Эмма Скотт

Дотянуться до звёзд

© Ефимова Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020»

Благодарности

Робин Хилл, даже если я не напишу больше ни строчки, то все равно буду слать тебе электронные письма и звонить по сто раз на дню, потому что нам всегда найдется, что обсудить. Спасибо тебе за каждый день! Я так тебя люблю. Мелисса Петерсон, ты – моя семья и неустанно это демонстрируешь. Ты всегда в моем сердце.

Джоанна, благодаря тебе я находила силы и уверенность, которые помогли мне закончить эту книгу. Спасибо, что подтолкнула меня напоследок, так что я смогла взять эту высоту. Люблю тебя.

Грей, Сара, Анджела, Сьюэнн и мама, спасибо вам, что помогли превратить груду слов в нечто, что, как я надеюсь, воздает дань уважения шедевру Эдмона Ростана.

Эми Бёрк Мэстин, я вижу дом, который вы для нее построили, и это придает мне сил. Никаких благодарностей не будет достаточно.

Джоанн и Шерон, спасибо за помощь. Вы направили меня прямиком к одному из моих главных источников комфорта. Спасибо вам, я очень вас люблю.

Джейд Уэст, благодарю за то, что понимаешь, какая это редкость – полноценный ночной сон; с каждым днем мы все сильнее и сильнее.

Кейт Стюарт, уже одно то, что я знаю о твоем существовании в этом мире, дарит мне покой. Я очень тебя люблю.

Кеннеди Райан, ты – дар человеческой расе, и я благодарю Вселенную за то, что наши пути каждый день пересекались, а теперь идут рядом, и, надеюсь, так будет всегда (а вдоль этой дороги будет бежать милый бордюрчик, рядом с которым мы сможем останавливаться и исполнять серенады для всех окружающих, даже если они этого и не желают). Люблю тебя.

Обращаюсь к фанатам этой книги. У меня просто нет слов, чтобы выразить свои чувства. Объем поддержки, сопереживания и любви, который вы выказали мне и моей семье, просто огромен. Я никогда не смогу как следует отблагодарить вас за то, что вы не только поддерживали меня во время острых мук творчества, но и были со мной в самые долгие одинокие дни. Спасибо, что не бросили меня одну, что помните обо мне. Вы яркий пример того, как женщины могут поддерживать женщин – не только меня, но и многих других. Я перед вами в неоплатном долгу. Спасибо, я всех вас люблю.

Плейлист

«Father of Mine» Everclear

«Ocean Eyes» Billie Eilish

«Be Mine» Ofenbach

«I Feel Like I’m Drowning» Two Feet

«Just Friends» Morgan Saint

«Little Lion Man» Mumford and Sons

«The Night We Met» Lord Huron

«&Run» Sir Sly

«Give Yourself a Try» The 1975

От автора

Эта книга была написала До. До того, как моя жизнь изменилась навсегда. До того, как я вошла в темный лес и поняла, что не могу вернуться обратно тем путем, которым туда забрела, потому что он для меня навсегда закрыт. Сам по себе роман – это история изменения и преодоления колоссальных несчастий, а за мою писательскую карьеру чаще, чем я могу сосчитать, случалось так, что искусство и жизнь переплетались самым невероятным образом. Совпадений не бывает. Нельзя повернуть назад, я могу идти только вперед, поэтому я дарю вам эту книгу, появившуюся До, вместе с надеждой и самыми лучшими намерениями, а также со всей моей любовью, потому что первый урок, который преподало мне После, заключается в том, что самое важное в жизни – это любовь; сейчас, тогда и вечно.

Посвящение

Для Кейти,

подарок вселенной; это человек, при виде которого Иззи тут же бросилась бы вперед, чтобы ее обнять.

Для Билла,

моя любовь, мой партнер в этой жизни; мы крепко держались за руки, когда лес стал совсем непроходимым и темным, и мы до сих пор идем рука об руку, медленно выходим на свет. Я очень тебя люблю, милый, и всегда буду любить.

Часть I

Начальная школа Синклера

Пролог

«ПОЧТИ ПУСТ»

автор Уэстон Дж. Тёрнер, 12 лет

Мне было семь, когда папа от нас ушел. Тем утром он принял душ, побрился, надел костюм и галстук, как делал всегда. Выпил кофе, сидя за кухонным столом, пока мы завтракали, так же как обычно. Он поцеловал Ма в щеку, наказал нам с сестрами вести себя хорошо и уехал на своем «Ниссане Альтима». Все как обычно.

В школе, во время урока математики, которую у нас вел мистер Фицсиммонс, я почувствовал какое-то странное шевеление в животе. К полудню в животе у меня все бурлило, меня бросило в жар. Я едва успел добежать до большого серого мусорного ведра, стоявшего в дальнем углу столовой, и меня вырвало.

Преподаватель, следивший за тем, как учащиеся обедают, отправил меня к медсестре, а медсестра позвонила папе, но его не было в офисе. Пришлось Ма приехать и забрать меня, и она всю дорогу ворчала, потому что ей пришлось отпрашиваться с работы и добираться на автобусе – на нашей единственной машине ездил папа.

Мы с Ма вышли из автобуса номер девять и пошли по улице к нашему дому. Мы жили в Уоборне, в северной части города, в обшарпанном домике с синей обшивкой и белой крышей – дом находился в самом конце тупика. На улице, рядом с двумя огромными чемоданами, стоял мой отец. Он как раз запихивал один чемодан в машину, а второй лежал у его ног. Увидев нас, он замер.

Ма ускорила шаг, потом побежала, на ходу выкрикивая вопросы, все громче и громче: она хотела знать, что задумал мой отец. Она выпустила мою руку, потому что я с трудом за ней поспевал, и оставила меня на обочине, а сама бросилась к отцу. Они что-то друг другу говорили, но я не слушал, что именно, потому что из-за температуры чувствовал себя так, словно мою голову засунули в кокон.

С каждой минутой вид у Ма делался все более испуганный, я еще никогда не видел ее такой. Она заплакала, потом принялась пронзительно вопить. Папа говорил тихо, потом вдруг вскинул руку и с размаху шлепнул ладонью по капоту машины. Как будто бомба разорвалась. Метеор упал на наш дом, разрушив все, оставив после себя гигантский кратер. Огромная выжженная дыра в груди каждого из нас.

Папа вырвался из рук Ма – она то цеплялась за него, то била – и сел на переднее сиденье автомобиля. Ма пронзительно кричала, что он не мужчина, а потом, рыдая, упала на колени и выкрикнула, дескать, уезжай и больше не возвращайся.

Папа съехал с обочины и медленно стал выбираться из тупика. Проезжая мимо меня, он притормозил и махнул мне рукой, а потом закрыл окно. Чувство вины исказило черты его лица, так что я его едва узнал.

Я замотал головой и пнул пассажирскую дверь.

Он ехал дальше. Я ударил по капоту машины. Нет!

Папа не остановился.

Секунду я стоял там, чувствуя, как кровь стучит в ушах, а лицо горит, и глядел вслед автомобилю. Потом я побежал. Я бежал за ним изо всех сил. Я кричал ему во всю мощь легких, и по моим горящим щекам текли обжигающие слезы.

Видел ли он меня в зеркале заднего вида? Наверняка видел; семилетний мальчишка кричал своему папе, чтобы тот не уезжал, и бежал со всех ног. Недостаточно быстро.

Папа прибавил скорость, свернул за угол и был таков.

Земля ушла у меня из-под ног. Я упал на асфальт, ободрав колени и ладони, дыхание вырывалось у меня из груди со свистом, я задыхался от рыданий.

Позже мы узнали, что папа бросил работу несколько недель назад и три месяца не вносил арендную плату за дом. Он откладывал деньги для побега.

Думал ли он, что мы станем делать, имея на руках одну только зарплату Ма, которую она получала за стрижку волос? Переживал ли он из-за того, что мы потеряем свой домик в Уоборне? Вспоминал ли он о нас в последующие месяцы? Предполагал ли он, что мы с сестрами будем винить себя? А мы себя винили. Если бы мы были хорошими детьми, папа остался бы с нами.

Или взял бы нас с собой.

Вместо этого он забрал свои вещи и все свои принадлежности из ванной комнаты. Папа опорожнил свой шкаф с одеждой и ящики комода, увез все… кроме одного носка, черного с золотой полоской на мыске.

Я смотрел на этот одинокий носок, оставшийся в ящике комода, и представлял, как второй носок лежит в папином чемодане, путешествует вместе с ним туда, куда папа отправился. Он не потрудился взять оба носка.

Один носок не стоит того, чтобы за ним вернуться, – как и мы.

Он бросил своих детей, как тот носок, завалившийся в угол ящика комода; это было в миллион раз хуже, чем если бы ящик остался совершенно пустым.

Банк забрал наш дом. Ма начала пить много пива и была вынуждена просить денег у дяди Фила, чтобы мы смогли переехать в квартирку в южном районе Бостона.

Я сжег тот носок.

Мне было всего семь лет, но злость во мне была гораздо больше. Горячее. Как лихорадка, которая никогда не пройдет. Мне нужно было увидеть, как носок сгорает дотла. И тогда, если бы папа вернулся, я смог бы ему сказать: «Носка нет, я его сжег. Для тебя здесь ничего нет».

Папа сказал бы, что ему жаль, а я бы сказал, что уже слишком поздно, а потом выгнал бы его. Я был бы за главного, и когда папа уехал бы на своей машине, я ни за что не побежал бы следом.

Но это случилось пять лет назад, а он так и не приехал.

* * *

– У тебя только одна рубашка, поэтому не испачкай ее. Слышишь меня?

Ма затянула вокруг моей шеи темно-красный галстук в золотую полоску так сильно, что я поморщился.

– Если вернешься домой, вывозившись в грязи с головы до ног, я ничем не смогу тебе помочь. Хочешь выглядеть, как жалкий бедняк из южного района Бостона?

– Я и есть жалкий бедняк из южного района Бостона, – заметил я.

Ма опять сильно дернула меня за галстук, потом покачала у меня перед носом вытянутым пальцем. От нее до сих пор пахло выпитым вчера вечером пивом.

– Следи за языком, или тебя вышибут в первый же день.

«Какая горькая ирония, Бэтмен».

Именно мой язык обеспечил мне стипендию и позволил поступить в самую дорогую школу Бостона. Мое сочинение выбрали из трех тысяч других поданных на конкурс работ, и вот я уже учащийся начальной школы Синклера для мальчиков, а в будущем смогу учиться в старшей школе Синклера. К сожалению, стипендия не включала в себя оплату проезда, так что мне предстояло вставать в пять утра, чтобы успевать на автобус номер 38, идущий в центр города.

Я поглядел на свое отражение в зеркале на внутренней дверце шкафа и не узнал себя. В бесплатной общеобразовательной школе, куда я ходил до сих пор, я носил джинсы и футболки. Рубашку с длинным рукавом на меня надевали только по большим праздникам. Зимой я носил куртку. Теперь же я глядел на темно-красный блейзер с золотой каймой по краю, черные брюки и белую рубашку с логотипом школы Синклера. Ну и кого этот парень в зеркале собирается обмануть?

– Перестать дергаться, – скомандовала Ма, колдуя над моими волосами.

Она подстригла их коротко, но надо лбом оставила несколько прядей подлиннее. Ма работала в парикмахерской «У Бетти», расположенной по соседству, и дело свое знала хорошо.

– Ну, разве ты не красавчик?

Я увернулся от ее руки и нахмурился.

– Выгляжу так, будто меня определили в Гриффиндор.

Ма фыркнула.

– Что за вздор! Ты выглядишь прекрасно, совсем как один из них.

«Один из них».

Я посмотрел на свои старые, поношенные кеды. Сейчас только они напоминали обо мне настоящем и прямо-таки кричали, что мне никогда не стать «одним из них». У других мальчишек будут классические ботинки, но обувь не входила в комплект школьной формы, а Ма не могла себе позволить купить мне новую пару в этом месяце. Возможно, в следующем, а может, никогда. Меня бы вполне устроило «никогда». В классических ботинках неудобно бегать.

Я много бегал. Если я злился, то бегал вокруг старого, врытого в землю грузовика, который стоял за заднем дворе моей прежней школы, так быстро, как только мог. Не знаю, почему я это делал. Мне до сих пор снилось, как я гонюсь за отцовской машиной, так что, возможно, причина крылась в этом. Может быть, я все еще пытался догнать отца. Глупо. Бегая вокруг грузовика, ты просто движешься по кругу, всегда возвращаешься туда, откуда начал.

– И никаких драк, Уэстон Джейкоб Тёрнер, – сказала Ма тем утром. Она ухватила меня за подбородок и заставила посмотреть ей в лицо. Длинным акриловым ногтем она погладила горбинку моего носа – я его недавно сломал, и нос еще не до конца зажил. – В этой модной школе нельзя вести себя так, как ты вел себя здесь. Одна драка – и тебя исключат.

Вот еще одно занятие, к которому я прибегал, разозлившись. Я дрался. Злился я очень часто.

Я дернул подбородком, высвобождаясь из хватки Ма.

– А если другие ребята полезут ко мне первыми?

– Ну и пусть их. Думаешь, администрация встанет на твою сторону и не заступится за одного из этих богатеньких сынков? Их родители вносят пожертвования.

Ма закурила, покачала головой, так что осветленные пряди ее волос качнулись, поморщилась от дыма и указала на меня сигаретой.

– Подерешься с кем-то из этих ребят – проиграешь, даже если победишь. Особенно если победишь.

Было еще темно, когда Ма смачно чмокнула меня в щеку, обдав запахом табака, и скомандовала: «Катись отсюда!», дабы она могла еще поспать. Обе мои сестры еще спали в соседней комнате. Они уже были достаточно взрослыми, чтобы съехать и устроиться на работу, но вместо этого занимали большую комнату. Я обитал в каморке рядом с кухней. Ма спала на диване. Каждый вечер она засыпала на нем в окружении пустых пивных банок, перед телевизором, а свои вещи хранила в кладовке.

Уже рассвело, когда 38 автобус добрался до делового центра; я сидел возле окна и смотрел на показавшуюся впереди начальную школу Синклера. Вокруг сплошной камень и статуи – это было одно из старинных исторических зданий времен Революции, недалеко от церкви Троицы. До первого звонка оставалось еще двенадцать минут, а я уже поднимался по каменным ступеням к тяжелой двери главного входа. Шагая по тихим коридорам, по которым уже шли на уроки учителя, я старался ступать осторожно, чтобы подошвы кед не скрипели по полированному полу.

В библиотеке, расположенной в конце главного коридора, было тихо и прохладно. Повсюду поблескивающее коричневое дерево – столы, стулья, полы, книжные стеллажи. Не верилось, что это младшая школа.

Мне пришлось напомнить себе, что библиотека тоже является частью школы Синклера. И все же у меня в голове не укладывалось, что школьная библиотека может вмещать столько книг.

Я пробежал пальцами по книжным корешкам. Книги для взрослых. Мне приходилось упрашивать сестер, чтобы они приносили мне эти книги из публичной библиотеки.

Взрослые книги нравились мне гораздо больше, чем книжки для малышей, потому что мои проблемы казались мне непохожими на обычные детские горести. Когда твой папа бросает тебя, словно забытый носок, часть твоего детства сгнивает – та часть, в которой можно быть просто ребенком и ни о чем не тревожиться.

Я постоянно беспокоился. За Ма, потому что она много пила по ночам и постоянно вдалбливала моим сестрам, что все мужчины – это негодные отбросы и в конечном счете все они причиняют боль женщинам, которых должны любить. Она думала, я не слушаю, а я слушал.

Я волновался из-за вереницы подлых бойфрендов, проходивших через нашу квартиру на протяжении последних нескольких лет. Отбросы, как верно охарактеризовала их Ма. Возможно, она была права, и мужчины все такие. Я боялся, что вырасту, тоже превращусь в никуда не годного человека и причиню боль женщине, которую однажды полюблю, так что я поклялся никогда не влюбляться.

Я беспокоился из-за денег. Не для меня, сам я как-нибудь выкрутился бы. А вот Ма заработала язву, переживая из-за счетов, и пила примерно столько же желудочных микстур, сколько потребляла пива. В прошлом месяце нам отключили воду на три дня, пока дядя Фил не оплатил счет.

Полученная мной стипендия должна была помочь моей семье. Я смог бы поступить в хороший колледж, найти хорошую работу и тогда, возможно, на какое-то время перестал бы постоянно беспокоиться.

В библиотеке я поискал одну из своих любимых книг «Тропик Рака» Генри Миллера, но в библиотеке ее не было. Этот роман был для самых взрослых. Я читал его дважды, а некоторые отрывки перечитывал больше чем дважды, спрятавшись под одеялом либо с блокнотом, либо с пачкой бумажных салфеток наготове. Либо и с тем, и с другим.

Генри Миллер писал про застеленные шелковыми простынями кровати в парижских апартаментах (апартаменты – это квартира, я специально посмотрел в толковом словаре) и про голод.

Я постоянно испытывал чувство голода.

Еще Миллер писал про «вползающую» в постель женщину и использовал всякие нехорошие слова, говоря о разных частях ее тела.

Читая его роман, я хотел схватить блокнот и писать сам. Мне не следовало любить женщину, но я мог бы писать о сексе, который у меня будет рано или поздно, или восхищаться женской красотой на расстоянии. Я мог бы писать не прозу, а стихи, для которых выбирал бы только самые общие слова, так что не обязательно было бы знать, кому я посвятил эти строки. Это были бы просто стихи, а стихи могут быть как о ком-то, так и ни о ком.

В любом случае писательство мне помогало. Я переставал волноваться, когда писал и когда мастурбировал.

Ха! Надо было вставить это в сочинение.

* * *

Они нашли меня во время обеда, когда я читал «В дороге» Керуака и одновременно ел очень вкусные спагетти с зеленой фасолью из школьной столовой.

Одно горячее блюдо в день: сделано.

– Гляньте-ка, это же убогий, которого приняли из жалости.

Джейсон Кингсли. Я уже успел о нем наслушаться, а ведь был еще только полдень. Он опустился на скамью прямо напротив меня, а его богатенькие дружки оккупировали мой пустой стол, отрезав мне пути к бегству.

– Как ты меня назвал? – спросил я, чувствуя, как медленно, тяжело бьется сердце.

– Ты же победитель конкурса, да? – спросил Джейсон. – Тот, который настрочил сочинение про то, как твой папочка бросил вашу семью?

Я медленно опустил книгу, удивившись, что руки не дрожат, хотя от унижения меня бросило в жар, и кровь закипала в жилах.

– Ага, – кивнул я. – Это я.

«Какого черта?..»

– Твое сочинение опубликовали на сайте Синклера, – сказал рыжий прыщавый парень, усевшийся рядом со мной. – Ты знал?

– Ни шиша он не знал, – протянул Джейсон, рассматривая мою физиономию.

Пара его дружков разом фыркнули.

«Катитесь вы все куда подальше».

Я напрочь забыл об одном из условий конкурса: школа Синклера оставляла за собой право опубликовать работу победителя где угодно. Когда я подавал проклятое сочинение на конкурс, у меня и мысли не возникало, что я могу победить. Тогда условия конкурса меня совершенно не волновали.

А вот сейчас волновали.

– Значит, твой папаша свалил, оставив тебе на память носок? – спросил рыжий. – Твоя жизнь – полный отстой.

– И правда отстой, Носочный Мальчик, – протянул Джейсон. Он вытащил у меня из тарелки стручок фасоли, отправил в рот и принялся жевать. – Ты, наверное, чувствуешь себя полным дерьмом.

– Носочный Мальчик, – фыркнул рыжий. – Отлично придумал, Джейсон.

– Серьезно? «Носочный Мальчик»? – переспросил я. – И это все, что ты смог придумать?

– Не знаю, – натянуто проговорил Джейсон. – Может, ничего большего ты и не заслуживаешь, Носочный Мальчик.

Рыжий поковырял прыщ на подбородке.

– Думаешь, ты смог бы придумать что-то получше?

– Да я с ходу могу придумать чертову тучу куда более обидных оскорблений.

– Докажи.

– Да не вопрос.

Я хрустнул костяшками пальцев, быстро поразмыслил. Впрочем, оскорбления возникли у меня в голове сами собой: этот нож я проворачивал у себя в животе уже тысячу раз, после того как папа ушел.

– Как насчет… Твой папа бросил вашу семью, а ты получил только вшивый носок?

Несколько мальчишек зафыркали.

Джейсон скрестил руки на груди

– Неубедительно.

Я небрежно пожал плечами, мой разум заработал на повышенных оборотах, как гоночный автомобиль на старте.

– М-м-м, ладно. Тебе повезло: в день акции «Возьмите сына с собой на работу» тебе придется остаться дома.

Рыжий хохотнул и тут же заработал возмущенный взгляд Джейсона. Я продолжал, и мои слушатели быстро разогрелись. С каждым оскорблением, которое я обрушивал сам на себя, другие мальчишки все больше и больше воодушевлялись, закрывали рты руками, смеялись и охали, как будто наблюдали за битвой рэпперов, в которой я выступал одновременно атакующим и жертвой.

– Жаль, что твой отец сбежал и не платит алименты, но, может, мы найдем его по запаху носка?

– Если тебе нужно с кем-то поговорить как мужчина с мужчиной, твоя мама дает объявление в Интернете?

– Ты теперь в секте Свидетелей Иеговы? Они тоже не празднуют День отца.

Ребята уже хохотали во все горло, но Джейсон только стискивал зубы. Я наклонился к нему над столом и сказал, прожигая его взглядом:

– Тук-тук.

– Отвали.

– Тук-тук.

Он засопел, не встречаясь со мной взглядом.

– Это глупо.

Я наклонил голову набок и посмотрел на его дружков.

– Тук-тук.

– Кто там? – ответили они хором.

– Не знаю, – сказал я, – но точно не твой папочка.

Звонкий смех явно был для Джейсона, как нож в спину: он сгорбился и вздрагивал, словно каждое оскорбление адресовалось ему, а не мне.

– У тебя смущенный вид, приятель, сказал я. – Объяснить тебе соль этой шутки?

– Думаешь, ты тут самый умный? – процедил Джейсон. – Ты просто обложил себя дерьмом десять раз подряд. Только знаешь что? – Он гаденько улыбнулся. Незатейливая правда была на его стороне, и он это знал. – Не важно, насколько умным ты себя считаешь. Ты просто Носочный Мальчик и навсегда им останешься.

Он взмахнул рукой и опрокинул мне на колени поднос с недоеденным обедом, так что мои брюки и белую рубашку залило соусом от спагетти и мо– локом.

– Ой! – воскликнул Джейсон, подскакивая с места. – Я нечаянно.

Я вскочил, не обращая внимания на холодное молоко, залившее брюки, и горячий соус, обжегший мне живот, и уставился на своего обидчика – мы стояли почти нос к носу.

Руки сами собой сжались в кулаки, так сильно, что заныли костяшки пальцев. Джейсон не дрогнул, а все собравшиеся в столовой ученики притихли и наблюдали за нами.

– Ну давай, – злобно прошептал Джейсон. – Ударь меня. У меня шесть свидетелей, они подтвердят, что я уронил поднос случайно. Ты потеряешь свою драгоценную стипендию. Хочешь рискнуть, Носочный Мальчик?

Я определенно хотел рискнуть, но если бы я ему сейчас врезал, меня бы наверняка исключили. О том, чтобы отметелить этого урода, и речи быть не могло, а значит, придется ему все спустить с рук.

– Что происходит, ребята? – прозвучал рядом чей-то дружелюбный голос.

Боковым зрением я заметил высокого темноволосого мальчишку. Он выглядел старше, чем я и мои обидчики.

Многие дети в первый день учебы поспешили проинформировать новеньких семиклассников о том, кто есть кто в кастовой системе школы Синклера. Джефферсон Дрейк, старшеклассник, член футбольного клуба старшей школы Синклера, был самым популярным парнем в школе. Король школы. Его младший брат, Коннор, был принцем.

Я предположил, что это он и есть.

Коннор стоял, сунув руки в карманы, спокойно и уверенно, так, словно он не обычный двенадцатилетний подросток, а владелец этой школы.

Джейсон усмехнулся и отодвинулся от меня.

– Ничего, – сказал он. – Просто Носочный Мальчик слегка испачкался.

– Ага, уверен, все так и было, – проговорил Коннор и нахмурился, поглядев на мою испорченную форму. – Почему ты всегда такой засранец, Кингсли?

– Я не засранец, просто немного неуклюжий, – беспечно отмахнулся Джейсон и попятился. – Увидимся, Носочный Мальчик. Жаль, что так вышло с твоей рубашкой. – Он аж причмокнул от удовольствия. – Можешь написать еще одно сочинение: назови его «День большой стирки», и тогда, возможно, школа оплатит твою новую форму.

– А может, это сделает твоя мама, – сказал Коннор и улыбнулся от уха до уха.

Джейсон хохотнул, и они с Коннором стукнулись кулаками.

– Увидимся на тренировке, Дрейк.

– Надеюсь. Тебе явно не хватает практики.

Джейсон показал Коннору два средних пальца и удалился, уведя компанию своих прихлебателей.

«Да пошли вы все», – подумал я и сердито отряхнул брюки от прилипших кусочков холодных спагетти. Штаны черные, и пятен на них было не видно, а вот рубашка выглядела так, будто меня пристрелили из ружья.

– Черт.

– У тебя есть во что переодеться? – спросил Коннор.

– Отвали.

Он выставил перед собой открытые ладони.

– Эй, я просто пытаюсь помочь. У меня есть лишний комплект формы, и мой дом недалеко отсюда. Если уйдем сейчас, успеем вернуться до звонка.

Я посмотрел на него с недоверчивым прищуром.

– Выбирай: идем ко мне домой, или будешь остаток дня выглядеть как статист из дурного фильма ужасов.

Похоже, дружелюбная улыбка пребывала на лице Коннора постоянно.

– С чего бы тебе помогать мне?

Он нахмурился.

– А почему бы и нет? – Он протянул мне руку. – Кстати, я – Коннор Дрейк.

– Поздравляю.

Коннор рассмеялся и опустил руку.

– Идем. Тебе же нужно переодеться, правда?

Я стиснул зубы.

– Наверное.

– Тогда идем.

Он пошел к выходу, и я зашагал следом.

– Ты новенький, да? В прошлом году тебя здесь не было.

– Ясен перец. Я Уэс Тёрнер, тот убогий, которого приняли из жалости.

Темные брови Коннора почти сошлись на переносице.

– Из жалости… О, так это был ты? Ты выиграл конкурс сочинений? Тогда понятно, почему Кингсли так тебя обозвал. Слушай, не позволяй ему тебя доставать. Вообще-то, он парень неплохой. Мы с ним с детского сада друг друга знаем.

– И он всегда был таким придурком?

Коннор рассмеялся.

– Почти всегда. – Он кивнул охраннику, стоящему возле двери: – Привет, Норм. Я сбегаю ненадолго домой, возьму кое-что для моего друга.

Охранник Норм открыл Коннору дверь, точно дворецкий в дорогущем отеле.

– Возвращайтесь до звонка.

– Обязательно.

– Как ты это сделал? – спросил я, когда мы вышли из здания школы в объятия солнечного сентябрьского дня. – С обеда же не выпускают.

– Мои родители жертвуют много денег, – ответил Коннор и ослепительно улыбнулся. – Очень много денег.

Мы свернули за угол, прошли по Дартмут-стрит и попали в район старинных, элегантных домов, сложенных из темно-желтого песчаника, с черными коваными решетками. Я вслед за Коннором прошел по дорожке из красного кирпича, мимо старомодных уличных фонарей.

Весь этот район походил на один огромный замок.

– Кстати, поздравляю с получением стипендии, – сказал Коннор. – Я слышал, конкурс был огромный. Сочинение у тебя вышло просто отличное.

Я ссутулился.

– Ты тоже его читал?

– Мои родители только о нем и говорят, заставили меня прочесть его дважды.

«Твою ж мать».

– Ничего так получилось, – пробормотал я, ожидая, что Коннор примется потешаться надо мной из-за проклятого носка.

Он не стал этого делать, зато сказал:

– Оно просто великолепно. Тебе повезло; я вот вообще не умею сочинять, хоть ты меня режь. И, к твоему сведению, английский у меня ведет мистер Райтман.

– У меня тоже, – осторожно заметил я. – Он строгий?

– Строже не бывает, – заверил меня Коннор. – Задает кучу домашки, требует написать то длинные рассказы, то короткие… Черт, я слышал, он даже заставляет писать стихи. Дерьмовые стихи.

Я слегка расслабился.

– Ага, это отстой.

– И не говори. – Коннор покосился на меня. – Но у тебя-то с этим проблем не будет. Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Писателем, да?

Еще вчера я, наверное, ответил бы на этот вопрос утвердительно, но «Носочный Мальчик» показал мне, что я не готов столкнуться с последствиями. Писательство я хотел сделать своей отдушиной, а не источником страданий.

Я страшно устал от страданий. Уход папы с мучительной ясностью продемонстрировал мне, как больно испытывать чувства, любить кого-то слишком сильно.

Мне по-прежнему хотелось сочинять, но больше я не собирался выставлять свое кровоточащее сердце напоказ, чтобы мне не швырнули его в лицо. С меня хватит.

– Пока не знаю. – Я посмотрел на Коннора. – А ты?

Его улыбка стала еще шире.

– Я хочу открыть спортбар в деловом районе Бостона. Назову его «Будем здоровы», представляешь? Хочу стоять в центре этого клуба, а по всем телевизорам будут транслировать спортивные передачи. Обожаю бейсбол. Тебе нравится бейсбол?

Он зашагал дальше, не дожидаясь ответа.

– Я мог бы говорить о бейсболе весь день напролет. Хочу создать такое место, где люди смогут проводить время, болтать о спорте или смотреть какую-нибудь игру и просто веселиться.

Я кивнул.

– Думаю, у тебя бы отлично получилось.

Будь я проклят, но даже в двенадцать лет Коннор Дрейк выглядел в точности как человек, пришедший на эту землю, чтобы открыть спортбар. Однако его улыбка померкла.

– Скажи это моим родителям. Они думают, что я должен поступить в один из университетов Лиги Плюща и заниматься чем-то большим и важным. Им мало того, что мой брат Джефферсон – идеальная иллюстрация к словам «большой» и «важный».

Я не знал, что сказать. Мысль о том, чтобы заниматься чем-то «большим и важным» казалась невозможной для бедного паренька вроде меня. Если мне удастся поступить в хороший колледж, найти приличную работу и немного помочь Ма, я уже посчитал бы это чудом.

– Ты же из южного района, да?

– Точно, – ответил я.

– И как там?

Я ощетинился.

– Что «как»? Каково жить в дерьмовой квартирке и не иметь возможности поступить в приличную школу, если только не выиграешь стипендию?

Коннор не стушевался из-за моего резкого тона; за годы нашей дружбы эта черта в нем останется неизменной. Она будет скреплять нашу дружбу, как клей.

Он пожал плечами.

– Не знаю, может быть. Иногда все здесь кажется таким сложным… хотя нет необходимости все усложнять. Знаешь, я люблю простоту.

Я нахмурился.

– Быть бедным чертовски просто. Тебе позарез нужны деньги, а у тебя их нет. Конец.

– Ага, наверное, это отстой, – сказал он.

Почему-то у меня не возникло желания засветить ему в глаз за то, что он с видом знатока рассуждал о вечной борьбе, из которой состояла моя жизнь.

Коннор обладал необычной харизмой: он у всех вызывал симпатию. Этакая сверхспособность. Я был его полной противоположностью: я делал все для того, чтобы вызывать у людей отторжение – мне так было спокойнее. И все же вот он я, непринужденно болтаю с самым популярным парнем из своего класса, который сказал охраннику Норму, что я его друг. Чувство нереальности происходящего лишь усилилось, когда Коннор дернул подбородком, указывая вперед, и объявил:

– Пришли.

Я вытаращил глаза и, кажется, даже слегка приоткрыл рот. Четырехэтажный дом в викторианском стиле, с черными оконными рамами, сложенный из грубо отесанного бежевого камня. Изображения таких домов можно увидеть в буклетах, посвященных исторической части Бостона. Величественная каменная лестница вела от вымощенной кирпичом дорожки к двойным дверям; верхние половинки створок были украшены цветными витражами.

– Это твой дом? – спросил я.

– Один из них, – ответил Коннор с хитрой улыбкой.

И снова он каким-то непостижимым образом говорил как нормальный человек, а не как заносчивый мажор.

Я во все глаза смотрел на его дом, упивался величественным зрелищем, потому что мой мозг не мог осознать, как это люди могут жить в доме с картинки из путеводителя. Коннор был не просто богат, он был из семьи миллиардеров. Я мельком подумал, что его родители, наверное, знамениты. Он и сам выглядел как звезда: его смело можно было брать на главную роль в фильме про какого-нибудь популярного бейсболиста, который берет под крыло бедного паренька. Герой этого фильма слишком счастлив, чтобы опускаться до роли задиры или задаваки, он плывет по жизни на неиссякаемой волне родительских денег.

В итоге оказалось, что я во всем прав, а бедным пареньком, которого Коннор Дрейк взял под крыло, стал я сам.

* * *

Горничная Дрейков постирала мою форму и выдала мне одну из старых рубашек Коннора. После уроков мы вернулись к нему домой, уселись в мягкие кресла, обтянутые черной кожей, и поиграли в игровую приставку, подключенную к музыкальным колонкам размером со шкаф.

Коннор попросил меня остаться на ужин, и я познакомился с его родителями, Викторией и Алленом Дрейк.

Мистер Дрейк владел сотней разных компаний, носивших его имя, а миссис Дрейк была сенатором штата. Бостонская элита, выше некуда.

Дрейки угостили меня изысканным ужином – раньше я видел такую сервировку стола только в фильмах про богатых людей.

В их огромной столовой, под тяжелой хрустальной люстрой я отчасти испытал то давление, под которым постоянно находился Коннор: ему полагалось усердно работать и получать отличные оценки, поступить в университет – о том, чтобы открыть спортбар, даже речи быть не могло. Родители захотели, чтобы их сын подружился со мной, уличным босяком, дабы я научил Коннора, чего может добиться человек тяжелым трудом и умом.

Я думал, что Коннор возненавидит меня, после того как его родители так меня превозносили, но по какой-то безумной причине я ему понравился. Наша дружба возникла внезапно, словно мы с ним знали друг друга в прошлой жизни, а теперь просто продолжили с того момента, когда расстались. И, несмотря на давление родителей, Коннор был счастлив. Я еще никогда не встречал такого счастливого человека. Тугой узел, сжимавший мой живот после ухода отца, немного ослабевал, когда я находился рядом с Коннором. Я не подпрыгивал от радости каждую минуту, но время от времени переставал волноваться, а это уже немало.

Коннор спас меня от незавидной участи объекта всеобщих насмешек, и больше никто в школе не звал меня «Носочным Мальчиком». Его приятели оставили меня в покое, и к тому времени, как мы поступили в старшую школу Синклера, они стали и моими друзьями, и все это благодаря силе обаяния Коннора, которое он расточал без всяких усилий.

Дрейки относились ко мне как к сыну, их щедрость распространилась даже на моих мать и сестер. Никогда еще громкие голоса моих родных и ярко выраженный говорок жителей южного района Бостона так не резал слух, как в столовой дома Дрейков, однако Дрейки обращались с нами по-доброму и с уважением. К моему огромному ужасу и унижению, они оплатили счета Ма, когда она бесстыдно заявила, что у нее нет денег. Они дарили нам щедрые подарки на дни рождения и праздники и никогда не просили ничего взамен.

И все же я чувствовал себя обязанным присматривать за Коннором, удостовериться, что он «совершит что-то» в своей жизни помимо открытия спортбара. Я никогда не пытался уговорить его отказаться от этой мечты, но помогал ему оставаться отличником: помогал ему с сочинениями и прочими заданиями, которыми нагружал нас мистер Райтман.

К концу первого года обучения я уже писал сочинения вместо Коннора. Он был неглуп, но не любил слишком задумываться и выкладываться. Чувство глубокого удовлетворения жизнью было его естественным состоянием. Он жил, чтобы смеяться и веселиться, и когда я писал рассказы вместо него, то старался передать его счастье, подавлял собственные горечь, злость и боль.

Я никогда не забывал сделать одну-две грамматические ошибки.

Перейдя в старшую школу, я побил все прежние рекорды учеников Синклера по легкой атлетике. Бег принес мне двухгодичную стипендию, предоставленную Национальной студенческой спортивной ассоциацией, и позволил поступить в Амхерстский университет в Западном Массачусетсе.

Дрейки планировали для сына нечто большее, чем гуманитарный университет, но Коннор не проявлял интереса ни к чему, пока я не поступил в Амхерст. Коннор – человек, которого приняли бы в любое высшее учебное заведение страны благодаря чековой книжке его родителей, – пожелал остаться рядом со мной, и это тронуло меня сильнее, чем я мог выразить словами.

Я пообещал его родителям, что буду ему помогать и прослежу, чтобы он работал как следует, а сам прекрасно знал, что и в университет буду писать за него сочинения.

Дрейки оплатили для нас аренду симпатичной квартирки, расположенной рядом с территорией университета, что позволяло мне растянуть свою стипендию не на два года, а на три. Они бы оплатили все мое обучение, если бы я согласился, но бесплатное жилье и так уязвляло мою гордость. Я твердо решил, что справлюсь собственными силами, показав таким образом своему никчемному папаше, что не нуждаюсь в его помощи. И все же каждое благодеяние Дрейков ложилось мне на плечи тяжким грузом. Мой долг все возрастал.

А там, где я вырос, долги принято отдавать.

Часть II

Амхерст

Глава первая

Отем

«Он тебя обманул».

Эта мысль грызла меня по утрам, стоило мне лишь открыть глаза, возникала в мозгу с первым звонком будильника, ранила меня в самое сердце. Я быстро протянула руку и выключила будильник. Заглушить противный шепоток в голове не удалось.

«Ты вручила ему свое сердце, а он выбросил его в помойку».

– Прекрати, – прошептала я в темноту комнаты.

Часы показывали четыре утра. Я привыкла к ранним подъемам. Если растешь на ферме Колдуэллов, «поспать подольше» – это значит проваляться в кровати до восьми утра, да и то такая возможность предоставлялась лишь в день рождения. Три месяца назад в четыре утра я бы уже вскочила с кровати и принялась напевать, готовясь встретить новый день. Но это было до того, как я вошла в спальню своего парня Марка и застала его голого в объятиях другой девушки.

Марк украл мою способность засыпать мгновенно, едва коснувшись головой подушки, и легко вскакивать с кровати на рассвете. С недавних пор при звуках будильника мне хотелось только одного: упасть обратно в постель и спать следующие сто лет или свернуться в комочек под одеялом с потрепанным сборником стихов Эмили Дикинсон и плакать. Плакать до тех пор, пока образ Марка и той девицы не вымоется из памяти со слезами навсегда.

– Сегодня первый день занятий, – пробормотала я, глядя в потолок. – И я не позволю Марку испортить мне этот день.

Я крепко зажмурилась, чтобы прогнать сон, потом села и потянулась, стряхивая усталость. Боль в раненом сердце стала еще сильнее и никак не желала проходить.

Я приняла душ, надела миленький сарафан кремового цвета в цветочек и подходящий по цвету кардиган. Платье было дизайнерское, я урвала его в интернет-магазине Marshall’s всего за пятнадцать долларов. Названия известных марок одежды не имели для меня никакого значения, главное – хорошо выглядеть в любой ситуации.

«Если хотите быть успешной, одевайтесь так, будто вы уже успешны».

Я вычитала это в каком-то журнале. Этот совет шел рука об руку с прочитанным мною недавно исследованием Йельского университета, в котором говорилось, что красиво и со вкусом одетых людей принимают всерьез. У меня были серьезные цели, и любые предубеждения, которые могли бы возникнуть на мой счет у окружающих, – бедная девчонка с фермы откуда-то из Небраски – встали бы у меня на пути.

Я собрала свои длинные темно-рыжие волосы в пучок, как делала всегда, отправляясь на работу. Немного туши и блеска для губ – вот и весь макияж. Когда я похлопывающими движениями наносила солнцезащитный крем на свой усыпанный веснушками нос, мой мобильный загудел: пришла эсэмэска.

Вот и наступил этот чудесный день: ты идешь на третий курс университета! Мы все так гордимся тобой. С любовью, мама, папа и Трэвис.

Я напечатала в ответ Спасибо. Я всех вас люблю и уже скучаю.

И тут же сморгнула нежданные слезы. Летние каникулы я провела дома, в Небраске, и приехала в Амхерст всего неделю назад, но эмоциональный голод требовал, чтобы я вернулась обратно, он был гораздо сильнее настоящего голода, из-за которого у меня урчало в животе. Мне хотелось домой, чтобы там, в окружении близких, залечить свое разбитое сердце.

Я спустилась вниз и заварила кофе; в комнате было темно и тихо. Моя соседка Руби вставала поздно, она всегда появлялась на занятиях не раньше одиннадцати часов дня, но, в отличие от меня, ей не нужно было работать.

Я села за стол, поставила рядом чашку кофе и положила перед собой список вещей, которые нужно сделать в первый день учебы. По части составления планов мне не было равных. Я читала, что, записывая предстоящие дела, человек может лучше справиться с тревожностью. В другой статье говорилось, что если записывать цели, проще будет их достигнуть. У меня было множество дневников, полных списков дел и перечней целей. Первой целью в моем сегодняшнем списке было «забыть о Марке».

– Все люди страдают из-за ужасных расставаний, – пробормотала я в полумрак пустой кухни. – В этом году у тебя слишком много работы, и нельзя позволить Марку Уоттсу сбить тебя с курса.

Не стоило произносить его имя вслух. Я с трудом проглотила остатки кофе и взяла рюкзак.

В последний раз поглядела на себя в зеркало. Синяки под покрасневшими глазами присутствуют, но в целом неплохо. Возможно, совет про красивую, со вкусом подобранную одежду применим и к моей ситуации.

«Не ведите себя так, будто у вас разбито сердце, и оно не будет разбито».

Солнце только-только показалось над горизонтом, когда я вышла из студенческого общежития и отстегнула свой велосипед от стойки. В небе над Амхерстом загоралась пылающая заря, оранжевая и пурпурная, напомнившая мне о восходах, которыми я любовалась на нашей ферме. Когда я была маленькой, то часто сидела у папы на плече и смотрела, как свет поднимающегося солнца золотит пшеничные поля или разливается над морем зеленой кукурузы весной.

«Знаешь, почему рассвет так прекрасен, Отем? – спросил папа как-то раз. – Потому что каждый день – это новая возможность встретить что-то удивительное. Тебе просто нужно быть к этому готовой».

Возможно, именно поэтому я одевалась настолько красиво, насколько позволял мой скромный бюджет, очень рано вставала даже по воскресеньям, составляла списки целей и работала до седьмого пота: надеялась, что сделаю что-то хорошее для этого мира. Когда что-то удивительное встретится мне на пути, я не только буду готова, но и помогу этому чуду случиться.

И я не позволю предательству Марка – или чему бы то ни было еще – встать у меня на пути.

Я нацепила на лицо улыбку и вошла в пекарню без пяти минут пять. Внутри уже витал аромат теплого хлеба и кофе, а низкий баритон пел оперную арию.

– Доброе утро, Эдмон, – позвала я, ставя рюкзак за прилавок. Потом сняла с крючка на стене свой фартук и повязала на талии.

Пение стало громче, и из двери за прилавком появилась высокая фигура – Эдмон де Гиш собственной персоной. Он прижимал ручищи к сердцу (ария подошла к драматическому моменту).

Пение было единственной любовью Эдмона, любовью отчаянной, настоящей, безответной. Великан-француз сам выглядел как герой оперы; отпуская посетителям выпечку, то и дело разражался стихами и куплетами, ибо свято верил, что любовь и еда идут рука об руку.

– Ma chère! [1] – воскликнул Эдмон, когда отзвучала последняя нота.

Он обнял меня мясистыми ручищами, и в его объятиях я немедленно ощутила бодрость, как после полноценного ночного сна.

– Так приятно снова тебя видеть. – Он выпустил меня, отодвинулся на расстояние вытянутой руки и всмотрелся в мое лицо.

– Ну, как провела лето? Как поживает твоя семья?

– У них все хорошо, – заверила я его, а сама скрестила за спиной два пальца, чтобы скрыть эту маленькую ложь. В последнее время на ферме дела шли не блестяще. Папа говорил, что сейчас у всех фермеров в стране трудности, но нам не стоит беспокоиться. Пока. Разумеется, я все лето наблюдала, как мать с отцом только и делают, что тревожатся, пока сама я обслуживала столики в закусочной «Уютный уголок».

– Я скучала, – сказала я Эдмону.

По крайней мере, это была истинная правда.

– И я скучал по тебе, ma petite chère[2]. Эта забегаловка стала мрачной и темной без твоего чарующего света.

У меня опять защипало глаза от навернувшихся слез. Не могло быть и речи о том, чтобы расплакаться дважды за утро. Я поскорее отвернулась и начала заправлять кофемашины.

– Вы все такой же романтик, Эдмон.

– Как всегда, – фыркнул он. – Ты готова к новому году в университете?

– Думаю, да. Этот год будет трудным, потому что…

Эдмон не дал мне договорить: проворно подцепил мой подбородок толстым пальцем. Его большие карие глаза потемнели от беспокойства.

– Я вижу тут новую печаль.

– Это ерунда.

Эдмон нахмурился.

Я вздохнула. Скрывать бесполезно. Мы с Марком были неразлучны два года. Очень часто по утрам он вскакивал с постели ни свет ни заря, чтобы купить кофе в «Белом султане», когда я работала, – просто чтобы иметь возможность побыть со мной рядом. Эдмон его прекрасно знал.

«Нет, не знал. Оказывается, мы все ошибались в Марке, и я больше всех».

– Я порвала с Марком.

– Quel bordel! [3] – взревел Эдмон.

– Со мной все хорошо. Я предпочла бы не говорить об этом…

– Но почему? Что случилось? – Эдмон замахал испачканными в муке руками. – Знаю, тебе не хочется муссировать эту тему, но он просто дурак, это точно. П-ф-ф-ф.

«Это он выставил меня дурой».

Я разгладила невидимые складки на юбке.

– Что сделано, то сделано. Теперь я собираюсь жить дальше.

Эдмон наморщил нос.

– Да ты просто кремень, как говорите вы, американцы. Bon[4]. Печенья у меня нет, но…

Он взял с только что вынутого из духовки подноса клюквенную лепешку, положил на тарелку и протянул мне.

– О, нет мне не нужно…

– Еще как нужно. Я настаиваю. – Эдмон обернулся и воззвал: – Эй! Филипп!

Из двери, ведущей в кухню, выглянул Фил Глассман, гибкий восемнадцатилетний парень, посмотрел на меня и что-то нечленораздельно проворчал. Глаза у него были полузакрыты – бедняга Фил работал в пекарне уже полтора года, но никак не мог привыкнуть к ранним подъемам по утрам.

– Филипп, ты приготовишь кофе, – распорядился Эдмон. – Отем приступит к работе после того как поест.

– Со мной все хорошо, – повторила я, зная, что спорить с Эдмоном бесполезно, особенно когда дело касается дел сердечных. Еду, вино и песни он искренне считал лекарством от всех болезней, и приходилось признать, что лепешка благоухала очень соблазнительно. Ну, что же, попробую утешиться вкусненьким.

Эдмон сопроводил меня в соседнюю комнату и усадил на стул.

– Ешь, ma chère. Ешь и почувствуй сладость жизни, забудь о ее горечи, oui [5]? Ты слишком хороша для смертных мужчин, но истинная любовь найдет тебя, это я точно знаю.

Он потрепал меня по щеке, снова рявкнул на Фила, и они вдвоем принялись споро готовиться к открытию. Я ела лепешку и пыталась поверить в слова Эдмона. На сердце стало капельку легче – не столько от еды, сколько от вложенной в нее доброты.

Возможно, в Амхерсте и найдется работа, где мне будут платить больше, чем здесь, но там не будет Эдмона.

* * *

Закончив хлопотную утреннюю смену, я сняла фартук, помахала Эдмону и вернулась обратно на территорию университета. Сегодня первым занятием было введение в экономику и влияние на окружающую среду – курс, который соответствовал моим карьерным целям гуманитария и удовлетворял требованиям общего образования. Двойная польза.

На занятиях я всегда сидела в первом ряду и конспектировала, пока пальцы не начинало сводить. Я завидовала студентам, которые записывали лекции на мобильные телефоны. Мой телефон был ужасно древним, и я не хотела лишний раз им пользоваться, чтобы ненароком не сломать.

В конце лекции пришло сообщение от Руби.

Пообедаем во дворе?

На нашем обычном месте, напечатала я в ответ.

Ты меня легко узнаешь, я там буду самой сексуальной в своих штанах для йоги.

Я усмехнулась. Сама я не могла выйти из дома, как следует не приодевшись и не причесавшись, а Руби Хаммонд даже не следила за тем, подходит ли ее левая туфля правой, или они от разных пар.

Сентябрьское утро выдалось на удивление солнечным. Мне нравился Университет Амхерста с его бесконечными зелеными лужайками, протянувшимися вдоль зданий из красного кирпича, построенных в стиле федеральной архитектуры. Тут и там студенты сидели на траве под деревьями, грелись в лучах позднего летнего солнца, болтали и обсуждали появившиеся за лето новости.

Вне зависимости от того, ходите ли вы в детский сад или в университет, первый день учебного года всегда несет с собой ощущение открывающихся возможностей. Прямо как то утро, когда мы с папой рассуждали о чудесах, которые может подарить нам наступающий день.

Мы с Руби объявили кованый уличный фонарь, стоящий напротив здания администрации, «нашим местом». Руби ждала меня, растянувшись на траве, и на ней действительно были обещанные штаны для йоги, а также мятая спортивная футболка. Темные волосы подруга собрала в неаккуратный пучок и лениво щурилась от солнечного света, заслоняя глаза дочерна загорелой рукой.

На первом курсе нас поселили в одну комнату, и, несмотря на то, что мы были полной противоположностью друг друга, мы мгновенно сдружились. Я поддерживала чистоту в нашем жилище, а взамен Руби смешила меня, когда видела, что из-за учебы я вот-вот выгорю дотла.

– Вот и новый учебный год начался! – воскликнула Руби и улыбнулась мне. – На том же месте, в тот же час. Все то же самое. Жизнь вошла в привычную колею?

Я села рядом с Руби и расправила платье на коленях.

– Сегодня первый день занятий, так что рано говорить о привычной колее. – Улыбка сбежала с моих губ. – К тому же не все осталось по-старому.

Руби нахмурилась и открыла сумку, чтобы достать свой обед.

– Ты права. Лживый ублюдок свалил с горизонта. Не могу сказать, что мне жаль.

– А я могу, – заметила я и снова разгладила юбку.

– Слушай, – проговорила Руби, касаясь моей руки. – У меня плохо получается говорить правильные вещи, которые могут тебя утешить. Это мы знаем. Но через месяц ты полностью согласишься с моими бестолковыми комментариями.

– Знаю. Хорошо бы время прошло быстрее.

– Вот отморозок, – пробормотала Руби, откинувшись назад, оперлась на локти и оглядела внутренний двор. – Давай во всем видеть хорошее: Амхерст не испытывает нехватки в красавчиках, которые могли бы отвлечь тебя от печалей. – Она дернула подбородком, указывая на группу молодых людей, которые гоняли по лужайке футбольный мяч. – М-м-м-м-м, никакой нехватки.

Я возвела глаза к небу и достала собственный обед – салат с сушеной клюквой и фетой и бутылку чая со льдом.

– Забудь.

– Подруга…

– Руби, пожалуйста, – вздохнула я. – Прошло всего три месяца.

– Я же не предлагаю ничего серьезного.

– Я говорю об отношениях для секса без далеко идущих намерений. – Она по-доброму улыбнулась. – Знаю, знаю. Это не для тебя. Просто мне больно видеть, как ты страдаешь. Марк просто тупой идиот, можешь записать это утверждение и цитировать при случае.

Я принялась за салат и, проследив за взглядом Руби, посмотрела на ребят, играющих в футбол. Мое внимание привлек высокий, широкоплечий парень с широкой, очаровательной улыбкой. Даже на расстоянии его улыбка подействовала на меня успокаивающе, прямо как лепешка Эдмона. Глядя на такую улыбку, понимаешь, что в этом мире все хорошо.

Моя хитроумная подруга мгновенно заметила, куда именно я смотрю.

– Тебе, конечно, неинтересно, но на всякий случай уточню: это Коннор Дрейк. Красавчик-третьекурсник. Бейсболист, игрок и чемпион по пиво-понгу.

– Вроде бы я его раньше не видела.

– О, конечно, не видела, – фыркнула Руби, округляя глаза. – Я упоминала его имя всего-то раз десять, с тех пор как мы начали тут учиться. С другой стороны, трудно замечать других парней, когда лижешься с Марком.

– И когда занимаешься и учишься в поте лица, – уязвленно добавила я.

– Верно. – Подруга перевела взгляд с Коннора на меня. – Тебе он нравится?

Я пожала плечами:

– Мне нравится его улыбка. И глаза. Он выглядит… дружелюбным. Общительным. Счастливым.

– Другими словами, он просто красавчик.

Я игриво ткнула подругу локтем в бок.

– Что? Мне уже и посмотреть нельзя?

Тут Коннор громко рассмеялся над словами одного из своих приятелей, ловко поймал брошенный мяч, и это вышло у него на удивление непринужденно. В его смехе звучала та же чистая радость, которая светилась в его улыбке.

– Я бы на твоем месте одними взглядами не ограничивалась, – промурлыкала Руби. – По-моему, он со всех сторон хорош.

Я покачала головой:

– Если он игрок, то мне неинтересен. Хватит с меня отношений.

– Ну ты и врушка, дорогая моя, – заговорщическим тоном протянула Руби. – Ты просто неисправимый романтик, у тебя это в крови.

– Знаю. Но Марк сделал из меня дуру, Руби. Он заставил меня поверить в то, чего не было. Как будто все, что между нами было, оказалось ложью или шуткой. Или что я была шуткой. То, что он называл словом «мы», оказалось одним большим враньем. Из-за этого я чувствую себя жалкой и больше не хочу так подставляться.

Тут как по заказу чувство горечи сдавило мне горло. Марк Уоттс не был первым бойфрендом, с которым у меня были серьезные отношения, но его я любила намного сильнее остальных. Спустя два года отношений я уже начала планировать наше совместное будущее.

Мы были молоды, но нам обоим хотелось от жизни одного и того же: путешествовать, выбрать хорошую профессию и выучиться, прожить активную жизнь, помогая людям.

Или мне так казалось.

– Мне никогда не понять, почему он не был честен со мной, – сказала я и снова посмотрела на Коннора Дрейка. – Не хочешь на мне жениться? Хорошо. Нам обоим всего по двадцать одному году. Но не нужно плести всю эту романтическую чушь, слушая которую я начинаю думать, что у нас будет общее будущее, а потом изменять мне.

– Можно встречаться с парнем и не прикипать к нему всей душой, – заметила Руби, откусывая кусок бутерброда с арахисовым маслом и джемом. – Можно развлекаться, не привязываясь к партнеру на всю жизнь.

Теперь Коннор стоял в окружении приятелей, болтал с ними и смеялся. Смех у него был громкий и заразительный. Остальные ребята смотрели на него с восторгом, он занимал все их внимание, находился в центре их вселенной.

– Я всегда привязываюсь к человеку, – сказала я. – Ничего не могу с собой поделать. Мне не нужна мимолетная связь, мне нужно, чтобы между нами пробегало электричество. Хочется встретить такого парня, с которым можно говорить обо всем, такого, чтобы у меня кровь закипала. Понимаешь?

Руби надула губы:

– Ничего себе! Знаешь, ты предъявляешь нереальные запросы.

– Все или ничего, – ответила я. – А почему бы и нет? Ведь взамен я отдам всю себя. – Я вздохнула, подтянула колени к груди и уткнулась в них подбородком. – У меня есть год, чтобы придумать свой проект для аспирантуры в Гарварде. Может, вселенная показывает, что мне стоит какое-то время побыть одной, так, для разнообразия.

– М-м-м, – протянула Руби. – Значит, это вселенная нашептывает тебе приклеиться взглядом к Коннору Дрейку? Если так оно и есть, ты успешно справляешься с поставленной задачей.

Я засмеялась и привалилась плечом к подруге.

– Он действительно потрясающий. И эта улыбка…

– Иди поговори с ним. Тебе полезно провести эксперимент. Поболтай с ним, расспроси его. Посмотрим, сможешь ли ты поддержать непринужденную беседу. – Руби прищурилась. – Или тебе слабо?

– Тебе что, десять лет? – фыркнула я, глядя, как подруга впивается зубами в бутерброд с вареньем и запивает его глотком шоколадного напитка. – Хотя, вполне возможно, тебе и впрямь десять…

– Детская еда – самая лучшая, – парировала Руби. – А тебе слабо.

Я покачала головой, встала и стряхнула с юбки травинки.

– Не-а. Просто еще слишком рано. К тому же игроки – не мой тип. Ему, скорее всего, нужен только секс, и тут нет ничего плохого, просто это не для меня.

– Откуда тебе знать, что нужно Коннору, если ты даже ни разу с ним не говорила?

Я пожала плечами и закинула рюкзак на плечо.

– Думаю, мне не хочется с ним говорить. Пусть он останется для меня тайной, красавцем, которым восхищаешься издалека, не отрываясь от учебы. И на этой радостной ноте…

– Идешь в библиотеку? Уже?

– У меня есть сорок минут до следующей лекции. Пойдешь со мной?

Руби покачала головой и вытащила из своего коричневого бумажного пакета пачку хрустящих палочек из кукурузной муки.

– Итальянские мажорки не приступают к работе, пока не поедят. Это записано в учебном плане.

Я рассмеялась:

– Увидимся дома.

– Увидимся. Но раз уж Коннор тебе безразличен, я попробую затащить беднягу к нам домой, так что стучи, перед тем как войти.

Я в последний раз посмотрела на Коннора Дрейка, и в этот раз наши взгляды встретились.

У меня по спине пробежали мурашки, а потом в животе словно что-то затрепетало. Коннор ослепительно мне улыбнулся – зубы у него были белоснежные – и, подняв руку, помахал, словно мы с ним старые друзья.

Мои щеки запылали. Я быстро, дергано взмахнула рукой в ответ и поспешно ушла, низко опустив голову.

По дороге в библиотеку мое романтическое воображение разыгралось не на шутку: я гадала, думал ли Коннор обо мне так, как я думала о нем. Привлекла ли я его внимание в этот солнечный день во внутреннем университетском дворе так же, как он привлек мое внимание?

«Это чувство, – думала я. – Вот что мне нравится. Первый контакт. Момент легкой неловкости, который потом перерастает в нечто сильное и настоящее».

Вот только в случае с Марком все было так же. И пока я увлеченно строила наше совместное будущее, он его разрушал, кирпичик за кирпичиком, пока все здание не обрушилось.

Я обернулась и в последний раз посмотрела на Коннора Дрейка. Он снова смеялся вместе со своими друзьями, и на лице его опять была ослепительная, сияющая улыбка. Интересно, каково это – греться в лучах этой улыбки, подумала я и тут же отбросила мысль.

В моем списке больше не было сказочно красивых парней с улыбками победителей.

Глава вторая

Отем

Я поднялась по каменным ступеням в библиотеку и погрузилась в прохладу и тишину главного читального зала. Все длинные столы красного дерева, на которых стояли лампы с зелеными абажурами, были заняты. Один из университетских клубов занял сразу две трети зала. За остальными столами сидели студенты, которые, как и я, решили с места в карьер приступить к учебе.

Наконец я отыскала свободное место в конце одного стола, напротив светловолосого парня, погруженного в чтение. На столе лежал его открытый рюкзак, из которого вывалилась груда книг и тетрадей, занимая то место на столе, которое рассчитывала занять я.

– Извини, – прошептала я. – Можно?..

Молодой человек поднял глаза и посмотрел на меня слегка враждебно. У него были пронзительные сине-зеленые глаза и очень красивое, хоть и угловатое лицо. Высокие скулы, острый подбородок, длинный, прямой нос. В первую секунду он показался мне высеченным из гладкого камня, а потом его черты на миг смягчились, когда его взгляд упал на меня. В его глазах промелькнуло что-то вроде узнавания, и я прямо-таки увидела, как шестеренки у него в голове крутятся, анализируя увиденное, и делают заключение – очевидно, не слишком лестное, потому что его лицо снова посуровело.

– Да, конечно, – пробормотал он. Потом встал – он оказался высоким и худощавым, – перегнулся через стол и убрал свои вещи обратно в рюкзак.

– Спасибо, – поблагодарила я и подумала, что если этот парень не занимается баскетболом или бегом, то он наверняка модель.

«Так, подруга, соберись».

Я села, открыла учебник и начала читать. Не успела я одолеть и пары страниц, как слова начали расплываться у меня перед глазами, превращаясь в нечитаемую белиберду, а по коже побежали мурашки из-за ощущения, что за мной наблюдают.

Я подняла глаза и утонула в сине-зеленом океане глаз сидевшего напротив парня. В их спокойной глубине промелькнул миллион мыслей, а потом молодой человек быстро опустил взгляд. Он сгорбился на стуле и спрятался за книгой – это был сборник стихов Уолта Уитмена. Я едва не растаяла. Милосердный Боже, такой красавчик – и вдруг читает стихи? В конце концов, я ведь просто человек.

«И именно поэтому у тебя сейчас разбито сердце».

Наверное, я нахмурилась, глядя на книгу, потому что державший ее юноша поднял ее повыше и спросил:

– Не любишь этого автора?

Я моргнула и вернулась к реальности.

– Нет. То есть люблю. Мне нравятся стихи Уитмена и поэзия в целом. Я просто… не важно.

Мгновение он смотрел на меня, потом медленно закрыл Уитмена и взял из своей стопки книг другую – это оказался роман «Атлант расправил плечи».

– Ух, это еще хуже, – пробормотала я, не подумав, потом покачала головой. – О господи. Извини, я оставила дома свой фильтр. Не слушай меня.

Губы юноши изогнулись в презрительной усмешке.

– В моей подборке книг есть хоть что-то, что ты готова одобрить?

«Красивый, умный засранец, – подумала я. – Игра началась».

– Извини. Я сегодня в плохом настроении и поэтому периодически забываю о манерах. Не буду тебе мешать читать эту капиталистическую пропаганду.

Брови юноши взлетели вверх, исчезнув под светлой челкой.

– Значит, Рэнд тебе тоже не нравится? – Он понимающе усмехнулся. – Ну, разумеется, не нравится.

От его небрежного тона все во мне вскипело.

– И что же ты хочешь этим сказать?

Парень кивнул на мой учебник – «Глобальная ответственность и эпидемия голода в странах третьего мира» – и пожал плечами, так, будто это все объясняло.

– Ой. – Я нахмурилась. – Ну… да. Я хочу сказать, Рэнд смотрит на мир с точки зрения капитализма, а я – нет.

Сидящий справа от меня студент переглянулся со студенткой, которая сидела напротив него, потом они оба встали, собрали свои книги и ушли.

– Мы мешаем остальным, – прошептала я. – Нужно перестать разговаривать.

Мой сосед по столу откинулся на спинку стула, не отрывая от меня пристального взгляда.

– И какова же твоя точка зрения?

– Моя что?

– Ты сказала, что не смотришь на мир с позиций капитализма. – Он выгнул бровь. – Какова же твоя позиция?

– Гуманистическая, я полагаю, раз уж ты спросил. Я считаю, что все люди, невзирая на расу, верования, уровень дохода и пол, заслуживают одинакового отношения. – Я тоже выгнула бровь. – Но ты так не считаешь?

– Ты спрашиваешь меня или утверждаешь? – проговорил он с легким смешком. – Раз уж мы взялись расклеивать ярлыки, я реалист. – Он снова взялся за книгу. – И я тоже не поклонник Рэнд.

– Вот как? – Я тоже откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Ты что, подкалываешь меня?

– Возможно, – протянул он. – И вообще, какое тебе дело до того, что я думаю?

Уголки моих губ опустились.

– Мне нет до этого дела. Спасибо, что напомнил.

– Без проблем.

– Ух, а ты грубиян.

– Да, если верить слухам.

– Понятно, откуда взялись эти слухи. – Я подняла свою книгу, давая понять, что разговор окончен, но никак не могла сосредоточиться на тексте. Я ощущала присутствие своего соседа по столу, словно гудение электропроводов, которые вдруг заползли ко мне под кожу и мешают думать. Это жужжание сводило меня с ума. Я чувствовала себя так, словно мне бросили вызов.

А я никогда не пасовала перед вызовами.

Я опустила книгу и решительно подняла глаза, успев заметить, как парень снова прячется за своим томиком.

– Ну и? – требовательно спросила я.

– Что «ну и»?

«Почему ты за мной наблюдаешь?»

– Почему ты читаешь Айн Рэнд, если она тебе тоже не нравится?

– Задали по английской литературе, я ее изучаю факультативно.

– А твой основной предмет? Дай угадаю. Введение в право.

– Боже, нет, – ответил он.

Я вскинула брови, но он молчал.

– Мне что, перечислять весь список дисциплин, которые преподают в Амхерсте, пока я не угадаю, на чем ты специализируешься?

– Да, – сказал он. – В алфавитном порядке, пожалуйста.

У меня против воли вырвался смешок, и парень почти улыбнулся. Все острые углы на его лице словно сгладились.

– Экономика, – сказал он. – Правда, не знаю, что я буду делать с этим образованием дальше.

– Похоже, это самое честное признание из всего, что ты наговорил до сих пор, – заметила я.

– А для тебя это важно?

– Да, – ответила я. Смех умер у меня в груди, стоило мне вспомнить про Марка и ту голую девицу в его постели. – Честность очень важна.

Он дернул плечом.

– Ты не согласен? – поинтересовалась я.

– Порой честные ответы принимают за грубость.

– Тогда ты, наверное, очень честный.

И опять он почти улыбнулся.

– Должно быть, так.

Удовлетворенная тем, что не поддалась этому прекрасному, но враждебному представителю противоположного пола, я снова вернулась к чтению… на целых восемь секунд, а потом кожу вновь начало покалывать. Электрическое гудение его присутствия было невозможно игнорировать.

На этот раз, когда я подняла на него глаза, он не отвел взгляд, а кашлянул и проговорил:

– Я Уэстон Тёрнер.

Глава третья

Уэстон

Уже не в первый раз я видел эту девушку. Сегодня утром она была на лекции по экономике. Я обратил внимание на ее рыжие волосы; медно-рыжая прядь выбилась из пучка и ниспадала на фарфорово-белую шею. И вот она села за стол напротив меня.

Облокотившись о стол, она подперла ладонью подбородок и ответила с улыбкой.

– Отем Колдуэлл.

Все мысли вылетели у меня из головы, как всегда бывало на стартовой черте перед забегом.

Ее имя Отем.

Ну, конечно. Ее родители как будто знали, что она вырастет живым воплощением осени[6]. Волосы рыжие, как лес в октябре, когда опадают листья. Глаза светло-карие, но в радужках вспыхивают золотистые, зеленые и янтарные искорки, а сами глаза печальные. Невысокая: наверное, в ней было футов пять – крошка по сравнению с моими шестью футами и десятью дюймами – страстная и бесстрашная. Мне нравилось играть с людьми, выводя их из себя, и Отем показалась мне легкой целью. Однако, столкнувшись с моими подначками, она не отступила, дала мне отпор. Мне это понравилось.

Эта девушка мне понравилась.

А мне обычно никто не нравился.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, потом Отем поерзала на стуле.

– Я сейчас ни с кем не встречаюсь, – сказала она.

Мне показалось, что меня ударили под дых пятидесятифутовым боулинговым шаром.

– Ладно, – проговорил я.

– Черт, извини, – прошептала она, и ее щеки заалели ярче. – Не подумай, что я навязываюсь. Я просто хотела сказать, что мне приятно было с тобой познакомиться, но сейчас мне нужно сосредоточиться на учебе. У меня полно работы. У меня две основные специализации, так что, если буду считать ворон, потеряю стипендию. – Она замахала руками. – Боже, кажется, я слишком много говорю…

У меня в душе все перевернулось. Ее платье выглядело дорого, кардиган был подобран в тон, и я, грешным делом, посчитал ее заносчивой и чопорной богатенькой девочкой.

«Ошибся, Тёрнер. Вот сиди теперь и не свисти».

– Я тоже на стипендии, – вырвалось у меня.

– О? – В ее улыбке проскользнуло облегчение из-за того, что мы в одной команде, если смотреть с финансовой точки зрения. – У тебя от кого?

– НССА[7]. За успехи в легкой атлетике. А твоя двойная специализация – это?..

– Социальная антропология и политология.

– Социальная антропология, – повторил я. – Ее обычно выбирают все гуманисты.

Она возвела глаза к потолку, и доверие на ее лице сменилось грустью, отчего золотые искорки у нее в глазах стали заметнее.

– А ты, я вижу, специализируешься на самоуверенных высказываниях, да?

– Мне это уже говорили раз или два.

– Не сомневаюсь. – Отем заправила за ухо рыжую прядь. – Социальная антропология – это учение о современных человеческих обществах и их развитии. Я хочу получить диплом магистра, который позволит мне развиваться как гуманисту.

– Амбициозное заявление, – заметил я, а сам подумал: «А еще хорошее. Благородное, искреннее». Список вещей, в которых я замечен не был.

– Возможно, я идеалистка, – сказала Отем, проводя пальцем по корешку учебника. – Строго говоря, диплом магистра по такой узкой специализации получить нельзя, поэтому я собираюсь создать проект, с которым поступлю в Гарвардскую высшую педагогическую школу.

– И на какую тему?

– Пока не знаю. Есть так много областей, требующих внимания. Например, как население Земли влияет на здравоохранение и окружающую среду. А может, сосредоточусь на правах инвалидов. Или напишу о том, как расизм действует на людей на социально-экономических уровнях. Что-то в этом духе. – Она пожала плечами и потянулась к своей книге. – Знаю одно: хочу помогать другим.

Я знал одно: мне не хотелось заканчивать наш с ней разговор.

– Ты сегодня утром была в моей аудитории.

Она посмотрела на меня, ее карие глаза загорелись.

– Введение в экономику и влияние на окружающую среду?

Я кивнул.

– Не видела тебя.

– Я сидел на последнем ряду, а ты – на первом.

– Тебе нравятся эти лекции?

Я пожал плечами:

– Приходится их посещать, чтобы сдать основную специальность.

– Не слышу энтузиазма в твоем голосе.

– А он должен быть?

– Раз уж это будет твоей основной работой, логично предположить, что предмет тебе нравится. Я бы даже сказала, ты должен быть им увлечен.

– Не знаю, будет ли это моей работой, не говоря уже об увлеченности. Если позволять чувствам влиять на тебя при принятии важных жизненных решений, наверняка все испортишь.

В моем тоне явственно прозвучала горечь. Делом моей жизни должно было стать писательство, но мне пришлось отказаться от этой мечты. Не важно, что я чувствовал по отношению к писательству, коль скоро мне нужно было поддержать свою семью. Кроме того, после фиаско Носочного Мальчика я не спешил делиться с другими своими переживаниями и чувствами. Вне занятий я записывал свои личные размышления в дневник и хранил его в запертом шкафчике.

Отем скрестила руки на груди.

– Полагаешь, чувства не важны?

– Чувства, – ответил я, – как миндалевидные железы. Большую часть времени бесполезны, но могут стать источником боли и дискомфорта.

Она рассмеялась:

– Вот, значит, какова альтернатива? Удалить их?

– Если бы это было возможно.

Судя по потрясенному выражению ее лица, это было последнее, что стоило говорить такой девушке, как Отем Колдуэлл.

Она откинулась на спинку стула, по-прежнему держа руки скрещенными на груди.

– Ну, думаю, страстное отношение к жизни – одна из причин, по которой мы приходим в этот мир. Исследовать жизнь во всех ее проявлениях, включая болезненные. Разве не отсюда происходит высокое искусство? Не из красоты и боли?

Я медленно кивнул:

– Полагаю, так и есть.

– Красота и боль, – повторила Отем, как будто разговаривала сама с собой. – Мне кажется, эти понятия неразделимы.

– Возможно, боль существует для того, чтобы мы научились ценить красоту, – предположил я.

Отем посмотрела на меня кротким взглядом. Ее глаза притягивали.

Мне захотелось быть ближе к этой девушке, но я был, что называется, запрограммирован отталкивать от себя людей – небольшое воспоминание о том, как папочка нас бросил, после чего мои самые сокровенные переживания растиражировали по всему Бостону. В конце концов, меня не просто так прозвали Амхерстской Задницей. У меня был мерзкий характер, а во время забегов я обгонял всех остальных участников, так что они буквально видели мою заднюю часть.

Я кашлянул, чтобы голос звучал потверже:

– А может, боль – это просто боль, и мы романтизируем ее, чтобы выжить.

Отем отпрянула:

– Твоя первая теория нравится мне больше. С другой стороны, моя соседка по комнате постоянно твердит, что я безнадежный романтик. Ну, или была им раньше.

– Была?

Отем грустно улыбнулась:

Я помахал рукой.

– Забудь. Извини. Я…

«Очень красивая».

Отем вздохнула – так могла бы вздыхать Джульетта на своем балконе, ее тонкие пальцы поигрывали ручкой.

– И вообще, что толку от романтики? Это просто красивые слова, которые ничего не значат, если за ними не стоят серьезные намерения.

Грусть в ее глазах, уже виденная мною ранее, вернулась, и я задумался, кто стал тому причиной. Что за урод обидел эту солнечную девушку и бросил ее в беде?

«Ей нужен хороший человек, который будет ее веселить, чтобы она всегда смеялась и улыбалась. Достойный парень с большим сердцем…»

– Привет, – прозвучал низкий голос у меня над головой. – Мы снова встретились.

Возле стола стоял, подбоченившись, Коннор, всемогущий король мира. При виде его глаза Отем расширились, она сглотнула. Я смотрел, как движется ее нежное горло, потом скользнул взглядом ниже, туда, где над воротом платья билась жилка. Коннор улыбнулся девушке сверху вниз, и она улыбнулась в ответ, у обоих на лицах было узнавание.

«Он первый ее встретил».

– Так и знал, что найду тебя здесь, – сказал Коннор, толкая меня в плечо. Он не сводил глаз с Отем. – Не думал, что меня ждет такой сюрприз. – Он протянул девушке руку. – Коннор Дрейк.

– Отем Колдуэлл, – ответила она, и ее щеки залились румянцем. Ее маленькая ручка утонула в его пятерне. Грусть исчезла из ее глаз.

– Мне показалось, ты сказал, будто вы уже знакомы, – проговорил я безжизненным тоном робота.

– Не совсем, – сказала Отем. – Мы просто помахали друг другу в качестве приветствия. А откуда вы двое знаете друг друга?

– Соседи по комнате, – ответил Коннор. – И друзья со средней школы.

– Как мило. – Отем начала собирать свои книги. – Вы оба местные?

– Из Бостона, – уточнил Коннор, наблюдая, как она кладет книги в рюкзачок. – Уже уходишь? Что, Уэс задал тебе жару?

Отем весело улыбнулась:

– Я ему не поддалась.

– Молодец, – одобрил Коннор. – Уэс любит корчить из себя морального урода, но в глубине души он… Вообще-то, нет, он действительно засранец.

Я стиснул зубы.

– Иди к черту, Дрейк.

– Нет, у нас была очень интересная беседа, – заметила Отем. – Но мне и впрямь пора.

– Понятно, – сказал Коннор. – Слушай, в эту субботу наша компания собирается в баре «У Янси». Знаешь, где это?

Отем выгнула бровь.

– Там лучший грушевый сидр в городе.

– Сам я специализируюсь на виски и пиве, но верю тебе на слово и обязательно попробую грушевый сидр. – Коннор подмигнул. – Ну, так что, ты придешь? Устроим небольшую гулянку, пока бедных студентов не погребли под грудой заданий?

Я наблюдал за их разговором, скрестив руки на груди, – парочка, похоже, позабыла о моем существовании.

– Может быть, – сказала Отем.

– Отлично! – воскликнул Коннор. – Увидимся там.

Девушка рассмеялась:

– Я сказала «может быть». – Она закинула рюкзак на плечо и пошла к выходу, но потом остановилась, обернулась и посмотрела на меня. – Пока, Уэстон. Приятно было с тобой поболтать.

Я деревянно кивнул.

– Ага.

Потому что именно это все великие писатели говорят девушке, если хотят произвести на нее впечатление. «Ага».

Я смотрел ей вслед, а Коннор ткнул меня кулаком в плечо.

– Она просто красотка, скажи?

– М-м-м.

Он плюхнулся на стул, который еще минуту назад занимала Отем.

– Не похожа на девушек, которых я обычно выбираю.

«Он ее выбрал». У меня в животе образовался тяжелый, холодный ком.

– Нет, она не похожа на других девушек, – медленно проговорил я. – Совсем не похожа.

– Звучит как предупреждение, – протянул Коннор и хохотнул.

– Я просто говорю, что она не произвела на меня впечатления девицы на одну ночь. Она…

«Особенная».

– Необычная, да? – Коннор улыбнулся. – Изящная и элегантная. Мне это нравится. Погоди-ка, я вам помешал? Ты на нее запал?

«Да».

– Нет, – услышал я свой голос. – Думаю, ей нравишься ты.

Коннор наклонился ко мне через стол и спросил напряженным голосом:

– Правда?

Я мог по пальцам одной руки сосчитать случаи, когда Коннору требовалось одобрение в любовных делах. Я знал его как облупленного и мгновенно уловил неуверенную нотку в его тоне. Его ослепительная улыбка на миг дрогнула. Очень редко Коннор хотел чего-то или нуждался в чем-то, чего не могли ему дать деньги, очарование и яркая внешность. Порой мне казалось, что сочинения – это все, что я могу вложить в нашу дружбу, хотя на самом деле сделал бы для друга что угодно.

– Я сдам назад, если она тебе нравится, – заверил меня Коннор и улыбнулся от уха до уха. – Братский кодекс, все дела. Даже если я увидел ее первым.

Я вспомнил, как просветлело лицо Отем, как грусть покинула ее, когда Коннор взял ее за руку

– Она придет в субботу, – сказал я. – Специально, чтобы увидеть тебя.

– Думаешь?

– Уверен.

– С ума сойти. – Он вскочил. – Идем, пора убираться отсюда. Если хочешь в этом семестре найти себе подружку для секса, в библиотеке тебе это не удастся.

«И не говори».

Я собрал свои вещи, и мы пошли к выходу.

– Может, Отем приведет с собой соседку по комнате или симпатичную подружку, – рассуждал Коннор, приобнимая меня за плечи. – Для тебя тоже есть надежда.

Я отпихнул его руку.

– Мне когда-нибудь требовалась твоя помощь, чтобы затащить девчонку в постель?

– Здесь? – Коннор широким жестом обвел внутренний двор. – Нет. Но во времена Носочного Мальчика тебе была нужна любая помощь.

– Да пошел ты, – огрызнулся я.

Впрочем, Коннор совершенно не хотел меня уязвить. Я был обязан ему по гроб жизни. Он был моим лучшим другом, и я любил его, как брата. Коннор не был большим романтиком, но ему это и не требовалось. Девушки млели от счастья просто потому, что он обратил на них внимание. Похоже, Отем тоже хорошо рядом с ним, она перестает грустить, да и Коннору она понравилась.

Это самое главное.

Глава четвертая

Отем

– У тебя свидание, – пропела Руби. – С Коннором Дрейком.

Я сделала большие глаза и посмотрела на отражение подруги в зеркале. Она лежала на животе на моей кровати и покачивала скрещенными ногами.

– Это не свидание, – повторила я уже в миллионный раз. – В баре «У Янси» собирается компания, мы тоже туда придем. Только и всего.

– И в этой «компании» будет Коннор.

– Да.

– И он тебя пригласил.

– Мы могли прийти и сами по себе.

– Держи карман шире, – фыркнула Руби. – За два года я ни разу не смогла вытащить тебя куда-нибудь потусоваться в первый день занятий.

Я пронзила ее отражение в зеркале убийственным взглядом.

– Нам не нужно приглашение, чтобы пойти в место, где мы бываем регулярно.

– Относительно регулярно, и, боже мой, до чего ты упрямая. И разборчивая. – Руби выгнула бровь. – Если это не свидание, почему ты так тщательно выбираешь одежду?

Я примеряла уже третье платье, темно-синее с узором из белых цветов, длиной до колен и с милыми пуговками на груди.

Дизайнерское платье, которое я откопала в секонд-хенде.

– Хочу хорошо выглядеть, – ответила я. – С чего ты решила, что я наряжаюсь для него?

– Избави меня, боже, от подобных мыслей, – пробормотала Руби.

Я отвернулась от зеркала и посмотрела на соседку по комнате.

– Это плохая идея.

Руби вздохнула:

– Мы посидим в баре «У Янси», и Коннор, возможно, будет там, как ты и сказала. Никакого давления. Просто попробуй повеселиться.

Я кивнула:

– Ты права. Я веду себя глупо. Не привыкла к… легкому флирту.

– Точно. – Руби скатилась с кровати и присела перед зеркалом. В черной юбке и белой блузке она выглядела ослепительно красивой, хотя не прилагала для этого никаких усилий. Она не стала ничего делать с волосами, просто надела на голову цветастую головную повязку.

Она обняла меня за плечи.

– Выпей стаканчик или два, узнай его получше. Только и всего.

– Только и всего, – повторила я. – Два стакана максимум. Мой бюджет строго ограничен, к тому же ты знаешь, что со мной бывает, если я выпью слишком много.

– Знаю, – подтвердила Руби. – Ты отрываешься по полной.

Я ткнула ее локтем в бок.

– А вдруг Марк тоже туда придет? С ней?

– Вот еще одна причина, чтобы пофлиртовать с Коннором. – Подруга надула губы. – Не обижайся, но Марк – просто младенец по сравнению с мистером Дрейком.

Мне немедленно захотелось встать на защиту Марка, и щекам стало жарко.

– Без комментариев.

Руби засмеялась:

– Вот молодец.

Мы вышли на улицу и стали ждать такси. Сентябрьский вечер был прохладным, так что я куталась в темный кардиган, а Руби натянула джинсовую куртку. Я никогда не носила джинсы – спустя восемнадцать лет, которые я проходила в джинсах на ферме, я поклялась сама себе, что никогда больше их не надену.

– Напомни еще раз, как там зовут этого соседа Коннора по комнате? – попросила Руби. – Уэстли?

– Уэстон.

– Что он собой представляет?

– Специализируется на экономике. Умный, но ершистый.

– Как так?

– Циничный. Он сравнил чувства с миндалевидными железами.

– Ух ты. – Руби рассмеялась. – Он сексуальный?

Я тут же подумала: «Он просто потрясающий», и мысленно ахнула. Откуда у меня такие мысли?

– Он высокий, – принялась перечислять я. – Блондин. Глаза голубые. Занимается легкой атлетикой.

– Легкой атлетикой… – У Руби округлились глаза. – Погоди-ка, это Уэс Тёрнер? О боже мой, где была моя голова? Ну, конечно. Это же Амхерстская Задница.

Я вытаращила глаза.

– Как-как?

– Ты и впрямь с другой планеты, да? Так прозвали Уэса другие бегуны за его жизнерадостное поведение. – Она усмехнулась. – С оппонентами он безжалостен.

– О-о, – протянула я. – Надо же. А мы с ним очень мило побеседовали.

Правда, Уэстон был не слишком-то дружелюбен, во всяком случае, поначалу.

«Однако в итоге мы нашли общий язык».

– А еще у него репутация искусного любовника. – Руби улыбнулась от уха до уха. – Сегодняшний вечер вдруг стал намного интереснее.

Я посмотрела на подругу, озаренную светом уличного фонаря: красивая, умная, повернута на парнях, но совершенно этого не стесняется в силу колоссальной самоуверенности. Я завидовала этой ее способности открыто выражать свои чувства.

«Если бы Уэстон попробовал над ней подшутить, Руби в ответ огрызнулась бы. Вполне возможно, они бы спелись».

От этой мысли мне почему-то стало не по себе.

Поездка в такси не заняла много времени, благо Амхерст – маленький городок. Бар «У Янси» находился всего в квартале от «Белого султана».

– Я долго тут не задержусь, – сказала я Руби, когда мы выходили из машины. – Завтра мне отрабатывать двойную смену.

– Скажи это Коннору, когда он сегодня вечером повезет тебя домой, – фыркнула Руби.

– Если сегодня вечером кто и повезет меня домой, то это ты.

Руби постаралась скопировать речь Джека Николсона – получилось у нее ужасно.

– Поверь, старина, я была бы самой счастливой девушкой на свете, если бы ты была в моем вкусе[8].

Мы толкнули открывающиеся в обе стороны двери и вошли в бар, сразу погрузившись в облако пивных паров и запаха жирной еды. Все вокруг было отделано деревом, залито теплым желтым светом. На стенах висели пурпурные с белым флаги Амхерста. Стоявший в углу музыкальный центр проигрывал песню «Be Mine» дуэта «Ofenbach». Я сразу ее узнала. Дома мне редко удавалось послушать альтернативный рок, и в Амхерсте я в него влюбилась. Джинсы, любимые старые фильмы моей мамы и папины блюзы я оставила на ферме.

Музыка не перекрывала пощелкивание, раздававшееся над бильярдными столами в игровой зоне, – Руби мгновенно указала в ту сторону. Там, окруженный приятелями, стоял Коннор Дрейк и смеялся, запрокинув голову.

– А вот и он, – промурлыкала Руби. – Идем поздороваемся.

– Сначала я хочу выпить, – возразила я, увлекая подругу к длинной барной стойке.

– Пусть он купит тебе выпивку, – не сдавалась Руби. – С деньгами у него проблем нет, бог свидетель.

Я остановилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что его папочка владеет несметным количеством компаний, а его мамочка сенатор.

Я наморщила нос:

– Как?.. Ты что, собираешь досье на всех парней в округе?

– Мне казалось, все так поступают, разве нет? – Она рассмеялась и пихнула меня локтем. – В отличие от тебя, я обращаю внимание на то, что происходит вокруг, а не только на содержимое учебников. – Она полюбовалась моим хмурым лицом. – Только не говори, что богатство Коннора оскорбляет твои нежные чувства деревенской девицы!

– Дело не в этом…

«Просто это еще одно различие между нами». Мне тут же вспомнились слова Уэстона, дескать, он учится в Амхерсте на стипендию.

– Не важно. – Я расправила плечи. – Это еще одна причина, по которой мне стоит самой заплатить за выпивку. Раз он богат, люди, наверное, полагают само собой разумеющимся, что ему следует платить за все.

– Возможно, – протянула Руби. – Но он богат не в том смысле, что водит хорошую машину и носит стильную одежду. Я имела в виду, он настолько богат, что, если у него из кармана вывалится тысячедолларовая купюра, он этого даже не заметит.

Руби лучше знать. Она была не так богата, как Дрейки, но ее мать, уроженка Ямайки, была профессиональной певицей, а отец-голландец работал крутым адвокатом в Бостоне. Руби любила повторять, что выиграла «стипендию Хаммонд». Ее родители платили за школу, так что ей не приходилось работать и можно было спокойно изучать итальянский.

Видя мой поскучневший взгляд, она выставила перед собой руки.

– Просто к слову пришлось. Нужно же отпраздновать твой первый выход в свет после расставания с Марком.

Я покачала головой, но улыбнулась, видя, что подруга искренне за меня переживает.

Подойдя к барной стойке, Руби заказала себе коктейль «7 и 7», а мне грушевый сидр. Она подняла стакан.

– За то, чтобы ты почаще выходила в свет и веселилась.

– Аминь, – ответила я, чокаясь с подругой.

– И за то, чтобы был секс.

– У тебя – да, а мне… еще рано.

Руби прищурилась и отодвинула свой стакан.

– Раз уж у нас зашел такой разговор… Скажи-ка, как Марк в постели? Хорош?

Я чуть не подавилась грушевым сидром, с трудом проглотила игристую жидкость и укоризненно пробормотала:

– Руби.

– Мне интересно, потому что ты встречалась с ним два года, но ни разу ничего не рассказывала. Ну, так как обстояли дела? Фейерверки?

– Я… Какое это имеет значение?

– Огромное, – припечатала Руби. – Ты скоро закончишь университет, а значит, должна спать с разными парнями и отрываться, но ты пропускаешь все веселье. – Она накрыла мою ладонь своей. – Мне жаль, что Марк тебя обманул… это невероятная подлость с его стороны, но я рада, что ты от него освободилась.

– Освободилась? – Я отдернула руку. – Он разбил мне сердце, Руби. Я его любила.

– Уверена? – Подруга снова выставила перед собой руки. – Честное слово, я не хочу с тобой ругаться, просто у меня никогда не возникало впечатления, что между вами вспыхивают искры. Это ведь ты говорила про электричество, не я.

Я ссутулилась, облокотилась о барную стойку и сказала:

– Никто не идеален, и я в том числе. Марк тоже не был идеальным, но мы с ним о многом беседовали, он понимал, к чему я стремлюсь в жизни.

Руби надула губы и отхлебнула свой коктейль.

– Мне больно видеть, как ты страдаешь, и все-таки я считаю, что у тебя в кои-то веки появился шанс начать все сначала. Такая труженица, как ты, заслуживает фейерверков.

Я хотела было запротестовать, но промолчала. Действительно, я много училась, а еще упорно работала над нашими с Марком отношениями. Я говорила себе, что период романтического электричества не может длиться вечно, тем более два года. Но мы в самом деле скатились к банальным разговорам и рутинному сексу; в конечном итоге эту рутину сломала – весьма зрелищно – другая девушка.

Я повернулась и посмотрела на бильярдные столы. Коннор Дрейк стоял в окружении друзей и натирал мелом кий. Вот к нему подошел какой-то парень, и Коннор с широкой улыбкой приветствовал вновь прибывшего, пожал ему руку, представил приятелям.

«Наверное, хорошо быть рядом с ним».

– Иди, – сказала Руби. – Просто подойди, поздоровайся, немного пофлиртуй и посмотри, что будет дальше. Ладно?

– Ладно, – вздохнула я. – Есть всего одна проблема.

– И какая же?

– Я совершенно не умею флиртовать.

– Для этого, подруга, и существует алкоголь. – Руби протянула мне мой стакан.

Я сердито посмотрела на нее, но допила сидр, хотя стакан был более чем наполовину полон.

Руби рассмеялась, когда я со стуком поставила пустой стакан на барную стойку.

– Аллилуйя, подружка.

Она прикончила свой коктейль и сделала бармену знак налить еще.

Грушевый сидр не самый крепкий в мире напиток, но из-за хрупкой комплекции, низкого роста и малого веса меня мгновенно повело. В голове приятно загудело, я ощутила уверенность в себе и зашагала к бильярдным столам, прямо к группе спортивного вида богатеньких парней и их подружек.

Я чувствовала, что Коннор не станет как-то выделять меня в присутствии других девушек, но и не отошьет на глазах своих закадычных друзей. Я не ошиблась. Едва увидев меня, Коннор тут же оборвал разговор, а его широкая улыбка стала еще шире.

– Эй, Уэс, – позвал он, чуть повернув голову, но не отрывая от меня взгляда. – Смотри, кто к нам пришел.

Я посмотрела в ту сторону, где предположительно находился человек, к которому обращался Коннор, и увидела на дальней стене бара три мишени для дартса. Уэстон обернулся, в руках он держал дротик. Когда он увидел меня, его глаза слегка расширились.

И мои тоже.

Руби наклонилась ко мне.

– Амхерстская Задница собственной персоной.

Я кивнула. Руби улыбнулась.

– Неплохо.

Уэстон был так же красив, как Коннор, хотя его привлекательность была совершенно иного рода. Если Коннор был широкоплеч и крепко сбит, Уэстон – высок и гибок. Коннор был одет в белую рубашку, плотно обтягивавшую его плечи, волосы у него были короче и зачесаны вверх. Уэстон был в черном, его золотистые волосы закрывали лоб. Не сводя с меня взгляда, он дернул головой, отбрасывая с глаз челку.

Коннор быстро подошел к нам.

– Привет! Ты все-таки пришла.

– Мы пришли, – уточнила я. – Это Руби, моя соседка по комнате. Руби Хаммонд, это Коннор Дрейк.

Знакомя их, я чувствовала себя очень странно, учитывая, что Руби знала про Коннора больше меня. Коннор осиял ее дружелюбной улыбкой, потом немедленно повернулся ко мне.

– Позволь купить тебе выпить. Я настаиваю. – Он обернулся через плечо. – Уэс, иди сюда, поздоровайся. Давайте сыграем.

Уэстон отвернулся от нас и метнул дротик точно в центр мишени, потом подошел к нам.

– Привет, – сказала я.

– Привет.

– Это моя соседка по комнате, Руби.

Уэстон глянул на Руби своими сине-зелеными глазами и снова уставился на меня.

– Привет.

– Приятно познакомиться, – проговорила Руби с кривоватой усмешкой.

– Пока Уэса не потыкаешь палочкой, то есть пока с ним не заговоришь, из него слова не выжмешь, – заметил Коннор со смешком.

Он представил нас своим приятелям – все они были бейсболистами или баскетболистами. Некоторых Руби знала и тут же завязала оживленную беседу.

– Давайте погоняем шары, – предложил Коннор Уэстону. – Декер, ты в деле?

Темноволосый парень, стоявший, привалившись к стене, отсалютовал ему бутылкой пива.

Коннор повернулся ко мне:

– Ты играешь?

– Играла пару раз, – ответила я с улыбкой, надеясь, что улыбка вышла игривая. Я допила последний глоток сидра, протянула пустой стакан Коннору, а сама забрала у него кий. – Можно я разобью?

Коннор поднял брови:

– Чувствуй себя как дома.

Я наклонилась над столом, прицелилась и ударила. Раздался громкий треск: посланный мною шар врезался в выставленные треугольником шары, разбросав их по зеленому сукну. Два шара отлетели прямиком в угловую и боковую лузы.

Коннор указал на меня пальцем и невозмутимо заявил:

– Эта девушка в моей команде.

Декер легонько присвистнул сквозь зубы.

– Ну ты и хитрец.

– Это точно. – Коннор повернулся ко мне. Его низкий, глубокий голос и запах одеколона – чистый, маскулинный и дорогой – окутывали меня, и по спине побежали мурашки. Каким-то волшебным образом все остальные посетители бара исчезли, остались только Коннор и я.

– Значит, ты играла пару раз, да?

– Я из маленького городка в Небраске, – ответила я. – Папа каждый воскресный вечер брал нас с братом в местную бильярдную.

– Да ты, оказывается, хитрюга, – усмехнулся Коннор. – Мне понравилось. Неожиданно. Уже хочется побольше о тебе узнать.

Вероятно, будь я трезвее, эта фраза показалась бы мне глупой и избитой, но я уже опьянела после двух пинт. Вдобавок само внимание Коннора Дрейка действовало на меня как дурман. Он был красив, стоял очень близко, смотрел только на меня своими большими зелеными глазами из-под темных бровей и широко улыбался – мне вдруг подумалось, что эти губы очень приятно целовать.

– Я полна сюрпризов, – ответила я, натирая кончик кия мелом.

– Вот как? – Улыбка Коннора стала нежнее. Он протянул руку, и на миг я решила, что он сейчас дотронется до меня, но Коннор замер. – У тебя ресничка на щеке.

Я потерла щеку в том месте, куда указывал Коннор, и почувствовала, что лицо прямо-таки горит. То, что Коннор хотел коснуться меня, но не коснулся, тронуло меня больше, чем если бы он все-таки снял ресницу с моего лица.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Всегда пожалуйста, – ответил Коннор. Он снова одарил меня ослепительной улыбкой, и я грелась в ее лучах. – Отем Колдуэлл из Небраски, – проговорил он, – давай играть.

Глава пятая

Уэстон

Я наблюдал, как Отем наклоняется над бильярдным столом и разбивает шары точно профи. Коннор наклонился к ней, и они о чем-то тихо заговорили. Потом он потянулся к ее лицу, но тут же отдернул руку. Классический прием Коннора Дрейка. Мэтт Декер, единственный из всех студентов Амхерста (кроме Коннора), которого я считал другом, тоже это заметил.

Он подтолкнул меня плечом, поднес к губам кий, как будто это микрофон, и тихо проговорил на манер комментатора игры в гольф:

– Сегодня вечером Коннор все делает правильно, ты так не считаешь, Уэс?

– В самом деле, Мэтт, – прошептал я в ответ. – Он в ударе. В ход пошел знаменитый прием Дрейка «несуществующая ресничка». Выполнено идеально. Давай посмотрим этот момент в повторе.

– Безупречно, Уэс. Какая техника. И рыжий судья дает ему заслуженные десять очков.

Декер фыркнул, а я отвернулся и глотнул пива.

«Я первым с ней заговорил».

До чего же глупо. Она же не территория, которую можно застолбить. Я не втыкал в нее флажок.

«Судя по тому, как у них с Коннором развиваются отношения, ты в ближайшее время ничего в нее не воткнешь».

Эта грубая мысль не могла заслонить правду: я всю неделю думал об Отем Колдуэлл. Мне нравилось с ней говорить, и если бы во время нашей беседы в библиотеке я оказался разговорчивее, то сейчас это я играл бы с ней в бильярд. Стоял бы там, рядом с ней, и она смотрела бы на меня снизу вверх своими удивительными светло-карими глазами. Вместо этого я отдал ее Коннору без боя.

– Уэс, – позвал Коннор. – О чем это вы с Декером так мило перешептываетесь? – Он как бы невзначай обнял Отем за плечи. – Мы с моим секретным оружием вас сделаем.

– Это мы еще посмотрим, Дрейк. – Декер повернулся ко мне: – Ты в деле?

Меньше всего мне сейчас хотелось играть в бильярд с Отем и Коннором, но дух борьбы, который я приобрел на улицах южного Бостона и развил на беговой дорожке, взыграл во мне, как бывало всегда перед соревнованием.

– Ага, погнали.

Мэтт Декер играл довольно прилично, а я всегда выигрывал у Коннора, однако оказалось, что Отем – настоящий самородок. Каждый шар, который они с Коннором забивали, давал Коннору возможность хлопнуть девушку по подставленной ладони, обнять или сказать что-то, от чего она улыбалась.

Очень скоро им осталось забить восьмой шар, а три наших шара все еще оставались на столе. Я прицеливался, готовясь ударить, а Коннор встал рядом с Отем возле противоположного края стола – очень близко, гораздо ближе, чем необходимо во время встречи, которая даже не является свиданием в полном смысле этого слова. Я сфокусировался на игре, но за миг до того, как я ударил кием по шару, Отем засмеялась. Кий в моих руках дернулся, скользнул по битку, и тот укатился прямиком в лузу.

– Чува-а-ак, – застонал Декер.

– Проклятье, Уэс, – проговорил Коннор. – В последний раз видел, чтобы ты так промахивался, когда мы были в летнем лагере, но это было еще в восьмом классе.

– Отвали, – пробормотал я сквозь зубы и положил другой наш шар на стол.

– Это моя вина, – сказала Отем. – Папа учил нас вести себя тихо, пока противник прицеливается. – Она ослепительно мне улыбнулась. Очень искренне. – Простишь меня?

«Да. Я прощу тебе что угодно».

Вот черт. Эта девушка обвела меня вокруг пальца.

– Все в порядке, – пробурчал я как идиот и сделал большой глоток пива.

– Значит, вы двое знакомы с восьмого класса? – спросила Отем.

– Со средней школы, – ответил Коннор, рассматривая шары на столе.

– Ах, да, точно, ты говорил мне это в библиотеке. А теперь вы вместе учитесь в университете. Так мило.

– Ты это слышал, Тёрнер? – Коннор наклонился над столом, сосредоточенно глядя на шар. – В первый и последний раз кто-то использовал слово «мило» по отношению к тебе. Наверное, даже твоя мать никогда не называла тебя милым.

– Твоя мать назвала меня милым вчера вечером, Дрейк.

– Бум. – Не глядя на меня, Декер протянул руку, и мы с ним стукнулись кулаками.

– Я глубоко уязвлен, – протянул Коннор, прицеливаясь. – Так уязвлен, что, возможно, промахнусь…

Его кий дернулся вперед, ударил по битку, и тот отправил восьмой шар в угловую лузу. Игра окончена.

Коннор развел руками, торжествующе ухмыляясь.

– А может, и не промахнусь.

Декер сквозь зубы пробормотал проклятие. Мне было плевать на игру, но теперь я был вынужден наблюдать, как Коннор празднует победу вместе с Отем.

Они хлопнули друг друга по ладоням, а потом Коннор сделал еще один свой фирменный ход: ухватил девушку за руку и привлек к себе, заключив в медвежье объятие. В этом движении не было никакого сексуального подтекста, Коннор тут же выпустил Отем и отстранился, и все же я знал: он использует любую возможность прикоснуться к девушке невинно, по-дружески.

«Я не стал бы касаться тебя так быстро, – подумал я. – Я бы ждал. Оттягивал этот первый миг. Подготовил бы момент, чтобы, когда он наступил, когда мы впервые ощутили прикосновение к коже друг друга – это было бы потрясающе. Чтобы этот миг запомнился».

Я снова сделал большой глоток пива, как будто алкоголь мог помочь мне подавить раздражение и мою одержимость этой девушкой. Один разговор в библиотеке, одна игра в бильярд, несколько улыбок – и вот она уже накрепко засела у меня в голове, и от этого никуда не деться. Кроме того, меня не покидало странное ощущение узнавания: как будто я уже знаю эту девушку, встречал ее раньше. Полная бессмыслица, черт возьми.

«Да пошло оно все».

Я с размаху опустил пустую бутылку на барную стойку, выудил из кармана деньги и вручил их Декеру, чтобы тот купил еще выпивки.

– Этот раунд за мной, раз уж я так прокололся. Иди.

Декер усмехнулся:

– Сэр, да, сэр.

Я вернулся к игре в дартс, а Коннор и Отем снова принялись гонять шары. К ним присоединились Руби и еще пара ребят, а я старался не обращать внимания на их веселый смех и непринужденную болтовню.

Будучи в плохом настроении, я становился отличным дартсменом, а победы всегда поднимали мне настроение. В следующие двадцать минут я легко сделал двух своих соперников, отыграл деньги, отданные Мэтту, и набрал достаточно, чтобы хватило на поход в бар «У Янси» на следующей неделе. Посрамленные проигравшие потихоньку слиняли, и я продолжил развлекаться один.

Я прицелился, метнул дротик, и тот вонзился в сектор «20».

– Как тебе удалось научиться так здорово играть? – прозвучал совсем рядом голос Отем.

Я замер, держа дротик возле уха, потом медленно скосил глаза и увидел девушку. Она подмигнула мне поверх стакана, щеки у нее разрумянились.

– Представляю на месте мишени лицо своего врага, – ответил я.

Отем рассмеялась и уселась на ближайший табурет, а стакан поставила на стенной выступ.

– Вот как? И чье лицо ты представляешь сейчас?

«Свое».

– Хочешь сыграть? – предложил я. – Может, ты и в дартсе профи?

– О нет, – фыркнула девушка и подняла стакан. – Пью уже третий. Или четвертый? Мне сейчас нельзя давать в руки остроконечные предметы.

– С длинной палкой ты вроде бы неплохо управлялась. – Я покосился на Отем и метнул очередной дротик. – Что… решила ненадолго отвлечься от бильярда?

«И от моего лучшего друга?»

Она кивнула, и в свете лампы ее волосы вспыхнули медно-золотым отливом.

– Пришлось остановиться, пока я еще была на коне. Пока не начала промахиваться по шарам – хочу остаться для всех загадкой.

– Ты – коварная, загадочная профи-бильярдистка из Небраски.

– Это лучше, чем просто загадочная девушка с фермы из Небраски.

– Ты выросла на ферме?

– Ага, родилась и выросла. Мой отец выращивает кукурузу и пшеницу.

Мое глупое воображение немедленно нарисовало заманчивую картину: Отем стоит посреди пшеничного поля, кончики ее пальцев касаются спелых зерен, медно-рыжие волосы блестят на солнце. Подол простого платья полощется на ветру, обвивает ее колени, колосья пшеницы гнутся и колышутся вокруг, точно море…

– И как там? – спросил я. – В смысле, как тебе жизнь на ферме?

– Я очень ее любила, – сказала Отем, и ее карие глаза увлажнились. – Я обожаю землю. Люблю наблюдать, как отец работает, чтобы все вокруг росло.

Она слегка захмелела, и ее голос стал мягче, речь звучала медленнее, и ее выговор уроженки Среднего Запада стал еще заметнее.

– Но мне этого было мало. Я всегда хорошо училась в школе и всегда планировала заняться чем-то важным. Меня даже выбрали на роль Возможной спасительницы мира. – Она застенчиво улыбнулась. – Небольшое преувеличение.

Я пожал плечами.

– Лучше чем Мисс Конгениальность.

– А кем тебя выбирали?

– Мистером Конгениальность.

Она засмеялась.

– Обманщик.

– Меня вообще никем не выбирали.

Отем склонила голову набок.

– Вот как? Жаль. Я бы номинировала тебя на награду «Лучшие глаза».

Я дернулся, бросая дротик, и он отскочил от металлической рамы мишени.

Отем закрыла рот ладонью.

– Видишь, алкоголь действует на меня, как сыворотка правды. – Она вдруг нахмурилась. – Как же называлась та песня? «Океанские глаза»?

Я подобрал упавший дротик и вытащил остальные дротики из мишени.

– Никогда такую не слышал.

Отем напела несколько нот.

– Океанские глаза и блестящий ум. Отличная песня. Не просто один куплет, который хор повторяет снова и снова. Текст этой песни напоминает высокую поэзию. Знаешь? В ней говорится о серьезных вещах.

– Тебе нравится поэзия?

«Пожалуйста, скажи «нет».

– Обожаю поэзию. – Она прижала ладони к табурету, на котором сидела, и слегка поболтала ногами. – Люблю Дикинсон, Китса и Эдварда Эстлина Каммингса. Мне нравится, как несколько точно подобранных слов могут вызвать в душе глубокое чувство, создать определенное настроение или заставить тебя почувствовать нечто настоящее, понимаешь?

«Понимаю. Я полностью разделяю твои чувства, Отем».

Она покачала головой:

– Извини, я на секунду замечталась. О чем мы говорили до этого? Ах, да. Почему я покинула ферму.

– Ты хочешь спасти мир.

Я метнул очередной дротик. Сектор «19».

– Верно, – сказала она. – Мне хотелось выбраться из Небраски и использовать все способности, какие у меня есть, чтобы совершить что-то значимое.

– Есть так много областей, требующих внимания, а ты знаешь одно: ты хочешь помогать другим.

Она сдвинула тонкие брови.

– Как ты?..

– Ты говорила мне это в библиотеке.

Она рассмеялась и подняла стакан.

– Выпивка. Стирает не только фильтры, но и воспоминания.

Пока Отем пила, я позволил себе оглядеть ее с ног до головы. Она была такая хрупкая: невысокая и худенькая. Тело у нее было гибкое, как у танцовщицы, я мог бы легко подхватить ее на руки, словно пушинку, прижать к стене и целовать эти губы, пахнущие грушей…

«А потом я написал бы для тебя стихотворение о том, что ты чувствуешь ко мне и как сладко ты пахнешь…»

– …Бостон?

Я резко вернулся к реальности.

– Что?

– Я спросила, не уроженец ли ты Массачусетса. Твой акцент похож на бостонский.

– Ага. – Я с силой метнул дротик. Десять. – Я вырос в Уоборне, рядом с Бостоном. Мама переехала в южный район города, когда мне было семь.

– Только твоя мама?

Я обернулся и посмотрел туда, где в большой компании стояли и смеялись Коннор с Руби.

– Извини, – проговорила Отем. – Это немного личный вопрос…

– Ага, только моя мама.

Вопрос о моем отце повис в воздухе, ответ вертелся у меня на кончике языка. Мне хотелось рассказать Отем свою историю, но пятничный вечер в баре «У Янси» показался мне неподходящим временем и местом, чтобы изливать печальную историю Носочного Мальчика.

– У меня настолько сильный акцент? – спросил я.

– М-м-м-м-м… – Она отвела взгляд, пожевала губу и хитро улыбнулась. – По шкале Мэтта Дэймона из фильма «Умница Уилл Хантинг»?

Я засмеялся.

– Точно.

– Я бы сказала «восемь». До Мэтта Дэймона ты недотягиваешь, но продолжай работать над собой.

– Черт, да ну его, постараюсь от него избавиться.

– Только попробуй! – воскликнула Отем. – Твой акцент такой милый.

«У меня милый акцент, и Отем нравятся мои глаза».

Мне отчаянно захотелось остаться с ней наедине и чтобы мы оба были трезвые. Подвыпившая Отем очаровательна, но мне хотелось поговорить с девушкой, которую я встретил в библиотеке, с той, которая мучительно выбирала, какой сломанный кусочек этого мира исправить в первую очередь.

Отем осушила свой стакан и слегка покачнулась на табурете.

– Черт побери, плохо у меня получается ходить на свидания.

– Хочешь что-нибудь съесть? – предложил я. – Я принесу нам… принесу тебе чего-нибудь. Если хочешь.

– С другой стороны, я же не на свидании, – продолжала она, как будто не слыша меня. – Я просто веселюсь. Руби постоянно твердит, что мне следует почаще выходить в люди. – Она прикусила губу. – Говорю так, будто я затворница и занимаюсь только учебой, да? Я занимаюсь не только учебой. В смысле, я действительно много учусь, но я совсем недавно разорвала предыдущие отношения, так что сейчас я определенно не собираюсь начинать новые.

«С Коннором? Или… с кем бы то ни было?»

Отем закрыла глаза рукой.

– О боже, изливаю душу как безумная, уверена, тебе не хочется все это выслушивать. Надо было ограничиться двумя стаканами…

Девушка соскользнула с табурета, споткнулась, а я был слишком далеко, но, к счастью, ее подхватил Коннор, будь он неладен.

– Ух ты, – пробормотал он с улыбкой. – Как ты?

Секунду Отем цеплялась за его руку, потом у нее покраснели щеки, и она поспешно отстранилась, спасая свою гордость.

– Я в порядке, – заверила она Коннора, поправляя юбку. – Я лучше пойду. Уже поздно. – Она огляделась. – Где Руби?

– Здесь. – Руби вклинилась между Коннором и Отем, так что им пришлось отступить друг от друга. – Пора нам откланяться.

– Я провожу вас и вызову такси, – сказал Коннор, вытаскивая из кармана телефон.

– Нет, спасибо, – отказалась Отем. – Мы сами справимся.

– Я справлюсь, – уточнила Руби.

– Ну, тогда держись, – проговорил Коннор. Он чуть пригасил блеск своей улыбки, чтобы она стала более интимной, как будто они с Отем одни в баре. – Я увижу тебя снова?

Отем прикусила губу.

– Не знаю. У меня много работы в этом семестре.

– Эй-эй, я понял! – воскликнул Коннор. – Приходи к Уэсу на соревнования по легкой атлетике в следующую субботу.

Я захлопал глазами.

– Я не понял, это что сейчас было?

Взгляд Отем метался от Коннора ко мне.

– В следующую субботу?

– Будет весело, – заверил ее Коннор. – Поболеем за нашего мальчика и помашем ему, только и всего.

– Это всего лишь предварительные соревнования, – сказал я. – Не бог весть какое дело.

«Пожалуйста, приходи».

«Прошу, не приходи».

Я стиснул зубы; да какая разница, придет Отем или нет? При любом раскладе я в пролете.

– Может быть, – сказала Отем. – Посмотрим, стану ли я трезвенницей к тому времени. – Она улыбнулась Коннору. – Спасибо за сидр. И за игру. – Она посмотрела на меня. – Пока, Уэстон.

– Ага, – буркнул я, глядя, как она уходит под ручку с Руби.

Едва они скрылись за дверями бара, Коннор резко повернулся ко мне.

– Ну, ничего себе, она просто идеальна!

– Идеальна для чего?

– Для свиданий, ты, болван. Она гуманистка. Ты знал?

– Да. – Я посмотрел на дротики, которые сжимал в руке, и прицелился. – Я это знал.

Коннор сел на табурет, который совсем недавно занимала Отем.

– Она красивая, умная. Наверняка из хорошей семьи.

– Она с фермы в Небраске, – процедил я и метнул дротик. Четыре.

– Ага, но есть такие фермы, которые вполне сойдут за дворец в стиле ампир, – отмахнулся Коннор. – Если у ее семьи есть бизнес…

– У нее нет денег, – припечатал я. – Она учится здесь на стипендию.

– О. – Коннор помолчал секунду, а потом пожал плечами. – Тем лучше. Она соль земли. Только представь, как я приведу ее к нам домой. Родители проглотят это, не задумываясь.

Я глянул на него.

– Ты это о чем?

– Они меня достали, Уэс. – Коннор рассеянно ухватил полупустой стакан Отем с грушевым сидром. – Они думают, что я просто сплю со всеми подряд и ни к чему не отношусь серьезно.

– Это потому, что ты спишь со всеми подряд и ни к чему не относишься серьезно.

– Знаю, знаю. Но ведь я выбрал чертову специальность, которая мне никогда не пригодится.

Коннор тоже выбрал экономику, якобы потому, что я смог бы помогать ему с учебой, а на самом деле потому, что ничто другое его родители не одобрили бы.

– Так брось все, – предложил я. – Открывай свой спортбар.

– Ты же знаешь, родители ни гроша мне не дадут, пока я не получу диплом. И даже тогда я сомневаюсь…

– Мы уже сто раз это обсуждали, – вздохнул я. – Забудь про родительские деньги. Возьми ссуду в банке и сделай все сам.

– Ну конечно. Это же так легко – взять и отказаться от шести миллионов.

Я пожал плечами.

– Не понимаю, чем тебе поможет Отем. Если ты просто используешь ее, чтобы произвести впечатление на родителей… – Я метнул дротик. Восемнадцать. – Это будет подлость.

– Я бы никогда так не поступил. – Но Отем не похожа на девчонок, с которыми я встречался раньше. – Он отхлебнул сидра и скорчил недовольную мину. – Матерь Божья, и эта малышка опьянела от этой грушевой водички? Это так мило. – Он хмыкнул. – Она чертовски мне нравится.

Я замер.

– Правда?

– Точно. Разве она может не нравиться?

Я стиснул зубы. «Разве она может не нравиться?»

Мой дротик полетел в мишень.

В яблочко.

Глава шестая

Уэстон

Утром следующего дня Коннор, облаченный во фланелевые штаны и футболку, шатаясь, вышел из своей комнаты и простонал:

– Черт возьми. – Он швырнул свой мобильный на дизайнерскую кушетку, купленную для нас его родителями. – Еще так рано, а они уже промывают мне мозги.

Я сидел на корточках возле входной двери и шнуровал кроссовки, но поднял голову при виде Коннора.

– Кто именно?

Коннор зевнул и обеими руками поскреб черноволосую голову.

– Дорогие мамочка и папочка решили, что хотят получать ежемесячный отчет о моих успехах на курсе экономики.

– Чего ради? – Я зашнуровал вторую кроссовку, потом встал и попрыгал на мысках, чтобы разогреться.

– Хотят убедиться, что я не прогаживаю учебу. Зачем же еще? – Коннор снова душераздирающе зевнул и устало поглядел на меня, щурясь от света. – Господи, Уэс, еще даже не рассвело.

– Десять миль, в дождь и зной, – ответил я.

– Знаю. Обычно я так рано не просыпаюсь, чтобы стать свидетелем твоих подвигов. От одного взгляда на тебя я чувствую бесконечную усталость.

– Думаю, тут уместно слово «зависть»…

Коннор фыркнул.

– Я серьезно. Мне хана. В математике я полный ноль.

Я прислонился к консоли возле двери и скрестил на груди руки.

– Что именно они сказали?

– Сказали, что я должен продемонстрировать «ответственный подход к делу», а еще доказать, что могу применить полученные на курсе экономики знания и что пошел сюда учиться вовсе не потому, что так поступил ты.

– Какой облом.

Он рассмеялся.

– Заткнись.

– Так сделай что требуется, – посоветовал я. – Когда получишь диплом, сможешь использовать приобретенные знания для управления спортбаром.

Привычная ослепительная улыбка Коннора стала кислой.

– И в довершение этого ультиматума они мне все уши прожужжали про то, как Джефферсон собирается закончить Гарвард с отличием. Как будто я успел об этом забыть, они же постоянно этим хвастаются. Вдобавок он встречается с какой-то светской львицей из Коннектикута. Похоже, дело идет к помолвке.

– Бедняга.

Инстинкт подсказывал мне, что Коннор сумел бы обойтись без родительских денег и при этом стал бы куда счастливее. Я был благодарен за все те случаи, когда Дрейки выручали мою маму из беды, а также же за то, что мы с Коннором живем как короли, в отдельной квартире рядом с территорией универа, а платят за нее опять же Дрейки. Вот только теперь я чувствовал себя перед ними в неоплатном долгу.

Я подошел к другу и хлопнул его по плечу.

– Ты хочешь остаться в Амхерсте?

– Конечно, хочу, – ответил он, и счастливая улыбка снова озарила его лицо. – Ты же без меня пропадешь.

Я усмехнулся.

– Тогда приложи все усилия. Я тебе помогу, если будет нужно.

– Прямо как в старые добрые времена? – спросил он. – Разве что не нужно будет так много писать.

– Верно. Но с математикой у меня проблем нет.

– Да тебе все предметы легко даются.

– Кто же спорит? – фыркнул я и направился к двери.

– Эй, Уэс?

Я обернулся.

– Чего?

– Спасибо.

У меня на языке вертелся язвительный ответ, но я не стал его озвучивать. Мой лучший друг сгорбился на кушетке, придавленный весом родительских ожиданий.

– Без проблем, старик, – ответил я.

– Наслаждайся своей пыткой. – Коннор вытянулся на кушетке, закрыв глаза рукой. – Кстати говоря, надеюсь, Отем завтра придет за тебя поболеть.

Я крепко стиснул дверную ручку.

– Ах, да.

Беспокойство на лице Коннора уступило место сонной улыбке.

– Не могу выбросить из головы эту девушку.

«Встань в очередь».

Не говоря больше ни слова, я вышел в прохладу раннего сентябрьского утра. На востоке едва-едва занималась заря. Мне стало немного зябко в черной толстовке с длинным рукавом и черных спортивных штанах до колен. Медно-рыжий солнечный свет становился все ярче, а я побежал по дорожкам вдоль территории кампуса.

Бег действовал на меня успокаивающе, прочищал мозги и немного гасил боль, сжигающую мою душу. Если мне не хотелось слушать музыку, я мысленно повторял следующую мантру:

«Наплюй на него.

Забудь его.

Он ушел».

Но после встречи с Отем я сменил пластинку и во время пробежки твердил себе вот что:

«Забудь обо всем.

Не думай о ней.

Живи дальше».

Я не понимал, почему, черт возьми, не могу выбросить из головы эту девушку. В Амхерсте пруд пруди умных, хорошеньких девчонок, многих из которых я знал в библейском смысле этого слова. И все же прекрасная улыбка и очарование Отем Колдуэлл заполняли каждое мгновение моего бодрствования. То хорошее и цельное, что было в ней, взывало к моей испорченности и сломленности.

«Забудь обо всем.

Не думай о ней.

Живи дальше».

Я слил эти слова с ритмом, который мои ноги отбивали по асфальту, вклинивал их между выдохами и вдохами.

В тот день этот трюк не сработал. Отем Колдуэлл постоянно стояла у меня перед глазами, и я не мог от нее убежать.

* * *

Позже днем я сидел на своем любимом занятии, которое называлось: «Поэзия, литература и стихосложение». Моей основной специальностью была экономика, а одной из факультативных – английская литература, таким образом я спрятал свой по-настоящему любимый предмет за надежной ширмой.

В конце занятия профессор Ондивьюж задал нам задание: написать стих.

– Объект страстной привязанности, – сказал он со своего места у доски в нижней части аудитории. Лет тридцати пяти, с гладкой, темной кожей, он смотрел на нас умными, весело поблескивавшими глазами. Профессор носил дреды, ниспадавшие до лацканов его серого пиджака.

– Я хочу, чтобы вы подошли к делу творчески. Разумеется, объектом страсти может быть человек, но еще и мечта, сон, какой-то предмет, скажем, последний айфон…

По аудитории, в которой собралось шестьдесят студентов, прокатилась волна смешков.

– Приложите все усилия и ничего не упустите, – продолжал профессор. – Ведь искусство не имеет границ. Если к концу года вы вынесете хоть самую малость из моих уроков, пусть это будет вот что: поэзия – наши мысли, которые мы облекаем в слова, – так же безгранична, как сами наши мысли.

Студенты одобрительно загудели.

– Мистер Тёрнер, – окликнул меня профессор Ондивьюж, когда остальные потянулись к входу. – Не могли бы вы уделить мне минуту?

Я закинул рюкзак на плечо и по боковой лестнице спустился к столу преподавателя, стараясь сохранять спокойствие. Вполне возможно, Майкл Ондивьюж был единственным человеком на планете, мнение которого меня волновало. В возрасте двадцати четырех лет он выиграл премию Уильяма Карлоса Уильямса за поэзию. Сборник его стихов «Последняя песня Африки» – потрепанный, весь в загнутых уголках и подчеркиваниях – занимал почетное место на моей книжной полке.

Профессор присел на край своего стола и перебирал какие-то бумаги.

– Я прочитал эссе и стихотворение, которые вы сдали две недели назад, – объявил он. – И то и другое вышло очень хорошо. Даже великолепно.

– Спасибо, сэр, – ответил я. Каждая клеточка моего тела так и вопила: «Вот это да! Майкл Ондивьюж только что похвалил мою работу!»

Профессор поднял глаза от бумаг и пристально посмотрел на меня, так, словно хотел прочесть мои мысли. Наконец он спросил:

– Английская литература для вас факультативный предмет?

– Верно.

– Что вы собираетесь делать с основной экономической специальностью?

– Не знаю. Буду работать на Уолл-стрит.

– Вот чем вы хотите заниматься?

– Для моей семьи было бы лучше, – медленно проговорил я, – если бы я нашел хорошую работу и имел стабильный доход.

Ондивьюж кивнул.

– Понимаю, но не могу позволить вашему таланту уйти в песок на задворках моего класса, он должен проявиться.

Я поудобнее передвинул на плече рюкзак.

– Хорошо.

– Когда я читаю вашу работу, то чувствую, что ее автор – молодой человек, сгорающий от внутреннего огня, но запертый в кольце холодных стен.

Профессор смотрел на меня в упор. Я не отвел взгляд и медленно кивнул.

– Парень, у которого поэзия в крови, – продолжал Ондивьюж. – Однако он не проливает свою кровь там, где ее могут увидеть другие. Он сидит на последнем ряду. Не разговаривает. А между тем слова внутри копятся. Для такого ума, для такого сердца эмоции становятся невыносимым грузом, накапливаются и могут хлынуть через край. Это опасно. И больно. – Он сверлил меня взглядом. – Не так ли?

Никто еще не говорил со мной так. Он как будто хотел вскрыть мне грудную клетку и достать то, что я прячу внутри, слова и мысли, которые я хранил в себе. Инстинктивно мне захотелось уйти, а еще лучше – убежать. Но в глубине души я желал остаться рядом с человеком, посвятившим свою жизнь поэзии, реальности, к которой и я мог бы потянуться и, возможно, даже достичь.

Я снова передвинул лямку рюкзака.

Профессор Ондивьюж снова улыбнулся.

– Я вижу вас, мистер Тёрнер, но еще хочу слышать. Когда будете работать над объектом сильной привязанности, вложите в этот труд всю свою душу, весь огонь, всю кровь. Дайте мне все это.

– Все? – Я нервно улыбнулся. – Только и всего, да?

Ондивьюж положил руку мне на плечо.

– Я знаю, что все это у вас есть.

* * *

После занятий я вернулся в квартиру, сел в свою раздолбанную машину и поехал в кафе-пекарню «Белый султан», чтобы заправиться богатой углеводами пищей – большим сэндвичем, как делал всегда накануне соревнований.

Свой автомобиль, пятнадцатилетний «Додж Стратус», я купил по окончании школы на часть денег, предназначенных на оплату моего обучения. Дрейки пытались подарить мне что-то получше, но я отказался. Пусть машина старая, летом заводится с третьего раза, а зимой только с десятого, но она моя.

На парковке возле нашего дома моя машина стояла рядом с новеньким «Доджем Хэллкетом» Коннора, шикарной тачкой на восемь миллионов лошадиных сил.

«А теперь ловкость рук и никакого мошенничества», – подумал я, садясь в седан и поворачивая ключ в зажигании. С третьего раза тачка кашлянула дымом, и мотор завелся.

В «Белом султане» я сел за столик в углу, заказал сэндвич с ростками фасоли и огурцом на пшеничном хлебе и уставился на пустую страницу открытой тетради, на которой должен был начертать стихотворение в стиле «выверни душу наизнанку».

Профессор Ондивьюж заглянул мне в душу, и ничто не укрылось от его зоркого ока. Он знал, что я не говорил о своих чувствах, но перекладывал их на бумагу. Я любил папу. Я звал его, используя свой голос, кричал ему вслед, а он, черт побери, все равно взял и уехал. Он забрал эту любовь и вышвырнул за ненадобностью, как мусор. Больше я никогда не стану чувствовать себя таким беззащитным, ни перед кем не буду показывать своих переживаний. Во всяком случае, не буду высказывать их вслух. Другое дело, запись.

«Это больно, не так ли?»

Еще как больно. Значит, у меня в душе полно огня и крови, есть о чем написать.

Я взялся за ручку и занес ее над бумагой. «Давай сделаем это, засранец…»

Пять минут спустя я закончил рисовать логотип хоккейного клуба «Брюинз».

Я перевернул страницу, и мои мысли унеслись куда-то вдаль. Страница начала заполняться строками, посвященными медно-рыжим волосам и глазам, сверкающим, точно драгоценные камни.

– Черт, нет. Только не это.

Я зачеркнул написанное и попробовал снова. Ручка порхала над страницей, и появилось предложение.

«Подобны осени ее глаза…»

Я вырвал страницу из тетради и скомкал.

В течение следующего часа посетители заходили в пекарню, проходили мимо моего столика. Неторопливый, ленивый вечер выходного дня. Эдмон, здоровяк-француз, обычно распевавший оперные арии и цитировавший сонеты, сегодня отсутствовал, но Фил стоял, привалившись к прилавку, и что-то читал в мобильном телефоне.

Я прикончил половину сэндвича и вновь взялся за ручку.

«Да выбери ты уже какой-то другой объект пламенной страсти. Почему непременно она? Бег. Напиши о беге».

Это безопасно и просто. Можно описать адреналин, бурлящий в мышцах за секунды до стартового выстрела. Каково это – перелетать через препятствия. Финишировать с палочкой в руке, когда легкие горят огнем…

«А осень ждет меня у финишной черты, и обнимает невзирая на пот, и награждает поцелуем…»

– О господи…

Я уже намеревался встать и уйти, как вдруг дверь пекарни распахнулась, и вошел Объект моей страстной привязанности. Рыжеволосая, в зеленом платье, она выглядела словно пригоршня рубинов и изумрудов. Мое глупое сердце пустилось в галоп, а потом едва не остановилось, когда нежное лицо девушки обратилось ко мне и просияло.

– Привет! – воскликнула она. – Вот уж не ожидала встретить тебя здесь.

– Ага, – проговорил я, впитывая ее образ одну долгую секунду, а потом быстро опустил глаза. – Мир тесен.

– Мир тесен? Я работаю здесь уже два года, но ни разу тебя не видела. – Она сделала было движение, намереваясь присесть на стоявший напротив меня стул, но потом замерла. – Ой. Ты занят? Я всего лишь зашла проверить свой график. Не буду тебе мешать.

– Ты мне не мешаешь. – Я сгреб свои вещи с ее половины стола. – Не знал, что ты здесь работаешь.

Отем боком села на стул и положила сумочку на колени.

– В основном по утрам, плюс двойная смена в воскресенье. – Она взглянула на мою тарелку, на которой лежал недоеденный сэндвич. – Заряжаешься калориями перед завтрашними соревнованиями?

– Ага.

– Я помню, что Коннор упоминал их вчера в баре «У Янси». – Тут ее щеки покраснели. – Я же не сказала ничего ужасного, правда?

«Ты сказала, что мои глаза похожи на океан».

– Не-а, ты в безопасности.

– Слава богу. Когда выпью, несу всякую чушь, а потом ничегошеньки не помню, – пояснила она с легким смешком. – Ужасное сочетание.

Значит, она, скорее всего, не помнит, как сравнила мои глаза с океанскими глубинами, и наверняка забыла большую часть нашей беседы про поэзию и музыку. Под воздействием выпивки все эти воспоминания стерлись, и она помнит только, как смеялась и играла в бильярд с Коннором.

Я ощутил укол разочарования, но решительно отмел это чувство.

«Так лучше. Для нее».

Отем посмотрела на исчерканную страницу моей тетради.

– Работаешь изо всех сил или нет сил работать?

– Да вот… задали тут кое-что. – Я перевернул страницу, чтобы она не прочла ничего из написанного. – Высшая макроэкономика.

– Точно, у тебя же экономика профилирующий предмет. И как продвигается?

– Пока не очень, – ответил я, отчаянно пытаясь придумать, чем заполнить молчание. Нужно сказать хоть что-то, чтобы Отем не приходилось поддерживать разговор одной. Увы, рядом с этой девушкой у меня напрочь отнимался язык, хотя в мозгу кипели тысячи мыслей в минуту.

«Работа, которую мне задали, посвящена тебе, ее главная тема: как дивно ты выглядишь в любом свете. В свете солнца, в баре, в полутемном кафе. Ты объект моей страстной привязанности. За все время нашего знакомства мне удалось побыть рядом с тобой всего несколько минут, но я хочу писать только о тебе одной».

– …завтра?

Я моргнул.

– Извини, что?

– Сколько у тебя завтра забегов?

– Три.

– Целых три в один день? – ахнула Отем. – Не слишком тяжело?

– Они проходят с перерывом, так что у меня будет время восстановиться. Два коротких, на шестьдесят и сто десять метров, а потом эстафета.

– Давно ты занимаешься бегом?

– С детства.

– И Коннор все это время за тебя болеет?

– Приходит на каждое соревнование, – сказал я. – Ни одного не пропустил. Вообще-то, он уже давно меня поддерживает, с начальной школы. Другие дети доставали меня, потому что… по ряду причин. Потому что у меня не было денег.

«Коннор сделал все это для меня, потому что он мой лучший друг, и он никогда не устраивал мне подлянок. Ни из-за девушки, ни из-за чего».

– Он хороший парень, да?

– Один из лучших.

Услышав это, Отем, мило покраснев, подперла ладонью подбородок.

– Расскажи про свою начальную школу.

– Ты задаешь много вопросов.

Она пожала плечами.

– Ничего не могу с собой поделать. Как сказал Эйнштейн, у меня нет особых талантов, я просто очень любопытна.

– Сомневаюсь.

– В том, что это сказал Эйнштейн?

– Сомневаюсь, что у тебя нет особых талантов.

Отем улыбнулась.

– Этот вопрос пока остается открытым, а игра в бильярд не считается. Итак, начальная школа. Неужели было настолько трудно?

– Хуже. Куча богатеньких детишек в дорогой форме. Я чувствовал себя так, будто случайно стал героем фильма.

– И как же ты?..

– Сумел туда поступить? Получил стипендию.

Отем похлопала меня по руке маленькой ладошкой.

– Молодец. Тоже за успехи в легкой атлетике?

Я кивнул и глотнул кофе. Отем ничего не знает о Носочном Мальчике, так что, если повезет, он и дальше будет сидеть в ящике, надежно запертый.

– Значит, ты бегаешь уже давно, – сказала она.

«Гонюсь, а не бегаю. До гробовой доски буду гнаться за этой гребаной машиной».

– Ага, – ответил я. – Кстати, раз уж об этом зашла речь…

– Приду ли я завтра? – она вздохнула. – Мне бы хотелось прийти, но…

Я слегка подался вперед.

– Но?..

– Но это неловко. Ты его лучший друг. Я просто… – Отем прикусила губу. – Не знаю, следует ли говорить об этом с тобой.

– Говорить о чем?

Она барабанила пальцем по подбородку.

– Вчера вечером мы славно повеселились. Руби, моя соседка по комнате, утверждает, что мне нужно побольше веселиться. И все же не уверена, что сейчас мне стоит бегать за кем-то. Особенно учитывая мое нынешнее состояние.

– Твое нынешнее состояние? – Я вскинул брови. – Мне стоит искать тебя в кустах рядом с нашей квартирой?

Она скомкала салфетку и швырнула в меня.

– Да. Я уже разбила там лагерь. И кстати, не забывай гасить свет, когда выходишь из дома, нужно экономить электроэнергию.

Я хитро улыбнулся.

– Постараюсь это запомнить.

Отем улыбнулась в ответ, потом вздохнула, облокотилась о стол и подперла голову руками.

– Если серьезно, ты, наверное, посчитаешь, что я именно такая девушка.

– Ты не оставила мне выбора.

Она рассмеялась, но не отвела взгляд, смотрела прямо мне в глаза.

– Мне хочется романтики, хочется держаться за руки и обмениваться любовными письмами. Чтобы вспыхивали фейерверки. Мне все это нужно, и на меньшее я не согласна, однако это слишком большие ожидания, так что я решила не ждать ничего и просто жить. – Она прищурилась. – Ты ведь передашь этот тонкий намек Коннору, да?

Я улыбнулся, хотя это стоило мне немалых усилий.

– Я был бы плохим другом, если бы не сделал этого.

– Именно поэтому мне не следует обсуждать с тобой Коннора.

«И не говори…»

– Ты ему нравишься, – проговорил я, через силу выдавливая из себя слова. – В смысле, ему хочется лучше узнать тебя.

У нее заблестели глаза, в светло-карих радужках стали вспыхивать золотистые искорки.

– Правда?

– Ага. Если отвлечься от всевозможных ожиданий, Коннор хороший парень. С ним легко. Он любит смеяться и смешить других, но он не клоун. Он многое может предложить другому человеку.

– А ты тот еще сводник, как я погляжу?

«Да, потому что Коннор сделал бы то же самое для меня. Без колебаний».

Чувствуя, как в груди бушует целая буря эмоций, я спросил:

– Значит ли это, что ты придешь на завтрашние соревнования?

– Ага, приду. Во-первых, потому что хочу посмотреть, как ты будешь выступать. Во-вторых…

– Потому что, если вы с Коннором придете за меня поболеть, мне будет не так тоскливо.

– Тоскливо не будет, на том и порешим, – подытожила Отем. Она встала, закинула на плечо рюкзачок и опять покраснела. – Если я пожелаю тебе удачи перед соревнованиями, это не будет считаться плохой приметой?

– Еще хуже. Ты только что меня прокляла, большое спасибо.

Она улыбнулась от уха до уха.

– Извини. Желаю тебе сломать ногу.

– Теперь мне точно конец. Катись отсюда.

Отем засмеялась и цапнула росток фасоли с моей тарелки. Она сунула его в рот, как травинку, и мне внезапно захотелось увидеть ее на ферме; сейчас этот дикий цветок носит дорогие на вид платья, но ботинки у нее поношенные, да и рюкзачку этому, пожалуй, лет десять.

– Пока, Уэстон, – сказала Отем и махнула мне рукой.

– Пока, Отем.

Я смотрел, как она здоровается с Филом, исчезает в двери за прилавком, потом снова появляется, держа в руках сложенный лист бумаги. Она опять мне помахала и улыбнулась, потом вышла из пекарни, прямо в рыжий закат.

«Она увлечена Коннором».

Теперь это ясно как божий день. Это голый факт, неопровержимый, как надпись черными чернилами на белой бумаге.

«Это больно, да?»

Я схватил ручку, придвинул к себе открытую тетрадь и начал писать.

Глава седьмая

Отем

– Позволь уточнить, – сказала Руби. – Мы пришли поддержать Уэса, ради того чтобы ты могла потусить с Коннором?

– А также ради возможности появиться на людях в трезвом виде, – уточнила я. – Мне нужно как-то загладить тот факт, что в пятницу я так напилась.

– Ну, не так уж и сильно. Ты же не помочилась на стопку чистого белья, думая, что это унитаз. – Руби покачала головой. – Боже мой, помнишь ту бедняжку на вечеринке у Марти в прошлом году?

Я хихикнула.

– Кажется, на следующий день она уехала учиться в другой штат.

– Умный ход. – Руби поправила дизайнерские солнечные очки.

Купаясь в ослепительных солнечных лучах, мы шли к беговым дорожкам на поле имени Ричарда Ф. Габера. Вместо своих любимых мешковатых нарядов Руби надела джинсы и кремового цвета блузу с V-образным вырезом, красиво оттенявшим ее карамельно-коричневую кожу.

Я же, напротив, нарядилась в светло-голубое, довольно закрытое летнее платье, застегивавшееся на пуговицы под горлом. Но я легко обгорала и, кроме того, уже намазалась таким количеством солнцезащитного крема, что его запах перекрывал аромат моей туалетной воды.

– Неважно. Все равно в баре «У Янси» я выглядела не блестяще, сегодня нужно произвести лучшее впечатление.

– На Уэса или на Коннора?

Я сердито зыркнула на подругу, но та ответила мне насмешливым взглядом.

– Вчера я встретила Уэстона в пекарне.

– Вот как?

– Мы немного пообщались.

– И?

– И он мне нравится. С ним интересно разговаривать.

– Да, в баре «У Янси» мне показалось, что вы нашли общий язык.

– Не мой тип. – Я покачала головой. – Он немного… Слишком мрачный для меня.

– Ну, не знаю, как по мне, он прямо-таки сияет, – протянула Руби, чуть опустила очки и, прищурившись, посмотрела на другой конец поля.

Я проследила за ее взглядом и увидела Уэстона, одетого в белую с пурпурным (цвета Амхерста) форму – он вместе с другими членами команды разогревался перед забегом. Их соперники из университетов Тафтс, Уэслиан и Уильямс стояли поодаль, разбившись на группы.

Студенты из команды Амхерста болтали и смеялись – все, кроме Уэстона; он стоял особняком и снимал тренировочные штаны и куртку. Раздевшись, он остался в белой футболке и фиолетовых шортах, и этот облегающий наряд подчеркивал совершенные линии его подтянутого тела. Под бронзовой кожей перекатывались мускулы.

«Господи, он прекрасен».

– Ты уверена, что пришла сюда не ради этого? – спросила Руби. – Потому что я пришла именно за этим.

– Черт побери, Руби! – одернула я подругу, не сводя глаз с Уэстона.

– Я говорю про всю команду, а не только про Уэса. Ух, я только что стала страстной любительницей легкой атлетики. – Она указала на парней, выполнявших растяжку. – Только посмотрели на них. А скоро они будут бегать, прыгать, потеть…

Я засмеялась, радуясь, что прохладный ветерок обдувает мои пылающие щеки, а сама пожирала Уэстона взглядом.

– Да-а, этот Уэс просто красавец, – протянула Руби. – Но ты права: он вечно мрачный как туча. Хотя, вероятно, он просто хмурится, чтобы поддерживать свой имидж Амхерстской Задницы.

– Даже если и так, он хороший парень. Просто он…

– Не Коннор. – Руби белозубо улыбнулась. – Надо же, помяни хорошего человека, он сразу появится. Будет весело.

Я обернулась и проследила за ее взглядом. Коннор бежал вниз по лестнице амфитеатра, перепрыгивая через две ступеньки зараз, – так торопился предстать перед нами.

Он был одет в джинсы, футболку и легкую куртку, при этом выглядел как кинозвезда из фильма про известного спортсмена.

– Ты это сделала! – Лицо Коннора осветила открытая, беззаботная улыбка. – Ух ты, выглядишь потрясающе.

Я протянула ему руку, помня, что сегодня ни в коем случае не должна произвести впечатление излишне эмоциональной дурочки.

Моя рука утонула в ладони Коннора, а потом он меня обнял.

Я жила ради хорошего объятия, такого, чтобы я почувствовала себя в безопасности, в тепле. Долгое время такие объятия поставлял мне Эдмон де Гиш, но когда я оказалась в кольце сильных рук Коннора, вдохнула запах его одеколона, ощутила тепло кожи…

«Это несправедливо!» – подумала я, пока мое тело таяло, прижавшись к широкой груди.

Он выпустил меня и потрепал Руби по плечу.

– Я так рад, что вы пришли. Видели нашего чемпиона? – Коннор приставил ладонь козырьком к глазам и оглядел поле. – Ага. Вон он. – Он пару раз хлопнул в ладоши, потом приложил их рупором ко рту и прокричал: – «Ты мой мальчик, Блу![9]»

Уэстон вскинул голову и оглядел толпу, нашел взглядом Коннора, показал тому средний палец, потом заметил меня. Я помахала ему рукой. Секунду Уэстон смотрел мне в глаза, потом снова начал делать растяжку.

– Старина Тёрнер как всегда само обаяние, – сказал Коннор и рассмеялся.

– Почему он держится в стороне от остальных членов команды? – спросила я.

– У Уэстона не получается работать или играть с другими.

Я нахмурилась.

– Не жалей его, – хмыкнул Коннор. – Сначала погляди, как он бегает.

У меня в груди потеплело: Коннор смотрел на друга с любовью и гордостью.

Тренер команды Амхерста собрал всех своих подопечных в кружок. Только Уэстон остался стоять в стороне, уперев руки в бока: он слушал все, что говорил тренер, но не подошел, когда члены команды громко завопили: «Впере-е-ед, мамонты!»

Первый забег был на шестьдесят метров. Уэстон встал перед стартовой чертой вместе с другими восемью бегунами, один из которых тоже был из команды Амхерста. Я обнаружила, что стою у самого края трибуны и кусаю нижнюю губу, глядя, как бегуны занимают каждый свою позицию, пригибаются к земле, упираются пальцами в дорожку. Вот они все разом выпрямили ноги, не отрывая пальцев от земли. Стадион напряженно замер, а в следующую секунду грянул выстрел. Участники забега сорвались с мест, и мы закричали, подбадривая их.

Девять молодых людей мчались плечом к плечу, издалека они походили на одно многоногое существо. Уэстон немедленно вырвался вперед, и в считаные секунды гонка закончилась. Его товарищи по команде хлопали в ладоши и обменивались рукопожатиями, но только один из них подошел к Уэстону и что-то сказал. Тот в ответ кивнул, упер руки в бока и глубоко, но не тяжело дышал.

Наверное, если бы на поле сейчас был Коннор, Уэстон уже оказался бы в медвежьих объятиях, вне зависимости от того, хотел бы он этого или нет.

На табло высветились фамилии и время.

Тёрнер У. АМХЕРСТ…………… 6.97

Участник, занявший второе место, пришел к финишу с результатом 7.14.

– Ничего себе, – пробормотала я.

Коннор ослепительно улыбнулся.

– Мировой рекорд составляет шесть секунд тридцать девять сотых. Мой мальчик очень быстрый. – Он опять сложил ладони рупором и завопил: – Так держать, Т!

Уэстон не улыбнулся, но и средний палец Коннору не показал.

Коннор повернулся ко мне.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Лимонаду?

– Это было бы очень кстати, спасибо, – ответила я.

Он повернулся к Руби.

– А тебе?

– Да, пожалуйста.

Я потянулась к своей сумочке.

– Вот, позволь мне…

– Все в порядке, – сказал он. – Сиди на месте. У нас есть немного времени до следующего забега Уэса. – Он пустился было бежать, но остановился и снова сел. – Прежде чем я уйду, хочу заметить, что ты сегодня очень хорошенькая.

У меня в груди потеплело.

– Спасибо.

Коннор перешагнул через нас, выбрался на ступеньки и пошел вниз, помахав кому-то с правой половины трибуны, потом остановился перекинуться парой слов с каким-то студентом, сидевшим слева. В этой части трибун народу было мало – человек шестьдесят зрителей, – но Коннор, похоже, знал всех.

Руби наклонилась ко мне и прошептала:

– Мне нужно кое-что тебе сказать, Отем.

– Что?

– Ты сегодня така-а-ая хорошенькая.

Я отпихнула ее локтем.

– Заткнись.

– Этот парень превзошел самого себя.

– Думаешь, он просто притворяется?

– Нет, но он прямо как один из тех бегунов – много тренируется, оттачивает мастерство.

– Он милый, – сказала я.

– Он определенно самый популярный парень здесь. – Руби дернула подбородком, указывая на поле. – Нельзя сказать того же про Уэса.

Уэстон опять стоял в сторонке, пил воду и наблюдал за следующим забегом – на восемьсот метров.

– Может, он просто интроверт, – предположила я. – Это же не преступление.

– Сказал интроверт, ставший на путь исправления. Кстати говоря, я так тобой горжусь. В смысле, за две недели ты дважды вышла в свет. Это рекорд.

Я рассмеялась и, откинувшись назад, облокотилась о спинку сиденья и подставила лицо солнечным лучам – не зря же я предварительно намазалась солнцезащитным кремом. Вернулся Коннор с лимонадом и попкорном. Мы непринужденно болтали, много смеялись – лучшего дня невозможно было желать.

Между тем внизу закончились приготовления к забегу на сто десять метров, и Уэстон занял место перед стартовой чертой рядом с девятью другими участниками.

Коннор наклонился ко мне и, вытянув руку, указал на Уэстона – тот стоял на внешней, ближайшей к нам дорожке. Меня окутал запах его одеколона, а щетина слегка царапнула мне щеку.

– Понаблюдай за ним, – проговорил Коннор низким, хрипловатым голосом. – Большинство спортсменов делают восемь шагов перед каждым препятствием, мало кто может уложиться в семь. Уэс делает семь шагов, это дает ему дополнительное преимущество.

Я слегка повернула голову. Подбородок Коннора почти касался моего, и наши взгляды встретились. С такого близкого расстояния его зеленые глаза навевали мысли о драгоценных камнях. Коннор посмотрел на мои губы. Под воздействием его идеальной мужественной красоты мое сердце часто застучало, и боль от разрыва с Марком вдруг позабылась, как будто это случилось не со мной.

Очарование момента было быстро разрушено. Из громкоговорителей зазвучал голос комментатора: участникам предписывалось занять их места. Коннор улыбнулся, и мы оба снова посмотрели на поле.

– Вперед, Уэс! – взревел Коннор.

Спортсмены выстроились в ряд, пригнулись и стартовали, когда грянул выстрел.

– Видишь? – восторженно воскликнул Коннор. – Он укладывается в семь шагов.

Я попробовала считать, но Уэстон двигался слишком быстро. Его ноги мелькали, как крылья ветряной мельницы, а потом выпрямились, и он перелетел через препятствие. Левая нога вытянулась, правой он оттолкнулся от земли, грациозно перемахнул через барьер и сделал следующие семь шагов. Он ни на секунду не сбился с ритма. Другие участники цеплялись за свои барьеры, но Уэстон взял все препятствия чисто и выиграл забег. Мне не нужно было смотреть на время, я и так знала, что он снова обогнал остальных не менее чем на полсекунды.

Руби, Коннор и я радостно закричали, а потом Коннор снова наклонился ко мне.

– Семь шагов. Никому его не побить.

У него была очень заразительная улыбка, и он так на меня смотрел…

«Притормози. Тебе только что разбили сердце, а ты уже карабкаешься обратно на край пропасти, собираешься снова прыгнуть».

Я встряхнулась. Вот почему следовало остаться дома. Нельзя флиртовать направо и налево. Коннор так популярен, вряд ли он заинтересован в серьезных отношениях.

А мое романтичное сердце не согласно на меньшее.

Я тоже улыбнулась Коннору и стала смотреть на поле. Остаток дня я изо всех сил старалась говорить с ним на общие темы: музыка, учеба, университетская жизнь. И все же каждый раз, когда Коннор улыбался, смеялся, прикасался ко мне, мне все больше хотелось совершить прыжок, потому что падение наверняка будет захватывающее. И все же я слишком хорошо помнила, что, прыгнув, можно с большой долей вероятности разбиться о твердую, безжалостную землю.

Глава восьмая

Уэстон

Моим третьим, и финальным, забегом была эстафета: четыре этапа по четыреста метров. Тренер Браун всегда ставил меня на последний этап по одной простой причине: я всегда выигрывал. И только по этой причине мои товарищи по команде все еще со мной разговаривали. Меня все устраивало. В конце концов, я сюда пришел не друзей заводить, а побеждать.

Эстафета началась, палочки передали первый раз, потом второй, и тогда я занял свое место перед стартовой чертой, чтобы принять эстафету у третьего участника нашей команды. До того момента, когда из-за поворота покажутся бегуны, оставалось примерно двадцать секунд, и в воздухе разлилось нервное напряжение. Мы все вывернули шеи, смотрели через плечо, вытянули руки, готовясь схватить палочки. Замерли наготове, молясь всем богам, чтобы не уронить свою палочку.

– Эй, – сказал я стоявшему справа от меня студенту из Тафтса, парню, с которым мы соперничали уже два года. – Привет, Джейкобс.

Тодд Джейкобс, долговязый и темноволосый, быстро глянул на меня и нахмурился.

– С ума сойти. Еще один сезон рядом с Амхерстской Задницей. Именно об этом я всю жизнь мечтал.

– Тебе нравится моя форма? – спросил я.

Участники третьего этапа огибали круг. Участники финального этапа начали переступать с ноги на ногу. Джейкобс снова быстро глянул на меня, потом опять уставился на приближающихся спортсменов.

– Чего?

– Говорю, нравится тебе моя форма?

– Не обращай на него внимания, – посоветовал Хейз Джонс, студент из Уэслиана, стоявший слева от меня. Взгляд его темных глаз был прикован к приближающимся бегунам. – Он просто пытается тебя разозлить.

– А что насчет тебя, Джонс? – спросил я. – Тебе нравится моя форма?

– Отвали, Тёрнер.

Мы все уже бежали на месте, тянулись к приближающимся товарищам по команде, а те протягивали к нам руки, сжимающие палочки.

– Это отличная форма, – заявил я, все быстрее двигая ногами, в то время как мой товарищ по команде, Даг Бонев, протягивал мне палочку. – Смотрите, я покажу вам, как она смотрится сзади.

Я почувствовал, как палочка касается моей ладони, обхватил ее пальцами и рванул с места. За несколько секунд я оставил позади Хейза, Джейкобса и всех остальных участников.

Во время бега я взывал к скрытым резервам своего организма и раздувал искры боли, тлеющие в моей памяти. Злость на своего никчемного отца. Злость на самого себя, потому что я никак не мог выбросить его из головы. Злость из-за того, что я все еще его люблю… Я должен был превратить этот жгучий клубок в свою победу, даже если бы он меня добил.

Злость вскипела в душе, и я выжимал из своего тела все, что мог. Мышцы протестующе вопили, легкие горели огнем, в животе завязывалась тысяча узлов. Я бежал так, словно преследователи гнались за мной по пятам, а не отставали на добрых десять метров, и в итоге пересек финишную черту на четыре секунды раньше остальных бегунов.

Комментатор объявил о моей победе, и тогда я бросил палочку, неторопливо добежал до ближайшего мусорного ведра, наклонился над ним, и меня вырвало на кучу лежавших внутри пустых бумажных стаканчиков.

Мой привычный ритуал после забега: избавление от ранее загруженных углеводов.

– Славная победа, Уэс, – сказал тренер Браун, когда я выпрямился и вытер рот тыльной стороной ладони. Он прижал к моей груди бутылку воды и похлопал по плечу. – Ты как, нормально?

Я кивнул, по-прежнему судорожно переводя дух. Тренер открыл было рот, возможно, хотел дать ценный совет, но потом передумал, похлопал меня по спине и ушел, оставив меня одного. Еще со времен моего первого курса Браун усвоил, что я показываю все, на что способен, когда это нужно для дела, но никому не позволяю лезть себе в душу.

Остальные участники забега прохаживались туда-сюда, чтобы остыть, упирали руки в бока и тяжело дышали, ожидая, когда объявят окончательные результаты.

– Знаешь что, Тёрнер? – Хейз хватал ртом воздух, согнувшись и уперев руки в колени. – Я бы восхищался тобой… не будь ты таким ублюдком.

– Когда-нибудь, – проговорил Джейкобс, отдуваясь, – он свое получит… Надеюсь, я буду рядом и увижу это.

Я только плечами пожал. Победа-то осталась за мной, а это самое главное. Как всегда после выигранного забега я стал ждать прилива радости.

И ничего не чувствовал.

Меня никогда не радовали победы.

Тогда я, как обычно, пошел на поводу у своей слабости и приступил к другому своему ритуалу, который выполнял неукоснительно с тех пор, как поступил в начальную школу Синклера. Пока другие участники забега смотрели на табло, я сканировал взглядом трибуны, высматривая его.

Глупое и бесполезное занятие, но я ничего не мог с собой поделать.

«Брось это дело, Носочный Мальчик. Его здесь нет и никогда не будет».

Зато я увидел Отем и Коннора – они сидели рядышком, склонившись друг к другу огненно-рыжей и темноволосой головами. Просто болтают? Или он пытается украдкой ее поцеловать? Вряд ли. Коннор как никто умеет читать настроение женщин и вероятно знает, что Отем не потерпит подобных вольностей, пока они официально не соберутся на первое свидание.

Я едва заметно улыбнулся. «Можешь сколько угодно хлопать ее по ладони и обнимать, но чтобы ее поцеловать, тебе придется потрудиться».

Соревнования закончились, и Амхерст – благодаря мне – размазал другие команды. Но даже без заработанных мною очков наш потенциал был несравнимо больше, чем у других. У «Мамонтов» впереди славный год.

Я прошел мимо студентов из команды Тафтса – они натягивали толстовки и тренировочные штаны – и обронил на ходу:

– Увидимся в следующем месяце, Джейкобс.

– Иди ты, Тёрнер! – рявкнул тот в ответ.

На поле хлынули друзья и члены семей, и я внутренне подобрался: ко мне спешили Коннор и Отем.

«Она пришла. Конечно, лишь потому, что хотела увидеть Коннора, но ведь пришла. Потому что хотела встретиться с ним. И все-таки она пришла».

Мы с Коннором обменялись рукопожатием, и он попытался меня обнять, но я его оттолкнул со словами:

– Отвали. Я воняю и еще не закончил блевать.

Коннор рассмеялся и взъерошил мне волосы.

– Какой же ты упрямый засранец. С твоей рвотой надо что-то делать. Может, принимать антациды перед забегом?

– Я подумаю об этом, – пробормотал я.

– Это было невероятно, – сказала Отем. Она смотрела на меня широко открытыми глазами и улыбалась от уха до уха. – Все три забега просто потрясающие. Тобой невозможно было не любоваться. Поздравляю.

Она шагнула ко мне, и я сделал шаг назад, потому что у меня изо рта пахло рвотой. Ее улыбка померкла, в глазах промелькнула обида, и я отчаянно попытался придумать какой-то вежливый ответ на ее похвалы, однако в голове было пусто.

«Минус одно очко».

Отем отступила и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Посмотрите на Руби.

Руби стояла рядом с командой Уэслиана и непринужденно болтала с Хейзом Джонсом. Они оба весело смеялись, так, словно дружили с детского сада.

– У нее так хорошо получается, – проговорила Отем. – Знакомиться с новыми людьми. У меня все внутри сжимается от нервов, если нужно подойти к незнакомому человеку и начать разговор.

– Но если нужно подойти к незнакомому человеку в библиотеке и разнести в пух и прах его капиталистическую пропаганду, то проблем никаких, – заметил я.

– Я не… Заткнись. – Отем засмеялась и несколько раз пихнула меня локтем в бок. Я был весь в поту и снова сделал шаг в сторону. Смех Отем резко оборвался.

«Минус два очка, идиот».

Девушка взглянула на часы, потом посмотрела на Коннора.

– Итак… Я отлично провела время. Хорошо, что я пришла. Спасибо за лимонад.

– Это пустяк, – ответил тот. – Как насчет поужинать вместе?

Я вздрогнул.

«Господи, да не так, болван. Нельзя на первом свидании говорить ей, мол, ты старый гвоздь, а я кувалда».

Отем поправила сумочку на плече.

– О, спасибо, но я не…

– Тут недалеко есть шикарный тайский ресторанчик, – продолжал Коннор. – Была когда-нибудь в «Боко 6»?

Конечно же, она там была. В городе всего-то с десяток ресторанов. Я упер руки в бока и отошел в сторону, делая вид, что все еще не могу отдышаться, хотя на самом деле просто не хотел и дальше оставаться рядом с Коннором и выслушивать его банальные приглашения.

С Отем нужно действовать тонко, ей нужна романтика. Несколько секунд назад я не мог выдавить из себя простое «спасибо», а теперь вдруг отчетливо понял, как именно я уговаривал бы Отем пойти на свидание.

Ты была в музее Эмили Дикинсон? Возможно, мы могли бы туда зайти, а потом поболтать за чашечкой кофе.

Не хотела бы ты поужинать в «Ростане»? Или просто выпить. Даже если это всего лишь стакан воды, мне нужно, чтобы ты увидела закат с их верхней веранды.

Ты бывала в Обсерватории фруктового сада? Мы могли бы устроить пикник в сумерках и посмотреть, как на небе загораются звезды…

Впрочем, Коннор, похоже, справлялся и без таких ухищрений. Он уже достал свой мобильный и, очевидно, вбивал в память номер Отем.

«Минус три очка. Я вылетаю».

Наверное, я еще не вполне пришел в себя после забега, потому что к горлу опять подступила тошнота.

К Коннору и Отем подошла Руби, на ходу засовывая в карман свой мобильный. Они обменялись парой слов, после чего девушки направились прочь через поле. Однако, сделав пару шагов, Отем обернулась и помахала мне.

– Пока, Уэс! Поздравляю с победами.

– Ага, – пробурчал я.

Подошел Коннор и тоже стал смотреть вслед уходящим девушкам. В наступающих сумерках волосы Отем, ниспадающие на спину длинными волнами, так и полыхали осенним костром. Я таращился на них, пока Коннор не ткнул меня локтем в бок.

– Телефончик ее я заполучил, – похвастался он. – Но, старина, эта девушка заставила меня попотеть. Я еще даже не договорился о свидании.

Мы зашагали туда, где стояла моя команда и валялся на траве мой спортивный костюм. Я мельком глянул на Коннора.

– Вот как?

– Она все рассказывает мне, как сильно занята, что у нее двойной объем работы в универе и прочая, и прочая, – фыркнул Коннор. – Дала мне свой номер, а потом говорит: «Посмотрим». Что это значит?

– Тупица ты. Это значит, она подождет и посмотрит, что ты станешь делать. Что станешь говорить, приглашая ее на свидание, как именно будешь упрашивать.

Коннор нахмурился.

– Я же уже предложил ей сходить на свидание.

– А она не сказала «да». – Я натянул тренировочные штаны и куртку. – Она не ищет случайного секса, ей нужна романтика.

Коннор прищурился.

– Ты-то откуда знаешь?

– Она сама мне сказала. Но, думаю, ты ей нравишься.

– Сама сказала? – Искренняя улыбка Коннора превратилась в самодовольную ухмылку. – Ага, наверняка я ей нравлюсь.

– Возможно, ты ей нравишься, – уточнил я. – Только тебе следует знать…

– О чем?

Я поскреб подбородок.

– Мне кажется, она недавно обожглась, так что не стоит слишком давить, ясно?

– Она и об этом тебе рассказала?

– Нет. Это просто мое предположение.

Коннор с размаху хлопнул меня по спине.

– Только поглядите на него: он дает мне советы о том, как найти подход к женщине. Думаю, во время забега ты последние мозги растерял.

– Ага, – пробормотал я. – Возможно.

Я порылся в своем рюкзаке, достал мобильный и обнаружил голосовое сообщение от Ма, отправленное сегодня утром.

Привет, мой малыш. Вот, хотела пожелать тебе удачи на сегодняшних соревнованиях. У тебя талант от Бога, так что надери всем задницы, ладно?

Я отвернулся, чтобы Коннор не увидел мою улыбку. Миранда Тёрнер никогда не стеснялась в выражениях.

Я услышал, как она затягивается сигаретой, потом выдыхает дым.

О, кажется, я тебе еще не рассказала? Твоя гениальная сестрица Кимберли уронила свой мобильный в унитаз. Сколько раз я ей твердила: «Убирай эту чертову штуку, когда накладываешь макияж!» Кстати, она вечно размалевывается, как я не знаю кто. У нее уже кожа портится, но разве она меня слушает? Как бы не так. В общем, это несколько сотен баксов, которых у меня нет. Спущены в туалет в буквальном смысле слова.

Она издала свой фирменный смешок – каркающий, громкий, заразительный.

Но, честно говоря, дела у нас так себе, и я знаю, что Пол наверняка поможет, но не хочу до этого доводить, ясно? Боже мой, я же не рассказала тебе про Пола! Мы с ним познакомились в салоне, он там ждал, пока его сестра подстрижется, вот мы и разговорились. Его зовут Пол Уинфилд, и он совершенно не похож ни на кого из моих прежних ухажеров. Вот погоди, сам с ним встретишься. Приезжай домой при первой же возможности, хорошо? Познакомишься с Полом и, может быть, вложишь хоть немного ума в пустую голову твоей сестры.

Люблю тебя. Фелиция тоже шлет тебе привет и всю свою любовь. Веди себя хорошо, но не переусердствуй, и чмокни Коннора в щечку за меня, слышишь? Ладно, малыш, я тебя люблю. Пока.

Я сунул мобильный в рюкзак и закинул его на плечо.

– Извини. Миранде нужно было кое-что мне сказать.

– Как у нее дела?

– Нормально, – ответил я. Мы пошли к выходу со стадиона. – Туго с деньгами, как обычно. Встречается с каким-то новым мужиком, ничего нового.

– Может, он хороший, – предположил Коннор, на ходу просматривая что-то в телефоне.

– Если он такой же, как ее предыдущие приятели, то постарается вытянуть из нее все, что можно, а с нее сейчас нечего взять. – Я огляделся вокруг. Амхерст, зеленый и золотистый, купался в угасающем свете дня, а моя мать сейчас сидела в крошечной квартирке в южном районе Бостона. – Мне нужно найти работу.

– У тебя нет времени на работу, именно поэтому ты получаешь стипендию.

– Можно было бы поднапрячься, – сказал я, а сам уже ломал голову над тем, куда податься в поисках подработки. В надежде закончить универ досрочно я набрал столько учебных часов, сколько позволил мой научрук, в итоге занятия и тренировки занимали все мое время. – Я мог бы устроиться куда-нибудь в ночную смену.

– И засыпать от усталости днем, так что в итоге не останется сил ни на учебу, ни на бег, – фыркнул Коннор и убрал телефон в карман. – Старина, почему бы тебе не замахнуться на крупные соревнования? Олимпийские игры? Ты же быстрый, как молния. Тебя взяли бы без проблем.

– Потому что тренировки перед Олимпийскими играми – недешевое удовольствие, и это фактически работа на полный день. Мне потребовался бы тренер. А результат непредсказуем. Один провал – и моей карьере конец. И тогда я уже ничем не смогу помочь Ма.

– Мои родители всегда готовы тебя поддержать, ты же знаешь, – тихо проговорил Коннор.

Я проглотил горькую слюну. Я и так знал, что его родители всегда готовы мне помочь.

– В общем, Ма хочет, чтобы я приехал в Бостон и познакомился с этим ее новым приятелем, Полом, но я не особо рвусь встречаться с очередной пиявкой, которая так и норовит обобрать Ма. Все ее предыдущие ухажеры вели себя именно так.

– Если ко Дню благодарения они все еще будут вместе, можешь с ним встретиться.

– Пожалуй.

Каждый год на День благодарения Дрейки приглашали моих сестер и мать – вместе с ее сигаретами и чересчур громким голосом – в гости в свой огромный особняк. Каждый год моя мать слишком много пила, вне зависимости от того, сколько раз я просил ее придержать коней. Дрейки вызывали для нее машину – седан, а не обычное такси, – дабы доставить ее домой, а миссис Дрейк еще давала ей с собой еды с праздничного стола, которой Ма хватало на неделю, и приглашала в гости на Рождество, чтобы и через пару недель насладиться обществом моей матери.

Дрейки были хорошими людьми.

– Было бы чудесно, если бы к тому времени у нас с Отем все наладилось, – протянул Коннор. – Знаю, что ты сейчас скажешь, но она мне нравится. Она красивая. И невероятно умная.

– Вы с ней долго болтали во время соревнований? – спросил я.

– Точно, – кивнул Коннор и дернул плечом – верный признак того, что он врет. Значит, они не зашли дальше общих тем.

– Возможно, тебе стоит узнать ее получше, прежде чем ты начнешь посвящать ее в свои грандиозные планы.

– Ничего я не планирую, разве что первое свидание. Я еще никогда не встречался с девчонкой больше двух раз, даже ни разу с ней не поцеловавшись. – Он озорно улыбнулся. – Но я люблю трудные вызовы.

Я возвел глаза к небу и уже хотел сказать ему, что Отем никакой не вызов, а живой человек, но Коннор вскинул руку, призывая меня к молчанию.

– Я пошутил, – заявил он. – Отем такая… не знаю. Особенная. Застенчивая, но умеет стоять на своем, и мне это в ней нравится.

– Ага, и мне тоже, – тихо проговорил я.

– Что?

– Ничего.

* * *

Позже вечером Коннор лежал, вытянувшись, на кушетке и что-то читал в телефоне. По радио передавали какую-то спортивную передачу. Я сидел за кухонным столом, постукивал ручкой по пустой странице тетради и безуспешно пытался описать Объект своей страсти – бег. Я не мог излить душу и переложить свои чувства на бумагу. Мне нравилось бегать. Занимаясь бегом, я достигал определенной цели, но хотелось ли мне заниматься этим всю жизнь?

– О, черт! – воскликнул Коннор у меня за спиной.

– Что такое?

– Я случайно отправил ей сообщение!

– Кому? – спросил я, уже наверняка зная ответ.

– Отем. Я развлекался, сочиняя ей воображаемые послания, а в итоге случайно нажал кнопку «отправить».

– И что?

– Я не пишу девушкам эсэмэски и не звоню им, пока не пройдет хотя бы три дня.

Я отложил ручку и повернулся к нему.

– Ты это серьезно?

– Разумеется, серьезно. Если парень пишет девушке сообщение уже на следующий день, это значит, он в отчаянии.

Я прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть улыбку.

– И что именно ты написал?

– Просто «да». – У Коннора округлились глаза. – Черт, она что-то пишет в ответ.

Он спрыгнул с кушетки и подошел к столу, за которым я сидел, встал рядом с моим стулом, и мы оба уставились на экран его телефона.

Да?..:)

Коннор напечатал: Привет.

Я усмехнулся.

– Ты серьезно?

– Серьезно. И что?

Пауза. А потом появился новый текст.

Как дела?

– Теперь она взволнована, – проговорил я. – Или в нетерпении.

Коннор посмотрел на меня.

– Что мне ей сказать?

– Почему ты меня спрашиваешь?

– У тебя хорошо получается плести словесные кружева. Сколько сочинений ты написал вместо меня в школе?

– Это не одно и то же.

– Ну, хоть примерно подскажи. – Коннор состроил умоляющую гримасу. – Она же ждет.

Я нахмурился.

– Скажи ей правду.

– Черт, не…

– Скажи ей правду, но слегка приукрась. Напиши, что ты баловался с телефоном, думая о ней. Напиши, что тебе так сильно хотелось с ней поговорить, что твое подсознание сыграло с тобой злую шутку.

– О, это пойдет.

Пальцы Коннора стремительно летали над экраном, потом он отправил сообщение.

Последовала пауза, ответ все не приходил.

Коннор нахмурился.

– Ну, и что это значит?

– Это хорошо. Она размышляет, что бы тебе ответить.

Появился ответ Отем.

Старый добрый прием «случайно отправленное сообщение»? Кажется, я уже где-то это видела.

– Она не дает тебе так просто сорваться с крючка, – заметил я, не в силах сдержать улыбку. – Ничего не отрицай. Скажи, что она права на сто процентов. Ты готов использовать любой предлог, лишь бы поговорить с ней.

– Идеально, старик!

Коннор быстро напечатал и отправил ответ.

Мне нравится твоя искренность, пришел ответ Отем.

– Слушай, получается! – Коннор просиял. – Что теперь?

У нас действительно получалось, и мне все это не нравилось.

– Не знаю, дружище, – сказал я, неопределенно взмахивая рукой. – Придумай что-нибудь. Напиши, о чем думаешь.

– Я хочу, чтобы она пошла со мной на свидание.

– Так попроси о свидании.

Внутренне хохоча, я полюбовался, как Коннор печатает: Так что насчет ужина?

– Да не так, старик!

– Что? Ты же сам посоветовал мне это сделать!

– Ну, не настолько же прямолинейно, – вздохнул я. – Говорю же, ей нужна романтика.

Не знаю, написала Отем в ответ. У меня сейчас так много дел.

– Твою мать, – проворчал Коннор и протянул мне телефон. – Уэс, друг, давай ты это сделаешь.

Я захлопал глазами.

– Что сделаю?

– Уговори ее сходить со мной на ужин. Ты же сумеешь.

Я уставился на него.

– Слушай, это особенная девушка. Не могу же я написать, что хочу затащить ее в постель. – Он улыбнулся от уха до уха своей улыбкой победителя. – Ну же. Всего разочек.

– Но…

Коннор сунул мне в руки мобильный.

– Давай, старик. Делай все, как надо. Напиши что-нибудь поэтичное и остроумное. Что-то, что ее удивит, так чтобы она написала мне еще одно сообщение, чтобы разговор продолжился. – Он похлопал меня по плечу. – Напиши так, чтобы поразить ее в самое сердце, чтобы я смог к ней подступиться. Это все, о чем я прошу.

Я посмотрел на телефон Коннора и на сообщение Отем Колдуэлл, ожидающее ответа. Лучший друг наклонился ко мне, его надежды буквально дышали мне в спину.

Не обращая внимания на болезненно сжавшееся сердце, я подумал о том, что именно написал бы Отем, если бы сам умолял ее о свидании, и начал набирать текст.

Глава девятая

Отем

– Я готова, – объявила я, – разглаживая невидимые складки на юбке черного платья. – Наконец-то. Да, думаю, я готова. Черный цвет не слишком формален для первого свидания?

Развалившаяся на диване Руби оторвалась от своего журнала.

– Подруга, ты выглядишь потрясающе. Это платье идеально подходит для «Ростана». Коннор сойдет с ума от восторга.

– Лучше бы он оставался в здравом уме и использовал его для поддержания разговора. – Я сделала глубокий вдох и снова расправила юбку. – Ужасно нервничаю. Почему я нервничаю?

– Потому что у тебя уже сто лет не было первого свидания. Приняв предложение Дрейка, ты замахнулась на крупную рыбу.

– Ни на кого я не замахивалась, – отрезала я. – Я ничего не жду. Просто хочу посмотреть, что будет.

– Ага, конечно, – фыркнула Руби. – Сколько раз ты перечитала его сообщение?

– Ой, умолкни. Я уже несколько дней его не перечитывала.

Потому что выучила наизусть.

На фоне других девушек ты подобна комете Галлея. Такую, как ты, не встретишь просто так на улице, такую, как ты, можно встретить только раз в жизни. Не хочу до конца жизни гадать, каково это: привести тебя в какое-то место, где все до последнего мужчины будут смотреть на тебя и мечтать оказаться на моем месте.

У меня жар прилил к щекам, и Руби выгнула бровь.

– Ладно-ладно, – пробормотала я. – Я надеюсь, что будет романтика. Электричество. Такое же, какое я ощутила, читая то сообщение. А вдруг ничего такого не возникнет?

– А вдруг возникнет?

– Возможно, это была плохая идея.

Руби «поиграла» бровями.

– Больше всего люблю плохие идеи.

В дверь позвонили, и я так и подпрыгнула.

Руби посмотрела на свой мобильный.

– Еще даже нет шести. Немного рано для ужина, не находишь?

– Он пригласил меня посмотреть закат с верхней веранды «Ростана».

– Ух ты, – фыркнула Руби. – Ни за что не подумала бы, что Коннор такой романтик, а оказывается, я уже дважды в нем ошиблась. – Она покачала головой и рассмеялась. – Похоже, твое дело труба.

– Я ничего не жду, – повторила я и пошла к двери, повторяя эту фразу вполголоса, как заклинание. Нажав кнопку домофона, я сказала: – Сейчас выйду.

– Повеселись, – напутствовала меня Руби. – Напиши сообщение, если надумаешь привести Коннора сюда. Я нагряну к Деборе или к Джулии, а может, позвоню Хейзу. Далеко отсюда ехать до Уэслиана?

После встречи на соревнованиях Руби и Хейз всю неделю обменивались сообщениями и то и дело созванивались.

– Около часа, – ответила я.

– Мое любимое время.

– Я не стану приводить Коннора сюда, – заверила я подругу, надевая черный кардиган. – Просто поужинаю с ним.

– После ужина бывает десерт.

Я метнула на Руби убийственный взгляд и схватила сумочку.

– Да ладно тебе. – Она перелистнула страницу журнала. – Ты поменяла отсталого Марка Уоттса на Коннора, мать его, Дрейка. Это все равно что посмотреть романтическую комедию после двух лет непрерывного просмотра местных новостей.

– Рада, что моя личная жизнь так тебя развлекает.

– Девочка с фермы и богатенький городской мальчик, – протянула Руби. – Серия первая: первое свидание.

– Спокойной ночи, Руби.

Подруга послала мне воздушный поцелуй, и я вышла из квартиры.

У подножия лестницы ждал Коннор. Он стоял, повернувшись ко мне широкой спиной, одетый в идеально сидящую рубашку, заправленную в идеально сидящие брюки.

«У него идеальная задница».

Я захлопала глазами – откуда у меня подобные мысли? – и заставила себя оторвать взгляд от нижней половины тела Коннора – как раз вовремя. Он обернулся и сказал:

– Привет. – Его лицо осветила неуверенная улыбка, и это было лучше тысячи комплиментов. – Выглядишь потрясающе.

– Спасибо, – поблагодарила я, задержавшись взглядом на его красивом лице. Густые брови, широкий рот. Глаза как изумруды, длинные ресницы. Сильная челюсть с легким намеком на щетину.

– Готова? – Он протянул мне руку.

Я ухватила его под локоть, ощутив гладкость кожи и тугие мускулы, благо он закатал рукава рубашки. Мы подошли к припаркованной у тротуара новенькой машине – на нее невозможно было не обратить внимания. Темно-серая, с ярко-красными тормозными суппортами под хромированными колпаками. Радиаторная решетка вызвала у меня ассоциацию с оскаленной собачьей мордой.

– Ух ты, это твоя?

– Получил ее только в прошлом месяце, – ответил Коннор, распахивая передо мной дверь со стороны пассажирского сиденья. – Она довольно милая.

– Мне нравится ее цвет.

– Нетипичный стальной цвет. Мне ее покрасили на заказ.

Я утонула в роскошном кожаном сиденье, мощном запахе новой машины и аромате одеколона Коннора.

– Я плохо разбираюсь в машинах, – заметила я, когда Коннор сел за руль. – Что за марка?

Он улыбнулся, завел мотор, и тот взревел, как готовый к взлету космический корабль.

– «Додж Челленджер Хэллкет купе». Мощность семьсот семь лошадиных сил, крутящий момент двигателя шестьсот пятьдесят пять… – Он лукаво поглядел на меня. – Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Не совсем.

Коннор рассмеялся.

– Не обязательно знать все эти подробности, чтобы наслаждаться быстрой ездой.

Он включил передачу, ловко вырулил на проезжую часть, и машина покатила по Плезант-Драйв, урча двигателем. Я сидела, сложив руки на коленях, и боялась дотронуться до чего бы то ни было – ведь оно такое дорогое. Я была простой девушкой с фермы, у себя дома я каталась по городу на мотоцикле. В этом навороченном автомобиле я чувствовала себя так, будто меня отобрали на роль в фильме, для которой я совершенно не подхожу. Чтобы немного утешиться, я мысленно повторяла чудесное сообщение, благодаря которому и оказалась здесь.

– В баре «У Янси» ты говорил мне, какая у тебя специальность? – спросила я. – Писательское мастерство?

– Экономика.

– О, прямо как у Уэстона.

– Мы с ним постоянно все делаем вместе. Привычка, еще с начальной школы.

– Ты вместе с ним собираешься работать на Уолл-стрит?

– Не знаю, – ответил Коннор. – Еще не решил. Я мог бы отправиться на Уолл-стрит или работать в одной из отцовских компаний. Вообще-то, я не из тех, кто способен усидеть в офисе с девяти утра до пяти вечера. – Он рассмеялся. – Черт, я даже с десяти до трех не готов там торчать. Думаю, мне бы подошла роль владельца спортбара. Мне больше нравится спокойно сидеть, болтать о хоккее или бейсболе. Просто хорошо проводить время, понимаешь?

– Конечно.

Неудивительно, что он всегда так спокоен, уверен, всем доволен. Коннору никогда не приходилось просыпаться рано утром, разве что он сам захотел бы подняться спозаранку. Ему не нужно вкалывать от зари до зари, чтобы оплачивать банковские счета, не нужно затягивать пояс потуже и гадать, как заплатить за квартиру. Он непринужденно развалился на мягком сиденье своей дорогущей машины, вальяжно положив одну руку на руль.

«В нем совсем нет страха, – подумала я. – Ему и в голову не приходит, что в какой-то момент все, что он имеет, может быть у него отнято».

Я постоянно испытывала страх. С детства знала, что нужно работать изо всех сил, если хочешь чего-то добиться. Этот страх сделал меня тем, кем я была теперь, страх формировал мой характер, как руки скульптора мнут мягкую глину, превращал меня в такого человека, каким я хотела стать, но еще не стала.

В животе словно узел завязался. Я напомнила себе, что деньги еще не гарантируют идеальную жизнь, но чувство, что я сейчас не на своем месте, только усилилось.

– Собственный бизнес потребует большой работы, – заметила я.

– Для тяжелого труда я могу нанять сотрудников. Мне хочется просто спокойно сидеть и разговаривать с посетителями, веселить их, смешить, сделать так, чтобы они забыли о своих тревогах.

– Звучит очень… мило, – проговорила я.

– Скажи это моим родителям.

Он свернул на парковку ресторана «Мэзон Ростан».

– Им не нравится затея со спортбаром?

– Совершенно не нравится.

Коннор помрачнел, заглушил мотор, резко распахнул дверь и выскочил из машины: впервые с момента нашей встречи улыбка исчезла с его лица. Однако, когда он открыл мне дверь и протянул руку, он снова улыбался. Идеальный джентльмен.

Французский ресторан разместился в высоком, элегантном здании постройки конца XVIII века – кусочек Версаля посреди Массачусетса.

– Ты бывал здесь раньше? – спросила я, когда мы шли через парковку.

– Один раз, – ответил Коннор. – Родители как-то раз пришли посмотреть на игру, а потом привезли сюда меня и пару моих товарищей по команде.

– Ты имеешь в виду бейсбольный матч, в котором ты участвовал, да? На какой позиции ты играешь?

– Центральный принимающий, – ответил Коннор. – А ты когда-нибудь была на бейсбольном матче?

– Нет. Обычно я слишком занята учебой, да и Марк не… – Я осеклась.

«Проклятье. Теперь я – девушка, которая тащит бывшего парня на первое свидание».

Коннор слегка приподнял бровь.

– Марк?

– Мой бывший парень. Мы расстались в начале лета. Он не был фанатом спорта, а мне постоянно не хватало времени. Соревнования, в которых участвовал Уэстон, – первое спортивное мероприятие, которое я посетила в Амхерсте.

Коннор распахнул передо мной дверь, его пронзительные зеленые глаза смотрели на меня в упор.

– Рад, что ты сделала исключение.

Охватившее меня нервное напряжение слегка ослабло.

– Я тоже.

Фойе «Ростана» – просторное помещение с покрытыми штукатуркой стенами, мраморными колоннами и богатым декором – утопало в уютном полумраке. Пахло поджаренным стейком и шоколадом.

– Это словно крошечный кусочек Парижа, – сказала я, озираясь по сторонам. – Мне трудно представить здесь группу бейсболистов.

– Мы вели себя очень хорошо. – Коннор подмигнул. – Зато позже, «У Рокси», – не очень. – Была там когда-нибудь?

– Никогда не слышала об этом месте, – ответила я.

Мы стали ждать, пока нас проведут к столику.

– Правда? Это придорожная закусочная-гостиница в часе езды от города. Там собирается разношерстная толпа, но я балдею от этого места. – Он кивнул мне. – Хочешь, наведаемся туда, вместо того чтобы есть здесь?

– Думаю, мой наряд не подойдет для того заведения, – сказала я, расправляя юбку.

– Пожалуй, что так. – Улыбка Коннора чуть приувяла. – Как-нибудь в другой раз.

Повисло молчание и тянулось до тех пор, пока к нам не подошел главный официант. Он провел нас по винтовой мраморной лестнице на самый верхний этаж, на террасу, с которой открывался чудесный вид на Амхерст. Солнце как раз начало опускаться за горизонт на западе, и зеленый пейзаж постепенно окрашивался в золотистый цвет.

– Вот ведь сборище старичков, да? – тихо проговорил Коннор.

Я оторвалась от созерцания прекрасного вида и увидела, что большинство гостей на террасе старше нас лет на тридцать.

– Теперь припоминаю, почему после ужина с моими родителями мы сбежали в «Рокси».

– Я думала, тебе здесь понравилось, – сказала я. – Ты же говорил, что здесь незабываемые закаты.

– О, точно. Так мне говорили, но сам я этого ни разу не видел. – Он улыбнулся мне своей красивой улыбкой. – Так что для меня это тоже впервые.

Острый угол был успешно сглажен, и мы в дружелюбном молчании принялись изучать меню.

Подошел официант, чтобы предложить нам напитки.

– У вас есть грушевый сидр? – спросил у него Коннор и подмигнул мне.

Я округлила глаза и рассмеялась, когда официант извинился и сообщил, что сидра у них нет.

– Тогда бутылку красного вина? – предложил Коннор.

– Белого, пожалуйста. И только один бокал.

Коннор заказал мне бокал совиньон блан, а себе стакан традиционного пива.

– Только один, – пояснил он. – Раз уж я за рулем.

Официант проверил наши удостоверения личности, потом удалился.

Коннор откинулся на спинку стула.

– Я должен сделать признание.

– Вот как?

– Я не помню, что ты рассказывала про свою специализацию. Помню только, что звучало это сложно до чертиков.

– Социальная антропология и политология.

– Точно. И что ты собираешься делать с таким образованием? Ты упоминала, кажется, что собираешься в аспирантуру в Гарвард?

– Надеюсь. Я собираюсь подать петицию, чтобы мне разрешили придумать свой проект с упором на какую-то особую область гуманитарной работы.

Коннор надул щеки.

– Ух ты. Амбициозно.

Я провела кончиком пальца по краю бокала.

– Ну, я еще не решила, на чем делать упор, но из Гарварда мне ответили, что ждут моих предложений. Мне нужно будет отправить им свой проект вместе с заявлением о поступлении, так что у меня остался этот год, чтобы что-то придумать.

– Кажется, у тебя впереди куча работы.

– Так и есть, но оно того стоит. Хочу выбрать важную тему.

– Круто.

Официант принес напитки, и Коннор сделал заказ: филе для меня и ребрышки для себя.

Он слегка стукнул своим стаканом по моему бокалу.

– За нас.

– За нас, – сказала я, чувствуя легкое разочарование. Я ждала, что Коннор произнесет какой-то романтический тост, в духе того сообщения, которое отправил мне недавно.

Коннор отхлебнул пива, поставил стакан на стол и снова откинулся на спинку стула.

– Итак, чем еще ты занимаешься, Отем, когда не строишь планы по спасению мира?

– Это отнимает много времени, – заметила я и рассмеялась. – В смысле, учеба. Еще я работаю в пекарне «Белый султан». Знаешь такую? На Плезант-стрит.

– Конечно, – ответил Коннор. – Иногда по вечерам Уэс ходит туда заниматься.

– Я работаю в утренние смены.

Коннор слегка передернул плечами.

– И во сколько начинается утренняя смена?

– В шесть утра.

Коннор схватился за сердце.

– В шесть утра каждый день!

Я засмеялась.

– Ты прямо как моя соседка по комнате. По субботам у меня выходной, но я все равно встаю рано. Привычка, я же выросла на ферме.

– А как ты развлекаешься?

– Мне нравится читать. Еще слушаю музыку. Мне нравится альтернативный рок. Впервые услышала «New Order» на десять лет позже всего остального мира. – Я улыбнулась. – Зато теперь я их поклонница.

– Круто, круто, – сказал Коннор. Он начал барабанить пальцами по столу. Этот беспокойный ритм и голоса других гостей заполняли повисшее над нашим столиком молчание.

– А у тебя есть братья или сестры? – спросила я.

– Один брат, – ответил Коннор. – Старший.

– У меня тоже есть брат, – сказала я. – Только младший. Он сейчас в старшей школе.

– Джефферсон учится в Гарвардской школе бизнеса, – проговорил Коннор. – Наверняка получит диплом с отличием. Скорее всего, будет работать с моей матерью в сенате штата, а когда-нибудь откроет свой офис.

Он помрачнел, и я поняла, что выбрала неудачную тему для разговора. Еще я сообразила, что Коннор не привык испытывать негативные эмоции. Печаль для него – как слишком тесный костюм, который хочется поскорее снять.

– А это плохо?

Он посмотрел на меня и, похоже, только теперь сообразил, что нахмурился.

– Нет, извини. Все отлично. Он идет верным путем, собирается изменить этот мир. А я между тем хочу открыть спортбар. Родители мне об этом напоминают. Постоянно.

– Они сильно на тебя давят?

– Они занимают высокое положение в обществе и ждут от своих детей того же. – Он покачал головой, снова отхлебнул пива и подмигнул мне. – Я, в отличие от некоторых своих знакомых, не рвусь спасать мир.

– Мне кажется, у каждого своя дорога, – сказала я. – Моя должна вывести меня в мир, чтобы я смогла немного облегчить жизнь некоторых людей. Надеюсь, когда-нибудь у меня получится. А твоя дорога – создать место, в которое люди смогут приходить. Гавань.

Медленно-медленно улыбка Коннора становилась все шире и шире – так восходящее солнце освещает все вокруг.

– Ага, точно, – подхватил он. – Гавань. Отличное определение.

Я грелась в лучах его улыбки.

– Я рада.

Коннор все смотрел мне в глаза, и я нервно улыбнулась, ощутив тихий звоночек – момент был пронизан электричеством. Я заправила за ухо прядь волос и посмотрела вдаль поверх плеча Коннора.

– Ты был прав. Закат действительно прекрасен.

– Ага, – тихо проговорил он. – До безумия прекрасен.

Но смотрел Коннор не на закат, а на меня.

Дзинь.

* * *

Остаток вечера напоминал неисправный водопроводный кран. Порой разговор тек легко, порой еле-еле, а временами намертво обрывался, так что повисало неловкое молчание.

И больше никаких «дзинь».

Солнце зашло, и официант зажег свечу, что стояла в центре стола в стеклянном подсвечнике. Я поймала себя на том, что думаю о куче домашних заданий, которые ждут меня дома.

После десерта мы пошли обратно на парковку. Двое парковщиков ходили кругами вокруг машины Коннора и рассматривали ее со всех сторон.

– Привет, ребята, – сказал Коннор, нажимая кнопку, чтобы отключить сигнализацию.

– Здоро́во, парень, – ответил один из портье. – Отличной поездки.

– Спасибо.

– Не возражаешь, если мы посмотрим, как ты будешь ее заводить? – спросил второй.

Улыбка Коннора стала самодовольной.

– Хотите послушать, как взревет мотор?

– Черт, еще бы.

Коннор скользнул на водительское место, а я стояла в сторонке и ждала. Он дважды заставил мотор взреветь, и парковщики пришли в восторг. Коннор снова вышел из машины, и все трое какое-то время стояли, скрестив руки на груди, любовались спортивным авто и тихо разговаривали, так что я не слышала их из-за урчания двигателя.

Наконец парковщики поблагодарили Коннора и вернулись к работе, а он поспешил вернуться туда, где стояла я, скрестив руки на груди.

– Извини за эту суету вокруг машины. Я вроде как тебя бросил, – сказал он. – Отвлекся на мужской разговор.

– Ничего, все в порядке.

– Точно?

– Да, просто я… немного не в своей тарелке.

– Ты это о чем?

– Я хочу сказать, возможно, это место поставило мне слишком высокую планку. Не пойми меня неправильно, ужин прошел чудесно. Я лишь имею в виду… Впервые за два года я выбралась на первое свидание.

Коннор легонько толкнул меня локтем в бок.

– Не будь так требовательна к себе. Ты показала себя с лучшей стороны.

– Вот как. Спасибо, – пробормотала я.

Он помог мне сесть в машину, и всю дорогу домой я теребила подол юбки. Ехали мы в молчании. Когда мы остановились перед жилым комплексом, Коннор повернулся ко мне.

– Еще довольно рано. Как насчет поиграть в бильярд в баре «У Янси»?

– Нет, мне завтра вставать в четыре утра.

Коннор поморщился

– Вот же мучение.

– Верно. Так что… Желаю тебе спокойной ночи.

– Если ты настаиваешь.

Он вышел из машины, обошел ее и открыл мне дверь. Потом довел меня до крыльца и приобнял за талию.

– Хочу увидеть тебя снова, – проговорил он.

– Правда?

– Ага, правда, – сказал он и наклонился ко мне.

Я попятилась.

– Коннор, подожди. Прежде чем мы зайдем дальше… Словом, я пыталась сказать это раньше, и, кажется, у меня ничего не вышло.

Его улыбка дрогнула.

– Ладно.

– Насчет того, что я впервые за два года пошла на первое свидание. Хочу быть с тобой предельно откровенной. Те долгие отношения, в которых я состояла до недавнего времени, закончились плохо.

– Вот как?

– Да, и…

– И почему так вышло?

Я слегка вздрогнула, у меня жар прилил к щекам.

– Ну, в общем…

«Боже, неужели мне придется это произнести?»

Коннор ждал. Очевидно, все же придется говорить.

– Он… мне изменил.

Его усмешка исчезла.

– А, понятно.

Атмосфера накалилась, мне захотелось повернуться и убежать наверх.

Я кашлянула.

– Да, все было весьма «понятно». Поэтому пока что я не рвусь начинать новые отношения.

– Я все понял, – сказал Коннор. – Не буду торопиться, если тебе так комфортнее.

Я прикусила губу.

– Может быть, посидим как-нибудь за чашкой кофе и поговорим?..

Коннор просиял.

– Вот, кстати! На следующей неделе мы всей компанией едем на озеро Онота. Была там когда-нибудь?

– Нет.

– Там потрясно. Можно купаться, ходить на лодке, разводить огромный костер на берегу. Последняя вылазка, пока не стало слишком холодно.

– Не знаю.

– Просто подумай об этом, – тихо пробормотал он слегка охрипшим голосом. – Ладно?

– Я подумаю.

Он нежно поцеловал меня в щеку, его теплое дыхание обожгло мне кожу, так что у меня в голове тихонько «дзинькнуло».

– Надеюсь вскоре поговорить с тобой.

– Хорошо, – ответила я. – Пока.

Войдя в квартиру, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь осмыслить минувший вечер, потом достала мобильный и перечитала сообщение, которое Коннор мне прислал неделю назад. Прекрасные слова, из-за которых я и согласилась на это свидание.

«На фоне других девушек ты подобна комете Галлея…»

Идеальное послание, а Коннор сегодня был идеальным джентльменом. Вот только наш разговор напоминал качели: то теплые моменты, то неловкость. «Дзинь» – и молчание.

Я дотронулась до щеки в том месте, куда меня только что поцеловал Коннор.

– О господи.

Я вздохнула и обессиленно привалилась к двери. Хотелось поговорить с Руби, но ее не было дома: она оставила на кухонном столе записку, сообщала, что ушла к соседкам, Деборе и Джулии. «Так, на всякий случай».

Я поразмыслила, не присоединиться ли к ним, но потом рассудила, что они забросают меня вопросами про свидание, а еще непременно поинтересуются, увижусь ли я с Коннором снова.

У меня пока не было ответа на этот вопрос.

Глава десятая

Уэстон

Тысячи несказанных слов

Между нами

Застыли

И крепкой удавкой

Мне горло сдавили

Я нем, но сердце болит

И горят в моей памяти

Осени яркие краски

Рыжие и золотые

Все мысли мои

Пустые мечты

но в них

только

ты

Я отложил ручку и уставился на то, что только что написал.

Уже неделю я бился над стихотворением про Объект Страсти, страницы моей тетради были изрисованы бездумно начертанными линиями, исписаны обрывками стихов, в которые я вкладывал все, что было на душе. Я делал вид, будто эти дышащие отчаянием строки посвящены вовсе не той, кто сейчас на первом свидании с моим лучшим другом, что я нисколько не способствовал их сближению.

Я еще раз перечитал написанное, вспоминая слова профессора Ондивьюжа: он говорил, что один вид стихотворения на странице воздействует на читателя не меньше, чем составляющие его слова.

Мой стих выстроился в колонку. Нагромождение фраз, а в конце одно слово «ты», отделенное от остальных строк. Объект оторвался от сильной привязанности.

– Не очень-то тонко, Тёрнер, – пробормотал я.

Я перелистнул страницу, чтобы начать с чистого листа. Помимо этого задания, у меня было полно другой работы, например, по экономике (нужно написать про регулируемые обменные курсы), но я никак не мог сосредоточиться.

«Интересно, они поладили? Отем в него влюбилась? Может быть, прямо сейчас он ее целует?»

Открылась входная дверь, и я вздрогнул.

– Привет, – пробормотал Коннор. Он захлопнул дверь и, не снимая куртку, протопал в кухню.

Я посмотрел на часы: те показывали без пяти девять – обычно Коннор возвращался со свиданий часа на три позже.

– Ты рано, – заметил я, снова утыкаясь взглядом в пустую страницу. – Как все прошло?

– Необычно, – ответил Коннор. Он вытащил из холодильника бутылку пива, открыл и привалился к барной стойке; у него на губах играла странная улыбка.

– «Необычно» – это как?

– Ну, во‐первых, я вернулся домой до рассвета. И мы просто поужинали, а потом мне пожелали спокойной ночи.

– А разве не это она тебе пообещала, согласившись отправиться с тобой на свидание?

«После того, как прочитала мое сообщение».

– Ага, именно это.

Я пожал плечами.

– У нее слова не расходятся с делом.

– Верно, не расходятся, – проговорил Коннор. – Она подробно рассказала мне о своей двойной специализации и работе, за которую ей наверняка мало платят. И все то, что обычно впечатляет девушек, на нее не произвело ровным счетом никакого впечатления. Она полностью проигнорировала мою тачку. Мы даже не поцеловались.

Мое сердце пропустило удар.

– Не поцеловались?

Коннор покачал головой.

– Поцелуй в щечку, и вот я дома к девяти вечера. – Он рассмеялся. – Полагаю, небо вот-вот упадет на землю.

Я хотел было сказать что-то вроде: жаль, что у вас ничего не получилось, но, ничего, найдешь себе другую, как вдруг губы Коннора медленно растянулись в улыбке.

– Но знаешь, что я тебе скажу? Мне все это нравится.

Я стиснул зубы.

– Правда?

– Ага. – Коннор схватил стул, поставил передо мной и сел. – Она не такая, как все. Не падает мне в объятия, и я совершенно уверен, что ей наплевать на мои деньги.

– Да, – медленно проговорил я. – Тебе никогда не придется бояться, что она с тобой только ради денег.

– Верно! Она из тех девушек, которых приходится добиваться. Мои родители примут ее с распростертыми объятиями.

– Но, Коннор…

– Знаю, знаю, все это не ради них. Пока. Она мне нравится. Хочу увидеть ее снова. – Его улыбка слегка поблекла. – Хотя, возможно, уже поздно.

– Почему?

– Отем рассказала мне про своего бывшего парня – она два года встречалась с каким-то типом по имени Марк.

– И что?

– Он ее обманул.

То есть этот Марк не просто придурок, а самый настоящий король дураков. Но ведь Отем – гордая.

Мне казалось, она не из тех девушек, что станут вываливать такие подробности своей личной жизни на первом свидании.

– Удивительно, что она подняла эту тему, – медленно проговорил я.

Коннор отвел глаза.

– Она и не поднимала. Просто сказала, что ее предыдущие отношения плохо закончились, и я спросил, как именно.

– Что, просто взял и спросил?

Он кивнул.

– Господи, ну ты даешь.

– Я не знал, что сказать. Начал лепетать, дескать, не будем торопить события, пригласил ее на озеро Онота, еще что-то плел. Она погрустнела.

– Разумеется. – Я возвел глаза к потолку. – Она же рассказала тебе о своем сокровенном, а ты начал на нее давить.

– А что, черт возьми, я должен был сказать?

– Что ее бывший – идиот. Тебе нужно было заверить ее, что больше ее никогда не обманут. В крайнем случае сказал бы, что понимаешь ее боль и не хочешь еще больше ей навредить.

Плечи Коннора поникли, он мрачно уставился на свою бутылку.

– Ага, наверняка ей именно это и хотелось услышать.

Молчание затягивалось, а мое сердце разрывалось: хотелось помочь Коннору предпринять вторую попытку с Отем и одновременно хотелось убедить его отступиться.

«Чтобы освободить место для тебя»?

– Мне хотелось бы настоящих отношений с девушкой, понимаешь? – наконец сказал Коннор. – Конечно, прикольно развлекаться то с одной красоткой, то с другой, но я могу предложить ей нечто большее, чем просто деньги. И еще эта дурацкая машина. Боже мой, да я мог бы приехать на какой-нибудь развалюхе, и для Отем не было бы никакой разницы. – Он посмотрел на меня. – Не хотел оскорбить твой прекрасный «Стратус».

– Никаких обид, – ответил я.

«Потому что Отем отнеслась бы к моей развалюхе совершенно нормально».

– Когда я рассказал ей про свою мечту открыть спортбар, она сказала мне нечто удивительное.

– Да? – тихо спросил я.

– Она сказала, что собирается отправиться в мир и помогать людям, а я хочу создать для них место, в которое можно приходить. Гавань. – Он коротко кивнул и поднес бутылку к губам. – Моим родителям никогда бы не пришло в голову ничего подобного. Ни в жизнь.

Я машинально вычерчивал линии в тетради.

Гавань.

Безопасность.

Я вручаю тебе свои мечты на хранение.

– А теперь слишком поздно, – проговорил Коннор и отхлебнул пива. – Я все прогадил.

Я внимательно смотрел на своего лучшего друга: его неизменная жизнерадостность постоянно выдерживала шквал ударов, когда Дрейки хотели сделать его тем, чем он не являлся. Коннору еще никогда ничего не хотелось в этой жизни, он никогда у меня ничего не просил.

«А сейчас он хочет получить Отем».

– Что она сейчас делает? – спросил я.

– Отем? – Он пожал плечами. – Я отвез ее домой. А что?

– Давай свой телефон.

Коннор вытащил из кармана куртки мобильный и положил на стол.

– У тебя есть план?

– Т-с-с-с. Дай подумать.

Я открыл его переписку с Отем. Мой палец завис над экраном, потом я написал сообщение:

Привет. Хотел тебе сказать, что сегодня я чудесно провел время.

Коннор передвинул стул ближе, чтобы видеть, что я печатаю.

– Ты только что нарушил мое правило «трех дней». Снова.

Пришло ответное сообщение от Отем.

Я тоже.

И больше ничего.

– Не слишком обнадеживающе, – пробормотал я.

– Ха-ха.

Я быстро напечатал:

И я все испоганил.

– Чувак, – проговорил Коннор.

– Заткнись и смотри, – отрезал я.

Что ты имеешь в виду? – написала Отем.

Ты рассказала мне про своего бывшего, и это признание застало меня врасплох. Я не мог поверить, что какой-то парень мог быть настолько слеп, что не разглядел все твои достоинства. И я обошелся с тобой неуважительно, ты этого не заслужила. Ты вложила мне в руки нечто личное и болезненное, а я взял и уронил этот дар.

Все в порядке, написала Отем в ответ. Я как наяву увидел ее грустную улыбку, увидел, как она подпирает рукой голову, а в другой руке держит телефон и читает мои сообщения.

Нет, не в порядке. Он два года провел с тобой, а потом просто взял и выбросил это время в помойку. Я был с тобой рядом всего лишь за ужином, но мне уже хочется тебя утешить. Поговорить с тобой.

Я нажал «отправить», прикусил губу и нахмурился. Я чувствовал, как растет надежда Коннора, но он помалкивал.

Спасибо тебе за эти слова, написала Отем. Думаю, мне бы тоже этого хотелось.

Как насчет выпить кофе вместе?

Мне вставать в четыре утра, помнишь?

Я глянул на Коннора, тот пожал плечами и попытался забрать у меня телефон, но я шлепнул его по руке.

Кофе без кофеина.

:) Что, прямо сейчас?

Прямо сейчас. Прежде чем ты уснешь, проснешься и оставишь меня в прошлом. Я не хочу там оставаться. Хочу быть перед тобой, хотя бы один последний раз.

– Это слишком, – пробормотал Коннор. – Она откажется.

– Т-с-с-с, – прошипел я.

Сердце у меня частило, как перед забегом. Этот забег был чужим, и все же я уже почти добрался до финишной черты, а посему не собирался проигрывать. Я бегал, чтобы побеждать, даже если в этот раз победа равнялась поражению. Это тяжело.

Наконец Отем ответила. Я затаил дыхание.

Думаю, кофейня «У Клэр» еще открыта. Встретимся там?

В груди у меня разлилось тепло, а свободная рука, которую я держал под столом, победоносно сжалась в кулак.

Идеально, напечатал я. Увидимся там через пару минут.

До встречи, Коннор.

«Коннор».

Друг хлопнул меня по плечу, и реальность обрушилась на меня, как ведро холодной воды, начисто смыв мою «победу».

– Вот черт. – Коннор забрал у меня телефон и быстро просмотрел переписку. – У тебя дар, дружище.

– Ага, так что смотри и учись, – натянуто проговорил я, поднимаясь со стула. Обычно я бегал в другой одежде, но решил, что спортивные штаны и футболка, которые были на мне, вполне сойдут. Я подошел к двери и стал надевать кроссовки. – Прочитай, что я ей написал, и используй это. Говоришь, она назвала твой будущий спортбар гаванью? Скажи ей, что постоянно вспоминаешь эти ее слова. Скажи, что они много для тебя значат.

Коннор кивнул.

– Непременно скажу, ведь это правда.

– Хорошо, потому что больше я такого делать не буду.

– Почему нет? Ведь твой подход сработал!

– Это нечестно, – заявил я. – Отем и так уже обожглась, ее обманули. Если она обо всем узнает, то больше никогда не заговорит ни с одним из нас.

– Ну, это не совсем обман. – Коннор встал и взял со стола свой кошелек и ключи. – Ты просто написал то, что я чувствовал, но не мог выразить словами.

«Нет, я написал то, что чувствовал сам, но никогда не смогу произнести вслух».

– Теперь ты сам по себе Дрейк. – Я в последний раз дернул шнурки, затягивая узел, схватил свой мобильный и наушники. – Пойду бегать.

– Давай, – проговорил Коннор несколько озадаченно. – Слушай, старик, спасибо тебе.

Я через силу улыбнулся.

– Не заставляй ее ждать.

* * *

Я бежал по Плезант-Драйв, мимо магазинов и кафе. Маленький городок притих – как-никак субботний вечер, – а на душе у меня было тяжело. Я включил радиоприложение, настроенное на волну местной радиостанции, и под звуки музыки стал мысленно повторять свою привычную мантру:

«Забудь о ней.

Оставь это в прошлом.

Живи дальше».

Я добежал до окраины Амхерста, туда, где свет уступал место темным полям. Какое-то время я стоял и смотрел в непроницаемую черноту, потом повернулся и побежал обратно. Диджей у меня в наушниках объявил:

– А сейчас мы послушаем «Океанские глаза» от шестнадцатилетнего дарования Билли Айлиш.

Я замер, упершись руками в бока, и слушал, как девушка пела про человека, за которым наблюдала издалека, как она утонула в глубине его глаз и его блестящего ума.

Я выдернул наушники из ушей и стал ходить по кругу, кипя от злости.

– Это я, – проговорил я в темноту. – Это же я, а вовсе не он, черт возьми.

Я глубоко вздохнул. Нужно рассказать Коннору правду. Нас с Отем связывало нечто необъяснимое, и если я не признаю этого вслух, это чувство сожжет меня изнутри.

Я побежал обратно в город – сначала рысцой, потом со всех ног. Несся сломя голову. Еще один забег, но он был важнее всех моих предыдущих забегов, намного важнее недавних соревнований. Я мчался к Коннору, чтобы сказать ему правду, и, возможно, он меня поймет.

А может быть, скажет, что уже слишком поздно…

Я действительно опоздал.

Я увидел их в кафе «У Клэр» на другой стороне улицы: они сидели за столиком, склонившись друг к другу. Вот Коннор потянулся и погладил Отем по щеке, привлек ее ближе.

Он ее поцеловал.

Они целовались.

Их первый поцелуй, и у меня билет в первом ряду. Это же я помог этому случиться.

У меня в животе образовался ледяной ком, капли пота неприятно холодили кожу.

«Ты постарался на славу, Тёрнер, а теперь пожинай плоды своих трудов».

Глава одиннадцатая

Отем

– Назовем это нашим вторым свиданием? – Коннор Дрейк улыбнулся очень застенчивой и оттого очень трогательной улыбкой. – Или мне выпал второй шанс исправить наше первое свидание?

Я улыбнулась.

– Как насчет «Первое свидание, часть вторая»?

Улыбка Коннора снова стала стопроцентно ослепительной и заразительной.

– Пойдет.

«Господи, до чего же он красив. К тому же он чувствительнее, чем кажется».

Я ждала, что Коннор заговорит со мной так же возвышенно и романтически, как в своих сообщениях. Вместо этого повисло молчание. Я оглядела кафе, любуясь деревянной мебелью и приглушенным карамельно-желтым светом. Под столом лежал мой рюкзак, набитый текстами по антропологии, которые я захватила с собой на всякий случай; я похлопала по рюкзаку ногой.

– Мне нравится это кафе, – сказала я в конце концов. – Только не рассказывай моему начальнику, владельцу «Белого султана».

Коннор пальцем начертал у себя на груди крест, словно перечеркивая сердце.

– Ни за что.

Молчание снова угрожающе нависло над нами, и мы одновременно поспешили его нарушить.

– Коннор, я…

– Я хотел…

Напряжение чуть спало, но вместо приятного предвкушения я почувствовала неловкость.

– Продолжай, – предложила я.

– Нет, сначала дама.

Я обхватила кружку обеими руками.

– Ладно, хорошо… По пути сюда я перечитала нашу переписку раз десять. Ты написал, что Марк был слеп? – Я заправила за ухо прядь волос. – После случившегося… мое самоощущение действительно пострадало, понимаешь? Я думала, что это я была слепой, не замечала изменившегося отношения Марка, но твои слова… Мне было очень приятно их услышать.

– Я рад, – сказал Коннор. Он поерзал на стуле, потом слегка наклонился над столом. – Тогда я тоже хочу признаться. Во время разговора я вечно не знаю, что сказать. Знаешь, мне часто приходит в голову идеальный ответ только спустя десять минут после того, как нужно было его озвучить.

– Мне это знакомо.

– И со мной такое происходит часто, особенно когда надо сказать нужные слова девушке, особенно такой девушке, как ты.

– Такой девушке, как я?

Коннор кивнул.

– Таких, как ты, я еще никогда не встречал, Отем. Ты особенная.

«Особенная». Не слишком поэтично, но он произнес это так тихо и решительно, смотрел мне в глаза внимательным взглядом.

– И хочу, чтобы ты знала, что твой бывший парень… просто идиот. Не хочу, чтобы ты снова чувствовала себя обманутой. Только не со мной. Какую бы боль он тебе ни причинил, я не хочу сделать тебе еще больнее.

Напряжение отпустило меня, я смогла вздохнуть свободно.

– Спасибо тебе за эти слова, – тихо поблагодарила я. – До недавнего времени мне казалось, что еще слишком рано начинать новые отношения. Может, так оно и есть?

Коннор покачал головой.

– Надеюсь, что нет. Твои слова о моем желании открыть спортбар… очень много для меня значили. Больше, чем ты можешь представить.

– Я так рада, Коннор. Знаю, это только первое свидание, но, думаю, для нас обоих будет лучше, если мы не будем спешить.

– Как тебе будет угодно, – ответил он. – Я просто рад, что сейчас сижу рядом с тобой.

У меня жар прилил к щекам.

– Я тоже рада.

Приятные мгновения все-таки сложились в одно долгое «дзинь». Звоночек стал еще громче, когда Коннор протянул руку и погладил меня по щеке.

– Мы можем делать все так медленно, как ты хочешь, Отем, – тихо сказал он. – Но если я прямо сейчас тебя не поцелую, то утром возненавижу себя.

Я уже подалась вперед, как будто его изумрудные глаза притягивали меня, подобно свету маяка.

При первом прикосновении его губ меня охватила приятная дрожь, а потом он снова накрыл губами мои губы. Я утонула в его запахе, его близости, его тепле. Язык Коннора мягко проник в мой рот, и у меня по спине побежали мурашки.

Он отстранился, прежде чем поцелуй стал чересчур откровенным, и медленно убрал руку с моей щеки, одновременно пропустив прядь моих волос между пальцами.

– Так лучше, – проговорил он, пристально глядя мне в глаза. – Правда?

Я кивнула. Напряжение окончательно покинуло меня, остались только бабочки в животе.

Часть III

Октябрь

Глава двенадцатая

Уэстон

Я сидел за столом, пролистывал тетрадь со своими записями и зарисовками – в основном там были различные вариации стихотворения, которое задал мне профессор Ондивьюж. Отем. Ни на какую другую тему я писать не мог. Я растягивал стихотворение, потому что, как только оно будет закончено, мне останется лишь одна отдушина – бег, а я не мог бегать сутки напролет.

В гостиную вразвалочку вышел Коннор, все еще во фланелевых штанах и майке, хотя уже было три часа пополудни.

– Что случилось? – спросил я.

– Я рассказал маме с папой про Отем, и теперь они хотят пригласить ее на обед в честь Дня благодарения.

– Вот как?

У меня упало сердце. На День благодарения Дрейки звали к себе только самых близких друзей. Раз они уже пригласили Отем, значит, Коннор сказал им, что у него серьезные намерения в отношении этой девушки…

«Или у них с Отем уже и так все серьезно».

Коннор подошел к холодильнику и достал кислотно-зеленую банку энергетика «Монстр».

– Ага. – Он захлопнул дверцу и горестно улыбнулся. – Мы только что разговаривали по видеосвязи, и они чуть из штанов не выпрыгивали. Папа сказал дословно: «Все-таки ты не безнадежен».

Я криво усмехнулся. Я уважал Аллена Дрейка и был благодарен ему за помощь, которую они с миссис Дрейк годами оказывали моей матери, но он взял ту же установку «победа любой ценой», которая помогла ему заработать миллиарды, и применил ее к своим методам воспитания сына.

– Почему они делают на нее такую высокую ставку?

– По той же причине, по которой так любят тебя: потому что Отем на стипендии, много и тяжело работает, чтобы изменить мир. Родители считают, что она оказывает на меня хорошее влияние.

– А разве не поэтому ты в первую очередь начал с ней встречаться?

– Это не единственная причина, – протянул Коннор. – И именно поэтому я сейчас вне себя.

– Ты это о чем?

Он пожал плечами и отхлебнул энергетика.

– Не знаю, дотянем ли мы до Дня благодарения. Мне кажется, Отем от меня отдаляется.

Я тяжело сглотнул.

– Вот как?

Коннор вздохнул, задумчиво разглядывая букву М на банке.

– Такое чувство, что она вот-вот объявит о разрыве.

Я сел прямо, ненавидя себя за возродившуюся в груди надежду.

– Я еще месяц назад говорил тебе, что Отем нужна романтика, а ты только и делаешь, что приглашаешь ее в бар «У Янси», пить пиво и играть в бильярд.

– Она хорошо играет в бильярд, и ей нравится пиво, – отрезал Коннор. – Чувак, она постоянно твердит, что хочет, чтобы я все делал так, как обычно, чтобы жил привычной жизнью. Я вижусь с ней только по выходным из-за ее работы, но, Господи Иисусе, сколько еще это может продолжаться? Прошел уже месяц, а она еще даже не переспала со мной.

– Именно поэтому я еще не перевелся учиться в другой штат, – тихо пробормотал я.

– Что ты сказал?

– Ничего.

Пока Коннор и Отем ходили в бар «У Янси», я с легкостью избегал их компании: старался держаться в стороне, пытался разговаривать с другими девушками и напрочь игнорировал Отем. Но поездка с ночевкой на озеро Онота стала для меня настоящей пыткой. Сквозь пламя костра я наблюдал, как Коннор и Отем спят рядышком, укрывшись одним одеялом. Пусть они и не занимались сексом, но мое проклятое воображение упорно восполняло этот пробел, показывая мне, чем они могут заниматься и где сейчас руки Коннора.

– Ау? Уэс?

Я поднял глаза.

– Что, прости?

Коннор нахмурился.

– Я сказал, мне кажется, победа мне не светит.

– Победа? – переспросил я, разворачиваясь к Коннору вместе со стулом. – Вместо того чтобы хвататься за любую возможность, ты сматываешь удочки?

– Нет, но…

– Она говорила тебе жить обычной жизнью? Забудь про это. Чего ты сам хочешь? Ты хочешь серьезных отношений с Отем? Хочешь убедить ее сделать следующий шаг? Если да, то тебе придется приложить какие-то усилия.

– Я веду ее в музей этой, как ее, Дикинсон – как ты и советовал. Это ведь поможет?

– Это только начало. Но, старик, просто говори с ней.

– Я говорю, но на меня все время давит необходимость сказать что-то умное или многозначительное, вместо того чтобы просто… плыть по течению. – Коннор метнул на меня быстрый взгляд. – Ей так понравились те твои сообщения…

– Забудь.

Он вздохнул.

– Совсем ты меня забросил.

«Да, потому что иначе я свихнусь».

– Придумай что-нибудь, – предложил я. – Ты же многое способен предложить, дружище. Неужели ты не можешь напрячься и найти тему для беседы?

– Я думаю. Постоянно. Говорю ей, что она красивая, что она умная. Когда она начинает говорить про свои цели, я говорю, что она амбициозна…

– Она и так это знает, – перебил я. – Ей не нужны комплименты, ей нужна искренность.

Коннор пожал плечами и отхлебнул из банки.

– Не знаю. Думаю, я привык общаться с девушками по-простому.

– Ты хочешь общаться с простыми девушками или все-таки встречаться с Отем? Чего ты хочешь?

– У меня никогда не было настоящих отношений, ты же знаешь. С ней я впервые пытаюсь сделать все по-настоящему, и, думаю, именно этого мне и хочется. – Он широко улыбнулся. – А еще я хочу с ней спать.

Я стиснул зубы, потом поспешно придал лицу нейтральное выражение, но недостаточно быстро.

– Ух ты, что это было? У тебя вдруг сделался такой вид, будто ты хочешь меня прикончить с особой жестокостью. – Коннор рассмеялся и потрепал меня по плечу. – Кстати говоря, что с тобой творится? В последнее время ты как никогда похож на себя, расточаешь фирменно обаяние Тёрнера. И вереница девиц, которых ты прежде менял как перчатки, почему-то больше не стоит в очереди за дверью. В чем дело?

– Ни в чем, – ответил я. – Дел много. Кстати говоря, сейчас я выполняю твою работу.

Я протянул ему распечатанные страницы – доклад по макроэкономике, который я написал для Коннора. Мои слова, его имя на обложке – как в старые добрые времена.

– Твоя правда, – признал Коннор и засмеялся. Он оттолкнулся от стола и направился к кушетке. – Ладно. В общем, мы идем в музей поэтессы, а это очко в мою пользу.

Я возвел глаза к потолку. Очки, победы, счет… Место Коннора на бейсбольном поле, а не в фамильном особняке Эмили Дикинсон. И вообще я завязал помогать Коннору на предмет его отношений с Отем.

Во всяком случае, так я себе говорил.

Я отказался писать сообщения вместо него, но не мог держать рот на замке и давал ему советы. Хуже всего было то, что я хотел счастья им обоим. Я советовал Коннору не только ради него, но и ради блага Отем.

– Не будь так строг к себе, – посоветовал я. – Ей нужен кто-то, кто будет ее смешить, кто сделает ее счастливой.

Сидевший на кушетке Коннор фыркнул.

– А еще ей нужны поэзия, содержательные беседы и умение сказать правильные слова в подходящее время – вся та ерунда, в которой я не силен. Говорю тебе, Уэс, если бы мы с тобой слились в одного человека, то получился бы идеальный парень для Отем.

Я потрясенно уставился в пространство. Сколько раз я жалел, что не обладаю непринужденным юмором Коннора, его дружелюбной манерой поведения, притягивающей людей? В отличие от него я мог только злобно насмехаться и скалить зубы.

Впрочем, лучше отталкивать людей, чем терять. Такова печальная истина, выстроившаяся вокруг меня, подобно экзоскелету или доспехам, которые я никак не мог снять.

– Пойду бегать, – объявил я.

– Круто. – Коннор зевнул, потянулся и взялся за пульт от приставки «ИксБокс». – Тогда я позже закажу пиццу.

Не говоря больше ни слова, я вышел за дверь и побежал, мысленно гоня от себя Отем, как последний дурак. Вот только она никуда не исчезала: ее образ снова и снова вставал у меня перед глазами, и в голове появлялись все новые стихотворные строки.

Глава тринадцатая

Отем

– Хейз… О боже мой… Да… ДА…

Голос моей подруги разносился по дому, спинка ее кровати ритмично скрипела. Я прижала подушку к лицу и перекатилась на живот. Часы показывали три часа ночи. Весь последний месяц по выходным Руби и бегун из Уэслиана исполняли эту песню, вне зависимости от того, хотела я ее слышать или нет.

В конце концов Руби испустила протяжный вопль, явно свидетельствующий о том, что она таки унаследовала вокальные способности своей матери, и в квартире установилась тишина. Однако меня это уже не радовало: через два часа мне предстояло встать и пойти на работу в «Белый султан».

Я перекатилась на спину и уставилась в потолок. У меня даже не было сил сердиться. У Руби и Хейза отношения. Я завидовала тому, какой сонной и довольной подруга выглядела по утрам, а еще больше завидовала тому, как легко у нее все получается.

Весь последний месяц наши отношения с Коннором напоминали растянутую версию нашего первого свидания. Наши разговоры никогда не длились долго, не становились откровенными, не касались серьезных тем. Большую часть времени мы просто барахтались в ничего не значащей болтовне.

И все же…

Я закрыла глаза, вспоминая, как Коннор смотрел мне в глаза, говорил что-то смешное, как благодаря ему я чувствовала себя красивой и желанной.

И, боже правый, как же он целовался…

На последней неделе сентября мы вместе с несколькими приятелями Коннора ездили на озеро Онота – поплавать в реке и посидеть вечером у костра. Мы с Коннором целовались под одеялом, лежа на песке, его руки скользили по моему телу, так что в итоге я с трудом сдерживала стоны.

Коннор помог мне пережить боль от разрыва с бывшим парнем, но в итоге наши отношения застопорились. Я говорила ему, чтобы он вел себя как обычно, и, вероятно, Коннор выполнял мою просьбу, потому что не пытался затащить меня в постель и не показывал свою сентиментальную сторону. Вот только мне хотелось ее видеть, хотелось перестать бороться и упасть с головой в омут.

«А может быть, лучше крепко стоять на твердой почве и остаться одной».

Я ненавидела одиночество. Ненавидела пустые постели и тихие утра. Я любила долгие разговоры, долгие поцелуи и ощущение присутствия рядом партнера, с которым идешь по жизни рука об руку; такого, который заполнит много глав в книге моей жизни. Но меня не покидало неприятное чувство, будто я пытаюсь увидеть в Конноре кого-то, кем он не является; что он займет всего несколько абзацев в истории моей жизни, и от этого мне становилось грустно.

«Мне будет недоставать этой улыбки».

В пять часов я встала, приняла душ, надела черные брюки и белую блузку, а волосы собрала в конский хвост. Я вышла из своей комнаты и увидела, как Руби и Хейз прощаются у входной двери.

– Привет, Отем, – поприветствовал меня Хейз.

Я улыбнулась и махнула ему рукой.

– Привет, Хейз.

Руби игриво шлепнула Хейза по груди.

– Надеюсь, это чудовище не разбудило тебя ночью своими непристойными выходками.

– Это я чудовище? – Хейз округлил глаза. – Ты сама кричишь в голос из-за моих непристойных выходок.

– Все в порядке, – заверила я сладкую парочку. – Я скучала по дому, но благодаря вам двоим как будто снова оказалась на ферме в разгар брачного сезона.

– Ха-ха, – сказала Руби.

Хейз хихикнул, поцеловал Руби на прощание.

– Пока, крошка.

– Ciao, bello[10]. До скорого.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней; на губах подруги блуждала сонная улыбка. Потом она прошла вслед за мной на кухню.

– Кофе? – предложила я и зевнула так, что едва не вывихнула челюсть.

– Дьявол, нет. Я собираюсь завалиться обратно в постель. – Руби облокотилась о стол. – Мы тебя разбудили?

– Нет, черт возьми, я специально не засыпала, чтобы послушать ваши вопли.

– Извращенка, – фыркнула Руби. – Извини, что мы так осложняем тебе жизнь.

– Я даже не сержусь. Разве что немного ревную.

– Подруга, с чего бы это? – воскликнула Руби. – У тебя же есть идеальный мужчина, который всегда наготове и бьет копытом.

– Если я с ним пересплю, то знаю, что случится дальше. Я захочу большего.

– Чего именно?

– Всего.

– И что?

– И я не знаю, готова ли снова погрузиться в отношения. И действительно ли Коннор тот человек, с которым я хочу отношений. – Я повертела в руках пачку фильтров для кофеварки, лежащую на столе. – В пятницу я говорила со своей научной руководительницей. Она побеседовала с гарвардским деканом, ведающим приемом студентов.

– И каков вердикт?

– Крайний срок подачи заявления для меня – в следующем октябре.

Руби фыркнула:

– То есть у тебя еще есть целый год.

– Верно, – согласилась я. – Один год на то, чтобы спланировать и выполнить вступительный проект и написать работу, с которой я собираюсь поступать. Может показаться, что времени полно, но это не так.

– Возможно, дело пойдет веселее, если ты сосредоточишься на какой-то конкретной теме.

– Да ну? – Я вздохнула и нажала кнопку, чтобы включить кофемашину. – Когда я пытаюсь выбрать тему, у меня сразу возникает ощущение, будто я пренебрегаю множеством других тем, требующих внимания.

Руби потерла глаза.

– Дорогая, в мире полно проблем, требующих решения. Наверняка какая-то из них тебе особенно близка – вот ее и выбирай. – Она склонила голову набок. – Как дела на вашей ферме?

– Еле-еле сводим концы с концами, – ответила я. – Так всегда было – в какие-то годы лучше, в какие-то хуже.

– Может, тебе взять что-то из сельскохозяйственной области?

– Может быть. – Меня кольнуло чувство вины. – Мне следовало бы выбрать что-то про сельское хозяйство или продовольственные системы, но…

– Эти направления тебя не прельщают, – подсказала Руби. – Чувство вины – ужасный способ строить карьеру.

– Но, если не выберу что-то из этой области, это будет безответственно по отношению к моей семье.

– Кстати, о научных руководителях и карьерах, – сказала Руби, водя пальцем по столешнице. – Моя заявила, что я теперь на шаг ближе к тому, чтобы поступить в академию в Специи. Комиссии, ведающей образованием за рубежом, понравилась моя работа, и они выбирают между мной и еще несколькими студентами. – Руби сонно улыбнулась. – Но у меня хорошее предчувствие. Через год я поселюсь на Итальянской Ривьере, в милой маленькой деревушке возле пляжа, буду заниматься серфингом вместе с каким-нибудь горячим итальянцем.

Я наморщила нос.

– А как же Хейз?

– Еще слишком рано загадывать, – ответила Руби с улыбкой и зевнула. – Все, я на боковую. – Она слегка сжала мое предплечье. – Ты скоро определишься с темой твоего проекта. Составь список. Помедитируй. Черт, брось дротик для дартса и посмотри, куда он приземлится.

– Именно этим я занимаюсь в баре «У Янси» каждые выходные, вместо того чтобы работать.

– А еще оргазмы, – бросила Руби через плечо, сделав вид, что не услышала мои последние слова. – Отличный способ принимать решения: помогают расслабиться.

Я рассмеялась, и подруга вернулась в свою комнату. Если Руби расслабится еще больше, то просто растает. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз по-настоящему расслаблялась, а не пребывала в стрессе из-за работы, и не смогла.

* * *

Во время утренней смены в «Белом султане» Эдмон поймал меня на том, что я постоянно кусаю нижнюю губу и бессмысленно таращусь на покупателей. Он пригладил усы, задумчиво поглядывая на меня.

– Ma chère, я бы сказал, что у тебя такой вид, словно ты на распутье и не знаешь, в какую сторону пойти.

Я хотела было протестовать, но вместо этого кивнула.

– Вы правы. Мне нужно принять кое-какие решения по учебе и…

– И…

– Насчет парня, с которым я встречаюсь.

Я собралась с духом, ожидая реакции Эдмона, и невольно засмеялась, когда тот ахнул и схватился за сердце.

– Я так и знал. Тут замешана любовь. – Он запел отрывок из арии Пуччини, который я уже слышала, подхватил меня на руки и закружил. – Учеба… – Он поставил меня на пол и сделал кислое лицо. – Тут я тебе не помощник. Но коль скоро дело касается любви, я скажу тебе то, что знаю, ma chère. В любви нельзя принимать решения. – Он постучал себя по лбу. – Можно только слушать свое сердце.

– Мне действительно нравится этот парень, – признала я. – Мне бы хотелось думать, что между нами есть нечто особенное, но…

– Но?

– Что, если я ошибаюсь?

Эдмон улыбнулся, и под его густыми черными усами блеснули белые зубы.

– К сожалению, тут никогда нельзя быть уверенным, пока не отдашь свое сердце. Вера. Вера и любовь – это мука и вода. Они нужны друг другу, чтобы склеиться, верно?

– Наверное.

Один раз я доверилась Марку, отдала свое сердце, а он выбросил его в помойку. Возможно, с Коннором мне стоит быть практичной. Умной. Тогда я буду в безопасности.

Это Коннор предложил в следующую субботу посетить музей Эмили Дикинсон.

С одной стороны, у меня в голове не укладывалось, что здоровенный бейсболист может читать печальную поэзию Дикинсон и интересоваться ее музеем.

С другой стороны, я чувствовала, что, вполне возможно, Коннору это нравится, просто он предпочитает никому не показывать эту часть своей натуры.

Возможно, мы оба проявляли нерешительность, но мне определенно требовалось немного времени, чтобы все обдумать.

Я достала телефон и написала сообщение Коннору.

Привет. Я не смогу пойти с тобой в музей в эту субботу.

Его ответ пришел через несколько минут, когда я ехала на велосипеде по Плезант-стрит, залитой лучами угасающего солнца.

Какой облом. Встретимся позже в баре «У Янси»?

Нет. Не думаю.

Пауза. Потом:

Все в порядке?

Я прикусила губу. Как же ответить? Вот он, источник моей тревоги. Ничего не в порядке, но ничего плохого тоже не случилось. Мое сердце словно раскололось пополам, как и говорил Эдмон.

Я страшно занята из-за своего гарвардского проекта. Мне нужно посвящать ему очень много времени.

Ладно. Но твой визит на День благодарения все еще в силе?

Я остановилась и прислонилась к высокому дубу, не выпуская из рук руль велосипеда. Коннор постоянно говорил про этот праздник. Мысль о знакомстве с его родителями мне льстила, и все же эта встреча казалась мне преждевременной.

Не уверена. Я посмотрю, что смогу сделать за эту неделю, и дам тебе знать.

Хорошо.

Извини.

Все в порядке, написал он.

Поговорим позже?

Конечно.

И больше ничего.

– Черт.

Я пошла дальше, но нервное напряжение никуда не исчезло, в животе будто затянули тугой узел. Такие вопросы нужно решать лицом к лицу, а не по телефону.

Коннор?

Прошло долгих десять секунд, а потом:

Отем?

Он был так мил, что у меня на душе стало немного легче.

Ты дома? Могу я зайти? Чтобы поговорить?

Я здесь, написал он. Заходи.

Хорошо, скоро буду.

Увидимся.

* * *

– Привет, – сказал Коннор, открывая мне дверь. Он был в пижамных штанах и футболке с V-образным вырезом, хотя был вечер воскресенья. Юноша наклонился и поцеловал меня в щеку. – Тут бардак. Рамона приходит по вторникам.

За последний месяц я несколько раз заходила к ним в квартиру, но надолго никогда не оставалась. Уэстон перестал со мной разговаривать, только цедил сквозь зубы «привет» и «пока», так что, когда он был дома, я неизменно чувствовала себя незваной гостьей.

Несмотря на предупреждение Коннора, в большой квартире царил почти идеальный порядок – все благодаря приходящей уборщице, которой платили Дрейки. Легкий беспорядок присутствовал разве что на обеденном столе, да еще на журнальном столике стояли коробка из-под пиццы и пара пустых пивных бутылок. На экране огромного телевизора застыла поставленная на паузу игра «Мэдден».

– А Уэстон здесь? – спросила я. – Мне хотелось поговорить наедине.

– Ушел бегать, – ответил Коннор, потом хитро улыбнулся. – Мне уже пора бояться? Позвонить ему, чтобы вернулся?

«Господи, он такой очаровательный».

Я мысленно встряхнулась, чтобы не поддаваться сексуальности и обаянию Коннора.

– Бояться нечего… Вообще-то… – Я вздохнула. – Теперь, когда я здесь, я не знаю, что сказать. Зато, уверена, стоит мне выйти за порог, и все нужные слова сразу всплывут в памяти.

Коннор обнял меня за талию.

– Может, тебе не стоит уходить. – Он наклонился и мягко поцеловал меня в губы. – Останься, – прошептал он.

– Я хочу остаться, – ответила я. – Но, Коннор…

Он снова меня поцеловал, на этот раз сильнее, и я почувствовала, как пол уходит у меня из-под ног. Я ухватилась за его крепкие предплечья, а ладони Коннора уже ползли по моей спине вверх. Его пальцы запутались в моих волосах. Тут зазвонил его телефон – классический сигнал, – и очарование момента было разрушено.

– Черт, это мои родители. – Коннор выпустил меня и, подойдя к кушетке, взял телефон. – Подожди, я только узнаю, чего они хотят.

Я кивнула, пытаясь отдышаться после поцелуя. Обычная улыбка Коннора сменилась гримасой, словно он собирался с духом.

– Привет, пап. Как дела?

Он поднял вверх указательный палец и, глядя на меня, одними губами проговорил: «Извини, подожди», а потом вышел в другую комнату. Кухня вся блестела – хромированная, серая, очень мужская. Я вспомнила машину Коннора, новенькую и дорогую. Очевидно, отчасти цена всей этой роскоши заключается в том, что Коннор никогда не может переключить звонок родителей на голосовую почту.

Я налила себе стакан воды из крана над мраморной раковиной (настоящее произведение искусства) и села за обеденный стол. Тут моя придирчивая натура дала о себе знать: разложенные на столе бумаги магнитом притягивали мой взгляд, они так и просили, чтобы кто-то взял их и сложил аккуратной стопкой.

«Остановись. Не трогай чужие вещи».

Время шло, а Коннор все не возвращался. Я глотнула воды, потом подсунула под себя ладони, чтобы не протянуть их к столу. Беспорядок действовал мне на нервы. Не выдержав, я сложила несколько файлов вместе, обратила внимание на обложку – доклад по макроэкономике, подписан именем Коннора, вверху дата. Все это его работы, он не будет против, если я тут слегка приберусь. В конце концов, мы ведь встречаемся…

Конспекты. Статьи. Отдельные страницы, исписанные вдоль и поперек, тут и там начерчены стрелки, ведущие к примечаниям на полях, несколько зарисовок.

Я вздохнула. О чем же Коннор так долго говорит с родителями?

Я снова стала складывать бумаги в стопку, и взгляд мой упал на несколько строк на отдельном листе бумаги, краешек которого выглядывал из-под лежащей сверху тетради.

Без тебя мне нечем дышать

День и ночь едва различаю

Я огляделась. Приглушенный голос Коннора доносился из соседней комнаты, и похоже, он пока не собирался заканчивать разговор.

«Потерпи и занимайся своими делами», – велела я себе.

Целых шесть секунд я держалась, а потом вытащила листок из-под тетради и прочитала остальное.

Написано было ручкой, неровным, угловатым почерком. Слова на странице обжигали.

Без тебя мне нечем дышать,

Я тону,

День и ночь едва различаю.

Сон нейдет, и в холодном поту

Твое имя с трудом выдыхаю.

Лишь увидев тебя, свет в твоих очах,

Я дыхание вновь обретаю.

Ты пришла – и я греюсь в твоих лучах.

Оживаю, дышу, воскресаю.

Изумруды, золото, янтарь

В карих радужках вижу отныне.

Как люблю я осень в твоих глазах

И твое говорящее имя.

Кровь прилила к лицу, меня бросило в холод, потом снова в жар.

Стихотворение меня потрясло, каждая строчка находила отклик в моей душе. Я не видела отдельные слова, я чувствовала целое, как будто смотрела на картину. Но последние три строки стояли особняком, требовали, чтобы я перечитывала их снова и снова.

Как люблю я осень в твоих глазах

И твое говорящее имя.

– «И мое говорящее имя»? – пробормотала я

– Эй, извини за это.

Я рывком подняла голову и уставилась на Коннора, не выпуская из рук листок со стихом. Молодой человек подошел было ко мне, но замер, не дойдя несколько шагов, нахмурился, пристально глядя на листок.

– С тобой все в порядке?

Я встала.

– Это твое?

Я протянула ему лист бумаги.

Коннор взял у меня листок и пробежал его глазами.

– Ах, это. Это… – Он быстро взглянул на меня и вернул мне стихотворение. – В смысле, это ерунда.

– Это ты написал? Для меня?

Коннор смотрел на меня слегка расширившимися глазами. Его подбородок чуть-чуть приподнялся, потом опустился.

– Ты написал это обо мне?

На его лице появилась едва заметная, неуверенная улыбка, взгляд скользнул в сторону, остановился на полу, на столе, потом снова на мне.

– Я никогда не знаю, что сказать, когда ты стоишь передо мной. И сейчас тоже не знаю.

– Боже мой, Коннор. – Я засмеялась и вздохнула – на этот раз с облегчением. – Именно поэтому я здесь. Хотела тебе сказать… что ты всегда можешь со мной поговорить. Если ты о чем-то думаешь, что бы это ни было, мне хочется об этом знать, хочется это услышать. Хочу знать все твои мысли и мечты. Они для меня так же важны, как твое общество. Я хочу сказать… – Я снова подняла лист бумаги. – Ты этого хочешь?

– Я хочу… – Он тяжело сглотнул, его голос окреп. – Я хочу быть с тобой. Вот… – Он кивком указал на лист бумаги, который я сжимала в руке. – Вот чего я хочу. Быть с тобой.

У меня в груди разлилось тепло, опустилось вниз, к животу, смыло затянутый там тугой узел. Я шагнула к Коннору и обняла его за шею.

– Я не могу больше сдерживаться, – проговорила я. – Хотелось бы развивать отношения неторопливо, но это не по мне. И это стихотворение… – Я покачала головой, тепло в моей груди разгоралось все жарче. – Это необычные слова. Они прекрасны.

– Это ты прекрасна, – сказал Коннор и поцеловал меня, крепко прижав к себе. Провел губами по моему горлу. – Я тоже не хочу сдерживаться. Хочу, чтобы ты осталась. Пожалуйста, останься.

– Я хочу остаться, – выдохнула я, гладя его по голове. – Думаю, мне просто нужно было получить от тебя нечто большее. Это звучит безумно?

– Нет. – Он поцеловал меня в шею, потом поднял голову и снова посмотрел мне в глаза. – Я многое могу тебе дать, Отем. Обещаю.

Я слегка потрепала его по щеке.

– Я знаю. Жаль, что твои родители этого не видят.

Выражение его лица изменилось, стало отчаянным и голодным. Он еще крепче сжал меня в объятиях и поцеловал требовательно, жадно. Я отвечала на его поцелуи, чувствуя головокружение от его близости, его слова жгли меня огнем.

Я тоже стала целовать его с жадностью, словно хотела высосать из него поэтичность.

Не прерывая поцелуй, Коннор подхватил меня на руки, понес в свою спальню и там уложил на свою огромную кровать. Моя одежда моментально куда-то делась под его умелыми руками, и я полностью капитулировала.

Я дыхание вновь обретаю…

Мы взбили простыни и разбросали подушки на постели, пока Коннор раз за разом доводил меня до экстаза.

Я царапала его широкую спину, потом изо всех сил цеплялась за его большое, тяжелое тело, прижимавшее меня к кровати.

Мы продолжали снова и снова, на протяжении нескольких часов, пока наконец, глубокой ночью, я едва не заснула, но все равно хотела еще. В конце концов, совершенно обессиленная, бездыханная, я свернулась в теплом кольце его сильных рук…

Оживаю, дышу, воскресаю…

И наши дыхания сливались в одно.

Глава четырнадцатая

Отем

В пять утра в моем телефоне прозвенел будильник. Совершенно дезориентированная, я попыталась нащупать на чужом прикроватном столике мобильный, чтобы выключить будильник.

– Какая боль, – пробормотал Коннор.

Отключив звонок, я перекатилась на другой бок и посмотрела на Коннора. Он лежал на животе, наполовину зарывшись лицом в подушку, и на меня тут же нахлынули воспоминания о том, что мы вытворяли этой ночью. Я покраснела и прошептала:

– Извини. Спи дальше.

– Я так и настроился. – Коннор приоткрыл один глаз и лениво мне улыбнулся.

Я прикусила губу, но рот сам собой расплывался в улыбке.

– Ночью все было очень хорошо.

– Очень хорошо? – Коннор проворно ухватил меня за руку и подтянул к себе. – Я не могу отпустить тебя с этим жалким «очень хорошо».

Я засмеялась и игриво ткнула его в грудь.

– Мне пора на работу. И, возможно, я слегка преуменьшила.

Он нежно меня поцеловал.

– Я рад, что ты осталась.

«О боже, бабочки в животе».

– Я тоже. – Я провела пальцами по его волосам. – Не могу перестать улыбаться.

Коннор снова меня поцеловал.

– Не хочу, чтобы ты уходила.

– Но я опоздаю на работу.

Он посмотрел на окно, закрытое опущенными жалюзи.

– Еще темно. Ты каждое утро так встаешь?

– В пекарне работа начинается рано. – Я села, прикрывшись простыней. – Не возражаешь, если я сделаю кофе?

Коннор уже откинулся обратно на подушку.

– Не-а. Будь как дома.

– Не одолжишь мне одну из своих футболок, чтобы мне не расхаживать по дому голышом?

Я еще не была готова надевать свое платье, мне хотелось вначале еще раз ощутить на себе руки Коннора. Хотелось надеть что-то из его вещей и вдохнуть запах его одеколона, мыла и невероятный запах его самого.

– В комоде, – пробормотал Коннор. – Второй ящик.

Я выскользнула из постели Коннора, оставив простыню на кровати, подошла к комоду. В ящике я нашла темно-серую футболку с V-образным вырезом. Мне показалось, что для Коннора она маловата, зато мне как раз подошла. Я натянула ее через голову и сделала глубокий вдох.

«Ух ты».

У меня по коже пробежало электричество. После стирки на ткани остался слабый запах одеколона, но не обычного одеколона Коннора – запах был более резкий и сильный, он ударил мне в голову. Я взбодрилась лучше, чем после чашки кофе, пришлось крепко сжать бедра.

«Что это такое?»

Я пошла на кухню, чтобы разбудить пребывающий в замешательстве разум чашкой кофе, на ходу поднесла край рукава футболки к носу и опять вдохнула приятный аромат.

«Ух ты».

Можно подумать, эту футболку пропитали мужскими феромонами, но почему-то, вдыхая их, я чувствовала себя иначе, не как в объятиях Кон-нора.

– Ой, перестань.

Я дала себе слово выбросить из головы странные мысли и просто наслаждаться настоящим. Прочитав то стихотворение, я поняла простую истину: Коннор очень многогранная личность, и мне еще предстоит открыть все его достоинства.

При мысли о новых открытиях – в частности, эта новизна так нравилась мне в любых новых отношениях – я мечтательно улыбнулась и повернула за угол. На кухне горел свет, я резко остановилась и ойкнула от неожиданности.

У обеденного стола стоял Уэстон, хватал разложенные на столешнице тетради и бумаги и быстро, с силой запихивал их в сумку, как вор, набивающий мешок краденым добром.

Услышав мой возглас, он вскинул голову и оглядел меня с ног до головы. Его взгляд скользнул по моим голым ногам, по бедрам, по маленькой груди. Я немедленно скрестила руки на груди, как будто была голая.

– Привет, – промямлила я. – Не знала, что ты здесь. То есть не думала, что ты не спишь.

Уэстон молча смотрел на меня. Рот у него приоткрылся, и кончик языка коснулся верхней губы. Потом он дернулся, как человек, очнувшийся ото сна, и его лицо снова окаменело.

– Какого черта на тебе надето?

Я вздрогнула и опустила глаза.

– Одна из футболок Коннора.

– Это моя футболка.

Еще секунду Уэстон смотрел на меня, потом отвел взгляд и резким движением закрыл молнию на сумке.

– Ой, – пробормотала я, чувствуя, как краснеют щеки, а все тело прошибает пот. – Она лежала в его комоде.

– Футболка моя, – повторил Уэстон.

– Извини. Я ее сниму.

Он вскинул голову и уставился на меня округлившимися глазами.

– Не сейчас, – поспешно добавила я. – В смысле, я просто…

– Забудь, – оборвал меня Уэстон, выпрямился и закинул сумку на плечо. – Дрейки присылают домработницу раз в неделю. Она занимается стиркой… и иногда путает наши вещи.

Я была готова поклясться, что увидела боль в его сине-зеленых глазах, а потом их взгляд снова стал ледяным.

– Я ухожу. Увидимся.

Мне стало обидно – надо же, он и минуты не желает находиться в одной комнате со мной. Я потянула вниз край футболки – его, Уэстона, футболки, – чтобы еще больше прикрыть бедра.

– Уэстон?

– Что? – буркнул он, берясь за ручку входной двери. Он даже не повернул головы.

– Мне не хватает наших разговоров.

Его плечи едва заметно дрогнули.

– Каких разговоров?

Я прислонилась к барной стойке.

– Никаких. Хорошего тебе дня.

Уэстон помедлил еще мгновение, потом издал какой-то горловой звук и вышел, на прощание хлопнув дверью.

В квартире установилась тяжелая тишина, вдруг стало очень холодно и темно. Я вернулась в комнату Коннора, сняла футболку Уэстона и положила ее в корзину для грязного белья, потом подняла с пола скомканное платье.

– Выпила кофе? – сонно пробормотал Коннор.

– Нет, мне уже пора возвращаться к себе, – ответила я, застегивая пуговицы. – Принять душ, переодеться.

– Ладно.

Я взяла свои туфли и сумочку, наклонилась, поцеловала Коннора и проговорила:

– Хорошего тебе дня.

Еще секунду я медлила, потом поцеловала его еще раз, пытаясь вернуть тепло этого утра, уничтоженное холодностью и резкостью Уэстона.

Ленивая улыбка Коннора стала шире.

– Уверена, что не можешь остаться?

– Нет, я и так уже опаздываю.

– Я позвоню тебе позже.

– Хорошо, – согласилась я. – Пока.

Я поспешно вышла из квартиры, в голове вертелись слова моего отца: «Если слышишь, что в траве ползет змея, лучше прислушайся».

Уэстон просто моральный урод. Такое поведение вполне в его духе, и у меня нет оснований считать иначе. За последний месяц он едва удостоил меня пары слов. Стоило мне войти в комнату, как он тут же уходил, сказав напоследок какую-нибудь колкость. И все же…

Я всегда чувствовала, что Уэстон не такой уж плохой человек, просто не хочет этого показывать, я подозревала, что он нарочно поддерживает репутацию ублюдка, потому что она его защищает. Конечно, я не могла этого доказать, просто знала, и все. Чувствовала на подсознательном уровне. И это знание делало меня нечувствительной к его колкостям.

«И все-таки это немного больно, – подумала я, выходя на затянутую туманом улицу и ежась от утренней прохлады. – Совсем чуть-чуть».

Глава пятнадцатая

Уэстон

«Черт, черт, черт».

Я выскочил из квартиры, словно там бушевал пожар, кровь закипала у меня в жилах. Мне-то казалось, что, когда эти двое трахались всю ночь в комнате Коннора, это худшее, что может случиться в жизни.

Как же я ошибался.

Вчера вечером я бегал на стадионе, загонял себя до седьмого пота, пытался убежать от Отем и, разумеется, безуспешно. Я бежал до тех пор, пока меня не вырвало, после чего вернулся домой совершенно опустошенный и обессиленный. Открыв дверь, я тут же услышал характерный скрип кровати и крики Отем, разносившиеся по всей квартире.

Меня как будто ударили под дых. Это полное дно. Хуже быть уже не может. Ниже мне падать просто некуда.

«Чувствуешь, что что-то не так? Да все не так!»

Я тут же повернулся и ушел к Мэтту Декеру, где провел бессонную ночь у него на диване, вот только все мои учебники и тетради остались в квартире. И, естественно, я вернулся в квартиру именно в тот момент, когда Отем вышла из комнаты Коннора. Она стояла там, только-только выбравшись из постели Коннора, вид у нее был такой, словно недавно занималась сексом, и она была так прекрасна, что дух захватывало.

– Какого дьявола она напялила мою футболку? – процедил я сквозь зубы, шагая по пустынной улице, ведущей к университету. Я отчаянно пытался выбросить из головы воспоминание об Отем, о ее медно-рыжих волосах, голых ногах и фарфоровой, чистой коже. Моя футболка едва-едва прикрывала ее наготу.

От возбуждения брюки стали мне тесны.

– Твою мать.

Я зашагал быстрее, почти перешел на бег, но волна желания не спадала.

Чувствуя себя величайшим ослом в мире, я заскочил на первый этаж факультета бизнеса и экономики и нашел туалет – к счастью, пустой. Запершись в кабинке для инвалидов, я оторвал длинный кусок туалетной бумаги от висевшего на стене рулона, скомкал его, расстегнул ширинку и сжал закаменевший член рукой.

Образ полуголой Отем, одетой в мою футболку, будет преследовать меня до смерти, если я что-нибудь не сделаю. Я закрыл глаза и включил свое богатое воображение на полную катушку, энергично работая рукой.

– Я думала, ты ушел, – говорит она и прикусывает нижнюю губу, все еще припухшую от моих поцелуев. Она ставит одну босую ногу на другую и медленно оглядывает меня с ног до головы. Мы с ней всю ночь занимались любовью, и поэтому ее орехово-карие глаза так блестят. Она смотрит на меня со вновь пробудившимся желанием.

– Я ушел, – говорю я севшим от возбуждения голосом. – Но вернулся.

– Ради меня? – игриво спрашивает она.

Я киваю. Моя сумка падает на пол.

– Так чего же ты ждешь? – Она перестает улыбаться, берется за край моей футболки обеими руками и слегка его приподнимает. – Иди сюда, Уэстон, и поцелуй меня.

В три шага я оказываюсь рядом с ней, опускаюсь на колени и прижимаюсь губами к ее…

Я с трудом сумел сдержаться, чтобы не застонать в голос, и взорвался. Мое тело сотрясалось от облегчения, экстаз захлестнул меня и осушил до дна.

Ухватившись за стену одной рукой, я тяжело, со всхлипом переводил дух. Кто-то зашел в туалет и начал мочиться. Я выбросил ком туалетной бумаги в унитаз, застегнул джинсы и покраснел.

«До чего же глупо».

Я взял свою сумку, вышел из кабинки, вымыл руки и убрался из туалета, надеясь, что холодный воздух приведет меня в чувство. Может быть, теперь, после того как я занимался самоудовлетворением, представляя себе девушку своего лучшего друга, боль в моем сердце исчезнет.

Физическое желание на какое-то время удовлетворено, но тоска в душе никуда не делась.

«Мне не хватает наших разговоров».

«Мне тоже», – чуть не ответил я ей, но, разумеется, сдержался. Чем больше мы с Отем беседовали, чем лучше я ее узнавал, чем больше времени с нею проводил, тем тяжелее мне становилось.

«Они спят вместе».

Я остановился как вкопанный, обессиленно привалился к стене здания и несколько минут стоял так, прежде чем нашел в себе силы идти дальше.

– Ты удивлен, Носочный Мальчик? – пробормотал я. – Давай двигайся.

* * *

После экономики – я теперь ходил на другой курс, а тот, который посещала Отем, бросил – я выпил кофе в студенческом клубе, потом направился в класс профессора Ондивьюжа. Я сел, устало развалившись на стуле, и стал вертеть в пальцах ручку. В голове у меня снова и снова звучал голос Отем, доносившийся из комнаты Коннора. Я так крепко стиснул ручку, что побелели костяшки пальцев, а потом едва не выронил ее от неожиданности: мне на плечо вдруг опустилась чья-то рука.

Я резко обернулся и увидел сидящего позади меня Коннора.

– Господи, ты меня до смерти напугал, – прошипел я. – Какого черта ты тут делаешь?

– Пришел на занятия, – прошептал он в ответ. Вид у него был спокойный, расслабленный, самоуверенный; всем своим видом он словно говорил: сегодня ночью у меня был незабываемый секс.

Я мог бы возненавидеть Коннора, если бы он не выглядел до чертиков счастливым. Потом во мне взыграл собственнический инстинкт.

«Это мой чертов класс. Мое убежище. Моя отдушина».

– Ты посещаешь уроки поэзии?

– Да вот, приходится.

– Почему?

Коннор поерзал на стуле.

– Подумал, что стоит немного узнать о поэзии, теперь, когда у нас с Отем все наладилось.

Я прищурился.

– И что это значит?

Белозубая улыбка Коннора стала еще шире, триумфальнее.

– Ночью мы с ней были вместе. Всю ночь напролет.

– Поздравляю, – процедил я сквозь зубы. – Каждое его слово действовало на меня, как удар в солнечное сплетение. – Вообще-то я не об этом спрашивал. Почему ты здесь?

Коннор все еще грезил воспоминаниями о минувшей ночи.

– Прости, что мы тебя разбудили, но черт возьми… Не ожидал, что она такая. Настоящий фейерверк.

Меня затошнило. Я быстро посмотрел на сидящих рядом одноклассников – им совершенно ни к чему знать такие интимные подробности про Отем.

– А еще она жутко умная, – пробормотал я, как будто и не представлял себе Отем, запершись в кабинке общественного туалета.

– Точно, – согласился Коннор. – Именно поэтому я здесь. Если я хочу ее удержать, нужно подтянуть романтику. – Он посмотрел на меня многозначительно и с надеждой. – Я надеялся, ты мне поможешь…

– Нет, – громко сказал я.

Профессор Ондивьюж посмотрел на меня.

– Вы не фанат созвучий, мистер Тёрнер?

Студенты захихикали.

– Извините, – пробормотал я.

Профессор продолжил лекцию, и через минуту Коннор снова тронул меня за плечо.

– Так вот, дело в том… – настойчиво прошептал он.

– Нет никакого «дела», – прошипел я в ответ. – Лучше тебе заткнуться. Я, вообще-то, пытаюсь учиться.

Коннор ошеломленно посмотрел на меня и снова сел на свое место, но я спиной чувствовал его изумление.

После лекции я собрал свои вещи и направился не вниз, а вверх по ступеням амфитеатра, к задней лестнице, не сказав ни слова Коннору. Он выскочил за мной из аудитории, на лестницу, окликая меня, и его голос разнесся по всему лестничному колодцу.

Наконец он нагнал меня на полпути к зданию факультета искусств и схватил за плечо.

– Уэс, да погоди секунду!

– У меня нет ни секунды.

– Чувак, поговори со мной.

– Я опаздываю на…

– Отем прочитала твое стихотворение.

Я замер, в животе завязался тугой узел.

– Какое стихотворение?

Коннор порылся в сумке, вытащил лист бумаги и протянул мне. Один из моих листков с записями.

Без тебя мне нечем дышать,

День и ночь едва различаю.

Сон нейдет, я в холодном поту

Твое имя с трудом выдыхаю.

Моя рука сама собой сжалась в кулак, сминая бумагу, мне не хватало воздуха.

«Проклятье, она знает…»

Я словно распадался надвое: страх разоблачения переплетался со странным чувством облегчения.

«Она все знает, но все равно спала с Коннором».

Тут я озадачился, потом в душе зародилось ужасное подозрение.

– Она это прочитала, – медленно проговорил я. – И?

– И, в общем, это довольно забавно. – Коннор кашлянул. – Она подумала, что это написал я.

– Но ты же сказал ей, что не писал этого? – спросил я, уже зная ответ.

– Я вроде как… промолчал.

– И поэтому она переспала с тобой? – Мне стало страшно. – Из-за того, что прочитала это стихотворение?

Одно дело – написать пару сообщений, чтобы помочь другу. Однако если мои слова подтолкнули Отем к тому чтобы раздеться, лечь в постель с моим другом и отдаться ему, – это совсем другое дело.

Коннор покачал головой.

– Не только поэтому.

– Отчасти? – Я скривил губы. – Назови точную процентовку.

– Не знаю, это стало вроде как… катализатором? – Он вскинул руки, словно защищаясь. – Скажем так, никому не стало хуже оттого, что Отем прочитала этот стих.

Мне показалось, что меня сейчас стошнит. Я сжал зубы и стиснул кулаки.

– В общем, именно поэтому я здесь. – Коннор указал на здание факультета искусств. – Если я буду посещать эти занятия, а ты мне немного поможешь…

– Нет.

– Почему нет?

– Забудь.

Я повернулся и хотел уйти, но Коннор снова схватил меня за плечо.

– Да в чем твоя проблема, черт тебя подери? – воскликнул он, заставляя меня повернуться к нему. – Почему ты так завелся? Из-за того, что Отем со мной переспала? Говорю же тебе, это глупое стихотворение вовсе не стало причиной…

– Неужели? Давай-ка вспомним очередность событий, а? Ты думал, что Отем собирается с тобой порвать. Она прочитала стихотворение. Она позволила тебе себя трахнуть. Я ничего не упустил?

Я пошел прочь, а Коннор двинулся следом.

– Слушай, ты, засранец. Я ведь не безнадежен, знаешь ли. Я ей нравлюсь.

– Хорошо тебе, – огрызнулся я. – Только больше не воруй мои вещи.

– Чего ты так взъелся-то? Не крал я твой дурацкий стишок. Отем нашла его под докладом по экономике и решила, что автор – я.

– И ты позволил ей так думать.

– Да, и что? Что тут такого? В конце концов, это стихотворение говорит о моих подлинных чувствах. Думаешь, я не представлял себе Отем в разных видах раз сто за этот месяц, пока ждал ее? – Он остановился и нахмурился. – Погоди-ка… а почему ты пишешь так, будто тоже о ней мечтал?

– Я не мечтал. В стихотворении речь не о ней, – открестился я, поправляя сумку на плече. – Это просто… мысли. Слова. Придуманный образ, который мне приснился.

– Правда? – Коннор скрестил руки на груди. – Так это стихотворение вовсе не про Отем?

– Нет, – сказал я, и эта ложь обожгла мне язык. – Ты когда-нибудь слышал выражение «что вижу, то пою»? Отем постоянно крутится поблизости. Я уже несколько месяцев не был с девушкой, поэтому стихотворение и получилось таким, но оно не про нее.

– Ну а Отем сразу подумала, что стихотворение посвящено ей.

– Ага, и посмотри, как удачно для тебя все сложилось.

Мои руки все еще были сжаты в кулаки. Я был готов наброситься на Коннора. Никогда еще мы не были так близки к тому, чтобы подраться. Похоже, наша дружба дала первую трещину, и это меня ужасно бесило.

Очевидно, Коннор тоже это почувствовал, потому что попятился и выставил перед собой открытые ладони.

– Прости, что украл твое стихотворение. Просто так вышло. Отем так на меня смотрела… еще ни одна девушка так на меня не смотрела. Я еще никогда не испытывал ничего подобного. Мне было так хорошо, что я промолчал, ясно?

Я покачал головой.

– Если она узнает…

– Так не говори ей, – посоветовал Коннор. – Если опять возникнет такая необходимость, помоги мне немного, как тогда, с сообщениями.

Я пригладил волосы пятерней, потом ткнул пальцем в сторону здания факультета искусств.

– Если ты всерьез намерен посещать эти занятия, то соберись и приложи все усилия. Но я больше не стану сочинять тексты вместо тебя. Ни слова не напишу.

Коннор снова выставил перед собой руки.

– Да что тут такого-то? Чем это отличается от доклада по экономике?

– Это совсем другое дело. Дело касается Отем и ее чувств. Она воспринимает ваши отношения серьезно, так?

Коннор пожал плечами.

– Ага, вроде бы. У нас с ней серьезные отношения.

Я на секунду закрыл глаза.

– Ты должен быть осторожен. Не…

«Не разбивай ей сердце».

– Не спи с ней просто ради секса.

– Не буду, – заверил меня Коннор. – Возможно, это тебя шокирует, но я действительно ее люблю.

– Хорошо. – Я поправил сумку на плече. – Мне пора.

Я сделал несколько шагов, но потом Коннор меня окликнул. Голос у него стал такой, будто он разговаривал по телефону со своим отцом: неуверенный и встревоженный.

Я поневоле обернулся.

– Чего, старина?

От его неуверенной улыбки у меня защемило сердце.

– Увидимся дома?

«Он нуждается во мне».

– Увидимся дома.

Глава шестнадцатая

Отем

– Кое-кто вчера не пришел ночевать, – пропела Руби своим мелодичным голоском.

Я рухнула на траву на нашем любимом «обеденном» месте перед зданием администрации.

– Ты не могла бы говорить тише? Тебя половина универа слышит.

– Ой, да кому какое дело? – фыркнула Руби. – Ты все-таки перешла к активным действиям с Коннором Дрейком, так что теперь должна кричать об этом на всех углах. – Она состроила рожицу. – Нет, если в постели он ужасен, тогда помалкивай, конечно. – У нее округлились глаза. – Он что, действительно ужасен? О боже мой, я права.

– Вовсе нет, – возразила я. – Он очень… искусный.

Руби испустила картинный вздох облегчения.

– А ведь еще вчера ты была готова бросить его крутую задницу. Вероятно, случилось что-то из ряда вон выходящее, раз вместо этого ты прыгнула к нему в койку.

Я нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты же говорила, что одной его красоты и обаяния недостаточно и тебе требуется нечто большее, чтобы спать с ним.

– А, верно.

– И что?

Подул прохладный октябрьский ветер. Я плотнее запахнулась в кардиган и поджала под себя ноги. Сегодня я надела черные брюки и балетки, однако скоро придет время курток и шарфов.

Листья с деревьев облетели почти полностью и теперь покрывали землю разноцветным ковром.

Как люблю я осень в твоих глазах

И твое говорящее имя.

Я прикусила губу, чтобы скрыть улыбку.

– Ты посчитаешь меня величайшей тупицей в мире.

– Уже считаю.

Я выдернула из газона травинку.

– Он написал стихотворение.

Руби удивленно воззрилась на меня.

– Повтори еще раз! Коннор Дрейк написал стихотворение?

– Да, – подтвердила я. – Обо мне.

Руби посветлела лицом.

– Да, такой прием не мог на тебя не подействовать. Ты, наверное, на седьмом небе от счастья?

– Так и есть, – призналась я и вздохнула. – Точнее, мне сейчас полагается прыгать от счастья, а вместо этого я чувствую… не знаю. Какую-то уязвимость. Я не могу провести с кем-то ночь, а потом забыть об этом. Секс – вещь очень интимная. – Я покачала головой. – Как будто часть меня до сих пор обнажена. Мне нужно знать, что для него минувшая ночь тоже стала особенной.

– А как прошло утро после секса? – спросила Руби. – Это тоже важный момент, который, порой, все портит.

– Утро прошло идеально.

«Все было идеально, пока я не столкнулась с Уэстоном».

Меня вдруг словно молния ударила: а ведь я не чувствовала себя уязвимой и голой, пока спала с Коннором – все началось в тот момент, когда я по ошибке надела футболку Уэстона. Или, точнее, когда Уэстон увидел меня, одетую в его футболку. Его реакция поразила меня до глубины души, и я не понимала, почему.

– Коннор все делал правильно. – Я повалилась на спину и заложила руки за голову. – Боже, я просто королева ненужных терзаний, да? Почему я не могу просто наслаждаться тем, что есть?

– Потому что ты немного мягкотелая, – заявила Руби. – Итак, расскажи про это стихотворение.

– Оно было простое, – сказала я. – Маленькое окно, через которое я увидела другую, скрытую сторону Коннора. Чувства и мысли, которыми он не делится со мной, когда мы вместе.

Руби кивнула.

– Я все еще пытаюсь представить Коннора, пишущего стихотворение.

– Почему? Из-за того, что он – качок, разъезжающий на спортивной машине?

– Ух ты, убери меч, Кхалиси, – фыркнула Руби. – И, да, можешь назвать меня стервой, расклеивающей ярлыки, но я не могу себе представить такую картину.

– А я могу. Я видела это стихотворение. И теперь понимаю, почему Коннор предложил сводить меня в музей Эмили Дикинсон в эту субботу, после соревнований Уэстона.

Руби пожала плечами и поднялась на ноги, отряхнула с джинсов прилипшие травинки.

– Ну, я рада за тебя. Похоже, ты нашла идеального парня… красивого, богатого и искреннего.

Я кивнула и тоже встала.

– И кстати. – Руби приобняла меня за плечи. – Не извиняйся за то, какая ты есть. Если ты спишь с парнями за то, что они пишут тебе стихи, прими это.

Я расхохоталась.

– Так вот какая я?

– Нет, серьезно. Hai una bella anima.

– «Bella anima»?

– Ты – прекрасная душа, – пояснила Руби, пожимая плечами. – Это лучше звучит на итальянском. Железный факт: большинство утверждений лучше звучит на итальянском. И если Коннор не будет обращаться с тобой так, как ты того заслуживаешь, prendilo a calci in culo. Я надеру ему задницу.

Я улыбнулась и обняла подругу, хотя у меня перехватило дыхание. Коннор идеально вел себя со мной. Он все делал и говорил правильно… Но Уэстон…

Я не понимала, почему это так важно, но если я хочу, чтобы у нас с Коннором и дальше все шло хорошо, нужно наладить отношения с Уэстоном.

Я составила основательный список причин: они лучшие друзья.

Мне будет неудобно проводить ночи в их квартире, если Уэстон и дальше будет так холоден со мной. Мне не хочется, чтобы лучший друг моего парня ненавидел меня…

«Не говоря уже о том, как ты себя почувствовала, надев футболку Уэстона».

Я резко остановилась и принялась в ужасе озираться по сторонам.

– Господи, ведь ничего особенного не произошло. – Нужно идти в библиотеку. Я зашагала быстрее, прижимая к груди стопку книг, и прошептала себе под нос: – Я-то думала, это футболка Коннора.

Я заторопилась, надеясь, что не столкнусь в библиотеке с Уэстоном. Одновременно я твердо решила, что, если он там, я встречу его с высоко поднятой головой, и после этого все мои идиотские мысли исчезнут. Уэстона в библиотеке не оказалось: я больше ни разу не видела его здесь, с тех пор как мы с Коннором начали встречаться.

Загудел мой мобильный: пришло сообщение от Коннора.

Привет.

Я улыбнулась, в животе мгновенно «запорхали бабочки».

Привет, напечатала я в ответ. Как дела?

Я только что получил приглашение на вечеринку в Дельта Пси в эту пятницу. Хочешь пойти?

Я села за один из длинных библиотечных столов.

Звучит заманчиво, но мне нужно заниматься.

Облом. Ты обидишься, если я пойду один?

Нет, конечно, ответила я. Мы еще собираемся в музей после соревнований Уэса в эту субботу?

Обязательно.:)

Хорошо, написала я. Отлично.

Позвоню тебе позже.

Но позже Коннор не позвонил, и до конца недели я получила от него только несколько коротких сообщений.

* * *

В пятницу во время утренней смены в «Белом султане» мне пришло в голову, что Уэстон обычно приходит сюда вечером накануне забега. После занятий я немного посидела в библиотеке, чтобы убить время, потом направилась обратно в пекарню, надеясь, что он не изменит этой своей привычке.

Уэстон сидел за столиком в углу – темный, угловатый силуэт. Он был в черной футболке и черных джинсах, уткнулся носом в учебник по экономике. На столе перед ним стояла тарелка, а на ней лежал недоеденный сэндвич с ростками фасоли и огурцом. Из кухни доносилось пение Эдмона де Гиша.

С замирающим сердцем я подошла к столику и сказала:

– Привет.

Уэстон опустил книгу, его глаза на миг расширились, потом выражение лица снова стало нейтрально-мрачным

– Привет.

– Мы можем поговорить?

– Конечно.

Он убрал из-под стола вытянутые ноги и указал на второй стул.

Я села напротив него и положила сумочку на колени: мне требовался какой-то барьер, чтобы спрятаться от колючего взгляда Уэстона.

– Я хотела попросить прощения за воскресный вечер…

– Не надо, – прервал меня Уэстон. – Тут не за что извиняться.

– Есть за что, – возразила я. – Мы довольно бесцеремонно потревожили твой сон, а потом я еще и футболку твою надела.

– Забудь об этом. – Уэстон поерзал на стуле, его сине-зеленые глаза были неспокойны, как море в шторм. – Это ерунда.

– Для меня это не ерунда. У нас с Коннором все стало серьезно, и я не хочу, чтобы между тобой и мной осталось недопонимание.

Мгновение Уэстон смотрел на меня в упор, потом кивнул.

– Верно. Недопонимание.

Я на секунду надула щеки.

– Я надеялась, что мы с тобой сможем стать друзьями. Не хочу приходить к вам домой и чувствовать себя незваной гостьей.

– Дело не в тебе. Это все я. – Длинные пальцы Уэстона поигрывали ручкой. – Я могу быть сволочью – спроси кого угодно.

– Я не считаю тебя сволочью, – возразила я и широко улыбнулась. – Возможно, ты не самый мягкий и веселый человек, но у тебя есть потенциал.

– Потенциал?

– Конечно. Возможно, если бы ты попробовал везде носить с собой корзину щенков, завел бы себе цыпленка или двух, как у нас на ферме… Ты еще можешь исправиться.

Губы Уэстона тронула слабая улыбка, но тут же пропала.

– Ты голодна? Хочешь чего-нибудь поесть? – Он кашлянул. – Хотя тебе, наверное, уже надоело здесь питаться.

– Мне нравится здешняя еда, – сказала я, тронутая его предложением. – Но есть я не хочу, спасибо. Мне предстоит заниматься допоздна. Возможно, чашка кофе пришлась бы кстати.

Я уже хотела встать, но Уэстон оказался проворнее.

– Я принесу.

– Да я сама, к тому же мне, как сотруднику, полагается скидка.

Однако Уэстон проигнорировал мои слова. Он облокотился своим гибким, мускулистым телом о барную стойку, отвлек Фила от просмотра последних интернет-новостей, которые тот читал в своем мобильном, и заказал кофе. Когда Уэстон платил, из подсобки выглянул Эдмон в синей куртке поверх белой формы.

– Кто тут у нас? – проговорил он, глядя на меня. – Отем, ma chère.

Я улыбнулась и помахала ему рукой.

– Добрый вечер, Эдмон.

Пекарь перевел взгляд с меня на Уэстона.

– Месье Тёрнер никогда не пьет кофе накануне забега. Это для Отем? – Он мрачно глянул на Фила. – Филипп, верни молодому человеку деньги.

Я подавила смешок, глядя, как Фил возводит глаза к потолку и заносит палец, чтобы нажать кнопку «возврат», но Уэстон махнул ему рукой.

– Все в порядке, Эдмон, я заплачу.

– Спасибо, – поблагодарила я, когда Уэстон вернулся к столику и поставил передо мной дымящуюся чашку кофе. – Вы с Эдмоном знакомы?

– Конечно, мы знакомы, – ответил Эдмон, материализуясь перед нашим столиком. – Уэстон – un homme tranquille. Спокойный человек, всегда погружен в чтение. Всегда что-то пишет. Очень тихий. Но завтра? Он побежит очень быстро, не так ли?

Я взглянула на Уэстона, ожидая, что он рассердится из-за громогласных похвал Эдмона, но юноша улыбался.

– Ага, вы очень верно меня описали.

– А вы двое вместе? – Эдмон ослепительно улыбнулся из-под усов. – Моя задумчивая девушка и тихий молодой человек. Мне это нравится.

– Мы друзья, – ответила я, потом быстро посмотрела на Уэстона.

Он ответил мне спокойным взглядом и кивнул:

– Ага. Друзья.

– Ах, – протянул Эдмон, переводя взгляд с меня на Уэстона и обратно. – Parfois, le coeur se cache derrière l’esprit. – Он хлопнул в ладоши. – Хотя откуда мне знать? Я просто глупый старый пекарь. Оставляю вас спокойно пить кофе. Филипп! Не забудь вымыть пол в подсобке, не то у нас заведутся крысы! И что тогда подумают о нас клиенты?

– Не забуду, – проворчал Фил, снова возводя глаза к потолку.

Эдмон в последний раз стрельнул глазами в нашу с Уэстоном сторону, подмигнул и выскочил из пекарни, на ходу распевая какую-то арию.

Глава семнадцатая

Уэстон

– Эдмон, – сказала Отем с ослепительной улыбкой, – причина, по которой я здесь работаю. – Она нахмурила тонкие брови. – Но мне интересно, что он такое сказал. Что-то про сердце? Ты, случайно, не говоришь по-французски?

– Не говорю, – соврал я.

В школе я шесть лет изучал французский язык, а сегодня вечером впервые этому обрадовался.

«Parfois, le coeur se cache derrière l’esprit».

«Порой сердце прячется за разумом»

«Это прямо про меня, Эдмон», – подумал я.

– Жаль, – вздохнула Отем. – Звучало красиво. Поэтично. – Она улыбнулась и поднесла к губам чашку.

В последнее время слова вроде «поэтичный» вызывали у меня отторжение.

За минувшую неделю мы с Коннором почти не разговаривали. Я делал вид, что слишком занят учебой. У меня не было выбора. Чем больше я показывал, как сердит из-за того, что Коннор использовал мое стихотворение, чтобы затащить Отем в постель, тем больше он недоумевал о причинах моей злости.

– Сегодня вечером Коннор идет на вечеринку в «Дельту», – заметил я. – Ты идешь с ним?

Отем покачала головой.

– Мне слишком много задали по учебе.

– Но он хотя бы пригласил тебя?

– Конечно.

– Хорошо. – Отем подняла брови, и я пожал плечами. – Он временами бывает небрежен, когда дело касается важных вопросов.

Она улыбнулась, но улыбка быстро погасла.

– Вообще-то, с минувшего воскресенья мы почти не разговаривали.

Я стиснул зубы.

«Коннор, ты урод».

– Вот как?

– Ну, ведь мы оба очень заняты. – Ее лицо слегка посветлело. – Ты знал, что Коннор пишет стихи?

– Глядя на него, такого не скажешь.

– Я прочитала всего одно, посвященное мне. – Щеки девушки порозовели. – Ты его читал?

– «Сон нейдет, я в холодном поту твое имя с трудом выдыхаю»? – спросил я.

– О боже мой. – Отем закрыла лицо руками, потом одним глазом поглядела на меня. – Да, то самое.

Я усмехнулся. Смущение очень ей шло.

– Не очень хорошее стихотворение.

На ее покрасневшем лице отразилось изумление, она швырнула в меня салфеткой и засмеялась.

– Оно очень хорошее! Наверняка ты перепилил Коннора пополам из-за этого стиха.

– Только потому, что он может писать лучше.

– Ты полагаешь? – Взгляд ее стал мечтательным. – Хорошо бы он написал еще что-нибудь.

– Вот как?

Отем поджала губы и насмешливо посмотрела на меня.

– О, нет, одного любовного стихотворения девушке вполне достаточно, спасибо. Пожалуй, мне его хватит до самого Дня святого Валентина. Минимум.

Я рассмеялся.

– Я просто хотел сказать, что не все любят поэзию.

– А я люблю.

«Я это знал. Если бы все было по-другому, я писал бы для тебя стихи каждый день…»

– Ты как-то сказала, что красивых слов недостаточно, за ними должно стоять настоящее чувство, – тихо проговорил я.

– Верно, – ответила Отем. – Но это стихотворение мне показалось очень искренним. Это не просто красивые слова, оно очень…

– Откровенное, – подсказал я.

– Да! – Ее лицо осветилось улыбкой. – Это стихотворение откровенное и прекрасное. Мне понравилось каждое слово. Не ожидала услышать такое из его уст.

– Он хочет выражать свои чувства, – сказал я. – Хочет рассказать, что чувствует к тебе. Для парня вроде него это не всегда легко. – Я постукивал ручкой по столу. – Он как-то раз признался мне в этом.

Отем кивнула.

– Я так рада, что он это сказал. Должна признать, я много жду от отношений. Я так старалась не торопить события, но… – Она пожала плечами. – Похоже, я все-таки из торопливых.

«Что в переводе означает: целую неделю не разговаривать с парнем, с которым только что переспала, – это слишком долго».

– Коннор тоже был занят всю неделю, – выдавил я через силу. – Но он постоянно говорит о тебе.

Отем просияла.

– Правда?

– Ага. – Я стал постукивать ручкой по тетради с удвоенной скоростью. – Он посещает поэтический класс, чтобы усовершенствовать свои навыки стихосложения. Ради тебя.

– Вот как?

В полумраке пекарни глаза Отем сияли, точно два драгоценных камня.

Я кивнул.

– Это так мило. – Она покачала головой. – Больше, чем просто мило. Мои отношения с бывшим парнем закончились очень плохо, так что я даже думала, что пока не стоит начинать новые. Тем более что я обычно вкладываюсь на сто процентов.

– В этом нет ничего плохого, – заверил я ее. – Некоторые люди всю жизнь живут и палец о палец не ударяют ради других. – Моя ручка вычерчивала на листе бумаги замысловатые линии. – С твоей стороны очень смело было начать все сначала, особенно после того, как тебя обманули.

– Этот Марк заставил меня чувствовать себя чуть ли не виноватой в нашем разрыве, представляешь?

– Поверь, он просто форменный кретин. Хотя тебе от этого не легче, да?

– Именно поэтому я так рада, что встречаюсь с Коннором, – сказала Отем. – Просто невозможно находиться рядом с ним и не улыбаться. А когда я узнала, что он такая глубокая, поэтическая натура… – Она покачала головой, ее взгляд стал задумчивым. Она шевельнула рукой, и та повернулась ладонью вверх.

Все свои слова

Я готов сложить

В твои мягкие ладони,

Чтобы там сохранить.

Моя душа теперь в твоих руках…

– Если бы только он больше показывал мне эту свою сторону, – проговорила она. – Он был бы…

– Идеальным?

– Никто не идеален, но сочетание его веселого характера и чувствительности заставляет меня думать, что мы можем быть счастливы вместе.

«Будь мы с Коннором одним человеком, мы сделали бы Отем счастливой. Я могу помочь Коннору сделать Отем счастливой».

– Счастье – это важно, – тихо проговорил я.

Она переплела пальцы и снова сложила руки на коленях.

– Но не за твой счет. Мне важно, чтобы ты не возражал против наших с Коннором отношений. Я не хочу занять твое место в его жизни.

«За мой счет, – подумал я. – Да, за мой счет. Платить буду я. Я заплачу за каждый день, который они проведут вместе, потому что ее счастье того стоит».

– Я не возражаю против ваших отношений, – сказал я.

Отем ослепительно улыбнулась.

– Я так рада. Я… – У нее зазвонил телефон – в качестве рингтона у нее на телефоне стояла песня «Wicked Game» Криса Айзека, – и Отем полезла в сумку. – Извини, это мой брат. – Она приложила мобильный к уху. – Привет, Трэвис. Как дела?

В следующие три секунды ее улыбка исчезла, а рот слегка приоткрылся, глаза округлились, в них появились страх и тревога.

– О боже, – пробормотала она.

Я привстал с места.

– Что такое?

Она беспомощно посмотрела на меня, не отрывая телефон от уха, – очевидно, ее брат еще что-то говорил.

– Мой папа… у него сердечный приступ. Его везут на операцию. – Она немного помолчала, слушая брата, потом решительно кивнула. – Хорошо. Да. Ладно, приеду. Я позвоню тебе, когда куплю билет. Все будет хорошо, Трэвис. Да. Пока.

Дрожащей рукой она нажала на кнопку, прервав связь, и уставилась на экран телефона, нервно поглаживая кнопки большим пальцем.

– О, черт, – пробормотала она. – Это так плохо… так плохо…

– Что я могу сделать?

– Мне нужно… лететь. Мне пора. Сегодня вечером. О боже…

Телефон выскользнул у нее из рук, но я поймал его до того, как он упал в ее чашку кофе.

– Тихо, тихо, – пробормотал я, открывая приложение Гугл. – Мы отправим тебя домой. В какой аэропорт тебе нужно лететь? Линкольна?

– В Омаху, – ответила она, запуская пальцы в волосы.

– Ясно.

Я вбил информацию в ее телефон.

– Трэвис сказал, что у папы уже несколько дней были боли в груди, но он отказывался идти к врачу. Не хотел пропускать ни одного дня работы, чтобы не потерять деньги…

Я оторвался от таблицы с расписанием рейсов и посмотрел Отем в глаза. Быстро, решительно кивнул, чтобы она увидела: я ее понял. Я понимал, как страх потери работы и денег может управлять жизнью человека.

– Все будет хорошо, – заверил я ее.

– Мне нужно к папе, Уэстон. Мне нужно его увидеть.

– Знаю. Мы отправим тебя домой, обещаю. Вот. Прямой рейс до Омахи. Вылет в восемь вечера.

Она потянулась за своим телефоном.

– Сколько? – У нее на глазах выступили слезы. – Боже, это больше пятисот долларов. Я не могу…

– Знаю, знаю. Срочный рейс.

Она посмотрела на меня.

– У меня нет столько денег. Даже если я возьму все свои накопления, мне не хватит на билет.

Я тоже не располагал такой суммой. Свою стипендию я использовал для ежемесячных выплат за обучение и сейчас был практически на мели.

«Гори все синим пламенем».

– Где Эдмон? – Отем огляделась. – Может быть, он согласится выплатить мне аванс.

– Он вышел. – Я вскочил, бросился к двери и выбежал на улицу. Огляделся, но поющего пекаря нигде не было видно.

«Ты идиот. Эдмон нам не поможет. Нам поможет Коннор. Он обо всем позаботится».

– Его здесь нет, – сказал я, быстрым шагом возвращаясь обратно к столику Отем. Вытащил из кармана свой мобильный и большим пальцем ткнул в нужный номер.

– Что ты делаешь? – спросила Отем.

– Звоню Коннору.

Отем уже качала головой.

– Зачем?.. Нет. Я не могу попросить у него пятьсот долларов.

– Ты и не просишь. Я прошу.

– Нет, это слишком.

Я проигнорировал ее возражения. В трубке зазвучали гудки.

– Идем со мной, – велел я Отем. – Бери свою сумку. Пойдем.

– Но я не могу…

– Это план Б.

Я поддержал ее, помог подняться. От Отем пахло корицей и яблоками, она была мягкая и маленькая. Я подвел ее к своей припаркованной возле пекарни машине и открыл дверь со стороны пассажирского сиденья.

– Привет, – сказал в трубке Коннор, когда я помогал Отем сесть в машину.

– Ты дома?

– Ага. А что случилось?

– Я с Отем. Ее отец болен. Ей нужен билет на самолет до Небраски, и нужно добраться до аэропорта Логан.

– Ее папа болен?

– Сердечный приступ. Его сейчас оперируют.

– Господи боже. Погоди, я возьму свой ноутбук.

Я сел за руль, нащупал свободной рукой ремень безопасности, а другой держал мобильный.

Отем еле слышно выдохнула:

– Уэстон…

– Все будет хорошо, – сказал я и завел мотор.

Каким-то чудом автомобиль завелся с первой попытки.

Отем отвернулась от меня, уперлась локтем в оконное стекло, а ладонь прижала ко лбу. Нелегкий выбор между гордостью и болью. Такую же борьбу с собой я вел всякий раз, когда Дрейки выручали мою мать то из одной катастрофы, то из другой.

Я отъехал от пекарни, и тут у Отем снова зазвонил телефон.

– О боже, это моя мать. Алло? Мама? Как он, что происходит?

«Только бы не было слишком поздно, – взмолился я, надеясь, что Бог меня услышит. – Прошу, она должна увидеть своего отца».

– Правда? Хорошо. Да, я вылетаю сегодня вечером. Прямо сейчас. – Она быстро взглянула на меня. – Мне помогает друг. Я уже в пути. Да. Я тебя люблю. Скоро увидимся.

Я вздохнул с облегчением, когда мне перезвонил Коннор. Я сказал ему номер найденного мною рейса. К тому моменту, как мы подъехали к нашему дому, Коннор уже забронировал билет и ждал снаружи, держа в руках куртку и ключи, а рядом стоял «Хэллкет». Отем выскочила из моей машины, почти бегом бросилась к Коннору, тот шагнул ей навстречу, обнял, и они замерли.

Я тяжело вздохнул, заглушил мотор и вышел из машины.

– Слушай, все хорошо. – Коннор погладил Отем по голове, а она уткнулась лицом ему в грудь, ее плечи вздрагивали. – Все будет в порядке. Через несколько часов ты будешь дома. Ты будешь рядом с отцом. Все хорошо.

Поверх головы Отем он посмотрел на меня и повторил:

– Все хорошо.

Неловкость, стоявшая между нами целую неделю, разом исчезла.

– Я потом верну тебе деньги, – проговорила Отем.

– Черт возьми, только попробуй, – проворчал Коннор. – Не волнуйся об этом. Все, проехали.

– Спасибо. – Отем отстранилась от него, вытерла глаза и посмотрела на часы. – Боже, уже пять тридцать. Мы успеем вовремя в аэропорт Логан?

– Успеем, – сказал Коннор, за руку ведя девушку к своей машине. – Я доставлю тебя туда, обещаю.

– Мне никогда тебя не отблагодарить.

Коннор открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, и Отем уже занесла ногу, чтобы сесть, а потом вдруг резко повернулась и побежала обратно.

Ко мне.

Она подпрыгнула, обняла меня за шею, так что ее ноги на секунду оторвались от земли. Она не обнимала меня из чувства благодарности, а что-то у меня забирала.

– Я буду сильной, как ты, – прошептала она, уткнувшись лицом мне в шею. – Мне нужно к папе.

– Точно, – ответил я и крепко ее обнял, наслаждаясь этим мгновением. – И ты успеешь.

– Спасибо, – прошептала она. Потом высвободилась и побежала обратно к ждущему возле машины Коннору.

Около восьми вечера Коннор прислал мне сообщение, писал, что Отем успела на самолет. Я уже лежал в постели, читал и отдыхал перед завтрашними соревнованиями. Прочитав сообщение, я должен был уснуть, но вместо этого лежал и ждал возвращения Коннора.

В десять пятнадцать щелкнул замок входной двери – вошел Коннор, и я встретил его в гостиной.

– Ну? – спросил я с таким видом, будто мы не успели вернуться в общежитие после комендантского часа.

Коннор посмотрел на меня как-то странно.

– Что «ну»? Я же написал тебе, что Отем улетела.

– Точно, точно, – пробормотал я, сбавляя обороты. – Я просто беспокоился за нее. Как она?

– Боится за своего отца, но испытывает некоторое облегчение, потому что скоро его увидит. – Он сбросил куртку и швырнул ее на стул. – Хорошо, что ты оказался рядом, когда она получила неприятные новости.

– Знаю. Я заправлялся углеводами перед забегом, а Отем зашла в кафе… зачем-то. Наверное, уточнить расписание своей работы.

– Ага.

– Эй, – продолжал я. – Ты тоже молодец.

Коннор улыбнулся, но это была лишь тень его обычной веселой улыбки.

– Мы оба молодцы.

– Ты купил ей билет, чтобы она смогла увидеть отца, а я просто купил ей кофе.

«Друзья и соседи должны помогать друг другу, правда?»

Улыбка Коннора стала шире.

– Мы оба помогли ей отправиться домой. Который час? – Он посмотрел на свои часы. – Еще рано. Я так гнал всю дорогу до Бостона, что теперь глаз сомкнуть не смогу. Пожалуй, я еще успею на вечеринку в «Дельту». Попробую освежиться.

– Разве Отем не будет тебе писать, когда узнает, что с ее отцом?

Коннор кивнул.

– Она прилетает в час ночи по тамошнему времени. Скорее всего, от нее не будет вестей до утра.

Он посмотрел на меня с любопытством, как будто хотел что-то спросить, но я предвосхитил его вопрос:

– Круто. Тогда, если будешь с ней разговаривать, скажи: я надеюсь, что все хорошо.

Морщинка, залегшая было между бровей Коннора, разгладилась.

– Конечно. – Он указал на коридор. – А теперь тащи свою задницу в кровать, у тебя же завтра соревнования.

Он отправился на вечеринку, а я лег в постель. Сна у меня не было ни в одном глазу. С каждой минутой проклятые соревнования приближались, но я не мог перестать думать об Отем и ее отце. Очевидно, у них очень теплые отношения. Черт, он ведь все еще рядом, женат на маме Отем. Живой человек из плоти и крови, а не какой-то призрак. Только бы он выздоровел, ведь от этого зависит счастье Отем. Я представил, как Отем с отцом сидят у себя дома и завтракают. Семья.

Я задремал, и мне снился большой дом, стоящий посреди моря зеленых кукурузных стеблей, и цыплята, бегающие по двору.

В три часа ночи я проснулся оттого, что мой пьяный лучший друг пробирался на кухню попить воды. Я прислушался, ожидая услышать женский голос – Коннор редко возвращался с вечеринки один.

Сегодня он никого с собой не привел.

И, вне зависимости от того, будет у него назавтра похмелье или нет, он придет на мое выступление. Во всяком случае, я на это надеялся.

«В глубине души он хороший парень».

Я слушал, как он, шаркая, плетется в кровать, потом встал и на цыпочках вышел из своей комнаты. Как обычно, Коннор оставил свои ключи, телефон и бумажник на столике возле входной двери.

Я открыл его телефон и поискал сообщение от Отем. Ничего. Я посчитал в уме: если она прилетела в Омаху в час ночи, ей еще целый час добираться до Линкольна, значит, в больнице она будет около двух часов ночи. То есть она с минуты на минуту может написать Коннору.

Я вытянулся на кушетке, положив телефон Коннора на грудь. Тело хотело спать, но мой разум никак не успокаивался.

«Если пришло его время, пусть она хотя бы попрощается с ним. Позволь ей попрощаться с отцом, только бы она застала его живым».

Я снова задремал, и на этот раз мне снилось начало соревнований. Я встал перед стартовой чертой, пригнулся, но вдруг дорожка завибрировала под моими пальцами. Я дернулся и проснулся. Вибрировал телефон Коннора: пришло сообщение. С отчаянно бьющимся сердцем я прочитал его.

Привет. Уже поздно, надеюсь, я тебя не разбудила. Я в больнице. Папу прооперировали. Сейчас он в реанимации, стабилен, и мы ждем, когда нам разрешат его повидать.

На меня нахлынуло облегчение. На экране опять замигали три точки: Отем снова что-то печатала. Опередив ее, я быстро написал:

Фух. Как же я рад.

Три точки исчезли, возникла пауза. Потом:

Боже мой, ты не спишь.

Если ты не спишь, я тоже не сплю.

Я плачу (снова). Ты помог мне добраться сюда. Не знаю, как тебя благодарить.

В этом нет необходимости, напечатал я. Я просто рад, что смог тебе помочь.

Я тоже. Это такой дар – возможность быть здесь сейчас. Это не купишь ни за какие деньги.

Наверное, недосып уже сказывался, потому что у меня защипало глаза.

Пожелай Уэстону удачи на завтрашних соревнованиях, написала Отем. И передай ему мою благодарность, хорошо?

Передам. Спокойной ночи, Отем.

Спокойной ночи, Коннор.:)

Я уставился на эти слова, на имя и смайлик, потом встал и положил телефон Коннора обратно на столик.

«Ее отец выкарабкался», – подумал я, падая обратно в кровать и утыкаясь лицом в подушку.

Заснул я мгновенно.

Глава восемнадцатая

Уэстон

Мой будильник прозвенел в шесть утра, и чувствовал я себя как с похмелья, хотя, в отличие от Коннора, накануне не пил. Я принял душ, оделся, съел энергетический батончик и выпил воды. Я страшно устал, и на соревнования мне было совершенно наплевать.

– Соберись, Тёрнер, – пробормотал я. – Твои фанаты ждут тебя, точнее, твой единственный фанат.

Однако Коннор еще спал. Очевидно, если он и явится на соревнования, то за минуту до начала первого забега.

Я помедлил у двери, гадая, придет ли Коннор вообще или он до сих пор обижен из-за моего отказа помочь ему с Отем.

Я посмотрел на его телефон, по-прежнему лежавший на столике.

«Сегодня утром я определенно тебе помог».

Какая ирония. Счастье Отем для меня настолько важно, что ради него я готов пожертвовать собственным, даже если для этого придется вложить в уста Коннора мои слова. Мои мысли на листе бумаги, подписанные его именем. Ответы на сообщения Отем помогут ему хорошо выглядеть в ее глазах, но и сам я чувствовал себя лучше, зная, что поддержал ее.

Даже если она никогда не узнает правду.

Моя машина завелась с третьей попытки. Слушая хриплый кашель мотора, я стиснул зубы.

– Если ты сейчас сдохнешь, это будет весьма некстати, – сказал я автомобилю.

Несколько минут я ждал, пока мотор хорошенько прогреется, потом вздохнул с облегчением, но мой вздох быстро перешел в зевок. По дороге машина то и дело «кашляла», но до стадиона меня все-таки довезла.

Я зашел в раздевалку – там уже собрались мои товарищи по команде и тренер Браун. Остальные ребята болтали и смеялись, делали растяжку. Двое кивнули мне, когда я вошел, и я кивнул в ответ.

Выдав команде свои обычные наставления, тренер Браун отвел меня в сторонку.

– Сегодня приехали ребята из НССА, Уэс, – сказал он, кладя руку мне на плечо. – Еще рано, сезон только начался, но, раз уж ты на стипендии, для тебя это может быть весьма удачно.

Я вывернулся из-под его руки, а в голове у меня одно за другим всплывали всевозможные ругательства.

– Правда? – спросил я. – Сегодня.

– Я только что об этом пронюхал. Не хочу тебя пугать, но один из них контачит с районным Олимпийским комитетом.

– Вы вроде не хотели меня пугать.

– Верно.

Больше я ничего не сказал, и дружелюбная улыбка тренера померкла. Он ушел.

«Твою мать».

Моя стипендия уже закончилась, и я понятия не имел, как буду оплачивать последний год учебы в Амхерсте. И вот впервые в жизни я не выспался накануне соревнований, и в тот же день к нам пожаловали ребята из НССА.

Я рывком затянул узел на кроссовке.

– Будет весело.

Небо заволокло тучами, похолодало. Я попрыгал, пробежался на месте, чтобы разогреться. Сегодня нашими противниками были студенты из Массачусетского технологического института, Уэслиана и Бостонского колледжа. Хейз, студент из Уэслиана, встречавшийся с девицей, которая жила с Отем в одной квартире, все поглядывал на меня, а заметив, что я на него смотрю, кивнул. Я уставился на него в упор, и через несколько секунд Хейз возвел глаза к небу и отвел взгляд.

– Эй, малыш! Привет!

Я вскинул голову и посмотрел на трибуны. Они были заполнены в основном болельщиками, готовыми терпеть холод ради возможности посмотреть последние отборочные соревнования.

Очевидно, моя мать была из их числа.

– Это что, чертова шутка? – пробормотал я себе под нос.

На трибуне сидела Миранда Тёрнер, одетая в пурпурно-белую футболку – цвета Амхерста, – на которую была нашита надпись «У. Тёрнер». Крашеные светлые волосы Ма собрала в хвост на затылке, так что взорам всех присутствующих открывались вдетые в уши огромные золотые серьги-кольца.

Она замахала мне, потом обеими руками указала на мужчину, сидевшего рядом с ней. С поля я не мог толком его разглядеть, но мне показалось, что он похож на пятидесятилетнего учителя естествознания. Лысый, в огромных очках, с усами и в ветровке.

Ма сложила ладони рупором и поднесла к губам.

– Это Пол, о котором я тебе говорила! Помнишь?

На открытом пространстве ее акцент особенно резал слух.

«Эт’ Пол, о к’тором я те’ г’рила!»

Я махнул ей рукой и сделал вид, что полностью поглощен растяжкой. Коннора нигде не было видно. Возможно, у него слишком сильно болит голова с похмелья и он не придет. Он не обещал, что придет поболеть за меня на соревнованиях. Но это будет первый раз, когда он не пришел.

– Его отсутствие стало бы вишенкой на торте этого отвратного дня.

Мой первый забег был на двести метров. Хейз встал на соседнюю с моей дорожку.

– Привел свою мамочку посмотреть на тебя, Тёрнер? Это так мило, что меня того и гляди стошнит. Хотя нет, это же твоя прерогатива, верно?

Я открыл было рот, чтобы выдать какой-то ядовитый ответ, но ничего не придумал. Уставший мозг был затянут туманом.

– Нечего сказать? – Хейз поцокал языком. – Я разочарован. Неужели Амхерстская Задница теряет форму?

Демонстративно не глядя на него, я занял свое место и сосредоточился на глубоком дыхании, надеясь, что свежий воздух придаст мне энергии.

Прогремел выстрел.

Обычно я умел предчувствовать звук выстрела, мои мускулы приходили в движение, как пружина, и я срывался с места одновременно с выстрелом. Но не сегодня.

Уже через секунду я понял, что все кончено.

Впервые за долгое время меня обогнали четверо, в том числе Хейз. Я напряг все силы, задействовал все ресурсы организма, заставляя свои ноги двигаться быстрее, рванулся вперед и обогнал троих соперников, но Хейза было не достать.

Я пересек финишную черту вслед за ним и дальше побежал неспешной трусцой, потом пошел шагом, упер руки в бока и дышал тяжелее, чем мотор моей машины по утрам.

Мне не требовалось смотреть на табло, чтобы понять: я на добрых полторы секунды отстал от своего обычного результата.

– Второе место, – сказал Хейз. Он почти не запыхался. – Это что-то новенькое. Или ты хотел получше рассмотреть мою задницу? Моя девушка сейчас здесь, не заставляй ее ревновать.

Я втянул в себя воздух и посмотрел на трибуны. Там сидела Руби, одетая во что-то ярко-желтое. А рядом с ней, справа от моей матери и Пола, сидел Коннор.

Он сложил ладони рупором и прокричал:

– Все равно ты мой мальчик, Блу!

– Ты сделаешь их в следующий раз, малыш! – завопила моя мать.

Я сделал вид, что вытираю подбородок о плечо, чтобы скрыть улыбку, и на секунду крепко зажмурился, потому что пот ел мне глаза.

Подошел тренер Браун.

– Давай поговорим, – сказал он своим деловым тренерским тоном.

– Плохо спал, – ответил я. – Все в порядке. Я прорвусь.

Тренер поджал губы, но кивнул.

– Соберись. Сосредоточься. Пока еще идут отборочные, и сегодня не последний день, когда нас посещают сотрудники НССА.

– Знаю. Я справлюсь.

Спустя сорок минут я снова стоял перед стартовой чертой – начинался забег с препятствиями.

«У меня нет сил».

После первого забега ноги стали тяжелыми, словно к ним подвесили гири. На меня давило присутствие матери и этого Пола. Он сидел на месте, которое должен был занимать мой отец. Отем здесь нет, некому подтолкнуть мое мужское эго. Зато здесь ребята из НССА, и я почувствовал надвигающуюся катастрофу еще до стартового выстрела.

Первые три барьера я взял чисто, но с каждым разом прыжки давались мне все труднее и труднее. На четвертом препятствии я недостаточно высоко поднял правую ногу и мыском кроссовки задел барьер. Барьер не упал, но я сбился с ритма. Подходя к пятому препятствию, я не уложился в семь шагов, и мышечная память моего тела дала сбой.

Мне не следовало даже пытаться перепрыгнуть через пятый барьер, но я двигался слишком быстро и не успел затормозить. Я ударился о барьер левой ногой, потом правой и тяжело упал, повалив преграду; я успел выставить перед собой руки и благодаря этому не разбил лицо. Ударившись о землю, я перекатился на спину и судорожно попытался вдохнуть, из меня словно выбили весь дух.

С трудом продышавшись, я проверил свое состояние. Ничего не сломано, никаких растяжений, однако все тело болело, а ладони я ссадил до крови. Правое колено зверски болело. Я медленно сел и оглядел себя.

На колене содрана кожа, по голени и икре стекает тонкая струйка крови.

Ко мне уже бежали медики и тренер Браун. Прежде чем они меня окружили, я увидел, как моя мать, Пол, Коннор и Руби вскочили на ноги и с тревогой смотрят на меня. Мать схватилась за плечо Пола, и тот обнял ее.

– Уэс. – Надо мной склонился тренер Браун. – Эй. Посмотри на меня. Сильно ушибся?

Я не мог смотреть ему в глаза.

– Я в порядке. Содранная кожа, пара синяков.

Не поднимая глаз от беговой дорожки, я побрел в сторонку под жидкие аплодисменты. Медик усадил меня на скамью, смыл кровь с моей ноги и забинтовал ободранное колено.

– Не твой день, – сказал тренер. Он подошел и теперь стоял, упершись руками в бока, и глядел на меня с сочувствием.

– Надо же было такому случиться именно сегодня, – пробормотал я.

– Они в курсе результатов, которые ты показывал последние два года, Уэс. Сезон только начался. У всех бывают неудачные дни. Сегодня тебе не повезло.

Я кивнул. Вообще-то, мне еще полагалось бежать эстафету четыре этапа по четыреста метров, но теперь об этом не было и речи.

– Простите, тренер.

– Всякое случается, – громко произнес тренер, хотя у него на лице было написано: «Мне тоже жаль».

Я отвел глаза и встретился взглядом с Хейзом – тот проходил мимо.

– Эй, старик, – сказал он. – Как ты?

– Весь в работе.

– Здорово ты приложился об этот барьер. Запросто мог рассадить себе лицо или ногу сломать.

– Извини, что разочаровал.

Хейз посмотрел в небо и издал недоверчивый смешок.

– Ладно тебе, братан. Мне жаль, что ты травмировался. Я с удовольствием надрал тебе задницу на двухсотметровке и с нетерпением ждал возможности сделать это в эстафете.

Я проглотил ответную колкость. Какой смысл огрызаться? Я ведь всего-навсего Амхерстская Задница, да и то если побеждаю. А без своей пресловутой скорости я просто…

«Вероятно, «неудачник» – самое подходящее слово, Носочный Мальчик».

После соревнований Коннор, Ма и Пол вышли на поле.

– Мой бедный малыш! – воскликнула Ма, обнимая меня. Я наклонился, обнял ее в ответ, и меня окатило облаком дешевых духов. – Золотце, что случилось? Я еще никогда не видела, чтобы ты так сильно падал.

– Случается.

– Эй, чувак. – Коннор хлопнул меня по плечу. – Жуткое было зрелище, когда ты навернулся. Ты так не падал с первого курса.

– Ну, спасибо за похвалу, – пробурчал я.

– Покажи-ка мне свои руки, – вмешалась Ма. – О боже, как же ты их ободрал. – Она посмотрела на Пола. – До сих пор он выигрывал все забеги. И, разумеется, стоило мне привести кого-то посмотреть, как мой малыш тут же прокололся. Но я рада, что с тобой все в порядке. Это же самое главное, правда? Это Пол. Пол Уинфилд. Пол, это мой сын, Уэстон.

– Рад знакомству, – сказал Пол.

– Взаимно, – ответил я.

– Я бы пожал тебе руку, но не хочу бередить твои раны.

Я смерил его взглядом, пытаясь выявить какие-то признаки того, что передо мной такой же бездельник, как и все предыдущие ухажеры Ма. Нахлебники, переезжавшие в ее квартиру, дабы пожить на всем готовом, есть ее еду и пить ее пиво, пока сама она работает в парикмахерской.

Пол спокойно выдержал мой пристальный взгляд, даже улыбнулся в усы, сунул руки в карманы и слегка покачался с мысков на пятки.

– А ну-ка, перестань так на него смотреть, Уэстон Джейкоб Тёрнер! – потребовала Ма и погрозила мне пальцем. Маникюр у нее был золотой с розовым. – Пол хороший человек, прекрасно ко мне относится, так что хватит прожигать его взглядом. – Она указала на Коннора: – Почему ты не можешь брать пример с друга? Мистер Красавчик всегда улыбается.

Она похлопала Коннора по щеке. Я заметил, что у него под глазами синяки, и вообще выглядел он бледным и уставшим.

– Как насчет перекусить, Уэс? – тихо обратился ко мне Пол. – Или просто посидишь, приложив к колену лед?

– Да, – ответила Ма вместо меня. – Где мы будем обедать? «У Ханнигана»? Мне так нравятся тамошние деревенские завтраки.

Коннор улыбнулся от уха до уха.

– Тогда идем обедать в закусочную «У Ханнигана». Я угощаю.

– Ну, разве ты не прелесть? – воскликнула Ма. – Чудесно!

Я пристально посмотрел на лучшего друга. Он окликнул Руби, стоявшую чуть в стороне вместе с Хейзом.

– Руби, как насчет пообедать?

– С удовольствием, – отозвалась девушка. Улыбка Хейза испарилась, мы с ним обменялись мрачными взглядами. Руби что-то тихо ему сказала, он что-то ответил, и девушка вздохнула. – Как-нибудь в другой раз, ладно?

Коннор взмахом руки указал на дальнюю часть поля.

– Пойдем?

Мы пошли на парковку, моя мать шагала впереди, под руку с Полом, быстро и бессвязно рассказывая ему про закусочную, а Коннор замедлил шаг, подстраиваясь под меня.

– Как колено?

– Чертовски болит, но жить буду. Как твое похмелье?

– Голова чертовски болит, но жить буду.

Я быстро взглянул на него и тут же отвел взгляд.

– Ты поздно вернулся?

– Часа в три. Не думал, что надерусь до потери памяти, но, оказывается, я успел обменяться парой сообщений с Отем, хотя совершенно не помню, как списывался с ней.

– Правда? – переспросил я на голубом глазу. – И как она?

– Хорошо. Очень благодарна, что смогла увидеться с отцом.

– Благодаря тебе.

– Так что же сегодня случилось? – спросил Коннор, тоже поглядывая на меня. – Ты не выспался?

«Угадал. Я бодрствовал до трех часов ночи, переписывался с твоей девушкой вместо тебя».

– Не знаю, что со мной вдруг случилось. Да еще так не вовремя.

– Почему?

– Приезжали люди из НССА.

– Ничего себе.

– А один из них имеет контакт с районным Олимпийским комитетом.

– Вот черт, – протянул Коннор. – Чувак, вот это засада.

Я пожал плечами.

– Наверное.

– «Наверное»? Это же Олимпийский комитет.

– Не знаю, стоит ли мне замахиваться на Олимпийские игры, – сказал я. – Этот комитет ведь не оплатит мне следующий год обучения. Если люди из НССА и были сегодня настроены на благотворительность, я упустил свой шанс.

Коннор хотел еще что-то сказать, но мы уже подошли к его «Хэллкету» и серебристому седану Пола.

– Нас ведь четверо, – сказала Ма. – Давайте поедем все вместе. Уэс, садись вперед, с Полом, Коннор, ты садись рядом с этой старой дамой.

Мы с Полом переглянулись поверх капота его машины, потом сели внутрь. Он улыбнулся мне, но я не потрудился улыбнуться в ответ.

В закусочной «У Ханнигана» было полно народу, и мы втиснулись на два маленьких диванчика за один столик.

– Коннор, кажется, эта Руби очень милая девушка, – сказала Ма, после того как официантка приняла наш заказ. – Говоришь, они с твоей девушкой соседки по квартире?

– Так и есть, – ответил Коннор. – Руби очень веселая.

– Она хохотушка, – заметила Ма. – Напомни-ка, где сейчас твоя девушка? В Небраске?

– У нее неприятности в семье, – сказал Коннор. – У ее отца надавно случился сердечный приступ.

– О нет, это ужасно, – тихо проговорил Пол. – Известно, каков прогноз врачей?

– Пока нет, – ответил Коннор. – Но сегодня вечером она должна мне написать.

– Ну, передай ей наши наилучшие пожелания, – сказала Ма. – Жаль, что я не смогла с ней познакомиться. И жаль, что сегодняшние соревнования сложились для тебя так неудачно, – обратилась она ко мне. – Я все уши Полу прожужжала о том, какой ты быстрый. Это он предложил приехать и посмотреть соревнования, раз уж у тебя нет свободного часа, чтобы выбраться и навестить мать.

– Я был занят, Ма, – сказал я.

– Занят. – Мать поджала губы. – А где твоя девушка? Почему у тебя нет подружки? С твоим лицом и мозгами… Девушки должны пачками падать к твоим ногам. Я тебе скажу, в чем дело: ты слишком редко улыбаешься.

– Господи, не начинай, Ма.

Она толкнула Пола локтем.

– Я годами твердила Уэсу, что он милый, красивый парень, а он никогда не улыбается. Как ты собираешься очаровать хорошенькую девушку, если у тебя вечно такой вид, будто у тебя палка в заднице?

– Миранда, оставь его, – мягко посоветовал ей Пол.

Сидевший рядом со мной Коннор хихикал в салфетку, его плечи беззвучно вздрагивали.

– Посмотри на Коннора, – не унималась Ма. – Всегда улыбается, показывает всем свои красивые зубки. И позволь тебе заметить, Уэс. – Она принялась загибать пальцы. – Ты красивый парень. Ты здесь самый быстрый бегун, кроме тех случаев, когда падаешь и разбиваешь себе лицо. И ты блестящий писатель. Пол, я рассказывала тебе, как великолепно Уэс пишет?

– Раз или два. – Пол улыбнулся мне. – Слышал, ты победил в конкурсе, написав сочинение, и тем самым обеспечил себе стипендию в очень престижной бостонской школе.

– Истинная правда, – поддакнула Ма. – Так эти двое и познакомились. – Она похлопала Коннора по плечу. – Этот парень… – Она покачала головой и поджала губы, сдерживая внезапный наплыв эмоций, потом сжала лицо Коннора в ладонях. – Не знаю, что бы мы без него делали. И без его семьи. Они заботятся обо мне. Заботятся о нас…

Я стиснул зубы.

«Это была обязанность моего отца. А теперь, после того как он ушел, это моя обязанность…»

– Да ладно вам, Миранда, – сказал Коннор, обнимая Ма.

– Времена нынче тяжелые, и я так благодарна, что у меня есть эти замечательные мальчики. – Она повернулась к Полу. – И теперь у меня есть ты. Я окружена замечательными мужчинами. Когда я успела стать такой удачливой?

Пришла официантка с подносом, нагруженным кексами, яйцами и беконом. После того как все разобрали свои заказы – под шумные комментарии Ма, – мы жадно принялись за еду.

Я посмотрел на Пола, пытаясь разглядеть в нем негодяя, хотя он производил впечатление спокойного и добродушного человека.

– Чем вы зарабатываете на жизнь, Пол? – поинтересовался я.

«В поиске работы? В бессрочном отпуске? Присосался к Ма, пока не встанет на ноги?»

Пол открыл было рот, чтобы ответить, но Ма гордо улыбнулась и поспешила сделать это первой.

– Пол – региональный менеджер по продажам в компании, торгующей пиломатериалами, как тебе такое? Сколько вокруг стоит домов, а? Они появились благодаря Полу.

Чем больше я слушал Ма, тем сильнее ее акцент резал мне слух; общаясь с ней, я и сам начинал говорить с акцентом, хотя убил кучу времени и сил, чтобы от него избавиться.

Пол усмехнулся.

– В устах Миранды моя работа кажется значительнее, чем есть на самом деле.

– Не принижай себя. – Ма нахмурилась. – И я так рада, что ты нашел время приехать сюда, повидать моего сына. Жаль, что он не победил на соревнованиях.

– Спасибо, Ма, – сказал я и глотнул кофе.

Коннор уткнулся взглядом в свою тарелку, а Пол пробормотал: «Миранда…»

– А что? Разве я не права? Ты всегда выигрывал. Что же случилось сегодня?

– Я зацепил барьер, Ма, – сказал я. – Такое случается.

Она покачала головой и поцокала языком.

– Какая жалость.

– Мне показалось, в первом забеге ты выступил отлично, – заметил Пол.

– Он пришел вторым, – возразила Ма. – Он еще никогда не приходил к финишу вторым. Именно благодаря своей скорости он получил стипендию НССА. – Она рывком открыла пакет сахара и высыпала его в свою чашку кофе. – Кстати говоря, малыш, как ты собираешься поступить в следующем году?

– А что насчет следующего года? – спросил Пол.

– Стипендия-то закончилась, вот что. На следующий год ее не хватит.

Мы с Коннором переглянулись. Если я скажу Ма, что именно сегодня, когда я провалил забег, на соревнованиях были люди из НССА, у нее просто голова взорвется.

– Ты знаешь мою подругу Джилли? – спросила Ма. – У нее сын примерно твоего возраста. Его едва не посадили в тюрьму. Так вот, приходит вербовщик из армейского резерва и записывает его в армию. Теперь он каждый месяц получает по две тысячи долларов, и они оплатят его колледж.

– Хочешь, чтобы я записался в армию, Ма?

Она пожала плечами и помешала кофе ложечкой.

– Я просто говорю, что армейский резерв требует твоего внимания раз в месяц, на выходные.

– Ситуация в Сирии сейчас обостряется, – заметил Пол, отвлекаясь от своего омлета.

Ма только отмахнулась.

– Все успокоится. Так всегда бывает.

– А если этот один выходной в месяц совпадет с соревнованиями? – спросил я.

– Соревнования не оплатят тебе колледж. – Ма указала на меня своей ложечкой. – Тебе все еще нужно платить за учебу. – Она склонила голову набок, передернула плечами и тихо проговорила: – Тогда и с ежемесячной платой не было бы проблем, верно?

– Тебе это не нужно, – сказал ей Пол. Он накрыл своей рукой мою. – Продолжай бегать, Уэс.

Я уставился на его руку, поросшую черными волосками, с короткими, толстыми пальцами. Рука отца. Пол похлопал меня по ладони, потом снова принялся поглощать омлет и кофе. В конечном счете, встреча прошла неплохо.

– Итак, Коннор, – непринужденно проговорил Пол. – Каким спортом ты занимаешься? Увидев тебя, я сразу подумал, что ты бейсболист.

* * *

На парковке мы распрощались. Ма сжала мое лицо в ладонях и смачно чмокнула в щеку.

– Ты молодец. Конечно, сегодня ты показал не лучший результат, но я все равно тобой горжусь.

– Спасибо, Ма, – сказал я.

Она повернулась обнять Коннора, и мы с Полом оказались лицом к лицу.

– Приятно было с тобой познакомиться, Уэстон, – сказал он. Протянул мне руку для рукопожатия и тут же поморщился. – Постоянно забываю, что ты получил боевые раны.

Я вполне мог бы пожать ему руку.

– Мне тоже было приятно с вами познакомиться, – сказал я, постаравшись улыбнуться как можно искреннее.

– Надеюсь, мы с тобой скоро увидимся! – воскликнула Ма. – День благодарения? Ты ведь сможешь притащить свою задницу на восток в честь Дня благодарения?

– Он непременно будет, – заверил ее Коннор. – Моя мать очень вас ждет, а также Фелицию и Кимберли. – Он повернулся к Полу, и они обменялись рукопожатиями. – И вы тоже, мистер Уинфилд. Пожалуйста, приезжайте. Мы будем очень рады вас видеть.

– Боже мой, ну разве он не сокровище? – Ма поцеловала Коннора в щеку. – До свидания, мои ангелочки.

– Счастливого пути! – пожелал им Коннор на прощание, когда Ма и Пол садились в машину.

Когда их автомобиль уехал, я выдохнул с облегчением.

– Я все слышу. – Рука Коннора, поднятая в прощальном салюте, бессильно упала. – Я люблю твою мать, но я просто обессилен.

– Это ты еще никогда не жил с ней в одной квартире, – фыркнул я. – Пол, наверное, просто мазохист.

– Или она ему по-настоящему нравится, – заметил Коннор. – Твоя мать довольно привлекательная, знаешь ли. И ты, кстати, тоже симпатичный, если не строишь из себя морального урода. – Коннор ущипнул меня за щеку. – Уэстон, ты милый, красивый мальчик. Ты заполучил бы всех девчонок в округе, если бы почаще улыбался.

Я засмеялся и оттолкнул его руку.

– А ты со своими красивыми зубками вообще молчи.

Он подвез меня до парковки возле стадиона, где я утром оставил машину. Прежде чем я успел выйти из автомобиля, Коннор заглушил мотор и повернулся ко мне.

– Слушай, я знаю, что ты не хочешь этого слышать, но если тебе нужна помощь с оплатой следующего года обучения…

– Забудь.

– Мои родители могут тебе помочь. Они хотят помочь.

– Я сам разберусь, Коннор.

– Это же такая мелочь…

– Для меня это не мелочь, ясно? Я и так достаточно от тебя получаю. Мне нужно учиться жить самостоятельно и заботиться о Ма самому.

– Как? Пойдешь в армию?

– Если придется.

Коннор покачал головой и надул щеки.

– Ты, конечно, умный засранец, Уэс, но иногда ты просто невероятный тупица.

– Как это?

– Ты действительно считаешь, что я только даю и ничего от тебя не получаю? Ты пишешь за меня эти долбаные работы. Ты помог мне сдать вступительные экзамены. Черт, да я учусь здесь только из-за тебя.

– Неправда.

– Правда, так что ты тупишь на ровном месте. Ты сам не понимаешь, насколько ты талантлив. С твоими мозгами и… черт возьми, душой специализироваться на экономике? Почему бы тебе не написать книгу? Почему ты не относишься к соревнованиям по бегу серьезно? Может быть, мне пока не хватает смелости, чтобы открыть спортбар, но я, по крайней мере, знаю, чего хочу.

– Чего это ты вдруг?

Коннор пожал плечами, его самоуверенная улыбка исчезла.

– Сам не знаю. День благодарения. Думаю, мне нужно собрать волю в кулак и броситься в бой с родителями, хотя они сюсюкают с тобой, непонятно почему.

– Они со мной не сюсюкают.

– Вы с Отем – мое секретное оружие. Однако она еще не обещала прийти. – Он вздохнул. – Мне еще придется с ней намучиться. Будет чудом, если мы вообще дотянем до Дня благодарения.

Я поерзал на сиденье, рассматривая свои ободранные руки.

– Тебе не придется мучиться с Отем, она тебя любит. То, что ты сделал для нее вчера вечером, дорогого стоит.

Коннор усмехнулся, у него стало такое выражение лица, какого я еще ни разу у него не видел.

– Это просто деньги.

Я хотел было возразить, но он меня перебил.

– Я знаю, что это ты написал ей те сообщения, Уэс.

Я замер.

– Я…

– Ты же сказал, что не будешь мне больше помогать, и вдруг помог. Почему?

– Не знаю, – ответил я. – Я не мог уснуть. Услышал, что твой телефон загудел. В итоге ты выглядишь хорошо в ее глазах, а она счастлива. Двойная польза.

Коннор кивнул, очевидно, посчитав мое объяснение исчерпывающим.

– Знаешь… Мне и в голову не пришло, что нужно с ней списаться. Она мне нравится, но я об этом не подумал, а ты подумал. – Он посмотрел на меня. – Значит ли это, что ты снова мне помогаешь?

– Полагаю, да. Если я тебе нужен.

«Если я нужен ей. Она заслуживает счастья».

– То есть… тебе не нужна моя помощь, ты и так справляешься. Тебе просто нужно…

– Выложиться по полной? – спросил Коннор и горестно усмехнулся. – Давай уезжай отсюда, пока твою колымагу не отогнали на свалку.

Я кивнул.

– Ага, ладно. Увидимся дома.

– Увидимся.

Я вылез из спортивной машины Коннора, стоившей каких-то восемьдесят тысяч долларов, и сел в свою колымагу.

Никогда еще контраст между нашими жизнями так не бросался в глаза. Коннор ошибался – порой деньги имеют огромное значение. Порой наличие или отсутствие денег решает, будешь ли ты наблюдать, как твоя любимая девушка волнуется за отца, или купишь ей билет на самолет, чтобы она могла быть рядом с ним.

Я повернул ключ в замке зажигания, но мотор не отреагировал.

Я опустил голову на руль и прижался к нему лбом, вновь чувствуя себя так, словно падаю на стадионе, под взглядами сотен людей. Падаю, и мне не хочется подниматься.

Автомобиль Коннора все еще стоял на парковке. Возможно, Коннор и не сообразил позвонить Отем, когда ей требовалась поддержка, но он ни разу не пропустил мои выступления. Он никогда не бросал меня одного на День благодарения. И он все не уезжал с парковки – ждал, что я заведу мотор.

«Он тоже заслуживает счастья».

Коннор улыбнулся, помахал мне рукой и подвез до дома.

Глава девятнадцатая

Отем

Я сидела в комнате ожидания рядом с реанимацией, опустив голову на плечо брата. С другой стороны от меня сидела мать, сцепив руки на коленях. Рыжие волосы мамы поседели на висках, лицо, неизменно румяное, осунулось от тревоги, она словно постарела лет на десять.

Мой отец любил повторять, что если он – горючее, на котором работает мотор нашей семьи, но Линетт Колдуэлл – это механизм, на котором все держится. С самого своего приезда я ни разу не видела у мамы ни слезинки. Ее синие глаза смотрели твердо, оставаясь сухими. И она ни на секунду не заснула, бдительно наблюдала, как снуют туда-сюда медсестры. Я унаследовала мамины рыжие волосы и прагматизм, а от папы мне достались трудолюбие и мягкосердечие.

«Папино сердце едва не остановилось».

Врач сказал, что у папы была почти полная блокада сердца, и чудо, что он еще жив. И все же отец жив, и я вот-вот смогу его увидеть – благодаря Кон-нору.

Я закрыла глаза и поудобнее устроила голову у Трэвиса на плече. Мой восемнадцатилетний брат был почти полной копией папы, унаследовав его внешность, доброту и трудолюбие. Однако мама говорила, что у Трэвиса такой ветер в голове, что просто удивительно, как это он еще не улетел. Жизнь фермера ему нравилась; любовь к земле у него в крови. В детстве он проводил теплые летние вечера в гамаке, висевшем во дворе, пил лимонад и наблюдал за светлячками, а я сидела за столом на крыльце в обнимку с учебниками.

Я мечтала поступить в колледж и отправиться в большой мир. Трэвис чувствовал, что весь мир сосредоточен на нашем дворе.

В коридор вышла медсестра и направилась к нам, так что мы все разом выпрямились.

– Можете его навестить, – сказала она.

Мы пошли за ней по коридору, к реанимации. Дойдя до палаты 2014, медсестра открыла дверь. У меня на глаза мгновенно навернулись слезы. Если мама постарела на десять лет, тот папа – на все двадцать. Его загорелое, обветренное лицо осунулось и побледнело, щеки ввалились. Когда я видела его в последний раз, летом, его волосы были цвета соли с перцем, теперь же он полностью поседел, и его голова на подушке казалась совсем маленькой. Весь он словно съежился, лежал, облепленный трубками и проводами, окруженный машинами, которые помогали ему дышать.

И все же он жив.

– Он может временами терять сознание и снова приходить в себя, – сказала медсестра, не заходя в палату. – Я вас оставлю, но ненадолго, потом ему нужно будет отдохнуть.

– Здравствуй, Генри, – сказала мама и рухнула в кресло, стоявшее возле кровати, словно бессонная борьба со смертью закончилась и она победила. До поры.

Я подошла к кровати с другой стороны и обеими руками сжала руку отца. Некогда сильная и крепкая, теперь она была слабой и вялой.

– Привет, папочка, – прошептала я. – Я здесь.

– Привет, папа, – сказал стоявший в изножье кровати Трэвис.

Несколько секунд тишину нарушало только мерное пыхтение машины, качающей кислород, а потом отец открыл глаза и посмотрел прямо на меня. Его губы тронула слабая, еле заметная улыбка.

Он был так ослаб, что не мог говорить, только едва ощутимо пожал мою руку. Но он был здесь, со мной, а я была рядом с ним. И я не променяла бы этот миг ни на что в мире.

После того как медсестра выпроводила нас из палаты, чтобы папа мог отдохнуть, мы спустились на первый этаж, в кафетерий. Нужно было позавтракать.

– Расскажи мне про этого парня, с которым ты встречаешься, Отем, – сказала мама, когда мы взяли себе омлеты, фрукты, кофе и разместились за столиком. Она положила на колени салфетку и толкнула моего брата в бок, чтобы тот убрал локти со стола, словно мы снова дома. – Коннор, так его зовут?

– Он не похож на тех, с кем я встречалась прежде, – сказала я. – И совершенно не похож на Марка.

Мама поджала губы.

– Рада это слышать.

– Он правда сын сенатора? – спросил Трэвис. – И миллиардер?

– Да, но это не самое важное, – заявила я, заработав одобрительный кивок мамы. – До вчерашнего вечера его деньги для меня были совершенно не важны. Они и сейчас не важны, но я ему очень благодарна.

– Как и все мы. – Мама откусила кусок сэндвича, прожевала и проглотила. – Значит, у вас все серьезно?

Я понятия не имела, что на это ответить.

– И да, и нет. По большей части да, но… все сложно.

– М-м-м. Как продвигается работа с твоим гарвардским проектом?

– Не очень. Я немного отвлеклась. Честно говоря, я до сих пор не знаю, на чем остановиться. – Я поиграла ложкой. – А как дела на ферме?

Трэвис посмотрел на меня, потом на маму.

– Сначала поговорим о главном, – сказала мама, метнув предостерегающий взгляд на сына. – Сейчас самое важное – это здоровье твоего отца. Давайте сосредоточимся на этом.

– Да, мэм, – ответил Трэвис.

– Хорошо, мама, – согласилась я.

Мы с братом переглянулись и разом улыбнулись. Линетт Колдуэлл верна себе, несмотря ни на что.

Мы провели весь день в палате папы, в основном держали его за руку, пока он спал. Он не мог говорить из-за вставленной в горло дыхательной трубки. Так много трубок: в его груди, на шее, в животе, плюс капельница, соединенная с его рукой, и пульсоксиметр на пальце. Из-под больничной пижамы выглядывала тонкая белая повязка – она закрывала шов, ведь отцу вскрывали грудную клетку.

Пока он спал, мама вышивала, а Трэвис сидел на подоконнике и что-то смотрел в мобильном. Я сидела на одном из стульев рядом с кроватью отца, и глаза мои сами собой закрывались. Я не спала уже больше суток, и от усталости мысли путались.

Перед глазами возникали какие-то образы, пока наконец я не оказалась в объятиях Коннора и не заглянула в его зеленые глаза.

– Я так много хочу тебе сказать, – проговорил он.

– Так скажи, – прошептала я.

Вместо этого он наклонился и поцеловал меня. Меня охватило желание, внизу живота стало горячо, кровь закипела в жилах. Я прижалась к нему и поцеловала в ответ, широко открывая рот, чтобы взять все, что он мог мне дать. Мы целовались, пока у меня совершенно не перехватило дыхание, и тогда я отстранилась.

На меня смотрели сине-зеленые глаза, подобные океанским глубинам.

Уэстон обнимал меня, его тело прижималось к моему. Он сжал мое лицо в ладонях, погладил большими пальцами щеки, и то, как он на меня смотрел…

Никогда еще мною так не восхищались.

– Я так много хочу тебе сказать, – проговорил он.

– Так скажи, – прошептала я.

Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом поднял голову и посмотрел куда-то поверх моего плеча.

– Пора уходить.

– Что? Нет…

– Отем? Пора идти.

Я проснулась как от толчка: и действительно, брат тряс меня за плечо.

– Что…

– Нас выгоняют.

Я заморгала спросонья и огляделась, еще не придя в себя ото сна. Я все еще чувствовала прикосновение губ Коннора. Или Уэстона? Оба поцелуя казались такими реальными. Поцелуй Коннора я ощущала губами и телом, в то время как поцелуй Уэстона я чувствовала где-то глубоко внутри себя…

Я стряхнула с себя сонливость и наклонилась поцеловать отца в щеку.

– Пока, папа, – прошептала я. – Спи спокойно. Мы вернемся утром.

В Небраску я прилетела в чем была, без багажа, так что Трэвис отвел меня в Уол-Март, где я купила себе зубную щетку, пасту, расческу и нижнее белье. Еще мы купили жареного цыпленка в «Барбекю Салли» и привезли его домой.

Дом.

Большой ветхий деревенский дом со старыми обоями и скрипящими половицами. В кухне пахло деревом и маминой стряпней.

Из хлева доносились писк цыплят и низкое мычание коров. Когда мы подъехали, солнце уже опускалось за широкие поля и небо над горизонтом окрасилось в золотой и лавандовый цвета.

Я понимала, почему брат хочет прожить здесь всю жизнь. Я тоже любила это место, но всегда, с самого раннего детства, знала, что не останусь здесь навсегда. Однажды я уеду, но в один прекрасный день вернусь вместе с человеком, за которого выйду замуж, и покажу ему закат над нашей фермой. Мне хотелось поделиться с ним этим местом, в котором я родилась, а еще хотелось увидеть место, в котором родился он. Его дом. Потом мы бы снова уехали, чтобы найти свое собственное место.

После ужина я закрылась в своей комнате; стены в ней были оклеены обоями с рисунком из колокольчиков, и на них до сих пор висели постеры фильмов «Мулен Руж» и «Гордость и предубеждение» с Кирой Найтли в главной роли. В старом шкафу до сих пор лежали мои старые вещи. Я приняла душ и надела свою старую пижаму, завернулась в один из связанных мамой пледов и села на установленные на крыльце качели – смотреть, как на небе загораются звезды.

Около девяти часов я открыла мобильный и перечитала сообщения, которые вчера ночью прислал мне Коннор. Улыбнувшись, я нажала на кнопку вызова. Через три гудка он ответил.

– Привет, – прозвучал в трубке низкий голос Коннора.

– Привет, – сказала я. – Ты занят?

– Нет, просто сижу дома. Как твой папа?

– Хорошо. Он перенес операцию и открыл глаза. – У меня по щекам уже текли слезы. – Спасибо тебе большое.

– Это ерунда.

– Это не ерунда, – проговорила я срывающимся голосом.

– Не плачь. Это мелочь.

– Для меня, – ответила я, вытирая глаза рукавом пижамы, – это очень важно.

Повисло короткое молчание.

– Ладно… – Я сжала губы. – Думаю, это все, что я хотела тебе сказать.

В трубке раздались какие-то приглушенные голоса и шарканье, потом Коннор сказал:

– Отем, можешь подождать секунду? Просто дай мне одну секунду.

– О, конечно.

Опять какая-то возня, мне показалось, что кто-то выругался, потом Коннор снова заговорил, его голос звучал приглушенно и хрипло:

– Привет. Извини. Я просто… собирался с мыслями. Длинный выдался день.

– Ты что, простудился?

– Х-м-м?

– Твой голос звучит как-то хрипло.

– Ага, в горле немного першит. – Он покашлял. – Просто с ума схожу. И приходится говорить тише, Уэс спит.

– Ой, я совсем забыла, у него же сегодня утром были соревнования, – спохватилась я. – Как он выступил?

– Не важно. Упал и повалил барьер.

Я резко выпрямилась.

– Да ты что? Он в порядке?

– Пара синяков и ссадин, но жить будет. Думаю, больше всего пострадала его гордость.

Я тихо рассмеялась и снова расслабилась.

– Значит, твой отец в порядке? – спросил он.

– Завтра у него из горла вынут дыхательную трубку, и это хорошо. Это значит, что он идет на поправку. Боже мой, он выглядит таким слабым и хрупким.

– Ты же рядом с ним. Уверен, для него это очень важно. Он быстро встанет на ноги.

– Думаешь?

– Ради тебя стоит встать с кровати, Отем.

– Так мило, что ты это говоришь. – Я хлюпнула носом, усмехнулась и вытерла глаза. – Все-таки ты умеешь говорить приятные вещи. Иногда.

– Но недостаточно часто?

Я улыбнулась и погладила пальцем телефон.

– Что ж…

– Я многое могу сказать, только каждый раз подолгу думаю, какими словами лучше выразить свои мысли.

– Твои мысли стоят ожидания. И стоят того, чтобы лечь в постель.

Голос Коннора еще больше охрип.

– Ах, если бы.

– Хм-м-м?

– Ничего. Просто я по тебе скучаю.

– Я тоже, но… – Я тяжело сглотнула. – В смысле, я не уверена, подходящее ли время, чтобы это говорить…

– Ты можешь сказать мне все.

– После того как мы провели ночь вместе, мы не разговаривали, и это причинило мне боль.

– Я знаю. – Он вздохнул. – Прости, Отем.

– Забавно, но когда мы с тобой разговариваем по телефону или обмениваемся сообщениями, я чувствую, что мы с тобой очень близки. Вообще-то, я чувствую себя намного ближе к тебе, чем когда мы рядом.

– Знаю.

– Ты говорил, что часто не знаешь, что сказать, но…

– Я всегда знаю, что сказать, – проговорил он. – Всегда. Я просто не могу этого произнести. Когда я с тобой, я словно пьяный. Я пьянею от тебя, а потом я… не знаю. Мне приходится делать шаг назад. И только холодный душ реальности приводит меня в чувство.

– Ты сейчас так красиво говоришь, – тихо сказала я. – Но мне страшно.

– Знаю. И мне тоже страшно.

– Правда?

– Конечно. Я боюсь, что это счастье закончится. Боюсь ранить тебя. Не хочу причинить тебе боль. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Отем. Только и всего. Конец истории.

Мое сердце затрепетало, дыхание участилось.

– Я тоже не хочу причинить тебе боль или просить больше того, что ты можешь дать, но мне хочется, чтобы ты чаще показывал эту часть своей души миру. Я понимаю, родители сильно на тебя давят.

– Ага, – пробормотал Коннор. – Давят.

Я не сумела подавить зевок.

– Тебе стоит поспать, – тут же сказал Коннор.

– Я совершенно потеряла чувство времени. Как будто мама позвонила мне много лет назад, – призналась я. – Спасибо тебе еще раз. И передай мою благодарность Уэстону.

– За что?

– За то, что был со мной в пекарне, за то, что позаботился обо мне, когда я была в панике.

– У него случаются приступы доброты.

Я закрыла глаза, вспоминая недавний сон. Во сне я закрыла глаза и целовалась с Коннором, а когда открыла, на месте Коннора уже был Уэстон.

«Той ночью они оба мне помогли. Они оба важны для меня, но по-разному».

– Коннор?

Он кашлянул, его голос стал еще более хриплым.

– Да?

– Если прогнозы врачей верны и моему папе станет лучше, я сразу вернусь в Бостон. И, если твое приглашение еще в силе, я бы хотела прийти в дом твоих родителей на День благодарения.

– Правда?

– Если ты по-прежнему этого хочешь.

– Это самое важное… для меня. Ты уверена?

– Я никогда не провожу День благодарения на ферме, потому что могу позволить себе только один перелет, и тут Рождество выигрывает.

– Я могу помочь с любым перелетом, Отем.

– Знаю. Но с самым важным ты уже помог. – Я откинулась на спинку качелей. – Жду не дождусь, когда увижу тебя снова.

– Я тоже. Я всегда рядом, если понадоблюсь тебе.

– Это все, что мне нужно.

У меня из глаз снова потекли слезы.

– Не плачь, – нежно прошептал он. – Все будет хорошо.

– Откуда ты знаешь, что я плачу?

Я услышала, как он длинно, медленно выдохнул, словно колебался.

– Я начинаю тебя запоминать, – сказал он. – Не просто твои слова, а то, как ты говоришь. Молчание между словами. Звук, который ты издаешь, задумавшись. Тишину, возникающую, когда ты пытаешься сдержаться.

Я прижала пальцы к губам и напряженно слушала, впитывая каждое слово сердцем.

– Я знаю, что ты плачешь, потому что слышу тебя, – продолжал он. – Я не могу тебя обнять, но очень хочу. Очень сильно.

– Я тоже. Мне нужно ощутить твое прикосновение. – Я плотнее прижала телефон к уху, крепче сжала его пальцами.

– Я не могу обнять тебя и быть рядом с тобой, но я тебя слышу. И я передумал; если тебе нужно поплакать, плачь. Я слушаю. Я приму от тебя все, что нужно. Все, что угодно. Я рядом. Ты можешь все мне отдать. Я могу это принять, я хочу это сделать.

Его слова разбудили что-то скрытое глубоко в моей душе. Я думала, что просто немного поплачу от усталости, но теперь разрыдалась, и слезы капали на телефон одна за другой. Я плакала из страха за отца, потому что ферма с трудом сводила концы с концами. Плакала из чувства благодарности за то, что попала домой, и от желания немедленно оказаться рядом с этим человеком, который сейчас находился в сотнях миль от меня.

Выплакавшись, я сдавленно проговорила:

– Спасибо.

– Постарайся поспать, – хрипло прошептал он. – А если не сможешь уснуть, звони мне. Я буду бодрствовать вместе с тобой.

– Хорошо.

Пауза.

– Отем?

– Я вешаю трубку.

– Хорошо.

Снова молчание, а потом мы разом рассмеялись.

– На этот раз действительно кладу трубку. Спокойной ночи, Коннор.

Снова пауза, а потом:

– Спокойной ночи, Отем.

Глава двадцатая

Уэстон

Я отнял от уха телефон и уставился на него, потрясенный тем, что только что сделал. Что я сделал для нее. Потрясенный правдой, излившейся из моего сердца, и эмоциями, передавшимися от Отем мне.

«Ты хотел сказать, ему».

Коннор таращился на меня широко распахнутыми глазами.

– Старик…

Меня охватило отвращение, по венам побежал холодный, густой ужас, смыв тепло, согревавшее меня во время разговора с Отем.

«У тебя с Отем ничего нет, ты эгоистичный болван. Ты ее обманул…»

– Уэс…

Я моргнул и покачал головой.

– Это было потрясающе, чувак, – продолжал Коннор. – Ты все сказал правильно. Идеально.

– Ага, – пробормотал я. – Идеально.

Коннор нахмурился.

– Не надо.

– Чего не надо?

– Не бери в голову. Подумаешь, большое дело. Когда она заплакала, у меня напрочь выключился мозг. Знаешь, гораздо проще замолчать и обнять девушку, если она расстроена. Это у меня лучше получается. По телефону общаться трудно. Но ты просто отлично подобрал слова и успокоил ее.

«Чтобы она была счастлива. Только ее счастье имеет значение».

Я цеплялся за эту мысль, боролся с ощущением неправильности, возникшим из-за того, что я обманул Отем. Снова.

– Она приедет в Бостон на День благодарения, – проговорил я. Мой грубый акцент выходца из южного района Бостона снова вылез наружу – во время разговора с Отем я тщательно его скрывал. Я так сильно стиснул зубы, что у меня заболела челюсть.

– Спасибо тебе, старик, – сказал Коннор. – Это было потрясно. Ты просто волшебник.

– Ага.

Он склонил голову набок.

– С тобой все в порядке, да?

– Что? Ага. В полном. Просто устал. И ушибы побаливают.

Коннор кивнул.

– Итак. Вернешь мне мой телефон?

Я сообразил, что до сих пор крепко сжимаю в кулаке мобильный.

– Ах, да, точно.

Я нехотя отдал Коннору телефон.

Отдал Коннору Отем.

– Спасибо, чувак.

– Ага, без проблем.

«Никаких проблем, разумеется. Вот только благодаря мне мы оба увязли в этом. Теперь Отем еще больше влюбится в Коннора, а я по уши во лжи, и она меня никогда не простит…»

Всего через неделю Отем, к удивлению Коннора, прилетела обратно и явилась прямиком к нам домой.

– Привет, – тихо сказала она, роняя сумку на пол.

– Привет, – ответил Коннор.

Они начали целоваться прямо у двери, а потом Коннор увел ее к себе в комнату.

«Она никогда не узнает. Никогда».

Я пошел бегать. Мчался все быстрее и быстрее, пока совершенно не выбился из сил. Безуспешно пытался выжечь чувства к Отем, глубоко проросшие в сердце, пытался убедить себя, что мне достаточно их счастья. Ведь я любил их обоих больше, чем кого бы то ни было на свете.

Два моих любимых человека.

Часть IV

Ноябрь

Глава двадцать первая

Отем

В пятницу, накануне Дня благодарения, я пришла в «Белый султан» за чеком на зарплату. Впервые я боялась дня получки. Полученной суммы не хватит, чтобы вытащить меня из финансовой ямы, образовавшейся в моем бюджете из-за десяти дней, проведенных в Небраске.

Папу выписали из больницы, и мама разместила его в комнате на первом этаже. Там имелась отдельная ванная, так что ему не придется подниматься по лестнице. Он настаивал, чтобы я сразу вернулась в Массачусетс, дабы не отставать в учебе и не пропускать работу. Мне очень не хотелось уезжать. Папа все еще выглядел страшно бледным и худым. Дела на ферме шли плохо и с каждым днем становились все хуже и хуже, особенно теперь, когда отец лежал в постели.

– Здесь ты ничего не сделаешь, – уговаривал меня папа. – Если хочешь помочь, возвращайся в колледж. Достигни своей мечты.

– Я уже не знаю, в чем эта мечта заключается, папочка, – вздохнула я.

– Ты поймешь со временем, и когда это случится, ты удивишься, что не замечала очевидного прежде, ведь ответ все это время был у тебя под носом.

В кафе-пекарне я увидела Уэстона – он сидел на своем обычном месте в углу, обложившись учебниками. Он что-то быстро записывал в тетрадь: губы плотно сжаты, взгляд прикован к листу бумаги. Я поздоровалась с Филом, зашла в заднюю комнату за зарплатой, потом снова выскользнула в зал и поскорее разорвала конверт, торопясь встретиться лицом к лицу с неизбежным.

Увидев проставленную в чеке сумму, я замерла, приоткрыв рот, на глаза навернулись слезы – на пятьсот долларов больше, чем положено.

«Господи, Эдмон…»

– Ты в порядке?

Сидевший за столом Уэстон смотрел на меня в упор, на его лице было написано беспокойство. Я вытерла слезу и села на стул напротив него, положив чек на стол.

– Доброта Эдмона выбивает меня из колеи. Он выдал мне премию в честь Дня благодарения. – Я пальцами изобразила в воздухе кавычки. – Вот только это никакой не бонус. Эдмон хочет возместить мне деньги, которые я потеряла, отправившись в Небраску.

– Вполне в духе Эдмона. Но ты не любишь становиться объектом благотворительности, – заметил Уэстон.

Я покачала головой.

– Гордость – странная вещь. Если бы человек, который мне небезразличен, попал в беду, я бы не задумываясь дала ему денег. Почему же так трудно принять помощь?

Уэстон кивнул.

– Ага, мне это знакомо. Но ты справишься? – Он указал на конверт. – С деньгами у тебя все будет в порядке?

– Не знаю. – От страха меня начало подташнивать. – Я действительно не знаю, смогу ли остаться в колледже. И вообще, нужно ли мне дальше учиться. Моя семья так страдает, что я чувствую себя эгоисткой. Я чувствую, что ничем не могу им помочь, вдобавок я так далеко от них.

– Насколько все плохо? – спросил он.

– Не блестяще. Еще до сердечного приступа папа испытывал недостаток в рабочих руках. Вероятно, он сам работал на износ, чтобы восполнить нехватку рабочих, а ведь сейчас посевная. Это самый важный сезон в году, и мой брат говорит, что мы должны банку деньги по старой ссуде. Папе придется продать часть земли, чтобы погасить долг.

Лицо Уэстона стало задумчивым, он кивнул. Этот парень все замечал и ничего не упускал.

«Его блестящий ум…»

Я выдохнула и помахала рукой.

– Вообще-то я ненавижу разговоры о деньгах. Мне казалось, спортивный сезон закончился. Что такой бегун, как ты, делает в подобном месте?

– Лучшие углеводы в городе.

Я рассмеялась и указала на лежавшие на тарелке хлебные корки, оставшиеся от сэндвича Уэстона.

– Ты будешь это есть?

– Угощайся.

Я откусила кусок хрустящего хлеба.

– Углеводы я могу себе позволить. А вот деньги принимать тяжело.

– Так всегда, – заметил Уэстон.

Я снова засмеялась и указала на его учебники.

– Я тебя отвлекаю?

– Я в порядке, – сказал Уэстон, глядя на меня с теплотой. – А ты?

– Не особенно. В довершение всего я паникую из-за учебы и из-за проекта для Гарварда. – Я пригладила волосы, перебросила длинные пряди за спину. – Я просто тону. Если я не доберу баллов, у меня возникнут проблемы уже сейчас, а о Гарварде вообще придется забыть.

Уэстон кивнул.

– Я получил стипендию от НССА, и ее хватало только до этого года. Мне удалось растянуть ее на текущий год, потому что родители Коннора платят за жилье. А вот следующий год?

Он пожал плечами.

– Кредит на учебу? – предположила я.

– Не хочу вешать на себя еще и этот долг. Моя мать всю жизнь живет в долг. Подобная перспектива пугает меня до икоты. Вот, подумываю, не записаться ли в армейский резерв.

Я откинулась на спинку стула.

– Армия. Ты серьезно? Ситуация в Сирии сейчас очень обострилась, да и война в Афганистане, похоже, никогда не закончится.

– Это же просто резерв, – заметил Уэстон. – Один выходной в месяц.

– А если он совпадет с соревнованиями?

Он снова пожал плечами.

– Самое главное – мне нужно позаботиться о матери и сестрах, а чтобы это сделать, мне нужен диплом и приличная работа.

«Мать и сестры. Ни слова об отце. Уэстон никогда не говорит о своем отце».

– Мне так хочется познакомиться с твоей семьей, с нетерпением жду этих выходных, – сказала я.

– Лучше морально подготовься, – посоветовал мне Уэстон. – Ты буквально окажешься в одном из фильмов Марка Уолберга.

Я засмеялась.

– Кажется, Коннор ужасно нервничает из-за этого дня. Родители и впрямь так сильно на него давят?

– В глубине души Дрейки хорошие люди, – ответил Уэстон. – Они хотят, чтобы Коннор был лучше, просто не понимают, что для этого ему не обязательно заниматься отцовским бизнесом, политикой и учиться в колледже.

Я кивнула.

– Думаю, он был бы счастливее, открыв свой спортбар.

– У него бы отлично получилось. – Уэстон постукивал по бумаге шариковой ручкой. – По крайней мере, диплом экономиста ему в этом поможет, даже если он и не желает с головой погружаться в науку.

– Могу я задать тебе вопрос?

– Конечно.

– А ты сам хочешь посвятить свою жизнь экономике? Уолл-стрит?

– Почему бы и нет? – медленно проговорил он.

– Не знаю. – Я улыбнулась и посмотрела на него с прищуром. – С одной стороны, мне кажется, что ты не создан для работы с цифрами и деньгами. С другой стороны, я думаю, из тебя получился бы отличный, беспощадный стервятник с Уолл-стрит.

Сначала у него округлились глаза, потом его улыбка стала шире – искренняя улыбка, лишенная иронии или язвительности. Она становилась все шире, и в итоге Уэстон засмеялся своим низким голосом. Смешок получился очень сексуальный.

– Смейся сколько хочешь, – усмехнулась я. – Должна сказать, сейчас я немного горжусь собой.

Его смех перешел в фырканье.

– Не знаю, какой титул мне нравится больше: Амхерстская Задница или Стервятник с Уолл-стрит.

Я состроила рожицу.

– Мне не нравится это прозвище «Амхерстская Задница». Откуда оно взялось?

– По большей части благодаря другим бегунам.

– Это потому, что ты не даешь им возможности узнать тебя получше. У тебя, как и у всех людей, есть скрытые хорошие качества, хоть ты и считаешь, что чувства похожи на миндалевидные железы.

Уэстон нахмурился.

– Когда я такое говорил?

– В день, когда мы познакомились в библиотеке. Ты сказал, что чувства – как миндалевидные железы, пользы от них нет, но они могут стать источником дискомфорта, и лучше бы их удалить.

– Я действительно так сказал.

– Ты по-прежнему так думаешь?

Он посмотрел на меня своими океанскими глазами.

– Больше, чем когда бы то ни было.

Атмосфера за столиком вдруг накалилась, расстояние между нами словно сократилось с нескольких футов до нескольких дюймов. В памяти всплыл сон, приснившийся мне в Небраске, про то, как я целовала Коннора, а открыв глаза, увидела Уэстона…

Я кашлянула и отвела взгляд, хотя какая-то часть меня хотела оказаться ближе к Уэстону и узнать больше.

– Что? – мягко спросил он.

– Я не могу тебя раскусить, Уэстон Тёрнер.

– Почему ты всегда зовешь меня Уэстоном, а не Уэсом?

Я пожала плечами.

– Уэс – это, вообще-то, сокращение от «Уэсли». А имя «Уэстон» уникально.

– Только ты так меня называешь.

– Тогда я, видимо, тоже уникальна.

Едва заметная улыбка тронула его губы.

– Так и есть.

– Можно я воспользуюсь своим уникальным статусом и задам еще один, более личный вопрос?

– Спрашивай смело. Только учти, я могу воспользоваться своим статусом Амхерстской Задницы и уклониться от ответа.

– Где твой отец?

Уэстон стиснул зубы, в сине-зеленых глазах промелькнул гнев, но так же быстро исчез.

– А это, – проговорил он, – вопрос на миллион долларов.

– Ты не знаешь?

– Он свалил, когда мне было семь.

– Он просто… ушел?

– Пытался сбежать потихоньку, как последний трус. Ему не хватило смелости предварительно объясниться с моей мамой или посмотреть в глаза мне и моим сестрам и сказать, что он нас бросает. Но мы его поймали.

Мои глаза округлились.

– Поймали?

– Ма и я, – пояснил Уэстон. – Я был в школе, у меня подскочила температура, и Ма забрала меня с уроков. Когда мы вернулись домой, отец как раз грузил чемоданы в машину.

– О боже. – Я взяла его за руку. – Уэстон… Что же вы сделали?

Он пожал плечами – получилось резкое, рваное движение.

– Он уехал, не сказав мне ни слова, и я за ним гнался.

– Гнался.

Он кивнул.

– Я бежал за машиной, но он так и не остановился.

Я откинулась на спинку стула.

– Боже. Мне так жаль.

– Ага. Вот так.

Мое сердце разрывалось от боли; теперь мозаика по имени Уэстон Тёрнер полностью сложилась. Он не моральный урод, а брошенный, поставленный в тупик ребенок, который вырос, но до сих пор гонится за той машиной.

– Наверное, тебе было очень тяжело жить и не знать, почему он ушел, – сказала я.

– Мне плевать, почему он так поступил, – ответил Уэстон. – Мне неинтересно, почему он оказался такой слабой, трусливой пародией на мужчину. К тому же за минувшие годы я придумал для него миллион других оскорблений. Легко ответить на вопрос «почему». Гораздо труднее было понять, как жить теперь.

– Что ты имеешь в виду?

Одно долгое мгновение Уэстон смотрел на меня.

– Он бросил мою мать, не заплатив аренду за дом, а она работала в парикмахерской и другого дохода не имела. Он бросил ее с тремя детьми на руках. «Что теперь?» Этот вопрос довлел над нами годами. «Что теперь?»

Я подалась вперед, напряженно ловя каждое слово; никогда еще я не слышала от Уэстона таких длинных речей. Он говорил тихим, напряженным голосом, его акцент стал заметнее, он словно забыл, где находится, забыл про меня и погрузился в воспоминания о событиях своего детства.

– С кем мне поговорить, если я влюблюсь в девушку? – продолжал он. – Кто научит меня бриться или водить машину? Каждую ночь Ма льет слезы, а потом начинает пить слишком много пива, так что же я могу сделать? Мои сестры бросают школу и идут работать, заводят отношения с какими-то неудачниками, потому что считают, что так и положено и никого получше они не найдут. Для них это цикл, а для меня маятник. Мое детство болталось между «Что теперь?» и «Что я сделал не так?».

Его длинные пальцы поигрывали ручкой, так что та задевала стену, и на ней оставались черточки.

– Ты не сделал ничего плохого, – проговорила я, с трудом сглотнув ком в горле. – Ты был маленьким мальчиком. В случившемся не было твоей вины.

Уэстон поднял глаза и посмотрел на меня почти с улыбкой.

– Иногда это тяжелее принять, чем деньги. – Он выронил ручку, прижал костяшки одной руки к ладони другой и похрустел суставами. – В общем, такова моя печальная история, у всех такие есть.

По сравнению с его рассказом моя история была просто волшебной сказкой. Я попробовала представить, что папа бросил бы маму, Трэвиса и меня, не сказав ни слова, ничего не объяснив. Я бы тоже винила себя, искала защиты, строила внутренние стены, чтобы отгородиться от чувств, чтобы больше никогда не испытывать такой боли. Родители дарят своим детям любовь, не прося ничего взамен, а отец Уэстона нарушил это великое правило.

«Не удивительно, что Уэстон сердит, – подумала я. – Не удивительно, что он отгораживается от людей, не хочет ни с кем сближаться». Мне на ум пришло старое выражение: «Мы принимаем любовь, если верим, что заслуживаем ее». Мне стало горько и обидно за Уэстона.

– Не важно, – сказал он. – Я не хотел вываливать на тебя все это.

– Я сама тебя попросила.

Уэстон снова посмотрел на меня, и в свете ламп его сине-зеленые глаза мерцали, как океанские глубины.

– У всех есть скелеты в шкафу. Жизнь Коннора не становится проще от наличия денег и обоих родителей. Наоборот, на него оказывается двойное давление. А на мне лежит ответственность за мать и сестер.

– Раз ты берешь на себя ответственность, значит, никакой ты не моральный урод.

– Я знаю, но…

– Что «но»?

– Ничего. Все просто. Я злюсь на своего отца и не знаю, как этого избежать.

Я потянулась через стол и накрыла его руку своей, потому что не знала, что сказать, как ему помочь. Я могла только взять его за руку.

Наши взгляды встретились, сине-зеленые глаза Уэстона потеплели, потом он посмотрел на наши соединенные руки, лежащие на столе. Его длинные пальцы охватывали мою ладонь, большой палец скользил по моей коже. В моем сне он большим пальцем гладил меня по щеке…

У меня часто забилось сердце, и я тяжело сглотнула.

– Уэстон…

Тут за окнами пекарни пронзительно засвистел ветер, его порыв принес и прилепил к стеклу газету, а потом унес прочь, в холодные объятия надвигающейся зимы. Уэстон замер и убрал руку.

– На улице холодно, – сказал он. – Как ты будешь добираться домой?

– Мы с Коннором должны были встретиться. – Я посмотрела на свои наручные часы. – Пять минут назад. Мы хотели пойти куда-нибудь поесть. Хочешь с нами?

– Нет, спасибо.

Я прикусила губу, не желая оставлять Уэстона одного. Мне хотелось снова взять его за руку или обнять. Он, конечно, уже взрослый, но у меня перед глазами стоял маленький мальчик на пустой улице, глядевший вслед уехавшему отцу.

«Я хочу снова его коснуться».

Эта мысль казалась одновременно ужасно неправильной и в то же время правильной. Я попыталась придумать, что бы такое сказать, желательно нейтральное.

– Ты уверен? Я слышала, твоя машина сломалась.

– Сломалась, – подтвердил Уэстон. – Но Коннор и один его приятель отогнали ее в ремонтную мастерскую, и, пока я был на занятиях в понедельник, ее починили.

У меня в груди потеплело, я испытала что-то вроде облегчения.

– Типичное поведение для Коннора, – проговорила я. – У него великодушное сердце.

Уэстон кивнул и начал быстро убирать свои вещи в сумку.

– На следующей неделе, когда ты познакомишься с его родителями, с твоей стороны было бы очень уместно сказать им об этом.

– Непременно скажу.

– Помяни черта, – пробормотал Уэстон и кивнул на дверь.

Вместе с порывом холодного ветра в пекарню влетел Коннор и быстро оглядел столики.

Увидев меня, он улыбнулся шире, но, когда заметил Уэстона, улыбка исчезла с его лица.

– Привет, – сказал Коннор. – Как дела?

Я встала и обняла его за шею.

– А мы как раз говорили о тебе.

– Вот как? – Он быстро меня поцеловал, не сводя глаз с Уэстона.

Уэстон тоже встал.

– Я как раз собирался уходить.

– Мы направляемся в «Боко 6», – сообщил Коннор. – Ты голоден?

– Не-а, мне и так хорошо. – Уэстон закинул сумку на плечо. – Увидимся дома.

– Пока, Уэстон, – сказала я.

– Ага.

Он толкнул входную дверь. Коннор, нахмурившись, наблюдал, как его лучший друг уходит. Я погладила его по голове – этой самой рукой я совсем недавно касалась руки Уэстона.

– Все хорошо? – спросила я, чувствуя себя лгуньей. Обманщицей. Изменщицей.

«Я просто утешала Уэстона, только и всего».

Коннор моргнул и посмотрел на меня.

– Думаю, да. Просто я нервничаю из-за Дня благодарения. Немного растерян.

– Не волнуйся. Я вот, например, с нетерпением жду этого дня.

– Тогда я передумал. – Он улыбнулся своей счастливой улыбкой, крепко обнял меня, и мы поцеловались. – Все просто прекрасно.

«Все прекрасно», – подумала я, когда мы вышли из пекарни прямо в объятия холодного ноябрьского ветра. Коннор обнимал меня за плечи сильными руками, его тело согревало меня. Я смотрела, как Уэстон идет к своей машине и садится в нее. Один.

«Все хорошо. Правда?»

Глава двадцать вторая

Уэстон

В среду вечером мы отправились в Бостон на «Хэллкете» Коннора, предварительно загрузив в багажник вещи, которых должно было хватить трем людям на четыре дня. Отем ехала на переднем пассажирском сиденье. Я устроился сзади, вставил в уши наушники и включил музыку, чтобы не слышать, о чем будет щебетать сладкая парочка. Мне было невыносимо видеть их соединенные руки, покоящиеся на автомобильной консоли.

Коннор весь издергался. Отем изо всех сил пыталась его успокоить, но я гадал, не жалеет ли она о том, что отправилась с нами, вместо того чтобы провести День благодарения вместе с собственным отцом.

Наконец мы подъехали к резиденции Дрейков, роскошному особняку, расположившемуся на Дартмут-стрит. Коннор заглушил мотор и, прищурившись, поглядел на дом.

– Чувствую себя так, словно вот-вот предстану перед судом, – пожаловался он. – Вещественное доказательство номер один, – добавил он, кивая на серебристый «Ягуар», припаркованный перед домом. – Джефферсон уже здесь.

Отем потрепала его по плечу, погладила по голове.

– Мне жаль, что ты так переживаешь.

Коннор вымученно улыбнулся.

– Не-а, мне нужно хорошенько испугаться. Моим родителям это понравится.

Отем ничего не сказала, но я почти прочитал ее мысли, видя, как она поджала губы.

«Коннор печется о себе и совершенно не думает о том, понравится ли Отем его родителям».

Коннор набрал нужную комбинацию цифр на панели, чтобы открыть кодовый замок, и распахнул дверь.

– Оставь надежду, всяк сюда входящий, – произнес он.

Дом гудел от разговоров и смеха. В воздухе витали ароматы свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, тушенных в соусе овощей.

– Ух ты, как красиво, – проговорила Отем. Она завертела головой, и оборка на вороте ее простого синего платья шевельнулась, погладив белую шею. Девушка запрокинула голову, посмотрела на хрустальную люстру, висящую высоко под потолком, и из ее пучка высвободилась прядь волос, упав на чистый лоб. Отем поправила висевшую на плече сумочку. – Вот теперь уже я нервничаю.

Из гостиной появилась мать Коннора и приветствовала нас словами:

– Здравствуйте, мои дорогие.

Сенатор Виктория Дрейк очень эффектно выглядела в бледно-бежевом брючном костюме, на шее у нее поблескивала нитка жемчуга. Волосы она распустила, хотя на службу неизменно ходила со строгим пучком. Она излучала рафинированную элегантность и материнское тепло, однако ее глаза смотрели цепко. Эта женщина писала законы штата Массачусетс, а также диктовала правила семейства Дрейк.

– Привет, мама, – пробормотал Коннор.

Виктория обняла сына, сжала его лицо в ладонях и несколько секунд рассматривала, потом повернулась ко мне.

– Счастлива наконец-то увидеть тебя, Уэстон, – сказала она. – Выглядишь как никогда красивым.

– Спасибо, миссис Дрейк. – Я чмокнул ее в щеку, и меня окатило легкое облачко ее духов и аромат косметики.

– А ты, наверное, Отем. – Виктория протянула девушке руку, и они обменялись рукопожатием. – Как я рада с тобой познакомиться.

– Я тоже очень рада знакомству, миссис Дрейк, – сказала Отем, потом прикусила губу. – Или мне следует обращаться к вам «сенатор»?

– Прошу тебя, зови меня Викторией.

Я усмехнулся. Миссис Дрейк годами просила, чтобы я называл ее по имени, но это было совершенно невозможно. Стоило только посмотреть на мать Коннора, и сразу становилось ясно: она – человек известный, на голову выше нас, простых смертных. Она обращалась с окружающими гораздо теплее, чем мистер Дрейк, но все равно внушала трепет. Если Отем когда-нибудь по доброй воле захочет обращаться к матери Коннора просто «Виктория», я съем свои шорты.

– Коннор говорит, ты подала прошение в Гарвард, чтобы тебе разрешили выбрать свою специализацию? – спросила миссис Дрейк.

– Я собираюсь подавать прошение, – ответила Отем. – Пока что работаю над проектом.

– Старший брат Коннора, Джефферсон, этой весной заканчивает Гарвардскую школу бизнеса.

– Я слышала, – сказала Отем, быстро взглянула на Коннора, и ее улыбка стала слегка натянутой. – Это большое достижение.

– Мы так им гордимся. – Миссис Дрейк повела нас в глубь дома. – Идемте. Все уже в сборе, ждем лишь твоих мать и сестер, Уэс. Миранда позвонила и сказала, что они приедут только завтра.

– Шоу Уолберга откладывается до завтра, – прошептал я на ухо Отем.

Она хитро улыбнулась.

– Какая жалость.

Она произнесла это, очень точно воспроизведя акцент моей матери, и я едва сдержал смех.

«Боже, ох уж эта девчонка».

Мы переместились в богато обставленную гостиную, прошли мимо столиков из полированного красного дерева со стеклянными столешницами. В камине полыхал огонь.

Мистер Дрейк и старший брат Коннора расположились в креслах рядом с какой-то высокой блондинкой, одетой в идеально сидящие на ней брюки и кашемировый свитер. Идеальная прическа, волосок к волоску. Любой режиссер какой-нибудь мрачной антиутопии с удовольствием взял бы такую женщину на главную роль.

Я посмотрел на Отем – невысокая и хрупкая, она тем не менее держалась уверенно в этом огромном, роскошном пространстве, на ее губах играла искренняя улыбка.

«Она просто идеальна, черт возьми».

Представители мужской половины семейства Дрейк обменялись рукопожатиями и приветствиями.

– Папа, это моя девушка, Отем Колдуэлл, – сказал Коннор.

Аллен Дрейк коротко кивнул Отем.

– Очень приятно.

– Благодарю за ваше приглашение, мистер Дрейк, – ответила Отем.

– Привет, Уэс! – воскликнул Джефферсон, подходя и пожимая мне руку, несколько сильнее, чем требовалось. – Рад снова тебя видеть. Это моя невеста, Кассандра Мэллой.

Пока все знакомились, миссис Дрейк подала знак официантке, облаченной в белую блузу и фартук, которая держала в руках поднос с маленькими тарталетками.

– Мы уже поужинали, но вы успели как раз к десерту, и, пожалуйста, угощайтесь напитками.

– Отем, тебе чего-нибудь налить? – предложил Коннор.

– Нет, спасибо, – отказалась девушка.

– Уэс?

– Нет, спасибо, – сказал я.

Чутье подсказывало мне, что не стоит оставлять Отем одну; между тем Джефферсон уже предложил ей сесть рядом с собой и Кассандрой.

Я хлопнул Коннора по плечу, но тот уже направился к стеклянному столику, уставленному бутылками с дорогой выпивкой. Отем опустилась в кресло с высокой спинкой, стоявшее возле камина, а я встал рядом, опершись на подлокотник. Внешне спокоен, за пазухой прячу пулемет.

Сенатор вышла из комнаты, чтобы сделать телефонный звонок. Мистер Дрейк встал возле камина, положив руку на каминную полку, его лицо по обыкновению было мрачным и спокойным.

– Скажи-ка, Отем, – проговорила Кассандра, – Виктория рассказывала, что ты собираешься в Гарвард?

– Верно.

– И что именно ты изучаешь?

– Социальную антропологию, – ответила Отем.

– Не знал, что в Гарварде есть факультет социальной антропологии, – заметил Джефферсон, закидывая ногу на ногу.

– Такого факультета в Гарварде нет, – сказала Отем. – Я буду подавать прошение на факультет антропологии, чтобы мне разрешили специализироваться на самостоятельно выбранной теме – я хочу сосредоточиться на области социально-ответственных реформ.

Джефферсон надул губы, делая вид, что впечатлен, однако вид у него был снисходительный.

– И какая же область, по-твоему, требует реформ?

Отем сложила руки на коленях; к нам вернулся Коннор с бокалом в руках – он плеснул себе чуть ли не полстакана виски.

– Я еще думаю над этим вопросом, – ответила Отем. – Многие области нашей жизни требуют внимания. Влияние роста населения на окружающую среду, проявления расизма на разных экономических уровнях, права инвалидов и городское планирование.

– Итак, в наших рядах появился борец с социальной несправедливостью. – Джефферсон оглядел своих зрителей, дабы убедиться, что они разделяют его веселье.

Я стиснул зубы, уязвленный его покровительственным тоном, но расслабился, когда Отем сказала:

– Да, так и есть. – Она говорила спокойно и негромко, глядела уверенно. – Масштабные социальные изменения по большей части начинаются с микропротестов или мятежей, с воинов, которые отстаивают свое мнение. Роза Паркс, сидящая на переднем сиденье автобуса – наиболее известный пример. Движение «Я тоже» – современная параллель ее поступка.

Кассандра пригубила вино.

– Я бы сказала, в общих чертах. Не так ли?

Джефферсон фыркнул.

– В самом деле. Нельзя же сравнивать движение борцов за гражданские права с хэштегом в Твиттере.

– Думаю, тут можно поспорить в пользу того, что у этих двух явлений есть много общего, – сказала Отем напряженным голосом. – Как действия миссис Паркс стали катализатором для движения за права чернокожих граждан, так и движение «Я тоже» открыло путь множеству женщин – и мужчин, – пожелавших заявить о плохом обращении, которому они зачастую подвергались в среде, где сексуальные посягательства считались чем-то само собой разумеющимся. Впервые мы видим реальные последствия посягательств на права граждан, совершенных людьми богатыми и влиятельными, и жертвы хотят, чтобы их голоса были услышаны. Моя цель – стать одним из голосов, требующих правосудия, и если это делает меня борцом за социальную справедливость, то так тому и быть.

Я покачался на пятках.

«Получите, самодовольные снобы».

Коннор нервно глянул на отца – тот внимательно разглядывал свой коктейль. В комнате воцарилось молчание, словно все ждали, на чью сторону встанет мистер Дрейк, точно судья, выносящий финальный вердикт.

Мистер Дрейк задумчиво поджал губы, потом сказал:

– Джефферсон, что случилось с твоим другом, Реджинальдом? Он показался мне хорошим человеком. Почему в последнее время мы о нем почти не слышим?

Джефферсон ответил на вопрос, словно резкая смена темы – это совершенно нормально. Впрочем, в доме Дрейков так и было: если владыке и господину не нравилась тема разговора, он ее просто менял.

Я подошел к буфету с выпивкой и достал из маленького холодильника бутылку пива. Отем встала с кресла и присоединилась ко мне.

– Мило поболтали, да? – спросил я.

– Кому же не понравится хорошая доза снисходительности? – Она кивнула на бар. – Дай мне тоже, пожалуйста, будь добр.

– Уверена, что это хорошая идея? Мне казалось, два стакана грушевого сидра – твой потолок.

– Мне нужен алкоголь, иначе я не переживу этот вечер.

Я открыл для нее бутылку, и мы чокнулись.

– Мне нравится миссис Дрейк, – сказала Отем. – А вот мистера Дрейка я пока не раскусила.

Я кивнул на Джефферсона и Кассандру, чинно сидевших у ног мистера Дрейка.

– Что думаешь про командора и Яснораду[11]?

Отем, как раз делавшая глоток, чуть не подавилась.

– О боже, Уэстон. Как тебе не стыдно. – Однако тут же прошептала: – Их служанка, должно быть, осталась ждать в машине.

Я усмехнулся и глотнул пива.

– Надеюсь, они хотя бы оставили окно приоткрытым.

Отем рассмеялась, потом крепко сжала губы.

– Ты просто невозможен.

– Знаю, – ответил я. – Но посмотри, они же идеально друг другу подходят, просто жутко делается. Интересно, они познакомились в Интернете, на сайте знакомств?

«Привет, меня зовут Кассандра, одно из моих хобби – сидеть на крыльце со стаканом белого вина и делать украшения из костей мелких животных».

Отем толкнула меня локтем, кусая губы, чтобы не расхохотаться.

– Уэстон, т-с-с-с!

– А он любит рыбалку, греблю и ведет дневник, в который ежедневно записывает все свои горести.

Отем покачала головой, не в силах говорить.

– Только представь, каких прекрасных детей будет растить их няня.

Отем уткнулась лбом мне в плечо, сотрясаясь от смеха. Я подавил порыв обнять ее.

– Все, тайм-аут, – проговорила девушка, переводя дух. Она отдала мне свою бутылку пива и вытерла глаза салфеткой. – Спасибо, мне это было нужно.

– Обращайся в любое время.

Светло-карие глаза Отем все еще сияли, в них блестели выступившие от смеха слезы, когда Коннор что-то сказал своим родным и подошел к нам. Отем обняла его за талию.

– Ну, как ты, держишься? – тихо спросила она. – Выглядишь уставшим.

– Все просто отлично. – Коннор тоже ее обнял. – Ты просто великолепна. Разве она не прекрасно держалась? Мне так нравится, что ты можешь за себя постоять. Думаю, ты произвела впечатление на моего отца. Джефферсон и Кассандра порой бывают довольно чопорными.

– Совсем чуть-чуть, – пробормотал я.

– Мне не показалось, что твой отец впечатлен, – тихо сказала Отем. – Он едва взглянул в мою сторону.

– Разве ты можешь не понравиться? – возразил Коннор, повышая голос. Выпитый виски развязал ему язык.

К нам присоединилась Виктория Дрейк.

– Я велела отнести вещи Отем в твою комнату, Коннор. Уэс, гостевая комната для тебя готова.

– Спасибо, миссис Дрейк.

Она посмотрела на меня, нахмурившись.

– Ты тоже мог привезти с собой гостью, Уэс. Я даже не подумала спросить, не встречаешься ли ты с кем-то?..

– Не о чем волноваться. – Я сунул руки в карманы, чувствуя на себе взгляд Отем. – Ваша компания для меня самая желанная.

Миссис Дрейк состроила гримаску и хлопнула меня по руке.

– Ну, разве ты не душка? Тогда спокойной ночи. Завтрак в девять утра, обед в час.

Я смотрел, как Коннор с Отем уходят наверх, потом проскользнул в свою комнату на первом этаже.

Я лежал в кровати и смотрел в потолок. Где-то надо мной Отем сейчас, наверное, уютно устроилась в объятиях Коннора, и тот засыпает, убаюканный ее дыханием, а может, уже заснул…

«Или же они прямо сейчас занимаются любовью»,

– Тебе некого винить, кроме себя самого, – проворчал я в темноту, потом завернулся в холодные простыни и в молчание.

* * *

Назавтра, около часа дня, в особняк Дрейков нагрянула моя мать.

– А это, должно быть, девушка Коннора! – воскликнула Миранда с порога и тут же обняла Отем, потом отстранилась, придерживая девушку за плечи, и посмотрела ей в лицо. – Боже мой, да она просто ангел. Только взгляните на это личико!

– Ладно тебе, Ма, – сказал я, чувствуя, как пылают щеки.

– Разве я не права? Она ангел!

– Спасибо, миссис Тёрнер, – поблагодарила Отем. Улыбалась она в сто раз расслабленнее, чем во время знакомства с Дрейками. – Очень рада с вами встретиться.

Ма покачала головой.

– Ангелочек. – Она повернулась ко мне. – Почему ты не можешь найти себе такую же девушку? – Она потрепала Отем по щеке. – Красавица. Надеюсь, Коннор хорошо к тебе относится.

– Стараюсь изо всех сил, – пробормотал Коннор, глядя то на меня, то на Ма.

«Мы все стараемся».

– Это Пол Уинфилд, – продолжала Ма. – Он носится со мной, как с королевой, на случай, если вам интересно.

– Делаю, что могу, – проговорил Пол и подмигнул. – Очень рад знакомству, Отем.

– А где же Ким и Фелиция?

Ма перекрестилась.

– Не напоминай мне об этих двух вертушках. «Внезапно» выясняется, что у нас запланированы другие встречи. «Внезапно» у нас такое плотное расписание, но мы не потрудились сообщить об этом матери. – Она повернулась к вошедшей в прихожую миссис Дрейк. – Мне так жаль, Виктория. Эти девчонки творят что хотят, приходят и уходят, когда им вздумается. Не знаю, что и сказать. Понятия не имею, где они окажутся в следующую секунду. Просто балаган какой-то.

– Они уже взрослые женщины и могут сами принимать решения, – примирительно сказала Виктория. – Я рада, что ты приехала. – Они с моей матерью поцеловали друг друга в щеку. – А вы, наверное, Пол.

Пол протянул ей руку.

– Спасибо…

– Не нужно стесняться! – воскликнула Ма. – Пол Уинфилд, это Виктория Дрейк. Они с Алленом – словно вторые родители для моего Уэса. Не представляю, что бы я без них делала, ведь в детстве мой сын был просто ужасный уличный сорванец, то и дело встревал в драки.

Я возвел глаза к потолку, как будто оттуда на меня могло снизойти терпение.

– Уэс всегда был лучшим другом Коннора, мой сын всегда мог на него рассчитывать, – подхватила миссис Дрейк. – Мы так рады, что вы оба вошли в нашу семью.

– Ну вот, – провозгласила Ма, утирая слезы платком, который ей предусмотрительно подал Пол. – Не прошло и пяти минут, как я уже плачу из чувства благодарности. Пол, я говорила тебе, что Миранда – настоящее сокровище?

– Думаю, обед уже почти готов, – сказала миссис Дрейк. В дверях появился один из поваров и кивнул ей. – Поправка: обед готов.

Мы собрались за длинным столом Дрейков в помпезной столовой; стулья и сервировку, предназначенные для Кимберли и Фелиции, уже оперативно убрали. На одном конце стола расположился мистер Дрейк, на другом – миссис Дрейк. Отем и Коннор сели с одной стороны, рядом с моей матерью и Полом; Джефферсон, Кассандра и я сидели с другой стороны. Миссис Дрейк предложила всем взяться за руки, и мистер Дрейк прочел подобающую случаю молитву.

– Это было чудесно, дорогой, – сказала миссис Дрейк, когда он закончил. – А теперь, прошу, наслаждайтесь угощением, дорогие гости.

– Подождите, подождите, подождите! – запротестовала Ма.

Я весь напрягся.

– Думаю, нам всем следует сказать, за что мы благодарны. Хорошо, я начну. О, нет-нет, я передумала. Хочу высказаться последней, потому что моя благодарность будет самая длинная. Уэс, детка, почему бы тебе не начать?

Я вдохнул и выдохнул, стараясь не смотреть на Коннора – он обязательно принялся бы меня смешить. Мой взгляд остановился на Отем.

«Я благодарен за ее улыбку,

Хоть она предназначена и не мне».

Я кашлянул.

– Я благодарен за то, что все мы собрались здесь вместе, и спасибо мистеру и миссис Дрейк за то, что они нас пригласили.

«Красноречие – твое второе имя, Уэс Тёрнер».

Ма фыркнула.

– Не мог покрасивее сказать? Вспомнить только все те чудесные слова, которые ты пи…

– Эй, Коннор, почему бы тебе не продолжить? – сказал я. Громко.

– Да, ага, конечно. – Коннор поерзал на стуле.

Он повернулся к Отем и взял ее за руку.

– Я благодарен за то, что эта потрясающая девушка рядом со мной. Спасибо, что ты рядом.

Он наклонился и нежно ее поцеловал.

– Я тоже благодарна за то, что я с тобой. И за то, что я здесь, со всеми вами. – Отем обвела взглядом всех собравшихся за столом, потом снова поглядела на Коннора. – Я благодарна, что ты не сдался, когда я твердила, что слишком занята, что у меня разбито сердце. Я благодарна за твое чувство юмора, которое выручает меня, если мне хочется смеяться, и за твои стихи, от которых мне порой хочется плакать.

– Стихи? – переспросила Ма. – С каких это пор ты пишешь стихи, малыш Коннор?

Мои руки под столом сжались в кулаки.

– Это мое хобби, балуюсь на досуге, – сказал Коннор.

Мистер и миссис Дрейк обменялись взглядами, значения которых я не понял.

– Вот что гуманитарный колледж делает с человеком, – протянул Джефферсон и подмигнул. – Ты еще играешь в бейсбол или теперь это для тебя слишком суровый спорт?

– Оказывается, Коннор пишет чудесные стихи, – напряженно проговорила Отем, выпрямляя спину. – Думаю, многие проблемы в этой стране разрешились бы, если бы мужчины смело выражали свои чувства, а не подавляли свои эмоции, пытаясь демонстрировать маскулинность и силу.

– Ну уж, ну уж, – усмехнулся Пол, поднимая бокал.

Отем погладила Коннора по щеке тыльной стороной ладони.

– Надеюсь, ты никогда не бросишь писать стихи.

– Не брошу, – ответил он и кашлянул, глядя куда угодно, только не на меня.

Ма надула щеки.

– Чудеса, да и только. – Она пожала плечами и повернулась к Джефферсону. – А ты за что благодарен, милый, помимо того, что у тебя такая чудесная невеста?

Джефферсон просиял.

– Я горжусь и благодарен, что такая восхитительная женщина согласилась стать моей женой. Еще я искренне благодарен маме и папе за то, что в конце этого года они позволят мне распоряжаться моей частью средств, чтобы мы с Кассандрой могли начать жить вместе. Жду не дождусь, когда вместе с тобой начну вести дела, папа. Не только ради возможности поддержать семью, но и ради процветания будущих поколений.

Мистер Дрейк поднял бокал.

– Мы с твоей матерью гордимся тобой и благодарны судьбе за такого сына. Надеюсь, ты выполнишь свой долг перед семьей.

Коннор резко вдохнул и медленно выдохнул, потом быстро посмотрел на меня, в его взгляде читалась надежда. Я сразу понял, о чем он думает. Если родители отдают Джефферсону его долю по случаю окончания университета, то, вероятно, сделают то же самое для Коннора. Я не разделял его надежд.

– Хорошо, хорошо, моя очередь, – сказала Ма. – Я безмерно благодарна за то, что мы все собрались здесь сегодня. За Коннора, ведь он мне как сын. За Викторию и Аллена, которые годами заботились о моей семье. Но никакими словами не выразить мою благодарность за ваше недавнее благодеяние.

Я резко поднял голову, повернулся и вопросительно посмотрел на Коннора – «Какого черта?» – но тот лишь покачал головой: «Понятия не имею, о чем речь».

– О чем ты говоришь, Ма? – спросил я.

– Да, что ты имеешь в виду? – поинтересовался Пол, недоуменно хмурясь.

– Я говорю о доме. Виктория и Аллен спасли меня от бесконечных тревог, мучивших меня полжизни.

– Ма, – проговорил я. Зародившееся в моей душе ужасное подозрение окрепло.

– Они купили мне дом! – воскликнула моя мать. – Ну разве не чудо? Чудесный домик на Юнион-стрит! – Она посмотрела на Пола. – Представляешь, Виктория предлагает мне его посмотреть и сказать, что я думаю. На следующей неделе – это было в прошлый вторник – она отдает мне ключи. Можешь в это поверить, Уэс?

– Нет, – ответил я. – Не могу.

Ма промокнула глаза салфеткой, и Пол деревянным движением обнял ее за плечи, посмотрел на меня и нахмурился еще сильнее.

«Он не одобряет». Сначала эта мысль немного меня успокоила, но горечь взяла верх. «Черт возьми, это не его собачье дело».

– Это было хорошее вложение, – сказал мистер Дрейк. – А если это еще и поможет тебе, тем лучше.

– Это инвестиция в счет нашей благодарности вам, – добавила миссис Дрейк. – Особенно Уэсу, ведь он так хорошо влияет на Коннора.

– Господи, – пробормотал Коннор.

Отем переводила взгляд с Коннора на меня и обратно, на ее лице читалось непонимание.

Миссис Дрейк подняла вилку.

– А теперь, пожалуйста, давайте есть, пока все не остыло.

Я гонял еду по тарелке, вместо крови по моим венам текло унижение. Видел я эту Юнион-стрит: не Парк-авеню, конечно, но вполне презентабельная улица. Дом на этой улице Дрейки могли купить на сдачу после похода по магазинам, но для моей матери это была просто астрономическая сумма.

Отныне мой долг перед этой семьей вырос еще больше.

Последний тяжкий груз сняли с плеч моей матери и переложили на мои плечи. Теперь я стал совершенно бесполезным и ненавидел себя за это. И больше всего я ненавидел своего отца, из-за которого оказался в таком положении.

После обеда я ускользнул во двор. Куртку надевать не стал – мне в буквальном смысле нужно было остыть. Я вышел на крыльцо, дыхание вырывалось у меня изо рта облачками пара – холодный ноябрь давал о себе знать. Глупо злиться на Дрейков за то, что они помогают моей матери, и все же я чувствовал, что моя злость оправданна.

Я сел на каменную ступеньку, уперся локтями в колени, свесив кисти рук, опустил голову. Я оказался в ловушке между собственной гордостью и счастьем своей матери.

У меня за спиной открылась одна из застекленных дверей, подошла Отем, накинула мне на плечи свой свитер и села рядом

– Ты в порядке?

– Конечно, – ответил я. – Почему я не должен быть в порядке? Дрейки только что купили моей матери клятый дом.

– Знаю. Я понимаю.

– Чувствую себя так, будто меня публично кастрировали.

Она тихо рассмеялась и толкнула меня плечом.

– Пол, кажется, тоже не в восторге, но он спокоен. Он мне нравится.

– Правда?

Она поглядела на меня, чуть нахмурившись.

– А тебе он не нравится?

Я пожал плечами.

– Большинство ухажеров Ма были рыбами-прилипалами.

– Пол не такой, – заверила меня Отем. – Он ее оберегает. Они чудесно смотрятся вместе.

– Пожалуй. Жаль, что она вечно делает из себя посмешище.

– Она просто ведет себя как обычно, всегда остается собой. Твоя мама мне тоже нравится. Она искренняя. И мне нравятся мистер и миссис Дрейк, потому что им нравится твоя мама.

«Спасибо, что говоришь это. Спасибо, что понимаешь, а то мне иногда начинает казаться, что я сошел с ума. Спасибо, что пришла поддержать меня сейчас, когда на улице холодно и светит луна, а у тебя такие розовые щеки и красивые губы. Если бы только я мог тебя поцеловать, я бы…»

– Уэстон?

Я моргнул.

– Прости. Что ты сказала?

– Я сказала, попробуй представить, насколько жизнь твоей мамы станет проще. После того как ты закончишь университет и станешь Стервятником с Уолл-стрит, ты купишь ей дом побольше. – Она хитро улыбнулась. – Или медовый месяц на Таити для нее и Пола.

Мы сидели в уютном молчании, согревавшем меня, несмотря на морозный вечерний воздух.

Отем смотрела вдаль, на огромный задний двор Дрейков. Медно-рыжая прядь волос касалась ее белой щеки, карие глаза стали задумчивыми – наверное, она размышляла о мире и населяющих его людях.

«Она слишком мила, а я полон горечи. Она слишком добра, а я постоянно вижу в людях только плохое».

В доме раздались сердитые голоса. Мы с Отем переглянулись, не сговариваясь, встали со ступеней и прокрались в маленькую гостиную, примыкающую к кухне, в которой Коннор сейчас спорил со своими родителями.

– Она очень милая девушка, – говорил мистер Дрейк, – но неужели ты действительно можешь представить себе счастливое будущее рядом с ней?

Отем замерла и сжала мою руку.

– Выходит, она для вас тоже недостаточно хороша? – спросил Коннор.

– Ты не хочешь все это слушать, – прошептал я и потянул Отем за руку, чтобы увести отсюда. Она вырвала ладонь и осталась стоять на месте.

– Дело не в том, кто хорош, а кто нет, – продолжал мистер Дрейк. – Речь о твоем будущем.

– Мне двадцать два года, – огрызнулся Коннор. – Я должен распланировать все будущее сейчас? Ладно, хорошо. Я знаю, чего хочу. Папа, я не хочу работать вместе с тобой. Мама, я не хочу посвящать свою жизнь политике. Почему вы наказываете меня за то, что мне хочется чего-то другого?

– Никто тебя не наказывает, – возразила миссис Дрейк. – Мы предупреждаем тебя, пытаемся уберечь от ошибки.

– Ты не проявил достаточной ответственности, чтобы открыть свое дело, – заявил мистер Дрейк. – Мы считаем, что, использовав деньги твоих бабушки и дедушки для открытия спортбара, ты совершишь безответственный поступок. Это плохо для твоего будущего.

– Это не ваши деньги.

– Но и не твои, и никогда не будут твоими, если ты продолжишь так себя вести. Посмотри на Уэса, он же не выбрасывает свое будущее в помойку ради каких-то сиюминутных прихотей.

Отем крепче сжала рукав моей рубашки.

– Уэс годами трудился как проклятый, чтобы стать кем-то, – говорил мистер Дрейк. – Если бы не его поддержка, сомневаюсь, что ты вообще поступил бы в колледж, хотя, похоже, обучение в гуманитарном колледже совсем размягчило тебе мозги. Стихи? Надеюсь, твоя девушка не забивает тебе голову подобной чепухой.

– По крайней мере, она понимает, что я пытаюсь сделать. Создать гавань…

– Гавань для пьяниц? Какое достойное использование имени Дрейков.

– Я не пытаюсь ничего использовать. Почему вы этого не понимаете?

– Ты ленив и безответственен.

– Ах, так вам нужна демонстрация моей ответственности? – воскликнул Коннор.

– Прежде чем мы вручим тебе шесть миллионов долларов? Не думаю, что это неразумная просьба.

– Нет, господь свидетель, вы очень разумные. Всегда и во всем.

– Что ты делаешь?

– Ухожу. Чтобы продемонстрировать свою ответственность.

Несколько секунд спустя хлопнула входная дверь, да так громко, что я ощутил этот удар сердцем, которое и так уже отчаянно колотилось.

Глава двадцать третья

Уэстон

Мгновение Отем смотрела на меня широко открытыми глазами, потом бросилась бежать и выскочила за дверь. Я последовал за ней и догнал уже на подъездной дорожке, еще успев услышать, как, взвизгнув шинами, уезжает «Хэллкет» Коннора. Отем выхватила из кармана телефон и набрала его номер, но уже через минуту безвольно опустила руку.

– Не отвечает. Нам следует волноваться? Я волнуюсь.

– У него миллион друзей в городе, – успокоил ее я. – Вероятно, он завалится к кому-то из них.

– Ты уверен?

Я хотел было ответить «да», но вместо этого сказал правду:

– Никогда еще не видел его в таком состоянии.

– Не понимаю, что же случилось. – Отем присела на качели, установленные на крыльце, ежась от ночной прохлады. – О каких деньгах шла речь?

– Дедушка и бабушка Коннора оставили им с Джефферсоном двенадцать миллионов. Каждому по шесть. В завещании сказано, что деньги будут выплачены наследникам по достижении совершеннолетия, если они продемонстрируют ответственность. Коннор всегда полагал, что в его случае это значит окончить университет и получить диплом, но, очевидно, его родители иного мнения.

– Почему Коннор просто не освободится от всего этого? Почему не возьмет кредит, если не хочет во всем зависеть от родителей?

– Шесть миллионов – это не та сумма, от которой так легко отказаться, – заметил я, присаживаясь на другой край качелей. – Но, что важнее, Коннор хочет, чтобы к нему относились с таким же уважением, как к старшему брату. Черт, он просто хочет, чтобы его любили, потому что он их сын.

– Я и не представляла, что все настолько плохо. – Отем снова взяла телефон и написала Коннору сообщение. Мы подождали несколько минут, потом она покачала головой. – Нет ответа.

Я отправил ему сообщение со своего мобильного:

Где ты?

Тишина.

«Где же ты, старик?»

Впервые в жизни я не понимал, о чем думает Коннор, что взбрело ему в голову, и это пугало меня сильнее, чем я готов был признать.

* * *

На следующее утро Коннор так и не появился. Дрейки, Ма и Пол завтракали за столом, ломящимся от яств, которых хватило бы на двадцать человек. Джефферсон и Кассандра, ничего не ведавшие о разыгравшейся накануне семейной драме, отправились прогуляться.

Волосы Отем пребывали в полном беспорядке, под глазами залегли круги. Миссис Дрейк выглядела не лучше.

– Он взрослый человек, Виктория, – сказал мистер Дрейк и пригубил кофе. – Вероятно, остался на ночь у кого-то из друзей. Да, Уэс?

Я кивнул, чтобы утешить миссис Дрейк.

– Думаю, да.

– С ним все будет в порядке, – заявила Ма. Ее тарелка была доверху наполнена булочками с корицей, яйцами и беконом. – Бог свидетель, если бы всякий раз, как этот олух, – она указала на меня вилкой, – сбегал из дома, я бы вышла замуж за шефа полиции.

Она засмеялась, но ее смех никто не подхватил.

Входная дверь распахнулась и с грохотом закрылась. В прихожей раздались быстрые шаги, и в кухню влетел Коннор, небритый, одетый в ту же одежду, в которой умчался вчера. Он швырнул на стол лист бумаги.

– Вот, папа, – сказал он. – Ты хотел ответственности. Вот тебе ответственность.

Никто не двинулся с места, все смотрели, как Коннор идет к холодильнику и достает апельсиновый сок. Отем попыталась заглянуть мне в глаза, но я быстро отвел взгляд.

Мистер Дрейк схватил бумагу, пробежал ее глазами, и у него опустились руки.

– Ты записался в армейский резерв?

Я подавился вдохом, как будто меня ударили кулаком под дых.

«Коннор, черт тебя подери совсем…»

Миссис Дрейк прижала руку к горлу.

– Ты серьезно? Армия?

– Резерв? – каркнула Ма. – С ума сойти. Я же буквально на днях говорила Уэсу…

Пол мягко накрыл ее ладонь своей, и Ма умолкла.

– А что, вас что-то не устраивает? – спросил Коннор.

Его мать молча смотрела на него во все глаза, весь ее сенаторский лоск и суровость разом исчезли, осталась просто перепуганная мать.

– Война в Афганистане… И в Сирии… Ты что, вообще не смотришь новости? Ситуация с каждым днем ухудшается.

– Значит, я буду служить, – огрызнулся Коннор. Его губы сжались в упрямую линию, такого решительного лица я у него еще не видел. Он осушил свой стакан и поставил его на стол, потом оглядел вытянувшиеся лица собравшихся. – Что? Служба моей стране – это недостаточно хорошо?

Сенатор открыла было рот, чтобы что-то сказать, но мистер Дрейк ее опередил:

– Нет, это очень ответственно. Служба – это смело и благородно. Не такое будущее я для тебя представлял, но есть служба подготовки офицеров резерва, и ты мог бы…

– Я не собираюсь становиться офицером. Если уж придется служить, пойду в пехоту, буду на земле, на передовой, если придется.

Миссис Дрейк побледнела.

– На передовой…

Коннор кивнул:

– Ага. Я прослужу свои два года, параллельно закончу университет, а если меня призовут на защиту этой страны, я готов.

– Хорошо, – сказал мистер Дрейк. Он машинально поигрывал краешком бумаги, которую Коннор швырнул на стол, будто бомбу. – Верно. Хорошо.

Он резко отодвинул стул от стола, встал и вышел из комнаты. Миссис Дрейк как зачарованная смотрела ему вслед, ее рот слегка приоткрылся. Наконец она медленно перевела взгляд на Коннора.

– Хорошо, – повторил он, схватил со стола ломтик бекона и вышел через дверь, ведущую на задний двор. Мгновение Отем смотрела ему вслед, потом быстро пошла за ним.

– Извините, Миранда, Пол, – проговорила миссис Дрейк, вставая. – Мне нужно переговорить с Уэсом. Наедине.

Я поднялся и прошел следом за ней в гостиную.

– Уэс, – сказала она, и ее голос дрогнул. Она боялась. – Это так опасно. Ну, какой из Коннора солдат? Он не создан для того, чтобы… брать в руки оружие и сражаться… – Она покачала головой, ее глаза округлились – она не могла поверить в происходящее. – Я не понимаю. Откуда у него эта идея?

– От меня, – через силу произнес я. – Он услышал это от меня. Я пытался придумать, как оплатить последний год обучения в университете, и подумывал о возможности записаться в армейский резерв.

Миссис Дрейк схватила меня за плечо.

– Уэс…

– Я запишусь. Отправлюсь вместе с ним. Мы сделаем это вместе, как делали все до сих пор.

– Правда?

Глаза миссис Дрейк блестели от слез, но теперь в них забрезжила надежда.

«Как я могу отказаться?»

– Я запишусь. Все будет хорошо.

– Ты можешь присмотреть за ним? Он совершенно не приспособлен для такой жизни. – Она сжала губы. – Боже, неужели уже слишком поздно? Мы не можем вернуться на призывной пункт и сказать им…

– Все будет хорошо, – повторил я. – Один выходной в месяц.

– Но война…

– Все будет хорошо, – сказал я в третий раз.

Больше мне нечего было ей предложить. Я не мог предсказать будущее, не мог сказать ей, что боюсь за Коннора не меньше ее. При мысли о том, что мой беззаботный друг возьмет в руки оружие или, еще того хуже, направит его на другого человека, мне становилось тошно. Вслух я сказал:

– До этого не дойдет. Все будет хорошо.

Виктория обняла меня и прижалась щекой к моей груди. Я неловко похлопал ее по спине, потом она отстранилась и поспешно утерла слезы.

– Спасибо, Уэс. Прости, мне нужна минутка… Это величайший страх каждой матери.

– Понимаю.

Она посмотрела на меня.

– Мы заботимся друг о друге. Моя семья и твоя.

– Ага, – ответил я. – Так и есть.

– Ты позаботишься о нем, Уэс. Правда?

– Сделаю все, что в моих силах.

Она снова утерла щеки, потом поправила юбку.

– Пойду распоряжусь, чтобы твоей матери упаковали еду с собой.

Я вышел на улицу и присоединился к Отем и Коннору. Коннор сидел на ступеньках заднего крыльца. Отем стояла на газоне чуть в стороне, спиной к нам.

– Мама очень сердится? – спросил Коннор.

Его недавняя бравада растаяла, голос звучал тихо, обессиленно.

– Немного, – ответил я, не сводя глаз с Отем. – Я ей сказал, что тоже вступлю в армию.

Отем резко повернулась ко мне.

– Что-что ты ей сказал?

Коннор покачал головой.

– Нет. Ты не обязан…

– Это же я подал тебе эту дурацкую идею. К тому же мне нужно оплатить последний год учебы в Амхерсте. Возможно, я в любом случае записался бы. Похоже, ничего другого мне не оставалось, так что сделаем это вместе.

Отем переводила взгляд с меня на Коннора и обратно, потом резко отвернулась.

– Господи, Уэс.

Коннор опять вздохнул, надул щеки и медленно выдохнул. Я хорошо его знал: для него мое решение стало облегчением, рукой помощи в минуту тяжелого испытания.

«Я ему нужен».

– Все будет хорошо, правда? Служить своей стране – это хорошо.

– Разумеется. – Я невольно усмехнулся. – Ты чертов придурок. Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Мы отправимся в тренировочный лагерь, – ответил Коннор и снова улыбнулся своей неизменной улыбкой.

– Клятый тренировочный лагерь, – проговорил я. – Тебе там будет трудно.

– Мне? Да я буду считать, сколько раз инструктор по строевой подготовке велит тебе упасть-отжаться, чтобы согнать с твоей физиономии эту улыбочку.

Отем повернулась, ее руки были скрещены на груди, как будто ей зябко, но я подозревал, что виной тому вовсе не холод. Она быстро зашагала к дому.

Коннор перехватил ее за руку.

– Эй, погоди, послушай…

Отем вырвалась.

– Мне жаль, что я не смогла помочь тебе произвести хорошее впечатление на родителей, – проговорила она срывающимся голосом.

Коннор встал, преградил ей дорогу и обнял, потом пальцем приподнял ее подбородок.

– Ты помогла. Ты мне очень помогла. Еще ни одна девушка так меня не защищала перед ними. Для меня это очень много значит.

В глазах Отем заблестели слезы, и я отвел взгляд.

– Я боюсь, – прошептала она. – За вас обоих.

Коннор привлек ее ближе, крепко обнял и погладил по голове.

– Мне бы хотелось немедленно вернуться в Амхерст, – сказала в конце концов Отем. – Если вы хотите остаться, я поеду на автобусе.

– Нет, мы можем ехать. Этот визит окончен с большой буквы О.

Отем кивнула.

– Хорошо. Пойду собирать вещи.

Она ушла в дом, а Коннор повернулся ко мне.

– Очень жаль, что она так перепугалась, но для меня уже слишком поздно. Но не для тебя. – Теперь Коннор говорил серьезно. – Что насчет твоих занятий бегом?

Я пожал плечами.

– Не могу сказать, что предложения сыпятся на меня дождем.

– Но ведь ты такой быстрый.

– В тренировочном лагере буду самым быстрым.

Коннор засмеялся, потом вдруг схватил меня за плечи и обнял.

– Я тебя люблю, – сказал он. – Честное слово, я просто тебя люблю.

Я сразу замер, рефлекторно, как случалось со мной всегда, когда кто-то пытался до меня дотронуться. Но Коннор уже проник в мой костный мозг, в мою кровь, в мои кости.

«Он так нужен мне».

Я крепко обнял его в ответ.

«Я бы умер за него».

Я не мог произнести это вслух, не мог облечь эту истину в слова.

«Но дайте мне ручку и бумагу… или заявление о приеме в армию… И я его подпишу».

В следующий понедельник я отправился на призывной пункт и написал свое имя на строчке, обозначенной точками.

В среду консульство Соединенных Штатов в Турции, в городе Адане, подверглось газовой атаке. Восемьдесят четыре погибших.

Еще через неделю разбомбили сиротский приют в Анкаре.

Спустя еще три дня, вечером, я сидел за обеденным столом и работал над стихотворением, посвященным объекту страсти. Через неделю его следовало сдавать, а оно еще не было готово. Я сомневался, смогу ли вообще его закончить. Коннор смотрел футбол по телевизору, но матч прервали: президент обращался к нации. Он, при полной поддержке конгресса, официально объявил войну Сирии.

Коннор повернул голову и поглядел на меня. Я почти ждал, что вот-вот зазвонит телефон и нас вызовут в тренировочный лагерь. Мы надеялись подождать до летних каникул, чтобы закончить учебный год, но вооруженные силы США активно перегруппировывались. Начинались интенсивные боевые действия.

«Мы вписали свои имена. Если нас призовут, придется ехать».

Очевидно, Коннор думал о том же самом, потому что мы оба подскочили, когда зазвонил телефон.

– Алло? Привет, малышка. Ага, мы смотрим. Нет. Отем, не плачь. Все будет хорошо.

Я вычерчивал отдельные линии и завитушки на листе бумаги.

«Все будет хорошо», – написал я, а потом зачеркнул написанное.

Часть V

Январь

Глава

Двадцать четвертая

Уэстон

По круглым полям шляпы сержанта-инструктора Денроя стекала вода. Если он и мерз в своем непромокаемом плаще, то никак этого не показывал.

– И кто теперь ухмыляется, Тёрнер? – заревел он на меня. – Ты? Ты еще ухмыляешься?!

– Сэр, нет, сэр! – выдохнул я, не переставая отжиматься. Грязь расползалась под моими пальцами. Холодная вода затекала за ворот, так что я весь промок и уже начинал стучать зубами.

– Ты опять будешь скулить, червяк?

– Сэр, нет, сэр!

– Я слышал, ты у нас очень быстрый, так?

– Сэр, да, сэр!

Плечи у меня ныли, бицепсы горели огнем. За сегодняшний день я уже в четвертый раз выполнял пятьдесят отжиманий подряд.

Мы находились в тренировочном лагере уже три недели, а я все еще не мог скрыть пренебрежительное выражение лица. Назовем это психологией Носочного Мальчика, но единственный взрослый человек, которого я считал авторитетом, самоустранился от моего воспитания много лет назад. В школе и позже в колледже это принесло мне репутацию морального урода. Здесь я получал отжимания. Сотни отжиманий.

– Ты хвастун, Тёрнер?

– Сэр, нет, сэр!

– А мне кажется, ты тот еще хвастун. Три недели ты расхаживаешь тут с таким видом, будто твое дерьмо не воняет.

«Тридцать семь. Тридцать восемь»

– У тебя проблемы с субординацией?

– Сэр, нет, сэр!

Страдальчески кривясь, я доделывал последние десять отжиманий, что в сумме давало двести за сегодняшний день. И не факт, что это конец.

– Не ври мне, Тёрнер, черт тебя дери! Спрашиваю последний раз, и если ты не скажешь мне правду, будешь чистить сортир собственной зубной щеткой. У тебя проблемы с субординацией?

– Сэр, да, сэр!

Сержант-инструктор Денрой наклонился, так что я увидел его налитую кровью физиономию и бьющуюся на шее жилку.

– Ты надо мной издеваешься, Тёрнер, черт тебя дери совсем? Ты, наверное, Эйнштейн, раз у тебя проблемы с субординацией, но ты все равно записался в армию. Дерьмо вместо мозгов. У тебя вместо мозгов дерьмо?

– Сэр, нет, сэр! – процедил я сквозь зубы.

«Сорок восемь, сорок девять…»

– Самое настоящее дерьмо. Поднимай свою задницу!

Я прыжком выпрямился и встал по стойке «смирно», а холодный дождь стекал по моей форменной рубашке, промокшей насквозь. Ноющие руки покрылись гусиной кожей.

Все это время наша рота стояла по стойке «смирно» и смотрела, как я отжимаюсь, вместо того чтобы отправиться на ужин. Сержант прохаживался взад-вперед перед строем, заложив руки за спину, и дождь стекал по его непромокаемому плащу.

– Вот что я успел узнать про нашего Эйнштейна. Он не любит начальство, обожает отжиматься и быстро бегает. Быстрее вас всех. Мы же не смиримся с таким положением вещей? Конечно, нет. Мы сделаем из вас, слизняков, приличных бегунов. Рота Б, бегом, марш! Пятьдесят раз по пятьдесят ярдов!

Никто не заворчал, никто не проронил ни слова, никто даже не ссутулился, но я чувствовал волну враждебности и усталости, исходившую от роты. Конец дня, время еды, и холодная изморось нисколько не поднимала ребятам настроение.

– Конечно, вы можете подумать: «Сержант, но ведь сейчас время ужина!», но мне плевать, сколько сейчас времени, вонючие недоноски! Если у вас проблема, разбирайтесь с Эйнштейном. Бегом, марш!

Сержант велел мне стоять по стойке «смирно», а пятьдесят ребят из роты Б побежали к столбику, отмечавшему дистанцию в пятьдесят ярдов, потом помчались обратно – и так двадцать пять раз. К тому времени как последний бегун вернулся в строй, большинство новобранцев прожигали меня злобными взглядами, ясно дававшими понять, что грядет расплата.

Ужин и свободное время прошли спокойно, но когда после восьми вечера я вернулся из душа в казарму роты Б, то обнаружил, что возле моей койки стоят, небрежно к ней прислонившись, Сэм Брэдбери и Айзек Эриксон. Коннор и еще пара ребят играли в покер в углу, остальные читали, спали или писали письма домой.

– Хочешь, чтобы тебе надрали задницу? – сердито спросил Эриксон. – Ты что, мазохист?

– Я ненавижу бегать, Тёрнер, – сказал Брэдбери. Серьезный, тихий парень, он смахивал на консультанта из магазина дорогой электроники, который в один прекрасный день, возвращаясь с работы, свернул не туда и оказался в армии. – Я хочу сказать, я просто до чертиков не люблю бегать. С нас довольно.

Эриксон скрестил толстые руки на груди.

– Может, сержант не будет обращать внимания на твою ухмыляющуюся рожу, если я ее хорошенько разукрашу.

Остальные парни почуяли кровь и разом повернулись, мрачно глядя на меня. Я приготовился к драке. Инстинкт уличного бойца из южного района Бостона гудел у меня в крови, подпитываемый ненавистью в глазах сослуживцев. Эта злость придавала мне сил на беговой дорожке, и мне ее недоставало. До сих пор я даже не осознавал, как сильно скучал по этому чувству. Если я ввяжусь в драку, то проиграю, но, по крайней мере, физическая боль позволила бы мне немного отвлечься на залечивание ран. Я подошел к Айзеку вплотную и уставился ему в лицо.

– Тебе меня не напугать, Эриксон, но ставлю пятерку за старание.

Он отпихнул меня.

– Пошел ты, Тёрнер. Это было последнее предупреждение.

– А разве похоже, что мне нужны твои предупреждения?

Через толпу протолкался Коннор и вклинился между мной и Айзеком.

– Остыньте. Вашу. Мать, – отчеканил он. – Мы тут всего три недели, парни. До окончания подготовки мы все успеем побывать на месте Уэса.

– Сержант заставляет его отжиматься не меньше трех раз за день, – сказал Эриксон. – А теперь он и на нас будет отыгрываться.

– Ненавижу отжимания почти так же, как бег, – проворчал Брэдбери, ни к кому конкретно не обращаясь. – Может, это была плохая идея – записаться в армию.

– Все путем, парни, – заверил остальных Коннор. Он улыбался спокойно и расслабленно, как будто мы сейчас отдыхали на пляже где-нибудь на Багамах, а не надрывались до седьмого пота в Южной Каролине изо дня в день. – Уэс все понял, правда? Он прикроет нашу спину, верно?

Я кивнул – ради Коннора. Я прикрываю его спину и больше ничью.

– Ага, ребята, – пробормотал я. – Все путем.

Мгновение мне казалось, что ничего не путем и мое избиение состоится, как и запланировано, но под доброжелательным взглядом Коннора все разошлись, хотя многие смотрели на меня волками.

Коннор покачал головой:

– Старик…

– Знаю.

– Завязывай с этим выражением лица.

Он слегка похлопал меня по щеке и рассмеялся, когда я отпрянул. Коннор наслаждался жизнью. Физически он был хорошо подготовлен, и тренировки ему были нипочем.

Инструктор по строевой подготовке жучил его не меньше остальных, но Коннору было все как с гуся вода. И ребята его любили.

«Другими словами, для него жизнь почти не изменилась».

– Сыграешь с нами? – предложил он, кивая на стол, за которым играли в покер.

– Нет, я собирался написать Ма. – Я покосился на Коннора. – Ты будешь писать Отем?

– Ага, надо бы, – ответил Коннор. – Я скучаю по ней.

– Правда?

Он уставился на меня.

– Разумеется, я скучаю. Вот только писать письма я не мастак. Кстати, ты мог бы написать вместо меня, раз уж ты все равно собрался строчить письма.

«Да, мог бы. Только ради себя самого, а не ради тебя».

Это было неправильно и глупо, но мне нужно было написать Отем. Мне ее не хватало, так что хотелось хоть как-то восполнить ее отсутствие.

– Черкни ей пару строк от моего имени, – сказал Коннор. – Напиши про новости и погоду. Скажи, что я думаю о ней и скучаю без нее. – Он ослепительно улыбнулся и дружески похлопал меня по руке. – Только пиши красиво. В этом же нет ничего плохого, да?

– Ничего плохого, – пробормотал я.

Коннор просиял, еще раз похлопал меня по плечу и вернулся к карточному столу.

– Так, ребята, что я пропустил? Ты жульничаешь, Мендес?

Я открыл ящик для хранения личных вещей, достал ручку с тетрадью и улегся на койку. Поскольку электронная почта и мобильные телефоны были под запретом, приходилось обращаться к бумаге и чернилам. Все равно я всегда выполнял все задания именно так, ручкой на бумаге. Поток мыслей и слов становится чернилами и ложится на страницу – тут я чувствовал себя в своей стихии. Это все равно что дышать.

«Но это неправильно…»

Мне следовало бы сказать Коннору, чтобы он сам писал Отем письма. В последний раз, когда я говорил с ней по телефону, притворяясь Коннором, несколько месяцев назад, когда она была в Небраске, я чувствовал себя последним подонком из-за того, что обманул ее. Это неправильно и рискованно, но мне так ее недоставало. Отвращение к самому себе померкло перед грызущим меня голодом. Я умирал от желания увидеть Отем. Как бы я ни пытался сопротивляться, тренировочный лагерь опустошал меня. Его задача – выворачивать людей наизнанку, превращать их в боевых дронов, которые выполнят любую поставленную задачу, а при необходимости убьют.

Общение с Отем помогало мне хотя бы отчасти остаться самим собой. Сейчас мне нужно было уступить своим желаниям, заполнить пустоту внутри безответными чувствами к ней, чтобы позже возненавидеть себя за эту слабость.

«Я влюблен в нее».

Эта истина большими буквами была записана на чистой странице моего сердца.

Я коснулся ручкой бумаги и начал писать.

Глава

Двадцать пятая

Отем

Форт Джексон

Южная Каролина

19 февраля

Отем,

мы здесь уже семь недель, и физическая боль от тренировок отпечаталась в нашей мышечной памяти. Оскорбления сержанта – вот музыка, под которую мы маршируем. Мягкость, тепло, красота – это миражи, оставшиеся далеко вдали, там, где сейчас ты. Здесь о тебе ничто не напоминает, есть только образ, который я храню в памяти и в сердце, и эта разлука страшнее физической боли. Мои руки болят от ссадин, оставшихся после подъема по канату, но еще сильнее они болят потому, что я не могу тебя обнять. Я не могу услышать твой голос, и это обиднее любых оскорблений. Тренировочный лагерь ободрал меня до костей, так что мои чувства к тебе обнажились, и расстояние между нами больше, чем последняя миля, которую мы пробежали сегодня во время тренировки.

И это так больно.

– Отем! – раздался громкий голос Руби.

Я моргнула и подняла глаза от письма.

– Извини, что ты сказала?

– Я сказала, давай сходим в бар «У Янси». Мне нужно выбраться из этой квартиры. Приодеться. Напиться.

Руби порвала с Хейзом во время рождественских каникул, пока я навещала семью в Небраске.

Я посмотрела на стопку учебников и тетрадей, сложенных на моем столе, – я отложила работу, чтобы прочитать последнее письмо Коннора.

Я уже перечитала его раз десять, как и все остальные его письма. Он писал очень откровенно, и я глазами и сердцем впитывала каждое слово.

– Дай мне пять минут, – попросила я Руби и снова уткнулась взглядом в страницу.

Думая о тебе, я чувствую себя непобедимым. Бездонным.

Чем больше ты забираешь мое сердце, тем больше я могу отдать.

– Боже правый, подружка, да я даже отсюда вижу огоньки у тебя в глазах, – вздохнула Руби. – Что, очередное письмо от Коннора?

– Да, десятое.

– С ума сойти, обычная почта, бумажные конверты. Уже и не помню, когда в последний раз получала настоящее письмо.

– В письмах он становится более откровенным, пишет об очень личных вещах, – сказала я. – Он стал таким отстраненным и подавленным перед отправкой в тренировочный лагерь, но теперь…

Мой взгляд магнитом тянуло к написанным на бумаге словам.

Эти письма – моя единственная отдушина, они заменяют мне тебя. Игра слов, но я знаю, что мы будем страдать, если заиграемся…

– Наверное, он нервничает из-за основного курса боевых тренировок, – предположила Руби. – Я смотрела «Цельнометаллическую оболочку[12]». Новобранцев по сто раз на дню называют вонючими задницами и заставляют пахать до седьмого пота. – Она покачала головой. – Зато, вернувшись, он тут же на тебя запрыгнет.

Я улыбнулась и отложила письмо.

– Развертывание войск меня пугает.

– Постарайся не волноваться – их могут послать куда угодно. Кузен моего друга только что отправился в Японию, хотя война идет в Сирии. К тому же они вдвоем – вот чудо-то.

– Это сенатор Дрейк подергала за ниточки.

Руби похлопала меня по руке.

– Вместе им будет легче.

Я кивнула. С каждым чудесным письмом Коннора мое сердце все больше и больше прикипало к нему, и с каждым днем я все больше и больше думала о том, куда его отправят. Я ужасно за него боялась…

Руби взяла свою куртку.

– Идем проветримся. Мне нужно отвлечься. – Она подмигнула. – А еще выпить чего-нибудь покрепче.

В баре «У Янси» Руби заказала себе клюквенную водку, а мне грушевый сидр. Мы сели за маленький столик рядом с бильярдными столами и досками для дартса. Какие-то парни играли и в бильярд, и в дартс, но они были не из компании Коннора. Из музыкального центра лилась песня «Ночь, когда мы встретились» группы «Lord Huron».

– Поговори со мной, – попросила Руби. – Отвлеки меня от постхейзовского похмелья.

– Мне и самой есть от чего отвлечься, – вздохнула я. – Я ни на шаг не продвинулась с проектом. Мои оценки ухудшились. А когда я не волнуюсь за Коннора и Уэса, я волнуюсь за нашу ферму. На Рождество я прижала Трэвиса, и он рассказал мне правду о состоянии наших финансов.

Руби поморщилась.

– И?

– Мы должны больше тридцати тысяч, и в этом году урожай будет меньше, чем в прошлом. – Я потерла глаза. – Такое чувство, будто все идет не так. Даже вы с Хейзом расстались.

– Было весело, а потом стало невесело. – Руби пожала плечами. – Я никогда не питаю больших надежд, так что сильно не убиваюсь.

– А вот я наоборот. С Коннором у нас все идет именно так, как я и боялась. После того как мы с ним провели вместе ночь, я принимаю все близко к сердцу, а теперь просто с ума схожу.

Руби взяла меня за руку.

– Ты в него влюблена?

– Наши отношения долго были как качели. Шаг вперед, два назад. Одно время мне казалось, что рядом со мной Коннор боится быть собой, но когда мы с ним говорили по телефону, вечером, когда папа был болен… И теперь он пишет мне такие письма, я в каждой строчке чувствую его искренние переживания. Такое чувство, будто есть два Коннора. Это звучит глупо, но я словно пытаюсь заглянуть в окно, а он его закрывает. Пытаюсь заглянуть в его душу. И после Дня благодарения я поняла, почему он так не хочет открыться мне. Они его душат, поэтому он закрывается от мира шутками и улыбками.

Руби склонила голову набок.

– Это значит «да»?

– Возможно, – ответила я, чувствуя, что слезы наворачиваются на глаза. – Но мне страшно. Очень страшно. Не только из-за того, что мое сердце под ударом, но еще и потому, что сейчас в мире стало так опасно, и эта опасность настоящая. Угроза жизни. Очень многое стоит на кону. И завтрашний день изменит наши жизни.

«Или оборвет их».

Я поежилась и отодвинула от себя стакан.

– Вдобавок я рискую потерять еще и Уэстона.

– Уэса? – Руби наморщила нос. – Не знала, что вы настолько близки.

– Мы с ним можем поговорить по душам. Он мне нравится. С ним я могу быть собой.

«Настоящей».

Эта мысль прошмыгнула в мою голову, словно кошка в приоткрытую дверь. На память пришел тот проклятый сон, всякие мелкие детали, вроде того, как наши соединенные руки лежали на столе, когда мы сидели в пекарне, наши шутки, песня «Океанские глаза» – кажется, будто она специально написана про него.

«Сны ничего не значат. Мы друзья. У нас совсем другие отношения. Я могу переживать за Уэстона и любить Коннора».

Эта мысль почему-то показалась мне… неправильной, словно она верна лишь отчасти.

– Я не могу быть с Коннором и не впустить в свою жизнь Уэса, – сказала я, гоня прочь странные сомнения. – И я боюсь, что потеряю их обоих.

– Все будет хорошо, – заверила меня Руби. – Они вернутся из тренировочного лагеря, и у вас с Коннором будет время, чтобы побыть вместе. Наслаждайся. Посмотришь, как все будет между вами. Все в свое время.

Я через силу улыбнулась.

– Я лучше вернусь домой – посплю или позанимаюсь. Ты оставайся, если хочешь.

– Мы же только что пришли. – Руби надула губы.

– Знаю, прости. Я не в настроении.

Руби снова надула губы.

– Вон там сидит Лиза Дин в какой-то компании. – Она кивнула на столик в углу бара. – Я могу потусоваться с ней, раз уж ты столь жестоко меня кидаешь.

Я уже надевала пальто и украдкой вздохнула с облегчением.

– Ты точно в порядке? После разрыва с Хейзом?

Она вздохнула.

– Ага. Немного обидно, но это же не конец света.

– Ладно. Увидимся дома.

– Ты сама-то в порядке?

– Буду, как только подтяну учебу.

– Ах ты тусовщица, – фыркнула Руби. – Увидимся вечером.

Я соскользнула с табурета и вышла на улицу; всю дорогу до дома я почти бежала. Закрыв за собой дверь, я швырнула пальто и сумочку на пол и сразу же бросилась к столу, заваленному тетрадями, графиками, конспектами, учебниками политологии.

Поверх этой груды лежали письма от Коннора.

Мое сердце плачет о тебе за высокими, толстыми стенами, которые я возводил годами, чтобы скрыть старые воспоминания, требующие, чтобы я молчал. Они шепчут, что я не заслуживаю того, чтобы быть услышанным, что счастье принадлежит тем, кто достоин. Мне страшно, Отем, я боюсь, что они правы.

У меня из глаз покатились слезы, я прижала письмо к сердцу и прошептала:

– Нет, Коннор. Я тебя слышу.

Глава двадцать шестая

Уэстон

Яркое солнце Южной Каролины сияло в безоблачном синем небе, но дул свежий ветерок, так что стоять по стойке «смирно» было легче. Рота Б построилась в поле наряду с другими ротами, завершившими курс боевой подготовки. После тренировочного лагеря жара на меня почти не действовала, толстая форма из шерсти и полиэстера не раздражала кожу. Мое лицо не выражало никаких эмоций. Больше никаких усмешек. Я их все выбросил и оставил на этом поле.

Все это время мы выкладывались на полную катушку, на нас кричали, нас муштровали, и все же армия не смогла вытравить веселую улыбку Коннора. Она искрилась в его глазах, когда он слегка толкнул меня локтем и едва заметно кивнул на трибуны. В первом ряду сидели Ма, Пол, мои сестры, чета Дрейк, Руби и Отем.

После того как сержанты-инструкторы удостоились похвалы, подполковник произнес приветственную речь. Потом перед трибунами промаршировал оркестр. Какой-то офицер называл роты, батальоны и их инструкторов, и мы начали маршировать мимо трибун.

– Рота Б, командует сержант-инструктор Джон Денрой.

– Это мой мальчик! – закричала Ма, хлопая в ладоши. – Горжусь тобой, малыш!

Нам наказали смотреть прямо перед собой, когда мы будем проходить перед трибунами, но я быстро стрельнул глазами туда, откуда донесся голос Ма, и заметил Отем.

Она вскочила на ноги, как и все наши родные и близкие. Волосы рассыпались у нее по плечам красно-золотыми лентами. Я словно смотрел на прекрасный восход солнца, поднявшегося над горизонтом после десяти недель арктического льда и серости.

Перед тем как выпустить нас на поле, сержант обратился к нам напоследок, и на этот раз в его голосе звучало уважение. Он поздравил нас, а потом сообщил, что наша служба в резерве закончилась, не успев начаться.

– Вы нужны вашей стране, – сказал он. – И я с гордостью могу заявить, что вы готовы.

Теперь мы находились на действительной военной службе, и сразу после окончания специальной подготовки нас должны были отправить куда-то на фронт. Через две недели мы полетим в форт Беннинг, Джорджия, а оттуда на авиабазу Эль-Удейд в Катаре. Дальнейшую информацию нам сообщат по прилете.

Нас ждала зона боевых действий.

– Все случилось так быстро, – без улыбки сказал Коннор, пока мы шли на встречу с родными и близкими.

– Мы теперь солдаты. Солдаты всегда идут на войну, – ответил я.

Слушая речь сержанта, я мог бы удивиться тому, как стремительно изменилась наша жизнь, если бы не обмирал от ужаса. Коннор тоже был бледен. Гордость, поддерживавшая его во время курса подготовки, пошатнулась.

Я подтолкнул его локтем.

– Один выходной в неделю, чтоб я сдох.

Он рассмеялся, и страх в его глазах исчез.

«Так-то лучше», – подумал я. Всю жизнь счастье Коннора было главной моей целью. Видя его радость, я надеялся, что однажды и сам смогу быть счастливым. Если бы я только мог, то взвалил бы себе на плечи все его горести, как второй рюкзак.

Наши родные и близкие высыпали на поле и устремились к нам.

– Вот и они, – сказал Коннор. – Только посмотри на Отем.

Можно подумать, мне требовалась его подсказка. Отем была в светло-кремовом платье с узором из синих цветов. Солнце превратило ее волосы в пылающий костер, она улыбалась, и мое сердце затрепетало.

– Что мне ей сказать? – прошептал Коннор. – Нужно сказать что-то особенное после такой долгой разлуки. Что-то такое, чтобы у нее ноги подкосились.

– Спроси, как ей удается быть такой прекрасной, – сказал я. – Скажи ей, что ты, наверное, спишь и видишь сон, но надеешься никогда не просыпаться.

Рука Коннора тяжело легла мне на плечо.

– Именно об этом я и думал.

Он перешел на бег, и Отем сделала то же самое. Она обняла его за шею, а он прижался губами к ее уху и сказал все то, что я посоветовал ему сказать. Отем отстранилась, посмотрела ему в глаза, а потом страстно его поцеловала, как будто вокруг и не собрались сотни людей.

– О боже, как же я скучала. Ты здесь, и ты просто идеален, – выдохнула она, когда я подошел к ним. Ее маленькие руки гладили квадратную челюсть Коннора, она пожирала взглядом его лицо. – Не могу на тебя насмотреться.

– Поддерживаю! – воскликнула Ма, подходя ко мне. – Только взгляните на моего солдата. – Она промокнула глаза платком и хлюпнула носом. – Никогда еще я так не гордилась. Боже мой, вы когда-нибудь видели таких красивых мальчиков? Хотя, по правде говоря, я не любительница коротких стрижек.

Ма погладила меня по голове, и я не стал уворачиваться. Первое ласковое прикосновение за десять недель.

Вторым стало объятие Отем.

Она тихо ахнула и обняла меня за плечи. Я осторожно обнял ее в ответ, хотя на самом деле хотел прижать к груди изо всех сил, оторвать от земли. Быстро вдохнул аромат корицы, исходящий от ее волос; больше всего на свете мне сейчас хотелось зарыться в них лицом, запустить в них пальцы.

– Поздравляю, – прошептала она, прижимаясь щекой к моей шее. – Я рада, что ты вернулся.

Ее губы скользнули по моей щеке, потом она выпустила меня, снова подошла к Коннору, и тот обнял ее за плечи.

Миссис Дрейк обняла Коннора и поцеловала в щеку, а мистер Дрейк пожал ему руку, а потом крепко обнял. Коннор посмотрел на меня поверх отцовского плеча округлившимися глазами, потом просиял, в его глазах заблестели слезы. За все те годы, что я знал Дрейков, отец ни разу не обнял Коннора. До сего дня.

«Все-таки чудеса случаются…»

– Привет.

Я обернулся и увидел перед собой Руби.

– Привет.

Она рассмеялась и округлила глаза, потом обняла меня. До сих пор я не понимал, как сильно хочу, чтобы меня обняли.

– Ты молодец, – сказала она и сделала вид, что с размаху бьет меня в челюсть.

– Я выжил, – ответил я и улыбнулся в ответ.

– Так, Руби, руки прочь от нашего брата…

Фелиция и Кимберли по очереди меня обняли. Обе моих сестры унаследовали от нашего отца темные волосы и карие глаза. Кимберли была в обтягивающих джинсах и короткой куртке, а глаза у нее были подкрашены ярко-синими тенями. Фелиция, облаченная в мешковатую толстовку, вообще обошлась без макияжа. Она уже начала катиться по той же дорожке, что и Ма в свое время, тоже выглядела старше своего возраста.

– Проклятье, Уэс, – сказала Кимберли, отступая на шаг и оглядывая меня с ног до головы. – Знаешь, что говорят о мужчинах в форме.

Фелиция состроила рожицу.

– Что за пошлости. Он же наш брат.

– Просто он отлично выглядит, только и всего.

– Согласна, но, возможно, не стоит так пялиться на нашу плоть и кровь, будто ты на него глаз положила.

– Отвали.

Фелиция возвела глаза к небу и чмокнула меня в щеку, обдав запахом табака.

– Она извращенка. Ты отлично выглядишь, Уэс. Но я согласна с Ма насчет стрижки.

– Спасибо, – осторожно произнес я. Еще минута в обществе моих сестер, и мой акцент выходца из южного района Бостона вырвется наружу.

Подошел Пол, протягивая мне руку.

– Поздравляю, Уэс, – сказал он. – Надеюсь, я не слишком забегаю вперед, но я тобой горжусь.

«Горжусь тобой, сын».

Я ответил на его рукопожатие, но быстро убрал руку.

– Спасибо.

Две воссоединившихся семьи на миг замолчали, все замерли и переглядывались, а полуденное солнце по-прежнему ярко светило. Никто не хотел озвучивать волновавший всех вопрос: «Что дальше?»

– Известно что-нибудь о том, куда вас распределят? – спросил мистер Дрейк. Его жена медленно закрыла глаза, потом снова открыла. – И когда?

– В форт Беннинг, через две недели, – ответил Коннор. – Потом в Катар. А куда оттуда – мы пока не знаем.

– На фронт? Туда, где идут бои? – спросила Кимберли.

– Мы пока не знаем, – медленно повторил я.

– Но сейчас вы оба с нами, – сказала Отем. – На целых две недели.

Две недели – это так мало.

Пол обнял Ма за плечи.

– Денек сегодня чудесный, правда? Давайте наслаждаться пикником и возвращением домой этих двух замечательных молодых людей.

Ужас, сковавший мою душу, стал еще сильнее. Меня не пугала перспектива оказаться на поле боя – тренировки подготовили меня к этому. Впервые я совершенно не видел своего будущего. Ни бега, ни писательства, ни работы на Уолл-стрит, ни даже военной карьеры. Через две недели мы уедем в зловещую черноту.

– Уэстон?

Я моргнул. Все уже уходили с поля, но Отем ждала меня.

В нескольких шагах позади нее стоял и тоже ждал меня Коннор.

– Идем, старик? – сказал он.

– Ага.

Я догнал их, и мы пошли все вместе, Коннор, я и Отем между нами.

* * *

Во время семейного пикника сержант Денрой превратился в совершенно другого человека. Он сбросил личину инструктора по строевой подготовке и отложил ее в сторону, как инструмент, который не понадобится ему, пока не прибудет новая порция рекрутов. Широко, искренне улыбаясь, он поздравил нас с Коннором на глазах у наших семей, как будто и не орал на нас последние десять недель, дескать, мы ничуть не лучше собачьего дерьма, прилипшего к подошве его ботинка.

Отем ни на минуту не выпускала руку Коннора, и всякий раз, как я на нее смотрел – а это случалось довольно часто, – она глядела на него.

В конце концов я улучил минуту и отвел Коннора в сторонку, пока остальные ели, пили и беседовали.

– Слушай, Отем может упомянуть те письма.

– Какие письма?

– Те самые, что я ей писал. В смысле, написал для тебя и отправил ей.

Он пожал плечами.

– Ладно.

– Просто предупреждаю: она наверняка поднимет эту тему.

Коннор нахмурился.

– Ладно, – медленно повторил он. – И сколько писем ты накатал?

– Несколько.

– А конкретнее? Ты, что, писал каждую неделю?

– Более или менее. – Я кашлянул. – Или более.

У Коннора округлились глаза.

– Каждый день?

– Не каждый день.

– О, черт, Уэс, и о чем ты писал? О чем вообще можно так часто рассказывать?

– Успокойся. Я делал только то, о чем ты меня попросил, рассказывал о погоде и новостях. И… иногда увлекался и добавлял от себя. Мне нужна была отдушина после бесконечных тренировок.

Коннор поскреб подбородок.

– Что еще? Что-то из этих писем мне нужно заучить и повторить при случае?

«Лишь одно: счастье Отем – величайшая ценность для тебя. Только и всего».

– Она тебе небезразлична, да?

– Разумеется, – ответил он. – Она вступилась за меня в День благодарения. Я сам постоял за себя в День благодарения. А теперь мы с тобой, старина, прошли клятый курс строевой подготовки. Отец меня обнял. Мы будем служить своей стране, у меня есть такая чудесная девушка как Отем, и она будет ждать меня дома.

Он кивнул на Отем – она сидела за столом для пикника и оживленно разговаривала с мистером и миссис Дрейк, а те слушали ее с гораздо большим интересом и вниманием, чем на День благодарения.

– Впервые в жизни родители относятся ко мне серьезно, – проговорил Коннор. – И, черт возьми, я это заслужил.

– Ага, заслужил, – согласился я. – А я был рядом с тобой, все это видел и обо всем этом написал. Так что хватило на несколько писем.

«На целую стопку писем».

– Ты как будто мой переводчик. – Коннор хлопнул меня по плечу. – И ты лучший, Уэс. Правда.

Он притянул меня к себе, и я обнял его в ответ.

– Только посмотри на них! – закричала Ма, сидевшая на другой стороне стола. – Лучшие друзья навек!

«На всю жизнь».

Коннор вернулся за стол, но я остался стоять, привалившись к изгороди, и смотрел на поле.

Через несколько минут ко мне подошла Отем. Все мускулы в моем теле напряглись от ее близости, я боролся с ее магнетическим притяжением, с желанием снова до нее дотронуться, крепко ее обнять и поцеловать так, чтобы этот поцелуй стал моим признанием. Все написанные мною слова повисли между нами, но эту дымку видел только я один. Нет. Если я ее поцелую, правда об авторе этих писем выйдет наружу, Отем поймет, что это был я… что это все время был я.

«Точно. Это значит уничтожить Коннора на глазах у всех. Невозможно, Носочный Мальчик».

– Странно, правда? – спросила Отем, глядя себе под ноги.

– Что именно?

– Вся эта церемония. Мы празднуем ваше возвращение и вашу готовность снова уйти. – В ее светло-карих глазах танцевали изумрудные и золотистые искорки. – Через две недели. Это уже так скоро.

Я открыл было рот, чтобы спросить, как у нее дела, как здоровье ее отца и как идут дела на ферме, но черная дыра у меня в животе всосала в себя все слова.

А может, я уже отдал все эти слова Отем.

– Такое чувство, что время утекает сквозь пальцы, – продолжала она. Потом посмотрела на меня снизу вверх. – Ты не обязан был это делать. Ты сделал это ради него.

– Я сделал это в том числе для себя, чтобы заплатить за университет.

Отем покачала головой:

– Ты мог бы найти другой способ, но пошел в армию вместе с Коннором.

– Он мой лучший друг.

«Я бы умер за него».

Она привстала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. От аромата корицы, от прикосновения ее мягких губ я покраснел.

– Во всяком случае, ты не моральный урод и не задница, Уэстон Тёрнер.

«Нет, я просто лгун и мошенник, влюбленный в тебя».

* * *

Два дня спустя мы вернулись в Амхерст. Я забросил сумки в нашу квартиру, сменил форму на спортивный костюм и ушел, а Коннор отправился к Отем.

Я бежал по Плезант-Драйв, к территории студенческого кампуса, заставляя себя двигаться все быстрее и быстрее. Благодаря курсу строевой подготовки я был в отличной форме, лучшей за всю свою жизнь. Пожалуй, с таким уровнем можно было бы замахнуться на Олимпийские игры. Мне не нужно было смотреть на часы, я и так знал, что побиваю все свои предыдущие рекорды скорости.

Но эта дверь для меня уже закрыта. Я сам захлопнул и запер ее, а ключ вручил армии Соединенных Штатов.

В наушниках у меня играла песня «&Run» группы «Sir Sly».

«Тяжелый, как заходящее солнце…»

В холодном, свинцовом небе солнце исчезло за тучами, а я бежал мимо зеленых лужаек, разделенных подъездными дорожками, которые вели к домам. Трава на газонах подернулась инеем и отливала серебром, дыхание вырывалось у меня изо рта облачками пара, словно из трубы паровоза. Мимо меня студенты в куртках шагали на занятия, ссутулившись под порывами ветра. Я никого не узнавал, потому что никогда не стремился с кем-то подружиться. Если не считать Мэтта Декера и Коннора. Большего количества друзей мне никогда не требовалось.

«Я считаю цифры с нуля до одного…»

Возле здания факультета искусств я выключил музыку и, согнувшись, прислонился к стене, чтобы немного отдышаться. Я почти не запыхался, но грудь сдавливала какая-то печаль. Я сам выбрал этот путь и уже далеко по нему продвинулся, назад не повернуть.

Горло и легкие горели огнем, я вдруг осознал, что дорога, которую я годами отвергал, с которой пытался свернуть, задавался вопросом, нужно ли по ней идти, – это и есть мой путь.

Я не надеялся, что застану профессора Ондивьюжа. Может быть, он ведет занятия, а может, взял отпуск. И все же я постучал в дверь его кабинета.

– Войдите.

Я стянул с головы вязаную шапочку и открыл дверь.

– Уэстон Тёрнер, – проговорил профессор, откинулся на спинку стула и улыбнулся. – Или теперь к тебе следует обращаться «рядовой Тёрнер»?

– Можно просто «Уэс», – сказал я. – Хотя в последнее время я отзывался на прозвища «Эйнштейн», «недоносок» и «дерьма кусок».

Профессор Ондивьюж рассмеялся.

– Тренировочный лагерь, наверное, именно такой, как я и представлял.

– В фильмах немного смягчают правду.

– Но ты выстоял. Прошу, садись.

– Спасибо, сэр, – проговорил я, неловко комкая в руках шапку.

– Когда ты отбываешь?

– На следующей неделе. В форт Беннинг, для получения военно-учетной специальности.

– Какая дивизия?

– Одиннадцать Б, пехота. Наш инструктор по строевой подготовке говорил, что это хребет армии.

Профессор кивнул.

– Во время войны на плечи пехоты ложится самая тяжелая ноша.

Я слабо улыбнулся, представляя, как шагаю по дороге в тучах пыли, под палящим солнцем в далекой стране. Однако я совершенно не представлял, что ждет нас после того, как мы прибудем в форт Беннинг, в Катар.

Профессор Ондивьюж сложил руки на столе. Его дреды свисали до воротничка его синей рубашки. Как и Отем, он всегда был одет с иголочки. Он посмотрел на меня с теплотой своими карими глазами, приподнял брови.

– В последний раз, когда я о тебе спрашивал, то узнал, что ты записался в армию и приостановил обучение, – сказал он.

– Пришлось. Меня призвали раньше, чем я ожидал.

– Понятно. – Профессор слегка улыбнулся. – Ты так и не сдал мне последнее задание, стихотворение, посвященное предмету сильной страсти. Я с нетерпением ждал возможности его прочесть.

– Мои обстоятельства изменились, сэр.

– И весьма радикально, должен заметить. И я не «сэр». Я не твой командир, всего лишь поэт. Как и ты.

– Я не поэт, – ответил я. – Больше нет.

– Это худшая новость из всех, что я слышал за год. Ты хотя бы начал работать над моим заданием?

– Начал и не могу остановиться. Я пишу с тех пор, как вы дали нам это задание. Вывожу строчку за строчкой, а потом зачеркиваю, начинаю заново, опять и опять, и так по кругу. Я никогда не смогу закончить это стихотворение.

– Перестань его писать, – сказал профессор Ондивьюж, – и отдай стихотворение ей.

Я хмуро посмотрел на него.

– Ей?

– Девушке, которой ты его посвятил. – Он поджал губы и склонил голову набок. – Думаешь, мужчина может выглядеть таким убитым по какой-то другой причине, кроме любви?

– Я не могу отдать ей стихотворение.

– Почему нет?

– Она не моя.

– Ага. – Профессор снова откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, переплетя пальцы. – Безответная любовь. Самая болезненная разновидность любви.

Давным-давно я бы сказал ему, что все не так, но сегодня, на пороге колоссальных изменений в жизни, на пути к неведомому будущему я был честен с поэтом, стихи которого боготворил. Был честен с самим собой. Произнес вслух то, о чем так долго молчал.

– Да, я люблю ее, – сказал я. – Не знаю, как так получилось и почему, но я ее люблю. Между нами есть какая-то связь, я почувствовал это в тот день, когда мы впервые встретились.

Профессор Ондивьюж улыбнулся, как довольный кот.

– Это прекрасно.

– Едва ли, – сухо возразил я. – Она любит моего лучшего друга. Благодаря мне.

Профессор вскинул брови.

– Как так?

Прежний, я уклонился бы от ответа на этот вопрос, но я уже вслух признался в своих чувствах к Отем. Рассказать остальное было просто, так что я все рассказал.

Когда я закончил, профессор Ондивьюж откинулся на спинку стула и протянул:

– Понятно. Ты использовал свой дар, чтобы помочь лучшему другу. Почему?

– Потому что я его люблю, – ответил я. – И хочу, чтобы он был счастлив.

– А как же твое счастье? Оно играет какую-то роль в этой драме или ты все еще сидишь в зрительном зале и по окончании спектакля готов незаметно уйти?

– Ему легче быть счастливым, чем мне. Я не хотел вовлекать Отем в свои проблемы. Не хотел, чтобы она пострадала от моей злости, от моего прошлого, которое заставляет меня…

– …жить как угодно, только не так, как ты на самом деле хотел бы.

Я потер лицо ладонями.

– Не знаю.

– А я знаю. Ты писатель, выбравший экономическую специальность. Бегун, который пренебрегает своим даром. Поэт, чье сердце отныне заключено в доспехи воина.

Профессор Ондивьюж рывком подался вперед и уперся ладонью в столешницу.

– Уэс, я задам тебе личный вопрос, ладно?

– Хорошо.

– Ты готов?

Я фыркнул.

– Готов.

– Что с тобой случилось? Из-за чего ты считаешь, что не заслуживаешь счастья?

Машина, взвизгнув покрышками, уезжает прочь, моя мать перестает ругаться и начинает рыдать, а я бегу по улице. Мои ноги больно ударяются об асфальт, я мчусь быстро, хотя понимаю, что уже не догоню отца. Он уже давно уехал.

– Мне кажется, что все хорошее бесконечно далеко от меня, – пробормотал я. – Когда-то я был счастлив, но потом все потерял.

– И теперь ты даже не пытаешься быть счастливым, чтобы снова все не потерять.

Это утверждение причинило мне боль, поразило мое сердце, душу, разум.

«Порой сердце прячется за разумом».

– У тебя только одна жизнь, Уэс, – сказал профессор Ондивьюж, видя, что я замолчал. – Как ты ее проживешь, зависит только от тебя. Я полагаю, тебе следует поступать так, как ты сам хочешь, особенно сейчас.

– Слишком поздно, – пробормотал я.

– Разве? Ты сидишь прямо передо мной, ты состоишь из плоти и костей, кровь бежит по твоим жилам, дыхание вырывается из груди. На мой взгляд, для тебя еще далеко не поздно.

Мы разом поднялись с мест, и профессор протянул мне руку.

– Береги себя. Мои молитвы всегда с тобой.

– Спасибо.

– Закончи стихотворение. Ради себя самого. Вложи свое сердце в каждую строку и поставь свою подпись внизу страницы.

Он крепче сжал мою руку, пристально глядя мне в глаза.

– Борись за эту любовь, Уэс. Она принадлежит не только этой девушке, но и тебе.

Глава двадцать седьмая

Отем

Накануне прошел ледяной дождь, и водитель такси вел машину очень осторожно. На мой взгляд, даже слишком осторожно. Я крепко держала Коннора за руку, и всю дорогу мы целовались. Я жаждала услышать от него все те слова, которые он написал мне за последние десять недель, мне хотелось поглотить их, чтобы они впитались в мои кости.

– Где Руби? – хрипло спросил Коннор, когда мы вошли в мою квартирку.

– Нет дома. – Я захлопнула дверь, прислонилась к ней и притянула Коннора к себе. – Какая разница.

– Боже мой. Малышка, я еще никогда не видел тебя такой.

– Ты мне так нужен, – прошептала я, поспешно расстегивая его рубашку.

Коннор накрыл мои губы своими. Я позволила ему сорвать с меня платье, потом надавила ему на плечи, заставив опуститься на колени, и притянула его голову к своей промежности – мне хотелось, чтобы его рот был везде. Коннор быстро и умело довел меня до оргазма, и я стонала не хуже Руби.

Коннор встал, чуть пошатнувшись, подхватил меня на руки и понес по коридору.

– Твоя? – спросил он, остановившись возле комнаты Руби.

– Следующая.

Он уложил меня на кровать, и мы сплелись в объятиях. Никаких слов, только «да», «черт» и «как хорошо». Я цеплялась за него изо всех сил, движимая ожесточенным, слепым желанием.

Наконец его тело в последний раз напряглось, он взорвался и уткнулся лицом мне в шею. Коннор тяжело дышал, но постепенно его судорожное пыхтение перешло в смех. Он откатился в сторону и спрятал лицо в изгибе локтя.

– Добро пожаловать домой, солдат, – сказала я, удобно устраиваясь у него под боком.

– Черт возьми, это было так здорово.

– Я по тебе скучала.

– Я тоже по тебе скучал. Мне недоставало этого. Десять недель – долгий срок.

– Было очень тяжело?

– Не-а. – Коннор тихо рассмеялся. – Хотя подъемы в половине пятого утра давались мне с трудом. Этакая изощренная пытка.

Я слабо улыбнулась. На память пришли слова из одного его письма, которое я выучила наизусть.

«Здесь о тебе ничто не напоминает, есть только образ, который я храню в памяти и в сердце, и эта разлука страшнее физической боли».

Я одернула себя. Коннор перенес тяжелые испытания, физические и психологические, которые я даже представить себе не могу. Он страдал не только из-за разлуки со мной. И все же мне нестерпимо хотелось услышать от него все то, о чем он писал в своих письмах, все эти слова о его тоске и любви ко мне.

– Как жаль, что ты скоро снова уедешь, – проговорила я.

– Мне тоже жаль. Хотя, с другой стороны, я жду отъезда с нетерпением. В смысле, мне хочется совершить что-то значимое.

– Ты непременно совершишь что-то важное.

Я почувствовала, как он кивнул.

– Впервые в жизни родители относятся ко мне с уважением. Мой отец… теперь смотрит на меня по-другому. Он меня обнял. И отчасти все это стало возможно благодаря тебе. Во многом благодаря тебе.

– Нет, это твоя заслуга, – возразила я. – Ты сам всего добился.

– Я еще никогда не был с такой девушкой, как ты. – Он погладил меня по щеке. – Я еще никогда не чувствовал себя так рядом с девушкой. Никогда не думал, что нечто настолько… настоящее может стать моим.

Я поцеловала его ладонь и прижалась к ней щекой.

– Боже, я так люблю слушать это из твоих собственных уст.

Я тяжело сглотнула и медленно выдохнула, собираясь с духом: я словно вновь стояла на краю обрыва и готовилась броситься в пропасть, чтобы разбиться о камни. Этот прыжок меня пугал – не только из страха, что Коннор может меня предать, но и потому, что он уходил на войну. Камни под этим утесом стали в тысячу раз острее и тверже, в миллион раз безжалостнее. И все же…

– Коннор?

– Что, малышка?

Я подпрыгнула.

– Я влюбляюсь в тебя.

Собственное сердцебиение меня оглушало, казалось, мир вокруг замер и затих, только стук моего сердца разносится вокруг, подобно стуку молота. Страх перед неизвестностью никуда не делся, но сейчас я была здесь, рядом с Коннором, и оно того стоило.

Коннор сел, мягко положил руки мне на плечи и уставился на меня со странным выражением лица – что-то среднее между нервозностью и весельем.

– Правда? – прошептал он.

Он так неприкрыто надеялся и радовался, что слезы защипали мне глаза. Я села, прикрывшись простыней, и поцеловала его в плечо.

– Ты знаешь, я не хотела начинать новые отношения. После разрыва с Марком мне ничего подобного не хотелось, но мне понравилось, как непринужденно ты себя вел, как запросто ввел меня в круг своих друзей. А потом ты стал показывать мне то, чего не показывал больше никому, твои потаенные мысли, твою поэзию. И боже мой, Коннор, те письма.

– Письма, – повторил он, и его пальцы, переплетенные с моими, напряглись.

– Я так старалась защититься, – продолжала я, – но твои слова прорвались через мои стены. Ты показал мне свою душу. Я не могла не влюбиться в тебя. С каждым новым письмом я влюблялась все больше и больше.

– Ты влюбилась в меня благодаря тем письмам?

– Все началось с того стихотворения, которое ты для меня написал. Потом ты так откровенно поговорил со мной по телефону, когда я была в Небраске. Тем вечером… Я увидела твою истинную суть, я ее почувствовала. Я ощутила настоящего тебя и почувствовала себя в безопасности. После Дня благодарения все так стремительно завертелось. Я даже начала думать, что мы потеряли друг друга, но потом стали приходить те письма. Читая их, я просто слабела. Все мои внутренние стены, которые я выстроила для самозащиты, разом рухнули. Ты вкладывал свою душу в конверты и отправлял мне. С каждым словом я все больше и больше становилась твоей.

– Моей, – повторил Коннор очень тихо.

Я погладила его по голове – его коротко подстриженные волосы оказались очень мягкими под моими пальцами.

– Ты красив, популярен и богат. Я знаю, ты боишься, что люди видят в тебе только это, но я не такая. Обещаю, даже если ты будешь бедным и все вокруг станут тебя ненавидеть, мое отношение к тебе не изменится. Я знаю твою душу, Коннор, и именно ее я люблю.

– Мою душу, – медленно произнес Коннор, пристально глядя мне в глаза. – Ты влюблена… в мою душу?

– Да, – ответила я. Это слово повисло в воздухе между нами, обнаженное и хрупкое. – Так и есть.

Долгое мгновение мы смотрели друг на друга, а потом Коннор отвел взгляд. Провел пятерней по волосам – по привычке пытался запустить пальцы в пряди, которые теперь были коротко острижены. Он нахмурился, уголки его рта опустились.

«Что-то не так».

Я смотрела на разделяющую нас простыню, чувствуя, как в животе завязываются тугие узлы.

– Что такое?

– Ничего, – сказал Коннор, по-прежнему не глядя на меня. – Просто… – Он резко качнул головой, и тень его красивой улыбки снова показалась на лице. – Ничего. Все прекрасно.

– Прекрасно?

– Нет, боже мой, нет. Все более чем прекрасно. – Он обнял меня и прижал к груди. – Я просто… слишком много всего. Тренировочный лагерь был настоящим адом, и мы уезжаем менее чем через неделю. А теперь еще это… Нужно все это осмыслить.

Я замерла.

– Я не хотела еще больше усложнить тебе жизнь.

– Нет-нет, ты не усложняешь мне жизнь. Нет.

– Мне показалось, ты почувствовал…

– Все хорошо, – заверил он меня и снова обнял.

Я ждала, что он снова заговорит, но Коннор напряженно молчал. Я повернула голову и заглянула в его глаза – лицо Коннора было мрачно, от улыбки не осталось и следа.

– Коннор, что случилось?

– Малышка, я просто устал. Уже несколько месяцев не могу толком выспаться и не знаю, что сказать, чтобы…

– Да?

– Не знаю, что ты сейчас хочешь услышать.

– Я хочу услышать тебя, – сказала я. – Хочу услышать все, что ты захочешь мне сказать.

Коннор кивнул.

– Дай мне немного поспать. Если я посплю, мне станет лучше. Обещаю.

– Хорошо, – медленно проговорила я, укладываясь рядом с ним. – Конечно. Ты, наверное, совершенно обессилен.

Через несколько минут он заснул. Я лежала рядом, пытаясь успокоить смятенное сердце, пытаясь не думать о том, что, возможно, совершила ужасную ошибку. Грудь Коннора под моей щекой мерно поднималась и опускалась.

«Он просто устал, только и всего».

Наконец я задремала и проснулась на рассвете, когда Коннор тихонько высвободился из-под меня и встал. Полуприкрыв веки, я наблюдала, как он одевается.

Я лежала неподвижно, едва осмеливаясь дышать.

«Что происходит?»

Мне нужно было с ним поговорить, сесть, включить свет и спросить напрямик, в чем дело, но я слишком боялась услышать ответ. Слишком боялась, что снова разобьюсь об острые камни под обрывом.

Коннор наклонился, мягко поцеловал меня в лоб и ушел.

Глава двадцать восьмая

Уэстон

Я встал перед стартовой чертой вместе с другими бегунами. Красно-коричневая беговая дорожка уходила вдаль, отделенная от соседних дорожек идеально белыми линиями. Издевательски усмехнувшись, я посмотрел на своих соперников, уже готовый отпустить какое-то язвительное замечание.

Но слева от меня стоял улыбающийся Коннор. Справа – Отем, прекрасная в утреннем свете. Один за другим Ма, Пол, мои сестры мистер и миссис Дрейк – все занимали свои места перед стартом. Все они были одеты в спортивные костюмы. Комментатор объявил:

– На старт. Внимание.

Грянул выстрел, и бегуны сорвались с мест – все, кроме меня. Я упал на землю, силы вдруг покинули меня. Я пытался прижать ладони к дорожке и подняться, но тело словно налилось свинцом. Мне удалось лишь чуть-чуть приподнять голову и посмотреть вслед удаляющимся бегунам – всем тем, кого я любил больше всего. Они уже поворачивали, следуя за изгибом беговой дорожки, и больше я их не видел…

Я проснулся, чувствуя себя обессиленным, как выжатый лимон, дышать было тяжело.

Пять утра, в квартире пусто и тихо. Десять недель ежеутренних подъемов в четыре тридцать утра сделали свое дело – я проснулся без будильника и заснуть уже не мог.

Я подумал было, не отправиться ли на десятимильную пробежку, но в тренировочном лагере я так много бегал, что теперь мог не заботиться о соблюдении своего привычного ритуала. На меня нахлынуло болезненное осознание: теперь есть много вещей, о которых можно не беспокоиться.

«Ты плывешь по течению».

– Я должен, – сказал я, глядя в потолок. – Я просто пропущу один год в университете, только и всего.

Пытаясь выбросить из головы приснившийся кошмар, я сел за обеденный стол с чашкой кофе в руках и недописанным стихотворением, посвященным объекту страсти.

«Закончи стихотворение, – прошептал профессор Ондивьюж. – Ради себя самого. Вложи свое сердце в каждую строку и поставь свою подпись внизу страницы».

Профессор был прав. Нужно закончить стихотворение и убрать в ящик, туда, где хранятся все остальные мои стихи. Закончить и забыть. Забыть ее. Отем не моя, и не важно, что я там себе нафантазировал в тренировочном лагере. Чем дольше я играю в эту игру, выдавая себя за другого человека, тем больше вероятность того, что Отем пострадает.

Открылась и с грохотом закрылась входная дверь, так что я вздрогнул и прочертил ручкой случайную линию в тетради.

«Слишком поздно».

– Господи Иисусе, старик, – сказал я. – Ты меня напугал чуть ли не до смерти.

Коннор швырнул ключи на столик, упер руки в бока и уставился на меня. Одежда на нем была мятая, сам он небрит, и я еще никогда не видел у него такого злого и мрачного взгляда.

Я отложил ручку.

– Что?

– Что? – насмешливо переспросил Коннор. – Да, Уэс, что? Какого черта?

– Ты это о чем?

– О тех письмах.

– А что с ними не так?

– Не прикидывайся дурачком. Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Я сказал тебе писать про погоду и новости и говорить Отем, что я по ней скучаю.

– Я так и делал, – проговорил я. Во рту разом пересохло. – Я писал обо всем этом и делал это красиво. Я сделал именно то, о чем ты меня просил.

«Не морочь мне голову, Эйнштейн! – рявкнул на меня сержант. – Я тебя насквозь вижу!»

Коннор покачал головой, крепко сжал губы.

– Старик, что случилось?

– Ой, ничего особенного, – ответил он, зло улыбаясь. – Все отлично. Моя девушка в меня влюблена.

Я скрестил руки на груди, как будто это помогло бы унять занывшее от боли сердце. Я этого ожидал, трудился, не покладая рук, чтобы это случилось. И все же реальность ударила меня больнее, чем я ожидал.

«Пусть они будут счастливы. Только это важно».

– Ну, это ведь хорошо, правда? – проговорил я, кашлянув. – Разве не этого ты хотел?

– Ага, – ответил Коннор напряженным голосом, однако в его глазах плескалась боль.

– Тогда в чем проблема?

– Проблема в моей душе.

– Что?

– Отем сказала, что любит мою душу. Вот только моя душа… мне не принадлежит – проговорил Коннор с горечью. Он указал на меня пальцем. – Моя душа – это ты.

Я захлопал глазами. Эти слова, произнесенные тихим голосом, лишили меня дара речи, а потом меня словно обняли теплые руки.

«Она любит меня».

– Коннор…

– Она влюблена в «слова моего сердца». Это не я, старик, это ты.

– Нет, – возразил я, качая головой. – Она любит не только слова. Ей нравится, как ты ее смешишь, как ты о ней заботишься…

– Ага, я ее смешу, – проговорил Коннор. – Наверное, так и есть. Именно поэтому она вчера вечером лежала со мной в постели и со слезами на глазах говорила, что влюбилась в меня, потому что я ее «смешу».

Он подошел к холодильнику и вытащил с полки бутылку пива. В пять часов утра.

«Эгоистичный засранец, ты перешел черту, слишком много сказал в тех письмах и все испортил…»

– Я так устал от всего этого дерьма, – сказал Коннор, сделав большой глоток. – Так устал быть пустым местом.

– Ты вовсе не пустое место, – возразил я, стараясь говорить уверенно. Нужно во что бы то ни стало все исправить. – У тебя есть то, что ей нужно. То, чего больше никто ей не даст.

«То, чего я никогда не смогу ей дать».

– И что же это? Деньги? Ей плевать на деньги.

– Не только деньги. Ты сам. Рядом с тобой люди чувствуют себя лучше благодаря одному твоему присутствию. Все тебя любят. Она заслуживает такого человека, который…

– Который что, Уэс? Богат? Популярен? За кем не закрепилось прозвище Амхерстская Задница?

– Да, – ответил я напряженным тоном. – Именно так.

– Итак. – Коннор опустился на стул напротив меня. – Как давно ты влюблен в нее?

– Я не влю…

Коннор вскочил, и на миг мне показалось, что он разобьет пивную бутылку о мою голову.

– Скажи правду, Уэс, черт тебя подери! Перестань врать мне и себе!

– Это просто слова, – сказал я. – Плод творческого воображения. Это…

– Хочешь сказать, что ты написал все эти письма и в них одно вранье?

– Коннор, старик. Послушай…

– Она не любит меня, Уэс, – с горечью проговорил Коннор. – Она любит тебя. Твои слова. Твою душу. Она сама так сказала. Богат ты или беден, популярен или нет, ей все равно.

– Конечно, сейчас она так говорит, – тихо сказал я. – Но в будущем ей будет не все равно. Вообще-то, ей будет очень даже не все равно. А я… я ее растопчу. Она сияет, а мое безобразие и мой мерзкий характер погасят ее свет…

Много лет назад моя мать говорила, что все мужчины – бесполезные отбросы, и теперь эти слова снова и снова звучали в моей памяти. В детстве я боялся, что причиню боль женщине, которую полюблю.

«Поэтому я поклялся никогда не влюбляться».

Я покачал головой и посмотрел на Коннора.

– Со мной что-то не так. Во мне что-то сломалось или чего-то недостает. Что бы это ни было, у тебя это есть.

– Вот теперь ты действительно несешь полную чушь.

Я тяжело вздохнул.

– Знаешь, старина, ты должен дать себе шанс.

У Коннора округлились глаза.

– Я? Должен дать себе шанс?

– Дело в том, – быстро сказал я, – что я бы высосал из нее счастье, пытаясь справиться с собой. И в конце концов любовные письма – это просто слова на бумаге. На них одних не проживешь.

– Нет?

– Нет.

Коннор поднял на меня глаза.

– Мы играли с ее сердцем. Когда она узнает, то возненавидит нас обоих.

– Она не должна узнать.

– Ты ждешь, что я просто сделаю вид, будто ничего не случилось, и буду с ней, зная, что ты ее любишь?

– Я не…

– Уэс, ради бога! – вскричал Коннор сквозь зубы.

– Ты же сам сказал, – напомнил я. – Она нас возненавидит. Это разобьет ей сердце. Хочешь так с ней поступить? Ради чего? Чтобы я мог уничтожить то, что останется?

Коннор машинально крутил в руках бутылку.

– Я не хочу причинять ей боль.

– Так не причиняй. – Я наклонился над столом. – Слишком поздно рассказывать ей правду, и это моя вина. Прости, что я… увлекся. Мне так жаль. Но через десять дней мы уезжаем, нас отправят на линию фронта на год, а может, и больше. Она и так напугана из-за этого, не нужно мучить ее еще больше. Я далеко зашел, но я это сделал ради тебя и ради нее, чтобы дать ей все, что не могу дать ей сам.

«Все лучшее, что есть у нас обоих».

Коннор медленно сел обратно на стул.

– Мне нужно ей позвонить. – Он посмотрел на меня. – Или ты позвони. Я не знаю, что сказать.

– Скажи ей, что ты чувствуешь.

– Мой лучший друг влюблен в мою девушку. Как, по-твоему, я должен себя чувствовать? – В его тоне не было враждебности, только безмерная печаль. – Может, ты мог бы записать для меня подходящие слова.

– Коннор, просто… – Я потер глаза. – Забудь обо мне. Забудь весь этот разговор. Я переживу. Выброшу ее из головы. Мне нечего ей дать, а ты можешь дать ей многое. Люби ее, старик. Это же так просто.

Он покачал головой, слабо улыбнулся – бледный призрак его обычной сияющей улыбки.

– Знаешь, на миг там с ней я был счастлив. Еще ни одна девушка не говорила, что влюблена в меня. Я сам никогда этого не говорил. Никогда не думал, что зайду так далеко, ведь это непросто. Это, черт возьми, тяжелая работа, а я никогда не любил напрягаться. Это ты всегда трудился до седьмого пота. Ты делаешь всю работу, а я пожинаю плоды.

Он стукнул своей бутылкой по моей кофейной кружке.

– И я не знаю, почему ты все это делаешь. – Он встал. – Я пошел спать.

– Коннор…

– Все в порядке, Уэс. Я ничего ей не скажу. Все равно все изменится, как только мы сядем в самолет.

– Да, все изменится.

«Мы с тобой изменимся. Возможно, безвозвратно».

Коннор отсалютовал мне бутылкой пива и унес ее с собой в комнату.

Я тяжело опустился на стул и схватился за голову.

Взгляд мой упал на недописанное стихотворение, а в голове звучали слова Коннора: «Она любит тебя. Она любит тебя. Она любит тебя».

– Она любит меня.

Если я протяну руку и возьму эту любовь, это разрушит три жизни. Коннор вступил в армию и теперь отравляется на войну, потому что хотел доказать, что достоин любви. Отем отдала ему свое сердце и тело. Мое будущее туманно, я не знаю, что станется со мной через две недели. Здесь и сейчас я знал только одно: именно я бездумно играл с сердцами Коннора и Отем, и если я все не исправлю, то потеряю их обоих.

Глава двадцать девятая

Отем

– Ау! Юная леди!

Я моргнула и подняла глаза на стоявшую у прилавка покупательницу.

– Извините, что?

Кипя от гнева, женщина потрясала пакетом с выпечкой.

– Я просила медвежий коготь[13]. Это не медвежий коготь.

– Ой, мне так жаль. Я сейчас все исправлю.

Я взяла щипцы и пакет для выпечки и попыталась подцепить последнюю оставшуюся на подносе булочку.

«Три дня. Они уезжают через три дня».

Медвежий коготь вывалился из щипцов, упал на пол и развалился на кусочки.

– Ну, это просто потрясающе! – рявкнула покупательница. – И, конечно же, это был последний?

– Простите, – пролепетала я. – Мне так жаль, я не могу…

Я закрыла лицо руками, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции, но слезы сами брызнули из глаз, и я убежала на кухню, к Эдмону.

– Ma chère?

Я села на перевернутую корзину из-под муки, скорчилась, обняла себя руками, борясь с рыданиями.

– Филипп, встань за прилавок, – услышала я голос Эдмона. Потом он присел передо мной на корточки.

– Ma fille, qu’est-ce qu’il y a? [14]

– Простите, Эдмон. Не могу сосредоточиться. Я в полном раздрае.

– Скажи мне, дитя мое, что стряслось?

– Через несколько дней Коннор и Уэс уезжают, сначала будут проходить специальную подготовку, а потом их отправят на Ближний Восток.

– Я знаю мистера Уэса. Mon homme tranquille. Коннор – это твоя любовь, да?

Я буквально не знала, что на это ответить. С того утра, когда Коннор тихо выскользнул из моей постели, мы почти не разговаривали. Он прислал несколько сообщений, в которых писал, что готовится к отъезду, и это отбросило меня в ту точку, где я находилась перед его отправкой в тренировочный лагерь, – в ад неизвестности, так что я снова не понимала, на какой стадии находятся наши отношения и что чувствует Коннор. Любовь, которую я ему отдала, не была потеряна – он просто запихнул ее в задний карман, уходя из моей спальни. Я понятия не имела, хранит ли он ее или выбросил за ненадобностью.

«Ему тоже страшно, – думала я. – Ты тут носишься со своими сердечными переживаниями, а он рискует жизнью».

Бессодержательная мысль, но ничего другого у меня не было.

– Да, Коннор – мой парень, – сказала я наконец.

– Тяжелая ситуация, – пробормотал Эдмон. – Я боюсь за него и за моего тихого молодого человека. А также за мою задумчивую девушку, которая печется о них обоих.

Во мне снова взыграли страх, любовь, боль, грозя захлестнуть меня с головой. Доброта Эдмона де Гиша была как спасательный круг. Я легко могла позволить ему меня обнять, ухватиться за него изо всех сил и заплакать навзрыд, чтобы как-то пережить эту бурю.

Вместо этого я заставила себя сделать глубокий вдох, а потом выдох.

– Я боюсь за них, и из-за этого становлюсь слезливой. Только и всего.

Эдмон нахмурился.

– «Только и всего»? Но это же очень важно!

В кухню заглянул Фил.

– Мистер де Гиш? Тут уже начинает пахнуть жареным.

– Хочешь взять выходной? – предложил мне Эдмон.

– Нет-нет. Со мной все хорошо. – Я промокнула глаза фартуком. – Я справлюсь.

Я должна справиться, потому что не могу позволить себе пропускать работу.

Прежде чем мы вышли из кухни, Эдмон положил руки мне на плечи.

– В тебе столько нерастраченной любви, что хватило бы на тысячу сердец. Когда разбивается одно сердце, может пролиться тысяча слез, но никогда не плачь от стыда. – Он потрепал меня по щеке мясистой ладонью. – На любовном фронте даже потери случаются не просто так.

Я улыбнулась и кивнула, но в душе не согласилась с Эдмоном. Потеря любви – это все равно потеря. Разрыв с Марком научил меня лишь одному: я слишком доверчива и все равно продолжаю надеяться. Надеяться на любовь, даже если она причиняет боль. Эдмон мог бы сказать, что в этом моя сила. Но, сидя на перевернутой корзине из-под муки, с залитым слезами лицом и ноющим от боли сердцем, я чувствовала себя потерянной.

* * *

Эдмон уехал домой в три часа, оставив Фила и меня заканчивать рабочий день, с тем чтобы закрыться в пять часов. Без пятнадцати пять дверь открылась и вошел Уэстон.

У меня учащенно забилось сердце. Невозможно было не заметить, как возмужал Уэстон после тренировочного лагеря. Он и прежде был физически крепким, но сейчас, одетый в черные джинсы, черную рубашку и черную куртку, он выглядел совершенно иначе. В нем появилось что-то кошачье – грация и сила, а также новая, опасная красота.

– Привет, – сказал он.

Как обычно на его лице не отражалось никаких эмоций, брови чуть-чуть нахмурены. Внезапно меня это взбесило. Я злилась из-за непредсказуемого молчания Коннора. Злилась из-за всех этих глупых войн, идущих в мире. Злилась на фермы, дела которых идут из рук вон плохо, на которых у фермеров случаются сердечные приступы. Злилась из-за своих бесконечных слез. И меня злило, что Уэстон такой красивый, что я смущаюсь, глядя на него; хотелось дать ему пощечину или поцеловать, чтобы стереть это каменное выражение с его лица…

– Привет, – ответила я, отгоняя от себя последнюю мысль. – Хочешь чего-нибудь?

– Я хотел поговорить. Если ты свободна.

– Я свободна, мы уже закрываемся. Кофе?

– Не сегодня.

Он прошел к своему обычному столику в углу. Я последовала за ним, на ходу развязывая фартук. Уэстон подождал, пока я сяду, потом тоже опустился на стул и сложил руки на столе, переплетя длинные пальцы. Я попыталась представить, как эти руки держат оружие. Вот Уэстон тщательно прицеливается в другого человека. В душе вновь всколыхнулись грусть и страх, к которым примешивалась злость на Коннора и Уэстона. Как они могли подвергнуть себя такой опасности?

– Хотел тебя увидеть, – тихо проговорил Уэстон. – Поговорить с тобой. Мы давно не разговаривали.

– Ты, должно быть, очень занят сборами.

Он кивнул.

– Нам с Коннором нужно уложить кучу вещей.

– Правда? Укладываете вещи? – спросила я, криво усмехаясь. – Ну да, это же серьезная работа, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Поэтому от Коннора нет ни слуху ни духу?

– Нет, – произнес Уэстон тихим, напряженным голосом.

Я покачала головой и затуманенным от слез взглядом оглядела соседние столики.

– Чувствую себя так, будто катаюсь на американских горках, хотя вообще не хотела идти на этот аттракцион. Но я уже села в вагончик и еду. Вверх, вниз. Выше, ниже. А теперь я не могу сойти.

– Я понял.

– Неужели? – рявкнула я и вскинула руку, не дав ему возможности ответить. – Не важно. Прямо сейчас я не хочу о нем говорить.

– Понял. Я пришел сюда поговорить с тобой. Как твой отец? И ферма?

– Папе лучше, но он еще слаб. Не знаю, станет ли он таким же сильным, как до сердечного приступа. Ему ведь делали шунтирование. А ферма переживает трудные времена.

– Расскажи.

– Тут особо нечего рассказывать. Обычная история, каких множество. Дела идут плохо, долгов куча, банк лютует.

– Насколько велик долг?

– Нельзя сказать, что сумма неподъемная, но столько денег у нас сейчас нет. – Я посмотрела на него. – Это все, что я могу тебе сказать.

– А что с твоим гарвардским проектом?

– Он не существует. – Я натянуто улыбнулась. – В последнее время я немного отвлеклась от учебы.

– Мне жаль, – тихо сказал Уэстон.

– Почему тебе жаль?

Он пожал плечами и похрустел костяшками пальцев.

– Я же твой друг. Мне жаль, что ты страдаешь, Отем.

На глаза снова навернулись слезы, я тяжело сглотнула.

– Я соврала. Мне хочется о нем поговорить. Как он?

– Напуган, – ответил Уэстон. – Нам не положено в этом признаваться, но нам страшно.

– Это не повод играть со мной в молчанку.

– Нет, не повод.

– Честное слово, Уэстон, такое чувство, будто парень, писавший мне письма из тренировочного лагеря, куда-то исчез.

Уэстон медленно кивнул, потер переносицу. И ничего не сказал.

– Ты был там с ним, – продолжала я. – Ты знаешь его лучше, чем кто бы то ни было. Зачем было писать мне такие письма, если он не был готов к тому, как они на меня подействуют?

– Вряд ли он думал о последствиях, – сказал Уэстон. – И о том, как его письма на тебя повлияют. Коннор не думал о том, много ли чувств вкладывает в них или мало. Он не думал об ожиданиях, которые возникнут у тебя. Он думал только о себе. Ему хотелось облегчить себе жизнь и пережить очередной день.

– Почему?

Уэстон недолго помолчал.

– Тренировочный лагерь – это настоящий ад. Весь день, каждый день нет ни одной свободной минуты, есть только приказы, которые нужно выполнять. Ты не можешь принимать решения, не можешь выбирать, тебе не позволено испытывать чувства. Тебе позволено только пахать до седьмого пота, до изнеможения, даже когда уже нет сил. Потом занятия. Потом снова тренировки. Максимальное напряжение физических и моральных сил, тебя как будто выжимают до капли. Нельзя плакать, хотя иногда хочется. В конце дня у нас был один свободный час, личное время. И за этот час мы выплескивали все, что накопилось в душе.

– Ты тоже писал письма?

Он кивнул.

– Кому?

«Кому ты изливал душу, Уэстон?»

Он пожал плечами.

– Разным людям.

Мгновение я смотрела ему в глаза, впитывая это его признание.

– Но тренировочный лагерь остался позади, теперь все вернулось на круги своя?

– Уже ничего не будет как раньше.

На этот раз я не стала сдерживать слезы.

– И уже никогда ничто не будет как прежде? Мне страшно представить, что вы двое увидите или сделаете. Я боюсь, что война сотрет улыбку с лица Коннора. Боюсь того, что случится со мной, пока я буду ждать вашего возвращения. Но вы ведь вернетесь, Уэстон, вы оба. Вы должны вернуться.

На меня накатило отчаяние. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Раздался скрип отодвигаемого от стола стула, потом Уэстон поднял меня на ноги и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его рубашку, прижала сжатые кулаки к его куртке. Он гладил меня по голове, а я вместе со слезами выплескивала накопившееся в душе отчаяние.

– Прости, Отем, – прошептал он. – Проклятье, мне так жаль.

Всхлипывая, я вдохнула его запах – совсем как в то утро, когда по ошибке надела его футболку, – и у меня закружилась голова. Я вдыхала этот запах, пока слезы вдруг не превратились в сгусток сухого тепла, пронизавший все мое тело.

Уэстон меня обнимал. Я запрокинула голову, посмотрела ему в лицо и утонула в его океанских глазах.

Он поднял руки и большими пальцами вытер слезы на моих щеках.

Совсем как в том сне.

Уэстон обнимал меня так, словно я – самая величайшая драгоценность, которой он когда-либо касался своими заскорузлыми ладонями и ободранными костяшками. Он тяжело сглотнул, и его кадык дернулся над воротом черной рубашки. Потом он осторожно выпустил меня.

– Коннор просто напуган, – сказал он. – Я не оправдываю его, но, поверь, во всем случившемся нет его вины.

Я кивнула и глубоко вздохнула, вытерла слезы.

– Я закончила работу. Подвезешь меня до дома?

– Не могу. Я продал свою колымагу.

– За буханку хлеба?

Он усмехнулся уголком рта.

– Что-то вроде того. Как насчет пройтись пешком?

Итак, мы пошли домой пешком в сгущающихся сумерках. Я поежилась от зимнего холода, и Уэстон снял с себя куртку и накинул мне на плечи. Я зажмурилась, ощутив его опьяняющий запах и тепло тела, еще сохранившееся на внутренней стороне куртки. Открыв глаза, я посмотрела на Уэстона: он шагал рядом со мной, засунув руки в карманы.

«Он прекрасен. И напуган».

Я взяла его под руку, пояснив:

– Чтобы ты не замерз.

У Уэстона округлились глаза, он замедлил шаг, а потом вообще остановился.

– Что? – спросила я.

Он молча скользил взглядом по моему лицу, по волосам, щурясь, потому что заходящее солнце светило ему в глаза.

– Ничего, – сказал он наконец. – Я просто… ничего.

Мы зашагали дальше в уютном молчании. На этот раз я радовалась тишине, потому что не знала, что сказать. Мне хотелось просто идти вот так, рядом с другом, которого я люблю.

«Я его люблю. Люблю Уэстона. И я теряю и его тоже».

– Семья Коннора устраивает прощальную вечеринку в нашу честь, – сказал Уэстон, когда мы дошли до моего дома. – Через два дня.

Я обхватила себя руками, сделав вид, что мне холодно из-за пронизывающего ветра, хотя на самом деле пыталась совладать с эмоциями.

– Спасибо, что сообщил. Постараюсь выбраться на вечеринку Коннора, раз уж ты меня приглашаешь.

Уэстон тихо засмеялся.

– Он позвонит и сам тебя пригласит.

Я усмехнулась.

– Ловлю тебя на слове.

– Так ты придешь?

– Когда и если он меня пригласит, – фыркнула я. – Я приму его приглашение.

Он улыбнулся уголком рта.

– Тогда увидимся там, Отем.

– Пока, Уэстон.

Он плотно сжал губы и опять сунул руки в карманы, потом повернулся и ушел.

Оказавшись в квартире, я швырнула свитер и сумочку на пол, села за свой рабочий стол и взяла стопку писем, которые прислал мне Коннор.

«Словно та бабочка, что упорно летит на огонь», – подумала я, чувствуя себя потерянной. Я словно потеряла себя в этих странных отношениях с Коннором. Мне следовало немедленно вернуться к учебе, которую я в последнее время запустила, но мне хотелось перечитать письма.

– И тебе привет, – провозгласила сидевшая на диване Руби. Она смотрела какую-то старую романтическую комедию со Стивом Мартином в главной роли. – Как работа?

– Привет, – ответила я, перебирая конверты. – Отлично.

Я просмотрела последнее письмо, то, что заставляло мое сердце ныть – настолько сдержанным и сильным оно было.

«Сдержанный и сильный – именно те слова, которыми я описала бы Уэстона Тёрнера».

Я захлопала глазами, пораженная этой неожиданной мыслью.

– Руби?

– Чего?

Я прикусила губу и отложила письма.

– Ничего. Не важно. Я прилягу, немного отдохну.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Просто устала.

Я ушла в свою комнату и закрыла дверь, потом достала мобильный и написала сообщение:

Ты там?

Я здесь, малышка.

На глаза снова навернулись слезы, как будто что-то в моей душе треснуло.

Мне нужно услышать твой голос.

С минуту никакого ответа, а потом экран моего телефона загорелся: входящий звонок от Кон-нора.

– Привет, – проговорила я, хлюпая носом.

– Ты плачешь?

– В последнее время это мое основное занятие.

Вздох.

– Мне так жаль.

– Тебе жаль. Уэстону жаль. О чем вы двое так сожалеете?

– Ты с ним говорила? – Его голос вдруг стал громче.

– Он зашел ко мне на работу повидаться. А что?

Молчание.

– Не знаю, за что я прошу прощения. За то, что мы – парочка болванов, записавшихся в армию?

Я подавила смешок.

– Не надо. Я на тебя не сержусь.

– Знаю. Черт, меньше всего я хотел причинить тебе боль.

– Я говорю не о вступлении в армию. Я боюсь за тебя, но боль мне причиняет твое молчание, Коннор. – Я сморгнула набежавшие слезы. – Почему ты писал мне такие проникновенные письма из тренировочного лагеря, если не ожидал, что я… – Я замолчала, не произнеся слова «влюблюсь в тебя». – Что мои чувства к тебе станут сильнее?

– Я не подумал, – сказал он почти сердито. – Если честно, я думал только о себе. С моей стороны было эгоистично писать тебе. Очень, очень эгоистично, черт побери. И глупо.

– Глупо? – Я прижала телефон к другому уху. – Ты жалеешь о том, что написал все это?

– Нет. Я не это имел в виду…

Молчание, потом вздох.

– Ну? – требовательно спросила я. – Ты собирался сказать мне про вечеринку? Ты вообще собирался со мной разговаривать? Потому что, честно говоря, Коннор, мне кажется, что ты собираешься снова меня забросить, списав все на подготовку к отъезду.

– Я не собирался тебя бросать, – с горечью проговорил он. – Я просто… Очевидно, на бумаге у меня лучше получается выражать свои чувства.

– В личном качестве у тебя тоже получается, если ты даешь себе труд говорить со мной.

Он издал какой-то нечленораздельный звук.

– Уэс рассказал тебе про вечеринку, которая будет во вторник?

– Да.

– Ты придешь? Мне хочется, чтобы ты пришла.

– Правда?

– А почему ты сомневаешься?

– Я уже не знаю, что и думать, Коннор. Я в замешательстве.

– Знаю. – Теперь он снова говорил хрипло. – Но мне страшно, Отем. Не буду врать. Тренировочный лагерь – это детские игры в песочнице, а теперь все будет по-настоящему.

– Конечно, ты напуган. – Я вздохнула и взяла себя в руки. – Я приду.

– Спасибо, малышка. Ты так добра ко мне. Ты слишком добра к… ко всем.

– Мне не нужны «все», – сказала я. – Только ты.

– Только я, – повторил Коннор. В его голосе звучало едва ли не страдание.

– Коннор?

– Ничего, малышка. Увидимся во вторник.

Глава тридцатая

Отем

Два дня пробежали как одна минута, и наступил вторник, день накануне отъезда Коннора и Уэстона. Мы с Руби приехали в Бостон на прощальную вечеринку – полуформальное барбекю на огромном заднем дворе особняка Дрейков.

– Надеюсь, мы не ошиблись с дресс-кодом, – заметила Руби.

– Ты выглядишь потрясающе, как всегда.

Руби надела джинсы и элегантную белую блузу с завязками крест-накрест на спине; волосы распустила, так что они красиво ниспадали на плечи, а глаза подкрасила тушью – и все. Большего ей не требовалось.

– Итак, кто еще будет, помимо семьи Коннора? – спросила Руби.

– Мать и сестры Уэстона. Несколько друзей Коннора по старой бейсбольной команде.

– Бейсболисты? – Руби улыбнулась, глядя в зеркало заднего вида. – Звучит многообещающе.

– Когда я вырасту, то хочу быть тобой.

Подруга глянула на меня снисходительно и похлопала по руке.

– Попробуй повеселиться, а? Знаю, это тяжело, но постарайся отвлечься, оказавшись лицом к лицу с нашими доблестными воинами, хорошо?

– Да-да. Просто это тяжело.

– Ты выглядишь сногсшибательно, если тебе это поможет.

Я надела фиолетовое платье на пуговицах, приталенное, с пышной юбкой, волосы собрала в небрежный пучок и завила несколько прядей, падавших на лоб.

Я заставила себя улыбнуться.

Руби подъехала к дому Дрейков и окинула его оценивающим взглядом.

– Какой уютный семейный коттедж. Так, подружка, подведем итоги. Я мало общалась с Дрейками на церемонии завершения подготовки в тренировочном лагере. Есть что-то, к чему мне следует быть готовой?

– Мистер Дрейк ни с того ни с сего меняет тему разговора, если тема ему не нравится. Просто относись к этому спокойно. А миссис Дрейк попросит тебя называть ее Викторией, и тебе не захочется этого делать.

– Ясно. Вперед.

Дверь открыла экономка и провела нас через весь дом, к двери, ведущей на задний двор. Руби едва ли обратила внимание на пышное убранство особняка: она и сама родилась в богатой семье, так что ее трудно было удивить. Все ее вульгарные замашки и словечки вдруг куда-то делись, она демонстрировала безупречные манеры. Ее спокойное, уверенное, уважительное поведение мгновенно завоевало сердца мистера и миссис Дрейк за те несколько минут, что мы беседовали с ними в кухне.

– Извините, мне нужно посмотреть, всего ли хватает, – сказала миссис Дрейк. – Так приятно снова увидеть тебя, Руби.

– И мне тоже, Виктория.

Специально нанятый бородатый шеф-повар колдовал над тремя мангалами, каждый размером с маленький автомобиль. На двух шкварчали хот-доги, гамбургеры, стейки и цыплята. На третьем мангале поджаривались вегетарианские шашлыки. На отдельном столике стояли прохладительные напитки и вода, оставшиеся почти нетронутыми: большая часть гостей собралась перед баром.

Уэстона нигде не было видно, но я заметила его мать и сестер: они сидели и о чем-то болтали за одним из шести столиков, установленных под солнцезащитным тентом. Коннор стоял в компании приятелей-бейсболистов со стаканом в руке, что-то оживленно говорил и смеялся. Сначала он рассеянно скользнул по мне взглядом, потом снова посмотрел на меня, узнал и как-то странно, нервно улыбнулся.

– Привет, малышка, – сказал он, подходя. Когда он наклонился и поцеловал меня в щеку, меня обдало запахом виски. – Как я рад, что ты здесь.

– Похоже, вечеринка удалась, – заметила я.

– Извините, – сказала Руби и упорхнула.

Мы с Коннором остались стоять рядом в неловком молчании, словно бывшие супруги, которым едва ли есть о чем говорить.

– Отем?

Я сердито посмотрела на него снизу вверх.

– Да?

«Поговори со мной. Прошу. Скажи мне что-нибудь».

– Слушай, я… у меня для тебя кое-что есть. Идем.

Он взял меня за руку и повел обратно в дом. Я последовала за ним по коридорам, и наконец мы зашли в какой-то кабинет. Очень красивый интерьер, вдоль стен от пола до потолка возвышаются книжные шкафы из красного дерева, все битком набитые книгами.

– Погоди, ничего не говори, – пробормотала я. – Ты даришь мне эту библиотеку? Как в «Красавице и чудовище»? Я ее принимаю.

Коннор рассмеялся и подошел к стоявшему в центре комнаты огромному письменному столу.

– Не совсем. Надеюсь, это кое-что получше.

Он достал из ящика стола конверт, протянул мне и, видя, что я не двигаюсь с места, вложил мне в руки.

– Что это?

– Открой.

Конверт не был запечатан. Я заглянула внутрь и обнаружила внутри чек. Сердце екнуло у меня в груди, я подняла глаза на Коннора.

– Тридцать пять тысяч долларов? Что?..

А потом я поняла. Конверт задрожал в моих трясущихся руках.

– Это Уэстон тебе сказал, да? Про ферму?

Коннор кивнул.

– Так что в каком-то смысле это от нас обоих. Потому что мы оба… переживаем за тебя, Отем.

Я покачала головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Я не говорила ему, как сильно мы нуждаемся.

– Этого достаточно?

– Примерно столько мы и должны. – Я прижала конверт к груди. – Я не могу это принять.

Коннор поймал мою руку и удержал, чтобы конверт не упал на пол.

– Нет, можешь. Твоей семье это нужно.

– Это слишком много. У тебя была такая большая сумма?

Коннор пожевал губами.

– Отец помог.

Я поникла.

– Боже, Коннор. Ты ему рассказал? Ты обо всем рассказал родителям?

Я отвернулась, к щекам прилил жар. Конверт упал на толстый ковер.

Коннор подошел ко мне сзади и обнял, потом заставил повернуться к нему лицом.

– Слушай. Это ничто для них…

– Но для меня это все! – воскликнула я, вырываясь из его рук. – Однако я не могу отказаться, верно? Я должна помочь своей семье. Нужно быть дурой, чтобы позволить своей гордости помешать спасению моих родителей… Вот только у моих родителей тоже есть гордость, и если они узнают, как я получила эти деньги…

Я обессиленно рухнула в огромное кожаное кресло, декорированное широкими медными кнопками. Коннор поднял с пола чек и опустился на колени передо мной.

– Завтра утром мы отбываем, – сказал он. – И одному богу ведомо, когда вернемся. Уэс рассказал мне о трудностях твоей семьи, и он не… мы не хотели, чтобы ты боролась с этими трудностями в одиночку. Ведь я могу помочь.

– Это была его идея, – проговорила я.

Коннор покачал головой.

– Он просто сказал, что тебе это нужно, а я достал деньги.

– Нет, я не могу. Это слишком. Мои родители обязательно спросят, где я взяла деньги, и я не смогу рассказать им правду. Ни за что. Господи, мать никогда больше со мной не заговорит после такого.

– Почему? Потому что ты им поможешь? Это же так просто, малышка. Это просто помощь.

– Это слишком много.

Коннор вложил конверт мне в руку. Я подняла залитое слезами лицо и посмотрела ему в глаза.

– Что между нами происходит, Коннор? Я в полном замешательстве. Чувствую себя так, словно в тебе живут два совершенно разных человека. Ты пишешь мне такие прекрасные стихи, но, когда ты со мной говоришь, все эти слова куда-то исчезают.

Я замерла. В животе словно образовался тяжелый кусок свинца, а потом еще один. Они щелкнули друг о друга. Во рту пересохло, и миллион мыслей, тысячи слов внезапно возникли у меня в мозгу подобно туче белых бабочек. Я смотрела на Коннора и пыталась представить, как он сидит за столом, с ручкой и бумагой, пишет, пишет, пишет. Мое имя в верхней части страницы.

Я не смогла этого вообразить. Коннор никак не помещался на эту картинку.

«А вот Уэстон…»

Мое воображение мгновенно показало мне, как Уэстон Тёрнер сидит за пустым столом, склонившись над тетрадью, и выводит строчку за строчкой…

«Нет. Остановись. Это невозможно».

И все же эта непрошеная мысль не давала мне покоя. Меня терзали чудовищные подозрения.

– Что такое? – встревоженно спросил Коннор. Его рука в моей руке напряглась.

Я пристально смотрела ему в глаза, пытаясь угадать, о чем он думает.

«Этого просто не может быть. Разве можно так поступить с человеком? Это что, создание аккаунта под чужим именем в соцсети? Реалити-шоу? Омерзительно. Уэстон никогда не стал бы так мною манипулировать. Коннор никогда бы не сделал такого и не стал бы спать со мной, никогда бы не стал играть с моим сердцем. Или стал бы?»

– Ты же… не стал бы мне врать, правда? – спросила я едва слышно. – Ты не стал бы говорить мне неправду? Не стал бы лгать мне о чувствах, о которых говорится в тех письмах?

«Я спала с тобой ради стихотворения».

Коннор медленно покачал головой, его губы сжались в тонкую линию.

– Все это правда, Отем, – сказал он. – Каждое слово в этих письмах правда.

Я медленно кивнула.

Эти слова принадлежат Коннору, иначе и быть не может. Они исходили из его рта, я сама их слышала. Телефонный разговор в Небраске – идеальный тому пример.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Я просто не понимаю, что происходит. Все так запутанно.

Коннор надул щеки.

– Я тебя знаю. И не знаю, как тебя уговорить.

В кабинет вошла миссис Дрейк.

– О, прошу прощения, надеюсь, я ничего не прервала. – Пока я вытирала мокрые от слез щеки, она украдкой взглянула на сына. – Гости уже спрашивают, куда ты пропал, дорогой. И Реджинальд только что приехал.

– Сейчас вернемся, мама, – ответил Коннор.

– Что-нибудь нужно? – спросила миссис Дрейк.

Я почувствовала, что она обращается ко мне.

– Все в порядке.

Мать Коннора вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

– Знаменитый Реджинальд, – проговорила я.

Коннор все еще смотрел на дверь.

– Остались считаные часы, которые я могу провести с друзьями и семьей. И с тобой.

– Знаю. Давай вернемся на вечеринку.

Мы встали. Коннор протянул мне конверт, и я его взяла и убрала в сумочку, отчего та сразу стала на тысячу фунтов тяжелее.

– Спасибо, – поблагодарила я, пока мы шли обратно. – Хоть принимать деньги для меня нож острый, все равно я безмерно благодарна.

Коннор улыбнулся, в его глазах светилась странная печаль.

– Такова моя роль.

* * *

Во дворе Коннор снова взял стакан.

– Я себе еще налью. Принести тебе что-нибудь?

Мне отчаянно хотелось напиться – тем более что для этого мне много не надо, – чтобы ужасные неопределенность и напряжение внутри меня исчезли. Но меньше всего мне сейчас требовалось выставить себя дурой перед Дрейками. Мне и без того теперь тяжело смотреть им в глаза.

– Просто воды.

Коннор снова поцеловал меня в щеку.

– Сейчас вернусь.

Но когда он подошел к бару, его встретила толпа приятелей: все стали его поздравлять, обнимать, хлопать по спине. Он мгновенно потерялся в гуще гостей, и я поняла, что вынырнет он не скоро. Я взяла бутылку воды из мини-холодильника, стоявшего возле мангала, и отошла в угол двора. Прислонившись к стволу кизилового дерева, я смотрела на гостей, совершенно не чувствуя себя частью этой вечеринки; впрочем, мне было все равно. Руби стояла возле мангала и болтала с какими-то парнями; Уэстона по-прежнему нигде не было видно.

«Пропал без вести», – вертелось у меня в голове. Проклятая крышка бутылки никак не желала открываться, пластик больно врезался мне в ладонь.

– Нужна помощь?

Рядом со мной словно из ниоткуда возник Уэстон – в джинсах и черной рубашке он выглядел просто убийственно. Он забрал у меня бутылку и без видимых усилий отвернул крышку.

– Да уж, ты любишь помогать, – пробормотала я, выхватила у него бутылку и поспешно сделала глоток. – Завтра ты, очевидно, попросишь Коннора купить мне завод по производству безалкогольных напитков.

Уэстон улыбнулся уголком рта.

– Это немного чересчур, тебе не кажется?

– Я рассказала тебе то, что рассказала, рассчитывая, что ты не станешь болтать направо и налево.

– Знаю, – сказал Уэстон. – И я знаю, что буханка хлеба получилась довольно крупная…

– Не шути, – проговорила я. – Ты же знаешь, как это тяжело – чувствовать одновременно огромную благодарность и неловкость.

Угловатое лицо Уэстона смягчилось.

– Мы не собирались бросать тебя одну разбираться с этими трудностями.

– Именно это Коннор и сказал. Но я чувствую себя так, будто от меня откупаются. Знаю, нехорошо так говорить о таком значимом подарке, но это правда. Как будто Коннор передо мной виноват и поэтому пытается купить мое прощение.

Уэстон сказал тихим, низким голосом:

– Он хотел тебе помочь. Только и всего.

«Это все, что ты сделал, Уэстон?»

Я внимательно посмотрела на него, заглянула в его океанские глаза, словно могла прочитать в них ответы на мучившие меня вопросы, но поняла только одно: Уэстон никогда бы не причинил мне боль. Такое просто невозможно.

– Спасибо, – сказала я. – Что открыл бутылку с водой.

Я внимательно следила за его реакцией, ждала, что он поймет мой намек. Мне не хотелось, чтобы между нами, двумя бедолагами, учащимися на стипендию, оставались какие-то долги.

Уэстон улыбнулся – словно солнце выглянуло из-за туч в пасмурный день.

– Не за что.

Мы стояли рядом и смотрели на гостей. Руби присоединилась к бейсболистам, окружавшим Коннора. Пол и Миранда сидели рядышком за кованым столом; вот Пол наклонился и бережно вытер каплю горчицы с губ матери Уэстона. Она тут же прервала очередной спор с дочерьми и поцеловала Пола.

Уэстон смотрел на эту парочку, на его губах играла едва заметная грустная улыбка.

«Прощальная улыбка», – подумала я.

Как же меня все это бесило. Я ненавидела стремительно утекающие секунды, за которыми неотвратимо надвигалось прощание.

Я придвинулась ближе к Уэстону и прислонилась плечом к его плечу, так что тыльные стороны наших ладоней соприкоснулись.

Мы долго так стояли.

* * *

Подпитываемая неограниченным количеством еды и напитков, вечеринка гуляла аж до десяти часов вечера. Командир из армейской части должен был забрать Коннора и Уэстона в шесть часов утра, дабы отвезти в аэропорт. Только Руби, семья Уэстона и я оставались у Дрейков с ночевкой, чтобы утром проводить ребят.

Один за другим гости, пошатываясь, разошлись, все напоследок хлопали Коннора по спине или обнимали, заливаясь слезами. Миранда сжала лицо сына в ладонях.

– Спокойной ночи, малыш. Увидимся через пару часов, да? Ради бога, кто-нибудь разбудите меня, если мой будильник не сработает.

Она громко чмокнула сына в обе щеки и обняла.

– Хорошо, спокойной ночи, Ма, – сказал Уэстон.

Пол Уинфилд пожал Уэстону руку.

– Спокойной ночи, Уэстон. Увидимся утром. Я прослежу, чтобы Миранда не проспала.

Дрейки отправились на боковую, оставив Руби, Уэса, Коннора и меня одних.

– Поехали оторвемся, – произнес Коннор слегка заплетающимся языком.

– Куда? – спросил Уэстон.

– Это же наша последняя ночь на свободе, – пояснил Коннор. – Не хочу, чтобы она заканчивалась. – У него округлились глаза. – О, давайте завалимся к «Рокси»!

Уэстон нахмурился.

– В эту забегаловку? На Десятой автомагистрали? Это же в часе езды отсюда.

Коннор вытащил из кармана телефон и мутным взглядом уставился на экран, потыкал в него пальцем, потом торжествующе завопил:

– Дорога займет всего сорок пять минут. Давайте я найму нам машину. Будет весело. – Он сжал мою руку. – У них есть бильярдные столы. Я тебе все там покажу.

Я взглянула на Руби.

Она пожала плечами.

– Я не против.

Коннор просиял.

– Уэс?

– Конечно, – ответил тот. – Все, что захочешь.

Час спустя арендованный седан уже вез нас на запад по пустынному шоссе где-то между Амхерстом и Бостоном.

– Слышала, в этом заведении собирается довольно грубая публика, – заметила я.

Я сидела на заднем сиденье, втиснувшись между Коннором и Руби, а Уэс ехал на переднем, рядом с водителем.

– Не-а, там классно, – заверил меня Коннор. – Тебе там понравится.

Глава тридцать первая

Отем

Машина остановилась на грязной парковке, за которой стояла закусочная «У Рокси» – приземистое здание, обшитое белыми досками. Единственный уличный фонарь освещал висевшую на задании вывеску, красная краска на которой порядком облупилась. Несмотря на поздний час и вечер вторника, на парковке стояло несколько автомобилей и фургонов. Из приоткрытой двери закусочной доносилась музыка кантри.

Мне показалось странным такое нежелание прикрывать дверь, когда на дворе зима, но, войдя внутрь и окунувшись в прокуренную духоту, я сразу поняла, почему дверь открыта. В отличие от бара «У Янси», тут имелся всего один стол для бильярда и единственная мишень для дартса – и то и другое свободно.

Коннор хлопнул в ладоши.

– Отлично! Уэс, ставь пирамиду, а я возьму нам пива и чего покрепче.

У меня округлились глаза.

– Чего покрепче?

– Да, черт возьми! – воскликнул Коннор и хохотнул: – Ты в деле?

Я прикусила губу. Коннор заслуживал провести свою последнюю ночь перед отправкой на службу так, как ему хочется, вот только он уже порядком нагрузился. Если он еще выпьет, я так и не смогу с ним поговорить или уединиться для вполне конкретной цели.

«С другой стороны, секс на пьяную голову станет гвоздем программы в наших странных отношениях».

– Я в деле.

Гори все синим пламенем. Здесь нет Дрейков, чтобы меня судить. Только напившись, я избавлюсь наконец от этого ужасного чувства тревоги.

– Уверена? – спросил Уэстон, когда перед каждым из нас поставили по рюмке текилы с солью и лимоном. – Текила – это тебе не грушевый сидр.

– Я справлюсь.

Руби подняла стакан и провозгласила:

– За Коннора и Уэстона! За то, что они откликнулись на зов долга!

– Вообще-то, – заметил Уэстон, – Коннор взял телефон и сам лично позвонил долгу – спросить, не нужно ли чего, но твой тост тоже сойдет.

Мы рассмеялись и осушили стаканы. Я поскорее впилась в кусочек лимона, словно от этого зависела моя жизнь, надеясь, что мой желудок не отвергнет эту порцию алкоголя и она не вылезет обратно. В этой борьбе я победила и разом ощутила приятное тепло и легкость.

Мы играли в бильярд, смеялись, пили пиво и текилу. Под воздействием выпитого я словно пребывала в невесомости, но ограничилась двумя рюмками и пила очень много воды. Впрочем, пол все равно качался у меня под ногами, я то истерически хихикала, то впадала в болезненную задумчивость и никак не могла остановиться где-то посередине.

Наконец мы с Руби уселись на высокие табуреты и стали смотреть, как Коннор и Уэстон играют. Они отпускали какие-то идиотские замечания, смеялись и безжалостно друг друга подначивали. Заиграла песня «Wicked Game» Криса Айзека, и мне наконец стало капельку веселее.

– Так, мне хватит, – проговорила Руби. Коннор и Уэс между тем сняли свои рубашки, оставшись в джинсах и белых майках. – Господи боже, по-моему, все мужчины должны пройти через тренировочный лагерь, если пребывание там приводит к таким результатам. – Она толкнула меня локтем. – Только посмотри на своего парня.

Я подняла глаза и сквозь алкогольную дымку увидела Уэстона.

«О боже, одни только его руки…»

Его стройное тело стало просто совершенным. Глубокий вырез майки частично открывал смуглую грудь, блестящую от капелек пота. Я обвела взглядом совершенную линию его плеч и рук, пока Уэстон, наклонившись над бильярдным столом, прицеливался.

«Это не твой парень».

От этой мысли я почти протрезвела.

В два часа ночи закусочная «У Рокси» закрылась, и мы, шатаясь, вывалились наружу и побрели к ожидающему нас седану, в котором сидел нанятый водитель. Уэстон сам слегка покачивался, но помог Коннору сесть в машину – тот едва на ногах стоял. Мы сели в салон, и Коннор прислонился головой к оконному стеклу.

Всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Руби прикорнула у меня на плече, а Уэстон, снова занявший переднее сиденье, смотрел прямо перед собой и ни разу не обернулся.

Вернувшись в дом Дрейков, мы кое-как извлекли Коннора из машины. Он едва переставлял ноги, но все-таки шагал к дому, обеими руками обхватив Уэстона за шею.

– Я тебя люблю, – бормотал Коннор. – Правда, старик. Я хочу сказать, чувак, долбаная армия…

– Знаю, – ответил Уэстон, глядя вперед затуманенным взглядом. – Давай-ка. Почти пришли.

Мы добрели до комнаты Коннора – той самой, которую мы с ним делили. Руби поцеловала кончики пальцев и прижала их к моей щеке.

– Спокойной ночи, подружка. Увидимся часа через три. – Она направилась по коридору к своей комнате, для равновесия придерживаясь за стену. – Черт возьми, лучше бы там был кофе…

Мы с Уэстоном дотащили Коннора до его комнаты и уложили на кровать. Он широко открыл рот и почти сразу захрапел.

Уэстон снял с друга ботинки и вышел, не сказав ни слова.

Я тоже вышла, прикрыла дверь, прошла за ним в соседнюю комнату, что-то вроде маленькой гостиной, и плюхнулась на небольшой диванчик. Последовало непродолжительное молчание. Празднование осталось позади. Сердце отчаянно колотилось у меня в груди, равномерный метроном страха. С каждой секундой его стук становился все громче и громче, утро приближалось, Коннор и Уэстон скоро уедут.

– Как думаешь, Коннор придет в себя к утру? – спросила я. – Он много выпил. Вообще-то, он пил весь день.

– Теперь ему не скоро представится возможность выпить, – ответил Уэстон. – В пустыне из него выпарится весь алкоголь.

– Я боюсь за него, – проговорила я и забралась с ногами на диван.

– Я за ним присмотрю, – сказал Уэстон. – Обещаю.

– А кто присмотрит за тобой?

– Коннор. Взвод. Я сам. Со мной все будет в порядке.

Я подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на меня так, как не смотрел еще никогда. Взгляд его сине-зеленых глаз смягчился, губы, обычно кривящиеся в язвительной усмешке, слегка приоткрылись…

«Почему я пялюсь на его рот?»

– За тебя я тоже боюсь. – Мой голос прозвучал совсем тихо, кровь стучала у меня в ушах. Я уставилась в пол, но Уэстон заговорил, и мой взгляд снова оказался прикован к нему.

– Ты? Боишься за меня?

Его голос дрогнул, и от этой уязвимости у меня екнуло сердце, но потом лицо Уэстона снова окаменело, он покачал головой.

– Не стоит.

– Как я могу не волноваться за вас обоих?

– С нами все будет хорошо. – Уэстон издал безрадостный смешок, присел на подлокотник диванчика и скрестил руки на груди. – У Коннора все будет просто отлично. Он живет сказочной жизнью. Остальные парни будут липнуть к нему, как жвачка, чтобы его удача хоть немного передалась им.

– Интересно, у него будет время мне написать?

– А ты хочешь, чтобы он слал тебе письма?

– Мне нужны его письма, чтобы ощущать его присутствие. Когда мы вместе, он совсем другой. От общения с ним я не получаю того, что дают мне его письма. Не чувствую электричества.

Зато сейчас я его ощущала, и исходило оно от человека, сидевшего в двух футах от меня. Воздух вокруг Уэстона наэлектризовался, он словно создавал вокруг себя потрескивающее силовое поле своим острым языком и быстрым умом. Если я протяну руку и попытаюсь до него дотронуться, меня наверняка поразит током.

«Но мне хочется попробовать…»

Эта мысль меня потрясла. Почему? Почему это происходит? Почему мои щеки вдруг покраснели, а сердце так бьется? Я попыталась направить свои затуманенные алкоголем мысли в какое-то иное русло, куда-нибудь подальше от Уэстона.

– Перестань так на меня смотреть! – рявкнул Уэстон.

Я моргнула и поняла, что сам он пронзает меня негодующим взглядом. В поисках опоры я ухватилась за диванную подушку.

– Извини, я… слегка перепила.

– Я ухожу, – заявил Уэстон, поднимаясь с подлокотника дивана. – Спокойной ночи. – Он решительно прошел мимо меня к двери, взялся за ручку, но в последнюю секунду остановился и сказал: – Коннор просто идиот, раз не трахнул тебя напоследок перед отъездом.

Я задохнулась от гнева. Какой тон, какой слог! Уэстон повернулся, и его пронзительный взгляд пригвоздил меня к дивану. Меня снова пронизало электрическим током, мысли в нетрезвой голове путались, я отчаянно искала слова, чтобы ответить на это хамское замечание, но на ум приходили одни ругательства.

– Как грубо, – выдавила я наконец. – Пытаешься поругаться со мной? Сейчас?

– Не-а, просто говорю правду, – ответил он. – Если бы у меня была такая девушка, как ты, и я бы вырубился накануне отъезда, при том что больше мы с ней не увидимся несколько месяцев, а может, и больше, я бы проклинал себя каждую ночь, лежа на солдатской койке. Я думал бы о том, что мог бы получить в последний раз.

– Почему ты все это говоришь?..

Я осеклась, воображение вдруг показало мне ошеломительную картину: Уэстон обнимает меня, его глаза закрыты. Кончики его пальцев скользят по моему лицу, он выдыхает мое имя.

Медленно, точно кот, он подошел к дивану, уперся ладонями в диванные подушки справа и слева от меня. Взгляд его блуждал по моему лицу и наконец остановился на губах.

– Я пьян, – проговорил Уэстон. Однако его взгляд был, как обычно, цепким и ясным, в сине-зеленых океанских глазах горел огонь, которого никто не мог увидеть… разве что оказался бы так же близко к нему, как я сейчас.

Я кивнула, мой рот слегка приоткрылся.

– Я тоже пьяна. Тебе лучше уйти.

– Я уйду, – мягко сказал Уэстон. – Попрощайся со мной, Отем.

– До свидания, Уэстон.

На долю секунды мы замерли, а потом одновременно рванулись вперед. Я схватила Уэстона за рубашку и потянула к себе, а его рука вдруг оказалась на моем затылке, пальцы зарылись в мои волосы.

И мы начали целоваться.

Отчаянно. Изо всех сил.

Я целовала Уэстона.

Во мне проснулось нечто, чего я еще никогда не испытывала, какой-то внутренний жар, порожденный словами, мыслями и эмоциями. Нечто невыразимое. И все это от одного поцелуя Уэстона. Я чувствовала его вкус. Я прикусила его нижнюю губу, лизнула верхнюю, сосала его язык. Пыталась получить еще и еще, но никак не могла насытиться, хотя и Уэстон делал то же самое, словно голодный лев.

«Что происходит?..»

Вдруг оказалось, что я падаю вбок и на спину, а Уэстон практически лежит на мне всем своим поджарым, тяжелым телом. Его губы прижимались к моим, заставляя меня приоткрывать рот, принимая мой поцелуй; его язык переплетался с моим. Требовательно, почти жестоко. И все же в его крепких руках мое тело таяло, я словно превратилась в воду.

«О боже, что мы делаем?»

Ответ возник из жадного поцелуя Уэстона, расцвел в наших переплетенных дыханиях. Это.

Мы делаем это.

Сейчас.

Наконец-то.

Уэстон обнял меня и прижал к себе – так близко, как только мог, – а его безжалостные губы ни на секунду не отрывались от моих. Он не прерывался, даже чтобы вздохнуть, перевести дух, как будто участвовал в марафоне, проиграв в котором умрет.

«Наконец-то».

Я гладила его шею, коротко остриженные волосы, потом потянулась к его спине. Мышцы под тканью его рубашки были тугими и твердыми, но мне хотелось коснуться его кожи, хотелось жара. Я хотела его всего.

«Наконец-то».

Целуя Уэстона, я будто завершала нечто начавшееся уже давно, хоть и не знала, когда именно это началось.

Руки Уэстона скользнули по моим бокам, исследуя меня, – впервые он прикасался ко мне так интимно. Большими пальцами он обвел окружности моих грудей и застонал, оторвался от моего рта и уткнулся лбом в мой лоб.

– Уэстон, – прошептала я ему в рот.

Он снова меня поцеловал, словно пытался стереть наши колебания одним движением языка, легким покусыванием своих зубов. Я зажмурилась, когда новая жаркая волна желания пронизала мое тело, и под воздействием ее обжигающего огня я утратила способность протестовать, уже не могла возражать, перестала слышать голос своей совести.

Уэстон стал целовать мою шею, спускаясь все ниже, а его руки скользили по моему телу и наконец сжали грудь. Своими длинными пальцами он начал расстегивать пуговицы на моем платье, но слишком медленно.

– Разорви его, – прошептала я.

Пуговицы посыпались на пол. Застежка моего бюстгальтера располагалась спереди, и в мгновение ока Уэстон расстегнул и ее. Он навис надо мной, любуясь мной. Никогда в жизни я еще не чувствовала себя такой прекрасной и желанной. Я потянулась к нему, притянула его голову к своей груди и застонала, когда он ртом вобрал мой сосок. Я выгнула спину, приподнялась с дивана, чтобы оказаться как можно ближе к Уэстону, и наши бедра оказались крепко прижаты друг к другу. Я ощутила его эрекцию под тканью джинсов.

Издав тихий возглас, Уэстон снова приник губами к моему рту. Наши тела тянулись друг к другу и подавались назад, мы двигались так, будто Уэстон уже во мне.

«Наконец-то».

Он подхватил меня под бедра и притянул ближе. Отбросив мешающий подол платья, я обвила ногой его торс и прижалась к нему крепче.

– Отем, – прорычал Уэстон мне в рот. – Господи Иисусе…

Я запустила руки ему под рубашку, остро ощущая все идеально вылепленные мускулы его стройного, гибкого тела. После тренировочного лагеря в нем не осталось ни унции жира, только сухожилия, кости и мышцы. Мое лихорадочное воображение нарисовало Уэстона, мчащегося по беговой дорожке, мокрого от пота, его ноги стремительно движутся, потом выпрямляются, и он перемахивает через барьер. Идеальная мужественная грация и ловкость. Бронзовая от загара кожа.

Каково это – если это обнаженное тело прильнет к моему? Если эти мускулы будут сокращаться ради меня, а эта кожа будет тереться о мою? Если прекрасный, покрытый испариной Уэстон будет двигаться все быстрее и быстрее, проникая в меня?

«Наконец-то».

Я расстегнула пуговицу на его джинсах, потом молнию, а его рука скользнула мне между ног, туда, где было жарко и влажно…

– Черт. Отем, подожди.

Нависнув надо мной, Уэстон на миг замер, его красивое лицо исказилось. Потом он вскочил и, тяжело дыша, быстро отошел от дивана.

Его внезапное отсутствие подействовало на меня, как ушат ледяной воды, жесткая пощечина. Я судорожно втянула в себя воздух и села, как будто до сих пор плавала в теплой, темной пещере и вдруг оказалась выброшена на свет безжалостной реальности.

– О боже, – прошептала я. Откинула от лица перепутавшиеся пряди волос и посмотрела на свое разорванное платье и голую грудь. – Что мы наделали? Что я сделала?

– Не ты, – мрачно сказал Уэстон. Резко провел пятерней по волосам. – Я. Это все я. Черт. Прости. Я пьян…

Текила все еще шумела в моей крови, но не настолько, чтобы я могла оправдать свои действия опьянением. И я прекрасно видела, что Уэстон не пьян. Когда мы посмотрели друг на друга, взгляд его глаз был ясным и острым.

– Не знаю, что только что произошло, – пробормотала я, прикрываясь разорванным платьем. – Я стала тем, кого презираю, сделала то, что поклялась никогда не делать. – Я подняла глаза на Уэстона. – Почему?..

– Почему? – переспросил он.

Я видела, что его внутренние стены, за которыми он так долго прятался, воздвигаются снова, их вновь оплетают колючие вьющиеся стебли. Неприступная преграда. И все же я пробила в ней брешь, и теперь вместо того чтобы чувствовать себя оскорбленной, я…

«Меня еще никогда так не целовали».

– Потому что я эгоист, вот почему, – сказал Уэстон. – Беру то, что мне не принадлежит. Все это моя вина.

– Нет, – возразила я и глубоко вздохнула. – Я тоже виновата и должна ответить за то, что сделала. Тут есть и моя вина. Думаю, я почувствовала себя…

– Одинокой, – подсказал Уэстон. – Тебе было одиноко. Коннор напился и вырубился накануне прощания, и все, что ты хотела ему сказать, не нашло выхода. Так что всю свою тревогу и любовь ты отдала мне.

– Накануне прощания, – пробормотала я.

«Поэтичный выбор слов».

Подозрение, которое зародилось у меня во время разговора с Коннором, вновь шевельнулось в моей одурманенной текилой голове и окрепло. Алкоголь – моя сыворотка правды. Кажется, я когда-то говорила это Уэстону.

«Уэстон?..»

Мне вновь живо представилось, как он сидит за столом и пишет, только на этот раз он отложил ручку, встал, быстро подошел ко мне, сжал мое лицо в ладонях и поцеловал…

Я закрыла лицо руками.

– О боже… Что происходит? И Коннор…

Коннор сейчас в соседней комнате, футах в пятнадцати отсюда, спит и ни о чем не подозревает. Все как тогда, когда я застала Марка с другой.

Я подняла глаза на Уэстона.

– Я ему изменила. Это полное дно. А ведь…

– Ага, но я ведь тоже его обманул, – выплюнул Уэстон. – Я, его лучший друг, предал его, потому что я чертов эгоист и не могу перестать…

– Не можешь перестать… что?

Наши взгляды встретились, и в его сине-зеленых глазах я прочла ответ.

«Не могу перестать хотеть тебя».

– Я пьян и напуган из-за отправки на фронт, – сказал Уэстон после короткого молчания. – Вот почему все это случилось. Нам не обязательно рассказывать Коннору, это лишь причинит ему боль. Он не… – Уэстон покачал головой, его злость и отвращение к себе стали почти осязаемыми. – Сейчас это не нужно, он этого не заслуживает. Это моя вина.

– Я тоже тебя целовала…

– Это моя вина, это была ошибка, мне очень жаль. Больше это не повторится.

– Уэстон.

– Это не повторится больше никогда, – сказал он, и на последнем слове его голос дрогнул. Тут крылось нечто большее, чем сожаление о предательстве друга, и мне вдруг стало страшно.

Тысячи вопросов и чувств вскипели во мне, смешанные с безумным желанием.

Я по-прежнему желала Уэстона. Однако он уже отгородился от меня высокой стеной, спрятался за ней, непреклонный, точно ледяная статуя. Прекрасный, но непоколебимый, неумолимый.

Я попыталась собрать осколки своего достоинства.

– Ты прав. Больше этого не повторится, но не тебе решать, как мне теперь поступить. Мне нужно рассказать Коннору…

– И что ты ему скажешь? Что мы по пьянке совершили ошибку? Нельзя, чтобы он ушел на войну, лишившись самого светлого пятна в своей жизни.

Я озадаченно захлопала глазами.

– Что ты имеешь в виду под «светлым пятном»?

– Тебя, – ответил Уэстон. – Ты делаешь его счастливым. Благодаря тебе он гордится, хотя до сих пор получал от родителей одно снисхождение.

Я обессиленно откинулась на спинку дивана, вспомнив, как Коннор гордился тем, что я встала на его сторону в День благодарения.

– Нельзя забрать у него это чувство, – продолжал Уэстон, – пока он держит палец на курке и принимает решения, от которых зависит жизнь или смерть. Одно колебание, одна секунда неуверенности в себе – и все будет кончено.

Он подошел ко мне, и у меня мгновенно участился пульс. Он протянул руку, и я напряглась в предвкушении его прикосновения, несмотря на сжигавшее меня чувство вины.

– Все случившееся сегодня – моя вина, – сказал Уэстон. – Все. Вся ответственность лежит на мне одном, но Коннор тут ни при чем. Не наказывай его за мои ошибки.

– «Ошибки»? – переспросила я. – Я не…

Он коснулся моей щеки, и я замолчала, но даже сейчас мое тело отвечало на его прикосновение и жаждало большего.

– Можешь поспать в гостевой комнате, – проговорил Уэс. Его голос немного смягчился, в глазах застыла боль. – Я переночую здесь, на диване.

Еще мгновение я смотрела на него, жалея, что пила сегодня алкоголь.

«Моя сыворотка правды…»

Сейчас я не могла ясно мыслить, и единственным разумным выходом было встать и уйти. Я поднялась, как лунатик, на трясущихся ногах дошла до двери, и Уэстон распахнул ее передо мной.

– Спокойной ночи, Уэстон.

– Спокойной ночи, Отем.

Я вышла в коридор, и Уэстон закрыл за мной дверь. В темноте я на ощупь добралась до гостевой комнаты и присела на большую пустую кровать. Слезы уже текли из глаз. Не важно, насколько шатки и непонятны мои отношения с Коннором – все равно он мой парень.

И я его обманула, предала накануне прощания.

«Накануне прощания».

Стыд ожег меня, подобно удару хлыста. Я ничем не лучше Марка. И все же…

– Это не была ошибка, – прошептала я в подушку.

Точнее, это, возможно, была ошибка, но все, что только что случилось между мной и Уэстоном, было так естественно. Неизбежно. Словно я ждала Уэстона долго-долго.

«Наконец-то».

Целуя Уэстона, я предавала Коннора, но при этом не чувствовала себя обманщицей, наоборот, было такое ощущение, что я все делаю правильно.

«Что происходит между нами троими?»

Но спрашивать было уже поздно.

* * *

Мы попрощались на рассвете, до восхода солнца. Я чувствовала себя обессиленной и медлительной; из-за выпитого накануне алкоголя в голове стоял похмельный туман, а то, чем мы занимались с Уэстоном, казалось сном, неправильным и идеальным. С одной стороны, мне хотелось убежать с крыльца от стыда, с другой стороны, хотелось вернуться в кровать и снова заснуть.

Мать Уэстона громко плакала. Мать Коннора утирала слезы. Пол пожал Уэстону руку и явно был в шоке, когда юноша вдруг крепко его обнял. Они похлопали друг друга по спине и еще немного постояли обнявшись. Уэстон отстранился и что-то сказал Полу. Сначала Пол затряс головой и помрачнел, но Уэстон настаивал. Наконец Пол кивнул, и они снова пожали друг другу руки, будто заключили какую-то сделку.

– Обещаю, – сказал Пол.

Коннор обнял меня, и я обмерла, уверенная, что он почувствует оставшийся на мне запах Уэстона. Когда Коннор наклонился меня поцеловать, к моим щекам прилил жар от стыда.

– Береги себя, – пробормотала я.

– Хорошо, – пробормотал он, уткнувшись лицом мне в волосы.

Руби тоже обняла Коннора, а потом Уэстона и потрепала его по щеке.

– Веди себя хорошо. – Она усмехнулась. – Нет, беру свои слова обратно. Размажь там всех в кашу.

Уэстон едва заметно улыбнулся.

– Обязательно.

Наконец пришла моя очередь прощаться с Уэстоном. Все наблюдали, как двое друзей прощаются с родными и близкими.

Я медленно обняла Уэстона за шею, и его руки обхватили меня.

– Позаботься о нем, – попросила я надтреснутым голосом. – И о себе. Береги себя.

«И возвращайся ко мне».

– Обязательно позабочусь, – пообещал он. Потом отстранился, и его глаза показались мне сине-зелеными океанами боли и сожаления.

Когда приехал военный грузовик, мое сердце не разбилось – оно раскололось, разорвалось надвое. Получилась рана с неровными краями, да так, что и не поймешь, где заканчивается одна половинка и начинается вторая.

Поцелуи Уэса все еще горели на моих припухших губах, и я хотела его. Я нуждалась в письмах Коннора и разговорах с Уэстоном. Мне хотелось слышать стихи Коннора и хотелось снова ощутить исходящий от Уэстона электрический заряд, от которого у меня закипала кровь.

– Возвращайтесь ко мне, – прошептала я, глядя вслед машине.

Она увозила двух мужчин, которых я любила.

Часть VI

Аль-Раи, Сирия

Июнь

Глава тридцать вторая

Уэстон

– Кроме меня, кто-то еще чует подвох? – невозмутимо проговорил Брэдбери своим низким, гнусавым голосом. – Нет? Только я? Ну, ладно.

Мы сидели на корточках, прислонившись спинами к стене полуразрушенного каменного дома. Эту деревню разбомбили задолго до нашего появления, и ее обитатели давно стали беженцами и перебрались в Турцию. Мы находились здесь не ради деревни, а для охраны дороги, ведущей в Аль-Раи, населенный пункт, расположенный на северо-западе Сирии. В нашу задачу входило охранять этот путь, чтобы им могли выйти из зоны боевых действий другие беженцы.

Коннор сидел рядом со мной, как и я, прижавшись спиной к стене. Брэдбери и Эриксон скорчились в укрытии на другой стороне улицы. Все мы были грязные, окровавленные и потные в своем желто-сером камуфляже. Война поистине великий уравнитель, все разногласия и вражда тренировочного лагеря давно были забыты. Теперь мы с Брэдбери и Эриксоном стали ближе, чем братья. Здесь, под палящим солнцем, находясь в непрерывном стрессе, я не был Амхерстской Задницей. Я был Мистер Спокойствие, потому что меня уже ничто не пугало. Человеку, знающему свою судьбу, нечего бояться.

Что же до Коннора и меня… наши с ним отношения трудно описать словами. Мы были больше чем братья, мы сроднились на молекулярном уровне, и моей единственной заботой было сделать так, чтобы Коннор выбрался отсюда живым.

На этом задании я командовал нашей группой, и Коннор, Джеггер и Эриксон подчинялись моим приказам.

Второй половиной нашего взвода командовал лейтенант Джеффрис, но меня повысили до ефрейтора за «выдающиеся лидерские качества на поле боя».

Перевожу: я загнал все чувства глубоко в подсознание, туда, где не мог до них дотянуться, стал педантичным и хладнокровным. Ужасы, которые мы повидали, люди, которых мы убили… я вытеснил их из памяти или вырезал… как миндалевидные железы. Раньше я был Амхерстской Задницей, а теперь стал Хладнокровным Убийцей, холодным, безжалостным, бесчувственным.

Конечно, Джеффрис, как старший по чину, любил мною покомандовать, но я не возражал, потому что не горел желанием отдавать приказы, если только не возникало острой необходимости спасти своих людей. Сидевший на другой стороне улицы лейтенант подал нам сигнал «двигаемся вперед». Деревня находилась на краю плоской, широкой равнины, за которой начинались каменистые холмы, переходящие в предгорье. Разведка сообщила, что дорога впереди свободна, но это было три дня назад.

Волоски у меня на шее встали дыбом, когда наш взвод из двенадцати человек начал пробираться вперед, стараясь соблюдать тишину.

Мы передвинулись к последнему строению в деревне. По команде Джеффриса Брэдбери, Мендес и Милтон крадучись прошли вперед и выглянули из-за полуразрушенных стен оставшейся без крыши постройки.

Эриксон слегка присвистнул сквозь зубы. Я вскинул кулак, и мои люди замерли.

Впереди, за грудой красного кирпича, притаились враги, раздался гранатометный выстрел.

– Назад, назад, назад! – завопил я что было мочи.

Коннор не подчинился и побежал вперед, туда, где в земле зияла воронка от взрыва.

– Черт, – пробормотал я.

Я ласточкой выпрыгнул из-за полуразрушенной стены небольшого дома и спрятался за другой стеной. Солдаты нашего взвода рассеялись кто куда, но я знал, что в нас попали.

– Коннор, ты кретин…

Я видел его сквозь пелену поднятой в воздух пыли, песка и дыма. Он волоком тащил Брэдбери в мою сторону. Я стал стрелять поверх головы Коннора, чтобы прикрыть его отступление, потом, когда он почти добрался до моего укрытия, бросился к нему и помог затащить Брэдбери за стену.

Коннор шлепнулся на пятую точку, тяжело отдуваясь, неподвижный Брэдбери спиной привалился к его груди.

– Кажется, он мертв, – выдохнул Коннор низким, дрожащим голосом. – Думаю, Брэдбери умер, черт меня дери.

– Я приказал тебе отступить, – прорычал я.

Грянули выстрелы, раздались крики. Я вскочил, прицелился, вскинув винтовку над стеной, и несколько раз выстрелил в сторону дороги. Быстро посмотрел на Брэдбери, потом снова на дорогу, крепче сжал в руках винтовку, спокойный и собранный, и сказал:

– Да, он мертв.

В реальности покойник выглядит не так, как в кино, а скорее как в повести Стивена Кинга «Тело», по которой сняли фильм «Останься со мной». Не спящий человек, не потерявший сознание. Мертвый. Глаза не всегда смотрят в одну точку, словно человек спит с открытыми глазами.

Один глаз Брэдбери смотрел прямо, а другой чуть в сторону. По щеке текла кровь, вытекавшая из пулевого отверстия в голове – точно под шлемом.

– Черт, – прошептал Коннор. – Черт, черт, черт.

– Успокойся, – сказал я. – И пригнись.

Снова раздались выстрелы, сердитые крики, отрывистые приказы, слегка приглушенные из-за невыносимой жары. Вражеский солдат короткими перебежками пробирался от одного нагромождения камней к другому. Я прицелился, выстрелил, и враг упал.

«Это был человек».

Не важно, сколько людей я убил – к настоящему моменту убитых на моем счету было шесть, – эта мысль каждый раз всплывала в сознании. Этот парень убил бы меня, представься ему такая возможность. Проклятье, да он уже пытался убить моих людей, когда я его подстрелил. Возможно, это именно он убил Брэдбери.

И все же это был человек.

Я всегда так думал, совершив убийство. Уже шестеро. Наверное, если эта мысль перестанет приходить мне в голову, я буду в большей беде, чем сейчас.

Спустя несколько напряженных минут с востока к нам подошло подкрепление из пятого полка, и перестрелка закончилась.

Я опустил оружие, повесил на плечо и толкнул Коннора.

– Отпусти его, старик, его больше нет.

Коннор покачал головой и еще сильнее ухватился за Брэдбери, стиснул зубы и поволок тело по земле.

– У него осталась жена, – сказал он. – Ты знал? И малышка-дочь трех месяцев от роду.

– Нет, я не знал, – сказал я и глотнул воды из фляжки. Пусть все эти люди мне как братья, но именно с Коннором они разговаривали по душам.

Подоспевший врач из пятого полка разжал пальцы Коннора, судорожно сжимавшие камуфляжную форму Брэдбери, и оттащил тело в сторону. Труп накрыли одеялом – когда прилетит вертолет, его заберут.

Коннор посмотрел на меня, в его глазах я увидел страх.

– На его месте мог быть один из нас, – проговорил он.

– Только не ты, – ответил я. – Ты вернешься домой.

Мы разбили лагерь на развалинах разбомбленной деревушки. Я выставил часовых и попытался поспать час или два. Я лежал рядом с Коннором – тот полусидел-полулежал возле стены.

Я лежал неподвижно, постаравшись устроиться поудобнее, насколько позволял рюкзак, который я так и не снял. Небо в Сирии совершенно не похоже на небо в Бостоне – там ночные огни затмевают свет звезд. Даже в Амхерсте я не видел такого огромного, черного неба, сплошь усыпанного яркими звездами, сиявшими, словно бриллианты. Интересно, видела ли Отем такое небо у себя в Небраске?

Я надеялся, что видела. Я надеялся, что ей приходилось наблюдать нечто подобное. Жаль, что я не могу показать ей такое небо.

«Для нее я бы звезды с неба достал…»

Я улыбнулся уголком рта, сунул руку под бронежилет и вытащил из кармана маленькую, покрытую грязными пятнами тетрадь и ручку, которые всегда носил при себе, и записал эти слова, пока не позабыл. Это не для стихотворения про Объект Страсти, над которым я бился много месяцев. Это нечто новое, рожденное не от глупой тоски, не от желания.

Просто любовь.

Я заснул, и мне снова приснился тот сон.

Я стоял перед стартовой чертой. Сухой зной пустыни исчез, мою кожу обдувал прохладный ветер. На мне были форменные шорты и майка в цветах Амхерста. Справа от меня стояла Отем, одетая в фиолетовое платье, в котором была на прощальной вечеринке. На платье были маленькие белые пуговки, рассыпавшиеся, как попкорн, когда я разорвал платье. В ту ночь я сходил с ума от желания касаться ее снова и снова, пока суровая реальность не окатила меня ледяным душем.

Сейчас, во сне, платье Отем было застегнуто на все пуговицы, но ее волосы все еще были растрепаны от прикосновения моих пальцев. Ее губы припухли и покраснели от моих поцелуев, глаза потемнели от желания.

Слева от меня стоял Коннор, улыбаясь своей ослепительной улыбкой, словно для него ничего не изменилось. За ним стояли Ма, Пол, мои сестры и Дрейки. В стороне на газоне лежал лицом вниз Брэдбери. Не спящий.

Не без сознания.

Мертвый.

Прозвучала команда «на старт». Мы пригнулись.

Грянул выстрел, и я упал на беговую дорожку, пораженный пулей. Я не мог двинуться, мог только тянуться рукой к другим бегунам, к тем, кого я любил, но они унеслись далеко…

А потом темнота.

Я проснулся, ловя ртом воздух, и на меня вдруг снизошли странное спокойствие, тоска и сожаление. Боль, оттого что я потерял дорогих мне людей. Сожаление о том, что этот сон – моя последняя возможность их увидеть.

«Я не вернусь домой из этого места».

Я вытащил из кармана тетрадь. Окончание стихотворения, пришедшего мне на ум ранее ночью, мгновенно возникло у меня в голове. Положив тетрадь на колено, я поспешно записывал, без остановки, не задумываясь ни на секунду, ручка так и порхала над страницей. Слова больше не таились в моем «блестящем разуме». Остались только чистые эмоции. Все, что я чувствовал к Отем, легло на бумагу. Пара слов слегка расплылась из-за упавших на них слез, но текст все равно был легко различим.

Я дошел до низа страницы – пустое пространство ждало, что я поставлю туда подпись. На миг ручка замерла над бумагой.

Коннор сказал, что сердце Отем принадлежит мне. Она любит меня, мою душу.

«Я не вернусь домой».

Это все, что я могу ей дать.

«Возьми это. Это и твоя любовь».

Я любил ее. Мое израненное, покрытое трещинами сердце боялось любить, и все же я любил Отем Колдуэлл. Моя душа пела слова, которые я никогда не скажу ей вслух.

Я снова прижал ручку к бумаге и вывел свое имя. Мое имя. Уэстон. Потому что так она всегда меня называла. Только так. Я ее Уэстон до самой смерти, и, возможно, она наступит сегодня.

Едва я вывел последнюю букву «н», как разорвалась первая бомба.

Взрыв сотряс землю, во все стороны полетели обломки. Кто-то пронзительно закричал от боли. Эриксон? Я кое-как запихнул тетрадь в карман под бронежилетом и схватился за оружие. В динамике, вмонтированном в шлем, раздался треск, а потом слова:

– Приближается противник, с юга, в полукилометре от нас.

– Перед ними на север движутся беженцы.

– Это джихадисты.

– Черт.

– Вперед, вперед, вперед!

Коннор вскочил на ноги, и мы заслонили глаза: на юге снова грянул взрыв. Джеггер, наш связист, запросил по рации поддержку с воздуха.

– Недавняя атака на севере была обманным маневром, – пробормотал я, подползая к Коннору. Мы прятались за грудой кирпичей. – Они зашли нам в тыл.

– У них беженцы, – мрачно проговорил Коннор. От его знаменитой улыбки не осталось и следа. Я надеялся, что к тому времени, когда он отсюда выберется, то снова начнет улыбаться.

В воздухе засвистели пули, и раздались характерные шлепки – пули поразили плоть и кости. На востоке медленно выползало из-за горизонта солнце, освещая вереницу людей, стариков, женщин и детей, – они в панике бежали под шквальным огнем. Они пришли с юга, и теперь противник, лучше знавший местность, расстреливал их.

– Эти ублюдки используют людей в качестве живого щита, – процедил я, прицеливаясь.

Мне никто не ответил, и я понял, что Коннора рядом нет.

– Коннор? Коннор!

Потом я услышал плач.

Каким-то чудом сквозь грохот выстрелов, крики и взрывы я услышал детский плач. Маленький мальчик стоял один, а вокруг метались охваченные паникой люди. Ребенок стоял и рыдал во весь голос над телом своей убитой матери.

Коннор бежал к нему. Он не видел группу неприятелей, притаившихся за полуразрушенной стеной. А я видел.

– Мать твою! Коннор, стой!

Я побежал за ним, пригибаясь к земле и периодически отстреливаясь. Выстрелы отнимали у меня время, нужно было перестать стрелять и бежать как можно быстрее.

Самый важный забег в моей жизни, с оружием в руках. Винтовка и снаряжение весили, кажется, фунтов под тысячу. Из-за этой тяжести я того и гляди мог упасть на беговую дорожку, в то время как все, кого я любил, уже умчались вперед и исчезли.

«Мне никогда его не догнать. Мне никогда его не догнать. Я проиграю…»

Эти мысли стучали у меня в голове, подобно маятнику, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Коннор находился на открытом пространстве, без прикрытия, бежал прямо под вражеский огонь. Я мчался следом, и справа и слева от меня то и дело свистели пули.

«Вот оно. Еще чуть-чуть».

Коннор почти добежал до ребенка. Улицу заволокло дымом и поднятой в воздух пылью. Вот под порывом ветра эта завеса немного рассеялась, и я увидел человека, пригнувшегося на манер игрока в боулинг, который готовится метнуть шар. Из его руки вырвалась граната и полетела вверх, словно в замедленном кино. Вертясь и подпрыгивая, она упала на каменистую землю совсем рядом с целью.

Рядом с ребенком.

И Коннором.

Я вложил в бег все силы, заставлял свои ноги двигаться быстрее, чем они были способны. Это был забег ценою в жизнь. Жизнь Коннора. Я бежал ради спасения его жизни.

Я почти успел. Я видел, что Коннор смотрит на ребенка, и в его глазах прочитал решимость совершить правильный поступок. Нечто героическое и достойное, чем его родители и он сам могли бы гордиться. Он не осознавал надвигающуюся опасность, не понимал, что ребенка уже не спасти.

Я пригнулся, как участник матча по американскому бейсболу, ссутулился и побежал еще быстрее. Стремительно. Я выиграю этот проклятый забег. На этот раз я его догоню.

Коннор бежал к мальчику, вытянув вперед левую руку, и кричал ему: «Пригнись! Пригнись!»

Он почти дотянулся до ребенка, но я его опередил. Я был быстрее всех. Всегда.

«Я победил. Я, черт возьми, победил…»

Я врезался в Коннора, сбил его с ног, мы еще падали на землю, когда граната взорвалась. От взрыва образовалась воронка, во все стороны полетели земля, шрапнель и кровь.

На один ослепительный миг я оглох, слышал только свист ветра. Мои руки крепко сжимали Коннора. Мы летели. Парили.

Коннор упал первым, с силой ударившись о землю. Наши шлемы стукнулись друг о друга, когда я приземлился на него, и звуки словно вновь включились. Грохот взрывов, стрельба, крики и вопли. Мое хриплое дыхание. Коннор лежал подо мной и не двигался. Глаза полуприкрыты, рот приоткрыт, лицо залито кровью, испачкано грязью. По его левой руке текла кровь – из локтя торчал металлический осколок шрапнели.

– Коннор! – хрипло позвал я. Голос срывался, я наглотался пыли.

«Он умер».

Я протянул дрожащую руку – она так тряслась, будто мы находились не в жаркой, а в ледяной пустыне – и коснулся его лица.

«Господи, только не это. Прошу. Боже мой, нет, он не может умереть. Только не так».

Я похлопал друга по щеке.

– Коннор, старина… Очнись…

Снова взрыв, как будто вокруг нас с небес падали камни. Я закрыл голову Коннора, заслоняя его, и закричал, чтобы он вставал и прекратил умирать.

Боль пронизала мою спину, словно на ней взорвался фейерверк, заползла под мой бронежилет, и я захрипел, не в силах произнести ни слова. В бок, в поясницу, в бедро словно воткнулись раскаленные штыри. Кости в моем дрожащем теле как будто перемалывали жерновами. Дыхание участилось, я начал задыхаться.

Запаниковав, я попытался убежать, отползти в укрытие и утащить с собой Коннора. «Господи, он не дышит». Я не смог сдвинуться с места. Я не мог ползти, не мог встать, не мог бежать. Вывернув шею, я посмотрел назад, на свои ноги, распластавшиеся на земле. Кровь текла из раны на моем бедре.

Но боли не было.

Ничего.

Спина невыносимо болела, а ног я не чувствовал.

– Коннор… Прошу…

В глазах начало темнеть. Какая чернота. Боль постепенно отступала, слабела, умчалась вперед по беговой дорожке, оставив меня позади.

Я опустил голову на грудь Коннора, мои веки медленно опустились.

В черной пустоте загорелись яркие звезды, и я улыбнулся.

«Я бы отдал их тебе, Отем. Отдал бы всю свою любовь. Ради тебя…»

Для тебя я бы звезды

С неба достал

И, расплавив в горне их жар,

Ожерелье сковал,

И тебе преподнес,

Чтобы лик твой ярче сиял.

Для тебя я бы голой рукой поймал

Прихотливое пламя свечи

И зажег его вновь

Дыханьем своим,

Чтоб твой путь

Озаряла в ночи.

Для тебя соленые воды морей

Осушить я готов до дна.

Как бездонна ты,

Моя жизнь и любовь

Знает только судьба одна.

И спуститься к самому центру земли

Я готов – ты лишь пожелай.

Хоть до края света дойду для тебя,

А захочешь – отправлюсь за край.

Мои руки связаны за спиной,

Я не мог набраться отваги.

Куда крепче цепей и веревок любых

Кандалы из чернил и бумаги.

Конец первой книги

Примечания

1

Моя дорогая (фр.).

2

Моя дорогая малышка (фр.).

3

Какое безобразие! (фр.)

4

Хорошо (фр.).

5

Да (фр.).

6

Игра слов. Имя героини «Autumn» в переводе с английского означает «осень».

7

НССА – Национальная студенческая спортивная ассоциация.

8

Переиначенная цитата из фильма «Лучше не бывает».

9

Цитата из американской комедии «Старая закалка».

10

Пока, красавчик (ит.).

11

Персонажи американского сериала «Рассказ служанки».

12

«Цельнометаллическая оболочка» – фильм Стэнли Кубрика о войне во Вьетнаме.

13

Медвежий коготь – датская миндальная булочка.

14

Девочка моя, что случилось? (фр.)

Content

Эмма Скотт
Дотянуться до звёзд

Благодарности

Плейлист

От автора

Посвящение

Часть I Начальная школа Синклера

Пролог

Часть II Амхерст

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть III Октябрь

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть IV Ноябрь

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Часть V Январь

Глава Двадцать четвертая

Глава Двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Часть VI Аль-Раи, Сирия Июнь

Глава тридцать вторая

Примечания