителем мнения всей России. Единственными нефиктивными представителями на этом совещании были сибиряки и казаки, и ясно, что они очень неохотно шли на подчинение полусоциалистической, избранной на партийном съезде власти, к тому же претендовавшей на всероссийское значение.

Однако и в Сибири далеко не все шло так гладко, как этого бы хотело сибирское правительство. Дальневосточные правительства Хорвата, Дербера и Семенова, в сущности, совсем не признавали омского правительства, и Вологодский в сентябре выехал на Дальний Восток для переговоров с ними[331]. Конечно, помимо желания заставить их признать главенство Омска сибирское правительство стремилось и непосредственно завязать с союзниками, высаживавшимися во Владивостоке. Это последнее желание, однако, потерпело полное фиаско.

Совсем не благополучно было и в самой Сибири. Еще на втором совещании в Челябинске в августе произнесенная командующим Сибирской армией генералом Гришиным на банкете речь послужила поводом для его удаления и к замене его генералом Ивановым (более известным под псевдонимом Иванов-Ринов). По словам управлявшего делами Сибирского правительства Гинса, увольнение Гришина было политической интригой, но вместе с тем тот же Гинс характеризует Гришина как «маленького, честолюбивого и самоуверенного человечка, не умевшего вести большой игры и доверявшего случайным людям»[332]. Занявший его место Иванов 6 сентября покончил с остатками демократических бирюлек Гришина и восстановил в армии погоны, чинопочитание и военную иерархию. Конечно, эта эволюция была совершенно естественной, и Гришин, игравший и направо и налево, давно уже переиграл, что и привело к его удалению.

Такая же глухая борьба шла и между сибирским правительством и областной Сибирской думой. Думу зачем-то созвали в Томск 15 августа, с тем чтобы распустить ее 20-го.

Затем постепенно стало распадаться и само сибирское правительство, и на смену его с 24 августа выдвинулся деловой кабинет под названием Административного совета, которому с 7 сентября «на время отсутствия большинства членов Совета министров» передавалась вся полнота власти, что ввиду отсутствия в Омске большинства членов сибирского Совета министров фактически передавало власть в руки Административного совета.

Насколько неблагополучно складывались все эти сложные взаимоотношения, показывают те инциденты, которые разыгрывались в Омске во время государственного совещания в Уфе и поездки Вологодского на Дальний Восток.

За два дня до избрания Директории начальник гарнизона полковник Волков арестовал прибывших в Омск двух членов сибирского правительства и одного члена Сибирской областной думы, которого сибирские министры хотели кооптировать в состав правительства. Министров под арестом заставили подписать прошение об отставке, а арестованный член Сибирской думы Новоселов «был убит при попытке бежать». Это был, так сказать, переворот справа, так как арест двух сибирских министров обеспечивал суверенитет, переданный ему на время отсутствия кворума Совета министров, Административного совета. Последний действовал во всем этом несколько странно. Полковника Волкова он постановил устранить от должности, отставку арестованных министров принял, а их самих освободил. После этого, однако, сейчас же произошел переворот слева – чехи, в свою очередь, арестовали товарища министра внутренних дел (члена Административного совета) Грацианова и полковника Волкова[333]. Но к этому времени уже была избрана Директория, и она постановила вернуть отставку арестованных сибирских министров, а для расследования всего дела послать в Омск эсера Аргунова.

Вся эта неразбериха еще осложнялась трениями в переговорах Вологодского с дальневосточными правительствами.

На фоне всех этих политических ссор фронт продолжал разваливаться, и вопрос об объединении командования, конечно, далеко превосходил по своему значению и уфимское совещание, и омские «инциденты».

На следующий же день после избрания Директории на генерала Болдырева было возложено «верховное главнокомандование всеми Российскими вооруженными силами»[334], а его заместителем был избран генерал Алексеев. Хотя это и можно, пожалуй, объяснить отсутствием генерала Алексеева в Уфе, но все же, сравнивая фигуры генералов Алексеева и Болдырева, такая редакция невольно вызывает улыбку. Не проще ли было сделать Болдырева заместителем? Во всяком случае подобная постановка вопроса, конечно, была неприемлемой для южных армий.

Кто же был этот новый российский Верховный главнокомандующий?

Генералу Болдыреву в день его избрания было лишь 43 года. Перед войной он был полковником Генерального штаба, в мае месяце 1914 г. защитившим профессорскую диссертацию в Военной академии. На войне он был начальником штаба дивизии, командиром полка и с осени 1916 г. – генерал-квартирмейстером штаба Северного фронта. После революции, за шесть месяцев, он, перескочив несколько ступеней, стал командующим 5-й армией. В общем, генерал Болдырев был типичным рядовым офицером Генерального штаба, каких в армии были десятки. Правда, что у него были «революционные» заслуги в виде его крестьянского происхождения и резко выявленного им за 1917 г. «демократизма»[335].

Впечатления нового Верховного главнокомандующего были очень пессимистическими. Народная армия, по его словам[336], обратились «в тонкую паутину, которая начала легко рваться под напором красных. Надо было быстро привести в готовность только что мобилизованные силы Сибири и бросить их за Урал… В этот начальный организованный период, конечно, нечего было и думать о широких стратегических заданиях. Важно было только наметить предельный рубеж, на котором можно было бы задержать красных и выиграть столь необходимое время для переформирования, перегруппировки и – что самое важное – для подхода резервов из Сибири. Не исключалась возможность отхода до перевалов через Уральский хребет[337]. Это, конечно, ставило в очень тяжелое положение Уральское казачье войско и значительно затруднило бы связь с южной Добровольческой армией».

Перенос центра тяжести на Пермское направление был, однако, уже предрешен. Помимо причин чисто политических (см. гл. 6) северное направление становилось направлением «сибирским» в отличие от Самарского направления Комуча. Потеря Казани и Симбирска увеличивала удельный вес Сибири, и Сибирь не хотела давать своих пополнений на Самарский фронт Народной армии.

Избрание всероссийской власти еще более уменьшало значение Самарской армии. Наконец из Восточной Сибири стали подходить и эшелоны чехов Гайды, после захвата Новониколаевска и Омска (в конце мая – начале июня) двинувшегося на восток и очистившего от большевиков Иркутск (13 июля). Теперь эшелоны Гайды были вновь повернуты союзниками на Урал, и они направлялись на Екатеринбург. При этом, как это ни кажется странным, чешский фельдшер – авантюрист Гайда[338] выдвигался сибирским правительством в командующие Сибирской армией[339]. Что Екатеринбургское направление Сибирь считала «своим», подчеркивает и Болдырев, когда, защищая северное направление, он говорит: «Эти обстоятельства (правительство Чайковского и английское снабжение из Архангельска) в связи с большими возможностями усиления Екатеринбургской группы сибиряками и подходящими с генералом Гайдой чехами – все это указывало на целесообразность пожертвовать большими выгодами южного направления в пользу северного»[340].

Итак, на Восточном фронте политика тянула генерала Болдырева на север. Все возраставшее значение Сибири еще больше его толкало на Пермь. Таким образом, стратегия принесена в жертву политическим симпатиям Болдырева и желанию Сибири иметь свое собственное операционное направление, независимое от Самары и Народной армии. При этом, объединив командование на всем Урало-Волжском фронте в руках также ставшего генералом чеха Сырового, а на Урало-Оренбургском казачьем фронте – в руках атамана Дутова, сам генерал Болдырев «не имел возможности лично осмотреть войска и детально ознакомиться с положением на фронте»[341].

Ясно, что при таких условиях ждать улучшения положения белого Восточного фронта не приходилось.

Под Царицыном Ворошилов, развивая свое наступление, продолжал выдвижение по левому берегу Дона к линии р. Сале с целью освобождения обложенных казаками местных большевиков в слободах Орловке и Мартыновке (по р. Салу). К 20 сентября красный Царицынский фронт тянулся по Дону от устья р. Иловой до ст. Нагавской протяжением примерно в 200 км.

Однако в 20-х числах сентября донцы вновь перешли во второе наступление против Царицына. При поддержке частей вновь сформированной постоянной армии, генералу Мамонтову удалось оттеснить красных с линии Дона и к середине октября вновь окружить Царицын, подойдя у Пичуги, Воропанова и Сарепты на 15 км к городу и разъединив Камышинскую и Царицынскую группу красных (у Пичуги). Положение Царицына в середине октября, так же как и в августе, было почти критическим. Однако и второе (октябрьское) окружение не дало донцам Царицына. Спасла Ворошилова на этот раз дивизия Жлобы, пробившаяся с Северо-Кавказского фронта и ударившая во фланг Мамонтову. Удар Жлобы заставил донцов вновь отойти от Царицына и остановиться на линии Дона и у ст. Жутово на железной дороге Царицын – Тихорецкая. В общем, Донской фронт и после второй попытки захвата Царицына опять откатился на 50–80 км от города.

История маневра Жлобы очень интересна, так как она показывает взаимоотношения Царицынской и Северо-Кавказской операций.

Еще в первых числах июля, после поворота Добровольческой армии на Тихорецкую, Жлоба, командовавший 1-й дивизией в армии Сорокина, был командирован в Царицын. Пробравшись через Добровольческий фронт у Ставрополя, Жлоба в шесть дней на трех автомобилях с пулеметами через Астрахань пробрался в Царицын, где от Ворошилова получил 13 грузовиков и 200 тыс. патронов, которые он опять тем же путем, в шесть суток, привез из Царицына в Армавир[342]. Получив приказ от «Царицынской тройки» привести дивизию в Царицын, Жлоба, несмотря на упорное противодействие Сорокина, все-таки приказ исполнил и кружным путем, через Св. Крест и калмыцкие степи вышел к Царицыну, чем и выручил Царицынскую группу красных.

И снабжение Северного Кавказа из Царицына, и удар в правый фланг Мамонтова красных Северо-Кавказской группы еще раз подчеркивают ту тесную связь, которая существовала между Царицыном и Северо-Кавказским фронтом.

Конечно, «Царицынская тройка» лучше отдавала себе отчет в общем положении, чем Сорокин. Уход Жлобы с Северного Кавказа, может быть, и стоил красным потери имевших чисто местное значение пунктов вроде Армавира или Невинномысской, но зато спас Царицын. Клин, забитый красными по Нижней Волге, уцелел, и это по-прежнему разъединяло Южный и Восточный фронты и, угрожая донцам, обеспечивало тыл Северо-Кавказского фронта красных.

В то время как донцы вторично пытались овладеть Царицыном, Добровольческая армия в 500 км к югу приступала ко второй операции на Кубани, имевшей задачу освобождения восточных отделов Кубанской области. Операция эта по-прежнему развивалась в двух направлениях: попытка окружения Сорокина между Кубанью и Лабой и противодействие движению таманцев от Туапсе на Армавир. Узлом обеих операций являлся расположенный на берегу Кубани на пересечении Владикавказской и Туапсинской железных дорог Армавир.

На фронте против Сорокина генерал Деникин вел наступление по двум направлениям: от Кавказской на Армавир и от Ставрополя и с востока (партизаны Шкуро) на Невинномысскую (пересечение Владикавказской железнодорожной магистрали с Кубанью).

Удар дивизии генерала Боровского от Ставрополя и партизан Шкуро на Беломечетинскую привел к захвату Невинномысской (15 сентября)[343]. Этот же удар по сообщениям Сорокина позволил и дивизии полковника Дроздовского овладеть Армавиром (19 сентября). Таким образом, к 20 сентября Сорокин был отброшен на западный берег Кубани и отрезан от своих тылов.

Менее удачно сложилась обстановка на фронте против таманцев.

Наперерез таманцам из Екатеринодара генералом Деникиным была брошена к Белореченской (на Туапсе-Армавирском шоссе) кубанская дивизия генерала Покровского, вскоре вошедшего в связь с восставшими кубанцами генерала Геймана в Майкопе. Однако Ковтюх, пробиваясь к Армавиру, 16 сентября соединился с Сорокиным. Преследовавшие таманцев от Новороссийска добровольцы заняли 8 сентября Туапсе, но встретились в Сочинском округе с грузинами, что привело к созданию нового грузинского фронта (хотя обе стороны были врагами большевиков).

В результате сентябрьских операций Добровольческой армии Северо-Кавказская группа большевиков оказалась зажатой между Кубанью и Лабой в положении, как его характеризует генерал Деникин, «почти стратегического окружения»[344]. Теоретически это, несомненно, было стратегическим окружением. Действительно, с запада и на Лабинском фронте у Петропавловской и Дондуковской стояла конная дивизия генерала Врангеля[345], по р. Фарсу – генерал Покровский, а от Армавира вверх по Кубани до Баталпашинской – дивизии полковника Дроздовского, генерала Боровского и полковника Шкуро. Наконец, с юга тянулся Главный Кавказский хребет. В этом мешке, местами шириной лишь 50 км, столпились армия Сорокина и таманцы. Однако практически это означало окружение по обводу в 250 км 150 тыс. при 200 орудиях красных[346] 35–40 тыс. при 100 орудиях добровольцев. Четверное превосходство в численности и двойное в артиллерии при подобной растяжке фронта, конечно, делали это окружение совершенно иллюзорным. Угроза окружения, созданная маневром, не могла быть приведена в исполнение и из-за недостатка сил, и, главное, из-за чрезмерного растяжения фронта.

Между тем красные, хотя и окруженные Добровольческой армией, не потеряли еще активности, а подход Таманской группы сильно поднял дух и частей Сорокина. К тому же ватаги таманцев и Сорокина были (к концу сентября) переформированы в Таманскую армию (две пехотные и одна кавалерийская дивизии) под командованием Матвеева и пять колонн и отдельный кавалерийский корпус. Во главе же Северо-Кавказского фронта был поставлен Революционный военный совет во главе с неким Полуяновым, в состав которого вошел и Сорокин.

Вскоре красные и сами перешли в наступление. Таманцы двинулись к Армавиру и, захватив его (26 сентября), установили этим связь с Сорокиным по Владикавказской железной дороге. Одновременно с этим и Сорокин выбил генерала Боровского из Невинномысской (28 сентября), и, таким образом, связь по Владикавказской железнодорожной магистрали была восстановлена.

К тому же «в эти дни, – пишет генерал Деникин[347], – когда Сорокин атаковал Невинномысскую, Шкуро, тяготевший по мотивам нестратегическим к Кисловодску, повернул на юг и 25 сентября с боя взял этот город»[348].

Таманская армия заняла северо-западный фас красного фронта, а одна из колонн Сорокина была выслана на Владикавказ для борьбы с восставшими терцами. Стратегическое окружение конца сентября оказалось иллюзией. Инициатива действий начала определенно переходить к красным. К тому же отдельные красные отряды, или так называемая Ставропольская группа, действовавшие в калмыцких степях между Великокняжеской и Ставрополем, также перешли в наступление на линию р. Егорлыка (2 октября у Преградного), угрожая ст. Торговой (от Преградного до Торговой лишь 70 км) и связи Добровольческой армии с Доном.

Расхождение донцов на Царицын и Добровольческой армии к Ставрополю неизбежно ставило под угрозу сообщения Добровольческой армии с ее базой – Доном и не могло не отвлекать на это направление значительных сил Добровольческой армии. Царицын все время давил на тылы Добровольческой армии.

С востока и севера Ставрополь прикрывался (у с. Петровского) сформированной осенью 2-й кубанской дивизией полковника Улагая. Однако ее уже было недостаточно, и генералу Деникину пришлось выслать против наступавших на линию р. Егорлыка красных импровизированный отряд генерала Станкевича.

Несмотря на удачные действия генерала Станкевича (на р. Егорлыке) и полковника Улагая (восточнее Петровского), угроза с севера не была окончательно устранена, и генералу Деникину пришлось для ее ликвидации выслать еще и дивизию генерала Боровского из Ставрополя, переведя на ее место дивизию полковника Дроздовского, а против Армавира выдвинуть 1-ю дивизию генерала Казановича. Перегруппировка была закончена к 15 октября, и лишь 19 октября степные группы большевиков были разбиты у Терновки (в 50 км севернее Ставрополя).

Все попытки Добровольческой армии сжать кольцо, в которое были зажаты большевики, однако, привели лишь к выдвижению крайнего правого фланга (Покровский) с линии р. Фарса на р. Лабу (1 октября).

Между тем красные, овладев Армавиром и Невинномысской, т. е. обеспечив за собой владение Владикавказской железной дорогой, решили окончательно захватить в свои руки инициативу. На этой почве, однако, разгорелся спор между Матвеевым и Сорокиным. Первый настаивал на движении через Кавказскую на Царицын, второй предлагал через Петровское и Святой Крест[349]. Сейчас очень трудно установить оперативные планы этих двух совершенно, конечно, безграмотных в военном отношении красных «вождей». Несомненно, однако, что оба они все-таки как-то выражали, хотя бы примитивно, идею тяготения Северо-Кавказского фронта на Астрахань и Царицын.

Восстание на Тереке и события в Закавказье, где 15 сентября турки заняли Баку (что вызвало эвакуацию англичан обратно в Энзели и отход отряда Бичерахова в Дагестан), настойчиво требовали базирования Северного Кавказа не по Владикавказской железнодорожной магистрали, а на северо-восток. От Ставрополя до Астрахани свыше 400 км по грунтовому пути через пустынные степи. Поэтому примитивное мышление Матвеева, вероятно, отражало желание красных во что бы то ни стало пробиться к железной дороге, связывавшей их с Царицыном, куда их, несомненно, тянуло и царицынское командование красных.

Конечно, план Сорокина грамотнее, а идеи Матвеева отражали лишь те сумбурные представления об обстановке, которая разделялась рядовой массой красных – «пробиваться к своим», т. е. к Царицыну. Как пробиться – об этом, конечно, Матвеев мог судить лишь на основании своего партизанского опыта. Однако обстановка на Северном Кавказе в октябре 1918 г. была уже не та, к которой привык Матвеев при действиях его ватаг в Таманском отделе летом. Революционный военный совет определенно проводил переформирование полчищ Сорокина в армию, не остановившись при этом и перед расстрелом Матвеева, тянувшего в сторону партизанщины.

Приняв план Сорокина, Революционный военный совет, однако, не принял во внимание, что Сорокину, совершенно так же как и Матвееву, было органически неприемлемо «регулярство» и что ему совсем не улыбался переход с положения «самостоятельного главковерха» на Северном Кавказе на роль командующего армией, подчиненного директивам центра.

Нехитрый план Сорокина вылился в директиву 7 октября, по которой наиболее боеспособные части (Таманская армия Ковтюха) перебрасывались по железной дороге с фронта между Армавиром и Лабой в Невинномысскую, откуда, усиленные частями Сорокина, переходили в наступление на север для захвата Ставрополя. Удар же по Ставрополю прикрывался заслоном по линии Армавир – Упорная, т. е. расположение красных приобретало очертания острого исходящего угла, обращенного своей вершиной (Армавир) на северо-запад.

Отход красных с линии Лабы на фронт Армавир – Упорная был обнаружен (взрыв красными моста через Лабу у Коше-Хабля) в ночь на 14 октября. Все три дивизии Добровольческой армии на южном берегу Кубани сейчас же перешли в наступление. Атака генералом Казановичем Армавира была, однако, 14 октября отбита красными с большими потерями, главная тяжесть которых легла на только что сформированный сводно-гвардейский пехотный полк. Наступление конницы генерала Врангеля и Покровского было более успешным, и, хотя и с очень упорными боями, им все же удалось к 20 октября выйти с линии р. Лабы на линию р. Урупа, продвинувшись в среднем за неделю на 50 км.

На линии Урупа, однако, красные удержались. Из воспоминаний генерала Деникина видно, что наступление с линии Лабы было вызвано неправильным представлением командования Добровольческой армии о плане большевиков.

«К концу сентября (т. е. к середине октября по новому стилю), – пишет генерал Деникин, – относится также перемена стратегического плана большевистского командования: было решено, оставив Кубань и прикрываясь сильным арьергардом на Лабе и у Армавира, отступать на юго-восток в общем направлении на Невинномысскую (курсив генерала Деникина)»[350].

Как мы сейчас знаем, такого плана не было, а отход с Лабы находился в связи с захватом Ставрополя (план Сорокина).

Генерал Врангель не скрывает[351], что, отходя, большевики продолжали драться. Особенным упорством отличались бои 15 октября у Синюхских хуторов (на полпути между Урупом и Лабой), и выход на линию Урупа потребовал от дивизий генералов Врангеля и Покровского немалых усилий. Сопоставляя это с тем, что линией фронта заслона красными намечался рубеж Армавир – Урупинская – Упорная[352], видно, что генералы Врангель и Покровский не только преследовали красных, но и сбивали их с рубежа, избранного ими для прикрытия Ставропольского наступления.

Отход до Урупа заслона красных, ставил под вопрос возможность обеспечения Ставропольского наступления с запада. К тому же и с юга партизаны Шкуро очистили 7 октября Кисловодск и были привлечены в район армии, чем вновь стали угрожать тылам красных на восточном берегу Кубани.

Итак, к 20 октября красный клин по Кубани и Лабе сузился до клина по Кубани и Урупе с острой вершиной у Армавира.

Наступление главных сил красных на Ставрополь началось 23 октября.

Одновременно с этим, однако, Сорокин решил расправиться и с Северо-Кавказским ЦИКом, стремившимся ограничить его единоличную власть, и расстрелял председателя ЦИКа и члена Революционного военного совета. Сорокин, однако, переоценил свои силы и должен был после этого бежать, так как фронтовой совет в Невинномысской объявил его вне закона. К началу решительного сражения северокавказские армии остались поэтому без главнокомандующего.

Исходное положение красных перед началом наступления на Ставрополь сводило эту операцию к двум одинаково важным для ее успеха действиям: прорыву Добровольческого фронта севернее Невинномысской и обороне линии Урупа с Армавиром, являвшимся как бы шарниром, вокруг которого отворачивался северный фас красного фронта, наступавшего на Ставрополь.

Первая задача была решена красными легко, так как против всей Таманской армии, усиленной еще двумя колоннами из прежней армии Сорокина, стояла лишь одна дивизия Дроздовского (2-я пехотная и 2-я Кубанская дивизии в это время были отвлечены ликвидацией наступления красных в калмыцкой степи, севернее Ставрополя). Таманцы, переправившись через Кубань 24 октября, двумя группами повели наступление на Ставрополь через Темнолесскую и Татарку. Ночной атакой таманцев 29 октября дивизия полковника Дроздовского была сбита с занятой ею в 10 км южнее Ставрополя позиции. 30 октября Ставрополь был занят красными.

Для штурма таманцами был избран оригинальный прием.

«Начальнику артиллерии было приказано: без пристрелки точно определить расстояние до оборонительных позиций противника и до наступления темноты произвести наводку всех орудий и ждать условного сигнала… Для атаки были выдвинуты две штурмовые колонны, и туда же были направлены два оркестра музыки для поднятия духа бойцов… В 24 часа по данному сигналу открыла огонь артиллерия, которая в течение получаса обстреливала позиции противника из 18 орудий… В половине первого часа 29 октября показалась луна. Соответственными сигналами артиллерийский огонь был прекращен, а пехоте удалось подойти вплотную к расположению противника и с криками «ура» ворваться в его окопы…»[353]

Любопытно, что тот же прием ночной атаки был применен таманцами и при разгроме ими грузинской дивизии у Туапсе, и при прорыве заслона Покровского у Белореченской. Этот прием верно использовал сильные стороны таманцев – их численное превосходство и несомненный порыв, парализуя в то же время их слабые стороны – дезорганизацию и техническую слабость.

Захват Ставрополя ставил перед красными вопрос о дальнейшем плане действий. Никакого плана, однако, не было. Главнокомандующий Сорокин был объявлен вне закона, командующий таманской армией Ковтюх заболел тифом, и скопившимися в Ставрополе красными командовало одновременно несколько случайных начальников.

Как это ни может показаться странным, но 1 ноября Сорокин прибыл в Ставрополь, где был сейчас же арестован и застрелен на допросе одним из таманских командиров «в отместку за расстрел им таманца Матвеева»[354].

В Ставрополе началась анархия. «Этот период безвластия, – пишет Ковтюх, – тяжело отразился на всей участи Северного Кавказа. Таманская армия, заняв Ставрополь, около 20 суток стояла на месте, отражая попытки возвратить Ставпрополь, и ждала дальнейших распоряжений»[355]. Никаких «распоряжений», однако, ниоткуда не последовало.

Между тем дивизия Дроздовского была усилена спешно притянутыми генералом Деникиным из калмыцкой степи дивизиями Боровского и Улагая, которые к 31 октября развернулись в 15 км севернее Ставрополя.

Одновременно с этим генерал Деникин начал и свой контрманевр, атакуя красный заслон по Урупу. Уже 26-го генерал Казанович (в третий раз за осень 1918 г.), и теперь уже окончательно, захватил Армавир, а генерал Покровский 31-го, переправившись через Уруп, захватил ст. Невинномысскую. Красный заслон по Урупу этим был отрезан от своих сообщений и толпами бросился пробиваться через Невинномысскую. Удар пробивавшихся красных, правда, выбил генерала Покровского из Невинномысской, но зато дал возможность генералу Врангелю нанести решающий удар через ст. Безскорбную на ст. Овечку (4 ноября). Удар же генерала Врангеля, в свою очередь, помог генералу Покровскому с партизанами Шкуро вновь, и уже окончательно (в четвертый раз за осень 1918 г.), овладеть 5 ноября Невинномысской.

Занятие всей Владикавказской магистрали южнее Ставрополя, отбрасывая красных от Терека, одновременно с этим зажимало их в клещи.

Концентрическим наступлением всех своих дивизий генерал Деникин с 5 ноября начал окружение Ставрополя. Однако несмотря на царившую в Ставрополе анархию, таманцы все-таки отбивались, стремясь сохранить путь отхода на Петровское и Святой Крест. 13 ноября они сами перешли в контратаку, чтобы отогнать охватывавших их с севера добровольцев и этим открыть себе путь отхода. Контратака удалась, и части 2-й и 3-й дивизий были отброшены на Дубовку и Пелагиаду, причем был тяжело ранен полковник Дроздовский[356]. Генерал Врангель, однако, ударил в левый фланг наступавших на север большевиков и 14 ноября захватил Ставрополь. Красные, «потеряв почти половину своего состава»[357], отошли к Благородному и заняли фронт в 70 км восточнее Ставрополя за р. Калаус по линии Петровское – Минеральные Воды (имея на правом фланге таманцев). «От Таманской армии, – пишет Ковтюх, – остались жалкие остатки, разутые, раздетые и без патронов»[358]. Остальные войска Северного Кавказа «с отходом таманцев из Ставрополя также были сбиты противником с занимаемых позиций и постепенно превращались в деморализованную толпу»[359], остановившуюся на фронте южнее таманцев, но удержавшую все-таки за собой ст. Минеральные Воды.

Тяжело, однако, обошелся Ставрополь и Добровольческой армии.

«Основные части Добровольческой армии во второй раз (первый – в 1-й Кубанский поход), казалось, гибли, – пишет генерал Деникин, – 2-ю, 3-ю дивизию, несколько пластунских батальонов пришлось вывести на длительный отдых для формирования и пополнения… В добровольческих полках, проведших через свои ряды помногу тысяч людей, оставалось налицо 100–150 штыков»[360].

Армавир и Ставрополь обошлись русской контрреволюции дороже Казани, Самары и Симбирска, и все-таки за р. Калаусом создался новый красный фронт, тянувший Добровольческую армию все дальше и дальше на восток, к Каспийскому морю.

Дни ставропольских побед Добровольческой армии были, однако, и днями разгрома восставшего Терского казачества. Дезорганизованное с самого его начала, разбившееся на ряд очагов и ориентаций, Терское восстание к тому же осложнялось и давнишними спорами казаков с коренным туземным населением Терского края. Несмотря на захват Моздока и Прохладной еще в июле и даже на временный захват восставшими в августе терской столицы – Владикавказа и осады ими Кизляра и Грозного, терского фронта как единого целого никогда не существовало. Симпатии его политических руководителей тянули к Петровску, куда перешел после занятия в середине сентября Баку турками отряд Бичерахова, брата главы терского повстанческого правительства. Симпатии военных руководителей восстания определенно тянули к Добровольческой армии, с которой к тому же терцы связались с 22 сентября. Однако ни Добровольческая армия, ни Бичерахов реально помочь были не в состоянии, и в течение ноября месяца все очаги Терского восстания были подавлены красными.

Первым был сломлен ближайший к Добровольческой армии очаг района Прохладной – Моздока, а вскоре затем красные освободили и Грозный и Кизляр. Терцы рассыпались. Часть ушла через Кабарду в Баталпашинск на соединение с Добровольческой армией, часть, с правительством – к Бичерахову в Петровск, остальные разбежались по станицам или ушли в горы.

Подавление Терского восстания при отходе красных от Ставрополя на линию Калаус, конечно, было для красных вопросом первостепенного значения, давая им обеспеченный тыл в лице Терского края. Не меньшее значение имело это и для белых, так как новый фронт на Калаусе этим сразу приобретал устойчивость и давал возможность красным оправиться от ставропольского разгрома.

Терское восстание летом и осенью 1918 г. было слишком удалено от района действий Добровольческой армии. К ноябрю, когда оно могло оказать решающее влияние на Кавказский фронт красных, оно кончилось, и кончилось как раз в ту минуту, когда получило смысл в общем ходе вооруженной борьбы.

Итак, пятимесячная борьба Добровольческой армии на Северном Кавказе закончилась освобождением Кубанской области, но не разгромом красных на Северном Кавказе.

Перенос штаба Добровольческой армии в Екатеринодар дал ему наконец ту «оседлость», которая позволила при командовании создать и политический орган в виде особого совещания. Несомненно, что орган этот мыслился командованием Добровольческой армии именно как орган политический. Административное управление несколькими уездами Черноморской и Ставропольской губерний не требовало сложного аппарата и осуществлялось военными губернаторами в Новороссийске и Ставрополе (полковники Кутепов и Глазенап). Положение об особом совещании, не при командующем армией, а при верховном ее руководителе, т. е. генерале Алексееве, было утверждено 31 августа. Представителем особого совещания являлся сам генерал Алексеев. Однако смерть генерала Алексеева 8 октября объединила командование и управление в лице главнокомандующего генерала Деникина. Особое совещание поэтому стало некоторым административно-законодательным органом при главнокомандующем, но окончательно круг ведения особого совещания был сформулирован лишь Положением 15 февраля 1919 г.

Параллельно с борьбой за Царицын и за Кубань фронтом на восток Южный контрреволюционный фронт продолжал борьбу и на Московском направлении, на северозападных границах Донской области. Центр тяжести усилий здесь был направлен на Воронеж, вдоль основной магистрали Москва – Ростов.

Первой целью донцов была рокадная линия Балашов – Лиски, для захвата которой главные усилия были направлены вверх по левому берегу Дона.

8 сентября донцы заняли Калач, 5 октября – Павловск и ст. Бутурлиновку. Все попытки образовавшейся на Воронежском направлении 8-й армии красных приостановить продвижение донцов, однако, отражались действовавшим здесь генералом Гусельщиковым (с Гундуровским полком). В середине ноября гундуровцы Гусельщикова вновь наголову разбили красных у Васильевки (в 30 км северо-восточнее Бутурлиновки) и овладели Бобровым, а 23 ноября – и Лискинским узлом на рокадной железной дороге Балашов – Лиски. Одновременно с этим донцам приходилось бороться с красными и на Балашовском направлении, но и там к 23 ноября им удалось отбить одно время подходившие было уже к Дону части 9-й красной армии и выйти на северо-восточную границу Донских земель.

Вооруженная борьба на северном Донском фронте, однако, сразу ставила вопрос о дальнейших ее этапах. Освобождение Дона, казалось казакам, было уже закончено. Дальнейшее уже выходило за пределы чисто донских задач. Еще в августе генерал Краснов, учитывая эти настроения, стремился к созданию «русской» армии на северной границе Донских земель (см. гл. 6). Попытка эта, однако, оказалась неудачной.

Приказом донского атамана от 13 октября было объявлено о формировании Особой Южной армии в составе трех корпусов Воронежского (бывшая Южная армия), Астраханского (бывшая Астраханская армия) и Саратовского (бывшая Русская Народная армия). Все эти три корпуса действовали на трех различных направлениях, вне всякой связи друг с другом, и формирование Особой Южной армии, конечно, приходится рассматривать не как создание нового фронта, а лишь как стремление генерала Краснова постепенно заменить казачьи ополчения на трех основных направлениях Донского фронта (Царицынском, Балашовском и Воронежском) «русской» армией для наступления в глубь России.

Во главе этих армий с начала ноября стал по приглашению генерала Краснова престарелый генерал Н. И. Иванов (бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом в начале мировой войны).

Поставленная на Воронежской магистрали Южная армия (или, точнее, Воронежский корпус) прочно обосновалась в Кантемировке (в Богучарском уезде Воронежской губернии в 30 км от донской границы), но наступать до окончательного своего формирования она не хотела и не могла.

В «корпусе» Южной армии, пишет генерал Краснов, «едва насчитывалось 2000 человек. Из них не более половины были боеспособны, остальные были священники, сестры милосердия, просто дамы и девицы, офицеры контрразведки, полиция (исправники и становые), старые полковники, расписанные по должностям командиров несуществующих полков, артиллерийских дивизионов и эскадронов и, наконец, личности, жаждущие должностей губернаторов, вице-губернаторов и градоначальников с более или менее ярким прошлым…

Вся эта публика наполнила Кантемировку шумом и скандалами. Семенов (командующий этой группой. – А. З.) начал водворять по уездам Воронежской губернии, только что очищенным казаками, земскую полицию старого режима со всеми ее недостатками – взятками и лихоимством…

Это так не согласовывалось с обещаниями атамана и его программой, так не соответствовало вожделениям населения, что возбудило общее неудовольствие, вылившееся местами в бунты, усмирять которые пришлось казакам…

В боевом отношении армия эта немногого стоила»[361].

Еще более резкий о ней отзыв дает исполнявший должность начальника штаба генерала Н. И. Иванова генерал Залесский[362].

«Формирования, – писал он, – шли медленным темпом, и к концу октября 1918 г. Южная армия едва насчитывала 9000 штыков. Это за четыре месяца формирований… К концу октября 1918 г. донские казаки уже принесли колоссальные жертвы в борьбе с большевиками, они не только очистили свою область от большевиков, но заняли значительную часть Воронежской губернии. Южная армия в борьбе этой еще не участвовала».

Во главе этой Южной армии стоял генерал Семенов. «Казаки несли большие потери, истощая последние силы, фронт их растягивался, нужна была поддержка. Генерал Гусельщиков неоднократно обращался к генералу Семенову, прося его начать наступление вдоль железной дороги Кантемировка – Лиски. Но генерал Семенов отказывал, ссылаясь на недостаток оружия и одежды». В конце концов Южная армия была передана в подчинение командующего Северо-Западным фронтом донских армий генерала Иванова (лишь однофамилец командующего Особой Южной армией генерала Н. И. Иванова), и только 7 ноября генерал Семенов со своей дивизией выступил на фронт. Объезжавший фронт Южной армии генерал Залесский в ноябре дает еще более безотрадную картину: «Все, что он видел, производило отрицательное впечатление – бестолковщины, вялости, кустарности и отсутствия твердой направляющей руки. К тому же вся организация шла неправильным путем: вместо того чтобы создать полк, потом бригаду, дивизию и т. д., идя от мелкой единицы к крупной, сразу создали много штабов и много кадров…

В результате всюду штабы, всюду учреждения, кадры новых формирований, а бойцов на фронте нет. На 3000 штыков, находящихся на фронте, имеются в тылу более 40 штабов, управлений и учреждений…

Неудивительно, что при этих условиях оказалось, что в Южной армии числится около 20 000 ртов, а на фронте она имеет только 3000 штыков»[363].

Немногим лучше обстояло дело в Саратовском и Астраханском корпусах. Вот как их описывает генерал Краснов: «Самозванный астраханский атаман, князь Тундутов, гордо именовавший себя другом императора Вильгельма, оказался пустым и недалеким человеком, готовым на всяческую интригу, и очень плохим организатором. Он играл роль не то царя, не то полубога у калмыков, то предлагал себя и всех калмыков в полное распоряжение атамана, носился с фантастическим проектом создания особого юго-восточного союза, возглавляемого «великим атаманом», то, напротив, грозил идти со своими калмыками против Донского Войска. Его калмыки были босы и оборванны, сидели на двухлетках и трехлетках, большинство не имело седел и оружия. Он был нестрашен и неопасен, но беспокойства и тревоги давал много. Астраханский «корпус» численностью около 3 тыс. пехоты и тысячи конных, несмотря на всю безалаберность управления, все-таки хорошо дрался и довольно крепко оборонял восточные степи за Манычем от бродячих шаек красной гвардии…

Саратовский корпус никак не мог вырасти больше бригады. Бригада эта, составленная преимущественно из крестьян и крепко их ненавидевшая, отлично дралась вместе с казаками на Царицынском, Камышинском и Балашовском направлениях»[364].

Для наступления в глубь России эта «русская» армия не годилась, не могла она дать и смену донцам. Вся эта затея распалась.

Однако основная идея генерала Краснова была верной. Дон был базой, на которой должна была формироваться общерусская армия, способная к решению общерусских задач. Задача Дона была прикрыть эти формирования. И Дон их прикрыл.

Причины неудачи лежали не в основном замысле, а в исполнении. Несочувствие Добровольческой армии этим формированиям[365] сразу поставило под вопрос возможность их осуществления. В общерусском масштабе авторитет Добровольческой армии стоял выше авторитета Донского атамана, и генерал Краснов не был в состоянии наперекор командованию Добровольческой армии создать русскую армию. Для решения общероссийских задач осенью 1918 г. нужно было согласие носительницы общерусской идеи – Добровольческой армии. Без соглашения с генералом Деникиным и даже вопреки ему формирование общерусской армии было не под силу генералу Деникину и было заранее обречено на неуспех. И это тем более что в связи с начавшимся с осени 1918 г. поражением Германии авторитет Добровольческой армии, верной союзникам, непрерывно рос, а авторитет Донского атамана, «связанного» с немцами, непрерывно падал.

Военное положение центральных держав после июльских и августовских неудач на французском фронте еще более ухудшилось к сентябрю, и 15-го прорыв союзниками между р. Вардаром и Черной на Салоникском фронте поставил их перед лицом неизбежной и близкой катастрофы. Салоникский прорыв предрешал отпадение Болгарии от коалиции и ставил на очередь угрозу Константинополю. Немцы вынуждены были прекратить посадку частей, предназначенных для оккупации Баку, и вновь стали снимать дивизии с русского фронта для создания нового, Балканского. В германской Ставке уже 13 августа на совещании в Спа впервые зародилась мысль о мире, а 28-го генерал Людендорф определенно потребовал от правительства предложения державам Согласия условий перемирия.

И вот в этих условиях заседавший с 28 августа донской круг должен был избрать атамана. Круг всячески оттягивал выборы, и на нем стала намечаться оппозиция генералу Краснову. Чем хуже становилось положение немцев на фронте, тем более, однако, они дорожили сохранением в районе оккупации расположенной к ним власти. Несомненно, только этим можно объяснить поразительное по политической близорукости письмо офицера для связи от германского главного командования на Дону майора фон Кохенгаузена генералу Краснову с целью понудить круг переизбрать его атаманом[366]. Удивительнее всего, однако, то, что это письмо в минуту начала развала германского фронта во Франции и после Салоникского прорыва все же не помешало переизбранию генерала Краснова. 26 сентября генерал Краснов был вновь избран донским атаманом 234 голосами из 338. Престиж немцев все еще стоял очень высоко, а авторитет генерала Краснова среди казаков был незыблем.

3 октября германским канцлером стал принц Макс Баденский («Министерство общественного доверия»), а 5-го Германией была послана первая нота президенту Вильсону с предложением вступить в мирные переговоры. Весь октябрь прошел в обмене нотами с президентом США, а союзные армии на Балканах вышли на линию Дуная и Марицы. 24 октября Италия прорвала австрийский фронт, 26-го ушел Людендорф (замененный генералом Гренером), и 27-го Германия капитулировала в своей ноте, согласившись на все условия Вильсона.

При этих условиях австро-германской оккупации запада и юга России наступал конец, и 2 ноября на ст. Скороходово (около Полтавы) состоялось свидание донского атамана и Гетмана Украины[367], который, почувствовав, «что опираться вечно на германские войска невозможно, что Украина одна не может существовать… решил создать тесный оборонительный союз, слившись с Доном, Кубанью, Крымом и народами Кавказа, а также самостоятельной Грузией[368].

Верная по существу идея объединения всех противобольшевистских сил, однако, в обстановке разгрома центральных держав была запоздалой. Украина без немцев сама требовала защиты и помогать кому-нибудь в борьбе с большевиками была не в состоянии. В таком же положении была и Грузия.

Договориться как полноправные стороны, обладавшие реальной силой, могли лишь Добровольческая армия и Дон. Из этой попытки, конечно, ничего не вышло, но она характера тем, что была предпринята не тогда, когда договор мог иметь значение, а тогда, когда он его потерял. Об единении, увы, русская контрреволюция обычно думала лишь тогда, когда все старания обойтись без него приводили к катастрофе.

Заседавший в сентябре донской войсковой круг не мог не заняться и вопросом об иногородних. Пресловутый «паритет» в процессе вооруженной борьбы доказал свою непригодность. Однако что-то иногородним дать было нужно. Как ни обставлять этот запутанный и больной вопрос, суть его сводилась к тому, что «паритет» ничего не давал в смысле прироста сил для борьбы, но для обеспечения «нейтралитета» иногородних что-то для них должно было быть сделано.

Иногородние зарились на «землю» и казачьи привилегии, но не хотели нести тягот казачьей службы. Казаки своей земли давать не хотели, но требовали от иногородних «службы». Решение круга было компромиссным. Он уравнял казаков и граждан в правах, отменил все сословия и привилегии и поручил правительству выработать закон «о гражданстве» с подробным указанием, какие группы населения относятся к «гражданам» Донского Войска и как это гражданство приобретается. С другой стороны, оно должно было выработать Положение о выборах депутатов в войсковой круг от граждан[369]. Редакция эта настолько туманна, что, по существу дела, практически впредь «до выработки Положения» все оставалось по-прежнему.

Земельный вопрос был решен более радикально. «По земельному вопросу круг поручил комиссии выработать законопроект, в основу которого положено образование земельного фонда из отчужденных частновладельческих земель, из такого фонда наделять землею малоземельных крестьян и казаков»[370]. Другими словами, иногородним была обещана земля, но земля чужая – не казачья…

Наконец, было решено предоставить широкую возможность перехода иногородних в казачество. «Оказачивание иногородних», однако, никакого успеха не имело. Несколько поселений, правда, перешло в казачество, но в общем это желательного эффекта, несмотря на наивные мечты социалиста-казака Агеева «О сплошном казачьем море на юго-востоке России», не вызвало.

Союзников в иногородних Дон этим проектом не приобрел, а хотя и замаскированная, но все же идея «паритета», несомненно, ослабляла тот казачий строй, на котором держалась борьба донцов с большевиками. Взамен этих обещаний иногородние ждали прирезки земли, и не только частной, но и из казачьего фонда. Лишь этой ценой можно было купить их союз и помощь в борьбе. Все остальное было паллиативами, и «иногородний» вопрос этим постановлением круга, так же, впрочем, как и раньше, решен все-таки не был…

На Волге потеря в сентябре казаками Симбирска предрешила отход и от Сызрани и Самары. Чехи стали проявлять явные признаки «усталости». Народная армия заменить их не могла. Все же внимание нового командования было уделено направлению на Пермь. При этих условиях полное очищение линии Волги было лишь вопросом времени.

В первых числах октября были оставлены Ставрополь и Сызрань и отдана, таким образом, красным Самарская лука, 7 октября была очищена и Самара.

Отход с линии Волги имел два важных с военной точки зрения последствия. Во-первых, Поволжский фронт терял единственную рокадную линию в виде Волги. Во-вторых, потеря Самары (точнее, узловой станции Кинель в 25 км восточнее Самары) разъединяла Поволжский фронт от Оренбурго-Уральского казачьего фронта. Взамен связанного Волгой и Самарско-Оренбургской железной дорогой единого Поволжского фронта в сентябре, в октябре этот фронт распался на три отдельных, не связанных друг с другом направления: первым становилось направление вдоль Бугульминской железной дороги на Уфу, на котором действовал полковник Каппель. Вторым было направление по железной дороге от Самары на Уфу, на котором действовали чехи, и третьим становился Оренбургский казачий фронт.

Если связь между первыми двумя направлениями все-таки до известной степени обеспечивалась пересечением обеих железных дорог в Уфе (собственно на станции Чишме в 25 км западнее Уфы), то казачий фронт совершенно терял всякую железнодорожную связь с фронтом Поволжским. Командующим Поволжским, переименованным в Самарский, фронтом в октябре был назначен генерал Войцеховский.

За октябрь Самарский фронт откатился приблизительно к линии левого притока Камы р. Ик-Бузулук (Мензелинск – Бугульма – ст. Абдулово – Бузулук). Далее к югу, прикрывая Бузулукское направление фронтом на северо-запад и Оренбург фронтом на юг, к нему примыкал Оренбургский казачий фронт. Осада оренбургскими казаками Орска закончилась тем, что красные 28 сентября прорвали блокаду и ускользнули на Актюбинск[371]. Главное внимание Оренбургского фронта было поглощено наступлением Туркестанской армии большевиков. Наконец, прикрывая Уральск, южнее Бузулука, фронтом на запад, действовали уральские казаки.

Задачей всего Поволжского фронта было возможно дольше удержать Уфу и Оренбург, чтобы выиграть время для подхода новых формирований из Сибири, которые должны были сменить не желавших больше воевать чехов.

Красные после захвата ими линии Волги считали, что Самарский фронт уже окончательно надломлен, и решили ограничиться на нем лишь преследованием 5-й и 1-й армиями, начав переброску войск с этого фронта на юг, против Дона. Эта оценка, однако, не вполне соответствовала действительности.

Сильно надломленный Самарский фронт белых все-таки задержался на рубеже р. Ик-Бузулук, в 200 приблизительно километрах восточнее Волги, а 10–13 ноября Войцеховский даже нанес частичное поражение красным, разгромив их под Белебеем (на Самарско-Уфимской железной дороге).

На Каме, т. е. на северо-западном фасе Восточного фронта, одновременно развивались наступление белых от Екатеринбурга по железным дорогам на Пермь (на Кушву, Лысьву и Кунгур) и наступление красных вдоль Камы на Сарапул и Ижевско-Воткинский район.

Наступление чехов Гайды и сибиряков на Пермском направлении медленно, но неуклонно отжимало 3-ю красную армию Берзина к Перми. Однако объединявший командование на этом направлении чех Гайда был к своей роли, конечно, совершенно не подготовлен. Путь из фельдшеров в командующие армией был им пройден всего лишь в три года, и это не могло не отзываться на его оперативной деятельности. Французский военный представитель подполковник Пишон характеризует действия Гайды в этот период так: «Мечется во все стороны и дерется растопыренными пальцами вместо кулака – хороший батальонный командир»[372].

Стратегически эти успехи были близки к нулю, лишь отвлекая Восточный фронт на мертвое Архангельское направление и выкачивая последние сибирские резервы на это второстепенное направление.

Иначе приходится расценивать наступление 2-й армии красных (Шорина) вдоль Камы.

Вернув в сентябре Мамадыш и Елабугу (на северном берегу Камы в пяти переходах восточнее Казани), красные этим автоматически выходили во фланг действовавшей по железной дороге Уфа – Симбирск группе Каппеля. Дальнейшее же продвижение 2-й красной армии имело главной целью ликвидацию Ижевско-Воткинскогот восстания, вклинившегося в красный фронт на западном берегу Камы. 17 октября красные овладели по пути к Ижевску Сарапулом на Каме и, таким образом, владея устьем р. Белой (притока Камы), разъединили Ижевско-Воткинский район с Самарским фронтом. После этого Ижевск был предоставлен собственным силам и 7 ноября был захвачен красными. Через несколько дней пал и Воткинск, и, таким образом, было ликвидировано это продержавшееся два с половиной месяца, единственное за все время нашей Гражданской войны рабочее восстание на стороне белых. И политически, и с чисто военной точки зрения Ижевское восстание имело, конечно, первостепенное значение. Связанные с землей рабочие-хлебопашцы Ижевского и Воткинского заводов были органически враждебны советской, хотя и рабочей по преимуществу, власти. В лице ижевцев и воткинцев Восточный фронт белых наконец обрел те подлинно народные элементы, которые могли заменить «уставших» от борьбы чехов и дать пополнение Народной армии. Пример этого восстания ярко показал, что заводской Урал в лице его землепашцев-рабочих мог и должен был быть использован белой стороной. В лице уральских рабочих белая сторона получала ту опору в населении, которой ей так не хватало. Однако Ижевско-Воткинское восстание осталось лишь эпизодом в борьбе. Не поддержанные белыми, ижевцы и воткинцы, предоставленные самим себе, были раздавлены красными. Значение, которое придавалось красными ликвидации этого рабочего восстания, видно из того, что перед штурмом Ижевска «было приказано держать прямой провод с Московским Кремлем для немедленной передачи о падении Ижевска в день, когда праздновалась годовщина Октябрьской революции»[373].

Как только Ижевск был взят, Революционный военный совет 2-й красной армии об этом рапортовал Ленину: «Доблестные войска 2-й армии шлют горячее поздравление с великим праздником и подносят г. Ижевск»[374].

Наконец, захват Ижевска давал в руки красных и последний, третий по счету, русский оружейный завод.

Наряду с этими основными фронтами борьбы в стороне от общего хода событий держался еще и имевший чисто местное значение Семиреченский фронт на путях от Верхнего Иртыша к г. Верному. Прикрывая южные станицы Сибирского казачьего войска и ведя борьбу за поселения семиреченских казаков, фронт этот был чисто казачьим и чисто местным. Никакого влияния на развитие хода событий на Волге и Уральском направлении поэтому он оказать не мог.

Падение Волжского фронта в сентябре и октябре поставило на очередь вопрос о перенесении центра всероссийской власти куда-нибудь подальше на восток. Ни на кого не опиравшаяся Всероссийская Директория после нескольких попыток перенести свою резиденцию в Екатеринбург решила поэтому перебраться за 1000 км от Уфы в Омск, что и было выполнено 9 октября, т. е. через день после падения Самары. Переезд Директории в столицу сибирского правительства, конечно, сразу поставил на очередь вопрос об ее взаимоотношениях с сибиряками. Возвращение 18 октября с Дальнего Востока Вологодского, являвшегося и председателем сибирского правительства, и членом Директории, не могло не повлиять на постепенное поглощение сибирским правительством всероссийской власти. Внешне, формально, сибирское правительство как будто упразднялось, заменяясь Советом министров всероссийского правительства. По существу дела, однако, председателем этого правительства назначался председатель сибирского Совета министров – все тот же Вологодский, а состав нового Совета министров, «как преемственно связанный с правительством сибирским, образовался Временным Всероссийским правительством по соглашению с сибирским правительством[375].

В конце концов после долгих споров о портфелях 5 ноября сибирское правительство «в сознании священного для всех народов и частей России патриотического долга, получив гарантии, что начала автономии Сибири будут восстановлены и укреплены, как только минуют трудности политического положения России, ныне во имя интересов общегосударственных, постановило: в отмену декларации 4 июля 1918 г. «О государственной самостоятельности Сибири» сложить с себя верховное управление и всю полноту власти на территории Сибири передать Временному правительству всероссийскому»[376].

В состав нового всероссийского Совета министров вошли: председателем – Вологодский, а военно-морским министром – вице-адмирал Колчак[377]. Бывший военный министр сибирского правительства Иванов получил в командование Семиреченский фронт, но остался на Дальнем Востоке, куда был командирован для переговоров еще осенью. К этому же времени всероссийское правительство договорилось и с генералом Хорватом, получившим права генерального комиссара на Дальнем Востоке. Наконец, совершенно безболезненно была окончательно распущена и Сибирская Областная Дума (социалистическая).

Таким образом, внешне всероссийская власть утвердилась на всей территории Сибири, Урала и Поволжья. Это внешнее благополучие, однако, далеко не отвечало истинному положению дел.

Перебравшись в Омск, Директория постепенно поглощалась сибиряками и все более и более становилась лишь декоративной надстройкой над фактически правившим Сибирью Омском в лице всероссийского Совета министров. С другой стороны, от времен Самары и Уфы в Поволжье остался и другой след в виде Уфимского Совета управляющих ведомствами (оставшийся в наследство от Самарского Комуча) и перебравшегося в Екатеринбург съезда членов Учредительного собрания во главе с небезызвестным крайним эсером Черновым. Это наследство Комуча продолжало давить на Директорию, и особенно на ее членов – партийных эсеров. Борьба этих двух течений предрешала дальнейшую участь Директории, которая, попав между двух стульев, продолжала разыгрывать роль верховной всероссийской власти.

22 октября в Уфе ЦК эсеров издал декларацию, в которой заявил, что «разрешение задачи организации власти на государственном совещании в Уфе достигнуто не было «из-за гнета» тяжелого международного положения, упорного сопротивления реакционно-империалистической группы, свившей себе гнездо среди сибирского правительства, при участии с ней некоторых высших кругов казачества»[378]… Директории ставилось в вину избрание Омска своей резиденцией и «территориальное разлучение со съездом членов Учредительного собрания, передача важнейших общегосударственных функций соответствующим министерствам сибирского правительства, подтверждение временного роспуска Сибирской областной думы»[379] и т. д., т. е. эсеры определенно напоминали Директории, что идея «контроля» над всероссийской властью со стороны партии эсеров, о котором было столько болтовни во время совещания в Уфе в сентябре, далеко не изжита.

Наконец, прокламация определенно грозила вооруженным вмешательством эсеров.

«В предвидении, – гласила она, – возможности политических кризисов, которые могут быть вызваны замыслами контрреволюции, все силы партии в настоящее время должны быть мобилизованы, обучены военному делу и вооружены с тем, чтобы в любой момент быть готовыми выдержать удар контрреволюционных организаторов Гражданской войны в тылу противобольшевистского фронта»[380]. Эта прямая угроза Омску, конечно, не могла ему внушить особого доверия к той директории, два члена которой принадлежали к партии, ЦК коей призывал к вооруженной борьбе с ним.

С другой стороны, Директории грозил из Екатеринбурга и Гайда. Требуя ускорения высылки на Пермский фронт формировавшегося в Томске среднесибирского корпуса, он предъявил 10 ноября ультиматум о выступлении требуемых частей и увольнении начальника штаба Сибирской армии генерала Белова (настоящая фамилия Виттекопф) в 48-часовой срок и грозил в случае неисполнения «двинуть войска на Омск и сделать такой порядок, что долго будут помнить»[381]. Свои угрозы он к тому же поддержал началом сосредоточения 8-го чешского полка к Омску.

Ни Гайда, ни сибиряки, ни застрявшие в Поволжье и на Урале эсеры авторитета Директории не признавали. При подобных условиях, конечно, ее дни были сочтены, и так как единственными реальными силами в это время были Сибирь и Гайда[382], определенно склонявшиеся к замене Директории единоличной властью, вопрос об установлении диктатуры становился лишь вопросом нескольких недель или дней.

Переезд Директории в Омск совпал с долгожданным появлением полномочных представителей союзников. Первым прибыл английский верховный комиссар сэр Чарльз Эллиот (5 октября), а вскоре вслед за ним и английский генерал Нокс (21 октября) и в начале октября батальон англичан. Французы прибыли позже (лишь в ноябре и декабре).

Хотя во главе союзной интервенции должен был стоять французский генерал Жанэн, а на генерала Нокса возлагалась лишь организация снабжения, он, однако, 24 октября подписал с генералом Болдыревым военную «конвенцию». Содержание этой конвенции чрезвычайно характерно. Вот ее подлинный текст:

ЗАЯВЛЕНИЕ

«Я сделаю все, что в моей власти, чтобы оказать помощь русскому правительству в деле формирования русской армии на следующих ясных и понятных условиях:

1. Новая русская армия должна быть настоящей армией под полным офицерским контролем. Она должна быть без комитетов и комиссаров. Ни офицеры, ни солдаты не должны вмешиваться в политику.

2. Должна быть одна русская армия. Русское правительство должно требовать от союзных представителей соглашения, что вся военная мощь будет дана только русскому правительству, но не разным русским военным начальникам, как, например, Семенову и Калмыкову. Войска генерала Хорвата должны быть расформированы.

3. Все назначения и производства офицеров должны производиться Верховным главнокомандующим.

4. Германским и австрийским военнопленным сейчас разрешается делать все, что они захотят. Каждый маленький офицерский «батальон» имеет 100 немцев в качестве поваров, прислуги и конюхов, каждая рота новобранцев имеет три немецких повара для приготовления русских щей для русских. Настоящее положение, если оно было бы известно в Англии, вызвало бы бурю возмущения. Все военнопленные неславянского происхождения должны быть заключены и охраняться в лагерях для военнопленных. Было бы гораздо лучше, если бы эти лагеря были расположены в Забайкалье или на Дальнем Востоке, где американские или японские войска могли бы их охранять.

5. Отдельное заявление подается относительно положения на Томской и Омской железной дороге. Положение на Забайкальской железной дороге как будто еще хуже. Если меры не будут приняты немедленно, чтобы заставить рабочих в мастерских работать самым энергичным и добросовестным образом, число товарных поездов уменьшится весной до 4-х пар в сутки, помощь союзников и военные действия будут невозможны. Мастерские должны быть заставлены работать.

Большое количество вагонов занято офицерами и их семьями, беженцами и войсками в глубоком тылу. Например, войска генерала Хорвата занимают несколько сот вагонов, которые они отказываются освободить. Полковник Семенов живет в поезде в Чите, несмотря на то что в городе избыток помещений. Атаман Калмыков живет в поезде в Хабаровске. Чешская рота в Красноярске живет в вагонах. Все эти вагоны должны быть немедленно освобождены, и если для беженцев нет достаточно помещений, то должны быть построены бараки.

6. Большое разочарование для союзников, которые стараются помочь России восстановить ее силу, что русские вожди так долго не могут сговориться относительно состава Временного правительства.

Мы имеем право требовать, чтобы все личные и партийные интересы были бы устранены и сильное правительство сформировано, которое бы не препятствовало в создании армии для спасения России.

Верховный главнокомандующий Русскими вооруженными силами генерал-лейтенант Болдырев

24 октября 1919 г.

А. В. Нокс, генерал-майор»[383]

Стиль этого документа не оставляет сомнений в том, что единоличным автором его являлся Нокс.

Подход к решению вопроса о вооруженной борьбе в Сибири в ней, конечно, очень незамысловат, но, по существу дела, генерал Нокс в этой «конвенции» высказывал те соображения, продиктованные здравым смыслом, которые, казалось бы, не могли встретить возражения ни с чьей стороны. Однако неразбериха в Сибири дошла до такой степени, что потребовалось вмешательство иностранного генерала для того, чтобы напомнить эти основные истины.

Немощи всероссийской власти соответствовала немощь и Восточного белого фронта. «У чехов неладно,[384] – записывает генерал Болдырев в своем дневнике от 2 ноября. «Со всего фронта они отведены в тыл для приведения в порядок. Фронт держится исключительно русскими войсками… Наиболее угрожающим при этом было положение вдоль Самаро-Златоустовской железной дороги; стоявшая здесь одна чешская дивизия (1-я) покинула фронт»[385].

«Чешский арьергард у Бугуруслана, – пишет генерал Петров, – чуть ли не впервые получил удар от большевиков, которые устроили неожиданное нападение на них в вагонах, очевидно, плохо охранявшихся. Арьергард бросил вагоны и с потерями, спешно, частью по железной дороге, а частью кружным путем отошел почти к Белебею; стоило многих трудов заставить остановиться их у ст. Абдулино и не обнажать совершенно направления. Чехи к этому времени (начало ноября. – А. З.) почти требовали немедленного отступления, и когда им приказали сосредоточиться у Белебея, то не желали свертывать с главной магистрали к г. Белебею. Даже такой отличный полк, как 1-й, – и тот был в брожении»[386].

7 ноября генерал Болдырев записывает в своем дневнике: «Вчера говорил с Сыровым. Он беспокоится за фронт. Чехи, видимо, серьезно решили не воевать. Особенно разложилась их 1-я дивизия на Уфимском фронте. Сыровой не отрицает возможности катастрофы. Надо поспешно сменить чехов, но пока еще нечем»[387].

Ряд этих отзывов определенно указывает на то, что выступлению чехов пришел конец. Смены им между тем все еще не было. Народная армия разваливалась, сибирские формирования только еще начинали выходить на фронт.

В общем, к середине ноября, т. е. ко дню окончания мировой войны, на Восточном фронте под общей командой Сырового по линии Верхотурье – Кунгур – Бугульма – ст. Абдулино (на р. Ик) – ст. Сорочинская стояло 43 тыс. штыков и 4,6 тыс. сабель, а всего около 48 тыс. бойцов белых[388] против 58 тыс. штыков и 6 тыс. сабель, а всего 64 тыс. бойцов красных[389]. Превосходство в силах на стороне красных, таким образом, было, в общем, сравнительно незначительным.

Белый фронт проходил в 150–180 км от Уфы и Оренбурга и подходил на 80 км к Перми. Затем, объединенные под командой атамана Дутова фронтом на юг (оренбуржцы) и на запад (уральцы), дрались казаки (всего до 15 тыс.) с 4-й и Туркестанской армиями красных (около 30 тыс.).

Особенно тяжелым, следовательно, было по-прежнему положение казачьих фронтов. Нажим красных на Уфимском направлении определенно, вследствие начавшейся переброски сил, ослабел. У Перми инициатива перешла определенно на сторону белых. Все же общее положение белого Восточного фронта нельзя признать благополучным.

Предоставив казачий фронт собственным силам и перенеся центр тяжести на второстепенное Пермское направление, белое командование Восточного фронта постепенно теряло одну за другой те позиции, которые были захвачены летом 1918 г. Войска важнейшего, Самарского направления определенно теряли боеспособность, и захват красными Уфы становился лишь вопросом времени. За три осенних месяца белый Восточный фронт, потеряв Волгу, откатывался к Уралу. От угрозы Москве он переходил к обороне Урала. Весь успех весеннего выступления чехов и летних побед на Волге был сведен на нет. Приписывать это только красному командованию, однако, не приходится. Истинной причиной этого было полное неумение белого Восточного фронта использовать те возможности, которые ему дало выступление чехов в минуту полной дезорганизации и растерянности красных. «От болтовни погибла Россия», – сказал в феврале донской атаман Каледин. Так же осенью 1918 г. «проговорили» Поволжский фронт и белое командование, и все бесчисленные белые правительства на востоке России.

На севере после высадки английского десанта в Архангельске 3 августа в течение месяца продержалось социалистическое Верховное управление Северной областью. Просуществовало оно, однако, лишь месяц. 6 сентября командующий русскими вооруженными силами на побережье Белого моря капитан 2-го ранга Чаплин это правительство арестовал и отправил на Соловецкие острова. Хотя и освобожденное через три дня, оно было, однако, с начала октября заменено несоциалистическим Временным правительством Северной области, но во главе его по-прежнему остался тот же народный социалист Чайковский. Командование же русскими вооруженными силами от капитана 2-го ранга Чаплина перешло к Генерального штаба полковнику Дурову (с 14 сентября).

Все эти события, оказывали, однако, лишь очень ограниченное влияние на общий ход событий на Северном фронте.

Уже с конца июля в Архангельск переехали послы держав Согласия, а со времени десанта фактически власть целиком сосредоточилась в руках английского военного командования, обладавшего вооруженной силой. С осени генерала Пуля в Архангельске сменил генерал Айронсайд, который и стал фактическим распорядителем судеб нашего севера.

Сменивший в середине ноября во главе русских вооруженных сил полковника Дурова генерал Марушевский так описывает генерала Айронсайда: «Полным хозяином всех этих сил (т. е. вооруженных сил) был генерал Айронсайд и его штаб, который представлял собою довольно интересное зрелище. Начальником штаба был неопытный лейтенант, из солдат, известный своей блестящей храбростью. Этот человек даже плохо разбирал карту. …Айронсайду в это время не было еще и сорока лет… Он начал свою военную карьеру мальчиком 14 лет, сбежав, если не ошибаюсь, из какого-то пансиона и вступив волонтером в один из полков, стоявших в Африке… Еще совсем недавно на Западном фронте Айронсайд командовал просто батареей. Его, говорят, исключительная солдатская храбрость быстро сделала из него начальника пехотной дивизии, в чине полковника, а затем он был временно сделан по обычаям английской армии генералом и назначен на север»[390].

Силы интервентов составляли к концу 1918 г. 23 тыс., из коих 10 тыс. прикрывали Мурманск, а 13 тыс. – Архангельск[391]. Из этого числа 13 тыс., т. е. несколько более половины, составляли англичане.

Русские силы же были еще в совершенно зачаточном состоянии и не превышали 7 тыс. (из коих 4 тыс. на Мурмане и 3 тыс. в Архангельске). В частности, в Архангельске эти русские формирования к тому же были еще и совершенно небоеспособны. Генерал Марушевский при вступлении своем в командование (19 ноября 1918 г.) застал в Архангельске лишь следующие русские формирования:

«а) закончивший мобилизацию батальон 4-ротного состава. При нем кадры для развертывания второго батальона. Батальон этот находился в состоянии явного разложения и в полной связи с большевиствующими командами матросов в соседних флотских казармах в Соломбале;

б) только что прибывшая из Англии рота (100 человек), набранная из военнопленных, интернированных в Голландии. Рота представляла собою отличную с виду часть, щегольски одетую и вооруженную;

в) 2 взвода саперной роты, формируемой в предместье Маймакса;

г) 1/2 эскадрона конницы, еще не обученного;

д) автомобильная рота, вернее, небольшая команда для обслуживания нескольких набранных машин;

е) артиллерийский дивизион (невооруженный) в составе пеших команд для формирования 2-х легких и 4-х орудийных батарей и тяжелого взвода из 2-х гаубиц. Материальная часть находилась на Двинском фронте и лишь там должна была быть передана дивизиону»[392].

К тому же чрезвычайно затрудненная безлюдьем и расстояниями нашего Крайнего Севера мобилизация русских сил затруднялась и предпринятыми союзниками формированиями русско-союзных смешанных частей в виде славяно-британского и французского легионов. Нельзя при этом не сказать, чтобы эти формирования не отвечали настроениям наших офицеров. В них офицерство шло охотно. Это совершенно определенно отмечает и генерал Марушевский, дающий любопытную картину этих своеобразных, не нашедших подражания на других фронтах нашей Гражданской войны, формирований[393].

«Масса строевого и нестроевого офицерства, захваченная переворотом в Архангельске, распадалась на две следующие группы:

1. В распоряжении русского командования.

2. В распоряжении английского командования.

В первой группе состояло то, что вошло в мобилизованный в Архангельске полк, в военное управление и в те добровольческие доблестные отряды, которые работали под Шенкурском и на р. Двине. Кроме того, по городу бродило много людей в защитных костюмах, а иногда и в лохмотьях, и среди них можно было угадывать чутьем также бывших представителей великой армии.

Во второй группе состояло то, что, отчаявшись в возможности служить в русских национальных войсках, бросилось на призыв и англичан, и французов и широко заполнило ряды славяно-британского и французского легионов, а также и персонала обучаемых в английских военных школах – пехотной, артиллерийской, пулеметной, бомбометной и телеграфной…

…Первая группа была в условиях несравненно худших, нежели вторая. Вопросы продовольствия и обмундирования, с таким трудом разрешаемые для офицеров формируемых русских войск, были обставлены несравненно шире и лучше для тех, кто состоял в непосредственном распоряжении союзников.

Школы, поставленные и организованные англичанами, были сделаны, собственно говоря, по образцу наших учебных команд в частях войск. У английского командования не было даже и признака доверия, что мы можем сделать что-нибудь сами, а потому вся материальная и учебная часть находилась в руках у английских инструкторов и под английским командованием.

Настойчивая моя работа по введению в школе специального русского контроля и русского командного персонала пошла чрезвычайно неуспешно. Быстро напеченные английские лейтенанты не усваивали себе ни тона, ни возможностей совместной работы с русскими штаб-офицерами. Взаимным недоразумениям и столкновениям не было конца.

Славяно-британский легион не представлял собою строевой части в строгом смысле этого слова. К легиону относились все те офицеры, которые поступили на английскую службу с фиктивными английскими чинами. Все они носили английскую форму, за исключением лишь герба на фуражке, и имели отличительные знаки английских офицеров. Вместе с тем они не имели никаких прав на продолжение службы в английской армии и связаны были особыми контрактами. К этому же легиону относились и некоторые части, как, например, прекрасный артиллерийский дивизион, сформированный капитаном Рождественским, и отряд Берса, который потом был расформирован.

Кроме этих организаций англичане создали еще и дисциплинарные части, куда зачислялись наиболее надежные элементы из взятых в плен чинов Красной армии. Из таких частей особенно удачной была рота капитана Дайера, умершего еще до моего приезда в Архангельск.

Эта рота дала идею генералу Айронсайду сформировать целый полк, названный именем Дайера, что увеличивало, как увидим, историю области еще одним грустным эпизодом.

Французский иностранный легион представлял собою лишь одну роту, отлично подобранную, прекрасно обученную и обмундированную.

Рота эта наполовину состояла из русских офицеров, добровольно зачислившихся в ряды легиона простыми солдатами.

Вторая рота к моему приезду еще только едва начала формироваться.

Немного спустя было приступлено к созданию еще и третьей – пулеметной роты.

Легион формировался по совершенно определенным законам, установленным для иностранного легиона во Франции. Дисциплина в нем поддерживалась железная, и часть эта представляла собою пример образцовой, я бы сказал, даже щегольской организации французского командования.

Прекрасное размещение людей и отлично поставленная кухня много содействовали успеху дела, но я полагаю, что своим блестящим видом часть эта была обязана нашему офицерскому составу, давшему основной кадр солдат, капралов и унтер-офицеров».

Мобилизация русских сил шла чрезвычайно медленно, базируясь при этом лишь на новобранцах, т. е. на не служивших ранее в войсках.

Лучший элемент представляли собою хотя и немногочисленные, но крепкие крестьянские партизанские отряды по рекам Онеге и Пинеге и между р. Вагой и железной дорогой Архангельск – Москва. Партизанское движение это, однако, естественно носило чисто местный характер защиты родных сел; в войска партизаны шли крайне неохотно.

Собственно русские вооруженные силы были в общем крайне ненадежны. Армия эта была армией безпогонной, весьма условно признававшей основные начала воинской дисциплины и распорядка. Ясно, что при подобных условиях – фактического отсутствия надежных русских формирований – вся власть была в руках английского командования, единственно обладавшего вооруженной силой. Поэтому «к правительству области», как отмечает генерал Марушевский, «Айронсайд относился весьма снисходительно, полагая всю сущность русской работы в области в создании армии»[394]. Однако создание армии в условиях конца 1918 г. на нашем севере подвигалось очень туго. Фактически на фронте дрались только иностранцы.

К ноябрю 1918 г. окончательно оформившийся этот фронт состоял из ряда отдельных отрядов, широкой лентой опоясывавших южное побережье Белого моря, в удалении от него в среднем на 200 км. Все эти мелкие отряды составляли восемь основных групп: Мурманскую (по железной дороге у северного побережья Онежского озера), по р. Онеге, на Архангельск Московской железной дороге, по рекам Емце, Мехреньге (притоки Северной Двины), у Шенкурска (на р. Ваге), на Северной Двине (Котласское направление) и по р. Пинеге. Кроме того, северо-восточнее Архангельска, соответственно в 250 и 500 км от него, вне всякой связи с остальным фронтом действовали отдельные мелкие отряды по рекам Мезени и Печоре. Через последний, Северный фронт поддерживал некоторую связь и с Сибирью. В этих районах, впрочем, военные действия были возможны лишь зимой и летом, потому что «весной и осенью вся местность между Вычегдой и источниками рек Пинеги, Мезени и Печоры обращалась в сплошное непроходимое болото. Борьба велась отрядами, которые направлялись туда в начале лета и зимы, а в конце этих периодов отводились обратно к Северной Двине и в район Усть-Сысольска»[395].

Центр тяжести борьбы сосредоточивался целиком на узком 100-километровом фронте между Архангельской железной дорогой и Северной Двиной, где были сосредоточены пять (железная дорога и по рекам Емце, Мехренге, Ваге и Северной Двине) из общего числа восьми групп. Общее протяжение Северного фронта составляло по воздушной линии около 800 км, а считая и Мезенское и Печорское направления – до 1300 км. На всем же этом грандиозном фронте стояло, как было уже приведено выше, лишь 20 с небольшим тысяч союзников, что давало примерно по батальону на 40 км фронта (а считая и северовосточный район – до 65 км). К тому же чрезвычайно редкое население и исключительно скудная сеть путей приводили к тому, что каждая из восьми основных групп действовала почти вне всякой связи с соседями. Такое занятие Северного фронта в связи с местными условиями (бездорожье, сплошные лесные площади и тундра), конечно, предопределяло его полную пассивность.

«К поздней осени, – пишет официальный советский источник, – выяснилось второстепенное значение Северного фронта в общей обстановке Гражданской войны, и операции здесь в дальнейшем приняли исключительно местный характер»[396].

Таковы же были примерно и силы красных. Так, на Архангельском направлении против 13 тыс. союзников действовало 11 тыс. бойцов при 116 пулеметах и 66 орудиях[397] 6-й армии красных.

Значение Северного фронта для русской контрреволюции было, однако, иным. Удаление его по воздушной линии в среднем на 500 км от обеих столиц – Москвы и Петербурга – и наличие на нем, единственном из всех фронтов нашей Гражданской войны, вооруженной силы держав Согласия делали из него отличную базу для развития операции и на Москву и на Петербург. Весь вопрос при этом, конечно, сводился к двум предпосылкам: до каких пор побережье Белого моря будет прикрыто союзным десантом и удастся ли под его прикрытием создать русскую вооруженную силу? Ответ на первый вопрос в ноябре 1918 г. как будто был благоприятным. Генерал Айронсайд на вопрос генерала Марушевского в конце ноября ему ответил: «Мы останемся здесь ровно столько, сколько это вам будет нужно и необходимо для организации и создания армии». «Я нарочно, – пишет генерал Марушевский, – ставлю эту фразу в кавычки. Я ручаюсь за ее точность и вместе с тем не сомневаюсь, что в то время Айронсайд говорил совершенно искренне, глубоко веря в незыблемую истину своих слов»[398].

Ответ на второй вопрос был более сложным. Общая мобилизационная способность Северной области расценивалась, например, генералом Марушевским в 25 тыс. бойцов[399], т. е., иначе говоря, своими собственными силами она не могла создать армии, достаточной для похода на Москву или Петербург. Не могла Северная область дать и достаточных кадров. Наконец, состояние русской вооруженной силы на севере к концу 1918 г. не позволяло считать ее и достаточно для этого боеспособной. Нужна была, во-первых, коренная ее реорганизация, а во-вторых, пополнение ее откуда-то извне. Оба этих вопроса, однако, требовали и времени, и помощи со стороны.

Вступив в командование, генерал Марушевский (последний начальник Генерального штаба в Петербурге при Временном правительстве) потребовал от правительства восстановления военной дисциплины, погон, формы одежды и воинских отличий. Несмотря на трения, в начале декабря ему все же этого удалось добиться. Первый шаг на пути реорганизации был сделан. Дальнейшее возлагалось на ожидавшегося к середине января генерала Миллера[400], который должен был стать во главе армии и администрации как военный генерал-губернатор и командующий войсками.

11 ноября 1918 г. в с. Ретонд, на французском фронте, Верховным союзным главнокомандующим маршалом Фошем было заключено перемирие с Германией. Великая война кончилась. Это мировое событие, конечно, не могло сразу же не отразиться и на ходе нашей Гражданской войны. Перемирие 11 ноября открывало новый период русской контрреволюции. Эта дата и принята поэтому в нашем труде за конец первого ее периода. Подведем же итоги первого года нашей Гражданской войны.

Советская власть к первой годовщине своего существования оказалась в кольце окруживших ее со всех сторон группировок, частью находившихся с ней в состоянии вооруженной борьбы, частью – вооруженного нейтралитета.

На западе, от Финляндии и до западной границы земли Донского Войска, захватывая Прибалтику, Белоруссию, Украину и Крым, тянулся барьер австро-германской оккупации. Хотя этот барьер и находился формально в состоянии мира с советским правительством, наличие вооруженного кордона вдоль границ оккупированных Центральными державами областей России заставляло большевиков растянуть вдоль него ряд «завес» из отдельных отрядов, и фактически по всей этой линии протяжением до 1600 км (а считая и Финляндию, до 2500 км) создавался красный Западный фронт.

С юга Дон, очистив всю свою территорию от красных, вел борьбу уже за пределами области на Воронежском, Саратовском и Царицынском направлениях, где большевики к этому времени создали Южный фронт.

Далее к югу, по восточной границе Кубани, стояла Добровольческая армия, с упорными боями окружавшая Ставрополь и вышедшая к Черному морю у Новороссийска.

Закавказье было целиком оккупировано турками, а в Дагестане действовал против большевиков отряд Бичерахова. На юго-востоке России в руках большевиков оставались лишь Терская область, где ими только что было подавлено и даже еще частично подавлялось восстание терских казаков, и Астраханский район, связывавшийся с Волгой и Царицыном с центром страны.

В Закаспии высадились англичане.

На востоке красным удалось отбросить белых от Волги на 200 км к востоку, одновременно с этим ведя борьбу с оренбургскими и уральскими казаками со стороны Саратова с запада и из Туркестана с юго-востока. Успехи красных на Приволжском фронте, однако, постепенно сменялись неудачами у Перми.

На севере союзный десант прочно прикрыл Мурманск и Архангельск, выдвинувшись в среднем на 200 км от побережья Белого моря к югу. Разрыв между Сибирью и Северным фронтом между Пермью и Северной Двиной (Котласское направление), благодаря своей необитаемости, не разрывал сжимавшего советскую власть кольца.

Большевики были отрезаны от всех четырех русских морей (сохранив выход лишь в закрытое немцами Балтийское море у Петрограда). Контрреволюционные и австро-германский фронты лишили большевиков уральской и криворожской (на Правобережной Украине) руды, донецкого угля и бакинской нефти. Кроме юга России советская власть потеряла и Сибирь. Отрезанная от всех источников сырья, советская промышленность и железнодорожный транспорт постепенно совершенно замирали. Отрезанная от хлебных юга и Сибири, Российская Советская Федерация, практически ограниченная пределами лишь Великороссии, голодала и вела жестокую борьбу с русским крестьянством за хлеб.

Москва была в 450 км от фронта австро-германской оккупации, в 500 км от союзного десанта на севере и от фронта донских казаков и в 900 км от Восточного фронта на Урале и в Заволжье. Этими цифрами и ограничивалось протяжение территории, подвластной Советам.

Разрушив до конца русскую армию и заключив мир с Центральными державами в Бресте, большевики вынуждены были сформировать новую, названную ими Рабоче-крестьянской, Красную армию, численность которой к окончанию мировой войны достигла 800 тыс. Армия эта, впрочем, далеко еще не закончила своего формирования. Все же на фронтах Гражданской войны у красных было не менее 300 тыс., постепенно переходивших к нормальной воинской организации и переформировывавшихся в дивизии, армии и фронты.

Полная блокада Советской России заставляла ее вести войну только за счет остатков великой войны и почти парализованной советской военной промышленности, по условиям ее размещения все же почти целиком оставшейся в руках большевиков.

Террор на советской территории загнал в подполье внутренние контрреволюционные силы, и вооруженные отряды большевиков сводили на нет пассивное сопротивление русского крестьянства его ограблению советской властью.

Общая картина положения советской власти к концу мировой войны, казалось, предсказывала неизбежный и близкий ее конец.

Однако на этом общем фоне зажатой в клещи и отрезанной от морей, источников сырья и топлива и южного и сибирского хлеба Советской России не все было благополучно и в стане русской контрреволюции.

Силы, окружавшие большевиков, были далеко не едины. Южный фронт русской контрреволюции тянулся к Воронежу и Царицыну (донцы) и на Северный Кавказ, к Каспийскому морю (Добровольческая армия). Восточный фронт тяготел к Перми и Котласу, а Северный фронт замер и не продвигался. Усилия отдельных фронтов расходились по взаимно удаляющимся друг от друга направлениям.

Все же наряду с этим конец мировой войны открывал западный барьер, и вся территория западной и южной России, искусственно забаррикадированная от большевиков и от сил русской контрреволюции, снова становилась ареной борьбы. В Черное море вошел союзный флот и через Константинополь связывал Южный фронт русской контрреволюции с союзниками.

Казалось, наступала новая эра русской контрреволюции. Надежда на помощь союзников окрыляла борцов с большевиками. Казалось, что исход борьбы этим был уже предрешен. Вмешательство союзников в нашу Гражданскую войну сулило ей быстрый победный конец и свержение советской власти.

Так думали и большевики…

Так ли, однако, думали победившие союз Центральных держав наши союзники?

Увы, для них русский вопрос был все-таки лишь одним из элементов мировой вооруженной борьбы. Окончание этой борьбы и то перенапряжение, ценой которого была куплена победа, ставили под большой вопрос их возможности, если не намерения, в смысле их вмешательства в нашу Гражданскую войну. Окончание мировой войны лишало в их глазах русский вопрос того значения, которое ему придавалось в последний, решающий год великой вооруженной борьбы в Европе. День 11 ноября 1918 г. сводил, по их представлению, нашу Гражданскую войну на роль чисто русского внутреннего дела. В этом и лежал весь трагизм нашей Гражданской войны. День перемирия, открывавший неограниченные возможности борьбы победителям мировой войны с коммунизмом, не стал началом мировой вооруженной борьбы с большевизмом. Конец мировой войны не стал началом войны с коммунизмом, а это в значительной степени предрешало и ее исход. 11 ноября 1918 г. оказалось траурным днем русской контрреволюции…

1919 г. развеял надежды 18-го года. Винить в этом союзников мы не можем. Конец мировой войны был новым этапом всемирной истории, и на этом новом этапе наша Гражданская война, неразрывно связанная с Великой войной, отделялась от общего хода событий в Европе.

Сноски

1

Барский, Никулин, Зеленцов. Роль железных дорог в Гражданской войне 1918-1921 гг. Табл. 2 // Гражданская война 1918-1921 гг. Т. II. М.: Военный вестник, 1928. С. 331.

2

Барский, Никулин, Зеленцов. Роль железных дорог в Гражданской войне 1918-1921 гг. Табл. 2 // Гражданская война 1918-1921 гг. Т. II. М.: Военный вестник, 1928. С. 339.

3

Данные этой таблицы сведены из таблиц, приведенных в ст.: Волпе А. Военная промышленность в Гражданской войне // Гражданская война 1918-1921 гг. Т. II. С. 372, 375, 390.

4

Данные о количестве дивизий на разных фронтах во время войны заимствованы из основанного на официальных материалах германского Государственного архива в Потсдаме труда Гере (Gehre L. Die Kräftverteilung wдhrend des Weltkrieges. Berlin: Mittler u. Sohn, 1928).

5

Все германские.

6

Везде число дивизий относится только к Западному фронту; Кавказский и Персидский не учтены в числе дивизий.

7

76 германских, 40 австрийских и 4 турецких и болгарских.

8

Из них 83 германских.

9

Ввиду различия стилей на разных фронтах борьбы и повсеместного сейчас перехода на новый стиль все даты приведены по новому стилю.

10

Основные положения декрета «О земле» (8 ноября 1917 г.) гласили: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда; земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду либо в залог, ни каким-либо другим способом отчуждаема. Вся земля, государственная, удельная, кабинетская, монастырская, церковная, посессионная, майоратная, частновладельческая, общественная и крестьянская и т. д., отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней.

За пострадавшими от имущественного переворота признается лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым условиям существования (ст. 1).

Право пользования землею получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах ее обрабатывать. Наемный труд не допускается (ст. 6).

Землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися смотря по местным условиям, по трудовой или потребительской норме. Формы пользования землей должны быть совершенно свободны – надельная, хуторская, общественная, артельная, как решено будет в отдельных селениях и поселках (ст. 7)».

11

Воспоминания генерала Гофмана. Der Krieg der verzдumten Gelegenheiten. 1924. Verlag fьr Kulturpolitik. Mьnchen. S. 189.

12

Воспоминания генерала Гофмана. Der Krieg der verzдumten Gelegenheiten. 1924. Verlag fьr Kulturpolitik. Mьnchen. S. 192.

13

Воспоминания генерала Гофмана. Der Krieg der verzдumten Gelegenheiten. 1924. Verlag fьr Kulturpolitik. Mьnchen. S. 193.

14

Резолюция конгресса гласила: «Согласно историческим традициям и нынешним реальным потребностям украинского народа, съезд признает, что только национально-территориальная автономия Украины в состоянии обеспечить потребности нашего и всех остальных народов, проживающих на Украинской земле». Христюк П. Укранськая революцiя: Замiтки i Матерiали. Т. I. С. 39.

15

Подлинный текст 1-го Универсала гласил: «Хай буде Украгна вiльною. Не вiддiляючись вiд усiєпРосiп не розриваючи з державою Росiйскою, хай народ укранський на своiй землi має право сам порядкувати свогм життям». Христюк П. Указ. соч. Т. I. С. 72.

16

Статья его – «Договор с радой» – в газете «Речь» от 20 июля 1917 г., цитированная у П. Христюка. Указ. соч. Т. I. С. 98.

17

Подлинный текст 3-го Универсала гласил: «Центрального правительства нема, i по державi шириться безвластя, безлад и руна. Виднинi (отныне) Украгна стає Укранською Народною Республiкою. Не виддiляючись вiд РосiйськопРеспублiки i зберiгаючи єднiсть ш(единство с ней), ми твердо станемо на нашiй землi, щоб силами нашими до помогти всiй Росiп щоб вся Росiйська Республiка стала федерацiю рiвних, вiльних народiв…». Винниченко В. Вiдродження нацш Iсторiя укранськопреволюцш Киев: Вiдень, 1920. Ч. II. С. 75.

18

Подлинный французский текст письма приведен у Винниченко (Винниченко В. Указ. соч. Ч. II. С. 232, 233).

19

Подлинный французский текст письма приведен у Винниченко (Винниченко В. Указ. соч. Ч. II. С. 239).

20

Подлинный французский текст письма приведен у Винниченко (Винниченко В. Указ. соч. Ч. II. С. 235).

21

Содержание этой конвенции приводится Черчиллем (Chuchill W. S. The World Crisis. The Afterwatch. London, 1929. P. 16).

22

Платонов С. Ф. Смутное время. Прага, 1924. С. 52, 53.

23

Платонов С. Ф. Смутное время. Прага, 1924. С. 225.

24

Конечно, эта точка зрения иностранцев (так же смотрели и шведы) не вполне верно отражает самое существо вопроса, и С. Ф. Платонов дальше (с. 296) говорит: «Учитывая это впечатление иностранцев, историк не должен забывать, что роль казачества в царском избрании не была скрыта и от московских людей, но представлялась им иначе, чем иностранцам. Царское избрание, замирившее смуту и успокоившее страну, казалось земским людям особым благодеянием Господним, и приписывать казакам избрание того, кого «сам Бог объявил», было в их глазах неприличной бессмыслицей».

25

Мельников Н. А. М. Каледин // Донская летопись. Вена: Донская историческая комиссия, 1923. № 1. С. 16.

26

А. М. Каледину было в это время 55 лет. По окончании Михайловского артиллерийского училища он был произведен в офицеры в конно-артиллерийскую батарею Забайкальского казачьего войска. Прослушав курс Академии Генерального штаба, он в течение шести лет прослужил на должностях Генерального штаба в Варшавском военном округе, и хотя он отбывал строевой ценз (командование эскадроном и дивизионом в полках регулярной кавалерии), но затем в течение пяти лет занимал должность старшего адъютанта войскового штаба Донского, Войска в течение трех лет – начальника Новочеркасского казачьего юнкерского училища и четырех лет – помощника начальника войскового штаба Донского Войска, проведя, таким образом, в родном ему войске большую часть своей службы.

Перед войной генерал Каледин был только что произведен в генерал-лейтенанты и выступил на войну начальником 12-й кавалерийской дивизии. Ранение, два Георгиевских креста, командование XII корпусом и 8-й армией во время Луцкого прорыва выдвинули его в первые ряды наиболее выдающихся наших военачальников последней войны, и лишь русская революция и расхождение с всегда несправедливым к нему и во время революции признавшим его «несоответствующим духу времени» Брусиловым заставили его уйти весной 1918 г. на покой – в Военный совет.

27

Каклюгин К. Войсковой атаман А. М. Каледин и его время // Донская летопись. Вена, 1923. № 2. С. 148.

28

Каклюгин К. Войсковой атаман А. М. Каледин и его время // Донская летопись. Вена, 1923. № 2. С. 152.

29

Каклюгин К. Войсковой атаман А. М. Каледин и его время // Донская летопись. Вена, 1923. № 2. С. 151.

30

Каклюгин К. Войсковой атаман А. М. Каледин и его время // Донская летопись. Вена, 1923. № 2. С. 152.

31

Генерал М. В. Алексеев, командовавший перед войной XIII корпусом, выступил на войну начальником штаба Юго-Западного фронта. В 1915 г. он становится главнокомандующим Северо-Западным фронтом, а с принятием на себя в конце сентября 1915 г. государем императором верховного главнокомандования, стал Его начальником штаба. Верховный главнокомандующий при Временном правительстве весной 1917 г. генерал Алексеев был общепризнанным крупнейшим военным авторитетом русской армии. Ко времени его прибытия на Дон ему было 60 лет.

32

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1922. Т. II. С. 156.

33

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1922. Т. II. С. 173.

34

Лукомский А. С. Воспоминания: В 2 т. Берлин, 1922. Т. I. С. 266–268.

35

Генерал Каледин, как пишет генерал Лукомский в своих «Воспоминаниях» (т. I, с. 275–276), этим совершенно не имел в виду нежелательности пребывания спасшихся из Быхова генералов на Дону. Наоборот, он был «очень рад приезду на Дон целой группы генералов, которые помогут наладить организационную работу, но, прибавил Каледин, «имена генералов Корнилова, Деникина, Лукомского и Маркова настолько для массы связаны со страхом контрреволюции, что я рекомендовал бы вам обоим (т. е. генералам Лукомскому и Деникину) и приехавшему генералу Маркову пока активно не выступать, было бы даже лучше, если бы вы временно уехали из пределов Дона». После этого генерал Каледин добавил: «Я отнюдь не настаиваю, чтобы вы уезжали с Дона. Если вас это не устраивает, то вы оставайтесь, и вы будете гостями донского казачества, но я, зная обстановку, счел свои долгом высказать, что вам лучше временно уехать. Я убежден, что в самом ближайшем будущем ваше присутствие здесь будет совершенно необходимо, тогда вы вернетесь и мы вместе будем работать».

36

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. I. С. 279, 280.

37

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 187, 188.

38

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. I. С. 280.

39

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 188.

40

Лавр Георгиевич Корнилов родился в Сибири в г. Усть-Каменогорске в семье выслужившегося до чина хорунжего простого казака Сибирского казачьего войска. Окончив приходскую школу, он был принят в Сибирский кадетский корпус, который он окончил первым. По окончании Артиллерийского училища он был произведен в офицеры в Туркестанскую артиллерийскую бригаду. Окончив первым, с серебряной медалью, Академию Генерального штаба, он пять лет провел в том же Туркестане на должностях Генерального штаба. В это время генерал Корнилов, часто рискуя жизнью, совершал ряд рекогносцировок в Афганистане, китайском Туркестане, Персии и Индии. На Японской войне он был начальником штаба 1-й стрелковой бригады и был награжден Георгиевским крестом и оружием. После войны он был четыре года военным агентом в Китае. Откомандовав полком, он вышел на войну командиром пехотной бригады; с 25 августа 1914 г. принял в командование 48-ю пехотную дивизию. При отходе из Карпат 29 апреля 1915 г., прикрывая с горстью храбрецов отход своей дивизии, он был тяжело ранен и взят австрийцами в плен. Оправившись от ранения, генерал Корнилов бежал из австрийского плена, был награжден Георгиевским крестом 3-й степени и получил XXV корпус. Назначенный с начала революции главнокомандующим Петроградским военным округом, он в апреле снова вернулся на фронт и вступил в командование 8-й армией. Вступив в момент наибольшего его развала в главнокомандование Юго-Западным фронтом (июль 1917 г.), генерал Корнилов добился от Временного правительства восстановления на фронте смертной казни. Вскоре (6 августа 1917 г.) он сменил Брусилова на посту Верховного главнокомандующего. Арестованный за свое выступление в сентябре Керенским 14 сентября, он был заключен в Быхов, откуда во главе Текинского полка 2 декабря 1917 г. ушел на Дон.

41

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 190.

42

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 194.

43

Цит. по: Там же. С. 198, 199.

44

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. I. С. 286.

45

Янов Г. П. Паритет // Донская Летопись. № 2. С. 179.

46

Каклюгин К. Указ. соч. С. 169, 170.

47

Hoffmann M. Op. cit. S. 202.

48

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 44.

49

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 46.

50

Троцкий Л. Как вооружалась революция. М.: Высший военный редакционный совет, 1923. Т. I. С. 402. Примеч. 7.

51

Донская летопись. № 2. Док. № 4. С. 314.

52

Донская летопись. № 2. Док. № 4. С. 317–318.

53

Ленин и Брестский мир. М.: Гос. изд-во, 1923. С. 16.

54

Троцкий Л. Указ. соч. Т. I. С. 404. Примеч. 20.

55

Цит. по ст. Л. Дегтярева в «Гражданской войне» (издание Комиссии по исследованию и использованию опыта мировой и Гражданской войн. М., 1923. Т. 2. С. 9). Этот источник не нужно смешивать с трехтомной «Гражданской войной 1918–1921 гг.» (издание 1928–1930 гг.) Поэтому везде при последующих ссылках первый источник обозначен «Гражданская война», а второй – «Гражданская война 1918–1921 гг.».

56

Дегтярев Л. Указ. соч. Т. 2. С. 53.

57

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. I. С. 294.

58

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 220.

59

Принятая за кавалерию колонная, по свидетельству Янова в «Донской летописи» (№ 2, с. 198), оказалась гуртом скота и беженцами из Ростова.

60

Янов Г. П. Указ. соч. С. 196.

61

Воспоминания Пугачевского // Гражданская война. Т. I. С. 401.

62

Воспоминания Пугачевского // Гражданская война. Т. I. С. 389.

63

Воспоминания Пугачевского // Гражданская война. Т. I. С. 413.

64

Это неверно – генерал Назаров не встал.

65

Воспоминания Пугачевского. С. 407, 408.

66

Добрынин В. Вооруженная борьба Дона с большевиками // Донская летопись. № 1. С. 97.

67

Карлюгин К. Указ. соч. С. 153.

68

Янов Г. П. Указ. соч. С. 191.

69

Карлюгин К. Указ. соч. С. 207, 208.

70

Протокол от 25 февраля 1918 г. переговоров делегатов круга с Главнокомандующим революционными войсками Северного фронта Ю. В. Саблиным // Донская летопись № 2. Док. № 5. С. 321.

71

Ludendorff Е. Meine Kriegserinnerungen. Berlin, 1920. S. 447, 448.

72

Смольный институт – резиденция Совета Народных Комиссаров в начале революции в Петербурге.

73

Мирный договор между Россией с одной стороны и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией – с другой. (Официальное советское издание.) М., 1918. С. 4.

74

Ленин и Брестский мир. С. 18.

75

Генерал Лукомский в своих «Воспоминаниях» (т. I, с. 289) отмечает, что «в первой половине января 1918 г. в Новочеркасск приехали из Москвы два представителя великобританской и французской военной миссии. Эти представители интересовались тем, что сделано и что предполагалось делать, и заявили, что пока союзники могут помочь нам только деньгами. Они сказали, что есть полная надежда получить 100 млн. рублей, которые будут передаваться в распоряжение генерала Алексеева по 10 млн. в месяц. Первая получка ожидалась в январе 1918 г., но запоздала, и от союзников в этот период мы ничего не получили».

Между прочим, англо-французская конвенция, подписанная в Париже 23 декабря 1917 г., определенно предусматривала «содействие генералу Алексееву, бывшему тогда в Новочеркасске» (Churchill W. S. Op. cit. P. 766).

76

Гражданская война. Т. 2. С. 66.

77

Ludendorff E. Op. cit. S. 455.

78

Деникин А. И. Op. cit. Т. II. С. 230.

79

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. II. С. 9.

80

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. II. С. 10.

81

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. II. С. 10, 11.

82

Лукомский А. С. Указ. соч. Т. II. С. 13.

83

Генерал Лукомский (т. II, с. 7) считает, что общая численность Добровольческой армии в этот период не превышала 3,5 тыс. человек.

84

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 230, 231.

85

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 233.

86

«Наша задача, – сказал генералу Лукомскому генерал Алексеев 25 февраля в Ольгинской, – должна заключаться в том, чтобы выбраться из кольца, которое образуют большевики. А там дальше будет видно: или будем продолжать борьбу, или распустим добровольцев, дав им денег и предложив самостоятельно через Кавказские горы пробираться кто куда пожелает или будет в состоянии» (Лукомский А. С. Указ. соч. Т. II. С. 8).

87

Приводимые генералом Лукомским (т. II, с. 10) слова генерала Алексеева на заседании в Ольгинской с походным атаманом Поповым.

88

Троцкий Л. Указ. соч. Т. I. С. 415. Примеч. 21.

89

Английский военный представитель в Румынии.

90

Дегтярев Л. Указ. соч. С. 67.

91

Теоретически этот документ никогда не был опровергнут, и на нем и основываются невозобновление СССР дипломатических сношений с Румынией и притязания СССР на Бессарабию.

92

Леонтович В. (бывший в это время начальником штаба Покровского). Первые бои на Кубани. Мюнхен, 1923. С. 32.

93

Точно: 2500 пехоты, 800 конницы, 12 орудий, 24 пулемета (Филимонов А. П. (кубанский атаман). Кубанцы // Белое дело. Берлин, 1927. Т. II. С. 91).

94

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 247.

95

Генерал Лукомский в своих «Воспоминаниях» (т. I, с. 291, 292) упоминает о приезде в Ростов еще 2 февраля из Екатеринодара представителя Добровольческой армии на Кубани генерала Эрдели с черкесским князем Девлет-Гиреем, обещавшим в течение двух недель выставить 2000, а через 1,5–2 месяца – до 10 000 черкесов при условии выдать ему на них вооружение и содержание 1 млн. рублей. Генерал Корнилов хотел рискнуть, но генерал Алексеев наложил свое вето, предложив лишь 200 000 рублей. Обиженный Девлет-Гирей не согласился и вернулся в Екатеринодар. Генерал Лукомский считает, что этот проект был неосуществим, но все же признает, что «в лучшем случае он привел бы к тому, что вооруженные черкесы, оставаясь в районе своих аулов, оказали бы на местах у себя более упорное сопротивление большевикам».

96

Генерал Деникин (т. II, с. 330) приводит состав отряда полковника Дроздовского: 667 офицеров и 370 солдат, сведенных в стрелковый полк, конный дивизион и 2,5 батареи (легкая, конно-горная и гаубичный взвод).

97

Драгони. Австро-венгерские операции по оккупации Украины в 1918 г. // Австрийский военный журнал. Вена, 1928. Май – июнь.

98

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 61.

99

Свечников М. Борьба Красной армии на Северном Кавказе (сентябрь 1918 – апрель 1919 г.). М.: Госвоениздат, 1926. С. 20.

100

Там же. Ред. примеч. С. 20.

101

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 255.

102

Леонтович В. Указ. соч. С. 82, 83.

103

Конечно, «донцы» и «Донская армия» были связаны с приходом Добровольческой армии с Дона. Сам полковник Барцевич тоже не был донцом.

104

Суворин Б. За Родиной. Париж, 1922. С. 51.

105

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 279.

106

Каковы были эти силы, установить, вероятно, никогда не удастся. Советский источник (Гражданская война 1918–1921. Т. III. С. 69) определяет их в 18 000 бойцов при 2–3 бронемашинах и 10–14 орудиях. Впрочем, эти цифры он поясняет так: «Такое количество их приводит генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты». Проверить эти данные по другим источникам пока не удалось». Генерал Деникин действительно приводит эти цифры (т. II, с. 293), однако оговаривается: «Какова их действительная численность, не знали ни мы, ни, вероятно, большевистское командование». Несомненно установленным можно считать лишь усиление к началу операции гарнизона Екатеринодара частями 39-й пехотной дивизии (Кавказской армии) со ст. Тихорецкой.

107

Александр Палович Кутепов родился в 1882 г., по окончании Владимирского военного училища вышел в офицеры в 1904 г. в 85-й пехотный Выборгский полк, бывший в то время на Русско-японской войне. По возвращении с войны он переводится в лейб-гвардии Преображенский полк, в котором принимает участие в мировой войне. Трижды раненный, награжденный Георгиевским крестом и оружием, А. П. Кутепов заканчивает войну командующим лейб-гвардии Преображенским полком. В Добровольческой армии с первых дней ее существования он ведет бои на Таганрогском направлении в январе 1918 г. По окончании 1-го похода он получил бригаду и временно командовал 1-й пехотной дивизией. После 2-го Кубанского похода он становится новороссийским губернатором. Произведенный в генерал-майоры, он в начале 1919 г. становится во главе 1-го армейского корпуса, с которым берет Харьков, Курск, Орел. Произведенный в генерал-лейтенанты, в Крыму генерал Кутепов командует 1-й армией. Произведенный в генералы от инфантерии, он эвакуируется в Галлиполи, а оттуда в Болгарию. Призванный великим князем Николаем Николаевичем в 1924 г. состоять в его непосредственном распоряжении, он по смерти генерала Врангеля в 1928 г. становится во главе Русского общевоинского союза за границей, а с кончиной великого князя в 1929 г. – единственным возглавителем русской зарубежной армии. 26 января 1930 г. похищен большевиками в Париже.

108

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 294–296.

109

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 299.

110

Дневник генерала Дроздовского. Берлин, 1923. С. 81, 82.

111

21 марта в Луганской, 22-го – в Хомутовской, 24-го – в Грушевской, 25-го – в Кривянской.

112

«Восставшие послали гонца к походному атаману генералу Попову с просьбой прибыть со своим отрядом на помощь казакам. Велико же было разочарование казаков, когда они узнали, что генерал Попов, прибыв в ст. Нижне-Курмоярскую (одна из станиц 2-го Донского округа), под впечатлением потери веры в возможность казачьего выздоровления и восстания 14 апреля отдал приказ о распылении своего отряда, вследствие чего часть партизан с оружием разъехалась. По настоянию делегации от восставших станиц генерал Попов отменил отданное распоряжение, и поколебленное настроение восставших снова окрепло». См.: Янов Г. П. Дон под большевиками весною 1918 года и восстание станиц // Донская летопись. № 3. С. 22.

113

Янов Г. П. Освобождение Новочеркасска и Круг спасения Дона // Донская летопись. № 3. С. 35.

114

Характерный факт, указывающий на перерождение психологии казачества за весну 1918 г., приводит Г. Янов (Донская летопись. № 3. С. 40). При объезде 26 апреля походным атаманом генералом Поповым восставших казаков в Заплавской станице казаки стоявших в резерве полков перед приездом походного атамана просили разрешения ответить ему на его приветствие: «Здравия желаем, Ваше Превосходительство», а не «господин генерал», как это было установлено в эпоху Временного правительства в 1917 г.

115

Ludendorff Е. Op. cit. S. 504.

116

Генерал-лейтенат А. И. Деникин по окончании Киевского военного училища в 1892 г. был произведен в офицеры во 2-ю артиллерийскую бригаду. По окончании Академии Генерального штаба он, прослужив 8 лет на должностях Генерального штаба в войсковых штабах (корпуса и дивизии), принял командование 17-м пехотным Архангелогородским полком. Прокомандовав три года полком, он был произведен перед самой войной в генерал-майоры.

Начав войну генерал-квартирмейстером штаба 8-й армии, он через месяц получил 4-ю стрелковую бригаду, прокомандовав которой свыше двух лет, он в 1916 г., награжденный орденами Св. Георгия 4-й и 3-й степеней, получил в командование VIII армейский корпус. После революции, в апреле 1917 г., он становится начальником штаба Верховного главнокомандующего, в июне – главнокомандующим Западным, а в августе – Юго-Западным фронтами. Арестованный по приказу Керенского в связи с выступлением генерала Корнилова, он вместе с последним до октябрьского переворота был заключен в Быхов. Прибыв на Дон в начале декабря 1917 г., он сперва командует дивизией Добровольческой армии, а с выступлением в 1-й Кубанский поход становится помощником командующего армией.

В день принятия им командования Добровольческой армией генералу Деникину было всего 45 лет. По окончании войны Деникиным написан капитальный пятитомный труд, посвященный нашей Гражданской войне, – «Очерки русской смуты».

117

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 305, 306.

118

Суворин Б. Указ. соч. С. 123.

119

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 308, 309.

120

Филимонов А. П. Указ. соч. С. 105.

121

В частности, от Дядьковской до Ильинской армия шла непрерывно 70 часов (Тер-Абрамиан А. И. Поход Корнилова. Ростов-н/Д.: Изд. Типо-литографии, б/г. Издание, несомненно, 1918 г.).

122

Это был Тираспольский отряд 2-й социалистической армии (Донская летопись. № 3. С. 28), принадлежавший к составу Муравьевской Одесской армии.

123

Гражданская война 1918-1921 гг. Т. III. С. 64.

124

Ludendorff Е. Op. cit. S. 502.

125

Янов Г. П. Освобождение Новочеркасска… С. 49, 50.

126

Хутор в 16 км к западу от Новочеркасска.

127

Янов Г. П. Освобождение Новочеркасска… С. 48.

128

«7 мая вечером штаб полковника Денисова имел уже сведения, что у сел. Б. Салы (в 25 км к западу от Новочеркасска) появился какой-то антибольшевистский отряд. Штаб немедленно принял меры, дабы связаться с «неизвестными друзьями». Был послан разъезд, коему было приказано войти в связь с отрядом и доложить всю обстановку, сложившуюся в Новочеркасске». (Янов Г. Освобождение Новочеркасска… С. 48. Примеч. 2.)

129

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 345.

130

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 320, 321.

131

Из этой последней цифры собственно на русский фронт падает 41 пехотная дивизия, 6 же было переброшено за счет ослабления Румынского фронта, вызванного заключением мира с Румынией (в Буфте 5 марта 1918 г.).

132

Таблицы № 6 и следующая (№ 7) основаны на данных труда Гере, составленного по официальным материалам германского Государственного архива (Gehre L. Die deutsche Krдftverteilung wдhrend des Krieges. Berlin, 1928).

133

Общее усиление французского фронта за этот период на 57 пехотных дивизий слагалось из переброшенных 54 дивизий с русско-румынского фронта и 3 вновь сформированных за это время дивизий.

134

Hoffmann M. Op. cit. S. 226, 227.

135

Австрийская оккупация в общем распространялась на Подольскую, Херсонскую и Екатеринославскую губернии.

136

Ludendorff E. Op. cit. S. 501-503.

137

Hoffmann M. Op. cit. S. 221.

138

Австро-венгерский делегат в Бресте.

139

Ludendorff E. Op. cit. S. 503.

140

Ludendorff E. Op. cit. S. 505.

141

Ludendorff E. Op. cit. S. 450.

142

Ludendorff E. Op. cit. S. 529.

143

Генерального штаба полковник П. П. Дурново был разведенным мужем дочери морганатической супруги великого князя, княгини Палей, по ее первому браку.

144

Hoffmann M. Op. cit. S. 223, 224.

145

Hoffmann M. Op. cit. S. 223.

146

Ludendorff E. Op. cit. S. 503.

147

Hoffmann M. Op. cit. S. 224.

148

Hoffmann M. Op. cit. S. 224.

149

Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. М.: Центр. статистич. упр., 1925. По данным таблицы № 33. С. 41.

150

Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. По данным табл. № 33. С. 44.

151

Winkler. Die Totenverluste der цst. – ung. Monarchie nach Nationa litдten. Wien, 1919. S. 4.

152

Oesterreich-Ungarns Letzter Krieg 1914-1918. Wien, 1930-1931. Официальное австрийское издание (т. II, прилож. 1, табл. № 5).

153

Петроградский, Двинский, Минский, Киевский, Одесский и область Войска Донского и Кавказ.

154

Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. С. 41. Табл. № 32.

155

Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. С. 41. Табл. № 32.

156

Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. С. 41. Табл. № 32.

157

Таблица составлена на основании данных, приведенных в: Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. С. 54. Табл. № 45.

158

Таблица составлена на основании данных, приведенных в: Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. С. 48. Табл. № 39.

159

Таблица составлена на основании данных, приведенных: Там же. Табл. № 45.

160

Correspondense e diplomaatique se rapportant aux relations entre la Rйpublique Russe et les puissances de l’Entente. M., 1918 (советское официальное издание). С. 4, 5.

161

Churchill W. S. Op. cit. P. 89.

162

Churchill W. S. Op. cit. P. 90.

163

Россия в мировой войне 1914-1918 гг. (в цифрах). Т. I. С. 41. Табл. № 33.

164

«Мы (чехословацкий корпус) были автономной армией, но в то же время были и составной частью французской армии, так как мы зависели в денежном отношении от Франции и держав Согласия» (Masaryk T. G. Die Weltrevolution. P. 200).

165

Rouquerol J. L’Aventure de l’Amiral Koltchak. Paris, 1923. «Парижская дипломатия советовала военным начальникам, бывшим на местах, двигаться на Архангельск. Выбор этого направления, несомненно, обусловливался тем, что оно совпадало с кратчайшим расстоянием до Франции и наличием на Мурманском побережье союзного гарнизона. Сверх того, в Мурманске были значительные склады снабжения.

Чехословацкое командование в России стремилось к морю, но оно считало, что Архангельское направление было опасным в силу того, что путь на Архангельск проходил по соседству с Москвой» (С. 21, 22).

166

Председатель чешского Национального совета в то время, нынешний президент Чехословацкой республики Масарик указывает, что договор с Троцким был заключен 26 марта 1918 г. (Masaryk T. G. La Rйsurrection d’un Etat. 1914-1918. Paris, 1930. P. 218).

167

Correspondence Diplomatique. P. 7–8 (ссылка на этот протест в ответной ноте Чичерина представителям держав Согласия от 12 июня 1918 г.).

168

Ludendorff E. Op. cit. S. 526, 527.

169

Foch F. Mйmoires. Paris, 1931. T. II. P. 132.

170

Ludendorff E. Op. cit. S. 447, 448 (цитировалось уже выше в гл. 3).

171

Ludendorff E. Op. cit. S. 527.

172

Foch F. Op. cit. T. II. Р. 133.

173

Churchill W. S. Op. cit. 95.

174

Churchill W. S. Op. cit. 95.

175

Ludendorff E. Op. cit. S. 530.

176

Churchill W. S. Op. cit. P. 102 (карта).

177

Послы пробыли в Вологде до 24 июля и лишь после этого уехали в Архангельск.

178

Correspondence Diplomatique. P. 19.

179

Correspondence Diplomatique. P. 19, 20.

180

Воронович Н. Меж двух огней (Записки Зеленого) // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 85.

181

Lockhart R. H. B. Mtimoires d’un agent Britanninque en Russie (1912-1918). Paris: Payot, 1933. P. 211, 241.

182

Lockhart R. H. B. Mtimoires d’un agent Britanninque en Russie (1912-1918). Paris: Payot, 1933. P. 260–262, 283.

183

Рейли было в это время 46 лет. По происхождению он был одесским евреем, и его настоящая фамилия Розенблюм: «В жилах его, насколько я знаю, – пишет Локхарт, – не текло ни одной капли британской крови. Фамилия Рейли была второй частью фамилии его тестя ирландца Каллагана. Я и сейчас не знаю, как он сделался британским подданным. До войны он главным образом жил в Петербурге, где он нажил большие деньги, как комиссионер» (Lockhart R. H. B. Op. cit. P. 338, 339). В 1927 г. Рейли погиб при своей тайной поездке в СССР.

184

Churchill W. S. Op. cit. P. 90.

185

Ludendorff E. Op. cit. S. 502.

186

3-й Универсал (20 ноября 1917 г.) отменял на территории Украинской Народной Республики право собственности на все «помещичьи и иных нетрудовых хозяйств земли сельскохозяйственного значения, равно как и на земли удельные, монастырские, кабинетские и церковные. Признавая, что эти земли составляют собственность всего трудового народа и должны перейти к нему без выкупа», Украинская Центральная рада поручала «генеральному секретариату по земельным делам немедленно выработать закон об управлении этими землями, до сбора Украинского Учредительного Собрания, земельными комитетами, избранными народом» (Винниченко В. Возрождение нации. Ч. II. С. 76).

187

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921. Ч. I. С. 32, 33.

188

Редигир А. Комплектование и устройство вооруженной силы. СПб., 1900. С. 128, 129.

189

Редигир А. Комплектование и устройство вооруженной силы. СПб., 1900. С. 122.

190

Казанович Б. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву» // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 191.

191

Казанович Б. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву» // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 192.

192

Казанович Б. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву» // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 194.

193

Казанович Б. Поездка из Добровольческой армии в «Красную Москву» // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 195, 196.

194

Национальный центр.

195

Казанович Б. Указ. соч. С. 199.

196

Казанович Б. Указ. соч. С. 199.

197

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 87.

198

По разным данным, от 2 до 5 тыс. По-видимому, последняя цифра приближается к действительности.

199

Янов Г. П. Освобождение Новочеркасска…

200

Генерал-майор Петр Николаевич Краснов, казак ст. Вешенской Верхне-Донского округа. По окончании Павловского военного училища был произведен в 1888 г. в хорунжие лейб-гвардии атаманского наследника цесаревича полка. Прослужив в нем в течение 21 года, он после краткого пребывания на должности начальника казачьего отдела Офицерской кавалерийской школы последовательно командовал 1-м Сибирским и 10-м Донским казачьим полком, с которым и выступил на мировую войну. Откомандовав бригадой и 2-й сводной казачьей дивизией, он в 1917 г. стал во главе 3-го конного корпуса, с которым атаковал большевиков под Гатчиной сразу же после октябрьского переворота, но был ими взят в плен. Из плена генерал Краснов бежал на Дон. В 90-х гг. генерал Краснов совершил путешествие в Абиссинию, участвовал по высочайшему повелению в качестве военного корреспондента в Русско-японской войне и был широко известен в армии как талантливый военный публицист. Ко времени избрания генерала Краснова донским атаманом ему было 49 лет.

201

Краснов П. Н. Всевеликое Войско Донское // Русский архив. Т. V. Берлин, 1922. С. 193.

202

Краснов П. Н. Всевеликое Войско Донское // Русский архив. Т. V. Берлин, 1922. С. 197.

203

Речь донского атамана П. Н. Краснова на заседании Большого войскового круга 16/29 августа 1918 г. // Донская летопись. № 3. Док. № 6. С. 339.

204

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 193.

205

Основными законами Дона 17 мая 1918 г. был установлен Донской флаг – сине-желто-алый.

206

Речь донского атамана П. Н. Краснова… С. 339, 340.

207

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 199.

208

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 199.

209

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 209.

210

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 309.

211

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 345.

212

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 207.

213

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 209.

214

Ludendorff E. 527, 528.

215

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 211.

216

Каклюгин К. Донской атаман П. Н. Краснов и его время // Донская летопись. № 3. С. 96, 97.

217

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 211, 212.

218

Янов Г. П. Освобождение Новочеркасска… С. 52.

219

Янов Г. П. Освобождение Новочеркасска… С. 52.

220

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 338.

221

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 201 (совещание 28 мая 1918 г. в ст. Манычской).

222

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 201 (совещание 28 мая 1918 г. в ст. Манычской).

223

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 206.

224

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 126.

225

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 341, 342.

226

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II. С. 342.

227

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II, С. 130 (письмо от 13 августа 1918 г.).

228

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II, С. 131.

229

Деникин А. И. Указ. соч. Т. II, С. 131.

230

Каменский А. От Донбасса к Царицыну // Гражданская война 1918-1921 гг. Т. I. С. 23.

231

Добрынин В. Указ. соч. С. 128.

232

Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты / Ред. примеч. В. Д. Вегмана. Новониколаевск, 1925. С. 510.

233

Чешские аргонавты/Славянофил. Токио, 1921. С. 7.

234

«Тыла (у Самары) не было; в случае ухода чехов и успеха большевиков единственный путь отхода был на Уральск», – пишет начальник оперативного отделения Штаба Народной армии Генерального штаба полковник (впоследствии генерал) Петров (Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. Рига, 1930. С. 19).

235

Подшивалов И. Гражданская борьба на Урале 1917-1918 гг. Госвоениздат, 1925.

236

Гинс (Сибирь, союзники и Колчак. Ч. I. С. 97) ошибается, говоря: «В это время (конец июня) появилась в газетах произнесенная в Челябинске речь какого-то французского майора Пине, который высказывался в таком тоне, как будто русских вовсе не существует и союзники могут свободно распоряжаться на русской территории, делать что им угодно». Этот «Пине» Гинса и был майор Гине (Alphonse Guinet), и подлинный текст его речи, напечатанной большевиками в «Correspondence diplomatique se rapportant aux relations entre la Rйpublique Russe et les puissances de l’Entente». M., 1919, появился в омской газете «Дело Сибири» и курганской «Свободной мысли» 29 июня.

«Сообщаю Временному исполнительному комитету чехословацких войск, что мной получена от французского посла шифрованная телеграмма, извещающая меня о союзной интервенции в России. Передавая это указание, я заявляю, что облечен всеми полномочиями для изъявления благодарности союзников чехословацким войскам в России за их интервенцию. Их поведение, вытекающее из глубокого понимания обстановки, оказывает большую честь чехословацкой армии и доказывает доблесть ее исполнительных органов на громадном русско-сибирском фронте, так же как и за инициативу ее вождей, широта взглядов которых повлияла на членов конгресса, высказывавшихся за эту интервенцию. Еще недавно члены французского посольства были вынуждены искать путей для поддержания отношений с русскими советскими властями, но эти власти, с точки зрения союзников и цивилизованного мира, более не заслуживают подобного к ним отношения. Сейчас мы не состоим с ними уже в сношениях, наоборот, вы увидите теперь, как мы будем всей душой и всеми силами защищать освободительную деятельность чехословацкой армии. Благодаря вам русский фронт восстановлен, но, к несчастью, по сей день еще цвет русского народа принимает в нем лишь слабое участие. Этот фронт направлен против истинного врага России, против врага союзников, врага права и справедливости, т. е. против немцев. Французское посольство, всегда искренний союзник России, сражается с ней бок о бок в первых рядах этого нового фронта».

Однако после протеста Чичерина 18 июля появилось советское радио такого содержания: «Генеральный консул Франции сообщает ответ посла Франции (Noulens), абсолютно опровергающего факт, сообщенный выше. Майор Гине ни в коем случае не является главой французской миссии, а лишь французским офицером, состоящим при чехословаках на время их путешествия до посадки, а французский посол не мог с ним сноситься, так как Вологда отрезана от него уже более двух месяцев» (Correspondence… P. 14, 15, 17).

237

Петров П. П. Указ. соч. С. 25.

238

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 131.

239

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 128–131.

240

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 120.

241

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 121.

242

Якушев И. Дальневосточное самоуправление в борьбе за власть. С. 196, 201 (цит. по: Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Ч. 1. Белград, 1930. С. 151).

243

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. II. С. 77.

244

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 74.

245

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 81.

246

Клюев Л. Борьба за Царицын. М.: ГИЗ, 1928. С. 18, 19.

247

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 51.

248

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. II. С. 56.

249

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. II. С. 113.

250

Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах). С. 24. Табл. № 11.

251

Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах). С. 37. Табл. № 29.

252

Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах). С. 34. Табл. № 26.

253

Россия в мировой войне 1914–1918 гг. (в цифрах). С. 24. Табл. № 11.

254

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. II. С. 79, 93.

255

Издания военной типографии в Санкт-Петербурге в 1913 г. (со всеми исправлениями по 20 августа 1913 г.).

256

«Список лиц с высшим общим военным образованием, состоящих на службе в Рабоче-крестьянской Красной армии». Список составлен «по данным на 1 марта 1923 г.». М.: Военная типография Штаба РККА, 1923.

257

Первоначально лишь в качестве чрезвычайного уполномоченного по продовольствию на Нижней Волге.

258

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 78, 91, 94, 98.

259

Донская летопись. № 1. С. 128.

260

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 149.

261

От Царицына 120 км по тракту на Владимировку и около 50 км по железнодорожной ветке Владимировка – Баскунчак.

262

Клюев Л. Указ. соч. С. 14.

263

Клюев Л. Указ. соч. С. 15.

264

Ст. Усть-Бело-Калитвенская – на пересечении ж. д. Лихая – Царицын с р. Донцом, по воздушной линии от Царицына в 270 км.

265

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 201.

266

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 155.

267

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 154.

268

Кутяков И. С. Первый поход на Уральск // Гражданская война 1918–1921 гг. Т. I. С. 134.

269

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 156.

270

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 87. Генерал Лавернь – Lavergne.

271

Петров П. П. Указ. соч. С. 34, 35.

272

Петров П. П. Указ. соч. С. 35.

273

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 60.

274

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 60.

275

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 61.

276

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 61.

277

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 156.

278

До этого во главе Царицынского штаба стоял бывший генерал Генерального штаба Снесарев и военные руководители Носович и Ковалевский. Снесарев состоит и посейчас профессором Красной армии, а «оба последних оказались предателями: Носович убежал к казакам на нашем же автомобиле со ст. Таловая (Воронежской губернии), Ковалевский, без конца нас предававший и путавший все наши карты, был расстрелян» (Каменский А. Указ. соч. С. 21).

279

Донская летопись. № 1. С. 107.

280

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 223.

281

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 242.

282

Герцог Г. Н. Лейхтенбергский, один из основателей Южной армии, относит начало ее формирования к «концу июля» (по старому стилю), т. е. к первой половине августа 1918 г. (Лейхтенбергский Г. Н. Как началась Южная армия // Архив русской революции. Т. VIII. С. 166).

283

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 120.

284

Краснов П. Н. Указ. соч. C. 235.

285

По-видимому, вместо Новохоперска речь шла об узловой станции Поворино, но так как Новохоперск был уездным городом, этот пункт и был назван как более известный малоискушенным в стратегии членам круга.

286

Троцкий Л. Указ. соч. Т. I. С. 415. Примеч. 94.

287

Троцкий Л. Указ. соч. Т. I. С. 276–300.

288

Вацетис по окончании Академии Генерального штаба в 1909 г. по 2-му разряду был во время войны все-таки зачислен в Генеральный штаб и командовал к концу войны латышским полком. Примкнув с самого начала к большевикам, он сейчас же после подавления Московского восстания был сделан главнокомандующим советскими армиями Восточного фронта, а затем в сентябре и Верховным главнокомандующим. Ему было в это время около 40 лет. Вацетису, между прочим, при этом помогал и известный международный бандит Бела Кун с венгерскими интернационалистами.

289

Гражданская война 1918-1921 гг. Т. III. С. 76. Примеч. 1.

290

Христюк П. Указ. соч. Т. I. С. 95.

291

Троцкий Л. Указ. соч. Т. I. С. 410.

292

От Сорок до Петрограда по железной дороге до 700 км, а от Петрограда до Рыбинска еще 500 км; итого – 1200 км.

293

Masaryk T. G. La Rйsurrection d’un Etat. 1914-1918. Paris, 1930. P. 282.

294

Белое дело. Т. I. С. 89.

295

Белое дело. Т. I. С. 88.

296

Симбирской группе: «Начать наступление на Симбирск с целью овладеть этим пунктом, имея в виду дальнейшее движение на Пермь», а Екатеринбургской группе: «Занять г. Екатеринбург и узловую станцию Кузино (по железной дороге на Пермь), имея в виду дальнейшее движение на Пермь для овладения этим пунктом» (подлинный текст приказа Войцеховского от 8 июля № 1 см.: Степанов А. Симбирская операция // Белое дело. Т. I. С. 88, 89).

297

Петров П. П. Указ. соч. С. 31.

298

Анишев А. Очерки истории Гражданской войны 1917-1921 гг. Л., 1925. С. 149.

299

13 июня вспыхнуло восстание в районе Верхне-Невьянского и Рудянского заводов (в 50 км севернее Екатеринбурга). Во время наступления чехословаков на Кыштым (по железной дороге Челябинск-Екатеринбург) рабочие Полевского и Северского заводов (в 50 км южнее Екатеринбурга) арестовали свои Советы. Произошло восстание в Тюмени и на Кусинском заводе (соответственно восточнее и западнее Екатеринбурга). См.: Гражданская война 1918-1921 гг. Т. III. С. 74.

300

Кроме того, в Петрограде полгода спустя (30 января 1919 г.) были большевиками убиты великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Георгий Михайлович.

301

Masaryk T. G. La Rйssurection d’un Etat. P. 280.

302

Подшивалов И. Указ. соч. С. 137 и сл.

303

Блюхер, не офицер и не немец, а по происхождению крестьянин Ярославской губернии, с 15 лет был рабочим в Москве, Казани и Самаре. Он впоследствии брал Перекоп и был главнокомандующим Дальневосточной Республики. С 1930 г. он командует советской Дальневосточной армией в Забайкалье и Приморье. В 1918 г. ему был 31 год.

304

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 34.

305

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 79.

306

«Прибывшие через Симбирск в Самару какие-то французы (!) утверждали о скором появлении союзных войск с севера у Котласа». См.: Петров П. П. Указ. соч. С. 33.

307

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 80–81.

308

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 81.

309

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 31.

310

При атаке ст. Шаблиевской 25 июня был смертельно ранен начальник 1-й дивизии генерал Марков, и вместо него в командование дивизией до возвращения из Москвы генерала Казановича вступил полковник Кутепов.

311

Марковский полк потерял при этом 31 убитого и 286 раненых (Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 169), т. е. почти 1/3 своего состава.

312

7 поездов все же проскочили в Екатеринодар (Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 175).

313

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 177.

314

После смерти генерала Маркова 1-й офицерский полк, которым он командовал в 1-м походе, был назван 1-м офицерским генерала Маркова полком.

315

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 184.

316

Ковтюх Е. От Кубани до Волги и обратно. М.: ГИЗ, 1926. С. 21.

317

Ковтюх Е. От Кубани до Волги и обратно. М.: ГИЗ, 1926. С. 22.

318

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 190.

319

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 214.

320

Ковтюх Е. Указ. соч. С. 29.

321

Генерал Деникин (т. III, с. 214) указывает, что Крымская была взята полковником Колосовским 24 августа и это вызвало отход Ковтюха от Троицкой, а что в Новороссийск он вступил 26-го. Ковтюх (с. 31–34) пишет, что 24 августа он в эшелонах прошел Крымскую, а 26-го все три колонны таманцев миновали Новороссийск. Во всяком случае и в Крымской и в Новороссийске таманцы успели предупредить добровольцев.

322

Ковтюх Е. Указ. соч. С. 32.

323

Таманцы «питались подножным кормом, т. е. собирали в лесах желуди, кислицы (дикие яблоки и груши) и на полях – зеленую кукурузу, которую ели вместе с соломой» (Ковтюх Е. С. 39).

324

Грузия, присоединив к себе «временно» Абхазию, выдвинула свои войска и в прежнюю Черноморскую губернию и заняла 24 июля Сочи, а 6 августа Туапсе, т. е. оккупировала два округа этой последней. В будущем это вызвало целый ряд столкновений между Грузией и Добровольческой армией, основанных на том, что грузины проводили северную границу Абхазии (бывшего Сухумского округа), включая в нее Гагры, а Добровольческая армия этой границей считала р. Бзыбь, т. е. включала Гагры в пределы Сочинского округа Черноморской губернии. Грузины основывали свои притязания на старой границе, а Добровольческая армия – на присоединении Гагр (в начале ХХ столетия), после постройки в них курорта, к Черноморской губернии. Во всяком случае спор о южной границе Сочинского округа не имел никакого отношения к оккупации расположенного севернее Сочи округа Туапсинского. Не касаясь вопроса о необоснованности грузинских притязаний на Туапсе, все же нельзя не считать оккупацию грузинами Туапсе в конце августа 1918 г. выгодной для Добровольческой армии, ибо грузинская дивизия запирала путь отхода таманцев.

325

Таманцы захватили у грузин 16 орудий с 6 тыс. снарядов, 10 пулеметов и 800 тыс. ружейных патронов (Ковтюх Е. Указ. соч. С. 42).

326

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 210.

327

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 208.

328

Эти два последних войска, как известно, выставляли каждое лишь по одной сотне, т. е. численность их, вместе взятых, не превышала нескольких тысяч человек…

329

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 48.

330

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 242.

331

На время отсутствия Вологодского его замещал в Директории профессор ботаники некий Сапожников.

332

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 200.

333

Гинс пишет, что Волков был арестован по предложению председателя Административного совета И. А. Михайлова (Указ. соч. С. 236). Болдырев же определенно пишет, что «чехи по инициативе некоторых демократических групп арестовали начальника Омского гарнизона полковника Волкова» (Указ. соч. С. 51). Последняя версия как будто более вероятна, так как и Гинс не отрицает, что чехи хотели арестовать и самого Михайлова, но тот успел скрыться.

334

Приказ Временного Всероссийского правительства № 2 24 сентября 1918 г. в Уфе.

335

Как известно, свою карьеру гененерал Болдырев закончил у большевиков, к которым перешел в 1923 г.

336

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 60.

337

От Волги до Уральского хребта в среднем 700 км.

338

Гайда в начале мировой войны был санитарным унтер-офицером австрийской армии. 30 октября 1914 г. он попал в плен (перешел) к черногорцам, к которым поступил на службу уже в качестве врача (хотя до войны был всего только фармацевтом). В 1916 г. он с русским санитарным отрядом выехал из Албании в Россию, где и вступил в чешские войска. В 1917 г. он уже капитан, а за свои действия в Сибири (в 1918 г.) произведен в полковники и генералы и стал начальником чешской дивизии.

339

«21 сентября вечером, т. е. на другой день по приезде во Владивосток, я, – пишет Гинс, – по поручению Вологодского говорил по прямому проводу с Омском. Речь шла о предоставлении генералу Гайде командования Сибирской армией. Предложение это было выдвинуто нами из Владивостока. Мы мотивировали его тем, что Гайда являлся все время энергичным и активным сторонником омского правительства… Мы рассчитывали, что назначение Гайды ускорит получение помощи от союзников. Наконец, среди русских генералов не было никого, кто пользовался бы общим признанием у офицеров…» (Гинс Г. К. Указ. соч. С. 231).

340

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 61.

341

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 61.

342

Жлоба Д. П. От Невинномысской до Царицына осенью 1918 года // Гражданская война 1918–1921 гг. С. 29, 30.

343

Невинномысская была, правда, очищена два часа спустя (17 сентября), но вновь занята генералом Боровским 21 сентября.

344

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 221.

345

С 13 сентября во главе 1-й конной дивизии вместо генерала Эрдели стал генерал-майор барон Петр Николаевич Врангель.

Генерал барон Врангель по окончании Горного института поступил вольноопределяющимся в л. – гв. Конный полк. Произведенный в корнеты, он был зачислен в запас гвардейской кавалерии с 1902 г. Через два года, с началом Японской войны, он поступил на действительную службу во 2-й Верхнеудинский, а затем во 2-й Аргунский полк Забайкальского казачьего войска, с которым и проделал всю кампанию. По окончании войны, в 1907 г., он был переведен в л. – гв. Конный полк поручиком. Окончив Академию Генерального штаба и курс Офицерской кавалерийской школы, он вернулся в л. – гв. Конный полк, с которым и выступил на войну командиром эскадрона Его Величества. Один из первых георгиевских кавалеров последней войны за бой у Каушена в Восточной Пруссии, он был в декабре 1914 г. пожалован флигель-адьютантом и произведен в полковники. С осени 1915 г. принял 1-й Нерчинский полк Забайкальского войска и с декабря 1916 г. становится командиром бригады Уссурийской конной дивизии с производством в генерал-майоры в январе 1917 г. После революции, с июля 1917 г., он вступил в командование 7-й кавалерийской дивизией и сводным конным корпусом, а с сентября – 3-м конным корпусом. Прибыв в Добровольческую армию 10 сентября 1918 г., он принял сперва 1-ю конную дивизию, а с 28 ноября становится командиром 1-го конного корпуса.

Произведенный 5 декабря 1918 г. в генерал-лейтенанты, он с 9 января 1919 г. становится командующим Добровольческой армией, а с 23 января – командующим Кавказской Добровольческой армией. С 9 декабря 1919 г. он вновь вступил в командование Добровольческой армией и командует ею в течение месяца. Уволенный в отставку 21 февраля 1920 г., он, после ухода генерала Деникина, 4 апреля 1920 г. становится главнокомандующим вооруженными силами на юге России, с которыми после семимесячной обороны Крыма эвакуируется в Константинополь, где становится во главе русского зарубежного воинства. Скончался 22 апреля 1928 г. в Брюсселе от туберкулеза. Ко времени прибытия генерала Врангеля в Добровольческую армию ему было ровно 40 лет.

346

Эту цифру дают и командующий Таманской армией Ковтюх (Указ. соч. С. 58), и вскоре назначенный командующим Каспийско-Кавказским фронтом Свечников (Борьба Красной армии на Северном Кавказе. М.: ГИЗ, 1926. С. 26).

347

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 225.

348

От Невинномысска до Кисловодска 100 км!

349

Ковтюх Е. Поход Красной Таманской армии // Гражданская война. 1923. Т. II. С. 493 и Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 102.

350

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 226.

351

Записки генерала П. Н. Врангеля. Ч. I // Белое Дело. Т. V. Берлин, 1928. С. 82, 83.

352

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 102.

353

Свечников М. Указ. соч. С. 30.

354

Некоторые советские источники глухо указывают на то, что Сорокин ехал в Ставрополь не к красным, а к белым, которым будто бы решил передаться. Версия эта, однако, маловероятна, так как в это время Сорокин уже не был главнокомандующим и должен был понимать, что его переход к белым, не имея уже никакого значения, грозил ему вероятным расстрелом.

355

Ковтюх Е. Поход Красной Таманской армии. С. 64.

356

От последствий этого ранения полковник Дроздовский скончался 14 января 1919 г.

357

Ковтюх Е. Поход Красной Таманской армии. С. 64.

358

Ковтюх Е. Поход Красной Таманской армии. С. 65.

359

Свечников М. Указ. соч. С. 33.

360

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 237.

361

Краснов Е. Указ. соч. С. 244, 245.

362

Залесский П. Южная армия // Донская летопись. № 3. С. 239, 241.

363

Залесский П. Южная армия // Донская летопись. № 3. С. 244, 245.

364

Краснов Е. Указ. соч. С. 245.

365

Деникин А. И. Указ. соч. Т. III. С. 124.

366

17 сентября Кохенгаузен писал генералу Краснову из Ростова: «…Имею часть доложить Вашему Высокопревосходительству, что за последнее время высшему командованию в Киеве стал известен целый ряд событий на Дону, произведших там очень нехорошее впечатление.

Прежде всего, удивляются, что выборы атамана, назначенные на 5 сентября, не состоялись и отложены на неопределенный срок. В то время как на фронте в тяжелой борьбе с большевиками дерутся доблестные и храбрые войска Вашего Высокопревосходительства, Вы и Ваши министры отвлекаются от работы скучными и длинными заседаниями на кругу. Высшее командование боится, что Ваше твердое и самостоятельное управление страной тормозится кругом, его продолжительными спорами из-за внутренних конституционных вопросов, тем более что враждебно настроенная Вашему Высокопревосходительству партия стремится урезать полноту власти, Вам данной.

Немецкое высшее командование не хочет вмешиваться во внутреннюю политику Дона, но не может умалчивать, что ослабление власти атамана вызовет менее дружеское отношение к Дону германцев.

Высшее германское командование просит Вас потребовать немедленного выбора атамана, которым, несомненно, будете избраны Вы, Ваше Высокопревосходительство (судя по всему тому, что нам известно), чтобы скорее приняться за работу и твердо вести всевеликое Донское Войско к устроению его.

Далее получено известие, что генерл-лейтенант Богаевский в одном из заседаний круга, на котором Ваше Высокопревосходительство не присутствовали, осуждал Вашу деятельность и все большое строительство на Дону в этот короткий срок приписывает исключительно себе. В другом заседании он пытался ослабить речь генерала Черячукина, который беспристрастно описал положение дел на Западном фронте. Генерал Богаевский выражал сомнение в окончательной победе германцев и указывал на близкое осуществление союзнического Восточного фронта. На вывод наших войск из Таганрога он указал как на последствие наших неудач на Западном фронте, между тем как с нашей стороны это было только доказательством наших дружеских и добрососедских отношений.

Откровенно говоря, мне очень неприятно обращать внимание Вашего Высокопревосходительства на отзывы Вашего председателя министров, тем более что генерал-лейтенант Богаевский не раз уверял меня в своем дружеском расположении к немцам.

Я считаю себя все-таки обязанным поставить Вас в известность и предупредить, что если мнение г. председателя министров действительно таково, то высшее командование германцев примет согласно с этим свои меры. Я еще пока не доносил об этом высшему командованию в Киеве, но буду принужден сделать это, если в будущем дойдут до меня слухи о враждебном отношении к немцам г. председателя…

…Я не могу скрыть от Вас, что все эти известия не могут произвести хорошего впечатления в Киеве, тем более что высшее командование, очистив Таганрог, допустив туда донскую стражу, снабжая Дон оружием и политически воздействуя на советскую власть на Северном фронте, явно выказало высшую предупредительность.

Отсрочка выборов атамана дает возможность агитировать враждебным немцам элементам, и я боюсь, что высшее командование сделает свои выводы и прекратит снабжение оружием. Примите уверения в моем совершенном уважении. Вашего Высокопревосходительства покорный слуга фон Кохенгаузен, майор Генерального штаба» (Краснов П. Н. Указ. соч. С. 216, 217).

367

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 237.

368

Между прочим, на этом свидании гетманом было обещано генералу Краснову 76 млн. рублей на Южную армию.

369

Каклюгин К. Донской атаман П. Н. Краснов и его время // Донская летопись. № 3. С. 115.

370

Каклюгин К. Донской атаман П. Н. Краснов и его время // Донская летопись. № 3. С. 115.

371

Подшивалов И. Указ. соч. С. 146.

372

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 106.

373

Шорин. Борьба за Урал // Гражданская война 1918–1921 гг. Т. I. С. 149.

374

Шорин. Борьба за Урал // Гражданская война 1918–1921 гг. Т. I. С. 149.

375

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 270.

376

Гинс Г. К. Указ. соч. Ч. I. С. 282.

377

Вице-адмирал Александр Васильевич Колчак по окончании в 1894 г. Морского корпуса принял видное участие в двух научных полярных экспедициях (1900–1904, 1908 и 1910 гг.). В Русско-японской войне он командовал эскадренным миноносцем «Сердитый» и затем сухопутной крепостной батареей в Порт-Артуре. Один из создателей нашего морского Генерального штаба, он перед войной был флаг-капитаном командующего Балтийским флотом адмирала Ф. Эссена.

Во время мировой войны он был душой обороны Балтийского моря и в 1915 г. принял командование минной дивизией. Произведен весной 1916 г. в контр-адмиралы, в июне 1916 г. он сменил адмирала Эбергардта на посту командующего Черноморским флотом с производством в вице-адмиралы. Обладая громадным влиянием на матросов, адмирал Колчак долго сдерживал после революции брожение в Черноморском флоте, но в конце концов был вынужден сдать командование и уехал в Петербург, откуда был командирован в САСШ, а затем получил согласие английского правительства на переход на английскую службу. По пути из Японии в Индию в Сингапуре он был вызван в Пекин, где через русского посланника князя Кудашева ему было передано предложение стать во главе формирований в районе полосы отчуждения Китайской Восточной железной дороги. Поддержка Японией атаманов (особенно Семенова), однако, не позволила адмиралу Колчаку провести в жизнь эти формирования. После неудачной попытки непосредственно договориться с японцами в Японии он выехал в Сибирь. За Русско-японскую войну адмирал Колчак был награжден Георгиевским оружием, а за мировую войну получил орден Св. Георгия 4-й ст.

Ко времени вступления его в должность военно-морского министра в Омске адмиралу Колчаку было 45 лет.

378

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 93.

379

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 93, 94.

380

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 94.

381

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 101.

382

Несомненно, что Гайдой руководили мотивы чисто личные. Нежелание чехов воевать в связи с честолюбием и карьеризмом Гайды требовали срочного усиления Пермского направления сибирскими частями. Захват Перми давал бы Гайде ореол победоносного вождя, и он уже готовился к переходу на русскую службу, получив от чешской все, что она могла ему дать. При этом Гайда определенно ставил на сибирское правительство и адмирала Колчака.

383

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 524, 525. Ред. советское примеч. В. Д. Вегмана.

384

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 90. Ред. советское примеч. В. Д. Вегмана.

385

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 103. Ред. советское примеч. В. Д. Вегмана.

386

Петров П. П. Указ. соч. С. 54, 55.

387

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 93.

388

Болдырев В. Г. Указ. соч. С. 104.

389

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 167.

390

Марушевский. Год на Севере // Белое дело. Т. I. С. 36, 44.

391

В Мурманске 6,8 тыс. англичан, 1,2 тыс. итальянцев, 1,2 тыс. сербов и 700 французов. В Архангельске 6,2 тыс. англичан, 5,2 тыс. американцев и 1,6 тыс. французов (Кузьмин Н. Борьба за Север // Гражданская война 1918–1921 гг. Т. I. С. 208–209, где приведена выдержка из доклада британскому парламенту, § 7).

392

Марушевский. Указ. соч. С. 43.

393

Марушевский. Указ. соч. С. 38, 39.

394

Марушевский. Указ. соч. С. 36.

395

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. I. С. 212.

396

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 89.

397

Гражданская война 1918–1921 гг. Т. III. С. 88–89.

398

Марушевский. Указ. соч. С. 36.

399

Марушевский. Указ. соч. С. 54.

400

Генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер по окончании Николаевского кавалерийского училища был произведен в 1886 г. в корнеты л. – гв. в Гусарский Его Величества полк. По окончании Академии Генерального штаба он в течение 9 лет был нашим военным агентом сперва в Брюсселе и Гааге, а потом в Риме. Откомандовав 7-м гусарским Белорусским полком, он получил Николаевское кавалерийское училище, а за два года до великой войны был назначен начальником штаба Московского военного округа. Выступив на войну начальником штаба 5-й армии генерала Плеве, он принял участие во всех блестящих операциях этой армии под Томашовом и Лодзью и оставался на этом посту до революции, когда получил в командование армейский корпус. Командированный осенью 1917 г. за границу генерал Миллер был вызван в Архангельск и, прибыв в январе 1919 г., вступил в командование нашим Северным фронтом, а весной стал и во главе его правительства. По эвакуации Архангельска и Мурманска союзниками в конце сентября 1919 г. он продолжал борьбу на севере до эвакуации в конце февраля 1920 г. Военный представитель генерала Врангеля в Париже, а затем и его начальник штаба в эмиграции, он после похищения генерала Кутепова стал с 27 января 1930 г. во главе Р. О. В. Союза, объединяющего русское зарубежное воинство. Ко времени прибытия на север генералу Миллеру был 51 год.

Content

Арсений Зайцов
1918. Очерки истории русской Гражданской войны

Предисловие к первому изданию

Предисловие автора

Глава 1. Общая характеристика нашей Гражданской войны 1918–1920 гг.

Глава 2. Сопротивление окраин октябрьскому перевороту и зарождение Добровольческой армии

Глава 3. Австро-германская оккупация и 1-й Кубанский поход Добровольческой армии

Глава 4. Оформление русской контрреволюции (июнь 1918 года) (Иностранные влияния и наши возможности)

Глава 5. Оформление русской контрреволюции. Образование фронтов

Глава 6. Лето 1918 года. Царицын. Волга. Кубань

Глава 7. Осень 1918 года. Потеря белыми Волги и очищение от красных Кубани

Сноски