Деревенская околица. Рассказы о деревне

Избранное

Иван Владимирович Булах

© Иван Владимирович Булах, 2019

ISBN 978-5-0050-0411-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Так уж повелось, что самое ценное и дорогое подчас трудно разглядеть. В природе те же драгоценные камни просто цветные камушки, и только когда их отделят от породы, сделают огранку и поместят в достойную оправу, они заиграют искрами радуги. С людьми так же. Иногда за неприглядной внешностью и одеждой скрывается цельная и сильная натура. И ещё, чудаков считают чуть ли не юродивыми, забывая, что это мудрые люди и таких на Руси всегда любили как людей, помеченных Божьей искрой. Так же и в литературе — самые интересные сюжеты даёт сама Жизнь, вот только в сутолоке и суматохе наших дней их надо суметь разглядеть и, как драгоценным камням, дать огранку.

Автор этой книги продолжает традиции В.М. Шукшина: он тоже «деревенщик», а наблюдательности ему не занимать. Он говорит живым и самобытным языком простого народа, который в деревне духовно чище и меньше испорчен. Читая, ты как бы невольно приоткрываешь двери в крестьянский мир. А этот мир особый.

ТАМ, ГДЕ НАШИ КОРНИ

Так уж повелось, что самое ценное и дорогое подчас трудно разглядеть. В природе те же драгоценные камни просто цветные камушки, и только когда их отделят от породы, сделают огранку и поместят в достойную оправу, они заиграют искрами радуги. С людьми так же. Иногда за неприглядной внешностью и одеждой скрывается цельная и сильная натура. И ещё, чудаков считают чуть ли не юродивыми, забывая, что это мудрые люди и таких на Руси всегда любили как людей, помеченных Божьей искрой. Так же и в литературе — самые интересные сюжеты даёт сама Жизнь, вот только в сутолоке и суматохе наших дней их надо суметь разглядеть и, как драгоценным камням, дать огранку.

Автор этой книги продолжает традиции В.М. Шукшина: он тоже «деревенщик», а наблюдательности ему не занимать. Он говорит живым и самобытным языком простого народа, который в деревне духовно чище и меньше испорчен. Читая, ты как бы невольно приоткрываешь двери в крестьянский мир. А этот мир особый.

ТАМ, ГДЕ НАШИ КОРНИ

Кто уехал из деревни в город и там как-то прижился, вначале радуются, но потом тоска по родным местам змеёй вползает в душу и не даёт покоя. Понимали, что это ностальгия по такому далёкому и прекрасному, которое уже никогда не повторится.

И не потому, что пришёл Новый год или другой праздник. Для «деревенских» горожан вспомнить малую родину — это уже праздник. Вспоминают, как в речке ловили рыбу, как по весне ключом закипает черёмуха и сирень, а где-то среди ветвей по вечерам поёт соловушко. Припоминали золотую осень с подсолнухами в колесо, и сладкую морковку с грядки. Как копали картошку, как ребятишками пекли её в золе, и вкуснее не было ничего! Потом жгли ботву. Вот уже потянулись в тёплые края журавли, печально курлычут. А впереди зима с морозами, ёлкой, лыжами…

И ещё понимали, что приятно это всё вспоминать в благоустроенной городской квартире. Нет-нет, а вдруг защемит в груди от сознания вины, — ведь её родную деревеньку-то предали. Как те осенние журавли, так и деревенский молодняк косяком подаётся в город за лёгкой долей. Что за время пришло — родился на земле, а как встал на крыло, прощай деревня! Многие родители даже сами благословили детей, а при случае ещё и хвастаются:

— Мой Колька-то в городе шофёром работает. Квартиру обещают. А что в деревне делать? Всю жизнь в земле ковыряться…

И все понимают, — молодец этот Колька, что уехал в город. Только не понятно другое, — кому теперь в этой деревне работать и как ей жить? Плохо, что заброшены деревни, но ещё хуже, что у каждого деревенского «горожанина» подрублены родные корни.

И всё же заброшенная деревня, клятая и некультурная, но такая родная, добрая и беззлобная, кормит грамотный и культурный город, который от неё ещё и морду воротит. При случае своего же кормильца ненароком обзовёт деревенщиной…

Послушайте и вы, что наши мужики рассказывали о непростой жизни деревни. Они многое повидали: и землю пахали, и врага громили в лихую годину, а кое-кому довелось под конвоем и лай овчарок строить социализм. Пожелаем всем героям рассказов, простым людям деревни, хорошей судьбы в новом столетии.

Хочется верить, что ХХ век с двумя революциями научил нас уму-разуму, чтобы опять не наступать на грабли. Мы отвернулись от Бога, за что он лишил нас разума — деревню забросили, все кинулись в города, а кому страну кормить? Но Россия не кончается Садовым кольцом, а наши вековые корни в деревне, где земля кормилица. Не даром наши старики говорят: «Когда забываем свою малую родину, и у большой Родины — не всё ладится».

С уважением, Автор

ЧЕСТЬ ИМЕЮ

ТРИНАДЦАТОЕ ЧИСЛО

Иван Терентьевич Плетнёв давно на пенсии. Как вернулся в сорок третьем с фронта с пустым рукавом, так никуда работать и не устраивался. А до войны работал в колхозе и считался мастером на все руки. К тому же был удачливый охотник и рыбак.

Вначале ему было трудно, непривычно. Схватит топор — чувствует, что и обрубок культи тянется, аж плечо поведёт. А руки-то и нет! По первости психовал, а как опамятуется, так и успокоится. Понимал, что неудачливых на войне было больше, кто совсем загинул, а его покалечило, но жить можно даже и с одной рукой. Потому ко всему приловчился, нужда всё заставит делать.

Пока продолжалась война, ходил в колхоз помогать: то на сенокос, то на заготовку дров. Хоть и с одной рукой, а совестно не помочь. В колхозе с темна до темна надсажались одни бабы со стариками да ребятишками. Сперва не всё получалось, психовал, злился. Дёргает пилу, — лесина сырая, напарник парнишка лет тринадцати, пилу то и дело заедает. Бабы, глядя на это, украдкой плакали. А что сделаешь, всем тогда было не легко, — война.

Но жизнь берёт своё, оженился. Без вссяких затей зарубили курицу, сварили лапшу, и пришла родня. Ещё нашлась бутылка самогона, вот и вся свадьба. А немного погодя с отцом и молодой женой поставили не ахти какой, но зато свой домишко. Ни без того, — помогала родня. И потекла тихая размеренная жизнь.

Сам себе сладил немудрёную приспособу, мог червяка на крючок насадить, а по осени даже боровка разделать. Ещё топориком приловчился тюкать, сена там накосить корове, — это всё по нужде. Но больше любил охотничать и рыбалить, да ещё собирать грибы. Каждый год сдавал в сельпо до двух центнеров боровиков и груздей, да таких, что заготовитель руками разводил:

— Вот тебе и безрукий дядя Ваня!..

Жил тихо, мирно со своей Кузьминичной. Усадьба чистая, ограда покрашена, словом всё по путю. Видать, на войне такого нагляделся, что хватался за жизнь хоть и одной рукой, но крепко. Работал как каторжный. Чуть утро, он уже с коромыслом воду с речки таскает. Поливает огород, пропалывает, двор метёт. Ни у кого ничего не просит, не канючит и не козыряет инвалидской книжкой и боевыми наградами. Всё сам. За это его и уважали.

Но была у Ивана Терентьевича одна странность — разговаривать с самим собой. Согласитесь, такое редко бывает. А причина, видимо, в том, что он всё один да один, то на реке, то в бору. К тому же последнее время жена прихварывала, а к старости стала малость глуховата и не очень разговорчива. Вот и наладился он разговаривать сам с собой. В нём как бы уживались два человека — один здраво рассуждал, критиковал и задавал вопросы, а второй отвечал и порой даже спорил. Да ещё как! И главное, это не было рассчитано на постороннего слушателя.

Пил он редко, разве что по случаю, но зато раз в месяц выпивал обязательно. И выпадало это всегда на тринадцатое число. Но тому был повод, даже не один. В этот день он получал пенсию, — это раз, а ещё в августе сорок третьего после Курского побоища полковой хирург Василискин оттяпал ему руку, в аккурат тринадцатого числа, — это два. Тогда хирург ещё и пошутил:

— Не горюй солдат, остальное-то всё при тебе в исправности. И ребятишек настрогать успеешь, и ещё наработаешься. Вот только на фортопьянах играть уже не сможешь. Это факт.

Давно это было, но ужас первых дней, когда кроме физической боли всего корёжило от сознания, что он — калека, ефрейтор Плетнёв помнит до сих пор… да разве такое забудешь.

Вот и сегодня подошло тринадцатое число. Иван Терентьевич получил на почте свою законную пенсию и сразу пошёл в сельмаг. Купил внучатам кулёк конфет-подушечек (внучата каждое лето гостили у него с бабкой) и, понятное дело, бутылку водки. Домой её целую никогда не доносил, хотя и старался. Жена его первое время ругала, даже стыдила, а потом махнула рукой.

Но как он боролся с соблазном и чертовским искушением, об этом стоит рассказать. Обычно он немного постоит на крыльце магазина, послушает, что говорят мужики про колхозные дела, покурит с ними за компанию и не торопясь шёл домой. Отойдёт немного, выберет местечко где побезлюдней, присядет под чьей-нибудь оградой и начинается беседа с самим собой. Но как!

— Ну что, Ванька! Надо бы принять малость хлебной слезы, ради случая. Всё-таки — пенсия. Как ты думаешь?

— С чего пить? Или праздник какой? — отвечает собеседник, — Или ты как подзаборник будешь прямо из горлá дудонить?

— Мы народ не гордый. Берём и пьём на свои кровные. Мы к хрусталям не привыкли и можем даже из горлá. Вот невидаль.

— Потерпи немного, дойди хоть до дома, пять шагов осталось, и празднуй с закуской. Из стакана, как все люди.

— Ну, ты даёшь! С закуской! Меня благоверная только и ждёт. Что ты! Враз конфискует. Хренушки. Учёный.

— А если в бане? Схоронить бутылку, а там с огорода хоть огурцов нарвать. Вот тебе и закуска, да и ковшик под рукой.

— Разве я не пробовал, и по-хорошему, и по плохому. Где только не хоронил, — сразу находит. Один раз в ларь с мукой запихал бутылку, так её как раз черти понесли квашню ставить, и понадобилась мука. Вот где крику-то было. Да я только маленько хлебну, чтоб её вкус совсем не забыть.

Следует возня, пробка летит в траву, Иван Терентьевич запрокидывает голову, пьёт, морщится, занюхивает хлебной корочкой (корочка и бумажная пробка припасались загодя), и закуривает. На его лице блаженство и покой. Потом поднимается и шагает домой. Через время опять остановка, и опять начинается:

— Иван Терентьевич, а тебе не совестно? Ведь голова уже белая, хоть бы внучат постыдился.

— А что, я алкаш какой? Дом есть, в доме всё есть, всех детей поднял на ноги, живут — дай Бог всякому. И всё с этой культёй.

Он поднимается, идёт до плотины и опять усаживается в тени старой ветлы. И опять начинается разговор:

— Ну что, Ванька, ведь уже зачал, всё одно старуха унюхает, давай ещё по глоточку.

— И что у тебя, Иван Терентьевич, за дурной карактер? Никакого терпежу нет. Раз попала в руки — скорей выжрать! Хоть до дому потерпи, ведь развезёт, и будешь на карачках добираться.

— Ага. Я уже совсем одряхлел и с трёх глотков сразу поползу на карачках. А кто вчера багром топляк на дрова из реки таскал? Кто накосил сена корове, а потом ещё дома сам сметал стог.

— Чёрт с тобой, пей! Всё одно не послушаешь.

— Да я всего три бульки и заглочу, — как бы оправдывался он. Ага, три. Десяток заглотил. Сам себя перехитрил…

После нескольких остановок Иван Терентьевич, наконец, добирается до родного забора и делает последний привал. Он уже хорошо захмелел, но ещё всё соображает, и двое в нём тоже опьянели, но продолжают спорить и корят друг друга:

— Вот и пришли, а ты боялся.

— А ты и рад. Поглядел бы ты на себя со стороны: рубаха вся грязная, морда как у поросёнка. Смотреть тошно.

— Эт я споткнулся… Вот вишь, и коленки травой озеленил…

Если жена и внучата встречали его, он шутил, сам смеялся: «Это вам зайка послал. На, говорит, передай бабке деньги, а Лёньке с Митькой конфетов. А лично тебе, дед, — вот бутылка. Мы с зайцем и тово… Я то ничего, а заяц сразу окосел». — Затем покорно шёл спать в горенку, и всё на этом заканчивалось.

Но если дома никого не было или жена ворчала, Иван Терентьевич начинал буянить. Ему казалось, что его сильно обидели, с ним не считаются, и он частенько ходил «гонять бухгалтеров».

Бухгалтеров он не любил. Ему всегда казалось, что это они начисляют ему такую маленькую «пензию», поэтому он начинал куролесить, наводить порядок и искать правду-матку. Кричал:

— Змеи! Развелось вас тут. Марш на ферму! На свинарник! Не желаете? А-а, там воняет… У-ух, толстомясые! На костяшках желаете щёлкать? Пензии нам уменьшать? У-ух, пухломордые!

Причём, каких бухгалтеров ему «гонять», это без разницы. Какие попадались ему под руку: колхозные, лесхозовские, сельповские, тем и доставалось.

Как-то забрёл в сельпо. Там были одни женщины и молоденький товаровед Федя. Иван Терентьевич, как и положено, выступил по полной программе, с крепким деревенским народным словом. А этот Федя решил его припугнуть, стал строжиться:

— Ну-ка, дед, перестань лаяться! А то сведу в сельсовет, там тебе мозги враз вправят.

Коршуном взвился Иван Терентьевич.

— Пугать меня?! Да я на Курской дуге танка не испужался, а чтоб забоялся твоего Совета?! Да я их, в… душу… крестителя…

Выволок его Федя на крыльцо и — в сельсовет. Идут, и не понятно, кто кого ведёт. Длинный Федя обнял его, чтоб не убежал, и держит. Иван Терентьевич тоже одной рукой облапил Федю, как клешнёй. Оба вошли в азарт, идут стращают друг друга.

— Иди, иди! — старается его напугать Федя. — Сейчас кто-то схлопочет свои пятнадцать суток.

— Иду, иду, — тоже хорохорится Иван Терентьевич. — Сейчас кто-то схлопочет по мурсалам. Обяза-ательно схлопочет.

Только вошли в сельсовет, Иван Терентьевич отцепился от провожатого, и с ходу налетел на председателя Совета Волкова:

— А-а! Крыса тыловая! Змей подколодный! Отсиделся в тылу со своей липовой двенадцатипёрстной кишкой? Зна-аем, как ты от передовой отбоярился! Шкура!

«Батюшки! — думает Федя. — Если уж он так власть полощет, то бухгалтера могут и потерпеть».

Зато на другой день Иван Терентьевич чуть свет мелко семенил ножками с полными вёдрами на коромысле. Глаза в землю, и если кто из обиженных его стыдил, он покорно винился:

— Прости. Дурной у меня карахтер. Как выпью, сладу со мной нету. Не сердись, прости, за ради Христа. Я же не со зла…

Прощали, всё же не со злости. Он часто и о себе рассуждал. На охоте или на рыбалке начиналась эта беседа:

— Ой, Ванька, и карахтер у тя дурной!

— Какой ни есть, а хозяин карахтеру я, — отвечал собеседник.

— Ой, нашёл чем хвастать. Ну, кто тебя просил тогда под Курском вперёд лезть? Политрук? Дак у него и форма комсоставская, и продаттестат офицерский, потому и орал: «Вперёд!» А ты видел, что не все сразу кинулись, кое-кто замешкался в окопе.

— Кому-то надо было первым.

— Вот, вот. Кто малость замешкался, тот с войны и с руками-ногами возвернулся, да ещё и с трофеями. А такие как ты, — с костылями без ног да пустыми рукавами. А от кого вообще одна бумажка: «Пал смертью храбрых… Гордитесь…»

— Дак если бы все из окопов не поспешали, так и фашиста бы не одолели. Мы же воевали не за офицера с продаттестатом, а за свою землю, за своих ребятишек. Эт точно. Как ты не поймёшь…

— Ну, и чего ты добился? Вон твой земляк-однополчанин Славка Колесниченко не высовывался первым, а до капитана дослужился. С двумя чемоданами и трофейным аккордеоном вернулся, работает в райисполкоме.

— Ох, удивил. Чему завидовать? Что вернулся с руками и в каждой по чемодану? С аккордеоном? Учителя музыки своим оболтусам нанимал, жену в отрезы шёлковые одевал? А чем всё закончилось? Колька их алкаш, Витька второй срок сидит, сам третий раз женился. Во как! А я тихо со своей культёй всех ребятишек выучил и пристроил. Главное — цену каждой копейке знают. Теперь уже они сами нам со старухой как могут помогают.

— Ты хоть раз в жизни на курорте был? Нет. Или в госпитале инвалидов войны лечился? Нет. А Никита Струков пятый раз успел. Он лечится, а ты? Как инвалид свою льготу используешь?

— Нашёл чем хвастать. Он потому и хворает, что думает, — ему по этой льготе здоровья льготного отвалят. Эх, вы! Глупые. А я на охоте и рыбалке сам лечу тело и душу, там такой воздух!

На Девятое мая Иван Терентьевич доставал свою полинялую гимнастерку, галифе, надевал сапоги «со скрыпом», пустой рукав засовывал под ремень и шёл на митинг. Раз в год он надевал все свои боевые награды. А что? Кровью заслуженные.

Беда у него случилась года три назад. Ребятишки украдкой достали и где-то затаскали его пилотку! Как же он горевал!

— Ну и сокровище! Соболью шапку у него утащили, — ворчала на него супруга Кузьминишна.

Иван Терентьевич по натуре был мужик безобидный и покладистый, но тут как взбеленился, сам стал кричать на неё:

— Дура! Не смей так говорить! Что ты в этом вообще понимаешь? Да если хочешь знать, она мне дороже всех ваших соболиных шапок. Под Курском меня так шарахнуло, что я кровью исходил… кость голая торчит… боль такая… а я эту пилотку всё зубами… Пока санитары не подобрали, в сознании держался…

Он свою пилотку берёг, как памятку о той страшной войне.

Теперь по торжественным дням одевает Борькину фуражку, в которой тот из армии вернулся.

***

Осень. Иван Терентьевич сидит на берегу Ануя и смотрит вдаль. Господи! Как же хорошо! Благодатное время года, с бабьим летом, с паутинками. Тепло, солнце светит ласково. Свет бархатный. С берез, осин и клёнов осыпается листва. Воздух до того чистый, аж синий. На этом синем фоне желтая листва выглядит печально и удивительно ярко. Такое чудо бывает только осенью.

Как-то по радио он услышал песню, слова которой его поразили своей простотой и жизненной правдой. Вроде и говорилось про такую же осень, а на самом деле, про нашу жизнь, когда она катится под гору. Только у природы она опять возвернётся весной, а человеку этого не дано. И чудилось, как будто кто-то с ним рядышком сидит и рассказывает об этом простом и заветном:

Все мы, все мы в этом мире тленны.

Тихо льётся с клёнов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

И опять сам с собой говорит Иван Терентьевич:

— Дай ты мне, Господи, так прожить ещё лет десять, нет, двадцать, а лучше — все тридцать! Я без нужды на этой земле травинки не сорву, птаху не обижу… Не лукавлю.

— Ишь чё захотел! — начинает корить второй, — моложе тебя ребята, а от половины на кладбище одни холмики остались. Ты подумай сам, какая сейчас от тебя польза?

— Но и вреда нет! Сам за собой хожу, детям помогаю. Дров на зиму припас, сена накосил, солонины полный погреб. Половину картошки сдал в сельпо, опять же, четыре бочки грибов! А ты говоришь, пользы нет. А ить у меня одна рука. Понимать надо.

Долго так рассуждает сам с собой Иван Терентьевич, а вокруг такая благодать, такой простор! Потому-то и жить так хочется. Одна рука, а как он ей за жизнь цепляется.

Но тут у одного из спорщиков в памяти неожиданно зародилась какая-то приятная мысль, и тут же исчезла. Потом снова наплывает предчувствие чего-то хорошего. Он силится ухватиться за ниточки памяти, вот-вот одолеет и вспомнит. Что это такое, что так память будоражит? Но тут другой спорщик сжалился и пришёл на помощь, подсобил вспомнить:

— Да завтра же — тринадцатое число!..

ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

(История одной награды)

К доярке Василисе Бережковой из города приехала дочь с зятем. В аккурат на Пасху. Зять, Пётр Иванович, был мужик головастый и хваткий, работал журналистом в редакции краевой газеты и даже в праздник тут нашёл отличную тему для статьи.

Виданное ли дело, все были охальниками, порушили церкви, а теперь вдруг прозрели, даже выпускники ВПШ, как побитые собаки топчутся в церкви, неумело крестят свои медные лбы.

Пётр Иванович пришёл домой под впечатлением, и вдруг видит, у соседей полный двор народу. Все одеты нарядно, поют что-то все вместе, и крестятся. Да так у них всё слаженно и дружно, что заслушаешься. Он спрашивает жену:

— Наташа, ты посмотри как здорово! Что это за люди? Я такое вижу впервые. На нашу самодеятельность не похоже.

— Это какая-то секта, — говорит жена Наташа, — то ли молокане, то ли баптисты. Я в этом плохо разбираюсь. Знаю только, что это верующие. Они не признают церковь, как посредника между Богом и людьми. Но они очень хорошие. Не пьют, не курят и не матерятся. И работают на совесть. Вот с кем надо было коммунизм строить. Карл Маркс с Лениным что-то перепутали и не ту партию организовали, а возможно, не тех людей собрали.

— Ты хочешь сказать, что это идеальные люди?

— Нет, конечно. Кое-что у них есть непонятное. Ну, во-первых, — они не хотят служить в армии, так как по их законам нельзя брать в руки оружие и убивать людей. И, между прочим, — тут Наталья опять засмеялась, — у них нельзя блудить. Это грех.

— А кто вон тот старикан, похожий на Илью Муромца? Ты погляди, какая колоритная фигура!

— Да это же наш сосед, Фёдор Васильевич. Кстати, тебе бы с ним не мешало познакомиться. У них в семье все верующие: и дед с бабкой, и отец с матерью, и все ребятишки. У меня в классе, когда я тут ещё работала, учились его внучата, дети очень смышлёные. Только беда с ними: то их ребятишки дразнят, то нас за них ругают, что в пионеры и в комсомол не можем сагитировать.

Это было на Пасху, а где-то через недельку, на день Победы, они опять заявились в деревню, помочь Василисе посадить картошку и разобраться с грядками. И опять Пётр Иванович давай мотаться по своим делам. Побывал в администрации, в военкомате, в районной редакции, что-то уточнял, что-то обговаривал.

Девятого Мая у мемориала Славы был митинг, и вдруг он среди фронтовиков видит Фёдора Васильевича, которому по вере нельзя брать в руки оружие, а на его груди… ордена Красного Знамени и Отечественной войны, а медалей — не счесть. Он глазам своим не поверил, думает, что это ему померещилось.

Дома сразу же за разъяснением к тёще — как при такой строгой вере и такие боевые ордена? Тёща спорить не стала, говорит: «Давай мы пригласим его в гости и ты его как следует порасспроси. Он тебе такое расскажет, что твой редактор со стула упадёт».

Так и сделали. Фёдор Васильевич не куражился, по-соседски заявился с супругой. Вина они, конечно, не пили, а вот самовар за вечер опорожнили. Когда признакомились, так мало-помалу и разговорились. Петру Ивановичу, как журналисту, что только не приходилось описывать: тут и сбитые самолёты, и подбитые танки, и герои-разведчики, но такое он услышал впервые. Ещё его поразила одна особенность, — никакого даже намёка на геройство или похвальбу. Наоборот, как бы подтрунивает над собой, и всё рассказывает, до обидного просто и обыденно.

Судите сами, вот что он тогда рассказал.

***

«Наша семья вышла из бедного житья. Семья была большая, батя с детства приучал нас к разному рукомеслу. Надеялись только на себя, и были мы как бельмо на глазу, — всё дело в том, что были верующие. Верили в Бога, а время тогда было лихое, церкви порушили, а большинство священнослужителей извели.

Но случилась у нас беда, батя утонул на лесосплаве, затёрло его между плотами. Остался я в семье за старшего. Кроме меня в семье ребятни ещё шестеро. Я окончил семилетку, учился хорошо и хотел учиться дальше, только вижу, — мать от горя и нужды вся почернела. Парень я был рослый и крепкий, пошёл в кузню, молотобойцем. Два года отмахал молотом, потом занял место кузнеца, только вдруг понаехали новосёлы, и нашёлся кузнец искуснее меня, а мне присоветовали податься в быткомбинат — в сапожники.

Три года шил сапоги, потом вызывают в сельсовет и говорят: «Нужны пекаря мужчины, пойдёшь на хлебозавод работать?» Согласился. На работу я жадный, впрягся в полную силу, во всё вникаю, а через время меня отправили в город на курсы хлебопёков, чтобы в деле до точки дошёл. Пришлось ехать, ведь туда кого попало не пошлют. Когда отучился, то стал работать уже мастером.

От армии меня освободили, так как мать была хворая, и если б не эта отсрочка, то нам бы пришлось туго. В тридцать девятом году, как только младшей сестрёнке исполнилось шестнадцать, лет мне повестка: «Согласно приказу наркома обороны… явиться на сборный пункт… неявка карается по закону, статья номер такая-то». А мне уже, слава Богу, двадцать шестой идёт. Я к военкому, как его не упрашивал — нет. Служи!

Что делать? Хорошо, что со мной призвали и двоюродного брата, Ваню Кожевникова, всё не так одиноко. Погрузили нас в телячьи вагоны, и мы из Сибири сквозанули через всё страну аж в Белоруссию. Как сейчас помню, городок Залесовск. И тут началось самое страшное, — мы с Ваней верующие, а по нашим законам брать в руки оружие нельзя. Тогда же надо убивать людей, а у нас главная заповедь — не убий! Как тут быть?

Власть тогда была жёсткая, всё ломала через колено. Большинство верующих на время службы смирялись и по своей слабости преступали нашу заповедь. Но были и истинные приверженцы веры, шли до конца. Правда, таких было не много и это не афишировалось. Их просто судили и прятали по зонам. «Что в Конституции записано? Не желаешь в руки винтовку брать? Хорошо, тогда тебя с этой винтовкой три года будут охранять на лесоповале. Выбирай». Это в мирное время, а когда началась война, тогда в штрафбат, а там или ты, или тебя. Выжило не много.

Мне повезло, вернее Господь заступился. Набралось нас «отказников» из призыва человек двадцать. Мы с Ваней россияне, а то всё больше ребята из Белоруссии и Западной Украины. И вот приходит к нам зам командира, подполковник Берестов. Николай Степанович, дай ему Бог здоровья. Главное, что он не политрук, а интендант. Обычно как было? Угрозы, крик, матюжищи, а тут всё случилось по-другому. Мы стоим по струнке, ну думаем, сейчас начнётся. А он здоровается с нами и говорит:

— Да вы, мужики, садитесь, давайте закурим и поговорим.

Я, как старший по возрасту и встрял.

— Товарищ командир, поговорить-то оно можно, только мы не курим. И не пьём. Нам нельзя, вера не дозволяет.

Он на меня весело посмотрел и засмеялся, потом говорит:

— Вот это и хорошо. И что ещё не кроете по матушке, тоже хорошо. А вот только скажите мне, люди божьи, почему вы нашу армейскую доблесть нарушаете, не хотите служить как все? Нет, я знаю, что вы скажите, у вас в Евангелии и Библии записано: «Не убий!» Только тогда и вы мне объясните, как тут быть? Вот Германия уже север Африки оккупировала, пол-Европы завоевала, у наших границ топчется, того и гляди, что беда случится. Как же в этой ситуации нам всем быть, подскажите мне.

Мы молчим, а что тут скажешь, если он вон куда клонит, тут уже особым отделом пахнет. А он продолжает:

— Хорошо. Давайте тогда мы все от оружия откажемся, а кто же нашу Русь-матушку защищать будет? Вспомните, от монголо-татаров вся Русь оборонялась, всем миром встали, даже монастыри поднялись. А монах Пересвет на Куликовом поле первый вступил в схватку с Челубеем. В честь героев Куликовской битвы даже есть церковь Рождества Богородицы Симонова монастыря. И Владимирская церковь, в честь избавления от татарского ига. И в честь других наших славных побед ставили церкви, не мне вам про это говорить. Как же нам с вами быть — присоветуйте мне.

Все молчат, а я опять встреваю, меня как нечистый попутал.

— Не все же от оружия отказываются, вон какая у нас силища. Но понимаем мы и другое — армию содержать надо. Неужели ей не нужны помощники из нас? Я вот, к примеру, могу варить, печь хлеб, опять же мастер по кузнечному делу, могу на заказ сапоги сшить. Ну, не могу я брать в руки винтовку, зато дайте мне в руки топор и я с сапёрами буду мосты на переправах рубить.

Поговорили так по душам, он встаёт и идёт к выходу, а у самых дверей вдруг оборачивается и говорит:

— Ну-ка ты, человек божий, самый бойкий на язык, шагай-ка за мной, — и показывает на меня.

Я, конечно, переживаю, иду и себя ругаю за длинный язык. Ну всё, думаю, первым и загремлю на лесоповал. Не надо было выступать. Но всё одно готов страдать за веру нашу.

Идём. А тогда военных городков как сейчас ещё не было, офицеры жили на частных квартирах. Приходим в один дом, подполковник зовёт своего ординарца и говорит ему:

— Ну-ка, Москаленко, тащи сюда хром и кожу.

Гляжу, хохол Москаленко прёт какую-то котомку, достаёт оттуда отличной выделки хромовую кожу и ещё бычачью, кожаную заготовку на подошвы. Командир говорит мне:

— Языком ты бойкий, а вот посмотрим какой ты на деле. Сможешь сшить сапоги? Это тебе твоя вера не запрещает, — а сам опять смеётся. — Если сумеешь, то к какому сроку? И Боже упаси тебя испортить товар! Лучше сразу откажись, если нахвастал.

— Отчего же не сшить? Сшить оно можно, только мне надо «лапу», колодки, гвозди, лучше медные, в общем, — струмент.

— «Струмент», — говорит, — будет. Назови срок.

— Ежелив постараться и прихватить ночь, то к завтрему. К обеду. Только надо смерок сделать и как вам надо, со скрыпом?

— Вот что, человек божий, ты не торопись, делай на совесть, а насчёт «скрыпа», это без разницы, лишь бы сапоги были хорошие.

Раздобыл Москаленко всё что надо, и я сел за работу. Уж очень мне хотелось удивить командира. Вспомнил свой быткомбинат и чему когда-то учил батя, чтобы потрафить заказчику. Обточил подошву, в каблуки косячки врезал и набойки прибил. Чёрным лаком по торцам прошёл, — готово! Ладно сделал, лучше некуда, смотреть любо-дорого. Врать не буду, хорошая работа.

Прошу Москаленко оценить мои труды, ладно ли на его глаз.

Он долго разглядывал, мял голенища, щёлкал по подошве.

— Дюже гарны чёботы зробыв, — говорит, — царска обутка.

В обед приходит подполковник Берестов. Увидел сапоги, удивился. Примерил, а они на нём, как влитые. Как одел, так в них и ушагал в штаб. Сидим с Москаленко и чаи гоняем, а сам думаю — что же дальше будет? Куда меня служить определят? Наконец, заявляется мой командир, вижу довольнёхонек.

— Ну, человек божий, удивил ты всех. Твои сапоги лучше, чем у самого командира дивизии, а ему шили столичные мастера. Теперь у тебя заказов хоть отбавляй. Только мы поступим по-другому, — найдём тебе подходящее местечко. Тёплое и хлебное.

Подполковник отвечал за ДОП (дивизионный отдел питания), а это продукты и хлеб. У него была большая служба обеспечения: хозвзвод, авторота, склады, столовые и пекарня. И вот на моё счастье (хоть так говорить и грех), что-то у них с хлебом не ладилось, короче, пекли отвратительный хлеб. Подполковник говорит:

— Если ты и хлеб печёшь так, как шьёшь сапоги, то быть тебе на пекарне за главного. А если есть охота, то в свободное время сапожничай, а уж я тебя клиентами обеспечу. Меня уже сейчас многие офицеры спрашивают, как бы и себе сшить такие сапоги. Так что без работы ты не останешься. И будет у тебя к хлебу ещё и приварок. Только ты уж с хлебом меня не осрами.

Как выпек я пробную партию, да на хмелевой закваске, так все и загудели — артист! Начальство довольно, хвалит, конечно, не меня, подполковника Берестова, а я не гордый, пусть хвалят. Зато я под шумок вытребовал себе в помощники и брата Ваню Кожевникова. Он тоже хлебопёк, мы с ним до армии вместе на хлебозаводе работали, и он подменял мастеров. К слову, Берестов тихой сапой, без крика всех «отказников» у себя пристроил.

И так у нас всё хорошо пошло, печём хлеб, да ещё какой! Понятно, что было тяжело и ответственно, каждые сутки надо выпечь и отгрузить более пяти тонн. Кроме своей дивизии, ещё снабжали соседей, лётчиков и танкистов. Я был командиром отделения пекарни, технологом и мастером, а Ваня мастером. Ещё было человек двадцать женщин из вольнонаёмных. Работали в две смены. На каждую неделю из хозвзвода в помощь давали солдат. Они были на подхвате: кочегарили, рубили дрова, разгружали уголь, муку и загружали хлебовозки. В общем, работы хватало.

Всё шло своим чередом. Понятное дело, по заказу начальства, к случаю пекли караваи, подовый хлеб на капустных листах и даже сдобу с изюмом на манер филипповских хлебов. Все довольны, мы в чести, нам даже с Ваней было дозволено жить при пекарне. Утречком мы пораньше встанем, Господу нашему помолимся и за дело. Вечером перед сном тоже помолимся, он на боковую, а я до полуночи сапожничаю. Каждый месяц посылал деньги матери, голодно тогда у нас было в деревне, в колхозе за трудодни платили крохи, а у неё на руках было ещё шестеро.

С электричеством часто случались перебои, и чтобы пекарня работала без срывов, выделили нам свою электростанцию, а проще, дизельный генератор. И как довесок к нему появился у меня постоянный третий помощник. Обычно в ДОП, особенно в войну, направляли, как бы сказать помягче, — малость ущербных, подслеповатых, глуховатых, и скудных умишком. Короче, — всех выбракованных из боевых частей. А тут смотрим, определили к нам на постоянно дизелистом солдата срочника. И не ущербного, потому как в технике разбирается не каждый.

Парень рыжий-рыжий, с выпуклыми рачьими глазами, но ни это главное. Главное, что носил он необычную фамилию — Тухачевский! Да, да — Тухачевский Виктор Михайлович. Улавливаете? Даже отчество носил маршала, расстрелянного перед войной. На самом деле он был однофамилец. Это и сбивало всех с толку. Не могла же тогда советская власть всех, кто носил фамилию «Тухачевский», по всей стране извести под корень.

Но Витька для пользы общего нашего дела выжимал из своей фамилии, что только мог. Но как он это делал! Если бы он бил себя в грудь и уверял, что он сын «того Тухачевского», то чего доброго, потянули в особый отдел, потому как члены репрессированных семей обычно меняли фамилии. К тому же он поступал дипломатично, на вопрос о родстве с легендарным маршалом отвечал вопросом на вопрос.

— Может, я однофамилец? И потом, зачем бередить то, что не приятно? — туману нагонял.

И ведь говорил правду, но она давала обратный результат. Поди, разберись, кто он? У Сталина сын был политруком, у Хрущёва и Микояна — лётчики, может и этот рядовой сын маршала. А парень был боевой, одно плохо, выпивал и ещё по женской части шибко пакостный был. Просто кобель. Глядишь, он уже ходит, улыбается и глаза блестят. А что ему? Дрожжи под боком, сахар под рукой и бабы рядышком. И как ведь умудрялся брагу заводить, и где бы вы думали? В огнетушителях! Ну, не сатана! В одном у него бродит, из другого он уже лакает.

Пробовал его усовестить, как-никак, а я командир отделения и уже был старшиной, а он и говорит:

— Давай так, Фёдор Васильевич, я молчу, что вы с Ванькой утром-вечером поклоны бьёте, а вы простите мою слабину. Это у меня наследственное. Из-за этих проклятых баб, моего деда, отца, да и меня мужики в деревне часто метелили. Видать судьба такая, и нести мне этот блудный крест до последних дней. Не серчай, дело-то я своё справляю?

Отстал я от него. Вообще-то специалист он был толковый, моторист классный. Кроме того, по своей охоте любую поломку печи или привода на расстойке теста, ремонтировал живой рукой. Был у нас на хозяйстве старый ЗИС, мы его звали «хозяйкой». Плохо было только то, что шофёр был молодой и неопытный, так Тухачевский постоянно помогал ему ЗИСа доводить до ума.

И вот пролетело время, мы с братом Ваней к осени ждём демобилизацию и вдруг — война! Будь она проклята, это же страх божий. Аэродром вместе с самолётами разбомбили в первый же день, а танки бросили в бой. Началась кутерьма: то напекём хлеба — некуда девать, а то как поднапрут — крик, шум. Какой-нибудь старшина пистолетом в бок тычет: «Шкура! Давай хлеба! Там люди насмерть бьются, голодные, а ты ещё и хлеба не даёшь. Пристрелю!»

Потянулись бесконечные вереницы беженцев. Не обходили нас и они. На запах хлеба приходили. Голодные, исхудавшие. Стоит перед тобой парнишка лет пяти или мать с дитём, тянут ручонки, а в глазах страх, тоска и боль: «Дядечка, ради Христа, дай хлебца!» Вообще-то не положено, но куда денешься? Сунешь буханку-другую, мы же христиане, а не какие-то басурмане.

А немец прёт. События стали развиваться со страшной быстротой. Однажды появляется подполковник Берестов и командует:

— Срочная эвакуация. Быстренько собирайте на свою «хозяйку» самое нужное оборудование, а под муку сейчас подойдут пять машин. Срочно загружайтесь и гоните на новое место дислокации, это полтораста вёрст отсюда, — и показывает на карте.

— Товарищ подполковник, а куда девать выпеченный хлеб?

— Это мелочь. Раздайте населению или беженцам. Ты о другом думай, — и в голосе зазвучал металл, — если что-то случится, всякое бывает, приказываю, слышишь? Приказываю! Всю муку уничтожить! Если хоть один мешок достанется фрицам, пойдёшь под трибунал. Это закон войны, помни.

Меня всё это как громом среди ясного дня, я даже с лица спал. Он видит такое дело, уже тише, но всё одно твёрдо говорит:

— Надо так. Исполняй, человек божий. Всё.

И точно. Через час приходят пять новых ЗИСов и в каждом по два солдата из хозвзвода. Только загрузили последнюю машину, вдруг подлетает «Эмка», выскакивает капитан-артиллерист и орёт:

— Старшего ко мне! Срочно!

Я бегом к нему, представляюсь:

— Командир отделения пекарни, старшина Кожевников.

— Вот что, старшина. Машины я у тебя забираю. Одну освободить немедленно, остальные чтоб через полчаса были на артиллерийских складах. Вопросы есть?

— Товарищ капитан, это невозможно. Согласно приказу подполковника Берестова, я обязан доставить муку и оборудование пекарни в новое расположение.

— А теперь слушай мою команду. Я, капитан Иванов, в силу сложившихся обстоятельств, отменяю приказ подполковника и учти, если последняя машина через полчаса не будет на складах, я тебя просто расстреляю, — и достаёт пистолет.

Вижу, он аж чёрный от усталости и глаза запали. Думаю, а ведь пристрелит. Что делать? Не выполнишь приказ подполковника — трибунал, не отдашь машины — пристрелит без трибунала. Попытался его усовестить.

— Это же хлеб. Без него тоже много не навоюешь.

— Да пойми ты, — говорит капитан, — немец прорвал оборону, его танки уже у нас в тылу. Если только я не подвезу снаряды на батареи, то из окружения не выйдет целая дивизия. Тогда и твой хлеб не понадобится. Учти, твоё время пошло, — и смотрит на часы.

Делать нечего. Мы с «хозяйки» сбросили оборудование, он сажает двух солдата и командует:

— Срочно на склады за снарядами!

У меня новая забота, — куда делать с муку? Как её уничтожить, чтоб не досталось немцам? И Господь надоумил. Рядом в лесу озеро, мы для пекарни из него ручной помпой воду закачивали в бочки. Вода хорошая, там на дне били ключи, а чтобы удобнее брать чистую воду с глубины, сапёры из свай и плах сделали что-то вроде эстакады. Вот туда я и погнал машины. По одной спятили, борта настежь, и более двадцати тонн муки в озеро и ухнули. Сердце кровью обливается, а что сделаешь? Еще тросом настил с эстакады сдёрнули, чтоб совсем концы в воду.

Капитан всё торопит, орёт, аж охрип: «Скорей, скорей! Мать-перемать!» В последнюю машину запрыгнул сам и погнал к складам, только успел крикнуть на ходу:

— Старшина! Если через час твой ЗИС не вернётся — уходите!

Легко сказать «уходите!» А на чём и как? Муку угробили, и остались втроём. Что делать? Тут ещё печёного хлеба много, куда его девать, не оставлять же немцам? И, как назло, ни беженцев, ни местных, оно и понятно почему, — немец уже бомбит городок.

Недалеко от нас жил дед, Ермолай Дмитриевич. Он часто к нам ходил. То огурчики, то помидорчики принесёт, а мы ему отдавали брак, хлебные крошки и мучную пыль. Витька сбегал к нему, и дед живо явился с тачкой, давай курсировать туда-сюда с хлебом. Смотрю, тут и его соседи со всех сторон бегут.

Ждём час, на душе муторно, уходить бы надо, а мы как привязанные. Уйдёшь — а вдруг за оборудованием придёт машина. Если ждать — вдруг она вовсе не придёт? Что тогда? Немец-то уже рядом, взрывы всё сильнее, аж земля дрожит. Послал я Ваню разведать, что да как? Смотрю — бежит назад.

— Дождались! Уходить надо, Федя. Немцы в городе!

Я хватаю документы, пятилитровую фляжку с хмелевой закваской вместо дрожжей, и только на выход, вдруг влетает во двор мотоцикл. Немецкий. Останавливается. А из него лезут два рыжих немца. Наглые, рукава как у мясников засучены по локоть, сами в касках, а в руках автоматы. Учуяли свежий хлеб, ржут и что-то по-своему лопочут. Увидели нас, заорали.

Один наставил автомат и загнал в угол, другой — пинком расхлебячил дверь в склад, а там полки с горячим хлебом. Заржал немец, набрал целую охапку хлеба и к мотоциклу. Что-то говорит нашему, а сами хохочут. Тот, что с нами остался, смотрит на нас и ухмыляется: «Иван капут! Москау капут!» — А сам, подлец, ширинку расстегнул и давай малую нужду справлять прямо в дежу с опарой. И это на глазах у нас. Представляете?

Я растерялся, а Ваня не выдержал и кричит ему:

— Ты! Мурло фашистское! Хлеб — это же святое дело. Что же ты его поганишь? А ещё высшая раса. Свинья ты после этого. Не понимаешь? Швайне, ты поганое.

Тот как услышал это «швайне», как крутанётся, как заорёт и только — «тэ-тэ-тэ» из автомата.

Смотрю, мой братик Ваня заваливается набок, а у самого глаза враз остекленели, а из груди кровь хлещет. Так головой и посунулся в дежу. Тухачевский на немца заорал, а тот, мерзавец, его дулом автомата в грудь и прижал к стене. Орёт что-то по-своему, зубы оскалил и аж визжит. У Витьки губы побелели и зубы чакают.

У меня с перепугу и от нервов коленки так и подогнулись, я и сел. Шутка ли, брата на глазах убили. Только чую, что сижу на поленнице дров. А дрова для растопки печей готовились долготьём, и чую, что мои руки сами собой хватают здоровенное полено, ноги сами собой шагают вперёд, и тут я размахнулся, да ка-ак шандорахнул немца по каске. Он и долой с катушек, каска с головы свалилась. Я в другой раз, уже по башке, — он дёрнулся и затих. Оно и понятно, я же два года был молотобойцем в кузне.

Немец у мотоцикла, что-то закричал и бежит к нам. Ну, тут уж Витька сообразил, — как кошка сиганул вперёд, сорвал с моего немца автомат, и только второй показался в дверном проёме, он его и прошил очередью. Тот завалился, как подкошенный.

Натворили мы делов. Что теперь делать? На меня нашло какое-то затмение, согласитесь, что не каждый день приходится убивать людей. Стал молиться, прошу Господа нашего меня простить за смертоубийство, а у самого слёзы текут и руки дрожат.

Витька совсем уже оклемался и шипит как змей.

— Одевайся! — швыряет мне китель и каску с убитого немца. Я ничего не понимаю, давай артачиться, а он как загнёт матом.

Того и гляди, нагрянут немцы и нам хана. Одел я мундир поверх халата, подошёл к Ване, а он не дышит. Я документы вытащил, а сам реву в голос. Но что-то надо делать, выскочили во двор, видим — мотоцикл тарахтит на малых оборотах, а Витька давно всё продумал, сразу за руль. Торопит меня. Я ему кричу:

— Ваню бы прихватить, хоть схоронить по-людски.

Витька, аж затрясся.

— Ты о себе думай! Ему уже не поможешь, похоронят без тебя. Ты сам маленько-то соображай, не видишь, что творится?

Тут на наше счастье появляется с тачкой Ермолай Дмитриевич. Увидел нас, думает немцы, затрясся, глаза округлились. Кое-как привели его в чувство, признал нас. Я со слезами прошу его:

— Ермолай Дмитриевич! Родненький! Ваню убили. Вы уж его похороните по-христиански, а то и нам тут каюк будет. Заберите всё, что в складе: масло, яйцо, соль, сахар — всё берите. Только схороните его, — а сам опять реву, как маленький.

Витька хватает меня за шиворот и в коляску. У меня от этих событий в голове всё перепуталось, ничего не соображаю. Зато у Витьки наоборот, голова работает как часы. Он уже в себя четверть огнетушителя браги влил и ему всё ясно и понятно.

Вылетаем на улицу, городок уже немцы заняли. Везде машины, танки, и, конечно, у них по первости неразбериха. А это нам наруку, Витька городок знал как свои пять пальцев, потому мчимся окраиной, никто не останавливает, ноль внимания. Оно и понятно, мотоцикл ихний, мундиры тоже, да ещё в касках. Наконец выскочили за городок, там уже блокпост стоит, и орут что-то.

Останавливают. Витька чуть притормозил, а только поравнялись, как даст газу и попёрли. Немцы и сами не поняли, что к чему, даже не стреляли. А километра через три опять немцы и танк, он стволом дорогу перегородил, как шлагбаумом. Всё, думаю, отгулял ты своё Федя, и аж зажмурился. Витька притормозил, а потом по газам, поднырнули под ствол, и хватили вперёд.

Те заорали, потом пальбу открыли, но Витька так хватил, ещё и петляет по дороге как заяц, и обошлось. Только я оборачиваюсь и вижу, — царица небесная! Это что же такое? Они, сволочи, башню танка разворачивают и вот-вот вдогонку плюнут.

— Витька, — кричу, — они сейчас шарахнут из танка!

Тут на наше счастье впереди взорванный мост и объезд. Только мы нырнули с трассы, а по тому месту, где нам быть, ка-ак ахнет снаряд! Святые угодники!

Страсти-то какие, по нам вдогонку уже снарядами кидают. Мчимся дальше. Чую, у меня живот стал липкий и как бы мокрый. Думаю, — ранило в брюхо. И сразу голова закружилась, затошнило, во всём теле слабость. Сунул руку за пазуху, смотрю, — нет крови, а рука мокрая и липкая. Лизнул, понюхал — так и есть! Они фляжку с хмелевой закваской расстреляли. Ну не сволочи? Конечно, это плохо, но хорошо то, что тошнить перестало.

— Как бы нам на своих не нарваться в этом маскараде, — кричит Витька, — ещё пристрелят. Ты попробуй своим халатом размахивать, как белым флагом.

Я так и сделал, задрал полу халата и держу перед собой, а она полощется. И правильно, что так сделали. Вдруг впереди выскакивают два красноармейца, затворы винтовок передёргивают, кричат:

— Стой, стой! Хенде хох, падлы!

Встали. Через время появляется лейтенант, похожий на особиста и сразу нас за жабры: кто, что, откуда, как и почему? Давай мы объяснять, так, мол, и так. Мы парни с пекарни, жалко что Ваню убили, только и мы двоих немцев угрохали, ещё жалко, что фляжку с закваской пробили. В общем, от переживания валим всё в кучу, радуемся что попали к своим. Но лейтенант перебил.

— А где же пекарня? Неужели этот пулемёт булки печёт?

— Вот пекарни нет. Капитан Иванов конфисковал все машины, муку пришлось утопить, а всё оборудование бросить.

— Документы! — грозно орёт лейтенант.

Подаём красноармейские книжки, я и Ванины документы сую. Всё сходится. Витька даже оседлал своего конька, многозначительно намекает, мол, он Тухачевский Виктор Михайлович, да только не тот случай, дело серьёзное. Лейтенант язвит:

— Интересно, машины у вас конфисковал капитан с редкой фамилией — Иванов. Этот, Тухачевский, что же ты, старшина, оплошал? Назвался бы Блюхером, Чапаевым, — а потом ка-ак рявкнет, — теперь посмотрим ваши настоящие документы! Обыскать!

— Какие ещё документы? Вы что? Мы же русские, с пекарни.

Стали трясти «наши» немецкие мундиры и достают документы немцев. Тут уж лейтенант совсем озверел. Кричит:

— Что сволочи, номер не прошёл, это уже ближе к истине! Знакомые штучки Абвера и его разведки. Арестовать!

Сидим мы в каком-то полуподвале, под потолком зарешёченное окошко. Полумрак. На душе муторно, ясно, что всё идёт в спешке. Из тех, кто вышел из окружения, идёт переформирование, особисты долго вникать и разбираться не будут. Не то время. Расстреляют, как пить дать. Вот уже вечер, снаружи ходит часовой.

В подвале не понять, где запад, где восток, окно хоть и зарешёчено, но глядится как светлое пятно в подземелье. Я молюсь на него, как на икону, прошу нашего Господа заступиться, а если и выпадет погибель от своих, то отпустить им грехи за нас безвинных.

Витька сел, долго молчал, а когда я кончил молиться, говорит:

— Завидую тебе, Фёдор Васильевич. Честное слово. Человек хоть во что-то должен верить по-настоящему. Даже перед смертью.

— Ничего, всё будет хорошо. Я верю — Бог нас любит.

И ты не поверишь — сразу же услышали какой-то гул, шум. Кинулись к решётке и видим: подходят к площади танки, грузовики, на тракторах и лошадях тянут пушки. Подходят и подходят солдаты, причём разных родов войск. Ясно, что эти части всё-таки пробились из окружения. Вдруг вижу среди офицеров того самого капитана-артиллериста с «редкой» фамилией — «Иванов». Толкаю в бок Тухачевского:

— Витька! Это же наш артиллерист, что машины отобрал.

— Точно! — кричит Витька, — и давай дубасить в дверь. — Эй, часовой! Скорей зови своего строгого лейтенанта, нашёлся тот капитан, который может подтвердить, кто мы такие.

Приходит тот же лейтенант-особист, мы наперебой толкуем ему, — объявился капитан с «редкой» фамилией. На наше счастье лейтенант оказался не таким уж и плохим. Сразу распорядился и всё чётко организовал. Послал людей, разыскали артиллериста. Тот как увидел нас, так сразу и признал. Удивляется, говорит:

— Выбрались всё-таки? Молодцы. А вашего ЗИСа нет. Извините. Прямое попадание, вместе со снарядами поднялся в воздух. Там воронка — страсть глядеть. Да и склады потом пришлось взорвать. А ты, старшина, муку пожалел. Соображать надо. За то, что из окружения вышли, спасибо вашим машинам, здорово помогли, в самый раз снаряды подвезли. И как видите — пробились.

***

Ладно. И так прошло два с лишним года. Что за это время было, всего теперь и не упомнишь. И всё это время мы с Витькой, как нитка с иголкой. Вроде бы нас хотят разбросать по разным взводам, но он тут же раскатает свои усишки и к командиру.

— Рядовой Тухачевский. Разрешите обратиться? Я насчёт старшины Кожевникова… — Перетолкует, глядишь, опять вместе.

А через полгода, как с пекарней расстались, попали в такую команду, что не приведи Господи, а куда денешься, если идёт война. А вышло всё как-то случаем, и виной всему Витька. Когда немцев от Москвы погнали, наших православных много полегло. Обескровленные воинские части нуждались в пополнении. Некоторые части вообще расформировывали, а уцелевший личный состав направили на комплектацию новых боевых соединений.

Попали и мы под «пополнение и укомплектование». Где-то за Можайском собрали всех «бесхозных» солдат из разных частей, долго сортировали и составили списки. От нечего делать, Витька стал помогать ремонтировать старенький ЗИС первого выпуска. Шофёром на нём работал молодой солдатик, он не мог завести свою колымагу. Витька немного покопался под капотом и двигатель заработал. Подходит какой-то лейтенант и говорит:

— Как фамилия? Сколько шоферил до фронта?

— Фамилия моя не совсем хорошая — Тухачевский. За баранкой четыре года. И вообще, я технику люблю.

— Что ж, фамилия скандальная, но для нас даже в самый раз. Мы формируем особую команду и нам нужен опытный водитель.

— Согласен, только нельзя в эту команду и моего старшину.

— Где до этого служили?

— В Дивизионном Отделе Питания, в ДОПе, а если проще — на пекарне. Я обслуживал дизель-генератор и такой же ЗИС, а старшина заведовал пекарней. Он мастер на все руки: плотник, кузнец, сапожник и пекарь. Сейчас мы без пекарни и без дела.

Лейтенанта это заинтересовало, предложил служить в каком-то особом отделении. Своими посулами он нам много чего наперёд наплёл и наобещал. А как сходил с нашими документами к начальству, всё согласовал и оформил документы, то говорит, что зачислил нас в свю «особую команду». И тут нас огорошил:

— Будете служить не в ДОПе, а в ДПП. Разница в одной букве, но разница большая — это Дивизионный Похоронный Пункт! Кому-то надо и этим заниматься, а работа наша очень нужная.

Как мы это услышали, так у меня в голове муть и пошла, никак в толк не возьму — за что? Должность — врагу не пожелаешь. Стали проситься перевести нас хоть куда, только не в похоронщики, тем более, что в этой команде обычно служили люди пожилые. Но хитрый лейтенант мне мигом укорот сделал.

— Старшина Кожевников, я бы на вашем месте вообще помалкивал, вы идёте по списку религиозных «отказников», да ещё пекарню проср… (потерял). Если по-плохому, то моржете угодить под трибунал. Время сейчас военное, и вам светит штрафбат.

Господи, служить в похоронной команде. А куда денешься?

Кроме нашего командира, лейтенанта Орешникова, были: три военфельдшера, три сапёра и три сержанта (командиры отделений), у которых в подчинении находились: стрелки, ездовые и ещё несколько солдат, а всего 26 человек. За нами были закреплены повозки с лошадьми, три миноискателя и автомобиль ЗИС.

Тут у каждого были свои обязанности. Вначале сапёры с миноискателями проверяли проходы к погибшим, так как везде валялись мины и гранаты. Иногда немцы минировали убитых, особенно офицеров — находили и такие ловушки. Мы вытаскивали убитых из траншей и окопов, а военфельдшеры осматривали убитых, и если при них находились документы, то заполнялась карта особой формы. Потом тела грузились на повозки и везли к местам захоронения. Вроде бы всё просто, но работа страшная.

В первые годы войны захоронение и учёт погибших не проводился. За первые месяцы войны больше всего погибло солдат и офицеров. И в основном это было при отступлении наших войск, и когда разрозненные части с боями прорывались из окружения. В таких условиях погибших иногда и хоронить было некому. В лучшем случае, товарищи погибших стаскивали в воронки от снарядов, это были так называемые, «санитарные захоронения».

У погибших забирали красноармейские книжки, у офицеров — удостоверения личности, а так же партийные и комсомольские документы. Делалось для того, чтобы немецкая разведка не могла ими воспользоваться. А когда началось наше наступление, то уже была возможность вести учёт погибших. Само захоронение было не сложным. Сложнее было определить — кто погиб? Для этого все военнослужащие должны были носить специальные медальоны или жетоны, как удостоверения личности.

Орешников говорил, что это лучший способ опознания, по научному — идентификации. В эти медальоны, как их ещё называли солдаты — «смертники», помещался бумажный вкладыш с данными: фамилия, откуда родом, название Сельсовета и военкомата, где призывался. И ещё — к какой воинской части принадлежит. Медальоны должны были носить все солдаты и офицеры, но многие «смертники» не носили, так как суеверно считали — если выживут, то и без этого медальона, а заполнят — убьют!

Поэтому в капсулах медальонов мы находили иголки, нитки и спички. Из-за нехватки бумаги вкладыш часто шёл на самокрутки или вообще не заполнялся. А ещё медальоны пропускали воду, поэтому часто на вкладышах ничего нельзя было разобрать. То есть, солдат погибал и не оставлял о себе ничего. Поэтому мы иногда находили один читаемый медальон в среднем на 10—15 солдат! Выходило, что только один из 12-ти погибший опознавался, остальные пропавшие без вести. Это ужасная трагедия!

Поэтому наш лейтенант нам вдалбливал в сознание всю важность того, что мы делаем. Каждый найденный медальон, это не только судьба солдата. Если он опознан, то в похоронке сообщалось место захоронения, а родственники, потерявшие на войне кормильца, могли получить пенсию. Неопознанный солдат числился как пропавший без вести. Поэтому его родственники даже не знали — жив солдат или убит, кроме того, им пенсии не полагалось. И каково это было для родных и близких солдата?

А сколько числится в пропавших без вести, погибших при форсировании сотен рек и переправ, когда сверху бомбили с самолётов, а с берега расстреливали солдат из пушек и пулемётов? Мне об этом после войны внучок прочитал стихи нашего поэта и фронтовика Александра Твардовского про «Василия Тёркина».

Люди тёплые, живые

Шли на дно, на дно, на дно…

Кому память, кому слава,

Кому тёмная вода —

Ни приметы, ни следа.

Представляете? А за каждым солдатом стояла его судьба, судьба родных и малых детей, а мы их закапываем. Редко, но случались и светлые минуты. Когда мы работали в местах, где только прошли бои, то иногда находили среди мёртвых и живых солдат, которые после ранения были в шоке или без сознания, и их не подобрали санитары. Таких мы сразу везли в медсанбат.

Умом понимал, что кому-то и эту работу надо делать, а вот душа не принимала. Особенно когда приходилось буквально собирать по частям разорванные тела погибших солдат от взрыва снаряда или гранаты. Врагу не пожелаешь этого. А ведь у каждого из них были родители, жена, дети. А мы их закапываем, и оставались от них одни безымянные могилы, от чего было жутко.

Ещё у Орешникова была страшная книга, а называлась она, «Именной список трупов командиров и бойцов Красной Армии и гражданского населения, обнаруженных на полях сражения». Обычная амбарная книга, в которой в колхозах вели учёт надоев молока, сколько намолотили зерна, а мы в ней учитывали мёртвых! В этой книге указывалось: место и время захоронения, населённый пункт, номер могилы и её точное расположение. А ещё, количество погребённых, и установленные данные медальонов.

Могилы рыли по инструкции, но они не отличались от православного обычая, только зимой мёрзлую землю приходилось взрывать. Хоронили, как принято на Руси: насыпной холмик, а над могилой обязательно деревянная или каменная пирамидка. Там выжигался или записывался номер могилы. Погибших офицеров, от командира полка и выше, везли в тыловой район и там хоронили в деревянных гробах. Вот и всё о похоронах.

Иногда за день хоронили до ста погибших. Солдат-одиночек по два-три хоронили в воронках или рыли для них могилы. Где шли ожесточённые бои, всегда было много погибших, поэтому их хоронили в братских могилах. Отрывали большие траншеи, туда и свозили всех погибших. С братскими могилами была одна особенность — где прошла война, хоронить убитых должны были Сельсоветы. Только в освобождённых деревнях тогда остались одни женщины, старики да дети, причём им самим нужна была помощь. Поэтому хоронить убитых приходилось нам, а каждую братскую могилу сдавали по акту представителю Сельсовета.

Места расположения братских могил Орешников помечал на топографической карте, потом всё это передавал начальнику санслужбы при дивизионном враче. Правда редко, но случалось, что братские могилы оказывались безымянными. В это даже трудно поверить, — солдаты погибли в бою, защищая Родину, и все они безымянные! В дивизии его за это ругали, так как считали, что мы плохо ищем вкладыши жетонов, хотя ругать надо было тех, кто давал эти жетоны и инструктировал солдат и офицеров.

Вроде бы мы не участвовали в боях, но наша работа была не такой уж и безопасной. За время, когда мы с Витькой работали в похоронной команде, потеряли пять человек, каждого пятого. Обычно раненых подбирали санитары медсанбата. Им помогали сами раненые или их товарищи говорили санитарам где мины, и как безопасней вынести раненых с поля боя. Там земля была начинена смертью, поэтому после войны её долго не пахали.

И ещё, о чём редко говорят — нам приходилось хоронить и трупы немцев. Во время ихнего наступления захоронения своих солдат проводили похоронные команды немцев, а во время нашего наступления, кроме наших солдат, уже нам приходилось хоронить трупы фашистов. Всё потому, что могли возникнуть эпидемии болезней, и всё-таки это люди, даже если и были извергами.

Хотя я работал вместе со всеми, но очень часто по приказу лейтенанта выезжал с Витькой в тыл нашего полка по делам нашей команды. Сколько мы с ним не работали в «похоронщиках», но работа была не по душе. Выходило, что когда согласились идти к Орешникову в его «особую команду», сами же себе отломили дорогу назад, к обычной службе. Думали это до конца войны.

Только однажды в траншее, среди убитых солдат мы нашли ещё живого капитана. Он находился в критическом состоянии, так как помимо ранений, у него было переохлаждение. Орешников срочно отправил Витьку и меня с ним в госпиталь, который находился в райцентре, а до него вёрст сорок. Сдали мы медикам капитана-везунчика, а майор медицинской службы просит нас:

— Поскольку вы из похоронной команды, то помогите нам. Двое суток не можем похоронить умерших в госпитале, транспорта нет, все машины в разгоне. Я за это отблагодарю спиртом.

— Товарищ майор, — говорит Витька, — мы бы рады, но должны к 17—00 явиться к себе. У вас же «санитарка» стоит без дела.

— Она неисправная, неделю стоит на ремонте.

— Разрешите мне посмотреть, может, я чем-то могу помочь.

— Что ж, посмотрите, только наш шофёр не смог, он заказал какие-то запчасти в дивизионную автомастерскую, вот и ждём. Водитель временно сейчас помогает нашим санитарам.

Витька засучил рукава, поднял капот «санитарки» и минут пять там ковырялся. Потом говорит майору, что машина в полной исправе, только надо заменить какой-то трамблёр. Достал из-за спинки сидения своего ЗИСа какую-то железяку с проводками, и опять усунулся под капот. Через время зовёт меня:

— Фёдор Васильевич, покрути рукоятку, — а сам в кабину.

Я только раз и крутанул её, и «санитарка» ожила, зафыркала.

Майор-медик очень удивился и плеснул Витке полстакана спирта и записал наши координаты. Через два дня лейтенанту Орешникову от дивизионного врача приходит приказ — откомандировать рядового Тухачевского в распоряжение госпиталя, а взамен прислали нам шофёра с «санитарки». Через время опять приказ — откомандировать старшину Кожевникова в распоряжение этого госпиталя. Я сразу догадался — Витькина работа.

В медсанбате было спокойнее, да и посытнее. Витька работал на «санитарке» а я у него был на подхвате — погрузить, разгрузить. Прошло полгода. Госпиталь хотя и был в тылу, но всегда кочевал вслед за фронтом — требовала обстановка. Санитарить было легче, чем хоронить, но мне не поглянулось. Всё не мог привыкнуть к страданиям и смерти. Человек надеется: его потрошат, отрезают руки-ноги, а выживают не все. Зачем только эти страдания принимал, чтобы умереть? Сколько времени прошло, а без содрогания не могу вспоминать, что приходилось выносить из операционной.

Но однажды пришло пополнение новых автомобилей, укомплектованных опытными шоферами. Нашу «санитарку» списали, а нас с Витькой передали в распоряжение штаба полка, а оттуда направили к сапёрам. Вот там мы задержались надолго.

Витька хоть и был забулдыга, зато друг настоящий. И уважительный. Я на какие-то пять лет старше его, а он как привык, так меня всё время и навеличивал. При всех, я «товарищ старшина», а один на один — Фёдор Васильевич. Сам хоть не Иван Поддубный, а завсегда лез в драку, если меня из-за веры в Господа нашего, кто-то поднимал на смех. «Не тронь, — орёт, сам аж трусится, — это такой человек, что ты ему и в подмётки не годишься!»

Чудной был, но главное, не лез в душу, только раз и спросил:

— Фёдор Васильевич, при всём уважении к вашей вере в Бога, хочу спросить. Как же ты смог пересилить себя и принять грех на душу — укокошил фрица, когда он меня в грудь автоматом пихал? Я тогда так испугался, что думал всё, — мне конец.

— Если честно, я и сам не знаю. А Бог, он милостив, он простит. Ты и меня пойми: тут брата Ваню у меня на глазах убили, и ещё твою христианскую душу мытарят автоматом. Ну, вот и не сдюжил. Как это случилось, даже сейчас сказать не умею. Но ты не поверишь, я тогда сам здорово напужался, и тогда как кто со стороны руководил мной и тем злосчастным поленом.

— За что я тебя и люблю, — говорит он, — так это за то, что ты в герои не лезешь. Простой, как телёнок, но друг настоящий.

И всё. Больше мы об этом ни разу не говорили.

А тут, хоть верьте, хоть нет, но на войне бывает всякое — опять свела нас судьба с Берестовым. Его мы не искали, а вот надо же, встретились. Теперь он был уже полковником, но так же заведовал интендантством и отвечал за обеспечение дивизии. Меня он не узнал бы, но это всё Витька. Да и как нас признать?

Мы тогда как муравьи таскали и тесали топорами брёвна. Торопились пустить переправу через какую-то капризную речонку, уже и не помню её названия. Пот в три ручья, разогнуться некогда, шутка ли, на берегу пробка. Танки, тягачи, пушки, грузовики… Пехота матом кроет: «Шевелитесь, щучьи дети! Налетят бомбардировщики, ведь из-за вас сгинем!» Всё правильно, кругом болото, куда ни сунься — топь. Среди этого скопища ждут и легковушки с охраной, а пассажиры в них с большими звёздами на погонах. И тоже с опаской на небо поглядывают. Торопят.

Вдруг чую, Витька пихает в бок.

— Товарищ старшина, а ведь я, кажись, углядел знакомца. Да ещё какого! Это судьба, а ещё уже целый полковник, получается.

— Какой ещё знакомец? Какой полковник?

А он швырнул окурок, на гимнастёрке складки под ремнём согнал за спину, усишки растопырил и на берег. Да прямиком к одной «Эмке». Вижу, охрана его тормозит: «Куда прёшь?» Только он своё обычное: «Рядовой Тухачевский, разрешите…», как его сбили с ног, заломили руки и уже обыскивают. Но тут бывший наш подполковник Берестов услышал знакомую фамилию.

— Стойте, — кричит, — это ты, Тухачевский? Живой? Куда же вы к чёрту тогда запропастились с пекарней? За это и под трибунал недолго загреметь. Кстати, — где человек божий, Кожевников?

— Старшина Кожевников вон в болоте, как леший топором махает. А вот из-за пекарни, товарищ полковник, вы правы, нас тогда чуть не расстреляли, — и всё ему подробно рассказал.

Вытащил нас Берестов из болота, опять попали на пекарню. Как сейчас помню, за неделю отбросили немцев километров на полтораста. Вроде хорошо, но дело было по весне, тут распутица. Лёд на реках тронулся, зарядили дожди. Нашу пекарню перебросили ближе к линии фронта. Повторюсь, — такое бывает только на фронте, — попадаем мы в аккурат, куда бы вы думали? В тот же городишко Залесовск, где стояли перед войной. Нашу пекарню мы только чуть подшаманили и на ней стали опять работать.

Два-три дня проработали и всё — кончилась мука. Тылы растянулись, отстали. Сапёры и переправы навели, но места кругом болотистые, а грязища такая непролазная, что тягачи вязнут. Тут ещё ни раньше, ни позже прибыл член Военного совета из ставки Верховного. Побывал он в войсках, на передовой, потом собрал совещание, каждый получил нагоняй, нашему полковнику приказ.

— Накормить солдат! А как, это уж ваша забота, для того и существует интендантская служба. Солдаты сидят в землянках, окопах в мокроте и в холоде, да ещё голодные! Это вам не сорок первый год! За невыполнение приказа пойдёте под трибунал!

Приходит Берестов к нам на пекарню. Садится, закуривает. Видать, здорово его допекла забота, стал рассуждать вслух.

— Махорка есть, консервов и крупы, хоть и мало, но на несколько дней хватит, а вот с хлебом совсем беда. Плохи наши дела. Вроде и не виноват, а отвечать придётся. Всё правильно. Ты, человек божий, потом хоть помолись за помин моей души, — говорит он вроде и шутейно, а у самого глаза серьёзные.

И тут меня как осенило сверху.

— Товарищ полковник, всё обойдётся. Мы постараемся.

Пожал он плечами и говорит: «Что ж, постарайся», и ушёл.

Я беру Витьку, ещё двух солдат из хозвзвода и к озеру. На лодке добрались до места, где в начале войны утопили муку, шарим шестами — есть! Витька не верит, что будет толк, а я ему своё:

— Ты курсы мастеров-хлебопёков проходил? Свойства ржаной муки знаешь? Нет? Тогда сопи в две норки. Давай спробуем.

Спирт с собой, охотники нашлись. Выволокли мы пять мешков в лодку и к берегу. Мешки осклизлые, тиной взялись. Обмыли их. Я перекрестился, а потом ножом повдоль полосанул, развернул как золотое руно, и сам оторопел. Верите ли, мука всего на палец взялась тестом, даже не затхлая. Там на дне били холодные ключи, вот она при одной температуре была как в холодильнике.

Ну, тут и началось! Беру ещё людей, из плах сколотили мостки к мешкам в воде, и пошло-поехало. Запыхтела опара, задымила труба, загромыхали хлебные формы. Всю ночь мы, как черти, без сна и отдыха. Шутка ли, дивизия без хлеба. Утром снова дождь шпарит, слякотно, сыро, неуютно, а у меня на душе ясно и как соловьи поют. Завернул в полотенце пять буханок и бегом в штаб дивизии. Он располагался в здании сгоревшей школы, у которой уцелело лишь одно крыло. Только сунулся, да не тут-то было, у дверей стоят особисты и близко не подпускают. Я обращаюсь к старшему по званию.

— Товарищ капитан, мне срочно нужен полковник Берестов. Хлеб надо отправлять по ротам, а на чём и как, — указаний нет.

— Какой ещё хлеб? Ты чего мелишь? — удивляется капитан, — с твоим полковником сейчас сам член Военного совета разбирается из-за этого хлеба. Не миновать ему трибунала.

— Какого трибунала? Как нет хлеба? Всем хватит, вот прошу передать, — и сую ему полотенце с горячими булками.

— А ты сам-то кто будешь?

— Старшина Кожевников, командир отделения пекарни. Прошу срочно доложить.

Он скрылся за дверью, потом вылетает и говорит:

— Ну-ка, старшина, — заходи.

Захожу. Вижу, на столе лежат мои пять буханок хлеба, вокруг офицеры и среди них один такой матёрый, седой, с генеральскими погонами. И главное, что строжится над моим полковником Берестовым, тычет пальцем в хлеб и ещё ёрничает:

— Вы что же полковник, как Иисус Христос пятью хлебами собираетесь дивизию накормить?!

Тут я не растерялся (война и меня обкатала), нахально шагаю прямиком к генералу. Сам хоть и в белом халате, зато в пилотке. Руку к виску и говорю: «Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу полковнику Берестову по срочному делу».

Генерал недовольно на меня посмотрел, вроде я ему аппетит перебил поругаться вволю, но всё по Уставу, потому только и буркнул: «Обращайтесь». А я тут совсем обнаглел и генерала поддел под рёбрышко, прости меня Господи, гордыня одолела.

— Товарищ полковник, накормим пятью хлебами дивизию. Та мука, что утопла, — уже на пекарне. Правда, часть её попортилась, но тонн пятнадцать-двадцать наберётся. Мука отличная и за ночь уже выпекли около пяти тонн. Выпечка хлеба идёт по графику. Прошу дать указание, как по грязи его доставить по ротам?

У полковника брови домиком, сам аж в плечах подался.

— Неужели это хлеб из той муки? Да не может быть!

— Так точно. Только пришлось канистру спирта стравить на сугрев. До подвоза муки теперь с божьей помощью перебьёмся.

Генерал никак не поймёт, что это за мука, как это она «утопла», и причём тут спирт с «сугревом?» Но чувствует, что дело с хлебом поправилось, требует объяснить ситуацию. Наш полковник стал оговорить про сорок первый год, про ржаную муку, что мы утопили, и про меня. Конечно, упомянул про полено и даже про фляжку с хмелевой закваской, что пробило осколком. Генерал поворачивается ко мне. Ну, думаю, теперь держись Федя. Это тебе не Витька Тухачевский, нашёл с кем шутковать, с этими пятью хлебами. Пронеси Господи! А он ко мне с добром:

— Да ты, старшина — герой! Вот уж никогда бы не подумал, что даже на пекарне, повторюсь — на пекарне можно совершить подвиг. Вот именно, подвиг. Как хотите, но за такие дела он заслужил награду. И не меньше, как орден Красной Звезды. Мне бы тут промолчать, а меня, как кто за язык тянет.

— Извините, товарищ генерал, но накормить людей хлебом, это не геройство. Просто это христианское дело, и получать за это награду — большой грех. Ещё раз прошу меня извинить.

У генерала это был первый случай, когда отказывались от ордена, он даже растерялся. Мой Берестов давай ему пояснять, что я верующий, мне нельзя брать в руки оружие, а на ордене Красной Звезды, как раз солдат с винтовкой. Просит меня извинить, это я не из гордости, а просто меня после войны с этим орденом домой не пустят. Генерал ещё больше удивился.

— Это надо же! В таком пекле, и чтоб веру соблюсти, и совесть не испоганить. Да ещё таким хозяйственным и полезным солдатом быть для армии! Вообще, старшина, я не пойму одного, — чем поленом фашистов убивать, винтовкой-то сподручнее?

— Виноват, товарищ генерал, — а больше на ум ничего путного не приходит, стою и только моргаю, как филин.

— Да. Здесь надо подумать, — говорит генерал.

Вдруг снимает с руки часы и при всех, сам их мне надевает.

— Носи, старшина. И впредь так же верно служи Родине и своему убеждению, если уж так твёрд в православной вере.

Тут полковник Берестов стал хлеб ломать, все пробуют и руками разводят. Только представьте — едят хлеб из муки сорок первого года, что в воде пролежала почти три года!

Вот, собственно, и всё о войне.

***

— Нет, не всё, — говорит дотошный зять Бережковой, — ответь, Фёдор Васильевич, а почему ты понёс в штаб пять булок хлеба. Не три и не шесть? Это что, специально?

— Тут ты прав. Наш Иисус Христос действительно накормил голодных пятью хлебами, так в Святом Писании сказано. Если ты не твёрд в вере, или я тебя не убедил, то могу ещё доходчивее растолковать. Но это уже будет мирская притча. Слушай.

Один христианин постоянно покупал у торговца пять хлебов. Однажды продавец спросил его:

— Почему ты всегда берёшь пять хлебов?

На что тот ответил:

— Два хлеба — я отдаю за долг, два других — сам даю в долг, а один съедаем с женой своей.

— Как это? — не понял тот, — отдаю долг, и тут же даю в долг?

— Всё просто. Два хлеба — отдаю нашим старикам-родителям, как долг, за то, что кормили нас в малолетстве, два отдаю детям, чтобы они кормили нас в старости, а один беру себе со старухой.

Выбирай любой ответ на свой вопрос, любой правильный.

— Да нет. Тут всё ясно, как на ладони. А что было потом?

А потом мы с Витькой разыскали Ермолая Дмитриевича. Старик сдержал слово, схоронили Ваню на городском кладбище. Сходили мы туда, привели могилку в порядок, даже пришлось заменить крест, так как во время войны всё делали на скорую руку, в общем получилось как положено по нашей вере. Простились с ним. Взял я с могилки горсть белорусской землицы в память родным. Это всё, что от него осталось. Светлая память тебе, брат. Ты был лучше нас и совершил свой тихий, мирской подвиг. Заступился за самое дорогое и святое на свете, за хлеб наш, насущный.

Я так и дослужил в пекарях до конца войны, хотя ничего героического и не делал. Потом уже в конце сорок пятого, наш год демобилизовали. Но член Военного совета про меня не забыл, вспомнил, что есть ордена и без винтовки, и меня «нашла награда» — орден Красного Знамени и я им дорожу. Дорожу как памятью о том страшном времени. Вот этот орден Отечественной войны, мне вручили уже позже, к 50-летию Победы. Дорожу и часами. На работе ребята шутили: «Федор Васильевич, сколько времени на твоих, генеральских?» Я не обижался.

Как вернулся с фронта, так сразу пошёл работать на хлебозавод. До самой пенсии и доработал. Витька Тухачевский живёт в Омске, сейчас тоже на пенсии. Два раза приезжал ко мне, и я у него был, ездил с внуком. На вокзале встречаемся, как родные обнимаемся и плачем. О войне вспоминали и говорили редко, так как она в душе у каждого как заноза. Потому память старались не бередить. Так уж распорядилась сама судьба, что нам за войну пришлось горюшка хлебнуть из первого ковшика. Через край.

Грех свой, за смертоубийство, я замолил раскаянием, а так всё время пёк людям хлеб, а хлеб это — жизнь. Те же семь лет, что пёк его для людей военных, это не грех, ведь они обороняли нашу землю русскую от супостата, и Бог за это меня простил».

УТРЕННИЙ ГОСТЬ

Рано утром, где-то около восьми, раздался звонок. Вероника нехотя встала, накинула на себя халат и пошла к двери. Сама думает, кого это черти принесли в такую рань, да ещё в субботу? Посмотрела в дверной глазок: перед дверью стоял незнакомый мужчина с букетом цветов и «дипломатом». На друзей мужа не похож. Что ему надо в такую рань, может, ошибся квартирой?

— Что вам нужно? — спросила с раздражением.

— Извините великодушно, я ищу своего фронтового друга, старшину Иванова Сергея Васильевича. Мы с ним вместе воевали в «Афгане». Он здесь живёт?

— Вы что-то путаете. Иванов Сергей Васильевич действительно проживает здесь, а про «Афган» я слышу в первый раз.

— Ничего я не путаю. Скажите, вас звать Вера?

— Нет, ни Вера, а Вероника.

— Ну, это детали, муж вас всегда называл Верой-Вероникой. У вас ещё есть дочка Наташа. Так?

— Допустим, так. Вам-то что от нас надо?

— Я собственно, только хотел встретиться со своим старшиной. Если вам не трудно, может, впустите меня, а то как-то неудобно общаться через дверь. Не бойтесь, я не из разбойников.

Щёлкнул замок, гость вошёл в квартиру.

— Это вам, — протянул букет хозяйке, — и ещё, здравствуйте.

Вероника плотнее запахнула полы халата, взяла цветы, буркнула дежурное «спасибо» и пошла ставить в вазу. Говорит:

— Странный у нас какой-то разговор получается. Хозяин после вчерашнего какого-то праздника дрыхнет и его без толку беспокоить, а мы тут с вами упражняемся в любезностях.

В это время открылась дверь и в зал вошла заспанная девчушка лет двенадцати, не больше.

— А это, насколько я догадываюсь, сама Наташа нарисовалась. Здравствуй, девочка. Я фронтовой товарищ твоего папы, а зовут меня дядя Фёдор.

— Ага. Дядя Фёдор из Простоквашино, а фамилия ваша, конечно же — Печкин? — сострила девчушка. — Если это вы вчера гуляли с папой и пришли опохмеляться, то зря. Папка после вчерашней какой-то юбилейной встречи с товарищами отдыхает.

— Девочка, а почему ты такая сердитая. Может, плохо спала?

— С чего ей радоваться? — поддержала дочь Вероника. — Из английской школы её турнули, а ещё выставили из гимнастики. И всё благодаря вашему боевому товарищу, который оказался финансово недееспособным. Если вы рассчитывали на радушный приём, — навряд ли получится. И на цветы зря потратились.

Гость оторопел.

— Я не совсем понимаю, что у вас тут происходит. Могу я поговорить с самим Сергеем Васильевичем?

— Поговорить-то оно можно, но только не сейчас. К тому же ваш боевой товарищ третий месяц как безработный и сидит на шее своей жены, учителя младших классов. А за цветы спасибо, честное слово. Мне уже лет пять таких никто не дарил. Так что вам лучше прийти в другой раз, уважаемый однополчанин.

— Это вы зря так, Вероника. Если есть проблемы, то их надо решать. Не под силу одному, то должны помогать друзья. Иди сюда, сердитая девочка Наталья Сергеевна, давай пошепчемся.

Наташа нехотя подошла.

— Ну, и чё?

— Ох, и манеры у нашей молодёжи, а ведь твоя мама педагог. Не сердись, это я так, к слову. Ты лучше скажи, сколько у тебя на счётчике значится за гимнастику и этот противный áглицкий?

— Я точно не знаю, этой арифметикой занимаются родители, но в общей сложности уже перевалило за тысячу рэ.

— Мама родная! — Изумился гость. — И у вас из-за этого пустяка сразу изжога?

Тут же щёлкнул замками «дипломата», немного поколдовал, пошуршал бумажками, потом говорит:

— Вот тебе, сердитая Наталья Сергеевна, денежки, и скорее погаси свой долг. А вот это ещё заодно отдай своим жадным наставникам. Тут хватит сразу оплатить за два года вперёд. Тебе всё понятно, что сказал дядя Фёдор из Простоквашино?

Но тут вмешалась Вероника.

— Извините, уважаемый. Возможно вы и богатенький Буратино, но мы такие подарки от незнакомого человека принять не можем. Вы на меня только не обижайтесь.

— Это ещё почему? Разве девочке не следует учиться?

— Учиться надо, но мы эти проблемы должны решить сами. Возможно, вы ограбили банк, а теперь нас одариваете. Только вот вопрос, — не придут ли потом к нам дяденьки в милицейских фуражках, и не начнут ли задавать вопросы?

— Уважаемая Вероника. Насчёт банка вы попали в самую точку. Можете мне и не верить, но я действительно из банка, — и подаёт ей визитку, а там затейливыми вензелями золотом прописано: «Шаманов Фёдор Павлович. Заместитель исполняющего директора Сибирского регионального отделения зернобанка».

— Не знаю, что и думать, — говорит Вероника, — если вы и в самом деле друг мужа, то проходите и садитесь. Разносолов у нас нет, но чаем напоим, вы наверно с дороги. но как вы уже наверно догадались, спиртного в доме давно уже нет. Уж извините.

— Вот это пошёл другой разговор. Кстати, если у моего старшины сейчас форс-мажор в финансовых вопросах, то вам бы следовало знать, его беда — моя беда. И на то веские причины.

Сам между делом достал из «дипломата» какой-то фирменный бланк и заполнил его. Подал Веронике.

— На первое время возьмите этот вексель и в любом банке можете его обналичить. Хоть сейчас. И только без всяких сантиментов. Дело в том, что ваш муж, а мой старшина под Кандагаром спас мне жизнь, а потому я перед ним в неоплатном долгу. Согласитесь, жизнь стоит дороже этих паршивых бумажек, тем более, что тут какие-то копейки. А если вам неловко брать деньги от меня, возьмите в долг — разбогатеете и отдадите. Даже можете дать расписку, это уже для вас документ, а не милостыня.

Вероника прочитала в векселе вписанное чернилами в графу «сумма прописью» — двести тысяч рублей, грустно усмехнулась.

— Спасибо, добрый человек, только вы действительно ошиблись. Конечно, заполучить такую сумму для нас соблазн не малый, тем более, что мы сейчас бедствуем. Но это большой грех перед вами, а ещё больше перед вашим старшиной. Мой муж никогда не был в Афганистане. Вы ошиблись.

— Он что, вообще не служил в армии?

— Служил, как и положено, но только не рядовым и не старшиной, а после института два года в звании лейтенанта. И служил в Средней Азии, при штабе дивизии. Он в Москве окончил факультет востоковедения МГИМО, а потому был переводчиком.

— Как же так? — Растерялся гость. — Я же специально приехал в ваш город. Я звонил и в ваше справочном бюро, мне дали этот адрес, ведь всё сходится… тут что-то не так… не может быть…

— Вы не переживайте. Если ваш сослуживец действительно из нашего города, то его можно легко найти, стоит только позвонить в Совет ветеранов-«афганцев».

Через «09» узнали номер, но сколько не звонили в этот Совет, ни один телефон не отвечал — суббота, нерабочий день. Тогда решили искать по телефонному справочнику, тем более, что телефоны сейчас почти в каждой квартире.

Но это оказалось не просто, — в городе было очень много Ивановых, которые имели телефоны. Вероника начала всех обзванивать и уточнять только одно: знают ли они что-то про Сергея Васильевича, воевавшего в 1988 году в Афгане. Обзванивала долго и только с десятого раза раза по телефону об «Иванове-афганце» ответили утвердительно. Говорила женщина.

— Да, знаю. Серёжа мой племянник. Он действительно служил в Афганистане, был старшиной. Но только он там погиб.

— Погиб? Вы ничего не путаете?

— Рада бы спутать, только вернулся он в цинковом гробу, военкомат даже запретил гроб вскрывать. Видать большая беда с ним приключилась, если даже родной матери увидеть сыночка напоследок не позволили.

— Вы знаете, когда он погиб?

— Как же мне не знать — в августе, за год перед выводом оттуда наших войск.

— А что потом?

— Похоронить-то мы Серёжу похоронили, даже с почестями, с салютом. Только беда одна не ходит. Мать его, моя старшая сестра Глаша, не смогла пережить такое горе. У неё и до этого пошаливало сердце, а тут такая беда. Её на пятый день похоронили рядышком с сыном, который погиб неизвестно где, и непонятно за что. Он же у неё был единственный ребёнок.

— Как же так, — растерялся банкир Шаманов, — выходит он меня тогда вытащил из горящего танка и «вертушкой» отправил из этого проклятого ущелья, а самого там с ребятами душманы положили… Ну, как же так? Это я должен был погибнуть, горел в танке, все думали, что уже не жилец. И вот я целый и здоровый, а старшины с пацанами нет… Несправедливо это… Ведь я толком его и не знал, познакомились мы перед заданием, наш экипаж был в составе конвоя…

— Успокойтесь. Вы же взрослый человек и должны понимать, что в этой жизни всякое бывает. Тем более на войне.

— Да всё я понимаю, только одного себе простить не могу — почему после госпиталя и демобилизации не удосужился узнать о судьбе ребят? Почему так долго тянул? Вы не поверите, я же специально подгадал к 28 августа, день в день, чтобы отпраздновать юбилейную встречу, а выходит, угодил на поминки…

Потом Шаманов долго сидел неподвижно на ступеньках третьего этажа и всё никак не мог прийти в себя. Через время Вероника отправила Наташку посмотреть, что там с их гостем. Та приходит, говорит: «Мам, он сидит и плачет».

— Как плачет? Такой здоровый дядя, был на войне и плачет?

— Нет. Он не специально плачет. Сидит и сам с собой разговаривает, а слёзы это так, они сами текут.

Вздохнула Вероника и пошла будить мужа. Еле-еле его растормошила и стала рассказывать: пришёл какой-то мужик, ищет сослуживца, своего старшину. Ещё сказала, что помогла ему по справочнику найти его родню. Погиб его старшина в Афганистане. Сейчас сидит на лестнице, сам с собой разговаривает. Плачет.

— Это вполне понятно, — говорит муж, — человек искал однополчанина, вместе воевали, ходили под смертью — святое дело. Кстати, он хотя бы фамилию свою назвал?

— Нет, не говорил. Дал мне визитку. Вот какой-то Шаманов Фёдор, отчество сейчас посмотрю.

И тут случилось неожиданное. Мужа с кровати как пружиной подбросило. Поспешно надел брюки и как был без майки, босиком кинулся к двери, Вероника за ним. Тот распахнул дверь и закричал во весь голос: «Шаман! Федька!..»

Когда Вероника с Наташкой выбежали на лестничную площадку, то увидели, что они стоят обнявшись, а плечи у них судорожно вздрагивают. Плакали ребята… От непонятного предчувствия и догадки заревела и Вероника, а за ней и Наташка.

***

Гость уехал на третий день. Человек он был искренний и добрый, потому с ним все проблемы как-то сами собой разрешились. Уладилось и с работой Сергея Васильевича.

Понятное дело, в размеренной жизни супругов Ивановых открылись новые обстоятельства, а потому было непростое объяснение. Для Вероники не ясно было многое. Но поняла, что два ордена у него не за отличную службу в тылу при штабе дивизии. Это точно. Да и эти рубцы со шрамами на теле он получил не при аварии на учениях, как говорил. И потом — как мог офицер вместо Средней Азии оказаться в Афганистане, да ещё старшиной? Почему письма ей шли не из Афганистана, а из Средней Азии?

И уж совсем непонятно, почему всё так засекречено, если уже давно нет Советского Союза, которому он давал присягу и подписку о неразглашении военной тайны по «ограниченному контингенту» советских войск в Афганистане. Сергею Васильевичу всё же пришлось кое-что пояснить, о чём та уже догадалась.

Объяснял он сбивчиво, нервничал и как оправдывался. Рассказал, что в «Афгане» часто был в командировках, и всегда по спецзаданиям особой важности. Иногда попадал в такие ситуации, что приходилось быть не только переводчиком. Эти его ранения, конечно же, оттуда. Первый раз отлежался в военном госпитале Душанбе, а второй раз было посерьёзнее — раненых самолётом сразу доставили в Москву в институт военной хирургии. Писать об этом не мог. Подлечат, а тут опять командировка.

За год-два перед выводом наших войск из Афганистана, там шли кровопролитные бои с оппозицией «Талибан». Переводчики гибли часто, за ними специально охотились. А со «старшиной» оказалось вообще всё просто — чтобы не стать мишенью снайперов. За убитого советского офицера душманам платили больше, поэтому снайперы специально выслеживали их среди солдат. Это для них был заработок на крови. Как для кого-то и сама война.

— А как ты спас Шаманова?

— Это не я его спас, это он под Кандагаром спас всю нашу группу. Когда напоролись на засаду, то из конвоя уцелел только танк Фёдора. Он был командиром экипажа и с перебитой гусеницей всё же сумел укрыться за выступом скалы. На одних траках вместо левой гусеницы сумел заползти в укрытие. Как они в кромешном аду огнём из пулемёта и орудия смогли отбить атаку и продержаться до подхода подкрепления, я понять не могу.

Когда подоспели вызванные по рации два вертолёта с реактивными снарядами, поняли — отбились, всё обошлось. Но какой ценой! Раненых и убитых почти половина личного состава. Пока шла погрузка раненых, мне чудом удалось вытащить из горящего танка полуживого Фёдора, и то через нижний люк. Его ребят спасти не удалось — сгорели заживо. Вначале вывезли раненых, потом уже дошла очередь и до убитых. На базе медики провели индитефикацию, оформили документы, затем отправили на родину.

Всё шло по накатанной дорожке. А началось с 1979 года, когда Политбюро партии и правительство страны решили ввести в Афганистан «ограниченный контингент» советских войск. Всем объясняли, что это решение необходимость — если не мы поможем, помогут американцы. Учитывая, что Афганистан наш сосед, а иметь под боком ещё одну военную базу США допустить было нельзя. Вроде бы всё логично, только никто не знал, с чем там придётся столкнутся, и во что это нам обойдётся.

Вместо того, чтобы афганцам самим решать свои проблемы, мы, а затем и американцы навязали им военную помощь. В итоге, вот уже более тридцати лет там продолжается гражданская война. Именно Афганистан, как горячая точка, впервые дал миру название многих жутких и непонятных терминов, таких как: «Чёрный тюльпан», «Груз 200» и «Груз 300». Впоследствии и в других горячих точках стали употреблять эти печальные термины.

Когда вводили «ограниченный контингент», то понимали, что будут огромные потери в живой силе, а проще — убитые, которых необходимо доставлять на родину. Поэтому в Узбекистане одному предприятию вместо табуреток и солдатских кушеток поручили делать гробы, и это предприятие назвали — «Чёрный тюльпан». Так как самолёты АН-12 эти пустые гробы доставляли в Афганистан, а оттуда в них везли в Союз убитых солдат, то и к этим самолётам «приклеилось» название — «Чёрный тюльпан».

«Груз 200» — означал убитые (условный вес тела и вес деревянного ящика и цинкового гроба). Каждого погибшего солдата обязательно сопровождал офицер. «Груз 300» — вес раненого на носилках (каждого на родину в пути сопровождали два санитара).

Чтобы не будоражить общественность, гроб никто не видел, только большой продолговатый ящик, а что там, цинковый гроб или что другое — неизвестно. А между тем «Чёрным тюльпаном» из Афганистана на кладбища всего Союза было доставил около пятнадцати тысяч убитых солдат. Конечно, были почести: оркестр, салют и прощальные речи. Но родным было непонятно — как в мирное время солдат из армии везут в цинковых гробах?..

***

Вот и всё о войне.

А с трудоустройством вообще всё решилось просто. Сергей Васильевич в силу привычки оббивал пороги институтов, чтобы обязательно попасть на факультет «иняза». Вместо этого однополчанин напомнил ему изречение древних: «Либо найди дорогу, либо проложи её сам». Предложил плюнуть на преподавание и устроиться переводчиком в фирму «Караван», которая вела свой бизнес со странами Востока. Эта «своя дорога» для Сергея Васильевича было непривычной, уже хотел отказаться. Но после того, как узнал, сколько там платят, — сразу же согласился.

Ещё жена спросила:

— Как могло случиться такое странное совпадение, что фамилия, имя и даже отчество погибшего старшины, которого нашли по телефону, совпали? Причём воевал с ним в Афганистане в одно и тоже время. — И ей доходчиво объяснили:

— Чему тут удивляться, да мало ли Ивановых на Руси? На них, да ещё Петровых и Сидоровых вся Россия-матушка держалась, держится, и будет держаться.

— Вот именно — Россия, которую должны защищать. — Говорит Вероника, — А что мы тогда забыли в этом Афганистане? За что положили эти пятнадцать тысяч пацанов? За что у тебя шрамы, а ты Фёдор, горел в танке?

Права, ты Виктория. Если бы это был только один Афганистан, а то ещё были Корея, Ангола, Вьетнам и дальше по списку.

Что ответить? Молчали, как будто в этом были виноваты.

Перед отъездом они с Фёдором созвонились и встретились с роднёй погибшего однополчанина и однофамильца старшины Иванова Сергея Васильевича. Даже побывали на его могиле. По русскому обычаю помянули, и потом долго стояли молча.

ЧЕСТЬ ИМЕЮ!

(О ВЕЛИКОМ И МОГУЧЕМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ)

1

Среди вредных привычек, таких, как курение, пьянство, карты и прелюбодеяние, самая нелепая — это сквернословие. И что интересно, в русском языке всего 33 буквы, из которых можно скомбинировать бесконечное количество слов, но только у одного хватает ума изгадить стенку сортира или забор, другой из них же складывает такое, что бередит душу. Помните у Пушкина?

Я помню чудное мгновенье —

Передо мной явилась ты…

Бороться со сквернословием начали ещё со времён Ивана Грозного. Был даже указ, где говорилось: «… и тех людишек, кои зело поганят язык своей скверною и богохульствуют аки псы смердящие, повелеваю всем воеводам, оных нещадно пороть кнутами и бить батогами прилюдно на площадях…»

И пороли, и били, и всё без успеха. Учёные по этому поводу говорят, что это наша национальная особенность. Если верить им, то тут дело в том, что при любом режиме ьольшое количество граждан государства российского, так или иначе, были в кабале крепостными, а ещё в острогах, тюрьмах ссылках и поселениях. Крепостные и жители городских окраин были безграмотные и бесправны. Вот там-то в течение столетий и сформировался свой народный разговорный язык, далёкий от изящного (штиля) стиля.

Рафинированный же язык русской интеллигенции и чиновников был и сейчас существует как бы условно-обособленно. Мы говорим на двух русских языках, один — для протокола, другой — для бытового употребления: в гараже, на стройке, у пивного ларька, в бане, не говоря уже о местах не столь отдалённых. К тому же, из этих мест ежегодно возвращается до 300 тысяч человек, которые и подпитывают наш разговорный народный язык.

Конечно, сквернословие — это плохо, но нет худа без добра. Говорят, что когда человечество научилось материться, то войны и мордобой сократились. Соберутся мужики или бабы, погрозят друг другу, поматерятся, отведут душеньку и разойдутся миром.

Мы первыми в мире были по балету, космосу и… мату. Такого словарного запаса выражений как у нас, нет ни у кого. Взять тех же американцев, у которых самое страшное ругательство: «Надеру тебе задницу!» Согласитесь, это убого, то ли дело — наш могучий язык с уникальным запасом выражений на все случаи жизни, для любой категории общества.

Как матерятся сейчас, вы знаете, а о том, как это было в старину, можно судить по тому, как писали запорожцы турецкому султану, и это не выдумка. Их письмо можно прочитать и сейчас в подлиннике, оно находится в Историческом музее столицы. Только вот у стенда с письмом долго задерживаться не дают, уж слишком крепко и солёно выражались казачки.

Прискорбно, что сквернословие особо прижилось у служивых людей. Даже когда стрельцы пороли людишек «… аки псы смердящих», сами от усердия страшно матерились. Царские офицеры были из благородных людей и между собой соблюдали определённые условности. Неосторожно сказанное грубое слово, тем более матерное, вело к суду офицерской чести или дуэли. Отказ от сатисфакции, «удовлетворения» суда чести или дуэли, считалось позором и ставило крест на военной карьере.

Сейчас офицеры кроют по матушке не только солдат, но и друг друга. Но тут существует субординация по принципу: «Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак». Иногда случалось, что оскорблённый офицер требовал извинения (сатисфакции), но практика показывала, это обходилось себе дороже. Но порой случаются такие казусы, в которые трудно поверить. Об одном таком забавном случае мы и расскажем, тем более, что он поучительный и может пойти кому ни будь на пользу.

2

Служил у нас в третьей роте капитан Шевченко, а у него на должности старшины был прапорщик, и тоже Шевченко. Но и это ещё не всё. Начальником войск связи Киевского округа был генерал-лейтенант Шевченко. Вот такой был расклад. И это неудивительно, дело было на Украине, фамилия эта там очень распространена. Теперь о них стоит сказать чуть поподробней.

Капитан был жуткий матершинник, но просто так сказать об этом мало. У него был какой-то дар, талант. Он так кудряво и цветасто ругал подчинённых, с такой фантазией и даже с каким-то философским уклоном, что про него ходили легенды. Но, ради справедливости, надо сказать, что как командир он был умный и заботливый. Думал о перспективе и даже подал рапорт о направлении его в академию бронетанковых войск. Всем он был хорош, но вот только портила его эта дурная привычка, которая как зараза прижилась в нашей Рабоче-крестьянской армии.

Прапорщик Шевченко был служака, про которых говорят: «Приказы отдают генералы, а командуют армией прапорщики».

Генерал Шевченко был заслуженный боевой генерал, прошёл всю войну и закончил её в Берлине. Интересно, что его в армии считали белой вороной и вот почему — он не матерился! Вот такой оригинал. Был он уже в возрасте и не прочь бы уйти в отставку, но бывший полковник с Малой земли политрук Брежнев, став Верховным главнокомандующим, сам забывал уйти на отдых и других старичков придерживал. Он считал, что на фоне молодых генералов будет глядеться хуже.

Однажды полк полковника Хлопцева находился в летних лагерях на учениях. Все занимаются своим делом, и в третьей роте у капитана Шевченко, как у командира, голова тоже болела. Он отвечал за всё, в том числе за быт и питание.

Где-то на второй день от командиров взводов и отделений стали поступать сигналы, что солдат плохо кормят, особенно жаловались на хлеб. Он срочно вызывает прапорщика Шевченко, проводит с ним «политбеседу» с такой ненормированной лексикой, что тот, бедолага, аж вспотел. А закончил ротный так:

— Вот тебе… (трамтарарам) машина, где хочешь, как хочешь, и когда хочешь, но чтоб завтра у солдат было нормальное питание. Тебе… (трамтарарам) всё понятно? Исполняй (трамтарарам).

Прапорщик козырнул и помчался исполнять приказание. Прибывает на продсклады, грузит дополнительно тушёнку, сгущёнку, улаживает дела на дивизионной пекарне, а когда возвращался домой, грузовик подломался и долго возились с мотором. В расположение части появились уже за полночь. Прапорщик не доложил командиру, что задание выполнено, не стал беспокоить.

А зря. Капитану забота не давала покоя, вызвал дежурного, но тот сообщил только, что прапорщик прибыл, а гружёный или нет — не знает. И тут случилось непоправимое. Ротный за телефон и звонит на коммутатор:

— Алло! Дежурный! Срочно соедини меня с Шевченко!

Дежурный телефонист Козлов спросонья, не уточняя какого именно Шевченко, соединяет его с… генералом Шевченко!

Когда зазвонил телефон, генерал подхватился, понимает, что идут учения и может случиться всякое. Только за трубку, а оттуда!.. Мама родная! А оттуда капитан Шевченко выдаёт свой репертуар с присущим ему вдохновением:

— Ну что… (трамтарарам), спишь сука? Протри свои гляделки, уже четыре часа, даже я не сплю, а ты… (трамтарарам) дрыхнешь! Ах ты, клизма семиведёрная… (трамтарарам) молчать! Идут учения, у всех есть задание, а ты… (трамтарарам) спишь… (трамтарарам) мух ловишь и это тогда, когда у солдат проблемы с питанием! Молчать! Да я тебя за… (трамтарарам) повешу за…! Молчать! Зря тебе такое дело доверили, зарплату гребёшь лопатой, а сам же тупой, как сибирский валенок, как автобус, как две жопы слона, обтянутые брезентом! Что? Молчать. Ты свой курятник захлопни. Если не можешь, то увольняйся в запас к… (трамтарарам) матери! Молчать! Ах, ты… (трамтарарам) Да я тебя… (трамтарарам) Да ты у меня… (трамтарарам).

И пошло, и поехало. Много чего наговорил ротный такого, что и бумага не вытерпит. Понятно, что эмоции захлёстывали капитана, говорил он сочно и образно, но воспроизвести это мы не можем. Самое безобидное там было: «Ты сено, пропущенное через корову!», а уж такие выражения, как «козёл вонючий» и ЧМО (человек, морально опущенный), казались детским лепетом.

Вначале генерал растерялся, думал, что с ним «беседует» кто-то из генштаба, какой-нибудь ретивый служака, всё-таки, идут учения. Потом усомнился. В генштабе скрипит всё старичьё, а тут голос молодой, звонкий. Пробовал вставить хоть слово, но на все его попытки вклиниться, ротный рявкал: «Молчать!» И только когда сам устал, бросил трубку. Выпустил пар, сразу полегчало, успокоился и тут же заснул.

Зато генералу было не до сна. Поднял на ноги кого надо, и те мигом вычислили, что звонил капитан Шевченко, командир третьей роты из полка чудака Хлопцева. Стал размышлять.

Конечно, капитан нёс весь этот бред по ошибке, и вот тут надо разобраться — почему? Хотя по сути, если опять же честно разобраться, то, сам того не ведая, капитан попал в самую точку. Господи! Сколько же нашего брата-генерала развелось. Как собак нерезаных! Это только подумать!

Хотя бы делали что-нибудь полезное, а то перекладывают или подписывают бумажки, иной раз, даже не читая. Во время войны и то генералов было в два раза меньше. Зачем же сейчас, в мирное время, столько нахлебников, да ещё каких! Нет, в прошлом он что-то делал, предлагал, было интересно и главное — полезно. А что, если не ждать, и самому подать рапорт об отставке? Уже возраст, и надо бы немного пожить гражданским человеком.

Это поразительно, но на какие размышления натолкнула его взбучка от капитана. С отставкой решено, но что же делать с этим дурацким разговором. Спустить на тормозах? А если кто слышал «беседу», как капитан дрючил генерала? Тогда быть ему, боевому генералу посмешищем армии. И это перед самым концом военной карьеры? Ну, уж нет!

Утром он даёт команду кадровой службе представить личное дело капитана Шевченко, а его самого вызвать в штаб округа.

А капитан ни сном ни духом не знал, что нарушил субординацию. Утром проверил, как и чем кормят солдат, и остался доволен. Прапорщик занимался своим делом и даже вида не показывал, что ночью схлопотал неудовольствие. И тут бежит дежурный — ротного срочно требуют в штаб округа.

3

Поехал с чистой совестью, только когда его направили к генералу Шевченко, то появилось какое-то беспокойство. Зачем? Тем более, к связисту. И когда? В разгар полевых учений всей дивизии и его полка! Конечно, не за наградой. Стал перебирать и вспоминать грехи, вроде серьёзных, генеральского уровня, нет.

Входит. Представляется. В кабинете, кроме хозяина, ещё был подполковник из управления кадров. Перед генералом лежало личное дело капитана с рапортом о направлении в академию.

— Что, капитан, в академию собрались? — начал, как отец родной, генерал-лейтенант Шевченко.

— Так точно, товарищ генерал.

— Садитесь. Разговор у нас будет непростой. Академия — это дело похвальное, только хотел уточнить, — как у вас обстоит дело с морально-этической стороной?

— Товарищ генерал, к рапорту приложена характеристика командира полка Хлопцева.

— Это я знаю. Наверно, гордитесь, что про вас ходят легенды, как о виртуозе мата. Э-х, капитан. Вы ещё молоды. Вы читали у Леонида Соболева про капитана второго ранга Кирдягу?

— Никак нет, товарищ генерал, не приходилось.

— Очень жаль. Я благодаря его боцману Помпею Ефимовичу и бросил эту привычку. Тоже, как и вы гордился, что был виртуоз крепкого слова. Тем более, у меня был фронтовой опыт. Кстати, вы были в горячих точках? Принимали участие в боевых действиях в Афгане или Чечне?

— Никак нет, товарищ генерал. Не приходилось.

— Так. Стало быть, вы только по кино и книжкам о войне знаете? И что такое рукопашная, наверное тоже знаете из кино? А я вот на собственной шкуре испытал, что это такое.

Тут генерал встал, расстегнул китель, задрал тельник и показал на животе и правом боку белёсые шрамы.

— Рукопашная, капитан, это жуткое зрелище. Это крайняя мера, когда боезапас закончится или когда немцы, или мы выбивали друг друга из окопов и траншей. Там всё перемешано и не до стрельбы, своих можно задеть. Команда: «Примкнуть штыки!» Потом сотни глоток орут: «Ура!» и вперёд. Кто был на фронте, тот знает — смелого пуля обходит, а боязливому хоть в кусты схоронись — пуля найдёт. Это вам понятно, капитан?

— Так точно, товарищ генерал.

— Кстати, надеюсь вы хотя бы знаете, откуда к нам пришло это слово — «ура»? Думаю, не знаете. Это из тюрского наречия, а пришло на Русь с монголо-татарами. Слово «ур» переводится, как — ударь или бей! Русские дружины переняли это слово, как призыв к началу битвы, только чуть изменили на русский лад, и получилось протяжное — ура, бей супостата!

— Понятно, товарищ генерал.

— Хорошо. Идём дальше. Самое трудное тогда было — добежать до окопов противника, а там уж пошла работа — штык, приклад, нож и кровь, от которой сатанеешь, и тут уж не до хороших манер. Какой-то дикий, животный азарт, здесь или ты — или тебя. Мат рвётся из глотки, он как бы придаёт тебе силу и нагоняет страх на немцев — тут он к месту. И это вам понятно, капитан?

— Так точно, товарищ генерал.

— А если понятно, то скажите, — что вас заставляет в мирное время крыть похабщиной вашего подчинённого, зависимого от вас, который не может ответить тем же? Это же подлость, капитан. И после этого офицер государства Российского смеет говорить: «Честь имею!»? О какой чести вы говорите? Подумайте. Вам бы вспомнить офицеров царской армии, которые берегли свою честь и предпочитали смерть бесчестию. Это же так просто — уважать человека, даже солдата. Вы всё поняли?

— Так точно, товарищ генерал, — отвечает капитан Шевченко, причём, говорит это бодро, даже с каким-то задором.

Смотрит генерал на ротного и думает — ничего ты не понял. Сидит, подлец, и ухмыляется. Ещё потом будет хвастаться перед товарищами, как крыл матом генерала. Как же ему вдолбить, что право на уважение имеет только тот, кто уважает других. Думал, думал и решил — клин клином вышибают.

У Леонида Соболева есть рассказ, когда комиссар корабля на спор с боцманом Кирдягой крыли друг друга отборным матом по хронометру. Каким педагогом-психологом был генерал, сказать трудно, но то что потом произошло, ошеломило не только капитана, но и подполковника-кадровика.

Генерал выдержал паузу, и вдруг без всякого предисловия, со всего маха, ка-ак бухнет кулачищем по столу, да как загремит во весь голос напористо и грозно. Но как!

— Ах ты, хорёк недоношенный! Ты же… (трам-тарарам!..)

А потом! Только представьте, ровно пять минут крыл капитана такими матюжищами, что письмо запорожцев турецкому султану, это детская сказка про курочку Рябу. Ох, как же он его материл! Помянул всех святых, все рода войск, командиров и их распутных жён. Причём, мат был не какой-то убогий, лагерный, а истинно армейский, сочный и выразительный. А закончил так:

— Хорошо, что не тридцать седьмой год! Быть бы тебе… (трамтарарам!) на Колыме, или на фронте в штрафбате… (трам-тарарам!) племянник ты… (трам-тарарам!) и трёх крестителей!

Что интересно, капитан открыл рот как варежку, и с восхищением глядел на генерала, как на Елену Прекрасную. Понимал, что ему до генеральского уровня — расти и расти. Это только представить, и что интересно, за пять минут ни одного повтора!

Какой же ты могучий, наш русский язык! Но поразило капитана другое: он знал генерала давно и ни разу не слышал, чтобы он заматерился, тем более, оскорбил кого-нибудь из офицеров. При таком-то матерном багаже! Ну и дела.

— Что, капитан, — опять нормальным языком спрашивает генерал, — поняли, что в этом жанре мне не годитесь в подмётки?

— Так точно, товарищ генерал. Прошу вас извинить меня за недоразумение с телефонным разговором. Путаница произошла из-за фамилий. Готов понести любое наказание.

— Извинение принимается, — говорит генерал, — но без последствий наш разговор не останется. Дежурный телефонист уже получил взыскание за нарушение инструкции, но и вы не обольщайтесь. Во-первых, — вам надлежит разыскать книгу Леонида Соболева, и не просто прочитать про матершинника боцмана Помпея Ефимовича, но и законспектировать рассказ «Индивидуальный подход». Во-вторых, — ваша академия пока отодвигается.

— Со всем согласен, но разрешите уточнить два момента, товарищ генерал, это для меня очень важно.

— Уточняйте.

— Первое. Товарищ генерал, при таком-то багаже, как вы эти все слова можете удержать при себе, не хочется иной раз их выпустить наружу?

— Хороший вопрос, капитан. Ой, как иногда хочется, но у меня принцип, как и у Соболевского комиссара. Я когда-то матом крыл похлеще вас, но однажды на спор проиграл пари и дал слово мужчины — ни одного матерка, и слово держу. Ещё что у вас?

— Разрешите уточнить, надолго отодвигается академия?

— Это зависит от вас, капитан, а условие одно — отучитесь от этой дурацкой привычки унижать людей, будем решать и с академией. Подумайте хорошенько, капитан, вы же волевой и неглупый офицер. Вы — мужчина. Заставьте себя уважать. Армии нужны не только деловые, грамотные, но ещё и культурные люди, которые по-настоящему чтут кодекс офицерской чести.

***

Хочется верить — когда офицер российской армии говорит: «Честь имею!» — это бы соответствовало действительности.

МОЛОДАЯ СМЕНА

СТЁПКА

Деревня Ворониха в сорока километрах от райцентра, стоит на кромке бора. Один год лето выдалось жаркое, и где-то в середине июля здесь случилась такое, что даже пришлось вызывать из края службу МЧС. А беда произошла с малым парнишкой.

Всё началось с того, что однажды поздно вечером к Борису Анатольевичу, главе крестьянского хозяйства «Восход», прибежали сёстры Ненашевы. Девчонки ревели и наперебой просили помочь найти братишку, пятилетнего Стёпку.

— Всю деревню оббегали, всех опросили, никто его не видел.

— А где родители? Почему они не беспокоятся?

— Они сейчас дома пьяные валяются.

— Что же вы так поздно спохватились?

— Думали, что найдётся. Он сегодня психанул на пруду, когда пришли купаться. Закапризничал и ушёл домой.

— А из-за чего?

— Не дали ему первому поплавать на резиновой камере.

У Ненашевых было шесть ребятишек, пятилетний Стёпка был младшим в семье. Росла детвора сама по себе, а родители всё не угомонятся — пьют да дерутся. Сам Василий Ненашев работал у Бориса на пилораме. Сколько раз он ему устраивал нагоняй и стыдил — всё без толку. Их и в сельсовет вызывали, даже хотели лишить родительских прав. Чуть притихнут, а как зарплата — у них гульба. Какой уж тут пригляд за детьми.

Первым делом Борис позвонил своему заместителю.

— Григорий Василич, срочно собери всех наших мужиков. У Ненашева сынишка пропал. Стёпка.

Потом по телефону переговорил с председателем сельсовета.

— Александр Иванович, беда. У моего Ненашева парнишка, Стёпка, пропал. Я своих уже поднял, ты подходи в контору.

Когда все собрались, стали думать, что делать, где его искать. Первым делом решили съездили на мельницу, так как туда ребятишки часто бегали к старому мельнику деду Митяю, но без пользы дела. Искали его и за околицей, и на дорогах ведущих в деревню. Кричали и звали Стёпку — всё без толку. Что сделаешь, ночь, темень. Решили дождаться утра.

А рано утром Бориса разбудил Василий Ненашев, отец Стёпки. Он был с сильного похмелья, всхлипывал и просил до зарплаты денег, чтобы «пережить такое горе!»

— Никаких тебе денег, — это раз. Пока не найдёшь Стёпку, на глаза не показывайся, — это два.

Председатель сельсовета позвонил главе района и тот дал задание — организовать поиск своими силами и постоянно держать его в курсе событий. И ещё сказал, что если поиски ничего не дадут, то придётся звонить в край, там есть особая служба.

Для поиска решили привлечь старшеклассников, ещё сбили народ свободный от работы. Пока собирались и ждали у сельсовета, местный охотник Никита Мухортов нашёл следы детских сандалий на дороге за деревней. Ненашевы подтвердили, что это следы сандалий Стёпки. У правого сандалика была дырочка на большом пальчике. Выходило, что после того, как он обиделся на сестёр и пошёл домой, потом решил вернуться.

Но чтобы попасть на пруд, надо было в начале идти по дороге ведущей к старому горельнику, а потом свернуть. И здесь он по ошибке не заметил среди кустов тропинку, которая вела к пруду, а пошёл по дороге. Потом догадался, что заблудился, но вместо того, чтобы повернуть назад в деревню, начал искать пруд и совсем заплутал. Переходил дорогу несколько раз, а потом следы вообще потерялись. Куда ушёл и где искать — неизвестно.

Народу собралось много, зато толку было мало — никто никого не слушал. Все разбрелись по лесу, ходили ватагой, кричали, свистели и звали Стёпку. Искали целый день, а когда собрались домой, то не досчитались троих ребятише из старшеклассников. Теперь стли искать их, кое-как нашли. В деревню вернулись когда уже совсем стемнело.

На второй день опять начали поиск, но уже по всем правилам. Из края приехали люди в военном, — сотрудники МЧС и всё взяли в свои руки. В Воронихе отменили все работы, на поиски собрали всех жителей деревни, включая школьников. Кроме того, прибыл главный лесничий со своими работниками и местные охотники, для которых лес — дом родной. Подъехали «Скорая помощь», автоклуб с громкоговорителем, милиция с мегафоном и даже полевая кухня. Как никак, «ЧП» районного масштаба.

Каждый по плану занимался своим делом. Лесной массив разбили на участки, людей выстраивали цепью на расстоянии видимости, и так прочёсывали лес. Поиск вели целый день.

В коротком перерыве, когда на ходу обедали, Борис поговорил с врачом «Скорой помощи». Уточнил, сколько может выдержать ребёнок в лесу один, причём, без воды и еды.

— Голод, это не так страшно, — говорит она, — плохо, что здесь вообще нет воды — ни реки, ни озерца. Да ещё стоит такая жара. Для него сейчас самое опасное, — обезвоживание. Конечно, не избежать последствия, стресса. Всё-таки ребёнок один в лесу.

И второй день не дал результата — Стёпка как сквозь землю провалился. За Борисом по пятам всё ходил Василий Ненашев, клянчил деньги в счёт зарплаты. Проснулись родительские чувства и требовалась водка, чтобы им со своей Валентиной как-то заливать страшное горе. Пришлось дать. Наступила третья ночь.

После ужина Борис пошёл в детскую. Старшая дочь Наташка смотрела телевизор, а Леночка уже спала.

— Пап, ну что, нашли Стёпку?

— Пока нет. А ты почему не спишь?

— Тебя ждала, интересно же. Вся деревня второй день ищет.

— Найдём. Ложись спать.

Ночь была душная, спал плохо. Пошёл на кухню попить. Уснуть уже не мог, всё ворочался. За окном начало отбеливать. В голову лезли мысли — если ему не спится в мягкой постели, то как там сейчас в лесу пятилетнему малышу? Какой уж тут сон. Вспомнил аналогичный случай. Как-то они всей семьёй ездили в город погостить у двоюродного брата.

Когда уже поехали домой, то на вокзале потеряли Ленку. Она отстала и заблудилась в людском водовороте. Не могли отыскать до тех пор, пока их не надоумили обратиться к дежурной по вокзалу. Передали объявление по радио, и сразу же она отыскалась. Её он нашёл в комнате милиции. Как же она кинулась к нему! Уцепилась слабыми ручонками, прижалась и захлёбываясь слезами просила: «Папочка, родненький, не бросай меня…»

Но это было среди людей, а сейчас Стёпка один в тёмном и страшном лесу. Никита Мухортов говорил, что за кордоном видел рысь, а совсем недавно волки утащили из деревенского стада почти годовалого телёнка. Чего удивляться, если живут в лесу.

От одной мысли о плохом, стало не по себе. Оделся, завёл «Ниву» и поехал в лес. Было ещё рано, а его как кто подстёгивал изнутри. Он торопился. Поехал по дороге, где потерялся Стёпка, решил проехать до самого горельника. Ехал медленно, глядел по сторонам. На траве была роса, пыль над дорогой за ночь осела.

И вдруг он увидел совершенно чёткие, свежие следы детских сандалий! Дальше у него всё было, как на автомате: остановил машину, бросился к следам. Так и есть, Стёпкины, даже та дырочка на подошве от большого пальчика. Следы пересекали дорогу, и уходили в лес, он кинулся туда. Осмотрелся. Никого не видать. Куда малыш мог пойти, если блуждает? Скорее всего, — вперёд. Осторожно пошёл прямо, озирался по сторонам, прислушивался, может, треснет под ногой ветка или услышит шаги. Нет! Тогда стал громко кричать и звать:

— Стёпка! Где ты! Эге-гей! Отзовись!

Ни звука. И вдруг заметил какое-то движение. Серая тень метнулась от сосны к небольшой лощинке. Кинулся туда. На дне её лежал Стёпка, только он сейчас напоминал собой затравленного зверька. Урчал и что-то мычал. Борис бросился к нему, а тот уже ничего не соображал, судорожно вырывался из его рук.

— Стёпа! Сынок! Это же я, дядя Боря! Не бойся, всё уже позади — и взял его на руки.

На Стёпку было страшно и больно смотреть. Губы запеклись и потрескались. Лицо грязное, с высохшими потёками от слёз. Весь в царапинах, волдырях и расчёсах от комариных укусов. И главное — он не говорил, а только мычал и стонал.

Борис с малышом добежал до машины, уложил его на заднее сиденье и торопливо стал звонить по мобильнику в больницу. Наконец дозвонился, дежурная сестра взяла трубку, попросил срочно пригласить дежурного врача. Через время услышал:

— Дежурный врач, Каширин, слушает.

— Это вас беспокоит фермер Тарасов из Воронихи. Вы, наверное, уже слышали, что у нас потерялся ребёнок, Стёпка Ненашев. Так вот — я его только что нашёл.

— Нашёл? Откуда ты звонишь? Где вы сейчас находитесь?

— В лесу, у чёрта на куличках. В шести километрах от деревни, чуть не доезжая старого горельника. Что мне с ним делать?

— В каком он состоянии?

— Как в обмороке. Не говорит и ничего не соображает.

— Первым делом — дай ему пить. Воды или чаю, что у тебя найдётся. Только не много, не больше стакана. Ни в коем случае — не корми. Езжай в райцентр, я навстречу высылаю «Скорую».

У Бориса в термосе был остывший чай. Налил в термосовый стакан и стал поить Стёпку. Тот встрепенулся и судорожно схватил ручонками стакан, сам аж трясётся. Стал пить, но весь чай выливался назад. В чём дело? Борис с трудом отобрал стакан, разжал ему зубы и открыл рот. Посмотрел и всё понял. Стёпка инстинктивно чувствовал в траве влагу и жевал её, но всю проглотить не мог. Стебли колечками застряли у него в горле, поэтому он, не то что пить, даже дышал с трудом. Пришлось Борису засунуть ему палец в рот и вытащить всю траву.

Потом Стёпка с жадностью выпил стакан чая, но этого ему было мало, и он уцепился в термос руками, тянул его к себе. При этом жалобно всхлипывал. Пришлось дать ещё полстакана.

— Хватит, сынок, — успокаивал его Борис, — сейчас мы с тобой поедем в больницу, они тебя напоят и накормят по науке. Держись, малыш, теперь ты не один. — И погнал машину.

Немного погодя Стёпка успокоился и впал в забытьё. Вот она и Ворониха. Ещё даже табун коров не выгоняли, — решил не останавливаться, проехал деревню и помчался в райцентр. Отъехал километров пятнадцать, и вот она, — летит навстречу «Скорая». Поравнялись. Остановились.

Осторожно перенёс малыша в салон «Скорой». Его знакомая доктор, Ольга Николаевна, осмотрела Стёпку, сделала какой-то укол и поставила капельницу. Немного погодя малыш затих. Под потолком салона висел вверх тормашками большой флакон с каким-то раствором, на руках у доктора спал Стёпка. Так они и уехали, а Борис вернулся домой и позвонил главе района — отбой!

В больнице Стёпка пробыл две недели. Боялись, что обезвоживание даст осложнение. Беда в том, что в таких случаях недостаток влаги в организме компенсируется водой из крови, и она начинает густеть, а кровоток замедляется. В итоге человек бредит и уже ничего не соображает. Поэтому Стёпка и вырывался из рук своего спасителя. Но всё обошлось. Если бы ещё полдня его не нашли, то начались бы уже необратимые процессы головного мозга. В лучшем случае — дебил. А так уже через неделю Стёпку перевели из реанимации в общую палату. Перевели специально, решили, что общение с ребятишками ускорит выздоровление.

Наконец из больницы позвонили. Так как у Ненашевых не было телефона, то звонили Борису и сообщили, что можно навестить больного, его найдёныша. Ещё сказали:

— Борис Анатольевич, теперь он ваш крестник.

Поехал, заодно прихватил с собой его старшую сестрёнку, Настю. В приёмном покое их обрядили в белые халаты и провели в палату. Стёпку Борис просто не узнал. И мордашка пришла в норму, и губы как губы, все волдыри прошли. Только ещё виднелись следы зелёнки, и был он ещё слабенький. Настя обнимала и ласково гладила братишку, радовалась, что он поправляется.

— Здравствуй, Стёпка. Как ты тут поживаешь? — бодро спросил Борис даже протянул ему руку, чтобы поздороваться, как со взрослым. Но Стёпка засмущался и спрятался за Настю.

— Стёпа, а ты узнаёшь этого дядю? — Спросила сестра.

— Нет, — говорит Стёпка, потом что-то припомнил и пояснил, — он сказал: «сынок» и дал мне пить.

Оказывается, из всего этого кошмара, в память ему врезался именно этот момент, когда Борис его напоил чаем, а перед этим назвал «сынком».

А раз так, он «сынку» и всем обитателям палаты высыпал на стол целых две сумки гостинцев: конфеты, яблоки, сок, апельсины… и всех пригласил к столу: «Налетай, ребята!». Два раза их приглашать не пришлось, деревенские, они понятливые.

Когда вышли из больницы, он предложил Насте:

— Что, Настюха, может, заглянем в кафешку и подкрепимся?

Зашли. Он заказал на двоих обед, а для неё ещё и мороженое. Пока ждали заказ, поинтересовался:

— Ты когда нибудь была в кафе?

— Нет. Но мороженое мы иногда покупаем в магазине. Как только в доме накопятся пустые бутылки, мы их сдаём. А денег нам никогда не дают. Даже на кино.

— Почему? Родители же получают ваши «детские» деньги.

Девчушка засмущалась и замолчала. Борис догадался, — хоть какие родители, но говорить о них плохо она стыдилась. Когда принесли заказ, заметил, как она торопливо ела, хотя и старалась не казаться голодной. Борис понял, — голодают дети у Ненашева. Он и раньше слышал от жены, что плохо живётся ребятишкам у его работника с пилорамы. Говорили, что дети часто поджаривают ломтики картошки прямо на голой плите. Когда в доме вообще не было еды, то ходили на мельницу к деду Митяю, и он по своей доброте насыпал им немного муки. Девчонки месили тесто, и тут же на плите пекли лепёшки.

Борис ловил себя на мысли — может, только поэтому Стёпка и выжил в лесу. Эти дети росли как сорная трава, которая никому не нужна и её изводят, но она всё равно пробивается к солнцу. Как подтверждение этому — все Ненашевы в школе учились на одни пятёрки. Старшие помогали младшим. И ещё они каким-то чутьём догадывались, что выбиться из этой нищеты и нужды можно лишь выучившись чему то. А ещё для них было стимулом ходить в школу — там их кормили, хотя и один раз в день. Ещё бесплатно выдавали учебники и тетрадки.

Иногда РайОНО оказывал материальную помощь многодетным и неблагополучным семьям. Но члены родительского комитета таким родителям деньги отдавали редко, те же Ненашевы их сразу же пропивали. Поэтому сами покупали детям одежду или обувь. Только вот беда, — «дармовые» деньги выделялись редко, а таких семей в деревне хватало.

Всё это Борис знал, а вот увидел голодные глаза ребёнка впервые, и это его поразило до глубины души. Ведь не война же сейчас и не голодомор тридцатых, а дети голодают! И это когда «новые русские» и успешные бизнесмены бесятся с жиру на Куршавеле или покупают футбольные команды. А как дети одеты! Те же Ненашевы донашивают обувь и одежду друг за другом до лохмотьев. Даже чтобы поехать в райцентр, у Насти ничего не нашлось кроме старенького платьица, латаного-перелатаного, хотя и аккуратно заштопанного. А ведь она уже почти невеста.

Потом в Воронихе случилось такое, что многих удивило. Когда через неделю Стёпку выписывали из больницы, Борис усадил в «Ниву» всех ненашевских ребятишек, и повёз в райцентр за Стёпкой. Забрали его, а потом всем табором пошли в кафе, ели разные вкусности и мороженое. Потом всей компанией прошлись по торговым рядам, которые были забиты разными товарами. Борис решил одеть всех ребятишек, даже прикупил им зимнюю одежду и обувь. Ещё набрали всякой еды и гостинцев.

В деревне соседи Ненашевых с удивлением наблюдали, как из «Нивы» фермера Тарасова лезли дети с обновками: свёртками, коробками и сумками. Всё было хорошо. А на утро эти же соседи прибежали на крик и рёв к Ненашевым. Оказалось, что сердобольный папаша ночью снёс в коммерческий ларёк за полцены Настино пальто и Катькины тёплые сапожки. Позвонили председателю сельсовета, тот пришёл с участковым, Колей Трубниковым. Сообщили и Борису, он тоже подъехал на «Ниве».

А Ненашевы уже успели опохмелиться и спали.

Пошли в коммерческий ларёк, в котором спиртное можно было купить в любое время суток. Его хозяйка, Ирка Кравцова, даже ночевала здесь, она ничем не брезговала. У алкашей за водку брала в залог часы, золотые кольца, любую стоящую вещь, даже паспорта. Брала за бесценок, зато под большие проценты.

— Вот что, Ирина Петровна, — обратился к ней участковый, — верни всё, что взяла у Ненашева. Придётся тобой заняться, как следует. Не я буду, если не отберут у тебя лицензию. У тебя же ни капли совести, и ты нарушаешь все правила.

— А с чего это я буду возвращать? Я что, у него украла? Сам принёс, вот с ним и разбирайтесь. И лицензией меня не пугай.

— Ладно — вмешался Борис, — я выкупаю назад пальто и сапожки. Слушай, Ирина, ты уже взрослый человек, неужели не знала, у кого брала детские вещи?

Но Ирка Кравцова была не подарок, стала ему выговаривать:

— На твоём месте, Борис Анатольевич, я бы лучше помолчала. Васька Ненашев работает у тебя, вот и разбирайся с ним. Почему твои алкаши круглыми сутками бегают ко мне за водкой? Вот ты их и воспитывай, а мне не читай мораль.

— Ох, и стерва же ты, Ирина Петровна. Дождёшься, что сожгут тебя вместе с ларьком. Подопрут дверь и подпалят.

Потом сельсовет собрал документы о лишении родительских прав супругов Ненашевых и отправил в администрацию. Но вместо того, чтобы явиться на заседание комиссии, они явились к Борису. Он оторопел от такой наглости. Ему было даже противно на них смотреть, не то, что разговаривать.

— Что вам ещё здесь надо? Денег хотите? У вас опять горе!

— Нет. — Ответил Василий. — Помоги закодироваться от пьянки. Обоим. Ведь пропадаем, сам же видишь. Чуть Стёпку не потеряли, а тут совсем с катушек съехали. Это к тебе будет наша последняя просьба. Помоги… — и бухнулись на колени.

***

Вот и вся история. Сейчас из Стёпки такой ладный парень выправился. Он уже учится на четвёртом курсе медицинского университета, и что интересно — у него два отца. Один родной, а второй — крёстный, а какой роднее — это ещё вопрос. Старшие дети Ненашевых выучились и разъехались. У них уже свои дети, а в Ворониху к родителям ещё ни разу не приезжали. Дети, они понятливые, и не прощают тех, кто их предаёт или меняет на водку.

Обычно нас любят за «что-то» или «для чего-то». Единственные, кто нас любят «ни за что», — наши родител. Так на Руси было с испокон веков. Любят нас такими, какие мы есть. Но когда родителям родные дети в тягость, это ненормально, за это жизнь наказывает. Это же самая простая истина нашей жизни.

«МИЛЛИОН АЛЫХ РОЗ»

Кто постарше, тот помнит, как работали мясокомбинаты при Советах. Там мясо и колбасу тащили не только рабочие, но и начальство. И как не лютовала вневедомственная охрана и ОБХСС, всё равно воровали. А всех обыскивать не будешь, да и как?

С мужиками проще — обшарили, вытрясли пакеты с мясом, колбасой и пиши протокол, а вот с дамами сложнее. Тут и смех, и грех — когда они идут на работу, то все тощие, как из Дома моделей, а со смены возвращаются купчихами, страсть смотреть. Даже (извиняемся) интимные места использовали под пакеты с мясной продукцией. А женщину щупать охране нельзя — закон не дозволяет. Для острастки одну-другую затащат в смотровую комнату, но досмотр может делать только женщина в погонах. И то, если найдут понятых, а никто из работяг на это не идёт.

И при таком раскладе ни один мясокомбинат не работал в убыток, мясной баланс как-то выравнивался. Секрет простой — деревня не только кормила город, так он её ещё и обворовывал.

У нас на мясокомбинате на весовой скот принимал Фёдор Фёдорович, работал он более двадцати лет и дело знал. Его весы проверяла инспекция, сами сдатчики скота, а придраться не могли — его пятитонные весы работали как в аптеке. И при этом он обдирал деревню за милую душу. Делалось это элементарно.

На площадку весов загоняли до десятка голов скота, а когда животные успокаивались, он кричал: «Вешаю! Готово!». Сдатчики скота сами видят — всё по-честному. А весь секрет был в том, что в яме, где был смонтирован механизм весов, сидел пьяница Коля Смолкин. Как только он услышит заветное: «Вешаю!», хватает какие-то рычаги и тащит изо всех сил на себя, пока не услышит: «Готово!» Ничего сложного.

В итоге, только за день от таких взвешиваний у Фёдоровича из воздуха получалась лишняя пара коровок или бычков. А за месяц таких бычков набирался целый табун. Но это мелочь против того, что вытворяли ветеринары. Они запросто могли скот средней упитанности принять даже тощяком, а вот доказать обратное было невозможно. Вот тебе и дармовое мясо для комбината.

Но сами понимаете, задарма в яме весь рабочий день сидеть и дёргать нужные рычаги будет только дурак, поэтому Коле причитался дневной спецпаёк: две бутылки вина и колбаса.

Вот так и выравнивался мясной баланс социализма. Начальство комбината делало вид, что ничего не знает, начальник цеха делал вид, что всё знает, но так положено. Коля был доволен, сам же Фёдорович с совестью был в ладах, у него пухла сберкнижка.

Но однажды случилась беда. И всё потому, что в магазине был перебой с вином, и Фёдоровичу пришлось для спецпайка брать водку. К тому же он по привычке неосторожно сунул Коле в яму сразу две бутылки водки вместо одной. В итоге Коля после обеда окосел и в состоянии эйфории начал дёргать ни те рычаги.

У Фёдоровича за двадцать лет работы глаз намётанный, потому чувствует — что-то не то. Вместо прибыли начал работать себе в убыток, так как его подельник залил шары и перепутал отработанную систему доходов. Но даже ни это главное, главное, что вдруг Коля с алкогольной радости в этой яме… запел!

Представляете? Рабочий день, на весах скот, все суетятся, а из ямы несётся: «Миллион, миллион алых роз…» Колхозники подняли хай, вызвали комиссию, и что? Пьяный рабочий упал в яму, вот невидаль. Повторно взвесили скот, а там 150 кг. в пользу деревни. Приёмщик пристыдил их и в придачу сбросили эти полтора центнера. Не повезло Фёдоровичу, вышло день работал «бесплатно».

Колю сразу за шиворот и вышвырнули за ворота, а его место занял Мишка Харламов, и всё пошло по-старому. Фёдор Фёдорович кричал: «Вешаю!», а Мишка тянул на себя нужные рычаги.

Зато деревня на себе тянула воровские грехи мясокомбината. И не только по мясу, но и по молоку и зерну. У всех где-то работали свои Фёдоры Фёдорович. Но это уже совсем другая история.

ЖЕНСКИЙ ПРАЗДНИК

Женский праздник, это когда мужчины с ума сходят, как угорелые носятся по магазинам, а женщины млеют в ожидании сюрпризов, а в парикмахерских наводят марафет. Это 8-е Марта.

А Наде Рябинской было не до причёски и маникюра. После работы ей бы поскорее с хозяйством управиться, детей обиходить и немножко заняться стряпнёй, праздник всё же. Муж Володя уже был дома и старался вовсю: пошумливал на ребятишек, заставил вытирать пыль, трясти половики, а сам орудовал тряпкой.

Смотрит на мужа Надя, думает о своём, а мысли невесёлые. Всем, вроде, хорош её Володя, и живут не ссорясь уже более десятка лет, но невнимательный он какой-то. Другой, что надо подберёт и купит, а он даже носки себе и то не может купить, не то, чтобы ей флакончик духов. Правда, зарплату отдавал до копейки. А в отпуск работал, с мужиками подрядились строить в соседнем колхозе гараж. Месяц не появлялся дома, а принёс с этой «шабашки» сущий пустяк. Видать, прогуляли больше, чем заработали. Обидно ей, а от чего и сама не знает.

Одноклассник его, Юрий Николаевич, с которым он дружит с детства, работал завторгом райпо, и потому всегда был готов помочь. А у Володи всегда одно и тоже: «Надь, сходи у купи сама. Я в этих делах не разбираюсь, да и просить как-то совестно». Вот и сейчас: «Мамин праздник, мы всё уберём сами». Как же, сами они уберутся по дому, потом за ними всё переделывай.

Вечером, когда уже убралась по хозяйству и подоила корову, начала готовить ужин и стряпать пирог. Она занимается делом, а Володя завалился на диван, ребятишки с ним, даже Наташка вместо того, чтобы помогать матери, чуть покрутилась на кухне и шмыг к отцу. Тормошат его, а он и рад.

— Пап, расскажи ещё что ни будь. Ну, пап! Ну, пожалуйста.

Что-что, а уж рассказывать Володя умел, такого наплетёт, что и не понять, где правда, а где выдумка.

— Да я вам уже всё рассказал, пусть лучше вам Ванька почитает или телевизор включите, там сегодня должен быть хороший концерт. Или посмотрите мультики.

— Нет, ты лучше нам расскажи, как был маленьким, или как ходил с мужиками охотиться на медведя.

— Я вам уже всё рассказал, — говорит Володя.

— Ну, пап, ну миленький, ну, пожалуйста! — Ребятишки сидят как галчата, ладошки тёплые, гладят, дёргают, щикотят. Знают, бродяги, что он боится щикотки. А для них это игра и забава.

Смотрит на них Володя, и так ему их жалко, что сил нет. А чего жалеть-то? Сыты, одеты не хуже других, слава Богу, здоровы. Ванька уже во второй класс ходит, Алёшка в эту осень пойдёт, а там и Наташкина очередь. Первенец Ванятка весь в мать — крепенький, волос кучерявый, тянется вверх прямо на глазах. Недавно, кажется, покупали пальто, а уже мало. Средний, Алёшка, худенький, глаза чёрные-чёрные. Когда его выписали из роддома, долго болел, думали, умрёт. Ох, и страху натерпелись.

Тогда Володя места себе не находил, переживал и ругался, неизвестно на кого. Но всё обошлось. Теперь и Алёшка выдобрел, только худенький. Наташка была «поскрёбышем», немножко капризной, и Надя жалела, что она родилась не первой. Была бы уже помощница, а то за ней самой ещё ходить да ходить.

Смотрит на них Володя, смотрит и задумается. Сам-то рос в детдоме. Мать умерла до войны, жил с бабушкой, а как получили похоронку на отца, а потом и бабушки не стало, определили его туда, и было ему тогда столько же, как сейчас Ванятке.

Помнит, как привели его, обрядили в казённое. Первый раз проснулся и не может понять, где он — кругом чисто и светло. Потом вспомнил. Видит — ребята спят, вытащил из под койки новенькие чёрные блестящие ботинки и не налюбуется. Первый раз в жизни одел новую обутку. Было и радостно, но и тревожно.

Первые дни не наедался. Чего греха таить, хоть и стыдно было, но когда дежурил на кухне, то украдкой доедал с тарелок остатки, пока не заметил воспитатель Александр Кириллович. Он не стыдил и не сюсюкал, но с тех пор у него вроде и порции стали побольше, а вместо двух кусков хлеба ложили три. Стал наедаться. И никто из ребят за столом не удивлялся, просто не замечали, что у него добавка. Оказывается, через это прошли все.

А потом была Победа, это когда в мае сорок пятого взяли Берлин. Всех ребят повели на центральную площадь посёлка, где был на столбе громкоговоритель. А там уже собралось прорва народу. Многие от радости плакали, а диктор говорил из далёкой Москвы и гремела музыка. И раз за разом поновой: «Говорит Москва, работают все радиостанции Советского Союза…»

Ещё помнит, как пришли однажды в столовую — на столах хлебницы полные хлеба, а директор, Нина Никитична, говорит, что с этого дня хлеб можно есть, сколько душа пожелает.

— Запомните, ребята, на всю жизнь этот день, он особый. Запомните. — А сама бледная и голос дрожит. Тут же стоят хмурые нянечки, воспитатели. И это было необычно.

— Почему они все такие сердитые? — Спросил Володя.

— «Почему-почему?» Война кончилась, а утром Нине Никитичне на старшего сына похоронку принесли. Уже после войны.

Вскоре с фронта стали возвращаться солдаты. Что ни день, то в классе у кого-нибудь из «домашняков» кто-то да вернулся. И в детдоме стали появляться люди в военной форме, правда, это было редко. Тогда все, как угорелые, бежали, и каждый думал про себя: «Это за мной… это папка с войны живой вернулся!»

Обступят и у каждого в глазах такая надежда, такая тоска, что не представить тому, кто этого не пережил. Были здесь даже те, кто знал, что ему уже не дождаться отца, так как приходила похоронка, и всё же они ждали и надеялись, а вдруг…

Особенно запомнился Володе случай, как однажды появился молоденький солдатик. Ещё у калитки его обступили малыши, путаются под ногами. Идут и галдят:

— Дяденька, вы за кем приехали?

— За Витей Зайцевым. Где Витя?

Бегут, ищут, а Витя уже и сам летит. Сам белый, как полотно, и кажется ему, что если только чуть-чуть замешкается, то уйдёт солдат. Успел всё-таки, сам кричит:

— Папка! — Кинулся к военному и повис на шее. Витя только всхлыпывает и не разжимает рук, а солдатик ему сквозь слёзы:

— Не папка я — а братка твой. А папку нашего убили и Борю убили. Вдвоём мы теперь с тобой остались. — А сами опять обнялись, Витя всё всхлипывал, и у него дёргались худенькие плечи.

Чего удивляться, Витя попал в детдом, когда ему было чуть больше трёх лет, а сейчас уже скоро девять.

Как бы ни было в детдоме, а привык к его порядкам и Володя. И всё было бы хорошо, однако, нет-нет, да что-нибудь напомнит, что ты казённый, а не «домошняк». Острой болью полоснул по памяти его первый день рождения в детдоме. Как всегда, только проснулся и сразу руку под подушку — шарит, ищет гостинец. Бабушка дома всегда в этот день клала туда подарок, не ахти уж и какой — кулёк конфет-подушечек или какую постряпушку. А он и запамятовал, что не дома… сунул руку и не поверил. Как так? Ничего нет! Потом дошло. Долго плакал, и, конечно, не из-за подарка. Просто, нет бабушки, никого у него нет! Он уткнулся в подушку, а воспитательница не поймёт, в чём дело:

— Вова, что с тобой? Может, кто обидел? Успокойся.

А он всё плакал и никак не мог остановиться. Было обидно и стыдно, не маленький же. Для кого-то это пустяк, а для него нет.

Да. Всякое было. Теперь все разбрелись по свету, и нет, кажется уголка страны, где бы не жили, сведённые войной его братья и сёстры. Со многими он и сейчас переписывается. Часто детям рассказывал про ребят и развесёлую жизнь в детдоме.

И впрямь, истории, чаще всего весёлые, и если послушаешь — детство у него было сплошной праздник. А когда отсмеются, нередко Надя замечала, как он пристально на кого-нибудь из детей смотрит, а в глазах — боль, и потом долго-долго ходит и молчит. Видать, мыслями где-то в дальних закоулках своей памяти.

А сейчас хлопочет Надя у себя на кухне, думает свои думки, однако, нет-нет, да прислушается, чем там Володя ребятишек забавляет? А он всё рассказывает какие-то истории:

— Послала меня как-то мамка в сарай, поглядеть, как там Зорька, она вот-вот должна была отелиться. Захожу, а там — волк! Я вилы схватил и на него, он руки-лапы вверх поднял и говорит:

— Дядя, ты меня прости, это я был голодный, а так бы в сарай не полез. Возьми меня к себе жить, я дом у вас сторожить буду. Только корми меня, и чтобы ребятишки не обижали.

С тех пор он у нас живёт, а назвали его Рексом. Видели, какие у него острые зубы и какой он серый? Он же волк, но ручной.

— Пап, — начал что-то соображать Ванятка, — а Рекс, правда, волк? — Соображать-то соображает, а толком понять не может, что отец шутит. Тут же решили проверить Рекса. Стали одеваться, спорят, галдят. Надежду досада взяла, не выдержала, пошла в зал и стала сердито Володе выговаривать:

— Куда ты их направил? Отец называется, мелет что попало, а вы и рады. Нет, чтобы матери помочь, так они забавляются.

А Володя лежит и только посмеивается. Говорит ей:

— Мать, пускай проветрятся, да заодно и Рекса покормят. Плесни и ему чего-нибудь, в честь праздничка.

Ребятня высыпала на улицу, гладят и разглядывают Рекса, как будто в первый раз видят, а сами удивляются.

— Как мы раньше не догадались, что Рекс — волк. Весь серый.

Вернулись. Опять за своё: «Пап, расскажи ещё что-ни будь».

А Володя уже приготовил им новую историю. Начал:

— Ладно. Слушайте. Вот вырастите вы большие, а мы с матерью будем уже старенькие. Приезжаете вы к нам в гости. Слышим, по улице бегут и кричат: «Ваш Ванька приехал. Глядите, вон едет!» Выходим мы с матерью — и правда. А приехал он на своей новенькой «Волге» с женой-красавицей. Сам военный — полковник, весь в орденах, ремни скрипят, медали звенят…

Ванятка слушает, прямо рот открыл, глазёнки блестят, боится моргнуть и всё жмётся к отцу. Что ты, будущий полковник!

— Вытаскивает он из машины чемоданы с подарками, чемоданы здоровенные. Все ахают, мы с матерью тоже. Открывает он первый чемодан, а там шерстяной отрез на платье матери, как у жены директора совхоза, Игоря Алексеевича. Даже лучше.

Только мы за стол, слышим, гудит самолёт. Глядь, а это Алёшка на самолёте прилетел. Покружил над деревней и сел за огородами. Вся деревня высыпала глядеть. Вылезает Алёшка в кожанке, в шлёме, как у космонавтов. «Здравствуйте, — кричит, — это я специально на самолёте прилетел, а то подарки тяжело везти». Давай мы их выгружать, а как кончили, все соседи стали его просить, чтоб покатал. Стал он всех по очереди катать.

Тут Алёшка не выдержал, он аж вспотел, а на носу у него висит капля, но он ничего не замечает. Просит отца:

— Пап, можно я воспитательницу Арису Петровну покатаю?

— Катай, сынок, что нам жалко? Потом стали чемоданы открывать. Достаёт матери туфли — её любимые, как у жены директора совхоза, Натальи Васильевны. И ещё много всякого добра.

Наташка не выдержала, стала ёрзать, чтобы и на неё обратили внимание, а отец не спеша продолжает:

— Только мы хотели опять за стол, вдруг видим, — в конце деревни показалась телега, запряжённая коровой, а на телеге сидит наша Наташка в рваном платье, под глазом синяк, а на возу с узлами семеро сопливых ребятишек, и все без штанов.

Наташка переменилась в лице, губы дрожат, глаза, полные слёз. Она хлоп-хлоп ресницами, а слёзы только брысь — и покатились, как бусинки. Но пока в голос ещё не ревёт, а просто глядит и не сообразит: за что же с ней так, и как это можно, чтобы все семеро ребятишек были сопливые, и главное — без штанов?

Тут из кухни влетает с полотенцем Надежда, она хоть и в полуха, а всё слышала, и давай полоскать Володю.

— Ты чего это над девчёнкой издеваешься? Не видишь, что она сейчас вот-вот заревёт? У тебя что, совсем крыша поехала?

— Мать, так я что поделаю, если её муж выгнал?

— Я тебя сейчас самого выгоню, — и давай его понужать полотенцем, а заодно и «полковника» с «лётчиком». — Пошли, доченька, не слушай ты его, дурака набитого. Отец ещё называется.

— Куда вы? Я же ещё не всё рассказал, — смеётся Володя. — Наташа, не уходи. Мы тебе разве не родня? А братья на что?

Та подумала и согласилась. Надя хлопнула дверями и ушла на кухню к своему пирогу. Минут через пять слышит, зовут её, зовут все хором, и Наташка пискливым голоском тоже тянет:

— Мама, иди сюда. У нас самое интересное сейчас.

Пошла в зал. Там та же картина. Володя лежит на диване, ребятишки вокруг, только Наташа в сторонке примостилась на краешке дивана, но лицо у неё ещё обиженное.

— Ну, что ты, мать? Тут самый разгар гулянки, подарки делят дети наши, те, что привезли. А ты ушла. Вань, доставай свой здоровенный чемодан, показывай матери, что привёз.

Ванятка не поймёт, что от него хочет отец и в чём дело, а отец спихнул его с дивана и приказывает:

— Доставай чимодан, кому говорю. Он же под койкой.

Полез Ванятка под кровать, вытащил облезлый чемодан без ручки. Там обычно лежали альбомы, фотографии, разные бумаги.

— Открывай, — командует отец.

Открыл крышку Ванятка, а там — два больших свёртка. Разворачивает один, шуршит обёрткой, а Надя замечает, что бумага не сельповская. Она в городе в ЦУМе такую фирменную видела… Вот тебе и на! И впрямь, шерстяной отрез цвета морской волны. Ванятка аж опешил, а отец лежит и посмеивается.

— Мать, это тебе сынок такой подарок привёз к празднику. Ну, чего ты, бери. А ты сынок, не стой как чучело, разверни и прикинь, к лицу ли матери такой цвет. Действуй.

Ванятка уже и не знает чему верить, где здесь правда, а где вымысел, и как себя вести. Только забормотал:

— Мам, только такой цвет был.

А отец снова:

— Ну, а сестре-то что-нибудь на праздник привёз? Доставай.

Тут Ванятка вытаскивает второй свёрток, а он ещё больше первого. Наташка, как бесёнок, кинулась в общую кучу, растолкала всех, спрашивает у брата:

— Вань, а что ты мне привёз?

Сопит Ванятка, шуршит бумагой, уж слишком огромный свёрток и перевязан бумажным шпагатом. Алёшка сбегал за ножом. Разрезали шпагат. Батюшки! Новёхонькое пальто! Наташка с радости аж засмеялась, звонко так, как колокольчик, и скорее к зеркалу — примерять. Это уж как у девчёнок водится.

Надя тоже повеселела, поняла, какую игру затеял супруг. Вместе со всеми разглядывает подарки и, хотя в начале сердилась, но уже начала улыбаться и посмеиваться. Ждёт, что дальше будет по праздничному сценарию мужа.

— Ну, а ты, Алёша, какие гостинцы привёз? — Спрашивает.

Алёшка сообразил, что и он что-то должен был привезти, а вот что и в чём, понятно, не знал. И к отцу.

— Пап, а в чём лётчики возят гостинцы?

— Как? Ты не знаешь? Они, как только едут в гости, то парашюты выбрасывают, а туда складывают гостинцы. У нас в сенцах я такой ранец видел, он на наш рюкзак похожий. Неси скорей.

Алёшка бегом за дверь, и вот уже волокёт старый отцовский рюкзак, который Надя давно уже «списала» и выкинула в сарай. Ясно, что в рюкзаке что-то должно было лежать. Сунул Алёшка руку и вытаскивает квадратную коробку.

— Ты это матери, сынок, наверное, привёз? Соскучился по ней, вон сколько лет не виделись, — подсказывает Володя.

Алёшка бумагу долой, открывает коробку, а там желанные Надины туфли. Такие же, как у Натальи Васильевны, жены директора совхоза. Примерила — в самый раз. Володя нахваливает:

— Ну, и сынок! Да ты просто молодец!

У того цыганские глазёнки блестят, сам лопочет:

— Мам, не жмут?

— В аккурат мои. Как же ты их выбирал?

Алёшка посмотрел на отца, тот молчит, и тогда сам нашёлся:

— Мам, так я же старался. Сам на себе их примерял.

Надя прижала сына к себе, закружила по комнате, а сама тихонько у него спрашивает:

— А сестрёнке ты что привёз?

Алёшка осмелел, догадался, что надо поддерживать игру и, уже не спрашивая отца, нырнул в рюкзак, как в нору.

— Есть! — Весело кричит. — Сейчас посмотрим, что тут у нас. — Достал свёрток, развернули — Наташке сапожки! Правда, чуть великоваты, ну да ничего, эту зиму ей уже не носить, а на ту зиму будут в самый раз. Главное, тёплые, в них и мороз не страшен.

Все довольны, не вечер, а прямо настоящий праздник. Кричат, смеются, руками размахивают. А как иначе? Когда немножко успокоились и решили, что с подарками всё покончено, — ничего подобного. Отец всё так же лежит да посмеивается, потом обращается уже к Наташке, она тоже должна что-то привезти:

— Доченька, ну, а ты как? Хоть какие-нибудь гостинцы прихватила от своего постылого пьяницы?

На этот раз Наташка не обиделась, даже развеселилась. Она тоже поняла, что идёт игра, и с удовольствием поддержала её.

— Пап, я всего набрала, только вот не помню, куда положила.

— Тогда всё тащи сюда. Ты загляни за шифоньер.

Наташка в угол, за шифоньер, а там «авоська» — давай её теребить. Пока она с ней возилась, отец говорит, как рассуждает:

— Понятно, праздник женский, и подарки женщинам, а нам, мужикам, можно и попроще. И с каких это денег Наташа может купить, если у неё семеро по лавкам? Но мы не обижаемся.

В «авоське» было, действительно, скромно. Бутылка лимонада, пакет с конфетами, вафли и ещё бутылочка сухого вина.

Алешка засопел и только реветь, но отец и тут нашёлся:

— Во-первых, — лётчики не плачут, а ещё запомни, мать с Наташей скоро поедут в Америку, навезут и нам разных гостинцев.

На том и порешили.

Надя подсела к мужу, на душе у неё стало светло, гладит его, как кота, а сама потихоньку, чтоб дети не слышали, спрашивает:

— Это с каких же денег, ты, папаня, столько всего набрал да ещё и всё точно по размеру?

— А помнишь «шабашку», когда в отпуске работал? Вот часть оттуда, ну и сэкономил малость. А подобрать помог Юрий Николаевич, мы с ним специально в город ездили. И потом, неужели хоть раз не могу вас всех побаловать? Я же старался.

Надя пристально посмотрела на мужа и уже собралась всякие нежные слова собирать, чтобы похвалить его, только вдруг стала принюхиваться, потом подхватилась.

— Чуешь? Чем-то пахнет. Откуда это дымом потянуло? Батюшки! Да это же наш пирог подгорел!

Толпой кинулись на кухню. Пирог, действительно, маленько подгорел, но обгорелое соскребли и ели за милую душу. А телевизор в тот вечер вообще не включали. И зачем какой-то концерт, если у себя дома свой настоящий праздник. Женский день.

ПЕРВЫЙ СЕНОКОС

Нет худа без добра — детский сад закрыли на ремонт из-за поломки водопровода, и Серёже крупно повезло. Была сенокосная пора, папа находился в отпуске и решил завтра с утра взять его с собой. Это было целое событие, первый раз ехать с отцом косить траву. Мать разбудила его рано, когда только подоила корову, и солнышко только встало, и попробовала отговорить.

— Сыночек, а может ты не поедешь? Давай я тебя к бабушке отведу, а с обеда Оля придёт со школы и заберёт тебя. Что ты там целый день на солнце будешь жариться?

Ну, уж нет! Он ударился в такой рёв, что мать согласилась.

А день занимался весёлый и солнечный. И сколько ещё ждало впереди интересного! Он сидел в «Жигулёнке» рядом с отцом и ёжился от утренней прохлады, но улыбался. Ехал работать с отцом, косить для Зорьки сено на зиму.

Приехали на деляну покоса. Трава ещё была сизая от холода, и если по ней пройти, то оставались тёмные следы. Но солнышко пригревало, и постепенно на ней заблестели капельки росы, они переливались всеми цветами радуги, как искорки.

Сперва поставили палатку, потом отец повжикал бруском по литовке, поплевал на ладони, подмигнул Серёже и сказал:

— Ну что, сынок, начнём с Богом!

Косой только вжик, вжик, вжик, а за ним стала появляться гладкая дорожка, а слева шёл бугорком рядок скошенной травы. Серёжа тоже не сидел без дела. Вначале повалялся в палатке, а как пригрело солнышко, то и у него появилась работа. Собирал землянику, гонялся за кузнечиками, складывал их в спичечный коробок. Прикладывал к уху и слушал, как они там шевелились, царапали стенки. Пришлось их выпустить на волю. Пусть живут.

Потом кувыркался в траве и помогал папе: то принесёт воды попить, то брусок подаст, косу поточить. А отец его нахваливает.

— И чтобы я без тебя, сынок, делал? За водой в палатку иди, за точилкой иди и главное, нам же с тобой вдвоём интересней.

И снова махает литовкой. Вдруг замахал руками и отбежал в сторону, стал морщиться и тереть щёку.

— Сергуня, ты туда не подходи, там гнездо земляных пчёл. — И стал осторожно островком окашивать это нехорошее место.

Какие это земляные пчёлы? — Недоумевал Серёжа. — У дедушки Кости есть пчёлы, но они живут в деревянных домиках, а эти как-то в земле. Нет, тут надо разобраться. Медленно и осторожно стал подкрадываться и следить. Нет никаких маленьких домиков. Долго наблюдал и наконец заметил, что пчёлки ныряют прямо в дырочку, что в земле. Что там? Конечно мёд! Очистил от листьев какую то дудку и сунул в дырочку…

Пчёлы попались какие-то злые и обидчивые. Серёжа орал так, что отец переполошился и кинулся на помощь.

— Я же тебя предупреждал, чтоб ты не лез к ним.

— Мё-ёду хотел достать!

— Ну, вот тебе и мёд, как, сладко? Перестань орать, мы сейчас тряпку в холодной воде смочим, приложим, и всё пройдёт.

В обед развели костёр, отец с собой даже берёзовых поленьев захватил. Вскипятили чай, потом в золе напекли картошки.

— Мамка такой картошки испечь не сможет. Запах-то какой!

— Ой вкусно! Я так ещё никогда не ел.

— На свежем воздухе всегда естся с охотой. Я когда был маленький, так мы ночами пасли колхозных коней, и как только едем в ночное, так всегда набирали с собой картошки и пекли в золе. — И отец стал рассказывать про то далёкое детство, как после войны перебивались, кто как мог… Голодно тогда было.

Может от того что рано встал и умаялся, только прислонился Сергуня к отцу и сомлел. Когда проснулся, то лежал на пахучей траве, по углам палатки мерно зудели комары, а отец давно махал косой и уже выпластал огромную поляну. Среди травостоя, аккуратные прокосы напоминали ровные дорожки с бортиками.

Опять он помогал отцу и даже попробовал сам косить, но коса была тяжелая и всё норовила втыкаться носом в землю.

— Ничего, сынок, подрастешь, и у тебя всё будет получаться. А пока насобирай мамке лечебной травы. Запомни, эти жёлтые кустики — зверобой, эта фиолетовая травка — душица, а белоголовник сам не спутаешь, у него белый зонтик. Собирай в пучки.

— Пап, а Зорька лето будет вспоминать?

— Конечно! Ты только посмотри какое зелёное и душистое будет сено. С листочками, а как пахнет, понюхай! Даже ягодки попадаются. Только представь, на улице снег и мороз, холодно, а наша Зорька в тёплом сарае душистое сено жуёт, лето вспоминает и думает: «Это мне хозяин с Серёжей накосили такого сена».

Вдруг отец затормошил его и стал показывать на небо.

— Смотри, смотри сынок, что он разбойник вытворяет!

— Кто? Где?

— Да коршун… вон, смотри. Да правее смотри. Видишь?

Тут и Серёжа заметил, как огромный коршун гонялся за маленькой птичкой. Поблизости не было ни кустов, ни деревьев, и бедной птахе некуда было спрятаться. Вот-вот настигнет её злодей, и она из последних сил металась из стороны в сторону.

И случилось невероятное: обезумевшая от страха птичка вдруг порхнула к ним и села… на плечё к отцу! Сама тяжело дышит, клювик раскрыла, и как говорит: «Люди добрые, прогоните злодея!» Это было невероятно!

Отец бережно взял её в свои огромные ладони, а Серёжа замахал на коршуна руками и страшным голосом, каким обычно кричит на коров пастух Пантилеич, басом закричал: «Пошёл отсюда, разбойник! Вот ят-тебя!» Правда, Пантилеич всегда был выпивши, страшно хлопал кнутом, ругался. Коровы его боялись.

— Это она нам от страха доверилась, — говорит отец, — надо её теперь выпустить. Как у неё сердечко стучит. Здесь где-то должно быть её гнездо, может и птенчики ещё не успели подрасти. Пропадут без неё. Наверно они уже переживают: «Куда это наша мамка улетела, почему её долго нет? Не случилось ли беда?»

— Пап, дай я её немножко подержу и выпустю.

— Только осторожней, сынок, она маленькая и ей страшно.

Серёжа подержал её, погладил сизые пёрышки, потом раскрыл ладошки, и птичка вспорхнула. Он закричал ей в след:

— Лети, лети к своим детёнышам!

А та как будто поняла и весело зачирикала в ответ. Серёжа с отцом даже рассмеялись.

— Это она тебе по своему, спасибо говорит, — пояснил отец.

— Неужели она что-то понимает? — Изумился Серёжа.

— Конечно. Добро все понимают и помнят.

Вечером Серёжа захлёбываясь от счастья, рассказывал маме и сестрёнке Оле про покос, как он помогал папе косить, как жиганула его пчела. Как пекли картошку в золе и гоняли коршуна.

А когда он засыпал, то перед глазами всё мелькала дорога, покос с ровными рядками скошенной травы, костёр, палатка…

Потом прилетела птичка с сизыми пёрышками, уселась на спинку его кровати и маминым голосом сказала:

— Спит наш работничек. Как же он умаялся, сердешный, — и поправила сбившееся одеяло.

ЗООПАРК

Мне пришлось в детской колонии быть несколько раз. Только вы плохое не подумайте, я не уголовник, — я журналист. А всё потому, что в июле каждый год проходят Дни памяти нашего земляка Василия Марковича Шукшина на Алтае, и я с группой товарищей по перу ездил в Сростки, на его родину. Как правило, ездили на три дня, жили в гостинице Бийска. Обычно приезжали заранее потому, что накануне торжества на горе Пикет, проводилось много творческих встреч с читателями на заводах, предприятиях, и конечно, с молодежью и студентами. Это уже традиция.

Отдать дань памяти замечательному писателю, артисту и режиссёру Василию Шукшину приезжали гости со всей России, из ближнего и дальнего зарубежья. Когда формировали группы, кому в какую организацию ехать на творческую встречу, то я с гостями из Томска, Новосибирска, Кемерово и других регионов, всегда попадал в детскую колонию. Наши смеялись и говорили: «Тебе не привыкать топтать зону». Я не возражал, почему бы не съездить, если даже сам Шукшин встречался с заключёнными.

Когда Бийскую тюрьму «перепрофилировали» в детскую колонию для малолетних преступников, то после смерти Василия Макаровича, подростки сами решили создать музей Шукшина. Администрация такую инициативу приветствовала, и даже была мера поощрения, — за примерное поведение лучших воспитанников возили на экскурсию в музей Шукшина в Сростках.

Первый раз меня поразила долгая процедура оформления документов, так как гостей запускали по пять человек, и потом все ждали в «накопителе». Потом шли через высокое решётчатое ограждение, через две решётчатые двери, и только потом попадали на территорию колонии. Первое, что меня очень поразило, это… зоопарк! Из-за огромного зарешёченного окна здания нас разглядывала огромная обезьяна неизвестной породы.

Нам пояснили, как её угораздило схлопотать срок и попасть за колючую проволоку «на зону». Однажды в Бийск приехал цирк. Во время выступления с одной из обезьян случилось что-то непонятное. Она полностью вышла из-под контроля, стала метаться, пыталась вырваться, а потом набросилась на дрессировщика. Зрители были в шоке, с первых рядов как ветром сдуло. Срочно нашли и привезли ветеринара, и сразу же установили диагноз, — она задыхается. Когда-то ещё давно на неё надели металлический ошейник, но со временем он ей стал мал и стал душить. А критический момент случился как раз во время представления.

Что делать? Пригласили милицию, но тем подавай уголовника, а разъярённая обезьяна, — это перебор. И смех, и грех — вызвали службу МЧС. Те походили вокруг неё, посмотрели на её когти и клыки, потом говорят: «Она очень агрессивна, мы рисковать не будем, вы её лучше усыпите». Хорошенькое дело. Дрессировщик попался трусливый, к тому же бездушный, потому сразу же согласился: «Делайте с ней что хотите, она своё отработала. Ещё меня самого покалечит или на зрителей бросится».

И тут кто-то предложил: «А что если её отдать в колонию ребятишкам. Там народ отчаянный, ошейник снимут так, что и не заметит. Пусть живёт у них, как в зоопарке. Всё какое-то развлечение за колючей проволокой у оступившейся детворе».

Так и сделали, позвонили начальнику тюрьмы, тот сперва даже обалдел от такого подарка, говорит что их профиль — малолетние преступники, а не цирковые обезьяны, а потом подумал и согласился. Погрузили клетку с задыхающейся обезьяной и повезли. А тем временем собрали самых отчаянных и драчливых ребят, обсказали им ситуацию, а им даже интересно. Говорят:

— Об чём речь, гражданин начальник, пусть только привезут, уж мы её запросто успокоим. Только потребуется ножовка по металлу. Ещё пачка сигарет — наш гонорар за необычную операцию.

Сама «операция» заняла минут пять, без наркоза, но с матом. Навалились на неё гуртом, по два человека вцепились ей в лапы, один паренёк подсунул пальцы под ошейник и чуть его приподнял, а другой ножовкой мигом перепилили дужку. Даже шкуру не поранили. Эти спецы оказались покруче милиции и МЧС.

Так обезьяна и получила свой пожизненный срок.

Ладно. Идём дальше, сопровождающий нас майор показывает на огромную клетку, длиной более тридцати метров, к которой было пристроено кирпичный зимник. Нам объясняют:

— А тут у нас живут медведи. Нам помогают многие родители осуждённых, дарят книги, мебель, компьютеры. Этих зверюшек привезли ещё медвежатами из Горного Алтая. Всё ребятам развлечение. Со временем они выросли в настоящих медведей.

— Клетку видим, а где сами медведи? — спрашивают гости.

— Они в утеплённом помещении, это их берлога, в которой они прячутся от жары и холода. Сейчас мы их покажем. — И тут майор даёт команду проходищему парнишке в зэковской робе: «Быстро давай сюда Федю-медвежатника, скажи, что гости приехали. Пусть покажет им своих питомцев».

Приходит «медвежатник» Федя, паренёк лет семнадцати. Поздоровался со всеми, вошёл в клетку, там взял совковую лопату и направился в «берлогу» к своим подопечным, которые отдыхали в прохладном помещении.

— И как он только их не боится? — поинтересовались гости.

— А чего ему бояться, они здесь выросли, да вы сейчас сами всё увидите. Только он с ними проведёт воспитательную беседу.

Воспитательная работа заключалась в том, что «медвежатник» Федя крыл их трёхэтажным матом, называл «дармоедами», при этом слышались непонятные шлепки. Потом пулей стали вылетать медведи, один, второй, третий, а за четвертым выскочил сам Федя с лопатой, которой охаживал мишку по хребтине. Они были разного возраста и размера, но со всех ног убежали на другой конец клетки. Мне даже показалось, что они сели и в знак покорности сложили передние лапы на животе. Из уважения.

«Медвежатник» Федя отдышался, высморкался и говорит:

— Совсем от рук отбились, а в изолятор их не посадишь. Вот и приходится перевоспитывать, — и показывает на лопату.

Все прошли в двухэтажное здание, где на втором этаже в широком вестибюле были расставлены стулья и скамейки. Пока командиры отрядов вводили и рассаживали своих воспитанников, один из подростков провёл гостей в музей Шукшина и стал всех знакомить с экспонатами.

Их было не так уж и много, но зато их дополняли подарки от спонсоров и частых гостей. Было много предметов быта земляков писателя и много рисунков самих ребят. Шукшина воспитанники колонии уважали. Когда в колонии случился бунт, и дети жгли матрасы, одеяла и крушили мебель, громили всё, что попадалось под руки, но музей земляка Шукшина пальцем не тронули.

Потом состоялась творческая встреча, на которую приглашены были только те воспитанники, у которых не было серьёзных замечаний. Каждый из гостей читал стихи, говорил о поэзии, некоторые пели свои песни под гитару. Потом выступали сами воспитанники колонии. Все сдержанно аплодировали. Встреча заняла более часа времени, потом гостей угостили обедом, который приготовили сами же подростки-повара колонии.

Первое впечатление всегда самое яркое и запоминающее. Среди серых будней колонии это была отдушина, чтобы хоть как-то отвлечься от повседневности. Конечно, нам показали только праздничную сторону жизни малолетних заключённых, а о другой, которая конечно же была, стоило только догадываться. И отбывают здесь наказание эти милые с виду детки за грабёж, наркотики, убийства и изнасилования.

А попадают сюда в общем-то хорошие ребята. По отдельности в кругу семьи это обычные Вити, Пети и Коли. Только взрослые часто забывают, что дети как пластилин, из которого можно сделать умного и достойного ребёнка, но можно это предоставить улице. Тогда они воспитываются и живут по законам улицы. Когда они собираются в стаю — это уже не детки, а волчата, сильные и жестокие. В итоге часто оказываются за решёткой.

Трудно сейчас всем, но это же не беспризорные двадцатые-тридцатые годы, не послевоенное время, а детские колонии переполнены, детская преступность растёт. И при этом молодёжь, это будущее страны, но у колонии свои ориентиры воспитания.

***

Когда мы уходили, то я оглянулся. На нас из-за решёток-клеток молча смотрели медведи, обезьяна и… дети. Наши дети. И не с какой-то другой планеты, а из наших благополучных и неблагополучных семей. И от этого было не по себе. И ещё стыдно.

СЕДЬМАЯ МИШЕНЬ

Однажды на открытии охоты я встретил Ивана Ильича Фетисова, директора школы. Надо вам сказать, что Иван Ильич — человек в районе был особый. Во-первых — умница и, во-вторых — был страстным любителем природы. Мог с ружьём на лыжах отмахать более десяти километров и если ничего не добудет, то у него ни капли сожаления. Если принесёт зайца, от силы двух — и доволен. Больше не приносил. Считал, что охота — это отдых, а не средство набивать себе брюхо тем, что должно радовать человека. И это при том, что лучшего стрелка в районе не было.

Вот с ним-то мы и разговорились вечером у охотничьего костра. Я похвалил его ружьё и заодно поинтересовался, где и как он научился так ловко стрелять? И он рассказал.

— Это всё от деда. В то время я ещё недалеко от малолеток ушёл, а уже дедову ухватку владеть ружьём перенял.

Отец у меня был агрономом, и как-то к охоте его не тянуло. А вот дед был охотником, числился в штате зверопромхоза. Он и на пенсию ушёл из охотников. Две войны прошёл, Финскую и Отечественную, и всё снайпером. Кроме орденов и медалей, у него имелось Благодарственное письмо самого Верховного главнокомандующего, товарища Сталина, и он этим очень гордился.

Время было послевоенное, голодное, хлеба не хватало. Тогда и решили осваивать целину, у нас на Алтае залежных земель было много, поэтому поднимать целину к нам ехли люди со всей страны. Мои родители были агрономами, потому мотались по палаточным городкам, где зарождались новые совхозы, а я с братишкой и сестрёнкой жил у деда с бабушкой. Вот тогда дед и научил меня стрелять. По перву всем был недоволен и сердился.

— Ну что такое, из десяти выстрелов два промаха? Не знаешь? А это значит, тебя чужой снайпер убил. Разве так стреляют?

Я старался изо всех сил, но обязательно из десяти хоть один да промах! Все удивлялись моей меткости, а дед ворчал:

— Ты не чувствуешь ружья. Что ты трясёшься? Напружинился, как кот перед прыжком. Ты должен слиться воедино с ружьём и быть уверенным, что попадёшь, и даже знать, куда попадёшь. Как я ни старался, но уверенность так и не приходила. И вот однажды на осенних каникулах мы с ним поехали в Бийск. Дед давно уже был на пенсии, и его пригласили на встречу ветеранов дивизии, которая формировалась здесь в сорок первом году.

Встречу проводил краевой военкомат совместно с Советом ветеранов. Приехало много гостей: военных, молодёжи, даже три Героя Советского Союза и два полных кавалера орденов Отечественной войны. Краевой комиссар говорил о славном боевом пути дивизии, о подвигах сибиряков, о воинском братстве и преемственности поколений. Ветеранам дарили подарки, моему деду вручили «командирские» часы со светящимся циферблатом.

На другой день мы пошли по магазинам, и дед купил бабушке шерстяной полушалок с кистями (платок), очень богатый.

— Ты, Ваньша, дуй в гостиницу, а я поеду на вокзал, провожу ребят. Дёрнем ещё на посошок, кто его знает, свидимся ли ещё?

— Давай сумку, — говорю я ему, — что ты с ней будешь по вокзалам мотаться?

— Нет, — отвечает, — я ещё Петьке с Наташкой гостинцев прикуплю. Вот тебе деньги, можешь тратить хоть на мороженое, хоть на кино, ещё и останется.

Ладно. Сходил я в кино, прихожу в гостиницу. Все друзья его уже разъехались, а мы решили ехать завтра на автобусе. Жили мы тогда в верховьях Ануя, а это на автобусе добираться часов шесть, не меньше. Дед домой не торопился, говорил:

— Куда спешить? Может это моя последняя поездка в город.

И погулял. Заявляется мой дедуля уже по темну, сам пьянёхонький, без сумки, без часов, без денег и главное — без шапки. А она у него была богатая, из норки. Осень на дворе. Я его пытаю, что да как, а он что-то промычал и бух на койку. Захрапел. Утром встал, голова у него трещит, сам себя материт на чём свет стоит:

— Обокрали меня, Ваньша. Мазурики чёртовы. И сумку с подарками упёрли, и все деньги до копейки выгребли, даже часы сняли. На вокзале только вздремнул на лавочке, очухался, а уже пустой. Ох, язви тебя в душеньку. Ох, и дурак же я старый!

Я так и обомлел. «Что делать?» — спрашиваю.

— Не горюй. Выкрутимся как ни будь. За гостиницу у нас уплачено, а на билеты найдём. У тебя деньги ещё остались?

Порылся я в карманах и набралось у меня прилично мелочи, но на билеты, конечно, не хватает. А дед даже обрадовался, сам что-то прикидывает, а мне говорит:

— Это хорошо. Для начала даже не плохо, давай-ка их сюда.

Пошли на вокзал, а рядом с ним был тир. Я сразу догадался, что дед затеял, потому что там стреляли на интерес. Надо было выбить семь мишеней — и тебе приз. Что-то много денег причиталось, но выбить семь мишеней было сложно. Там была трудная последняя мишень, которая появлялась на несколько секунд, и в придачу, она ещё быстро двигалась.

Приходим. Дед всё разузнал, из каждой винтовки выстрелил, как бы пристрелялся и потащил меня на улицу.

— Подожди, а я пойду опохмелюсь, видишь, как руки дрожат. Я быстро, только ты никуда не уходи.

— Деда, а может, лучше пойдём на автостанцию, там кого из наших деревенских встретим и займём денег на билеты.

— Та ты что! Опозорить меня на старости хочешь? Чтоб Ефим Фетисов побирался! Ну, уж нет. Закрой рот, сиди и жди.

Жду. Только ждать пришлось не меньше получаса. Наконец приходит, сам весёлый. Но руки не трясутся. И это хорошо.

— Теперь пошли. Ох, как я его сейчас раздолбаю!

Заходим в тир. Дают нам по винтовке, а денег у нас осталось в самый обрез, по семь пулек на каждого. Дед хвастает:

— Давай, хозяин, готовь деньги. Сейчас я твою лавочку разнесу в щепки. Не знаешь с кем дело имеешь.

А тирщик смеётся, говорит: «Сперва отстреляйся, папаша. В седьмую мишень вообще редко кто попадает».

Мой дед по этим уткам, самолётам, часам, только бах-бах-бах! Вот она пошла седьмая мишень, он и её — хлесь. Всё!

— Давай, сынок, премию.

Тирщик отсчитал деньги и уже не улыбается, а дед раздухарился и кричит, как будто идёт страшный бой, а у него кончились боеприпасы. Кричит: «Патро-оны!» Тирщик орёт ещё громче:

— Не положено! Это вам не дикий Запад, и не какой-то Техас. Что, вы сюда пришли, чтоб заработать? Обогатиться задумали? Совесть надо иметь, папаша. Я же так в трубу вылечу.

Дед начал спорить, а тот ни в какую. Не даёт патроны.

— Ладно. Чёрт с тобою, — говорит дед, — у нас ещё есть семь патронов. Стреляй, Ваньша, гляди, не промахнись. Запорю.

Тирщик заулыбался и прямо наседает на меня:

— Стреляй, пацан. Пали. Ты не слушай своего деда, он же на деньгах помешался.

И тут от важности момента на меня опять какая-то робость напала, думаю, вдруг промахнусь? А народу набилось полный тир и все советуют: «Стреляй, малый!» «Вот увидите, он обязательно промахнётся!» «Да куда он лезет? Промажет, как пить дать!» И это всё под руку, какая уж тут стрельба. Дед видит, что я робею, хватает мои патроны и опять, только бах-бах, пошла седьмая мишень, он и её уронил. Весело кричит:

— Гони деньги, чёртов сын!

Зрители орут, гогочут, хвалят деда. Тирщик, от греха подальше, рассчитал деда и вытолкал всех на улицу. Кричит:

— Всё, всё. Закрыто на обед! На ремонт! На переучёт!

— Какой обед утром? Какой учёт? Давай жалобную книгу!

— Всё, всё. Приходите после обеда, у меня деньги закончились, это всё дед выгреб. Бессовестный старикашка!

Все засмеялись и стали расходиться. Опять мы пошли бродить по городу. Наш автобус отправлялся после обеда, так что время ещё было. Я опять предлагаю:

— Деда, давай хоть билеты купим.

— Не переживай. Мне, как фронтовику, всё без очереди. Давай сходим пообедаем.

Пошли. На пути какая-то забегаловка. Дед опять требует водки и пива, а тогда водку продавали на разлив, пей — не хочу! Я его стал отговаривать, да куда там. Вообще-то он пил редко, а тут на него как накатило, давай и всё!

— Не переживай, Ваньша! Всё будет путём. Давай сюда деньги. Вот увидишь, как я его, подлеца, раскатаю и весь тир разнесу!

И я увидел. Притащил он меня опять в тир. Тирщик как его увидел, так даже побледнел, а как дед стал стрелять, он и успокоился. Видит, дед крепко перебрал, руки у него ходуном ходят, что ни выстрел, то промах.

— Как, папаша, ещё берёшь патроны? — А сам ехидно подмигивает публике и у самого улыбка во всю харю. — Бери патроны, теперь не жалко.

А дед садит и садит мимо, ни как с руками не совладает.

— Всё, Ваньша, я отстрелялся. — Говорит. — И почему ты меня в забегаловке не остановил? Если б я не напился, то все бы призы были наши. А теперь, что делать?

— Пацан, — говорит хитрый тирщик, — отдай деду свои патроны. Всё равно не выбьешь семь мишеней, тут взрослые, один из тысячи, и то редко выбивают, куда тебе. Пусть дед ещё попытается. — И ехидно смеётся, паразит пухломордый, ну, просто заводит меня. Дед сразу ожил и вытаращил на меня глаза.

— У тебя ещё есть патроны? Вот что. Не слушай эту балаболку, стреляй сам. Я не могу, видишь, как меня штормит. Помни, чему я тебя учил, соберись и действуй. Седьмая мишень движется ровно шесть секунд, но ты не торопись, стреляй на четвёртой. Бери чуть ниже мушки. Забудь про всё, но избавь меня от позора.

А сам стоит такой растерянный и пришибленный, и так мне его стало жалко. Не знаю, что тогда со мной случилось, можете и не верить, но я даже не волновался. Просто знал, — должен попасть и попаду. Что-то мне мерещилось: будто я Пересвет и стою не в тире, а на Куликовом поле, а за мной не пьяненький дедушка, а Россия-матушка. Вообще это бред, но со мной так и было.

Собрался. Вокруг толпа народа и все галдят под руку, а я как отключился и забыл про всё. Прижался щекой к винтовке и вдруг почувствовал!.. Честное слово, почувствовал каждый рубчик, каждую ложбинку на ней, даже длину ствола чувствую до миллиметра. Вижу только мишени и сам себе говорю: «Я их сейчас все до одной укокошу. Запросто. И мы поедем домой к бабушке!» И только бах-бах-бах! Завалил шесть и вот она, пошла седьмая. Я и её спокойненько на четвёртой секунде завалил!

Тирщик аж побледнел, зато все, кто был в тире, захлопали в ладошки, загалдели:

— Ну, и внук у тебя, дед!

— Понимать надо, в кого, — гордо отвечает он.

— Оно и понятно, всё просадил, скажи спасибо внуку.

— Раз на раз не приходится, — оправдывается он, — ну-ка, Ваньша, давай ещё постреляем. Да мы теперь весь тир разнесём!

Тирщик, как змей, тут как тут:

— Сколько патронов, папаша? — И суёт ему винтовку, видит же, что тот пьяный, и опять его втравливает.

Только я деньги в кулак и думаю, так-то будет надёжнее. Сам деда за руку и ходу на автостанцию. Он давай спорить, деньги с меня требует, только тут я стал ужас каким деловым.

— Хватит, деда. Ты уже накомандовал. Эти деньги мои, я их честно заработал, так что сам буду тратить.

Купил билеты, а чтобы он не бурдел, дал ему денег на кружку пива, и себе взял бутылку лимонада. Поехали. Нашим попутчиком оказался сосед, дядя Миша Кузнецов. Дорогой дед ему всё и рассказал про меня, как я стрелял, меня хвалил, а себя ругал.

— Молодец, Ваньша! — Похвалил меня дядя Миша. — Выходит, дед Ефим, у внука-то ума и сноровки поболе чем у тебя?

— Выходит так, — согласился дед.

Дома баба Катя сделала деду, как он говорил, «конфузию» и пилила его до самой ночи.

— Стыдобища! На старости лет позорился, чёрт кривоногий! Допился до карачек, валялся, как змей, пока не обчистили до нитки! Крохоборничать пошёл, копейки сшибать! У-у, пьяница несчастный! Так бы и дала тебе по уху, — замахивалась на деда тряпкой, и даже два раза шмякнула.

Дед уже хватил ковшик медовухи и смеялся:

— Это меня-то по уху? Меня? Да меня сам Сталин уважал, краевой военком лично руку жал, часы «командирские» подарил. Генерал! А ты меня по уху?

— Генерал! Часы! Где часы? Спрашиваю, где они? — Стыдила бабушка. — Стал хуже пропойцы, деньги в кармане не залежатся!

— Ну, бывает… Чего уж там… — бубнил дед.

Я сразу лёг спать и от переживаний, как провалился. Проснулся рано утром. Ещё было темно, но на кухне уже горел свет, разговаривали дед с бабушкой и слышу, вроде, как про меня. Я тихонько подкрался к двери, заглянул в щель и от изумления разинул рот. На столе лежала сумка, рядом с ней гостинцы, шаль с кистями, часы и стопка денег. Они продолжали разговор:

— Зачем ты его так мытарил? Неужели нельзя было иначе?

— А как я с ним по-другому мог? Надо же было выбить из него эту трусость и страх. Здоровый парень, а растёт, как какой-то кисель, размазня. Ну, и что из такого получится? Вот и пришлось маленько поучить. Этот тирщик поначалу не соглашался. А я тогда ему шапку и отдал. Только так согласился мне подыграть.

— С ума сошёл! Она же, знаешь, сколько сейчас стоит?

— Не дороже денег. Пойду зимой с ружьишком и всё наверстаю с гаком. Не об этом речь, зато парень на ногах и я за него спокоен. Видала бы ты, как он стрелял. Молодец! Ни одна жилка не дрогнула. А потом, как он деньгами командовал. Как взрослый мужик, такой не пропадёт. А ты говоришь — шапка.

— А где ты Михаила встретил?

— На вокзале. Я ребят провожал, а он как раз из Барнаула прибыл, а ночевать поехал к брату Семёну. Ему и отдал сумку, велел молчать. Ну-ка, одень ещё раз шаль. Как тебе? Глянется?

— Ну вот, зачем ты зря тратился? Что я, молоденькая? — Баба Катя вроде и ворчит, а по голосу чую, довольнёхонька.

— Ты деньги-то прибери, а шаль, часы и гостинцы пока прихорони, как бы Ваньша не прознал. Дня через два всё достанем, скажу, что милиция поймала воров и всё нам возвернули.

Я на цыпочках вернулся на кровать и тихо пролежал до рассвета. И всё думал. Хотя дед у меня был и безграмотный, зато психолог настоящий. Это надо же, как он ловко меня в это дело втравил! Пусть я его и «рассекретил», но после этого случая во мне произошёл перелом, пришла уверенность и спокойствие. Я «чую» оружие и стреляю без промаха. Но и без промаха он учил, без надобности в живое не стрелять: «Не жадничай и будешь с добычей. Запомни — на охоте бери только самую малость».

Старики, они были мудрые. Вот только какими мы и наши внуки будем? Дай-то Бог нам разума, любить живое и радоваться земной красоте. Это так просто и понятно.

СЛУЧАЙ НА ПЕРЕЕЗДЕ

Освоение целины шло полным ходом. Тогда в деревне о телевизорах понятия не имели, одно радио, поэтому автоклуб всегда ждали. Особенно в посевную и уборочную, тогда на полевых станах приходилось жить неделями. Обычно приезжали кинопередвижки с фильмами, но самыми желанными были агитбригады.

У нас в совхозной агитбригаде было двенадцать человек, молодых, жизнерадостных и лёгких на подъём. Они часто колесили по району, выступали на фермах, в бригадах и маленьких деревушках. Артисты они, может были и не ахти, но зато выступали от души и с выдумкой. Пели, плясали, сами же сочиняли частушки на злобу дня, да такие, что зрители смеялись до слёз.

После концерта всегда танцы, пляски и веселье. Тогда с жильём было худо, у страны всегда проблем хватало, потому для деревни всё денег не хватало, и многие жили там, где с крышей над головой было попроще. Конечно, молодым тогда было трудно жить по бригадам и малым деревушкам, а тут как праздник.

Участником агитбригады был и Володя Рыков, парень стеснительный и тихий. Только беда в том, что у него не было ни капельки музыкального слуха и голоса. Про таких обычно говорят: не украсть, не посторожить. Всё дело в том, что он до смерти любил Машу Казанцеву. Любил молча, безответно и безнадёжно.

Зато Володя был парень мастеровой, с выдумкой, имел свою сноровку и этим восполнял недостающий талант. Был полезным членом команды, вроде коменданта, готовил реквизит и отвечал за него на концертах. Ещё его заботой были питание, реклама и бытовые вопросы. На танцах часто случались потасовки, тогда он драчунов раскидывал как котят. Сильнющий был и смелый.

Но на его беду к Маше клеился Игорёк Филатов. Сама же Маша всё хи-хи, да ха-ха, — ни к тому, ни к другому. Она уже успела окончить медицинское училище и работала медсестрой. Как оденет белый халатик, шапочку, а из под неё чёрные кудряшки, ну, красота неописуемая! Каблучками тук-тук, да укол как саданёт: «Терпите, больной!» И все терпели, от такой всё стерпишь.

Её папаша был главврачом совхозной больницы и хотел, чтобы его дочь до мединститута поработала медсестрой. Тогда без двух лет трудового стажа в институт не принимали. К серьёзной любви Маша ещё не была готова, да и не стремилась. Считала, что в девках не засидится, а вот когда станет доктором…

Игорёк после лесного техникума работал инженером в лесхозе, а у Володи после СПТУ была телогрейка в мазуте, и пахал на тракторе свой посевной клин. Мать его всю жизнь работала дояркой. Вот такой наметился расклад в любовном треугольнике.

Ко Дню советской армии агитбригада подготовила хорошую программу. Ездили по бригадам и отдалённым деревушкам, поздравляли земляков. И был у них по этому случаю номер, «Бойцы на привале». Представьте: поляна, вокруг стоят бойцы в плащ-палатках, с автоматами и в касках. Конечно же, среди них была медсестра Маша, со своей санитарной сумкой с крестом. Правда, в сумке были туфли и модная кофточка для танцев. Все поют:

Ты теперь далеко, далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти четыре шага.

В зале свет приглушен, а на сцене горит натуральный костёр, отсветы его пламени отражаются на лицах «бойцов». Да не может быть костра на сцене! Нет, может. Это всё придумал Володя. Из проволоки сделал пирамидкой обручи, на них привязал красные ленты, а снизу красная электролампа и вентилятор. Иллюзия костра полная, — языки пламени тянутся вверх, трепещут.

Чудный номер. Бабы плакали, а чего не плакать? Там подводная лодка «Комсомолец» навечно легла на дно, на Кубе заваруха, наши ракеты топорщатся на Америку, а тут с китайцами на Даманском резня. Армия наша не из детей начальников, Рабоче-крестьянская, а в ней служат их родные сыновья, и у каждой матери сердце кровью обливается за своё дитя.

Однажды выступали в Язёвке. В начале, как всегда, была лекция, потом хороший концерт, танцы, после этого обычно устраивался немудрёный ужин и домой. Всем с утра надо на работу. Уже было поздно, когда распрощались с местными ребятами и поехали. А снегу страсть намело. Долго буксовали, пожгли бензин и до заправки не дотянули всего несколько километров. Хорошо, что это случилось рядом с Титовкой. Шофёр автоклуба, Сева Полосухин, увидел во дворе Николая Бороздина трактор и к хозяину за помощью. Самого Кольки дома не оказалось, а его сынишка Кешка, паренёк лет шестнадцати, и говорит:

— Давайте я вас отбуксирую до заправки, подумаешь сложность. Тут рядом, за железнодорожным переездом.

А девчонки подзадоривают: «Кеша молодец! Давай, родной, — помоги!» Кеша и форсит, что ты! Настоящий мужик!

Зацепил тросом автоклуб и тихонько поехали. А метель, страх как метёт! Зато в автоклубе тепло и уютно. Игорёк играет на гитаре и все весело поют, тогда в моде была песня:

Хмуриться не надо, Лада!

Хмуриться не надо, Лада!

Для меня твой смех награда. Лад-да!

Один Володя не пел, хмурился и молчал. С завистью смотрел на Игорька, как тот ловко играл на гитаре и пел. Вдруг остановились, Володя выпрыгнул наружу. Смотрит, что случилось, а как увидел, так и обмер от ужаса! Случилось страшное и нелепое.

Трактор заглох на переезде! Автоклуб стоял по одну сторону переезда, а трактор по другую. А между ними над рельсами, как натянутая струна — стальной трос. Подъезд к переезду и съезд с обеих сторон бугром, дорога накатана и отшлифована, как каток. Вот на ней-то и заскользили гусеницы трактора. И главное — нельзя подтолкнуть, так как на льду не устоять.

Кешка по неопытности стал на переезде переключать скорость, что нельзя было делать, да забыл добавить газ и мотор заглох. Он хватался за молоток, чтобы выбить из серьги шкворень и освободить трос, но не получалось. Кидался к пускачу, чтобы завести двигатель, да всё попусту! Тогда он опять за молоток…

Сеня Полосухин, обезумевший от страха, метался между трактором и автоклубом. Вместо того, чтобы помочь сбросить трос, заполошно, по бабьи визгливо орал: «Всё, хана! Всё, хана!»

Но самое страшное, что ночь и метель уже резали три фары тепловоза… Шёл товарняк, а скорость у дурака под сотню. Это верная погибель. Сейчас как подхватит за веревочку, как сгребёт да поволокёт, закрутит… От трактора и автоклуба останутся…

Всё решали уже не часы и даже не минуты, — секунды. Надо было что-то делать, а вот что? И Володя мигом оценил ситуацию и понял, что делать. Рванул Севу за ворот и заорал: «Двери! Двери открой, людей спасай!», а сам всем телом, с разгона прыгнул на трос. Под его тяжестью он чуть прослаб, и автоклуб малость подался вперёд. Используя секундную слабину, попытался сдёрнуть трос с клыка бампера, но тяжёлая махина тут же успела сползти, и трос опять натянулся струной.

Состав неумолимо накатывался и беспрерывно сигналил, до конца трагедии оставались считанные секунды. От экстренного торможения из под колёс фонтаном сыпали искры, горели и визжали тормозные колодки. Но многотонную махину железнодорожного состава остановить было не так-то просто.

А в тёплом автоклубе не торопились на улицу в метель и стужу, думали, что это их разыгрывает Сева и всё орали про Ладу. Пока не услышали рёв тепловоза. И тут началось! Первым, отшвырнув от себя Машу и раскидывая всех, кинулся с гитарой Игорёк. В дверях сразу пробка, паника, крик и визг.

Володя не смотрел на поезд, он спиной чувствовал надвигающуюся погибель и решился. Что было силы, со всего размаха снова прыгнул на трос, и когда тот чуть провис, ломая ногти и сдирая в кровь пальцы и ладони об иголки стального троса, рванул его что было силы. Рванул зло, отчаянно, стиснув зубы.

И тут же рядом с ним ухнул тепловоз. Володю подхватило как пушинку и отшвырнуло в сторону. И это ещё не всё, натянутая и вдруг спущенная тетива троса с помощью решетки тепловоза успела так хлестануть по ноге, что он завертелся волчком.

Состав промчался с визгом и скрежетом. Остановился. Подбежали машинист с помощником. Все стояли оцепенев от ужаса, не двигались. А как только пришли в себя, то первым делом кинулись к Володе. Подняли его, а он не стоит и всё падает, нога как перебитая. Наконец, машинист пришёл в себя и стал материться. Ох, уж он и отвёл душеньку:

— Артисты грёбаные! Перетягивание каната устроили на переезде! Под суд захотели? Ох, и дурачьё! Вам же всем тут сразу была братская могила, только бы свету и видели.

Мужик уже в годах, говорит, а у самого руки трясутся.

— Благодарите этого паренька. Даже страшно подумать, что могло случиться, не успей он сдёрнуть трос. Ну, парень, у тебя и нервы. Звать-то тебя хоть как? Володя? Ну, спасибо тебе, сынок. Да помогите же вы ему кто-нибудь! Занесите его в тепло.

Володю бережно подняли и занесли в тёплый автоклуб, и тут все как прозрели. У этого парня, который не умел петь и играть на гитаре, оказался самый большой талант. Талант любить людей так, что готов за них отдать жизнь. Но сейчас он был бледный как полотно, прерывисто дышал и покрылся капельками пота. Сапог был полон крови, и она уже сочилась на пол автоклуба.

— Быстро разрежьте сапог и снимите, — скомандовала Маша.

Трос рассёк голенище сапога и мякоть ноги так, что была видна бледнорозовая кость. Аптечки, конечно, у растяпы Севы не оказалось, поэтому Маша аккуратно рвала свой белоснежный халат на полоски. В начале, как и учили, наложила тугой жгут выше колена и остановила кровотечение, потом забинтовала ногу.

Пока она занималась Володей, к переезду подъехал совхозный молоковоз, и парни нацедили из бака пару вёдер бензина. Сева завёл двигатель и погнал автоклуб вперёд. В больницу.

Володе было больно, очень больно, хоть криком кричи, а он молчал. Как загипнотизированный смотрел на Машу. Ему бы что ни будь обезболивающее, да где же его взять? А Маша сжимала его руку, гладила обветренное лицо и волосы, и всё шептала:

— Володичька, миленький! Ну, потерпи, родной. — А у самой по щекам катились хрустальные бусинки, но она не стыдилась.

А Володя смотрел на неё во все глаза и… улыбался.

ПОЖАР

Два года назад Митька Скворцов утопил в болоте трактор. Утопил по дурости. Когда ударили морозы и выпал первый снег, Серёге Тюменцеву удалось заполучить лицензию на отстрел лося. Собрал друзей и с районным егерем подались «на лося».

Поехали на тракторе Митьки Скворцова, только прицепили к нему сани с будкой, в которой лесорубы грелись на валке леса. В бору следы лося нашли быстро, и началось: отцепили будку, все набились в трактор и стали преследовать зверя. Лось почувствовал погоню и ушёл на болото. Охотникам бы поостеречься, да понадеялись на мороз, а зря. Трактор проломил промёрзшую корку и стал тонуть. Охотники успели спастись, а железная махина ушла в топь. По самую макушку, даже кабины не видать.

Должен был состояться суд, а при Сталине Митька запросто бы угодил на Колыму. Сейчас не те времена, дело случилось в перестройку, а тогда трудящиеся сами выбирали себе начальство. Коллектив встал горой за Митьку, и всё обошлось. А что дальше? Свободной техники нет, поэтому его перевели в слесари. По осени, когда спала вода, трактор наполовину высунулся из болота и его двумя «Кировцами» длинным тросом удалось вытащить.

Чтобы Митька осознал вину, бригадир Поляков заставил его восстанавливать трактор, а того уже ржа попортила. Раскидал он «утопленника» и началось мучение. Каждый день ходил за бригадиром и клянчил запчасти. Митьке надо семью кормить, а какая зарплата на ремонте? А бригадир всё «учил» его за грехи.

Кое-как закончил он ремонт и стал работать. Шла сенозаготовка. А тот год дожди прошли вовремя и травостой был отменный. На пустоши среди бора поставили больше двухсот стогов, но много сена ещё было в валках. Погода баловала, с месяц было сухо, и вдруг барометр стал показывать непогоду. Подул ветер, небо заволокли сизые облака, погода стала портиться. А тут некстати у стогомёта обломился кронштейн, работа застопорилась.

На ремлетучке примчался Поляков и стал «приваривать» этот злополучный кронштейн. Дело привычное, не впервой.

Митька на тракторе сгребал сено на другом конце покоса. Утром с Поляковым разругались насмерть. Митька своё: «У меня левый фракцион клинит, лишь правый исправен. Как работать?».

А бригадир своё: «Регулируй, погода, сам видишь, портится. Надо успеть сено убрать до дождей. Езжай и работай». Разругались крепко, чуть до драки не дошло, их пришлось растаскивать. Митьку прямо трясёт, в конце разборки он пригрозил: «Мне что, тебя под гусеницу положить, чтобы ты понял?». Поляков тоже ерепенился: «Зря тогда не посадили! Но ничего, я тебя за эти угрозы усажу на нары, вот увидишь!» «Смотри, как бы тебе самому там не оказаться», — бросил Митька напоследок.

И вот они теперь на одном поле, только на разных концах. Непонятно как это случилось, но где работала электросварка, от искры загорелось сено, повалил чёрный дым, сквозь который выплёскивались красные языки пламени. Ветер гнал пламя по стерне, загорелись новые валки, пламя стелилось почти по земле и надвигалось на стога. А за ними бор, где месяц стояла сушь. У огня метались тракторист стогомётчик и Поляков. Они хлестали по пламени каким-то тряпьём, пытались его сбить, да куда там!

Митька отцепил подборочный агрегат и погнал трактор навстречу пламени. Горел уже третий ряд валков, пламя расползалось вширь, ветер неумолимо гнал его на стога, к бору. Сквозь пламя выскочил его трактор. Он к мужикам — и нос к носу столкнулся с бригадиром Поляковым. Ясно, что каждый припомнил утренний скандал, — кто из них должен сидеть на нарах. Бригадир чёрный от копоти, только и сказал: «Правильно в народе говорят — от сумы и тюрьмы не зарекайся».

— Ладно, бригадир, потом разберёмся, а сейчас надо думать о другом. Забегайте вперёд и оттаскивайте сено по сторонам, отсекайте огонь, чтобы он не расползался в ширину. А я что-нибудь придумаю. Только бы выдержал правый фракцион, левый совсем отказал. Дорегулировался, чёрт бы тебя, Поляков, побрал…

Запрыгнул в кабину и опять назад сквозь пламя. Прорвался и стал вытанцовывать метров за сто перед надвигающейся стеной огня, но как!. Развернётся на одном месте, гусеницами сдерёт и перемешает дёрн с землёй, потом рывок вперёд метра на три-четыре, и снова круговой разворот. А пламя уже рядом.

Там, где Поляков с напарником успели оттащить сено по сторонам, огонь стал оседать, но пламя узкой полосой по стерне перекидывалось от валка к валку и с гулом двигалось вперёд. И всё из-за ветра. А на помощь уже спешили. Первыми подключились какие-то два мотоциклиста, не наши, городские. Один даже в очках и при галстуке. Да так ловко у них получалось: достали телогрейки и давай ими сбивать и теснить огонь с боков.

А впереди гудело и трещало. Из последних сил рычал старикан-трактор. Уже близко кромка огня, и тут он стал пробуксовывать. Вроде, смешно и глупо, но Митька стал его уговаривать.

«Ну-ну, милый! Прости, что по дурости утопил тебя в болоте, только сейчас не подведи. Я тебе такой ремонт заделаю!» — Рывки участились, трактор работал на пределе сил. Загорелся бак, Митька почувствовал спиной — на потёках топливного бака вспыхнула солярка, пламя лизало заднее стекло кабины. Развернул трактор на ветер, выскочил, сбил пламя и опять в кабину.

От дыма закашливался до рвоты, но вот, кажется, и конец кромки. И тут на машине подоспела помощь, бегут свои деревенские мужики. Оглянулся — пламя на его взрыхлённой полосе оседает. Как и было задумано. Только вдруг в новом месте вспыхнуло, да так, что чуть не пришлось всё начинать сначала. Опять направил трактор к кромке огня, развернулся раз, другой, третий. Снова загорелся бак, даже лопнуло заднее стекло кабины, но по пламени сзади мужики хлестали ветками, сбивали огонь.

Потом Митька тянул на себя правую, левую рукоятку, а то и обе, но трактор шёл только прямо. Всё, отработался. Хорошо, что народ подоспел, тушили новые очаги огня. Все ходили чёрные, грязные. У Поляков обгорели руки и правая щека. На кепке из искусственного меха ворс расплавился, слился в шарики.

Мерили, — сколько метров до стогов и кромки бора, а там хвоя, что твой порох. Потому решили подстраховаться, пригнали трактор с плугом, и весь выгоревший язык пожарища распахали. Пласты земли долго ещё дымились пеплом и сизым дымком…

Примчался председатель, кричал, топал ногами на Полякова, потом пошли к Митьке. А тот стоит возле трактора и дует на ладони, а они у него вздулись, как оладьи. Это когда он спасал трактор и сбивал с бака пламя, то огонь давил и размазывал его ладонями. Ещё радовался, что заправил бак под завязку, а то бы он взорвался. И тогда бы ему уже маячил срок не условный…

О ТЕХ, КОГО МЫ ЛЮБИМ

Виктор Семёнович работал председателем крупного колхоза, и тот гремел по всему краю. У них — самая высокая урожайность зерновых, самые большие надои молока на корову, потому как дружили с наукой. Виктор Семёнович бывший фронтовик, вся грудь в орденах. Кроме того, был депутатом Верховного Совета Российской Федерации, но самое главное — он ещё был Героем Социалистического труда. Как понимаете, человек заслуженный.

Со всеми руководителями главков, управлений и краевым начальством был на короткой ноге, а потому для района решал любые вопросы. Колхозники за него всегда горой, доверяли во всём. Каждый год на общем собрании ему даже утверждали безотчётные суммы денег на всякие непредвиденные расходы, а это деньги немалые. Такое вообще бывает редко, а ему доверяли и знали, что к его рукам не прилипнет ни одна копейка. Не такой он был человек. Зато и отдача от этого была огромная.

Своих колхозников он уважал и не на словах, а на деле. Строил им дома, все были при хорошей зарплате, с зерном, сеном и топливом. Добывал им путёвки на лечение и пробивал любые бытовые вопросы. И самое главное, для него не было разницы — кому он помогает, простой свинарке или главному агроному. Он помогал Человеку. Люди это видели и ценили.

Вроде бы всё хорошо, только был у него один грех — пил запоем! Раньше об этом вообще бы запретили говорить, так как это была щепетильная тема, тем более для Героя и коммуниста, но сейчас можно, поэтому расскажем как всё было. И пил он не то, что день-другой, неделями. Конечно, он не валялся под заборами, не позорился. Уедет на пасеку, на заимку или завалится к зазнобе и загудел. Жена с ума сходит, звонит начальству: «Помогите!»

Секретарь райкома с начальником милиции отлавливают его, вяжут верёвками (да, да — верёвками), и день с ним отваживаются. Потом верёвки убирали, но всё ещё продолжали его отпаивать чаем с мёдом и какими-то травами. В это время на них не действовали никакие его просьбы и уговоры, — они были учёные, дай слабину — загудит по новой. Только после этого бросали его «лечить», и он дома ещё дня два отлёживался и приходил в себя.

Вроде бы плохо, но как придёт в норму, тут всё и начиналось! Все просто изумлялись. Вы не поверите, но эти загулы придавали ему силы и ума, и смех и грех. Он как бы старался реабилитировать себя в глазах людей. Такие проекты, такие замыслы воплощал в жизнь, что трезвеннику и в голову не придёт. Что ты!

Вдруг отправляет на БАМ бригаду с техникой, и они бесплатно рубят просеку под будущее полотно железной дороги. Все обалдели — почему бесплатно, да и зачем? Поняли когда в колхоз без всяких нарядов пошли вагоны бамовского леса. Построил свой огромный инкубатор с утятами-гусятами и комбикормовый завод. Развёли форелевое хозяйство и свою пасеку. Заработали мельница и крупорушка, сами делали масло. Две строительные бригады полностью решили вопрос с квартирами.

Что интересно, в первый же день после загула у себя в кабинете мог чихвостить нерадивого колхозника. И как! Строжился:

— Ах ты, пьяница! Ах ты, алкоголик! Негодяй! Ну, что ты за мужик? Не умеешь ни пить, ни работать! Если ещё раз повторится, — выгоню из колхоза к чёртовой матери! Вон с моих глаз!

Пробовали его лечить в специальном заведении и тайком увозили в город на машине, а один раз даже на вертолёте. Но это было не только бесполезно, но даже опасно. Он, как очухается и придёт в себя, так и разовьёт кипучую деятельность, это уже у него в крови, без дела сидеть он не мог.

Тогда проблем хватало, вот он от нечего делать и начнёт помогать больнице. За телефон — и по высоким знакомым. Глядишь, и попёрли медикам: новое оборудование, холодильники, телевизоры и медикаменты. Ещё везут трубы-краны для котельной, гвозди и краску. Медики на седьмом небе, а главврач с Виктором Семёновичем спиртиком балуются. Слаб человек! И смех, и грех!

Не брала его ни одна таблетка, ни одна антиалкогольная методика. И вдруг бросил пить! Совсем. Вначале не верили, всё ждали, что вот-вот сорвётся. А он только посмеивался: «Не дождётесь!» И кто его вылечил? Если честно сказать, то вы ни за что не поверите — внучка Наташка, пятиклассница. А дело было так.

Как-то накануне её дня рождения вечером пришёл он к сыну. Попал к ужину, усадили и его. Выпил он чашку чая и говорит:

— Завтра еду в край на совещание. Что тебе, внученька, купить на день рождения? Шубку или магнитофон?

А та вдруг, ни с того ни с сего заплакала, подхватилась и бегом в свою комнату. Дед за ней, стал тормошить. Она упала на кровать, уткнулась в подушку, захлёбывается слезами, а сама худенькая, плечики вздрагивают, вся трясётся от рыданий.

— Да что случилось? Говори толком! Кто тебя обидел?

Наташка села, кулачками слёзы размазывает по мордашке, сама вздрагивает и сквозь слёзы выкрикивает:

— Ничего мне от тебя не надо! Уходи! Не хочу тебя видеть… мне за тебя стыдно… Понимаешь? Стыдно! Хоть в школу не ходи… ребята смеются надо мной… говорят, что ты пьяница со звездой… Даже в учительской говорили… а я тебя люблю… ты же мой дедушка… а ты… — Сама уставилась на деда заплаканными глазами и такая в них недетская обида, тоска и боль.

Его всё это как громом поразило. Сразу все его большие дела: колхоз, деньги и награды, даже звезда Героя показались такими мелкими и второстепенными против того, что он сейчас увидел и услышал. Но особенно его поразили её глаза. Они не столько остро полоснули по сердцу, как по сознанию и душе.

Он молча встал и, не прощаясь, ушёл. И всё. Вот уже семь лет прошло, и не было ни одного срыва.

Наташка уже учится в сельхозинституте. Когда он по делам бывает в городе, то заезжает к ней в общежитие. В этот вечер вся надежда сельского хозяйства и наговорится досыта и наестся до отвала. Ведь студенты самая голодная и прожорливая нация. А он уже их всех приучил — как только приезжает, так и собирает, едет-то к ней не с пустыми руками. Надо побаловать ребятишек.

Когда уезжает, то Наташка провожает его до машины. Заботливо укутает шею шарфом, поправит шапку или воротник. Обязательно поцелует деда и прижмётся к нему. Ещё внимательно и серьёзно поглядят друг другу в глаза. И в этом в необычном взгляде есть что-то такое, что знают только они двое.

О ПОЛЬЗЕ КОМПЬЮТЕРОВ

Деревня наша большая, скотины все держали помногу, так как без неё не выжить. Колхоз к той поре развалился и каждый выживал как мог. Тут ещё начались эти чёртовы реформы, всё стало на босу ногу, власть всё дозволяла — хочешь работай, хочешь пей. Как говорили тогда, что время было расфасовано по стаканам, и это правда, потому как все страшно пили, особенно пастухи. А без табуна в деревне нельзя. Как-то по весне решили провести сход села. Вопрос один — наймы пастухов. Трезвых.

А уже вечереет. Возле клуба собралось много народу, и между ними крутится интернатская ребятня во главе с Федюшкой. И надо же такому случиться — дождик накрапывает, а попасть в клуб не могут, так как разиня завклубом Валя Терёхина ключ потеряла от секретного замка. В деревне к тому времени появилась мода ставить электронные замки: приставил металлический кружочек с копейку, и заворковало, «уви-уви…» — открыто! Первыми начали ставить электронные замки приезжие из города врачи и учителя, которые жили в казённых двухэтажках. Они и стали своими ключами пробовать открыть дверь, но у каждого ключа свой код, это же вам не амбарный замок, а электроника. Что ты!

Народ волнуется, жмётся под навесы. Дверь богатая, ломать не с руки, да и жалко. Что делать? И тут кто-то предлагает:

— Надо Ваню Климашина позвать. Пусть обчеству хоть раз с пользой послужит. — Все согласились.

Послали ребятишек за Ваней. А надо вам сказать, что Ваня был вором, всю жизнь вскрывал сейфы и подламывал магазины, тем и кормился. Правда, пока не посадят, а сажали его часто. С годами притомился и устроился работать в колхозе электриком.

Приходит Ваня. Все его даже зауважали. Руки у него без мозолей, чуткие, что ты — электронщик! Достал какой-то приборчик и начал колдовать, но ничего не получается. Он и говорит:

— Тут американская система защиты с блокировкой…

Стыдно ему перед земляками. А может, волнуется, вскрытие замков дело интимное, а тут ещё под руку бурдят:

— Это же электроника, а тебе только ломиком и орудовать.

Дождь всё пуще, а не уйти — коров-то пасти надо. Кого выберут пастухами, и главное — сколько будут брать за пастьбу?

И тут интернатский Федюшка вдруг подаёт голос:

— Давайте я вам открою этот замок.

Но его все на смех поставили.

— Ты чё, малец? Ваня не открыл, а ты куда суёшься?

— Да открою, — горячится Федюшка, — только сбегаю в интернат за хитрой машинкой. Здесь система простая. Я мигом.

И верно, прибегает, а в руках какая-то хренотень, чуть побольше футляра электробритвы. Он как-то его к замку приспособил, тумблером щелкнул, внутри коробочки как комар зажужжало, и через время закурлыкало — «уви-уви…» Дверь и открылась.

Ай, да Федюшка! Ай, да молодец! Стали хвалить. Ребёнок он и есть ребёнок, ему доброе слово, он и разоткровенничался:

— Это пустяки, — говорит. — Труднее, когда просто на засовах с секретом. Не такие открывали. А электронные замки и всякая сигнализация для нас мелочь. Нам в школе это преподают.

— Как? Вас учат в школе замки открывать? — Все обалдели.

— Не-а. Нам знания дают, а куда их приспособить, мы сами догадываемся. У нас есть компьютерный класс со своим сервером. Можем через провайдер зайти в Интернет, имеется много разных программ. У нас был хороший учитель по информатике, Евгений Палыч. Да вы его должны знать, это же лучший хакер нашего времени. Он сумел в Америке попасть на сервер самого Пентагона, и у военных взломать защиту секретной компьютерной системы. Вот где был переполох. Его еле вычислили.

— Страсти какие! Это не тот ли будет лохматый парень, которого арестовали и посадили в тюрьму?

— Как же, посадили в тюрьму! — обиделся за учителя Федюшка. — Да если хотите знать, он сейчас у наших военных в какой-то секретной лаборатории работает. Ему даже платят деньги.

— Так тебе про это и скажут! Молод ещё, а туда же, врать.

Но тут Федюшка уж совсем осерчал. Стал пояснять:

— Зачем врать? На это же есть Интернет. Евгений Палыч сам иногда заходит к нам на сайт. Поболтать. Но этого вам не понять.

И, правда, никто не понял. Где-то у чёрта на куличках сидит в тюрьме или лаборатории умный Евгений Павлович, и как-то умудряется зайти к интернатской шпане в гости. Бред какой-то.

— И чему вас научил этот ваш знаменитый хакер?

— Он нас научил мыслить и быть с компьютером на «ты». Когда делать нечего, мы даже спорим, — кто быстрее войдёт на сервер городского банка и через кракер взломает там защиту. Вот потом банкиры бесятся, просто умора. А все эти замки для нас — семечки. Сперва его сканируем, потом закладываем задание в мультимедийный проектор, и компьютер через три секунды выдаёт чертёж. В слесарной мастерской из заготовок делаем ключ.

Тут как раз воспитательница из интерната подвернулась, на сход пришла. Спрашивает Федюшку:

— Так это вы вчера конфеты стащили из кладовой?

— Не-а. Конфеты девчонки спёрли. Мы фарш и мясо берём. Исть охота, вот мы ночью котлеты и стряпаем. Голодно у нас.

— И часто вы лазите по кладовкам?

— Лазим всегда, только вот мясо бывает редко. У нас так — кто быстрее укрдёт. Обычно повара с директором раньше нас мясо в сумках утаскивают. На этой неделе всего раз нам перепало.

— А почему тогда участковый каждый день акты пишет?

— Как почему? Директор его зовёт, чтоб списать то, что они раньше нас украдут. Ещё они его водкой поят…

И тут Федюшка спохватился, что наговорил лишнего, и теперь они совсем замрут без мяса. Этих взрослых не понять…

УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ ЭПОХИ

ПОЛИТЭКОНОМИЯ

Лёха Ковалёв к нам в Аграрный институт попал после армии, был он уже семейным человеком, имел ребёнка. Стипендию платили не большую, вот он и подрабатывал в ЖЭКе на своей «поливалке». Когда в городе стояла жара и пыль, он рано утром на своём «ЗИЛу» поливал улицы. На занятия опаздывал, но учился хорошо. Подработка давалась не легко, всё-таки он учился и работал. Однажды приходит за зарплатой, а его обжулили, за три рабочих дня отказались платить. Он в бухгалтерию разбираться:

— Почему удержали мои кровные?

— Потому, что в этом месяце три дня шёл дождь, и ты на своей «поливалке» не работал, — поясняет ему, зараза, экономист.

— А причём тут мамины галоши? В трудовом договоре записано, что я получаю зарплату в месяц 100 рублей, так? А про дождь там что ни будь сказано? Не сказано — значит, платите.

— Правильно, — говорит экономист, — зарплату надо зарабатывать, а ты эти три дня прохлаждался, за тебя дождь работал.

— Выходит, чтобы я получал свои кровные 100 рублей, я должен работать даже в дождь? — удивляется Лёха.

— Молодой человек! Учишься в институте, а не понимаешь простых вещей. Есть свод законов о труде, КЗОТ называется, а там прописано, что основанием для зарплаты являются рабочие дни по табелю выходов на работу. А там твоих трёх дней нет.

— Спасибо. Хорошо что вы мне всё доходчиво объяснили.

И вы не представляете — Лёха Ковалёв учудил такое, что все ахнули. Друзья его работали на телевидении, он с ними договорился, и они в очередной дождливый день сняли сногсшибательный сюжет, который весь город на уши встал. Его по телевидению показали в рубрике: «Экономика должна быть экономной!»

Представьте, — льёт дождь, а Лёха на своём «ЗИЛу» наперегонки с ним поливает улицы. И ещё там был такой диалог:

Корреспондент: Уважаемый, вы зачем поливаете улицы, если сейчас идёт дождь? Вы что, ненормальный?

Лёха: Я нормальный, но если я в дождь не буду поливать, то ЖЭК из зарплаты удержит за за один дождливый день три рубля тридцать копеек. А мне семью кормить надо, у меня ребёнок. В прошлом месяце из-за дождя экономист на мне сэкономила за три дня десять рубликов. Я доказывал, но она твердит, что так положено по КЗОТу. Хотя это напоминает сумасшедший дом.

Корреспондент: Но ведь для организации выгоднее вам заплатить в дождливый день три рубля и тридцать копеек, чем нести затраты по бензину и амортизации «ЗИЛа?» Не проще эти дни актировать. Но чтобы в дождь поливать улицы, это же бред!

Лёха: Видимо, у нас так поняли партийный девиз пятилетки, «Экономика должна быть экономной».

Что началось на другой день! В ЖЭК примчались сотрудники «Партгосконтроля» горкома партии. Конечно, разобрались, экономиста и управляющего ЖЭКа сразу взашей погнали с работы, «… за искажение политики очередного исторического съезда КПСС». Лёхе оплатили девять рублей 90 копеек за три дня, а ещё добавили к зарплате 20% за переработку. Его как студента, заставляли работать без выходных, а вот это нарушение КЗОТа.

Но самое главное не это. На экзамене по политэкономии преподаватель его лишь и спросила: «Скажите, только честно, — зачем вы стали поливать улицы в дождь?» На что Лёха Ковалёв ответил: «Чтобы показать, до чего может дойти бюрократизм. И ещё — почему ЖЭКу всё доходит только с подачи горкома?»

В итоге он по политэкономии получил «отлично».

ЗОЛОТОЙ ФОНД ПАРТИИ

После смерти Сталина, хотя и вышло послабление народу по части слова, но всё равно жили с тревогой. Тогда была расхожая шутка: «У нас недовольными занимается КГБ, а довольными — ОБХСС». Закалённых людей перевоспитывать было уже сложно, потому партия навалилась на молодёжь с патриотическими идеалами. Молодых учили на трудовых и боевых традициях старшего поколения. Стоит сказать, что такую работу надо бы проводить и сейчас, в период реформ. Тогда бы у нас не так пышно расцвел порочный трилистник: наркомания, пьянство и проституция.

Но, как и во всякой партийной работе, и тогда дури хватало. Под громкими лозунгами процветали формализм и бюрократия. Даёшь количество! Увеличим охват молодёжи! В отчётах значилась молодёжь из студентов, которая в «охвате и перевоспитании» не нуждалась. Но она повышали процент. А вот с трудными подростками и рабочей молодёжью, кроме милиции никто не занимался. А раз так, «в грохоте трудовых будней» охваченные заботой и не охваченные, шли разными дорогами. И как следствие, — преступность среди молодёжи росла из года в год.

Накануне очередного юбилея советской власти крайком партии разыскал в Крыму знаменитого комиссара партизанского отряда Мамонова, товарища Пирогова. Его пригласили в край, чтобы он, как человек-легенда из прошлого, рассказал молодёжи о суровых годах становления советской власти, о борьбе с белогвардейцами и колчаковцами. Тогда он уже был пожилым человеком, но держался бодро, а на груди — иконостас из наград.

По инициативе крайкома партии он встречался с молодёжью заводов и со студентами города. А рассказать ему было что. Ведь партизаны той поры представляли большую силу. У Мамонова была целая армия, несколько дивизий. Они разгромили и белогвардейцев, и колчаковцев не только в степной зоне Алтая, а даже в Каракорумском уезде. Говорил он убедительно, доходчиво:

— В партизанах у нас в основном были ваши сверстники. Но и сейчас молодёжь на переднем крае, — она там, куда направит её наша ленинская партия! «Планов громадьё» Маяковского вы претворили в жизнь! Только у вас распаханы миллионы гектаров целины, создано более трёхсот новых посёлков, построены: железная дорога, элеваторы для зерна, Обской оросительный водоканал и многое другое. А значит, преемственность поколений продолжается! Сейчас молодёжь грамотнее, за вами будущее…

Хорошо говорил товарищ Пирогов, оно и понятно — комиссар! А заканчивал выступление под аплодисменты всегда так:

— Мои юные друзья, я завидую вам! Вы золотой фонд нашей коммунистической партии Советского Союза, во главе с верным ленинцем, Брежневым Леонидом Ильичём! Ура, товарищи!

Почётный гость жил в лучшей гостинице города. Однажды с утра прошёл страшный ливень, однако к вечеру товарищ Пирогов всё же решил прогуляться, и пошёл в сторону Оби. Кончились пятиэтажки с асфальтовыми тротуарами, и пошли деревянные дома. Неожиданно он поскользнулся и упал, да так неаккуратно, что не охнуть, не вздохнуть. Одним словом, — самому не встать.

Хорошо, что ему помогли ребята, только плохо, что эти ребята были не из «золотого фонда партии». Не из списков «охваченных комсомольской заботой», а охваченные суровой заботой нашей доблестной милиции. Вот они ему и помогли, но по-своему, по молодёжному, но своеобразно. Говорят:

— Как же тебя угораздило, дедуля. Лучше бы ты сидел дома, — и сами стали… обшаривать его карманы!

— Ребятки, ребятки, вы что же это делаете? Я приехал к вам из далёкого Крыма поделиться с молодёжью…

Тут парни его перебили, говорят:

— Дедуля, делиться с молодёжью, это хорошо, а если так, то ты лежи и не дёргайся. Ничего с тобой не сделается, просто поделись с молодёжью денежками. А за это мы тебя поднимем и поставим на старенькие ножки. Даже бить не будем.

Достали бумажник, пересчитали деньги, но забрали не все, — две десятки оставили. А документы вообще не тронули. Потом подняли и бережно поставили на ноги. Заботливо отряхнули и довели до пятиэтажек, а на последок сказали: «В вашем возрасте, дедуля, лучше сидеть дома, а не искать приключений на…»

Это был такой удар по престижу края, что в гостиницу понаехали партийные идеологи. Они топали ногами на милицию, но всё без толку, — грабителей не нашли. А товарищ Пирогов сразу же засобирался домой в Крым. Кое-как его удалось уговорить, чтобы он напоследок утром встретиться со студентами аграрного института. Он согласился и выступил, только сделал неожиданную поправку о молодёжи, как «о золотом фонде партии».

— Я понимаю, вы являетесь продолжателями славных дел старшего поколения, поэтому должен сказать, — плохо работаете! Среди вас ещё много сволочей, по которым тюрьма плачет.

К ВОПРОСУ О НАГРАДАХ

Однажды в крайком партии по бытовому вопросу обратился деревенский мужик лет сорока. Но беспартийый. Его направили ко мне, как инструктору отдела, ведающему вопросам торговли и бытового обслуживания. Посмотрел я на него и спрашиваю:

— Товарищ, вы откуда же будете? Очень уж вы мне кого-то напоминаете. Мы с вами раньше не встречались?

— Господи! Неужели не узнал? Да я из Михайловки. Сёма Редькин, сын конюха Бориса, неуж-то не признал земляка?

— Точьно! Сёма, у тебя какое-то дело в крайкоме?

— Конечно, дело. Мне бы с тобой перетолковать.

Сёма был старше меня, и как бы помягче сказать, маленько с приветом. Окончил три класса и пошёл в колхоз помогать отцу с лошадями. Со временем женился и наши пути разошлись. А вот сейчас земляк рассказал мне занятную историю. Всё началось в период чудачества Никиты Хрущёва, когда в стране все поля ощетинились кукурузой, а мы рысью стали перегонять Америку по молоку и мясу. Причём, тогда свиней стали разводить везде.

Нам русским не привыкать, а как быть братьям казахам из Семипалатинской области? Для них родное и привычное барашки с лошадками, а свиньи, согласитесь для них это уже перебор! Ну, не любят даже партийные мусульмане свиней. А тут директива сверху — разводить свиней! И как всегда сроки, контроль. И ещё обком грозит: «Или свиньи, или партбилет на стол!»

И вот один казахский колхоз (лишь бы отвязались), выстроил в степи свинарник, а кому работать? Все казахи нос воротят. Поехали агитировать добровольцев в соседнем районе Алтая, и в Михайловке заарканили Сёму. Устроился он, перевёз семью и зажил бирюком в степи. Сам себе хозяин, и зарплата хорошая. Привезут ему комбикорм на машинах, шофера-казахи машины ставили с наветренной стороны, чтоб запах свиней не чуять. Сёма сам их подгонит к складу и разгрузит, благо это были самосвалы. За всё время у него не были ни бухгалтера, ни ревизоры, всё брали на веру — что он напишет в отчёте, то и ставили на баланс.

— Ты тут полный хозяин, — говорил председатель, — нам чушки не нужны. Потерпи маленько, а как они все передохнут, ты убегай. Искать не будем, у тебя справка есть, что голова худая.

Он думает, так шутят азиаты, и в первый год с семьёй откормил две тысячи голов, а это полтора тысячи тонн свинины! На второй год и того больше. Уже можно было свиней извести, но тут сенсация! По соцсоревнованию казахскому колхозу Семипалатинской области присудили первое место по свиноводству! (Да простит аллах!) Колхозу Знамя и премия, Сёме премия, председателю орден, а секретаря райкома забрали в обком партии!

И проработал он в глуши десять лет, и не даром работал, а с большой выгодой для себя и семьи. До центральной усадьбы десять вёрст, столько же до города. Это всё время Сёма челночил на мотоцикле на городской базар, и втихаря приторговывал поросятами и мясом. Но воровал по совести один (!), а это для колхоза убыток мизерный. Вот когда воруют все, то хозяйству хана.

И скопилось у него этих деньжищ, как у дурака махорки. И захотел купить «Волгу», вспомнил земляка на Алтае в крайкоме.

— Петюня, — говорит он мне, — помоги. Не стесняйся. Сразу бери две «Волги»: одну мне, а другую себе, это за услугу.

Вот так Сёма! Я думаю, что медики зря дали ему справку.

— Ты в таком почёте, почему «Волгу» тебе продать не могут?

— Опоздал я и перемудрил своей бестолковкой. Они сперва говорили, что «Волги» продаются только достойным людям — орденоносцам. Вот я и заканителился с орденом Ленина.

— С орденом Ленина? — Изумился я. — Ты торговал краденой свининой и поросятами на базаре, и тебе за это орден Ленина?

Тут Сёма понёс какую-то несуразную дичь.

— Но это не от жадности. Ты, Петюня, не осуждай, у меня денег и на Героя Соцтруда хватило бы, но они сказали, что это не Россия, тут Героя дают только за баранов и лошадей. И только казахам. Свиньи у них тянут только на Ленина.

— Кто это говорит?

— Кто награждает и делает «достойных людей». Вы, партия.

— Неужели это правда, что ордена покупаются?

— А то нет? — И смотрит как на недоумка. — Будто не знаешь.

— Получил орден?

— А это что, хрен собачий? — И вытаскивает из кармана золочёный орден Ленина, обдул с него крошки табака и показывает.

— Что же ты его не носишь? Это же высокая награда.

— Ага, награда. Это моё горе. Как получил, так сразу беда и приключилась. Только вручили, только обмыли, тут на базаре ОБХСС и заловил меня с поросятами. Ну, вытрясли они с меня свою долю, с прокуратуры стали доить. Чую, что так без штанов останусь, вот и пришлось мне от казахов опять податься в Россию, в нашу Михайловку. Ты помоги мне, а я тебя отблагодарю.

Выходит, что Сёма Редькин с тремя классами утёр нос Карлу Марксу, поправил его в части первоначального накопления капитала на отдельно взятом свинарнике. Только теперь мыкается он со своей уворованной прибавочной стоимостью, и не может по формуле «товар-деньги-товар», купить товар, в виде «Волги».

Ну, да чёрт с ним и его поросячьим капиталом. Поссоветовал ему купить с рук «Волгу» поновее, вот и всё. Меня его история больше натолкнула на важную тему — труд и его признание.

Только представьте, Алексею Стаханову за его ударный труд присвоили звание Героя, а всей стране на него равнение! Политрук Брежнев на Малой земле вручал партбилеты тем, кто шёл на смерть, зато сам получил святой алмазный орден Победы, который давали только полководцам за особые победы, такие как Сталинград или «Курская дуга». Чудеса, да и только! Голова пошла кругом. Лучше бы я не лез в эти дебри и не знал.

А что является мерилом достоинства человека? Капиталисты вообще не признают каких-либо знаков отличия, кроме наград по защите отечества. Единственная и престижная награда — это Нобелевская премия, за заслуги перед человечеством. К ней лауреату прицепом идёт премия около ста тысяч долларов. Но даже эта премия оказывается сомнительной. Когда её присудили Бернарду Шоу, то он от неё отказался и сказал своё знаменитое: «Изобретение динамита ещё можно простить Альфреду Нобиле, но только враг человеческий способен придумать Нобелевскую премию!» За то что он избрёл динамит, которым убивают людей!

У нас же за труд, в виде пряника и погоняла, причиталось от Героя до Почётной грамоты. Конечно, с шумом и трескатнёй.

Кто награждался? Понятно, что начальство, артисты, учёные, политики. Короче, всех тех, чьё имя на слуху, а это были «люди разговорной деятельности». Трактористам, дояркам и токарям тоже перепадало, но их много, поэтому награды выделяли по разнарядке (что звучит дико). Делалось так: вот вам на область два Героя и несколько сотен орденов и медалей в ассортименте.

Как определяли, кого награждать? Очень просто, были введены жёсткие параметры, а самый главный критерий, это партийность, потом уже пол, возраст, лояльность, национальность и только потом трудовые успехи. С объективностью было потруднее. За основу брались: аплодисменты зрителей артиста, тонны комбайнёра и сталевара, гектары тракториста. Было ли всё справедливо? Нет, так как самый достойный мог не вписаться в эти рамки параметров. Всё зависело от того, от кого зависело…

Как правило, Герой переставал работать в полную силу, он уже учил других, сидел в президиуме, он член всевозможных делегаций на высоких мероприятиях (съезды, пленумы, сессии, собрания). Звезда считалась атрибутом веса области и края! Основная же работа Героя, за что он получил звезду, отодвигалась…

Конечно, за подвиг люди достойны наград. А за труд человеку надо хорошо платить, и можно даже обойтись без наград. Как сказал Пушкин: «Слава и награда — яркая заплата на рубище».

СЛОВО И ДЕЛО

Через три года работы секретарём Солоновского райкома, дали мне путёвку в Сочи в санаторий ЦК КПСС. Всё было хорошо, санаторий великолепный, только удивляло, что среди новых, современных корпусов, в уголке, как гадкий утёнок, примостилось деревянное двухэтажное здание тридцатых годов. Его всё забывали снести, а пока там хранилось постельное бельё, спортинвентарь и прочий необходимый санаторный хлам Хотя оно и портило общий вид, но это не главное, санаторий был отличным.

Вдруг среди ночи шум, крик: «Пожар!» Горела эта двухэтажка. Я быстро одел спортивную костюм и, как было у нас в деревне, хотел бежать помогать тушить пожар, но только меня остановили старшие партийные товарищи. Спрашивают:

— И куда вы, Николай Петрович, так торопитесь?

— Как куда? Помогать тушить пожар.

— А вы этому где-то обучались? У вас есть навыки тушения?

— Нет, но у нас в деревне если пожар, то все люди… — а меня старшие товарищи по партии перебивают.

— Тут вам не деревня, для этого есть специалисты пожарные.

К тому времени все партийные люди высыпал на улицу. Кто в майках, кто в пижамах, и все начали дружно… возмущаться:

— Это безобразие!

— Сколько народного добра сгорит!

— Давно бы надо снести эту древность!

— Никому нет дела, пока гром не грянет! Где пожарные?

Вдруг из одного корпуса выбегает группа вьетнамских товарищей. Тогда Вьетнам воевал с Соединёнными Штатами, и наше Политбюро часто приглашало героев войны с американским империализмом отдохнуть у нас. Но в основном подлечиться. И вот бегут эти герои организованно, без шума и крика. Все в камуфляжной форме, с противогазами и огнетушителями (собрали в корпусе), а командует ими женщина — майор. Что-то по-своему сказала, и они как горох рассыпались вокруг дома, все при деле.

Одни с пожарных щитов тащат багры и ломы, другие выбили окна и двери. Потом разведчики кинулись во внутрь и через эти проёмы фонариками что-то просигналили, а эта женщина-командир даёт уже новую команду. И тут вьетнамцы как муравьи начинают спасательную операцию. Одни орудуют огнетушителями, другие в три цепочки стали передавать друг другу ящики, коробки, пачки белья, и всё это быстро и по-деловому, без суеты, и не абы как, а аккуратно складывают стопочками. А здание уже всё в огне: треск, языки пламени, дым, — страшно смотреть.

Наконец завыли сирены и влетает табунок пожарных «Зилов». Пока раскатывали шланги, пока соображали, как отключить электроэнергию, один из вьетнамцев-наблюдателей что-то закричал и замигал фонариком. Женщина-майор опять даёт команду через рупор, и вьетнамцы начинают дружно покидать здание. И своевременно. Через пару минут с грохотом рухнуло перекрытие, и вверх взметнулись столбы искр, пламени и чёрного дыма. А вьетнамцы молодцы, вовремя управились. Успели.

Тут женщина-майор что-то лопочет на своём языке, и всё спасённое добро пересчитывается, причём пишется список, всё аккуратно перекладывают в стопки, а на охране остаются двое дежурных, как часовые, даже пожарных не подпускают к добру.

Что интересно, борьба с огнём велась без суеты и без крика, который обычно бывает на нашем русском народном пожаре.

Партийные секретари и чиновники с удовольствием всё это наблюдали, как заграничный приключенческий фильм. Когда вьетнамцы рысцой друг за другом, скрылись в своём корпусе, опять начали переговариваться и сокрушаться:

— Надо же! Пожарные приехали когда уже всё сгорело!

— Э-эх! Не болит сердце за народное добро!

— Наверняка не всё удалось спасти. Мало народа было в этой команде у вьетнамцев! Ой, мало…

— За это надо кое у кого и партбилет отобрать!

А утром всё спасённое казённое имущество по акту было передано завскладу санатория. Сперва он ничего не понял, так как список был на вьетнамском языке, но ему помог переводчик.

БУДЕМ ЗДОРОВЫ

Давно это было, перед самой волей, а вот как сейчас помню. Вышел Указ по борьбе с пьянкой. Алкогольная революция, о которой так долго говорили большевики и женсовет, свершилась… в одночасье. Представлялось, что, наконец-то, народ отрезвеет. Только мало погодя партийное начальство видит, что этот Указ пробуксовывает, а главное — получается обратный результат: пить стали больше, все как взбесились. В чём же тут дело?

А всё очень просто. Как только узнали, что на этот раз новая забота партии о народе, и идёт она через борьбу с пьянкой, то поняли — это не к добру, и первым делом смели с прилавков всё хмельное, вплоть до тройного одеколона и аптечных настоек. Сахар и дрожжи, это особая статья, их тащили мешками и ящиками.

Но партия — это вам не петух, что прокукарекал, а там хоть не рассветай. У них всё на контроле, ждите проверку. Вообще-то Горбачёв с учёными, экономистами, медиками и милицией хотели за пять лет сократить продажу алкоголя всего на 30%, но у власти тогда стояли люди инициативные. Батюшки-светы, что тут началось! Встречные планы, соцсоревнование, в итоге пятилетний план выполнили за полгода! При этом, каждый норовит отрапортовать позвончей, с выдумкой: вот вам безалкогольные свадьбы, вот трезвые зоны по областям и краям. И это ещё не всё.

Кто — за топор и пошёл рубить и корчевать виноградники, другие — за ломы-кувалды, давай курочить заводы, а ещё заодно утюжить бульдозерами стеклопосуду. Всё! Теперь она нам без надобности! Хватит спаивать народ, Ура-а, трезвеем, товарищи!

***

У нас в колхозе, таких перегибов не было, а если честно сказать, то мы боролись слабовато. Наш секретарь парткома Гоша Старостин собрал нас и советуется: как и что будем делать? Подумали сообща и решили — организовать проверку. Подключили женсовет, сельский актив, совет ветеранов. Пошли в народ.

А народ нас не ждал. Проверку начали со столярного цеха, потому как у них больше всех соблазнов. Работа у них слишком нервная. Кому раму связали, кому гроб обстругали, а благодарность всегда в жидкой валюте. Заходим к ним, а они, паразиты, все пьянёхонькие и даже не хоронятся. Сюда, голубчики!

В колхозной стройбригаде возможностей ещё больше. У них по Райкину: «Кирпиш — бар, раствор — ёк. Курым!» А раствор «ёк» потому, что эти сволочи цемент загнали налево, и теперь гужуются напропалую. Попались, мерзавцы!

А вот бродяги трактористы в деревне на особом положении. Кому спахать огород, кому дров или сена привезти — пожалуйста, но, понятное дело, не даром же. И до того принаглели, что во главе с бригадиром-коммунистом, Николаем Ивановичем, пьяные как собаки, шаражатся между тракторами. А кое-кто уже даже дрыхнет в тенёчке под огромным плакатом «Здесь работает бригада коммунистического труда!» Ну-ка, сюда партбилеты!

Но больше всех отличились на ферме. Я даже обалдел. Эти архаровцы полцистерны патоки размешали с водой и дрожжами и сбродили. Потом костёр под ней запалили, а заместо змеевика, чтобы охлаждать спиртовый пар, подключились к… молокопроводу! До чего, сволочи, додумались! Вместо молочка из молокопровода журчит струйка самопала из под бешеной коровки. Главное, что рядом на стене висит портрет вождя пролетариата, Владимира Ильича. Он в революционном порыве подался вперёд и рукой показывает на фляги с самогонкой, и вроде как одобряя говорит: «Верной дорогой идёте, товарищи!» И смех, и грех.

«Товарищей» всего двое, депутат сельсовета, доярка Валя Самохина, и скотник Мишка Козлов, человек хотя беспартийный, но всё одно языкастый. Депутат Валя как увидела комиссию, так малость стушевалась, но всё же депутат, понесла что попадя:

— Это мы тово… дезинфекцию молокопровода делаем, микробов убиваем… моющих средств нет, вот мы и тово… Ну и что? Ой-ой, преступление… зато от нашего молока ребятня в школе и садике целый день поёт… А вы на меня не орите грубо, у меня депутатская неприкосновенность… этот, как его, мунитет.

Тут этот Мишка Козлов пришёл к ней на помощь и перевёл разговор в политическую плоскость. Говорит комиссии:

— Валя, да не у ентом дело. Георгий Василич, что я у вас хотел спросить? Это… вы сегодняшнюю «Правду» читали? А ведь Нельсона Манделу опять посадили в тюрягу. А-а, уже знаете… Как при чём здесь Мандела? Та вы что! Я как узнал, так сердце кровью облилось. Этот грёбаный апартеид всю Южную Африку задолбал, как вы нас этими проверками. Вы чё, рабочему классу не доверяете? Мы же предприятие самоконтроля! Забыли?

— Ты! Рабочий класс! — Орёт Гоша, а сам тычет то на фляги, то на Ленина. — Это что такое? Дезинфекция? Восемь фляг!

— Ой, Господи! — Обиделся Мишка. — Что вы привязались с этой самогонкой? Вам что, делать нечего? Мы же план делаем.

— Доигрались, Менделеевы! — Совсем осерчал парторг. — Всё конфисковать! Да вы у меня… Да я вас чертей!..

Депутат Валя видит такое дело, и сама попёрла на Гошу:

— Чёрт с ней, с Манделой и самогонкой. Ты, секлетарь, лучше ответь, — где моющие средства и спецодежда? Когда начнёте делать ремонт фермы? Где обещанные строители? Почему стоит кормоцех? Ты бы лучше этим занялся, а то самогонку он нашёл!

Тут они стали что-то доказывать друг другу и спорить, а я вижу, как член нашей комиссии, бухгалтер Володя Казанцев, под шумок крадётся к фляге. Зачерпнул полкружки самогонки, осадил эту продукцию, и на ухо Мишке Козлову шепчет:

— Как вы её делаете? Из патоки, а не воняет. Крепкая, зараза.

— Так мы же её сразу фильтруем через берёзовый уголь. Вы как кончите… тово… бороться с нами, так и приходи. Я тебя научу. Нас так гнать надоумил главный зоотехник Фомичёв. Ещё, говорит, хорошо получается из дроблёнки, но это сложней будет, надо пускать через кормозапарник. Хлопотно, зато как казёнка.

— И откуда он, собака, всё знает?

— Это он был на семинаре, а там они обмениваются опытом. Так как с водкой в городе перебои, туда каждый со своей продукцией едет, и все друг перед другом хвастают достижениями борьбы с Указом. Там такие головастые мужики. Учёные, что ты!

Ладно. По итогам этой работы провели собрание, а потом собрали заседание партбюро, и через него пропустили всех коммунистов выпивох. Всех дрючили и в хвост и в гриву. А надо сказать, что партия тогда была ещё на большой силе, огрызаться побаивались. Всё-таки партийный орган, с ним шутки плохи.

А перед заседанием парткома, наш секретарь Гоша, как всегда, вместо воды в графин налил самогонки конфискованной с фермы, и заседаем. Изредка, чтобы утолить жажду и подогреть кровожадность к этим отбросам человечества, цедим помалу из графина. Работа, сами понимаете, нервная, идёт толковище.

Не поверите, стёкла в окнах звенят, до того заседание бурное. Все что-то доказывают, галдят, особенно бабы из актива. Туда подбирали таких, у кого мужики пьют запоем, а потому они аж визжат и сучат ногами. Мы, парткомовские, страсть как разошлись: кому замечание, кому предупреждение. Дошло до того, что замахнулись на депутата, завфермой Валю Самохину, и бригадира-коммуниста Николая Ивановича. Грозили им и стыдили!

Мы строжимся и делаем вид, что с цепи сорвались, а они делают вид, что страшно напужались.

И так у нас всё идёт гладко и на душе покойно. Делаем-то святое дело: кормильцев отрезвляем и в семьи мир возвращаем. Бороться-то мы боремся, а не забываем графин за горло хватать. Но всё в меру, не жадничаем. Пьём-то без закуски. Каждый потребляет столько, насколько позволяет здоровье и образование.

И вдруг, как гром среди ясного неба, открывается дверь и… царица небесная! Вот он сам-друг — Первый из райкома!

Все растерялись, секретарь парткома Гоша Старостин взял себя в руки, обсказал, так, мол и так, товарищ секретарь, боремся с пьянкой, согласно последних указаний ЦК КПСС и райкома.

Первый посмотрел повестку, полистал протоколы, материалы проверки и одобрительно запокачивал головой. Вроде отлегло, мы успокоились, да как всем кагалом накинулись на пьяниц, да всё друг перед дружкой. Шутка ли, сам Первый рядышком, поневоле вызверишься. Он видит лютую активность, и у себя в блокнотике что-то помечает, не иначе как где-то похвалит.

Только вдруг Первый запоглядывал по сторонам и говорит:

— Душновато тут у вас. Налейте-ка мне стаканчик воды.

Гоша Старостин побледнел, потом всё же исхитрился, как подхватится, как заегозит:

— Михлованыч! Да я сейчас вам мигом холодненькой.

— Нет, нет, — замахал руками Первый, — как раз холодненькой не надо, меня и так ангина замучила. Лучше, уж какая есть.

Мы замерли. Ой, что-то будет! Пьяница-коммунист Николай Иванович ехидно улыбается. Уж он-то, подлец, знает что у нас в графине, сам два срока заседал в парткоме. Тут Гоша с перепугу накатил полный стакан, подал и зажмурился. Будь, что будет!

А Михаил Иванович хоть бы глазом повёл, выпил и говорит:

— Мне кажется, что-то вода у вас болотом отдаёт.

Пока он пил, была такая тишина, что слышно, как муха топочет сапожками по протоколу, а как он сказал про болото, мы и задышали. А в толк не возьмём, как это может быть? Человек с высшим образованием, а самогонку от воды не может отличить?

Дали разгон выпивохам, построжились и отпустили с миром. Остались одни свои, партийные. Первый стал разъяснять линию Политбюро по ускорению строительства коммунизма, сказал много патриотических слов, потом спели «Интернационал», и партком распустили. Только расходиться, тут он ехидно говорит:

— А вас, товарищ Старостин, я прошу остаться.

Сам плотней дверь прихлопнул и один на один, как врежет:

— Эт-то что за комедия?! Ты что, совсем оборзел? Стыд! Срам! Святотатство! Это надо же додуматься — сами их распекают за пьянку и тут же хлещут эту мерзость. От всех несёт сивухой. Это так ты проводишь линию Политбюро? Кой чёрт тут коммунизм, если его пьяные коммунисты строят. Позор!

Гоша Старостин блекотит, что вышла промашка, с кем не бывает. Кто же знал, что вас черти принесут? Это по традиции, а потом, как от масс отрываться, ведь народ и партия едины. Ведь конь о четырёх ногах, и то спотыкается. Но закончил политично: «А коммунизм мы построим, так как одобряем линию райкома».

— Народ! Традиции! Одобряете! — Опять загремел Первый. — Я покажу традиции, конь, видишь ли, у него на четырёх спотыкается. Ты и на четырёх не устоишь. Жрать надо её меньше и спотыкаться не будешь. В общем, завтра к девяти быть в райкоме.

Тут уж Гоша струхнул не на шутку. Всю ночь глаз не сомкнул и трагично шептал: «Что день грядущий мне готовит?» А приготовил он ему вот что. Утром, спозаранку пришлось загорать на стульчике в «предбаннике» у Первого. Долго ждал. Его специально «выдерживали», чтобы показать его ничтожность. Туда-сюда снуют чистенькие, аккуратненькие райкомовцы, на него не глядят, он для них уже «бывший». Хоть стреляйся.

А из кабинета раздавались громовые раскаты Первого и Гоша соображал, что как раз попал под горячую руку.

Наконец Первый чувствует, что Гоша созрел для беседы, и его волокут «на ковёр». Не здравствуй, не прощай, — с ходу в лоб:

— Партия тебя в колхоз за каким чёртом посылала? А? Эт-то что, твой новый партийный стиль работы? А? Эт-то и есть ваши партийные традиции? А? Да ты хоть сам-то соображаешь, что делаешь? Трам-тарарам!

И пошло, и поехало. Ругать так, чтоб мороз по коже и достать до самых печёнок — это искусство, на это надо иметь талант. Первый был талантливым человеком, и Гоша это почувствовал. Его как-то по женской линии застукал муж с приятелем и лупили от души, даже пинали, и тогда он чувствовал себя не так плохо.

Первый отвёл душу так, что сам устал и Гошу уходил до полусмерти. Тот стоит бледный, скукожился, как пожилая бледная поганка, ну, не жилец. Главное, пот градом, губы потрескались и в горле пересохло, проглотить слюну не может. Первый видит, что пронял мужика и тот раскаивается, потому сжалился:

— Что, герой, небось, тошнёхонько? Так тебе и надо. Поди, душа горит? Ладно уж, выпей воды, охолонись, а то с тобой ещё родимчик приключится, и возись тогда с тобой.

Гоша, как в тумане заковылял на ватных ногах к столику. Там стоял массивный бюст Ленина, а рядом хрустальный графин со стаканами. И тут же у стены на стуле стоит тоже полный графин, но только попроще, да и стакан гранёный, по семь копеек за штуку. Гоша и думает, что за свой подлый поступок не достоин пить из хрусталя, что рядом с вождём пролетариата, а потому набулькал в копеечный стакан из графина попроще, и хлобысь.

Его ка-ак шибанёт! В животе искры, из глаз посыпались звёзды, и во рту всё обожгло. Он-то организму дал установку на воду, а там — голимый спирт! Представляете?

Первый оборачивается к нему, видит, такое дело, что Гоша глаза выпучил, как рыба ртом воздух хватает. Он досадно крякнул и уже не так строго, но с укоризной говорит:

— И что у тебя, Старостин, за хмельная натура? Руки сами чуют, где выпивка. Тебе бы на таможне работать или в ОБХСС.

А Гоша всё стоит как статуй, рот раззявил, глаза, как у щуки, которая попалась на блесну, никак не отдышится и некстати думает: да неужели в обкоме и в Центральном Комитете партии тоже бывает такая путаница с графинами?

— Налей-ка и мне, что ли, — говорит Михаил Иванович, — с тобой поневоле согрешишь, да и притомил ты меня.

Первый долго рылся в сейфе среди секретных партийных документов, наконец, отыскал яблоко и разрезал пополам. Как бы оправдываясь за скромную роскошь закуски, продолжает:

— Вот ты грамотный, недавно ВПШ закончил, может, хоть ты мне всё объяснишь, почему мы так заботимся о выпивке, и в тоже время так безобразно закусываем? Неужели это и есть неизбежный исторический путь развития России, только пить, а жить без продовольствия, впроголодь? Почему?

И тут у Гоши сработал инстинкт самосохранения. От спирта ум увеличился, как у всякого русского, и он экспромтом, как шарахнул стихом, и главное, к месту, и в самую точку:

Человек, как водоём,

(Медицина доказала).

Потому мы много пьём,

А закусываем мало.

На следующей районной партийной конференции Гошу Старостина ввели в состав бюро райкома партии.

Так что, будем здоровы.

ИСТОРИЯ ОДНОГО БУНТА

Колхоз наш был богатый, хотя по первости нам всё не везло на председателей, да и жилось плоховато. Но потом привезли нам нового мужика, на вид невзрачный, но райком нам советовал его выбрать очередным председателем колхоза. А тогда как было? Если райком «советует», попробуй пойти супротив, себе дороже будет. Это было как приказ, и никуда ты ни денешься. Власть. Так вот, звали нового председателя Кузьма Никитич Потехин.

Как оказалось, он пришёлся ко двору, хороший был хозяин. Выпивкой не баловался. При нём колхоз мало-мальски встал на ноги. Построили две фермы, детский сад, школу, клуб. Заасфальтировали все центральные улицы в деревне. Жилья построили целую улицу, но главное, колхозников с зарплатой не обижал. Строгий был мужик, требовательный, но зато справедливый.

И вот не заладилось у него что-то с райкомом. Хозяйство он крепко поставил на ноги, чувствовал силу и, нет-нет, да и стал огрызаться на их глупые указки: что сеять, когда сеять и как руководить колхозом. Мужик он был настырный. Начальство видит, что он совсем выпрягся, вот и взъелись на него.

Как-то ревизоры нашли в колхозе перерасход зарплаты по строительству, и по партийной линии вкатили выговор, а тут в аккурат подходит отчётно-перевыборное собрание. Начальство заранее озаботилось с заменой председателя, его и не выбрали. Правда, мы тут сподличали, зажрались, всё принимали как должное, и за него не заступились. Поначалу даже и не поняли, что к чему, думаем, райкому видней, нам будет ещё лучше. Привыкли.

Больше всех горевала по Кузьме Никитичу пенсионерка Мария Илинишна Кудиярова. О ней стоит рассказать особо. Образования она была невысокого, зато имела железную хватку. Её четыре раза снимали с заведующей фермой, и пять раз ставили на место. Кудиярова по характеру, прямо надо сказать, была колючая, без рукавиц не подходи, а уж на работе кипяток. Но вся беда была в том, что у неё была всего семилетка, хотя и большой стаж работы на ферме. Но самое главное, — что была без диплома, и ещё беспартейная. Это портило районную отчетность по кадрам.

Как только в район приезжал кто-то с дипломом, Марию Илинишну гнали поганой метлой назад в доярки, а нового специалиста ставили заведовать фермой. Отчёт по кадрам сразу приходил в норму, а вот дела на ферме сразу шли наперекосяк. По отчёту надои на фуражную корову падали, качество молока резко снижалось. Но какое-то время такое положение терпели, а потом завфермой с дипломом снимали, и опять ставили Кудиярову.

Дела сразу поправлялись: надои росли, а по качеству молока мы были первыми в районе. Потом опять приезжали выпускники с дипломами, кадровики сельхозуправления сразу же улучшали показатели в графе — «Партийность и образование», и всё опять повторялось. Так всё и катилось шариком до тех пор, пока не избрали председателем колхоза Кузьму Никитича.

Когда он разобрался что к чему, то всё поставил на свои места. Так и сказал в райкоме: «Если главное — отчётность, то будем играть в кадровую чехарду, а если нужно молоко, то оставьте в покое Марию Илинишну. Неужели район не может взять ответственность за одного беспартийного руководителя без диплома?»

Его поддержали, и дали ей доработать до пенсии. А работала она с душой, но с какими-то странными вывертами и крестьянским чудачеством. Но что бы ни говорили, а главное — результат.

Когда гнали очередного дипломника, она собирала родной коллектив и проводила «беседу по душам». После такой беседы всё приходило в норму. А секрет был до смешного простлй: она вводила жесточайшую дисциплину, но как! Вы только послушайте. Скотники могли быть и «под мухой», а доярки со скотниками могли тащить по домам дроблёнку, силос и даже сено. Но только тайком, помаленьку, и только для своего двора.

Но стоило ей краем уха услышать, что кто-то продал на сторону мешок комбикорма или навильник сена — всё! Трудовую в зубы и до свидания. Что все тащат, она знала, на то он и колхоз, чтобы тащить. Не она это придумала и не ей отменять. Но если воровать «по совести», то и колхозным бурёнкам хватало и себе подмога. От каждой фуражной коровы в среднем надаивали в год до четырёх тысяч литров, а у отдельных доярок и того больше. Что ещё надо? По тем временам это был большой успех.

Но главной была заповедь: ни молоко, ни сливки с фермы не тащить. Это закон. Держи дома корову, втихаря решай с кормами, если некому накосить сена, но с фермы молока — ни капли!

И ещё самое смешное, что насчёт надоя и качества молока она ничего не изобретала. Просто требовала неукоснительного выполнения всеми доярками требований, о которых районные зоотехники уши прожужжали. А суть проста, как слеза ребёнка.

В сосках у коровы скапливаются миллиарды микробов. Сдои первые струйки и надевай доильный аппарат. Вот и качество. Ещё надо обязательно додаиватъ руками то, что не взял аппарат. В последних струйках молока остаётся самый жир. Вот и всё. Просто, но хлопотно, но из-за этого губится молоко и труд. А жирное и чистое молоко на молзаводе идёт плюсовым зачётом.

Здесь уж Мария Илинишна никому спуску не давала, за доярками следила строго. Если скотники или кормачи отбивались от рук, пьянствовали и не вовремя подвозили корма, у неё с ними был особый разговор. Собирала их на «беседу по душам». С мужиками не церемонилась, крыла матом и даже иногда прикладывала руку. Те не обижались, заработал — получи. И ещё грозила:

— Если только увижу, кто лыка не вяжет, или кто прогуляет, всё — делаю «ревизию». Вы меня знаете.

Этого хватало надолго. Мужики «ревизии» боялись как огня, и вот почему. Все они употребляли брагу. Делали её из патоки, что привозили на корм скоту. Фляги под боком, патока рядом, а пачку дрожжей можно всегда добыть. Вот мужики, как могли, боролись с трезвостью. Зарывали фляги в силос. Зачем? Э-э! Тут был весь секрет. В силосе тепло и температура постоянная даже зимой, а это как раз то, что надо для брожения.

Но если «беседа» Марии Илинишны не помогала, она делала эту самую «ревизию». Брала железный щуп и шла к силосным траншеям. А там только стоит присмотреться, то сразу увидишь интересное, особенно зимой. Где идёт парок, как из медвежьей берлоги, значит, там брага играет, снег над флягой тает и силос парит. Это потому, что утрамбовка нарушена.

Щупом-крючком она доставала фляги и безжалостно выливала бурду, а за разворованные фляги удерживала с зарплаты кладовщика. В общем, в день «ревизии» мужики бесились и орали. Завскладом закатывала истерику. Но потом все успокаивались, и ферма начинала работать ритмично.

Вот такая была она, Кудиярова Мария Илинишна.

А тут вдруг снимают с должности Кузьму Никитича и привозят нового председателя. Запудрили нам мозги, насыпали короб кучерявых слов: и хозяйственный, и опыт имеет, при нём заживёте ещё богаче. Мы и поверили. А этот новый сатана, через месяц как запил! Работа побоку, всё что-то достаёт, меняет, встречает делегации, опыт передаёт, а потом проводы с гульбой и песнями. И всё курил без продыху, опасались мы, как бы чего не поджёг с малого-то ума. Года не доработал и на планёрке спьяну задницей промахнулся мимо стула, да как выстелится! Сняли.

Привезли другого председателя. Этому щегольнуть нечем — ни голосу, ни росту, ни ума, зато бабник, каких свет не видывал. Про работу ему и горюшка мало, он всё кобелится. Ему и жена рожу скребла, и наши мужики-рогатики учили — неймётся. Однажды заявляется ночью домой пьяный, говорит, что с совещания, а у самого вместо шарфа, на шее женские колготки. Скандал! Дошло до райкома. И этого председателя сняли.

Привезли нового, мужичонко тщедушный, как мизгирь, одним словом, недокормыш райкомовский. Потому к нам его и спихнули. Конечно, они его расхваливали и «рекомендовали» за него голосовать. Избрали его, а он, собака, и пьёт, и по бабам шастает. Хоть бы дело шло, а то всё в запущении, всё на глазах разваливается. И этого выгнали, чуть больше года и проработал. Не везло нам на председателей, а из своих деревенских не было.

И вот приезжает зам председателя райисполкома Сотников, с начальником сельхозуправления Сороченко и очередной кандидат в председатели. Всем осточертела эта чехарда, на собрание не идут. Кое-как силой загнали народ в клуб и опять началось: «Хозяйственный, закончил институт и Высшую школу партийцев. „Капитал“ Карла Маркса наизусть знает. Просим голосовать».

И тут вдруг поднимается на сцену наша пенсионерка Кудияриха (до пенсии её звали Марией Илинишной, а теперь она стала Кудиярихой). Её правление до сих пор боялось. Она только начнёт, подружки подхватят, а это уже динамит, считай всё решено. Она была умная женщина, за дело болела и говорила толковые вещи. И сейчас они сидят табунком, а это неспроста. И точно.

Все как увидели Кудияриху, так и загалдели: «Ой, что-то будет!» Она поднялась на сцену, встала так, что президиум у неё оказался за спиной. Начальник сельхозуправления попытался её привести к порядку, а она только отмахнулась. Как Ленин на броневике подняла руку, дождалась тишины и говорит всем:

— Ну что? Может, хватит нам женихов со стороны возить?

— Хва-атит! — орёт зал.

— А если хватит, то вот что я вам скажу. Надо вертать Кузьму Никитича. Кто за то, чтоб его возвернуть в колхоз, — голосуй.

В зале — лес рук, но кто потрезвее кричит:

— А как ты его вернёшь, если он в городе и при должности?

— Вернём. Давайте выберем депутатов. Мне доверяете?

— Доверяем! — зал зашёлся аплодисментами, ну и Кудияриха!

— Раз так, ещё предлагаю доярку Пашу Синичкину, Василия Фёдоровича от механизаторов, и пенсионера Фролова Степана. Кто согласный за это предложение, голосуй.

Лес рук — единогласно. Вот как всё повернулось, народ как подменили. Президиум растерялся и не знает, что делать, а Кудияриха всё командует:

— Теперь — все по домам, а в среду, в два часа дня, чтоб всем быть на собрании. И без опозданий. Мы Кузьму Никитича, живого или мёртвого, но доставим в колхоз.

Народ повалил к выходу. В президиуме паника. Как же это всё пошло на самотек, а где партия? Где её руководящая роль в подборе кадров? Это непорядок. Кричат, надрываются:

— Товарищи! Не расходитесь! Товарищи, куда же вы? Собрание ещё не закончено, воротитесь!

Ага. «Товарищи» только посмеиваются, а сами себе на уме. Короче, выпряглись, а районному начальству это не по ноздре.

На другой день, с утра пораньше Кудияриха сажает всю делегацию в «Москвичонок» зятя да прямиком в край, к Кузьме Никитичу. Тот работал директором какой-то оползневой станции. Работа — не пыльная, но практику-хозяйственнику не по душе. Тут заявляется депутация и прямо в лоб, без всякой дипломатии:

— Никитич, выручай. Всё, что ты сделал, за эти три года развалили. Всем миром просим: если можешь, прости нас, дураков, что за тебя тогда не заступились. После тебя трёх архаровцев спроводили. Всё порушили. Вертайся, ради бога. Просим!

— Как же я смогу, — удивляется Кузьма Никитич, — даже если бы и согласился? Вы не представляете, на что замахнулись, — и тычет пальцем вверх, — есть же партийная дисциплина. Если поеду, то мне места мало будет не только в районе, но и в крае.

— А если там согласятся?

— Если по-хорошему, без скандала, поеду с удовольствием.

— Ты в нас не сумлевайся, — убеждает Кудияриха, — мы теперь учёные. Ты только не сробей, и не передумай.

Ладно. Депутация — в крайком, а их на порог не пускают: «Предъявите партбилет!», а они, как на грех, беспартийные. Это всегда так: как хороший работник, так беспартейный. Кудияриха и тут показала характер, за грудки милиционера да как заблажит:

— Ты кому это говоришь, урядник? Вон гляди, Паша — лучшая доярка, районный депутат. Василий Фёдорович за уборку орден получил, а наш Стёпа Фролов весь израненный, вся грудь в орденах, до самого Берлина дошёл, а чтоб ему до секлетаря не пробиться, шалишь! Это как же понимать? Лозунг «Народ и партия — едины!» видишь? Тогда почему промеж этим народом милиция с наганом стоит? Мы куда попали — в крайком или в КГБ?

Голосище у Кудиярихи бригадирский, звонкий, аж на третьем этаже слыхать. Тут народ стал сбегаться, быстренько разобрались и их пропустили. Крайком уже знал, что в колхозе «Заря коммунизма» бунт. Быстренько сообразили, что легче наступить на гордый мозоль одному райкому, чем на глотку тысяче таких колхозников, как Кудияриха. И всё сразу разрешилось.

Срочно вызвали Кузьму Никитича с его непыльной работы. Потом был серьёзный разговор, он маленько, для приличия, поломался, но согласие дал. Всё утряслось как нельзя лучше.

На следующий день колхозный клуб напоминал Смольный в Октябре. Из райкома прибыл секретарь райкома и ещё председатель райисполкома. Ходят злые, это им не по ноздре. Надо что-то делать, спасать престиж. Собрали коммунистов, дали задание — взять ситуацию под контроль, а как? Колхозники тоже табунятся, митингуют. Что ты! В кои-то века сами решают, а не райком.

Вот и два часа. Клуб набит битком. Появляется начальство и сразу в президиум, утрясает повестку, регламент, но только тут на сцену без приглашения опять лезет Кудияриха.

— Стойте! — осаживает секретарь. — Мы вам слова не давали.

— А мне вашего слова не требуется, — огрызается она, — вы не являетесь членами нашего колхоза. Так что не мешайте самим колхозникам разбираться со своими делами. Правильно говорю?

Зал так заблажил: «Пра-авильно!», что президиум затих.

— Как я и обещала, — говорит она, — мы привезли Кузьму Никитича, вот он сидит в зале. Итак: кто за то, чтобы его избрать нашим председателем колхоза, прошу голосовать.

Лес рук — единогласно! Аплодисменты. Вот так, знай наших!

Секретарь райкома надрывается колокольчиком и кричит:

— Это возмутительно! Что вы себе позволяете? Это же незаконное избрание, пусть даже по-вашему. Голосование не имеет юридической силы. Не соблюдены нормы и регламент!

— Всё, Кузьма Никитич, — подвела итоги Кудияриха, — ты единогласно избранный наш председатель. Примай ключи. А все формальности с выборами мы доработаем. Разве дело в бумажках, всё дело в людях. Засучивай рукава, и давай будем работать.

Ох, и баба была эта Кудияриха. После этого случая вся деревня её зауважала ещё больше. А Кузьма Никитич так у нас до пенсии и доработал, всё поставил на свои места, завертелось всё сразу, и колхоз встал на ноги. Да и всё мы работали как черти.

***

Для Кудиярихи это был звёздный час, но из-за своего характера, она однажды влипла в такую историю, что над ней долго потешалась вся деревня. Вот уж воистину говорят, от великого до смешного — один шаг. А всё дело случилось из-за концерта.

Деревня наша притаёжная, от райцентра далече, потому нас культурой не баловали. Про телевизоры мы тогда только слышали, электричество было от дизеля и только до двенадцати часов ночи. А так всё плясала своя самодеятельность. Но это всё не то.

И вдруг новость! Едут артисты и не какие-нибудь, а звёзды эстрадного и циркового искусства. Были силачи, дрессированные собачки, обезьянка, гимнастки, но главное, что был гипнотизёр! Развесили афиши, все ждут, не дождутся вечера. Народу тогда в клуб набилось битком, и вот, наконец, началось представление. Музыка, блескучие костюмы и голоногие гимнастки. Балагур-конферансье шутейно читает доклад «О среднем удое свиноматок и воздействии их молока на крупнопористую резину». Умора.

Зал от хохота ходил ходуном. Всё хорошо. И бабёнка со своей обезьянкой, и гимнастки тоже, а, начиная с силача, всё пошло наперекосяк. И виной тому была наша Кудияриха. Да-да, она!

Выходит силач, конферансье давай перечислять его титулы: и какой он заслуженный, и какой трёхкратный чего-то чемпион. А он по пояс голый и гора-горой, но не жиром заплыл, а крепко сбитый, мышцы как жгуты, а мускулы на руках шарами перекатываются. Ходит, вихляется, и позы принимает. Мужичара упитанный, здоровый, страсть глядеть. Бабы глаза под лоб: «Ах, ах! Вот это мужик! Не-то что наши недомерки-обмылки».

Начал он гирями жонглировать, штангу подымать, худосочные гимнастки на нём пирамиду строят, а он их ещё и крутит-вертит. Зал аплодирует, потом он и говорит:

— У кого-нибудь из вас случайно с собой нет гвоздей на сто пятьдесят или на двести миллиметров?

Ага. Мы когда идём в клуб, то всегда случайно с собой берём здоровенные гвозди. Ты бы ещё у нас кувалду попросил.

— Раз нет, тогда у нас есть свои, — и показывает гвоздищи, — сейчас я вам сделаю сувенир, — и на глазах у изумлённых зрителей давай скручивать жгуты. Зал притих и стоит тишина.

— Может, есть желающие повторить? — И мускулами играет, они буграми, а брюшной пресс квадратиками берётся. Красавец.

Тут Кудияриха срывается с места, и что-то нашёптывает на ухо нашему кузнецу Прокопичу. Тот подымается и говорит:

— Давай-ка, дядя, я попробую. Хрен с ним, с ружьём.

— Прошу на сцену, — приглашает силач и суёт ему два здоровенных гвоздя, а тот, не будь дураком, говорит ему:

— Нет, дядя. Я лучше эти завитушки твои раскатаю.

И раскатал. Они, вишь, из алюминия были, гнутся, что твой пластилин. Прокопич их распрямил и показывает в зал. Ну, тут стёкла задребезжали от аплодисментов. Знай наших! Потом два гвоздя, что ему силач подсовывал, берёт и говорит:

— Теперь ты, дядя, сделай скрутку из этих гвоздей. Это тебе будет не хрен собачий. — (Он всегда сравнениями говорил).

Тот побледнел, тыр-пыр-нашатырь, а куда денешься? Еле-еле две скрутки сделал и взмок. А Прокопич взял да из них жгутик в колбаску и скрутил. Ещё и грозится одной рукой поднять все его гири и штангу, потому как они все были… пустотелые!

Зал ревёт, хохот стоит, Кудияриха визжит: «Что, взяли?!»

Силач чуть не плачет, повернулся, плюнул и унёс своё красивое тело. Бедняга был просто культуристом, а в силачи попал по ошибке, и везде этот номер сходил. Но чтоб его раскусили в глухой деревушке — это перебор.

Конферансье и тут нашёлся, обыграл это дело: вот, мол, где русская сила-матушка. Вот он, Илья Муромец!

Всем весело и как бы пошло соревнование, кто кого удивит, сплотилась деревня и попёрла на городских. Представляете?

Ладно. Выпускают они тогда свой козырь. Гипнотизёра. Выходит он. Весь в чёрном, глаза пронзительные, как у нечистой силы, ну вылитый сатана. У всех мороз по коже.

Сперва он долго буровил про гипноз, и какой он знаменитый гипнотизёр, что супротив него нет никого во всём свете. Как он выступал и усыплял залы, стадионы и города. В общем, нагнал жути, а потом предложил всем сцепить руки на затылке в замок и начал сеанс. Сам ходит, считает и балабонит:

— Вот у вас пальцы рук уже цепенеют, становятся твёрже железа, смыкаются, как в тисках,… два… и никакая сила их уже не сможет разъединить… четыре… вся ваша воля сконцентрирована на моём голосе и слышите только меня, а сознание подчинено моей воле… семь… во всём теле свинцовая тяжесть… восемь…

Делает в зал руками пассы, фыркает, как котяра, таращит свои буркалы. И так несколько минут, потом просит расцепить пальцы рук, а если у кого они не разъединяются, тому подняться на сцену. Все руки расцепили, вначале уставились друг на друга, потом на гипнотизёра. Тот сконфузился и бормочет:

— Вот всегда так… в зале у кого-то сильное биополе… Всё перебивает, так невозможно работать…

Тут Кудияриха и подъелдыкнула:

— Хорошему танцору завсегда (то, что в мошонке) мешает.

Зал зашёлся смехом, но тут на неё зашикали, и она примолкла. Но не надолго. Гипнотизёр ей сразу не понравился, главное, она углядела, что у него носки разные: один чёрный, другой зелёный. Она своим старушкам и толкует: «Гипнотизёр-то липовый!» Так оно и было, с ним это не впервой.

— Раз нет условий для работы, тогда я буду показывать вам фокусы, — говорит гипнотизёр, хлопает в ладоши, и ему несут столик, а на нём всякая канитель. Давай он ленты из шляпы тащить, изо рта шарики доставать, карты прямо из воздуха брать.

Зрители аплодировать, а у Кудиярихи, как зуд, у неё в крови разоблачать мошенников и очковтирателей. Только она перепутала, что это не правление колхоза или собрание, а концерт.

— Да у него, — кричит она на весь зал, — загодя эти ленты в шляпу упрятаны, а карты он из рукава достаёт.

По залу смешок, фокусы старые, зато она их потешно комментирует и разоблачает. От этого фокусник стал нервничать и как конь дёргать головой. Везде номер шёл «на ура», тут прокол.

— Смотрите, сейчас я на ваших глазах из этих чистых листов буду делать настоящие деньги, — говорит, а сам вставляет чистые листы бумаги в машинку, наподобие арифмометра, и крутит ручку. С одной стороны вкладывает чистые листы бумаги, а из щели напротив лезут рубли, десятки и даже крупные купюры. Зал аплодирует, а Кудияриха всему залу объясняет:

— Машинка загодя заряжена деньгами. Пущай даст нам поглядеть… а-а-а, не даёт! Вот вам и весь фокус!

Администратор шёпотом из-за кулис умоляет:

— Мамаша! Вы же срываете концерт. Безобразие! Уймитесь!

— Пусть людям голову не морочит, — огрызается Кудияриха.

Она и впрямь забыла, что это не собрание, и кроет правду-матку. Опять смех. Фокусника она до того зашугала, что тот боязливо косился в угол первого ряда, где сидела она и её «штаб».

— Для следующего фокуса мне понадобятся часы. Дайте на время кто-нибудь свои часы. Прошу вас, не беспокойтесь…

Бригадир Коля Сироткин сжалился и подаёт свои, на браслетке. Фокусник побалагурил, малость покуражился над Колей, мол, не жалко часов? «Ну, как хотите!», и кладёт их в ступку. Берёт пестик и давай долбить со всего маха, аж хруст стоит. Зал затих, Коля Сироткин прикусил губу, но молчит. Ждёт, что будет.

Натешившись над часами и Колей, фокусник высыпал на стол то, что осталось от часов: пружинки, колесики, стёклышки и искорёженную браслетку. Все так и ахнули, а артист спустился в зал, подходит к Коле и ловко из его уха достаёт часики. Целые и невредимые. Даже на браслетке.

Зал зашёлся от аплодисментов и тут, как ворона во всё горло опять каркнула Кудияриха:

— Дурачьё! Да в ступке есть перегородка и два отделения. Одно — с дыркой. Долбил он подставные часы, а настоящие были у него уже в руке! Пусть он даст сюда ступку, мы поглядим!

Зал гудит. Смех. Улюлюкают: «Так его, обманщика!» Фокусник обалдел от правды, покраснел, как рак, и вдруг говорит:

— Бабушка, дайте пожалуйста, ваш платок.

— Эт на чё тебе мой платок? — насторожилась Кудияриха.

— Вы что, боитесь? Не переживайте, это лишь фокус.

— Бери, сатана, только верни. — И подаёт новёхонький шерстяной полушалок, такой весь чёрный, по центру большие красные розы. По углам розы чуть помельче. Прелесть, а не платок.

Артист ловко сложил его пополам, потом ещё и давай из него делать косячок. Потом берёт ножницы и обращается к залу:

— Все видите? Тут без обмана?

— Все видим. Без обмана.

Тот ножницами уголок косячка — клац, и разворачивает платок, а там по центру, где была большая роза, здоровенная дырка, на манер звёздочки-снежинки.

Зал обезумел от смеха, Кудияриха растерялась, но форс держит, бормочет соседкам, мол, он его незаметно подменил.

— Нет, Илинишна, — говорит бабка Барсучиха, твой это полушалок, нешто не видишь, вон тисти, что сама подравнивала.

Дальше концерт шёл без помех, гладко и весело, Кудияриха прижухла и больше не встревала. Наконец, конферансье объявил, что концерт окончен, пожелал всем трудовых успехов и говорит, что можно расходиться. Но никто не расходился, ждали «второго отделения». Что-то ещё должно быть. Стали хлопать, кричать, свистеть и топать ногами. Это, вроде, «бис» и «браво», но по-деревенски. Артисты грелись в лучах славы, раскланивались. Вышел и фокусник. И только ему уходить, а тут звонкий голос:

— Где мой платок, сатана?

— У вас в руках, где же ещё.

— Так он же попорченный!

— Это верно. Ладно, вот вам, бабушка, четвертной, купите себе новый платок, а в другой раз на концерте сидите смирно.

Хорошо сказать «купите», а где? Тогда это был страшный дефицит, она его хранила с тех пор, когда ещё была зав. фермой и купила в автолавке. Что тут началось! Это надо было видеть. На «второе отделение» можно было продавать билеты! Кудияриха визжит, размахивает дырявым платком, администратор кричит, что больше червонца не добавит, а зал — в лёжку от хохота.

Так звёзды цирка и эстрады, сами того не желая, развенчали Кудияриху и спустили с орбиты борьбы за правду. Долго потом смеялась деревня, поэтому она меньше показывалась на людях.

***

Вот так и жили. Деревенские люди отличаются от городских. Они по-детски наивны и доверчивы. В большинстве своём, это большие дети, добрые с чистой душой. Может они не слишком образованы, и не говорят с утра до вечера «Благодарю вас!», «Пожалуйста!» и «Прошу вас!» Даже если не все знают, в какой руке держать вилку и нож за обедом, зато они своим трудом производят всё то, что лежит на нашем столе. А это главное.

БЫЛ БЫ ДОЖДИК, БЫЛ БЫ ГРОМ

Весна. В третьей бригаде полным ходом идёт сев. Трактора таскают взад-вперёд сеялки, а за ними тянется шлейф пыли. Появляется райкомовская «Волга», останавливается. Из неё выходит первый секретарь, Смирнов и председатель комитета народного контроля, Пьянков. Мужик уже в годах, въедливый и ехидный.

— Вот, сами посмотрите, Юрий Михайлович, — обращается он к секретарю, — никого не слушает, вытворяет что хочет. Я лично с ним вчера говорил, никого не празднует, гнёт своё.

Перед ними стоит бригадир, Ситников Василий Романович, пожилой человек, с обветренным лицом, усталый и сердитый. Молчит. У него уже есть опыт общения с начальством, чем они скорей отцепятся и уедут, так лучше. А начни спорить, заклюют.

— Это что за дисциплина, Василий Романович? — Спокойно и по-деловому начал секретарь. — Какая же это культура земледелия? Ты же сам крестьянин, а почему так безобразно обращаешься с землёй. Мне ли тебя учить? Огрех на огрехе, вон сам гляди, развороты сеялок вообще не заделаны. Как так можно работать?

— Всё будет заделано и засеяно. Обещаю. Не будет огрехов.

— Тебе кто позволил так уродовать поле? — Опять забрызгал слюной Пьянков. — Юрий Михалыч, не верьте ему, он мне вчера точно так же, слово в слово говорил, а посмотрите что делается? Галопом скачет по полям. Что это такое.

— Что вы переживаете? Это моя забота, всё будет нормально, — устало говорит Василий Романович, — мне сейчас главное, как можно больше засеять, потом все огрехи обработаю.

— Почему же ты их сразу не заделываешь?

— В пятницу будет дождь. Если все агрегаты будут кружить по огрехам и лоскуткам, я упущу время. А я хочу засеять и пустить под дождь основное поле. Очень вас прошу, не напрягайте меня, я же не хуже вас понимаю, что делаю.

— Кто тебе такое сказал, что будет дождь? — Насторожился Пьянков. — По прогнозу он будет только в конце июня.

— Наши старики все толкуют. Я и у деда Пахома спрашивал, тоже говорит, что ждите дождь в пятницу. У него ноги начали болеть, прямо мозжат. Это точно, надо дождь ждать в пятницу. Вот поэтому и приходится торопиться, надо успевать.

— Честное слово, ну дитя малое, — по-бабьи всплеснул руками Пьянков, — у него дед Пахом говорит! А метеосводка что говорит? Тебе что, партбилет надоел? Не-ет, я не могу! Хоть вы на него подействуйте, Юрий Михалыч.

— Ты вот что, — насупился секретарь, — кончай эту самодеятельность, заворачивай все агрегаты и чтоб всё обработали как следует. Я лично за этим прослежу. Ясно?

— Ясно. Только не буду я этого делать, — упёрся бригадир.

— А я тебе приказываю! — Уже с угрозой говорит Смирнов.

— Слушай, секлетарь, — вдруг озлился Василий Романович, а когда он сердился, то всегда плевал на этикет и тоже начал «тыкать «секлетаря», — ты у себя в кабинете командуй, а тут я хозяин. Ты кто, милиционер? Тогда арестуй. Мне колхоз доверил поле, и я за него отвечаю. У меня на плечах что? Тыква, как у твоего народного контроля, придурка Пьянкова, который с землёй никогда не работал. Или я враг, какой? Это поле и меня кормит.

Смирнов от такого напора оторопел, а Пьянкова стал даже заикаться, потом стал грозить, что накажет рублём.

— А ты меня рублём не пугай. Я его не то что ты, трудом зарабатываю на этой земле, а ты штаны протираешь да ещё и всем мешаешь работать. Ты сам в крестьянском деле хоть маленько разбираешся? Кто ты такой? Ты же пустое место, паразит!

— Всё! — Прикрикнул секретарь и сразу перешёл на «вы», понял, тут и сам можешь схлопотать. — Прошу вас, товарищ Ситников, явиться в пятницу к двум часам на заседание бюро райкома. Вместе с секретарём парткома колхоза.

В пятницу с утра небо покрылось тучами, к обеду оно стало тёмно-синим. После обеда, на заседании бюро райкома партии, как в сказке о добре и зле, только секретарь Смирнов стал читать решение о партийном наказании бригадиру Ситникову, — небо совсем почернело, а когда сказал про выговор — вдруг ахнули раскаты грома и пошёл дождь! Тёплый, рясный и такой долгожданный. Больные ноги деда Пахома плевали на метеосводки…

Через десять дней секретарь Смирнов объезжал район, чтобы проверить поля, посмотреть всходы. Специально заехал и в третью бригаду к строптивому бригадиру. Поздоровались. Немного поговорили и проехали по его полям. Все огрехи были заделаны, видать уже после дождя, потому как рыхло чернели. Зато весь огромный массив пашни уже дружно покрылся всходами, как бывают строчки на стёганом одеяле.

— Вот теперь им и жара не страшна, — подытожил Василий Романович, — влаги хватит, чтоб всходы закрыли землю, а там, если не обманет ваш прогноз, и дожди пойдут.

— Проехал сегодня по району, — говорит секретарь Смирнов, — посмотрел поля и ахнул. Веришь ли, больше чем на половине вообще ещё нет всходов, а в пяти хозяйствах только заканчивают сев. И это в начале июня! И какой после этого ждать урожай? А ты мужик рисковый, не побоялся ни райкома, ни Пьянкова.

Вот удивил, думает Василий Романович, да если бы вы не лезли в наши дела, то в Америке и Канаде зерно не закупали бы.

В тот год его бригада собрала с гектара больше всех в районе. Отдельные поля дали по 25—30 центнеров. Десятого октября, на День работника сельского хозяйства Смирнов лично вручил ему орден Трудового Красного знамени. Все знали его историю с выговором и были за него рады, только один Пьянков не находил себе места и шипел как змей, подколодный:

— Избаловали вас. Будь это в тридцать седьмом, ты бы вместо ордена, давно на Колыме озимые окучивал. Сволочь.

Ещё друзья у него допытывались:

— Василий Романович, скажи, только честно, что сейчас у тебя перетягивает, партийный выговор или этот орден?

Тот подумал-подумал и говорит:

— Перетягивает намолоченный хлеб.

«ГРАЖДАНИН ЯМЩИКОВ»

Сидит Володька Ямщиков на стульчике и нервничает. В кармане повестка в суд, а в ней чёрным по белому: «… к 11—00 в качестве ответчика по делу гр. Истомина Г. С.» Виду, конечно, не подаёт, а у самого кошки на душе скребут. Догадывается — дадут срок, как пить дать. Дадут по самое «не хочу». В лучшем случае «химия», как поселение. Ох, и дуролом! Зачем только связался с этим старым козлом?

Не боится суда Володька, да вся закавыка в том, что он уже по мелочи две ходки сделал туда, где нары и охрана с овчарками. Давно это было, по молодости и глупости, а вот сейчас семейному туда не с руки. Гадко на душе, не уютно, как будто летом в душном ельнике продираешься через чащу, а паутина и сухая хвоя сыпется за шиворот…

А вот и прокурора черти принесли. Зачем? Его дело рассматривается без прокурора, с обвинителем. Ох, злопамятный, зараза! Дело прошлое. У тех, кто зону потоптал, к блюстителям закона любви мало. Как-то в гараже по пьянке крыл матом «мусоров» и прокурора. Причём его называл «пухломордый Берия». (Прокурор был полным и носил маленькие круглые очки). Ясно, доброхоты передали. Вот Володька и смекает, что тот сейчас отыграется и припомнит ему «пухломордого».

А вот пожаловал и пострадавший «гр. Истомин». На его лице оскорблённое достоинство и здоровенный фонарь под глазом. Чтобы показать свою значимость и ценность обществу, он весь в медалях. И неважно, что в основном это юбилейные, а звенят-то, как настоящие. Его сопровождали сын Петька да дочь Клавка с зятем Петром Олеговичем, редактором районной газеты. Клавка, это по-деревенски, а вообще-то она Клавдия Глебовна, инструктор райкома. Уж эта своё не упустит, все рычаги в движение приведены, кому надо позвонила и всё уладила…

Зашли молча, зыркнули со злобой на Володьку и загудели про своё. Слышалось только приглушённое «бу-бу-бу», да как бичом: «рецидивист», «хам» и «покажем!» А потом уж в голос грозится стали: «Подарочек такой сделаем, чтоб до слёз чихнул».

У Володьки сердце зашлось и захолонуло: «Каюк тебе, парень! Здравствуйте мои урки питерские, сокамерники ненаглядные, принимай пополнение…» А вот уже требуют уважения:

— Встать! Суд идет!

У каждого своё место, Володька — на скамье дубовой, судья и народные заседатели — в президиуме, а любопытная публика, с десяток человек, в зале. Прокурор пришёл из интереса, следующим слушается дело по малолеткам. Ему любопытно взглянуть, кто его сравнивает с незабвенным Лаврентием Павловичем.

Слетелось воронье, заклюют до смерти. В зале, среди любопытных, отдельным табунком сидит Глеб Истомин — истец с группой поддержки. А Володька один как перст. От адвоката отказался, зачем? Он даже жене и в гараже никому не сказал, что идёт в суд, и может не вернуться. Чего суетиться.

Всю жизнь один, детдом да общага. Уже взрослым помнит — провожали в армию. У военкомата ждут автобуса. Визжит гармошка, очумелые, затурканные вниманием призывники, а вокруг провожающие, пьяные мужики. Смеются и плачут родители, хлюпают носами девчонки. Все обхаживают стриженых ушастиков, а он стоит один, и хоть бы кто подошёл, хоть бы кто слово тёплое сказал. Это уже потом появилась злость и ненависть к этим счастливым и сытым рожам. Трезвым ещё держался, а уж поддатый выступал по полной программе, за это два срока и схлопотал. Ладно. Чего уж там.

Судья, сразу видать, женщина строгая, ведёт своё дело круто: вопросы, ответы, уточнения, справки, характеристики. Заседатели больше молчат, да и что они в этом кумекают, если Нюрочка Кретова работает на почте, а Лапшин Виктор Иванович — слесарь с инкубатора. Избрали, вот и сидят.

— Гражданин Ямщиков, вы признаёте себя виновным в том, что 15 февраля избили гражданина Истомина, и ещё утопили в реке его ружьё?

Встал Володька, долго смотрел на Глеба и выдавил:

— Да, признаю.

— За что вы избили гражданина Истомина?

— Потому что он шкура, таких давить надо!

— Вот-вот, товарищ судья, — запричитал Истомин с места, — если он так сейчас на суде себя ведёт, то можете представить, что он там на реке вытворял.

— Истомин, помолчите, вам слово дадут, — осадила его судья.

А тому неймётся, подпрыгивает: «Я кровь проливал на фронте, защищал родину и таких, как этот…»

Побледнел Володька, повернулся, и так резанул взглядом Глеба Истомина, что тот осёкся:

— Ты, дядя, не меня защищал, ты свою шкуру в обозе берёг. А меня защитил отец и остался под Ленинградом. Кто родину защищал, те не вернулись. Это вы, обозники да штабисты живые остались и своим деткам высшее образование дали. А нам: детдом, колония да тюрьма. Вот и вся академия.

— Давайте по существу, не отвлекайтесь, — перебила судья.

Прокурор сидел, не вмешиваясь, но вдруг спрашивает:

— Зоя Михайловна, вы разрешите вопрос обвиняемому.

— Пожалуйста — разрешила судья.

— Гражданин Ямщиков, скажите всё-таки — почему вы избили Истомина? Личная неприязнь или было что-то другое?

— Что вы меня спрашиваете, я же уголовник, мне веры на копейку. Вы лучше его спросите, пусть он сам расскажет. Он же сознательный, фронтовик и коммунист.

Дали Истомину слово. Стал он плести что-то невнятное и выходило, что Володька ни с того, ни с сего набросился на него и избил. Тут даже судья усомнилась. Должен же быть предлог. Заседатель Виктор Иванович просит слова и говорит:

— Я слышал, там драка была из-за какой-то утки…

— Какая утка в конце февраля? Вы что говорите?

— Я точно не знаю, но в деревне так говорят. Вы допросите свидетелем Казанцева Ваську, они тогда вместе были в рейсе. Это он их растащил, а то бы этот бугай деда прихлопнул и утопил в полынье. Я узнавал, Васька сейчас как раз на ремонте в гараже. Он всё может пояснить.

Сделали небольшой перерыв. Секретарь позвонила в колхозный гараж, и вот он шофёр Васька из гаража: «Драсьте!»

Дальше процедура: где родился, крестился, говорить только правду. Глеб Истомин нервно заёрзал, медальки зацвенькали.

Наконец, Васька начал по существу:

— Рядом с берегом на Чарыше бьёт тёплый ключ, поэтому и зимой полынья там не замерзает, и там часто зимуют утки-подранки. В этом году осталась зимовать уточка, как в детской сказке про Серую Шейку. Как только едем на элеватор за комбикормом, оставим машины на трассе, а сами смотреть, — живая она или нет. Вовка, то есть Ямщиков, её подкармливал. Всё зерно ей сыпал, а то ещё хлеба ломоть оставит. Жалел её и говорил: «Одна зимует, ей надо помочь выжить». Утка вначале ныряла и хоронилась от нас, а потом как бы стала привыкать.

В конце февраля послали нас в Каменск за комбикормом. Едем и вдруг видим — супротив тёплого ключа стоит «Нива», а Глеб Истомин идёт с ружьём к этой полынье.

Вовка затормозил, выскочил из кабины и на лёд, а я за ним бегом, так как вижу, он ни в себе. Стал кричать, чтобы Истомин не стрелял, а тот бабахнул в эту утку, что была в полынье. Вовка орал, как сумасшедший. Вытащил из воды несчастную утку и бил ей по морде, извиняюсь, по харе Глеба Истомина этой самой уткой. Я его еле оттащил от этого деда.

— Врёт всё он, — закричал с места Глеб, — они дружки, вот и сговорились. Бил он меня кулаками и даже ногами пинал.

— Товарищ судья, — говорит Васька, — вы посмотрите, какие у Вовки кулаки! Если бы он этими чайниками его хоть раз хлопнул, то из него бы дух вышел. Бил он его только уткой.

Прокурор опять встревает, обращается к судье.

— Зоя Михайловна, вы разрешите ещё вопрос свидетелю?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Вы лично видели, как Ямщиков утопил ружьё Истомина? Если видели, то почему он так поступил?

— Да, самое главное я не сказал. Когда Вовка к нему подбежал, этот дедок с испугу заорал: «Не подходи, пристрелю!»

— Врёт он! — опять с места закричал Истомин. — Неужели бы я стал стрелять в живого человека?

Опять судья осадила Глеба и сама обращается к Ваське:

— Что было потом?

— Потом Вовка выбил у деда ружьё и зашвырнул в полынью. Сам кричал, матерился и… плакал.

— Как плакал? Кто плакал? — опешила судья.

— Володька плакал, честное слово. Всё из-за этой несчастной утки, будь она не ладна.

— Заткнись! — вскочил со своей скамьи и закричал Володька, но судья его осадила и уже обращается к потерпевшему:

— Скажите Истомин, как вы оказались с ружьём на реке?

— В тот день я поехал погонять лисиц, у меня даже есть лицензия. Ничего не добыл, поэтому и решил заехал на Чарыш к ключу, там иногда подранки зимуют.

— У вас что, дома есть нечего? Вы что, подранков едите?

— Почему… Просто так… ради охотничьего интереса…

— А куда вы потом эту утку дели?

Тут соскакивает с места зять Истомина, Пётр Олегович, редактор газеты, и в полный голос почти кричит:

— Куда-куда! Домой притащил, есть не стали, рыбой воняет. Да и что там в ней есть — перья да кости. Собаке выбросили.

А сам красный, аж вспотел, потом буркнул дежурное «Извините», повернулся и вышел из зала. Прокурор опять за своё:

— Казанцев, а как к Ямщикову относятся в гараже?

— Нормально. Когда он к нам из заключения пришёл, сам всех сторонился. Дали ему разбитую машину. Он её раскидал и собрал заново. Ни у кого помощи не просил, всё сам. Даже инструмент себе сам сделал. Он кузнец и токарь неплохой, а на электросварке лучше нашего сварного орудует. Поначалу его никто на квартиру не брал, думали — если из тюрьмы, значит, бандит. Так он месяц у нас в гараже в кабине или в кузове ночевал. А сейчас у него всё в норме, недавно женился и уже подрастает пацанчик Олег. А в рейс с ним любой идёт.

— Почему любой идёт?

— Надёжный он. Если у кого-то случится поломка с машиной, он никогда не бросит в беде, всегда выручит.

— А выпивает?

— Кто сейчас не выпивает? Некоторые с пьяни выступают ещё похлеще. Да и выпивать стал редко, всё-таки у него семья.

Взяла слово дочь Истомина, Клавдия. Нажимала на мораль, рост преступности, требовала сурового наказания. Стращала — если суд не накажет по закону, то она это дело так не оставит.

Пошли совещаться. Вот уже идут с приговором. Что там присватали? Ох, и не завидная эта минута для того, кто сидит на дубовой скамье! И вот: «Именем Советской Социалистической…»

Пронесло. Штраф и возмещение причинённого ущерба.

Идёт по улице Володька с корешком Васькой, а тот всё ему выговаривает, никак не остынет.

— Чё ты лезешь туда, куда кобель свой хрен не пихал. Тебе больше других надо? Из-за какой-то утки мог срок схлопотать.

Тут ещё завгар, как с цепи сорвался, орёт и матерится:

— Какого чёрта прохлаждаетесь? Тут машин не хватает, а они, как провалились. Вы на часы посмотрите. Черти! Скорей бы на пенсию, чтоб отдохнуть от вас, оглоедов.

Но и завгара понять можно. Сейчас конец зимовки скота, надо срочно солому и корма везти, а они гуляют. Председатель пятый раз звонил, грозился голову оторвать. Володька всё это понимает. Стал перед завгаром извиняться, говорит ему:

— Ты, Петрович, не серчай. Я был в суде, и между делом, чуть не загудел на Колыму. Спасибо прокурору, первый раз в жизни не стал обижать. Сейчас еду, только путёвку возьму.

НЕОБЫЧНЫЙ ЮБИЛЕЙ

В зале заседаний сельхозуправления совещание шло уже третий час. Все устали, стоял гул, слушали невнимательно.

— Товарищи! Успокойтесь, потерпите немного. Скоро заканчиваем, — то и дело призывал к порядку начальник управления.

С этой перестройкой и реформами отвыкли от заседаний. Раньше райком с райисполкомом часто собирал руководителей, и попрбуй слово сказать против, что ты! Потом горя не оберёшся! И что удивительно, тогда всё казалось нормальным, а сейчас новое время, но перестройка и реформы ещё не закончились.

Но вот наконец заседание заканчивается. Начальник встал, просветлел лицом, потёр руки как с мороза и говорит:

— А сейчас у нас небольшое торжество, — зал замер и всё стихло, — вы уже знаете, что у Михаила Никитича, нашего главного зоотехника управления, сегодня очень знаменательная дата… юбилей, так сказать — пенсионный возраст — 60 лет!

Михаил Никитич в новом костюме, при галстуке (это в такую-то жарищу) по такому случаю сидит в первом ряду, весь в орденах, медалях и смущается от общего внимания.

— Прошу вас, пройдите на сцену. — приглашают его.

Поднимается Михаил Никитич, идёт. В зале оживление, аплодисменты. Все давно знают, что его будут провожать на пенсию. По этому случаю, кроме подарка от управления, сбросились мужики от себя, это по традиции. И ещё знают, что на берегу озера в берёзовой роще уже всё кипит, шипит и жарится. Даже привезённые столы уже готовы принять тридцать человек. Все ждут, чтобы скорее кончили эту бодягу, и всем расслабиться.

Но всё шло по порядку. Как всегда и цветы, и грамота, и напутствия: «нас не забывайте» «без вас пропадём», «на кого нас покидаете?» До того довели мужика, что он зашмыгал носом, и в глазах слёзы стоят. Шутка ли, сорок лет отдал сельскому хозяйству, кем только не работал. И вот окончилась его трудовая деятельность, и он должен распрощаться с товарищами по работе.

— А сейчас, — говорит начальник управления, — кто из товарищей по работе хочет что-то пожелать Михаилу Никитичу? Столько времени вы проработали вместе с ним. Прошу.

Встал председатель колхоза «Овцевод» Груздев. Идёт к трибуне. Постоял в почтительной задумчивости и начал:

— Я… (пауза, сглатывает подступивший ком к горлу) … простите! Волнуюсь!.. Я знаю Михаила Никитича ещё со времени освоения целины. Как сейчас помню, жили в палатах. Кругом неоглядная Кулундинская степь. Барашки пасутся у озера. Ковыли, жаворонок в небе захлёбывается от счастья. А он уже тогда был у нас бригадиром. Ну вот. Упрямый был и бестолковый. Ты не обижайся, Миша… дело прошлое… это я говорю тебе, любя.

Не надо распахивать солончаки, — ему говорят, — погубим землю. Зачем у озера целик нарушать? Где овцам пастись, да куда там! Как только задули ветра, как и поднялись пыльные бури.

Михаил Никитич перебивает:

— Постой, постой! А какая тогда линия партии и правительства была? Забыл? Поднять нашей бригадой три тысячи га, а совхозу, аж двенадцать тысяч. Забыл, как тогда ночами пахали?

— Зато теперь там земля потрескалась да соль выступила, жаворонка не услышишь. Деревня нас до сих пор проклинает.

— Зато мы страну хлебом накормили. А если бы не подняли целину? Да про нас песни слагали, это мы в степи посёлки построили. Радио, свет, культуру принесли в эту глушь. А ты… дался тебе этот жаворонок. Ну, высохло одно озеро, ну и что?

— Если бы только одно. Да разве я тебя одного виню, дорогой ты мой. Хотя и ты вреда принёс немало через эту линию партии. Что мы детям и внукам оставили? Взяли два года урожай, а помнишь, сколько зерна пропало? Ни дорог, ни элеваторов, так бурты зерна в степи и сгноили.

И пошло-поехало. Зал подхватил, спорят, что дала целина.

— Стойте, — кричит управляющий. — Да вы что делаете? Мы же ветерана чествуем. Вы что, совсем спятили?

Спохватился Груздев.

— Ты уж извини, Михаил Никитич. За всё охота кому ни будь башку свернуть. В общем, поздравляю. Мы тут с ребятами купили тебе ковёр, — вносят ковёр, разворачивают, показывают. — А вот этот самовар тебе, чтобы чай на ковре пил и нас вспоминал.

Все зааплодировали. Груздев впился губами в щёку юбиляра. Тот при этом как рыба открыл рот, изображая ответный скупой мужской поцелуй. Разошлись под аплодисменты.

— Кто ещё желает поздравить?

Вышел директор совхоза «Большевик» Хомутов. Ухватился руками за края трибуны, глаза в потолок, губы трубочкой.

— С Михаилом Никитичем нас свела судьба, когда он был зав. сельхозотдела райкома партии. Помните годы, когда ограничивали содержание скота? Столько у нас в селе у населения было овец и свиней, коров и вдруг хрущёвский указ — сдать лишний скот! А Михаил Никитич всегда был на переднем крае, как он агитировал! «Зачем вам лишние овцы и свиньи, эта несчастная коровёнка, сдайте в совхоз. Надо баранины или молока — купите. Всего будет навалом. Партия учит, что через пятнадцать лет будет построен коммунизм. А вы цепляетесь за личное подворье».

Народ тёмный, не понимает: «Нет! Моё, есть моё. Не желаем!» Стреляли даже в нас, и мы однажды от Титовки до райцентра ночью пёхом бежали. Весёлое время было. С милицией ездили и забирали овечку да коровёнку. Правда, потом этот скот везде стал дохнуть, кормов-то для них не запасли. Тут зима, а их и держать негде. Мясокомбинаты не успевали перерабатывать…

— Зато наш район первый рапортовал, — не удержался юбиляр — и о нас писали в газетах, даже Москва по радио о нас сообщала.

— Похвалили! Ну, ты и даёшь. И Ельцин Чубайса с активистами награждал за приватизацию с ваучерами, а по сути их за это надо было вешать за мошонку.

В зале опять буза. С места кричат, директор совхоза Орлов:

— А вспомни, Михаил Никитич, как ты помогал уничтожать птицу? Помнишь? Была у нас в совхозе хорошая гусеферма. Уничтожить! Отраслевое направление. Занимайтесь овцами.

— Ты же гусей смог сохранить, — стал оправдываться юбиляр.

— Сумел, а как? Держали, а в отчёте не показывали. Прятали, хотя райком и знал. И смех, и грех. Как какая комиссия приедет, звонят: «Петрович, надо пару гусей гостей угостить». Я говорю: «У нас по отчёту их нет, по вашему глупому указу извели».

Юбиляр Михаил Никитич со сцены стал доказывать:

— Что вы на меня все навалились? Я что ль виноват? Линия такая была, сейчас её осудили. В чём я виноват, так это в том, что под кукурузу полрайона отвели. Сеяли где надо и не надо.

Попросил слово председатель колхоза «Коммунар» Минаков. Начал театрально, с надрывом:

— Михаил Никитич! В этот торжественный день позволь от души поздравить тебя с этой датой. Никого не слушай. Ты прошёл славный путь. То, что сейчас кричали здесь, это всё конечно было. Твоей вины нет, хотя и ты мог большую пользу району сделать, если бы поддерживал нас. Мужик ты совестливый, а если бы ещё не лез в политику, то цены б тебе не было.

Вспомни, как громили неперспективные деревни. Разогнали. Распахали. Народ разъехался кто куда. Из кормильцев в городе превратились в едаков. Село обезлюдело. Школы не укомплектованы, больницы закрывают, народ разбегается. К чему пришли?

Тут опять вскочил начальник управления и заорал:

— Вы что, все с ума посходили? Когда шло совещание, все молчали, а как только поздравлять человека, так из вас и полезло.

— Я-то что, — оправдывается Минаков, — я говорю, что поздравляю. Наломали дров, а нам расхлёбывать. Колхозы разгоняют, фермерам дорогу, а в итоге и те, и другие без штанов.

Наконец с ответным словом выступил сам юбиляр:

— Дорогие друзья! Тронут до глубины души. Хочу сказать…

Долго говорил Михаил Никитович, а закончил так:

— Хорошо вам сейчас критиковать: и то не так, и это не так. Знаете, что демократия и можно что угодно городить, а тогда? Чуть хвост поднял — и нет партбилета, а значит, и нет работы. Вот и верили в излишки скота и неперспективные деревни. А сейчас? Сейчас лучше? Вы что, слепые или ваша хата с краю? Деревню под корень изводят — цены на ГСМ и электроэнергию душат, баранину не сбыть, шерсть никому не нужна. И при этом чиновники тянут Россию в ВТО, но вступать туда с разваленным сельским хозяйством, будет похуже, чем чудачества Хрущёва.

***

Наконец, поехали на озеро в берёзовую рощу. Сели за столы. Встаёт председатель колхоза «Маяк» Фёдор Ковригин. Говорит:

— Прошу минуточку внимания! Тише, успокойтесь. Я как самый старший по возрасту, командую — поднять стаканы. А вместо тоста вот что скажу юбиляру — чтобы не говорили, а под руководством родной партии мы по земле прошли, как Мамай, и нас долго будут вспоминать тихим недобрым словом.

Такой тост всем встал поперёк горла и как подстегнул. Опять начался спор. Бывшие коммунисты кричат, что советскую власть ещё попомнят, другие кричат: «Не дай Бог вашего коммунизма!». Припомнили укрупнение и разукрупнение районов, когда сперва сажали, а потом вырубали лесополосы… запрещали пары, а овёс вообще был антипартийной культурой…

Неизвестно сколько бы ещё кричали, но тут встаёт директор совхоза: «Заречный» Суханов, да ка-ак гаркнет:

— Ти-ха! Предлагаю всем заткнуться и выпить за юбиляра без тостов. Потом поговорим. А сейчас встали, и — быть добру!

Все как опомнились. Встали. Выпили. Потом ещё и ещё…

Когда маленько оттаяли и успокоились, Суханов предлагает:

— Давайте оглянемся назад и потом посмотрим вперёд.

Оглянулись. Позади было всё ясно и понятно — кто прав, кто виноват. Даже как-то безоблачно и уж совсем не страшно. Впереди был мрак, громоздились проблемы, которые вообще-то теперь можно решать самим, вплоть до избрания своих депутатов в Госдуму. Только хотелось, чтобы это всё делал и решал кто-то другой. А потому тянуло хорошо выпить и закусить румяным шашлычком из молодой баранины.

ПРОДОВОЛЬСТВЕННАЯ ПРОГРАММА

Когда в стране с продуктами возникла напряжёнка, то КПСС придумала «Продовольственную программу». Главным направлением её было развитие подсобных хозяйств. Все заводы, фабрики, крупные и средние организации должны были разводить скот, птицу и свиней. Это походило на культурную революцию в Китае, а у нас так решили увеличить производство продовольствия.

Я тогда работал в «Спиртпроме», и как мы не брыкались, но довели нам план по производству мяса. Мы производили спирт и водку, а тут такая головная боль. Надо создавать целый отдел подсобного хозяйства. Для этого нужно: земля, трактора, комбайны, скотные дворы, свиноферма, специалисты и человек 40 рабочих…

Что делать? И вдруг на горизонте появляется директор совхоза, Зимин Иван Тихонович, а его хозяйство в селе Соколово было как раз под боком нашего спиртзавода. И вот что он предлагает:

— Ребята, а ведь я вам могу помочь с подсобным хозяйством. Причём вам это обойдётся даром, не надо что-то строить, приобретать технику, и вообще совсем не беспокоиться.

— Как это? — удивились мы. — Ты что, джинн из лампы Алладина или Хаттабыч? Выкладывай всё начистоту, только не хитри.

— Всё просто и законно. Под свой план мяса вы покупаете у меня 400 поросят по сходной цене. Ещё берёте в свой штат трёх моих свинарок по совместительству, заключаете с моим совхозом договор на аренду части свинарника. Это для вас копейки, зато всё официально и проходит по отчёту. А через десять месяцев вы получаете натурой 400 своих хрюшек весом за центнер каждая. А это около пятидесяти тонн живого веса. Неужели не выгодно?

— Иван Тихонович, добрый ты дяденька, только признайся честно, какой у тебя здесь интерес? Согласись, такого не бывает.

— Если честно, то у моего совхоза от этого тоже выгода. Условие одно — всю барду с завода отдаёте только нам. Улавливаете? Я откармливаю пять тысяч голов свиней, из них ваши — 400. Всё законно и без хлопот. А ещё поверьте, — через год-другой эта затея с подсобными хозяйствами лопнет. Каждый должен заниматься своим делом, а вы ни копейки не пустите на ветер.

А ведь верно. Так и сделали. Перечислили деньги за молодняк, оформили в штат свинарок, и заключили договор аренды свинарника. У плановика сразу же официальная отчётность, каждый месяц докладывает в статистику о поголовье и привесе, а привес прёт и прёт! И понятно почему — барда, отличный корм.

В начале была канитель с доставкой барды с завода на свинарник, но прокинули трубопровод со спиртзавода на свинарник, на манер нефтепровода, вот и вся механизация. По нему барда к хрюшкам попадала прямиком в корыта. Свинаркам надо было только повернуть кран и, как в кино про джентельменов — «Просим, жрать пожалуйста!» Совхоз лишь чуть-чуть разбавлял её комбикормом и дроблёнкой, а то всё обходились нашей бардой. А её каждый день за глаза. Ясно, что это выгодно и нам.

Идёт время, в крайкоме вдруг видят, что «Продовольственная программа» буксует. Решили заслушать нерадивых руководителей на бюро. Но если всех ругать, то станет ясно, что затея партии с этой программой провалилась, поэтому кого-то надо и похвалить. Под руку первым попался наш трест «Спиртпром».

А генеральный директор у нас был мужик хороший, но со слабинкой, любил грешным делом, чтобы его хвалили — ну хлебом не корми. Вызывает он меня и говорит:

— Надо бы съездить на спирт завод в Соколово, а заодно поглядеть на наших свиней. Скоро нас, как передовиков на бюро крайкома будут заслушивать, а я своих свиней в глаза не видел. Если это станет известно, то нас не поймут. Надо съездить.

Ладно. Я созвонился с совхозом, предупредил Ивана Тихоновича, что завтра будем у него. Мужик он был догадливый, предложил скооперироваться — водка наша, шашлыки его. А сабантуй решили организовать вечером на берегу Оби, потому как на свинарнике атмосфера всегда густая, не продохнуть.

Приезжаем. До обеда провозились на спирт заводе, и тут же с нами крутился наш дорогой Иван Тихонович. Мы же партнёры — братья не только по разуму, но и по свинопоголовью.

Когда управились со своими делами на заводе, подошла очередь посмотреть на хрюшек. Поехали. Иван Тихонович, как хозяин, первым кинулся в свинарник, а мы чуть замешкались. Чтобы чуть перебить эту свинячью густую атмосферу, закурили. Только собрались идти, вдруг вылетает Иван Тихонович, сам белее полотна, глаза безумные и пулей к УАЗику, и за рацию. Вызывает ветстанцию, и только послушайте, что он орёт в трубку:

— Срочно приезжайте! Пять тысяч свиней сдохли! Не иначе, как свиной грипп или чума! Торопитесь, возможно, придётся вводить карантин, а мне привезите пистолет с одним патроном.

Наш генеральный побледнел, ухватился за сердце, потом за валидол. А я всё-таки успел заглянул в свинарник. Батюшки! Свиньи лежат, как огромные белые валуны, и — тишина! Сдохли.

Какие уж тут к чёрту шашлыки! Скорей на свой спирт завод. Из райцентра примчались сразу две «неотложки»: на свинарник с ветстанции десант со шприцами и хлоркой, на спирт завод бригада кардиологов отваживаться с нашим генеральным. Представляете ситуацию? Ему скоро в крайкоме на бюро быть в качестве героя «Продовольственной программы», а тут свиньи приказали долго жить! Того гляди, он сам за ними вперёд ногами. Ужас.

Проходит немного времени. Белые халаты возятся с нашим генеральным. Опутали его проводами, подключили к каким-то приборам, а он уже к гробу посунулся. Даже нос заострился. Вдруг влетает наш дорогой Иван Тихонович, за ним самый главный поросячий доктор, и у обоих рот до ушей. Смеются, черти.

— Ложная тревога. Всё в порядке! Просто свиньи были в стельку пьяные, а потому все были временно в отключке.

У генерального сердце сразу встало на место. Он подхватился, сгрёб с себя всю эту паутину проводов и спрашивает:

— Объясните — как это может быть?

А вот так и может. Всё оказалось, до смешного, просто.

***

У рабочего спирт завода Василия Изотовича Клюева в тот день намечались проводы сына в армию. Ему хоть плачь, а нужно было пораньше вернуться с работы домой. Но перед этим ему ещё надо было промыть и обработать огромную ёмкость (танк) из-под браги. Дело не сложное, но беда в том, что в ней ещё было тонн пять браги, и неизвестно, когда ещё откачают в цех перегонки.

Он весь изнервничался, так как время поджимает. Тогда он плюнул на всё, ведь родная кровинушка идёт родину защищать, и откачал всю брагу по трубопроводу… на свинарник. Вместо барды! Подумаешь, какие-то пять тонн, завод не обеднеет.

Свинарки потом рассказывали, что свиньи долго не могли понять, что им подали на обед. Почавкают-почавкают и смотрят на них, как спрашивают: «Что это вы, сволочи, нам жрать даёте?» А когда распробовали, захорошело, понравилось, всё вылизали.

Немного погодя их развезло, и они стали буянить. Которые помоложе, — кинулись драться, которые постарше, — весело похрюкивали, даже с каким-то джазовым подвизгом. Через время стали шататься, потом все попадали и весь свинарник — в лёжку. Это же не люди, которые пьют всякую дрянь, а свиньи, они к спиртному не привыкшие, да и много ли им надо? Когда очухались, скорей к поилкам, как у алкашей в горле пересохло, с перепоя всегда пить хочется. Хрюшки, кто посообразительней, снова к корытам, визжат и требуют браги опохмелиться…

***

Генеральный на заседании бюро крайкома был героем нашего времени, а как иначе? Трест «Спиртпром» произвёл, кроме выпивки ещё и сорок шесть тонн первоклассной мясной закуски! Не слабо? Дали ему Грамоту, похвалили и сняли на карточку для газеты. Что ты! Ему это бальзам на сердце, а нам известность.

Только в этой истории было ещё продолжение — Василию Изотовичу объявили строгий выговор и удержали из зарплаты 18 рублей и 36 копеек «… за нарушение технологического процесса производства». Он очень переживал, особенно его коробили эти 36 копеек, как насмешка над рабочим человеком.

Но всё-таки тут был и светлый момент. Он на проводах сына в армию не ударил в грязь лицом. Не только все гости, даже пять тысяч свиней — в лёжку! Вот это проводы. Подавитесь вы этими 36-ю копейками. Зато вся деревня этот день помнит до сих пор.

ДЕЛО БЫЛО ТАК…

Речь пойдёт о политике, эротике с элементами секса, а так же о КГБ и финансовых проблемах. И поверьте, всё это чистая правда. Поборники нравственности могут успокоиться, всё будет пристойно и в рамках нашей общественной морали.

Дело было так. Развенчали коммунистов, и вместо одной КПСС сразу объявилось более сорока. Создали и мы свою крестьянскуютию партию. От нашей области нас с Денисом избирали даже делегатами на учредительный съезд партии. А ехать надо аж в саму первопрестольную. Дело то серьёзное, политическое.

Я как дома это сообщил, так моя Маруся аж зашлась в крике: «Не пущу! Тут сено косить, а он в — политику! Тоже мне, революционер! Тебя же посодют. Бросай, Мишаня, эти съезды, водку-то пить можно и дома!» Еле уговорил, и то с условием — привезти ей какую-то заморскую тюль. Деньги с лоскутиком-образцом пришпилила булавкой мне в потайном кармашке. Под коленкой.

Приезжаем. А тогда Москву было не признать, вся в иностранных вывесках, все митингуют, радуются, что настала свобода слова и тела, а нам деревенским, это в диковинку. Определили нас в гостиницу, а там цена за номер — страсть, так нас ещё и кормят за даром. Виданное ли дело! Сразу ясно — политика.

Что интересно, все бывшие коммунисты, что сидели в президиумах и сытно ели-пили, подались в демократы и норовят пролезть в самую головку. Везде хороводят, бьют себя в грудь, бывших ругают, а как спасти Россию, знают только они. Что ты!

Стали выбирать самых главных в партии. Шум, крик, одни орут: «Даёшь коммунистов, у них опыт управления!» Другие блажат: «Гоните их в шею, они уже построили коммунизм с карточками и талонами на мыло и хлеб!» Началась буза. Чтобы сбавить накал, объявили перерыв. Собрались мужики в туалете, курим и кумекаем: кого избрать самым главным? С нами оказался какой-то мужик, бойкий и головастый. Он-то нас и надоумил.

— Они, сволочи, — говорит, — хотят нам подсуропить бывшую партийную номенклатуру. Надо голосовать за своего, за деревенского мужика. За Вермишелева. Он — председатель колхоза.

Ладно. Покурили и пошли голосовать. Деревенские, они же дружные, а потому меж собой погудели и махом завалили москвичей, которых нам навязывали, а наш Вермишелев угодил в председатели нашей партии. Вот так. Оказывается, что политику можно вершить даже в туалете, всё зависит от людей.

Это я рассказал про политику, а теперь послушайте про эротику с элементами секса. Только вы не подумайте чего худого.

Дело было так. Поскольку я сексуально грешен только в помыслах, расскажу, как на духу всю правду. Приходим мы со съезда в гостиницу, никак не успокоимся от политической борьбы, а потому решили чуть размагнититься. Деньги были, ехали всё-таки в Москву, у каждого имелась хорошая заначка. Народ в делегации подобрался дружный, прикупили что надо, и у нас в номере хорошо посидели. Даже пели. Разошлись поздно.

Вроде всё хорошо, но чего-то не хватает. Врать не буду, я свою Марусю люблю, но малость угорел, а тут ещё, как чёрт под руку пихает — постоянно телефон трезвонит, и ласковый голосок в трубке эротично мурлычет: «Не желаете ли, чтобы ваш досуг скрасили девушки?» Дениска ещё тот ходок, но был хитрован, знает меня, я что-нибудь соображу, потому стал спать гнездиться, а меня потянуло на половые подвиги. Думаю, всё же в Москве, а деньги прямо жгут мужское самолюбие. Тут в аккурат по телику Африку показывают, вижу губастых негритянок. Только опять по телефону заворковали: «Не желаете ли…», я и ляпнул:

— Желаем. А вот негритянку слабо?

Отвечают, вообще-то, можно, только это экзотика, а потому надо обратиться туда-то и туда-то, попросить в номер массажистку из Африки. Ладно. Спускаюсь на первый этаж. Рядом с рестораном за столом сидит раззолоченная главная массажистка и принимает кобелиные заказы на половую экзотику. В открытую, не прячется. Я, как бывалый ловелас, так развязно ей говорю:

— Мадам, мне бы помассажировать негритянку.

Она меня с ног до головы смерила и говорит:

— Молодой человек, а вам это по карману? Вы хоть знаете, сколько стоит такое удовольствие?

Обидно мне, вроде африканская любовь полагается только городским, а деревенские и доярками обойдутся. Говорю:

— Может, и не знаю. А ты всё знаешь? Вот скажи, сколько стоит тонна зелёной массы для первотёлок?

Она видит, что не на того напала, сразу зауважала.

— Это другой разговор! Если вы знаете цвет и курс валюты, то замечу, и негритянки измеряются в тоннах. Это же штучный товар, но предупреждаю: если цена для вас неподъёмная, то может, что попроще? Например, девочек с Тверской? — И показывает на длинноногих крашеных девок.

А мне обидно стало за деревню, упёрся, как бык колхозный: «Негритянку хочу!» Она порылась в компьютере и выдаёт:

— К сожалению, сегодня все негритянки заняты. Согласны на латино-американку? Цвет, хоть и не чёрный, зато шоколадный. Та же экзотика, плюс большая скидка. И тянет всего на тонну.

Я и согласился, но тут началось самое интересное.

— Нужна предоплата, — говорит эта раззолоченная, — товар-то штучный. — И называет цену этой тонны. У меня глаза на лоб.

— Ты же сказала, тонна — это значит тысяча.

— Правильно — тысяча. Но тысяча зелени. Товар валютный. И я предупреждала. Сам подтвердил, что с зеленью работаешь.

Что делать? Отступать некуда. Тут ещё эти девки с Тверской стали хихикать — оплошал деревенский лапоть. Не-ет, думаю, не на того напали. Всё до копейки выложил. Правда, своих не хватило, пришлось расстегнуть под коленкой булавку потайного кармана с Марусиными «тюлевыми» деньгами. Сам думаю, Маруся, жили мы без этой заграничной тюли, проживем и дальше. Тут же Латинская Америка на карту поставлена, а это престиж русской деревни. Бабёнка мои кровные посчитала и говорит:

— Ждите заказ в течение часа.

С последних денег купил какого-то заморского пойла и поднялся к себе. Денис — тут как тут подхватился: «Где был? Почему без меня?» А мне до смерти денег жалко, потому ехидно говорю, что был в Латинской Америке. Наливаю заморского напитка, а он кочевряжится — не пьёт. Ну, и чёрт с тобой, сам две стопки и осадил. То ли от классовой борьбы на съезде, то ли от этого зелья, но пока ждал заказ, меня сморило, и я отключился.

Слышу сквозь сон — звонок. Денис к телефону и говорит: «Никого мы не заказывали». Немного погодя опять звонок, а он уже сердится, орёт: «Да никого мы не заказывали… а тот мужик-колхозник, давно храпит», — и суёт трубку мне в харю. Но фирма была серьёзная, там не унимаются. Толкуют ему про оплаченный заказ. Как он это услышал, сразу и согласился: «Ладно, — говорит, — если всё оплачено, ведите эту латиноамериканку. Что мы, звери какие? Не пропадать же добру».

Немного погодя стук в дверь, а я слышать-то всё слышу, а сам как в трансе, рукой не могу шевельнуть. Чуть веки приподнял и вижу — входит роскошная девка, цвета шоколада, сама в норковой шубке, с магнитофоном. Включает «Ламбаду», сбрасывает шубку и… мама родная! Стоит в натуральном виде Афродиты, а формы! Лопочет с милым акцентом: «Кито бьюдет Мьиша?» А «Мьиша» лежит, как бревно, ни рукой, ни ногой не шевельну. Зато Денис не растерялся, засуетился, кричит, что это он и есть «Мьиша!» Ну, не подлец? Она для куража заскочила на столик и давай «Ламбаду» выплясывать, только фужеры зазвенели, а груди у неё в растопырку, как у молодой козы, и ещё дёргаются. Потом соскользнула к нему в кровать, и только пружины застонали… Грех-то какой! Я от волнения и аханья враз сомлел и совсем отключился.

Утром очухался, спрашиваю Дениску, померещилось мне с Латинской Америкой? Он глаза прячет и бормочет: «Ты, Мишаня, как лишку хватишь, так тебе чёрте что мерещится». Я и думаю, может, и правда померещилось, шарю по карманам — одна мелочь. Хвать-хвать под коленкой — только булавка и осталась.

А он такой деловой, меня загружает. Говорит, что я теперь уже старший по группе, и суёт билеты всей делегации. Поехали в аэропорт Домодедово. Чёрт с ними, с деньгами, только совестно перед Марусей, профукал её денежки, и что обидно — без пользы. Зато совесть чистая. Стал в душе каяться, за дурные помыслы и, вы не поверите, всё неожиданно уладилось. Но как!

А дело было так. Приезжаем в аэропорт, я зарегистрировал делегацию. Пока ждали свой рейс, хорошо опохмелился. Полегчало, но начало штормить. Объявляют посадку. Кое-как поковылял, прошёл рамку металлоискателя, но тут какой-то мужик в штатском меня хватает за шиворот и поволок в дежурку. Там уж он на меня и вызверился. Орёт, что он фээсбэшник, а я по оперативке похож на какого-то террориста и хочу взорвать самолёт. Вывернул карманы, остатки денег — себе в ящик и всё жути нагоняет, требует назвать имена чеченских террористов.

Представляете ситуацию? Идёт посадка, Дениска мечется, билеты всей делегации у меня, а где я — неизвестно. Спасибо контролёрам, они указали, куда меня уволок этот паук-опричник. Влетает он и с порога ревёт, как медведь в жаркую погоду:

— Ты какого… (тут нехорошее слово) здесь сидишь с билетами, когда уже посадка идёт?!

А фээсбэшник сразу выкобениваться, встал в позу, говорит:

— Гражданин подозревается в терроризме!

— Что?! — У Дениса аж челюсть отпала, как у коня. — Какой терроризм? Чё плетёшь? Ты сам кто будешь, крыса столичная?

— Я сотрудник ФСБ, — начал рисоваться тот, и даже суёт ему в морду красную книжечку, но Денис его оборвал, но как!

— Ты эту книжку засунь себе в… (и опять сказал плохое слово, в переводе с медицины — в задний проход), — и сам тычет ему в харю корочки областного депутата. В придачу у него на пиджаке был большущий депутатский флажок. Наверно, фээсбэшник с перепугу принял его за депутата Госдумы, потому и прижух. Дениска меня за руку и только ходу, а я и запричитал:

— Он же, подлец, все деньги выгреб, в ящик стола спрятал.

Денис выдвигает ящик стола, а там этих деньжищ, как у дурака махорки. Причём даже в валюте, доллары, фунты со стерлингами. Как он это увидел, сразу ка-ак заорёт:

— Ах ты, шкура! Вот какую взрывчатку у террористов выгребаешь? — А сам всю наличность ссыпал мне в портфель и бегом на посадку. Фээсбэшник с перепугу хоть бы слово вякнул.

***

Это уже дома я деньги пересчитал, и глаза на лоб полезли — выходило, что я в Москву съездил, как на хорошие заработки. Потому Маруся и не ругалась за свою тюль. Правда, деньги все до копейки выгребла, и мы на них купили дочери в городе квартиру. Да чёрт с ними, с деньгами, не это главное — главное, что создали свою крестьянскую партию. Может будет легче деревне.

КОВБОИ, РЫБНАДЗОР И ГАИ

Для начала незатейливый анекдот. Едут по прерии два ковбоя. Чтобы скоротать дорогу, Джон предлагает товарищу:

— Билл, плохо выглядишь. Хочешь, я подниму тебе настроение? Плачу сто долларов, если съешь вон ту коровью лепёшку?

— Ты же знаешь, Джон, что я всё спустил в салуне, поэтому готов съесть любое дерьмо, только чтобы опохмелиться, — и принимается за дело, да так напористо.

Джону кажется, что он проиграет пари, поэтому предлагает:

— Билл, давай я сам доем остаток лепёшки, и мы в расчёте.

Тот соглашается, так как уже сам понимает, что одному её не осилить. Джон доедает оставшуюся половину лепёшки, и они едут дальше. Через время Билл говорит:

— Джон, а тебе не кажется, что мы с тобой только что бесплатно нажрались дерьма?

***

Этот анекдот, чтобы лучше понять последующий рассказ.

Однажды к нам в ГАИ приехал краевой начальник. Целую неделю занимались делами, а перед отъездом гостя решили вывезти на природу с ночёвкой на берег Оби. Прихватили с собой резиновую лодку, сети, так как было время нереста, и рыба шла дурóм. Всё городские трусливые, потому начальник заартачился и говорит, что эта затея может для него плохо кончиться.

— Не беспокойтесь, — успокоили его, — инспектор рыбнадзора местный, наш товарищ. Ничего плохого не будет, если мы на уху, и вам в виде презента домой наловим немножко рыбки.

Поехали. Нашли удобную протоку, забросили сети и на берегу поставили палатку, расположились лагерем. Чтобы обезопаситься, (мало ли что может быть), переоделись в гражданскую одежду, а машину с мигалкой и сиреной, загнали в кустарник, подальше от посторонних глаз. Пока поймается рыба на уху — накрыли «поляну». И только хотели водкой ударить по стаканам, тут как черти из рукомойника, на трёх машинах бригада сотрудников из самого Обского рыбнадзора! Влипли гаишники, а городского начальника, понятное дело, чуть Кондратий не обнял.

— И что это мы тут делаем в период нереста рыбы? — ехидно спрашивает рыбнадзор, и достают из воды сети, в которых уже трепыхались два огромных сазана и три стерлядки. А это уже тянет на огромный штраф.

И тут наш начальник ГАИ, Василий Петрович Ерёмин всё взял на себя и один стал выруливать. Но как? Говорит им:

— Ваша взяла. Пишите протокол по факту браконьерства. Хотя и стыдно признаться, но что тут скажешь, — виноваты.

Все гаишники вытаращили глаза, — видано ли, чтобы ГАИ где-то были виновными! А начальник даёт своим ребятам знак, чтобы не вмешивались. А рыбнадзорники растерялись, обычно браконьеры орут, угрожают, а здесь мирно, у злодеев даже накрыта «поляна» с водкой. У рыбных инспекторов работа нервная, поэтому они часто стресс снимают водкой, а тут вот она родная, только надо её взять с умом. Их самый главный строго говорит:

— В таком случае мы обязаны составить акт о браконьерстве, и сообщить по месту работы. А ещё вам за стерлядь причитается штраф по пять тысяч за каждую, плюс по три тысячи пятьсот рублей за каждого сазана. Итого, — двадцать тысяч. Вот по этой квитанции оплатите в любом банке. Кроме этого мы обязаны конфисковать рыбу и орудие лова, то есть — сети.

Тут один «добрый» рыбный инспектор говорит начальнику:

— Дмитрий Семёнович, может, сделаем снисхождение? Во-первых, — они осознали, не борзели и не хамили, а во вторых, — они могут штраф оплатить на месте наличными, без всяких квитанций и волокиты. Зачем мужиков позорить перед начальством?

Тогда начальник ГАИ Ерёмин предлагает им компромисс.

— Действительно, сделайте нам скидку, если без квитанции. У нас как раз с собой только десять тысяч — и подаёт им деньги.

«Добрый» сотрудник рыбнадзора для приличия поломался, но деньги взял, пересчитал и выдвинул дополнительное условие:

— Хорошо. Но тогда в виде компенсации мы должны ещё конфисковать водку. От неё всё зло при браконьерстве.

Пока они грузили рыбу, запихивали отобранные сети в мешок, начальник ГАИ Ерёмин со своим водителем незаметно покинули место разборки и скрылись в кустах. Когда рыбные инспекторы расселись по машинам и двинулись ловить других браконьеров, вдруг раздался вой сирены, и милицейский «уазик» с мигалкой перегородил им дорогу. Только Ерёмин был уже в форме майора. Он тормозит весь рыбнадзор и командует:

— Стоять, ГАИ! Операция по контролю за работой рыбной инспекции. Прошу документы на транспорт и водительские удостоверения. Если водители пьяные — конфискуем автотранспорт.

Как в комедии Гоголя «Ревизор», была немая сцена, а когда сотрудники рыбнадзора очухались, все гаишники уже были в форме, трезвые и занимались своим делом. Составляли протоколы, проводили тестирование на алкоголь — заставляли водителей дуть в трубочки, которые сразу же посинели. Всё — приехали.

А конец истории такой. Гаишники получили назад свои десять тысяч рублей, водку и сети. А в качестве отступного, рыбнадзор ещё отвалил им три мешка отборной рыбы. Когда рыбные инспекторы уезжали, то «добрый» рыбный инспектор, который взял, а потом вернул назад деньги, обратился к своему начальнику, Дмитрию Семёновичу со словами из нашего анекдота:

— Послушай, Джон, а тебе не кажется, что мы только что бесплатно нахлебались дерьма, и ничего не заработали?

ЖАЖДА ПЕРЕМЕН

В колхозном Доме культуры идёт отчётное собрание. В зале нет свободных мест. Такая активность в начале перестройки была впервые со времён Хрущёва. Собрание волнуется. Голова идёт кругом, дух захватывает. Шутка ли, говорят о том, за что раньше волокли на Колыму — о коллективизации, только наоборот. Сами решают, что делать с колхозом? Вот до чего дошла демократия!

После этой перестройки и разгула демократии долг колхоза перевалил уже за двести миллионов, всё рушится, разваливается, а государство не торопится списывать долг. Это со времён Сталина, когда каждый год по весне снижали цены, а все долги с колхозов списывались, так как тогда большинство их было убыточными. Вот и сейчас без поддержки государства надои упали, техника не ремонтируется. Одни кричат, что виноваты коммунисты, другие орут, что при них хоть какой-то, но был порядок, и люди были с зарплатой. То и дело слышится газетное: «Приватизация!», «Акционерное общество», но чаще — «Раздать землю!»

Это, значит, уйти из колхозного рая. Только как быть с долгами? Всеми завладела идея, как вместо этих миллионов долга показать родному государству кукиш? Если оно спалило все вклады, что были на сберкнижках, то почему бы и его не наказать? Предлагают колхоз распустить, землю раздать на паи и разбежаться. С кого тогда требовать миллионы? А как только их спишут, снова в кучу со своими паями, но под другой вывеской. Шум, крик, ругань… Понятное дело, вопрос серьёзный.

И тут встаёт дед Прудников и шагает к трибуне. В зале оживление, переговариваются: «Сейчас дед что ни будь отчебучит!» Он в деревне вроде деда Щукаря. И как в воду глядели.

— Я так скажу, — начал он, — как плохо не живём, а есть хочется. И если мы доедаем колхоз начисто, то как его ни называй, хоть ассоциацией, хоть приватизацией — всё одно нам кердык. Раздать землю и пущай каждый за себя горбатит. Все эти объединения — на дурака. Как Кузьма Васюков не работал в колхозе, он и в этих ассоциациях гужи не порвёт. Земля ему даром не нужна, на ней же работать надо! А если работать в складчину, то хоть работай, хоть дурака валяй, всем платят поровну.

Поднялся шум, выкрики из зала: «А где техника?», «Кто даст семена, запчасти и горючее?», «Умник какой нашёлся…»

Тогда дед и говорит:

— Есть другой путь — простой и без затрат. Надо наш колхоз «Путь к коммунизму» назвать на новый лад, ну, скажем, «Кто больше украдёт!» Или — «Ни бей лежачего».

Смех, оживление, голоса: «Ты чё, дед, совсем сдурел?», «Как можно?», «Почему, объясни толком!»

— А потому, — говорит дед Прудников, — счас растолкую. Пасу, значит, я коров по осени, а на соседнем поле Прокудин Митроха на комбайне молотит пшеницу. Его штурвальный, Мишка Попов в лесополосе возится с какой-то железякой, стучит но ней молотком. Флажок над комбайном — значит они ещё по старому ударники коммунистического труда! Вижу, Митроха остановил комбайн, насыпал четыре мешка зерна и спрятал в копну.

Митрохин голос из зала: «Какое твоё право не знаючи дела сразу брехать. Врёшь всё! Ты далеко тогда был и не мог видеть!»

Дед продолжает:

— Я всё примечаю. Не успел сообразить, вдруг вижу, что к этой копне уже крадётся наш учётчик Макарка Шаповалов.

Теперь уже из зала орёт Макар: «Гоните этого брехуна, что вы его слухаете? Там вовсе и не копна была, а так себе, мешки чуть притрусены соломой…» А дед опять продолжает своё:

— Огляделся он по сторонам и мешки перехоронил в лесополосе. Только ушёл, я перетащил их подалее и ветками прикидал. — В зале оживление. — Сам падаю на жеребца и махом в деревню за телегой. Думаю, — складу мешки, сеном завалю, как для коня прихватил. Ага… Возвращаюсь с телегой. Хвать, а мешков хрен да маленько. Спёрли. Вот вам и вся ассоциация с приватизацией.

Штурвальный, пэтэушник и бывший комсомолец Мишка Попов тоже стал оправдываться, кричит:

— Я мешки не брал, зря ты дед на меня думаешь. Я эту яму, у кривой берёзы, где ты спрятал мешки, и в глаза не видел…

И снова шум, крики. Новое всегда рождается в муках.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Работал у нас в краевом сельхозуправлении Анатолий Николаич Крапивин. Семья у него была хорошая, дружная. И жена умница, заканчивала аспирантуру и однажды на три месяца уехала в Томск, в сибирские Афины. Тут Новый год, а в управлении была традиция — коллективно встречать его в актовом зале. И всегда всё проходило нормально, а вот тогда случилась беда. Вернее, тогда всё прошло нормально, а беда открылась позже.

У нас в плановом отделе тогда работала Ирина Фёдоровна Жукова, лет тридцати пяти от роду. Женщина в самом соку, и всё у неё было: шикарная квартира, машина, дача, все пальцы в золотых перстнях. Не было только одного — мужа. Всё как-то забывала выйти замуж. Возможно потому, что долго придерживалась мнения, это хорошо, что мужа нет, никто не ноет, что голодный. Только после встречи Нового года, где-то в конце февраля, вдруг в партком треста приходит этот старший экономист Ирина Фёдоровна, и всех огорошила. Говорит:

— Вот моё заявление, разберитесь. На Новый год меня соблазнил и склонил к интимной любви член коммунистической партии Советского Союза, подлец и змей, Толя Крапивин.

— Он вас силой соблазнял? — Уточняет секретарь партбюро.

— Нет. Но он мне клятвенно обещал жениться.

— Неужели вы не знали, что он женат и у него двое детей?

— А это вы лучше у него спросите, почему он про них тогда забыл. А ведь он член ленинской партии и знал на что идёт.

— Всё понятно, — говорит наш секретарь, — не понятно только одно — что вы хотите от бюро? Наказать его по партийной линии или, как аморального типа, или взашей гнать с работы?

— Не-ет, — говорит Ирина Фёдоровна, — пусть он на мне женится. Как и обещал. А если нет, то я до ЦК партии дойду!

— И вы верите, что партбюро может в приказном порядке заставить Крапивина бросить семью с детьми, чтобы только на вас жениться? И все будут счастливы? Вы это серьёзно?

— Я не ослышалась? Это мне говорит партбюро управления? А как быть с моральным обликом коммуниста? Как всё увязать?

Ясно, что бабёнку заклинило на мужике и её не переубедить, но сигнал есть сигнал. Собрали бюро. И вот такой был расклад: за столом сидят суровые члены партии, рядом по коровьи вздыхает «невеста» Ирина Федоровна, а в углу на стульчике, блудник и позор всей партии коммунистов — сам-друг Крапивин. И вы не поверите, так как больштнство членов бюро были женщины, то партийные бабы вдруг навалились на жертву разврата, на Ирину Фёдоровну! Её и так недолюбливали, и тут уж отвели душеньку.

А как у нас могут возмущаться сердитые женщины, все знают. Крик подняли такой, что на проходной слышно.

Понятное дело, коммунист Крапивин от всего открещивался. Он только сейчас до конца осознал, во что по пьяни вляпался.

— Да я — говорит, — эту бабу, извиняюсь за выражение, эту лахудру вообще вижу в первый раз! Она что, у нас работает?

Только и Ирина Фёдоровна не дура. Просит пригласить на бюро техничку Козлову, кстати, члена партии. Она как раз на Новый год дежурила и видела, как Анатолий Николаич и Ирина Фёдоровна уединились в кабинете и предались преступной страсти. Послали за Козловой. Секретарь партбюро спрашивает её:

— А вы уверены, что они там занимались грешной любовью?

— Я что, — говорит техничка-коммунист Козлова, — или сама молодой не была? Или я не знаю, отчего так ахают и пыхтят? Ваш вопрос, товарищ секретарь, это наглая провокация.

— Возможно, они там шкафы передвигали.

— Ага! А для чего тогда замочная скважина? Или я что, дура?

Ну, ни стерва? А тут ещё Ирина Федоровна, как фокусник из рукава, достаёт козырные факты. Говорит, что подтверждением его полового влечения было то, что он ей после этой собачьей свадьбы подарил каракулевую шубу и югославские сапожки. Это ли не доказательство серьёзности намерений любовника!

Вот это она зря сказала, так как получился обратный эффект. Вместо сочувствия, все женщины бюро на неё окрысились и задохнулись от благородного гнева за гнусное предательство.

— И после этого ты его ещё позоришь?! Шуба и сапоги у тебя уже есть, а совести нет! Мы за ними годами в месткоме стоим в очереди, и ни один кобель не подарит. А тебе, как на блюдечке, и ты ещё губы раскатала — женись! Предала ты его с потрохами!

Ирина Фёдоровна видит, что тут правды не найти, злодею и выговор не светит, тогда она выкладывает свой главный козырь.

— Посмотрю, как вы сейчас запоёте, — говорит. — когда он меня склонил к интимной телесной близости, то говорил, что готов наше ложе любви выстелить лепестками роз. А за неимением роз на пол постелил… партийную газету «Правда». И даже не это страшно, а всё кощунство в том, что на ней как раз был портрет вождя международного пролетариата — самого товарища Ленина!

Всё. Как говорят — приплыли. Хана товарищу по партии. В тридцатые годы только за это светила статья вплоть до расстрела, а Колыма была, как награда. Только вдруг все видят, как злодей Толя Крапивин что-то лихорадочно на пальцах подсчитывает, потом подхватывается с места и громко кричит:

— Граждане судьи! Запишите в протоколе — если у этой голодной на мужиков зубатой кобылы ровно 30 сентября родится ребёнок, то я согласен восемнадцать лет платить алименты. Но не женюсь на ней даже под расстрелом! Клянусь партийным билетом! А если сказать по правде, то это она меня тогда подпоила и затащила к себе в кабинет, а теперь ещё хочет одеть хомут.

Вот и всё. Анатолию Николаевичу, как и положено, объявили самый-самый строгий выговор с занесением куда следует, и отпустили с миром. Только он от этого выговора даже не чихнул.

А 30-го сентября у Ирины Фёдоровны никто не родился, и Крапивин сэкономил 18 лет алиментов. В тресте многие даже не удивились этой любовной истории, всё шло по русской народной пословице: «В чужых жён чёрт ложку мёда кладёт».

XXIV СЪЕЗД ПАРТИИ

Во времена коммунистов формализм и показной энтузиазм зашкаливали. Особенно во время съездов партии. Тогда в его адрес шли поздравительные телеграммы и трудовые рапорты. Кто сколько в честь съезда намолотил зерна, выплавил стали, выдал угля на горá и так далее. Понятно, что это никого не трогало, все понимали — так надо. Это организационный атрибут очередного и, конечно, исторического съезда КПСС. А вот что всех руководителей касалось — во время съезда нельзя было допустить ЧП! Это считалось, чуть ли не диверсией и подрывом авторитета КПСС. По таким фактам делались серьёзные оргвыводы. Иногда отделывались выговором, но бывало, что отбирали партбилеты.

Обычно перед съездом партии, райкомы собирали руководителей всех уровней, и первые секретари ещё раз вдалбливали:

— Надеемся, что все осознают меру ответственности за организацию работы ваших подразделений во время работы съезда. И не дай бог, если у кого-то в хозяйстве случится сбой в работе.

Все проводили собрания трудовых коллективов, беседовали с коммунистами, были круглосуточные дежурства руководителей и специалистов… Все понимали, что от работы съезда стране не холодно, не жарко, но так надо. Лучше поостеречься, чтобы во время съезда ничего не случилось, всё прошло без происшествий. Иначе можно было остаться без партбилета, а значит без работы.

Помню, когда я работал председателем колхоза, как раз проходил XXIV съезд КПСС. Нас так же собирали в райкоме, но всё прошло нормально: доярки доили коров, на МТМ готовилась техника к посевной, все бригадиры и специалисты были на местах. Всё шло, вроде, нормально, но в самый последний день работы съезда у меня случилась беда — уголовщина. Среди ночи раздаётся телефонный звонок с колхозной котельной.

— Фёдор Ильич, это звонит кочегар, Василий Мухортов. Срочно приезжайте сюда, у меня в кочегарке лежит покойник.

— Какой ещё покойник? Неужели ты сам кого грохнул?

— Никого я не грохнул, приезжайте, а то я боюсь ночью работать с мертвецом. Не приедете — брошу всё к чёртовой матери.

Ничего себе, на улице мороз за тридцать, а наша котельная отапливает половину райцентра, в том числе райком и райисполком. Не дай бог, что серьёзное, тогда меня без масла сожрут и не подавятся. Быстро оделся, завёл УАЗик и покатил в котельную.

Приезжаю. Кочегар Мухортов уже поджидает меня на улице. Вижу, у него под глазом огромный фингал и губы разбиты. Такое бывает редко, так как на ночь котельную они всегда закрывали.

— И кто же это тебя так отоварил? Слушай, а ты случаем не пьяный? Давай рассказывай, что тут у тебя случилось?

— Вы сперва разберитесь, а потом наезжайте.

Заходим в котельную. По привычке к топкам — уголь горит ровно, термометр показывает в котлах нужную температуру.

— А теперь давай посмотрим, где твой упокойник.

— Пошли, сам увидишь.

Котельная отгорожена перегородкой, за ней находились мастерская и бытовка с топчаном и столом. В мастерской стоял верстак с тисками, ящик со слесарными инструментами, на стеллаже лежали трубы разного диаметра и всякий нужный хлам. В другой комнатёнке кочегары переодевались, отдыхали и ели.

Вообще-то я не трус, но покойников не то что боюсь, но побаиваюсь. Как и у всех, при виде покойника появлялся необъяснимый страх. Но что интересно, когда у меня на производстве объявился труп, то это был уже рабочий момент, поэтому я особого страха не ощутил. Лежит на полу лицом вниз какой-то мужик, одна рука, как у пловца в замахе выброшена вперёд, другая неестественно подогнута под себя. Спрашиваю у кочегара:

— Как он попал сюда? Ночь, двери закрыты, зачем открывал?

— Лучше вы мне скажите, зачем разрешаете в колхозной столовой проводить свадьбы? Почти каждые выходные.

— И что здесь плохого? Люди женятся. Нороду много, вот и все просят в выходные столовую под свадьбу. Свои колхозники.

— Плохо то, что на свадьбах всегда драка. Как подопьёт молодняк, так и валят во двор на разборку. На этот раз этого мужика так отделали, что он в лёжку. На улице мороз, они приволокли его в котельную. Я не пускал, говорю: «А если он у меня окочурится? Везите в больницу». Так они меня самого отметелили.

— Ладно. Сейчас всё уладим, ты только за топками следи.

Первым делом позвонил в больницу. Приезжает «скорая». Доктор Завьялов внимательно осмотрел мужика и говорит:

— В услугах медицины этот бедолага уже не нуждается. Вызывайте милицию. Тут уголовное дело, пусть они разбираются.

Из милиции на будке автозака прибыл капитан Осипов, а с ними следователь-эксперт Топорков. Сфотографировали покойника, обшарили, допросили Мухортова. Тот назвал парней, которые притащили этого мужика в котельную. Капитан пошёл в столовую, где ещё праздновали свадьбу, чтобы повязать злодеев, которые насмерть забили мужика. Но парни были ушлые, загодя смылись. Тогда он позвонил дежурному в отдел, попросил чтобы наряд проехался по адресам и задержали злодеев. Потом говорит:

— Мы свою работу закончили, везите тело в морг больницы. Всего хорошего. Мне ещё сейчас работать с подследственными.

— Хорошенькое дело, «везите в морг» — говорю я, — а с какой это радости я его должен везти? Он мне кто? Мой сотрудник или родственник? У вас автозак, вы милиция, вот и везите его в морг.

Ещё капитан Осипов и рта не успел открыть, как сержант-водитель Коля Хорошилов стал выступать, да так напористо:

— Мы не катафалк и даже не ритуальная служба. Покойник числится на балансе у вас — вот и везите его в морг.

Но тут Осипов напомнил сержанту, кто здесь главный, даже прикрикнул на Колю Хорошилова, а мне доверительно говорит:

— Вообще-то он прав, возить покойников в морг, это не наша работа. У тебя два варианта. Первый — пусть тело полежит здесь до утра, а там всё уладится, объявится его родня и увезут в морг.

Теперь его перебил кочегар Вася Мухортов. Как заверещит:

— В гробу я видел вашу котельную! С покойником работать я не подписывался. Увозите его, а то брошу всё и уйду. Интересно получается — одни бьют по морде, другие — охраняй покойника.

Капитан Осипов спокойно и его выслушал, и продолжает:

— Есть второй вариант — у вас в колхозе сотня автомашин. Поднимай завгара, а он пусть поднимает кого-то из шоферов.

Хорошенькое дело, пока они расшевелятся, уже будет утро.

Но, оказалось, что у капитана Осипова был ещё и третий, резервный нейтральный вариант. Он его озвучил последним:

— Хотя возить жмуриков и не наша работа, но можем пойти на компромисс: по бутылке водки на брата, четвёртую с закуской ставишь сейчас же. Это чтобы мы сняли нервное напряжение, перед тем, как начнём покойника снимать с твоего баланса. Идёт?

Куда деваться? Пошёл в столовую. Нашёл старшую по смене, сделал разнос, так как её клиенты угробили человека, а сейчас пляшут. Как мне среди ночи наводить контакт с милицией и моргом? Она была понятливая. В коробку сложила водку, закуску, стаканы, а из уважения к органам — ещё пачку салфеток.

Прихожу в котельную, менты поджидают меня. Стали решать, где снимать «нервное напряжение». Осипов предложил — за столом в бытовке, поскольку потерпевший уже не свидетель и в райком не донесёт. Но пить с покойным было противно, поэтому я предложил снимать «нервное напряжение» в моём УАЗике.

Хорошо посидели, немного поговорили, покурили и принялись за дело. Пострадавшего донесли до автомобиля. Сержант Коля Хорошилов, как самый молодой, запрыгнул в будку, а мы стали подавать ему покойного, но было неудобно, так как мешала его рука в позе «пловца». Коля принял тело и вдруг… покойник опустил эту руку, как бы приобнял сержанта и чётко сказал «ой»!

Сержант милиции со страху так заорал, что в соседнем дворе у агронома Хомутова залаял кобель. Коля сбросил с себя покойника и сиганул из будки. До того напужался, что стал нарезать круги по территории, мы его кое-как поймали, стали успокаивать.

Если честно, то и мы перепугались, ведь такого не бывает, чтобы покойники размахивали руками и ойкали. Но следователь-эксперт Топорков нам всё растолковал с точки зрения медицины.

— Тут всё просто. Трупное окоченение ещё совсем не наступило, вот рука и опустилась. Это привело к тому, что диафрагма вытолкнула воздух, а голосовые связки сработали и «сказали» «ой». В итоге наш сержант чуть не наложил в штанишки.

— Коля, ты же служишь в органах, — стал совестить Колю капитан, — должен быть материалистом. Тем более, сегодня кончает свою работа съезд партии. По этому случаю я предлагаю ещё раз снять возникшее «нервное напряжение». Только сейчас давайте по-людски — в бытовке, так как покойник освободил помещение.

Ещё раз сняли непредвиденное «нервное напряжение», потом долго прощались. Наконец, увезли усопшего в морг. Я уже собрался домой, но тут опять стал выступать кочегар Мухортов:

— Фёдор Ильич, что хотите делайте, но я один кочегарить ночью не буду. Хоть смейтесь, но одному тут оставаться жутко.

— Ты покури на улице, — говорю, — я что ни будь организую.

Пошёл в колхозную контору, там дежурила Мария Семёновна Пастухова, женщина смелая, на фронте она была медсестрой. Я обрисовал ей ситуацию, а она мне сама и присоветовала.

— И это проблема? Я на фронте работала в «поезде милосердия», с передовой вывозили раненых в тыл. Ни без того, часто раненые, даже после операции умирали, а врачи от усталости валились с ног. Наш санитарный поезд с ранеными шёл почти без остановок, так что умерших некуда было девать. Пока до следующей остановки едим, иногда спали с мёртвыми — мест не хватало. А сейчас не война. Мы с Васькой до утра дотянем.

Пошли с ней в котельную, я Мухортову всё растолковал, бутылку с водкой им оставил, и они спокойно до утра доработали. Подбросят угля, котельную на замок, чтоб ещё покойника не подкинули, и в колхозную контору. И ей веселее — сидят, водочку потягивают и чаи гоняют. Через время вдвоём сходят уголька в топку подкинуть, и опять за чаи да разговоры.

Так мы не подкачали, и достойно встретили очередной XXIV исторический съезд КПСС. А в райкоме, при подведении итогов нашей работы в период съезда, я про покойника не стал говорить.

ИЗДЕРЖКИ ДЕМОКРАТИИ

Многие мне могут не поверить, но это сущая правда, да к тому же в Покровке каждый это может подтвердить. Случилась эта забавная и поучительная история со Степаном Петровичем Касьяновым, о ней в районе вспоминают ещё до сих пор. А всё началось с крыши его дома — стала протекать.

Петрович со своим радикулитом по крышам уже лазить не мог, не тот возраст. Дети стариков Касьяновых «вышли в люди», а потому жили аж в Новом Сибирске. Люди занятые, старший сын заведовал какой-то кафедрой в солидном институте, дочка работала на телевидении, потому они их своей крышей пока беспокоить не стали. Думали, что им помогут на месте, тем более, что у них половина деревни родни.

Степан Петрович всю жизнь отработал в колхозе на тракторе, и работал на совесть. Потому отправился к начальству просить, чтоб помогли перекрыть эту проклятую крышу. Всё-таки пенсионер, ветеран труда, кроме того — фронтовик. Только зря он надеялся. С этими реформами всё полетело вверх тормашками: вместо колхоза образовалось какое-то ОАО «Трутень», а его директором был Коля Быков, сын свояка Егора Колашникова. Тот внимательно выслушал родственника, а потом говорит:

— Забудь, дядя Степан про халяву, так как сейчас рынок. Ты свой земельный пай кому снёс? Правильно, фермеру Гришане Ложкину. А если так, то к нему и топай. А про нас забудь.

Дед наладился спорить, говорит, что пай паем, а он в этом колхозе полсотни лет отпахал на тракторе и неужели ремонт крыши не заслужил? Только всё попусту, тому разве докажешь — колхоза уже нет, а раз нет, то и разговора нет. Вроде, он и прав.

Ладно. Пошёл он к фермеру Ложкину (сам фермер Гришка ему тоже доводился роднёй по двоюродному брату Фёдору). Но оказалось, что сейчас все молодые, да ранние. Ещё толком своё дело ему не обсказал, а этот родной племянничек его с полуслова отбрил, да так всё убедительно и складно. Говорит:

— Дядь Степан, ты на свой земельный пай зерно и отходы получаешь? Получаешь! Теперь хочешь, чтоб я тебе ещё и хату ремонтировал? А не жирно будет? Ты где до пенсии работал, в колхозе? Вот пускай Колька Быков о ветеране позаботится, это он должен твоей крышей заниматься. Скажи, я хотя бы раз тебя с зерноотходами или зерном обидел? Разве не так?

Вроде бы и он прав. Все правы, а крышу ремонтировать некому. Поругался с ним маленько Степан Петрович, потом махнул на всё рукой, думает — сколько ему жить-то осталось, а тут ещё надо нервы по пустякам портить. Правда, бабка ругалась, но её понять можно — как только дождь, так по всей хате расставляет тазы, вёдра, а в них всё кап-кап да буль-буль…

Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но тут дожди лить перестали, и напряжёнка с крышей на время отодвинулась. Только бабка всё зудела, а Петрович решил — как нибудь само собой образуется: или дети помогут, или этих чертей, Кольку с Гришкой совесть заест. И вы не поверите, но всё само собой и решилось. Но как! Вы только послушайте.

Надо сказать, что Петрович был заядлым рыбаком, это он пристрастился, когда ещё работал. От грохота мотора и жары в тракторе звон в ушах стоял, а на бережку Песчанки он приходил в себя и остывал. Бабка сердилась, а его даже на пенсии тянуло на реку. Сидит на бережку, ветерок обдувает, камыши шумят, тиной и рыбой пахнет — хорошо! От Песчанки прохлада и покой. А тут ещё, глядишь, на уху или жарёху рыбки надёргает.

Только вдруг его так скрутило, что вытянулся наш Петрович и отдал Богу душу. Бабка первым делом «отбила» телеграмму детям, а уж потом взялась за хлопоты. Наивные люди полагают, что человеку только при жизни трудно получить жильё и прописку. Ошибаетесь, господа хорошие. Даже если нет криминала, родственники набегаются. В той же больнице должны заглянуть покойному в душу, для этого делается вскрытие. Такой порядок.

Не так-то просто вычеркнуть человека из списка живущих, и прописать на кладбище. Но бабке повезло. Подалась она в сельсовет, там её выслушали, созвонились с милицией и лечащим врачом. Посоветовались с ними и, учитывая, что Петрович разменял восьмой десяток и последнее время прихварывал, — разрешили хоронить без вскрытия. Спасибо и на этом.

Понятно, съехались дети, как и положено, плакали и рвали на себе волосья. Собрались родственники, соседи, знакомые, даже пригласили из райцентра батюшку, что стало модно после перестройки. Всё прошло как у людей — повздыхали, поскорбели и тихо понесли его на кладбище. Несут. Впереди идёт батюшка, кадилом машет, молитвы читает, за ним в трауре родня, тут же Коля Быков и Гришка Ложкин — совесть-то небось, грызёт.

Идёт скорбная процессия, и только на мост через Песчанку, вдруг как налетит вихрем ветер, да как напахнёт тиной и рыбой, к тому же и камыш заволновался. А дальше вообще случилось такое, что вы не поверите — вдруг Петрович вздрогнул и… сел в гробу! Как спросонья оглядел процессию и спрашивает:

— Это что же вы, черти, вытворяете? Это куда же вы меня, сучье племя, поволокли? Вы что, совсем рехнулись?

Батюшка был молодой, и это был его первый случай, когда воскресают покойники, потому первым кинулся бежать, а за ним и вся процессия сыпанула по сторонам. И получилось так: половина скорбящих с одной стороны реки, вторая по другую, а посерёдке на мосту гроб, где наш Петрович выступает. Все стоят и трусятся, а тишина — жуткая. Коля Быков стал креститься и выкрикивать: «Чур меня!» Гроб бросили на мосту, да так неудачно, что Петрович чуть было не вывалился из тары.

Честное слово! Согласитесь, жуткое зрелище — мост, гроб, и встаёт покойник! Сам-то Петрович был фронтовик, всего в войну насмотрелся, а потому не испужался, сообразил, что к чему. Стоит в гробу, и как товарищ Ленин с броневика на митинге руками размахивает и убедительно кричит односельчанам:

— Чего спужались? Думаете, я привидение? Да не тряситесь вы. Не верите, что я живой? — А все молчат, только глаза пучат и пятятся. Тогда он обращается к Коле Быкову.— Ты, Колюня, мне крышу отказался перекрыть, помнишь? А я побывал на том свете и теперь-то уж знаю, как на вас с Гришкой найти управу. Не возрадуетесь! Такое сотворю — сами окочуритесь наперёд!

Как только про крышу сказал, тут все и ожили, поняли, что промашка вышла. Батюшка давай молитвы читать, говорит ему:

— Ты, раб божий, Петрович, из гроба не выходи, лучше там лежи, а мы тебя должны домой снести, только теперь головой вперёд, иначе быть беде. Второй раз уже не оклемаешься.

Понесли его домой. Вы только представьте такую картину — с кладбища несут домой в деревню покойника, только живого! А он сидит в гробу, и всё ругается матом, надо же что удумали! Чуть живого не закопали. Потом он притомился, опять прилёг в гробу и вытянулся. Гришка Ложкин шепчет Коле Быкову:

— Да, наделал делов наш Петрович. Уборка идёт, тут молотить надо, зерно осыпается, а полдеревни деда тетешкают, туда-сюда таскают. Ты погляди, может он там уже всерьёз крякнул, тогда давай повернём и сделаем вторую ходку на кладбище.

— Я тебе погляжу, сатана — опять стал сердиться Петрович, — я тебе устрою вторую ходку. Не дождётесь. Несите скорей, а то меня с непривычки уже укачало. Я же не моряк, воевал в пехоте.

Приносят его домой. А там всё по нашему православному обычаю в трауре: зеркала занавешены чёрным, говорят шёпотом. Соседи помогают жарить-парить, по тарелкам уже раскладывают кутью, лапшу с курятиной, блины. И вдруг… Мама родная! Заносят покойника назад в дом, да ещё головой вперёд. Что было! Слабонервные в обмороке валяются, крик, шум. Никто ничего не поймёт, только мелко крестятся и пятятся подале от гроба.

А Петрович враз живой рукой всё уладил — гроб на чердак, всех за столы, чтоб своё воскрешение отметить, заодно поминки справить. «Скорбящие» дружно попадали на лавки и за стаканы. Сидели до темна, гармошку принесли, и дело до песняка дошло. Даже плясали и пели частушки. Петрович с радости, что живой с кладбища вернулся, тоже распетушился и спел к случаю:

Эх, пить будем,

И гулять будем.

Когда смерть придёт —

Помирать будем…

Прохожие шарахались, крестились и меж собой удивлялись: «Ты смотри, что вытворяют! У людей горе, а они на поминках под гармошку матерные частушки поют и ещё пляшут?» Насчёт батюшки врать не будем, он обиделся и сразу же уехал, даже стопки не пригубил. Ему ещё перед своим начальством придётся оправдываться, почему после его молитвы покойники оживают?

Потом уже, когда на «поминках» остаканились и пришли в себя, навалились на бывшего покойника с расспросами: что да как там на том свете? Чтобы успокоить родственников, пришлось Петровичу рассказать землякам, что испытал при такой смерти.

— Да я толком всё и не успел разглядеть, — говорит он, — помню какой-то длинный коридор, свечение вдали, и вот я уже на том свете. Пробыл я там недолго, всего и не помню, только понял, что там считается большим грехом, если скатерть на стол постелить обратной стороной. Что ты! Нельзя! — Потом поглядел на Колю Быкова и Гришку Ложкина, вздохнул и закончил так. — Но самыми большими грешниками там считают тех, кто при жизни обижал старых людей. Скажем, если кто не помог немощному крышу перекрыть или дров привезти. Таких сразу направляют в ад. Потом вдруг ясно слышу, кто-то говорит: «Этому в рай ещё рано, пусть на земле помается!» Меня стало трясти и только — трах! Очнулся — лежу на мосту, а вокруг вы, придурки.

***

Что такой случай был, в деревне вам любой скажет. Это уже потом врач Людмила Николаевна разъяснила, что он уснул каким-то летаргическим сном, это вроде клинической смерти. Такое иногда бывает. А вот о рассказе про «тот свет», где побывал Петрович, судить сложно. Человек он уже в годах, когда очнулся, уже несли на кладбище, мог напутать. Вот и разберись тут.

Но что точьно известно, через неделю у Степана Петровича избу перекрыли оцинкованным железом, и даже привезли две машины дров. Берёзовых. А если бы он не помёр, пусть даже понарошку этим непонятным сном, разве бы Коля Быков и Гришка Ложкин отремонтировали крышу, не говоря уже про дрова?

УМНЫЕ ЛЮДИ И ГОСУДАРСТВО

Денежная реформа 1991 года, получившая название «Павловской» была последней в советского время. Она считается конфискационной денежной реформой, её цель была лишь одна: избавиться от «лишней» денежной массы, находившейся в обращении, и ещё снизить инфляцию. Ещё частично решала проблему дефицита товаров в стране. Основной причиной этой реформы была, якобы, борьба с фальшивыми рублями, ввозимыми в СССР из-за рубежа, чтобы подорвать нашу финансовую систему.

Горбачёв издал Указ о прекращении в обороте денег достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 года и приостановки выдачи денег с вкладов. Населению это сообщили в программе «Время», когда все магазины уже были закрыты. Утром люди распечатал кубышки, и кинулся в магазины, аптеки и всем кто торгует, чтобы избавиться от денег, которые меняются. За коробок спичек или таблетку совали сотки и полусотки. Но зря, — обмен был лишь в сберкассах, и каждому меняли только по две сотки и полусотки. Всё, остальные деньги в этих купюрах сгорали!

С целью проведения реформы были выпущены новые купюры 50 и 100 рублей образца 1991 года. Временно были в ходу мелкие старые советские купюры и монеты образца 1961 года наравне с новыми. Их постепенно изымали и меняли на новые. Уже потом Госбанком были выпущены новые монеты образца 1991 года, отличающиеся от прежних размеров и номиналом.

Народ нагло ограбили, потом газеты писали, что на мусорных свалках находили миллионы обесцененных денег. Особенно пострадали старики, которые всю жизнь откладывали деньги на похороны, чтобы не обременять этим своих детей. Бабульки умоляли обменять скопленные деньги «на смерть» — только зря. Правозащитники обратились к мировой общественности, но заграница ответила: «Умом Россию не понять, разбирайтесь сами».

Реформа ударила по населению. Сбережения граждан, припрятанные «в чулках и кубышках», — обесценились. Пропали десятки тысяч рублей, накопленных трудом десятилетий. И уж совсем бесчестно то, что за две недели до этого с трибуны Верховного Совета страны министр финансов Павлов заверил население страны, что денежной реформы не будет, а когда вклады граждан «сгорели», все стрелки перевёл на западные банки, обвиняя их в подрыве денежного обращения в СССР фальшивыми купюрами.

И это ещё хорошо, что беда пошла не по плану власти. В результате реформы правительству удалось ограбить население всего на 14 миллиардов рублей, хотя аппетит был гораздо больше — конфисковать 81,5 миллиардов рублей! Но, как всегда бывает, несмотря на секретность предстоящей реформы, небольшой круг людей с большими связями и большими деньгами, успел всё же «деревянные» рубли поменять на «твёрдыши» — доллары.

Но вот что интересно, кроме них, в России всегда были просто умные люди. Вот они-то и спутали все карты власти. Эти люди не кричали и не митинговали, а в начале внимательно изучили первую часть Указа Ельцина, «Что не запрещено законом…», а потом вторую часть, «Что разрешено!» Понятное дело — со знакомыми юристами перетолковали, и с Конституцией сверились. А потом эти умные люди в городах и деревнях пошли не в сберкассы, а прямиком на почту. И тут началось самое интересное!

Умные люди спокойно и без истерики говорят почтовикам: «Примите наши кровные для любимого дедушки, (бабушки или больной мамы)», и отправьте все (лишние) сотки и полусотки почтовым переводом». Конечно, в начале почтовики, а потом и финансисты даже обалдели от такой наглости, — растерялись. И как только в голову могла прийти такая бредовая мысль? Говорят умным людям: «Вам надо с этими деньгами идти в сберкассу, а мы крупные купюры не меняем». Только не с теми связались.

Умные люди, как бы даже удивились, и опять спокойно объясняют: «Вы нас не поняли. Мы не просим менять деньги, мы пришли их отправить по адресу. Вам следовало бы знать законы!» И ткнули носом в Указ Ельцина, где «Всё разрешено, что не запрещено законом». И после этого показывают Постановление Правительства и спрашивают: «Где тут сказано, что крупными купюрами почтовые переводы отправлять нельзя?»

Дело дошло до прокуратуры. И там государевы люди в аккуратных синих мундирах поначалу изумились от такой неслыханной наглости, — вроде они с правительством всё предусмотрели, как «законно» ограбить народ, а выходит, что всё-таки нашлась лазейка. Но когда полистали Указ Ельцина о законах, что можно, а что нельзя, а потом увязали с Постановлением Правительства о замене крупных купюр, то лишь развели руками, — всё правильно. А поскольку умные люди ещё грозились обратиться в международный суд по правам человека в Страсбурге, всё-таки разрешили отправлять переводы крупными купюрами.

Но и это ещё не всё. Почтовые переводы ушли в самые дальние города страны по вымышленным адресам и фамилиям, но ушли простым почтовым переводом на паровозной тяге. И кому, какое дело, — почему кто-то кому-то отправляет свои деньги?

Вся хитрость состояла в том, что все деньги, конечно же, потом вернулись назад. И на всех пометка: «По данному адресу в Хабаровске (Владивостоке, Магадане…), по ул. Миклуха-Маклая (Энгельса, Кузькина и так далее), гражданин Петров (Сидоров, Иванов) не проживает. Да и вообще — в городе нет таких улиц». Они даже не догадывались, что это всё делалось специально.

А раз так, то через месяц деньги вернулись назад отправителям, когда уже появились новые купюры. Умные люди их получили, но уже новыми деньгами и распорядились ими, как хотели. И чихать они хотели на алкоголика министра финансов Павлова.

ЦЕННЫЕ КАДРЫ

Это было в самом начале освоения целины. К нам тогда ехал народ со всего Союза, и край гремел по всей стране. Впервые многие услышали слово — «Кулунда». Шутка ли — распахали более трёх миллиона гектаров векового целика, построили сотни новых посёлков. Но самое главное: через каких-то десять лет послевоенной разрухи — сразу завалили страну хлебом!

Ясно, что велась большая культурно-агитационная работа. К нам приезжали известные артисты Мариинского театра оперы и балета, а Мария Мордасова пела на всю страну частушки:

Ой, боюсь, боюсь Володя

В Барнауле влюбится…

Приезжали и поэты-шестидесятники Евтушенко, Вознесенский, Роберт Рождественский… Наш знаменитый земляк перед целинниками читал чуть заикаясь свои замечательные стихи:

Напряжение, как на войне,

Эшелоны хлеба — стране.

И от пота в глазах темно,

Это хлещущее зерно.

Моря! Океаны зерна!

На этот культурный фронт бросали и местные творческие силы — артистов местных театров и писателей.

Однажды собрали десант творческой интеллигенции и отправили в Берёзовский район. Встречали нас хорошо, и выступали мы от души. Только представьте — кругом вороха золотой пшеницы, вместо сцены — машина с открытыми бортами, а вокруг сидят на хлебных ворохах целинники. К вечеру руководство организовало уху и всё, что к ней положено: костёр, а вокруг гости — партком, рабочком и ещё несколько мужиков-целинников.

А надо вам сказать, что во время освоения целины стопок, рюмок и хрустальных фужеров ещё не было, зато были гранёные стаканы по семь копеек. И вот, когда уже осадили по два стакана водки по самый рубчик (!) и разлили по третьему, вдруг парень-целинник в тельняшке (видать, из флотских) говорит:

— Всё, ребята. Я пить больше не буду.

— Как?! Почему?! — Загалдели все.

А он спокойно и рассудительно говорит:

— Я же за рулём. Мне ещё вас везти в Берёзовку, в гостиницу.

И это после двух стаканов по самый рубчик! Потом уже, когда мы уезжали из района, и было традиционное застолье, мы рассказали секретарю райкома про этого флотского парня. Какое же у человека должно быть конское здоровье и сила воли, если после двух стаканов может наступить себе на горло и сказать: «Нет!» Потом рулить сорок вёрст, а ему ещё назад ехать.

— Это надо будет учесть, — говорит первый секретарь заведующему орготделом райкома, — найдите его, побеседуйте и переведите в профком. — Потом подумал и уточнил: — Нет, лучше сразу на партийную работу. Нам такие кадры позарез нужны.

ВЫГОВОР

В бытность коммунистов все партийные конференции заканчивались пением «Интернационала», и это уже стало традицией. Обычно раздавали листки с текстом и пели. Ещё часто подпевали артисты из самодеятельности. И только потом появились пластинки с гимном «Интернационала». Но если сказать честно, то «вживую» пели не очень. А вот у нас всё было по-другому, выручал главный агроном сельхозуправления Павел Егорыч Барсуков. Голос у него был сильный и приятный, как у заправского певца. Его даже несколько раз показывали по телевизору. Вот он всех и выручал, — по сигналу всегда первым поднимался и запевал:

— Вставай проклятьем заклеймённый…

Зал, гремя стульями, сразу дружно вставал и подхватывал:

— Весь мир голодных и рабов…

Песня крепла, пели от души и с удовольствием, так как после песни всех отпускали домой, а начальство крадучись ехало куда ни будь обмывать партийное мероприятие.

И вот однажды, в какие-то века приехал к нам на партконференцию сам секретарь крайкома, ведающий вопросами сельского хозяйства. Понятно, что наш райком партии заранее побеспокоился, всё на несколько раз проверил, даже по всем мелочным вопросам. По такому случаю Павла Егорыча настропалили:

— Ты уж не подведи, сам понимаешь…

— Как можно? Да вы не переживайте, — успокоил он райкомовцев, ошалевших от беготни и сознания важности события.

И вот она партконференция. Всё шло по плану, как положено. Дело уже шло к вечеру, а скукотища — страсть! По барабанным перепонкам дятлом долбят эти проценты, гектары, тонны и заверения райкома, крайкома и родной нашей партии…

А тогда Андропов так гайки завернул, что и не пикнуть, только кто же нашего партийного человека перехитрит? По старой традиции налили полный бригадный самовар самогонки и по одному, по двое ныряли в кабинет директора Дома культуры. Так сказать, удовлетворяли свою естественную потребность.

Павел Егорыч тоже несколько раз сбегал к директору, хорошо подрумянился и центр тяжести у него стал маленько смещаться. Время до конца конференции ещё много, и он решил отдохнуть. Попросил, чтобы его вовремя разбудили, а сам под эти гектары, проценты центнеры продукции прикорнул на стульчике.

Всё было бы хорошо, но видать он хватил чуть лишка из самовара, потому вдруг начал подхрапывать, его кто-то легонько по плечу похлопал и шепчет: «Егорыч, приведи себя в порядок!» Тот спросонья подхватился, откашлялся и хоть бы спросил, что происходит? Видит пустую трибуну, президиум на него уставился, там думают, что коммунист встал и желает что-то важное им сообщить. А он ни к селу, ни к городу грянул красивым тенором:

— Вставай проклятьем заклеймённый…

Первыми встали те, кто спал или дремал, да не разобрав что к чему, спросонья как подхватили, как заголосили:

— Весь мир голодных и рабов…

За ними все подхватили по привычке, думают — это в честь секретаря крайкома. Представляете? Песню уже не остановить, это же вам не «Шумел камыш», а партийный гимн. Президиум не знает что делать, глядит на секретаря, а тому нельзя отрываться от масс, ведь народ и партия едины. Поднялся и тоже заблажил:

— Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем…

А затем… затем «Интернационал» пели ещё раз, в конце конференции, как и положено, но секретарь смотрел волком.

А на другой день состоялось заседание бюро райкома, и был «разбор полётов». Наказать Павла Егорыча следовало, только вот не знали — за что? За то, что пел «Интернационал»? Не смешите. Долго думали, как бы так вкатить выговор, чтобы тому мало не показалось, но чтобы и не обидеть знаменитый партийный гимн. И всё равно исхитрились и наказали выговором… «за нарушение партийного регламента и неэтичное поведение».

Больше его делегатом на партконференцию не избирали. По телевизору тоже не показывали.

ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ДИВЕРСИЯ

У нас в крае шестьдесят сельских районов и есть такие, у которых нет своих райцентров, а все районные службы находятся рядом, в небольших городках. А это не порядок — начальство живёт культурно и топчет асфальт, а население района месит грязь в деревне. Но если сказать честно, то здесь большой беды нет, — были бы только хорошие кадры руководителей и специалистов. Но бывают попытки решить этот неудобный кадровый вопрос, но иногда это оборачивается скандалом. Вот один такой случай.

Однажды в одном таком городке собрали на совещание всех руководителей хозяйств, секретарей парткомов и председателей сельсоветов. Рассматривался вопрос о предстоящей уборке урожая. Вопрос серьёзный, было много шума и споров. Когда все вопросы были решены, вдруг первый секретарь райкома партии предложил неожиданный организационный вопрос. Говорит:

— Товарищи, мы хотели бы с вами посоветоваться. Вы знаете, что у нас в Берёзовке ликвидировали психиатрическую больницу со стационаром. Там большое двухэтажное помещение с тёплым гаражом. Пока это здание бесхозное. В связи с этим у нас есть предложение — райком партии, райисполком и управление сельского хозяйства перевести в это пустующее здание. Нам часто говорят, что не дело, когда все службы селом руководят из города. Какое будет ваше мнение по этому вопросу?

Сразу же встаёт Соколенко, директор знаменитого на весь край совхоза «Пригородный» и говорит:

— А я так думаю — надо нормальных людей, специалистов и руководителей подбирать, а не помещение. Что изменится от того, если одних дураков поменяете на других?

Поднялся шум, крик. Соколенко уже шьют персональное дело за то, что посягнул на честь и достоинство нашей эпохи, и не уважает советскую власть. Но и он не дурак, сообразил, что ляпнул не то, и сразу на попятную. Но вы только послушайте, как он стал оправдываться и аргументировать своё предложение:

— Ладно, чёрт с вами, — говорит он, — я согласен. Перебирайтесь вы все в психушку, только решётки с окон не снимайте.

Что тут опять началось, чуть с кулаками не кидаются! А что толку, хотя орали и сучили ногами, однако наказывать его не стали. А всё потому, что наконец-то дошло — психиатрическая больница для райкома и советской власти, это уже слишком.

СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ

ОБ ЭКСГУМАЦИИ И ПОМИНКАХ

А вот ещё в морге случай был. Привезли мужика.

Живого. Работники его брать отказываются:

«Убивайте его на фиг. Мы живых боимся!»

Чёрный юмор

Однажды нам посчастливилось раздобыть лицензию на отстрел лося и по первому снегу отправились в бор на охоту. Поскольку это была капля радости в океане житейской печали, то мы подготовились как надо. Одной водки взяли целых два ящика.

Лося мы, конечно, добыли, а поскольку все были люди городские, то никто из горе-охотников до этого лосей не разделывал. Не знали даже с какой стороны к нему подступиться.

На наше счастье с нами был известный в городе доктор, Артур Александрович Потехин, интеллигент в третьем поколении, вот он и выручил нас, — разделал лося за милую душу, одним ножом. Вечером у костра только и было разговоров об этом, хвалили доктора, стали расспрашивать — где он так ловко научился орудовать ножом, даже без топора разобрал тушу по суставам?

— Я же хирург, к тому же судмедэксперт, потому по роду своей работы мне часто приходится делать вскрытие трупов, чтобы установить причину смерти. Я ещё, будучи студентом, подрабатывал в морге, и так делают многие студенты. Должен сказать, что анатомия человека и животного схожи, ничего сложного нет.

От такой откровенности и жутких параллелей многих передёрнуло, но к счастью с нами был успокоитель — водка. Когда помянули лося, то расхрабрились и попросили его рассказать что нибудь из его мрачной практики. Блажь такая нашла, пощекотать нервы. Это как в детстве хочется послушать страшную сказку, — и дух захватывает от жути, а слушать хочется. Доктора все знали, как общительного и тактичного человека, но он нас предупредил:

— Вы действительно хотите такое услышать? Глядя на ночь?

— Валяй, что мы дети малые, — успокоили его.

— Хорошо. Тогда слушайте.

И он начал рассказывать. Всё что мы хотели, — получили с избытком. Особенно мне запомнились криминальные истории с эксгумацией, я их вспомню до сих пор, и всегда мороз по коже.

Для начала доктор спросил, знаем ли мы, что значит слово «эксгумация»? Оказалось, что толком про неё никто не знает.

— Для далёких от медицины, поясняю — это латынь. Слово состоит из двух производных: экс — бывший, гумос — земля. А всё переводится, как — возврат из преисподней. Обычно её проводят в морге, но иногда на кладбище. Как правило, это делают ночью, чтобы меньше любопытных и было пострашней. А теперь напрягите воображение: темнота, кладбище, следователь, медэксперт. За водку бомжи разрывают могилу. Светят в яму, и вот он гроб.

Вытаскивают, открывают крышку, а там полуразложившийся мертвец… брр… — Тут доктор перекосоротился, закатил глаза под лоб, и как вампир, заводил скрюченными пальцами, придушенно зашипел как змей, ха-а-а! И продолжает: — У мертвеца нос провалился, волосья на черепе висят клочьями, он поднимается из гроба и гнусавит: «Чего вам, суки, ещё от меня на-адо?»

Потом у него были утопленники, вытаянные по весне трупы-«подснежники», разбросанные по городским свалкам куски человеческой плоти — «расчленёнка». И, конечно, медики в этом всём роются со скальпелем и устанавливают причину смерти, и срок гибели… До того, змей, запугал нас своими жуткими страшилками, что не поверите — взрослые мужики боялись отойти от костра по нужде! За каждым кустом мерещились жмурики в виде его скелетов, или «расчленёнки». Чтобы совсем нас не доконать, он рассказал нейтральную историю социальной направленности.

— Однажды, как обычно, к нам в морг на вскрытие привезли несколько трупов. Сделали мы свое чёрное дело, накатали заключения о смерти. Тут приезжают какие-то странные экстрималы — весёлые от горя родственники. Они как-то необычно радовались, и в то же время плакали пьяными слезами, заламывали от горя руки и голосили: «Да на кого же ты нас поки-инула?..»

Увезли они свою мамашу, а на другой день в морг приехали другие родственники, только трезвые. Стали искать свою усопшую мамашу, а найти не могут. Говорят: «По документам она значится за вашим моргом, — отдавайте». Стали мы всем моргом искать — без пользы! И тут кто-то высказал бредовую мысль:

— Слушайте, а может забрали вашу матушку те пьяные родственники. Запросто могли. Они по пьяни могли всё перепутать. И ещё подозрительно, что от услуг: обмыть, переодеть, они по жадности отказались. Вот адрес, съездите к ним и разберитесь.

Но родственники попались настырные, грамотные. Говорят:

— У вас что, покойники на выбор? Ну, уж нет! Что хотите делайте, а верните нашу покойную, иначе вам мало не покажется.

Поехали сотрудники морга к пьяным родственникам, а те по завещанию уже получили со сберкнижки «похоронные» деньги и давно гужуются. Стали сверяться по семейным фотографиям — точно! Ошибка вышла, они с пьяной радости залили шары и по запарке похоронили чужую мать. Представляете? И смех и грех.

Но в этой печальной истории была интересная деталь, как вели себя родственники покойных. Ясно, что пьяницы, люди деградированные, потому стали открещиваться от затрат. Заявили:

— Мы уже раз мать схоронили. Вышла промашка, с кем не бывает, но второй раз хоронить, — это перебор. Если мы схоронили чужую, то пусть теперь эти культурные сволочи хоронят нашу. Потом просто поменяемся могилками, и это дело «обмоем».

Но «культурные сволочи» отказались. Они нашли родную могилу, установили мраморный памятник с фотографией, простую оградку сменили на дорогую. Всё, свой долг исполнили.

Пришлось работникам морга самим исправлять допущенный производственный брак. Скинулись и похоронили по христиански мамашу этих алкашей. А деточки, как в песне: «И родные не узнают, где могилка моя», — даже не удосужились узнать, где мы похоронена их мать, которая дала жизнь таким непутёвым детям.

***

— Ребята, — вдруг говорит Семён Петрович, механик автобазы, — доктор нас застращал, и не гоже нам ложиться спать с таким мрачным настроением. Давайте выпьем за упокой души этих старушек, а я расскажу интересный случай, точнее — трагикомедию.

Это предложение всем понравилось и его поддержали, выпили по стакану, и Семён Петрович рассказал занятную историю.

— Лет тридцать назад мне кто-то рассказал, а возможно я и сам где-то прочитал в газете, уже не помню, но произошла аналогичная история. Тоже пришлось менять памятник, фото, оградку.

Наш слесарь авторемзавода, Николай Востриков, как и положено, получил зарплату. По традиции с мужиками её «обмыл», потом сделал небольшую заначку, а остальные деньги отдал супруге. Та их пересчитала, нашла недостачу и устроила разборку. Орала и визжала, обзывала всякими обидными и матерными словами, а в конце этой обязательной программы вдруг заявила:

— Или ты возвращаешь мне недостающие три сотни, или забирай эту жалкую подачку и уматывай на все четыре стороны. Короче — вали отсюда. Развод! — И швырнула ему в харю деньги.

Всего ожидал Николай, но чтобы его гнали из родного дома, как бездомную собаку — не ожидал. Даже протрезвел. Говорит ей:

— Ну что ж, бесценная вы моя Екатерина Матвеевна, всему есть предел, — развод, значит развод. Пока поживу на даче, а ты готовь документы. Сам оплачу все издержки по разводу. Прощай.

Взял ключи от дачного домика, понятное дело, дверьми так хдопнул, что штукатурка с потолка посыпалась. Поехал на дачу, а она за полсотни вёрст от города. Пока ждал электричку, случайно встретил старого знакомого, Костю Орлова. Тот давно нигде не работал, жена ушла, и он был свободной птицей. Вместе и махнули на дачу. Понятное дело, холостяки, у обоих жёны стервы, вот и гульнули на славу. Торопиться некуда, впереди было два выходных. Утром Николай пошёл за пивом.

Как всегда у пивного ларька народ набеглый, у всех, конечно, «трубы горят», и очередь за счастьем большая. А раз так, кое-кто лезет без очереди. Начались непонятки и случилась драка. Приехала милиция, напихала полный воронок, и Николай угодил в отделение. Дальше всё по порядку: переспал в «обезьяннике», скорый суд и припаяли ему пятнадцать суток. Пока он дрался и схлопотал срок, на даче случился пожар. Его случайный собутыльник уснул, а от непотушенной сигареты заполыхал домик, а вместе с ним сгорел его кореш Костя. Пожарные справились с огнём, нашли обгорелый труп, а кто сгорел, ясно — хозяин дачи.

Сообщили жене Екатерине Матвеевне, что её муж сгорел вместе с дачей. Она упала в обморок, потом пришла в себя, в слёзы ударилась, голосила и рвала на себе волосы. Разные слова собирала, какими всегда бабы по покойнику ревут. Всем говорила, что это она виновата. Короче — хоронила мужа в закрытом гробу.

А в это время её муж Коля подметал улицы сельского райцентра и территорию райотдела милиции. Как-то метёт, а шофёр с милицейским «уазика» не може завести двигатель и матерится. Николай помог. Покопался в моторе, и он заработал как часы.

— Слушай, откуда ты так хорошо разбираешься в движках, — спрашивает сержант-водитель, — ты кем работаешь?

— Слесарем на авторемзаводе, двигатели, как раз моя работа.

Об этом доложили начальнику милиции, подполковнику Стороженко. А тому давно был нужен хороший мастер по ремонту, вот он и сделал Николаю интересное предложение:

— Востриков, как ты посмотришь на то, чтобы отремонтировать мою «Волгу»? Не бойся, я хотя из милиции, но последнюю совесть ещё не потерял, в обиде не будешь. Твои условия?

— Хорошо. Сделаю — обижаться не будете. Сколь заплатите, на том спасибо, только ещё добавьте мне досрочную амнистию.

— По рукам! Всё сделаю, только чтобы ремонт на совесть.

В милицейском гараже Николай и начал ремонтировать его «Волгу». От обещанного стимула, на него старанье такое накатило, что работал ночами, зато сделал — любо-дорого смотреть.

А его родная жена, Екатерина Матвеевна (согласно свидетельству о смерти, — вдова), на «девять дней» стала проводить поминки. Собралась родня, пришли его друзья с авторемзавода. О покойнике все говорили только хорошее. Вдова тоже стала говорить, как они счастливо жили, и как с него пылинки сдувала.

— Вы не поверите, — говорит, — но мне всё кажется, что это сон, вот-вот откроется дверь и войдёт мой ненаглядный, Коля.

И тут как в сказке — открывается дверь и входит её «ненаглядный Коля», а в руках держит шикарный букет. И говорит:

— Милая, прости меня за те три сотни, из-за которых ты меня выгнала из дома, как паршивую собаку. Возвращаю тебе всю зарплату до копейки… Постой-постой, а это что у нас за сходка?

Но тут его Екатерина Матвеевна, (вдова по справке о смерти), второй раз грохнулась в обморок, а гости вначале онемели от страха, а потом… Даже страшно говорить, что было потом.

ФЕНОМЕН

Илья Семёнович работал трактористом, а по призванию был рыбак. Жил он потихоньку, и никто его, кроме своей Покровки не знал, даже в районе. Пашет он себе, и пашет, и плевать ему на известность. И вдруг о нём заговорили все, даже в городе, а наука только руками развела, мол, феномен, ну что тут скажешь?

А началось всё с того, что после уборки, когда уже вспахали зябь, поехал он в город, к детям в гости. Проведать, соскучился по внучатам. Приезжает. С вокзала — сразу на трамвай и подался на Черёмушки. А рядом с ним едет весёлая компания парней, видать, студенты. С ними симпатичная девчушечка в брючках, и они, как молоденькие кобельки, возле неё хороводятся. Ребята хорошие, никого не трогают, только всё балагурят и хохочат.

Вдруг на остановке садится бабка, пьяненькая и, видать, из бомжей. В руках — сетка с пустыми бутылками. Пока она телепалась по проходу, её сетка, возьми, и зацепись за какой-то шуруп сиденья, и ей нет хода ни туда, ни сюда. Она не поймёт, в чём дело, дёрг-дёрг сетку — никак. А тут эти парни разом, как заржут.

У них был свой разговор, с ними молоденькая, а бабка им до лампочки. Зато та обиделась. Думает, это они, черти драные, озоруют и её сетку тянут. А сейчас же демократия и свобода личности. Она и решила, что её гражданские права ущемляются. Ка-ак дёрнет, как ругнёт их по матушке, да ка-ак шарахнет этой сеткой по башке того, который сидел ближе к ней!

А это был как раз Илья Семёнович, который вообще деревенский и к городским обычаям, чтоб били сетками с бутылками, не привык. Что тут началось! Понятное дело, звон и осколки стекла, и ещё крик. Трамвай встал, а вот и она, родная милиция, на «синеглазке» подкатывает. Бабку повязали, да она и сама сообразила, что погорячилась. Парни мигом слиняли, им светиться в свидетелях не с руки. Что произошло, толком никто не знает.

— Кто вас так, папаша, приласкал? — Спрашивают его органы, и показывают на эту отчаянную бабку. — Неужели эта старушенция, что с битыми бутылками? Так мы её враз за решётку!

У Ильи Семёныча хоть и крыша раскрытая, уже и гуси на юг наладились, но пожалел старушку, успел ещё при памяти сказать:

— Нет, её не трогайте. Я сам случайно боднул сетку с бутылками. Я деревенский, а у нас все с причудами. — И отключился.

Очнулся в городской больнице с забинтованной головой. Что-то там у него случилось непонятное, по-простому — это сотрясение. Как механизатор он понял так, что какие-то там запчасти сдвинулись с места, и потому он стал заговариваться. Но через пару дней оклемался, и всё пришло в норму. Городскому бы тут сразу каюк, а деревенские они на голову крепкие.

Лежит. Стали навещать его дети и вы не поверите, притащилась эта бабка. Принесла богатую передачу и сказала, что все бомжи со свалки за его солидарность с простым народом, шлют горячий привет. Если только что понадобится, лекарство или что другое, их цыганский профсоюз всё махом раздобудет. Во как!

И врач попался хороший, Лев Абрамович. Говорит, придётся полежать с месяц. И тут затосковал Илья Семёнович. Полежал он, полежал, а как сняли повязку с головы, стал просить врача:

— Лев Абрамович, я рыбак. Можно я буду потихоньку сети вязать? Делать нечего, а работа не умственная. Я парочку сетей свяжу и оправдаю гусей и мясо, что у меня в трамвае дёрнули или милиция, или жадные горожане во время этой собачьей свадьбы, пока я лежал а отключке. И время быстрей пройдёт.

Лев Абрамович поначалу заартачился, начал выступать, мол, ты начнёшь сети плести, другой валенки катать и мебель строгать. И вообще, у вас с башкой ещё плохо, буровите всякую хреновину. Потом, когда нагнал жути, вдруг сам же и предлагает:

— Я могу разрешить, но только, если одна сеть будет моя.

Он и согласился. Бомжи со свалки где-то раздобыли капроновые нитки, дети привезли мерную планку и челнок. И стал он вязать сети. Целыми днями. Делать нечего, а его работа успокаивает, и дела на поправку пошли. Примет он процедуры и вяжет. Он при деле, а соседям скучно, всё шутят друг над другом.

И вот как-то Илья Семёнович сомлел и уснул среди дня. А эти черти взяли и ему между пальцами правой ноги засунули челнок с капроновой нитью, а размерную планку присобачили между пальцами левой ноги. Ждут, что будет. И дождались.

Вдруг открывается дверь и вот она — комиссия, во главе её научное светило, нейрохирург, профессор Погорелов. Все перед ним на задних лапках, говорят вполголоса, либезят: «Ти-ти-ти!» Он осмотрел больных, дал мудрые советы и к Илье Семёнычу.

А Льву Абрамычу не с руки будить его при таком рыбацком промысле, незаметно его ноги укрыл одеялом, хитро говорит:

— Этот тяжелобольной не спал две недели и вдруг задремал. Не надо будить. Я про него всё доложу, — и давай сыпать латынь. Стал пудрить профессору мозги. А тот всю жизнь с мозгами возится, ему ли не раскусить хитрющего сына Израилева.

Профессор был с юмором, догадался, что если Лев Абрамович суетится, жди чего-то необычного. И точно. Подходит к Илье Семёновичу, а в палате жарко было, тот сопрел и давай во сне брыкаться и сбрасывать одеяло. Профессор помог и вдруг остолбенел от изумления! У него самого глаза округлились, и рот открылся, как у дурочка, хоть он-то был учёный человек. Видит, Илья Семёнович сучит ногами, и как вяжет петли челноком! И уже метра три сеть связал. Представляете? И всё это во сне!

— Я, кажется, всякое видел, — говорит профессор, а сам всё трёт глаза, думает, что это ему всё померещилось, — но что бы больной с сотрясением головного мозга вязал сети во сне! Да ещё ногами! Это феномен!!! Надо будет сообщить в Академию наук.

Не знаем, сообщил или нет, но Илья Семёнович прославился. С ним теперь даже районный психиатр за руку здоровается.

КОМСОМОЛ — ЭТО СИЛА

Одно время в больнице у нас работала Клавдия Петровна Голубева. О ней ходили легенды. К ней даже из города приезжали лечиться. Любые сложные операции живой рукой делала. Кроме того, у неё была такая медицинская храбрость, что все диву давались. Бывало, при надобности, ночь-полночь, а она одна идёт в морг, и там среди покойников уточняет диагноз смерти бывшего больного. Она ничего не боялась.

Бывали такие случаи, что весной выловят из реки утопленника или вытает из снего труп «подснежник» — у милиции сразу вопросы: когда наступила смерть, сам умер или кто помог, поэтому скорей за Клавдией Петровной, чтоб сделала экспертизу. Сами не могут смотреть — отворачиваются, некоторых даже мутит, а ей хоть бы что, орудует скальпелем. Представляете?

А вот откуда такая смелость образовалась, стоит рассказать.

Сама она деревенская, а училась в городе на доктора. Но вот беда — по первости страшно боялась упокойников. Как придут на практику в морг, она так и хряснется в обморок. Её даже хотели отчислить, но вначале вызвали в комсомольский комитет факультета. Комсорг Вася Капустин строжился и стыдил: «Клава! Какой же ты медик, если боишься мёртвых? Ты же комсомолка. Прочитай ещё раз Устав ВЛКСМ!» И что вы думаете? Ещё раз прочитала Устав и осмелела. Правда, перед этим случай вышел.

После первого семестра поехала она на каникулы домой. Едет и думает, — надо посоветоваться, может, бросить к чёрту эту медицину? Родители как услышали, крик подняли, — учись!

— Мы надеялись, что выучишься на доктора, нас в старости будешь лечить, а ты что удумала? Боится она мёртвых! Надо же!

Одним словом — усовестили и отговорили. Поехала она опять в этот страшный институт. До своротка на станцию её подвезли, а надо ещё вёрст двадцать до станции на попутках. Ждала она, ждала, но как на зло, нет ни одной попутки. Оно и понятно — было воскресенье. Погода угодила студёная, она совсем замёрзла, а уже темнеет. В стороне какая-то деревушка, она и подалась туда. А там больше половины домов оказались заколоченными, в других уже спали. Стучит, никто даже двери не открывает. Видит, в одной хате окна светят, она туда. Раз свет горит, значит, кто-то должен быть. Это уже хорошо, её спасение.

И дорожка расчищена от снега, значит, живут люди. Толкнула калитку, зовёт хозяев — молчок, даже собака не лает. Она давай в дверь стучать, потом в окна — молчок. Что делать? Видит — в снегу прочищена дорожка к бане, и как дымок из трубы тянет, на светлом небе полоска виднеется. Делать нечего, пошла туда, шумит: «Есть кто?» Опять молчок. Что за деревня такая, думает.

А мороз уже до костей пробрал, ноги закоченели. Она потянула дверь, та открылась, и её обдало теплом из предбанника. Слава Богу, думает, хоть отогреюсь! Зашла, ещё пошумела — молчок. Нащупала в темноте дверь в парилку, открыла, там темень и тишина. Ладно, думает, малость обогреюсь, а потом буду решать, что делать. А самой боязно, люди говорят в бане в полночь черти орудуют. Но выбирать не приходилось. Примостилась на лавочке на каком-то тряпье, посидела маленько, отогрелась, и так её после мороза сморило, что незаметно уснула, как убитая.

Утром проснулась и не поймёт, где находится. Кое-как припомнила, смотрит в оконце, а там вовсю светает. Вот и славно, думает, можно уже идти на этот чёртов свороток, утром на станцию за грузом много машин идёт. Обязательно подвезут.

Выходит и видит — ей навстречу идёт какой-то бородатый мужик. Увидел её и прямо остолбенел. Спрашивает:

— Ты откуда такая красивая и смелая нарисовалась?

— Из бани, — говорит, — никто не пустил ночевать, вот мне и пришлось спать в бане.

Бородатый мужик покачал головой и говорит:

— Однако, ты смелая, если упокойника не забоялась.

— Какого ещё «упокойника»?

Мужик ей тогда и растолковал:

— В этой хате жил дед Прокопий, и вот уже дён шесть, как он помер. Свет горит, все думют, что живой, а когда хватились, он в нетопленой хате замёрз. Сообщили в сельсовет, те — в милицию. Попросили меня, чтоб истопил баню и его оттаял, они сейчас за ним приедут. В больнице будут делать какое-то «вскрытие».

Как услышала Клава про покойника, так про себя с перепугу и подумала: «Так вот ты какой, цветочек аленькáй!» Да как хватит к дороге, не помнит, как очутилась на своротке к станции. Это уже потом, в институте, на практике в морге всех удивила. Преподаватели и студенты по привычке за нашатырь, чтоб с ней отваживаться, а тут такое началось, что все просто обалдели.

Она хватает скальпель, и пошла пластать вдоль и поперёк, потом давай копаться в кишках. Никто в толк не возьмёт, что с ней случилось, откуда такая медицинская храбрость образовалась? Только комсорг, Вася Капустин догадывался, что это на неё так подействовал Устав ВЛКСМ. А она знай себе помалкивает, думает, — поспали бы в бане с покойником, а заодно с чертями, сразу бы осмелели, или окочурились со страху.

Хорошим врачём была наша Клавдия Петровна, только забрали её от нас в город. Это завсегда так, как только в деревне появится стоящий человек, так его сразу переманят в город, а то и в саму первопрестольную. Долго потом вся деревня горевала.

ГОЛАЯ ПРАВДА

Русский человек, если его лекарствами не портить, так очень силён.

Николай Лесков

Василий Егорович Горбатов обыкновенный слесарь сантехник, а работает он в грязелечебнице санатория (а вот какого, говорить не будем, так как эта история могла случиться в любом). Но хотя мы и сказали, что он «обыкновенный слесарь сантехник», но это не совсем так. Он очень уважаемый человек, и в день зарплаты весь медперсонал спрашивал друг друга: «А получил ли зарплату Василий Егорович?» И если он её получил, то и они смело идут в кассу. А всё потому, что в этом санатории недавно произошёл забавный и поучительный случай.

***

Василий Егорович русский, а родился и вырос в Прибалтике и с детства привык к дисциплине. Хотя и не имел высокого образования, но зато свою работу знал, главное, любил и уважал. И график работы установил себе сам. В санатории появлялся ровно в 7,30. Свежий, выбритый, всегда в чистой спецовке на лямочках. Просматривал журнал, и если были записи о неисправности с сантехникой, всё ладил живой рукой. К началу работы грязелечебницы у него все процедурные кабинеты были в исправности.

Когда его приняли на работу, то он первым делом сделал ревизию своему водному хозяйству, потом принёс главврачу список того, что надо менять срочно, а что может повременить. Ещё составил перечень того, что надо приобрести. Главврач говорит:

— Василий Егорович! Уважаемый! Вы у нас человек новый, из Прибалтики, а потому не знаете, что мы организация бюджетная. Где же мы сейчас для вас столько денег найдём? Вот вы в заявке пишите: «… 80 кранов, 160 „сгонов“, 50 „тройников“, газосварочный аппарат, и ещё пять тонн труб разного диаметра». Это уж слишком. Кой-какие запасы у нас есть, ими пока и обходитесь. Работал же до вас сантехник, и ничего, как-то жили.

— Поймите, вся система отопления и водоснабжения старая, проржавела и течёт. Всё на заплатках, «бондажах», а это аварийное состояние. Поверьте, как специалисту, что без капитального ремонта будет сложно поддерживать рабочее состояние.

— Ещё раз извините, но до вас сантехник помаленьку ремонтировал, и мы как-то жили. Вам всё подай сразу. Ну, нет денег.

— Я хочу, — говорит Василий Егорович, — чтобы мы жили не «как-то», а хорошо. Ладно, если нет денег, я буду делать капитальный ремонт из того, что есть. Только дайте мне в подсобники одного рабочего и постарайтесь помогать. Это же не мне надо, а санаторию. И согласитесь — без аварий вам спокойнее работать.

Главврач согласился, что сантехник рассуждает здраво. А если ещё сделает бесплатно ремонт, это здорово. Надо помогать.

И Василий Егорович тихой сапой стал приводить в порядок своё водяное хозяйство. Работал с темна до темна, прихватывал выходные, сам и за слесаря-сантехника и за сварщика. Раздобыл у друзей автоген и только шум стоит. Перебрал и отремонтировал все старые вентили, краны, задвижки. Кое-где вообще заменил проржавленные батареи отопления и трубы, которые постоянно текли. Но главное, — так спланировал работу, что не нарушался графика процедур больных. При этом он не ныл и не стонал, всё делал молча и не жаловался. Тут и главврач стал всерьёз помогать.

Через полгода вся система уже работала исправно, и медсёстры не могли нарадоваться. Если где-то и случалась поломка, то он мигом всё исправлял, а потом ещё несколько раз придёт, проверит, всё ли в порядке. Над плитой в кухне установил кран, и стоило только его повернуть, — вот тебе и холодная вода, не надо её вёдрами нянчить. А ещё к посудомойке подвёл горячую воду.

Шеф-повар, Ольга Тихоновна за это ему испекла пирог. Он смутился, говорил, что так бы поступил каждый сантехник, это его работа, ему за это платят зарплату. Но пирог всё же взял.

Вроде всё хорошо, но беда пришла с той стороны, откуда он и не ждал. Беда не с сантехникой, а его зарплатой. И вот почему.

Там, где руководитель размазня, или он плохо разбирается в финансовых вопросах, там всем заправляют главный бухгалтер с экономистом. Они решают: кому, когда и сколько платить.

Видят, что Василий Егорович человек простой, управился с ремонтом и как бы ничего не делает. С утра обойдёт своё хозяйство, а потом до вечера в своей мастерской в подвале смотрит старенький телевизор. Ему за это и срезали зарплату на 15%.

Пошёл он разбираться. Злющая экономист растолковала.

— До вас сантехник работал каждый день, что-то всё ремонтировал и всегда был нарасхват. А вы днями телевизор смотрите. Наглость потеряли, Горбатов. Вам этой зарплаты, во как заглаза.

— Я не пойму, — пытался разъяснить сантехник, — для вас что важнее, чтобы система всегда работала исправно, или чтобы она постоянно ломалась, а я работал и был у бухгалтерии на виду?

Не понимают. Плюнул он и не стал спорить. Подавитесь вы этими процентами, что бы у вас эти цыферки в горле застряли. Что интересно, главврач об этом всё знал, сам же подписывал приказ, но обидел человека. Одна отговорка — «Денег нет!»

А тут ещё пошли перебои с зарплатой. Приходит сантехник Горбатов в бухгалтерию, а ему: «Сегодня не ждите, приходите в среду». В среду говорят: «Приходите в понедельник, банк деньги не выдал». И так тянули больше недели, хотя бухгалтера, врачи и медсёстры зарплату получили в срок. А вот шоферам, электрику и сантехнику — подождите! Они, как бы люди второго сорта.

Василий Егорович спорить не стал. Только сказал:

— Уважаемые работники бухгалтерии, больше я к вам за зарплатой ходить не буду. Вы её мне в мастерскую сами принесёте. — И ещё добавил по-учёному, — «Считайте это не протестной акцией, а следствием оскорблённого достоинства». Допекли его бабы.

— Жаловаться будете? — ехидно и с гонором говорит самый главный бухгалтер. — Бесполезно. Денег нет. Ждите.

— Зачем жаловаться? Я — человек рабочий. Это у вас будут проблемы, а я спокойно буду ждать в мастерской. И зарплату мне принесёте лично вы. И ещё извинитесь за то, что меня как мальчишку гоняли за тем, что я честно заработал вот этими руками.

И вот что случилось на другой день.

Василий Егорович встретил грузчика дядю Сашу, который вёдрами таскал грязь из хранилища в лечебницу. Уточнил, когда принимают процедуры самые горластые деревенские женщины. И как только медсёстры их уложили на кушетки, вымазали грязью, укутали и упаковали, он во всём санатории отключил горячую и холодную воду. И всё. Что тут началось! Батюшки-светы!

Эти толстые, горластые бабы, как черти в грязи, а обмыться негде, в придачу ещё они все голые. Представляете? Все кинулись искать Василия Егоровича, а он в подвале запёрся, а на дверях мастерской записка: «Воду не дам, пока не получу зарплату».

Бегут к главврачу, — тот даже не поверил, но как только услышал рёв в грязелечебнице, сообразил — это не шутка, а беда. Рысью к ним, а там голые, грязные и разъярённые бабы! (Баба, это таже женщина, только сердитая и злющая). А тут таких баб больше десятка, все орут и такого ему наговорили — мама родная! Даже пригрозили, — если через десять минут не дадут воду, его повесят за то, что находится в мошонке! Представляете!

Но вы и их поймите. Все голые, грязные, как ведьмы из болота. На многих грязь уже подсыхает и берётся коростой. И это безобразие творят с прекрасной половиной человечества. Ужас!

Он рысью в мастерскую, стал убеждать Василия Егоровича, что это уже тянет на статью Уголовного кодекса о терроризме, с захватом в заложники голых женщин. Сравнивал его с Усамой Бенладеном из «Алькаиды». Тот молчит. Тогда главврач предлагает сменить место переговоров на кабинет или бухгалтерию. Не тут-то было. Сантехник громче врубил телевизор, а там как раз шёл детектив «Место встречи изменить нельзя!» В самую точку!

Главврач в бухгалтерию. Заполошно орёт:

— Срочно выдайте зарплату сантехнику Горбатову!

А, зараза, самый главный бухгалтер (да бухгалтера, они все такие!), ехидно говорит, как стыдит самого главврача:

— С каких это пор сантехники стали командовать санаторием? Денег нет. Завтра с обеда, может, и выплатим. И что вы с ним нянчитесь? Вызовите милицию, они ему ума сразу прибавят.

— Ага! — кричит главврач. — Бегу и спотыкаюсь. А в качестве состава преступления предъявлю им голых баб. Да? С понятыми поведу милицию к ним. Да? Потом суд ославит нас на всю Россию. Ты хоть маленько соображай своей тыквой, ведь у нас лечатся люди не только из России, но даже из Германии!

— Прикажите шоферам. Они знают эти краны и дадут воду.

Прибегает главврач в гараж, просит водителей дать хотя бы холодную воду. А те сами сидят без зарплаты, а потому не спорят, но из рабочей солидарности вежливо и культурно поясняют:

— Нет, мы не штрейкбрехеры, да и в сантехнике не разбираемся. Пусть Василий Егорович включает. Вдруг что взорвётся.

Тут ещё из кухни летит шеф-повар Ольга Тихоновна и блажит, что из-за воды обед срывается. Двести человек без обеда!

«Да мужик я или не мужик?» — думает главврач и кинулся в коллекторную. А там замок. Спилил дужку замка, открыл дверь, а там не понять, где какой кран. А сантехник мужик умный, он со всех вентилей и кранов ещё загодя снял и спрятал «барашки» и краны — нечем открыть-закрыть воду. И потом, — ещё надо знать какой вентиль крутить. Он к шоферам за ключами, а те жмут плечами и опять вежливо ему врут, что, как на грех — ни у кого нет ни мелких, ни разводных ключей. Такая жалость! Извините.

Тогда он рванул в бухгалтерию, а сам думает: «Да мужик я или кто?» Залетает, да ка-ак рявкнет, да ка-ак загнёт матюжищем. (Вот тебе и интеллигент в очках, а ещё с высшим медицинским!»

— (Трам-тарарам!) Срочно зарплату Василию Егоровичу! Хоть свои деньги выложите, но если сейчас же ему не выдадите — уволю всех к… такой-то матери (и опять сказал матерно). Весь санаторий стоит на ушах. Там бабы ревут в грязелечебнице. Вы хоть маленько соображайте своими тыквами. Вы где работаете!

И чтобы лучше дошло, для жути ещё раз матюкнулся.

И вы не поверите, — подействовало. Мигом из какого-то резерва нашлись деньги, и кассир с ведомостью побежала в подвал. Да не тут-то было. Сантехник Горбатов уже совсем выпрягся и стоит на своём. Говорит спокойно, но категорично:

— Зарплату пусть принесёт главный бухгалтер и извинится.

И вот момент истины. Принесла она зарплату, как миленькая, даже извинилась. А как иначе, если в бухгалтерию сбежались все белые халаты и такого наговорили «толстомясым нахлебникам», что они перетрусили, сразу рысью в мастерскую к Горбатову на поклон с его зарплатой.

Тут как раз по телевизору финальная сцена, когда Глеб Жиглов властно кричит в подвал бандитам из «Чёрной кошки»:

— А теперь выходи, Горбатый! Я сказал — Горбатый!

Самый главный бухгалтер несмело поскреблась в дверь, да без пользы, а главврач опять думает: «Мужик я или не мужик?», и тоже, как рявкнет в забаррикадированный подвал:

— А теперь выходи, Горбатов! Я сказал, Горбатов! Принесла главбух твои кровные, даже 15%, что зажулила. Снимай водную блокаду, а то меня голые бабы повесят за военное место!

Василий Егорович даже не злорадствовал, что одержал финансовую победу и заставил уважать рабочего человека. Расписался в ведомости, аккуратно пересчитал деньги, и сразу же дал долгожданную воду в грязелечебницу. Мойтесь, женщины.

И сразу все проблемы в санатории были сняты, главврач извинился перед женщинами-заложницами, и они даже не стали его вешать за… (это самое), понимают, — издержки производства.

Одно плохо, когда Василий Егорович разобрался с горячей и холодной водой и опять включил телевизор, то фильм уже окончился. Показывали Африку, а там всегда тепло, а потому настоящие сантехники там не в такой цене, как в Сибири.

О СУПРУЖЕСКОЙ ВЕРНОСТИ

Накануне перестройки и к нам в страну проник вирус свободы тела, а проще — видики с сексом. Но эту буржуазную заразу поначалу смотрели тайком. А вот с разгулом демократии в стране на сексуальном фронте всё стало проще. Все условности приличия у нас стали похожими на западный манер. Некоторые даже стали считать, что супружеская измена, это нормальное явление.

Тем более, когда это всё пристойно и супруги не афишируют свои похождения. Шло время и всё менялось. Даже находились люди, которые не верили, что чья-то супруга в жизни ни разу не изменила мужу. Только это не совсем так, потому что у нас есть ещё преданные супруги. Поэтому приведём наглядный пример.

***

Был месяц май, природа оживала, соловьи захлёбывались от счастья и любви, и в это время Ирине Васильевне удалось купить с большой скидкой «горящую» путёвку на курорт. А у нас всегда при одном слове «курорт» у всех глаза становятся блудливыми, а улыбки масляные. Её сослуживцы хихикали и делали пошлые намёки, зато родной муж, Виктор Степанович, по этому поводу слова худого не сказал, так как в своей жене был уверен.

И вот он — курорт с радоном и процедурами, музыкой, танцами и сотнями новых знакомых. Здесь все условности уходят на второй план, а на первом — курортные романы, на худой конец, лёгкий флирт. В общем, всё на босу ногу. Но только не для Ирины Васильевны. Она во всём держала дистанцию, хотя мужики к ней липли, как пчёлы на мёд. Лет ей было чуть за тридцать, фигурка спортивная, в меру общительная и недурна собой. От ухаживаний уклонялась и даже мысли не допускала об измене.

А вот соседка по комнате наоборот, говорила ей, что живём один раз и надо этой жизнью пользоваться на всю катушку. Когда в их комнатку набивались весёлые и блудливые гости, Ирина Васильевна уходила в фойе смотреть телевизор. Тут она и познакомилась с Михаилом Михалычем, шахтёром из Кемерово.

Он был чуть постарше её, серьёзный и трезвый, не любил шумных сборищ и эти ускоренные курортные романы. Она даже стала ему доверять, вместе ходили на прогулки, и он бережно держал её под ручку. Умел поддерживать разговор, беззлобно подшучивал над курортными интрижками, и к месту цитировал Пушкина и Тютчева: «И сердце бьётся в упоенье, и для него воскресли вновь…», «Я встретил вас, и всё былое в отжившем сердце ожило…» Но самое главное — никаких пошлых разговоров и намёков относительно Ирины Васильевны никогда не делал. Всё это, скорее, походило на потребность усталой души выплеснуть всё, что накопилось с годами. Иногда так в жизни бывает.

В воскресенье процедур не бывает, а потому они гуляли дольше обычного. И вдруг Михаил Михалыч ей и предлагает: «А что, Ирина Васильевна, не взять ли нам бутылочку шампанского и посидеть? Но вы ничего такого не подумайте, это от чистого сердца. Вы же сами видите, что я уже давно не мартовский кот».

А Ирину Васильевну как током дёрнуло и в жар бросило. Думает, это же он, кобель, меня соблазнить пытается! Ишь, котяра, как подкрадывался с Пушкиным и Тютчевым! В душе началась кутерьма, было жутко и вместе с тем приятно. Ведь ей уже скоро сорок стукнет, а что она кроме мужа видела, даже не знала, как это бывает? Что испытывала Ева, вкушая запретный плод? И потом, можно же далеко не заходить, это всего лишь лёгкий флирт, а он ни к чему не обязывает. Она подумала и согласилась, но только на шампанское. Так его загодя и предупредила.

До демократии на курорте вообще спиртным не торговали, а с её приходом магазины стали торговать алкоголем круглые сутки. На прилавках всё, вплоть до птичьего молока. Заходят они в торговый зал супермаркета. Михаил Михалыч берёт корзину для покупок, пошли по рядам. Берут фрукты (и это в мае!), всякую вкуснятину, потом стали выбирать напитки. Взяли шампанское, подошли к полке с коньяками, а там этого пойла — десятки сортов, в разных бутылках, от ста граммов до двух литров.

Михаил Михалыч был знаток коньяков, поэтому стал выбирать, чтоб не напороться на подделку. Расстегнул плащ, из кармана достаёт очки, и то их оденет, то снимет, всё разглядывает и разглядывает этикетки. Пошли к кассе. Рассчитались и только выходить, а охранник растопырил руки и тормозит.

— Мужчина, вы забыли рассчитаться за коньяк, который спрятали в карман вместе с очками. Придётся вам заплатить.

Стыд-то какой! Ирина Васильевна аж побледнела, а Михаил Михалыч наоборот, стал наливаться бурой краской. А как стал говорить, сразу стало понятно, что он знает не только Тютчева и Пушкина. Короче — он ещё был человеком из очень простого народа. Среди шахтеров много таких, кто цитирует классиков, но когда надо, то найдёт нужное и убедительное народное слово.

— Ты что козёл, совсем оборзел?! Чтоб я крысятничал! Да за этот базар я тебя так уработаю, что ты всю жизнь на таблетки будешь горбатиться. — Другие крепкие слова он тоже говорил.

А их уже окружили охранники, тут же и ротозеи курортники, которым интересно, как с коньяком залетели их собратья — сытые бездельники. Поднялся шум, крик, появился директор супермаркета. Вежливо так предлагает шахтёру:

— Гражданин, вы успокойтесь и не шумите. Разберёмся. А пока прошу пройти в досмотровую комнату.

Михаил Михалыч враз успокоился, но говорит по блатному:

— Ну, козлы! Ну, зафрахтованные фраера! Я вам после этого хипиша такое толковище устрою, мало не покажется! А сейчас требую, чтоб меня обшмонали. Но здесь же, и при всех.

— Нет, — говорит охрана, — мы не имеем права обыскивать, это дело милиции. Вы успокойтесь, она сейчас подъедет и всё сделает по закону. Мы её уже вызвали.

И правда, тут же завыла сирена, и на «синеглазке» подкатывает милицейский наряд. Выходят два мордастых мента.

— В чём дело? Что случилось?

И тут из Михаила Михалыча полезло, хотя перед органами опять стал говорить культурно, но — как попёр, мама родная!

— А случилось то, что оскорбили человека. Я с шахты Ильичёвской. У меня стаж работы под землёй более двадцати лет, и меня дважды в шахте заваливало. Нервы натянуты как струна, а меня тут ещё и позорят. А между прочим, я заслуженный шахтёр! Орденоносец! Вы верите, что я могу что-то украсть из магазина?

И уже милиция успокаивает его, как заслуженного шахтёра, а он выдаёт на гора монолог оскорблённого гражданина:

— Да у меня месячная зарплата больше, чем у этих придурков охранников, вместе взятых. Я лишь на мелкие расходы с собой взял семьдесят тысяч, — и давай из карманов вытаскивать тугие пачки денег, — и вы думаете, я позарюсь на дармовой паршивый коньяк! Ну, обыскивайте! Где тут видите ворованный коньяк?

От такого напора и кучи денег, где вперемешку с рублями были и доллары, все оторопели. Милиция берёт под козырёк:

— Ошибочка вышла. Думаем, у администрации хватит ума, чтобы извиниться перед вами. До свиданья!

Торговля застопорилась, народ вокруг стоит кольцом, такой спектакль редко когда увидишь, даже по телевизору.

В этой кутерьме все как-то забыли про Ирину Васильевну, а она стоит бледная как полотно. Только директор стал городить свои извинения, она бряк в обморок. Бабы-продавцы за пузырьки, давай нашатырём её к жизни возвращать.

Но тут уж Михаил Михалыч совсем озверел. Рядом стояла кадка с какой-то пальмой или фикусом, и это ещё счастье охраны, что её недавно полили. Он выдернул её, как редиску с грядки, размахнулся этой необычной булавой, да ка-ак трахнет бдительного охранника по башке. Тот с катушек долой и ноги задрал, а заодно уронил полку с водкой. Грохот, крик, вокруг осколки, водка сочится, комья грязи от пальмы. Опять вызвали органы, те опять нарисовались с сиреной. Разобрались. Милиция говорит:

— Ну вас к чёрту! Сами утрясайте конфликт, а не решите миром — всех повяжем и до утра запихаем в кутузку (в обезьянник).

Директор перетрусил и решил всё уладить миром. Подсчитали убытки. Водка с пальмой потянула на пять тысяч, но директор сделал скидку. Михаил Михалыч швырнул им в харю деньги, стал искать Ирину Васильевну, а её уже давно и след простыл.

Она прибежала в свой номер, закрылась на ключ и до конца срока нигде, кроме процедур, не показывалась. Даже в столовую ходила редко. Это для неё был такой душевный стресс!

Так, благодаря инциденту в магазине, Ирина Васильевна доказала, что у нас есть ещё верные жёны. А вы говорите, что такого не бывает. Тут вы господа-товарищи, ошибаетесь.

ЖАРЕНЫЙ ПЕТУХ

Неизвестно кем и когда, но был заведён такой порядок, — все доярки ежегодно должны проходить медосмотр. Тут Минздрав поступал правильно, — если ты работаешь с продуктами питания, то нужен постоянный контроль, чтобы не заразить людей.

Правильно-то правильно, но каждый год с этим медосмотром беда. Казалось бы, чего проще, — медики их ждут, сами доярки согласны, но всегда что-то мешает. То на утренней дойке их не кем подменить, то об этом медосмотре забудет председатель, а то просто из-за лени, — неохота канителиться.

Но что интересно — за срыв медосмотра отвечал не руководитель колхоза-совхоза, а главврач района, у него голова болела о доярках. В тот год вроде всё прошло нормально, только один колхоз «Большевик» не куёт и ни мелет, хоть ты тресни. Однажды в администрации проводили какое-то совещание, а главный врач больницы района, Леонид Васильевич решил выловить председателя колхоза, Бородкина Сергея Власыча и вздрючить.

И действительно, в перерыве встретились. А надо сказать, что этот Сергей Власыч был порядочная бестия, балагур, чудак и всё у него шуточки-прибауточки. Если он над кем не подшутит, то у него живот заболит. Как всегда, вокруг него мужики толпятся и зубами блестят. Леонид Васильевич на него и навалился с этими доярками и медосмотром, а тот подмигнул своим коллегам и давай анекдотами отшучиваться.

— Да привезу я их тебе, Леонид Васильевич. Не переживай. Ты только послушай, какой номер у меня корова Аврора выкинула. Запила доярка Зацепина, сидит под коровой, а доить сил нет, ну, пьяная в дыминушку. Аврора ей и говорит: «Ты, Маша, хоть за дойки держись, а я буду подпрыгивать, так и подоимся».

Смех! Аж визжат, а Леониду Васильевичу не до смеха, срывает сроки, а его за это медицинское начальство ругает.

— Сергей Власыч, смех-смехом, а чтобы в среду ты людей привёз, у меня отчёт срывается.

— Хорошо, хорошо, товарищ медицина. Сделаю. Только вот вы всё о доярках заботитесь, а кто о коровах подумает? Если бы только знали, что с ними вытворяют! — Мужики опять уши топорщат пенёчком, сейчас он пять что ни будь загнёт. И точно. — Приехал к нам из племенного отдела специалист и читает лекцию о пользе искусственного осеменения. И чисто это, и гигиенично, и практично, и нет яловости у коров. Всё хорошо. И тут доярка Федюнина, вы её все знаете — гром-баба, вот она и задаёт вопрос:

— Товарищ учёный, вот вы всё про науку да искусственное, а как жа ей, корове, натурально жить? Кормят её веточкой, доят в станках «ёлочкой», теперь ещё и осеменять стали пипеточкой, но она жа живая. Корова, это та же баба, только с рогами и копытьями, — а вот интересно, как у неё с ошшущениями?

Опять хохот! Леонид Васильевич про дело, а им всё балаган.

— Не серчай, — похлопал его по плечу Сергей Власыч, — бабы народ крепкий. В войну пахали, и сеяли, рожали в поле и ничего. А тут чуть её за титьку пощупал, она тут же падает в обморок.

И сам Сергей Власыч даже перекривился. Ну, что с него взять? Тут Леониду Васильевичу надоел этот цирк, он и говорит:

— Вот что. Это твои проблемы. Можешь хоть байки травить, хоть вообще не вози, но только одно запомни, — я к тебе в среду направляю санэпидстанцию. Если доярок не допустят до работы из-за просроченного медосмотра, обижайся на себя. О людях думать надо. В каких условиях работают: сырость, грязь, всё время с коровами, а они женщины, многим ещё и рожать. Вот и думай.

— Здоровые они у нас, не переживай. Привезу. Только не в среду, а в пятницу, у меня автобус сломался.

— Ремонтируй. Это твой вопрос.

— Ты же сам знаешь, что бензинм проблемы. Вот подвезут…

— Ищи. На то у тебя специалисты, да и у тебя голова есть.

И на всё у Сергея Власыча есть юморной ответ, а сам посмотрит на мужиков и сам балдеет от своих приколов. И вот тут Леонид Васильевич вспылил. Говорит ему:

— Хорошо! Если тебе на людей наплевать, пусть будет так. Но я тебя предупреждаю, — не дай бог что-то с тобой лично случится, так тебе сразу хана! Вот при всех говорю. А что? У меня тоже проблемы, да ещё больше чем у тебя. Скальпели сломались, нитки гнилые, медсёстры тоже пьяные, как твоя Зацепина. Да и мне некогда будет с тобой возиться. Вот тогда и погляжу, какие у тебя будут «ошшущения», когда без наркоза начну твой ливер потрошить и латать эту требуху. Ты у меня на столе загнёшься!

Тут закончился перерыв, и все разошлись.

И надо же такому случиться, что в эту же ночь доставили Сергея Власыча в больницу с острым приступом аппендицита. И как раз в эту ночь дежурным хирургом был Леонид Васильевич.

Как увидел его Сергей Власыч, так сразу и посерел, потом холодным покрылся, забеспокоился не на шутку. Тут и Леониду Васильевича дошла ситуация: днём собачились, грозился прикончить его на операционном столе. И операция пустяшная, но тут особый случай. Тут их трое: больной, хирург и болезнь, а вот с кем больной объединится, те и победят. Сразу видно, хирурга он боится, вон бедолагу как скрутило, и глаза квадратные, и под глазами синева как у покойника. В общем ситуация не простая.

Мало ли что, смалодушничает Сергей Власыч с перепугу, или сердчишко откажет на нервной почве, и тогда доказывай прокурору, что вчера при всех пошутил. Потому стало тревожно, что даже решил вызвать из дома хирурга Фёдорова, но оказалось, что тот уехал с ночёвкой на рыбалку. Стал успокаивать больного.

— Сергей Власыч, ты расслабься. Брось переживать. Мы тебя сейчас мигом прооперируем. Эта операция плёвая, сейчас с аппендицитом справляется любой студент-старшекурсник. А у меня, слава богу, уже двадцать лет практики. Самое главное сейчас, надо чтоб ты настроился на хорошее и позитивное. Сердце у тебя здоровое, да и мужик ты крепкий, так что не переживай.

А Сергей Власыч боится и не верит ему. Зарежет к чёртовой матери, думает, чтоб другим было неповадно отчётность с медосмотром срывать. Стал он за жизнь цепляться и торговаться:

— Скажи, Леонид Васильевич, а у тебя действительно все скальпели целые? Не врёшь?

— Целые, смотри, полный набор. Пошутил я. Не беспокойся.

— А нитки крепкие? Не гнилые?

— Конечно крепкие. Выдержат. Ты меня извини за глупость. Ты шутил и я шутил. Серёга! Ты же мне друг, не волнуйся, всё будет хорошо. Поверь. Ещё с тобой на рыбалку съездим.

— А наркоз дашь? Не забудешь? А то в меня крысиного или змеиного яда вкатите, и я не проснусь. А у меня свинарник ещё не достроенный и жена молодая. Нельзя мне умирать.

— И наркоз будет. Ну что ты, как ребёнок маленький. Я же за тебя отвечаю, это дело подсудное. И ещё тебя успокою, медсёстры у меня все трезвые. Сам посмотри, не шатаются.

— И последнее. А ножницы, тампоны или плоскогубцы ты у меня в брюхе не забудешь, чтобы их там не зашить? Говорят, что часто их там доктора забывают. Т ы уж постарайся.

Еле-еле успокоили. Прооперировали Сергея Власыча. На следующее утро он уже лежал в реанимации весёлый, улыбался и травил медсёстрам анекдоты про врачей. Все вчерашние ночные страхи были позади. Обошлось.

Утром Леонид Васильевич заглянул к нему, поглядели они друг на друга и засмеялись. Просто так, даже не разговаривают, а им всё понятно, вот и смеются. Сергею Власычу смеяться было больно, но он как то меленько хихикал и кривился одновременно.

Теперь как только в районе медосмотр доярок, из колхоза «Большевик» их везут всегда первыми. А если вдруг сломается автобус, то Сергей Власыч их везёт на своей «Волге» и ещё отбирает весь легковой транспорт у специалистов. Жить-то хочется.

И ещё всем мужикам руководителям он советует, не спорить с врачами. Не надо ждать, когда жареный петух клюнет.

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Председатель колхоза «Маяк», Иван Иванович Ветров заболел, что-то сердце стало беспокоить, и его положили в больницу. На утреннем обходе его увидал главврач и предложил отдельную палату, но Иван Иванович отказался. Он где-то слышал, что в Раю хорошо, но а Аду коллектив лучше, вот потому он коллектив любил. Несмотря, что в общей палате много больных, жили они дружно. К тому же у врачей отношение ко всем было одинаковое. Иван Иванович решил лечиться как все, — без привилегий.

В то время уже отменили арестантскую одежду для больных, все носили свою одежду, у кого что было. Ели как арестанты, — вилок больным не полагалось. Кормили очень даже скромно, поскольку в стране начинался рынок и денег не хватало. Тут ещё со склада кто-то украл мясо, а месячный лимит был исчерпан, то всем объявили недельный пост. Если бы родственники не таскали больным сумки с провизией, то они бы замерли с голоду.

Пока Ивана Ивановича душила болезнь, он только и думал, как бы поскорей выздороветь, а как чуть оклемался — стал проситься домой. Но врач не зря шесть лет учила латынь — лежать по науке сколько положено! Микробу и вирусу без разницы, кого с ног валить, — хоть скотника, хоть председателя колхоза.

Махнул он рукой и согласился. Им видней.

В палате лежало девять человек, со всеми перезнакомился. Люди, как люди, все свои, деревенские, только один Олег Иванович отрёкся от деревни. Как только вышел на пенсию, сразу же уехал к сыну в город, а сейчас перед всеми постоянно хвастался:

— Как же в городе хорошо! И газ, и вода, и тёплый туалет — всё в доме. Какой же был дурак, что раньше не уехал из деревни.

— А зачем же ты, такой счастливый, а в деревню вернулся?

— Как зачем? К родне тянет, да и скучаю по деревне. И потом, надо мяса, сала и картошки припасти. А тут меня скрутило.

— Выходит, если тёплый сортир, так город, а как мясо с салом и картошкой, так в плохую деревню. Ох, и подлец же ты Олежек, сукин ты сын, предал деревню и ещё этим хвастаешь.

Это всё Василий Николаевич его донимал. Василий Николаевич самый уважаемый человек в палате, вроде старосты. Фронтовик, уже на пенсии, мужик самостоятельный и жёсткий.

У окна лежал Илья Семёнович, диспетчер совхоза «Восход». Был он уже в годах, рассудительный и всё ругал милицию. У него отобрали водительские права, и он готовился к пересдаче. Всё штудировал билеты. Его не так беспокоила болезнь, как права.

— Ох, менты и сволочи! До самого дома гнались за мной, а у ворот: «Ваши документы!» Только представьте — дома отобрали права! Никого не задавил, доехал нормально, а права — отдай.

— Дурак ты, Илюха, — говорит Василий Николаевич, — тебе надо было быстро забежать домой и менты бы ничего не сделали. По Конституции у нас жильё неприкосновенно, — отвалите. Всё.

— Так то оно так, но был пьяный в стельку, на ногах не стоял.

Он раскладывал карточки с вопросами на кровати и тумбочке, и всех мучил вопросами: «Могу я повернуть налево, если нет помехи справа?.. А сейчас — чьё преимущество на перекрёстке, если светофор не работает?» Заколебал своими вопросами.

В углу лежал Николай Кузьмич. Ему было тяжело, особенно ночами. Он аж синел от кашля, и всё матерился:

— Хоть бы сдохнуть скорей, чтоб так не мучиться. Будь ты всё проклято… Когда только это всё закончится…

Он два раза по месяцу отлежал в краевой больнице, лекарства ему уже не помогали. Он знал, что долго не проживёт, и всё молчал. Что интересно, у него была жена и дети, но за всё время ни разу его не навестили. Мужики говорили, что в семье у них не всё так просто, а во всём он сам виноват. Чужая семья — потёмки.

Остальные больные были какие-то незаметные, сами по себе.

Через пару дней Иван Иванович вписался в этот нездоровый коллектив и потекли дни борьбы за жизнь: ежедневно шесть уколов в задницу, плюс пригоршня таблеток. Первые дни отдыхал и даже радовался, что вышла передышка от работы. Ушли зааботы решать вопросы с бензином, с кредитами, и как выдать зарплату рабочим. Не надо орать и выколачивать долги с маслозавода и мясокомбината. Они кормят страну, и свои же деньги выбивают.

Но сам же понимал — без него эти вопросы никто не решит, будут ждать его из больницы. Будь проклята такая жизнь.

Иван Иванович в больнице лежал впервые, и ему всё было интересно. Это особое нездоровое государство со своим режимом, законами и правилами. Было не понятно, почему с родными можно говорить только через стеклянную дверь или в отведённый час? Какие секреты оберегают медики? За рубежом это разрешено. Верхнюю одежду и обувь отбирают и прячут, а отдать могут при выписке, или родным вместе с телом… Это коробило.

Курильщикам беда. Из-за этого могут досрочно выписать или не дать оплачиваемый бюллетень за нарушение режима. Больные прячутся в вонючих туалетах и там курят. И тут же сами медики курят за милую душу, даже бабы. Особенно хирурги.

Иван Иванович с этим раньше не сталкивался и возмущался. Но тут ему перепало. Василий Николаевич на него и навалился:

— Да, дури много, но её везде хватает. Взять хотя бы тебя. Ты извини, конечно, но ты такой смирный и справедливый, когда тебя жареный петух в задницу клюнул, вот и возмущаешься. А чем ты их лучше? Точно такой же бюрократ. К тебе в кабинет секретарша хрен кого пустит. По пустяшному вопросу в приёмной народ часами сидит. А ты знаешь, что твои пенсионеры порой без угля и дров маются, а они всю жизнь в колхозе отгорбатили.

— За всем не углядишь…

— Это ты сейчас нам товарищ и брат. И чаи с нами гоняешь, пока мы тут лечимся, а потом при встрече и не поздороваешься.

Добился Иван Иванович, чтобы его выпускали в коридор и разговаривать с родными и своими сотрудниками «в живую», а не кричать через стекло двери. И тут же пожалел. Родственники, это ещё ничего, а с работы попёрли, чтобы его совсем доконать:

— Иван Иванович! Нам за несвоевременное перечисление подоходного налога выставили штраф 350 тысяч рублей, а с вас и главбуха причитается по пять окладов…

— Иван Иванович! Подстанция сгорела, ферма утопает в г… (навозе), второй день коров не доим… Что делать?

— Иван Иванович! Нет горючего, корма не можем подвезти…

От таких посещений температура поднималась, а давление скокало в верх. Подумал, подумал и согласился, — правильно делают, что к больным «с воли» не пускают посетителей, и что запрещают курить и прячут одежду.

Распорядок и уклад жизни в больнице особый. Днём кто спит, кто читает, кто что-то рассказывает, но всё без системы и порядка. То утренний обход, то кого-то дёргают на процедуры, кому-то передачу принесли, кого-то пришли проведать.

Зато вечера были занятные. Когда угомонятся и спрячут свои скальпели хирурги, когда у медсестёр затупятся шприцы, и когда «скорая помощь» развезёт по домам пьяных слесарей, электрика и завхоза, вот тогда и начинается настоящая жизнь для людей, заключённых на время в стенах больницы, а проще — больных.

Сдвигались тумбочки, вытряхивались авоськи, и в трёхлитровой банке заваривали чай. Вся палата услаждалась беседой и блаженствовала. Наступала пора самодеятельной терапии. Чего только тут не услышишь! Тут и политика, и эта проклятая перестройка с её трудностями, и конечно говорили про них, про баб.

Больной человек, животное коллективное. Пока у него температура под сорок, он стонет и кряхтит. Ему кажется, что он умирает, он пуп земли, но почему-то к нему мало внимания, его не жалеют. И как только они могут жрать ватрушки и хлебать чай? А чуть отпустит, глядишь — и он сам уже за столом сидит.

Но главное ни еда, а бесконечная неторопливая беседа, а уж рассказать бывалым людям есть что. Каждый вечер своя тема, а поводом для неё может послужить любой пустяк. Ну вот, например, один из таких вечеров. Разговорился Василий Николаевич, человек заслуженный и уважаемый.

— Я здесь уже лежу третий раз. Когда пришёл первый раз, то одел все ордена и медали. Фронтовик. Думаю, удивлю всех наградами, все медики будут передо мной бегать на цыпочках. Ага, так и разбежались. Раздели, разули и говорят:

— Иди в пятую палату. Там место освободилось, там ложись.

Хорошо. Иду. Нахожу палату. Вхожу. Здороваюсь.

Вижу, все больные сидят молча, нахохлились.

— Где тут свободная койка?

— А вон твоё, земляк, место.

Вижу, а моё место уже кто-то занял. Лежит какой-то мужик, укрылся с головой. Что делать? Подхожу и говорю:

— Товарищ, эй, товарищ! Вас вроде уже выписали, это теперь моё место. Вас просят с вещами на выход.

Молчит. А больные перешёптываются. Думаю, что за чёрт? Открываю одеяло и говорю:

— Товарищ, ты чё молчишь, я с тобой разговариваю.

Только вижу, у моего «товарища» нос заострился, глаза запали, а сам весь белый-белый.

— Братцы, — кричу я — да это же жмурик. Он же мёртвый!

Тут один из больных говорит:

— Все мы тут скоро зажмуримся и вперёд ногами.

Побежал я искать правду к дежурной, кричу:

— Что же вы, сволочи, с фронтовиком делаете? Подкладываете меня к мёртвому? За что я кровь проливал? У меня пять ранений… Сам Рокоссовский мне вручал орден Славы и руку жал… Да я за это главврачу ноги повыдёргиваю! Зови его сюда.

А эта дежурная, белая крыса, — ноль внимания. Даже осерчала, обнаглела до того, что сама стала кричать на меня.

— Чего ты здесь разоряешься? Ну, не успели унести в морг мёртвого мужика. Некому. Сейчас же перестройка. Обычно их в морг таскали слесарь с электриком, а сегодня у них забастовка, поскольку сейчас демократия. Шахтёры сидят на рельсах, требуют зарплату, а наши требуют спирт. Главврач запретил спирт им давать, вот они и бастуют. Да вы сами вынесите жмурика, носилки в коридоре, а морг у нас тут рядом. Может он вам ещё самому пригодится, хоть узнаете, где и вам лежать придётся. А я тем временем, если найду бельё, то простынку вам поменяю.

— Не лягу я на место мёртвого. Эта койка несчастливая. Мужики говорят, что за месяц на ней третий покойник. Не хочу быть четвёртым, — и опять меня понесло, — Я кровь проливал… Рокоссовский мне руку жал… Пять раз в госпитале лежал, а такого даже на фронте в госпитале не было… — И что вы думаете?

— Ой! Поглядите на него! — кричит эта белая крыса, — не ляжет он. Это тебе не фронт, не война, а районная больница. К вашему сведению, у нас на всех койках кто-то когда-то окочуривался. А если так, то выходит, надо больницу закрывать что ли?

В общем разъяснила.

— Ой, врёшь ты, Василий Николаевич. Не может этого быть.

— Может. Спроси у Фроси, нянечки. Она подтвердит.

Хоть в больнице и скучно, но выздоровляющие не падали духом, как могли веселили себя, балагурили. А поводов хватало. Взять хотя бы тракториста с Воронихи, Витю Басаргина. У него тоже горе, но горе какое-то весёлое. Оказывается ему после операции влили донорскую кровь председателя сельского Совета, Пичугиной, которой он не вспахал огород. От её крови у него стали пропадать шикарные усы, зато стали расти груди. Он переполошился, но доктор успокоил — это самовнушение. Но каждое утро все балдели и замеряли, на сколько увеличились его груди.

Ещё в палату перевели из реанимации ветврача из Шубенки, Морозова Олега Палыча. У него после операции плохо отходили газы, и врачи радовались, когда у него всё-таки начал срабатывать метеоризм (значит правильно лечат). Но это было плохо для соседей по палате. Грамотный человек Олег Палыч, чтобы не портить в палате атмосферу, решил использовал науку. Изредка он кричал: «Спичку!» Тогда вся палата оживала, так как ждали потеху. Кто-то чиркал спичкой, подносил к заднице и пламя от газов метеоризма факелом ухало на метр. Зрелище было диковатое, смотреть приходили из других палат, все хохотали от души, зато атмосфера в палате не портилась. Вот что значит учёный человек, плюс наука. Были и другие нехитрые развлечения.

Хвалили докторов, какие они заботливые, чуткие. На другой день их ругали на чём свет стоит. То после операции в брюхе забудут скальпель, вату или перчатки. Ещё хуже, когда вместо аппендицита отрежут почку. Или разденут бабу, которая помоложе, разглядывают и балдеют — это у них называется консилиум…

Время идёт, уже надоело лежать, скорей бы домой. И тут вдруг пришла беда в виде горластой медсестры Ирины Зыковой. Оказывается, у неё на Ивана Ивановича давно имелся зуб. Он её всего раз видел, и уже давно забыл. Мало ли людей проходило через его кабинет, всех не упомнишь, но она не забыла. Как-то по весне попросила его продать поросёнка, а он отказал. Говорит:

— Мы их продаём только колхозникам. Если останутся, то будем продавать на сторону, а сейчас, извините, не могу.

— А кто ваших колхозников лечит? Если вы, дай Бог, захвораете, а я вам скажу, что мы лечим только своих медиков, а если останутся лекарства, тогда будем и вас лечить. Понравится вам?

И вот видит он эту медсестру Ирину в процедурном кабинете (оказывается она вышла из отпуска). Догадывается, что сейчас тот поросенок ему отрыгнётся. Один раз замешкался, не успел на укол. Слышит в коридоре рёв. Врывается в палату эта медсестра и со злостью орёт во весь голос: «Ветров! За тобой что, надо персонально ходить? Тут нет секретарей на побегушках! Ты свои начальничьи замашки кончай! Хватит издеваться над народом!»

Растерялся Иван Иванович, потом тоже озлился:

— А чё, собственно, вы тут орёте? Почему хамите? Да у вас с десяток больных ждут укола, а вы ко мне привязались.

— Не учи! Я знаю, что мне делать. Ты у себя в кабинете командуй. Увидел он в коридоре людей, а у себя в приёмной не видишь? Часами сидят. Деятель, какой. Тут тебе не подчинённые…

Да как сцепились. Орут друг на друга. Дай ножи — пойдут врукопашную. Иван Иванович чувствует, что надо бы остановиться, ведь смешно со стороны смотреть, — кто кого перекричит. Да куда там. Так с криком и вошли в процедурный кабинет.

Спускает Иван Иванович штанишки, сам трясётся от обиды:

— Сколько до вас медсестёр работало, и со всеми у нас мирно без крика, а как вы появились, всё отделение на нервах.

— А я перед тобой выплясывать не собираюсь. Это ты у меня сейчас попляшешь, — и ни с того, ни с сего говорит: — и поросёнка вашего мне не надо. Перебьёмся. Подавись своим поросёнком.

Сама выбирает самую толстую и тупую иглу, набирает лошадиную дозу мышьяка с цианистым калием (так ему казалось). У Ивана Ивановича и без того обе ягодицы от уколов все в мозолях, но тут уж медсестра Ирина расстаралась. С таким удовольствием и наслаждением, до самой селезёнки достала. А ещё, сволочь, клятву Гиппократа давала. Да как саданула-то! Так самураи делали себе харакири, с каким-то вывертом… И плевала она на Гиппократа. У Ивана Ивановича аж глаза на лоб полезли.

Ему так жутко и страшно было только раз в жизни, когда в райкоме партии у него хотели отобрать партийный билет. А ешё, когда его по молодоти муж застукал у любовницы.

Вечером в палате он стал жаловаться на эту медсестру, а Василий Николаевич на это его просветил по части медицины:

— Ой, глядите, испугался укола! Крепись, ты же мужик.

— Но она это мне сделала в отместку, из-за поросёнка. Надо же какая злопамятная, почти год прошёл, а она вспомнила.

— Так тебе и надо. Не жалей поросят медикам, потом наплачешься. Врачи ещё живут, а сёстры и нянечки, это же голыдьба.

***

Вот так. Благодаря больнице и этой злой медсестре он сделал нужные выводы. Как только пришёл на работу, то первым делом вызвал секретаршу и строго-настрого ей наказал:

— В приёмной людей долго не держать, уточняй вопрос и отправляй к замам. Ко мне только по серьёзным вопросам. А вот если кто из больницы придёт, тех пропускать без очереди.

Потом вызвал к себе зав. свинофермой и наказал:

— Григорий Михайлович, слушай и запоминай. Берём шефство над больницей, и снабжаем поросятами наравне с колхозниками. И выбирай им кабанчиков кастрированных, а то если попадёшь к ним, так тебя самого одним махом… того, ну ты понял. Надо заботиться о своём здоровье. О больнице всегда надо думать, так как после перестройки там надо ещё суметь выжить.

ЭРОТИКА, КАК СРЕДСТВО ОТ ЗАПОЯ

Гляжу, крестятся и водку пьют,

— ну, значит, русские!

Николай Лесков

Тогда в Покровке телевизоров не было, поэтому как могли досуг устраивали сами себе. Летом на речке развлекались так, — кто быстрее проплывёт, кто дальше нырнёт. Даже был особый ритуал: как у греков на Олимпийских играх снимали с себя всё и голыми по команде — бултых в воду. Некоторые доныривали до старой вербы. Для ребятни это была забава, а если на спор соревновались взрослые парни, то стимулом были самогон или водка.

В связи с этим стоит рассказать одну занятную историю.

Тогда как раз в Берёзовском отделении строили коровник, и для совхоза поступил вагон с лесом, вот за ним в город на товарную станцию и отправили весь автотранспорт. С нами поехал прораб Прохор Степанович Барабаш, у него были документы на этот пиломатериал. А перед рейсом нам директор строго наказал:

— И не вздумайте пропить хоть одну доску — голову оторву. Надо срочно стройку заканчивать, каждая плаха на вес золота.

А прораб Барабаш был выпить не дурак, вот он и говорит:

— Мужики, доски продавать мы не будем, сами же видите, как директор бесится. Только я знаю, как сделать, чтобы и овцы были целыми, а все волки пьяными.

И действительно гульнули так, что до сих пор икается. Нас шоферов было двенадцать человек, как и апостолов, только вместо Христа у нас был прораб-пьяница, а потому и приключилась чертовщина. Плахи из вагона сразу грузили в кузова, но Барабаш был в этом деле мужик смекалистый, поэтому составил наряд так: будто вагон стоял неудобно, и поначалу доски пришлось выгружать на площадку товарной станции, а уж потом перегружать в машины. От липовой погрузки получился хороший навар.

А тогда было правило: на непредвиденные расходы давали подотчётные деньги. Вот их прораб Барабаш и оприходовал. Составил акт, ведомость, где мы все расписались. Всё по закону.

Зато пришлось попотеть, но мы зали за что, — двойная оплата, не фунт изюма. Закупили водки, закуски и попылили домой. На полдороги у реки Песчанки свернули в кустарник подальше от трассы, машины поставили рядком, а сами на бережок и загудели. Но вы не думайте, что мы были без царя в голове: решили отдохнуть на всю катушку, а по утрянке выехать пораньше и к началу рабочего дня уже будем на стройке в Берёзовке.

Как говорится, при правильном подходе и похороны можно превратить в праздник, а тут столько водки и закуски! Вот тебе и экстренный праздник души. Пили, как в детстве купались голышом и загорали. Пора бы угомониться и на боковую, тем более, водка почти кончилась. И тут Барабаш вдруг нам говорит:

— Мужики, у нас пойла осталось по глотку на брата. Давайте сыграем в рулетку — кто дальше нырнёт, тому полный стакан.

Согласились. Почему бы не вспомнить детство. Встали рядком на бережку и по команде бултыхнулись в воду. Через время стали выныривать, дольше всех продержался Костя Дьяченко, а вот Митяя Косухина всё нет и нет. А надо вам сказать, что он до халявной водки был жадный, хотел заполучить полный стакан, да не рассчитал силы и чуть не утоп. Пригляделись, а его уже как дохлого течением несёт. Захлебнулся, сволочь!

Мы скорее его на берег, Барабаш кладёт Митяя животом себе на колено, поднажал, а из того струя воды. Потом, подлец, закашлялся, стал отплёвываться и материться. Это значит, — оклемался. У всех отлегло. По такому случаю Прохор Степанович подобрел — за спинкой сиденья были припрятал две резервные бутылки, и есть повод выпить за воскрешение непутёвого Митяя.

Пошёл он к машине за водкой, вдруг слышим, орёт дурнинушкой! Мы все к нему, а там вместо водки… хрен да маленько. Водка, это мелочь, самое главное, что украли обувь и одежду, а там паспорта, путёвки и водительские права! Кинулись искать. Всё на километр обшарили — никого и ничего. Даже следов нет.

Что делать? К вечеру у солнышка сила уже не та, стало холодать. Тут ещё комары как собаки стали кусать, уже вечереет, а мы голые, босые. И пьяные! Пока канителились да у костра митинговали, уже стемнело, и мы решили ехать домой. Представляете? Идёт колонна с лесом, а в ней все шофера голышом! Вот уже почти приехали, только подняться на перевал Воронье скдло, а там до дома рукой подать. Поднимаемся — а там как из… этой на лыжах, — милицейский УАЗик, и нас поджидает сам начальник ГАИ, майор Федяев. Тормозит колонну. Представляете?

На наше счастье, с нами был дядя Вася Иволгин, фронтовик, коммунист и районный депутат. Но ни это главное, а главное то, что только у него одного за спинкой сиденья оказалась грязная телогрейка, которую он одевал, когда приходилось лезть под машину что-то ремонтировать. Вот он-то, насколько можно было пристойно, и выступил нашим парламентёром между пьяным народом и трезвой властью. Господи, бывает же такое!

А он был молодцом, как и положено коммунисту, который не робеет перед опасностью, и может грудью лечь на вражескую амбразуру. Смело шагнул навстречу майору. Правда, он из кабины вылез в своей телогрейке, и чтобы мелкие части тела не было видно, присогнулся и шпарит босиком по колючей щебёнке. Стал объяснять, что с нами случилась беда, что нас обокрали. А товарищ майор ржёт и говорит, что на земном шаре такого ещё не было, и это неудачная шутка. Не верит, что всех шоферов разом обчистили, даже трусы спёрли. Посмеялся он, а потому требует:

— Прошу всех выйти из автомашин и построиться, чтобы я убедился, что вы пострадавшие, и не вешаете мне лапшу на уши. И ещё жаль, что у меня нет фотоаппарата, да и темновато, а то бы такие снимки вам на память получились. Ну, издевается, сволочь.

Что делать? Это же позор и унижение для мужика. Только в страшном сне может привидеться такое, но спорить не стали — не тот случай. Построились рядком, а из гардероба у всех из одежды — в чём мама родила. Да к тому же всех штормит. И как назло в ту ночь была полная луна и хорошо освещала эту эротическую композицию. Вы на минутку представьте эту жуткую картину!

Майор брезгливо поморщился, прошёлся вдоль строя голых водителей-алкоголиков и говорит:

— Дядя Вася, ну, этим оглоедам ещё простительно, но ты же до Берлина дошёл, коммунист, районный депутат. Как тебя-то угораздило? У тебя уже внуки взрослые, а ты стоишь босиком без штанов и без документов. Поясни мне тупому менту, — как твой облик увязать с моральным обликом строителя коммунизма?

И что ты ему скажешь? Понятное дело, прочитал он нам нудную лекцию о вреде алкоголя. А поскольку он был человек умный, то кроме умных слов сделал ещё и умный поступок — лично отконвоировал колонну до самой стройки коровника в Берёзовке. Чтобы уж совсем нас доконать, заставил ещё разгружать машины. И не поспоришь, ждать утра, а потом голыми разгружать доски позор ещё больше. Вот скажите, вы хоть раз видели голых грузчиков? Зрелище было не для слабонервных. Мужики ругались, матерились, но разгружали, а что нам оставалось?

Пьяный сторож дед Ерохин проснулся от шума, но когда понял, что это не грабёж, а голые люди ночью сгружают доски (!), то у него крыша поехала, и он стал креститься. Потом в сторожке схоронился и до утра бормотал: «Чур меня… чур меня…»

Кое-как разгрузились. Всех аж шатает, оно и понятно — после такого праздника души у Песчанки, и вдруг такая нагрузка. А что делать дальше, как он с нами поступит? А дальше был сюрприз — майор нас опять построил рядком и огорошил:

— А теперь уважаемые отцы семейств, и позор человечества, приведите себя в порядок. Ваш гардероб… у меня в УАЗике.

Вот же змей! Случилось так, что его черти принесли в магазин на выезде из города как раз в то время, когда мы затаривались водкой. И вот таким способом он решил нас проучить. Ладно. Оделись мы, обулись, шарим по карманам, а водительских прав ни у кого нет. Ясно, они у майора. А он всё куражится и строжится над нами. Потом вдруг предложил что-то несуразное:

— Сейчас, пьяные хари, слушайте меня внимательно. Я могу вас лишить права управления автотранспортом на год, а кое-кого даже больше. Но могу вернуть права завтра же вечером, причём, без всяких последствий. Только одно условие — вы все должны закодироваться от пьянки. Даже ты, уважаемый прораб Прохор Степанович, так как втравили водителей в эту позорную историю с эротикой. Я лично видел, как ты сам оплачивал водку.

Что нам делать? Но дядя Вася Иволгин, хотя и был всего лишь шофёром, но сообразил, что к чему. Он, как районный депутат, сообразил о своей депутатской неприкосновенности, потому потребовал у майора Федяева, чтобы он этот эротический рейс засекретил. Даже всё политически и грамотно обосновал. Говорит: «Это может скомпрометировать в районе советскую власть!» Федяев дал слово офицера хранить тайну, но при одном условии, — мы все должны дать слово, что закодируемся.

Мы думаем, он шутит, день отоспались, а на другой день в гараже нам никому путёвки не дают. Нашу гопкомпанию сажают в автобус и в город кодироваться. Но до этого было ещё далеко, так как с нами поехал следователь прокуратуры товарищ Скворцов. Всю дорогу мы гадали — ведь зачем-то он с нами увязался? И только в городе поняли, что поехал он с нами неспроста, так как он вдруг стал командовать водителю, куда тому рулить.

Привозит он нас к какому-то серому и неприглядному зданию с обшарпанной вывеской. Высаживает и ведёт, только не к парадному подъезду, а к двери в подвал. Куда и зачем он нас привёз, мы поняли, когда уже спустились. Причём, он вначале сам спустился в подвал, а через время зовёт нас. Мы спустились и ахнули. Там в два ряда стоят топчаны, а на них лежат жмурики, укрытые простынями, только голые ноги торчат, а на них номерки болтаются. Это морг! Видим работника морга в замызганном халате и белой шапочке. Уточняет он у следователя Скворцова:

— И кто будут эти товарищи по профессии?

— Они все работают шоферами. Баранку крутят и водку жрут.

— Тогда им будет полезно посмотреть, к нам ихнего брата каждый день десятками привозят, и у всех алкогольное опьянение. Разрежешь ему брюхо, а там иногда этого пойла набирается полный литровый ковш. Ужас, что творится.

— Доктор, — уточняет следователь товарищ Скворцов, — они бы могли поприсутствовать при вскрытии хоть одного алкаша? Желательно свеженького, а то это зрелище не все выдержат.

— Да ради бога. Я сейчас жду студентов с мединститута, и как раз парочку хорошеньких трупиков припас. Одевайте халаты.

Пока доктор со следователем так разговаривали, у нас мурашки по коже забегали и волос дыбом. Митяй Косухин позеленел и глаза под лоб закатил. Зато Костя Дьяченко наоборот, помучнел лицом и жалобно просит вывести на улицу — ему дурно. Да и другим воздуху не хватает. Но опять выручил дядя Вася Иволгин, оно и понятно — фронтовик, сам трупами фашистов делал. К тому же депутат райсовета. Вот он и решил дело. Говорит:

— Послушайте, господа хорошие. А вам не кажется, что вы с этим подвалом и жмуриками перестарались? Мы что, похожи на малых детей, чтобы вы нас пугали и так жути нагоняли. Пошли братва, а ты, господин Скворцов, оставайся тут со жмуриками, может тебе доктор самому вскрытие сделает. И домой добирайся сам, как хочешь. Понял? А теперь валим, ребята.

Горохом сыпанули из этого подвала, и скорей кодироваться.

Это сейчас десятки эффективных методик лечения от алкоголизма, а тогда кодировка была делом новым, а методы лечения какие-то диковатые. Заводят нас в эту хитрую контору, а там нашего брата выпивох, битком. Посмотрел я на это сборище и ахнул. Все испитые, неряшливые, в придачу ото всех прёт сивухой и табачищем. Неужели и мы такие же уроды? Стали отдельным табунком и балагурим, а нас по одному дёргают к докторам.

Подходит моя очередь, захожу. Мне доктор попался молодой, весёлый. Разговорились. Он даже показывает на дверь туалета, советует облегчиться, а я смеюсь и балдею: «Я же деревенский, выдюжу!» Тогда он мне в каждое ухо по игле вставил, ещё к ногам их присобачил, а я хоть и деревенский пенёк, а балагурю. Всё же исторический момент, пьяную жизнь меняю на трезвую!

— Теперь ты мне ещё одну иглу в нос проткни, и я буду как индеец, — и заверещал как Чингачгук: «У-лю-лю!»

Он тоже смеётся.

— Сейчас тебе будет «У-лю-лю!», — а сам подключил к иглам зажимы электродов, а их к какой-то хитрой машинке, как динамо у машины, что даёт электроподзарядку. Включился экран, как в кино. Вижу стакан, в него из бутылки водка булькает, а гнусный голос за кадром: «Пей, пей — мало не покажется…». Как он крутанул ручку, а меня ка-ак ахнуло! Святые угодники! Язык вместе с зубами и слюнями изо рта выскочил, глаза из орбит лезут.

— Ну, как? — спрашивает, — ничего «У-лю-лю?»

А что тут скажешь? Надо бы на попятную, а я подумал, что лечение уже закончено, поэтому вытер слюни, слёзы и говорю:

— Ничего. Терпимо. У нас, шоферов, по пьяни перегрузки бывают покруче. Премного благодарен вам за эту медицинскую услугу. — А сам думаю, хорошо что так легко отделался, я то ожидал, что эта процедура будет долгой. Только я зря радовался.

Он пожал плечами, а сам бормочет: «Ещё и шутит. Что ж, надо добавить». Потыкал пальцем кнопки: на экране опять бутылка, стакан и булькает водка, и тот же противный, ржавый голос: «Пей, пей — взвоешь от боли…». Он снова крутанул рукоятку, и от разряда даже сам подпрыгнул. А меня так шандарахнуло, что искры из глаз, сопли пузырём и даже телом сомлел.

— Всё! — кричу, — хватит! Кончай свою хирургию! Из ума выстёгивает. Это уже получается не лечение, а какой-то Бухенвальд и гестапо с эсесовцами.

А он, змей подколодный, ещё и умничает:

— Нет, если вы ещё не осознали или не уверены в себе, что вылечились, то давайте ещё раз закрепим электрошоком этот рефлекс отвращения к водке. Могу ещё пару раз крутануть, только резиновую перчатку одену, а то уже рука не дюжит.

— Осознал, — ору что есть мочи, — уверен, что на неё проклятую и смотреть не буду! Убирай свои иголки.

А как тут не осознаешь, когда чую, что погорячился насчёт туалета, у меня в штанах сырость и пареной репой несёт…

Вот и всё кодирование. И с другими ребятами было тоже не лучше. Вот с тех пор у нас в гараже перестали пить… целый месяц. Ненаглядные жёны радовались. Мне супруга даже галстук купила, а к концу года обещала кожаный пиджак. Жена Митяя Косухина, который чуть не утонул, даже ходила в церковь и поставила свечку во здравие. Только один Барабаш Прохор Степанович стал водку употреблять уже через неделю. Говорит, что у него работа нервная, потому снабженцу без неё никак нельзя.

А вот сторож, дед Ерохин, на старости лет сам бросил пить, без всякого кодирования, говорят, на нервной почве. Он всем доказывал, что ночью в полнолунье голые мертвецы привозят доски на гробы для пьяных сторожей, только ему никто не верит.

НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ, ДА…

В предгорьях Алтая находился совхоз «Катунский». Вообще это хозяйство крепкое, но плохо было одно — не было хорошей дороги до райцентра. Однажды произошёл несчастный случай, у жены чабана Пархоменко начались преждевременные роды. Пока там нашли надёжный исправный трактор и добрались до райцентра, несчастная женщина умерла, так и не родив ребёнка. Был страшный скандал, виновных наказали, но это слабое утешение, потому что погибли два человека, и это в наше-то время!

На высоком уровне было решено о строительстве в «Катунском» совхозной больницы. Её построили, снабдили необходимым оборудованием, и укомплектовали штат медицинских работников. Главным врачом больницы назначили Колесникова Пётра Михайловича, он был хорошим организатором и отличным хирургом. В этой совхозной больнице он проработал до пенсии.

В разгар перестройки и реформ, совершенно случайно приехали в наш район любопытные и пронырливые туристы из Швеции. А их интерес к Алтаю вполне понятен, так как при Советах наш регион для туризма был закрыт. От всего увиденного шведы просто обалдели. Забрались они в самую глушь, и там случилась беда — скрутило одного мужика. Дотащили шведы его до ближайшей совхозной больницы, которая как раз была в Катунском.

Добрались, это хорошо, только плохо, что вновь назначенный хирург уехал на краевое совещание. А уже ночь, дождь, дороги развезло, а нужна срочная операция. Что делать? Дежурную сестру послали за пенсионером, бывшим хирургом Колесниковым. Он вначале отказывался, но, повинуясь профессиональному долгу, всё же пришёл. Заходит Пётр Михайлович в операционную, по традиции для храбрости принял на грудь мензурку спиртика и за скальпель. У шведов глаза на лоб полезли!

А за время перестройки больница оказалась в запустении, вся обшарпанная, ни мебели, ни постели. Её не закрыли только потому, что хорошо помогал овцесовхоз. Бесплатно отапливал, оплачивал расходы за электричество, воду и выделял транспорт, чтобы довезти больного до райбольницы. Что нет пастельного белья и плохо с питанием, это ещё полбеды, главная беда — не хватало медикаментов. Но и к этому все привыкли и перешли на самообслуживание. Из-за отсутствия спирта для уколов, больные несли с собой в больницу самогон первак. На уколы все ходили со своим пузырьком, флаконом или чекушкой-«мерзавчиком».

Некоторые больные ходили ночевать домой.

На всю больницу было только четыре градусника, по одному у хирурга и терапевта, а два — у дежурной сестры. Причём, по непонятным законам физики, ртуть в градусниках расширялась очень странно. Один всегда показывал только 35 градусов, другой — 39. Когда больные просили у медсестры градусник, чтобы измерить температуру, она всегда спрашивала: «А вам какой?»

Всего этого гости из Швеции не знали, их из операционной выпроводили и усадили в палате на голых сетках кроватей, ждут они конца операции. А она оказалось сложной, у больного аппендицит лопнул, но дедуля хирург всё сделал как надо.

Чуть больной оклемался, его в город, на самолёт и в Москву, а там и до Швеции рукой подать. Первым делом прооперированного обследовали в госпитале, и там диагноз — операция проведена на высшем уровне! Об этом написали в газетах и объявили сбор средств, чтобы помочь сельской больнице в России. Денег хватило, чтобы купить не только всё необходимое и сделать ремонт, но даже купить «Скорую помощь». Вот повело, медикам.

***

Понятное дело, вся наша районная больница завидовала и врачи жалели, что не у нас стал загинаться швед, и не у нас его оперировали. И только мы об этом погоревали, как вдруг и нам повезло. Но как! Толчком к развитию районного здравоохранения послужил несчастный случай. Но какой случай!

К слову сказать — в райбольнице давно мечтали провести капитальный ремонт, а ещё построить здание «скорой помощи» со своим гаражом. Но администрация всегда говорили: «В бюджете денег нет!» Считали, что это медицинские фантазии. Если бы глава района малость помог, давно бы построили. И тут произошёл удивительный случай, о котором и собираемся рассказать.

В тот знаменательный день, наш главврач, Анатолий Кузьмич Огородников с утра провёл две операции. У коммерсанта Огнёва поколдовал в желудке и по привычке, когда оперировал, то всегда ругал больных. А тем до лампочки, они в отключке, под наркозом. А главврач бурдит: «Жрать надо меньше водки с икрой. Обрадовались, что дали вам свободу!». Второй оперировал Лютову, ядовитую бабёнку из налоговой инспекции. У неё — язва. Оперирует её Анатолий Кузьмич и выговаривает: «Сама язва, людей жуешь, вот и нажила болячку. Добрее надо быть, голубушка! Добрее!» Потом спрашивает операционную сестру:

— Кто там у нас следующий?

А та ему с какой-то радостью ему тихо шепчет на ухо:

— Анатолий Кузьмич! «Скорая» привезла главу района!

— Да ты что!? Вот это радость, так радость! Что у него?

— Подозрение на прободную язву или аппендицит. Но всё будет известно после осмотра. Сейчас принесут анализы.

— Вот что, Галя, — как от мороза потёр руки главврач, — звони моей секретарше, пусть она мухой несёт сюда красную папку, что у меня лежит в шкафу. Быстро! Чую здесь пахнет не аппендицитом, а ремонтом и строительством здания «скорой помощи».

А сам пригласил анестезиолога и ассистента-хирурга и пошептался с ними. Ждут. Вот и каталка, а на ней он, родной. Глаза квадратные, но не от боли, а от страха. Ведь постоянно ущемлял больнице каждую копейку, те даже один раз объявляли забастовку, а тут и самого скрючило. Чует, отрыгнутся ему эти копейки. А медики внимательно разглядывают анализы, угрюмо переговариваются. Лица суровые, как у душегубов, говорят непонятно, в вперемешку с латынью, но что-то жуткое.

— Можно и попробовать… возможно что и получится…

— Вообще-то рискованно… не могу понять, почему у него кровь сразу же не взяли на экспресс-анализ? Чего тянули?

— Как её возьмёшь? «Скорой помощи» у нас нет, поэтому то лаборантку ищем, то она бегает пробирки собирает…

Сам глава районасоображает, что дело его плохо, потому стал беспокойно метаться, пробует вклиниться в «консилиум», а его вообще не слушают, вроде он уже кандидат в покойники, бывший глава. Тогда он заискивающе лепечет:

— Чем вам, ребята, помочь? Может, у вас какие проблемы?

Один из медиков и говорит:

— Слышите? Кажется, бредит. Это у него уже агония.

— Что он там лепечет? Про какую-то помощь говорит.

Тут Анатолий Кузьмич обращается к главе.

— Больной! Вы меня слышите? Если слышите, то знайте — вы уже «помогли», а теперь лежите. От вашей заботы лучшие врачи разбежались. Даже «скорой помощи» в больнице нет.

И опять совещаются:

— Коллеги, а зачем вообще рисковать? «Смерть до прибытия», это одно, а летальный исход на операционном столе — это уже статья. Разве ты на суде докажешь, что у нас нет «скорой помощи», поэтому подготовка к операции иногда задерживается до получаса… Попробовать, конечно, можно… глядишь и выживет… а если нет, то и суда нет…»

— Вы приходите в администрацию, — чуть не плачет глава, — как только поправлюсь, то из последних денег наскребу… будет у вас ремонт и своя «скорая помощь» с гаражом. Клянусь!

И тут, как рояль в кустах, Анатолий Кузьмич достаёт из красной папки ходатайство больницы, и даже проект Решения администрации о выделении средств на ремонт больницы и строительство «скорой помощи». Суёт главе авторучку.

— Вот здесь поставьте резолюцию… сами же чувствуете, как она нам необходима… чего тянуть… мало ли чего может случиться. — И видит, что от последних слов тот аж позеленел. Тогда главврач сжалился. — Вы успокойтесь, я это в смысле, что вы передумаете… как всегда… уже семь лет обещаете.

— Ни за что не передумаю! Давайте ручку, подпишу! Где Решение? Только скорее что-то делайте… жжёт всё внутри.

Анестезиолог мигом вкатил ему в вену наркоз, Анатолий Кузьмич располосовал брюхо, покопался в ливере, раз-раз и шмякнул что-то лишнее в таз. Помыли брюхо, почистили, зашили и укатили в спец. палату. Всё же глава района. Благодетель.

С обеда Анатолий Кузьмич мигом обтяпал дело по «скорой помощи». В администрации тряс бумагами, пришлось кричать, но выколотил деньги. Потом срядился со строителями, те требуют: «Давай, начальник, на фундамент песок, щебень и цемент!» Он на своей «Ниве» на дробильную фабрику, которая была недалеко от Катуни. А его там как обухом по башке шарахнули. Он же думал, если деньги под смету дали, значит всё. А расценки в смете росли в арифметической прогрессии, а цены — в геометрической. А если проще — цены подпрыгнули в десять раз!

Директор фабрики, Осинцев, доходчиво разъяснил, сколько сейчас стоит один кубометр гравия, и главврачу стало плохо. Что толку с такого Решения администрации, если денег хватит только на один фундамент и стены. Что делать?

— Кому-кому, а больнице я бы мог и подешевле, — говорит Осинцев, — да уж больно у меня бухгалтер лютый. Ты же знаешь Марию Фёдоровну, за копейку удавится.

И так Анатолию Кузьмичу стало дурно, что от стресса у него заурчало и заиграло в животе. А на фабрике на отшибе стоял аккуратненький храм уединённого размышления, а проще — туалет. Пошёл туда. Рассупонился и культурно совершает обряд.

И вот что интересно — великие открытия, порой делаются случайно. Ньютон открыл закон всемирного тяготения, когда ему на голову упало яблоко, Менделеев периодическую систему открыл во сне. А у Анатолия Кузьмича идея родилась, извините за прозу, — в туалете! А надоумила его со стройкой, как раз эта скупая бухгалтерша, Мария Фёдоровна. Вот как было дело.

Вдруг в щёлку он видит, из корпуса фабрики рысью спешит бухгалтер, и прямиком к двухдверному теремку и юркнула под букву «Ж». И что-то у неё с желудком не в порядке, это уж Анатолий Кузьмич, как доктор определил. Видимо, нарушена перистальтика кишок, или беспокоят наросты полипов. А может быть и язва. Она аж подстанывает, понятно, думает одна, кому ещё тут быть? Совсем расслабилась и говорит сама с собой:

— Господи! Да что же это, в самом деле?!

— А я откуда знаю? — Громко говорит Анатолий Кузьмич, а сам, хоть убей, — забыл, что он не у себя в кабинете, потому и сказал так. Скорее, сработал профессиональный рефлекс — ведь в начале проводятся анализы, а уж потом ставится диагноз.

Понятное дело, Мария Фёдоровна с перепугу, как хватит к себе в контору. Что ты! Она толком так и не поняла, кто это там говорил. Туалет на отшибе, в степи. Никого не должно быть.

А вот Анатолия Кузьмича, как током прошибло — есть выход из финансового тупика! Сам с собой говорит, как батюшка в церкви: «Господи! Прости меня и вразуми людей помочь, вестимо, не для себя стараюсь. Хоть это и грешно, но пусть их недуги обернутся для них же самих благом! Господи, помоги!»

Тут всё и завертелось. А всего-то и надо было, чтобы глава района утвердил план медицинского осмотра всех руководителей и главных бухгалтеров района. Отвечал за это военкомат, и шло всё это по плану Гражданской обороны, а это вам уже не хухры-мухры. В поликлинике выходные дни объявили рабочими, все врачи вели медосмотр ответственных работников района.

И, конечно же, на осмотр попали Осинцев и его жадный бухгалтер с дробильной фабрики, и конечно у скупого бухгалтера нашли беду с желудком и кишечником. Ей говорят:

— Мария Фёдоровна, вам без операции не обойтись, — придётся ехать в краевую больницу. Вообще операция пустяковая, но у нас дефицит лекарства, поэтому вам надёжнее будет сделать операцию в городской больнице. Как вы на это смотрите?

— А нельзя обойтись без города, там же одними платными анализами замучают, — говорит жадная Мария Фёдоровна.

— Вообще-то можно помочь, но нам придётся для вас доставать эти лекарств. Будем решать, но тогда и вы нам должны пойти на встречу. На строительство «скорой помощи» нужно кубов сорок гравия. Конечно, не бесплатно, но по божеской цене.

— Это решить можно, вы не лично для себя просите, а для дела. Решите с директором, а я банковскую платёжку пропущу.

Поскольку на «скорую помощь» и ремонт больницы требовались не только дешёвый гравий, но ещё: половая рейка, цемент, кирпич, стекло, шифер, краска и прочий стройматериал, то и болезни у руководителей требовались самые разные.

А что, когда и у кого заболит, этим дирижировал Анатолий Кузмич лично с зубным врачом, терапевтом и врачом УЗИ, Щегловым. Все накопившиеся болезни всплыли, тут же назначалось их лечение. Всё проходило в строгой тайне. Сценарий был одинаков, только в разных вариантах. Для начальника СМУ «Межколхозстроя» Усова хватило такого разговора:

— Сергей Андреевич, должен вас огорчить, — говорит Щеглов, — УЗИ показывает своим ультразвуком, что у вас в почках камни уже больше горошины, и они растут. Требуется операция.

— А без операции не обойдёмся? Это надо ехать в краевую урологию. Я там никого не знаю… ещё зарежут к чёртовой матери… Слышал, что эти камни как-то дробят ультразвуком.

— Вообще-то можно и нашим ультразвуком, но это очень дорого. Только вот если и вы пойдёте навстречу больнице…

— Что надо? Вы не стесняйтесь.

Тут Анатолий Кузьмич вообще принаглел и ляпнул:

— Десять тонн цемента,… бесплатно. На ремонт больницы, но главное — на строительство «скорой помощи.

— Да ради Бога! Это же для общего дела. Только помогите.

И пошло поехало. Кому без боли вылечили или вставили зубы, провели сеансы иглоукалывания и прочие мелкие и сложные операции. И всё на уровне и бесплатно. В общем, подлечили руководящий состав с обоюдным интересом сторон.

Зато к осени новое здание «скорой помощи» с гаражом вступило в строй, ещё отремонтировали всю больницу, не хуже чем в овцесовхозе «Катунский». Все довольны, а Мария Фёдоровна так и не догадывается, что всё началось с неё и туалета дробильной фабрики. Но это не главное, главное, что людям добро сделали.

МЕСТЬ НЕВРОПАТОЛОГА

Славка Комаров работал в колхозе шофёром и угодил в аварию. Как уж там всё случилось, но трахнуло его башкой и что-то повредило. Стал через каждые два года лечиться в краевой больнице. Нашпигуют его уколами, подшаманят и жить можно. И так было несколько раз подряд, а потом вдруг случай.

Приезжает он как-то по весне в край, его встречают уже как своего постоянного пациента. Определили в палату. Познакомился с таким же мужиком Костей. Задружили с первых минут, оно и понятно: оба деревенские, шофера и болезнь одна и та же. Только Костя страшно матерился, сильнее дёргал головой и всё про баб говорил. Выходило, что бабы от него без ума. Но если честно, то на красавца он не тянул, да в придачу ещё головёнкой дёргал.

А скажем так — сегодня их оформили, а с завтрашнего дня начнутся всякие анализы и процедуры. Решили они прогуляться. А весна! Дух какой-то особый, природа оживает. Птички чирикают, из земли трава так и прёт. Тут ещё женская половина после зимней спячки сбросила с себя сапожки и дублёнки, щеголяет в мини-юбках и дрыгает голыми коленками.

Приятели сходили к Оби, в бору надышались озоном, а Костя и так слабый на голову, а тут ему совсем шибануло в башку.

— Вот видишь стоит клёвая баба, — говорит он Славке, — Хочешь, я за полтинник договорюсь и пересплю с ней? Хочешь? Даже и за тебя договорюсь. Давай на спор! Слабо?

И хоть бы говорил потише, а то чуть не во весь голос. Эта симпатичная городская бабёнка, вся из себя Афродита, ждёт на остановке свой автобус и слышит весь их сексуальный диспут. Только вдруг эта Афродита оборачивается, и — мама родная!

Славка как увидал её, так у него в глазах всё и потемнело. Он Костю за руку и поволок подальше от этой остановки.

— Дурак ты! — орёт на него, — ты чё мелешь? Это же наш невропатолог! Светлана Николаевна! Она доктор каких-то наук, хирург и ещё гипнотизёр. Нам к ней завтра на приём к десяти… ох, и дуролом же ты, Костя. Это она нас завтра будет иметь, причём, бесплатно. Она нам такое устроит… Связался же я с придурком!

Тут и до Кости дошло, что сморозил дурь, занервничал, стал материться и ещё сильнее головёнкой задёргал. Дошло наконец.

Утром Славке идти к невропатологу на приём, а ему очень совестно. А куда денешься, хоть и не привязанный, а визжишь. Заходит в кабинет, ещё с порога стал каяться, запричитал:

— Светлана Николаевна! Простите! Я тут не причём… этот деревенский пенёк, придурок… ему по пьяни крышу раскрыли, вот он и мелет что попадя… я с ним вообще случайно оказался…

А Светлана Николаевна как ни в чём не бывало, давай его осматривать, стучать молоточком по коленкам, следить за зрачками, заставила глазами туда-сюда водить, подключила какими-то проводочками к прибору, что-то записала, потом и говорит:

— Вполне нормальный мужик. А если так, то скажите, Станислав Сергеевич, а не дёшево ли вы меня оценили с другом? Неужели я уж совсем такая непутёвая, что тяну на полсотни? Ну, хотя бы рублей на сто, а то совсем по бросовой цене, даже обидно.

Славке хоть сквозь землю провались. Стоит, как уголовник. Молчит, только по коровьи вздыхает, и в пол тупо смотрит.

— Ладно. Зовите своего сексуального друга. Может, он пояснит ваши расценки.

— А его не будет. Он домой собрался, боится к вам идти. Уже и манатки собрал, ждёт друга, он за ним должен заехать.

— Ну, уж нет! — Говорит Светлана Николаевна. — У него серьёзная болезнь и таких надо лечить, может, даже гипнозом.

Нажимает кнопку, и вот они, два здоровенных медбрата, рожи, как у душегубов, в руках смирительная рубаха с длинными рукавами, что завязывают на спине. Но всё обошлось хорошо. Костю отловили, освидетельствовали, прописали лекарства, пролечили, и пролежал он свои положенные восемнадцать дней. Зато вышел, как огурчик. Только вот первый день, будь он неладен…

В первый день Светлана Николаевна велела ему раздеться до плавок. Только он разделся, вваливаются в белых халатах студенты-практиканты из мединститута. И, как на грех, все женского пола. Вначале заставили Костю, как дрессированного медведя, ходить на пятках, потом — на цыпочках. Он косолапит по ковровой дорожке, а этот бабий консилиум брезгливо разглядывает его тонкие волосатые ножонки и морщится.

— Вот перед вами, — говорит Светлана Николаевна, — царь зверей, половой гигант. Очень интересный больной, с явно выраженной патологией полового и умственного расстройства. С навязчивыми идеями. Личность для вас очень интересная.

Тут это учёное бабьё и набросилось на Костю. Разглядывают, щупают, какая-то бойкая дура даже оттянули резинку и заглянули в плавки. Ну ни сволочь? При этом все что-то умное записывают. И, главное, переговариваются о нём, при нём как о неодушевлённом предмете, вроде вешалки или живого скелета. Только всё латынью сдабривают и напускают научного тумана.

— Особо обратите внимание, — натравливает их Светлана Николаевна, — на эти увеличенные надбровные дуги. О чём это может говорить? Как вы думаете?

Тут одна рыженькая студентка давай умничать. Говорит:

— Согласно теории Кинзи и Фрейда, это признак похотливости и полового извращения. Таких надо травить мышьяком.

— Ну, это вы уж слишком, — вмешалась Светлана Николаевна, — тут, скорее, надо рассматривать в свете американских сексопатологов Мастеркса и Джонсона. До сексуального маньяка Чикатило ему далеко. Разве что могут быть фантазии на трамвайных и автобусных остановках, а действий никаких. В сексуальном же плане — это отработанный материал. Шлак. Да ещё своей башкой дёргает. Вот ей и давайте займёмся.

Ещё долго его так мучили, он попробовал вякнуть, мол, вы кончайте, я вам не пугало с огорода. Тогда их наставник приказала вкатить ему какой-то укол. Вкатили. Пока он доковылял до палаты, у него язык распух, как здоровенный пельмень, и целый день слова сказать не мог. Только мычал, даже не обедал.

Костя потом мне жаловался, как его бабы мучили, и тут я догадался, — всё-таки, Светлана Николаевна его как-то загипнотизировала. Если он потом увидит симпатичную бабёнку с голыми коленками и только чуть шевельнётся сексуальная мыслишка, как тут же язык во рту распухает, а мужское достоинство, наоборот, съёживается в сухой стручок. Хоть ты плачь.

Вот ведь какие бабы мстительные. Их даже клятва Гиппократа не берёт. Так что на остановках надо быть поосторожней.

СТО ГРАММОВ СПИРТА

Когда началась война, я только что закончил школу, но как и положено, был призван в армию. Поскольку у меня было десять классов образования, и я хорошо знал всякую цифру, определили меня в артиллерию, наводчиком-вычислителем. Как маленький винтик в этой огромной военной машине, я находился в резерве на Дальнем Востоке, со своими 152-миллимитровыми пушками. Военное начальство держало военные силы на Востоке потому, что Япония, как союзник Германии, могла напасть на Советский Союз. На западном фронте шли кровопролитные бои, туда направлялись все военные и продовольственные ресурсы.

Мы жили впроголодь, доходило до обмороков. Оно и понятно, ребята молодые, организм требует. Многие просились на фронт. В сорок третьем ко всем бедам ещё прибавилась напасть — дизентерия. За палаточным городком на пригорке всё больше и больше появлялось могильных холмиков. Нас больных человек двести поместили отдельно, даже норму питания увеличили как больным, а что толку, если она внутри не задерживается? Ждали смерти. Нам уже ни отбоя, ни подъёма, ни военной подготовки. Ходили, как тени и с ужасом смотрели в сторону кладбища.

Была осень, в природе буйство красок, погода тёплая, жить бы да жить, а ты молодым загибаешься, а дома маманя ждёт, а у неё на руках ещё малый братишка и сестрёнка. На душе муторно. И вот как-то встал я утром и, как говорят в сказках, пошёл куда глаза глядят. А глядели они на сопки. Иду. Штаны на все пуговицы даже не застёгиваю. Живот до того болит, и боль какая-то ноющая, не проходящая и просто выстёгивает из сознания.

И вот оказался я где-то в долине, где выступали белые скалы, смотрю — растёт дикий виноград, свисают огромные кисти. Была осень, они вызрели, подёрнулись сизым налётом и посохли на манер изюма. Меня как кто кнутом стеганул, руки сами тянутся к ним, а сознание против, — это же погибель! Э-э! Да чёрт с ним, думаю, скорей бы к одному концу. Сорвал несколько кистей и давай с жадностью есть. Ем, а мне всё больше и больше хочется. Наконец, наелся, ещё и с собой прихватил несколько кистей. Иду в расположение части и чувствую в организме что-то необычное. Прихожу, а меня уже военврач Ивлев разыскивает.

— (Трам-тарарам!) рядовой Зарецкий, почему где-то бродите и не принимаете лекарство? Вы нарушаете режим лечения.

Я ему и говорю:

— Товарищ военврач, тут вот какое дело. Боюсь вам и говорить, но мне кажется, что я уже три часа как выздоровел (тьфу-тьфу через левое плечо), — и всё ему как на духу выложил.

Он выслушал меня, подумал-подумал, потом спрашивает:

— Вообще-то это не по науке. А вы виноград хоть мыли?

— В том-то и дело, что не мыл. Там вообще рядом нет воды.

— Странно, — говорит, — идите отдыхать, я за вами понаблюдаю. Наука такого метода лечения ещё не знает.

И вы не поверите, я как завалился на кровать, так и проспал восемнадцать часов кряду. Просыпаюсь, рядом сидит военврач Ивлев и что-то пишет у себя в тетрадке. Сразу интересуется:

— Ну, сибиряк, оклемался? Как самочувствие? Как брюхо?

— Есть хочется, товарищ военврач.

Два дня прошло, он от меня ни на шаг, всё крутит головой и буровит про свою науку. На третий день вдруг даёт мне указание — отобрать команду из десяти бойцов поздоровее, а я за старшего. Всем дал по большому рюкзаку и ещё по два ведра.

— Веди, — говорит, — к винограду, где ты лечился…

Сходили мы за виноградом, и вы не поверите — пошли ребята на поправку. Это хорошо, только вот, что писать Ивлеву в своих отчетах? Если правду, то сам может пойти под трибунал — нет такого метода лечения дизентерии. К тому же у него целое кладбище погибших от дизентерии, вот разберись, кого и как лечил.

А командир части, когда разобрался, что смертность от этой не военной болезни прекратилась, очень этим заинтересовался. А как во всё вник, за то, что Ивлев поднял ребят на ноги, написал ходатайство о присвоении ему внеочередного звания. Военврач был человек совестливый, потому и мне от него вышла премия, правда, неуставного характера — сто граммов чистого спирта.

Это ли не счастье? Нет, я не про спирт, а про то, что чудом остался в живых. Прошло много лет. Как-то я был в госпитале ветеранов войны, и разговорился с одним профессором про этот случай. И он пояснил, как этот виноград нам помог излечиться.

— В подсушенном диком винограде много дубильных и вяжущих веществ, в итоге он выступил в роли антибиотика.

КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ

Жил у нас в Покровке Пётр Петрович Дятлов, а работал он в больнице. Однажды его обидели. При всех сотрудниках больницы главврач Николай Иванович объявил ему выговор: «…за появление в нетрезвом виде и нетактичное поведение…» Всё дело было в том, что он работал в больнице фельдшером более 20-ти лет, и как говорили, — на нём держалась вся больница. И вот почему.

С квартирами на селе всегда проблема, поэтому врачи после института тут не задерживались. Отработают положенный срок и сразу условие — или квартира, или до свидания. Поэтому и приходилось нашему Петровичу замещать то окулиста, то «кожника», то венеролога. Мог заменить любую медсестру, даже хирургическую. В общем, он был мастер на все руки.

Всем он был хорош, но была у него одна слабость — любил выпить. А уж если хватил лишнего, то впадал в ребячество: на улице лаял и кукарекал, ко всем приставал, отпускал незнакомым и знакомым необычные и жуткие комплименты и обещания:

— Как помрёшь, тебе вскрытие без очереди сделаю! Клянусь!

Ему часто приходилось анатомировать, а проще — делать вскрытия, и принимать спирт для храбрости. Петрович ещё студентом подрабатывал в морге. Правда, под конец учёбы его оттуда прогнали. Как-то в свободное время решил он вздремнуть на топчане. Прикрылся простынкой, и задремал. А утром в морг пришли студенты медики на практику. Девчушки робеют, жмутся друг к дружке, парни хорохорятся, но тоже робеют. Одна ещё и в подвал не спустилась, а уже ухватилась за стенку и поплыла.

В общем затолкали их в подвал, а наставник им говорит:

— Сейчас придёт врач, будете присутствовать при вскрытии.

Студенточки трясутся от страха, медленно идут вдоль топчанов, «осваиваются». Все говорят шёпотом, словно боятся разбудить бывших граждан. Поравнялись со «жмуриком», который лежал у стола дежурного, и в этот момент с него медленно поползла простыня… Это Петрович проснулся, сладко зевнул и говорит: «Привет, красавицы!» Что было! Визг, рев, крик! Вот тогда его с этой «шабашки» выперли с треском.

Но добродетелей у него было больше, чем грехов. При Советах в деревне медиков любили за нелёгкий благородный труд, хотя зарплату платили копеечную. Но «люди в белых халатах» хотели кушать, на зарплату мало надеялись, держали огороды и от скотины не отворачивались. А раз так, то кому охота всё это бросить и тащиться в краевой центр с ночёвкой, чтобы прослушать лекцию или сопровождать алкаша, который нахлебался стеклоочистителя? Тут вся надежда только на Петровича.

В тот раз вызвал его главврач, долго расспрашивал о домашних делах, и только после этой прелюдии говорит:

— Тебе, Петрович, надо срочно ехать на семинар наркологов, так как наш районный нарколог, борец за трезвость, третий день в загуле. Придётся снимать его с этой вредной работы, если голова у него тёсом крыта. А сейчас ты нас должен выручить.

— Я у вас как козёл отпущения, за всех отдуваюсь. Ладно, условия мои вы знаете, командировочные, плюс флакон спирта.

— Ты, главное, не перепутай на регистрации, — обрадовался главврач. — Ты, нарколог, понял? Смотри, не перепутай.

Поехал Петрович. Ночевал по брони в гостинице. Сосед по номеру попался хороший. Весёлый человек из Грузии, Гошей звали. Петрович достал свой пузырёк со спиртом, а Гоша щелкнул замками «дипломата» и достал коньяк. До Лезгинки не дошло, но петь — пели, и Гоша звал его на Кавказ. Обещал женить на красавице, у них этих баб возле Чёрного моря целое лежбище…

На семинар он, понятное дело, припоздал, и место ему досталось самое неудобное — в первом ряду. Сидит он, как на лобном месте, а народ вокруг серьезный — наркологи. Ясно, косоротятся на коллегу, у которого «явно выраженный похмельный синдром». Вела семинар заместитель главного нарколога края, Анастасия Фёдоровна Карелина, женщина лет тридцати. Поглядел на неё Петрович и расстроился. Молодая, красивая, одета по моде, не то, что деревенские женщины.

В городе тротуары и гастрономы, такси и туалетная бумага, потому Анастасия Фёдоровна была гладкая, вся в перстнях и кольцах, но, главное, умная зараза. Такое бывает редко, чтобы и красивая, и умная. Сама чешет без бумажки, да так всё складно: «…из других осложнений алкоголизма характерны судорожные припадки, поражения периферических нервов, депрессия, навязчивые мысли о самоубийстве. В основном, это всё следствие утраты защитного рвотного рефлекса…»

У Петровича башка трещит, он и думает, — хороша Маша, да не наша. А слушать мне тебя сейчас про эти рвотные рефлексы вредно. Надо отключиться и сном поправить здоровье.

Он на этих семинарах насобачился спать за милую душу. Тут главное — поудобнее сесть, корпус откинуть назад, чтобы не клевать носом. Руки на подлокотники, ноги чуть вперёд, затем расслабиться и дышать только ртом, иначе можно захрапеть. Всё это давно испытано, только плохо, что сидит на первом ряду, будь он неладен. Вскоре начал проваливаться, как бы в забытьё. Слова стали доноситься, как сквозь вату, всё невнятнее журчало:

— … кроме метилового спирта в самогоне есть другие ядовитые вещества: уксусный альдегид, ацеталь, фурфурол, сивушные масла, изобутиловый спирт… бу-бу… психозы, бу-бу… невриты…

Наконец Петрович совсем отключился. И вдруг вместо зала он оказался в каком-то храме. Вместо Анастасии Фёдоровны появился батюшка в золочёной рясе, с бородищей, похожий на грузина Гошу. Он помахивал кадилом и тоненько выводил:

— Алчущая душа предержащим да повинуется… — Потом вдруг опять: — ядовитые суррогаты: политура, одеколон, — и снова — аки потреба повиноватися не токмо во гнев, но и за совесть…

«Тьфу ты, — думает Петрович, — и чего это он буровит?»

Тут откуда ни возьмись, появилась какая-то молодуха, гладкая и ухоженная, и в подвенечном платье. Батюшка подводит её к Петровичу, соединил их руки и запричитал скороговоркой:

— Венчается раб божий Пётр и раба божья Анастасия. — Сам хитро подмигнул Петровичу, мол, не робей дядя, девка кровь с молоком, жаль только что черти водкой разбавили. И продолжает: — Теперь в знак супружеской верности обменяйтесь кольцами и поцелуйтесь.

Петрович взял широкое, богатое кольцо, надел, а целоваться не спешит, вдруг подумал: «А куда я свою Марию дену? Она же меня прибьёт как кутёнка, и этой Анастасии не поздоровится».

Вдруг батюшка уставился на него и чётким женским голосом говорит: «И среди нас есть любители зелёного змия. Что вы об этом думаете?» — И ка-ак огреет Петровича кадилом — мама родная! У него аж в боку заныло. Что ты, да и больно.

Подхватился он как ужаленный, и видит — нет храма божьего, вместо амвона — президиум, рядом с ним стоит Анастасия Фёдоровна, и ехидно ухмыляется сосед, который его в бок саданул.

Растерялся Петрович, никак в себя не придёт, а Анастасия Фёдоровна его как бы ещё и добивает, спрашивает:

— Что вы об этом думаете, уважаемый нарколог?

И тут Петрович, путая сон и явь, в напряженной тишине покорно, как под гипнозом, ляпнул:

— Правильно глаголешь, раба божья Анастасия.

Никогда ещё стены конференц-зала не слышали такого хохота. Все смеялись от души, до слез, хотя народ был серьёзный.

Сам Петрович, как затравленный зверёк, испуганно озирался и всё пялил глаза на богатое обручальное кольцо Анастасии Фёдоровны. Он силился вспомнить, где он его только что видел? А та, лукаво подмигнув залу и выждав, когда шум немного поутих, поманила его к себе пальчиком. Петрович, как загипнотизированный кролик встал и шагнул к ней.

— Вы, товарищ, из какого же района будете, и кем работаете? — А сама чуть подалась к нему, явно намереваясь учуять запах «похмельного синдрома».

И тут случилось то, чего никто вообще не ожидал. Петрович истолковал её близость по-своему. Вот они рядышком брови-дуги вразлёт, матовое холёное личико с припухшими городскими губками… На Петровича накатило помутнение, так как в глазу и памяти держит сон. И тут он, недолго думая, по-обезьяньи вытянул трубочкой губы, смачно и с выдохом поцеловал в уста сахарные руководящего медицинского товарища…

Что тут было! Культурная публика из наркологов не просто смеялась — она по лошадиному ржала от восторга!

А сегодня на планерке Николай Иванович ему устроил разгон. Получается, как говорят — мы кого обидим, на того зла не помним. И все белые халаты, которых он не раз выручал, поддакивают и осуждают. И хоть бы кто слово в его защиту сказал. Он даже расстроился от такого поворота дела — добра не помнят.

Сейчас Петрович стал задумываться — может, бросить пить? Не зря же говорят, что и чёрт на старости в монахи подался.

ДЕРЕВЕНСКАЯ ОКОЛИЦА

ВКУС ЦЕЛИННОГО ХЛЕБА

Антон Иванович Железнов на целину приехал из Белоруссии, хотя по профессии не был трактористом или комбайнёром. То, что он мне рассказал, это как раз то, что ждали первоцелинники, и что ждал народ страны от целины. Послушайте и вы.

«На целину я прибыл с первыми эшелонами целинников. В основном это была молодёжь из Москвы и московской области, демобилизованные солдаты. И ещё помню, пели песню:

Быстро, быстро, как птица

Дни летят как один.

Быстро поезд домчится

От Москвы до целин…

Хорошо помню, что тогда был страшный мороз, но на вокзале Барнаула нас встречали с оркестром. Потом стали направлять по хозяйствам, я попал в Павловский район, создавать целинный совхоз «Комсомольский». Я пекарь, но тогда на целине многие профессии были востребованы. Потому как всё начинали с ноля.

И вот дождались тепла, и повезли нас в совхоз. А в этом совхозе вообще ничего нет, кроме его названия и директора Рыжикова Льва Яковлевича. Была ещё у него печать, а подмышкой были колышки для разбивки улиц будущею посёлка. Всё! А кругом степь, жаворонки заливаются, да суслики посвистывают. Неужели это пустое место наш совхоз? Но как-то надо обживаться.

Поставили палатки и стали обустраиваться. Вскоре подвезли пекарню. Директор говорит: «Действуй!» Вырыл я приямок, установил печь, установил палатку, труба торчит наружу, вот и всё. Оборудование было немудрёное: сама подовая печь на сорок хлебных форм, которая работала на дровах. Деж не было, вместо них деревянный ящик-ларь, в одной половине я месил тесто, а в другой была мука. Ещё был бак для тёплой воды. Вот и всё.

Стал прибывать народ, в основном механизаторы и строители и всё молодёжь. Каждый день наезжало районное начальство. В строящимся щитовом бараке для торговли открыли магазин.

Стал я выпекать хлеб, он у меня получался не плохой, но не то, что хотелось бы. Мука была ржаная и, в придачу солоделая. Режешь хлеб, а он к ножу липнет. Но ели, а куда денешься? Да и привыкли уже к послевоенному хлебу. Вот целина и должна была всё исправить, надо было только дождаться первого урожая.

В первый год распахали огромный массив целика, и такой ахнул урожай, что даже старожилы удивлялись. Оно и понятно, вековой нетронутый пласт дал зерна под тридцать центнеров с каждого гектара! В уборочную приходилось всем работать по 12—14 часов. И никто не жаловался, наоборот, от работы у всех было какое-то удовольствие — предсавьте, столько хлеба! Командировочных понаехало, ещё помогали военные, они на своих машинах зерно возили день и ночь, а нам всех приходилось кормить даже ночью. Целина 1955 года сразу накормила хлебом всю страну.

Обустраивался и сам совхоз — стали обозначаться улицы посёлка, строители работали в две смены, нужда заставляла, скоро зима. Хорошо помню знаменательный день — зерно из первого бункера комбайна директор отправил на мельницу. Не знаю, как уж там его подвеяли, но в тот же день привезли муку первого целинного урожая! Директор совхоза волновался, как никогда.

— Ну, Антон, теперь твоё дело, давай-ка пеки наш родной хлебушко. Ой, только не подведи! Ты уж постарайся. Ты даже не знаешь, какой это для нас момент! Может, ты первый во всём Советском Союзе печёшь хлеб из целинного зерна. Понимаешь? Честное слово! Постарайся, как только можешь, пожалуйста…

Тут я расстарался. На хмелевой опаре мой хлеб получился пышный, запашистый, вкусный, корочка подрумяненная. Не поверите, директор Рыжиков примчался на запах. Залетает в пекарню, галстук болтается, очки блестят, сам аж запыхался.

— Неужели дождались? Неужели это наш, свой хлебушко?

— А почему бы и нет? Вот, пожалуйста, попробуйте.

Первый целинный хлеб мы понесли в столовую как первого ребёнка, бережно несут на руках. Столовая была рядом в палатке. Повар режет буханки на ломти и головой качает, потом подаёт мужикам и говорит: «Это наш хлеб. Свой. Антон расстарался».

Хлеб свежий, ещё тёплый, мягкий. Я стою, смотрю и радуюсь, как они натруженными руками осторожно берут первый хлеб целины. Чувствую, что надо бы уже и уйти, а я всё стою и смотрю. А они жуют не «кирзуху», а свой целинный хлеб, смотрят на меня и улыбаются. Выходят из столовой, кто жмёт мне руку, кто хлопает по плечу: «Спасибо, брат!» Только не меня надо было благодарить, а их, целинников. Это они страну накормили хлебом. Но всё равно приятно, я тоже к этому причастен.

Так я и работал пекарем. За день делал три-четыре оборота. Одному стало работать трудно, дали помощницу. Попервости выпекали 200—300 булок, и хватало, потом как распробовали мой хлеб, стало не хватать. Торговали им тут же в палатке. В брезенте вырезали окошечко, вот в него и подавали булки. Народ стал прибывать всё больше и больше, кроме того, хлеб стал уходить на сторону, увозили в райцентр и даже в Барнаул. Мне дали ещё одного помощника, чтобы дрова колоть и печь топить.

Хлеб мой всегда был на отличку. Всё дело в том, что я потомственный хлебопёк, мой дед и отец тоже пекли хлеб, и я с малолетства прикипел к этому делу. Хлеб я понимал, ну и, конечно, мне передались кое-какие семейные секреты. Много зависит от муки, влажности. Скажем, если она чуть выше нормы, значит, надо дольше выквашивать, и ещё два-три раза тесто подбивать.

И потом, тогда всё делалось вручную, а это очень важно. Тестомес и тестоделитель — это хорошо, облегчают работу, но бездушная железяка, она и есть железяка. Но самая важная деталь — дрожжи. У меня свой семейный рецепт, — я к заводским дрожжам всегда добавляю хмель, и дрожжи у меня получались как бы хмелевые. Хмель заготавливал сам, ездил по деревням вдоль Оби, где его все заготавливают, закупал и работал без горя.

Настоящую пекарню построили на следующий год к осени, тогда и легче стало работать. Работали в две, а в уборочную в три смены, так как хлеб требовался всегда. Пока не построили жильё, я семью не перевозил, и жил один в пекарне. В уголке палатки была кровать. Когда наступала зима, то переезжал со всем хозяйством в подвал склада. Там всю зиму работал и спал.

Не знаю, куда тогда смотрел профсоюз, но первые два года я работал без выходных и отпусков. И это было для меня нормально, хлеб-то нужен был, как воздух. И потом иначе было нельзя, все так работали. Совхоз создали, и работал он, чтобы накормить страну хлебом, и нельзя было допустить, чтобы сами хлеборобы сидели без хлеба. Это же тогда было всем понятно».

ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН

Слышали поговорку: «Был бы дождик, был бы гром, и не нужен агроном»? Доля правды в этом есть, но агроном нужен в любом колхозе, так как бывает, что и дождь не всегда в радость. Дело, о котором пойдёт речь, случилось в самом начале рыночных реформ, когда ещё в чести были старые традиции.

Вы, наверно, помните фильм «Холодное лето 53-го»? Тогда была и радость от большой амнистии, и горе от некоторых освободившихся заключённых. Точно такое же лето случилось и в 1983 году. Мало того, что лето было дождливым, так ещё с трудом выращенный урожай непогода не давала убирать. Наступила уборочная, а комбайны на приколе. Дожди нудные, холодные.

Что делать? Сибирь-матушка, она и есть Сибирь — зона рискованного земледелия и ничего тут не поделать. Если ждать, то вообще ничего не соберёшь, а ещё обещали дожди со снегом. В общем, забот хватало. Механизаторы жили в поле, и чуть появится просвет, скорее убирать. Зерно влажное, того и гляди загорится. Хорошо, что у нас в районе был свой элеватор, все сушилки работали на полную мощность круглые сутки.

Это был выход, но когда подсчитали, во что эта сушка колхозу обойдется, схватились за голову. В тот год всё шло наперекосяк, животноводство по молоку и мясу еле сводило концы с концами. Оставалась вся надежда на полеводство, но сушка зерна съедала прибыль. Главный агроном у нас был только из института и работал первый год. Но парнишка был смышлёный и расторопный. Весной, когда шла приёмка посевов, то наши поля были признаны лучшими в районе, а ему начальство так и сказало:

— Молодец! Так держать, Владимир Павлович. Ждём от тебя рекордов! Это твой первый экзамен. Постарайся его выдержать!

Подняли дух молодому агроному, как крылья дали. Он заочно поступил в аспирантуру и всё колдовал над разными опытами, а опытным полем для него стали около десяти тысяч гектаров колхозной пашни! Он всё с наукой увязывал, а экономика была на первом месте. И вдруг такая беда, что и врагу не пожелаешь.

— Если мы всё зерно продадим, то и тогда не хватит денег окупить затраты. Трудно было даже представить — около тысячи рублей за сушку одного процента влажности отработанного зерна! По законам науки, это было полное банкротство.

На районном элеваторе только руками разводят:

— Всё так. Вы посчитайте, сколько с нас дерут нефтяники, и в какую копеечку влетает каждая тонна дизельного топлива.

Председателем колхоза у нас был Рубцов Василий Иванович. Мужик толковый, из практиков, давно уже руководил колхозом. Тем более, фронтовик. Стал он успокаивать молодого агронома:

— Не переживай ты, Володя (между собой он агронома звал по-свойски, без отчества). Всё утрясется. Вырулим как ни будь.

— Уже утряслось. Загубил я колхоз. Всё полетело к чёрту. Все эти экономические выкладки вылетели вверх тормашками в трубу, вместе с зерном и дизельным топливом.

Вот такой был наш агроном, сердцем болел за колхозное добро, как за собственное. Вызывает его как-то председатель.

— Собирайся, едем на элеватор. — Говорит Василий Иванович. — Постараемся вырулить из этой экономической ситуации.

Поехали. А элеватор у нас мощный. Как только начали целину осваивать, так его и отгрохали. А директором там работал Пётр Фомич Старостин. Работал со дня его основания. Мужик хитрый-хитрый, из хохлов. У него давно всё отлажено и руководил он своим хозяйством играючи. У него свой режим и распорядок. А пил он всегда, но рационально, с умом и пользой для дела. И в алкогольном употреблении у него было три стадии.

Первая — до обеда он чуть опохмелялся и занимался делами. Вторая обычная норма после обеда: чуть добавит, а потом сидит, курит и чудит. Но иногда была ещё и третья стадия, правда, это редко, по особым случаям, когда душа с обиды или радости просила праздника. Тогда он куда ни будь уезжает и гудит. Тогда уж мимо себя никого не пропустит. Ко всем пристаёт, как репей цепляется, и всё норовит подраться. Представляете! Руководитель большого хозяйства, член партии, а с кулаками налетает на любого, если ему померещится, будто бы его не уважают. Сам зубами скрипит, кулаки сжимает-разжимает, глядит исподлобья, как уголовник. Поэтому его на День работника сельского хозяйства не приглашали — обязательно затеит драку и всё испортит.

Но при всех чудачествах, дело своё он вёл отменно, был на хорошем счету у начальства в крае. Вот такой он был человек.

Заходят к нему колхозники. Здороваются. А Василий Иванович уже предупредил агронома, чтоб в разговор не встревал, а больше слушал и учился народной дипломатии.

Директор элеватора уже был во второй алкогольной стадии. Поздоровались, поговорили про то сё, стали подбираться к главному. Тут надо было действовать без нажима и деликатно.

— Пётр Фомич мы к тебе приехали по делу. Уж больно много берёшь за сушку зерна. Из-за этого колхоз вылетает в трубу.

— А как ты хотел? Чтобы и зерно высушить, и была прибыль?

— Сбрось хоть на половину. Вся надежда только на зерно.

— Очень ты меня удивил. Хочешь сказать, что ты умный, а я дурак. У тебя будет прибыль, а у меня убытки. Так, что ли?

— Нет, нет! Я же по-хорошему приехал, поговорить, а не жаловаться. Я с просьбой лично к тебе, чтобы ты помог колхозу.

— По-хорошему, это другое дело. Пить будем?

— Будем. А иначе как можно договариваться.

— Это хорошее начало разговора. — Пётр Фомич достаёт из сейфа бутылку водки. Из закуски было два бублика, таких сухих, что не угрызешь, и, видимо, ими пытались не первый раз закусывать. Выпили и разговор начал потихоньку набирать обороты.

— Ну, так что говоришь? Дорого? Помочь?

— Дорого, Пётр Фомич Помоги. Для тебя и такого элеватора это пустяки, а для нас вопрос жизни или смерти. Кругом убытки.

— Ишь как запел. А мы ещё посмотрим, как ты себя будешь вести. Сейчас молодёжь пошла грамотная, стариков не жалуют.

— Хорошо буду нести. Я с лабораторией могу договориться, чтоб они влажность в накладных до нормы довели. Но они без тебя не могут. Они же тебя как огня боятся, — это Василий Иванович леща подпустил, знал слабинку Пётра Фомича.

— Правильно делают. Они у меня все вот где, — и Пётр Фомич сжал кулак. — Ну что? Условие моё ты знаешь — давай бороться, кто кого пережмёт, того и будут миллионы.

— Пётр Фомич уволь. Я же с тобой уже боролся, а вот с моим агрономом попробуй. Это тебе не я, старый хрен, а парень крепкий. Не гляди, что мал ростом, он в институте в баскетбол играл.

И тут на их счастье зазвонил телефон. Петр Фомич прикрыл трубку рукой и вполголоса говорит гостям:

— Идите покурите… Управление требует, не мешайте…

Вышли в коридор. Василий Иванович говорит Володе:

— Учти. Постарайся продержаться минут пять. Сможешь, значит, миллионы наши и колхоз на плаву. Понял? Это призовая ставка. И боже паси его побороть. Я с ним первый раз боролся, когда выпрашивал комбикорм, и сдуру, как хватил и прижал его руку к столу, а он и говорит: «Ах, да ты гордый! Хрен тебе, а не комбикорм». Так и не дал. Другой раз выпрашивал без фондов семена кукурузы. Стали бороться на руках, я чуть поднапрягся и и сдался: «Да ты меня совсем за старика считаешь? В поддавки? Хрен тебе, а не кукуруза». Так и не дал. Надо, чтоб он победил, но в упорной борьбе. Ну, я побежал к девчатам в лабораторию, а ты смотри не подкачай, у тебя сейчас будет призовая ставка.

Вернулся Василий Иванович через какое-то время и видит такую картину: сидят за столом друг против друга директор и агроном, оба красные от натуги, на шее жилы вздулись. Сопят. Володя всем корпусом завалился набок и сопротивляется из последних сил. Пётр Фомич «дожимал», остались какие-то сантиметры, но агроном сдавал первый экзамен в борьбе за урожай, и ждал команду. В бедняге сорок кило с сапогами, но держался. Шутка ли — на кону миллионы и аспирантура!

Василий Иванович кивнул ему, и тот сдался. Ах, как обрадовался Пётр Фомич! Ну, как дитя, честное слово.

— Ну, ты и упрямый, чёрт! Молодец! Редко кто против меня устоит, — а сам Володю по плечу похлопывает. — Хвалю.

Василий Иванович тут уж не зевал:

— Пётр Фомич, так переписывать анализы на влажность?

— Давай пишите! Чёрт с ними и с миллионами. Хороший у тебя парнишка. Он тебе надёжной заменой будет.

И тут, как и положено, директора элеватора с радости потянуло на третью стадию, но председатель сперва всё оформил в лаборатории, все подписал, только тогда и поехали на природу. Для такого случая было всё, что нужно для хорошей компании.

Агроном Володя очень удивился, что в их машине оказалась водка, колбаса, сыр, рыба… И когда только Василий Иванович это всё запас? Вернее — откуда он знал, что Петра Фомича потянет на третью стадию? А всё потому, что он имел мало опыта.

Но ни это главное, главное для молодого агронома был вопрос — как это председатель с семилеткой и трехмесячными курсами может ворочать миллионами, а он, с университетом и аспирантурой, чуть не пустил колхоз по миру?

Этому в университете не научили. Этому учить сама жизнь.

О ВРЕДЕ ДЕФИЦИТА

Матвей Осипович работал начальником сельхозуправления. Человек самостоятельный и положительный во всех отношениях, тем более — член бюро райкома партии. Дом у него полная чаша, жена работала в больнице, а двое ребятишек ходили уже в школу.

И чего бы, казалось, им делить? Только стали в деревне поговаривать и его жене нашёптывать, что у Матвея Осиповича на стороне появилась зазнобушка. Это с их братом начальником часто бывает. Но главное, чем он эту кралю приворожил? Ни статью, не красотой, а разным дефицитом того времени.

Он к председателю райпо обратится, как бы для передовика сельского хозяйства нужны финские сапожки, или югославская дублёнка, тот разве откажет? Это же святое дело, помочь доярке или свинарке. Он подошлёт автолавку, а его водитель дефицитные свёртки переложит в его УАЗик и всё шито-крыто. А подарками он задаривал как раз не свинарку с дояркой, а свою зазнобу, Ольгу Николаевну, бухгалтера «Дорстроя». Раз оказал услугу — ей понравились финские сапожки, другой раз обратилась, — он ей опять же бесплатно, югославскую дублёнку организовал. Потом пригляделась и поняла, — Матвей Осипович мужик кудесник, почему бы и не приласкать богатенького Буратино с его чудесами.

В тот злополучный день Матвей Осипович срочно собрался в командировку, даже поругался с с женой Марией Васильевной. Она стала ему выговаривать, что он зачастил в командировки.

— Маша, — говорит он ей, — я просто удивляюсь. Современная женщина и должна понимать, что эти командировки для меня, нож острый. Посуди сама: билетов не достать, в гостиницах мест нет, питаешься где попало. Но ведь, надо. Я же отвечаю за весь район. И вместо сочувствия, ты же меня ещё и попрекаешь…

После этого, как он укатил на совещание в Главное управление края, его жена вечером подходит к дому бухгалтера Ольги Николаевны и караулит её. Только та с работы появилась, Мария Васильевна, как бы случайно её встретила и спрашивает:

— Скажите, Ольга Николаевна, а правду говорят, что мой муж частенько бывает у вас в гостях? Только честно.

Так как Ольга Николаевна была женщина гордая и независимая, то вспыхнула благородным огнём негодования.

— Да что вы такое говорите?! Кто это вам такие глупости наболтал? Как вам не стыдно! — даже разволновалась не на шутку.

А Мария Васильевна гнёт своё, потому предлагает:

— И вы не будете возражать, если мы с вами вместе зайдём в вашу квартиру? Вам же нечего бояться, и мне так спокойнее.

— О чём речь! Пожалуйста! — Правда, хозяйка двухкомнатной квартиры и кота Мурзика это сказала уже не столь уверенно и даже изменившимся голосом. Но деваться некуда.

Поднялись на второй этаж, Ольга Николаевна открывает дверь ключом, предлагает Марии Васильевне пройти и вдруг — щёлк. Кто-то включил магнитофон, и из глубины квартиры тихо полилась восточная мелодия про Али-Бабу. Потом из дальней комнаты послышался знакомый голосок… Матвея Осиповича:

— Сладенькая птичечка моя, ку-ку! А я тебе сюрприз приготовил. Погляди-ка, что тебе твой котик Матвейка принёс.

И тут распахивается дверь, а на пороге появляется законная жена, и в тон своему супругу говорит:

— И я здесь, моя птичечка пучеглазая, котик мой мартовский. Я тебе тоже сюрприз приготовила. Ох, как ты обрадуешся.

Но до начала развязки надо описать само появление Матвея Осиповича. Работники сельского хозяйства, они же с фантазией. Он надел домашний халат и шлёпанцы Ольги Николаевны, на голове закрутил полотенце, как чалму, и изображал шаха или визиря. Перед собой держал поднос с фужерами шампанского, фруктами и разными заморскими «дарами».

Магнитофон создавал нужный интимный настрой.

…что сапфиры и алмазы, жемчуга и бирюза,

всё отдал бы это сразу за любимые глаза…

В свои сорок лет Матвей Осипович, как молоденький шалунишка в так мелодии исполнял танец живота и хвоста. Рядом с ним, как добрый знакомый, находился кот Мурзик, и тёрся о ноги «шаха». Словом идиллия и полный интим — и вдруг…

Он по инерции ещё вильнул раза два задом и замер. Глаза стали как крупные пуговицы, рот сам собой открылся, противно заныло в животе и захотелось срочно в туалет… по маленькому.

Гоголь обычно такую ситуацию называл немой сценой. Драматургия била через край, но всё это лирика, а вот проза. Мария Васильевна без лишних разговоров снимает с ноги туфлю и начинает звонить по морде своего благоверного. Кот мигом сиганул на сервант, от греха подальше, чтоб не попасть под раздачу.

Теперь вы только представьте ситуацию: она его охаживает, а он даже руку отвести не может: у него в руках поднос, бутылка шампанского, хрусталь, дорогие духи и прочий импорт, а сквозь пол не провалиться и в форточку не улетишь. Вот и стоит Матвей Осипович смиренно, словно конь вскидывая иногда свою буйную блудливую голову, и перебирает волосатыми ножками.

Надо отдать должное Марии Васильевне за смекалку. Вот она туфля под рукой (вернее — под ногой), а вот она — блудливая харя, критикуй без регламента. Некоторые жёны чуть что, пускают в ход свои царапалки, тупые предметы, в виде скалки, утюга или табуретки. Согласитесь, что это не совсем этично.

Окончив наказание, Мария Васильевна водворила на место обувь, а сама чуть запыхалась, потому потянулась к фужеру с шампанским. Матвей Осипович зажмурился и думает, — сейчас плеснёт в его «бесстыжие зенки», — а она хлоп фужер залпом и за другим тянется. Пьёт, а сама на Ольгу Николаевну косит глазом, как бы спрашивая: как, мол, тебе голубушка первое отделение концерта? Затем забирает с подноса модные колготки, французские духи «Шанель» и весь прочий импорт и кладёт себе в сумку.

Ольга Николаевна стоит ни жива, ни мертва, чувствует, что по сценарию будет и второе отделение с её участием. Однако всё закончилось очень даже пристойно. Не волосенила её Мария Васильевна, не била посуду и стёкла, не звала соседей, не рвала на себе волосы и не причитала: «Люди! Поглядите на эту б… (нехорошую женщину) и на этого кобеля белоглазого. Ой, тошнёхонько мне… ой деточки вы мои, сиротинушки…». Ничего подобного.

Уходя, даже сказала «до свиданья» и добавила уже в дверях:

— А ты, шах турецкий, Матвей Алибабаевич недобитый, как кончится командировка, вещички заберёшь в бане. И не вздумай в отчёте за командировку требовать квартирные. Хуже будет. — И вышла, но как! Даже дверями не хлопнула. Ну, до чего же нервы крепкие у нашей сельской интеллигенции.

Вот теперь и думайте, кто из них тут виноват? Конечно, виновник есть, и не Матвей Осипович, а это наш вечный дефицит.

А ЕЩЁ СЫН ГЕРОЯ!

Вы, конечно, видели картину «Дети, бегущие от грозы», не помню уж какого художника, но я её часто вспоминаю, и вот почему. Со мной и Колей Лукиным было ещё хлеще. Мы убегали от грозы на автомашинах, мчались наперегонки и гонку выиграли.

Дело было так. Одно время в колхозе были проблемы с палатками. Пока их где-то добывали, все машины, которые везли из Агроснаба груз понежней и боится сырости, тот возили в будке, а на бортовых везли запчасти и стройматериалы, шифер и гвозди.

Однажды рано утром завгар Ермолаев советуется с нами:

— Как быть? Надо срочно с Черёмного вывозить весь сахар, который нам полагается за сданную свеклу, а палаток нет. Приказывать я не могу, а поэтому спрашиваю, — рискнёте?

Спрашивает, вроде, у двоих, а смотрит на меня. Всегда так. Дело в том, что мой отец — Герой Советского Союза и, как правило, когда решается что-то серьёзное, всегда советуются со мной. Это мне даже мешало. Жизнь шоферская трудная, в дороге всякое бывает, не без того, бывало что и выпивали, а потом начальство строжилось. Если всех воспитывают вплоть до мата, то меня обязательно культурно подденут: «Такой отец, а сын — забулдыга. Не ожидали!» Ну, это к слову, да и история о другом.

Мы глядим на небо, а там — ни облачка, ни тучки. Теплынь, даже ветерка нет. Э-э! Где наша не пропадала. Я беру доверенность, и мы с Колей подались в рейс. И так у нас всё ладно получилось, как в сказке. У нас в районе свой сахарный завод, нас все знают, и чтобы нас на заводе свои первыми не нагрузили? Ну, нет. Только зарулили, нас сразу под погрузку. Пока я оформлял документы, Коля и свою машину загрузил, и мою подогнал и загрузил. Всё получилось в считанные минуты. Подались домой.

Едем. Только к бетонной городской трассе подъезжаем, что такое? Над Павловском что-то неладное творится: чёрная туча висит, бесперечь гремит гром и стоит косая стена ливня. И всё это с Оби и движется в нашу сторону. Что делать? Кричу Кольке:

— Давай назад!

Развернулись и началась гонка. О-о-о! Это надо было видеть! Выжимали из машин, что могли. Сзади рычит и грохочет, темнеет, полыхают молнии и прямо дышит сырой свежестью, вот-вот накроет. Но тут влетаем в Черёмное. А что, кто-то нас там ждал? Все попрятались. Но тут, как говорится, обстоятельства подстёгивают, всё на пределе. Сходу влетаю на весовую сахарного завода под навес, глушу мотор и бегу к Коле.

— Разворачивай и давай быстрее в заводской гараж!

Залетаем туда, а у них тогда гараж был плохонький, и мало того, так у них ещё все боксы закрыты, только один распахнут и там какой-то ушастый парнишка копается в моторе. Я как заору:

— Спасай машину с сахаром! Мигом выезжай, нужна крыша!

А он молоденький, перепугался, тут ещё гром над головой ка-ак ахнет, с каким-то рокотом, с треском, как будто холстину рвут, парнишка аж присел. Лопочет:

— Я, дяденька, только головку блока снял… без головки нельзя… двигатель не заведётся.

— Трос! — кричу. — Давай трос!

Он ещё больше испугался, как под гипнозом волокёт трос, я его цепляю за клык на бампере. Коля уже спятил своего ЗИЛа, подцепил этот «газик», парнишка в — кабину и рулит.

Только оттащили его в сторону, налетел вихрь, ветер закружил, загудел. Огромные капли, как дробь сыпанули по пыли, и катаются ртутными шариками, но Коля уже нырнул в бокс. Дудки тебе, дождь. Успели. Камень с души, и даже стало весело — выиграли гонку. Глядим друг на друга и хохочем, рядом этот ушастый парнишка тоже хихикает, понял, какое дело сделали.

И он ливанул! Как будто, подлец, специально подкарауливал, когда это мы загрузимся сахаром? Столько ездили в город без палаток, небо и хмурилось, и тучки набегали, и всё обходилось. А тут средь белого дня и ясного неба выкинул такую подлянку. С час грохотало и лило, потом всё стихло, и вот оно — красное солнышко улыбается: «Ну, как вы тут без меня?»

Поехали домой. Я всё думаю, наш завгар Ермолаев уже, как Ярославна, руки заламывает и казнится, вот уж кто переживает. Подставил нас. И точно, с колхоза звонили на завод, там сказали, что мы давно загрузились и уехали. И вот въезжаем в Павловск, Бог ты мой! Улицы затоплены, везде валяются поломанные ветки тополей, люди разуваются и бредут по воде. В общем, Венеция.

Зарулили на колхозные склады. Прибегают завгар и зам председателя Сорокин, спросить боится. Оно и понятно. Мы вываливаем из кабин и как ни в чём не бывало спрашиваем у них:

— Начальники, давайте разгружать наш сахар.

Они ничего не поймут, спрашивают:

— А дождь… а мешки… всё же мокрое…

— Какой дождь, — балагурю я, — никакого дождя не было. Смотри сам, у нас всё сухое. Вы вообще о чём говорите?

Они заглянула в кузов… В общем, всё получилось хорошо.

Правда, от этой гонки у моего ЗИЛа две рессоры лопнули, и завгар Ермолаев сразу всё вчерашнее забыл, давай меня пилить:

— Рессор на них не напасёшься… носятся, как черти угорелые… отнести бы расходы на твой счёт… а ещё сын Героя…

«АРХИМЕД»

Рассказ колхозника

О Хрущёве говорят разное, но мало кто знает, как он обидел цыган, и как они его проклинали! Это только подумать, какой-то донецкий шахтёр замахнулся на самое святое для них — на свободу! Тогда Никита Сергеевич решил, что табор должен уходить ни в небо, а в колхоз. Эта история случилась как раз во время освоения целины. Тогда целину распахали, помешались на кукурузе и решили, что цыгане, это и есть труженики сельского хозяйства. Цыганскую вольницу прихлопнули, стали их приобщать к труду.

Прибыли они к нам в колхоз целым табором. Ох, и хлебнули мы с ними горюшка. Выделили им какие ни есть домишки, даже бесплатно выдали стройматериалы, только пускайте на земле корни, да как бы не так. Живут они в драных шатрах, шастают по дворам с картами, гадают, а стройматериалы сразу продали. Что ни вечер, у них костёр полыхает, песни, пляски, да ещё и шуткуют над председателем: «Оформляй нас, начальник, всех на пенсию по горячей сетке, мы всю жизнь у огня», — и ржут как черти.

Кое-как сколотили из них бригаду, с грехом пополам посеяли они королеву полей кукурузу, а она не всходит. У всех поля уже, как стёганое одеяло, прошито строчками зелёных всходов, а на цыганских полях ни одного всхода. Агроном наш, Савушкин Антон Егорыч, с ног сбился, зерно и на зуб пробует, и в микроскоп разглядывает, ничего не может понять, хоть ты убей!

— Ну, не может так быть! — сокрушается он.

— Может, — говорит их старший по табору с серьгой в ухе, — это вас Бог за нас наказывает. Цыган по-вашему кто? Цыган вольная птица, а не лапотник-пахарь. Лучше отпускайте нас с миром, а то ещё хуже будет. Отдавай начальник паспорта, верни лошадей, какая от нас польза? Вон, даже кукуруза, что мы сеяли, и то чахнет, и ваш колхоз так же зачахнет. Ой, не к добру это.

Все понимают, что-то тут не так, только вот в чём дело? Подключили следователя, правда, не твёрдого ума в сельском хозяйстве, да они тогда со сталинских времён все были не при уме. Зато лютого до смерти. Бились-бились, всё-таки докопались, в чём дело. А всё оказалось просто. Эти черти, оказывается, половину семян кукурузы украли, а часть перед посевом кипятили в воде, а потом сеяли. Лишь бы от них отвязались с этим колхозом.

Кинулись этих вредителей вязать и под пятьдесят восьмую статью подводить, а их и след давно простыл, причём к своим коням ещё и трёх колхозных прихватили. А паспорта выкрали.

А я тогда работал в колхозе, образования был не высокого, а потому был на разных работах, но больше при лошадях. И вот на мне-то и отыгрался следователь. А вышло всё случаем.

Направили меня подвозить семена свеклы, чтобы пересеивать эти «цыганские поля». Ладно. Запрягаю Мухортку, гружу мешки с семенами и айда на поле к агрегатам. На другой день, перед обедом нока отдыхали, я прилёг и с устатку неосторожно уснул. Нечаянно, конечно. Мухортку доняли оводы, да и пить захотелось, вот он возьми и заберись в пруд вместе с телегой и семенами. Подхватываюсь. Батюшки! Да это же тюрьма. Посевной материал, а я его как есть в пруд. Мешки от разбухших семян свеклы аж лопаются. Что мне теперь делать?

Пришлось исхитриться, сгонял в деревню за самогонкой, угостил трактористов и сеяльщиков. Те вывалили из мешков всю эту мокроту в агрегаты, и ещё моё счастье, что вакуумных сеялок тогда не было, работали на катушечных.

Посеяли. Вроде всё обошлось — ан нет! Время тогда хоть и было послесталинское, но «врагов народа» по привычке ещё отлавливали, сажали, а порой и постреливали. Но вот что интересно, кажется были все мужики свои в доску, стукачей среди них не должно быть, а на другой же день меня запихали в кутузку.

Жена ревёт, сам горюю, ведь могли определить на Колыму или Соловки и даже «вышку» дать. Всякое тогда было.

Вот тут-то уж следователь на мне решил по полной отыграться. Ни днём, ни ночью не даёт покоя, кулачищем по столу бухает, а сам рыкало ещё то, орёт, строжится, всё ищет правду:

— Ну-ка ты, Архимед… трам-тарарам, зачем телегу в воду загнал? Что, ещё хотел открыть новый закон, как развалить колхоз?

— Какой закон? Какой ещё Архимед? — Прямо удивляюсь, я же в физике был не силён, в школе всего четыре класса окончил.

— Не придуривайся. Не строй из себя глупого, лучше сознайся, контра, на кого работаешь?

— Как на кого? На наш колхоз имени товарища Будённого.

— Врёшь, сволочь! И не касайся своим поганым языком народного маршала. Говори — на какую страну работаешь? На Америку? На Иран или какой ещё другой Поганистан? Говори! — И опять кулачищем как грохнет по столу, — давай явки, пороли. И знай, не таких агентов раскалывали. Кто сообщники?

— Дык сообщик-то один — Мухортка. Знамо дело, скотина.

— Сам ты скотина! Под дурочка косишь? Не выйдет! Не таких обламывал. Давай фамилии, адреса.

— Дык ить какая у Мухортки лошадиная фамилия может быть? Одно конское звание, а адрес известный — конюшня.

И так целую неделю. Как-то слышу шум, громыхают ключи, требуют на выход и чтоб руки обязательно назад, за спину. Мода у них там такая. Ладно, можно и за спину. Выхожу. Мать честная! Что такое? Вижу — бежит наш колхозный агроном Антон Егорыч, губы трясутся, а сам руки раскрылатил и чуть не плачет.

— Стёпушка! Архимед ты наш ненаглядный! Страдалец горемычный! Спасибочки тебе огромадное. Да знаешь ли ты, что сделал переворот в сельском хозяйстве. Понимаешь?

— Да что ты, Антоша дорогой, шуткуешь? Подь ты к лешему. Тоже скажешь, переворот. Ты лучше моей Нюрке скажи, пусть в передачку шмат сала поболе ложит. Желудок у меня хоть и не гордый, но питают здесь хреновато. Да ещё про махру не забудь.

— Слушай сюда, голова два уха, — горячится агроном, — какая ещё передачка? Забудь про это. Те семена, что ты замочил, уже взошли, да такие же всходы дружные. А те, что сеяли после тебя сухими, ещё и не проклюнулись. Понимаешь?

— Та ты что! Но, честно говоря, это Антон Егорыч, не моя работа, это всё Мухортка. С него же всё началось.

— Я уже и в край звонил, а те в Москву. Короче, тебе академик Терентий Мальцев вот эту телеграмму прислал. На, читай, видишь, как хвалит за смелый эксперимент. Эта бумага тебя отсюда враз вытащит. Ты же новую технологию сева предложил в зоне рискованного земледелия! У нас в Сибири.

А следователь тут же, как змей крутился, и вдруг Антона Егорыча хвать за грудки, давай его пытать.

— Так гришь, сухие семена ещё не проклюнулись? Не твоя ли это вражья работа? Нет? Тогда кто эту сухую технологию рекомендовал? Говори! Не таких раскалывали!

— Как кто? Дак это исстари. И потом, ещё ВАСХНИЛ во главе с Вавиловым рекомендовал. Если будет дождь, то всё обойдётся, а Стёпина свекла уже в рост пошла. Он ей с Мухорткой силу дал тем, что перед посевом замочил.

Следователь видит, что остаётся без работы, сбавил напор и но новой наживку закидывает:

— Ну, хорошо. Кого надо из врагов от науки мы уже давно кокнули, а ты мне назови, какую ни есть, свежую фамилию, — и дружески по плечу похлопывает, — мы же с тобой коллеги. Ты сажаешь и мы, внутренние органы, тоже сажаем. Только вы в колхозе весной, а мы, внутренние органы, сажаем круглый год.

А время-то, как уже было говорено, послесталинское, Лаврентия Палыча тогда уже развенчали и самого кокнули, а потому народ осмелел, озубатил. Ну, и Антон Егорыч на этого следователя сам матюжищем, по-простому, по народному как загнул:

— Трам-тарарам… да ещё и в крестителя! Запомни поганец, картошка, свекла и кукуруза не подчиняются НКВД и учению марксизма-материализма. У них свои законы. Выпущай Стёпу!

— Не горячись, дядя — стал заводится уже и следователь, — мы тоже знаем учение партии и товарища Лысенко, что первично, а что вторично. Так что ты свою варежку захлопни.

— Первично — выпущай Стёпу, — горячится Антон Егорыч, — а вторично, иди ты знаеш куда? — И матерно послал далеко-далеко. — Да я за Стёпу тебе горло переем. Понимаешь, опричник?

Да как сцепились, как сцепились! Антон Егорыч на фронте был разведчиком и знал толк, как руками постоять за себя. Шум, крик. Тут набежали органы в фуражках и галифе. Разнять-то разняли, да заодно захомутали уже Антона Егорыча. Шьют уже ему политику в виде оскорбления учения марксизма и материализма.

Повели нас к начальству. А тому что делать? Прочитал телеграмму от академика, потом полистал свои сводки и инструкции. Видит, что прошли те времена, когда давали план по «врагам народа». Тогда полстраны сидело в лагерях, работать некому. На свободе оставались только НКВД и партия, а что с них толку, какие они работники? У одних погоны да наганы, у других портфели да телефоны. А кому пахать? Кому хлеб выращивать?

— Ладно, — вздохнул начальник, а потом и говорит, — ваше счастье, что свеклу сеяли, а не королеву полей. С вещами на выход, — и чтобы хоть как-то нам досадить, даёт команду своим Держимордам — обстричь обоих наголо, чтоб знали, как варежку разевать на органы. Эх, жалко что Берию расстреляли…

Тут агроном Антон Егорыч опять вспомнил полевую разведку, стал буянить, но я как бывший арестант, его остудил:

— Та хрен с ним, Антон Егорыч. Волосья не зубы, отрастут.

Только дверь камеры за мной громыхнула, я ка-ак хватил домой, аж вприпрыжку. Прибежал, закрючился и три дня носа на улицу не казал. До того перепужался. И потом ещё долго вертел в руках телеграмму академика и всё не верил, что какой-то клочок бумаги меня спас, и я так легко отбоярился от Колымы.

Уже потом меня хотели отправить в Москву на ВДНХ, только дальше разговора дело не пошло, видать запамятовали. А я и не обиделся, не посадили, ну и на том спасибо.

Над Антоном Егорычем весь район ржал, как его на старости ловко НКВД обкорнало, за непонимание линии марксизма.

А вот глупое прозвище «Архимед», ко мне так и прилипло. Правда, внучата потом растолковали, кто такой был Архимед. Оказывается, он тоже что-то в воду помещал, а потом даже открыл какой-то знаменитый закон. Правда, тогда ещё в древней Греции НКВД не было, а потому его и не мытарили как меня.

НОВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Когда Хрущёв произвёл первое сокращение в Вооружённых силах СССР, то более миллиона солдат и офицеров пошли работать в народное хозяйство. Много командиров тогда направили работать в сельское хозяйство, как правило, они стали председателями колхозов и директорами совхозов. Опыта работы у них на новом трудовом фронте конечно же не было, но у них было одно важное качество — они были хорошими организаторами.

На отчётное собрание нашего колхоза привезли нового председателя из военных, Ивана Семёновича Мохова. Его представлял секретарь райкома. Вообще-то народ недолюбливал выкормышей райкомов, инструкторов. Это были перестраховщики, и даже по пустякам советовались с райкомом, а тут привезли военного. Секретарь говорил хорошие слова, что хотя в сельском хозяйстве ни в зуб ногой, зато хороший организатор, командовал полком. Ладно, представил его, а нам потом разбирайся — плохой или хороший? Это как обычно, когда сватают, то всегда хвалят.

К старому привыкли, хоть он и ни без греха, да и выпивает на работе, зато он свой. А тут новый. Как быть?

Ситуация сложилась не простая, одна половина голосует за своего, а другая за нового. Начинают пытать его про какую-то платформу, слушают его программу, про детей, образование. Но не хватает чего-то убедительного в пользу того и другого.

Встаёт дед Маркелов и начинает сердито выговаривать:

— Не надо нам нового председателя. Какой ни есть, а у нас есть свой. Он уже себя и всю родню обеспечил, вон какие дома они выстроили, при каких должностях сидят, но сейчас кое-что и нам стало перепадать. А изберём нового, пока он обживётся, всю свою родню обеспечит, нам опять хрен да маленько. Я за старого.

Вдруг берёт слово Степан Косачёв и кандидата как обухом:

— А скажи-ка нам, хороший человек, как ты насчёт выпивки? Пьёшь её проклятую, али как? Только говори как на духу.

Вот так вопрос! Он с подковыркой. Зал насторожился. Все ждут, что скажет приезжий. Если скажет, что не пьёт, значит брешет. Если скажет, что пьёт — зачем нам новый пьяница, у нас свой такой не просыхает. Все стихли, ждут, что он скажет.

— Пью, — сознался кандидат, — но в меру. Повторяю, в меру. И ещё знаю когда пить, и с кем пить.

— А какая твоя мера, — не унимается дед Косачёв.

Тот подумал, помолчал, и сам уже у деда спрашивает:

— Тебе обязательно надо знать правду?

— Только правду, одну правду!

— У меня такая мера, что тебя, дед, с ног свалит.

Зал задохнулся от хохота, когда успокоились, дед говорит:

— Такой нам нужон. Голосуем за него, не слукавил. Молодец.

Вроде бы и шутейно, а избрали. И как оказалось, не зря. Толковый был мужик. При нём в колхозе помаленьку начали строиться, колхозники стали получать больше, и деревня ожила. К тому времени и в деревне стали платить деньги, а не трудодни.

И вот что странно — новый председатель из военных, а к крестьянскому делу быстро приловчился. Чтобы всех не расспрашивать о делах колхозных, он со своим «крёстным» дедом Косачёвым всегда советовался. Как какое новое дело, он его берёт, и едут то на пасеку, то на летнюю дойку. Вроде и по делу, а дорогой он с дедом перетолкует по нужному вопросу, и тот всё ему присоветует, как быть. Слава Богу, в мужицком деле дед Степан был дотошный, работал с отцом ещё в единоличном хозяйстве.

Но однажды на своего советчика деда Степана, очень осерчал председатель Иван Семёнович. А случилось это так.

Достраивали коровник, поэтому позарез нужны были строймтериалы и кредиты. Председатель через райком умудрился заманить в колхоз с края нужных людей, показали им стройку. Объект живой, чуть помочь и к зиме можно ставить коров в тепло. Вместе с райкомом уломали гостей. Обо всём договорились.

А у нас на Руси давно повелось, за добро платить добром, повезли гостей на пасеку обедать, и каждому приготовили гостинец — банка мёду и по три рамки с сотовым мёдом. Еа пасеке уже давно пылает костёр, на траве палатка, на ней «скромный» обед: сочные ароматные шашлыки, выпивка, а на любителя медовуха.

А природа! Теплынь! Одним словом, прелесть.

Все разделись, загорают и травят анекдоты. А Стёпа Косачёв в это время недалеко от пасеки косил траву на сено. Пошёл он к речке за водой, а там компания гуляет. Председатель увидел его и сразу за «стол». Стёпа в компании первый человек, давай свои байки рассказывать, городские со смеху умирают. Всем весело.

А ещё у нас так — как чуть подопьют, давай бороться. Пасечник Костя был в деревне самый сильный. На природе на меду выдобрел, росту под два метра, ручищи, что клещи. Ну медведь медведем. Всех положил на лопатки и ещё куражится:

— Я самый сильный, равных мне нет, — сам ходит и мусулами играет, ну, подпил человек, даже первого секретаря не боится.

Вдруг встаёт один городской гость, на вид неказистый мужичок, будет помельче Кости, но крепенький, вот он и говорит:

— А ты меня сковырни попробуй.

У всех глаза на лоб, — городской народ завсегда хлипкий.

Ладно. Сцепились. Бац! Костя лежит на лопатках. Соскочил. Бесится: «Давай по новой!» И во второй раз уложил его гость, и в третий. Вот это да! Вот тебе и хлипкий человек из города.

Костю на смех подняли, хохочат, а Стёпа возьми и брякни:

— Говорят, сила есть — ума не надо. А тут выходит, Костя, только не обижайся, — у тебя ни силы и ни ума, кому поддался?

Все в смех, Костя осерчал, психует, матерится. Достали его.

— Ну, я вам сильным и умным сейчас устрою! — говорит.

Ушёл. Смотрят, он уже в халате, сетка на голове, пошёл к пчёлам. Видям, тащит улей, крышку снял, о землю только хрясь!

Что началось!. Люди сидели сытые, ленивые, добрые, а пчёлы тучей, сами злые-презлые. Откуда прыть взялась, все же раздетые, загорали. Разбежались, как ветром сдуло, в речку попрыгали, а она мелкая. Мужики как ужи на сковородке вертятся, от пчёл отбиваются, и, конечно, визжат и не литературно ругаются.

Вы бы посмотрели на них, когда пчёлы утихомирились. Все опухли, глаза как у слепых щенят, а сами сердитые. Ругаются:

— Хрен вам, а не кредиты! Хрен вам, а не стройматериалы!

Стёпа сразу бежать на свой покос, от греха подальше.

Короче, коровник стоит недостроенный. Правда, через неделю наш председатель колхоза с секретарём поехали на мировую в край. Взяли две фляги мёда, сотовые рамки. Городское начальство малость побухтело, но гостинцы с мёдом гордость перевесили

К концу года ферму достроили и коров поставили в тепло.

ПОМОЩНИК

Только что закончилась война. Вроде бы и стали возвращаться мужики с фронта домой, а всё равно в деревне работать было некому. И всё потому что солдаты поглядели, как живут люди в Европе и сделали вывод. Погостят малость в деревне, а потом собираются и айда работать в город. Власть на это смотрела сквозь пальцы, города надо восстанавливать. Рабочие руки требовались — надо заводы перестраивать на выпуск гражданской продукции, главное — строить жильё, школы и многое другое.

Т вот однажды утром к председателю колхоза Бирюкову пришёл пасечник, дед Игнат Жердев, и стал просить о помощи. Он сам был уже не могутный, потому стал просить помощника.

— Прокофий Назарыч, надо улья на зимовку ставить в омшаник. Я один не справлюсь, наверно работаю последний год, совсем ослаб. Мне нужен помощник из мужиков. Всего на день.

— Где ж я тебе его возьму? Да ещё на один день.

Учётчик оторвался от своих бумажек и советует Бирюкову:

— А ты пошли к Воронковым нарочного, у них вернулся с фронта сын, Костя. Поговори с ним, пока в город не смотался.

Председатель так и сделал, послал за Костей к Воронковым. Через время приходит Костя. Сам в военной форме танкиста, с орденами и медалями. Мужик был геройский. Поздоровались.

— Константин Сергеевич, ты извини, — говорит председатель, — на пасеке позарез нужна помощь. Понимаю, ты под смертью ходил и ещё не отгулял после фронта. Надо всего на один день. А я за это запишу тебе два трудодня, а ещё выпишу три кило мёда.

— Почему бы и не помочь, — согласился Костя, — да ещё за мёд. Завтра же с утра я сразу на пасеку. Жди меня, дед Игнат.

Утром, как и условились, Костя уже был на пасеке. И всё бы ничего, но после обеда, когда уже больше половины ульев занесли в омшаник, Костю жестоко покусали пчёлы. Он так орал, и так хватил к соседнему озерку, что лишь в воде очухался. Потом, когда совсем пришёл в себя, стал материть этих проклятых пчёл.

— Ты, Костя, зря их ругаешь, — говорит дед Игнат, — они не виноваты. Они зря никогда человека не обидят.

— Ага, не обидят, — стонет Костя, — что я им плохого сделал? У меня морда опухла и глаза заплыли? На кого теперь я похож?

— Это что. Меня один раз чуть до смерти не заели. Как-то в июне началось роение, а я за одной семьёй не доглядел, и рой вылетел. Хорошо что сел на ветке тополя тут же на пасеке. Полез я за ним по лестнице. Чтобы было ловчее, встал на ветку и стряхнул пчелиный рой в роевницу. И вдруг ветка хрясь, и обломилась, и я полетел вниз. А весь рой пчёл высыпал на себя.

— И что потом? — спрашивает Костя.

— Потом вскочил, пчёлы везде: за пазухой, в штанах, вокруг вьются, а жалят, — спасу нет. Я как хватил в избушку, пока бежал на ходу всю одёжу с себя снял, шпарю голый и ору дурнинушкой. Заскочил, дверь плотно закрыл, укутался в байковое одеяло. На лавке стояли два ведра с водой — всё вылил на себя. До вечера лежал мокрый, укутанный одеялом. Поднялась температура, всё тело ноет. Хорошо что была мазь из прополиса и перги, вот я ей весь намазался, и боль ослабла. А к утру и температура спала.

— И ты после этого мне лапшу вешаешь на уши, что пчёлы зря не обидят, а они своего хозяина чуть до смерти не закусали.

— Тут как раз не пчела виновата, а я сам. Не остерёгся. А так они смирные, работают с зари до темнаты и никого не трогают.

— А меня они за что искусали. Знаешь как больно.

— Тебе не надо было в обед столько медовухи пить. Запомни — пчёлы пьяных не любят, а ты ещё начал махать руками, а для них это сигнал к защите. Вот они и погнали тебя. Сам виноват.

На другой день дед Игнат опять пришёл к председателю.

— Прокофий Назарыч, надо бы мне ещё в помощь мужика на полдня. Одному несподручно. Вчера не успели все улья занести.

— А где твой помощник? Где Костя Воронков?

— Он отказывается. Вы с ним потолкуйте. Всего на полдня.

Опять послали нарочного за Костей. Приходит он. Как увидел деда Игната, так сразу догадался, зачем его позвали.

— Знаешь что председатель, — говорит Костя, — я два раза горел в танке, раз под Сталинградом, а второй — на Курской Дуге. Лучше я в третий раз буду гореть в танке, но на пасеку не пойду.

Пришлось деду Игнату искать другого помощника.

«КОНТРОЛЬНЫЙ ПОЛЁТ»

Живут у нас в деревне Назаровы и есть у них сын Евгений Петрович. Это он сейчас Евгений Петрович, а когда был мальчишкой, то был просто, Женька и мечтал стать лётчиком. Парнишка был смышлёный и настырный, поступил в лётное училище и окончил его с отличием. Потом летал на разных типах самолётов, был у него Афганистан и «горячие точки». Казалось бы, мирное время для страны, а у него был госпиталь, отметины-шрамы и Золотая звезда Героя, а вы же знаете, что её зря не дают.

Каждое лето наведывался в отпуск, подарками заваливал. Когда заявился со звездой Героя, а приехал он после госпиталя, то его ждала вся деревня. Даже районное начальство и корреспондент областной газеты. Герой! Перед этим про него на всю страну говорили и в газетах пропечатали, кто такой и откуда.

Его ждут около райкома с цветами, с музыкой, а он прямиком в свою деревню, домой. Тем, что делать? Вся районная ватага за ним следом, а тут конфуз! Стабунилось около Назаровых с десяток машин, все новёхонькие, блестят и сверкают. Сами представители разодетые, в толстых галстуках, с цветами, а супротив их стоит Назаровская развалюха, как гадкий утёнок. Даже не верится, что здесь мог родиться герой. Ну, допустим, мог родиться, а вот как начальство проглядело, что старики-родители героя, труженики-колхозники живут в скособоченной хибарке?

Ни словом он их не попрекнул, зато к следующему приезду у Назаровых вместо развалюхи стоял красавец-дом.

Приезжал Евгений Петрович часто ещё и потому, что женился на Маше Каменской, своей же однокласснице, и выходило, что у них наша Покровка — единая малая родина. А это многого стоит. Тут грянула перестройка, в армии — сокращение: кто налетал свои часы и года, отправили в запас или на пенсию. И вот заявился полковник запаса Евгений Петрович с Машей домой. Глянется им наша деревня, оно и понятно, как не сытно на чужбине, а родина манит, спасу нет. Пусть это даже неказистая деревушка, пусть кривые улочки и зимой их заметает так, что не пройти, не проехать. А всё же здесь милее, чем в этом вонючем городе.

Уже на пенсии детей оставили в городской квартире, а сами навсегда прибыли в Покровке. Евгений Петрович днями пропадал с удочками на Кулунде, ходил на охоту, а то вместе с Машей шастали по бору и собирали грибы. Без дела не стдел, всё что-то копошился, что-то ремонтировал. Хорошо разбирался в часах и телевизорах. Понятно — вся жизнь с техникой и электроникой! Это было как хобби, всю деревню выручал с ремонтом и всё бесплатно, за «спасибо». Разве что заставит купить какую детальку.

И вот весна. Приходит к ним председатель колхоза Иван Николаевич, он ещё Маше малость сродни приходился. Мужик весь в заботах, такая горячая пора, весна наступила. Пришёл по делу.

— Евгений Петрович, выручай!

— Что такое?

— У нас с посевной запарка, а ещё надо колхозникам огороды пахать. Зашиваемся. Мишка Лосев попал в больницу с аппендицитом, а в два трактора нам не управиться. Поработай на Мишкином тракторе, ну вот как надо! — и горло пилит ребром ладони.

Растерялся Евгений Петрович.

— Да вы что! Я как в школе на уроках вождения сидел в тракторе, так уже всё и перезабыл. Не знаю, где какая скорость.

— Ой, Господи! На МИГах летал, был испытателем, а на колёсном тракторишке он не сможет? Не смеши.

Тут и Маша встряла:

— Жень, ну что ты ломаешься? Помоги мужикам, заодно и себе огород вспашешь. Даже бесплатно.

— А что? — Оживился Евгений Петрович, — надо попробовать.

Огороды пахали на трёх тракторах. Трактористов он хорошо знал, ещё в школе вместе учились, только теперь это уже были мужики в годах. Встретили его приветливо, ещё и балагурили:

— Это тебе не сверхзвуковой истребитель, тут техника посложней. Запомни, из полковников ты разжалован в рядовые, теперь ты «салага», а мы «деды». Что такое дедовщина, сам знаешь, чуть что и схлопочешь! — Понятное дело, шуткуют. — Запомни, сегодня у тебя будет как контрольный полёт.

— Дорогие «деды». Сперва «салагу» научите пахать. Это дело для меня новое, вы покажите что да как. Я понятливый.

Научили его искусству пахать огороды. Дело и, правда, не мудрёное, надо только чуть-чуть сноровки, глазомера и всё. Пахали огороды подряд: и где они попрямее, без лоскутков, те отдавали ему, пусть руку набивает. Но тут с ним приключилась беда. И беда с той стороны, откуда и не ожидали. Дело вот в чём.

Вспашут огород, и сразу крестьянское подворье преображается. В начале оно напоминает свалку: то клочья соломы, перья, сор, комки разбросанного коровяка, прошлогодние лунки, грядки и вдруг — чёрный, чистый и ровно забороненный участок! В деревне хороший огород для хозяина — это же кормилец. Тут душа поёт от радости, и чтобы был хороший урожай, пахарей волокут в дом. Отблагодарить. Так повелось с испокон веков.

Мужики не отказываются. Хватят по стопке и дальше, а Евгений Петрович не пьёт. Не может. Тем более техника, а он не привык. У них в авиации было строго, — за три дня до полётов ни капли спиртного, каждый день медосмотр. Там шутки плохи, только представь, — под тобою десять километров пустоты и случись что, помочь некому. Потому надо, чтоб голова была светлая.

Видит, мужики косоротятся, он как бы брезгует их дружбой и традициями. Или выслуживается, а это у нас в деревне не любят. Чтоб их не обижать, начал сперва по глоточку за компанию, потом по полстакана, а потом и по самый рубчик. Мужики повеселели, что ты! Женька свой в доску. Балагурят с хозяевами:

— Гордитесь! Вы знаете, кто вам огород пахал? Полковник, Герой! Лётчик первого класса, на сверхзвуковых летал, пил только коньяки и виски, а теперь с нами пашет огороды и запросто хлещет косорыловку. Это у него как контрольный полёт, и картошка у вас уродит величиной с авиабомбу!

Ну, в общем к концу дня, как бы вам помягче сказать, с этого контрольного полёта лётчика первого класса, Евгения Петровича домой то ли привели, то ли принесли. Маша так и ахнула. Господи! Да за всю жизнь она в первый раз видит эту лежащую и мычащую недвижимость. И это её родной Женечка? А ведь понимает и другое, что сама благословила на этот подвиг, уж ей ли не знать деревенские традиции. Сама и виновата.

На другой день. Утро. Бригада колхоза. Мужики, что огороды пашут, уже заправили трактора, курят и поджидают его. Сами как огурчики. Наконец появляется Евгений Петрович. Сам как из Бухенвальда, бледный, глаза дикие, двигается, как лунатик под наркозом. Бригадир Николай Иванович спрашивает у него:

— Евгений Петрович, а почему вы не заправляетесь?

— Трактора нет.

— А где же ваш трактор?

— Сам удивляюсь! — Вот что значит без привычки. — Может, вы меня отпустите с миром, а? Я был испытателем, выдерживал трёхкратные перегрузки, два раза меня сбивали в Афгане, и хоть бы что. А тут, каких-то десять огородов вспахал и вышибло из памяти. Отшибло напрочь, по мне, как кто на телеге проехал, всё болит. Оказывается на тракторе жуткие перегрузки.

— Это ничего, — говорит Николай Иванович и смеётся, — через это тоже надо пройти. Сельское хозяйство — это будет посложней армии. Не робей и не переживай. Я тебя научу.

Нашли его трактор, заправили, и весь сезон он отпахал молодцом. Даже втянулся в дело, и ещё потом с неделю помогал мужикам в третьей бригаде заканчивать сев.

— Главное, — говорит, — я вижу свой результат. Вспахал, засеял, а осенью — вот оно зерно! Золотое! Смолол на мельнице, и вот он, хлебушко на столе. Это же чудо, что делает мужик на земле! А что в авиации? Там всё наоборот. Трахнул бомбой или ракетой, и только клочья земли летят, всё в огне. То, что люди сеют, строят, мы гробим. И чем точнее и больше гробим, тем выше класс лётчика. Парадокс! Что делает человек!

— Но и это надо, — говорят ему, — если некому будет защищать страну, то пахать и сеять будешь на чужого дядю.

— Всё я это понимаю, только сеять мне больше по душе. Эх, поздно я хватился. Всё-таки во мне больше крестьянских генов от родителей досталось. Выходит, не ту жизнь прожил.

А мужикам всё потеха. Конечно, гордились, что с ними работает такой геройский земляк, только, нет-нет, да и выкинут с ним какую ни будь штуку.

Приехала как-то в бригаду корреспондентка из краевой газеты, молодая симпатичная бабёнка, в джинсах. Ищет материал поинтересней. Ей мужики и присоветовали:

— Видите того тракториста со шрамом на лице и наколкой в виде самолёта? Вы к нему приглядитесь, чем не материал? Только подумайте: бывший вор в законе, пятнадцать лет зону топтал, а прибился к нам в село. Женился на Маше Каменской и бросил воровское ремесло, пробует честно трудиться. Это же типичный шукшинский Егор Прокудин. Поговорите с ним.

Корреспондентка ухватилась за тему, это же социальный материал. Как раз Верховный Совет изучает вопрос по амнистии заключённых, а многие боятся. А вот он из зоны, и как трудится!

Евгений Петрович как раз ремонтировал трактор, а она в него закогтилась мёртвой хваткой.

— Скажите, а как сейчас в тюрьмах кормят?.. И ещё, — правда, что вор в законе не должен работать?.. Как вы думаете насчёт амнистии?.. А если урки всех перережут? — И так жалобно смотрит на него, как будто хочет подать копеечку.

— Уважаемая, — говорит он, — мне кажется, что кто-то из нас только из психушки. Я в прошлом боевой лётчик, Герой России, поэтому не знаю насчёт амнистии, и как кормят зэков на зоне.

Другой случай был, когда приехал главный инженер из сельхозуправления. Этого больше интересовали вопросы эксплуатации тракторного парка. И его направили к Евгению Петровичу.

— Это по вашей части, — говорят, — вы растолкуйте вон тому долбаку, что такое принцип работы двигателя внутреннего сгорания. Не верит, что поршни в цилиндрах так быстро мельтешат.

Инженер долго беседовал с Евгением Петровичем про двигатель внутреннего сгорания, пока тот его не перебил.

— Мужик, ты чего привязался? Какого хрена от меня надо?

— Надо, чтоб ты осознал и понял принцип работы четырёхтактного цикла двигателя внутреннего сгорания.

— И зачем? Я отлично знаю принцип работы реактивного двигателя. Принимал участие в испытаниях новых модификаций самолёта-истребителя МИГ-26, и ещё три года отлетал на СУ-27. Теперь ответь, — зачем ты мне толкуешь про эти четыре такта?

— Так вы тот самый Назаров? Вы уж меня простите.

Вся бригада потешалась, а Евгений Петрович не обижался, только незлобно корил мужиков:

— Вы бы хоть меня предупреждали, что это розыгрыш, а то ставите меня и гостей в неловкое положение.

Работал Евгений Петрович не из-за денег, пенсия у него, дай Бог каждому. Если в колхозе запарка с посевной или уборочной, так его и зовут. Ещё он каждый год работал на комбайне. Работал ради удовольствия, как замаливал грехи за то, что подался от земли-кормилицы на вольные хлеба в небеса.

Теперь самое главное. Знаете, что присоветовал ему бригадир Николай Иванович, чтобы и от коллектива не отрываться, и всегда быть трезвым? Всё очень просто, он наказал ему брать с собой две грелки. Да-да! Обыкновенные резиновые грелки. Когда хозяева огородов по традиции их угощали, а у нас угощают всегда, он извинялся перед ними и говорил:

— Я после самолёта сразу не могу привыкнуть к малым дозам. Чтобы вас не обидеть, я свою норму в грелку вылью, а уж потом дерябну. Я — алкаш-одиночка, ночью один под одеялом лакаю. Эта вспашка для меня, как контрольный полёт, а грелки, как контрольный замер. Вы только не обижайтесь.

Мужики и хозяева смеялись от души, а у него строго — в одну грелку сливает самогонку, в другую — водку. Понимали, что он шутит, но понимали и другое, что-то тут не так. Не такой человек Евгений Петрович, чтобы сливать стопки и пить тайком в одиночку. Если уж часы и телевизоры ремонтирует бесплатно, то станет ли крохоборничать с сивухой?

Зато мужики знали, что к чему. После работы он в бригаде отдавал на общий круг «контрольный сбор».

Он и сейчас живёт в деревне, помогает, но уже ОАО «Покровское», не кичится, что Герой. Говорит, что он прирождённый землепашец, а в небе заплутал по недомыслию. Поэтому-то у него и накопился долг перед родной землёй. А долги надо платить.

БУХАР ЭМИРСКИЙ

М ы ш ь: Женится вам надо сосед.

К р о т: Так-то оно так, но жёны

такие прожорливые.

Дюймовочка

По мусульманским законам разрешается иметь столько жён, сколько сумеешь прокормить, сладить, ну, и конечно, на сколько позволяет здоровье. Если верить истории, то в Турции у Абдулы-Хамида II в гареме было тысяча двести жён. Это же с ума сойти!

У нас, православных, при социализме такого теоретически быть не могло, а практически в меньших масштабах случалось.

Работал у нас в колхозе Егор Гаврилович Малинин. Образование имел не высокое, сам не из красавцев, даже малость рябью отдавал, нос с горбинкой, а сапоги носил сорок пятого размера. Но бабы и девки его уважали и были им очень довольны. Вы же знаете, в деревне у всех есть прозвища, так вот у него было чудное и необычное — Бухар Эмирский, и, конечно же, не случайное. Он по перву очень обижался, а потом пообвык.

Справедливости ради следует сказать, что мужик он был геройский, дерзкий, работящий, но с чудинкой. Всё в поле и в поле. Какой-то месяц поработает на комбайне, в осенях пшеничку помолотит и опять на трактор. То пашет, то сеит. Очень уж любил волю и простор, чтоб по весне ветерок обдувал, жаворонок в небе звенел, всякая живность стрекотала, а ещё чтобы рядышком ручеёк картавил. Упадёт навзничь, раскинет руки, лежит на тёплой земле и слушает всю эту музыку. В общем чудной был.

А тут война. Как воевали сибиряки, все знают, и ему досталось по самую репицу. И под Сталинградом, и на Курской дуге, да так, что три танка под ним сгорело, железо не дюжело, а он выстоял. Вернулся домой весь в орденах и медавлях, правда, малость заштопанный, зато не увечный, и всё у него в исправности.

Опять стал работать в колхозе. Мало погодя, вот она и целина, и развернулся Егор Гаврилович во всю силушку. Тогда хлеборобы-землепашцы были на большой славе, но опять же тут не всё просто, были свои мерки. Беспартийных героев не то что не уважали, а как бы не замечали, пусть ты хоть распередовик. Считалось, что ты работаешь бессознательно, как лошадь, а вот если ты член партии и выступаешь на собраниях, тут другое дело. Тогда ты сознательно работаешь, во имя светлого коммунизма.

Вроде бы расклад ясный, но беда с этими передовиками, что ни герой, так обязательно беспартейный. Как-то получалось, что в эту партию всё больше лезли те, у кого язык как коровье ботало, и обязательно всем надо руководить. И вышла тогда такая линия ЦК партии — разбавить это ленивое болото рабочим человеком. Стали тогда всех настоящих работяг брать на особый учёт и заманивать всякими посулами к себе в партию.

Навалились на Егора Гавриловича. Наш секретарь парткома Барышников прохода не даёт, всё ведёт среди него агитацию. Ласковым языком много чего наплёл, наобещал всяких радостей.

— Пиши заявление в члены КПСС, — говорит, — мы тебе за это новый трактор дадим, маяком в районе сделаем. Во всех газетах твои портретные карточки печатать станем.

— А у меня и старый работает как часы, а портреты ваши, мне как зайцу стопсигнал. У меня морда шилом бритая. Да и зачем вся эта шумиха? Я и без партии работаю не плохо. Зачем это вам?

— Мы тебе путёвку по ленинским местам дадим и «Москвич» без очереди апродадим. Неужто не охота? Все обзавидуются.

— Да на хрена мне эти места, как и ваша партия? Вас вон сколько оглаедов кормить надо, вы ничего кроме ля-ля языком делать не можете. Одними партейными взносами замордуете.

Тут он, конечно, рисковал за свой язык, так как мог угодить не в ленинские, а в сталинские места. Но обошлось, времена настали другие, да и работник он был отличный. Долго ещё за ним так ходили, круги нарезали и всё же захомутали. Вздумал он строиться. К той поре уже был женат на Зинаиде Веретельниковой и, стало быть, надо от родителей стариков отделяться, сами понимаете, тесно. А куда? Надо строиться, а где взять лесу?

О, как, брат, было при социализме, и деньги есть, и хрен что укупишь Он в контору, а там этот Барышников уже караулит и враз закогтился. Видит Егор Гаврилович, нет выхода, стали торговаться, рядится. Сошлись на серёдке — он заявление в партию, а ему сорок кубометров строевого леса. Вроде не прогадал. Пока суть да дело, пока готовился, пока принимали в кандидаты, он построил дом, и уже бегает у него по ограде парнишка Колька.

Ладно. Сперва у него всё гладко катилось. А время послевоенное, многих мужиков на войне поубивало, вдовы в каждом селе через двор. Как-то по весне пашет огороды, и заехал к доярке, Нюрочке Волковой. Спахал. Пригласила в дом. А тогда колхозники больших денег не видели, но за работу отблагодарить надо. Вот она и собрала на стол картошку жареную, грибов, а уж самогонка своя. Выпил, закусил и видит, что и вдовушка нежного вида, как тот упругий груздочек, кофточка на груди лопается…

В общем, в этот день Егор Гаврилович огороды уже не пахал, а домой заявился средь ночи. Утром Зинаида, понятное дело, покарябала ему морду и голосила на всю улицу.

— Уходи, кобель белоглазый, к этой общипанной курице, Нюрочке! Глаза бы на тебя не смотрели! Изменщик!

Ну, не сознательная женщина, знает же что мужиков на всех не хватает. Егор Гаврилович не стал спорить, он был лёгкий на подъём. Поцеловал Кольку в макушку, не взял с собой даже запасной рубахи, и на другой край деревни, к Нюрочке Волковой.

О чём уж они там говорили, неизвестно, только с обеда заявился он в партком к Барышникову и говорит:

— У меня скоро заканчивается кандидатский стаж, и я передумал вступать в партию. Я тогда прогадал, мало запросил. Гони ещё сорок кубометров на достройку дома. Пусть лесхоз раскошелится и выпишет дополнительный билет. Иначе я не согласный.

Барышников переполошился, за это и его по головке не погладят. Заспорили, пошумели, но билет Егору Гавриловичу дали, как фронтовику и сознательному кандидату в члены партии.

Пока в парткоме хватились, во дворе у Нюрочки Волковой гора досок и бруса. Пока реагировали (а что толку-то), у неё уже вместо развалюхи стоит желтый, как цыплёнок, новый сруб. К Новому году уже заселили красавец дом, а Нюрочка ходит с животом, как груженая баржа. А чему удивляться, жизнь берёт своё.

Короче, зажил Егор Гаврилович на два дома, но по честному, по мусульманскому. Встретит Зинаиду, ему и её жалко, да и Зинаида к той поре одумается, корит его: «Ты бы хоть зашёл, всё же законный муж, а я ни то, ни сё. Ни вдова, ни жена. Будет с Нюрочки. Попользовалась, хватит». Её понять можно, как в сказке про золотую рыбку: «У разбитого корыта одиночество сидит».

— Ладно, — скажет Егор Гаврилович, — жди, я подумаю.

А у Нюрочки уже Верочка в люльке агукает, дитя малое, ему и утешно, потому пока и не торопится. Живут-живут и вдруг Нюрочка взбрындит, ну, найдёт на неё, начнёт корить и блажить:

— Люди говорят, ты этой змеюке Зинке опять две тракторых тележки дров привёз, а себе не торопишься, только одну. Ой, смотри, Егорка! Она тебя выставила, и я выгоню. Зачем мне такой мужик, перекати-поле? Змей двурушный! Такой-сякой разэтакий! Лучше уж одной жить! Убирайся с моих глаз!

Егор Гаврилович молча встанет, возьмёт Верочку на руки, потетешкает, поцелует, а Нюрочке только и скажет своё заветное:

— Перебесишься, скажешь. — И подастся на другой край деревни к Зинаиде, как на запасной аэродром.

И живут с ней год-полтора тихо мирно, до нового скандала. А бабы, дело известное, без этого не могут. Нет-нет и эта взбеленится по пустяку. Бывает из-за ничего, даже когда бы и не надо. Скажем, сидит Егор Гаврилович вечерком, курит и дым в печную отдушину пускает, и вдруг почесал затылок и вздохнул. Просто так. Да не тут то было! Зинаида всё это по своему истолкует.

— Что, кабель, завздыхал? Загрустил? Зна-аю! Бабы сказывали, опять по своей кикиморе затосковал? Пьянь! Ты же за стопку самогонки променяешь родную жену и родное дитя! Проваливай, змей подколодный! Потаскун! Кобель белоглазый!

Он тут же молча собирается, опять Кольку в макушку поцелует, и к Нюрочке. А та ждёт, не дождётся своей очереди, одной-то, поди, не мёд. Он только через порог, она сразу ему пироги да блины, ещё и баньку истопит. Он пару веников о себя измочалит, стопочку примет за встречу, и опять живут душа в душу.

Но надо сказать, что жил он по-честному, хоть и до первого скандала, очень уж не любил он бабьего визга. У него всегда одно: «Перебесишься, скажешь». И всё. Но о семьях беспокоился, скандал-скандалом, а дети не виноваты, и голова у него о них болела. Обе семьи содержал не хуже любого мусульманина. Весной обоим огороды вспашет, осенью сена привезёт, даже смечет стог. К холодам дров и угля привезёт, и ещё каждой по машине зерна ссыпет. Комбайнёры тогда помногу зерна получали. Не без того, как и все ещё в уборочную малость приворовывал. Как без этого?

Но главное, детей не делил на своих и чужих. К той поре у каждой было по трое ребят. Любил их, и они к нему тянулись, и что интересно, меж собой роднились. Малые, а понимали — тятя-то общий и друг за дружку заступались. Оно и понятно, по фамилии были Малинины, и по отчеству величались все Егоровыми.

Зато секретарь парткома Барышников, как узнал, что его одурачил «сознательный кандидат в партию», сразу его из этой партии и выключил. Да и побыл он в ней не больше месяца, пока лес из бора не вывез и не распустил на пилораме. Деревня, она и есть деревня. Огласка вышла, как в песне поётся: «Не сойтись, разойтись, не сосвататься…». Встретил его и давай клеймить:

— Ты, — горячится Барышников, — многожёнец! Бухар эмирский! Развёл, понимаешь, гарем. Но мы тебя под советский суд подведём! Это тебе не Азия, и не Мусульмания. Столько леса понапрасну извели. Ну, погоди, бугай колхозный, жди суда. Подарочек сделаю тебе такой, чтоб ты до слёз чихнул. Развратник!

Ага. Так и посадили, ни те времена, к тому же хороший работник. После войны была разруха, многие подались в город, тогда рабочих рук не хватало. А он в нужную сторону смотрел и за землю держался. Только с лёгкой руки Барышникова с той поры за ним и присохло это прозвище, — Бухар Эмирский (вместо Эмир Бухарский). Но затея с судом всё-таки была. Где-то через неделю, приходит Женсовет домой к этому Бухару, а очередь на проживание была за Зинаидой. Та хоть и работала свинаркой и институтов не кончала, но сразу смикитила, что к чему. Говорит:

— Вы чё это, бабы удумали? Мой он. Вот и бумаги с печатями, а вот и евойные ребятишки. А что на стороне суразята растут, так они сейчас у всех солдаток есть, — и давай перечислять у кого сколько, и от кого. Бабы, они же про всех знают, даже по имени ребятишек называет и кто чей. И про председателя, и про бригадиров вспомнила, даже к кому и сколько раз ходил партейный секретарь Барышников. В партии всегда были кобели ещё те.

Потом взялась и за Женсовет, оказывается и они не без греха, а в деревне обо всём знают. Вот она и давай всю родословную выкладывать: от кого и как у них без мужей вдруг ребятишки появляются. Конечно, не без того, кое-что поднапутала, заспорили, бабы в крик, а Зинаида совсем вошла в раж, кроет правду-матку:

— Мой-то хоть и кобель, но кобель совестливый, от своих детей не отказывается, а у вас всё тайком, без отчества! Как же вам бабы не совестно, детей-то сиротить, при живых отцах? Грех это.

Во как. Даже их стыдить начала. Когда накричались вдоволь, то Женсовет порешил, что во всём виновата проклятая война, и дети тут не причём, а для государства это даже хорошо. Пусть бегают и растут, деревне нужны рабочие руки, тем более, что от Егора Гавриловича ребятишки росли работящие. На том дело и кончилось, разошлись с миром, вот тебе и весь суд.

Теперь чуть о политике. Тут хуже. Работал Егор Гаврилович в колхозе всю жизнь. Работал на совесть, руки вытянулись ниже колен, а вот за свой труд ни ордена, ни медальки не заработал. Ну, там Грамотёшка какая, премия, это ещё куда ни шло, а что посерьёзней, ни-ни! Извините, Егор Гаврилович, но у нас не Турция, и не Бухария. У нас православных райком против многожёнства. Не положено. Хватит с вас восьмидесяти кубов строевого леса, которые ты по своей наглости зажулил. За глаза хватит.

Сейчас он давно на пенсии. И всё кочует и везде желанный. Ко дню рождения сходятся все дети, поздравляют. А дети у него выросли путёвые, головастые. Из Кольки такой парень выправился, инженером работает, Верочка в районной больнице лучший доктор, операции делает не хуже чем в городе. И другие дети все при деле. В работе хваткие, рукастые, все в отца пошли.

И вот что интересно — Зинаида с Нюрочкой незаметно для себя поладили, что им теперь делить-то? Обоим сейчас уже за шестьдесят, а Бухар Эмирский тоже остепенился, сейчас он вроде колхозного мерина, как эмир он уже не могутный. Разве что поговорить или покуражиться, да молодость вспомнить.

Что интересно, он другим принимать мусульманскую веру, жить на две семьи, не советует. Уж больно, говорит, хлопотное это дело, и здоровье надо иметь конское. Не всякому под силу.

ГОРЬКИЙ ХЛЕБ ВОЙНЫ

Всю жизнь я проработала продавцом. И помню, что всегда чего-то не хватало. Временами становились дефицитом: носки, соль, сахар, мыло, водка, жиры, топоры, клеёнка и так далее. А через время этими товарами заваливали все магазины и склады.

Всё это, конечно плохо, но как-то обходились. Во время войны не хватало спичек, вместо их делали трут и кремневое кресало, ими и добывали огонь. Мыло привозили в лотках полужидкое и резали по норме струной, и его не хватало. Вместо него и шампуни голову мыли щёлоком из золы подсолнечника. При нехватке ткани даже умудрялись ребятишкам шить рубахи и штаны из… географических карт. У нас этих карт скопилось много, и вдруг враз растащили. Продавцы ничего не поймут. Оказывается, их замачивали, бумагу сдирали, а ткань шла в дело. Ребята летом щеголяли в новых штанах и рубахах и даже хвастались: «У меня штаны из Америки!». «А у меня из Африки!»

Но был при мне такой дефицит, который я не забуду до конца жизни. Во время войны мне довелось работать в хлебном магазине. Казалось бы, в такое страшное и голодное время — это самое «сытное» место, мне бы радоваться, да как бы не так. Это была ответственная работа для человека с крепкими нервами.

Хлеб возили на лошади, летом в будке на телеге, зимой — на санях. У эвакуированных и районного начальства на руках были хлебные карточки, отпечатаные на такой же бумаге, на которой печатали деньги (чтобы нельзя было подделать). Норма была такая: на эвакуированных и иждивенцев — по 150 грамм на человека в сутки, на работающих — по 250 грамм. Начальству из райисполкома и райкома партии — по 700 грамм, а начальнику НКВД и начальнику особого отдела при МТС к этой норме раз в неделю — творог и сметана. Я же за ними и ходила на ферму.

Хлеб выпекался так: половина из ячмённой, кукурузной и гороховой, а половина из ржаной муки. Хлеб был весовой, булками около килограмма. Резать приходилось с точностью до грамма. Отчётность была строгая, все хлебные карточки клеила на лист бумаги, и всё должно было сойтись. Каждый день сдавала на пекарню крошки, а фактуру о сдаче, прикладывать к отчёту.

Местным с хлебом было чуть полегче, — на трудодни получали немного зерна и мололи его на муку. Ещё выручала корова и огород: своё молоко, картошка, овощи, капуста, свекла, морковь… А вот с приезжими эвакуированными была беда, каждый день что-то случалось: то кто-то потерял хлебные карточки, то их украли, то поступили эвакуированные, а карточки им ещё не выдали. Плачут, просят, суют мне в окошко орущих грудничков. Как было больно глядеть на голодных ребятишек! А когда стали поступать эвакуированные из блокадного Ленинграда, то это вообще вспоминать страшно. Господи, не доведи ещё раз до такого!

Придут дети и часами глядят на хлеб, «едят глазами», а сами худющие, ручонки-ножонки как прутики, и молчат. Сердце кровью обливается, — ну чем я могла помочь? У меня даже все крошки на учёте. Это была пытка, я себя чувствовала как виноватой.

С собой на обед приносила вареную картошку, подам им в окно несколько штук, а они её едят вместе с кожурой, а я гляжу и плачу. Ведь у меня тоже дети, и что такое голод, мы знали.

За то голодное военное время в меня как продавца столько впиталось человеческого горя и боли, что я уже по прошествии полувека, если увижу на помойках куски хлеба, со мной становится плохо. На деревне это ещё не так заметно, там цену хлеба знают, а вот когда бываю в городе у детей или знакомых и вижу, как чёрствый хлеб выбрасывают на свалку, или ребятишки гоняют краюху вместо футбола, у меня начинает болеть сердце.

Э-эх, милые! Не видели вы этих голодных глаз, не знаете, что такое голод, и не приведи Бог узнать, чтобы трястись над каждой крошкой. Это мы ели лебеду, жмых казался лакомством, пухли с голоду, но жили и ещё работали.

Нет, вы не подумайте, что я призываю выдавать сейчас хлеб по карточкам. Боже упаси, я просто хочу, чтобы его уважали. А если будет хлеб на столе, тогда жить можно, и всё у нас будет.

«ДОБРЫЕ ЛЮДИ»

— Папаша сейчас в хлеву, вы его

отличите от свиней, он в шляпе.

Марк Твен

Совсем недавно на большой славе были выходцы из бедноты, которые первыми вступили в колхоз. Прошло чуть больше семидесяти лет и на славе стали люди, которые первыми вышли из колхоза, стали единоличниками, а проще, — фермерами.

Сергей Сергеевич Копылов был в их числе. И было ему тогда тридцать три года. Ещё были у него сильные руки и желание пожить самому хозяином, чтобы он никого не понукал, но и над ним не было погоняла. Долго мучился, переживал всё прикидывал, — стоит ли выходить из колхозного рая. И всё-таки решился.

В десяти километрах от деревни на земле, когда-то принадлежащей его деду «кулаку», сосланному в Нарым, он заново построил заимку, вроде хутора, и принялся крестьянствовать.

В большом городе Москва бушевали страсти, стреляли из танков по парламенту, а он добывал трактора. По всей стране митинги и собрания, а он пахал. В районе выборы и перевыборы, а он на комбайне уже молотил пшеничку. Ему было некогда.

Как он выколачивал кредиты и обзавёлся техникой, как поставил на откорм бычков и поросят, как пахал, сеял и поливал потом землю, — знала только родная жена Аннушка, бычки с хрюшками, да жаворонки с сусликами. Худо ли бедно, но в первый год собрал не плохой урожай молодой фермер, Копылов.

Прикинул свои будущие барыши и думает, что теперь-то он с колен поднимется. Но действительность была такова — сбыть урожай не может. Было непонятно, почему человек за свой труд не может получить деньги? Ладно, плохие были коммунисты, но сейчас-то у руля хорошие демократы, и почему бы не дать команду, — не чинить препятствия людям, которые страну кормят. Не закупать зерно и мясо втридорога в Европе и за океаном. Депутаты, народ грамотный, неужели считать разучились?

Кое-кое как исхитрился и сбыл зерно, а с мясом поступил по хозяйски, дотянул до холодов и тогда забил бычков с хрюшками. Возил продавать в город на рынок, поначалу там проблем не было. Город накричится на своих митингах, нагуляет аппетит и метёт всё с прилавков. Правда, в первый год фермер Сергей Сергеевич не забогател, так как пришлось расплатиться с кредиторами и за технику. Свёл концы с концами и думает, ну уж на второй-то год будет полегче, заживу по человечески.

Только на второй год стало ещё хуже, получилась какая-то непонятная рыночная политика и экономика, в которую не вписывался он со своими бычками, свиньями и зерном. Нет, брать-то берут, и зерно и мясо, но за бесценок, да ещё на какой-то бартер или под реализацию. Намучился он со своей продукцией, но и в этот год всё удалось сбыть, — выкрутился.

Что делать дальше? Думал-думал, а добрые люди и присоветовали. Чего-чего, а уж с советами у нас добрых людей много.

— Ты, Серёга, не переживай. Смело занимайся своим делом, и всё оптом сбывай шахтёрам в Кузбасс. Они тебя поддержат, вы же земляки, ты работаешь на земле, а они под землёй. Подружись с ними. У них угля море, куры денег не клюют, а шахтёров кормить надо. Твои деревенские продукты они с руками оторвут.

Так и сделал. Правда, была проблема с кредитами, — льготное кредитование по Указу закончилось, теперь их получить перед посевной кредиты стало очень сложно, но он получил. Принялся за работу. Крепче упёрся ногами о землю и стиснул зубы. Отсеялся в срок, ребятишки помогают бычков пасти, жена Аннушка по домашности старается, а сам Сергей Сергеевич поднавалился на свинарник. Свинина на рынке стала в цене, вот он и решил подстроиться под спрос. Теперь рынок погоду диктует.

Только, как уж повелось, жизнь нам всегда преподносит сложности даже там, где их не должно быть. Скажем, если прекрасная роза, то утыкана шипами, красивая жена, со змеиным характером, а нежная и ароматная свинина на столе, в свинарнике отдаёт такими кучами навоза и вонью, что только держись.

И никуда ты против природы не попрёшь. Тут ещё в магазинах подскочила цена на жиры, следовательно и цены на свинину подпрыгнули против говядины. Сергей Сергеевич днями-ночами торчал в свинарнике, а потому так пропитался «поросячьим ароматом», что даже баней не мог вытравит запах хрюшек. От этого злого духа жена Аннушка морщилась и стелила ему спать отдельно, — какой уж тут секс, к свиньям собачим.

Откуда только у него брались силы? Только от большой веры в своё дело. Он случайно вычитал в газете, как в Америке деловые люди становятся миллиардерами. Оказывается, Рокфеллер и Форд начинали соё дело подростками с копеечного бизнеса. Мак Дональдс был мойщиком посуды в дешёвых забегаловках. А у Сергея Сергеевича на старте дело было поставлено серьёзно.

Для начала 720 гектаров земли, своя выкупленная техника, по налогам была отсрочка. Ребята подрастают, уже скот пасут, а скоро сами сядут за технику. Вот только смущали его демократы, что пришли во власть. Она импортом завалили прилавки, везут в страну то, что сами может производить, родного фермера в упор не видит. Была надежда, что это по неопытности, люди умные, опамятуются. А крестьянская доля, — работать от зори до зори.

Подошла осень — отмолотился, пришла зима — разобрался со скотом и свиньями. Неделю отмывался в бане, потом подстригся, побрился, надел новую рубаху, и даже с покушением на моду, приладил галстук. И подался к землякам шахтёрам, — на разведку.

Приезжает. Только там его никто не ждал. Везде караулят перекупщики-спекулянты, всем заправляют какие-то паразиты, молодые стриженые парни в кожаных куртках. Оказывается, тут всё давним давно всё схвачено: углём торгую посредники, и перепродают его друг другу, и каждый имеет от этого навар. Получается, что каждая тонна мяса и каждая тонна угля кормят не только того, у кого спина мокрая от пота, но ещё и проходимцев.

Не поймёт Сергей Сергеевич, — что это за порядки, такого даже при коммунистах не было. А ему говорят: «Эх ты, лапотник, ты на своём хуторе одичал. Теперь свобода и демократия». Стал он думать, как среди этой демократии вырулить, чтобы без штанов не остаться. Тут добрые люди ему и присоветовали.

— А ты сдай всё в милицию. Там ждут зарплату, а кушать им охота. Сдай оптом, а как только Москва раскошелится, они тебе живые денежки выложат, как на блюдечке. Там всё без обмана.

— Но тогда придётся расчёт долго ждать.

— Ну и что? Зато наверняка, не обманут. Это же наши заступники, а не какие-то сволочи перекупщики.

Ладно. Выбрал он милицию, где здание посолидней, а милиционеры похудее телом, и предложил свои продукты питания. Те от радости на седьмом небе, майор Синицын, которому поручило начальство заняться с фермером, долго жал ему руку и клялся.

— Серёга! Родной! Да ты не знаешь, какой ты есть человек! Главное, — ты не переживай. Когда президент был в Кузбассе, нам лично обещал: «На рельсы лягу, а рассчитаюсь по зарплате!»

Ах, как всё ловко получилось! Теперь только бы не прозевать, чтобы его никто не опередил. Со скоростью бешеного поросёнка помчался он домой, моментально размолол зерно, нагрузил сорок тонн муки высшего сорта, натаборил в КамАЗы двадцать тонн мяса и доставил родной милиции. Сдал всё оптом, вытер пот со лба и говорит: «Кушайте на здоровье, люди добрые!» Домой поехал полный надежд, на скорое финансовое счастье.

Проходит месяц. Звонит майору Синицыну, как, мол, там президент ещё не раскошелился? Синицын от радости аж захлёбывается, слово сказать не даёт.

— Здорово, Серёга! Здорово родной. Ну, ты и молодец. Знаешь, как тебя все мены хвалят. Бабы стряпают и не нарадуются.

— Ну и хорошо. А как насчёт денег?

— И мясо, родной, отменное. Прямо с мраморными прожилками. Пельмени такие получаются, что две сотни проглотишь, и ещё хочется. Вот какое твоё мясо. Спасибо дорогой.

— Это хорошо, а как насчёт денег?

— Что? Ничего не слышу, связь плохая, перезвони попозже.

Звонил он «попозже» несколько раз. Синицын сообщал, что президент уже и приказ подписал. Насчёт зарплаты милиционерам он подтвердил, что ляжет на рельсы, если не рассчитается.

Про эти рельсы Сергей Сергеевич слышал много раз, а потом поехал выколачивать долги с милиции. Когда шахтёры сидели на рельсах, перекрыли дорогу и тормозили поезда, Москва с перепугу оплатила шахтёрские долги. Но всё шло через майора Синицына, только ему как раз присвоили звание подполковника, и он неделю «обмывал звёздочки», и никто не знал где его искать.

Добрые люди и присоветовали Сергею Сергеевичу идти к начальству. Пошёл в милицию, а тут другая новость, — его и близко не подпускают. Дежурный лейтенант загородил дорогу и в упор не видит своего кормильца. Говорит:

— Сюда нельзя! У нас строгий режим, а вдруг у тебя бомба или граната? Вороти оглобли, а то самбо применю.

А сам, подлец мордастый, видать отъелся на его харчах, аж отрыгивает, сволочь. Рожа красная, хоть прикуривай.

— Кой, чёрт, граната. Отдайте мои деньги за муку и мясо, и я сам уйду. Без самбы. Мне надо попасть к вашему начальнику.

Кое-как пропустили. Начальник очень удивился, говорит:

— Этим занимается подполковник Синицын. Он человек чести, обещал, значит сделает. Сейчас он возглавляет отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Только его нет на месте, он ловит жуликов и проходимцев.

Сергей Сергеевич, не будь дураком, шасть по коридору, и к их самому главному бухгалтеру. Так, мол, и так, вы что, — совсем зарплату не получаете? Как же тогда живёте? Та глаза выпучила.

— Это ещё почему? Нам давно платят, и всё получаем в срок.

— А где тогда мои денежки за муку и мясо? — оторопел он.

— А причём здесь мамины галоши? — изумилась бухгалтерша. — Вы же свои деньги давно получили, как же вам не совестно?

— Как получил? — даже ущипнул себя Сергей Сергеевич, думает, может у него с этими рельсами, крыша поехала, и бредит.

— А это чья подпись в ведомости? — и тычет ему в харю бумажкой, а там напротив его фамилии чья-то загогулина-роспись.

И тут он понял, что его дурачат. Раз Синицыну доверили экономические преступления, то он и начал с фермера ротозея. Для него подделать подпись и прикарманить его деньги, пустяк. И тут он почувствовал, как цепкие пальцы Беды ухватили его за горло и душат. Надо как-то выкручиваться, а как? Стал искать Синицына, звонил ему, спрашивал у сослуживцев, — глухо, как в танке. И тогда он понял, что Синицин от него прячется.

Но тут добрые люди доходчиво растолковали, что подполковник-невидимка через подставное лицо умыкнул его денежки, чтобы крутить в коммерции, где он по совместительству борется с экономическими преступлениями. Найти его не просто, у него рация и целая служба, где свои люди всегда «на стрёме».

Он к юристу. Тот выслушал, зевнул и спрашивает.

— У вас письменный договор есть?

— Какой ещё договор? Это же милиция. Вот фактура с росписью и всё. Я им поверил, у меня и доказательства есть. Вы только посмотрите на их морды, как они разъелись. Это с моих харчей.

— Плохо твоё дело, мужик. Их морды к делу не подошьёшь. Сочувствую, но плакали твои денежки.

Попробовал сунуться в прокуратуру. Там его вежливо выслушали и говорят на своём птичьем юридическом наречии:

— Дорогой товарищ, фермер. Здесь мы имеем случай, когда «де юре» и «де факто» налицо, а потому нет оснований к возбуждению уголовного дела. А если ещё проще, то не надо варежку раскрывать. Считайте это форс-мажором.

Он в администрацию. Так, мол, и так, я продукты от чистого сердца, а они всё сожрали, а мне шиш с маслом. Помогите!

Те ещё культурнее пожали плечами и недоумевают:

— Видите ли, дорогой товарищ, это вам надо к юристам или в прокуратуру. Здесь администрация, исполнительный орган.

— Да был я уже там. Они, как и вы, брови делают домиком.

— Мы тут не причём. До свидания, и высоких вам урожаев и привесов. — Вот так. Тут добрые люди опять ему присоветовали.

— Ты вот что, Серёга. Валяй-ка прямо к братве. Они хоть и бандиты, но долги хоть с кого вымолотят. У них с этим строго.

— Ка-ак! — даже подпрыгнул фермер Сергей Сергеевич. — Это у жуликов и уголовников искать управу и защиту от родной милиции? Такое только в дурном сне может присниться.

Потом подумал-подумал и помаленьку себя убедил. Чёрт его знает? Может так и положено при демократии. Через добрых людей вышел на стриженых, и те «забили стрелку» к вору в законе. Но перед этим провели с ним беседу.

— Братан, — гундосит один из стриженых, — твои бабки мы вымолотим, но только знай, мы работаем с трети, это наше условие. А сколько мы с клиента ещё выбили, тебя это не колышет, — своё получил и отвали. Идёт?

— Идёт, — а сам думает, хоть бы это получить, да ноги унести.

— Тогда назови этого закрысившегося аршинника.

— Кого? — Выпучил глаза Сергей Сергеевич.

— Ну, кто тебя кинул из торгашей на бабки.

— Подполковник Синицын, из милиции.

Стриженые как-то странно переглянулись, и заставили его всё рассказать с подробностями. Потом говорят:

— Ладно, братан. Ты сегодня отдыхай, а мы пока твой вопрос провентилируем. Приходи завтра.

Приходит он на другой день. Ведут его в «приход» к вору в законе. Он ожидал увидеть узколобого жулика, всего в наколках и с блатным говором, но перед ним сидел нормальный мужчина, уже в годах. Аккуратный, приветливый, да и говорит нормально.

Всё это ему напоминало райком КПСС, когда в добрые партийные времена его принимали в члены КПСС. Так же инструктор докладывал, а перед секретарём лежала «объективка», его данные. Так и тут. Только стриженый докладывает на непонятном русском языке, а авторитет фильтровал эту тарабарщину, уточнял детали, но сам говорит по русскому на русском языке.

— Шеф, это сазан икряной, как мозоль в натуре, но укроп хуже короеда. В натуре.

Конечно, нормальному человеку, это не понять, но перевод можно получить сейчас же. (Шеф, это богатый ротозей, настоящий сельский работяга, но наивный как ребёнок).

— В чём у него проблема, — уточняет авторитет.

— Это зола. Его кинул артист, козий мент из высоковольтных. По началу бил понт, а сам ходил босиком и гонял гусей. Когда засветились бабки, он их скоммуниздил и ходит должарником. В натуре. Бивень теперь в дыму. (Это пустое дело. Его обманул мошенник, шкурник милиционер из высокого начальства. Вначале, когда денег не было, притворялся честным. Когда деньги появились, он их присвоил и нагло ходит в должниках. Теперь этот слабак не знает что ему делать).

— Кто его обманул?

— Подполковник Синицын, кудлач и круглый сирота, а крыша его, — серая банда. (Подполковник Синицын, хитрый человек, без стыда и совести, его вся защита, — прикрываться милицией).

— И что, вы без меня не можете решить этот пустяк?

— Тут опять зола. Из братвы есть в девятке. Трое ракетчиков и две рыси из экипажа ювелиров. На них теперь весит горюшко. Готовим дать слям на гурт серой банде. (Тут пустой разговор. Из братвы есть в безвыходном положении. Трое рэкетиров и двое воров по ювелирным магазинам. На них заводится уголовное дело. Мы готовим в складчину дать взятку милиции).

— Ну, и действуйте. В чём сложность?

— Козий мент, что его кинул, из высоковольтных, и живёт по нашим понятиям. Он стоит на стойке. (Шкурник-милиционер из начальства, что его обманул, живёт по нашим воровским законам. Всё идёт через него).

Пока они так беседовали, Сергей Сергеевич, как глухонемой, таращил глаза то на одного, то на другого. Главный подвёл итог:

— Тут мы бессильны чем-либо помочь. У этой сволочи оказывается очень надёжная крыша, то есть — защита. В другой раз имейте дело с нами. Зачем вы связываетесь с милицией? Это же бессовестные люди. Неужели вы этого раньше не знали?

Вот так. Вежливо и всё без толку. Загрустил фермер Сергей Сергеевич, и до того сделалось ему горько и досадно, ну хоть плачь. Припомнил, как он пахал, как ребятишки всё лето жарились на солнце и пасли скот, Аннушка надрывалась по хозяйству, и сам жил среди свиней. Говорят, что деньги не пахнут, а вот он теперь был согласен, пусть они даже пахнут, только ему их и понюхать не дают. Таковы рыночные отношения — кто кого.

Зашёл в какую-то забегаловку, взял бутылку водки, закуски и уселся в уголок. Накатил с горя стакан и только пить, вдруг подваливает к нему какой-то мужичёк с подносом.

— Не возражаешь, брат, если присяду за компанию?

— Садись.

Тот расположился со своими тарелками и ласково посмотрел на бутылку. Сергей Сергеевич понял, что водкой он не брезгует.

— Будешь?

— Давай, но не ради пьянки, а ради знакомства, — и гордо представился, — Володя Самойлов, из потомственных шахтёров.

— Сергей, — тоже представился Серёга, — из крестьян, тоже потомственный, но только из придурковатых фермеров.

И это он говорит с такой тоской, как будто его приговорили к высшей мере, или соседи сказали, что у него украли трактор.

— А что так печально, Серёга? Ты что, кошелёк потерял?

— Больше. Я целый год потерял. И всё из-за своей доброты.

Выпили и разговорились. Всё как на духу выложил ему Сергей Сергеевич, ну накипело у него, думает, хоть выговорюсь, всё полегчает. Даже про сусликов и жаворонков не забыл сказать.

— Вот сволочи! — искренне изумился шахтёр Володя. — Ну, и что ты теперь собираешься делать?

— Не знаю. У меня как в той поговорке вышло, — не хомута, не дышла. Выкрасть бы этого Синицына, да привязать на цепь в свинарнике, чтобы он за ними целый год дерьмо чистил, тогда может кое-что и понял бы.

— Нет, так нельзя, — говорит Володя, — это же статья лет на семь, не меньше. Слушай, а по какой цене ты сдавал продукты?

Сергей Иванович назвал свою цену на мясо и муку.

— Да ты что? Это почти даром и они с тобой так сподличали? Подонки. Слушай, Серёга, а ты бы мог нам на шахту поставлять по такой же цене, без посредников шкурников? По договору.

— Ай, брось ты, Володя. Какой я теперь, к чёрту, фермер? Ну, сам посуди, — мне бензин нужен? Дизельное топливо надо? А моторное масло, запчасти и прочая мелочь. На всё это нужны деньги, и не малые. Кредит мне уже не дадут, я не гашу ссуду и проценты за то, что взял. В общем, такое ярмо висит, хоть вешайся. Обидно, что кто работает, не может концы с концами свести, как нищий, а перекупщики жируют. Кто за мужика заступится? Помнишь кино про Чапаева? «Белые придут — грабят, красные придут — грабят. Куда бедному христьянину податься?» Всё повторяется.

— А если мы тебе поможем? Нет, ты не маши руками. Я серьёзно, без дураков. И потом, чего ты боишься? Мы с тебя за беспокойство копейки не возьмём. Ты видел по городу объявления, что в среду у нас будет митинг? Там вот как раз и твой вопрос можно утрясти. Соглашайся, чего ты теряешь?

— Это не серьезно. Юрист отказал, прокуратура отказала, администрация смеётся, даже вор в законе отказал. И ты думаешь, что языком на площади можно что-то решить? Чего-то добиться?

Володя вдруг стал серьёзным.

— А вот это ты, Серёга, брось. Может, ты уже не помнишь или забыл, когда кемеровские шахтёры впервые в Союзе забастовали? Это мы на уши поставила всю страну. И потом, — Володя вдруг заулыбался, — ты сказку про колобка не забыл? Как там? От всех ушёл, а чем всё закончилось? Сожрали колобка. И твоего подполковника расколем. Тряхнём этих крохоборов из милиции, юстиции и администрации. Ты не знаешь, с кем имеешь дело.

Первым делом поволок его Володя в профком шахтоуправления. Там состоялся большой деловой разговор, потом была редакция газеты, и пришлось отвечать на вопросы журналистов.

В среду утром город ошарашила статья в газете «Шахтёрская правда», под заголовком «Кто и как нас защищает?» В ней были изложены требования шахтёров по повышению зарплаты, безопасности труда под землёй, о закрытии шахт и безработице. Были подняты и социальные вопросы, где в частности описывалась одиссея фермера Сергея Сергеевича.

Статья заканчивалась остро и интересно: «Мы стучим касками в Москве на Горбатом мосту, а у себя дома порядка навести не можем. Мошенники, вымогатели и перекупщики живут лучше тех, кто работает под землёй. Удивляемся дороговизне угля и продуктов, а кто виноват? Может шахтёр или тот же фермер Копылов? Тут цепочка длинная, а звенья её, — милиция, прокуратура, и тянется она от администрации города. На мэров городов Ленинск-Кузнецка и Белово уже надели наручники, не пора ли и нам тряхнуть нашего? Пусть объяснит, — зачем у себя под боком регистрирует и открывает фирмы-паразиты по перепродаже угля, и как они делят барыши? Вот почему уголь и хлеб дорожают.

Сегодня в два часа дня у здания администрации состоится митинг в защиту прав шахтёров. Приглашаем всех честных граждан поддержать нас. Послушаем, что скажут в своё оправдание власти. А отвечать им придётся, — новые выборы не за горами».

Честно говоря, Сергей Сергеевич сомневался в успехе этой затеи. Он был работяга, привык всё пахать да пахать, а в митинги не верил. Но оказалось, что так же думают и рабочие лошади, а потому на них ездят, кому ни лень. И тут ему открыли глаза. Ещё и митинг не начался, а его уже разыскали люди в красных фуражках и начали даже (вы только подумайте!) журить.

— Сергей Сергеевич, вы что же это, деньги не получаете? Ай, как не хорошо. Убедительно просим вас получить ваши кровные денежки за муку и мясо. Оказывается, это всё подполковник Синицын виноват, он вашими деньгами крутил. Но его уже отстранили от должности. Если только вас не затруднит, вы об этом скажите, пожалуйста, вашим друзьям шахтёрам…

***

После митинга, отдел снабжения шахтоуправления, с фермером Сергеем Сергеевичем заключил договор на поставку сельхозпродукции, а вечером его провожали домой. Он был растроган до глубины души, крепко жал руки шахтёров и благодарил новых товарищей, особенно Володю.

— Да ты чё, Серёга? За что ты благодаришь? Оно так и должно быть. Как говорил Тарас Бульба, помнишь? «Вот в такое время подали мы товарищи руку на братство. Вот на чём стоит наше товарищество! Были и в других землях товарищи, но таких, как наши шахтёры, что своими забастовками перевернули Россию вверх тормашками, не было ещё товарищей».

— Ты, Володя, — говорит фермер, — правильно сказал про наше товарищество, но малость напутал. Тарас Бульба о шахтёрах, конечно бы сказал, непременно сказал, но тогда ещё угля не были, потому и шахтёров не было. И ни один царь не говорил народу, что ляжет на рельсы. Наверно потому, что тогда ещё не было железных дорог, а может ещё потому, что цари были поумнее.

Вот и вся история. Это хорошо, когда так всё заканчивается.

КТО ВИНОВАТ И ЧТО ДЕЛАТЬ?

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Сейчас слова «перестройка» и «реформы» для многих стали нарицательными. А тогда это был как сигнал — всё крушить и ломать, но только каждому надо было начинать со своего сознания. Но и тогда быди люди с нетрадиционным мышлением, у которых всё стало получаться. Они видели дальше многих, поэтому их решения часто ставили в тупик, большинство в трудовых коллективах их не понимали, а потому возникали конфликты. Вот об одном таком случае стоит рассказать, так как он поучительный.

***

В предгорьях Алтая есть село Зимино, где находится овцеводческий колхоз им. Н. И. Вавилова. Хотя и была перестройка, а по сути это был тот же колхоз, пусть даже с приставкой, ОАО «Колхоз им. Н. И. Вавилова», в котором более четырёх сотен колхозников. И он стал «островком удачного социализма».

Разруха не коснулась хозяйства потому, что такая форма хозяйствования, как колхоз (пусть даже основанный на паях колхозников) их устраивала. Ежегодно хозяйство вкладывало в «социалку» до 10 млн. рублей. За счёт своих средств проложили 15 километров асфальтированной дороги. В трудные годы, когда всё рушилось, даже заасфальтировали все улицы своего села Зимино.

Построили и оснастили новой техникой производственные предприятия. Вступил в строй новый Дом культуры, большинство колхозников живёт в благоустроенных домах, имеется свой музей и профилакторий. Стоимость оплаты за ребёнка в детском саду всего 20 рублей в месяц, 50% электроэнергии потребляемой жителями колхоз берёт на себя. Мясо колхозникам продаётся по 45 рублей за килограмм. Это тогда, когда у других всё рушилось.

Основа этого благополучия — мериносовые овцы, плюс продукция крупно рогатого скота, но главное, это инициатива и заинтересованность всего коллектива. Это сейчас, а тогда в период начала реформ всё стало разваливаться. Указы из Москвы, такие, как: разгосударствливание, приватизация и ваучеры довели крепкое хозяйство до того, что вы не поверите! — потребовалось даже вмешательство Министерства сельского хозяйства России!

Мужики, которые не понимали, что происходит, накатали правду-матку в Москву. Описали, как у них в хозяйстве идёт приватизация. Как директор с дружками и главой района что хотят, то и творят. Как по себе за бесценок, а то и задарма всё растаскивают. От этого хозяйство на глазах разваливается. И вы не поверите, но на первых порах демократии, Москва отреагировала, да так оперативно, что у жалобщиков мороз по коже! «Едут!»

И вот из края везут эту высокую комиссию шерстить колхозное начальство, а там по итогам, глядишь, и районному несдобровать. Неизвестность пугала всех. Вот это демократия, вот это забота о человеке труда, не то что было при коммунистах.

Впервые в районе возникла не совсем обычная ситуация, так как проверяющие оказались между двух огней. Ясно, что районные власти, как всегда, будут ублажать их комфортом и выпивкой, а борцы за правду не дремлют, тоже глядят в оба.

Но чтобы дело не пустить на самотёк, да и самим не засветиться, глава района дал нужную команду овцеводческому колхозу. Председатель, Фёдор Фёдорович сразу сориентировался и дал команду зав. столовой и ночному сторожу, чтобы встретили как следует столичных гостей, а самому не светиться. И вот наступает «момент истины». Вечереет. Метёт позёмка. Холодно.

1

Начальник дорожного участка Плетнёв Николай Михайлович ездил в город по делам и с лёгкой душой возвращался домой уже по темну. С ним в город увязались ещё трое: сват Андрей Иванович, шурин Костя и сосед Серёга Мельников.

— Сват, — спрашивает Николай Михайлович, — давай заскочим в Зимино, возьмём что-нибудь погреться? Смотри, как метёт.

Заехали. Магазины все уже закрыты, но в столовой свет ещё горел. Только «Волга» дверцами громыхнула, а на крыльце уже нарисовалась приветливая молодайка, и руки раскрылатила:

— Вы никак из краевого центра?

— Точно. А это, видимо, Зимино?

— Точно! — рассмеялась молодайка, да так по-доброму, по-хорошему, как дорогой родне, — проходите, мы вас давно ждём.

Мужики переглянулись, Николай Михайлович шепчет им: «Тут что-то не так, не встревайте. Я сейчас сам сориентируюсь».

Заходят. Раздеваются. Умываются. Видят, что полотенца не замызганные, а накрахмаленные, вместо казённого обмылка хозяйственного, французское душистое. Чудно! Дальше — больше. Они в зале за стол, а хозяйка их под локоток:

— Не сюда, не сюда. Просим вас в банкетный зал.

— Да нет… у нас своя особая цель… нам бы только…

— Я всё понимаю. Прошу. Там никто вам мешать не будет.

Заходят. Батюшки! Стол сервирован как раз на четверых, а на нём, мама родная! Даже поросёнок с хреном, а во рту пучок зелени для роскоши… У мужиков в кармане вообще-то было, но не на такую же скатерть-самобранку. Хозяйка как читает мысли:

— Вы не переживайте, с вас всего лишь пятнадцать рублей. У нас всё ужасно дёшево, по себестоимости. Не торопитесь, — кончите, дежурная за вами закроет дверь. Счастливо провести вечер.

— Мужики, а вам не кажется, что нас принимают за гоголевского ревизора? — говорит совестливый сват, Андрей Иванович.

— Ну и что? — успокоил его Серёга, а сам смеётся. — Мы же не напрашивались, и потом рассчитались и нам даже дали сдачу.

— Э-эх! Была, не была — наливай!

И загудели… Кончили где-то в одинадцатом часу. Уехали.

А чуть погодя появилась другая «Волга» и сразу к столовой. Из неё вышли тоже четверо солидных мужчин, тоже в дублёнках и норковых шапках. Постояли, поскреблись в дверь — закрыто. Ничего не поняли, но очень удивились.

2

Дежурный сторож Матвей Петрович был человеком спокойным и не любил встревать в чужие дела. Всё потому, что когда-то давно его с пятого курса университета забрали и отправили на Колыму по статье №58, где он и завершил своё образование. За десять лет в политике поднаторел, любил читать газеты, но своими мыслями делиться не любил. Ночью тихо дремал в конторе, а днём любил посидеть с удочкой на берегу Песчанки. А перед этой комиссией, его вдруг позвал к себе председатель и говорит:

— Петрович, ты за кого: за власть или за народ? За тех, кто всегда орёт? — Сам достал коньяк из сейфа и наливает в стаканы.

У Петровича реакция мгновенная, он сразу и выдал:

— Конечно, за власть! Об чём речь? Да при хорошей власти и народу хорошо живётся. А когда рыба начинает гниёт с головы, то надо выпить, чтоб в башке всё прояснилось.

— Молодец! — говорит Фёдор Фёдорович — А раз так, запомни — вечером нагрянет комиссия из Москвы. Смекаешь? Ты их посели в нашу гостиницу, а если будут тебя расспрашивать, не ляпни лишнего. Давай ещё дёрнем по стопке, успокоим нервы.

И это ещё не всё. Утром чуть отдохнул с дежурства, а к нему домой заявился Васька Плужников, бузотёр из гаража, он был как представитель оппозиции, потому ещё с порога говорит ему:

— Петрович, ты про комиссию слышал? У нас в колхозе идёт классовая борьба, а Москва едет разбираться. Ночью они у тебя будут кантоваться. Так что, ты как на духу говори — ты за кого, за власть или за народ? — а сам из кармана достаёт «Столичную».

У Петровича реакция мгновенная, он как топором рубанул:

— Об чём речь? Конечно за народ. Рыба же гниёт с головы.

— То-то! Будут они тебя пытать насчёт нашего колхоза, так ты им всё без утайки и выложи. Мы им козью морду покажем.

3

Уже по темну, ближе к двенадцати в контору пожаловали гости, и как бы не в себе, нервничают. Он их сразу определил в колхозный «люкс», а «Волгу» запихали в пристройку, в гараж, в тепло. Потом он у водителя спрашивает:

— Пошто так припозднились?

— Это комиссия из Москвы, поэтому они всё хотят провернуть втихаря, так сказать — инкогнито, чтоб никто про них раньше времени не прознал, потому выехали тайком. Я дорогу плохо знаю, вот и заплутали. Насилу доехали, в снег по уши врюхались.

Их старший, такой матёрый москвич, помялся и говорит:

— Папаша, а где бы нам немножко перекусить?

— Да где же, милок? Уж зáполночь, а ресторанов и ночных баров в деревне нет. Если не побрезгуете, то я домой сбегаю и организую сальца и прочей снеди. А чаёк мы тут сами сварганим.

Сгонял Петрович домой, уладил всё и стол накрыл. Сели гости и зовут его с собой. Он, конечно, для приличия чуток поломался, и только потом сел. Москвичи оголодали и навалились на еду, а через время стали осторожно закидывать удочку:

— Папаша, ты за кого, за власть или за народ? — говорит один мужик, а сам из «дипломата» достаёт пузатенькую фляжку.

У Петровича реакция мгновенная, как на исповеди и выдал:

— Я за народную власть, — а сам рюмочки рядком построил.

— Ну, ты папаша, и философ.

— Какие мы в деревне философы? Мы народ тёмный, как говорится, пьём что нам наливают.

Гости за длинную дорогу намаялись, а когда приняли по стопочке, то чуть оттаяли, утолив голод, опять за своё. Вроде бы разговор к случаю, а у самих на уме совсем другое.

— Не скажешь ли папаша, почему у вас в деревне власть не уживается с народом? Почему мир не берёт?

— Я на это так скажу — не наше дело чертей судить, на это попы есть, а наше дело, — сопи в две дырочки да помалкивай.

Но гости были настырные, наливают по второй, и опять у них между делом вопросы. Тут и Петрович подобрел (как никак, угощают), но всё равно осторожничает, лишь подпустил туману:

— Э-э, брат! Тут уже не философия, а сельхозполитика, и корни её тянутся аж к семнадцатому году, когда тот картавый мужик сказал: «Земля кгестьянам, а власть габочим!» Вы грамотные и лучше меня знаете. А я что? Мне пришлось учиться в колымском университете имени Лаврентия Павловича. Там учителя были серьёзные, вдалбливали нам науку жизни основательно.

— А ты не прибедняйся и не вали всё на других. Расскажи, как ты сам всё понимаешь, — и опять крышку у фляжки вертят.

Пришлось Петровичу их просвещать, как власть разваливала деревню и гнобила мужика. И ведь как исхитрился — честно отработал аванс от председателя, от Васьки Плужникова и москвичей. Нашёл золотую середину, никого не обидел. Начал с того, как при Сталине в колхозы загоняли силой, а при Ельцине эти же колхозы силой разогнали. Вспомнил «злыдней» кулаков, у которых от работы портянки к ногам примерзали, которые огрызались, когда по продразвёрстке хлеб выгребали до зёрнышка.

Так как он почти закончил в Москве университет, то после третьей стопочки просветил москвичей, как проходили: коллективизация, индустриализация, химизация, разгон «неперспективных деревень» и создание агрокомплексов. Особо остановился на чудачествах Хрущёва с реорганизацией села, кукурузой, ограничением содержания скота частниками и могого другого.

После четвёртой стопочки гости говорят:

— Что-то у тебя, папаша, всё мрачно. Это же давно было. Сейчас новое время, неужели и при демократии в деревне совсем ничего не изменилось? Теперь же люди сами всё решают.

Петрович вначале аккуратно закусил коньяк огурцом с салом, и только потом коснулся перемен и демократии:

— Врать не буду, сейчас другое дело. Раньше наш колхоз был миллионером, а по ельцинскому Указу его велят порушить, всем стать единоличниками. Только забыли, что настоящих хозяев, кто знал толк в крестьянском деле, порешили в болотах Васюгана и Нарыма. Сейчас из десятка мужиков только двое могут крестьянствовать. А если и вырастят хлеб-мясо, то опять беда — куда его сбыть? Зато как грибы-поганки объявился какой-то рэкит и налоговики, которые норовят оставить мужика без штанов. Поэтому мужики хотят работать сообща, даже с земельными паями.

Петрович малость захмелел, от пятой стопочки отказался, но зато гостям из Москвы «бесплатно» открыл сокровенную тайну деревенского мужика. Она оказалась простой, как грабли.

— Сколько лет коммунисты, а сейчас демократы деревню не разваливают, а она живёт! Вы там скажите наверху — не мешайте! Живите в Москве спокойно, получайте зарплату, ешьте-пейте и между собой выясняйте — чья партия круче и кто умнее. Только ради Бога — не выходите за Садовое кольцо, не трогайте вы нашу деревню. А теперь меня извиняйте, я всё-таки сторож, потому мне пора спать. — Уже пошёл, но вернулся и добавил иносказательное — если собаку часто бить палкой, она начнёт кусаться.

Так доходчиво всё растолковал, так всё по косточкам разложил, что до рассвета гости спорили, никак не могли переварить необычную информацию захмелевшего и учёного сторожа.

4

А потом было утро. Нагрянуло районное начальство. С собой глава прихватил прокурора и начальника сельхозуправления.

— Ах, ах! — запричитал глава, — а у нас оказывается, высокие гости! А мы и не знали, — и все понарошку очень удивились.

Долго разбирались в конторе, потом в клубе было собрание. Не обошлось без крика и шума. Страсти накалялись. Прямо дуэль между руководством и рабочими, а москвичи, как секунданты.

От оппозиции выступал Васька Плужников.

— У меня вопрос, который интересует всех — зачем распахали выпаса? И где теперь будем пасти овец? Вы что, совсем ку-ку?

— Это необходимость, — поясняет председатель, Фёдор Фёдорович, — поголовье овец выросло до 30 тысяч, плюс тысяча двести голов дойного стада, плюс молодняк. Было два варианта: или сокращать поголовье и скот пустить под нож, или подключиться к Кулундинскому водоканалу и создавать луговые выпаса, а ещё увеличить площадь многолетних сенокосов. Предпочли второй вариант. Так было выгоднее с кормами, но всё развалилось.

— И что вы думали раньше, а спохватились только сейчас?

— Скажи, Василий, а ты знал, что наступит перестройка и эти реформы, всё станет рушиться? Ты сам это знал?

— Я, может, и не знал, а вы начальство, должны были знать. Ладно, тут виновных хрен найдёшь. Тогда объясните нам и прокурору района — куда делось оборудование для канала, в том числе мощные насосы, электродвигатели со станций перекачки, и ещё тридцать тонн алюминиевых труб? Куда вы их с главой района сплавили? Это же подсудное дело, а вам всё с рук сходит.

— А из вас никто не задумывался, как мы ещё умудряемся выживать, когда все соседи — банкроты? Каждый месяц выдаём 50% зарплаты, ещё идут леньги на нужды хозяйства: на бензин, солярку запчасти, лекарства для ветучастка и другое. Это как раз те 175 миллионов, которые мы выручили от продажи оборудования и труб нефтяникам Сургута. Вот на них пока и держимся.

Слово взял глава района и всё подтвердил:

— Действительно, мы об этом с прокурором знаем и считаем, что председатель Фёдор Фёдорович с правлением колхоза поступили правильно. Вам хоть половину зарплаты выдают, а в других хозяйства полгода её не видели. Там с полей орошения канала кто-то всё разворовал и сдал цветным металлом, а ваш председатель поступил по другому, на пользу хозяйству.

— И это при том, — говорит председатель, — что мы полгода назад сдали всю шерсть на фабрику переработки, а из причитающихся 870 миллионов рублей ещё не поступило ни копейки. За это время в два раза подорожал бензин, а солярка в три раза. Но мы пока перебиваемся и живём.

Встал дед Гусачок, въедливый и ехидный старичок, вот он и свернул разговор на другую дорожку: Спрашивает:

— У меня будет общий вопрос сразу к прокурору, главе района и товарищам или господам из Москвы. Объясните нам старикам, которые войну прошли, всю жизнь горбатили в колхозе, а живём в домишках с земляными завалинками. Зато начальству выстроили целую улицу квартир с благоустройством: с водопроводом, отоплением и тёплыми сортирами. Где справедливость?

— Всё правильно, — отвечает председатель, только не стоит прибедняться. Колхоз для своих работников построил три улицы, хотя жильём ещё не все очередники обеспечены. А чтобы молодые специалисты приезжали работать в деревне, им положено выделить жильё, иначе они не поедут. Разве это не по совести?

— Так-то оно так, но наш зоотехник собрался уезжать и продаёт квартиру за 300 тысяч рубликов. А он проработал в колхозе чуть больше года. Это разве по совести, товарищ прокурор?

— Это не нарушение, — говорит прокурор, — есть закон президента Ельцина, о передаче жилья в собственность граждан. При этом государство сняло с хозяйств обузу ремонта и содержания жилищного фонда. Любой колхозник, в том числе и ваш зоотехник, получивший квартиру от колхоза, может её продать.

— Скажи, председатель, — опять лезет с вопросом Гусачок, — ты мужик хозяйственный, но зачем ты на БАМ отправил бригаду механизаторов с техникой, и они там бесплатно валили лес под строительство железной дороги? Ты же всем тогда ещё обещал, что за эту работу нам лес отдадут бесплатно. Обещал? Но пока никто в Зимино не видел даже полена с БАМа. Как это понимать?

— Только что Плужников ругал меня, что мы остались без кормов для овец и скота. А мы скот всё кормим и кормим, хотя Степной канал приказал долго жить, а к нам вагоны с комбикормами продолжают идти. Причём бесплатно. И ещё будут долго идти. Вот это всё за тот «бамовский» лес, который мы обменивали в других областях на комбикорм. Так что не бесплатно валили лес. Сейчас наша главная задача, сохранить поголовье скота.

Во взаимных упрёках и обвинениях прошло около двух часов, но понять друг друга так и не могут. И вроде бы все правы.

Тут подошла очередь московских гостей. Они за ночь разобрались что к чему, и через лекцию Петровича сориентировались. Говорил руководитель комиссии, хорошо говорил. Так доходчиво растолковал, ну, как на ладони всё выложил. Всыпал и Сталину, и Хрущёву, и партии. Осудил за глупые эксперименты над деревней. Так растолковал про перегибы и издевательства над деревней, что задел за живое, а закончил так:

— Америке, Англии и другим странам Европы потребовались столетия, чтоб выйти на такой уровень развития, а вы хотите, чтобы за три года мы вписались в рынок и встали на ноги. Так не бывает. Сейчас страна переживает переходный период, и то что происходит, — закономерно. Согласен, хочется всё поскорее уладить, но опять же — так не бывает, этим всем надо переболеть. У вас хоть 50% зарплаты платят, а в других хозяйствах и этого нет.

Нам кажется, что весь спор между руководством хозяйства и трудовым коллективом идёт из-за взаимного непонимания. Наш совет руководству хозяйства — больше надо общаться с народом, разъяснять о финансовом положении и своих планах. Вот тогда и не будет того, что сегодня нам пришлось услышать.

Растолковали. Поняли. Каждому своё: правительство правит, Госдума думает, а администрация района и председатель колхоза вроде бы и не причём. Всё по закону — а жить стали хуже.

Русский человек горяч, но отходчив. Растолковали — он чуток отошёл, пару смешных каламбуров ввернули — подобрел, пошутили — развеселился. Проживём. Не то видели, а тут хоть и плохо, но не убивают же, не волокут на Соловки и Колыму. Даже Васька Плужников понял: «Это чиновники крутят в верхах! Это там козьи морды сидят!» Оказывается, что и среди москвичей, хотя и редко, но попадаются хорошие и умные люди.

Но вдруг злой голос из зала всех подстегнул, как бичом. Ядовитый дед Осокин, человек сталинской закваски, вдруг выпрягся. Для него это был праздник, так как публичное возмущение и заполошный крик души даёт значимость даже пенсионеру.

— Что, лапотники, убаюкали вас? Заговорили и разжалобили? Наши местные воротилы не причём? А посмотрите, как живём, у каждого колхозника, особенно у чабанов за полгода долг колхоза по зарплате уже до пятидесяти тысяч! Чем за учёбу в институтах платить? На что лекарства покупать? Всё спихнули на покойников да на Москву? А почему? — Дед аж затрясся — скажу почему. Они нашу шайку-лейку под защиту взяли. Они же вчера вечером в столовой их так накачали водкой, что они до «Волги» на карачках ползли! Залили шары и где им теперь разглядеть, что к чему. Упились, черти, до того, что аж хрюкали, а утром у них Сталин виноват. Лапшу на уши вешают, а вы тут хаханьки устроили.

Зал недобро замер. Тишина с минуту, а потом как прорвало и началось всё по русской поговорке: «Дураков, и в церкви бьют».

— А-а! Черти! Попались, алкаши! Ах вы, бесстыжие рожи!

Дед Осокин аж визжит: «Ату их!» Васька Плужников блажит: «Надо им срочно козью морду сделать!»

5

Начальник СМУ, Николай Михайлович на другой день не утерпел и со смехом рассказал друзьям о чудной вчерашней гулянке в Зимино. Думает, все со смеха помрут, а ему говорят:

— Дурак ты, Коля. Хочешь знать, чью водку и закуску оприходовал на халяву? Это же всё было для комиссии из Москвы. Даже глава вчера там боялся показаться. А ты губы и раскатал. Сейчас как раз там идёт разборка, хотят нашего главу обезглавить, а заодно и председателя турнуть с работы.

Николай Михайлович был догадливый и враз смекнул, что к чему, задницу в горсть, и прямиком в Зимино. Если прознают про его халяву, то места в районе будет мало, лучше уж покаяться. Приезжает, заходит в клуб, а там в аккурат дед Осокин коршуном кружит над москвичами и долбит, и долбит: Кричит:

— То-то у вас и нет виновных, если они вам такое угощение сотворили — до поросячьего визга! Что, стыдно, небось?

Все орут, Васька Плужников всё про свою козью морду, председатель всех утихомиривает, москвичи просто растерялись от такого напора, что-то блеют невнятное:

— Да как вам не стыдно, товарищ дед? — возмущается старший из комиссии. — Вы спросите сторожа Петровича, это он нас хлебом кормил, из дома принёс. Он всё подтвердит.

Зал зашёлся хохотом. Это с каких же пор Москву деревня встречает корочкой хлебца с водицей? Нашли дураков. Уж мы-то перевидали прожорливых комиссий, как собак не резанных.

И тут каяться на сцену лезет Николай Михайлович. Кричит:

— Стойте! Успокойтесь. Да не орите вы! — чуть стихло и он как в ледяную прорубь головой. — Это я вчера с друзьями был в столовой. Москвичи и председатель тут не причём.

— Выручаешь своих? — заверещал дед Осокин. — Не выйдет! Зна-аем! Ворон ворону глаз не выклюет.

Тут Николай Михайлович просто озлился: он себя выставил на стыд и позор, а они ещё и выкобениваются. Потому кричит:

— Кто видел, как вчера вечером из столовой кто-то выходил?

— Я, — говорит дед, — сам видел, как они на карачках ползали.

— А хочешь, я тебе всё в деталях расскажу, как дело было?

— Давай, только не ври.

Зал притих. Наступал момент истины! Москвичи, как затравленные зверьки с надеждой ждали результата экспертизы. Такой грязью их облили, что в Москве, навряд ли, отмоешься.

И началось. Дед Осокин в молодости ходил в активистах, церкви рушил и кулаков выселял, а потому вёл дело как в НКВД.

— Вопрос первый, — говорит, — когда ты с компанией вышел из столовой, и ещё — как вы все с крыльца спускались?

— Около одиннадцати вышли, а сват с крыльца навернулся.

— Допустим. Другой вопрос, — когда поднялся, что сказал?

— Иди сюда дед, я тебе на ухо скажу, а то в зале женщины.

Пришлось деду подниматься на сцену, а в зале уже смеются. Осокин приставил ладонь к уху, Плетнёв что-то ему прошептал. Дед хихикнул и задёргал головёнкой, развёл руками и сообщил:

— Вроде сходится. Последнее — скажи, что делал молодой?

— Полз на карачках и орал, что он поросёнок с хреном.

Всё. Правда, хоть и на карачках, но восторжествовала. Зал отсмеялся и опять подобрел, так как всё встало на свои места.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Комиссия отбыла, а Николай Михайлович, как нашкодивший кот, бочком-бочком зашёл в кабинет председателя, где власть, во главе с главой сидела по одну сторону стола, а оппозиция, во главе с Васькой Плужниковым и старичками Гусачком и Осокиным, — по другую сторону. Все остывали после бурной политической схватки на самом высоком уровне.

Вдруг этот Васька, ка-ак хватит кулачищем по столу:

— Слушайте, а что, мы сами без Москвы не можем замириться? Да что мы придурки или козьи морды? Давайте думать, как работу наладить и зарплату людям платить. Нас Чингисхан не сломил, немцы с французами на нас обожглись, а чтобы какие-то реформы не пережить — не верю. Мы что, придурки?

Даже старички, Гусачок с Осокиным поняли, что толку от критики мало, работать надо и всем миром выживать. Вот тогда первым дед Осокин и предложил:

— Мужики, а ведь мы обленились. Столько в колхозе шерсти, овчин, молока, пшеницы, подсолнечника, а мы ждём — куда бы это всё оптом за бесценок сбагрить, а потом по полгода христорадничаем и клянчим свои же денежки. Разве нельзя по другому?

Мысль была до того простая, что все подхватили.

— Правильно говорит дед — надо самим организовать переработку и самим всё продавать в городе. Можно и магазин открыть.

— Товарищи, а ведь у нас в хозяйстве заброшены крупорушка и маслоцех, на которых можно вырабатывать масло и крупы…

— Можно достать оборудование и самим катать валенки, ведь в некоторых сёлах в «бытовках» ещё катают их вручную, и они уходят влёт. А шерсти у нас в колхозе навалом…

— И ещё можно даже организовать цех по пошиву дублёнок и полушубков. Вначале придётся пригласить мастеров, а потом и своих обучить. Сейчас это модно. Чего мы ждём?

Тут глава заметил Николая Михайловича и вдруг говорит:

— А за то, что Плетнёв на халяву за счёт колхоза погулял с друзьями, пусть дорогу до совхоза отремонтирует. Чтобы впредь неповадно было гулять на дармовщинку.

***

На этом классовая борьба в отдельно взятом колхозе и закончилась. Наконец до всех дошло — надо работать, а не митинговать. А через семь лет сами себе в овцеводческом колхозе построили социализм, о котором уже говорилось в начале.

КАК АУКНЕТСЯ

Это было уже после перестройки, в период реформ. Однажды перед посевной в краевом центре собрали человек семьсот сельского актива: руководителей хозяйств, фермеров, глав районов, начальников сельхозуправлений и краевое руководство. Понятное дело, были и журналисты. Всё шло по-деловому, всё серьёзно. Выступления были толковые, ведь в посевную день год кормит, тут не до шуток. Слово попросил фермер из Берёзовского района, Илья Никитович Муромцев. Мужик уже в годах, сам в хромовых сапогах, сразу видно, — мужик от земли. Вот он-то и расшевелил зал. И это при том, что его выступление прозвучало, как исповедь. А вот как он исповедовался, стоит рассказать.

— В начале вам скажу как на духу, каким ветром меня занесло в фермеры. Дело в том, что я наслушался телевизора, когда Ельцин обещал золотые горы тем, кто пойдёт единолично работать на земле. Вообще-то меня бабка в фермеры не пускала, а я ей говорю: «Если уж сам Ельцин производителя поддерживает, значит, дело верное. Не сумлевайся, через года два-три ты у меня заживёшь, как барыня. Пойду работать фермером».

И действительно, в начале всё шло нормально: дали землю, кредиты на технику с рассрочкой на три года, даже первые годы налоги не брали. А потом как началось! Совсем доконали налоги и цены на запчасти, бензин и солярку. Что делать? А тут ещё этот рыжий Чубайс, как взвинтил плату за электроэнергию! Пришлось купить дизельный генератор, — думаю, хоть летом отдохнём от этого кровососа. Весь в долгах, с темна до темна в поле, придёшь домой, а тебя шатает. Тут ещё бабка наладилась зудеть:

— Илюшенька! Когда же я стану барыней? Вы же с Ельциным обещали. Бабы уже смеются. — Тут зал задрожал от хохота, а он продолжает, — Какая к чёрту барыня. Кручусь как белка в колесе: сам шофёр, тракторист и ещё бухгалтер. Но самое главное — чем больше сдаю зерна и мяса, тем больше остаюсь должен! Пришлось даже продать своего «Москвичонка» и пересесть на грузовик, чтоб только рассчитаться с банком по кредитам.

Тут вдруг сообщают — покушение на Чубайса! Хоть это и грешно и не по-божески, но мы всей деревней возрадовались. Что ты! Да по такому случаю и водки не жалко. Скинулись, купили водки, помянули этого электрического злыдня. Да только мы зря радовались — живым он, змей, оказался…

Зал опять смеётся. А своё выступление он закончил так:

— Разорило меня это фермерство. Я бы сам не додумался, но один умный мужик мне растолковал, как промотать нажитое состояние и разориться. Среди многих способов, есть три самые опасные. Первый способ, — азартные игры, карты с игровыми автоматами. Второй — надо заиметь молодых любовниц. Но самый «надёжный» способ стать нищим — заняться сельским хозяйством, где тебя обберут до нитки, как меня. Обидно за российского хлебороба. Вот мы и закупаем продукты за границей, а это позор.

Понятное дело, зал остро реагировал на правду, смеялись до слёз и негодовали, а корреспонденты щёлкали аппаратами, телевизионщики Илью Никитовича снимали на камеру. Представляете ситуацию? Собралось всё краевое руководство, а с трибуны какой-то фермеришко выставил на посмешище государственного чиновника! Даже если это и правда, что Чубайс с такими же хитрыми архаровцами подгрёб под себя все электростанции страны, которые построил Союз, и на воде гребёт в карманы миллиарды.

Начальство сообразило, что про это журналюги раструбят. Как пить дать, раструбят. А потому сразу даётся команда вмешаться в ситуацию. На кого прикрикнули, кому погрозили пальчиком, а «независимым» телевизионщикам и краевому радио «посоветовали» размагнитить плёнки. Понятное дело, все перетрусили. Кто говорит о демократии — те в Москве, а кто её делает, те рядышком. Покажи зубы, мигом перекроют кислород.

А фермер Муромцев оказался прав — грабят сельского кормильца. Через какое-то время Чубайс опять взвинтил тарифы на электричество. И это ещё не всё, на другой день после совещания, к фермеру Илье Муромцеву заявились местные энергетики, и разгромили его электроподстанцию. Напоследок разъяснили:

— Если ты купил дизельный генератор и у тебя своё электричество, мы тебя вообще снимаем с электрического довольствия. Не смей даже зимой подключаться. А почему — сам должен понять, — чтобы другим было не повадно раскрывать варежку.

ПРОСРОЧЕННЫЙ КРЕДИТ

Экономист колхоза «Маяк» Фёдор Степанович Иволгин и его взрослые сыновья Борис с Николаем, оказались в числе безработных, как только хозяйство приказало долго жить. Время такое — наступил рынок, а колхоз в него не вписался. Что делать?

Село возвращалось к единоличным хозяйствам. Фёдор Степанович решил удариться в фермерство — заняться овцеводством. Подготовил документы, и с ними подался в райцентр. На удивление, там сразу же зарегистрировали крестьянское фермерское хозяйство КФХ «Иволгин и сыновья», выделили бесхозные сельхозугодия колхоза, ранее занятые под выпасами и сенокосами.

Нарождающийся класс собственников поддержали, даже и вышел Указ — фермерам выдавать кредиты с отсрочкой платежей на три года. Поэтому Фёдор Степанович в первый год сумел закупить на племя овец местной породы, обзавестись техникой и построил кошары. Мужик он был хозяйственный, поэтому понимал — на одних овцах не разбогатеть, поэтому решил заняться ещё и переработкой. Для этого пришлось съездить в Углич и закупить там романовских овец: два баранчика и тридцать овечек.

А через время у него уже была отара в тысячу голов. Фёдор Степанович особо в животноводстве не разбирался, зато ещё сохранилась крестьянская жилка и мужицкая смекалка. В соседнем районе нашёл такого же любителя романовских овец — стали обмениваться племенными матками и баранчиками. Он даже прикупил у него около ста овец. Ещё отправил старшего сына Бориса со снохой в город на меховую фабрику учиться. Работали они бесплатно, зато через год вернулись мастерами-скорняками.

На окраине села он приглядел заброшенный склад бывшей заготконторы, купил его и отремонтировал, организовал там цех по выделке овчин. Как только пошла собственная овчина романовских овец, взял в аренду в «бытовке» швейный цех. В деревне тогда помешались на дешёвом китайском барахле, и «бытовка» осталась без работы, а он там организовал цех по пошиву романовских полушубков. Когда в газете дали объявление о продаже первой партии полушубков, то в районе был переполох — их расхватали за полчаса, все ушли, как говорят, — влёт!

Стал Фёдор Степанович поставлять свою продукцию оптовикам. Ещё вместе работал с «бытовками», где ещё были цеха по выработке отличных валенок вручную, которые хорошо продавались. Баранину сбывал в городе ребятам с Кавказа на шашлыки, и ещё у себя в райцентре открыл магазин по продаже баранины. Пришлось нанимать своих деревенских земляков. Одним словом, КФХ «Иволгин и сыновья» заработало. Старший сын Борис занимался овчинами и полушубками, младший Николай отвечал за овец, а сам он — глава этого необычного КФХ, а так как был бухгалтером и экономистом по профессии, вёл отчётность.

Всё стало налаживаться, но тут закончились три халявных льготных года — банк стал требовать гасить долги. А у него хозяйство только набрало обороты, и ещё нужна была небольшая финансовая поддержка, а вместо этого банк взял за горло — сперва верни долг! Он к управляющему банком Хомякову, потом к главе администрации Короткову — всё без пользы! При Советах обычно шли в райком партии за поддержкой, а сейчас вместо него этот чёртов рынок со звериным оскалом, брал — плати!

Пришлось продать почти новые «Жигули», в придачу двух годовалых боровков и бычка — рассчитался. А через месяц всё по новой — плати! Только погасит долги по штрафам и пени, опять подошёл срок платежей. И стали его доить как Бурёнку, с той лишь разницей, что корову вначале кормят, а потом доят, а его только доят. Так он протянул ещё два года, а потом хоть пускай под нож овец и весь свой крупно рогатый скот. Пошёл в банк.

— Дайте продохнуть, что вы на корню дело губите. Ну, распродам я всех овец, погашу долг, но дело загублю. Вам от этого легче? Кроме вас ещё налоговики клювик раскрыли — требуют отстегнуть, И райфо закогтилось. Надо в пенсионный, дорожный фонд. Всем надо деньги, но их вначале надо заработать.

— Уважаемый Фёдор Степанович — говорит ему вся в золоте раскрашенная и раскормленная заместитель управляющего. — Как говорил Остап Бендер, с деньгами надо расставаться легко, без стона. Что вы всё прибедняетесь, ноете. Вам по Указу отсрочка давалась? Давалась. Теперь подошёл срок — нужно платить.

— Я хочу поговорить с управляющим банком, Хомяковым.

— Не советую. К нам из края начальство приехало с самим заместителем нашего главного коммерческого банка в Москве. Вам лучше им на глаза не попадаться. И нам попадёт из-за вас, да и вам не поздоровится — враз всё опишут, и по миру пойдёте.

Уехал Фёдор Степанович от греха подальше, стал прикидывать, как вырулить из этой финансового капкана, только ничего не придумал. Но это только у русских так — вначале хоть вешайся, а потом окажется всё в лучшем виде. Всё так и получилось.

Поехал опять в банк. Так как пришлось продать «Жигули», он ездил на бортовом ГАЗ-66, переоборудованном под будку. Сам его поставил на пригорке и направился в банк, а ему кричат. Обернулся и остолбенел — забыл поставить ГАЗик на ручной тормоз, тот попятился под горку и всё набирает скорость.

И прёт как раз на подъехавшую шикарную иномарку «Линкольн». Из неё только что вышли управляющий банком Хомяков и гости из края и Москвы. И принесли же их черти ни раньше, ни позже. В придачу их водитель стал срочно наводить марафет этому чуду на колёсах. Трёт замшей чудо технику и не видит, что тараном на него целится бортовой ГАЗ-66. Все орут, а что толку.

Один Фёдор Степанович не растерялся — бросается на землю, в подкате подставляет ногу под колесо, и только хрясь! Машина всё равно не останавливается, хотя ход замедлила. Тут он вторую ногу под колесо, и вторая нога — хрясь! На этот раз машина уже остановилась. Кто-то из мужиков запрыгнул в кабину, завёл двигатель и съехал с раздроблённых ног несчастного фермера. Ужас!

У банкира из самой Москвы волос дыбом, кинулся он к Фёдору Степановичу, а сам орёт в полный голос:

— Ты, мужик, что, совсем ох… (охренел)? Чтобы из-за какой-то железяки обе ноги покалечить!

А Фермер Иволгин спокойно сел на пятую точку и говорит:

— Ничего, у меня дома есть ещё пара запасных ног, — и задирает штаны, а там у него деревянные протезы! — Сейчас попрошу ребят, они привезут новые, всё будет в порядке. Если бы я не пожертвовал «ногами», то влетел бы на такие бабки, что и не рассчитаешься. А у меня ещё свой кредит и налоги не уплачены.

Управляющий банком Хомяков злорадно поясняет высоким финансовым гостям из умственных центров.

— Это наш фермер, у него действительно долг по кредиту.

А сами все окружили Фёдора Степановича и сидят на корточках кружком, чтобы для демократии с народом и потерпевшим быть на одном уровне. Гость из Москвы всё удивляется:

— Вы оригинальный человек, вон как испоганили свой козырный полушубок. И вообще, вы зря так здоровьем рискуете.

Хомяков опять тут как тут, стал прояснять ситуацию.

— За его полушубок не переживайте, у этого Иволгина свой цех, где он их шьёт. И ещё у него за деревней есть вонючий заводик, где он выделывает овчины. Он же фермер, разводит романовских овец, а кредит, паразит, не гасит. Всё прибедняется.

— Очень интересно, — удивился гость из Москвы, — А вообще-то, какого чёрта мы тут на карачках ползаем. Вы, товарищ Иволгин, приведите свою систему движения в порядок, пристегните новые ноги и приходите в банк, я хочу с вами побеседовать.

К месту стоит ещё сказать — Фёдору Степановичу в молодости по пьяной лавочке поездом оттяпало обе ноги ниже колен, вот он и приловчился ходить на протезах так, что вначале и не заметишь его изъян. Правда, потом остепенился, окончил институт и стал работать в колхозе экономистом. Работа сидячая.

Ладно. Приходит он в банк на новых протезах, его напоили чаем и даже предложили стопочку коньяка. Москвич удивил всех. Вначале подробно расспросил Фёдора Степановича о его фермерских делах, потом срочно пригласили фотокорреспондента из районной газеты. Поехали знакомиться с хозяйством фермера Иволгина. Осмотр начали с его романовских овец.

— Почему у вас две отары, а пасёте их в разных местах?

— Нельзя их смешивать. Эти овцы грубошерстные, местной породы, а это моя гордость, особые шубные овцы — романовские. Я их завёз из Углича, потому их надо пасти отдельно.

— И сколько ты барашков привёз их этого Углича?

— Всего тридцать две головы, а сейчас отара приближается к двум тысячам. Мы скооперировались с фермером из соседнего района, это выгодно, скоро будет и того больше. Забиваем, выделываем овчины и шьём романовские полушубки. Спрос большой, у нас свой цех. Создали 50 рабочих мест, в швейном цеху работает до 30-ти мастеров, это скорняки. Их в городе сами выучили.

Москвич попросил, чтобы его сфотографировали с овцами, потом в цеху его запечатлели, как он примеряет новый полушубок. Поехали опять в банк, а там состоялась хорошая беседа.

— Что же ты делаешь? — стал ругать гость из Москвы управляющего Хомякова, — режешь курочку, которая будет тебе нести золотые яйца. Таких людей надо поддерживать, а не душить штрафами и неустойками. Знаешь анекдот, как папа-вампир учил сына пить кровь: «Сынок, втыкаешь клыки и сосёшь, но запомни — всю кровь не высасывай». А сынок — «И почему? Я хочу всю кровь выпить». Папаша вампир поясняет, — «мы же вампиры, а не банкиры, которые за проценты по кредиту стараются с клиента высосать всю кровь». Ну как, я тебе доходчиво объяснил?

— Не смешно, — упёрся Хомяков, — лучше вы дайте мне письменное указание, чтобы банк продолжал кредитовать должника.

И грамотный гость из Москвы всё ему объяснил по другому:

— А ничего, что ваш банк ведёт к банкротству перспективное хозяйство, вместо того, чтобы ему помогать? Даже если сейчас банк что-то и потеряет на процентах и пени, то потом эти потери с лихвой окупятся. Богатое хозяйство даёт больше доходов. Это прописная истина, жаль что ты не на своём месте работаешь.

Короче, выдали фермеру Иволгину новый льготный кредит на два года, а всю пеню за просрочку совсем убрали. Жить можно. Потом в московском журнале «Финансы и кредит» опубликовали статью московского гостя под заголовком «Банки — партнёры, а не могильщики бизнеса». Ещё были шикарные фотоснимки, где он с овцами, а в швейном цеху примеряет полушубки Фёдора Степановича. Вот это реклама! Выходит, что даже среди банкиров есть умные и предприимчивые люди. Жалко, что их мало.

Всё сложилось, как нельзя хорошо, только беспокоит Фёдора Степановича одно — а если бы у него «ноги» были не деревянные, как бы всё обернулось? Придушили бы его штрафы да налоги. Вот он и думает, что лучше — ходить на ногах или на протезах?

ВЛАСТЬ НАРОДА

Чем больше узнаёшь людей,

тем больше нравятся собаки.

Приписывают Павлову.

Деревня наша большая, застраивалась она вдоль бора. Потом колхоз нарезал и застроили ещё две улицы ближе к полям, дома добротные с водопроводом и отоплением. Куда тебе с добром! Народ и потянулся туда, особенно молодняк. Но часть мужичков и пенсионеров цеплялась за дедовские корни. Остался «Зелёный клин» на отшибе и жить невмоготу: то электричество отключат, то зимой дорогу заметёт, то магазин закроется. Как тут быть?

Подошли выборы в местный Совет и наши мужики настояли, чтобы от «Зелёного клина» был свой депутат. А кто? Подумали-подумали и остановились на Володе Кучерове. Человек стоящий, только сам Володя ни в какую. Зачем ему этот дармовой хомут? И как уж водится, стали его сватать и наобещали выше головы.

— Давай, Володя! Послужи обчеству! Мы тебе все поможем!

Клянутся уважать и слушаться, а Совет даже посулил поставить ему телефон за свой счёт. А тогда телефоны были только в правлении колхоза, в гараже, у агронома, зоотехника, да ещё у парторга. Володя и думает: с уважением это полдела, а вот телефон, это что-то значит. Жене было особенно лестно, что станет депутатшей, тоже зудит: «Соглашайся, чё ты выкобениваешься?»

В общем обратали его. Всё по честному, вот уже тренькает телефон, как и обещали. Снял трубку и за сто вёрст с городом говоришь: «Алло! Это ты, сынок? Как твои дела?» Хорошая штука.

Если с телефоном уладилось как надо, то с депутатством сразу же не заладилось. На другой день его народной власти, чуть свет, слышит, заполошно орёт соседка, Лиза Донина:

— Клавдея! Где твой Вовка депутат? Буди скорей, мой Петька бушует, с топором бегает, дом собирается поджечь!

Подхватился Володя и помчался на босу ногу спасать дом и тушить семейный пожар. Прибегает к Дониным. Петро не пьяный, ни трезвый, а как чёкнутый. Сам злой, всклокоченный, босиком и без рубахи мотается по двору с канистрой и поливает стены бензином. А ещё кроет матом и всё выкрикивает:

— Чичас, суки! Чичас я вас поджарю… нашли дурака!

Лиза ширяет Володю в бок.

— Ну чё ты стоишь? — а сама аж визжит, — Петька, урод! Ты чё делаешь? Скотина? Сейчас тебя власть научит уму-разуму. Ахломон! Голодранец, — и прямо науськивает Володю, как цепного Полкана, только что не говорит: «Куси его! Фас!»

Петро крутанулся, и его понесло.

— Да я на всех вас… (прибор) положил! Да только суньтесь, на куски изрублю! — А сам и правда, за топор. Он уже два ковра на чурке изрубил в клочья. А ковры были добрые, богатые.

Володя видит такое дело и говорит:

— Вот что, Лизавета Васильевна, во-первых, — я тебе не милиционер, и во-вторых, — не ори, а заткнись.

— Ты же теперь власть, я за тебя голосовала, — начала было та выступать, но он перебил её.

— Уйди с моих глаз! Иначе уйду я, и тогда вызывай участкового из Берёзовки. Не делай из меня пугало, мы разберёмся сами.

Лиза нехотя поплелась в летнюю кухню и стала зыркать в окно, что они там с мужем-поджигателем будут делать.

— Здорово, сосед — говорит Володя и протягивает ему руку.

— Здоров, — насторожился тот, но переложил топор в левую руку, а правую подал и крепко пожал.

— Пойдём в дом. Поговорим. Да оставь ты топор, и канистру брось. Ещё успеешь, утро только начинается.

И на это согласился Петро. Пошли в дом. Сели. Володя за стол, Петро примостился на корточках у печки, стал закуривать. Руки трясутся, спички ломаются, кое-кое как прикурил и по привычке стал пускать дым в дверцу топки.

— Что случилось, сосед? Чем они тебя достали?

Петро был работящий мужик, шоферил на молоковозе с темна до темна. Шутка ли, два рейса с летней дойки за тридцать вёрст, потом с молокозавода обрат опять вёзти на телятник и на свинарник. Работал без выходных. Жили Донины хорошо, справно, держали до десятка свиней, обрат-то для них был дармовой.

Но беда была в том, что в доме всем заправляла и хороводила тёща, Матрёна Филипповна, женщина волевая, крутая, но ни это главное — жадная была. Она до пенсии работала продавцом и была председателем женсовета. Знала все законы, стращала ими зятя и держала на коротком поводке. К тому же он был приезжий «примак», и привёл жену не в свой дом, как положено, а наоборот — его приняла семья жены, а потому его этим часто гнобили.

От Володиного вопроса и от участия к себе, Петро чуть не поперхнулся. Голос дрожит, заикается, стал сумбурно объяснять.

— С-суки! Всё им м-мало… д-давай-давай! Да к-когда же вы подавитесь? Когда все сундуки набъёте тряпками? Понимаешь… Попросил послать матери посылку, ко дню рождения… Что ты! Такой хай подняли, разорил я их… ух с-суки! А своей родне кажен месяц посылки шлют. Да мне не жалко, но я же один у матери, а не могу ей на старости хоть как-то помочь. Зарплату Лизка за меня получает всю до копейки, и всё копят, копят… Ух змеи!

Володя догадывался, что не такие Лиза с Матрёной Филипповной, чтобы не подслушать их разговор. И точно. Вдруг жалобно всхлипнула дверь, и в открытую щель завизжала Лиза.

— А забыл, как прошлым летом ей отправили посылку, аж на десять кило? Что забыл? Или память от водки отшибло? Ах ты подзаборник чёртов, голодранец несчастный!

Петра как пружиной подбросило, схватил табуретку и запустил в дверь — табуретка в дребезги. Сам аж задохнулся.

— Убью! Сожгу! Всё, — выпросили вы у меня, твари!

Володя опередил, сразу же за дверь и вытолкал баб на улицу.

— Уйдите! Уйдите от греха. Пусть он успокоится и всё уладится, — да не тут то было. Лезут, орут, что-то доказывают.

Еле успокоил Петра, только разговорились, снова запели петли двери: «скри-ип», и Матрёна Филипповна подъелдыкнула:

— Голодранец! Его на помойке подобрали, отмыли, откормили, а он и зубы казать! И кому?

Полетела вторая табуретка, и опять в дребезги.

— Да что же это такое? — уже завёлся сам депутат Володя. — Вы зачем мужика травите? Что вы за люди? Петро, жги их к чёртовой матери. Так им и надо, куркулям. Будут знать, черти.

Баб как корова языком слизала. Перетрусили.

— А-а! Перепугались, кулацкое отродье. Так вас и надо учить, чертей толстомясых. — крикнул в догонку Володя.

Тут даже Петро растерялся. Поджигал он свой дом часто и его обычно или вязали или уговаривали, а тут видит, всё наоборот, его же просят: «Жги и всё». Что-то тут не так.

— Ну, ты, Вовка, даёшь, ну и архаровец. Ты же депутат, а тово… да за это… как его… подстрекательство… да они же тебя… Не-ет. Пойду-ка я лучше в гараж и махну на дойку. Там пару дней перекантуюсь, а уж потом им устрою Аргентинское танго. С них пока и двух ковров хватит. Неделю рыдать будут.

Это было первое Володино дело, как миротворца. Но это было только начало, как говорят — цветочки, ягодки были ещё впереди. Тут сельсовет стал формировать органы самоуправления, разные комитеты и комиссии. Он попал в административную, а там его избрали председателем. То, что эта комиссия занимается семейными и соседскими склоками, а имеет силу официального закона, чтобы разгрузить суды, он толком не знал, но согласился. Дали ему Положение, инструкции — действуй. Стал действовать. Конечно, вначале было непривычно.

На первое заседание административной комиссии собралась порядочная толпа. Было несколько дел и все одного сценария: собака Петровых порвала гусей у Болдыревых, причём пять гусей со смертельным исходом; безработный Федя Баночкин спёр флягу с брагой у завскладом Орловой; корова Гладковых залезла в огород к свирнарке Пахомовой и сожрала сто вилков капусты. И так далее. Вот и разбирайся депутат-председатель. А как?

Ничегошеньки не понять. Это же не военный трибунал и не суд присяжных. Тут с каждой стороны по четыре-пять горластых свидетелей, злые, как будто их неделю кормили сырым мясом. Одни клянутся, что видели как овчарка Петровых рвала у них на глазах гусей Болдыревых, а свидетели Петровых готовы хоть под присягу — Пальма в декретном отпуске, только что ощенилась и сидит дома с детьми-щенками. Ей не до этих поганых гусей, подавитесь вы ими. С той же коровой ещё хуже, заспорили: а может ли она вообще зараз сожрать сто вилков капусты? Одни кричат — да, другие надрываются, — нет! Голова идёт кругом.

Тут ещё Митяй Ложкин, юридически подкованная сволочь, (два срока отсидел на зоне), затеял умничать. Всем советует:

— Что мы тут гадаем: «съест, ни съест?» Давай, начальник, следственный ксперимент. Сможет ли она, падла рогатая, при всех свидетелях слопать сто кочанов?

— Хорошо, — согласился Володя, — делаю «ксперимент». Ты беги домой и тащи капусту со своего огорода, тогда и поглядим, сколько она сожрёт. Чего же ты стоишь, беги.

— Ага. Нашёл дурака, — сразу на попятую Митяй, — что мне больше всех надо? Пусть лучше сдохнет ваша корова.

— Тогда закрой варежку и не вякай. Сам разберусь.

Сам-то сам, а вот как? А все глядят на него хитрющими глазёнками в прищур. Полистал Володя Положение, полистал инструкции, подумал и принял соломоново решение: собак, коров, гусей и их хозяев считать бродячим скотом. А чтобы не скандалили, и сами решали споры миром, всех оштрафовал по двадцать рублей (старыми деньгами, а это не мало). По заявлениям приказал возместить ущерб. Быть по сему, обжалованию не подлежит!

Половина завыла от восторга и простоты решения споров, другие взвыли от злости и негодования. Сразу же полдеревни озлилось на него: «Погоди, депутат Володя, за нами не заржавеет». И тут же выдали аванс. Когда вечером пригнали стадо овец с пастбища, то у козла-вожака на рогах висел кусок картона с надписью: «Володя, тоже Козёл!». А утром у огорода казалось разгорожено звено изгороди, и жена чудом успела выгнать коров с картошки. На это Володя даже не обиделся, чего расстраиваться, всем людям не угодишь. Это издержки должности.

Живёт он дальше. Радуется телефону. Но и тут неудобства. Весь «Зелёный клин» ночь-полночь прёт звонить кто по делу, а кто по пустякам. То куму звякнуть, то со сватом поздоровается. Та же тётка Анисья, как засядет звонить дочке в Зимино, так полчаса тетешкает внучку по телефону: «Агусеньки, Леночка! Утютюшеньки, моя маленькая! Это баба… ага, бабушка звонит!». Та что-то агукнет, а бабка аж зайдётся от радости.

Это хорошо, что она любит внучку, но это же не переговорный пункт. Володе не жалко, но надо же и совесть иметь, ведь мешают. Стал гнать, — серчают. И с телефоном нажил врагов, опять бурдят: «Ему Совет бесплатно аппарат поставил, а он избирателей гонит, как собак из церкви. И правда, козёл, а не депутат». Тогда Володя завёл порядок: звонить только в больницу, милицию, Совет и на почту. Ну ещё, если что-то серьёзное. Всё.

Теперь насчёт уважения. От него голова пошла кругом. В прямом смысле. Идёт как-то с работы, видит стоят мужики с инкубатора и держат под руки пьяного нового инжинера из новосёлов. Увидели его и обрадовались. Просят помочь.

— Володя! Выручи! Ты доведи этого учёного домой. На тебя, как депутата, жена не так будет орать. Запустили кормоцех, и это дело обмыли. Мы привыкшие, а этот совсем слабый. Помоги.

О чём речь? Раз просят, надо помочь. Повёл. Приводит. Стучит. Дверь чуть приоткрылась, в щель высунулась рука со сковородкой, да ка-ак ахнет его по башке, — скры из глаз так и посыпались, кругами пошли сполохи северного сияния. Потом другая рука ловко ухватила инжинера за шиворот, втащила в дверь и щёлк ключиком. И всё это молча. Ничего себе приёмчик.

Как так, думает Володя? У меня же депутская неприкосновенность, а его по голове сковородкой! Стал стучать, чтоб растолковать этой дуре закон о статусе депутата, но тут соседка этой мымры открыла дверь и говорит ему:

— Ты, Володя, лучше не стучи и не зли её. Она всех встречает сковородкой, кто её Костю пьяного приводит, думает это собутыльники. Ты не догадываешься, почему мужики тебя втравили в это дело? Они знают про этот самосуд, и ты не дожидайся второго раза. Тогда бьёт сильнее. Она физкультуру преподаёт в школе.

Да-а. Вот и делай потом добро людям.

Прошёл год. Как мог старался для людей всё по совести, но всегда вторая сторона в споре оказывалась обиженной, многие стали косоротиться и злиться, даже соседи. На что уж мужики в своей бригаде, и то стали с ним осторожничать. Разговаривают меж собой про что-то, но стоит только ему подойти ближе, сразу замолкают. Он власть, а стало быть и живёт не по понятиям.

Подошла осень с дождями, слякотью и грязью. Однажды ночью забарабанили в дверь: «Депутат! Володя! Скорее подымайся! Колхозные склады горят!» Что делать? Соображает, надо срочно звонить пожарникам. За телефон, а он молчит, и главное — в такой момент! Но депутат, государственный человек, поэтому быстренько оделся, обулся и в темень, в грязь и дождь. Прибегает на проходную колхозного гаража. Сторож, как и всегда, спит пьяный. Еле достучался, разбудил. Звонит в пожарную часть:

— Скорее! Склады колхозные горят! Зарево в полдеревни!

Дежурный его пытает: «А машины заправите бензином?»

— Я депутат, а не председатель, склады горят, причём тут бензин? Ну нет у меня бензина, вы это потом с колхозом решайте, а сейчас огонь тушить надо. Да быстрее вы шевелитесь!

А утром его вызвали в сельский Совет. Приходит. Видит, понаехало гостей, как чертей, и все по его душу. Председатель Совета сидит злой, как гадюку проглотил. Тут же участковый, начальник узла связи и майор из пожарной охраны. Да все хором как навалились на него, и каждый над ним строжится:

— Шутить изволите! Что же это вы, товарищ депутат, так хулиганите? Весь район средь ночи поставили на уши!

У Володи глаза на лоб.

— Что?! Это я ночью по грязи… баба из дома гонит с этим депутатством… тут склады полыхают, телефон как раз отказал… всё пёхом, а вам хаханьки, я же и фулиган! Ну, вы, ребята, даёте.

— Никакой это не пожар. Просто хулиганьё подожгло мазут и автопокрышки в ямах, напротив складов, а вы и подняли тревогу. Как же так можно? Вы же представитель депутатов района.

— И телефон у вас в исправности. Просто аккуратно и с умом разъединены пары. Зачем же вы это сделали?

— Кто, я! Да вы что, охренели! Меня средь ночи подняли, как депутата, просили связаться с районом по этому пожару.

— Кто? — заегозил участковый, — назовите хоть одну фамилию, неужели никого по голосу не признали?

— Как тут запомнить, если орало человек десять, тут о другом думал. Вижу зарево полыхает, склады горят.

— На первый раз, — сжалился участковый, — отделаетесь штрафом, а вообще надо бы на всю катушку, за такие шуточки.

— Все расходы по бензину на ложный вызов, за ваш счёт — строжится майор из пожарки. — Мы сожгли восемьдесят литров, а сейчас хозрасчёт, так что вам придётся раскошелиться.

— Телефон-то мы подключим, — поясняет связист, — но придётся заплатить хоть пятьдесят процентов от расценок. Сейчас бесплатно никто не работает.

И понял тогда Володя, что это с одной стороны его народ так уважает и благодарит за гусей, телефон и семейные разборки. А с другой стороны районное начальство так поддерживает. И тут он как протрезвел. Как пелена с глаз спала. Успокоился и говорит:

— И это всё за мою доброту? А вы вместо помощи на меня же бочку катите? Очень хорошо. Так вот что я вам скажу, государевы опричники и нахлебники. Вы на казённых харчах вон какие морды разъели, а работать за вас заставляете других? И ещё всем хуралом, как воры в законе на сходке, устроили здесь толковище! На счётчик меня поставили! Только хрен с меня что возьмёшь!

— Герой! Да ты особо на горло-то не налегай и не хами, — начал строжиться председатель Совета, — но Володя его перебил.

— Слушай, а ты, вообще кто такой, и откуда взялся? Власть! А если власть, то работай, а не тряси мудями. Я тракторист! Моё дело пахать, а не вместо тебя склоками заниматься, врагов наживать. У меня трактор, мне с ним хлопот по горло. Вот вам мой депутатский значок, вот вам моё удостоверение. И телефон свой забирайте к свиньям собачим. А на все ваши штрафы, как говорит Петро Донин, я… (прибор) положил. Только через суд!

Да ка-ак хватит дверью, только штукатурка посыпалась. И вдруг ему так легко стало, что как очнулся после дурного сна. Одного не поймёт, — почему все так рвутся в депутаты, лезут аж пищат, по десять человек на место. Откуда такой активный депутатский зуд? Зачем рвутся в коридоры власти? Неужели только за тем, что из этих коридоров легче прошмыгнуть на кухню, где делят жирный пирог, да ухватить себе кусок поболе, да пожирнее?

Если уж так тебе хочется послужить народу, что ж ты, родной, от него шарахаешься, а подавай тебе не меньше чем область, край или Москва-матушка, где начальства, как собак не резаных? Оно и понятно, там тебя по башке сковородкой бить не будут, и с топором гоняться не станут. И, конечно же, если ты на сытом государственном довольствии, то ты уже умный, а не Козёл.

ВИНОВАТ ЛИ ЛОМОНОСОВ?

Работал у нас в школе Михаил Васильевич Ломакин. Преподавал ребятишкам физику, математику и даже биологию. Мужик умный, о политике никогда даже не помышлял. А тут выборы в краевой Совет депутатов. От нашего деревенского округа туда рвануло пять кандидатов, но беда что все из города. А нам обидно, как будто мы недоумки деревенские, наше дело пахать да их кормить, а они в городе на асфальте за нас будут думу думать.

Тут наши и выпряглись, — зачем нам чужаки? Им бы от нас только мандат получить и до свидания. И втемяшилось нашим в голову, — избрать в край своего депутата. Стали мерекать, кого бы в Совет из своих определить. Васька Гуськов и говорит:

— А что мы мудруем? Лучше Ломакина Михайла Василича нам и не найти. Умница и честный. Я ему на тракторе сено привёз, даже помог сметать, а на другой день он моему Федьке двойку по физике вкатал. Представляете? Дружба дружбой, а дело само собой. Он знает законы физики по Михайлу Ломоносову, а биологию по Дарвину, кто кого ест и как выжить. Но главное — язвенник, значит, пить не будет. Язва депутата, это плюс народу.

На том и порешили. Сам Ломакин, тёзка Ломоносова, очень удивился, давай нам про свою язву толковать, а мы его успокаиваем, что это даже хорошо, конечно, в смысле послужить обществу, убережёт его от соблазнов. Самое главное, — свой человек.

А-а!, — думает Михайло Василич, — дам согласие, чего мне бояться? Во-первых, — неудобно людей обижать, всё же доверие оказали, а во-вторых, — куда мне тягаться с краевыми зубрами? Они все при деле и власти, у них всех связи, а что у учителя? Журнал с двойками, да друзья-приятели от науки Ломоносов с Дарвиным. Потому и дал согласие, лишь бы мы отвязались.

И вот начались встречи кандидатов с народом, или как сейчас модно говорить на обезьяньем языке, — электоратом. Потянулись они в район, и все такие ласковые, чтобы на словах угодить деревне, московскую власть и всё начальство кроют чуть ли не матом, конечно, и кандидатам по своему округу гадят, себя в грудь бьют. И у каждого, доверенное лицо, это вроде свахи. Тот заливается соловьём, кандидат — ангел! Вы только его изберите!

Но как-то деревенские мужики уже не верят этим мордастым городским «выходцам из народа», перевёртышам из партийных кабинетов. Послушают из приличия и по домам. Схлынула волна агитации, и остался один свой, учитель Ломакин, а он всё тянет и тянет со встречей. Стало его районное руководство тормошить, а он им говорит: «Ребята, у меня же язва. Я заранее предупреждал, что пить водку не могу. Может обойдёмся без этой встречи?»

— Да вы о чём говорите? Сейчас же не пьют, — понарошку удивляется районное начальство, — мы речь ведём о встрече.

— И я о ней, родной, — говорит кандидат Ломакин, — и чем это всегда заканчивается, тоже знаю. На людях не пьют, а по старой партийной конспирации, всё одно употребляют водочку.

Уговорили. Организовали ему в райцентре в Доме культуры встречу с народом. Встал он за трибуну, глянул в зал, а там битком. Шутка ли, свой кандидат, главное, — в пику городским. Заволновался, дело не шутейное. Говорит, как в том старом кино:

— Вот стою я перед вами, люди добрые, простой школьный учитель, коммунистами пуганый, демократами без зарплаты держанный, без лекарств живущий и думаю: зачем же вы меня избираете? Куда мою голову суёте, ведь я даже не юрист. Что я могу сделать, чем вам помочь, земляки мои дорогие? Ну, скажем, с пьяницами и местными жульём, как-то можно сладить. И всё.

А ему голос из зала поясняет.

— Зато ты, Михайло Василич, все законы знаешь, и про Ломоносова и про Дарвина, как жить по совести знаешь. Не робей.

И чем он приглянулся избирателям, так это тем, что был без свахи, доверенного лица, от него напрочь отказался. Оно же как? Чем хуже колесо, тем сильнее скрипит. И ещё, не бил себя в грудь, мол, всё сделаю. Вышел из-за трибуны, поклонился людям в пояс, как в старину на крестьянском сходе, вот и вся агитация.

Тот же Васька Гуськов орёт из зала:

— Ну что, деревня, за кого будем голосовать? За этих городских брехунов мордастых, или за своего деревенского?

— За Михайлу Василича-а! — блажит зал.

Тут районное руководство мигом сообразило, что быть ему в краевом Совете, а потому надо держать его сторону. Как раз подгадало время ужина, а по старой традиции кандидата «надо покормить». Только где организовать беседу по душам, как навести мостик на будущее? Тут тонкая психология: мы тебя полюбили чёрненького, а как станешь беленьким с мандатом, то не забудь, с кем хлеб-соль делил. Вот только как к нему подступиться?

Раньше при коммунистах было проще. Во-первых, — был всегда один кандидат, и во-вторых, — ему было легче угодить, от угощений не отказывались. Но это в застойные времена, а как сейчас? Куда везти кандидата? Да и Ломакин видит, что от «беседы» не уйти, предлагает, чтоб это было на нейтральной земле.

— Если это обязательно, то давайте к кому ни будь домой. К фронтовику-инвалиду или домой в многодетную семью. Заодно поглядим, как они живут, а ещё узнаем, как о них заботятся наши районные службы, и какие заботы у многодетных семей.

Только тогда мужики у власти были не глупые, мерекают что к чему. К фронтовику везти боязно, это народ боевой, что на уме, то и на языке. А с многодетными семьями у них рука уже набита. Работал у нас в колхозе на автозаправке Кузьма Мельников, выпить был не дурак, а ребятни полная хата. Когда к ним привозили гостей, в тот день ребятишки наедались досыта, а Кузьма пел соловьём. Благодарил родную партию, районных руководителей за счастливую жизнь. В общем, метод испытанный.

Михаил Василич этих тонкостей не знал, думал, что поглядит как живут, как заботится о них районная власть, по-свойски похлебает из общего котла, узнает проблемы и пожелания. Всё.

Но районные ребята были ушлые, они уже наперёд озаботились по всем вопросам. Кому надо, те только и ждали команду: куда выехать, что доставить и какой накрыть стол.

— Хорошо, — говорит ему районное руководство, — согласны на самую многодетную семью. Едем к Мельникову, только мы здесь пока малость потолкуем о делах, а ещё эту семью предупредим, а то неудобно хозяевам. Вы правильно решили, начинать надо с заботы о простых тружениках. Вы не будете против, если на эту встречу мы ещё пригласим редактора районной газеты?

— Да ради Бога, — согласился кандидат.

И пока они в кабинете некоторое время говорили о высоких материях и проблемах района, у Кузьмы дома навели полный порядок и инструктаж. Подключили даже РайОНО, с его фондом «оказания помощи нуждающимся многодетным семьям».

Наконец приходят к Мельниковым. Кандидат думал, что у многодетной семьи нищета, а здесь как в Греции — всё есть. Мебель добротная, только почему-то с инвентарными номерами, столы ломятся от закуски, ребятишки щеголяют в обновках, а на рубашонках-штанишках ещё не все этикетки сострижены.

Очень удивился Михаил Василич, сам думает, как же так? Вроде в школу ходят в заплатах, на босу ногу, в телогрейках, а тут супермаркет! Недавно родительский комитет проверял и говорил, что детские пособия не платят и ребятишки голодают. Иной раз скотскую зерновую дроблёнку с фермы замачивают, а потом на плите пекут лепёшки, или режут картошку, и на той же плите пекут. А тут! Да неужели это он в семье у Мельниковых?

Детей видимо начерно покормили, да маловато, потому они ходят кругами, но к столу их не подпускают, — потом поедят.

Дружно поздоровались с кандидатом. А его сопровождают всякие районные прихлебатели. Сели за столы. А на столах, мама родная! Всего навалом, а на противнях зажаренные молочные поросята. Чего уж мелочиться, выборы власти дело серьёзное!

Разлили водку в хрусталь, смотрят на кандидата, а он только грустно улыбнулся, и как гром среди ясного неба, их ошарашил:

— Ребята, а ведь у меня язва, я вам компанию составить не могу. Извините. Да вы пейте, чего уж тут модничать.

А ребята, как уже сказано, были ушлые, у них наперёд все хода просчитаны, к Кузьме едут не зря. Одним гостям пить стыдно, себя каждая сволочь считает порядочной. Потому у них был коронный номер, как любого трезвенника-язвенника заставить выпить. Ещё раз по-хорошему предложили влиться в коллектив, а кандидат лишь усмехается: «Нет! Пятнадцать лет ни капли спиртного!» Что ж, думают ребята, — не обижайся, кандидат.

Наступила очередь Кузьмы играть роль хлебосольного хозяина, и он даёт ребятне команду: «Стройся!» И вот что дальше происходило, это редко где увидишь. Все двенадцать ребятишек строятся рядком, лесенкой, от трёхлетнего Кешки, до пятнадцатилетнего Мишки, и у каждого в руках по стакану! Кузя каждому наливает водки пропорционально удельного веса и возраста, и, конечно, себе и жене Глаше. А Глаша, как гружёная баржа, уже опять на сносях, не иначе как двойней. Вот такой был метод убеждения строптивых депутатов различных рангов.

У Михаила Василича глаза на лоб полезли, думает, может это шутка? Или как физику довелось увидеть виртуальную реальность? Э-э, нет! Тут как раз всё наоборот, реальная вероятность попасть кандидату в капкан местных чиновников.

По команде Кузьмы ребятня наперебой затянула заученное, как цыганята на улице, когда пристают к прохожим:

— Дяденька депутат! Выпейте за наше детское здоровье. Просим вас, не обижайте детей! — И вдруг не стройно, в разноголосицу, ни к селу, ни к городу, запели:

Пусть всегда будет солнце.

Пусть всегда будет небо.

Пусть всегда будет мама.

Пусть всегда буду я!

После этой здравицы, мама всего этого цыганского хора, принялась хлебосольно угощать гостей.

Поднялся шум, гвалт, а начальство? А начальство только хитро щюрится и помалкивает. Конечно, это был только трюк и дети не пили, зато эффект для новичка был сногсшибательный.

Что делать, думает Михаил Василич, выпить нельзя, но и пить нельзя, причём не у Ломоносова не у Дарвина нет про это законов. И всё же он исхитрился. Ладно, думает про себя, вы мне устроили экзамен, так пусть он будет хоть с пользой. Я вам тоже покажу закон Ньютона о всемирном тяготении, но только на русский манер — о тяготении негодяев к водке. Тут же все районные алкаши, как на регистрации. Учтём, думает. Не обрадуетесь.

— Хорошо, — говорит, — хрен с ней, с язвой. Выпью. Только пусть ребятишки и Глаша не пьют. Это моё условие.

И выпил. Все обрадовались, сразу загалдели, стали чокаться, и началось! Им кандидат, как при сдаче важного объекта в эксплуатацию, ленточку перерезал и дал старт веселью. Пьют, закусывают, смеются и думают — купили кандидата с потрохами, теперь-то он свой, вместе пили! А он под шумок отвёл Глашу в сторонку, и она ему всё без утайки выложила.

— Это они комедь ломают, вроде при них у всех хорошо. А что хорошего? Как только вы уйдёте, так всё и увезут следом. Мебель-то с администрации, ковры из детского садика, посуду по соседям собирали покусошно. Закуска с поросятами из колхозной столовой, там всё спишут вдвойне за счёт выборов. Нашего-то здесь, одни ребятишки, да ремки.

— И вам не опротивел этот балаган?

— А что сделаешь, Михайло Василич? Моему Кузьме это на руку, он за стопку совесть продаст. Плохо это, но хоть какая-то польза есть. Сами видите, из РайОНО кое-что ребятне из одежонки и обутки перепало. Хотя вы осуждаете, а как нам жить? Детское пособие давно не платят, а их двенадцать душ, поди накорми да одень. Глядишь на них, как они не доедают, дроблёнкой давятся, душа кровью обливается. Что делается? Так только в войну жили. Вы уж там постарайтесь, в этом краевом Совете депутатов. Вас деревня уважает. Подсобите народу за ради Христа.

— Давай так, Глаша, — советует Михаил Василич, — как все уедут, ты спусти с цепи кобеля и не отдавай этим гадам ни-че-го. Я сейчас с редактором переговорю, ты только крепись. Я постою за тебя и ребятишек. Обещаю, ты уж поверь мне на слове.

— Ой, боязно, Михайло Василич. Заклюют.

— Надо, Глаша. Надо их чертей хоть раз проучить, ты только не сробей, говори всем, что это я приказал. И ещё скажи, что приду на днях проверить, как вы живёте на самом деле. Так и скажи. И чего ты боишься? Ты что, украла? Тебе же сами привезли, как многодетной, это помощь по закону, вот и пользуйся.

Потом начались события, да такие, что дух захватывает. Михаила Васильевича на другой день свезли в больницу с язвой, а пока он хворал, в газете пропечатали про эту многодетную семью, показуху, пьяные детские штучки. А тут ещё новость, которая поставила на дыбы деревню — Глаша посредством кобеля приватизировала мебель с коврами и телевизором. Правда, часть посуды пришлось отдать, так как соседи брали её дом приступом и требовали своё возвернуть. И они правы, были пострадавшими.

Что было! Район долго гудел. Начальство-то думало, что редактор будет держать их руку, а он и выпрягся. Ему осточертело быть всё время подпевалой, заглядывать в рот придуркам, а тут чувствует поддержку настоящего мужика, вот всё и пропечатал. Понятное дело, что этот скандал до края дошёл!

А тут вот они и выборы. Всем городским дали отлуп, а в краевой Совет депутатом с первого захода избрали Михаила Василича, хоть сам он ещё лежал в больнице и тешил свою язву.

Дали ему мандат и забрали работать в город, определили в какую-то комиссию. Первым делом он посодействовал, чтоб разогнали у нас в районе весь этот пьяный шалман, и ещё разобрались с зарплатой. Особо взялся за детские пособия, ему ли как школьному учителю не знать, что это такое? На другой год, при его вмешательстве, наконец-то, завершили долгострой, в районе вступили в строй школа и два детсада. На этом его инициативы застопорилась. Не идут дальше его задумки, всё прямо или косвенно упирается в деньги. Не может он никак понять.

Возьмёт Дарвина. Везде устроено так же, как в живой природе: большинство депутатов приспосабливаются, кучкуются во фракции, какие-то группы, а потому любой нужный закон могут «завалить». Тогда берётся за Ломоносова. Как физик знает закон о сохранении массы. Но это по теории, а на практике если масса денег в бюджете уменьшилась (украли), то у воров эта масса обязательно прибавится, — хватай жульё за руку. Ан нет — в принятых законах обязательно есть лазейки, чтоб туда прошмыгнуть, а закону тебя за загривок не ухватить. Наперёд всё просчитано.

Михаил Василич уже сомневаться стал, — может ошибся Ломоносов, нет в природе никакого закона сохранения массы? А возможно он и есть, но не действует только у нас в России?

Вот так. Одни в Домах престарелых и детдомах голодают, другие жируют на Гаваях. Беда, да и только. Не везёт России-матушке с начальством. Учёные поговаривают, что надо попробовать вывести новую породу депутатов и руководителей, чтобы не воровали. Только боятся ошибиться, взять на племя стоящих людей, а то как в поговорке — Бог всемогущ, но черти проворней.

КОБЕЛИНЫЙ СЛУЧАЙ

У деда Филиппа Забродина старуха примёрла зимой, а сам он преставился на Пасху. И в этом же году к осени приехал в Покровку их сын Яшка. До этого он долго работал на Севере, потом занялся бизнесом. И скопилось у него этих денег — не меряно. К тому времени наш колхоз уже развалился, поэтому он решил свой капитал вложить в сельское хозяйство. Где надо подсуетился, и районная администрация из фонда перераспределения выделила ему в аренду три тысячи гектаров земли. Работай, фермер.

Поскольку он в сельском хозяйстве был господин дерево, то взял себе в заместители опытного агронома, и дело пошло на лад. Купили трактора, комбайны, машины и набор сельхозинвентаря. Понятное дело, наняли рабочих. С первого же года у него всё гладко покатилось. Село наше предгорное, земля сплошь чернозёмы, жирная, хоть на хлеб намазывай, потому в первый же год на круг взяли пшеницы по двадцать пять центнеров с гектара! Это для Сибири много, и доход большой, у рабочих хорошая зарплата. Он даже заасфальтировал в Покровке центральную улицу.

Сам между делом обустраивал своё родовое гнездо. Старую халупу снёс и построил: красавец особняк, гараж, баню и даже сделал пруд, куда запустил рыбу. Что интересно — всё это время жил один без жены. По второму году, наконец, заявилась его городская супруга, Ангелина Петровна. Сама моложе его на двенадцать лет, очень модная, в штанах, с маникюром и гонором.

И что всех удивило — у неё был свой доходный и необычный бизнес — разводила породистых заграничных собачек. Через Интернет находила им породистых женихов для вязки, а потом щенков продавала за бешенные деньги. Вы не поверите, но сытые бездельники из новых русских за одного щенка какой-то заморской породы Чихуа Хуа раскошеливались по цене одной коровы!

Однажды её воспитаннице породы Скотч Терьер приспичило обзавестись потомством, и потребовался жених той же породы. Она в Интернете нашла кандидата для вязки, и с мужем засобирались в город. Перед тем как ехать, фермер Яшка её попросил:

— Дорогая, сходи в магазин, купи в дорогу минералки.

Ангелина Петровна пошла в магазин со своей экзотической собачкой, чтобы выгулять её перед собачьей свадьбой. Привязала у ограды, а сама в магазин, думает, — минутное дело. И вот тут-то случилась беда — рядом пробегал беспородный кобелёк Шарик. Видит — стоит подруга в томительном ожидании кобелиной радости. Они тут же снюхались, невеста вообще думала, что её вели к Шарику специально. И тот мигом совершил своё кобелиное дело.

И только закончился этот собачий интим, из магазина с минералкой выходит Ангелина Петровна. Видит, что какая-то кудлатая дворняга сделала внеплановую кобелиную вязку и, как говорится, уже застёгивает ширинку.

Что тут началось! Она орала, визжала и так топала ногами на Шарика, что тот поджал хвост и убежал домой.

— Чья это скотина? — спрашивает она у старушек.

— Это не скотина, а Шарик киномеханика Стёпки Авдонина.

Через десять минут у дома Степана остановилась крутая «тачка» фермера Яшки. Сам он походил на крутого ковбоя только что приехавшего из Техаса: широкополая шляпа, джинсы и на поясе патронташ. Только вместо кольта — двустволка. Рядом с ним билась в истерике и заламывала руки Ангелина Петровна.

— Где этот твой недоносок, — заорал фермер Яшка, — я его собственными руками пристрелю или задушу!

Для большей убедительности ухватил за ворот Степана, как будто это он совершил вязку, а чтобы совсем нагнать жути — бабахнул из ружья в воздух. Но поскольку Степан крутил кино от министерства культуры, то юридически был подкован, так как в фильмах часто слышал: «Жильё по Конституции — неприкосновенно! Без ордера не имеете права ступить на чужую территорию». Поэтому он вырвался от фермера и грамотно закричал:

— Если ты, паскуда, сейчас же не уберёшься с моего двора, я звоню прокурору, и он тебя научит уважать Конституцию!

— А тебе, хорьку вонючему, известно, что из-за твоего беспородного кобеля мы потеряли полмиллиона? У нас на этих щенков породы Скотч Терьер уже заключены договора! Мы сучку должны были везти в город на вязку, а твой урод всё испортил — огулял её. Так что не ты, а я обращусь к прокурору по упущенной выгоде, и с тебя, как с липки сдёрнут пятьсот тысяч.

— А ху-ху, ни хо-хо? И вообще — иди ка ты, Раздолбай Иванович на… (и Степан указал точный адрес).

Это было слишком. Яшка с кулаками бросился на Степана, они сцепились и стали кататься по земле. Фермер был моложе и сильнее, и стал одолевать. Но тут Шарик понял — наших бъют, — и встал на защиту хозяина. Не раздумывая, с лаем бросился в свалку, и тяпнул фермера за джинсовую ляжку. Тот дико завыл, потом схватил ружьё и стал целиться в Шарика, но тот успел юркнуть в свою будку. Ребятишки Степана были дружные, потому грудью встали на защиту Шарика, — собой загородили конуру.

— Отойдите! — орал фермер Яшка, — а то я вас всех перестреляю как щенков! Кому говорю, лучше отойдите!

В это время Степан уже оклемался, отодрал от забора штакетину, да так трахнул Яшку по башке и его ковбойской шляпе, что тот упал. Пока он шарашился по двору и приходил в себя, ребятишки утащили его ружьё и схоронили в лопухах за огородом.

Поскольку это было покруче любого боевика, все соседи уже гроздьями висли на ограде. Поверьте — такое не часто увидишь.

Потом, как и положено после рукопашной, Яшка со Степаном перешли на крик, до хрипоты орали, грозили и пугали друг друга. Но как они не хорохорились, а победа осталась за Шариком — Яшке срочно понадобился доктор. Поехал в больницу, а там ему перевязали рану и ещё сделали укол от бешенства. Всё — война! Да как бы не так, этот жуткий кобелиный скандал неожиданно разрешился миром в тот же вечер. А дело было так.

Степан накатал заявление на фермера, и на своей «Ниве» отвёз его прокурору в райцентр. Описал все: и как Яшка нарушил Конституцию о неприкосновенности жилья, и как средь бела дня устроил стрельбу в населённом пункте. Из ружья целился в детей и грозился их перестрелять. Описал всё подробно. Потом заехал в гости к тёще, а заявился в деревню уже вечером.

Надо вам сказать, что Ангелина Петровна никогда в деревне не жила и всех её обычаев не знала. Чтобы успокоить себе нервы, она вечером решила прогуляться. Одела модное красное платье, модные туфли и пошла по асфальтированной дороге, на которую раскошелился её муж. А перед этим прогнали деревенский табун, потому она шла осторожно, обходила коровьи лепёшки.

Обычно было так: пастух дед Михей пригонит табун, все коровы по дворам, а бугай Витязь шёл на колхозную ферму. И в этот раз он уже пошёл к себе, но вдруг видит — Ангелина Петровна дразнит его красным платьем. Он забухтел и к ней, сбил с ног и давай рогами катать по асфальту. И закатал бы насмерть, но тут на «Ниве» появляется Степан и видит эту необычную корриду.

Он сразу же сообразил что делать: сбросил скорость, осторожно подкатил и тюкнул бугая бампером по задним ногам. Витязь от неожиданности сел, потом подхватился, заревел и пошёл тараном на «Ниву». Степан включил заднюю скорость, сигналит, чтобы сдать назад и развернуться, а там его бугай хрен догонит. Но вокруг уже собралась толпа. Пока до всех дошло, что ему надо дать дорогу, а самим делать ноги, Витязь догнал Степана.

Проткнул радиатор и поднял на рога передок его таратайки. Толпа в россыпную, Степан газанул, попятился и освободился от рогов. И тут появился пьяненький пастух, дед Михей. Он смачно матюкнулся, огрел бугая кнутом, и тот послушно пошёл на ферму. Пока бугай разбирался со Степаном, эту Ангелину успели поднять, соскрести с платья лепёшки и под руки — в больницу.

А вечером к Степану пришёл фермер Яшка. Без ружья. Согласитесь, редко бывает так, — утром дерутся, а вечером мирятся. На мировую он принёс для Степана выпивку и закуску, ребятишкам дорогих конфет, даже своему обидчику Шарику — сахарных куриных косточек с мяском. А начал Яшка так:

— Степан Васильевич, ты меня прости за утренний скандал. Говорю тебе честно и от души, потому что ты настоящий мужик. Если бы не твоя смекалка, то моя Ангелина двумя сломанными рёбрами не отделалась. Хорошо, что ты зла не держишь.

— А как же твоя упущенная выгода в полмиллиона?

— Наплюй и разотри. Я её собачий бизнес уже прихлопнул. Вот тебе тридцать пять тысяч на ремонт твоей ласточки. Я договорился со станцией техобслуживания — за ремонт они возьмут двадцать пять тысяч, и десять тебе за моральный ущерб. А теперь — разливай! С таким человеком грех не выпить.

ТРИ ГРАЦИИ И ОДИН ПОРОСЕНОК

Сашку Коноплёва родители отправили в город учиться на инжинера по сельхозмашинам, чтоб там до мастерства дошёл, до самой точки. Стал он учиться, и вот он уже сдал экзамены в институте за третий курс, и на каникулы приехал к родителям. Понятное дело, дома были рады такому взрослому и умному сыну. Парень за время учёбы вытянулся и возмужал. За ужином мать кормила его, чуть ли не с ложечки и всё говорила-приговаривала:

— Кушай сыночек, кушай родной. Поди, соскучился по домашней еде? В этих городских столовках только желудок портить. — И всё подкладывала ему самое любимое и вкусненькое.

Сашка наслаждался таким вниманием и домашним уютом. От внимания домочадцев и накрытого стола он походил на кота, у которого чешут за ухом. Пододвинул ближе к себе тарелку с салом, стал есть с хлебцем и зелёным лучком, а сам нахваливает.

— Сколько в общаге у ребят не пробовал сало, а такого, как ты, мама, умеешь солить — ни у кого нет.

— Да, это так, — со вздохом говорит мать, — только в этом году мы остались без поросёнка, а значит и без сала.

— Это почему, — не понял Сашка.

— А потому, — встрял в разговор отец, — председатель колхоза Крапивин отказал. Ох, и змей! Говорит: «У нас в этом году своим колхозникам поросят не хватает, так что обращайся в свой лесхоз». А у нас в лесхозе свинарник закрыли. Вот такие дела.

Утром отец на мотоцикле поехал на лесопитомник, и Сашка увязался с ним на рыбалку. Доехал до Чумыша, вот она и рыбалка, достал удочки. На полноводной реке удочкой поймать рыбу сложно, разве что на перекатах, а если пройти по ручьям и речушкам, что впадают в Чумыш, это дело верное. Здесь жирует хариус, рыба царская, но осторожная и поймать её надо уметь.

Пока наступил полдень и началась жара, у него в садке уже было больше двух десятков крупных хариусов. Он спустился к Чумышу, расположился в тени кустов и достал из сумки еду, что собрала мать. Угощается и вдруг видит чудо — из леса вышли три незнакомки! И не идут, а плывут в жарком мареве. В руках вёдра, значит это ягодники, догадался Сашка, за малиной ходили. Он сразу сообразил — сейчас будут купаться, значит, он увидит живьём эротику трёх граций.

А те разомлели на жаре и прямиком к Чумышу. Когда подошли ближе, он их узнал и даже обиделся — никакие это не «три грации», а бабский председательский выводок: Мария Капитоновна, жена Крапивина, её младшая дочка Настёна, пацанка лет двенадцати и беременная сноха Клавка. Сашка даже расстроился — он ожидал настоящую эротику, а тут неинтересный деревенский стриптиз. Противно смотреть: старая, брюхатая и пацанка.

И получилось так: он на одном берегу Чумыша, а они на другом, и ему всё хорошо видать. Те подошли к реке, сбросили с себя всё, и остались в чём мать родила, а кого бояться? Думают, что они одни на планете. Капитоновна была весом далеко за центнер, грузная, а если честно, то похожа на кадушку на ножках. Она плавать не стала, а недалеко от берега плюхнулась в воду по шею, и от блаженства стала хлопать ладошками по воде.

Клавка с Настёной поплавали, поныряли, а потом вышли на берег и направились вверх реки к перекату. Говорят, что человека по жизни умным делает любознательность. А если так, то они хотели одно из двух: или хотели сплавиться по течению, или узнать — можно ли по каменному перекату перейти на другой берег, чтобы ещё два километра не тащиться до моста.

Беременная Клавка шла по перекату осторожно, а девчушка за ней. Только вдруг сноха сорвалась и ухнула в яму. Ей бы следовало просто плыть по течению и спокойно грести к берегу. Только она почему-то упрямо хотела добраться до камней переката и взобраться к Настёне. И добралась бы, там было всего каких-то два-три метра, но в её положении это было не просто. Когда совсем выбилась из сил, её подхватило течением и понесло.

Свекровь выскочила на берег, бегает и орёт, девчушка от страха визжит… А Клавка уже стала тонуть — то уйдёт под воду, то вынырнет и устало бьёт руками по воде. Развязка была близка, и всё это на глазах у Сашки. Надо бы ей помочь, но лучше не связываться с этим делом, да он и не обязан. Только стыдно ему и жалко, если утонет беременная Клавка, а он рядом и не помог.

Но ведь и он сам может утонуть из-за баб председателя колхоза, который даже поросёнка весной им не выписал, что тогда? Но внутренний голос пристыдил: «Ты мужик или тряпка? Да в твои годы отец на фронте воевал и видел всякое, а ты трус, пальцем не шевельнул, а уже беременную бабу и себя хоронишь…» И как очнулся. Быстро скинул штаны, рубаху, майку и бултыхнулся в воду. Саженками поплыл Клавке наперерез.

Клавка вынырнула и увидела перед собой Сашку. Он стал ей объяснять, что надо делать, чтобы спастись, да куда там! Она уже ничего не соображала, судорожно вцепилась в него руками, и всё пыталась залезть на него, как на болотную кочку или поплавок речного бакена, а по сути его топила. Отцепиться от неё было уже нельзя. Сашка стал лихорадочно соображать, — как самому спастись и её выручить из беды. А течение их всё несёт и несёт, и он уже чует, что так долго не выдержит. И решился на крайность.

Набрал побольше воздуха, и вместе с ней пошёл на дно. Сработало, — Клавка отцепилась от него и стала грести руками, чтобы выплыть наверх. Сашка вынырнул рядом, чуть отдышался, поднырнул под неё и вынырнул сзади. Одной рукой ухватил за волосы так, что её голова запрокинулась назад, а другой рукой стал грести к берегу. Сколько это длилось не помнит, он всё грёб и грёб. Клавка от страха совсем обезумела и уже ничего не соображала. Вместо того, чтобы ему помогать, она с перепугу пыталась вырваться, а Сашка уже из последних сил грёб к берегу.

Слава Богу, наконец почувствовал — нога коснулась дна, и тут сразу стало легче. Потом и утопающая Клавка почувствовала под ногами дно, и уже сама стала выбираться на берег. Причём карабкалась на четвереньках, как ящерица, даже когда оказалась на траве. Тут её и подхватила под руки Капитоновна и увела в березняк. Она отрыгивала и откашливала воду, плакала и мычала, а потом, видать оклемалась и пришла в себя — заревела.

Сашка стоял на берегу и не мог отдышаться. Наконец из березняка показалась председательша и пошла к нему. Наверно, будет благодарить, подумал он, но всё получилось иначе. Капитоновне и самой было непонятно, зачем идёт, но в пяти шагах от Сашки сообразила, что она далеко не модель и находится не на подиуме, а точнее — совсем голая. Тогда ладошкой закрыла срамное место, другой рукой ухватила увесистую палку, и как заорёт:

— Какого чёрта сюда припёрся, срамник! Да я тебя свинёнка!.. — и как запустит в него отборным матом и этим дрыном.

Сашка еле увернуться, потом забрёл по пояс в воду, нырнул и поплыл на свой берег. Через время за ним на мотоцикле заехал отец, а на технике до дома рукой подать. О том, что случилось на реке, он говорить пока не стал никому. И правильно сделал.

По случаю удачной рыбалки мать нажарила рыбы, и отец это событие решил отметить, многозначительно заподкашливал:

— Мать, сын приехал, кормилец, так сказать — добытчик. Мне кажется, стоило бы того… слазить в погреб за «божьей росой».

— Ну что с вами делать, раз такое дело — полезай.

Но лезть за самогонкой не пришлось. На улице послышался шум подъехавшей машины.

— Отец, никак кого-то черти принесли, посмотри.

Выглянули в окно. Точно! Стоит председательский «газик», да и сам голова колхоза уже стучит в дверь.

— Добрый вечер вам. Гостей принимаете? — спрашивает Крапивин, а сам проходит и ставит на стол бутылку «Столичной».

— Таким гостям всегда рады, — обрадовался хозяин. — Садись с нами ужинать Андрей Григорьевич. Каким ветром занесло?

— Вы ещё не знаете? Вам сынок ничего не рассказывал?

— А что он должен нам рассказать? — насторожились хозяева.

— Это хорошо, что он молчит, в закрытый рот муха не залетит. Выйдем Саня на минутку, надо словом перемолвиться.

Вышли на улицу, Крапивин закурил, а потом учинил допрос:

— Так что там случилось на Чумыше? Говори без утайки. Мне бабы твердят, что чуть не потонули на реке и про тебя, а что к чему, понять не могу. Растолкуй хоть ты, что там случилось.

— Беда случилась. Ваши ягодники купались, а Клавка стала тонуть. Это чудо, что мне удалось её всё-таки вытащить. Я уже думал, что ей и мне хана пришла. И всё-таки, я её вытащил на берег. А вместо «спасибо» твоя бешеная Мария Капитоновна меня чуть палкой не пришибла. Видишь ли — застыдилась, что голые.

— Всё сходится, — подвёл итог Крапивин, — Ты, Саня, молодец, дай руку пожму. Ей-богу, в институт сообщу как ты отличился, пусть знают про это. Ладно, а теперь пойдём водку пить.

Да не тут-то было. Сашка за три года-то поумнел, уже сдал экзамен по «Потитэкономии», потому и говорит председателю:

— И это всё? Извините, но у вас, Андрей Григорьевич, странное отношение к воспроизводству рабочей силы и прибавочной стоимости. Очень уж дёшево вы цените жизнь своей снохи и будущего внука или внучки — всего по стакану «Столичной» за такое дело. Извините, но мы можем перебиться и самогонкой, а это значит, вам сноха с внучатами вообще задаром обойдутся.

— А что ты ещё хотел? Дело-то житейское, — растерялся тот. Такое дело случается редко, потому он тут дал промашку.

А Сашка держит в голове разговор про сало, потому говорит:

— А если дело житейское, то продай нам трёхмесячного поросёнка. Вместо того, что ты по весне отцу отказал.

— Ишь ты, куда хватил! — Удивился Крапивин, так как мужик был прижимистый, но потом подумал и согласился. — Ладно, твоя правда, будет вам поросёнок, даже бесплатно. И ещё. Про это в деревне всё равно прознают, так что к тебе просьба, — говори, что тонула не Клавка, а Настёна. Так и так, сорвалась на перекате. Хорошо? И ещё — все были одеты, а не голые, как дуры. Идёт?

Но только Сашка к месту припомнил и науку «Философию» и её знаменитое, «бытиё определяет сознание», потому он быстро сорентировался и говорит председателю:

— Ладно. Но тогда это уже тянет на прибавку — придётся вам выписать ещё корм поросёнку, пять центнеров комбикорма. Мы за него как положено заплатим. А в институт можно и не писать.

— Ладно, чёрт с тобой. Чего уж экономить по мелочам.

ЖЕНИХИ

Приходит Серёга с работы, только умылся, а тут заявилась тетка Мария, друга Гришки мать. Сама ревёт в голос:

— Серёжа, выручай! Что было с Гришкой промеж вас из-за Светки, уладите. Сейчас прошу тебя Христа ради — помоги.

— Что случилось, — и сам догадался, зря она не пришла бы.

— Выручай, пропадает он сейчас. Как всё представлю, так сердце кровью обливается. Да за что же мне такое наказание?

— Что с Гришкой случилось? Ты не причитай, а говори.

— Аппендицит у него, а хирург уехал в город. В больнице говорят, что ничего серьезного, а мне толкует, чтобы срочно в район на операцию. По всем признакам, он у него лопнул, потому он уже сознание теряет. Председатель легковушку дал, за рулём Иван Иванович, а сопровождать отправили фельдшера Катю Стукову, а что она сделает в такой буран. Мне надо было самой с ними поехать.

Серёга представил: ночь, метель, забуксовала машина, а в ней Гришка, друг-приятель. Да, было дело, подрались в клубе из-за этой Светки, но тут совсем другое дело. На кону жизнь.

— Была у бригадира?

— Да. Он к тебе послал, но говорит надо ещё кого-то с тобой. Одному нельзя, надо на пару. Я Борьку уже уговорила.

Пошёл он в МТС. Борька его уже ждал. Когда заправили трактора и были готовы в путь, бригадир им говорит:

— Парни, дело серьезное. Там люди. Дорожники выехали, навстречу, но сами видите что творится. Если что, то действуйте по обстановке. Наши машины из района, как на грех, до начала бурана выехали, будут домой пробиваться. Как всегда насадят пассажиров, а теперь помёрзнут. И главное, — председательский УАЗик там с Гришкой, выручайте друга. Сейчас на вас надежда.

Молча пошли к тракторам. Задребезжали гусеницы, и задрожала промёрзлая земля, исчезли трактора в ночи в этой снежной круговерти. Перед подъёмом на Воронье седло увидели бульдозер дорожников — слетела правая гусеница. За этих беспокоиться не стоит, на втором тракторе не пропадут. А куда уехали уже не видать, всё замело и сровняло. Дороги почти не видать, ехали по памяти. В свете фар плясала метель, секла по стеклу, снег таял и медленно корочкой сползал вниз. «Дворники» не успевали счищать, и приходилось постоянно высовывать голову, чтобы хоть как-то ориентироваться.

Колонну машин встретили, где и ожидали, в долине перед подъёмом. Сперва попались две брошенные машины с углём. Как они умудрились вперёд пробиться, догадались по серым буграм снега вперемежку с углём. А вот и остальные. От заметенных нечётких силуэтов машин потянулись к тракторам люди. Кутались в воротники, закрывались от секущего снега. Понятно, все встревожены, на уме одно, — можно ли пробиться до жилья? Топливо на исходе, моторы не глушили.

— Где УАЗик председателя? — высунулся из кабины и закричал Серёга, стараясь перекричать шум ветра. — Чё молчите?

Но тут сквозь пелену снега в свете фар показался расплывчатый силуэт. У Сереги сердце оборвалось, когда признал Катюху Стукову. В старой цигейковой шубке, закутанная в шаль, и ни кровинки в лице. Увидела Серёгу и к нему, тот ухватил её за руку и втащил в кабину. Спрашивает:

— Как Гришка?

— Пока живой, плохо ему, наверно не довезём, — и заплакала.

— Не реви, показывай дорогу, — сам рукой подозвал Борьку, и когда тот залез к нему в кабину, стал ему говорить:

— Я с Гришкой буду, а ты цепляй любой фургон, сажай людей и тащи домой. Если не пробьётесь до деревни, тащи фургон до любой чабанской стоянки. Особо не церемонься, тут тебе начнут все советовать — всё решай сам. Ну, давай. Будь!

УАЗик пытались вытолкать, толкали сколько могли, потом выдохлись — бесполезно. Пока Иван Иванович цеплял трос, Сёрега с трудом залез в машину. На заднем сидении лежал Гришка, друг-приятель. Серёга боялся этой минуты и думал, как они после драки встретятся? А как увидел скрюченного Гришку, с перекошенным от боли лицом, сразу всё мелочное куда-то ушло. А тот обрадовался и даже пытался улыбнуться.

— Серёга! И ты здесь, а я твой трактор по звуку узнал.

А тот, чтобы ободрить, взял его за руку и крепко стиснул.

— Держись, Гришуха, сдохну, а до больницы довезу, — а сам чует — рука у Гришки сухая и горячая-горячая.

Когда выбрались из этой долины, УАЗик с двумя мостами пошёл сам. Среди лесистых гор ветер дул потише, только падал снег, и машина пробивала все перемёты на скорости.

Но Серёга упрямо гнал трактор за ними следом, боялся, что опять засядут. Перед райцентром есть такой сопливый ключик, там зимой всегда наледь. А сейчас в оттепель обязательно дорогу развезло и засесть можно запросто. На самом деле оказалось ещё хуже. Стоит УАЗик, и даже двигатель заглушен.

Гришка уже был в обморочном состоянии. Катюха находилась как в столбняке, за один рейс столько всего. Она не плакала, а как сделала укол, так и сидела со шприцем.

Перед райцентром дорогу тоже замело, но впереди светились огни, порывы ветра доносили урчание бульдозеров, это дорожники вышли в ночь. Всё-таки хватились, что ни одна машина в посёлки района не вернулась, значит, — жди беды. Дороги в буран расчищать без пользы, тут главное — людей спасти.

Серёге можно было возвращаться, но он упрямо гнал трактор за УАЗиком. На наледи, когда вытащил машину, пока Иван Иванович сматывал трос, он заглянул в салон и увидел бледное Гришкино лицо с заострённым носом и несчастную Катюху, и ком подступил к горлу. Все трое учились в одном классе, и вот один сейчас из-за этой метели умрёт. В землю его зароют, забросают мерзлыми комьями. И это было страшно. Поэтому он всё гнал и гнал трактор — а вдруг опятьзастрянут.

«Скорая помощь» райцентра размещалась в одном корпусе с хирургическим отделением, стоило только пройти через какую-то комнату, где стояли носилки и какие-то ящики.

Вот и Катюха сидит. Спрашивает: «Почему не вернулся?»

— А если бы застряли ещё раз? Ладно, что с Гришкой?

— Операция идёт давно, ездили за вторым хирургом.

— Спроси у них, если нужна кровь, сколько надо дам.

— Не надо, у них для таких случаев запас есть всегда, — а сама сразу вспомнила, как из-за этой Светки они с Гришкой чуть не убили друг друга, все в крови. Их кое-как растащили парни. А теперь свою кровь предлагает.

— А Иван Иванович где?

— Машину поставили в гараж сельхозуправления, а сам он пошёл на квартиру к своему старому другу.

— Домой со мной поедишь? — спросил, чтобы не молчать.

— Нет, посижу до конца операции, а потом уже пойду на квартиру, у меня здесь сестра живёт. А ты когда домой?

— Я тоже подожду конца операции, — и сел в коридоре, стал разглядывать на стене плакаты про СПИД, пьяниц с сизыми носами и небритыми мордами. В тепле его незаметно сморило, и он задремал. Чувствует, тормошит его кто-то. Это Катюха.

— Да проснись же ты, Cерый. Кончилась операция. Врач говорит, что слабый он, нo должен оклематься. Ругал меня за то, что поздно привезли. Говорит, ещё бы полчаса — и конец. Знаешь, как он орал на меня, а сам не знает, как мы добирались.

***

На улице уже светало, но метель набирала силу. Серёга встряхнулся, сгоняя дремоту, растёр лицо снегом и только сейчас понял, что дело было серьезное, а друга своего он всё-таки спас.

ДВЕРЬ

Одно время наш деревенский табун всегда пас Ефим Якушев. Обычно по вечерам пригоняет он в село скотину и — домой. И всегда его Пелагея сидит во дворе, как чёрт на пенёчке, поджидает. А тут видит, она по ограде мотается и голосит. Соседи столпились и галдят у ограды. Ефим перепужался, думает, что-то серьёзное.

— Ты чё блажишь? — Спрашивает — Что случилось?

— Чё-чё, сам вон — посмотри.

Глядит Ефим, а дверь в хату — вдребезги разбита.

— И кто это её так изнахратил?

— Кто? Андрюха Бороздин, вот кто. Змей подколодный. Всё лез к Наташке. Слышишь — ревёт.

Ефим, не слезая с Гнедка, сразу к Бороздиным. Отец Андрюхи Николай, возился с мотоциклом, гремел какими-то железяками.

— Ты знаешь, что твой охламон у меня дома учудил?

Николай был мужик с гонором и задиристый. Сразу сам окрысился на гостя. Нагло прищурился и так это с ехидцей говорит:

— А мне это без надобности.

— Зато мне есть надобность. Зови своего хорька шкодливого.

Тут открывается дверь и вот он — нарисовался сам Андрюха, и тоже с гонором орёт на него:

— Ты чё сюда припёрся? Чё тут разорался?

— Кто дверь высадил?

— Ну, я. И что теперь? — А сам свои лупетки нагло выкатил, не моргнёт, ещё и лыбится. Ну, папаша родной, вылитый.

— А если ты, тогда иди и ремонтируй.

— Наташка сама виновата, если бы по-хорошему сразу открыла, и дверь была бы целая. А раз так, то сами и ремонтируйте.

Ну ни змей! И главное, — отец за него горой, ещё стал грозить Ефиму, припомнил старое. Сам расстервенился, орёт что ни попадя, только что драться не кинется. Кричит:

— В прошлом году из-за твоего недогляда наша Зорька объелась клевера, да так, что пришлось её прирезать. А какая корова была — ведёрница. Надо было на тебя, сволочь гундосую, в суд подать. А теперь ему ещё и дверь ремонтируй. Пошёл на… (вон!)

Ещё раз наведался Ефим к Бороздиным, и всё без толку.

Тогда плюнул он, оставил табун на подпаска Витьку Клюева и среди дня подался к участковому, Коле Трубникову. Так, мол и так, этот змей Андрюха дверь высадил. Сделай ты мне божескую милость, заставь их новую дверь поставить. Осень уже на дворе, холодно, баба ругается.

Участковый был мужик свой, деревенский, он на все склоки смотрел сквозь пальцы и посоветовал самим всё решить миром.

— «Бытовуха» — это такое дело, что и прокурор не разберётся. Сегодня вы ругаетесь, завтра миритесь. Попробуй ещё раз с ними потолковать. Люди же они, должны понять.

— Это не люди, а сволочи. Говоришь «бытовуха?» Нет, это разбой, — осерчал Ефим. — Ладно. Прокурор, значит, прокурор.

На другой день опять оставил табун на подпаска Витьку Клюева, а сам подался к прокурору, на коне долго ли? Приезжает. Заходит. А прокурором тогда у нас был молоденький парнишка, Константин Петрович Круглов. Он только что из института, со значком и в очках. И страсть, как вежливый. Они, прокуроры, по перву завсегда вежливые. Ефима принял хорошо, даже встал со стула и всё: «… прошу вас… садитесь, пожалуйста… слушаю вас». Ну, тут-то Ефим ему всё и выложил про дверь.

— Главное, — говорит он, — отец Андрюхи работает в колхозной столярке, и нет, чтобы всё уладить, так он ещё эту проклятую корову сюда приплёл, судом стращает. Господи, хоть бы корова путная была, а то всё на чужое зарилась, как и её хозяин.

Прокурор вежливо его выслушал, аккуратно сдул пылинку с новенького синего кителя и говорит Ефиму:

— Я вас понимаю, но возбудить уголовное дело нет оснований. Вы уж, как-нибудь уладьте это дело миром. А если нет, то напишите заявление в сельский Совет, и там на административной комиссии всё уладят. Дело ваше сугубо гражданское, так трактует Уголовно-процессуальный кодекс. Честное слово.

— По-вашему процессуальному, может и так, но ведь спать боязно. Сёдни ночью соседские собаки забрались в сенцы и сало из ларя утащили. Бабка ругается.

— А у вас разве своей собаки нет?

— Есть, да она же сука, а потому с кобелями заодно.

И всё. Видит Ефим, дверь ему и тут не светит. Беда! И уже спустился с прокуророва крыльца, и вдруг его как кто надоумил: а что, думает, если бить на жалость? Ведь прокурор ещё молодой парнишка, ещё не порченый, поди, подсобит. Вернулся. «Молодой парнишка» только опять вежливо заегозил со своим «… прошу вас… садитесь, пожалуйста», а Ефим его и огорошил:

— Вы помогите, а то она всё время ревёт, книжки забросила и в школу второй день не идёт.

— Кто она? Кто не идёт? Бабка? — Опешил прокурор.

— Да внучка, Наташка. Её родители в городе живут, а она у нас с бабкой с пятого класса живёт. Сейчас в десятом учится, а этот бугай уже армию отслужил. Сладил с девчонкой. Он же её… (тут Ефим сказал нехорошее слово, которое и произнести совестно, а культурно оно переводится, как «лишил девственности»).

От такого поворота дела молодого прокурора, как кто шилом в одно место кольнул. Сам подхватился, да как закричит:

— Он что, изнасиловал её?

— По-учёному, может, будет и так, а по-деревенски — трахнул он её. Ссильничал, кобель белоглазый.

— Так какого же чёрта ты, хрен старый, мне битый час про какую-то дверь буровил? — забыл про вежливость прокурор.

Сразу хватает телефон, даёт команду аж самому начальнику милиции: Андрюху — в кутузку, Наташку — в больницу на какую-то медэкспертизу. Заставил Ефима писать заявление. Тот сперва заартачился, опять понёс своё про дверь, но тут уж прокурор его обнадёжил. Сам по кабинету бегает, руки потирает.

— Теперь они, непутёвый ты старикашка, не то что дверь, перед тобой плясать «Барыню» будут. Сам увидишь.

Чудно, думает Ефим, я ему про дверь толкую, а он про какую-то «кспертизу». Ладно. Допас скотину и вечером пригоняет табун. Только домой, а там его поджидает Николай, отец этого змея Андрюхи. И уже новёхонькую дверь навесил. Куда вся спесь подевалась, его как подменили. Сразу: «Сю-сю-сю, Ефим Василич! А я к тебе. Вон дверь новую поставил, даже проолифил, теперь прошу вас в гости. Там потолкуем за жисть. Есть дело».

Ефим обалдел от радости, судите сами: и дверь новая, и его в гости. А в деревне у нас в гостях завсегда не обходится без бутылки. Он и думает: ну молодец этот парнишка-прокурор.

И верно. Его ждут, как дорогого гостя, сразу сажают за стол, давай угощать лапшой с гусятиной, водки наливают. А в самом конце этого экстренного праздника Николай стал просить, чтоб он забрал заявление. Пусть скажет прокурору, что ничего страшного не было, Андрюха так объяснялся Наташке в любви. А сам, подлец, ещё водки в стакан накатил по самый рубчик. Даже начал навеличивать «сватом». От же подлец перевёртыш, как запел.

Ефим утром к прокурору, так, мол, и так, отдай заявление, — дверь сделали, значит, и делу конец. Спасибо, что помогли. Оказывается, ничего промеж них и не было. Кроме того, эта сволочь, Андрюха, даже готов срочно ожениться. Эка невидаль, да у нас в деревне завсегда так: сперва ломают двери, а уж потом женятся.

Да не тут-то было. Молодой прокурор не только оказался на дело такой прыткий. Как давай стращать Ефима своими законами, и выходило, — за лжесвидетельство его могут упрятать за решётку. Куда вся его культурность подевалась. Ехидно говорит:

— Чё ты мелешь, старый хрен! Какое «ожениться?» Она же ещё малолетка, у неё даже нет паспорта. Теперь это дело нашей конторы и обратный ход ему дать нельзя. Вот заключение судмедэксперта, тут всё прописано. Это же уголовное дело, и светит этому Андрюхе Бороздину серьёзная статья.

Оказалось, что Коле Трубникову милиция сделала нагоняй, и он собрал свидетельские показания, как «жених» Андрюха «объяснялся в любви» Наташке, когда ломился в дверь. Всё. Хана.

Потом был закрытый суд, потому как тогда ещё телевизоров не было, а поглядеть на этот сексуальный боевик собралось полдеревни. Змей-Андрюха как не крутился, а всё же схлопотал, что положено. Теперь-то он поумнел и клянёт себя, что хамил Ефиму и сразу не согласился ремонтировать деревянную дверь, и потому оказался за железной. А что толку каяться, когда поезд ушёл.

Вообще-то, и Наташку жалко, но и она сама была виновата, нечего было на танцах дрыгать голыми коленками, строить глазки Андрюхе и дразнить. Он же не сдуру к ней попёрся.

Потом, правда, она враз поумнела и уехала в город к родителям. То ли с перепугу, а может со злости, окончила юридический институт, и теперь работает народным судьёй в соседнем районе. Говорят, что она хороший судья, так как судит по совести. Когда ей попадают дела по насильникам, то она всегда держит сторону потерпевших. А почему — вы наверно уже сами догадываетесь.

МЕДОВЫЙ СПАС

В вагоне поезда спор был интересный и злободневный. Тем более, что народ ехал случайный, потому разговор был необязательный, и вёлся, чтобы скоротать время. Кто-то хвалил демократов, кто-то Сталина и коммунистов. Мнения были разные, смелые, слава Богу, что на дворе не тридцать седьмой год.

— Ну, и что дали ваши демократы? Что они для народа сделали? Всё по себе растащили. И придумают же — приватизация! Хватай, кто сколько урвёт. За бесценок аэропорт «Шереметьево» продали. С чего бы это так дёшево? Да ясно! Счета за границей не зря открывают. Это же мафия!

— Что ты по одному факту судишь? А твои коммунисты миллиарды гнали за границу, себе коммунизм устроили, а народу по талонам хлеб, сахар и мыло! Хорошо было, да? Ты этого хочешь?

Спорило всё купе, даже из соседних подавали реплики:

— Правильно! Давно надо было власть у коммунистов забрать! Сами разжирели, а страну довели до ручки.

Тут поезд замедляет ход. Остановка. Несколько пассажиров сошли, и столько же появилось новых. Пока по проходу сновали с чемоданами, пересаживались да усаживались, спор затих. А только поезд тронулся, опять началось:

— Союз развалили. Это разве хорошо? Воюют друг с другом, а из-за что? Были друзья, а теперь — враги.

— Эх, Сталина бы поднять…

— Не надо его подымать! Ты посчитай, сколько он народу угробил по лагерям ГУЛАГа. Это тогда, когда мы жили дружно и мирно, а что ночами «воронки» самых умных да работящих везли и прятали по психушкам да по тюрьмам, этого уже и не помним.

— Зато порядка было больше. А сейчас? Безработица, разбой, аварии, заводы стоят, колхозы разгоняются.

— И правильно, что колхозы разгоняют, если в них силой народ загоняли. Паспортов им не давали, все были как крепостные.

Тут новый пассажир, уже пожилой, с окладистой бородой и пушистыми усами, слушал-слушал и вдруг спрашивает:

— Вот ты, парень, скажи, кем работаешь? — А у самого голос спокойный и похоже, рассудительный.

— Кем, кем? — замялся пассажир в кожаном пиджаке. — Какое это имеет значение? Тебе что, паспорт показать?

— Значит, не работаешь, — так же спокойно заключил дед, — или коммерсант, а это даже хуже, потому как паразит, а ещё и берёшься критиковать власть.

Наступила неловкая тишина. Так хорошо беседовали, ругали власть, всё было умно и культурно, и тут дед разом всё испортил.

В соседнем купе ехали студенты, в спор они не встревали, а всё перемигивались, посмеивались, да изредка вставляли шпильки. Вот и сейчас высунулась рыжая голова и с шутовской серьезностью спрашивает нового пассажира:

— А ты сам, дедушка, за какую партию? За большевиков или коммунистов? — Юмор киношный, с бородой, длиннее чем у деда, но все затихли, ждали, что он скажет.

— Я, парень, за тех, кто работает. А партий бывает только две. Одна та, что работает, и другая, которая работать не умеет и не хочет. Этим только командовать, призывать да языком молоть.

Вот те, на! Дед-то — голова! Как у него всё просто и понятно, две партии! Тут уж и умные студенты, что снисходительно слушали «демократов» и «коммунистов», не утерпели:

— Ты, дедушка, наверно, знаешь, как надо жить?

— А то как же. Это вам любой стоящий мужик скажет.

Дед оказался не только головастый, но и задиристый.

— И как же нам надо жить?

— Надо, парень, учиться у природы. Чего выдумывать? Она за нас всё уже давно придумала. Слава Богу, миллионы лет испытывала, как надо и как не надо жить. Всё живое, что жило как не надо — вымерло. Теперь у неё всё умное и проверенное, учитесь и живите. Всё имеется. Есть хочешь — вот тебе земля, паши, сей и будешь с хлебом. Скот разводи. Заболел — вот тебе травы, нагнись, сорви и лечись. Все у неё продумано, учись и работай.

— Да, но за ту же землю воюют, и на той же земле живут лодыри. Упрощаешь ты, дедушка. Адам Смит, Томас Мор, Карл Маркс — какие головастые мужики были, и то не додумались, как обществу жить. А вот ты вмиг все проблемы разрешил.

— Если до тебя не дошло, ещё раз повторю, — обществу надо учиться у природы и перенимать только полезное. Взять хоть моих пчёл, вот уж у кого порядок.

— А-а! Ты пасечником работал?

— Почему работал? Я и сейчас, парень, с пчёлами. С сыном работаем, и внучат к делу приучаем.

И ведь точно. И как это сразу не догадались, что он с пасеки? От него медом и духмяными травами отдаёт, и ещё чем-то летним и добрым. Стали спрашивать его:

— Сколько же тебе лет, дедушка?

— Шестьдесят девятый уже разменял.

Вот это да! Лицо молодое, без морщинок, зубы белые и все на месте, только вот борода старит.

— Чему у пчёл учиться? Жалить? Это люди и без них могут, — вставил мужик в кожаном пиджаке. — Был я на пасеке, так меня твои пчёлы чуть до смерти не заели.

— Опять же ты, парень, не прав. От тебя же табачищем несёт. И, поди, ещё выпимши был. А пчела хоть и насекомое, а умная. Этого она не любит, а так смирёная. Про Адамов Смитов с Марксами они не знают, а коммунизм у себя да-авно построили. Вот так! Строй у них особый, а командует и верховодит у них матка — баба, стало быть, по-нашему.

— Выходит, у них матриархат?

— Я такого слова не знаю, но оно и правильно. Баба — она завсегда наперёд думает. Ей себя, детей, да и мужика всегда надо обиходить. На ней всё держится, у неё за всех душа болит.

— Дед, а у тебя дома кто командует? Ты или бабка?

— А у нас, парень, дома не командуют. Каждый делает своё. Её дело — с ребятишками заниматься да по домашности, а я ей должен помогать, чтобы был тёплый угол и достаток в доме. Потому я должен работать. И у пчёл так. У них все заняты своим делом, всё разложено по полочкам, и каждый своё место и работу понимает. Это же уклад не только семьи, а целого государства.

— Эх, куда хватил! Во, даёт, старый!

— А ты, парень, не смейся, а сам прикинь. В каждом улье проживает от сорока до шестидесяти, а то и ста тысяч пчёл. Отдельные страны столько народу не имеют, а ведь таким количеством надо управлять. Вот матка у них и президент, и парламент — всем руководит. Правда, у неё есть особые привилегии, пусть без машин и дач, но есть. И не от прихоти, а по нужде. Ей положена по штату свита, повара, официанты, прислуга. За ней даже, извиняюсь, убирают после туалета. У неё строгий распорядок — пятнадцать минут откладывает яйца в ячейки, и отдых. В это время её кормят, поят с ложечки маточным молочком.

— Так улей, это таже общага? И что там хорошего?

— Ничего ты, парень, не понял. Это уклад жизни, только в отличие от общежития, где живут пьяницы, тут все работают и заботятся о потомстве. От детей не отказываются, как сейчас с этой перестройкой, когда миллионы беспризорных детей бродят неприкаянные. У пчёл за детьми уход особый, понимают — это будущие работники и кормильцы. Их кормят, поят, лелеют. Малышка только из ячейки вылезла, а её сразу воспитывать. Немножко отпразднуют, потетешкают и всё — привыкай к труду: «Убери за собой, а сроку тебе даём три дня».

Та не спорит, всё из ячейки выгребет, всё вынесет и не бросит возле дома-улья, а отнесёт подале. Её старшие нахваливают, а уж она и рада стараться.

Через три дня вызывают: «Убрала? Молодчина! А теперь иди в детсад и сама поухаживай за малышами. Вот тебе наряд на три дня: пои и корми их, как мы кормили тебя».

После детсада вызывают её на комиссию, а там уж куда определят. Обычно молодые и сильные пчёлы в начале несколько дней работают сторожами у дверей в улей, по пчелиному — у леткá. Работа сторожа у входа в улей, у леткá примерно такая же, как и на проходной мясокомбината. Только если там сторожа сами первые воры, то у пчёл всё по-другому. Если вдруг по ошибке залетела чужая пчела, её обыщут, вывернут карманы, и если она с мёдом, то под конвоем ведут на склад. Там приёмщицы мёд оприходуют, дают квитанцию, теперь можешь лететь. И все без рук, без крика и грубости. Лети на все четыре стороны.

— А если залетит чужая пчела без мёда?

— Тогда другой разговор. Сперва разберутся и отпустят. Но если начнёт грубить или кинется драться, то ей хана. Отгрызут руки-ноги и вышвырнут из улья, чтоб другим было неповадно.

— Ну, дед, ты и брехать горазд! — засмеялся студент с рыжей головой, но его одёрнули.

— Не перебивай. Давай, дедушка, рассказывай, что потом?

— Потом она попадает на лётную работу. У людей как? Всякие строгости, комиссии, перекомиссии. Налетал часы и на пенсию. У пчёл по-другому. На лётную работу пчела попадаёт обязательно и работает на совесть.

— А как пчёлы находят нектар?

— Очень просто. У них, как и в армии, есть особый спецотдел, куда подбирают очень одарённых пчёл, их работа — разведка. Они втайне от пчёл других ульев ищут хороший взяток. Нашла разведчица много нектара и в улей. Докладывает и рассказывает.

— Так пчёлы умеют разговаривать?

— Конечно, парень! Только по-своему, благородно, без матерщины, гудят по-своему и танцуют. Танцует разведчица, вертится, а каждое движение пчёлы понимают, это для всех полётная карта. Потом вперед! И безошибочно находят место. Подустала пчёлка, идёт в отдел кадров и говорит: «Нет мочи летать, руки-ноги болят, в суставах ломит, прошу дать послабление». — «Хорошо, — говорят ей, — переводим на легкий труд по хозяйству. Это так же, как и у людей, когда выработают трудовой стаж, то уходят на пенсию. Но всё равно продолжают работать дома.

Обычно пчёл-пенсионеров переводят работать на склад в приёмщики, или в разнорабочие. Они строят ячейки, запечатывают мёд, занимаются уборкой или идут на проветривание. Электричества у них нет, потому нет и вентиляторов. Как только наступает жара или надо из ячеек с мёдом выпаривать воду, они становятся рядком, машут крылышками и гонят влагу из улья.

— А трутень? Он же не работает. Выходит, тунеядец в этом пчелином коммунизме? Как это у них может быть?

— Это, парень, особая стать. Это единственный мужской представитель, продолжатель рода. Его кормят, поят, за ним ухаживают, а он до того обленится, что ему даже драться лень, поэтому у него нет жала. Но, мужики, не завидуйте трутням. Кормят его до тех пор, пока матке не взбредет в голову, что пора бы для продолжения рода, побаловаться супружескими утехами. В улье неудобно, да и стыдно, кругом народ, а это дело интимное.

Тогда она, как невеста готовится, прихорашивается, а свита в панике, волнуется, а поделать ничего не может. Это право матки. Только она из улья, трутень губы раскатает и за ней. И вот высоко в небе над родной пасекой происходит брачное таинство, причём, там трутней видимо-невидимо. Все матки норовят переспать (это я культурно говорю) с несколькими трутнями, и всё чтобы с чужими. В этом вопросе у них всё как у непутёвых людей.

После этого загула матка летит домой. «Ура! Маманя прилетела!» — радуется улей. — «А это кто? Трутень! Гоните его в шею, нам легче нового вырастить, чем его кормить за зря».

— Неужели у пчёл нет вредных привычек? Бывают у них какие-то беспорядки?

— Бывают, парень. Как не бывать. Бывает, что пчёлы воруют.

— Воруют? Да вы что? Что и как они воруют?

— Это, парень, только тогда, когда напьются и все пьяные.

— Пьяные?! Пчёлы? Неужели они ещё и пьют?

— Бывает, парень. Но опять же тут человек виноват. Жадный хозяин-пасечник накормит их забродившим или падевым мёдом, а им много ли надо? Пьяным море по колено! Всем ульем хулиганят, лезут в другие улья, драку затеют и охрану побьют, мёд воруют. Матка с кулаками на трутня… Но я же говорю, это редко бывает, а всё человек виноват. Из-за его жадности.

— Это понятно. А так, если всё в порядке, бывают скандалы?

— Как не бывать? Это уж как водится, всегда есть недовольные властью. Обычно в июне-июле начинаются в улье волнения. Наиболее отчаянные начинают митинговать: «Хотим перемен!»

— И что тогда?

— Тогда в улье начинаются скандалы, но перед этим недовольные вырастят новую матку, а как та окрепнет, всё и начинается, вплоть до мордобоя. Ясно, две хозяйки в одной семье не уживаются. Тогда собирают собрание, а дальше всё как у людей: «Хватит, отделяемся! даёшь суверенитет!»

Но и тут у них всё по-деловому, — выберут согласительную комиссию и начинается делёж, по-ихнему — роение. Само собой, работа побоку. Какие тут полёты, если власть делят? Это же завсегда так — чем больше кричат да митингуют — тем меньше работают. Орут, лодырничают, а мёд жрут. У людей точно так же.

— Тут ты, дедушка, прав. У нас в районе всё митингуют и ждут, когда им пособие по безработице дадут, чтоб поскорей пропить. Ни в одном магазине не сыщешь вилка капусты, даже картошки с марковкой не найдёшь. Многие даже огороды с грядками побросали, записались в безработные.

— А вот у пчёл и тут по-другому. Начинает работать их спецотдел, разведчики находят новое пристанище: пустой улей, дупло, а то и просто ветку. Старая матка хоть и ругалась с молодой, но обжитый улей всегда оставляет ей. Живите с миром. Говорит:

— Кто со мной — вперед!

Строго по спискам пчелиная семья делится поровну. Попрощаются и разлетелись. Конечно, как и после любого раздела, обе семьи потом ослабеют, и требуется год, а то и больше, чтобы оправились. Это, как и у людей после развода, сами знаете.

— А похороны у пчёл бывают?

— Нет, парень, похорон как раз и нет. Посуди сам, в летнее время за день из одного улья гибнет до двух тысяч пчёл, и в основном в полете, на рабочем месте. Это от большой нагрузки, а потому летом пчела живёт от тридцати пяти до сорока дней, а вот зимой, когда отдыхают, пчёлки живут несколько месяцев.

А вот уж когда в улье изработавшаяся старенькая пчёлка-пенсионерка занеможет, то попрощается с подругами, и сама покидает улей. Упадёт на землю и старается отползти подальше, чтоб не засорять территорию родного улья. Это ли не благородство? Остальные, конечно, горюют. Что тут поделаешь? Но такова их жизнь. Маленько помянут и опять за работу.

— И так всю жизнь ишачить? В гробу я видел такой коммунизм, — это опять пассажир в кожаном пиджаке начал выступать.

— И тут ты, парень, опять не прав. Это людей жадность одолевает, охота им все богатства на себя одного перевести. А пчёлы не ишачут, как ты говоришь, а работают сообща в своё удовольствие и всё у них общее. Летом, как и колхозники, мало отдыхают, только в непогоду, но зато вся зима, отпуск-курорт. Работают по хозяйству: столовая, кухня да уборка, а остальное время хороводятся в клубе. Весело у них. Народу много, народ всё бывалый. Столько за лето наглядятся, что и не переслушаешь. Всё на пятнадцать верст в округе облетели. Тепло, сухо, сытно, весело, ни скандалов, ни драк. Ну, чем не коммунизм? Вот так и живут.

Зиму отдыхают, а летом работают. Пчёлка такая кроха, а за лето себе запас делает, и человеку большую пользу даёт: мед, воск, пергу, маточное молочко, прополис, и лечебный пчелиный яд. И не обижаются, что задарма на него работают. Вот и нам так надо. Было бы хорошо, если нам не мешали работать разные партии, что митингуют. Тогда бы мы жили, как у Христа за пазухой.

— Дедушка, а почему говорят про какой-то медовый Спас, это что — праздник мёда?

— Не совсем так, парень, хотя в твоих словах и есть правда. Старые люди передали нам, что медовый Спас появился на Руси ещё со времён её крещения. И праздновался он в первых числах августа по старому стилю, а сейчас бывает в середине месяца. Медовым Спасом его называют потому, что к этому дню в ульях все соты забиты мёдом. В старину ели только тот мёд, который освящён церковью, но сейчас этого давно не придерживаются.

— И всё равно непонятно — почему Спас? Что, мёд спасает?

— А вот ты послушай и подумай над тем, что скажу. Ещё моему деду довелось читать в старинных книгах, из чего получается мёд. «Сок от росы той, что пчёлы собирают с цветов благоухания». Жизнью проверено — мёд, воск, прополис, перга, маточное молочко и пчелиный яд обладают особой силой и лечат многие болезни. В цветении деревьев, трав и цветов зарождается новая жизнь, а проще — живительная сила. Поэтому мы исстари лечимся травами, мёдом, да ещё нашей русской банькой. Вот тебе и медовый Спас. А есть ли лучшее лакомство, чем янтарный мёд?

— Но есть же ещё ягоды, яблоки, сахар и виноград.

— К твоему сведению, парень, про виноград мы на Руси долго не слыхивали, сахар вообще появился только при царе-батюшке Петре I. А вот медовые пряники и коврижки, как мёд и мёды мы ели и пили задолго до Рождества Христова. Мёды пили на пирах, но это только так говорится. Сам мёд не пили, это только для красного словца сказано. Просто выдержанную месяцами, а то и годами хмельную бражку-медовуху и пили.

Неизвестно, что бы ещё рассказал дед, но вдруг спохватился и стал собирать свой нехитрый багаж.

— Однако я заболтался, вот и к своей станции подъезжаю, — стал со всеми прощаться: — Бывайте здоровы, храни вас Господь.

— Дедушка, а звать-то тебя хоть как?

— Просто, парень, Михайло Иваныч. Сорокины мы. Часом кто будет в Смолянке, спросите, вам любой нашу пасеку укажет. А уж добрым гостям мы завсегда рады. Ну, ещё раз прощевайте.

Ушёл Михайло Иванович и, честное слово, даже как-то жалко стало, что расстались с таким чудаковатым, но добрым и умным попутчиком. Ушёл он, а запах мёда, духовитой травы и жаркого лета ещё долго оставался.

Все притихли. Когда поезд тронулся, опять заговорили:

— Слушайте, всё это про пчёл правда или сказка?

— Правда, всё это. Я сам держу пять ульев и немного в этом разбираюсь. Но так о них говорить, всё до тонкостей понимать, это какой же надо иметь талант, чтобы их так любить!

— Да бросьте вы, нашли о чём вспоминать. Вот я и говорю, демократы победили, но их ошибка в том, что сразу у них пошли разногласия, разделились на партии, блоки, нет единства…

— Иди ты к чёрту со своей политикой и партиями. Правильно сказал дед, — нет никаких партий, а есть две категории людей: те, кто работают, и кто воруёт, языком мелет, да власть делит.

Появился контролёр, стал проверять билеты. Кто-то спросил:

— Интересно, у пчёл есть ревизоры, если так честно живут?

Никто не ответил. Каждый думал о своём.

ПАМЯТЬ

Жил у нас в Покровке Леонтий Матвеевич Туманов, а работал в зверопромхозе охотником-промысловиком. Как только началась война, он ушёл на фронт и был снайпером. Как охотник-промысловик сутками выслеживать зверя, только о двух ногах. Несколько раз был ранен, но сибиряки народ крепкий — дошёл до Берлина. Вся грудь в наградах, включая ордена Отечественной войны всех трёх степеней, а это считай — Герой! И это не считая других медалей. Его винтовку с насечками, которыми он помечал убитых фашистов, даже поместили в музей воинской славы.

После войны опять пошёл работать охотником в зверопромхоз, чтоб всегда был свой кусок. Прошло больше десятка лет, и всё было хорошо, только вдруг пришла беда. Вначале утонул в реке его сынишка Петька, а потом неожиданно заболела и умерла жена. Остался Леонтий Матвеевич один-одинёшенек. А как же он хотел, чтобы добрая память о Тумановых у земляков осталась и продолжалась в его сыне, Петьке. А вот как всё обернулось.

Видать горе его так скрутило, что второй раз он жениться не стал, и вообще никого не хотел видеть. В деревне появлялся редко, и только по делам. От силы неделю побудет на людях, погрузит в мотоцикл «Урал» нужные припасы, и только его видели.

Летом жил на заимке и занимался своими пчёлами, а зимой месяцами пропадал в горах на охоте. Там у него было несколько избушек, где он и коротал зиму. Промышлял зверя: лисицу, волка, ещё Сельсовет иногда просил его убить медведя-шатуна, который нападал на скот, или летом зорил колхозные пасеки. Но больше охотился на пушного зверька: белку бил в глаз, ставил ловушки на соболя, куницу, горностая, не брезговал и зайцем. И всё время жил один, как отшельник, и это его устраивало.

Но два раза в году он подолгу жил в деревне. По весне сдаст пушнину на склад зверопромхоза, получит деньги идёт в магазин. А продавцы заранее подготовят одежду и обувь на лето. Оденется с головы до ног, соскребёт бороду, подстрижётся, и недели две живёт в деревне. Обязательно ходил на кладбище проведать жену и сына. Обязательно приходил в школу, встанет у ограды и по долгу смотрит, как бегают ребятишки в переменку. Догадывались, — представлял, каким бы уже стал его сынишка Петька. Несколько раз спрашивал у директора, — сколько надо денег на новую школу, и обещал помочь, а как — никто не догадывался.

Осенью тем же манером, только уже идёт в сельпо. Сдаст мёд и воск, получит деньги и знакомой тропкой шагает в магазин. Только теперь справляет всё на зиму. Опять пару недель поживёт среди людей, переждёт осеннюю распутицу, а как установится дорога, грузит продуктами и охотничьим припасом мотоцикл, и опять пропадает в горах несколько месяцев. Ещё все заприметили за ним одну чудинку — говорил часто одно и то же: «По деньгам хожу, а впроголодь сижу». Деньги у мужика водились не малые, да и голодом он никогда не сидел. К чему бы это?

В селе за его домом приглядывала соседка, многодетная вдова Мария Стрельникова. Держал он две коровы, за которыми она и ходила. Давал ей деньги, чтобы купила сена, а ещё наняла мужиков, привезти его в деревню. От одной коровы молоко и приплод были её, а от второй — Леонтия Матвеевича. Его телят она по осени сдавала в сельпо, а молоко её дети носили и сдавали на молоканку. Там раз в месяц получали для него причитающийся сыр и масло, а старшие ребятишки летом отвозили на заимку.

Кроме этого, был с мёдом. С мукой тогда было плохо, но пушнина была в цене, так как шла на международный аукцион в Ленинград, поэтому охотникам зверопромхоза выделялась мука вместе с охотничьими припасами. А уж мясо у охотника есть всегда, и река под боком — был с рыбой. При этом жаловался, что по деньгам ходит, а голодом сидит. Ещё поговаривали, что и он ни без греха — летом бил маралов, мясо коптил, а панты обрабатывал и куда-то сбывал. Одним словом — чудной был мужик.

Шло время, он разменял седьмой десяток, но работал и жил на своей заимке. Не понимали, как можно жить вдали от мира, но мало кто знал — у него был свой мир: река Громотуха, горы, пасека, банька и избушка. Здесь не было праздной болтовни и шума, а только покой и тишина. А тишина — это звук, с которым движется время. Время, которым надо дорожить, не тратить на пустяки.

Мужики знали, что он баловался медовухой, когда навещали его, не жадничал и угощал случайных гостей. Ещё у него была лучшая в районе охотничья собака-лайка по кличке Белка.

Но однажды эта Белка прибежала в деревню, села на крыльцо и стала жутко выть. Мария Стрельникова догадалась — что-то случилось, и пошла в сельсовет. Говорит председателю:

— Кондрат Иванович, не иначе, как с Леонтием беда. Ты бы послал нарочных на заимку справиться.

— И почему ты так решила?

— Прибежала Белка, сидит на крыльце и воет. С чего бы это?

Председатель стал звонить директору зверопромхоза:

— Василий Сергеич, тут непонятное дело. Пошли своих мужиков на заимку. Сдаётся мне, что беда с Леонтием Матвеичем.

Директор послал двух верховых разобраться, что там на заимке случилось. Те приезжают и видят: сидит охотник Туманов на крыльце и любуется земной красотой. Прислонился к стенке, а сам давно уже не дышит. Мужики сразу в деревню, приехал участковый, составили протокол. Когда в совхозной больнице сделали вскрытие, то установили причину — инфаркт. Жаль Леонтия Матвеевича — живи он среди людей, могли бы спасти.

Хоронили с почестями, из района приехал даже военком с оркестром, так как человек был геройский, ордена Отечественной войны трёх степеней «за так» не дают. Всё сделали по совести, только странным показалось одно — хотели его проводить в последний путь с боевыми наградами, потом их передать в музей области, но не нашли. Не нашли и его деньги, так что похороны и поминки проводили за счёт сельского Совета и военкомата.

Наследников у Леонтия Матвеевича не было, по закону всё его хозяйство досталось Сельсовету. Но Кондрат Иванович поступил по совести — две коровы так и остались у многодетной Марии Стрельниковой. Его пасеку (а это сорок ульев) продали, а деньги пошли на нужды села. Ещё осталась от Леонтия Матвеевича его верная собака Белка, только распорядиться ей не удалось. Она три дня лежала на могиле своего хозяина, ночами выла, как плакала, а потом пропала, и никто её больше не видел.

Осиротевший дом Леонтия Матвеевича решили разобрать и сделать на молочной ферме новую бытовку. Стали мужики дом ломать, а когда сняли дверной косяк, то ахнули, — под порогом в окладнике (нижнем ряду из лиственницы), нашли тайник! Вот тебе и Леонтий Матвеевич, как ухоронил своё добро.

Послали ребятишек за Кондратом Ивановичем и участковым. Оказалось — у дверного косяка нижняя часть (порог) легко выдвигался, а в самом окладнике выдолблен жёлоб, и там лежали три свёртка. В первом — его боевые ордена и орденские книжки, во втором — семьдесят пять золотых червонцев царской чеканки. А вот в третьем большом свёртке — деньги. Огромные деньжищи!

С наградами и деньгами понятно — заработал, непонятно одно — откуда у него оказались царские золотые червонцы? Видать, Леонтий Матвеевич умирать не собирался. Только теперь поняли его поговорку: «По деньгам хожу, а впроголодь сижу». Это он как шутил над собой. А вот кому всё это должно было достаться, так и осталось тайной. Но не с собой же всё это хотел прихватить в могилу. Зачем-то всё собирал, только не успел распорядиться.

Понятное дело, создали комиссию, сделали опись найденного клада. Теперь надо было решать — что с ним делать? Председатель Сельсовета и участковый в один голос — передать в район в финансовый отдел, а там, как распорядится область. Весть о кладе разнеслась по всей деревне, стал собираться народ. Старички в сторонке долго о чём-то спорили и шумели, а потом и говорят:

— Леонтий наш земляк, потому надо собрать сход села и решить миром, — как потратить деньги. Вспомнили и разговор с директором школы, что он обещал помочь построить новую школу.

— Нельзя, — говорит Кондрат Иванович, — если наследников нет, то по закону деньги принадлежат государству.

А среди старичков пенсионеров был Ефим Ильич Овчаров, бывший юрист совхоза, вот он и говорит: «А мы и не спорим, только пригласите на сход районное начальство с прокурором. Деньги надо отдать, но дать и наш наказ — на что потратить.

— Так они тебя и послушают! — засомневались некоторые.

— Это, смотря, как и что говорить. тут надо знать законы.

Дело необычное, потому районному начальству любопытно, вечером прибыло на сельский сход. Он проходил в клубе, народу — битком. В начале выступил прокурор, он строго выговаривал то, что уже все знали — деньги принадлежат государству. Только вдруг встаёт однополчанин Леонтия Матвеевича, дед Горохов, сам для солидности даже надел все свои ордена и медали. Вот он-то и надоумил всех. Говорит:

— Что деньги Леонтия государственные, так это мы, товарищ прокурор, и без вас знаем. Потому вас и пригласили. Предлагаем отдать их в район, но на них надо построить в Покровке новую школу, старая у нас уже заваливается. Нам в райисполкоме каждый год говорят, что на строительство новой школы денег нет. А вот вам и деньги. Это будет память всей деревне о Леонтии, герое-фронтовике и нашем земляке. Да ещё какая память!

И что вы думаете? Районное начальство согласилось! Только наши старички сами себе на уме, не верят районным. Сейчас им лишь бы денежки прикарманить, а прорех в бюджете хватает, и школа опять подождёт. Наш юрист Ефим Ильич и присоветовал:

— Надо, — говорит, — чтобы жители села проголосовали за это решение, и главное — его оформить от имени сельского схода.

Так и сделали, один экземпляр решения тут же вручили начальству, другой — в обком партии, потому как там висит плакат: «Народ и партия — едины!» И правильно сделали. В обкоме сидели не дураки, что касается детей, за то у них голова болела. Потому в райисполком пришло указание, — на денежки Леонтия аппетит поуменьшить! Это подарок фронтовика своим сельчанам.

В начале лета в Покровку приехал студенческий отряд строительного института. Работа закипела, конечно, совхоз помогал, и к первому сентября новая кирпичная школа распахнула двери. Денег хватило даже на двухквартирный дом для учителей.

На открытие школы из области приехали даже телевидение и корреспонденты, случай-то необычный. Перед тем, как прозвенел школьный звонок, студенты-строители сдёрнули кумач с мемориальной доски на стене школы, а там на граните выбит профиль их односельчанина и надпись: «Школа построена на средства нашего земляка, фронтовика, Степана Матвеевича Туманова».

Конечно, всем было жалко, что с гибелью единственного сына, род Тумановых прервался, но радовало одно, что Леонтий Матвеевич всё же оставил о себе и сыне память на родной земле.

ЧЕРНОБЛЬ, БАНАНЫ И ФУТБОЛ

Однажды утром в кабинет председателя Егорьевского райисполкома Григория Ивановича Заболотина, ворвалась дамочка в модных джинсах, сама вся в золоте и тёмных очках. Ещё с порога начала заполошно кричать и грозить:

— Я только что из Дома отдыха профтехобразования. И как это понимать? Вы что, под суд захотели, или чтобы распрощаться с партийным билетом? Это же политика! Это престиж страны!

— Во-первых, — говорит Григорий Иванович, — у нас принято здороваться, а во-вторых, — надо представиться. А после этого можно уже про партбилет и суд. Кто вы и что вам угодно?

— А вы не знаете! Я руководитель группы студентов факультета журналистики университета имени Патриса Лумумбы. Это все будущие журналисты и редакторы ведущих газет стран Азии, Африки и Латинской Америки. Это вам о чём-то говорит?

— Ровным счётом — ничего. Но всё равно, поздравляю. Университет Патриса Лумумбы, это престижно. А мы причём здесь?

Дама поняла, что погорячилась, особенно с партийным билетом, немного успокоилась, начала говорить уже связно. Оказывается, она опекает группу из пятидесяти иностранных студентов, будущих журналистов и редакторов чуть ли не со всего земного шара. Каникулы они должны были провести в Крыму, но тут рванул Чернобыль, все курорты заняли эвакуированные родители с детьми из заражённой зоны. А студентов вместо пляжей Чёрного моря, отправили отдыхать в Сибирь, и они угодили к нам.

— Мне это понятно, — говорит председатель, — непонятно одно — каким ветром вас инкогнито занесло к нам? Это же иностранцы, значит всё должно быть по плану: и места в санаториях, и снабжение и досуг. Вы же не партизанский отряд. Согласны?

— Согласна, — говорит дама, — вот вы, как представитель власти, это и уточните. Как это нас отправили, не предупредив вас?

Пришлось Григорию Ивановичу звонить в крайисполком. А там тишина, начальство просто не верит, что такое может быть.

— Григорий Иванович, ты часом не с похмелья? Ничего не путаешь? Нет? Тогда подожди, мы созвонимся с крайкомом и узнаем, как такое вообще могло произойти. Возможно, там знают.

Через время звонок. Оказывается, для краевого начальства это, как снег на голову, и всё из-за этой страшной катастрофы. Тогда Чернобыль был на первом месте, глушили четвёртый блок атомного реактора, а людей срочно эвакуировали из заражённой зоны. Тут уж не до иностранных студентов. Но Москва дала чёткую команду — если уж они к вам прибыли, то надо им помогать!

Ещё крайисполком добавил: «Срочно подготовьте заявку, что требуется? Придётся задействовать все краевые резервы».

Заболотин стал уточнять у этой дамы, сколько и чего надо для её подопечных? В первую очередь — самое необходимое.

Как стала она загибать пальцы, мама родная! Начала с туалетной бумаги, а закончила… ананасами! Особо требовались репелленты, а проще — мазь от комаров: «Они у вас здоровые как мессершмидты!» Нужна им кока-кола, лимоны, апельсины, бананы. Курят они сигареты, а девушки лёгкие сигареты с ментолом. Пьют баночное пиво, виски и французское вино. Нужны чипсы, конфеты, жевательная резинка, косметика… Ещё международные конверты, японские плееры с особыми батарейками.

Представляете? Причем, всё это надо для пяти десятков иностранных нахлебников! А в районе это даже никогда не видели.

Председатель райисполкома всё это передал начальству.

Почему этим студентам иностранцам достался наш Дом отдыха краевого ПТУ, ясно. Во все нормальные санатории, тем более в Белокуриху, путёвки были уже давно распроданы, а с пэтэушниками можно и не церемониться. Пусть отдыхают дома.

Вся беда была в том, что не учли специфику Дома отдыха, отдельные детали. Пэтэушники народ отчаянный, у них свои традиции. Хотя бы то, что ради забавы они по окончанию каждого сезона сжигали мужской и женский туалеты. Поэтому из экономии два временных объекта естественной надобности, сооружали из горбыля — всё-рвно сожгут. Ещё учащиеся ПТУ на заборах упражнялись в живописи, и получилась своеобразная эротическая «хохлома». К тому же везде писали крепкие народные слова.

Но, учитывая международный уровень, сотрудники Дома отдыха спешно закрасили все художества и заборные лозунги. Привели в порядок клумбы, мели территорию и пытались сделать хоть какой-то уют. Даже завезли новое пастельное бельё, а в столовой повесили шторы и заменили посуду. Разместили гостей. Одно всех радовало — огромное озеро, — купайся сколько хочешь.

На другой день из города подвезли всё, что надо было иностранцам, правда пепси-колы и виски с бренди не оказалось, и пришлось их заменять нашим товаром. Загрузили автолавку, и началась международная торговля. Продавец автолавки Ваня Кротов из иностранных слов знал всего два — «хенде хох» и «гуд бай». Срочно пополнили его словарный запас ещё двумя: «иес — есть!» и «ноу — нет!». Заставили привести себя в порядок и надеть белый халат. Предупредили, чтобы не крыл их матом, как бывало на ферме, всё же люди другой нации, могут обидеться.

Но торговля сразу же застопорилась, так как эти черти его чуть под статью не подвели. Все рубли, которые они в Москве получили в обмен на доллары, дорогой потратили и хотели Ване всучить доллары. Он сразу сообразил — фальшивомонетчики!

— Что за хренотень? — Спрашивает он. — Вы рубли давайте!

— Долляр, долляр, — залопотали гости, а Ваня ни в какую:

— На кой чёрт мне эта уголовщина? Торгую только на рубли!

Скандал! Примчалась эта мать Тереза в джинсах, давай на него кричать, думает в Сибири народ глупый, да как бы не так.

— Ты что, недоумок? Доллар ведь лучше рубля. Это же конвертируемая валюта. Будешь в Москве, на эти доллары тебе в «Берёзке» любой дефицит отвалят. Ну, ты и лапоть.

— «Ноу» — перешёл Ваня на английский язык, — за эту валюту ребята в красных фуражках определят меня вместо «Берёзки», в камеру с парашей. Ещё дяденька судья отоварит по самое «не хочу». Так что ещё раз, — «ноу», и отвалите от меня.

Что делать? И вы не поверите, всё через какой-то час уладилось. Учитывая международный валютный скандал, крайисполком дал команду кому следует, и в районную сберкассу пришла депеша. Оттуда к иностранцам приехали сотрудники, и, в виде исключения, опять им поменяли их доллары на наши рубли.

Вот и всё. А гости не из бедных, дети принцев, шейхов и состоятельных людей. Ходят в шортах, все с наушниками и плеерами, занимаются лингвистикой. Да и вся эта затея с каникулами в Союзе для них была практикой по изучению русского языка.

Африканцы выделялись особо, — чёрные как головёшки, в цветных рубашках. Повар тётя Маша поначалу даже вскрикивала «чур меня!», и крестилась, уж больно непривычно. А вообще-то, ребята оказались хорошие, понимали ситуацию. Но главное — не надоедали с комфортом. Только попросили провести свет в туалет, а то в потёмках их товарищ упал с жёрдочки в яму, еле спаси. Для пэтэушников конструкция туалета была упрощённая — две жерди, как насест для курей, а гостям это было в диковинку.

Что удивительно, торговля шла бойко и хорошо, правда, не обходилось и без недоразумений. Ваня ловко отсчитывает, отвешивает и щёлкает на счётах, а эти азиаты и африканцы хихикают и меж собой лопочут. Дело в том, что у нас тогда в торговле работали на конторских счётах. О микрокалькуляторах ещё не знали. А у них у каждого калькулятор размером с записную книжку.

И языковой барьер решился. Чёрный кучерявый паренёк с белыми ладошками говорит: «Пепси энд «Камэл», — и делает пантомиму, показывает, что он пьёт и закуривает, двумя пальцами маячит. Ваня себе переводит — две бутылки кваса и две пачки сигарет с верблюдом. Ещё пантомима — паренёк начинает отмахиваться и смешно зудеть: «Ззз-з!». Это нужна мазь от комаров.

Но иногда было посложнее, один чернявенький говорит: «Виски энд Бренди». Ваня развёл руками, не понимает. Но тут из их компании, кто пошустрее с языком, стал помогать товарищу:

— Виски энд бренди — рюски фодка.

— Всё понятно, — смеётся Ваня, — вообще-то «ноу», водка у нас по талонам, но так как вы гости, то для вас «иес».

Подал бутылку, отсчитал сдачу, а сам про себя думает: «Ишь ты, русской водки захотели, а талонов-то у них нет. Да и откуда в Африке талоны? У них наверно и сельсоветов нет, некому талоны выписывать. Африка, страна слаборазвитая».

И так он целый месяц обслуживал гостей. Перезнакомился со всеми, они его звали «рашен френд, Ванья», что значит, русский друг Ваня, а он их — «студень». По-иностранному — студент.

Тут как раз подошла районная спортивная олимпиада. По этому случаю организовали ярмарку, райпотребсоюз взрослым привёз пиво, ребятишкам мороженное и лимонад, одним словом — праздник. Комитет по физкультуре посоветовался с будущими иностранными журналистами, и договорились провести международный футбольный матч! А почему бы и нет, ведь в район приехали представители почти со всей планеты.

Молва об этом дошла до края. По такому случаю оттуда приехали гости, даже краевое телевидение и газетчики. Районный стадион впервые был заполнен до отказа. Перед началом матча весь стадион встал, так как исполнялись гимны Советского Союза и университета имени Патриса Лумумбы.

Игра была интересная, однако сразу стало ясно, что наш спорткомитет погорячился, — гости в первом же тайме забили в наши ворота лва безответных гола. У журналистов была своя фишка, — два игрока были из Бразилии и один из Аргентины, а там в футбол играют с пелёнок. Вот они-то и сделали всю игру.

Но это ничего, нас русских так просто не возьмёшь, у нас на всякий случай тоже была припасена своя фишка. На скамеечке запасных весь первый тайм сидели и ждали своей очереди три неприметных игрока из сборной края. Вот они-то во втором тайме и сделали ничью. А в итоге, победила дружба.

Стадион ревел от восторга, комментатор захлёбывался и бесновался перед микрофоном. Когда матч закончился, по традиции спортсмены вручали друг другу сувениры и даже обнимались. Причём говорили и понимали друг друга без переводчика.

НЕ УБИВАЙТЕ ЛЮБОВНИКОВ!

Жил у нас в деревне Денис Неудахин, работал в колхозе на тракторе. По молодости был отчаянный парень, сильный и смелый. Где идёт гулянка молодёжи, там Денис играет на гармошке, где на работе пьянка, Денис там, а если где из-за девок разборка, Денис там непременно. Проходит время, перебесился он со своей молодостью и женился на Лизавете Стрижковой. Да и грех было в такую не влюбиться: умная, красивая и зоотехнический техникум окончила, а работала в колхозе зоотехником. На это и прельстился Денис. Проходит медовый месяц и до Дениса стали доходить слухи, что его молодая и красивая жена наставляет ему рога.

Он, не будь дураком, подкараулил её с хахалем и так того отделал, что они угодили в разные места: хахаль в больницу, а Денис на зону. На три года. Конечно, и Лизавете перепало. В деревне немного посудачили, и всё пошло своим чередом.

А у нас в колхозе в то время не везло на главных агрономов. Своих из местных не было, а приезжие как-то не держались, так как всё попадались не мужики, а какие-то пьяные мартовские коты. Привозили агрономов со стороны, и каждый проработал не больше года. Не приживались. И вот снова привозят агронома.

И как раз в то время, когда Дениса законопатили на зону, и появился этот новый агроном, Виктор Андреевич Полухин, и он прижился. Мужик семейный, только жена у него прихварывала. Новый агроном водкой не баловался, и по женской части был умеренный. Но через время бабы заметили — Виктор Андреевич зачастил на ферму к Лизавете, как бы решают вопросы по кормам — какие многолетние травы высевать, какое зерно скоту лучше на дроблёнку. Доярки не глупые, поняли, что они на ферме снюхались. Всё это можно решать в конторе, работают-то бок о бок.

Так они и слюбились, но любовниками были аккуратными, без скандалов и пересудов. Бабы в деревне всё понимали, что у агронома жена хворая, а у Лизаветы Денис в длительной командировке на целых три года. Вроде всё по справедливости, по человечески. И так долго всё катилось шариком. И катилось до тех пор, пока Денис не вернулся домой. На этом тайный блуд временно прекратился. Денис опять пошёл работать на тракторе.

За три года на казённых харчах Денис возмужал и поумнел. Правда, он был в наколках, как же на зоне без этого? Конечно, мужики ему рассказали, что его Лизавета вела себя хорошо, не шалава какая ни будь, не таскалась по мужикам, а хахалем у неё был только один агроном, но человек положительный. Денис был мужик с понятием, потому успокоился. И зажили они счастливо. И агроном вздохнул свободно — пронесло. Скандалы ни к чему.

Только через полгода его опять помануло к Лизавете, да и та соскучилась по своему другу сердешному. Встречи были тайными и засекреченными, но всё равно бабы про это прознали, а потом и до Дениса дошёл звон, что он опять рогатик. Только у него уже был опыт, а опыт великая сила. Поэтому он решил это дело разрулить полюбовно так, чтобы присечь, и опять не загреметь на зону. И сделал это со знанием дела, комар носа не подточит.

Как-то он приходит домой и говорит Лизавете:

— Собери-ка, Лизок, мне сидор. На неделю отправляют на лесозаготовку. Колхозу выделили делянку, а я там буду трактором лес трелевать. Положи больше сала, да курева не забудь.

Уехал Денис, а как чуть стемнело, Михаил Андреевич тут как тут, скребётся к Лизавете. Она от греха подальше, избушку на клюшку. У неё уже и стол накрыт для милого друга. Они сразу для любовного азарта приняли по стопочке водочки и не спешно решили предаться любовным утехам. И только расположились на кровати, только запыхтели, как вдруг громкий стук в окно.

— Денис вернулся, — с ужасом говорит Лизавета, — он убьёт нас обоих. Лезь под кровать, авось пронесёт.

Сама скорее прятать вещи агронома, потом открывает дверь. Входит Денис, бережно ставит котомку с харчами и говорит:

— Отменили лесозаготовку, а это и к лучшему. Теперь есть время, чтобы навести порядок дома, — и достаёт из котомки четыре бутылки с водкой. Ставит на стол, а потом говорит:

— О, да тут и стол уже накрыт с закусками, всё идёт в масть. Слышь, Витька, вылезай из под койки. Садись. Ты же гость, не гоже гостю быть под койкой. — А сам достаёт огромный финский нож, и с размаху ка-ак саданёт в стол. Лизавета только сойкала.

Если Отелло, перед тем как задушить свою жену спрашивал, у неё: «Молилась ли ты на ночь Дездемона?», то Денис своей супруге сказал так: «А ты, Лизок иди ночевать к матери, и пусть она за тебя помолится». Тебе здесь будет не интересно.

А своему нарушителю супружеской верности предложил:

— А мы сейчас пить будем. Заодно придётся и потолковать.

Агроном под койкой кое-как одел штанишки с рубахой, и за стол. Когда осадили по два стакашка, Дениса вдруг поманило на лирику, он берёт гармошку и говорит гостю:

— А теперь, Витька, давай пой.

И агроном со страху запел. Потом пели на два голоса, потом пили и опять пели. Через время Денису песни надоели. Просит:

— Теперь, Витька, давай пляши, а я буду играть «Барыню».

Виктор Андреевич уже устал, но как посмотрит на огромный финский ножик, так силы опять появляются. Плясал и даже пел матерные частушки. Денис стал ему помогать, пели по очереди.

Так они плясали, пели и выпивали до тех пор, пока бабы коров в табун не стали выгонять. А они вошли в раж, уже на улице поют и вприсядку пляшут среди коров, только пыль столбом. У баб глаза на лоб. Как так можно? Вместо смертоубийства оба пьянёхоньки, поют, да ещё и пляшут. И кто? Уголовник из тюрьмы и агроном, с которым не поделили одну непутёвую бабу!

Потом уже дома, когда пили на посошок по последней стопочке, Денис по дружески говорит Виктору Андреевичу:

— Витька! Если ещё раз захочешь в гости к Лизке, то приходи. Я не против, ещё так попоём и попляшем.

С тех пор Виктор Андреевич дом зоотехника Лизаветы обходил стороной. А Денис с женой и сейчас живут душа в душу. Это пример того, что любое прелюбодеяние можно пресечь мирным путём, без мордобоя, крови и уголовщины.

ХЛЕБ НАШ, НАСУЩНЫЙ

Такой привычный хлеб на нашем столе. Кто был тот человек, который догадался первым бросить зерно в землю? Никто не знает, кто первым вытесал соху, выковал серп и стал цепом вымолачивать зёрна из колосьев. Профессия землепашца издавна считается одной из самых древних и самой благородной. А саму землю величают не иначе как, кормилицей. Только за эту землю, начиная с древних времён, всегда воевали, и убивали друг друга.

***

Недалеко от посёлка Снегирёво стоит памятник коммунарам. Огромный обелиск устремился в небо, а посередине его колос. И скульптурная группа: рабочий, красноармеец и колхозница. На мемориальных плитах выбиты имена погибших коммунаров и слова: «Вечная память павшим товарищам — основателям первых коммун в Сибири в 1918 году, павшим от рук белоказаков. Ленинград. Коллектив «Невского завода им. В. И. Ленина».

Как могло случиться, что сгубили мужиков-землепашцев? Или это ошибка? Нет, в тот день в округе было разгромлено пять коммун. Чтобы всё понять, надо вернуться в те далёкие годы.

После революции 1917 года вопрос о борьбе с голодом стоял постоянно. И вот что удивительно, — большая аграрная страна умирала от голода, при наличии у крестьян не обмолоченного хлеба в ригах ещё с 1913 года! Сейчас нам это трудно понять.

Продотряды и продразвёрстка лишь озлобляла крестьянина. В 1918 году Ленин писал: «Питерские рабочие должны… десятками тысяч двинуться за Урал, на Волгу, на Юг, где много хлеба, где можно прокормить себя и семью… Революция в опасности!»

Вождь пролетариата писал: «Собрать у кулаков излишки хлеба… за хлеб обязательно будет предоставляться мануфактура, нитки и предметы сельскохозяйственного обихода». Не беда, что мануфактуру и предметы сельхозобихода и нитки никогда не давали за хлеб, беда в том, что хлеб отбирали не только у кулаков, а у всех крестьян, даже семенной, обрекая их на смерть от голода.

В Снегирёво коммунары прибыли из Питера с семьями, со всем хозяйственным скарбом. Привезли даже два трактора, плуги, бороны, всем что помог завод. Новосёлы сразу же закупили недостающее тягло, скот, покупали и строили дома, распахали и засеяли пустующие земли и поднимали вековую целину.

Казалось бы, коммуна это не продотряд, она сама производит хлеб и мясо, кормит себя и может помочь заводу в далёком Питере. Всё это так, но вот эти большевики. Власть Советов ещё куда не шло, а горлопаны, без рода и племени от «диктатуры пролетариата» из рабочих, которых в деревне не было. И потом, зачем над мужиком должны верховодить люди без корней, перекати-поле, у которых ни кола, ни двора? Выходило, что коммуна, это первая ласточка, — потом будет то, что было на Тамбовщине.

Василий Фёдорович Волков, сын коммунара, был подпаском и в то страшное утро всё видел своими глазами. Только выгнали за околицу табун, как в деревню ворвались белоказаки. Всадники сновали по улицам, хлопали калитки, лаяли собаки. Раздалось выстрелы и всё как вымерло, затаилось. Над деревней понёсся женский крик, причитания и детский плач. Из домов прикладами винтовок выгоняли коммунаров, полуодетых, разутых.

У Кочергиных взяли самого хозяина, Пахома и сына Назарку, паренька лет пятнадцати. Он уже помогал отцу в поле и его кто-то тоже пометил чёрным крестом. Вслед за ними спотыкаясь, плёлся дед Федот, в разорванной рубахе, с кровавым рубцом через всё лицо. Из правого глаза на щеку вытекала студенистая масса, он зажимал глаз тряпицей и всё просил:

— Парнишку хучь пожалейте… ведь ещё дитя… лучше меня возьмите замест его… Я своё прожил, а ему надо жить…

А коммунаров уже всех согнали на площадь, окружили и наезжая конями, погнали за деревню. На бугре у берёзовой рощицы остановились. Офицер в косматой папахе, в золочёных погонах, зло и остервенело выкрикивал:

— Землицы захотелось! Сйчас досыта нажрётесь! По горло, по самую макушку! Комунию вам подавай! Сообча захотелось? Вот и подыхайте тут сообча!

Тут опять появился дед Федот, он ещё сильнее спотыкался, падал, задыхался и сипел:

— За ради Христа, прошу! Отпустите хучь парнишку! — И тыкал в сторону бледного, перепуганного Назарки.

Бородатый казак наехал грудью коня, стал его оттеснять, огрел плетью и заорал: «Чего на рожон лезешь? Уходи, дура!»

— Давай и его, заодно уж, — махнул рукой офицер, и казак погнал деда в круг, где сбились коммунары.

А потом на солнце молниями полыхнули клинки… Шашки с цоканьем впивались в человеческую плоть, кони плясали под седоками и храпели от запаха крови. Крик, мат, конское ржание. Казаки привставали на стременах и с выдохом: «Э-эх!», рубили, рубили и рубили, а от вида крови только сатанели…

Назарку Пахом старался закрыть собой, теснил его в центр круга и всё кричал казакам:

— Да люди вы или звери? Не троньте малого! Ему ещё нет и… — не успел докончить Пахом, — самого развалили чуть ли не до пояса. Назарка в ужасе закричал и кинулся к берёзкам, что столпились возле яра. Не успел. Сзади послышался конский топот, храп и это страшное с выдохом: «Э-эх!»

Хоронили коммунаров всем миром, плач и крик стоял над селом. Двор Кочергиных беда пометила сразу тремя чёрными крестами. Жена убитого Пахома стояла на коленках у гроба изуродованного сына Назарки и обливалась слезами. Старушка Лукинишна стояла молча между гробами мужа и сына. Слёз у неё не было — все выплакала, лишь беззвучно шевелила губами… Хоронили в братской могиле. Мужики-старожилы долго помогали многодетным семьям коммунаров, но в том, что случилось, не сожалели. Семьям помогали просто, по христиански. Не раскаивались они и тогда, когда многих увозили в болота Васюганья.

Сами они не убивали коммунаров, но помогли тем, что указали на самых активных пришлых поселенцев от «диктатуры пролетариата». Это сейчас, с высоты лет стало ясно, кто был настоящий враг. А тогда вся Россия встала на дыбы, брат шёл на брата, попробуй тут разберись. И ещё это пугающее, — «коммуна!», которая посягала на вековой крестьянский уклад.

Печальное известие дошло до Питера только через месяц, а когда улеглись страсти, приехали в Снегирёво рабочие с завода. Привезли колхозу имени Коммунаров в подарок, как в память о своих товарищах, несколько тракторов и набор сельхозинвентаря. На месте казни установили временный памятник, а новый поставили уже гораздо позже.

После войны у памятника разбили клумбы, заасфальтировали площадку и дорожки. Огнём горели красные гвоздики, пели птицы. Здесь всегда принимали в пионеры, молодым трактористам-хлеборобам вручали документы. Это было святое место.

В конце столетия пришла новая власть и всё поменялось. Сейчас тут запустение. Всё заросло бурьяном, асфальт вспучили корни деревьев. Беспризорная ребятня обезобразили памятник, выкололи глаза. Над коммунарами глумились уже второй раз.

Местная администрация стыдливо отмалчивалась. Потом по приказу, чуть ли не тайком, алкаш дядя Миша Иволгин за бутылку водки всё «привёл» в порядок. В сумерках он выкрасил всю скульптурную группу тёмно-коричневой краской. Изъяны издали вроде и не заметны. Всё. Дань памяти хлебопашцам отдали…

Невольно начинаешь размышлять: почему всегда оказывается виновным тот, кто больше всех работает и кормит других? Чем провинился пахарь? Ведь хлеб не имеет национальности и далёк от политики. Он не встревает в политику, работает на земле, а политика без землепашца не обходится. Возле него крутятся нахлебники от политики и коммерции. Так уж повелось исстари.

Что интересно — при царе-батюшке землю пахали сохой-ковырялкой, и, тем не менее, Россия кормила себя и половину Европы. Нашу пшеничку везли за океан в Аргентину и Канаду.

При Советах у нас было больше всего в мире тракторов и учёных-аграрников, однако хлеб стали закупать за океаном. Почему? Может потому, что истребили миллионы настоящих крестьян и уничтожили цвет русской науки, во главе с Вавиловым?

Потом была война и послевоенная разруха. Чтобы накормить страну хлебом — распахали целину, и она стала как отдушиной. Сколько было шума, сколько было вручено наград, а меньше чем через десять лет хлеба опять стало не хватать. В лихих девяностых, как и в войну, вводятся хлебные талоны (карточки). Дошло до того, что нам стали помогать всяким тряпьём из-за границы. Та же Германия, которую мы победили в войне и помогали ей на первых порах продовольствием, стала присылать нам посылки с поношенной одеждой и разным барахлом…

На первых порах «демократы» дружно проклинали своё сельское хозяйство, окрестив его «чёрной дырой». А когда пришли в себя от эйфории власти, наконец-то дошло: глупо завозить хлеб, если в России самое большое в мире зерновое поле.

Первые фермеры и коллективные хозяйства, на разбитой вдрызг технике, в первый год нового столетия собрали урожай более 80-ти миллиона тонн! Через столько лет унижений и словесной болтовни, Россия накормила себя хлебом. Только тут же пришла другая беда — перекупщики, нефтяники, энергетики и финансовые «благодетели», а проще — экономические убийцы, и взяли землепашца в свои тиски, заставили работать на себя.

***

Возвращаясь к снегирёвским коммунарам, невольно приходишь к крамольной мысли, — ни тех порубали белоказаки!

ДУШИ ПРЕКРАСНЫЕ ПОРЫВЫ

МАРГАРИТА И МАСТЕР

После окончания консерватории направили меня работать в Дворец культуры строящегося городка энергетиков, что в Сибири. При распределении мне торжественно сообщили, что там передний край, строится Бухтарминская ГЭС, и я, как комсомолец, по примеру Павки Корчагина, должен быть в первых рядах. Тогда если партия сказала: «Надо!», комсомол отвечал: «Есть!»

Поехал. Вместо города красивое село, которое пока авансом уже именуют городком. Находится он на берегу водохранилища, которое подпирает огромная бетонная махина гидростанции. Рядом бор. Стройка идёт полным ходом. Думаю, место отличное, тут можно и прижиться, лишь бы работа была интересной.

Первым делом иду в отдел культуры. Там говорят:

— Дело в том, Павел Николаевич, что Дворец культуры ещё не достроен, хотя по плану его должны были ввести в строй. Но вы не волнуйтесь, мы вас зачисляем в штат и зарплата вам уже идёт, только придётся с Дворцом подождать. Мы определяем вас временно работать в школу, а если ещё пожелаете, можете подрабатывать в детском саду, — это как доплата к окладу. Жить будете в малосемейном общежитии. Вот вам ордер, вселяйтесь.

Мне такой «передний край» показался странным. Пошёл посмотреть, что за Дворец культуры, и знать, сколько мне ждать?

Батюшки! Как глянул, а там работы непочатый край. Фойе только начали штукатурить, зал готов наполовину, а к сцене ещё вообще не приступали, не говоря уже о репетиторских и кабинетах. Но главное, — на стройке нет ни одного человека, только летают и воркуют голуби. Представляете? Нашёл прораба, спрашиваю, сколько ждать окончания работ, а он как обухом по голове:

— Скорее всего — не меньше года, парень. Сам же видишь.

— Неужели год?! Да вы что?

— А ты как хотел? Отделка и комплектация в общем объёме работ занимают почти семьдесят процентов времени. Стены и крышу собрать — это пустяки, самое главное ещё впереди.

Как же быть? Думал-думал, решил идти в горком, направили меня к секретарю горкома по идеологии, Худякову. Этот Худяков оказался очень интересным человеком, с оригинальным мышлением. Первое, что он спросил, как только я представился:

— Вы «Персидский марш» Штрауса играете?

— Играю.

— А «Вальс цветов» Чайковского?

— И «Вальс цветов» играю. Я дипломант V Всесоюзного конкурса баянистов, ещё студентом пятого курса играл его в Москве. Но сейчас я не о музыке, хочу поговорить о Дворце культуры. Может мне лучше уехать? Мне давали на выбор три области.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — говорит Худяков, — нет чтобы самим руки приложить, так вы сразу: «Карету мне, карету! Сюда я больше не ездок!» В горком с жалобой бежите.

— А что я могу сделать? Что, мне самому одевать рукавицы и с бригадой месить этот железобетон?

— А хотя бы и так. Зато вам будет чем гордится. Своими руками создавали очаг культуры, и потом другие будут у этого очага отогревать сердца и души! Неужели это не заманчиво?

— Если вы это всё говорите серьёзно, то не заманчиво.

— Не торопитесь, молодой человек. Там хорошая зарплата, хотя бы приоденетесь, и на первых порах обустроите свой быт. Вот скажите, какой у вас оклад по штату?

— Сто тридцать. Ещё обещали дать полставки подработки.

— Всего-то! — Даже обрадовался Худяков. — Сто тридцать. А зарплата у строителя — до трёхсот рублей. И ещё — вам положено место в семейном общежитии, а это коммуналка, не пряник. Я же вам гарантирую, как особому рабочему-строителю, благоустроенную квартиру! Вы «Вальс цветов» играете?

— Да, играю, играю. Вы уже спрашивали.

— Ах да, вы же дипломант всесоюзного конкурса. А «Чардаш» Монти, играете? Это же классика.

— И «Чардаш» играю.

— В том, что я вам советую, есть смысл. Будете на стройке как око заказчика, чтобы всё делали на совесть, как смычка искусства и труда. Увлеките их музыкой. По рукам? Да не хмурьтесь вы, это временно. Соглашайтесь. Я сейчас позвоню в трест.

Что делать? Попробовал перераспределиться, только мне из консерватории ответили, что отдел кадров строительного треста ГЭС подтвердил моё прибытие по направлению и согласие работать. Выходило, что я выкобениваюсь. Согласился работать строителем. Временно, так и в заявлении написал «временно!»

Обрядили меня в спецовку и брезентовые рукавицы. Помните фильм про карьеру Димы Горина? Примерно так было и со мной. Работа шла ни шатко, ни валко, рабочих отвлекали на другие объекты, а главное — не хватало стройматериалов. Я не понимал, как можно строить, если нет стройматериалов? Попытался увлечь всех музыкой. Прораб, Иван Маркович одобрил эту затею.

Принёс на стройку баян, но получилось ещё хуже. Совсем бросили работать, и до обеда был концерт по заявкам. Народ сбежался со всех сторон, даже бомжи с подвалов и вокзала пришли. Незаметно все оказались «под мухой», гляжу, а у всех уже глаза блестят, ну ни черти. Представляете? Стройка стоит, все работы побоку, дипломант Всесоюзного конкурса наяривает на баяне, а бомжи с работягами пляшут и поют матерные частушки:

Мой милёночек с тоски

Х… (хреном) выбил две доски.

Ох и крепнет год от года

Мощь российского народа…

Прямо уши вянут, особенно когда подхватили «Семёновну» — ну, как сбесились. Дай, думаю, сменю репертуар и сыграю страдания, и что вы думаете? Штукатуры-маляры как застрадали!

Ой да бы-яли, да белы гру-юди,

Ой ды оттяну-юли злыя люди…

А сами хохочат. Потом их потянуло на лирику, просят: «Эй, композитор, сыграй-ка про «Синий заветный платочек». Я играю, а они между штабелями кирпича и ящиками с отделочной плиткой как закружились в вальсе, да как заблажат. Мама родная! Я такого в консерватории ещё никогда не слышал. Но там теория, а тут сама жизнь, вот и приходилось слушать:

Вы запомните добрыя люди,

Даже стыдно признаться себе,

Как он взял мои девичьи груди

И узлом завязал на спине…

Не знаю, чем бы всё закончилось, если бы Иван Маркович вовремя не разогнал эту самодеятельность. Так опыт общения с народными массами окозался неудачным, но с тех пор меня прозвали Композитором. Почему? Чёрт их знает, Композитор и всё.

На стройке работало много интересных людей, и каждый по-своему был оригинален. Тот же Иван Маркович, как выпьет, так и таращится в общежитие и просит меня сыграть «Отец мой был природный пахарь». Ещё, чтоб я уважил его и вместе с ним пел. И мы вместе пели на два голоса, и у нас хорошо это получалось. Под дверями моей комнатёнки собирались «малосемейцы» и с удовольствием слушали. Когда доходило до куплета:

Кругом остался сиротою,

Теперь навек я сирота.

Горит село моё родное,

Горит вся Родина моя…

тут Иван Маркович начинал плакать. Честное слово! Тёр кулаком глаза и трагично сипел и всхлыпывал как от большого горя:

— Паша, родной! Ну, всё как было со мной… наше село рядом с Хатынью… В войну сожгли вместе с жителями… я был в партизанах… спаслось пять человек. Душа горит до сих пор…

Потом на прощанье, этот здоровый и властный человек сконфуженно улыбался, благодарно тряс мне руку, и шёл домой к своей «Мигере Горыничне». Мужики говорили, что его пьяного дома жена-хохлушка била половником. Может и врали.

Мой мастер, дядя Вася, у которого я был подсобником, ко мне относился хорошо, а вот бригадир, Гришков был какой-то нервный и невзлюбил меня с первого же дня. Оказывается, он люто ненавидел музыку, и на это были причины. Родом он был из Ленинграда, сам мужик видный, красивый, три раза женился, и все три раза — по страстной любви. С первого взгляда.

Причём, он женился всегда в Сочи на курорте, и как на грех ему всё попадались музыкальные бабы. Первая играла на рояле, вторая в оркестре на скрипке, а третья его просто облапошила. Голос у неё был красивый и сильный, за этот голос он в неё и втюрился. Но в начале у неё напрямую спросил:

— Лариса, ты меня извини, но давай сразу договоримся на берегу, — я ненавижу музыкантов, ты не из их числа?

— Нет, — говорит Лариса, — я их сама ненавижу, такие все зануды. Я певица и пою в опере.

«Ну, — думает наш Гришков, — пой!» А как только переехала к нему, так и прикатила за собой рояль, давай распеваться по утрам. Это для неё как зарядка. Голосит свои «до-ре-ми-фа-соль-ля-си» и берёт звуком — «А-а-а….» Как по лесенке по семи перекладинам взбирается по ноткам вверх, а потом спускается вниз. И с каждым разом норовит взобраться голосом всё выше и выше, до визга. А сама по клавишам, бум-бум-бум, это она себе задаёт тональность! Мама родная! С ума сойти можно.

От неё он и сбежал сюда, в Сибирь. Вот из-за этих музыкальных баб он мне и не давал спуску, как мстил за погубленную музыкой жизнь. Всё гонял меня и злорадно, как садист, шипел:

— Это тебе не консерватория! А ну-ка, живо тащи раствор! — И образно ругался матом, — … мать-перемать твою в скрипичный ключ! Тут у нас без аплодисментов, без «браво» и «брависсимо!» Композитор х… (хренов). И мне пока приходилось терпеть.

И вдруг, вы только представьте, Гришков ко мне подобрел. Как оттаял, и даже один раз сказал в виде комплимента:

— Ты, Паша, хоть и музыкант, но человек. И играешь свои ноты ловко, не то, что мои сучки. Поверишь ли, до того убултыхали своими гаммами, что звук рояля и скрипки для меня, как серпом по… (одному месту). Нет, баян, это вещь, только ты играй народное, а эти этюды и арии из опер — брось. Это вредно.

Поначалу я думал, что он так резко ко мне изменился из-за моего таланта, выходило, что я затронул его душу! Но всё оказалось до смешного просто. Тут были корыстные побуждения, и не только его одного. Вот как всё получилось.

Зовёт меня как-то Иван Маркович и командует:

— Паша, бери баян и дуй к Генке Воробьёву. Гости приехали.

Я уже знал, что у Генки свой отдельный дом, жена-заочница на сессии, сдаёт экзамены, а он, как говорили мужики, «отвязанный». В это время у него справляли все экстренные праздники, и гости из треста, конечно же, были там.

Прихожу, здороваюсь. Мама родная! У них дым коромыслом. Все уже запаренные, просто весёлые ребята. Как заорут:

— О-о! Композитор! Наконец-то, родной! Подгребай! Давай ему срочно штрафную! Штрафную ему!

— Нет, что вы! Я не пью.

— Ой, ой, какие мы гордые! Какие мы нежные! Запомни, Композитор, трезвый на гулянке — шпиён!

Пришлось доказывать, что не гордый и не «шпиён».

Гляжу — народу много, и среди всей этой пьяной артели выделяется какая-то симпатичная бабёнка, но гордая и надменная, как Анна Каренина. Только вся в золоте и бархате, и под поезд её силком не запихаешь, да и не то время.

— Это, — говорят мне, — Маргарита Петровна, из отдела кадров. Вредная, сволочь, всё выламывается. Бывшая гимнастка, занимается спортом и по утрам обливается водой. Ты ублажай её, пригодится. Вон тот лысый мужик — зам. начальника треста, а эти трое — инженеры из техотдела. Остальных ты знаешь — наши.

Вижу наших девчат штукатуров и маляров, они в отважных юбках, из кофточек титьки вываливаются, все жутко накрашены.

И началось. Этот лысый зам. начальника, как Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке», попросил тишины и потребовал:

— Ну-ка, Композитор, продай товар!

И я «продал». Растянул меха и выдал свой репертуар. Я с этой работой соскучился по музыке и благодарным слушателям, играл от души так, что все враз протрезвели. Зам. начальника треста до того удивился — рот раззявил, а захлопнуть не может. Кадровичка Маргарита тоже уставилась на меня и от изумления свой крашеный ротик открыла. Спрашивает Ивана Марковича:

— Он что, правда, у тебя плотником работает?

— Плотником, — врёт прораб, — уже кладку кирпича освоил. Да вы не удивляйтесь, он консерваторию закончил, а у меня на практике строит для себя Дворец культуры. — И опять соврал. Я числился всего-навсего подсобником, как бы «поднеси-подай».

— Это же талант, Вася! — Навалилась на меня эта кадровичка гимнастка. — Ты настоящий Мастер и себе цены не знаешь!

— Я не Вася, а Паша.

— Это без разницы. Главное, у тебя не руки, а золото. Давай их сюда, — взяла и разглядывает, а сама сопит: — Ты меня разволновал. Ох ты, искуситель! Как меня завёл! Каменное сердце растревожил, послушай, как бьётся.

И вы только представьте — мою руку кладёт себе на взволнованное сердце, а оно у неё мяконькое, — как мячик, а круглое, — как тюбетейка на голове киргизёнка.

— Ну-ка, ещё раз Полонез Огинского сыграй. Я всегда плачу, когда слушаю. Ты знаешь, Вася, этот Огинский был в ссылке в царской России, а этот полонез назвал «Прощание с родиной».

— Конечно, знаю, только я не Вася, а Паша.

— Какой ты противный. А мне нравится, чтобы ты был Вася. У меня дома собачка, кобелёк — Вася. Я его очень даже люблю.

Обижаться было бесполезно, спьяну дура мелет чёрти что. Одним словом, праздник удался. Заговорили про музыку, потом хором пели про Ермака, а дирижировал лысый зам. начальника треста. Пели хорошо, а когда кончили, то от избытка чувств замолчали, и он тряс своей лысой башкой и изумлялся.

— Да-а! Это вещь. Что творит музыка! И что может один такой человек. Молодец, Паша. Дай пять. — И пожал мне руку.

Потом они танцевали и млели, а я играл им томное «Аргентинское танго», потом плясали, снова пели и снова танцевали. Кадровичка Маргарита опять разволновалась, потребовала, чтоб я послушал, как бьётся её сердце. Чёрт бы её побрал. И нервы у меня не железные. Дело в том, что меня образно предупредили:

— Ты парень, по этой половице не ходи, а то угодишь в историю. У Маргариты Петровны супруг начальник милиции, полковник. Чуть что, пристрелит. Ревнует её со страшной силой, она моложе его на пятнадцать лет, так что мерекай. Но, вообще-то она — никогда и ни с кем. Ты нас очень удивил.

А ей всё до лампочки, уже две мои руки жмёт. Я тоже начну волноваться, а как вспомню про начальника милиции с пистолетом, так и успокоюсь. Ну, молодой ещё был, глупый.

Вернулся домой часа в два ночи. Утром являюсь на планёрку. Говорят, что до обеда все работы отменяются, так как будет «перетарификация». Эти трестовские за тем и приехали. Гришков объясняет, что это вроде экзаменов, а по их итогам будут присваивать разряды, а от разрядов будет зависеть зарплата каждого.

Ждём эту комиссию из треста, они что-то задерживаются, Гришков поясняет, что они проверяют личные дела рабочих. Ага, так я и поверил. Знаю, какие там личные дела, у самого личная башка трещит, хоть и берёгся вчера и много не пил.

Наконец, заявились трестовские. Ясно, что опохмелились, но все строгие, опрятные и наодеколоненные. От кадровички полковницы несёт Францией. Тут и началось. Как на экзаменах раздали билеты — готовьтесь! У всех по три вопроса: первый — о роли родной партии в деле развития строительства, второй — техника безопасности, а третий вопрос — из практики. Надо что-то показать из своего строительного мастерства.

В бригаде мужики все пожилые, большинство малограмотные и по-книжному говорить затрудняются. Тут ещё Гришков всех застращал — говорит, если кто заматерится, тот не получит разряда вообще. А как строителю без мата? Он же, как цемент связывает слова-кирпичики, а убери мат, всё и рассыпается. Вот все и талдычат: «Эта, значит… ну, в обчем… партия — это куммунисты… как жа… вот тебе, и пожалуйста…»

Сами таращатся на Ивана Марковича, а тот наводящими вопросами кое-кое как их вытаскивает на разряд. И получилась интересная картина — я подсобник, а тяну на седьмой разряд, мой мастер, каменщик дядя Вася, которому я раствор подтаскиваю, тянет всего на третий. Ну, дурдом, а не экзамены.

Мне попалось первым вопросом «О роли Коммунистической партии в решении задач, поставленных ХХI съездом КПСС в деле развития строительной индустрии». Память у меня молодая, к тому же крепкая, нам это даже преподавали… в консерватории! Было такое. Вот я, как по писанному попёр из того, что помнил:

— Решения исторического съезда КПСС направлены на резкое увеличение объёмов капиталовложений в развитие производственных сил Сибири и Востока страны. Это связано с освоением целинных и залежных земель. За пятилетку планируется освоить (столько-то), и в развитие самой стройиндустрии (столько-то).

По технике безопасности тоже лёгкий вопрос — устройство трубчатых «лесов». Сам я их не ставил, а только видел, зато стал излагать всё по-книжному. Подпустил индустриальные термины: «травматизм», «ригеля», «анкерные болты» и «патрубки». Всё это хорошо, даже отлично, но вот третий вопрос… На словах-то всегда легко, а на деле попробуешь, не то запоёшь.

По «строительному мастерству» надо было показать умение в кирпичной кладке. Как дядя Вася кладёт эти кирпичи я видел, а вот самому класть не приходилось, да и зачем, я же тут временно, я музыкант! Но смело хватаю мастерок — хрясь раствор, плюх кирпич, другой, третий. Вижу, у меня получаются Карпаты: шов неровный, кирпичи горбатятся и топорщатся так, что самому стыдно. А куда денешься, если идёт перетарификация!

Мужики из треста тактично отвернулись и закурили, а кадровичка Маргарита Петровна бодро всё это комментирует:

— Ну что ж… недурно, недурно… Хватит. А теперь разберите кладку, только быстро-быстро!

Разобрал, а самому до того совестно, хоть сквозь землю провались. У других тоже свои заморочки, но по теории.

Работали у нас два брата Меркуловы, Прокопий и Ермолай. Мужики здоровые, уже в годах, бородатые и всегда угрюмые. Что интересно, хотя из староверов, но когда говорили, то жутко матерились. Все паузы, точки и междометия заполняли этим простонародьем. А им надо про партию, и чтобы всё по книжному. В придачу, растолковать про технику безопасности. Они набычились и молчат, без мата по-русски говорить не могут. Иван Маркович и так, и эдак пытается их как то расшевелить наводящими вопросами, а их как заколодило: «Ага», «Не-а» и ещё «Да-а».

Какой им разряд ставить? Зам начальника треста говорит:

— Братья-кролики, вы хоть как ни будь покажите своё мастерство. Неужели вы чему-то не научились в таком возрасте?

— Эт мы… тово… могём, — загудел Прокопий.

Берёт брёвнышко, закрепляет с одной стороны скобами и тюк-тюк топориком. Окантовал одну сторону, берёт другое, и тоже прошёлся по нему. Потом медленно, как будто цедит матерные слова через дуршлаг, культурно так говорит комиссии:

— А таперя… ложитя… друга на дружку. Ежелив… тово… лезвие топора подсуните где в щель… то, стало быть, тово… ня надо мне вашего… разряду.

Что интересно, пока топором махал — ничего, а как сказал культурно десяток слов, враз взмок и пот с него градом.

Ладно. Положили брёвнышки «друга на дружку» и ахнули! Они как отфугованные. У трестовских глаза на лоб.

— Ну, а ты чем удивишь? — Спрашивают у Ермолая.

Тот тоже что-то прикинул и промычал:

— Мы тожа… кое-что могём.

Подходит к столу, где обычно в перекуры играли в домино, обшлагом рукава смёл сор, берёт кусок мела и только — раз! Размашисто начертил круг, а в центре ставит точку.

— Ежелив я ошибся… тово… ня надо мне вашего… разряду.

Ради интереса стали мерить, и действительно — окружность оказалась идеальной. Самое главное, что точка оказалась ровно в центре! Опять все вытаращили глаза — как такое может быть?

Но больше всех удивил комиссию Фёдор Шаповалов. Что интересно, он языком владел хорошо, но сразу их предупредил:

— Извините, но должен признаться — в политике я ни в зуб ногой, причём осознанно. Зато имею больше тридцати специальностей. Из бытовых профессий: пекарь, повар, парикмахер, портной, часовой мастер и так далее. На производстве я каменщик, печник, токарь кузнец, шофёр, тракторист, сварщик и так далее. Когда я одно время был на Колыме, а на пилораме вдруг лопались пилы, а это был дефицит, только я один мог их сварить.

— Этого не может быть! — Говорит инженер из комиссии. — Это же не раму автомобиля подварить, там особый сплав и закалка. При сварке он просядет и ослабнет, и пилу разорвёт на первом же бревне. Тут вы что-то путаете, любезный.

— Ваша правда, что так говорят все. Но это если работать электросваркой. А если автогеном и пользоваться особой присадкой, то пила будет как новая. Там нагревается только узкая полоса. А ещё я вам скажу, что при этом используется такой же принцип, как при сварке алюминия в аргоне.

Тогда инженер предлагает:

— Может вы и правы, всё это занятно, но как говорили древние — вернёмся к нашим баранам. Если вы такой мастер, то вот вам раствор и мастерок — покажите нам «липецкую» кладку.

— Это можно. Она используется в основном при кладке стен, которые не штукатурятся, такая кладка сама является украшением. Но для этого используют силикатный кирпич, но за его отсутствием обойдёмся обожжённым красным. — И только раз-раз, и через несколько минут готовы пять рядов с мудреной «липецкой» перевязкой. Шов ровный, а раствор не «выплывает» наружу.

Молодцом сказался наш Фёдор, рукастый был мужик.

Зам начальника чешет затылок и с восторгом говорит:

— Ну, Маркович! У тебя не бригада, а какой-то цирк шапито. Подсобник — дипломант Всесоюзного конкурса, плотник топором делает то, что под силу столяру-краснодеревщику, его брат чертит идеальную окружность, у другого тридцать две профессии!

— Что тут удивляться, — говорит Иван Маркович, — Прокопий сорок лет плотничает. Вы на его топор поглядите, ещё николаевский, лезвие вварное, само липнет к дереву. Ермолай бондарем был, донца и крышки к бочкам вырезал, за десять лет и насобачился. Фёдор из-за политики пятнадцать лет сидел в сталинских лагерях, и там у него было навалом времени, чтобы он забыл Троцкого и освоил тридцать профессий. Это их жизнь учила.

Не знаю, как они там уж эти разряды присваивали, но Иван Маркович сделал по совести. Моему дяде Васе и Фёдору дали по седьмому разряду, братьям Меркуловым по шестому и так далее. А мне пятый, и это подсобнику! Очень меня удивило, что всем малярам-штукатурам, которые вчера гуляли с трестовскими, присвоили самый высокий разряд, а почему — я догадался, и правильно сделали. У них у всех семьи, дети, а их кормит надо.

Потом комиссмя уехала, но опять же, как уехала! Не по английски, нет. Маркович поехал их провожать, а бригадир Гришков поставил всю бригаду на отделочные работы в зрительном зале. Думаю, это хорошо, но и другое думаю — ну, не могут они просто так взять и уехать. И как в воду глядел! Вижу с БРУ (бетонно-растворного узла) пылит на ЗИЛу Вася Сироткин. Вывалил раствор, о чём-то пошептался с Гришковым, и тот меня манит.

— Паша, закругляйся. Мы без тебя управимся. Садись с Васей, он знает, куда надо везти, ты только переоденься и прихвати баян. Запомни, у тебя ответственное, политическое задание.

— Михалыч, я знаю эту политику. Меня от вчерашнего ещё тошнит. Может, обойдутся без меня? Что я им, клоун какой?

— Чё ты выламываешься? Ты пойми, это не ради забавы. Как ты думаешь, я дурак, если вместо тебя буду дяде Васе раствор таскать? Я же бригадир, и то не возникаю — надо! Ты пойми, эта музыка мне самому как острый нож, но это же ради дела. О коллективе подумай, скоро наряды закрывать, процентовки готовить, а кто их в тресте утверждает? Вот тут и кумекай.

И коллектив исподлобья косоротится, они же простые работяги, своими трудами кормятся, а за месяц выработки нет из-за нехватки стройматериалов, вот и вся зарплата, хрен да маленько.

— Езжай, Паша. Пострадай музыкально за родной коллектив. И потом, мы этот объект для тебя строим. Не забывай, ты же артист и должен терпеть. Нам ли тебе объяснять?

Поехали, но уже на турбазу, она в укромном местечке, на берегу водохранилища. Уютно. Кругом лес, домики-коттеджи. Есть там и главный корпус с общим залом, спальнями, а рядышком пляж, вода плещется… Просто именины сердца.

И опять тоже самое, тот же сценарий:

— О-о! Музыка! Давай, родной, подгребай. Штрафную! — И громче всех голосит кадровичка полковница, за ней визжат девчонки штукатуры-маляры с накрашенными губами. — Надо обмыть наши высокие разряды! Наливай! Ура!

Что было! Природа, лодки, шашлыки и пляж. Разделись. Купались. Загорали. Бабы визжат, мужики гогочут, как не кованные жеребцы. Маргарита-полковница, подобно Афродите, вышла из пены морской. В открытом купальнике, фигурка точёная, как из слоновой кости! Ясно, гимнастка да ещё по утрам холодной водой обливается. Все на неё глаза пялят, а она уже в градусе, разволновалась и опять требует меня, послушать её сердце. А у неё их оказалось уже два и к каждому мою руку жмёт. Оно и понятно, её муж-полковник, уже в пожилых годах был. А тут молодой.

Я рысью к Ивану Марковичу, так и так говорю ему, всё это добром не кончится. А он, змей, смеётся:

— Паша, что ты переживаешь? Ты уже и так не жилец. Потрогаешь кадровичку — полковник застрелит, а если не потрогаешь и она сегодня останется яловой, — Гришков прибьёт. Ему надо наряды закрывать, а в этом месяце нет выработки — значит бунт на корабле. Вся надежда только на тебя и твой баян. Так что выручай, на тебя вся бригада смотрит. Не подведи, дорогой.

— Но у неё родной муж с пистолетом… он же меня, сволочь, застрелит! — А у самого глаза квадратные. Ну, боязно же с непривычки. Давай он меня успокаивать.

— Ладно, ладно. Ты успокойся и не обижайся. Я пошутил. Что ты, Паша такой дикий? Чему тебя только в консерватории учили? Бабы он испугался! Ты что, совсем того? Мне бы твой талант! Уважь бабёнку, видишь, она вся сомлела. Ночевать здесь всех оставила, и это всё ради тебя. Понимаешь? Ты чё, ку-ку?

— Ага. Вам хорошо рассуждать, а ну как полковник прибьёт?

— Ду-рак ты, Паша. Если бы за это всех убивали, то начальство хоронили бы каждый день. Да за это же ордена дают. Ну же, смелей, Композитор! Ты же молодой, разгуляйся от души.

Убедил, чёрт старый. Всё, что там было потом, и вспоминать совестно. Получилось, как у Высоцкого.

Ой, где был я вчера, всё забыл, хоть убей.

Помню только, что стены с обоями.

Проходит неделя. И вдруг как прорвало — зачастили каждую неделю гости из треста, а с ними эта кадровичка полковница. И каждый раз турбаза с шашлыком, и непременно каждый раз требуют меня с баяном. Поневоле утром в голову лезет романс:

Ох, зачем эта ночь

Так была хороша…

Никак не пойму, что случилось, а оказалось всё очень просто. Как только трестовский «десант» уезжал домой, каждому в дорогу полагалось ведро рыбы и банка мёда. С какой бы это стати? Всё разъяснил Иван Маркович: это «моя» кадровичка подсуетилась и закрутила всю эту карусель. Для этого понадобился инженерно-технический персонал треста, комсомол и соцсоревнование. Короче, молодёжь треста взяла шефство и сдать Дворец культуры к празднику Седьмого ноября! И отдел кадров в активе, чтобы вывести наш прорабский участок в передовые!

Раз такое дело, нам и попёрли стройматериалы, отделочные и нужное оборудование. Подключили смежников и субподрядчиков по сантехнике и электрике. Тут всё сразу завертелось. Дворец культуры был забит рабочими, всё гудит, гремит и вертится. Чуть какие неполадки, Иван Маркович ко мне, и уже за горло берёт:

— Паша! Звони «своей» Маргарите, пусть разберётся с автобазой, опять цемент марки триста не подвезли. И потом ещё поинтересуйся, — где хрустальная люстра на пять тысяч свечей?

Я и звоню. Она мигом подключает кого надо, всё уладит и даже обязательно мне перезвонит:

— Вася! Я всё утрясла. Вечером приеду и лично проконтролирую. Жди. — Я жду, сам от этих визитов уже еле ноги таскаю…

Читаю в газете и узнаю, что у нас в прорабском участке самая высокая производительность труда по тресту. И ещё эта, как её… «коммунистическая сознательность». Про эту сознательность не знаю, а что бригада работала здорово, это точно. А секрет тут простой, как в Доме моделей выкройки сатиновых трусов за рупь тридцать. Просто не было перебоев со стройматериалами, да ещё, понятное дело, за работу хорошо платили.

Гришков, как садится закрывать свои наряды и писать процентовки, так вскочит и бегает, руки потирает. Сам всё бормочет: «Это надо же!» И что интересно, жёны во сне перестали мерещиться. Со мной здоровается, первый руку тянет.

Из горкома партии часто заглядывал Худяков. Увидит меня в заляпанной спецовке и брезентовых рукавицах, всё шутит, старается меня подбодрить:

— Молодца, Павла Николаич! Наслышан, наслышан о вашем музыкальном творчестве и вдохновении здоровых масс трудящихся. Выходит, вы своим баяном ускорили строительство, так сказать, пробили им дорогу в трест. Да, всё забываю спросить, а «Венгерскую рапсодию» Листа вы играете?

— Конечно, играю. Вот только поскорее бы снять эти рукавицы и заняться своим делом. Мне же теперь потребуется больше месяца, чтобы пальцы пришли в норму. Видите, от нагрузки как пальцы дрожат? Я же музыкант, они мой рабочий инструмент.

— Дорогой Павел Николаевич, не мне вам говорить, что искусство требует жертв. Это ваша первая жертва. Терпите.

На День строителя всё трестовское руководство, во главе с самим начальником Пахомовым, Героем Соцтруда, заявилось в городок энергетиков. По такому случаю со всех строительных участков собрали представителей, от нас тоже были, и я в том числе. Конечно же, пожаловало областное и городское начальство. Нашему прорабскому участку вручили переходящее Красное знамя и огромную премию. Были речи, подарки, потом небольшим составом поехали на турбазу.

В узком кругу с вождями из области и города было застолье. Герой Соцтруда Пахомов ещё раз накоротке поздравил всех с праздником, а когда уже чуть разогрелись и наступил праздник души, меня представили пред его геройские ясны очи. До него долго не доходило, причём здесь на стройке дипломант Всесоюзного конкурса? Кое-кое как растолковали, что я есть Мастер и принесли баян. Пахомов, оказывается, и сам неплохо играл на баяне, долго и внимательно слушал мою игру, попросил сыграть «Карусель» Бориса Тихонова, «Саратовские переборы» в обработке Шалаева и Крылова, потом почесал затылок и говорит:

— Вот теперь мне понятно, почему в тресте все с ума сошли и рвутся сюда. А вы опасный человек, — и погрозил мне пальцем, — это же вы мне сорвали ввод в эксплуатацию трёх важных объектов, потому как все стройматериалы уплыли сюда. И это печальный факт. Но если честно сказать, здесь выполнен огромный объём работы. Я давно не помню, чтобы строительство объекта соцкультбыта шло такими темпами. — И обращается к секретарю обкома партии: — Виктор Семёнович, вы только посмотрите, что эти черти вытворяют. Остаётся только развести руками!

Тут новый сюрприз. Вижу, «моя» Маргарита плывёт, а рядом с ней — мама родная! — живой полковник при параде. У меня сердце оборвалось, надо линять, иначе этот Отелло её придушит, и меня «замочит». Не иначе, как прячет пистолет подмышкой. Всё, мне хана. И только хотел незаметно сделать ноги, как эта Афродита сама окликнула, стала представлять своему рогатику:

— Федя, познакомься. Это очень интересный человек. Можешь поверить — работает у нас каменщиком, и в тоже время дипломант Всесоюзного конкурса баянистов. Мастер своего дела. Ждёт окончания строительства Дворца культуры.

Тот очень строго на меня посмотрел, как на рецидивиста-уголовника, но руку пожал и нехотя буркнул:

— Очень приятно. Рад познакомиться.

А я стою как на раскалённой сковородке, да что там на сковородке, как на минном поле, и думаю: «Чёрт бы тебя побрал, Федя. И чего тебя черти носят, чего дома не сидится? Только пугаешь хороших людей».

Обошлось…

После праздника дела на стройке пошли так, что строительство Дворца культуры Пахомов решил сдать досрочно. Мужик он был головастый и сообразил, что всё равно его подчинённые сделают так, что стройматериалы уйдут сюда. Не лучше ли будет ускорить строительство и сдачу Дворца, а потом всех строителей перебросить на другой объект? И точно всё рассчитал.

Все скопом навалились, работали в две смены под девизом «Великому Октябрю — наш трудовой подарок!» Что ты! Ох, и шуму было! В областной газете вышла статья, что это первый случай по тресту, когда речь идёт не о сдаче в срок объекта соцкультбыта, а досрочно. (Что это был «долгострой», газета, конечно, не говорила, в ходу были уже новые сроки).

Приводились невероятные цифры, проценты. Ясно, что славили героев труда и, конечно, впереди шли коммунисты и комсомольцы. Были фамилии. Трестовские млели в лучах славы, а обо мне ни слова. Оно и понятно, кто я? Всего-навсего — подсобник липового пятого разряда. Господи, да разве в этом дело!

Когда всё пошло к завершению, я накатал заявление об увольнении. Но тут меня вдруг срочно требуют в горком к Худякову. Прихожу. А там уже сидят: «моя» кадровичка Маргарита, Иван Маркович и ещё какой-то мужик в очках, с аккуратно подстриженными ногтями. Знакомят с ним, представляют.

— Это главврач городской больницы, Заварзин Леонид Всеволодович, доктор медицинских наук, хирург и хороший человек.

К чему бы всё это, я пока не хвораю и не кашляю. Тут Худяков, без всяких церемоний и дипломатии, меня и огорошил:

— Павел Николаевич, на вас от Героя Соцтруда товарища Пахомова есть заявка. Дело в том, что теперь прорабский участок Ивана Марковича переводят на завершение строительства больничного комплекса. Это: роддом, поликлиника, стационар больницы и аптеки. Работа важная, городу энергетиков этот комплекс нужен позарез. Сроки сдачи все прошли, а дел там непочатый край. Как вы посмотрите на то, если бы ещё годик поработать в бригаде с Иваном Марковичем на этом чёртовом комплексе?

— А как же Дворец культуры и моя работа по специальности?

— Да Бог с ним, с Дворцом. Как-нибудь год перебьёмся. Нам бы только этот «долгострой» закончить. Нам эта забота в первую голову, так как нет больницы, а потому женщинам рожать негде. Понимаете, рожать проблема! А это, знаете ли, большая беда.

— Ну, вы ребята и даёте! Неужели какой то подсобник может как-то повлиять на роды? Вы о чём вообще говорите?

— Может. И ещё как, — говорит доктор медицинских наук, главврач Заварзин. — Вы настоящий Мастер своего дела. С вашим приездом со стройкой творится что-то невероятное. Сдали Дворец культуры, а посмотрите на строителей! Вашей крановщице Сидоркиной пора в декретный отпуск, а её с башенного крана не стащить. «Закончим объект, — буду рожать, а сейчас не могу, подведу товарищей». Каково! Нам нужен ваш талант организатора. При всех заверяю — здравоохранение вас не забудет.

И что прикажете делать? Закончил консерваторию, а мыкаться приходится по стройкам. Решил брыкаться. Но тут этот хитрый товарищ Худяков, запел, как змей искуситель:

— Кстати, вот и ключи от двухкомнатной квартиры. Я вам обещал? Обещал. А раз так, то своё слово держу. Не забудьте пригласить на новоселье. Мы к вам, Павел Николаевич, как к родному, а вы артачитесь. Неужели не выручите женщин?

— Паша, — загудел Иван Маркович, — разряд я тебе даю седьмой, а к тому же «Заслуженного строителя» выхлопочу. Вся бригада тебя просит, особенно Гришков. Не поверишь, решил жениться в четвёртый раз, и хочет тебя просить у него на свадьбе играть. После этого ты нас всех не можешь предать. Выручай.

Но доконала меня Маргарита Петровна, кадровичка. Сидит эта зараза, вся в золоте и бархате, а на левой груди уже медаль — «За трудовое отличие». И вы только представьте, что буровит!

— Моего мужа направляют на год в Москву в академию, учиться на генерала. Я теперь всё свободное время посвящу развитию соцсоревнования на больничном комплексе. Наши все трестовские опять согласны взять шефство над стройкой. Соглашайся, Вася. Пахомов лично просил передать тебе, что ты Мастер своего дела. Трест с тобой этот комплекс закончит в срок.

И вы не поверите, но через год мы сдали в эксплуатацию этот больничный комплекс. Рожайте, дорогие женщины, лечитесь, люди добрые! И вы можете не поверить, но главврач Заварзин с облздравотделом через Москву добились, и мне присвоили звание «Заслуженного работника здравоохранения». Это невероятно — заслуженный работник, который не знает даже, как ставят клизму, не говоря уже о том, для чего нужен скальпель.

***

Когда уже сдали в эксплуатацию весь больничный комплекс, по такому случаю было торжественное собрание и концерт. И вот, почти через два года после окончания консерватории, я на сцене с баяном. Народу битком, и знаете, как меня представили?

— Выступает дипломант Всесоюзного конкурса баянистов, а а также «Заслуженный строитель» и ещё «Заслуженный работник здравоохранения»… — От этого у меня чуть крыша не поехала.

В зале начали перешептываться: «Такой молоденький, а мастер на все руки: дипломант, заслуженный строитель и ещё заслуженный врач! И когда он только успел? Ну, и молодёжь пошла!»

Ещё в зале сидела вся наша бригада с семьями. Дядя Вася, мой наставник, хвастается перед роднёй и соседями:

— Это Паша, мой подсобник. Видите, как я его вышколил за два года? На баяне вроде и получается, а вот кирпичную кладку, паршивец, так и не освоил. Пришлось отпустить в артисты…

КЛИН КЛИНОМ…

Жил у нас в деревне кузнец Илюша Телегин. Мужик работящий и добрый, но был у него один изъян — страшно заикался. Его в детстве бугай деревенского табуна на рога поднял, и чуть было не закатал до смерти, спасибо мужики отбили. С тех пор он и стал заикаться. Чтобы людей не пугать своим красноречием, да и себя не срамить, подался в кузнецы. А мужик был сильнющий, оно и понятно — кузнец. И вы не поверите, вдруг он вылечился. Заикался тридцать лет, а вылечился за какие-то три минуты.

***

Но в начале немного истории об освоении казаками Сибири, которое началось с Тобола и Иртыша. После распада Союза казахи вдруг прозрели и поняли, — Ермак для них не герой, а завоеватель, а потому съёмки фильма «Ермак» на Иртыше не разрешили. Пришлось кинофильм снимать у нас в Сибири на Оби, и несколько эпизодов фильма даже снимали возле нашей деревни.

У нас на бугорке возле озера построили красивую церковь с крестом и колокольней. Бабки обрадовались, думают, это партия опамятовалась, потому с узелками двинулись молиться. Приходят, открывают дверь, а там пустота, на земле травка растёт. Оказывается, это всё для съёмок. Стены из облагороженного снаружи горбыля, так дешевле. Да и вообще, по сценарию фильма её всё равно сожгут для красивого кинокадра. Расстроились бабульки, потому нехорошо говорили про кино и всё это искусство.

Приехали столичные артисты, для массовки набирали наших деревенских, чтоб они по ходу фильма изображали всадников. Коней тоже арендовали у нас в колхозе. Ещё иногда брали наших мужиков на эпизодические роли, типа «кушать подано». На это ума много не требовалось, да и артистов нахлебников из Москвы или с краевого драмтеатра везти для этого было себе дороже.

И вот уже идут съёмки. Как-то режиссёру понадобился оригинальный персонаж для крутой сцены. Он даёт команду — найти, как он сказал, «колоритную фактуру». Его ассистенты пошли по деревне искать эту самую «фактуру». Идут, приглядываются, а в это время наш Илюша разделся до пояса и во дворе, как сатана, колуном чурки пластает. А роста Илюша без малого два метра, как Геракл. Мышцы на руках буграми, как шары перекатываются. Надо вам сказать, что Илюша у нас был ещё и с чудинкой — носил шикарную курчавую бороду. Помощники режиссёра так и обалдели — перед ними вылитый богатырь, как Илья Муромец!

Кинулись к нему со всех ног:

— Уважаемый товарищ, как насчёт того, чтобы сняться в фильме и неплохо подзаработать? Что на это скажите?

— Да-ды, у ме-ме-ня т-три ка-класса ши-ши-школы, я за-за-ик-ик-каюсь, — отбарабанил он своей азбукой Морзе.

— Это пустяки! Мы же тебя не диктором радио приглашаем. Нам надо всего в одном эпизоде тебя снять. Потом сожгём и вечная тебе будет память. Зато деньги в семье хорошие останутся.

— Ме-ме-ня же-жечь? — не понял юмора киношников Илюша. Даже рассердился, продолжает, — Иди-ди-те в-вы на… ху-ху-ху…

— Чудак! Мы же тебя понарошку сожгём, а деньги отвалим самые настоящие. И при том, отвалим много денег.

Тут и жена встряла, усовестила его:

— Чё ты, Илья, выламываешься? Люди дело говорят. Давай соглашайся, всё память для тебя будет. Сколько денег дадут, то и ладно, глядишь, к зиме Наташке одежонку справим.

Согласился Илюша. Рассказали ему, что к чему. А суть его роли была простая. Будто бы он в плену у татар, и его по приказу Кучума должны живым сжечь, как в фильме про Тараса Бульбу.

Обрядили Илюшу в доспехи. Все как глянули, так и ахнули, до того вышел ладный богатырь. Подгримировали и навели «правду жизни» дружинника Ермака: тут кровь, тут доспехи, искорёженные татарскими саблями. В общем, зрелище что надо.

А перед этим у режиссёра что-то не заладилось со съёмкой нескольких эпизодов, и он был не в себе, злой как собака. На всех орал, бесился, и было от чего — три сцены подряд запороли.

Сперва снимали сцену, когда сволочь татарин насиловал нашу девушку. Всё хорошо, особенно татарин её так натурально заголяет и сопит, а ему — нет! Орёт на «девушку»: «Какого чёрта ты надела плавки? Четыреста лет назад бабы на Руси ходили в одних холщёвых рубахах! А ещё студентка. Историю надо знать».

Потом «не пошла» битва татар с дружиной Ермака. Ему всё что-то было не так. Наконец пятый дубль удался, только вдруг в самый последний момент в кадр попал жёлтый милицейский «уазик» из оцепления. С ним опять истерика.

— Господи, — опять разоряетя он, — тогда в Сибири у милиции машин с мигалками не было! Тогда милиция ездила на лошадях!

Но вот последний эпизод съёмки и очередь Илюши. Всё шло хорошо, только вдруг опять режиссёр орёт:

— Стоп! Нет, это дурдом! Господи, мы снимаем исторический фильм, а не осаду Севастополя. Костюмеров сюда! Откуда у татарского джигита из массовки тельняшка десантника ВДВ? Почему он своим карате разбросал всех татар-каскадёров? Всё по новой, на исходные позиции. Внимание! Мотор!

Наконец, дошла очередь и до Илюши. Привязали его к столбу, обложили хворостом и начали объяснять:

— Мы сейчас польём соляркой круг и подожгём — будет иллюзия дыма и языков пламени. Как будто горит хворост и ты на огне поджариваешься. Ясно?

— Ды-ды-да! — отстучал Илюша и погрузился в творчество.

Крикнули: «Мотор!» — стали снимать. Да видать не рассчитали, и солярки налили больше нормы, повалил дым и пламя, а жара такая, что Илюша чует, хворост занялся и пятки прижигает. Какое к чёрту «понарошку». Со страху у него мышцы взбугрились, жилы вздулись, затрещали веревки, а столб он натурально выворачивает. Пропадать даже из-за искусства Илюше не с руки.

Пожарные скорее тушить, но нервный режиссёр вошёл в раж, кричит: «Не сметь! Снимаем с трёх точек!» Так всё натурально, что не верится. А Илюша между тем орёт дурнинушкой:

— (Трам-тарарам) … в чёрта… крестителя… дайте только вырваться! Я вам, суки московские, такое кино устрою! Вы у меня бл… (нехорошие люди) сами на углях лезгинку плясать будете!

А по тексту как раз ложится: «За веру… царя… отечество, Русь великую…» Режиссёр обалдел от радости, словами давится:

— Молодец! Ай да Илюша! Талантище! Да только за один этот эпизод нам в Каннах не меньше пяти Оскаров отвалят!

Когда Илюшу отвязали и переодели, он так хватил со всех ног. Бежит и кроет матом кино и всё искусство, да так складно. Встречные старухи останавливались, крестились: «Свят, свят! Немые и заики заговорили, как по писанному! Не к добру это!»

Вот чем для него стал испуг. Оказывается, от чего приключилась болезнь, тем её и надо лечить. В народе не зря говорят, что — клин клином вышибают. А деньги свои Илюша получил.

СПОР АРИСТОТЕЛЯ С ПЛАТОНОМ

Обычно принято считать, что ученики наших деревенских школ по знаниям гораздо слабее чем городские ребятишки, потому как в деревне и детвора поглупее, и педагоги уступают по подготовке своим городским коллегам из умственных центров.

Ага. Как бы не так! Бывают такие случаи, что диву даёшься. В шестидесятых годах, в Боровлянской школе работал Юдаков Михаил Егорович. Тогда ему было уже ближе к пятидесяти, из которых он двадцать лет преподавал русский язык и литературу.

В деревне его считали чудаком, малость «с приветом», зато коллеги знали одно, — лучше Михаила Егоровича свой предмет не знает никто в крае. А что чудит, так это его дело и вреда от этого нет никому. У него лет десять, как умерла жена, он махнул рукой на свою личную жизнь и ударился в любимую работу. В доме у него стол, шкафы, стулья и подоконники, всё это было занято словарями, фолиантами, журналами, газетами и инструкциями. И всё потому, что всегда совершенствовал свои знания.

Родная тётка, с которой он жил, считала его несчастным и жалела, всё-таки родня, помогала ему и вела его несложное хозяйство. Ещё у него была причуда, которую в деревне не могли понять. В своё время он служил в кавалерии, и видать не плохо, так как имел даже именное оружие, шашку с медной пластинкой, на которой было выгравировано, «М. Е. Юдакову, за отвагу и мужество». Когда на Седьмое ноября или Первомай все шли на митинг, он всегда чистил хромовые сапоги «со скрыпом», одевал будёновку со звездой, шинель, а поверх её на груди ордена, а ещё на боку именная шашка. И не важно, холод ли, жара, он всегда при параде. Если вдруг услышит гимн, замирает с рукой у виска, а если в это время идёт, то начинает чеканить шаг.

Это было необычно, но к его причудам все давно привыкли.

Но главное его достоинство состояло в том, что он был фанатиком своего дела. Его уроки походили на мини-концерты. Он декламировал стихи, сам не плохо пел под гитару романсы и песни, приносил старенький проигрыватель с пластинками и только что появившийся на селе, магнитофон. Он специально подбирал прозу и стихи по школьной программе, в исполнении артистов. Это было так интересно, что послушать сбегалась вся школа.

Почерк у него был каллиграфический, его росписи позавидовал бы любой министр финансов, который ставит закорюки на денежных купюрах. Незнание своего предмета считал личным оскорблением и жестоко карал нерадивых. Зато уж если кто-то готовился в институт или техникум, то для него не было личного времени, он так готовил ребят, что ещё ни разу никто не «провалился» на его предметах, а в приёмной комиссии только руками разводили: «Ну и подготовка!» За это бескорыстие и преданность делу, его уважали в деревне. Даже, как-то многозначительно говорили: «Наш Егорович!» А на его причуды внимания не обращали, главное ни это, — что у человека за душой.

Но что было самое удивительное, — при своей эрудиции и уважении к нему, за плечами он имел всего лишь Ленинградские учительские курсы! Пока в стране с кадрами учителей были проблемы, это считалось нормой, но вот в Министерстве просвещения решили: «Пора!» Появилась депеша, — считать все дипломы таких курсов липой, а потому таким учителям пройти заочную переподготовку по программе высшего образования. Хорошенькое дело. Многие уже перед пенсией, а тут такая канитель.

Михаилу Егоровичу было стыдно учиться со своими учениками в институте своего края, а потому он подал документы в Томский госуниверситет. И солиднее и престижнее.

Ладно. Подготовился зимой, посидел за книжками, освежил всё в памяти, а как подошли каникулы, он и подался за высшим образованием в Томск, город науки. И всё бы у него было хорошо, даже отлично, сдал бы все предметы без проблем, но случайно схлестнулся с профессором Елагиным, с кафедры филологии. Сама история случилась презанятной. А началось всё с пустяка. Отвечал Михаил Егорович толково, а профессор всё мудро поглядывал в потолок, и как Аристотель, в школе Платона, своей учёной тыковкой одобрительно кивал, а потом вдруг — стоп!

— Позвольте, — встрепенулся профессор, — а откуда вы взяли, что правилами орфографии допускаются стилистические, лексические и словообразующие варианты, их свободное толкование? По вашему выходит, что можно писать: «воробушек» и «воробышек», «тоннель» и «туннель»?

— Да утверждаю. Мало того, допускаются вариантные формы образований. Например: «полощущий (ся)» и «полоскающий (ся)». Кроме того, формы причастий, где возможны образования с суффиксом «ну» и без него. Неужели вам, как профессору, это новость? В нашем крае школы уже работают по этим правилам.

— Но позвольте! Академик Обнорский и вся Академия наук предписывает как раз другое толкование.

— Ну, уж вы это бросьте, профессор, — спокойно говорит Михаил Егорович, — вы что же, хотите сказать, что Даль и Ожегов знали меньше Академии наук и вашего Обнорского? Да по их «Толковому словарю великорусского языка» и «Основам правописания» учился весь цвет и гордость русской словесности: Лев Толстой, Чехов, Бунин, Достоевский и свободно пользовались орфографическими вариантами. Прочитайте и убедитесь.

Тут все студенты и экзаменующиеся выпучили глаза. Да как он осмеливается спорить, и с кем? А сам профессор покраснел, как пойманный на слове непутёвый двоечник, взъерошился как воробей перед кошкой, забрызгал слюной и уже не по билету, а по всем спорным вопросам правописания, навалился на одного Михаила Егоровича. Заставляет держать ответ за всё Министерство образования, думает, уж здесь-то я его как ни будь заловлю и прилюдно докажу по поговорке — сам дурак.

— А ещё я хотел от вас услышать, значит ли, что и сложные словосочетания, при написании могут свободно толковаться?

— Да могут — спокойно говорит непокорный Михаил Егорович, и не чуть даже не конфузится именитого оппонента, — так как давно внесены изменения в Правила правописания. Только всё зависит от того, являются ли они терминами или словосочетаниями, прилагательными или причастными оборотами. Например, пишется вместе «долгоиграющая пластинка», но раздельно «долго играющая музыка», «малоизученная проблема» но зато отдельно, «мало изученная наукой проблема».

Профессор аж затрясся. Забегал по аудитории, закудахтал, стал сыпать в рот какие-то таблетки. Еле-еле успокоился, взял себя в руки, спорить перестал. Сел за стол и с удовольствием влепил в зачётку «неуд» «слишком умному» практику с Алтая.

— Придётся вам, самонадеянный коллега, ещё годик подучиться и мы встретимся ещё раз. Тогда и закончим наш спор, — а у самого голосишко дрожит от перенесённого профессионального оскорбления, до того раскалил его деревенский «коллега».

Не стал с ним спорить и Михаил Егорович, только грустно посмотрел в зачётку на позорный «неуд», вздохнул и сказал:

— Извините, профессор, но вы то, как раз и не знаете русского языка. А жаль. Я бы, конечно же, мог с вами во всём согласиться, и тогда бы получил зачёт, но тут есть одна закавыка. Если вы помните, ещё Аристотель сказал: «Платон мне друг, но истина дороже!» Правда, это он сказал уже после смерти Платона. А вот я через год надеюсь вас увидеть в полном здравии, и тогда докажу истину буква в букву. А теперь прошу вас покорнейше меня извинить за доставленное беспокойство. — Поклонился с достоинством и вышел из аудитории.

Каково? Все так и ахнули, какой матёрый человечище! Профессор даже побледнел от таких обидных намёков на культурно-исторических параллелей. Но что сделано, то сделано.

Домой Михаил Петрович вернулся до того уверенный в своей правоте, что даже не пытался скрывать, как позорно его «прокатили» в этом научном городе Томске.

— Это он себе двойку поставил, — спокойно пояснял он в учительской. Удивительно, профессор, а не следит за изменениями правил, которые изредка вносит Министерство образования.

На другой год снова собрался в Томск, чтобы получить настоящий диплом педагога. Взял с собой кипу словарей, справочников, инструкций, выписок и подался в университет, в большую науку. Готовился тщательно, как перед битвой. Начистил свои хромовые сапоги «со скрыпом», хотел даже одеть шинель с буденовкой и шашкой, но директор школы рассоветовал:

— Михаил Егорович, ты соображаешь, что делаешь? Ты только представь себе — заявишься в университет на экзамен с саблей! Твоего профессора сразу Кондратий обнимет. В прошлый раз без этого чуть до инфаркта не довёл, так что сейчас действуй осторожней. Ты его и так сразишь на повал. Удачи тебе, дружище.

И сразил его Михаил Егорович, сразил как в лихой кавалерийской атаке, раскроил надвое, до самого седла. И поделом. Профессор и думать про него забыл, думает, что его оппонент не приедет второй раз. Даже не заглянул в новинки методической литературы, что там новенького, а зря. Опять давай задавать те же вопросы, а Михаил Егорович их щёлкает как семечки.

А в доказательство, пороется в своих талмудах, и называет: номер, дату инструкции или указания, когда и кем такое правило введено в учебную программу. Причём по каждому правилу может назвать: когда, сколько раз, кем отменялось и почему. И ещё — когда снова введено, кем и почему. И шпарит всё это со времён Даля, Ожегова и до наших дней. Поразительно!

Это походило на публичную порку или избиение младенца. Полное алиби. На профессора было жалко смотреть. Бедолага даже захворал и не спал всю ночь. Но надо отдать ему должное, утром при всей аудитории, публично принёс извинения Михаилу Егоровичу за Ожегова и Даля, и поставил «отлично». Тем самым повторил Аристотеля, в смысле, что истина дороже всего.

Знай наших! Вот тебе и учительские курсы, вот тебе и деревня! Прежде чем назвать кого-то «деревенщиной», подумайте.

КУЗЬМА АШОТОВИЧ

У нас в районе давно работал югославский модуль колбасного цеха. И вдруг поломка, и он встал. Ремонтировать сложно, так как у него всё на электронике. Главный механик района Каширин Андрей Кузьмич узнал, что в Томске есть завод, который делает такие электронные блоки. Надо ехать. В рейс взяли меня, так как мой КамАЗ был новый и надёжный. Поехали. Всё получилось хорошо, загрузились, а когда отъехали от Томска где-то километров за сто, у КамАЗа лопнул коленчатый вал двигателя — заводской брак. Приехали! Только Андрей Кузьмич всё уладил.

Тормозит попутный КамАЗ, договаривается с шофёром, и к утру на жёсткой сцепке уже были у поста ГАИ Кемерово. Договорился он с гаишниками, чтобы приглядели за нашей машиной, поймали такси и поехали… в городскую больницу! И прямиком к главному врачу Центрального района города. На двери табличка:

«Заведующий городской больницей №5

Саркисян Кузьма Ашотович».

Заходим. За столом сидит в белом халате чистокровный армянин, у которого имя русское, а отчество армянское. Увидел он Андрея Кузьмича и обрадовался. Кричит: «Брат приехал», и обнялись. Потом он кому-то позвонил, и к вечеру КамАЗ был был на ходу — по гарантии завода полностью заменили двигатель. А вот как русский мужик и армянин оказались братьями, дорогой мне рассказал Андрей Кузьмич. История была очень интересная.

***

«Сам я, конечно, начала этой истории не помню, мне потом родители всё рассказали. Дело было так. Родился я за неделю до Нового года в простой районной больнице. Отец тогда работал в колхозе шофёром. Нас с мамашей выписали из роддома тридцать первого декабря утром, а он прикатил за нами на своём ЗИЛу, и вот почему. Мы жили от райцентра хоть и недалеко, но начиналась метель, а у его автомашины была тёплая кабина.

Привозит нас домой, а там уже готова баня, мамаша искупнулась после всех этих мучений, заодно и меня помыли. Роженица с дитём в доме, тут особо не разгуляешься, хоть и Новый год. Бабушка с дедом посмотрели на внука, а жили они в соседней деревне, вот отец и повёз их домой. Чуть посидел у них и домой.

Снег всё подваливает и подваливает, наметает сугробы, поэтому он не стал рисковать, поехал не просёлками, а в объезд по бетонке автотрассы. Ни одной встречной машины, оно и понятно, скоро Новый год, все празднуют. Не доезжая до своротка на нашу деревню, вдруг видит занесённый снегом «Жигуль». Из него выбрался мужик и начал махать руками, просит остановиться.

Отец тормозит, выходит. Мужик к нему, сам чуть не плачет.

— Выручай, брат! Везу жену из роддома, а машина заглохла.

— Что ж вы так поздно ездите?

— Как поздно?! Выехали ещё в обед, думали что успеем до темна добраться домой. Мы стоим уже четыре часа, и ни одной машины. «Жигули» у нас совсем новые, брат за рулём, только он в машине плохо разбирается, как и я. Доктор я, хирург.

Тут и его брат выбрался из машины, сам в кожаной куртке и без шапки. Доктор был постарше, стал на него кричать:

— Клянусь мамой! Если что с сыном случится — убью!

Отец открыл дверцу, зажёг спичку и видит: в салоне сидит бледная женщина, прижимает к себе закутанного ребёнка, а тот не переставая плачет. Всё понятно — беда. Отец у меня решительный и боевой, в армии был старшиной, потому командует:

— Кто отец? Ты? Снимай куртку, заверни ребёнка и быстро в кабину моей машины. Эй, молодой! Помогай женщине.

Открыли дверь, укутали курткой орущий свёрток с младенцем и в тёплую кабину. Потом помогли женщине. Она окоченела от холода и с трудом двигалась. Помогли ей взобраться в кабину, а там рай, печка работала хорошо.

Пока она там с младенцем оттаивала, отец подогнал ЗИЛа поближе, подключил к аккумулятору переносной фонарь и оглядел двигатель «Жигулёнка». В технике он разбирался хорошо, потому сразу же нашёл неисправность — сгорел предохранитель. Из тонкой проволочки сделал новый, вставил в зажимы и двигатель заработал. Зажглись подфарники, в кабине включился свет. Через время заработала печка, постепенно снег со стекол поплыл.

Залезли в салон и в тепле начали знакомиться. Они оказались жителями Армении, в Сибири живут больше десяти лет. Ашот, что постарше, окончил мединститут и по распределению работает хирургом в соседнем районе, а его брат, Рафик, работает там же стоматологом. Рожать жене хирурга, Карине, пришлось в краевой больнице, так как беременность проходила сложно.

Познакомились, стали решать, как быть? Отец говорит:

— А чего тут решать. Это нас свела судьба. Русские и армяне — христиане, это раз, а во-вторых, — я только что привёз жену из роддома. Нам ли не понять друг друга? Давай ко мне, наша деревенька рядом, а по такой погоде вы же до дома не доберётесь.

Поехали. Ашот с семьёй в ЗИЛу отца, Рафик в «Жигулёнке», и подались. Парнишка всё плачет и плачет, не перестаёт. А дорога совсем испортилась, вроде и дом рядом, а два раза приходилось «Жигули» вытаскивать тросом. Метель так разбушевалась и воет, что снежные перемёты на дороге всё больше и больше.

Наконец добрались. Вваливаются всем табором, а дома уже переполох, на дворе непогода, а отец в дороге. И вот появляется он, за ним Карина, а в кульке у неё пищит новорождённый. Следом два смуглых мужика. Мамаша перепугалась, никак не поймёт, как это — увёз тестя с тёщей, а назад привёз каких-то цыган.

Родители у меня хорошие, добрые, чужую беду понимали. По новой подтопили баню, пока она нагревалась, отец с Ашотом сходили в контору колхоза. Дозвонились до больницы соседнего района, передали, чтобы там не волновались. А женщины тем временем занялись малышом и тут стало ясно, почему он плачет. Оказывается у Карины от переживаний пропало молоко и малыш плакал от того, что хотел есть. Моя мамаша стала его кормить своей грудью. Тот насосался, успокоился и сразу же уснул.

Потом была баня, с холоду оно в самый раз. Отец не поленился, сходил ещё попариться, он тоже озяб на трассе. Потом мать сводила в баню Карину, она намучилась и намёрзлась в «Жигулёнке», и из её надо было «выгнать» холод, чтоб не заболела. Заодно искупали и малыша, он тоже намучился.

А ближе к двенадцати накрыли стол и встретили Новый год.

Метель бушевала ещё два дня. И моя мать кормила своим молоком нас двоих. И спали мы в одной кроватке, а они нас по очереди тетешкали, только мамаша пела колыбельную на русский манер, про серого волчка, который кусает за бочёк, а Карина на армянском языке, что-то протяжное и ласковое. Наверно колыбельные у всех матерей на свете одинаковые, потому-то все малыши под них спокойно засыпают. Потом и у Карины всё пришло в норму, и уже она кормила меня своей грудью.

На третий день буря утихла, дороги прочистили и наши гости уехали домой. А где-то через неделю-другую они заявились на двух машинах со своими родственниками и родителями. Навезли подарков — страсть. Ещё сказали, что у них на Кавказе есть хороший обычай, — родниться с тем, кто выручит из беды. Они посоветовались, и в честь моего отца, назвали своего первенца Кузьмой. Вроде несуразица — Кузьма Ашотович, а они этим гордятся и при случае всегда рассказывают о необычном родстве.

Кузьма Ашотович, по семейной традиции, окончил мединститут, а теперь работает главврачом больницы №5 Кемерово.

ВОТ ТАКОЕ КИНО

А вот ещё случай был у нас в Покровке. Работал тогда у нас киномехаником Мишаня Гребцов. Здоровенный бугай, а уж добрый — мухи не обидит. Обличьем — рыжий-рыжий, как спелый подсолнух. Обычно таких бабы шибко любят. Тогда у нас телевизоров ещё не было, потому вся деревня каждый вечер ходила смотреть кино. И случилась с Мишаней удивительная история.

Он в то время как раз вернулся из армии и позвал замуж приезжую учителку. Ясно, от любовного зуда стал цветы дарить, плести всякую любовную чепуху про луну и соловьёв, даже обещал на руках её носить. А невеста, зараза, попалась гладкая и главное — красивая, а потому с гонором. Носом крутит.

— Какой из тебя жених, — говорит, — а жить где мы будем? На луне в шалаше и слушать соловьёв? Нет, так не пойдёт, моё условие будет таким: как решишь с квартирой — сразу и оженимся.

Вот так оно и повернулось. Девка с высшим образованием, пораскинула умишком — у него две сестрёнки на выданье, родители, а домишко — пятистенник. Потому Мишаню к себе близко не подпускает. Пошёл он к председателю колхоза. А тот говорит:

— У тебя хоть какая ни есть крыша над головой, а у меня молодые специалисты, даже агроном мыкаются по чужим углам. Три года тебе жильё не светит, а пока крути своё кино.

И вот как-то привезли в деревню фильм про Григория Распутина. Мишаню поразила до глубины души его способность лечить, предвидеть события, особенно его мужская сила. Тут ещё как вспомнит, что квартира ему не светит, совсем разволновался. После сеанса выходит из своей кинобудки, а тучки набежали и вдруг ка-ак полосанёт молонья, да ка-ак гахнет гром! Что ты!

Рядом лесину — в щепки, а Мишаню так шибануло, что свезли в больницу, а там не знают куда его? То ли в реанимацию, то ли сразу в морг. Родня на себе волосья рвёт, уже гроб начали строгать, но доктор попался знающий, определил, что это редкий случай клинической смерти, надо парня спасать. Почти месяц с ним канителились, даже в город возили к какому-то врачу, но отходили. К тому же, парень молодой, сильный, вот и оклемался.

Только с того дня с ним стало чёрте что твориться. Поскольку перед грозой он никак не мог остыть и «прокручивал» в голове дар Гришки Распутина, то у него в башке что-то перезамкнуло, и вы не поверите — появился необычный дар, как у Распутина.

А началось всё с пустяка. Как-то на рыбалке его друг, Костя Истомин, начал жаловаться ему, говорит:

— Мишаня, душа горит! Присушила меня Надька Смородская. Всё бы отдал за неё, а она только зубы скалит и брыкается. Дразнит, змея: «Мужик ты неплохой, но от тебя псиной несёт!»

Если честно, то это была правда, от Кости страшно несло табачищем, он же с пятого класса курил, и зубы жёлтыми были, как у коня. А если ещё примет водку с луком — страсть как псиной прёт. Вот тогда Мишаня на нём и испытал свой дар. Говорит:

— Вообще я тебе помогу. Я — экстрасенс. После того как меня шандарахнуло молнией, всего распирает от космической энергии. Меня возили в город к профессору по «паранормальным явлениям». Он со мной день занимался, а потом написал мудрееный диагноз: «Стрессовая ситуация от разряда молнии вызвала изменения в коре головного мозга: это обострение чувства ясновидения, телепатии и телекинеза. Не исключены проявления экстрасенсорики, даже мистики или эзотеризма». Я вначале не всё понял.

Но профессор успокоил: «Это, — говорит, — по-научному. А год-два и всё пройдёт. Зато тебе от этого польза, так как у тебя появился особый дар, используй его». Теперь я могу делать то, что врачи и милиция не могут. А тебе я помогу, но только молчи.

— Могила! Это же не для баловства, я жениться хочу.

Мишаня закрыл глаза, растопырил пальцы, и водит руками вокруг головы, вроде гладит. И сам как отключился, даже не дышит. Каплями пота покрылся. А как пришёл в себя, говорит:

— Она тебя уже ждёт. Только брось курить и пить. Запомни: я дал установку твоему подсознанию, теперь ты сможешь бросить. Ещё зубы каждый день три с порошком и содой. Неделю ей на глаза не показывайся, а как луна пойдёт на ущерб — смело иди. Тогда космос как раз будет положительно влиять на её гормоны.

Мало-много времени погодя, прибегает к нему Костя, водку суёт и зовёт на свадьбу. Сам на крыльях летает. Ещё говорит:

— Ну и дела! Да ты и впрямь этот… как его… электросекс. И Надька согласна, и дома не супротив. Главное — курить бросил! До этого пять раз пробовал и не смог, а тут — враз! Невероятно!

А через время в кинобудку после фильма приходит Олег Иваныч, директор инкубатора. Помялся-помялся, потом говорит:

— Михаил Андреич, ты уж меня извиняй, но говорят, что ты тово… экстрасенс. Да ты не серчай, я никому — могила! Помоги мне, дело интимного характера. Я же ещё не старый, а уже второй год с женой не тово… Как бы, чтобы оно было тово… Позарез надо, а то баба меня, тово… из хаты гонит.

— А с чего всё началось? — спрашивает Мишаня.

— Я думаю, тут простой сглаз. Его на меня напустила бабка Барсучиха, я ей по весне утят и гусят не продал. Она тогда мне ещё пригрозила, что долго её буду помнить. Она же колдует.

Мишаня ломаться не стал, опять ухватился за голову, сам не дышит, аж глаза закатил, а когда вышел из транса, говорит:

— Вот что, Олег Иванович. Иди на колхозную бойню, возьми пару рогов молодых бычков и настрогай стружки грамм пятьдесят. Ещё накопай и изотри сто грамм хрена, и всё залей бутылкой настойки элеутерококка. Её даст тебе ветврач, попроси его. Настаивай две недели, начинай пить по вторникам и субботам по пятьдесят грамм перед… этим делом. Запомни, в эти дни сильный поток космической энергии. И с месяц особо не злоупотребляй, — два раза в неделю, а потом совсем у тебя наладится. Всё ясно?

Тот головёнкой кивает, а сам деньги суёт. Мишаня наотрез:

— Убери и запомни, если я возьму деньги, то посредством космоса у тебя с этим делом совсем будет… тово. Понял?

И потянулись к Мишане люди. Молва пошла по деревне — новый Григорий Распутин объявился, лечит по особой методике. В начале обязательно расспрашивал, в какой агрессивной среде живёт больной. Объяснял тем, что болезни — это сглаз, а чтобы его снять, надо знать алчных и жадных людей, которые в деревне особенно грешит и ворует. И что они воруют, и как грешат. Это они и напускают порчу. По науке — создают эту вредную агрессивную среду. Понятно, ему всё и выкладывали, особенно бабы, они всё знают. После этого Мишаня начинал лечить. И помогало.

Больных принимал в кинобудке, до или после киносеанса. Пользовал мужиков, заставлял строгать рога и делать настойку, как Олегу Ивановичу, но больше пользовал баб, особенно удавалось ему лечение от бесплодия. Результаты были поразительные. Как только какая бабёнка у него в кинобудке побывает, так обязательно забеременеет. С чужих деревень потянулись. Только одна беда: ребятишки получались на одну колодку — рыженькие.

Наверно, космос как-то влиял. А может и Мишаня. Но это неважно, главное — всё без обмана. Иная объездит все курорты, побывает у знаменитых профессоров, лечится грязями и наукой — ноль. А тут дома, даром, и такая радость — маленький дитёночек.

Думали, если экстрасенс, значит только может лечить, да как бы не так. Проходит время, и вдруг беда — со свинофермы украли десять племенных поросят. Председатель собрал всех, орёт, надрывается, а что толку. Зав. свинофермой Комарова от злости чуть припадок не бьёт. Зоотехник на себе волосья дёргает.

— Ландрасы! Их же на племя растили. На расплод. За тыщу вёрст привезли, столько деньжищ вбухали! А итог — украли!

Участковый Коля Трубников тут же с пистолетом гоношится. Туда-сюда по свинарнику пошнырял, а что он найдёт, хрен да маленько. Председатель его пытает: есть ли хоть какая зацепка или след, чтоб выйти на жуликов? А что тому сказать?

— Чисто сработано, не иначе как мафия. Ни одной зацепки.

И тут кто-то возьми и предложи:

— Что если Мишаню позвать, он же ясновидящий экстрасенс.

Председатель даже руками замахал и озлился:

— Ты чё городишь! Нашёл экстрасенса, нового Гришку Распутина. Он в кинобудке своих боевиков нагляделся, и буровит что ни попадя, а вы и уши развесили.

Тут зав. фермой Комаров вдруг неожиданно поддержал:

— Михлаваныч, а чё мы теряем? Давайте спытаем. А вдруг?

Тут и председатель задумался — что-то много про него врут, а что если спытать его на деле. Но всё одно сердито говорит:

— Цирк захотели? Чёрт с вами. Зовите.

Послали за Мишаней. Приходит он. Выслушал всё, говорит:

— Для меня эти ваши поросята — пустяк. Стоит только сосредоточиться и через космос определить, где они. Но космические лучи на здоровье влияют. Вы хоть с квартирой решайте скорее.

Председателю даже интересно — врёт, и хоть бы моргнул.

— Ладно, — говорит, — если поможешь колхозу, то и мы тебя не обидим. Давай, родимый, напрягайся и потолкуй с космосом.

И что бы вы думали?

Мишаня сел. Сосредоточился. Закрыл глаза, вокруг головы растопыренными пальцами водит, и вдруг замер. Видят, а он как в отключке. Побледнел, капельками пота покрылся. Не дышит.

В кабинете жуткая тишина. Председатель даже головой замотал, потом шепчет участковому:

— Чертовщина какая-то. Как бы он здесь сам не крякнул.

Через минуту-другую Мишаня вышел из транса. Глубоко задышал и вытер пот. Глаза блуждают, слабым голосом говорит:

— Всё ясно. Можете забирать своих поросят-ландрасов. Они на пасеке у Касьянова. Найдёте их в старом омшанике. Только их там не десять, как вы говорите, а всего лишь восемь.

Зав. фермой Комаров покраснел и говорит:

— Хоть восемь, и то уже хорошо, а двух мы как-нибудь у себя поищем и найдём.

Председатель уже не смеётся над Мишаней, а задумался. Потом что-то прикинул и говорит участковому Коле Трубникову:

— Ладно, на всякий случай бери мой «уазик», прихвати пару мужиков, и смотайтесь на пасеку к Касьянову.

Через время за Мишаней нарочный — его требуют в контору.

Пошел. Заходит. Председатель ему с порога:

— Слушай, Мишаня, а ведь ты прав оказался. Не только племенных поросят, но и кобылу жеребую, что с месяц как пропала, нашли. Ну и сволочь, этот Касьянов. И не подумаешь. Лучший пчеловод, член партии, депутат, а на деле — вор и змей ползучий.

А Мишаня даже не удивляется. Безразлично так спрашивает:

— Вы меня сейчас зачем вызывали?

Вроде он и не сомневался, что всю правду выложил. Председатель даже стушевался. Какой перед ним матёрый человечище!

— Я и говорю, двурушник этот Касьянов. И, знаешь, ведь у него действительно нашли восемь поросят, а не десять, как ты и предсказал. Двоих кто-то с перепугу подкинул в клетку, так что всё в порядке. А ты и в самом деле этот… экстрасенс?

Мишаня даже не удостоил ответом, лишь у двери обернулся.

— Когда понадоблюсь — зовите. А с квартирой вы подумайте.

Не прошло недели, а из склада гаража украли новый мотор, который хотели ставить на «уазик» председателя. Сразу за Мишаней: Говорят: «Сможешь ты ясновидением определить вора?»

— Запросто. Только соберите коллектив управленцев колхоза.

Собрали. Председатель много не говорил, а как отрезал:

— Если через пять минут ворюга сам не сознается, то нары и тюремную баланду гарантирую. И учтите, я не шучу.

А у нас в деревне как, если кто и знает, то и на суде не признается, а уж председателю тем более. Все в один голос: «Видеть не видывали и слыхом не слыхивали». Как воды в рот набрали, не сознаются, в пол глядят. Тогда вышел Мишаня, сел, закрыл глаза, над головой пальцами шаманит, бледнеет. Потом вспотел и вышел из транса. Глаза свои вытаращил на агронома Зацепина.

— Иван Иваныч! Что с тобой происходит? Ведь ты был честным человеком, а теперь? Верни мотор. Нельзя воровать, тем более, у своего председателя! И не совестно, вместе же работаете.

Иван Иваныч заверещал, как ошпаренный:

— Врёшь, Мишаня! Это кино тебе не пройдёт! Да я… да ты…

А Мишаня спокойненько его и охолонил:

— И это всё, что хочешь сказать? Ты кому врёшь, на кого варежку раскрываешь! Сказать, где он лежит, кто сейчас номер на блоке перебивает? Сказать, кто помогал грузить? Ах ты, змей!

Того как обухом по голове. В ногах ползает, лепечет:

— Только не передавайте дело в милицию… Это же тюрьма, а там эти… как их… гомосексуалисты… Не себе брал, по полям мотаюсь… У моего «уазика» мотор барахлит… Рожь в этом году удалась… Целину подымал… Не губите! Каюсь и прошу!

Ещё пришлось несколько раз беспокоить Мишаню. Стоящим было одно дело — кража из колхозного склада сорока кулей сахара, что получили за сданную свеклу и десяти фляг мёда с пасеки. Позвали его, дело необычное, а он через космос сразу определил:

— Это дело чужих. Орудовали залётные, а навёл их на склад сам сторож, Серёга Волков. Вяжите его и трясите, расколется.

Всё сошлось. Всё украденное вазвернули.

Было ещё несколько дел по мелочи, потом всё стихло.

От Мишаниных способностей и начальство холодный пот прошиб, они тоже ни без греха, тоже перестали красть. Не могут объяснить его феномен. А тут он приходит в партком и говорит:

— Я через космос получил предупреждение, что в результате лунных приливов, и под действием космической энергии солнца, на Земле произойдут катастрофы. Вы срочно звоните в Москву, пусть сообщат во Францию — у них пятого мая произойдут заморозки в провинции Шампань. Пусть подготовятся, а то виноградники вымерзнут. И ещё — пусть предупредят Японию, что третьего июня возле острова Хоккайдо будет землетрясение и мощная волна — цунами. Всё смоет к чёртовой матери. И это точно.

Повернулся и ушёл. Чуете, куда хватил? Секретаоя аж мороз по коже продрал. Как быть? А вдруг всё это правда, ведь человек с космосом дружит, и всё у него сбывается? Позвонил в райком.

Хоть и боязно, но из райкома позвонили куда следует. Но только там, «где следует», люди осторожные. По линии правительства сообщать забоялись, послали депешу в частном порядке. А сообщили им примерно так: «Вы поостерегитесь — у нас есть мужик, который с космосом дружит, он вам большую беду предсказывает. Поступайте, как хотите, но мы вас предупредили».

И что бы вы думали? И заморозки, и цунами были. Только, благодаря Мишане, всё обошлось без ущерба и жертв. Французы от заморозков спасали виноградники дымом, а Мишане кроме «мерси» ещё и орден «Почётного легиона» вручили. И в Японии накануне цунами подготовились, даже эвакуировали более 10 тысяч человек, и беда прошла стороной. И они ему к благодарности дали звание — «Почётный самурай!» Наконец и наша милиция спохватилась, стала переманывать к себе в уголовный розыск, но председатель колхоза смикитил, что к чему, говорит:

— Хренушки вам всем. И за «мерси», и за «самурая». Это мы вырастили такие кадры, поэтому он никуда не поедет. Я ему осенью квартиру даю, с огородом. Даже с подветренной стороны.

И вы не поверите — в деревне перестали красть! Насторожилось село. Притихло. Два раза его кинобудку поджигали, один раз даже побили. Мишаня всё понимал и не жаловался. Великих людей толпа всегда не понимала, даже на кострах жгла.

Тогда на него вдруг посыпались жалобы, да так дружно и скопом. Писали в милицию, в прокуратуру, и вы не поверите, — даже в женскую консультацию! Жалились, что он жулик и по нему тюрьма плачет. Ещё интересовались у медиков: могут ли у половины деревни рождаться только рыженькие ребятишки?

Доигрался наш Мишаня. Достали его недруги.

Приходит агент налоговой инспекции, такая вежливая фифочка, вся из себя — фу-ты ну-ты, лапти гнуты. И сразу за дело.

— Михаил Андреевич, вы меня извините, но вы имеете большие доходы и укрываете их от налогообложения. Заполните декларацию и оплатите пожалуйста сто тысяч рубликов в казну.

— А кто вам сказал, что я беру деньги и имею доход? Даже от Франции и Японии, кроме «спасибо» и почётных званий, наличными ни франка, ни йены не перепало. Это же всё легко проверить. И вообще, с чего вы взяли, что я обогащаюсь?

— Письма, уважаемый Михаил Андреевич, письма от людей.

Тогда Мишаня подумал малость и говорит агенту:

— Сто тысяч! Вы это бросьте. Мне космос вообще запрещает связываться с деньгами, тем более, платить налоги. Иначе я потеряю дар, посланный мне свыше.

Эта краля из налоговой себя в зеркальце разглядывает, охорашивается, ломается перед ним сдобным пряником, и лопочет:

— Мне, уважаемый, начальство говорит, налоги надо платить даже с доходов от космоса, будь вы хоть шаман, хоть шарлотан.

— Я шарлотан? — Даже обиделся Мишаня.

— Что вы, в самом деле, из себя Вольфа Мессинга корчите?

А сама крашеными глазищами на него таращится.

— Даже так! А хотите научный эксперимент? Не забоитесь?

— Ничего я не боюсь. И зря вы тратите на меня свой гипноз.

— Даже если скажу, где сейчас ваш муж и чем он занимается?

Тут агентша смутилась, но всё одно фасон держит:

— Вам нужно оплатить налог! А мой муж работник прокуратуры. Сейчас ведёт уголовное дело по таким архаровцам, как вы.

— Вы наивный человек, — говорит Мишаня. — Минуточку.

Закрыл глаза, облапил голову, побледнел, вспотел и говорит:

— Вам знакома разведённая гражданка Кудрявцева Зинаида Александровна, бухгалтер ветстанции? Знаете, где она живёт?

Агентша побледнела, глядит на него, а он спокойно говорит:

— Вот телефон. Она в отпуске и сейчас дома. Звоните, а лучше — прямо к ней домой. Я через космос увидел рядом с её домом «Жигулёнок» с номером АБИ 23—48. Это авто, случаем, не вашего мужа? Могу даже сказать, чем они занимаются. Желаете?

Тут агентша, как сквозанёт за дверь. И даже про свою декларацию забыла… Семейная драма, дело серьёзное.

***

Подошла осень. Стали сдавать жильё, и Мишаня получил ордер на квартиру. И вы не поверите — тут же невеста учителка объявилась, губы раскатала, культурно говорит: «Миша, теперь я твоя, согласна на новую квартиру». А Мишаня ей укорот сделал.

— Без квартиры, — говорит, — я вам был не люб. А теперь вы, учёная гражданка, ходите пешком мимо моей новой квартиры.

Сразу же не мешкая, оженился на Тамарке Ельниковой.

И вот тут началось самое непонятное — сразу как обрезало. Что-то случилось с космосом. Отвернулся он от Мишани. Враз пропал его дар экстрасенса и ясновидца. Характер у него стал какой-то собачий. Больных направлял в больницу, если что украдут — гнал в милицию. Опять стали запирать двери, втихаря начали приворовывать (ну как всегда), и деревня вздохнула свободно.

Конечно, кто поумней, те смекнули, как Мишаня лечил и ясновидничал. Квартира — дело серьезное, тут можно и поднапрячь дедукцию и извилины, как у Шерлок Холмса. Только непонятно одно — как он с Францией и Японией в самую точку угодил? Может, у него и был какой-то дар? Ему бы малость подучиться. Да разве деревенский мужик без связей куда-то сам пробъётся?

Он и сейчас работает киномехаником. Ясно, что остепенился, а если у себя в будке кого и лечит от бесплодия, то только молоденьких. И только тайком от Тамарки Ельниковой.

ТРИНАДЦАТАЯ РЫСЬ

В далёком феврале 1956 года на ХХ съезде КПСС Никита Хрущёв зачитал доклад «О культе личности Сталина», и тело «вождя народов» вынесли из мавзолея. Заодно подвергли строгой ревизии всё, что он написал в книгах. Понятное дело — всё это народом было воспринято, как очередное «мудрое решение» верных ленинцев. Мировая общественность на это отреагировала сдержанно. Только один Китай заступиться за Сталина — Мао Дзедун обвинил Хрущёва в ревизионизме. В итоге страна Советов из друга Китая, превратилась в «северного врага».

Но тогда у Китая хватало своих проблем: голод, нищета, большая рождаемость. Ещё провинции дунган и уйгур требовали отделения. Сплотить нацию и отвлечь от внутренних проблем могла национальная идея, общий враг. И он нашёлся — Советский Союз. Была даже забыта наша военная и экономическая помощь.

Первым делом китайцы выдворили из страны всех советских специалистов. Под горячую руку попала и была репатриирована часть русских эмигрантов времён гражданской войны в России. А это: белогвардейцы, казаки, купцы и промышленники, а так же староверы, которых революционная Россия не жаловала. Репатриантов на историческую родину везли на поездах и пароходах.

В отличие от европейских эмигрантов, которых большевики вначале уговорили вернуться на родину, но потом отправили на Колыму, китайских репатриантов выдворял враждебный Китай, и это им зачлось — повезло больше. К тому же на дворе были не чёрные годы Лврентия Берии, уже заканчивались пятидесятые.

Те, кто сбежал в Китай и люто ненавидел советскую власть, к тому времени или умерли, или были глубокими старцами. В основном возвращались их потомки, которые о России толком ничего не знали. Поэтому с ними счёты не сводили, встретили хорошо. Даже выдали подъёмные, а работы тогда всем хватало.

***

К нам в колхоз приехала семья старообрядцев Лактионовых, Никита и Ефросинья. Никита был огромного роста, кряжистый и сильный мужик, потому его определили работать в кузню. А он кузнец был отменный, всё ладил живой рукой. По обычаю староверов, Ефросинья занималась только домашними делами.

Ещё было указание сверху, — всем переселенцам оказать помощь, поэтому колхоз выделил Лактионовым пустующую избу с хорошим огородом, и так же корову. Поначалу они всех сторонились, но потом, волей неволей, а пришлось общаться с соседями.

Где-то уже через год, соседи знали всю их историю.

А судьба их не баловала. После революции в стране стали разгонять скиты старообрядцев, поэтому кто смог и успел, те ушли за кордон, а некоторые, подобно семье Лыковых, стали хорониться от новой власти в лесных дебрях Хакасии и в Каракорумском уезде (Горный Алтай). Потом на чужбине многие пожалели, так как они были гостями не зваными. А если вне закона, то китайцы с ними поступали жестоко. Богатые беженцы откупились и осели в основном в Харбине, образовав там русскую диаспору.

Староверам оставалось одно — забиться в глухомань и попытаться выжить. Они занимались любым рукомеслом и сумели приспособиться. Никита и его три брата занимались хлебопашеством, вываривали соль, держали пасеку, рыбачили и занимались необычным охотничьим промыслом — были тигроловами. Такое занятие было опасное, зато прибыльное, им китайцы-посредники хорошо платили за них, потому как перепродавали втридорога.

Шло время, а так как староверы в основном были люди пожилые, то их умирало больше, чем рождалось, поэтому из их скита в живых остались только двое — Никита и Ефросинья. (Кстати, из скита Лыковых сейчас вообще осталась одна Агафья). Перебравшись на родину предков, Лактионовы не могли нарадоваться новой жизни. Здесь была работа, зарплату платили ежемесячно, но самое главное — по старости всем полагалась пенсия!

Жалели они только об одном — с их смертью прекращался род Лактионовых, что по их вере считалось большим грехом. Они молили Бога, чтобы он им послал сына, и свершилось чудо — на родине предков Ефросинья забеременела. К тому времени ей шёл уже сорок второй год, а Никита разменял шестой десяток.

Учитывая её возраст, она рожала в районной больнице. Всё прошло хорошо и, наконец, у них родился сын, которого они нарекли Николаем, а по малолетству звали Николкой. Никита неделю ходил как шальной, не мог поверить в своё счастье. Потом жизнь вошла в обычное русло, но теперь жизнь для них имела уже совсем другой смысл — роду Лактионовых продолжаться!

Прошло пять лет, и неожиданно к ним постучалась беда.

Случилось это в начале лета. Ефросинья в бане стирала бельё, а сынишка бегал по двору. Потом притомился и просит:

— Маманя, я хочу огурчика.

Та высунулась из предбанника с жгутом белья и говорит:

— Сынок, ты иди к парнику и выбери огурчик, какой тебе поглянется. Только не забудь помыть в кадке у колодца.

Николка убежал, а она продолжала стирать бельё. Через время забеспокоилась, стала его звать:

— Сынок, Николка, ты чего это притих? Отзовись, озорник.

Сама уже не на шутку перепугалась. Вытерла руки о фартук и пошла в огород. А там видит — лежит её сыночек около парника на земле, а рядом рысь. Увидела её и как рыжее пламя метнулась на картофельные посадки. Потом перемахнула через изгородь и скрылась в лесу, который стеной подступал к огородам.

Она кинулась к сыну и видит, что у Николки в лице ни кровиночки, — рысь перекусила на шее вену и высосала всю кровь. Это было такое горе, что Ефросинью выхлестнуло из сознания, и она упала, как подкошенная.

Вскоре на обед с работы пришёл Никита, видит, что его никто не встречает, стал звать, искать домочадцев — никого. Пошёл в огород, а там такая беда. Вылил ведро воды на жену, она поднялась, глядит на него, как полоумная, никак в себя не придёт. Потом, когда шок прошёл, только и сказала: «Прости меня, Никита… не доглядела я… не уберегла дитё. Всё-таки догнала нас с тобой беда, это была рысь…»

Никита схватил на руки сынишку и побежал в сельскую больницу, а что толку? Николка давно уже не дышит, лежит как живой, только на шее две ранки… Принёс его назад домой.

Событие взбудоражило всю деревню, у избы Лактионовых собрался народ. Председатель Свешников от души хотел помочь.

— Никита, насчёт гроба и могилы не сомневайся — поможем.

А тот смотрел не него и всё не мог понять, что он говорит. Потом дошло, спокойно говорит.

— Спаси вас Христос на добром слове, только нам помогать не надобно. Это нам Господь послал наказание и испытание за грехи наши. А пережить всё это мы должны сами. Это наш крест, и нам его самим нести до самой смерти.

Богомольные старушки тоже пытались помочь им. Понятно, что у них со староверами разный путь ко Христу, но ведь все они православной веры, только всё попусту. Помощи Лактионовы не приняли, хотя за участие и благодарили односельчан.

Никита сам сделал гроб, сам выкопал могилку, потом вдвоём с Ефросиньей унесли на кладбище сына и похоронили. После этого три дня молились и никого к себе в дом не пускали.

Потом потекли будни. Никита больше молчал и так же стучал молотом по железу и наковальне. Ещё сходил к егерю Михаилу Скорикову и уговорил его продать две охотничьи лайки.

Прошло лето, осень и выпал первый снег — наступила зима. Никита пришёл в правление и попросил у председателя отпуск.

— Сейчас самая горячая пора, ремонт техники, — говорит тот.

— Николай Васильевич, — просит Никита, — я у вас работаю седьмой год, ни разу слова не сказал супротив. И впредь не скажу, только сейчас ты мне дай отпуск. Надо позарез.

— Ну, хорошо. Сколько дней тебе надо?

— Сказать и обещать не могу. Пока не управлюсь с делом.

На другой день одел охотничьи лыжи, взял котомку с едой, верёвку, за пояс засунул топор. Свистнул собак и ушёл в лес.

Вернулся через несколько дней. Деревенские собаки подняли такой лай, что взбудоражили всё село. Никита огромный, в кожаном полушубке устало шёл на камузных лыжах, а следом за собою чуть ли не волоком тащил на верёвках двух рысей. У каждой из них на морде было что-то наподобие уздечки с удилами — во рту деревянная палка, привязанная на затылке верёвкой.

Он поместил их в бревенчатый сарай, а утром по очереди повесил на том месте, где нашли бездыханного Николку. Передохнул и потом снял с них шкуры. Дальше дело было Ефросиньи, — выделать шкуры и продать. Кто только понимает толк в мехах и пушнине, тот за них завсегда положит настоящую цену.

Сам Никита днями молча сидел в избе и смотрел в окно на тёмный лес. На третий день опять ушёл из деревни, и опять через несколько дней привёл на верёвке двух рысей, потом ещё одну, потом опять двух… Никто не мог понять — как можно без ружья одному пропадать неделями в лесу и ловить опасного зверя?

И так продолжалось долго. Приходил Николай Васильевич, председатель колхоза, ругался и грозил его уволить из колхоза.

— Ты передай Никите, что у нас не Китай. У нас надо технику готовить к посевной, а он занимается чем попало.

Потом ещё к ним приходили участковый, за ним охотовед из района, и каждый строжился:

— Без лицензии, без охотничьего билета, а охотится на зверя! Почему не зарегистрировано ружьё? Ох, плачет по нему штраф.

— У нас вообще нет ружья, — оправдывалась Ефросинья, — он их просто ловит.

— Ага. Ловит, как бабочек. Передай Никите, — будет отвечать.

Ей не верили, а зря. Не знали они, что по молодости ловил зверя, куда крупнее и опаснее — тигра. А в этом деле нужна не только храбрость, надо ещё многое знать. Например, настоящий охотник за километр по рыку может точно определить зверя, кто это? Тигрица или тигр, молодой или старый. Тигрицу с котятами с далека признать можно, только её надо обходить стороной, она за детёнышей порвёт любого. Тигрица не бросает тигрят до двух лет, а потом гонит, — так как ей надо произвести новый помёт.

А двух и трёхлетки, хотя уже настоящие тигры, но у этих мало жизненного опыта, вот их и ловили. Собаки находили молодняк и загоняли на деревья, и наступал черёд тигроловов. У каждого из братьев были свои чёткие обязанности, в ход шли шесты, рогатины и верёвочные петли. И нервы тут нужны железные. Братья этим ремеслом занимались не один год.

По сравнению с тигром, рысь зверь был гораздо слабее, хотя и опасный, однако Никита управлялся один. Его лайки находили зверя, загоняли на дерево, потом Никита на шесте крепил верёвочную петлю и лез за рысью следом. Загонял её на самый верх, набрасывал петлю, сдёргивал рысь наземь, а уж потом на полупридушенного зверя наваливался сам и связывал.

Для него тайга — дом родной. Спал он в шалаше из коры старых сухостоин лиственницы или кедра. Собаки сворачивались калачиком и спали на снегу. Главное, — хорошо их кормить.

За зиму добыл уже двенадцать рысей, тринадцатая оказалась последней. Как не хитро приловчился их ловить петлёй, но с этой рысью вышла промашка. Это был огромный самец, и повёл себя не так, как все. Как обычно, лайки нашли и загнали зверя на дерево. Но этот не стал дожидаться, когда Никита накинет на него петлю на шесте, а прыгнул на него сверху.

Если бы не сук кедра, за который он успел отпрянуть, то не миновать бы ему когтей и зубов разъярённого зверя. Потом они сцепились и свалились на снег, а там Никита первым успел поднялся на ноги. Ещё сумел вовремя ухватить своими ручищами зверя за горло и поднять над землёй, чтобы лишить опоры, потом стал душить. И даже в таком положении зверь всё-таки успел когтями исполосовать его полушубок, поранить плечо и ногу.

В деревню он пришёл среди дня, весь в крови и шатался как пьяный. Но всё-таки у него хватало силы тащить за собой по снегу на верёвке задушенную тринадцатую рысь. Дошёл до своего двора и упал. Ефросинья сбегала в контору колхоза, председатель дал свой «газик» и мужиков, чтобы помогли. Никиту сразу же увезли в районную больницу, где его и прооперировали.

Когда его выписали, он ещё долго долечивался дома. Хотя в больнице его тело привели в порядок, а вот с головой и рассудком что-то случилось. Он больше молчал, мог целыми днями сидеть во дворе, а ещё на могилке Николки. И всё молчал. Потом уже по весне заметили за ним странность — стал беспокойно что-то искать на земле, собирал какие-то камешки, щепочки. Но самое главное — перестал молиться, и в это трудно было поверить.

Пришлось везти в краевой центр, где его и определили в психиатрическую больницу и долго лечили. Староверы в течение двух столетий сумели выжить в суровых условиях Сибири, а их потомки унаследовали их гены, может, поэтому он и выкарабкался. Лечение дало хороший результат и Никиту выписали. Опять он вернулся в свою кузню, и опять стал с Ефросиньей молиться и просить Бога, чтобы он послал им ребёнка.

Никто не знает, какой они получили знак свыше, но только на второй год после этих трагических событий, взяли из детдома парнишку пяти лет, сироту Володю. Такого же белобрысого, каким был их сынок Николка. И жизнь для них опять обрела смысл.

Правда, на районной комиссии по усыновлению встал вопрос о их религиозном пристрастии. Но председатель колхоза, Николай Васильевич Свешников заступился за Лактионовых, и это всё решило. Он нашёл нужные слова, а закончил так:

— Вы не забывайте, они люди дальние, из Китая, прошли суровую школу жизни. Сейчас живут среди своих, не в глуши, потому их вера тут совсем не причём. Если разобраться, то у нас в каждом втором доме в красном углу есть икона, и что из того? Главное, что они люди хорошие. Поймите, зачем они усыновляют ребёнка — им просто нужно сейчас о ком-то заботиться. Это же простое человеческое чувство. Так уж устроены люди.

Скорее всего, так оно и было.

КОСТЁР РЯБИНЫ КРАСНОЙ

1

Каждый год осенью крестьяне отмечают свой праздник, он так и зовётся — Праздник урожая. Однажды мне довелось побывать на таком празднике в Обском районе. Сценарий их простой: официальная часть, потом поздравления, награждение передовиков, концерт, а в конце заключительная часть — общий банкет.

Так было и на этот раз. Со всего района пригласили самых достойных тружеников, это их праздник. Всё шло по программе, а потом пели и танцевали от души. Вдруг кто-то просит: «Виктор Васильевич, давай нашу!» Встаёт председатель колхоза «Заря» Баринов, берёт у музыканта баян и… что такое? Неужели это играет председатель колхоза, у которого 25 центнеров зерновых с гектара, а годовой надой на корову под пять тысяч килограммов?

Я сам баянист и знаю толк в музыке, потому сразу определил — играет музыкант-профессионал. Со своей хваткой и куражом. Играл он легко и чисто, баян у него плакал, смеялся и выговаривал. Председатель, как бы отводил душу. Сыграл «Чардаш» Монти, «Саратовские переборы». Все притихли и слушают, играет свой деревенский, и не за деньги, а от чистого сердца.

Но это была разминка, вдруг он заиграл что-то знакомое и весь зал подхватил. Что это за песня? Когда-то я её слышал, а вот не могу вспомнить! Лихорадочно роюсь в памяти. Да это же известная солдатская песня, которую пели все, кто служил в шестидесятых-семидесятых годах. Немного наивная, но удивительно мелодичная, со смыслом. Мне особенно запомнился один куплет:

Значит, вышло не так, как хотелось, мечталось когда-то.

Значит, ты не ждала, значит, зря переписка велась.

Я тебя не виню, нелегко ждать три года солдата,

А друзьям напишу, — ты меня дождалась.

Что странно — поют все, даже мужчины, которых обычно не пробьёшь сентиментальностью, в лучшем случае мычат в такт.

В чём дело? А мне поясняют:

— Так эту же песню написал сам Виктор Васильевич. Давно, когда ещё служил в армии пограничником.

— Не может быть! Её же пел весь Союз, да и сейчас ещё кое-где поют. Неужели это его песня?

— Поговорите с ним сами, тогда и убедитесь.

Попытался переговорить, но он сказал, что эта история не пяти минут. Надо встретиться специальным случаем.

И такой случай подвернулся. По заданию редакции был в их краях, приехал к нему в колхоз и сошлись накоротке. Пригласил он меня к себе домой. Чтобы нам не мешали, а вернее, мы никому не мешали, расположились в летней кухне. Конечно, на столе было всё для разговора. И, конечно же, был баян. Тульский.

Играли по очереди классику и сложные вещи. — Говорю ему:

— Виктор Васильевич, а технику вы всё-таки сохранили.

— Это так, но сейчас голова забита другим: как отсеяться, пройдут ли вовремя дожди, как с сенокосом, где достать запчасти к комбайнам. Вот теперь моя музыка. — Тогда прошу его:

— А могли бы рассказать поподробнее. — и он всё рассказал.

2

«В начале я окончил детскую музыкальную школу, потом поступил в консерваторию, на отделение народных инструментов, по классу баяна. Окончил с отличием и мне пророчили хорошую карьеру, но помешало обстоятельство. У нас не было военной кафедры, а по закону того времени, кто получил высшее образование и не маршировал, одно из двух — или ты три года в армии офицером с квартирой, или год в казарме, но рядовым.

Пошёл солдатом. Надеялся, что буду служить в каком-нибудь военном ансамбле, но не получилось. Служить попал на границу с Китаем, в отряде действительно был ансамбль песни и пляски «Пограничник», но баянистов там было много, тем более, что я «скороход», мне служить всего год, потому — отвали!

Служу. А по годам я уже «старик», да ещё после института, грамотный, баянист — ко мне молодняк и потянулся. Только я в ленинскую комнату, туда сразу набивается битком, и начиналось что-то вроде концерта по заявкам. Отведу душу, споём вместе что-нибудь, оно и служить легче, и время летит быстрей.

Помню, тогда была очень популярной песня о пограничниках, и мы её часто пели. — И Виктор Васильевич запел:

А там далеко, где синие горы,

Орлы, где приветы нам дарят крылом,

Где с ветром шальным мы каждый раз в споре,

Мы службу свою на границе несём.

У нас эту песню пели давно, никто уже не помнил, кто и когда написал слова и музыку, но пели с удовольствием. Ещё следует сказать, что пограничники — народ особый. На границе цена солдатской дружбы особая, служат-то на рубеже, ходят как по лезвию ножа. В любой момент на границе может что-то случиться, потому без поддержки друга не выжить.

Знаешь про Даманский и Жана-Школь? Знаешь. Только вот не знаешь, сколько там на самом деле полегло наших ребят. Да и не только там. А сколько сейчас гибнет ребят в Кавказе? Поэтому, где бы мы ни были, а 28 мая, в День пограничника всегда собираемся. А зелёные фуражки — это как пароль-пропуск в своё братство. И неважно, где ты служил, когда и сколько лет прошло, главное, ты из своих погранцов!

Но это лирика, а вот проза армейской жизни. Старшиной роты у нас был хохол, Григорий Нечипоренко, служака до мозга костей. За глаза мы его звали Грицко, и он от этого бесился.

Вообще-то он мужик был не плохой, к нам пришёл на сверхсрочную из элитных частей ВДВ. но плохо то, что был как все хохлы с излишним усердием по службе. Про таких на Полтавщине у них говорят: «Чоловик вин гарный, но дюже подлюка!» Вот он на меня и взъелся. Чтобы не говорил перед строем, чтобы не делал, а меня обязательно кольнёт, старается унизить.

— Это усех касается, особенно прохфесоров-академиков и гармонистов-кловунов, у которых ноги на строевых занятиях заплетаются. Из них бойцы, как из проституток монашки. Вот мы институтов не кончали, а на турнике «солнце» крутим, и кирпичи об голову крошим. — Берёт, вражина, кирпич и себе об башку — трах! Тот на две половинки. Солдаты ахают, а старшина грудь топорщит. Мне бы помолчать, так нет, как чёрт под руку пихает.

— Товарищ старшина, так это всё от мозгов зависит. Если их нет, то головой можно и стену пробить. Вместо бревна.

Понятно, смех. Он, конечно, злится, а в отместку всю роту ведёт на плац заниматься строевой подготовкой. И «напра-во! нале-во! кру-гом! Шагом арш!» И норовит сверх программы и обязательно в обеденный перерыв. Подчёркивает, что всё это из-за таких умников, как я или других нарушителей. Придём в столовую, а там уже всё остыло. Воспитывал так — любое «ЧП» в роте, он сразу на плац маршировать, и всегда в обед или ужин.

И было это до тех пор, пока у нас в роте не появился Володя Вязигин. Парень тоже «годовичок». Окончил Хабаровский институт, факультет журналистики, и тоже отказался от райской офицерской жизни. Его психика не переносила казённых слов: «Так точно!» и «Слушаюсь!» Вот он нас и надоумил.

— Товарищи бойцы Рабоче-крестьянской армии! — Он всегда говорил высоким слогом. — Вы так и будете хлебать холодную бурду, пока не проучим этого хохла Грицко. Хотите, чтобы сегодня все наелись от пуза горячего и вкусного? Я на спор ставлю месячное солдатское жалованье. Нет желающих? То-то же. Вы совсем не знаете Устав и законы страны, а это плохо.

— Что надо делать? — спрашиваем.

— А ничего. Просто молча делать всё, как я. Поняли?

И вот после очередного внепланового занятия по строевой подготовке ведёт нас Нечипоренко в столовую. Заходим. Садимся. Володя щупает бачок с борщом, а тот остыл и чуть тёплый. Он из-за стола встаёт — и все молча за ним из столовой.

Дежурные тащат полные бачки назад на кухню. Повара в толк не возьмут, как так? Солдаты-первогодки, только от мамани родной, ещё в армии не наедаются, и вдруг начихали на обед? Что-то тут не так, не иначе как объявили голодовку!

За телефон и докладывают замполиту. Тот не поверил, прибегает в столовую, сам убедился, что это уже тянет на ЧП. Вызывает санврача, чтобы разбирался, а сам — к нам в роту.

— Что такое? Почему объявили голодовку?

Выходит Володя и докладывает по форме:

— Товарищ майор, вы об этом спросите у старшины Нечипоренко. Почему он, в нарушение Конституции СССР и Устава Вооружённых сил, в обед и ужин всегда устраивает внеплановые занятия по строевой подготовке, а потом кормит солдат холодной пищей? Он что, выше Съезда народных депутатов СССР и даже главкома страны, которые утвердили солдатский Устав?

Что тут началось! Прибегает с кухни санврач и подтверждает — нарушение есть. За ним особист, этого никто не звал, сам пронюхал. Работа у него такая, ноздри раздувает — может заговора в армии? Разобрались. Старшину в штаб полка на «беседу», нас опять ведут в столовую, а там! Мама родная! Всё горячее, мясной тушёнки невпроворот, компот от пуза — захлебнись. Наелись лучше нельзя, и так у нас со столовой всё и решилось.

Нагоняй от начальства нашему Грицко, как собаке кипяток, прибежал как ошпаренный и никак в себя не придёт. Но хохол он был хитрый (да хохлы они все такие), и стал он себя вести строго по Уставу. Наш старшина был лисьей повадки, стал говорить сладко, а на деле был собака не последняя. Затаил на нас зло.

Только как! Со мной и Володей был вежливый, ни грубого словечка, не матерится, стал даже к нам обращаться на «вы». И при этой змеиной вежливости мы за месяц умудрились схлопотать по три похода на гауптвахту, по-солдатски — «на губу». И всё это по Уставу, всё по закону. За малейшее нарушение:

— Убедительно прошу вас, прохфесора-академики, пройти на гауптвахту и отсидеть трое суток. Звиняюсь, но вы нарушили статью (такую-то и такую-то) Устава Вооружённых сил СССР, которую утвердил главком армии и главные депутаты.

Ладно. Ну, дурак, что с него возьмёшь? Но иногда случаются и забавные случаи, от которых начальству не отмахнуться, но потом оно обязательно отыграется на «умниках». Как-то командир роты капитан Волобуев обложил нас с Володей трёхэтажным матом. Володя как журналист и человек, хорошо знающий законы, подал на него рапорт замполиту, где написал:

«Капитан Волобуев, будучи командиром роты, готовит защитников Родины и при этом унижает человеческое достоинство этих самых защитников, в частности, меня и рядового Баринова. Это не соответствует понятиям об офицерской чести, не говоря уже о Женевской конвенции „О правах человека“. Но согласно основного закона страны — Конституции СССР и Устава Вооружённых сил (номер и параграфы такие-то), это попрание прав граждан и карается законом. Просим провести служебное расследование на соответствие занимаемой должности капитана Волобуева в рядах Вооружённых сил Союза ССР». Подпись и дата.

Когда замполит майор Серёгин решил это дело замять, то в политуправление округа ушёл новый рапорт, где фигурировал уже и замполит Серёгин, который в вопросах политики не ловит мышей. Там не стали ждать, когда пойдёт очередной рапорт в политуправление Генштаба погранвойск, — капитана Волобуева перевели в другой погранотряд, а нас… в хозвзвод на свинарник! Так «правда» восторжествовала и мы нашли справедливость! Нас отправили поднимать сельское хозяйство, для нужд армии.

А что такое хозвзвод? Это хозчасть при комендатуре, где в основном лошади (для погранцов — это основа), полсотни коров и за сотню свиней. Кроме того, имелось 20 ульев с пчёлами, но это для роскоши. Насколько я помню, чтобы служба солдату не казалась мёдом, они мёд и пасеку даже в глаза не видели.

Что интересно, в хозвзвод определяли всех ущербных или убогих, которые физически вроде бы и здоровы, но умишком чуток не вышли, значит к службе на границе пригодны условно. Вот туда нас и определили, но только как «чересчур умных». И ничего тут не скажешь — приказ есть приказ, его не обсуждают. Чтобы нас уж совсем «опустить ниже плинтуса», не доверили даже лошадок или коровок, а направили на этот свинарник.

Представляете наш распорядок службы на границе? Утро. Подъём. Физзарядка. Потом нормальным пацанам дают приказ: «Выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических…», а нам идти к свиньям собачьим.

Тут мы с Володей окончательно и сдружились. Человек он был оригинальный и чудаковатый, но, главное, — умница. А первый раз накоротке мы с ним познакомились «на губе», куда его спровадил наш вежливый старшина. «Убедительно прошу вас, учёный прохфесор-академик, пройти на гауптвахту. Там уже сидит один такой Пихвагор Ломоносович».

Володя был самородком, владел английским языком, ещё будучи студентом опубликовал в «Комсомолке» несколько статей, а его стихи печатала даже «Литературная газета». Всё это говорило о незаурядности. Армия для него была повинностью.

По любому вопросу он имел своё мнение, и мог его отстоять и как! Один раз на политзанятиях он в пух и прах разнёс замполита майора Серёгина. В то время мы дружили со многими странами, которые были нахлебниками. Когда замполит стал говорить, что мы дружим с Египтом и Индией, и какие это великие народы, особенно колыбель древней цивилизации человечества — Египет. Володе стало обидно за русского мужика, он и говорит:

— Вот вы, товарищ майор, удивляетесь колыбелью человечества — Египтом, а также Индией. Позволительно спросить: почему в химии, физике, биологии и электронике нет ни одного открытия или закона, который сделали египтяне? Даже Асуанскую плотину для гидростанции мы им возвели? Ещё вы говорите, что Индия — родина шахмат, тогда почему там нет ни одного чемпиона мира по шахматам, а все наши, начиная с Алёхина?

Майор давай что-то буровить про политику, говорит, что его не так поняли и они наши друзья-союзники, но так неубедительно, что самому стало неловко. Зато Володю все зауважали.

И даже в этой забавной ситуации со свинарником Володя повёл себя высоко. Он находил смысл во всём и рассуждал, как философ. Он убеждал меня: «Витёк, даже если тебе не нравится, не зажимай нос от вони, проживёшь дольше. Запомни — все болезни от удовольствий! Грицко загнётся раньше нас».

***

И вот командиром хозвзвода назначили вновь прибывшего лейтенанта Перепелицу. Но тут небольшое отступление. Его дед в XIX веке служил на Дальнем Востоке в Даурии, а его отец, старшина Перепелица, в Великую отечественную войну служил на китайской границе. Он отличился тем, что при попытке провоза контрабанды, показал себя с отличной стороны. Поступил сигнал контрразведки, что, такого-то числа на участке их заставы с овцами скотоимпорта будет провозится большая партии опиума.

Так как в это время на заставе не было ни одного офицера, то старшина взял всё руководство на себя. По тревоге поднял заставу «в ружьё», всех погонщиков в — кутузку, 700 овец — в карантинный изолятор и полный досмотр. У каждой овцы на брюхе нашли привязанный контейнер весом грамм на 200—300. Всего набежало около двух центнеров наркоты. Впечатляет?

Старшине — орден, три месяца командирских курсов, и вот он — младший лейтенант. Если старшина Перепелица одел погоны в 40 лет, его сын Костя после погранучилища стал лейтенантом в двадцать два года. Он мечтал стать командиром заставы, потом академия погранвойск, а там и до генерала рукой подать.

Прибывает он к нам с радужными планами, а вакансий вообще нет, и его определяют командиром… хозвзвода! Это туда, где лошади, коровы, свиньи и мы, умишком обиженные. Ох, как же он лютовал! Как он нас ненавидел. Особенно ефрейтора Васю Золотухина, который на своё несчастье до армии закончил курсы зоотехников, и его с первого дня определили в хозвзвод. По характеру он был на диво безответным, зато толковым и настырным. Только был далеко не дипломат. Ему доставалось больше, чем нам. Представьте такую картину, обращается к Перепелице:

— Товарищ лейтенант, хряк у нас постарел, надо менять.

— Ну и меняйте. Что вы по всяким пустякам обращаетесь? Разве у нас нет замены из молодняка?

— Есть, но нельзя. Это не по науке, так как все наши свиньи по хряку — родственники. Будет кровосмешение и вырождение. Надо чужого хряка. Переговорите с совхозом, чтобы поменяться.

— Я — пограничник! — орёт Перепелица. — Ты понимаешь это, по-гра-нич-ник! Моё дело границу охранять, а не твоими хряками заниматься. Хоть сам охрячивай свиноматок.

Но Вася был без юмора, своё трундит:

— Товарищ лейтенант, мне нельзя, мы из разной биологической цепочки, а пограничникам нужно мясо, молоко и кони. А как им быть, если производители негодные. Жеребца и бугая тоже надо менять, переговорите с директором совхоза…

Ох, и бесился же лейтенант, ох и доставалось Васе. А как иначе, если он мечтал о генеральских штанах с лампасами — и вдруг бригадир колхоза со свиньями, коровами и солдатами, из-за угла пыльным мешком пугаными. И даже тут Володя исхитрился и поставил его на место, но как красиво и элегантно!

День пограничника отмечается в последнее воскресенье мая. Володя, как журналист, пишет письмо-заявку на Всесоюзное радио (телевидения в глуши ещё не было), нашёл нужные слова про границу, солдатский долг и так всё красиво раскудрявил, что из тысячи заявок, наша попала в эфир. Из Москвы в отряд телеграмма — слушайте во столько-то часов о вашей комендатуре. Замполит Серёгин всех оповестил, поэтому в ленинской комнате народу много набилось: солдаты, офицеры с жёнами и детьми.

Слушаем. Из Москвы в начале поздравили пограничников-моряков Дальнего Востока и спели песню про море. И вдруг диктор читает такое, что у всех наших глаза на лоб полезли:

«… рядовые Баринов и Вязигин, которые служат на китайской границе, пишут о своём командире, лейтенанте Перепелице. Он — потомственный пограничник, его дед ещё в ХIХ веке охранял рубежи России в Даурии, и отец был пограничником. Сейчас семейную традицию продолжает их внук и сын. Он заботливый и любящий командир. Он как отец родной… казалось бы, что такое хозвзвод, но при желании… это призвание… мы считаем, нам повезло с командиром. Передайте для него любимую песню «Как хорошо быть генералом!» И тут же заблажил Эдуард Хиль: «Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом…».

Что было! Грянул хохот, Перепелица орёт, замполит Серёгин молчит и не знает, плохо это или хорошо. Мы даже испугались, думали лейтенант нас пристрелит. Нет. Он бегом в штаб комендатуры, к полковнику Верещагину выяснять недоразумение.

А тому — уже звонок из округа, поздравляет начальство: «Из нескольких сот погранзастав суметь пробиться на Всесоюзное радио и так грамотно заявить о себе на всю страну! Не иначе, как для вас, полковник, эта песня со смыслом. А этого лейтенанта, потомственного пограничника из хозвзвода, готовь на досрочное производство. Такая характеристика на всю страну!»

От «молодца», да ещё с таким намёком, полковник рассолодел и млеет в лучах славы, а тут врывается наш Перепелица и орёт, как медведь в жаркую погоду, что его опозорили на всю страну, как свинопаса. Он не потерпит, кодекс офицерской чести превыше всего! Полковник тоже осерчал. Орут друг на друга.

А через месяц действительно, нашему лейтенанту досрочное присвоение звания — старший лейтенант. Правда, над ним подшучивали, каждую новую звёздочку называли «поросячьими глазками», но это скорее от зависти. Хотел он нас с Володей съесть без масла, стал придираться, но мы тоже были не подарок. Как-то оказались с ним один на один, и Володя его отрезвил:

— Слушай, старший лейтенант, что ты из себя полководца строишь? Мы для тебя что, пацаны, а ты Суворов? Через полгода мы на свободе и чихали на эти вихри враждебные. Или ты думаешь, если одел погоны, то умнее? У нас за плечами тоже по институту. К тому же, новое звание мы тебе присвоили. Запомни.

Он сперва по Уставу давай глотку драть, а мы повернулись и гордо пошли на родной свинарник, а он туда вообще не заходил, потому отцепился. Понятно, что теперь надо ждать от него какой ни будь подлянки, это тебе не старшина, а офицер.

И вдруг, вы не поверите, наш заклятый лейтенант становится закадычным другом. Да ещё каким! Вот уж, действительно, от ненависти до дружбы — один шаг. А получилось это так.

Наша комендатура и первая застава стояли на высотке у подножья горы, а чуть ниже была большая деревня. На военной территории из молодняка только одни парни, зато в посёлке такие девахи, что только держись. Понятно, молодые офицеры да украдкой и женатики ходили в сельский клуб плясать танцы. И вот после института в посёлке появилась учитель физики и математики, Светлана Ивановна Карелина. Красоты неописуемой.

И что ведь учудила! Появляется на танцах и все мужики обалдели, давай её обхаживать. Но она, как приклеилась к нашему Перепелице, так весь вечер вальсировали и млели от счастья. Но это был хитрый ход, а в следующую субботу приходит она на танцы, но вальсировать всем гордо отказывает, будто она ужасно чем-то занята. Нашего лейтенанта в упор не замечает, как в романсе «Вам, возвращая ваш портрет!» О, женское коварство!

Эта Светлана Ивановна была отличный психолог, а проще, — кошкой, которая гуляет сама по себе. У такой срок годности большой, потому ждёт. Руку и сердце — достойному! Но никто не знает — что такое идеал для капризной половины человечества.

И вот приходит он прямо на свинарник. Мы по Уставу:

— Товарищ старший лейтенант… — а он как чумной, только мычит и машет рукой, мол, следуйте за мной. Идём. Он упал на траву, а сам по коровьи вздыхает. Потом всё выложил про эту чёртову Светлану Ивановну, а сам аж мычит, как от зубной боли.

Видим, и правда, эта любовь пацана совсем скрутила и корёжит. Переглянулись. Володя говорит:

— Если всё так серьёзно, то надо тебя, Костя, выручать.

— Как выручишь? — спрашивает Костя, а Володя своё гнёт:

— Насколько я разбираюсь в её физике и математике, эту особу надо достать. Чем-то сразить. Это же по Дарвину, чем-то привлечь, чтоб она, сатана, сама за тобой начала бегать.

— Как это? — опять не понял Костя.

— А так. В жизни действует принцип естественного отбора. Что в тебе есть? Поёшь, пляшешь, штангу жмёшь под сотню? Может, стихи пишешь, иностранными языками владеешь? Если что-то есть, нужна раскрутка, это дело несложное, был бы талант.

— Ничего этого у меня нет, — признался Костя, — в училище занимался боксом и боевым самбо. Ещё знаю сотни три китайских слов: «Руки вверх! Лечь лицом вниз!» и так далее.

— Да. Этого для неё мало, особенно «Лечь лицом вниз!» Ну, хотя бы на гитаре играешь?

— Как и все пацаны тренькаю три аккорда, а репертуар дворовый, полублатной: «Меня резали, не дорезали…».

— Совсем плохо. И угораздило же тебя, Костя, положить глаз на физика. Запомни, эти физики — не лирики. Ладно. Мы тут покумекаем, но и ты напрягайся. Главное — держи дистанцию и не пресмыкайся. Гордость, это как магнит. Ты же герой нашего времени. Вспомни Печорина, как он охмурил княжну Лиговскую.

Думали мы два дня, а на третий… нас опять посадили «на губу». И всё из-за этого старшины Нечипоренко. Казалось бы, ну никакого отношения мы к нему не имеем, а свела судьба. Зачем-то он припёрся на свинарник, а как раз три свиньи опоросились и эта розовая мелкота шныряет под ногами. Он спрашивает:

— И зачем это вам, учёным прохфесорам-академикам, столько поросят? Я даже с вас очень удивляюсь.

Володя думает: если Грицко теперь нам не пришей кобыле хвост, надо бы его щёлкнуть по носу. И вдруг говорит на украинской мове, да ещё с подковыркой:

— А це, Грицко, щёб с залэжними хохламы расщитатыся за сало, щё прокляти москали зъилы. Чуешь, сынку?

И как на грех рядом оказались и всё слышали два солдатика-первогодка. Нечипоренко решил, что это публичное разжигание межнациональной розни и уже тянет на трибунал. Рысью в штаб. Доложил. Там видят, нарушение субординации есть, но трибунал — это уж слишком. Трое суток гауптвахты в самый раз.

Опять загораем «на губе». До тошноты противно, а Володе — хоть бы что, не унывает, мало того, он ещё и философствует:

— Дружище! Не падай духом, помни истину: «Есть только Рождение и Смерть, а всё, что между ними, — Жизнь! Чтобы познать счастья, надо хлебнуть горя. Ещё древний еврей Соломон говорил, что всё проходит, пройдёт и это. Крепись, солдат!»

И, действительно, в жизни всё меняется и зависит от его величества — Случая. Сидим. Хорошего мало. А на тумбочке лежит какой-то сборник стихов, даже без обложки. Обитатели «губы» в поэзии разбирались слабо, поэтому использовали его вместо туалетной бумаги. Володя стал листать, что-то прикидывать, а меня сморило, я даже придремал. Вдруг он меня будит и говорит:

— Слышь, Витёк, а я ведь знаю, как нам этот гадюшник сменять на свободу и заодно помочь старшему лейтенанту.

— И как?

— А так. Мы пишем ему козырную песню, и он как идальго, споёт своей Дульцинее. Ну, не под балконом, а, скажем, в клубе при всех, а мы ему поможем. Ты — на баяне, а мы с ним грянем на гитарах. Да ещё нас оркестр поддержит. Что скажешь?

— Всё правильно, — говорю я, — дело за маленьким пустячком, нужен шлягер. Подскажи, где его взять?

— Ты и напишешь, чему тебя пять лет учили? Даже не переживай. У меня по тексту уже и мыслишки появились, уверен, у нас получится, если и не совсем получится, что мы теряем? Надо пробовать. Запомни, любой опыт идёт только на пользу.

Ладно. Требуем к себе нашего командира. Приходит Костя. Володя повёл дело напористо и энергично, стал его убеждать:

— Товарищ старший лейтенант, если наш разговор в силе, то мы созрели. Баринов у нас не только баянист-профессионал, он же ещё занимался по классу композиции, а я стихи в «Литературке» печатал. Неужели у нас не хватит ума написать такую песню, чтобы задела за живое? Будет песня, а там придумаем, как всё устроить. Ну, не каменная же она, а искусство — это сила.

— Что для этого надо?

— Ручка, бумага, баян и чтобы сегодня же мы были на пасеке. За три дня управимся. Если не удивим страну, то наших удивим.

Правду говорят, что дурь бывает всякая, но на самую отчаянную толкает только любовь. Дальше события разворачивались так. Перепелица идёт к полковнику Верещагину, устраивает скандал, кричит, что стоит только этому хохлу-старшине встретиться с его подчинёнными, как сразу — гауптвахта! Он же их сам провоцирует. Они сейчас валяются на гауптвахте, а кто убирать за свиньями будет, старшина? И на пасеке надо уже мёд качать!

Короче, после обеда мы уже были на природе. Нас на «газике» увезли на пасеку к Фомичу. Пасека была совхозная, но погранцы там держали своих пчёлок, чтоб побаловать медком себя и штабистов из погранотряда. За это пограничники помогали пасечнику качать мёд. Пасечник Фомич компании обрадовался.

Конечно, угостил медовухой, и мы первый день ходили, как чумные. Представьте, после свинарника и вдруг сразу столько кислорода, и ещё пчелиный нектар. Я отводил душу на баяне, Фомич рыдал, вытирал рукавом слёзы и пьяно сипел: «Витя! Родной! Что ты со мной делаешь? Ой, не могу-у!»

Володя читал Шарику стихи Есенина:

Я весёлый озорной гуляка

По всему Тверскому околотку.

В переулке каждая собака

Знает мою лёгкую походку

Спали у Фомича в избушке, укрывались старой шубой и всю ночь нас, как собаки, кусали блохи.

Просыпаюсь. Володи нет, он уже сидит у ручья под берёзой, шуршит в блокнотике, рвёт листочки и пускает по ветру. Потом по новой строчит. Когда увидел меня, то говорит:

— Долго спите, рядовой Баринов. Берите пример с товарища. Кто рано встаёт, тот не один. Вот сейчас мне Господь помогает, он диктует, я пишу. — И подаёт мне несколько вариантов песни.

Выбрали с солдатской тематикой, конечно, про любовь и, конечно, немножко грустную. Теперь дело было за мной.

Истинное творчество рождается с голодухи, проблем и контрастов. Много серьёзных произведений было создано именно так. Тот же Высоцкий и гулял, и пил, и заслуживал осуждения, но когда утром пел новую песню, ту же «Баньку по белому» или «Кони привередливые», то забывалось всё и поражались — вот он настоящий талант! Всё остальное — мелочная суета и пыль.

Вся прелесть музыки в её мелодии, а слова должны всегда идти от чистого сердца, как бы дополнять мелодию. Это удаётся редко, но если такое случается, только тогда песня состоялась.

Как рождается Музыка, не знаю, да и вряд ли кто знает, это состояние души. Может, из-за того, что за время службы узнал много солдатских драм, и сам постоянно находился в экстремальных ситуациях, что-то отложилось в сознании. Ещё тоска по нормальной гражданской жизни, ожидание человеческого счастья, всё это обострило сознание и как сгусток эмоций — выплеснулось в музыке. Мы себя с великими не равняем, но у нас что-то получилось стоящее. Но всё по порядку.

Хвастать не буду, но когда спели Косте, он просто обалдел.

— Неужели это ваша работа?

— Твоя. Как и обещали, дарим тебе, Костя. Лови момент и пользуйся. У нас скоро демобилизация, так что вспоминай нас.

Дальше стоит опустить детали, а вот главное. На Седьмое ноября в сельском клубе был шефский концерт пограничников. Объявляют нас. Костя бледный, и какой-то шальной, выходит на сцену, как на эшафот. Смотрит в зал, ищет эту заразу, Светлану Ивановну, и вы только послушайте, какую бредятину несёт:

— Свою новую песню я посвящаю девушке, которая находится в этом зале, и которую я люблю.

Зал насторожился, на селе не принято принародно объясняться в любви, но догадались, припекло парня, стоит послушать.

Наш небольшой эстрадный оркестрик заиграл. Костя с гитарой перед залом, я и Володя чуть сзади, поддерживаем его. Вот проигрыш закончился и Костя запел. Правду говорят, что любовь творит чудеса. Запел он, но как! Скромничал он: и на гитаре играл неплохо, да и голос оказался, будь здоров. Хохлы, они же горластые, а уж петь мастаки, да ещё какие!

На знакомой скамье не встречаю я больше рассвета,

Только имя твоё постоянно, как прежде, зову.

Вот уж тополь отцвёл, белым пухом осыпался с веток,

Запорошил дорогу, заметелил скамью.

Зал, как завороженный слушает нехитрую исповедь молоденького служивого. Это хорошо. Вот пошёл последний смысловой куплет, на который я очень рассчитывал. Это соль песни:

Значит вышло не так, как хотелось, мечталось когда-то,

Значит ты не ждала, значит, зря переписка велась.

Я тебя не виню, нелегко ждать три года солдата,

А друзьям напишу, — ты меня дождалась.

Последний аккорд. Всё. В зале жуткая тишина, потом жиденькие хлопки. Что такое? Гляжу, а половина зала ревёт. Ведь все когда-то служили или ждали, да не дождались… Потом, правда, зал очухался, шумят, хлопают, требуют ещё раз повторить. Спел Костя ещё раз, тут уж совсем дошло. Зал гудит, лезут на сцену с цветами. И вдруг видим… мама родная! Лезет к нам на сцену и эта зараза, Светлана Ивановна, и при всех повисла у него на шее, уткнулась в парадный китель и ревёт. А слёзы с горошину, ну, может, чуть поменьше… Да что там говорить.

Как-то незаметно на всех заставах стали распевать наш «Солдатский романс» и даже включили в репертуар ансамбля «Пограничник». Верхом же нашего триумфа было, когда по Всесоюзному радио услышали то, что в муках родилось между свинарником, гауптвахтой и пасекой. Не помню уж, по какому торжеству, нас троих пригласили в область и мы пели в Доме офицеров. Костю и Володю, как авторов, засыпали цветами.

К чести Кости, он несколько раз даже пытался откреститься от авторства. Но мы понимали, что любовь — штука хрупкая и Светлана Ивановна, как математик любит точность, и может не простить невинного обмана. Лучше уж не рисковать.

Что интересно, потом я часто слышал, как поют нашу песню, причём, говорили, что слова и музыка народные. Иногда строчки, а то и целые куплеты, были другими. Что уж совсем удивляло, появлялись самозванцы авторы песни. Честное слово. Один парень убеждал меня, что служил с этими ребятами. Да ладно, мы не гордые, если народ поёт, значит, и нам что-то удалось.

Потом мы с Володей ещё написали несколько песен, но такого успеха, как Солдатский романс у них не было, хотя пограничники их любили и пели, особенно на День пограничника.

— Что было потом?

— Потом нас, всё-таки, заметили, поняли, что таким талантам на свинарнике тесно. Всё-таки журналист и музыкант. И нам по службе вышла подвижка. Замполит Серёгин рассудил правильно — чтобы у нас впредь не было сложностей с младшим и старшим командным составом, определил на курсы водителей, а проще — с глаз долой. Я в начале на дыбы, а Володя растолковал:

— Дура! Ты чё ты артачишься? Придёшь с армии, ещё будет одна гражданская профессия. Лично мне, как журналисту, права шофёра нужны позарез и тебе пригодится, попомни моё слово.

Шло время, демобилизовались, и нас судьба разбросала. Костя женился на своей Светлане Ивановне, сейчас он полковник в отставке. Володя живёт во Владивостоке и работает главным редактором какой-то солидной газеты. Вот и всё.

— Нет, не всё. Вопрос: сейчас хороший баянист профессионал вашего уровня — это же штучный товар. Почему именно председатель колхоза? Это личное желание или обстоятельство?

— Тут ещё смешнее получилось, расскажу — не поверишь. Сам долго не верил, что поменяю баян на кресло председателя.

3

И вот демобилизация, приезжаю домой, а что дальше? Хотел уехать в город, устроюсь в какой нибудь заводской Дом культуры, там и зарплата, и квартиру можно получить. Родители против, потому как и у нас строился Дом культуры, зачем куда-то ехать, если здесь нужен будет хороший баянист, и главное, дома.

Дом культуры колхозный, надо к председателю. Иду в солдатской форме, так как надо было ещё встать на учёт в военкомате, а туда, — только в форме. Председатель новый, приезжий, его только избрали — Николай Терентьевич Савилов, из бывших военных. Тогда Хрущёв произвёл первое сокращение в армии, и вот кадровых офицеров направили поднимать народное хозяйство.

Вхожу. Представляюсь по форме:

— Рядовой Баринов, по случаю демобилизации прибыл к вам в колхоз для дальнейшего трудоустройства в Доме культуры.

— Полковник в отставке Савилов, — представляется он и крепко жмёт мне руку. — И кем хотите у нас работать?

— Я окончил консерваторию, и хочу работать баянистом.

Поговорили. Он вызывает кадровика, просмотрели мои документы, подписал моё заявление и спрашивает:

— Вы человек местный и молодой, всё должны знать. Какие проблемы сейчас по культурном фронте у молодёжи в деревне?

— Особых проблем нет, надо достроить Дом культуры и помочь с музыкальными инструментами. Ещё нужен хороший баян, помогите купить. Вот и все проблемы. Остальное по мелочи.

— За Дом культуры не переживай, сдадим по плану, а по баяну, считай, что уже решено. Можно было бы и завтра, только у меня некстати заболел водитель с «Волги». Нужно в город позарез, чтобы выбить 60 тонн семян кукурузы и ещё в «Агроснаб», по запчастям. Придётся искать шофёра, — и звонит завгару, чтобы кого ни будь снял с грузовой машины. Тут я ему говорю:

— Товарищ полковник, перед вами военный водитель. Если доверите, можем просто решить сразу два дела, к тому же баян должен выбирать я сам. Конечно, если вы согласны.

— Молодец, солдат! Это по-нашему. Оформляйся. Бери в гараже путёвку, а деньги получи в подотчёт. Иди, я позвоню в бухгалтерию. И ещё запомни — завтра ровно в 7—00 выезд.

Дома, конечно, рады, что председатель так меня приветил.

— Вообще-то он мужик не плохой, — говорит отец, — только плохо, что в сельском хозяйстве не твёрдого ума. К тому же военный, привык руководить по приказу. А в сельском хозяйстве всё живое, даже земля, потому как она родит, только вот приказам не подчиняется. Тут нужен опыт, смекалка. Ещё этот чудак Хрущёв, что попало творит с кукурузой, — и давай он меня просвещать, что да как. А отец у меня был дотошный, землю любил.

Утром, как и договорились, поехали в область. «Волга» новая, против армейского «Урала» — ласточка. Еду осторожно, аккуратно. Помаленьку разговорились. Спрашиваю:

— Николай Терентьевич, зачем нам столько семян кукурузы?

— Это, брат, план. Видишь, вся страна засевается кукурузой. Это кормовая база, если будут комбикорма, будет и подъём животноводства. Слышал, мы должны догнать и перегнать Америку по мясу и молоку? Это приказ начальства и его не обсуждают.

— А зря. Это в армии приказы не обсуждаются, а тут совсем другое дело. Вот вы говорите про комбикорма, а ведь у нас Сибирь, а не Кубань, тут кукуруза на зерно не вызревает. Выходит, она пойдёт только на силос, как зелёная масса. А если так, то ведь и подсолнечник хорошо идёт на силос. И потом, после него в почве накапливается азот. Это же азбука для агронома.

— Не забывай, у нас план по кукурузе.

— Ясно, что сеять кукурузу на силос надо, только зачем столько много, да ещё в ущерб крупяным культурам? У нас хорошие урожаи по просу, гороху, гречихе, а их площади посевов съёживаются. В колхозе своя крупорушка, а крупы нет. В бригадах людей кормят одними макаронами и картошкой. Ситуация с приказами у нас во вред. Получается, что всё у нас есть, а продуктов нет. Вас это, товарищ председатель, не удивляет?

Смотрю, засопел. Задумался, в записной книжке что-то стал чиркать. До самого города молчал, я даже подумал, что обиделся.

Баян купили без проблем, а вот у Николая Терентьевича всё не заладилось. Тогда всё было дефицитом, тут ещё все помешались на кукурузе, а потому, куда не сунется, везде требуют наряды и фонды, а в «Агроснабе» — вообще ноль. Надо уже ехать домой, но тут председатель вдруг что-то вспомнил:

— Давай заскочим к моему бывшему замполиту, его здесь все знают, может, что присоветует. Он директор ВДНХ области.

Прихватили в гастрономе пару коньяков, закуску и попылили. Приезжаем. Я сижу в «Волге», а «бойцы вспоминают минувшие дни». Долго вспоминали, потом зовут меня. С баяном. «Уважь, Витя, опробуй баян. Сделай праздник души». Уважил. И началось! Просто концерт по заявкам. Так раскачал их, что всё ходуном ходит, откуда-то набежала уйма народу. Пели сольно, дуэтом и даже хором. Понятное дело, несколько раз бегали за водкой, поскольку хор — дело коллективное, а водки сколько не бери, а второй раз всё равно придётся бежать.

Вдруг бывший замполит и говорит:

— Полковник, а ведь я могу тебе, как сослуживцу помочь. Приглашу сейчас сюда начальника «Агроснаба» и этого строптивого семенного директора. В дружеской беседе всё и порешим.

— Хорошо бы, только вот вопрос — приедут ли они сюда?

— Ко мне? Да ты что! Они же у меня в ногах валяются. Не веришь? А кто смотровые площадки и павильоны делит? Но это мелочь, лучше спроси, — кто в обком итоговую справку готовит?

— Неужели ты?

— А то! Куда же они без меня.

Позвонил. Директора ВДНХ уважали, тем более, конец рабочего дня, а на халяву пьют даже трезвенники. А тут ещё я с таким репертуаром, что гори, оно, всё синим пламенем. Глаза таращат, слёзы утирают и голосят песни, которые я играю:

Клё-ён, ты мой опавший…

Вчера говорила, навек полюбила…

Каким ты был, таким ты и остался…

Николай Терентьевич стал хвастать и, конечно, соврал, ради моего удельного веса. Всем стал хвастать, говорит:

— Это мой водитель Витя. Пограничник. На границе большим коллективом руководил, и хоть был рядовым, а старшина ему сапоги чистил. Вот что делает искусство!

Короче — домой мы попали под утро. Но на работу Николай Терентьевич пришёл вовремя, хотя и покряхтывал. Сказывалась армейская закалка, там такие перегрузки — норма. Первым делом пригласил главного инженера и вручил ему наряды на запчасти. У того чуть крыша не поехала — годовые фонды за один раз! Вот это председатель! Потом зовёт агронома, и у них состоялся интересный научный разговор. Спрашивает его:

— Ответь мне, Евсеич, ты коммунист?

— Да. Как и все руководители.

— Скажи честно, как специалист, — это правильно, что мы большую часть посевных площадей в ущерб крупяным культурам отводим под эту королеву полей — кукурузу? Что ты молчишь? Неужели ты, как агроном, не знаешь, что в Сибири она на зерно не вызревает? Значит, про комбикорма надо забыть. И потом, разве у нас плохо родит на силос подсолнечник или на сенаж эспарцет? Зачем уменьшаем посевы гречихи, проса, гороха? Это же стабильные урожаи. Неужели у нас в стране, да и в колхозе, хорошо с крупами? Как специалист, что скажешь?

И вы не поверите, у Евсеича сразу глаза на лоб полезли, враз лысина вспотела и в горле пересохло. Лепечет:

— Дорогой ты мой, Николай Терентьевич, ты человек военный, ну просто Чапаев. Только согласно линии ЦК КПСС и лично Никиты Сергеевича Хрущёва, как коммунист говорю, это всё правильно. А вот как агроном и нормальный мужик, я подпишусь кровью под каждым твоим словом. Но только нас за это ослушание съедят без масла и отберут партийные билеты.

— Знаю. И про партбилет помню. Парторг мужик наш?

— Михаил-то Иванович? Это мужик стоящий, из трактористов, вы не смотрите, что он не Цицерон, зато его все уважают. Сам он не в восторге от кукурузы, и главное — землю любит.

— Вот и давайте сами пересмотрим структуру посевных площадей. Понятно, что пшеницу и рожь трогать не будем, это святое, за это голову свернут. И ещё просьба, пока об этом не звоните в колокола. Делайте, что положено по сводкам и отчётам. Вот тебе даже наряд на 60 тонн семян кукурузы. Вывози и сей, но только самую малость. Все будут довольны. Главное, чтобы в отчёте кукуруза значилась, а к зиме у нас с кормами был порядок, особенно по силосу. По ним план надо даже перевыполнить.

Агроном Евсеич согласился, берёт наряд и спрашивает:

— Мне всё понятно, только интересно одно, — как вы до этого дошли? Вы же танкист и такие познания в крестьянском деле!

— Э-э! Евсеич, на то у человека и голова. А если честно, помогли твои отчёты за последние годы. Изучай и делай выводы.

Евсеич только пожал плечами и ушёл озадаченный. Зато по конторе сразу «шу-шу-шу! А председатель-то наш себе на уме!» Перед обедом зовут меня в контору к Савилову. Тот с порога:

— Виктор, пока строится Дом культуры, поработай у меня водителем. Оклад будет приличный, это я гарантирую.

— Здра-асте! Да вы что, Николай Терентьевич? Я же баянист-профессионал, а водитель всего третьего класса, армейский стаж каких-то четыре месяца. И то на тягаче. Вы о чём говорите?

А он как будто не слышит, сам с собой рассуждает:

— «Волга» у нас новая, значит, ремонт года два отпадает и потом, что мы будем участвовать в ралли Париж-Дакар? А что ты баянист, так это плюс. Баян всегда будет в багажнике, играй на здоровье, публика у нас будет. Если пьяным харям надоест играть, весели народ в Доме культуры. И ещё обещаю, что принуждать пить не буду, слово офицера. Теперь о самом главном: ты у меня ещё будешь советником-консультантом. Не штатным.

— Я?! Советником?

— Да. Скажу тебе по секрету, я в сельском хозяйстве не бум-бум. Господин дерево, — и тут Николай Терентьевич даже постучал по голове, потом по крышке стола. — С техникой, ещё куда ни шло, а в этих гектарах и центнерах — ну, ни в зуб ногой. Мне в обкоме что сказали? Нужна твёрдая рука, а специалистов хватает: агрономы, зоотехники, бригадиры, но главное — парторг!

— Опыт — дело наживное, вам всякий растолкует, что к чему.

— Ошибаешься. Тут есть одна щекотливая деталь: мне, уже под сорок, а я, как недоумок буду бегать по деревне и спрашивать, что такое яровые и озимые? Что и когда сеять? Ты человек молодой, местный, отец у тебя болеет за землю. Вот и помогите.

— Николай Терентьевич, я ведь и сам в сельском хозяйстве разбираюсь не очень. Мне, конечно, лестно и спасибо за доверие, но плохой я вам советник. Вам нужен кто-то из пожилых людей.

— Эх, видел бы ты, что стало с Евсеичем, когда я ему про посевные площади и кукурузу толковал: «Как вы до этого дошли?», а у самого брови домиком. Я ему наплёл, что изучал его годовые отчёты, а ведь это ты меня надоумил. Ну, как? По рукам? Хотя бы до Нового года, пока Дом культуры достроим. Мы же люди военные, неужели не поможешь старшему по званию?

— Согласен. Но только это будет временно.

И проработали мы с ним «временно» семь лет. Скажу тебе без хвастовства, за это время наш колхоз вышел в число передовых. Средняя урожайность зерновых не опускалась ниже 18—20 центнеров с гектара, а годовой надой на фуражную корову впервые перевалил за 4 тысячи килограммов. Для своих сотрудников строили много жилья, ещё строили производственные объекты.

Зарплата у всех поползла вверх, и люди повеселели. И это удивляло, так как Савилов в сельском хозяйстве вообще не разбирался, особенно в первые годы. И ведь руководил колхозом. Чутьём. А вот как это обычно происходило, ты только послушай.

Мой папаша и старички-ветераны сразу смекнули, что к чему, и стали каждую неделю проводить «производственные посиделки». Сейчас это по науке называется «теневым кабинетом», а тогда просто собирались на брёвнах у палисада Егора Зотова. И подгадают так, чтоб я проходил рядом, и меня зазовут: «Витька, посиди с нами, авось что полезное и присоветуем». И начиналось. Брюзжали, ёрничали, спорили, но и дело говорили.

— Витька, куда вы с председателем и своим Хрущёвым смотрите? Это надо же! Запрещают держать скот, виданное ли дело? Неужели у вас умишка не хватает понять, — чем больше скота у частника и в колхозе, тем больше мяса в стране. А тут сдай лишнюю коровёнку или бычка. Кому от этого хуже? Ладно, собрали вы лишний скот, а где держать и чем кормить собираетесь? Ведь передохнут. Вы своими тыквами хоть чуть-чуть кумекайте! Ещё хотят перегнать мериканцев по мясу и молоку, а скот гробят…

В другой раз незаметно переведут разговор о собственной переработке, причём, так растолкуют, так по полочкам разложат, что и до тупого дойдёт. Они ведь при Советах всё пережили.

— Интересно получается. Село растит хлеб и мясо, а муку с колбасой везём с города, как попрошайки. Выходит, что город кормит село! А разве нельзя построить свою мельницу или колбасный цех? В старину не знали электричества, а у нас в селе было восемь ветряных мельниц, муку и крупу от нас везли в город.

Как-то зашёл разговор, что нет кирпича, чтобы переложить печь. И тут же у них готова целая программа по кирпичу.

И всё у них к месту, и темы возникают как-то сами собой. Скажем, идёт курица с цыпушками, роется в пыли и квохчет, и это для них уже повод для обсуждения проблемы птицеводства:

— Витька! Если бы вы с председателем хоть маленько кумекали, занялись бы разведением птицы. Построить свой инкубатор, дело плёвое. Закупи оборудование, да ещё создай маточник. Всё. Утка растёт 56 дней, а водоёмов у нас хоть захлебнись.

— Утка — животное нежное, — сомневается дед Косачёв, — она у них вся повыздыхает. Тут у себя дома бывает что дохнут.

— Пустое. Чтобы молодняк сохранить, надо писклят раздать пенсионерам по домам, пусть до месяца доращивают, потом — на озеро в колхозное стадо, — советует Иван Иваныч Кудрявцев, бывший зоотехник, — и колхозу помощь, и пенсионерам будет прибавка к пенсии. Всех можно обеспечивать своими утятами-гусятами, какое спасибо народ скажет. Это же выгодно.

А председатель и, правда, был молодец. Между делом, когда едем, и надо о чём-то говорить, я ему и советую, что рекомендует «теневой кабинет». Не всё, конечно, а что дельное, берёт на заметку. Обмозгует, обязательно съездим в хозяйство, где уже работают тот же кирпичный завод или инкубатор, проконсультируется в банке насчёт ссуды, помотаемся по снабженцам — глядишь, через время и у нас новое производство. Только уже с размахом.

На что уж было трудно, когда отбирали лишний скот, за этой аферой стояли партия и власть, он не побоялся. Вместе с парткомом и участковым так сумел поставить дело, что люди и скот сохранили, и грех на душу не взяли. У нас единственных в районе не было падежа скота, никто не пострадал, кроме… Савилова.

Его исключили из партии «… за игнорирование решения Пленума ЦК КПСС и постановления Совета Министров, в части содержания излишков скота в личных подсобных хозяйствах…» Конечно, он переживал, но мужик был с характером, крепился.

К месту стоит сказать о Лисицыне, парторге колхоза. Михаил Иванович был человек свой, деревенский. Образования был невысокого, но так как колхоз был в передовых, то и партработа на уровне. Поэтому райком махнул рукой на его семь классов.

Правда, был у него один недостаток — любил выступать, хлебом не корми. Но оратор был некудышный, порой такое сморозит, что хоть стой, хоть падай. Но достоинств было больше.

Ещё Михаила Ивановича уважали, к нему можно было идти с любой бедой и по любым вопросам. Выслушает, побеседует и если надо, сам дойдёт хоть до прокурора, хоть до обкома. И как партработник он был хороший. Собрания, политзанятия, партвзносы — всё у него на уровне. Без истерии и лишнего усердия.

Но вот что всех поразило — когда из-за этого скота по Савилову возникло персональное дело, он ему не помог, и колхозники недоумевали, — как же так? На заседании бюро райкома в его защиту не сказал даже слова, а на вопрос о своей «партийной близорукости» ответил что-то невнятное. В итоге, сам-то отделался строгим выговором с занесением в учётную карточку, а вот Савилову досталось, его исключили из рядов КПСС.

По положению его надо было снимать и с работы. Лисицын должен был определиться с датой проведения колхозного собрания, но он тут повёл себя странно — тянул время. То ссылался на подготовку к зиме, то Савилов ушёл в отпуск и укатил в Сочи, а тут вот и она зимушка-зима, — студёная с метелями и морозами. Отобранный скот во всех колхозах-совхозах стал дохнуть, а у нас кормов вдоволь и весь скот в тепле. Главное, падежа нет и людей не мордовали, а дурь от этой затеи — налицо.

По области скот стали забивать, но свои мясокомбинаты не справлялись, и его вагонами в лютые морозы, без воды и кормов, везли в Иркутск, Красноярск… По стране падёж скота исчислялся миллионами голов. За всё послевоенное время это был самый сильный удар по сельскому хозяйству. С этого времени в стране исчезли с прилавков магазинов мясо, колбаса, сливочное масло. На них бвыли подняты цены, но всех убеждали — это временно.

Тем временем наш Савилов у тёплого моря быстренько разбросал свои рублики, которые на курорт припас и заскучал по работе. А тут как раз и подгадали наши колхознички коммунисты. Почистили ордена-медали и прямиком в обком, а впереди наш секретарь парткома Михаил Иванович. Вот тогда-то все и поняли, почему он не лез в драку, когда выгнали Савилова из партии. Оказывается, они загодя промеж собой всё просчитали: что толку, если обоим по шее и отберут партийные книжки? Кто-то должен был остаться на плаву, чтобы потом вырулить.

Вот тебе и малограмотный Лисицын. Он подобрал мужичков в делегацию, а там все люди уважаемые: у деда Косачёва три ордена Славы — полный кавалер, тот же Герой! Отстояли, восстановили председателя в партии, а с Лисицына сняли выговор. И всё это с очень интересной формулировкой: «… отметить, что коммунисты Н. Т. Савилов и М. И. Лисицын проявили партийную принципиальность, а не формальный подход к претворению в жизнь решения апрельского Пленума ЦК КПСС…».

Во как! Оказывается, партия и власть не причём, а в том, что загубили миллионы голов скота, это всего лишь перегибы на местах. А вообще-то, мужикам повезло и пусть скажут спасибо, что на дворе не 37-й год с Лаврентием Павловичем. Не сгинули на Колыме, и на том спасибо, от живых пользы больше.

Судите сами. Построили свой инкубатор и утятами-гусятами снабжали всю округу. Запустили колбасный цех, работали своя пекарня и мощная пилорама. Гордостью колхоза стал лучший в районе сад, который заложили по всем правилам науки. Малиной, смородиной и вишней обеспечивали весь район. Но особо стоит рассказать о мельнице. Тут вообще дело было криминальное, и чуть не случился международный скандал.

В Москву на съезд колхозников от области поехала большая делегация, в неё включили и нашего председателя. Каким-то образом он попал в Министерство сельского хозяйства и по традиции того времени, стал христарадничать. Тогда в Москву ехали не с пустыми руками и карманами. У каждого были с собой чистые бланки облисполкома и обкома с подписями и печатями — что выпросят, то и впишут. Но не так-то просто было попасть к «кому надо». Николай Терентьевич поступил мудро: не торопясь нашёл в министерстве какого-то офицера-отставника, угостил его в кафе и тот свёл его с этим, «кто надо».

Попал он в кабинет, где делили импортное оборудование для мельниц, а лучшим считалось — чешское. Оно простое, надёжное, с какими-то магнитами, уловителями и увлажнителями. Муку выдавали почти жёлтую, как с яичным желтком, хоть сразу пеки блины. Одним словом — мечта. Но к этой мечте требовалось одно условие — под монтаж должно быть готово здание. Этот резерв появился как раз благодаря тому, что где-то сорвалась стройка.

Он срочно звонит в райком, заручается поддержкой и даёт нам команду — все строительные работы в колхозе по боку, дополнительно собрать из кавказцев бригаду человек в сорок. Пока он поездом везёт чехов-наладчиков, чтобы мы залили фундамент и выложили стены. Прораб схватился за голову, как? Без плана, без титульного списка, без проектно-сметной документации, главное — строить без финансирования! А Николай Терентьевич гнёт своё: взять типовой проект мельницы (шифр и номер такой-то), и строить по зональной привязке за счёт колхоза.

И началось. Бетономешалки грохочут в три смены, всё подвозят и подвозят кирпич, плиты перекрытия, столярку… Ясно, если подключился райком, то нам была открыта зелёная улица.

На третий день телеграмма: «… ВСТРЕЧАЙТЕ ПЯТОГО ЗПТ ПОЕЗД 35 ЗПТ САВИЛОВ ТЧК». Поезд приходит после обеда, поехал встречать. С ним два чеха, Франтишек и Янек. По-русски говорят смешно и плохо, но понять можно. Савилов отозвал меня в сторону и украдкой спрашивает: «Как дела?»

— К утру стены будут выложены по окна. Райком помогает, а наш Лисицын всё держит на контроле, он хороший организатор.

— Это хорошо, но ты сейчас особо не торопись. В начале вези в ресторан, потом покажем им город, а домой надо вернуться по темну. И сразу вези их в нашу гостиницу. Пусть отдыхают.

Так и сделали. Поужинали, съездили на ВДНХ, помотались по городу. Утром везу гостей в столовую, потом в контору. Николай Терентьевич уже побывал на стройке, руки потирает.

— Всё в порядке. Пробьёмся. Через две недели или будем есть сдобные булки, или я буду грызть на зоне сушёные сухари. Оборудование идёт вагонами, ввязли по уши и отступать некуда.

Гостей сперва повезли на инкубатор, потом на колбасный цех, но сколько не тяни время, а надо везти на мельницу. Привозим. Они как увидели этот «готовый объект», так их чуть Кондратий не обнял. Залопотали:

— Пан Никола-Терентий, это ест мелнис?

— Пан Франтишек, — успокаивает его Савилов, — оборудование поступает через два дня, а к этому сроку мы вам под монтаж уже сдадим фундаменты с анкерными болтами.

— Ни ест можно. Контракт нарушена. Надо Москва зобчат. Переадресовка оборудований. Нужно пошта делат зоопчение.

— Почта у нас в районе, — врёт председатель. — Хорошо, нельзя так нельзя. Я сейчас вас туда отвезу, но вначале позавтракаем на природе, чтоб вы надолго запомнили Сибирь.

Сбил их с толку своей покорностью, нельзя, — значит, нельзя.

В лесу у озера уже горел костёр, алела кучка жарких углей. Шашлыки — на шампуры, коньяк в — стаканы. Чехи наотрез:

— Пан Никола-Терентий, это не ест можно. Фуршет ест, когда контракт о’кей.

— Я понимаю, — гнёт своё председатель, — и не обижаюсь, у вас жёсткие правила. Сорвался контракт, но за мир и дружбу выпить можно. За Чехословакию и СССР. Потом у вас Москва-Прага. Самолёт летит завтра вечером, время в запасе много, успеете. Хоть отдохните на сибирской природе.

За мир и дружбу они выпили. Потом тост был серьёзнее — за наше Политбюро и их Людвига Свободу, тут хоть умри, но пей. Дальше вообще убойный тост — за сборные по хоккею наших стран. Потом я принёс баян, потом была баня, пели и плясали. Потом отдохнули, а уже вечереет. Савилов и говорит:

— Мы, русские, своё слово держим, поехали звонить на почту в главк, но в начале заглянем на мельницу, что там делается? Поглядим в последний раз и разбегаемся.

Приезжаем на будущую мельницу, а там строители, как муравьи, работа идёт полным ходом. Смотрят чехи, а стены уже выложены, кран начинает укладывать плиты перекрытия, внутри уже стены штукатурят. У них глаза на лоб.

— Как можно! Фантастика! Такая темпо.

Николай Терентьевич тут как тут.

— Товарищи чехи, послезавтра вагоны с оборудованием приходят. Зачем нам оставлять монтажные проёмы, если оборудование можно сразу подать через крышу секциями в сборе. Вам меньше разборки-сборки. Дайте планировку под оборудование, а к утру зальём фундаменты и выставим где надо анкерные болты.

Тут чехи давай чесать затылок, и только опять своё: «Пан Никола-Терентий, это ни ест можно», а председатель дожимает, но как! Подключил уже политику. Говорит им:

— Сто строителей работают в три смены. Подождите два дня, и не будет международного скандала. В 1918 году вы, чехи, в Сибири были с винтовками и пушками, а потому много у нас разрушили. Сейчас вы приехали помогать. Это дело политическое. Неужели сейчас не поможете? Неуж-то уедите? Всего два дня.

— Гарашо. Утра ест врема. Утра усо режаем.

Пока они в гостинице спали, Савилов с секретарём райкома побывали у дорожников. Когда на другой день чехи заявились на стройку, там уже вывозили хлам и строймусор. Бульдозеры и грейдеры лижут территорию, подвозят щебень, готовят площадку под асфальт… Господи! Надо построить одноэтажное здание 30 на 12 метров, когда под рукой столько строителей. Согласились.

Оборудование пришло в срок, а через две недели мельница дала первый центнер отличной муки, а пекарня выпекла хлеб. Совпало так, что в тот день проходила сессия райисполкома. Савилов припоздал, вдруг вваливается в зал с котомкой, извиняется и прямо в президиум. Вываливает на стол буханки горячего хлеба из муки новой мельницы. Говорит, что её построили от первого колышка до первого центнера муки — за 17 дней! Скажу вам, эффект был сногсшибательный.

Чехам подписали акт приёмки, у мельницы все сфотографировались на память, угостили их от души на дорожку и запихнули в самолёт. На прощание пан Янек лопотал:

— Ми ест нарушат инструксия — это плёх, но контрол не поверайт нарушенья инструксия. Контракта виполнен срока — это гарашо. Сибир, непонатный страна — ничего нет, и усо ест!

Да что там мельница. Надо сказать, что Николай Терентьевич в кабинете сидел мало, так как считал, что там ничего не высидишь. Руководителя как и волка, кормят ноги. Мы с ним рыскали и колесили по всем конторам, главкам и «снабам», даже соседних областей. На машине разве это далеко?

И вы думаете, что нас там кто-то ждал? Больших связей у нас не было, но когда дело заходило в тупик, он говорил: «Тут, Витя, нужна дипломатия!» Тогда я подавал ему «дипломат» с коньяком, водкой или французскими духами. Но когда он говорил: «Тут, Витя, требуется «тяжёлая артиллерия», это значило, что подошла моя очередь, и я доставал баян.

И было это в широких и узких кругах, на дачах, на рыбалке, на охоте, на днях рождения и других экстренных праздниках души. Но надо отдать ему должное: ни разу меня не принудил пить, хотя поводов хватало. Даже когда приходилось оставаться с ночёвкой, он проследит, чтобы меня накормили, а водки — ни грамма. Держал слово офицера.

Если рассказать о всех наших музыкально-дипломатических похождениях, то получится целый роман. Приведу только один пример: чтобы «выбить» 16-тонный автокран «МАЗ», нам пришлось с баяном быть на свадьбе у начальника, который делил эту технику. На весь район только в нашем колхозе появился такой мощный автокран. Сам первый секретарь райкома валялся в ногах у Савилова и просил помочь с краном другому хозяйству.

Плохо это или хорошо, как мы со своей «дипломатией» и «тяжёлой артиллерией» пробивали наряды и фонды? Конечно, плохо, этим даже грешно хвастаться. Мы же понимали, что всё добытое таким путём отнято у того, кому положено. Но не спешите нас осуждать, — время было такое. У всех главков, контор и управлений были специальные резервы-кормушки, к которым подпускали нужных людей. Представляете? Уже в самой этой порочной системе, всё это было запланировано!

Как-то Николай Терентьевич спросил у меня:

— Знаешь, чем отличается начальник от алкоголика?

— Нет, этого я не знаю.

— Тем, что алкоголик с утра думает, как бы напиться. А начальник, наоборот, как бы хоть раз домой вернуться трезвым. А теперь другой вопрос, — чем они схожи, ты не знаешь?

— И этого не знаю.

— Тем, что к вечеру оба надираются до чёртиков. О, судьба!

Теперь о человеческой благодарности. За время работы Савилов схлопотал семь выговоров за неплановое капстроительство и перерасход фонда зарплаты. Вроде бы плохо, но за последние пять лет его наградили орденами Трудового Красного Знамени и Знаком почёта и они на чаше весов добра и зла перевесили грехи.

Потом его забрали в область руководить крупным трестом «Автодора». Говорят, что ещё была кандидатура с чистым послужным списком без выговоров, но утвердили нашего Савилова. Секретарь обкома был мужик с понятием, он так и сказал:

— Я не верю в безгрешность хозяйственников. Вообще-то, можно и не рисковать, всего бояться, но тогда это уже не руководитель, а послушный исполнитель. Причём, трусливый.

Но так просто Савилова из колхоза не заберёшь. Поэтому на отчётно-выборное собрание приехали секретарь райкома, председатель райисполкома, а с собой привезли нового кандидата в председатели. Николай Терентьевич честь по чести отчитался, а уже в конце собрания дошло и до выборов. Секретарь говорит:

— Товарищи колхозники, Николай Терентьевич член партии и обком переводит его на другую, более ответственную работу. Поэтому просим вас освободить его от занимаемой должности. Председателем вашего колхоза райком рекомендует Бруснецова Валерия Александровича. Прошу, — это он новому кандидату.

Поднимается этот мужик, раскланялся. Только колхозники его встретили настороженно, с затаённой опаской. Вдруг встаёт доярка Катя Сизова и задаёт ему сразу несколько вопросов:

— Вы человек для нас новый, поэтому хотелось бы о вас узнать поподробней. Скажите, кто вы по образованию, где до нас работали? Самое главное, скажите, чем отличается чёрно-пёстрая корова от сименталки? — Вопросы, как говорят, назасыпку.

Это понял и секретарь райкома, поэтому решил упредить с ответом, сам стал отвечать за кандидата в председатели. Говорит:

— Валерий Александрович, учитель, но зато он окончил Высшую партийную школу, то есть, имеет два высших образования. Потом ещё три года работал инструктором райкома.

В зале началась буза, все поняли, что кандидат в председатели совсем не имеет опыта работы с землёй. Если честно сказать, то колхозники недолюбливали райком и его выкормышей. Это перестраховщики и всегда по любому пустяшному вопросу будут работать с оглядкой на начальство. Секретарь успокаивает зал:

— Вот вы шумите, а вспомните, вы так же встречали и Николая Терентьевича, когда райком его рекомендовал. А ведь мы правы оказались, — ваш колхоз сейчас один из лучших в области.

Просит слова дед Косачёв, хромает на сцену.

— Что я хотел спросить? Неужели у нас в деревне нет своих людей, кто бы возглавил колхоз? Без двух высших образований, просто нормальный хозяин, который знает сельское хозяйство. Неужели у нас в деревне все скудные умишком? Вот ты, Николай Терентьевич, прижился у нас и мы тебе поверили. Так неужели за семь лет ты не присмотрел себе замену из толковых мужиков? Ты не серчай на меня старика, пойми — нам это обидно.

Савилов посмотрел на секретаря, тот кивает, — отвечай.

— Мне, члену партии неловко идти против решения райкома, и я ничего плохого не могу сказать о Валерии Александровиче. Насколько я его знаю, человек он стоящий. Но если бы зависело от меня, не задумываясь предложил на должность председателя моего водителя, Виктора Баринова. Лучшую кандидатуру не найти, тем более, в этом году он заочно оканчивает сельхозинститут.

В зале повисла недобрая тишина, а потом уже не секретарь, а сами колхозники загудели и загомонили:

— Ещё не легче! То нами руководит танкист, то привезли учителя, теперь предлагают шофёра-баяниста! Вы что, очумели?

Но тут Николай Терентьевич всех ошарашил:

— Скажите, мы эти семь лет хорошо работали?

— Хорошо! — блажит зал.

— А знаете ли вы, что все эти семь лет фактически руководил колхозом Виктор? Согласен — танкисту руководить колхозом сложно, вот он мне и растолковывал, что да как. Не знаю, с кем он советовался, или доходил своим умом, только результат вы знаете. Конечно, и я за семь лет кое-чему научился, даже могу Кате Сизовой сказать, что чёрно-пёстрая корова от сименталки отличается тем, что одна — молочная, а другая, — мясная.

От такого признания все оторопели. Конечно, был шум. Идти против райкома тогда было не так-то просто, у начальства могли полететь партийные билеты. Поэтому сделали перерыв, собрали партактив, но колхозники поддержали меня. Секретарь даже звонил в обком. С тех пор я вот и работаю председателем.

Пусть как музыкант не состоялся, а что так сложилась судьба — не жалею. Не довелось мне одеть чёрный фрак с бабочкой, не был за границей, нет славы виртуоза-баяниста Ивана Ивановича Маланина, но я счастлив. Дай Бог такую судьбу каждому.

4

Время летит незаметно, надо прощаться. Вышли на улицу. Заканчивалось бабье лето. Бесшумно летели паутинки и за всё цеплялись. Небо чистое, голубое. Уже бесшумно осыпается листва с берёз. Но от этой красоты почему-то всегда бывает грустно.

Виктор Васильевич разбередил себе душу, но был доволен, что в воспоминаниях как в живой воде искупался, потому и глаза заблестели. Ему давно хотелось выплеснуть всё, что так долго хранил в себе, а тут нашёлся собрат-музыкант, который может его понять. Глядя на багрово-красный куст рябины, сказал:

— У Есенина есть замечательные строки, ты их знаешь:

В саду горит костёр рябины красной,

Но никого не может он согреть.

По-моему тут Есенин не прав. Ясно, это метафора, но если даже так, и этот костёр не может согреть тело, неужели эта красота не согреет душу? Без радости на это чудо нельзя смотреть.

В музыке немножко по-другому, она — явление временнóе, живёт — пока звучит, но по сути одно и тоже. Когда я слушаю, как выговаривают гармонь Геннадия Заволокина, баян Юрия Казакова или балалайка Михаила Рожкова, — честное слово, это греет душу, и жить хочется. И вообще, по-моему, в каждом таланте горит есенинский костёр рябины красной. И, всё-таки, он греет!

МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

НЕ ТО НАПРЯЖЕНИЕ

В правление колхоза вбегает завфермой Рябцев Афанасий Кузьмич и набрасывается на энергетика Касьянова:

— Василий Дмитрич, до каких пор я буду ждать? У меня же по твоей вине весь скот поубивает! — Потом обращается к председателю: — Виктор Андреич, это же чёрте что, хоть вы на него подействуйте. Это же смертельное дело, а он и ухом не ведёт!

Председатель начинает ругаться с энергетиком, тот вначале молчал, а потом стал огрызаться и сердиться.

— Много вы все в электричестве понимаете! Там, скорее всего, кабель пробило, его надо менять, а где я вам такой кабель возьму? И потом, придётся подстанцию отключать. Это я могу хоть сейчас, а он не соглашается. Ведь так же, Кузьмич?

— А как я коров буду доить без электричества? — Уже кричит Рябцев. — Транспортёры встанут и за два дня вся ферма будет по уши в г… (дерьме). Ты электрик, вот и ремонтируй поломку.

Тут председатель не выдержал, выгнал их за дверь со словами: «Идите к чёрту. Взрослые мужики, сами должны понимать, что придётся ремонтировать, вот и делайте, а не жалуйтесь».

Идут на ферму. Приходят. Стоят у подстанции.

— Ну, и где тут у тебя бьёт?

— Вон там, — показывает рукой Рябцев, — у того столба.

— Стань туда, я погляжу.

— Ага. Нашёл дурака. Там же током трясёт.

— А как я узнаю? Может, ты мне на уши лапшу вешаешь. Да не бойся ты, если что, — я сразу же вырублю автомат.

— Ну, уж нет. Мне ещё жить охота. И потом, должны же быть у тебя какие-нибудь приборы? Вот и замеряй сам.

— «Должны-должны», — передразнил тот Рябцева, — а их нету.

Мимо проезжает рыжий парень на телеге с силосом.

— Васька! — Кричит ему Афанасий Кузьмич. — Подь-ка сюда. Встань возле того столба.

— Ага, — огрызается Васька. — Там же бьёт. Меня уже два раза и так шарахнуло. Вам надо, вот и вставайте сами.

— Встань ещё раз, не убудет с тебя. Я сам бы встал, да боюсь. Я старенький, а тебе что доспеется? Вон какую харю разъел.

— А ещё в комсомоле был, — пристыдил энергетик Касьянов.

Пристыженный Васька пошёл к столбу. Его ка-ак шибануло, как начало трясти, мама родная! Хорошо, что Василий Дмитрич вовремя дёрнул рубильник и отключил напряжение.

Васька сперва поднялся, потом вытер сопли, слёзы и слюни, да как начал их крыть такими матюжищами, что уши завянут.

— Ладно, хватит, — стал успокаивать его Афанасий Кузьмич. — Всё обошлось, чего разоряешься? Езжай, а то поговоришь у меня. Ишь моду взяли языки распускать.

— В гробу я вас видел с этим электросексом, — кипятился Васька, — сволочи! Вот пожалуюсь, тогда узнаете. Долба…!

— Ты у меня ещё полайся. А кто четыре мешка дроблёнки продал и пропил? Думаешь, не знаю? Тоже мне жалобщик нашёлся. Да по тебе не эта трясучка плачет, а электрический стул.

Тут Ваське нечем было крыть, дёрнул вожжи, хлобыстнул со злости кнутом Гнедка, и поехал к ферме раздать коровам силос.

— Ладно, твоя взяла. Не то напряжение, — почесал затылок Касьянов и вздохнул. — Придётся делать ремонт.

ШТАТНЫЕ КОБЕЛИ

Недавно в городе произошёл интересный случай с нашим деревенским мужиком, Андрюшей Телегиным. Андрюша работал грузчиком на большой оптовой базе, её хозяином был Валерий Михайлович Шаров, из «новых русских», и мужик был деловой.

Базу охраняли ребята «афганцы», а помогали им две овчарки, Найда и Лайка. Как и положено, овчарки состояли в штате и им полагалось кормовое довольствие. Ещё на базе прижились два кобеля, Полкан и Валет, но они были не благородных кровей, а проще — дворняги, потому их в штат не зачисляли, и довольствие у них было покусошное, кто что подаст или сами найдут.

— Не люблю кобелей, — часто говорил Валерий Михайлович — они мне все углы пооб… (обмочили).

Андрюша в город попал случайно, из-за квартиры, которую ему завещал богатый родственник, вот он и пробовал прижиться на асфальте. Сам был мужик деревенский, невысокого образования, потому работал грузчиком, а дворняжек любил. Ещё мечтал скопить денег и купить себе кожаную куртку, которые тогда были в моде. Потом продать квартиру и уехать назад в деревню.

По природе он был жаворонком, чуть свет появлялся на базе, так как делать ему в городской квартире было нечего, это же не деревня. Он по соседям подъезда насобирает в пакет корочек и косточек, и идёт кормить дворняжек. С причудой был мужик.

И вот как-то Валерий Михайлович, чтоб не возиться с дорогой стройкой, купил громадный контейнер на двадцать тонн.

— Это, — говорит, — будет как склад, наподобие сейфа. Подведу свет, установлю сигнализацию, и пламенный привет жуликам.

И точно. Нанял электриков. А тем временем к сезону закупил большую партию шуб, дублёнок, кожаных курток и пальто. Вбухал бешеные деньжищи, зато и барыша ожидал немалого. И вот только пьяных электриков-калымщиков взашей выпихали за ворота, подвезли эту партию зимнего дефицита. Загружали в контейнер уже по темну. Когда управились, то опечатали, подключили контрольный свет, сигнализацию. Разошлись по домам.

Как всегда, чуть свет, приходит Андрюша на базу. Обычно к тому времени охрана уже загоняла овчарок в вольер, и по базе бегали только Полкан с Валетом. Увидали его, обрадовались, здороваются, ластятся. Кормилец пришёл! Угощает он их, разговаривает с ними, а они, хоть верьте, хоть нет, — всё понимают. Да и чего тут не понять? У него простая житейская философия.

— Ах вы, бездомные… вы те же бомжи… не берут вас на довольствие. Ну, да ничего… пока жив деревенский мужик, никто с голоду в городе не пропадёт. Пусть вы беспородные, но и я тоже беспородный, не из князей… всего три класса кончил… Эх, жизнь наша собачья. Я всё время пахал в колхозе на тракторе… одна телогрейка в мазуте. Привязала меня эта городская дарёная квартира на цепь, как Найду с Лайкой.

Тут Полкан что-то вспомнил и побежал к контейнера с шубами. Задрал ногу и назло Валерию Михайловичу хотел обновить склад. Только брызнул на угол, а его ка-ак шарахнет! Бедолага отлетел в сторону, упал и глаза закатил.

Валет бегом к нему и спрашивает по-своему:

— Что случилось, дружище?

Тот совсем сомлел, потому еле-еле шепчет:

— Не пойму… как же больно! Как кто кипятком на брюхо.

Валет к контейнеру, что за чёрт, думает. И тоже задрал ногу на угол. Только брызнул, а от контейнера искра ему прямо в то место, через которое у кобелей завсегда беда. Мама родная! Он жалобно завизжал, тоже отлетел и притих рядышком с Полканом.

Андрюша видит такое странное явление природы, бегом к ним. Стал их тормошить, расспрашивать, что да как.

Полкан уже маленько оклемался, пытается что-то сказать, вроде, как ты, Андрюша, не вздумай тоже ногу задрать, как мы. Боже упаси! Шарахнет! Но толком объяснить не может, да и Андрюша не все собачьи слова понимает, всё же язык чужой.

Но сообразил, по-кобелиному ногу задирать не стал. Пригляделся к контейнеру, а из дырочки, где ввод электропроводки, дымком тянет. Он в сторожку, рубильником — клац, и за телефон!

— Валерий Михайлович! Срочно на базу! Контейнер горит!

Не успел ещё в себя прийти, вот он и хозяин летит. А с ним люди. Вскрыли контейнер, пахнуло горелым. Скорей все шубы-дублёнки перетаскали в склад. В самом углу одна упаковка с куртками уже истлела, прямо пеплом взялась. Видать, от замыкания электропроводки всю ночь шаило-шаило, но на счастье огнём не успело взяться. Это всё из-за брака пьяних электриков.

Валерий Михайлович в арифметике был силён и сразу прикинул, во что бы обошёлся ему этот пожар. Благодарит и жмёт руку Андрюше, а сам-то знает его мечту. Потому говорит:

— Спасибо, дорогой. За такое дело ничего не пожалею. Куртку кожаную хотел? Выбирай любую. Дарю!

— Да что вы, это случайно получилось. Ты собак благодари, им спасибо. Это они пострадали, больно же. Ты вот что, Михалыч, вместо благодарности исполни мою просьбу. Очень прошу.

— Давай, говори. Что пожелаешь, всё выполню.

— Куртка — это хорошо и спасибо на добром слове. Только что ж куртка? Можно и потерпеть, я и так уже почти накопил денег. А ты сделай доброе дело, — возьми Полкана с Валетом на довольствие. Ну, очень прошу тебя. Они ведь живые, может, в них чья-то душа переселилась. Они нашу базу охраняют круглые сутки, и задаром. Не откажи, это же они спасли контейнер.

Валерий Михайлович был настоящий мужик, благородство мог ценить. И кобелей зачислил в штат, и тут же при всех сам обрядил Андрюшу в новую кожаную куртку.

УСТАМИ МЛАДЕНЦА

Володя Нагайцев работал в колхозе мастером-строителем, и в день получки заявился домой уже по темну, часов в десять. Жена в крик. Володя, как всегда, в оборону. Оправдывается:

— Был на работе! На телятнике прорвало трубу отопления, и с ребятами ремонтировали. И когда только ты меня бросишь позорить? Когда кончишь ревновать? Работаешь как лошадь, каждую копейку несёшь домой! — Это Володя всё громко выкрикивал, как на митинге, потом взял на полтона ниже и уже спокойно говорит ей: — Вот, кстати, зарплату получил. С премиальными.

Жена сердито и жадно стала считать деньги, но их было так много, что они как огнетушитель, погасили яростное пламя семейного скандала. Да чёрт с ним, — думает она, — может, и правда был на работе. Такие большие премиальные за зря не платят.

Обиженный Володя даже лёг спать отдельно на диване.

На другое утро. Холодно. Метёт позёмка. Володя с женой едут на работу в «Жигулёнке». Жена уже не дуется, ну подумаешь, бывает. И Володя оттаял. Видят, идёт бухгалтер с инкубатора Рая Ерёмина, сама ведёт за руку трёхлетнего сынишку Костю.

— Тормози! — Командует жена из сострадания и женской солидарности. Всё-таки, одинокая женщина, живёт с парнишкой одна, без мужа, кто о ней позаботится? — Давай подвезём.

Остановились. Володя ещё и подумал, а надо ли подвозить, но приказ есть приказ. Рая радёшенька, лопочет благодарность. Ей это наруку, успевает на работу и в садик, а главное в — тепле.

Едут. Карапуз Костя закутан поверх шубёнки ещё в шаль, и как сел, так не мигая уставился на Володю. Смотрел-смотрел, потом вдруг и говорит:

— Дядя, а я вас знаю. Вы у нас вчела вечелом водку с мамкой пили. Стоб я вам не месал, вы меня выпловодили в длугую комнату и вот эту зазыгалку подалили. — И разжимает кулачок, а там и, правда, Володина зажигалка.

Наступила гробовая тишина. Вот он и садик. Рая с Костей молча вылезли. Мало погодя у жены голос и прорезался:

— Ах, ты… (такой-то и такой-то). Два слова всё же были приличные, вот они: «кобель белоглазый!», а потом ещё ка-ак трахнет его по морде сумкой. У Володи, как у мартовского кота, аж искры из глаз. Вот до чего она расстроилась.

С тех пор Володя Нагайцев никого по пути не подвозит. И правильно делает, разве всех упомнишь, кому зажигалки дарил.

«КИТАЙСКИЕ» ПЧЕЛОВОДЫ

У нас так уж по жизни сложилось, что гаишников, людей с большой дороги с полосатыми палками, не любят. Ещё их называют «мастерами машинного доения», но доят они водителей. Об этом знают все, даже гаишный министр. И какие бы законы не принимали депутаты, чтобы искоренить взятки на дорогах, всё по Крылову: «А Васька слушает, да ест». Никого, черти, не боятся.

Но иногда и у них не всё бывает гладко, случается, что они в день собирают с шофёров даже меньше месячной зарплаты. Или того хуже. Вот об одном таком случае мы и расскажем.

Когда зацвёл эспарцет и гречиха, налил золотом свои шляпки подсолнечник (а это для пчёл самый взяток нектара), Михаил Семёнович с мужиками из Покровки решили вывезти свои улья поближе к медоносам. Договорились с Витькой Капустиным, и он на своём ЗИЛу согласился увезти пчелиные улья в поле. А улья у всех старенькие, и когда грузились, Витьку предупредили:

— Ты езжай осторожно, чтоб не растрясти улья, не дай Бог, дорогой развалятся и тогда быть беде.

Поехали. Витька с пчёлами идёт передом, а мужики следом на «Жигулёнке». А перед Павловском тогда была дорога хорошая, не шелохнёт, вот Витька и прибавил скорость. Только вдруг видит — поперёк дороги узкую полосу траншеи, видать асфальт потревожили, щебнем засыпали, но до ума дорожный асфальт довести как всегда забыли. Машина на этом месте со всего хода как ухнет, брезентовая палатка с ульями подпрыгнула вверх и осела. Михаил Семёнович сразу за валидол и запричитал:

— Всё! Кердык нашим ульям!

Что интересно, разбитая траншея рядом с постом ГАИ, а эти ребята с полосатыми палками, вместо того, чтобы заставить отремонтировать дорогу, как черти из рукомойника, всех тормозят.

— Стоять! Документы! Что везёте?

Витька суёт им водительские Права и говорит:

— Везу пчёл.

А гаишники думаете зря пасутся у этой траншеи? Они своего не упустит. В это время как раз воруют в бору дрова, а чурки маскируют под палаткой как габаритный груз. А для гаишников это пожива. Или плати им в карман отступное, или зовут лесников, а тогда: акт, суд и штраф — себе дороже. Вот и размахивают своими палками и этим кормятся (гребут деньгу в карман).

— А не дрова у тебя, дорогой товарищ? — смеются гаишники.

— Я же говорю — пчёл везу, — опять поясняет им Витька.

— Пчёл россыпью везёшь, или навалом, — уже балдеет ГАИ.

А Витька, не будь дураком, решил их наказать. Говорит:

— Если не верите, имеете право проверить, — а сам плотнее дверь кабины закрыл, даже боковые стёкла поднял до упора.

Один настырный гаишник становится на подножку ЗИЛа и поднимает угол палатки. А там пчёлы злые-презлые, потому как их действительно везут как дрова, сами ждут одного — на ком бы зло сорвать. И тут вот оно — мурло в фуражке с полосатой палкой! Мама родная! Пчёлы мигом вырвались на волю, и как давай понужать этих разбойников с большой дороги.

Что было! Пока те до своей «синеглазки» добежали, каждый схлопотал по самое «не хочу». Забаррикадировались в «уазике» и орут такое по своему матюгальнику, что и сказать совестно. В переводе с нехорошего народного слова, это будет так: «Уважаемый водитель, пожалуйста, скорее уезжайте к любимой матери».

Витька по газам и вперёд, Михаил Семёнович с мужиками на «Жигулёнке» следом, подальше от гаишников.

Но история на этом не закончилась. Дело было в выходной день, и надо же такому случиться! В это время начальник краевого УВД, генерал-майор Бельков ехал с дачи домой. Поравнялся с постом ДПС, дежурные узнали «Волгу» начальника и берут под козырёк. Начальник мельком на них глянул и уже проехал, а потом и думает — что-то с ребятами не в порядке. Притормозил, спятил машину назад, выходит. Видит что у ребят, как говорится в народе, «вся морда лица» взялась подушкой, а вместо глаз узенькие щелочки. Сами с перепугу как заголосят:

— Здр-равия желаем, товарищ генерал!

Тут уж «товарищ генерал» и попёр на них:

— Пьёте, сволочи! Противно глядеть — морды заплыли, сами похожи на китайских пчеловодов. Вы что, совсем о… (охренели!)

А тех как заклинило, опять как грянут своё:

— Так точно, товарищ генерал! Здр-равия желаем, товарищ генерал! Так точно, товарищ генерал!

Вот такая вышла история. Оказывается и на старуху бывает проруха. В смысле — и гаишникам не всегда везёт.

НА РАВНЫХ

Герасим Осипович, по-стариковски целыми днями толкошился во дворе, а больше в огороде. И здорово досаждали ему воробьи. Как только поспеет ягода, яблоки или подсолнухи, они тут как тут и давай шкодить. Что только ни делал: и сеткой кусты опутывал, и пугало в огороде ставил, и пустые банки-склянки вешал, чтоб звон был — всё впустую, вредят. Пакостная птица.

И вот как-то в один год по весне, когда ещё только всё пошло в рост, заметил он, что у ограды всё крутятся и крутятся воробьи. Целыми днями порхают и как будто что-то затевают. Не поймёт Герасим Осипович, в чём дело? А когда хватился, так и обомлел. У него на заборе висел старый внуков портфель, он его приспособил вместо почтового ящика. А какая у стариков почта, от случаю к случаю, а тут как заглянул туда, а там уже чиликают желторотые птенцы. Представляете, до чего воробьи обнаглели.

Как же тут быть? Разглядывает их Герасим Осипович, рядом воробьиха с воробьём носятся, кричат что-то по-своему, а что кричат, тоже ясно, мол, не смей трогать детей! Как тут не понять, у самого четверо ребятишек выросло, и так же они с бабкой тряслись над ними. Это такое счастье, а заботы ещё больше.

Соседи советовали разорить гнездо, всё одно их кошка слопает, но дед решил по другому. Он застегнул портфель на замок, и так у него всё ловко получилось: по краям дырочки, чтоб воробью пролезть, а кошке не достать. А потом чуть поканителился и сколотил себе новый почтовый ящик и приладил возле портфеля. А почтарке Нюрочке наказал, чтобы не беспокоила детсад.

Соседи подшучивали: «Ну ты, Герасим Осипович, что-то мудруешь. Сам же себе для сада и огорода принялся вредителей разводить. Мало они тебе вредят и шкодят?»

А он не обижается, знай, только посмеивается. Ещё говорит:

— Как вы не поймёте? Это же совсем другое дело. Обидеть маленьких ребятишек ума много не надо. Пусть они в начале подрастут, а потом уж и будем бороться, но уже на равных.

Кто из них прав не понятно. Ясно только одно, что всё на этом свете появляется не зря. Даже эти воришки, воробьи.

ВОЛЬТОВАЯ ДУГА

Ну, Михаилу Данилычу ещё простительно, он уже в годах и малограмотный, а вот Паше Телегину должно быть стыдно, он, как-никак, десятилетку закончил и ветеринарный техникум.

Дело было уже по снегу. Зовёт его Михаил Данилыч помочь заколоть бычка. Паша, как увидел «бычка», так и присвистнул.

— Это не бычок, а бычище. В нём веса не меньше полутонны!

И всё бы у них вышло ладом, если бы без затей. А тут этот Паша, змей, перемудрил. Говорит:

— Я на мясокомбинате сдавал колхозный скот и видел, как их там бьют без хлопот током. Давай и мы без хлопот: оглушим его током и горло перехватим ножом. Уж больно он огромный.

Михаил Данилович согласился, грамотный человек советует. Нашёл переноску, оголил концы проводов, вилку — в розетку и пошёл в загон. Бычок видит, что-то они затевают, и насторожился. Думает, лучше от них, сволочей, подальше, и пятится в угол.

— Боря, Боря! — Стал уговаривать его Михаил Данилович и пошёл к нему, а у самого в каждой руке по оголённому проводу. Переноска оказалась короткой и до бычка чуть-чуть не достаёт, где-то меньше полметра. Тогда он кричит Паше: — Ты подтолкни сзади Борю! Тут-то и не хватает маленько! Подпихни!

Тому бы вспомнить физику, а он и забыл про эту чёртову вольтову дугу и контакты, ну и подтолкнул Борю.

Пашу ка-ак шарахнет током! Он отлетел в одну сторону, бычок — в другую, попутно задел рогом Михаила Даниловича, тот и ноги задрал. Хорошо, что вилка выдернулась из розетки, а то бы ему тут и каюк. Паша и бычок оклемались. Михаил Данилович ещё лежит в больнице и на чём свет стоит материт учителей, что таких придурков, как Паша, плохо учили электричеству. Решил, как выпишут, — позовёт деда Макушева, пусть заколет бычка. Тот хоть и не кончал десятилетку и техникумов, зато умней Паши.

ЧУЖИЕ САНИ

Шёл весенний призыв. В военкомате битком: призывники, медики, члены призывной комиссии. С этой Чечнёй, дедовщиной и альтернативной службой многие от армии, как говорят, «косят», и район не выполняет план по призывникам. Поэтому в крае ругаются, требуют развернуть воспитательную работу среди допризывников, усилить работу самой призывной комиссии.

Председатель комиссии Замятин, зам. главы администрации, как представитель власти отвечал за призыв. Человек он въедливый и мог «расколоть» любого, кто хитрит. Его боялись все, даже медики. Но сегодня он припоздал, у них в администрации ночью подломили гараж и угнали «Волгу». Милиция с ног сбилась. Наконец он появился, извинился за опоздание, и работа началась.

Районный психиатр Доронин подаёт ему личное дело призывника и говорит Замятину:

— Зверева мы бракуем. У него проблемы с головой. Закончил четыре класса и бросил школу. Свои поступки не контролирует.

— Зверев не пригоден к службе? — Удивился Замятин. — Я понимаю, когда бракуете этих заморышей, но это же здоровенный бугай! А как нам план по призыву выполнить, скажи медицина.

— У него чётко выраженная шизофрения. И слабоумие.

— А вот мы сейчас это слабоумие проверим. Зовите его сюда.

Входит призывник Зверев. Парень здоровый, под два метра вымахал, а работает в колхозе скотником. Замятин пристально на него посмотрел, и с ходу задаёт ему вопрос:

— Ну-ка скажи, Коля, что означает русская поговорка «В чужие сани не садись?»

И Коля тоже с ходу даёт ответ:

— Сядешь, а тебе будет плохо. Сани-то чужие.

Все так и ахнули, вот тебе и слабоумие! И как он кратко и логично сформулировал ответ! Замятин расплылся в улыбке. Посрамлённый психиатр Доронин даже съёжился от публичного позора, но попытался спасти честь медицины. Спрашивает:

— А как ты, Коля, до этого додумался?

— Чё тут думать? — Отвечает призывник Зверев. — Я зимой сел в сани нашего зав. фермой Астахова, и хотел прокатиться. Так он меня кнутищем ка-ак уе… (ударил!) Я эти сани до самой смерти не забуду. А вот в чужую машину садиться можно.

— Почему? — Насторожился Замятин.

— А потому, что там нет кнута. Не верите? Она работает на керосине и её не погоняют кнутом. — Обращается к Замятину: — Вот я вашу «Волгу» ночью угнал покататься, и ничего. Никто меня не бил. Она за мельницей сломалась, с сосной столкнулись.

— Так это ты угнал? — Выпучил глаза и заревел Замятин, его прямо стало трясти. — Ах ты, гнида, дебильная! Ах ты…

Короче. Колю забраковали.

«ПОРЯДОЧНЫЕ» СОСЕДИ

Галина Степановна выросла в деревне, окончила сельхозинститут, потом аспирантуру, и её оставили работать в институте на агрономическом факультете. Со временем выделили квартиру.

Прошло три десятка лет. За это время она успела выйти замуж, родить троих детей, схоронить мужа и защитить докторскую диссертацию. Когда дети поженились и разъехались, её от одиночества стали съедать родные стены. Сослуживцы ей и присоветовали купить дачный участок, заняться грядками и садом.

Купила она газету с объявлениями и выбрала дачу по своим средствам. Что ей приглянулось в объявлении, так это приписка: «… соседи по даче добрые и порядочные».

Поскольку она была профессором и читала лекции по почвоведению, то свой дачный участок по науке так удобрила, что помидоры у неё были по килограмму. Элитные яблони и груши в Сибири давали невиданные урожаи. Но не это главное, они были такие огромные, что их нельзя было отличить от тех, которые на рынке продавали смуглые люди в тюбетейках. И это хорошо.

В тот год у неё урожай был особо удачный, одно плохо — несознательные граждане стали помаленьку воровать у неё чудо молодильные яблоки. Тогда она пошла к соседу-пенсионеру, дяде Мише, дача которого была справа, и он всё лето дневал-ночевал на природе. Попросила его недельку приглядеть за садом.

— Вы уж, пожалуйста, по-соседски помогите, а я в следующую субботу соберу весь урожай.

Ещё, как профессор, она сказала по-научному, что «сейчас яблоки молочно-восковой спелости», и снимать их ещё рано. За работу она обещала ему купить бутылку водки, чтобы он с баньки её выкушал, как вознаграждение за труд сторожа.

— Да ради бога! — говорит дядя Миша. — Мне это не в тягость. Покараулю. Я же до пенсии сорок лет отработал во вневедомственной охране на мясокомбинате, жуликов вижу насквозь. Даже не переживайте, всё будет в лучшем виде.

Галина Степановна совсем успокоилась и пошла на станцию на электричку. Шла-шла и вдруг на полдороге спохватилась — проездной билет в спешке забыла на кухонном столе. Вернулась. Заходит к себе на участок и видит необычную картину: дядя Миша по-хозяйски и бессовестно собирает её элитные молодильные яблоки «молочно-восковой спелости». Уже нарвал два ведра и ещё аккуратно наполняет огромный рюкзак.

Хозяйка дачи даже растерялась, потом подошла к нему, тихонько тронула за плечо и спрашивает:

— Дядя Миша, вы на мясокомбинате так же жуликов ловили?

Дядя Миша, как ужаленный отскочил от ворованных яблок, открыл рот, что-то хотел сказать, и вдруг — бряк оземь и руки врозь. Галина Степановна переполошилась, позвала соседей, те срочно вызвали «Скорую помощь». Врачи немного поколдовали над ним и руками развели: «Инфаркт с летальным исходом».

Всю ночь Галина Степановна не сомкнула глаз и переживала, а утром пошла в милицию и говорит: «Я — убийца. Вяжите меня!» И всё, как на духу им выложила.

Внутренние органы её внимательно выслушали и говорят:

— Уважаемый доктор сельскохозяйственных наук, в ваших действиях отсутствует состав преступления. Дядя Миша пострадал от своей жадности. Это его сгубила дурная привычка ещё с мясокомбината всегда воровать. Царство ему небесное, хотя он и жулик со стажем, живите с чистой совестью. Вы не виноваты.

Может они по-своему и правы, а как ей жить дальше с таким грехом на душе? Как людям в глаза смотреть? Она — к соседке-пенсионерке, чья дача была рядом, только слева от неё. Стала просить совета. Пенсионерка, баба Дуся была женщина решительная, в своё время целину подымала, и двадцать лет отработала секретарём парткома аппаратурного завода. Вот она-то ей, как бывший член партии, и присоветовала такой вариант:

— А ты, милая, езжай в церковь, поставь свечку за упокой души жулика дяди Миши, а ещё исповедуйся у батюшки. Вот увидишь, полегчает. Прямо сейчас же и езжай, на вечернюю электричку в самый раз успеешь. Я уж за твоим садом пригляжу.

Галина Степановна согласилась, стала собираться в дорогу, а потом и думает — зачем тащиться в город, на ночь глядя? Лучше на свежем воздухе переночевать на даче, а утром и в церковь.

Часов в семь проснулась, давай собираться на электричку, да случайно глянула в окно и обомлела. Видит: её соседка, которая подымала целину и двадцать лет работала секретарём парткома завода, по-хозяйски собирает её яблоки. Уже три яблони обшелушила, мешки такие наворотила, что поднять не может…

В тот же день Галина Степановна дала объявление в газету о продаже дачного участка. Как водится, в рекламных целях тоже сделала приписку: «…соседи по даче добрые и порядочные».

ЧТО С БАРАНА ВЗЯТЬ…

Работал одно время у нас чабаном в колхозе Костя Дорогин, и вы не поверите — хотя и пас баранов, но имел звание кандидата в мастера спорта по шахматам. На турнире в Омске он выиграл три партии у самого гроссмейстера Фёдора Ильича Самойленко. Какие-то книжки про шахматы читал, партии разыгрывал и знал что такое турецкий гамбит, сицилийская и индийская защиты.

И вот как-то в бытность премьер-министра Верховного Совета страны Руслана Хазбулатова (кстати, хорошего шахматиста), тот расщедрился и выделил деньги на проведение чемпионата России по шахматам. У нас в краевом спорткомитете стали формировать сборную, и это дело поручили Самойленко. Конечно же, тот вспомнил про нашего Костю и приехали к нам в район.

— Где Костя Дорогин? — спрашивает.

— Как где? Он там, где и положено, — отару пасёт. Ещё он там готовится к экзаменам. Собирается поступать в институт.

Поехали к нему на пастбище. Приезжают и видят жуткую картину: Костя играет в шахматы с… бараном! Всё потому что без людей совсем одичал, но как играет! Чтобы был хоть какой-то факт присутствия партнёра, он напротив себя, в буквальном смысле, усадил барана и привязал его верёвкой к берёзе. Но сам играет за обоих: сделает ход, поворачивает доску и уже играет за барана. Даже разговаривает с «соперником», и очень забавно:

— Ах, вы так пошли! Хорошо… — опять разворачивает доску и опять рассуждает, — а мы пойдём слоном, так что ваш конь сразу копыта отбросит. И что вы на это скажите?..»

И так увлёкся этой игрой, что ничего не слышит и не видит. Гроссмейстер Самойленко тихо подкрался сзади и спрашивает:

— И какой у вас уже счёт?

— Три один в мою пользу. Это же баран, а что с барана взять?

ПЬЯНОМУ — МОРЕ ПО КОЛЕНО

На спиртзаводе в Соколово стоят огромные цистерны-танки, в которых сбраживает и созревает барда (ржаная мука, заваренная кипятком, плюс дрожжи и всё, что положено по технологии). Когда она готова, то её перекачивают в цех перегонки на спирт.

А перекачивают её по трубам, и так было много лет. И вот крошло очень много времени, труба перекачки стала чуть-чуть подкапывать, под ней образовалась небольшая лужа. Конечно, все её видели, но всё руки не доходили, чтобы отремонтировать. С объёмами производства спиртзавода это была капля в море.

Зато это место возле хмельной лужи, облюбовали воробьи. Место им очень понравилось, так как по краям лужицы всегда была подсохшая хлебная корочка. Просто воробьиный ресторан. Поклюют корочку, запьют бражкой, а сколько этим птахам надо, вот и балдеют. Чирикают по-своему, как пьяные мужики, потом начинают драться. «Ты меня уважаешь?», — это как обязательная традиция всех пьяниц: А чем воробьи хуже наших пьяниц?

Возле этих танков с брагой живёт ещё и кот алкоголик. Сам жирный, и есть от чего. Проспится, встанет с перепоя, и скорее опохмеляться к этой луже. Чуть отпустит, съест пару пьяных воробьёв, и опять спать. Не житьё, а малина. А воробьи во хмелю, потому никого не боятся. Прыгают по луже, и тут же пьют. Вот уж действительно по поговорке — пьяному море по колено.

ИЗВИНИТЕ, СЭР!

После войны, когда сибиряки вернулись с фронта, а потом начали осваивать целину, то часто новым сёлам давали имена городов Европы, которые они узнали или освобождали: Варшава, Берлин, Канны, Париж. В нашем районе один целинный посёлок назвали Лондон, в честь столицы союзников по второму фронту.

Прошло несколько лет. Однажды трактористу из этого Лондона, Степану Братышеву выпала честь — в составе краевой делегации целинников он поехал в Москву на ВДНХ. А в магазинах с товарами тогда было ещё худо, и чтобы не ударить в грязь лицом, краевое начальство расстаралось и всех приодело, в том числе и Степана. На краевой оптовой межрайбазе помогли ему купить костюм, шикарные ботинки, шляпу и даже модный галстук.

В Москве он ходил вместе с делегацией, и всё было нормально. Однажды возвращались с ВДНХ, и когда уже подошли к гостинице, он решил зайти в магазин, купить папиросок. Купил. Выходит. До перекрёстка со светофором обходить далеко, а если ударить напрямки, то до гостиницы рукой подать — перешёл дорогу и вот она, родная. Вот он и подался напрямки, от машин уворачивается, а шофера что-то ему кричат и грозят кулаками.

Вдруг милицейский свисток, и вот он — строгий милиционер с полосатой палкой. Представился и грозно говорит:

— Гражданин! Почему вы переходите улицу в неположенном месте? Это непорядок, — и достаёт нижечку с квитанциями, что бы ему выписать штраф за нарушение дрожного движения.

— А у нас в Лондоне улицу переходят, где хотят. — Говорит Стёпа Братышев, а сам стоит такой представительный, хорошо одет, в шляпе, но главное — в модном галстуке.

Милиционер тут обмяк, руку под козырёк, вежливо говорит:

— Извините, сэр! Прошу вас, — а сам жезлом остановил поток машин и перевёл Стёпу на другую сторону улицы, прямо к гостинице. Ещё раз козырнул и ушёл.

Стёпа понял, — он сдуру что-то нарушил, но говорить всем о своей промашке не стал. Только спросил у старшего по группе:

— Василий Николаевич, скажите, а слово «сэр» не матерное?

ДОМОФОН

Сейчас во всех домах устанавливают домофоны, и правильно делают. Воспитанием ребят никто не занимается, и поэтому беспризорная молодёжь превратила чужие подъезды в притоны. Особенно зимой, когда на улице холодно. Там парни и девчонки вечерами собираются и гужуются до полуночи. Техничка баба Маша жаловалась, что по утрам ей приходится выметать пустые бутылки, окурки, шприцы из под наркоты, и даже презервативы.

Решили и в нашем подъезде поставить домофон, думаем — тогда и баловства будет меньше. Пригласили работника фирмы, которая устанавливает эти чудо двери. Приезжает мужик, говорит: «Если вам нужен домофон — гоните с каждой квартиры по две тысячи рубликов. За монтаж спецтелефонов и установку в подъезде стальной двери с электронным замком».

Все согласились, кроме Николая Петровича из десятой квартиры. Он мужик был принципиальный, потому говорит:

— Я, как фронтовик и бывший секретарь райкома партии скажу — это демократы довели страну до того, что стало боязно в подъезд входить! Такой преступности при коммунистах не было! Если власть не может навести порядок, то пусть из бюджета оплачивает гражданам эти вынужденные затраты на самооборону.

Началась буза, вроде бы все согласны, а пенсионеры и фронтовики — ни в какую: «За что боролись! За что кровь проливали!» Мужик из фирмы говорит: «Договоритесь — звоните!», и ушёл.

А так как во всех домах домофоны уже установили, то молодняк стал активно обживать наш подъезд. А ещё кто-то на двери Николая Петровича стал писать всякие обидные гадости.

И он решил поймать хулиганов. Как-то услышал на лестнице топот и смех, и сразу бросился к дверному глазку. Видит: стоит у его двери девчушка и хихикает. Он как бухнет кулаком по железной двери, как выскочил на площадку, да как заорёт: «Ах ты, дрянь! Попалась!» А та испугалась, пятится назад, что-то лепечет и извиняется. Николай Петрович глянул на свою дверь и совсем озверел — там мелом жирно написано: «Петрович — козёл!»

— Вот сучонка! И ты туда же! — Сдёрнул с её головы меховую шапочку и начал ею стирать надпись про козла. Потом ухватил девчушку за шиворот, поддал коленкой под зад и спустил с лестницы. Та чуть не упала, сама ревёт, слёзы ладошкой огребает. Николая Петровича тоже бьёт озноб, никак не успокоится.

Через время звонок в дверь. Пошёл, по привычке смотрит в дверной глазок и видит: стоит Варвара Максимовна из шестой квартиры, а рядом с ней растрёпанная и заплаканная та девчушка. Что такое? Он открывает дверь, а соседка, что снизу и говорит:

— Петрович, ты что, совсем охренел? А ещё был секретарём райкома, а в людях не разбираешься. Это же Наташа, наш новый почтальон. Она тебе пенсию принесла, а ты ей нахамил, шапку изгадил, а ещё красивую молодую девушку-почтальона пинками под зад спустил с лестницы! Как же так можно коммунисту?

Понял Николай Петрович, что вышла ошибка. Про козла написали хулиганы, а она просто попала под раздачу за то, что смеялась. И тут он поступил, как настоящий партиец, но как! Только представьте, чтобы загладить свою вину, что он сделал.

Первым делом соседку и нового почтальона угостил чаем с вареньем, и это ещё не всё. Поскольку у него, как у фронтовика была хорошая пенсия, то удивил всех — Наташе купил шапку из голубой норки! Когда она принесла очередную пенсию, он на неё и одел новую шапку. А потом ещё лично обошёл весь подъезд и собрал с жильцов деньги на домофон. Вот что может сделать критика, даже в такой обидной форме, как: «Петрович — козёл!»

ХЛЕБ ВСЕМУ ГОЛОВА

КОРОЛЬ ЛИР

Жил у нас в Покровке Илья Романович Королёв. Всю жизнь проработал в лесхозе. Мужик ядрёный, кряжистый, и вечно он в смоле, и вечно от него духмяным запахом бора отдавало, так как работал он лесником. Держал много скотины, покосов было вволю, ещё держал больше тридцати ульев пчёл. Жил справно. И жена у него была под стать мужу, потому у них всё и ладилось.

Троих ребятишек поднял на ноги, жаль что все девки. Две старшие, Таисья и Зинаида институт закончили, видные девки, учёные. Вернулись домой и сразу замуж выскочили. И не за кого попадя — одна за агронома, другая за главного инженера колхоза. Меньшенькая дочь, Васеня, было такое же ласковое дитя, но родилась с изъяном, — ножка была малость попорченна, прихрамывала, жалели её шибче всех. Лицом и характером была в мать.

Закончила Васеня школу, а дальше учиться не пришлось, беда в семье у Королёвых случилась, и пошла она работать в детский садик. Там ей с малыми ребятами самое место.

А беда случилась нежданная: захворала мать, что-то приключилось у неё с головой — боли страшные, от боли до обмороков доходило. Свозил её Илья Романович в областную больницу, там полечили-полечили, ладом не разобрались и выписали. Вроде ей даже полегчало, а потом сразу так скрутило, что в своей районной больнице она сердешная и умерла.

И что интересно, нажитые за всю жизнь деньги, она куда-то так захоронила, что не могли найти. А денег было не меряно, берегла каждую копейку, хотела детям приданое справить. А где их спрятала, даже Илье Романовичу не сказывала, а тут померла в одночасье, и нет следов. Всё перерыли в доме и кладовках. Излазили чердаки и сараи, перетрясли и перещупали постель, осмотрели и обследовали погреб, подполье, огород — нет денег!

Тут старшенькие доченьки-то и взвыли. Им уже надо край замуж, они с высшим образованием, при нежном теле, а получается, что нищенками с тятиного двора съезжают. Ох и лютовали.

Свадьбы пришлись на один год, а это — что пожар. Илья Романович видит такое дело, продал пчёл, почти всю скотину. Если со стороны смотреть, то всё было и неплохо, не хуже чем у людей, но девки-то знали, сколько у мамани было в загашнике, а потому так обиделись на неё и тятю, что хоть и жили в одной деревне, а как съехали к мужьям, так и глаз перестали казать.

Остался он один в четырёх стенах с Васеней. Та работящая была, особой красотой Бог не наделил, но зато дал ей ума и доброты с избытком. После смерти жены Илья Романович с горя пошёл было в разгулку, запил, а Васеня его так утешила, такие слова нашла, что он как очнулся. И остепенился, бросил пить. Уж больно она на мать похожа была, поглядит на неё, и как будто видит свою Паранюшку, только в молодости. И это была отрада.

Но тут и её судьба решилась. Вернулся с флота Костя Кудряшов. Жених хоть куда, а уж собой ладный! Девки за ним гужом, все глаза об его окна обмозолили, а он возьми и прибился к Васене. Вся деревня так и ахнула! Родитель его, Михаил Власович в вопросах настоящей любви был не твёрдого ума, потому осерчал. Работал он в быткомбинате, нравом был мужик крутой, даже сапожной колодкой его по затылку съездил. Выговаривал:

— Та ты что, парень? У тя на плечах чё? Тыква али башка? У них шиш в кармане, у нас вошь на аркане, а как жить-то собираешься? Она хромоножка, не помощница будет тебе в хозяйстве. Илюшка-то двух девок без ничего спроводил со двора, а этой вообще свадьбу играть не будет. Вот увидишь.

А жених-то Костя не мягким оказался, заколодило его жениться на Васене. Поумнее других оказался, в Васене разглядел то, что другие не видели, и не льстился на большое приданое.

— Глянется она мне, тятя. А что хроменькая, так я её жалеть буду. Зато душа у неё добрая и глаза ласковые, тёплые.

— Ду-урак! — только и сказал отец. И ещё добавил: — Твоя воля, живи как знаешь. Душа… глаза… Погляжу я, как у тебя самого глаза квадратные станут, да от забот на лоб полезут.

Васене жаль было оставлять отца, но он её сам благословил:

— Иди, доча. Иди с лёгким сердцем, а за меня не переживай. Я свой век прожил, наша с матерью вина, что обездолили вас и не могу как следует помочь. А может Костя и есть твоя судьба.

Костя подхватил Васеню да в ЗАГС, и без всяких перезвонов собрал ребят-дружков. Деревенские дружные, девчонок своих прихватили, вечер у Ильи Романовича отплясали и всё. На другой день побросали кой-какие манатки в машину и укатили в Зимино к другу-сослуживцу. Устроился он в совхозе трактористом, она — в детский садик. Поперву снимали угол, а на второй год совхоз выделил квартиру с огородом. Зажили они своим домом.

Одному Илье Романовичу тоскливо стало, дом кажется большим и пустым. Помучился с коровёнкой, да видит, не мужицкое это дело, он и свёл её Васене. Как приданое. Те по перву отказывались, но он сам настоял, уж больно корова была хорошая, жалко менять на деньги, а тут родному дитю всё какая-то подмога.

Помаленьку копошится в огороде, тюкает топориком в сараюшке. Из живности куры, пёсик Кузя да кот Мурзик. Каждую неделю Васеня с кем-то пересылала банку сметаны или масло, а по зиме — мясо и сало (они держали поросёнка). Частенько и сами наведывались. Перестирает она ему всё, уберётся в дому, баню стопят и все намоются. Жарища — страсть, уши береги. Костя парился в первый жар, хлестался так, что весь веник измочалит.

В общем, заботились о нём, а ведь Васеня хроменькая. А ей хоть бы что, всё «тятя, тятя», ластится к нему. С Костей они жили ладно, всё звали его к себе жить, но Илья Романович упрямился:

— Свой век я доживу в своей хате. Здесь мы с Паранюшкой начинали жить, тут я и заканчивать буду. Когда уж совсем скрутит, тогда видно будет, а вы пока сами не твёрдо на ногах стоите.

Всегда в день смерти матери они приезжали к отцу. Ходили на могилку, поминали. В тот день Илье Романовичу всё как-то веселей, а Таисья с Зинаидой, хоть и живут в одной деревне, ни разу не наведались к отцу или к матери на могилу. Не могли простить за то, что безприданицы. Обидно, у них уже были внуки, а живут как чужие. А окриком и угрозой любви и ласки не добыть.

Прошло два года. Как всегда в день смерти матери, приехала Васеня с Костей, побыли с отцом, и уехали, а ночью вдруг ему приснился чудной сон. Будто бы его Паранюшка возвернулась домой. Обошла весь двор, оглядела избу, а потом и говорит:

— Плохо тебе Илюша без меня. Тут и моя вина есть. Ты вот что сделай, — закажи себе гроб, и пусть он до твоей смерти у кого-нибудь из дочерей полежит. И не бойся, если над тобой будут смеяться. Терпи. Только запомни одно — подушку под голову сам сшей или детей попроси. И чтоб набили её не стружками, а ватой из старой матрасовки, что в сарае в ящике лежит под верстаком.

Старшие дети тебя обижают, но ты не серчай, это наша с тобой вина, не тот догляд за ними был. Главное — дом не продавай. Бог тебя не оставит. Свидимся мы, а поживи счастливо. Порадуйся. Спасибо вам с Васенюшкой, что меня не забываете, помните.

И так всё ласково и по-хорошему говорит, ну как при жизни было, а жили они с ней дружно почитай годков за сорок.

Илья Романович очнулся и видит, — сидит одетый на кровати и не поймёт, сон ли это или явь? Кот Мурзик жмётся к ногам, шерсть дыбом, Кузя во дворе повизгивает, как к кому ластится, и главное, что часы-ходики, которые на стене тикали, — встали. Выходит, и время как остановилось. Тут вдруг петухи грянули.

Как мог, перекрестился, встал, а его качает, как пьяного или с похмелья. В шкафу стояла початая бутылка водки. Налил себе больше полстакана, выпил, а его даже не хмелит и вкуса не чует. Так одетым до утра и просидел. Может, ему уже чудиться стало?

Нет. Зашебуршало на стенке в радиоприёмнике, вроде, как мыши забегали, и заиграл гимн. Значит, не приснилось! Но как это может быть? Посоветоваться не с кем, спроси кого — засмеют, жили-то при коммунистах. И решил он сделать так, как просила жена. Первым делом отправился в столярку к мастеру цеха.

— Кондрат Лукьяныч, — просит он его, — как бы гроб сделать?

— Запросто. Двенадцать рублей в кассу, нам наряд, а после обеда можете забирать. А кому гроб-то?

— Да себе хочу.

Кондрат Лукьяныч аж рот открыл, до того удивился.

— Илья, ты же ещё живой. Что вдруг заторопился? Чего ты?

Старый приятель внимательно на него посмотрел, потёр рукой подбородок, но так ничего и не понял, потом говорит:

— Чудишь ты, Илья. Мудруешь. Не-ет. Иди-ка ты отсюда и не вводи меня в грех. Валяй к директору. Будет указание — сделаем, а так и не подходи. Выходит, что я тебя как бы в гроб вгоняю.

Подался он к директору. Заходит. Тот даже из-за стола вышел ему навстречу. Хороший мужик, уважительный, да и Илья Романович всегда был на большой славе, у него на участке ни самовольного поруба, ни одного пожара, и звание он имел «Ударника коммунистического труда». К тому же фронтовик.

Поговорили о здоровье, у обоих оно оказалось неплохим. Директор, Олег Всеволодович, то ли для того, чтобы подбодрить или потрафить ему, стал даже жаловаться:

— Тебе, Илья Романович, грех обижаться, всю жизнь провёл в лесу, на природе работал, вот и сохранился. А я вот хоть и моложе тебя, и хотя стыдно признаваться, но от этой кабинетной сидячки уже геморрой заработал вместе с радикулитом. Всё сижу с бумажками, мало двигаюсь, вот кровь и застаивается. Опять надо доставать путёвку в Белокуриху. А ты ещё молодцом глядишь.

— Хочешь я тебе рецепт дам, как разом эти две хвори без курорта вылечить? — говорит пенсионер, — я по молодости как-то надсадился со стройкой, так меня дед Мирон вылечил. Спробуй. Он этот метод в сорок пятом от пленных самураев узнал.

— Ну, валяй. Самураи народ серьёзный.

— Натопи пожарче баню, распарься хорошенько, а потом берешь паклю, ну льняную кудель помягче, и в керосин. Смочил и помаленьку пихаешь в задний проход, и минут пять лежишь. И хорошо, чтобы баню стопить, как только стемнеет.

— Почему, как только стемнеет?

— А потому, как эту паклю надо поджечь, потом пламя сбить так, чтоб пакля только тлела. Вот тут, говорили самураи, и образуется самый медицинский эффект. Будешь по двору носиться, как ракета, весь геморрой с радикулитом за две бани — как рукой.

Что было! Вначале в кабинет влетела перепуганная секретарша, потом прибежал Фёдор Фомич, главный лесничий, а Олег Всеволодович слова сказать не может. До того смеялся, аж слёзы текут, и только машет на них руками, мол, уйдите, не до вас!

Как отсмеялся, вытер слёзы и только потом перешёл к делу, а сам, нет-нет, опять начнёт всхлипывать и заходиться смехом.

— Ну, Илья Романович, ну и самурай. Надо врачам на курорте рассказать. Представляю, как будут носиться больные с этими фитилями по курорту. Ну, да ладно. Прости, что не могу сдержаться. Говори, что у тебя случилось, с чем пришёл?

— Просьба к тебе, Олег Всеволодович. Надо сделать гроб.

— Ой, господи. И ты из-за этого столько ждал? Иди в кассу, оплати двенадцать рублей и все дела. А гроб кому нужен?

— В том то и дело, что мне, а Кондрат Лукьяныч к вам послал, сердится и гонит. Не пойму почему.

У Олега Всеволодовича, как у коня, даже губа с челюстью отвисла, и рот как дупло. Затряс башкой, замахал руками перед глазами, как что-то отгоняет от себя. Потом ка-ак закричит с каким-то бабьим визгом. То всё по-дружески, с заботой, а тут как с цепи сорвался, просто охамел, ногами сучит и верещит:

— Чёр-рт пар-ршивый! Во-он отсюда! Я покажу тебе гроб! Ты меня до гробовой доски помнить будешь! Совсем очумел на пенсии, самурай чёртов! — Встал да как затопочет ногами на него.

Илья Романович перепужался, зайцем метнулся из кабинета директора со своим мешком и рысью подался из конторы. У секретарши глаза на лоб: то директор ржал как конь, а теперь рычит, как тигра, и всё из-за этого деда. Что уж они там не поладили?

Директор за телефон и мастеру цеха наказ — появится Королёв — гнать в три шеи. Это только подумать, ударник коммунистического труда пришёл примерять гроб! И куда торопится?

А Илье Романовичу как быть? Наступит ночь, он и начнёт маяться, места себе не находит. Как только утро, он опять с этим мешком в столярный цех. Сядет и сидит пенёчком, а Кондрату Лукьянычу по приказу начальства гнать его неудобно, да и как? Свой же брат-работяга. А на третий день разговорился с ним.

— Слышь, Илья. Ты это с гробом что, задумал серьёзно?

— На полном серьёзе. Надо. Я же в своём уме, только вот зачем так рано, сказать не могу. Прошу тебя, Кондрат, помоги.

— Тогда давай так. Директор в четверг уезжает в командировку, вот ты с обеда и приходи. Только в бухгалтерию не суйся, мы сами без шума всё обтяпаем. Он и знать не будет.

В четверг, чуть свет, Илья Романович уже сидел со своим мешком на проходной и ждал до обеда.

Кондрат Лукьяныч за свою жизнь может больше тысячи гробов обстрогал, и всё были смирные клиенты, а тут надо снимать мерку с «живого» покойника! Вроде, как в ателье деревянный костюм примеряет. Походил он, как закройщик ателье с метром вокруг приятеля, а не может себя пересилить, чтоб живого мерить для гробового дела. Ну, не лежит душа, хоть ты тресни.

— Ну тебя к лешему, Илюха. Ладно, раз надумал на тот свет, то становись к стенке, так будет сподручней!

Так и замерили. Прислонили его к стеночке, на ней сперва меточку сделали, а потом прикинули размеры гроба. Даже ещё пятнадцать сантиметров прибавили на вытяжку, как ударнику коммунистического труда. При Советах работали на износ, потому с ударниками была беда, — они при жизни большую усадку тела делали, зато руки до колен. Только в гробу и распрямлялись.

За час и управились, такой шикарный гробик изладили, залюбуешься. И лёгкий, и просторный, лежи хоть так, хоть эдак. Оббивать тканью не стали, — неизвестно, сколько «покойнику» жить, а ткань замарается. Кинули мешок с ватой во внутрь и крышку чуть прихватили гвоздями. Гроб к употреблению готов.

— Тебе, Илья, жениться надо, — выговаривал Кондрат Лукьяныч, — вон как на пенсии выдобрел, а сам затеваешь что попадя.

Ладно. Поблагодарил он мужиков, поставил литр водки с закуской, а куда гроб везти? Он всё сон в голове держит, домой нельзя, надо к детям. Решил податься к старшей дочери, Таисье. Дали ему бесплатно лесхозную машину, погрузили изделие. Всё.

А Таисья сном-духом не знает, кому этот гроб привезли и зачем. Переполошилась, сама-то как раз в ограде бельё развешивала. Стал ей Илья Романович объяснять: пусть, мол, на чердаке постоит, чтоб потом не канителиться, да чтоб ещё сшила подушку под голову и набила ватой, что в гробу лежит… всё же дочь… родная… выучили… в люди вывели. Это его последняя воля.

Таисья долго не могла понять о чём речь, зачем появился гроб, а когда до неё дошло, — как заблажит, мама родная!

— Я сама буду бояться и детей перепужаю! Убирайся со своим гробом! Чтоб духу его у меня не было. И тебя вместе с ним. Совсем из ума выжил! Видите ли, мать приснилась!

Снова пришлось грузить гроб. Повезли к Зинаиде. Та была трусливой с детства. Только сгрузили во двор гроб, она так и мякнулась в обморок. Зять-инженер в галстуке выскочил, орёт на всю улицу: «Что ты сделал, змей!». Народ сбежался. Что? Зачем? Кто гробы по деревне возит? Выходит, и тут дело не выгорело.

Понял Илья Романович, что эти родные деточки гонят его со двора. Куда дальше направить этот печальный транзит?

— Поехали в Зимино, к Васене, — говорит шофёру, а сам чуть не плачет, до того ему обидно. Не ожидал он этого в старости.

А шофёром был Борька Гладков, смешливый парнишка, всё похохатывал, а потом вдруг и говорит Илье Романовичу:

— Да не переживай ты, дядя Илья. Знаешь, кто ты теперь?

— Бродяга я беспризорный, вот кто. Все меня гонят, как собаку из церкви. Если бы ты знал, как это на старости обидно.

— Нет, — говорит Борька, — бери выше. Это же старая классическая трагедия. Ты теперь, как король Лир, у тебя даже фамилия подходящая — Королёв! Того короля в старости дочери-стервы к себе в дом не пустили. Он их вырастил, выучил, за королевичей определил, а они ему такую же подлянку устроили. У тебя всё по Шекспиру. Посмотрим, что младшенькая дочка тебе скажет.

Приезжают в Зимино, заходят в дом, а там хозяева как раз ужинать садятся. Борька Илье Романовичу шепчет на ухо:

— Дядя Илья, давай вначале поедим, а если ещё по стопочке подадут, то и выпьем. А если ты опять сразу гроб начнёшь кантовать, ни то что выпить, поесть не дадут. Сразу погонят.

Хорошо. Сели за стол. На нём не такая уж роскошь, но зато всё от души. Малый внучёк Олежек ковыляет к деду, на колени лезет, что-то лопочет. Васеня толкошится от плиты к столу, всё угощает, подливает и одно: «Кушайте, тятя, кушайте». Всё получилось, как и планировал Борька. И по стопочке приняли, и по второй выпили, и разговор идёт хороший, простецкий. Но пора и к делу. Илья Романович откашлялся и торжественно начал:

— Значит, такое дело, дети. Мне скоро помирать. Приснилась Параня, зовёт к себе. Теперь у меня есть своя домомина, когда помру, то не хочу вас беспокоить. Все мы под Богом ходим.

Хорошо начал он, и настрой держал торжественный. У Васени глаза сразу набухли, носом зашмыгала и залепетала:

— Тятя, перестаньте! Сколько на роду написано, столько и живите. Что вы загодя душу рвёте? Вы же нам не в тягость, что сразу в панику ударились?

— Ты не перебивай, а слушай. — одёрнул её отец. — Да и не поняли вы меня. Домовина, это гроб. Я его уже себе сделал, а теперь не знаю, куда его на время пристроить. Таисья аж завизжала от злобы и страха, Зинка в омморок хряснулась, выходит одна надёжа на вас… пока на хранение, как мать во сне велела. Ну, так как? Что скажете? Принимаете, или и вы отца погоните?

— Папаша, так ты ещё живой здоровый, а уже со своим гробом по району мотаешься? — выпучил глаза Костя.

И тут случилось такое, чего Илья Романович никак не ожидал. Костя вдруг заржал звонко и весело, за ним — Борька, он как-то по-бабьи аж подвизгивал. Васеня подхватила сквозь слёзы, даже внучёк Олежек за компанию, тоже ощерился беззубым ртишком. Васеня слёзы ладошкой огребает, от смеха задыхается:

— Тятя, вы что это, серьёзно? — И опять «ха-ха!».

Смеются, черти, взахлёб, а ему это по началу стало горько и обидно. Может это его последнее желание на этом свете, а им хаханьки. Сперва хмурился, а потом, мало-помалу, и ему стало смешно. А что случилось то? Ну, приснился сон, сделал гроб, а сам живой и не знает, что дальше делать, или ездить детей пугать, или ложиться в этот гроб взаправду. Как жить не тошно, а в могилу до срока никому не хочется. Если со стороны посмотреть, то всё это выглядит смешно. Наконец отлегло у него на душе.

Отсмеялись и порешили так: сон — это только сон, надо жить дальше. Проще гроб увезти к деду на квартиру, пусть на чердаке дожидается своего хозяина, а пока самого Илью Романовича забрать к себе в Зимино. Что же это он на старости лет один мыкается, при живых-то детях? Вон что уже стало по ночам мерещиться. Уломали его, но он Васене сразу поставил условие:

— Шей сейчас же мне подушку для гроба, чтоб всё было в аккуратности. Бельё на смерть у меня уже есть, гроб готов, только оббить. — А сам больше куражится из-за этого сна, что жена наказала про подушку. Хоть одно, да будет по его.

Васеня давай его отговаривать, куда, мол, спешить, а его как заколодило: «Шей и всё!» Костя отозвал её в сторонку и говорит: «Делай что он велит, видишь на него какой-то стих нашёл».

Занесли мешок-матрасовку с комьями старой слежавшейся ваты. Вытряхнул на пол. А там… Батюшки-светы! Ватные комки рассыпались, а в этих комках скатанные в кругляши деньжищи, обмотанные ватой, а ещё перевязанные белыми нитками! И всё это вперемешку с клочьями слежавшейся ваты. Вишь, куда их жена-покойница ухоронила, вроде и на виду, а не догадаешся. Сколько он таскал этот мешок за собой, а выходит — таскал с собой по деревне клад. Стали считать. Мама родная! Не сон ли это?

Нет, не сон. Илья Романович, почитай, лет двадцать держал до сорока пчелосемей, а мёд сдавал в сельпо. А ещё каждый год в сельпо сдавали бычков, свиней и картошку. Ещё его счастье, что в то время деньги не менялись, а то бы всё коту под хвост.

Как глянул он на это богачество, так и передумал умирать, а сам припомнил вещий сон, и как жена сказала: «Бог тебя не оставит, поживи немножко счастливо. Порадуйся». Что ж, это ему за терпение и страдания. Жениться не жениться, а пожить ещё можно. Подумаешь, малость нехватает до семидесяти, это же самый зрелый возраст или, как ещё говорят, — молодость старости.

Когда пришли в себя, тут и началось! Шофёр Борька две ночи дома не объявлялся, позвонил жене и сказал, что машина сломалась — ремонтирует. Сами с Костей ходили как угорелые. И не только они, даже соседи были навеселе. И Илья Романович был под мухой и никого не осуждал. Оказалось, сон-то был вещий!

Ясно, слух пошёл — у Королёва Ильи через четыре года после смерти жены клад нашёлся. Примчались эти злыдни, Таисья с Зинаидой. Буркалы свои наглые выкатили, не моргнут, лепечут:

— Тятя! Теперь мы всё осознали и тебя любим. Уже и на могилку к маме сходили, у неё попросили прощения. Теперь твой гроб согласны взять на сохранение и не забоимся. Только и ты нам отвали деньжат, не доводи дело до суда. Зачем тебе на старости деньги? А может, уже всё отдал своей любимой Васене?

Посмотрел он на них, покачал головой, да и говорит:

— Я вам, учёные учительницы, теперь не тятя. Я для вас теперь король Лир. Его тоже две старшие доченьки на старости гнали со двора, как вы меня. Теперь вам доченьки, за любовь, ласку и память о матери вот что положено, — и показывает кукиш. — Судом не стращайте, когда сами что заработаете, тогда всем и распоряжайтесь. Эти деньги — наш с матерью труд. Ещё на вас сволочей тратили, в люди выводили, да, видать, не довели.

После такого монолога «короля Лира» доченьки в рёв. Видят, тятя родной выпрягся и куражится. Думают, может, его душа отмякнет, если её слезами смочить, а ему без разницы, — хоть вы зарыдайтесь. Видать за последние годы-то наболело.

— Так что, живите в богачестве со своими горластыми анжинерами, а я уж рядышком со своей Васенюшкой, своей любимой доченькой. Они с Костей институтов не кончали, зато поумнее и добрее вас. Меня они и без денег не бросили. Я решил — заживу с ними рядышком, своим домом. Они и за мной приглядят, и за моими деньгами. А теперь, сгиньте с глаз, бесстыдницы.

И это ещё не всё. Вскорости припожаловал и сват, Михаил Власович, тот что супротивничал Костиной женитьбе. Хитрый, змей, дошёл и до него слух о нежданном богачестве, теперь ему невестка Васеня дюже поглянулась, хотя хромоножка. Винился:

— Сынок, ты тово… Прости, что я тебя по затылку сапожной колодкой… вишь, как обернулось… не разглядел…. Кругом виноват. Ты при случае отцу на сторости деньжатами подмогни…

***

Вот и вся история. Илья Романович свой дом продал, сейчас живёт в Зимино. Опять пчёлок завёл, чтоб без дела не сидеть, и с внучатами водиться. Это ли не счастливая жизнь на старости лет?

Правда, через полгода душа отмякла, а может жена во сне дала указание, — простил старших дочерей. Всё же родная кровь. Те рады-радёшеньки, что ты! Каждой отвалил по огромному куску. Приехали с внучатами, винились. Может, и правда совесть проснулась, но когда её деньгами разбудили. Долго же дремала.

Всё вроде хорошо, и в гости стали приезжать, и подарками одаривать, а вот словно какая-то отметина на душе у Ильи Романовича. Как не силится, а переступить через это не может. Сам всё больше притуляется к младшенькой, он у неё душой отдыхает. А деньги, это бумажки, а счастье — это совсем другое дело.

Ещё он думает: надо бы Борьку Гладкова порасспросить, чем всё кончилось у того короля Лира? Неужто не повезло мужику, и младшая дочь выгнала бедолагу со двора?

«СТАРТОВЫЙ КАПИТАЛ»

Когда в стране начались перемены с перестройкой и рынком, наш авиаотряд остался без работы. В кадрах меня обрадовали:

— Половина службы обеспечения и весь лётный состав местных авиалиний аэропорта сокращаются. Временно остаётся лишь служба обеспечения. Практически фирма прекращает работу.

Так я оказался безработным, перебивался случайными заработками, даже одно время работал таксистом. Прошло около пяти лет, прежде чем вернулся на лётную работу — повезло, был приняли в солидную туристическую фирму пилотом вертолёта.

Однажды бизнесмены-нефтяники решили собраться на Телецком озере, обсудить какие-то свои дела, а заодно и отдохнуть в этом райском уголке. Для этого они арендовали в нашей фирме вертолёт, а на месте ещё прогулочный катер. Три дня я работал с ними. В мою задачу входило: доставить гостей из аэропорта, летать над озером и окрестностями, высаживать их в таких местах, до которых туристы не успели добраться и загадить. А в конце совещания — доставить высокое начальство в аэропорт Бийска.

Крутых бизнесменов и миллионеров мне видеть приходилось, это люди разные, и разбогатели по разному. Но чтобы про них не говорили, одного у них не отнять — умеют хорошо работать, смелые и решительные. Им периодически приходится снимать стресс и отдыхать. Случается «гудят» так, что чертям тошно. Совсем не пьющие среди них не было. С одним из них я тогда и познакомился. На знакомство я не напрашивался, Николай Фёдорович, так его звали, сам подошёл ко мне и поинтересовался:

— Командир, ты случаем не летал в «Медвежье урочище»?

— Я и сейчас там работаю, доставляю туда охотников. Но там временные сложности с лицензиями, вот меня сюда и направили.

— Скажи, а Егор Фомич с Мишкой Ольшанским всё так же работают егерями?

— Мишка женился и уволился, а Егор Фомич работает с сыном Егором, тот из армии вернулся. Но стреляет он даже лучше отца. А вы откуда знаете про «Медвежье»? Вы же не иностранец?

— Я одно время там работал.

— Вы там работали? Кем, если не секрет?

Николай Фёдорович как-то странно усмехнулся и ответил:

— Ты не поверишь, моя работа была необычная, я с рогатиной и ножом один на один ходил на медведя, а дальше — кто кого.

Я вытаращил глаза — быть такого не может! Спрашиваю его:

— Вы, преуспевающий нефтяник, и с рогатиной на медведя?!

— Да. Но это история необычная. Приходи ко мне вечером. Чайку попьём, ты мне расскажешь, что изменилось в «Медвежьем», а я расскажу, как попал в медвежатники. История занятная.

Как и условились, после ужина я пошёл к нему. Для лучшего знакомства немножко выпили, и вот что он мне рассказал.

***

— Мой отец был офицером и погиб в Афганистане в составе «ограниченного военного контингента». Мать помнила народную примету — муж второй, хоть золотой, но детям отчим, поэтому второй раз замуж не вышла. Жили мы в верховьях Катуни, мать работала в больнице. Жили не ахти как, но нам помогали дядя, брат моего отца, а ещё дед с бабушкой. Мой дедушка был боевой, фронтовик, долго работал охотником-промысловиком и хорошо зарабатывал. Но однажды по первому снегу на него напал медведь-шатун. Подмял деда под себя и если бы ни его охотничья собака, то не видать бы нам его больше. Но ему повезло.

Он потерял много крови, но всё же сумел добраться до охотничьей избушки. Видно ему было написано на роду ещё пожить, так как совершенно случайно охотники из нашей деревни решили заночевать у него в избушке. Вот они и спасли его, привезли в деревню, и он выжил. Сломанные рёбра срослись, раны зарубцевались, только остался мой дед хромым на всю жизнь.

Когда он оклемался, то ломать горы с ружьём уже не мог, и его определили работать на пасеку. Вот на ней дед с бабкой до старости и проработали. Однажды дед поймал в лесу маленького медвежонка. Скорее всего, тот отстал, или с медведицей случилась беда, и он оказался один. Медвежонок давно не ел, был совсем слабый, худой и как ребёнок, плакал. Дед принёс его домой, но как охотник знал, что если только медведица живая, то она его отыщет и лучше поостеречься. Две ночи с карабином сторожил пасеку, только зря. Выходило, что медведица погибла.

Поначалу приёмыша кормили молоком из бутылки с соской, потом дед нашёл ему приёмную мать — свинью Машку. Та вначале шарахалась от мохнатого приёмыша, но через время привыкла. Как только она заваливалась набок, он тут как тут, даже отпихивал родных поросят. Когда совсем окреп, дед приучил его есть из миски хлеб с молоком, а дальше он уже ел всё, что ели сами. Но особо любил мёд. Он аж урчал и вылизывал миску до блеска.

Я тогда учился в политехническом институте и на каникулы постоянно приезжал помогать деду на пасеке. И вдруг такая забава! Медвежонка назвали Потапычем. Мы сдружились так, что он за мной ходил по пятам, как собачонка. Основной нашей игрой была борьба. Я его заставлял подняться на задние лапы, сам становился на коленки, и мы боролись. Он был ещё мал, и я поддавался ему. Когда я падал на спину, он урчал от радости и осторожно покусывал меня. И ни разу до крови. Понимал, — это игра. И как «победителя», я его подкармливал сотовым мёдом.

Что интересно, он дружил со всеми обитателями пасеки: с коровой и телёнком, с Машкой и поросятами, даже с лохматым Шариком. С ним они забавно играли: прятались, нападали друг на друга, один заливисто лаял, другой рычал. Единственные, кого он не мог терпеть, были куры. Они бессовестно воровали у него еду из-под носа. Он рычал на них, и пока пытался поймать и разорвать одну, другие клевали его законную порцию.

Ещё его как магнитом тянуло к ульям, где он инстинктивно чувствовал лакомство, вставал на задние лапы и принюхивался. Дед всё никак не мог его отучить, гнал хворостиной, так как пчёлы могли закусать до смерти. Всё уладилось само собой. Один раз Потапыч перелез через жерди ограды пасеки и полез в улей, но пчёлы стали защищаться. Он лапами отгонял их, а когда на него набросились другие, тут он бросился бежать, куда глаза глядят. Только вечером он приковылял домой, жалобно подстанывал и кряхтел, а дед ему выговаривал: «Не лезь, куда не положено, свинёнок. Сколько раз тебе я говорил?». С тех пор он ульи обходил стороной. Понятливый был.

Так прошло лето. Я уехал в институт, и дед писал мне, что Потапыч без меня скучает, всё ищет и никак не поймёт, куда я делся. Выйдет к тропинке, по которой я ушёл, встанет столбиком и ждёт. Деда просили его продать, но он не согласился. И на это была причина. Ему на пасеке часто надоедали гости. Но когда Потапыч подрос, прошёл слух, что пасеку охраняет медведь (!), то даже директор хозяйства боялся без спроса туда соваться.

Как только наступят холода, дед определял его на зимовку в старый омшаник. На спячку. Выгородил угол, навалил сена и устроил тёплую берлогу. Летом приезжал я на пасеку, всё шло по накатанной колее. Год от года Потапыч матерел, но был послушный и игривый. Золотая была пора, но всё когда-то кончается.

***

Когда я окончил институт, то надо было искать работу, мать посоветовала ехать к моему дяде Николаю, который тогда жил в Тюмени и работал в фирме по добыче и продаже нефти. Хотя мой дядя ворочал миллионами, но человек он «был честных правил», хотя скупым его назвать было нельзя. Когда я приехал к нему, он посмотрел мой диплом, потом сказал своё веское слово:

— Слушай и запоминай, племяш, — я платил за твоё обучение, помогал тебе и матери, а теперь у тебя диплом, и это хорошо. Но ты про него пока забудь. Попробуй деньги заработать сам. А вот когда заработаешь тысяч триста-триста пятьдесят, тогда приходи. Это будет твой стартовый капитал. Примем в компаньоны, и если будешь хорошо работать, то заживёшь кучеряво.

— Неужели в фирме у всех учредителей такой крохотный стартовый капитал? Даже не верится.

— Правильно мыслишь, — твои тыщи, это мелочь, а чтобы стать акционером надо выкупить пакет акций, это и будет твой вложеный капитала. Самому тебе этого не поднять, но я дам в долг пять-десять миллионов. Заработаешь — вернёшь. Но одно условие — свой стартовый капитал заработай сам. И не вздумай трясти стариков или мать. Я хочу знать, что ты можешь, и куда тебя пристроить. Так лучше для тебя. Не обижайся, это бизнес.

Не буду грузить тебя лишним, а расскажу саму суть.

Наше село очень красивое, стоит на берегу Катуни, а вокруг горы, поросшие сосной и кедрачом. Обычно летом к нам едет много туристов. Кроме того, в отпуск приезжают покуражиться и свои местные, кто в городе «выбился в люди». Вот я и придумал.

Пришёл в кафе к Витьке Старцеву и предложил ему скооперироваться. У него приличное заведение, кафе «Таёжное» и ему нужны посетители, у меня медведь. Договорились так: я рядом устанавливаю клетку с Потапычем и развлекаю публику. Идея ему поглянулась, и мы не прогадали. К нам в посёлок потянулись туристы, чтобы только посмотреть на живого медведя.

Я выводил Потапыча, пристёгивал длинную цепь к кольцу, закреплённому к кедру, поднимал на задние лапы и мы с ним начинали бороться. Парень я был рослый и при силе. Зрелище было не для слабонервных, так как если я подряд два раза «подножкой» валил его, он начинал сердиться и страшно ревел. Потом я одевал на него намордник и предлагал смельчакам-зрителям помериться силой с Потапычем, но охотников не находилось. Зато не было отбоя от желающих сфотографироваться с медведем.

Это и был мой бизнес — плати! Если туристы сами фотографировали — платили по 100 рублей за право запечатлеть себя в кадре с Потапычем. Если я снимал на цифровую камеру, и тут же в лаборатории кафе делал цветное фото, то это уже 300 рублей.

Через время я организовал «жуткое» шоу. Это было так. Витька предлагал желающим бросить в клетку к Потапычу несколько куриц. Разумеется, за них платили клиенты. Тут же в загончике у нас были куры. Я нёс их в клетку, и Потапыч рвал их в клочья. Он вспоминал, как они его в детстве объедали на пасеке, потому от ярости ревел. Представляешь: кругом перья, кровь, и от этого адреналин бил ключом, всем было сладко и жутко. Ну, просто бои без правил! Правда, с пернатыми. Но это было убогое зрелище и скоро туристам надоело. Стали думать, что делать.

Витька предложил привезти с пасеки хряка Борьку и попробовать разводить публику «смертельной схваткой» медведя и кабана-секача! И я с дури на это согласился, только эта затея закончилась полным провалом. В тот день, когда зрители разогрелись от представления «схватки» Потапыча с курицами, и у них проснулось подобие чувства звериной жестокости (если убийство курицы можно назвать жутким зрелищем), тут Витька говорит:

— А давайте стравим медведя с хряком-секачём? За три тысячи я всё организую. Это будет покруче. У секача клыки, как ножи. Посмотрим, кто кого. Этот будет настоящий бой без правил.

Насчёт «кабана-секача с клыками-ножами» Витька врал. Борька был безобидным боровом, вообще без клыков, но зрители этого не заметили. Само слово — «секач!», для всех уже магнит.

Но эта денежная провокация для любителей острых ощущеший, с треском провалилась. Чтобы порисоваться перед девчонками, зрители сбрасились в складчину, дальше всё должно было по сценарию, но не получилось. Мы вытащили Борьку из городушки и в клетку к Потапычу. Зрители замерли в предкушении кровавой схватки, но… боров Борька был молочным братом Потапыча с родной пасеки, поэтому они только обнюхивались и всё. Борька доел из чашки то, что осталось от медведя, а потом они завалилтсь спать. Зрители стали требовали деньги назад, и надо было их вернуть, а жадный Витька решил разводить их дальше.

— Надо хряка-секача намазать сгущёнкой. Заодно с ней он разорвёт и кабана. На такую тушу надо пять банок.

Ему ещё раз поверили. Купили сгущёнку, а я вылил её на Борьку. Потапыч оживлялся, с удовольствием облизывал хряка и опять пошёл спать. Тут зрители поняли, что Витька их разводит и стали его «учить» с криком и матом. Мне не перепало потому, что я успел заскочить в клетку к Потапычу. В итоге я Борьку обмыл из шланга, и мы отвезти на пасеку. Так что трюк с «секачём» провалился, мой доход был один — борьба с Потапычем и фото.

Но вот однажды произошёл счастливый случай — ко мне приехал представитель необычной туристической базы «Медвежье урочище» и предложил работать у них. Когда он посвятил меня в то, чем занимается фирма, что я должен делать, и сколько мне будут платить, то я сразу же согласился. Так я оказался в «Медвежьем» и не прогадал, так как дело было прибыльное.

Эта фирма была единственной на всю Сибирь, которая для состоятельных людей из заграницы организовывала кровавую забаву, — охоту на медведя. Разумеется, это всё было официально. Фирма выкупала лицензии на отстрел, причём дорого. А дальше всё как обычно — реклама для иностранцев через Интернет. Удовольствие было не из дешёвых — но, как ни странно, желающих было много. Любители острых ощущений приезжали семьями, с детьми, так как фирма гарантировала полную безопасность.

В «Медвежье урочище» богатых иностранцев доставляли вертолётом, для них был организован хороший сервис с сауной и душевыми кабинами, не говоря уже о русской бане и русской кухне. Было несколько туристических маршрутов, причём, — один конный. Пока они знакомились с сибирской природой, егеря в горах находили медведя и следили за ним. Когда гости совсем осваивались на новом месте, наступало время, ради которого и приезжали. Организаторы созванивались по мобильнику с егерями и те сообщали, куда вертолётом доставить охотников.

Дальше была жестокая потеха, которая ещё с древности сохранилась в генах человека, и до сих пор щекочет нервы. Ясно, что всё это иностранцы снимали на видео и фотокамеры. И обязательно позировали с винтовкой возле убитого зверя, и обязательно — одна нога на туше медведя! Конечно, всю эту охоту подстраховывали егеря с винтовками. На всякий случай…

В «меню» предварительных развлечений у гостей была пауза, которую я и должен был заполнять. У американцев есть поговорка: «Бог разделил людей на богатых и бедных, а Кольт их уравнял». Это относться и к охоте на опасного и сильного зверя, когда оружие в руках слабого человека делало его неуязвимым.

Моя работа была с большим смыслом — я показывал гостям, как наши далёкие предки охотились на медведя с рогатиной. Это было что-то из Древнего Рима, когда в Колизее на обречённых людей натравливали медведей или львов. Так же и здесь, моё шоу будоражило кровь ещё и потому, что медведь был без цепи и без намордника, а у меня из оружия — рогатина и нож!

Для достоверности я был одет в лапти, портки и холщовую рубаху. Ещё была накладная борода. В таком наряде я появлялся перед публикой, которая стояла на специално огороженной смотровой площадке. У медведя было всё, чтобы убить, а у меня лишь нож и рогатина, как у далёкого пращура. Переводчик говорил гостям, что я старообрядец и живу в тайге. Только что нашёл берлогу и буду «поднимать» зверя. Конечно, взрослые понимали, что это всего лишь шоу, пусть даже рискованное, но шоу, зато дети верили, что это было правдой. Страшной сказкой наяву.

Мне требовалось всего несколько минут на то, чтобы исчезнуть из виду и появиться с медведем. Для этого я быстро спускался с пригорка к замаскированной клетке с Потапычем и выпускал его. Понятно, что перед этим мы с ним долго «репетировали», пока он привык к лаптям и бороде. Ещё он усвоил одно — после нашей понарошной борьбы и игры с рогатиной, его ждала чашка с мёдом и кусок мяса или огромная рыбина. Поэтому он и бежал за мной, а зрителям казалось, что он хочет меня разорвать.

Тут начиналось самое «жуткое» — я резко оборачивался, медведь сразу вставал на задние лапы. Я с рогатиной шёл на него, чтобы пропороть живот. На самом деле я рогатиной щекотал Потапыча, а он этого не любил и выбивал её у меня из рук. Тогда я кидался на него с ножом, но он подминал меня, и мы начинали бороться. Разумеется с криком и звериным рыком. Заканчивалось всё тем, что скатывались с пригорка, где нас уже никто не видел. Я закрывал Потапыча в клетке, где он начинал пировать.

Сам я быстро менял рубаху на порванную, измазанную «кровью» -кетчупом. И вот самое главное — в «изодранной и окровавленной рубахе», шатаясь от усталосчти я появлялся перед гостями, и к ногам изумлённых заграничных гостей бросал медвежью шкуру (реквизит). Вот так было на Руси.

Иностранцы, увлечённые представлением, стояли высоко на смотровой площадке и не замечали, что егеря всегда прятались за деревьями с винтовками. Они были наготове, если Потапыч вдруг взбунтуется и кинется на людей. Я знал, что мой питомец этого никогда не сделает, но это было одним из условий контракта. А Потапыч молодец, он меня ни разу не подвёл.

Но из-за того, что на сезон выдавали недостаточно лицензий на отстрел медведей, потому на всех азартных и состоятельных охотников их не хватало. Поэтому у всех, как и у меня, случались «творческие простои». Однако я и тут нашёл выход, даже при возникающей «безработице» стал прилично зарабатывать.

В своё время Гоголь сказал, что у России две беды, дураки и дороги. Но со временем нашлись люди, которые эти две беды объединили, в итоге появились туристы. Но прогресс сделал своё — состоятельные туристы пешему туризму стали предпочитать уже авто, поэтому в отпуск по интересным местам отправлялись на шикарных автомобилях. И, разумеется, с туго набитыми карманами, чтобы себя ни в чём не стеснять.

Наша основная база была рядом с Катунью, где по Чуйскому тракту потоком, как раз и двигались эти туристы. Образно говоря, это «шли» большие деньги, а чтобы их заполучить, надо было придумать что-то интересное. Предприимчивые люди это сразу сообразили и показывали туристам верблюдов, удавов, обезьян, организовывали конные маршруты. Делали чучела мамонтов, и туристы охотно с ними фотографировались. Конечно, за деньги.

И вот здесь я нашёл свою нишу, моё шоу затмило весь этот придорожный примитив. Дело было в том, что совсем недалеко от «Медвежьего» находилась знаменитая Денисова пещера. Там до сих пор учёные со всего мира изучают стоянку самого первобытного человека. Многие туристы посещали эту пещеру, и я использовал этот факт — устроил ещё интересное продолжение.

На фоне дикой природы я с ребятами организовал стойбище древнего человека! Для достоверности заказал, и по моим эскизам сшили из овечьих шкур немудрёную одежду первобытного человека. Причём, не только для взрослых, но и детей. Вы же видели на картинках, как был одет первобытный человек: руки и ноги голые, одет в шкуру, которая держится на одном плече. Ещё для полного сходства мне потребовались лохматые парики.

Может, я и хвастаю, но мы своим появлением просто шокировали туристов. Не поверите, к нам даже приезжали специально, чтобы только посмотреть. В иные дни, особенно в выходные, мы своё представление давали до трёх раз. И было на что посмотреть. Представте: примитивные шалаши, и вдруг среди суровой природы появлялись «древние люди». Это были все ребята нашей фирмы, кто временно был «безработным» из-за отсутствия заграничных гостей, тем более, что начальство не возражало.

Я одевал их в шкуры, и мы разыгрывали целые эпизоды из жизни древнего человека. Особый восторг был, когда мы добывали огонь. Быстро вращали между ладоней палочку, один конец которой был в куске дерева, обложенного сухой травой. Туристы балдели, когда через время вспыхивала трава, потом мы подкладывали сухие ветки и — вот он, целый костёр! А секрет был простой — «древние люди» незаметно поджигали траву зажигалкой.

Ещё интереснее было, когда «охотники» с копьями и луками приносили на длинном шесте тушу «дикого» барана. Тут же его за шалашами «свежевали», а вернее — барана прятали для другого представления, а через несколько минут приносили шпажки шашлыка и жарили их на углях. Аромат был такой, что часто зрители просили дать им одну-две палочки, — мы не скупились.

Но были и накладки. Это, когда «древние люди», ни с того ни с сего, доставали из своих шкур сигареты «Пётр I», и закуривали. Ещё хуже, когда ели шашлыки из «дикого» барана, и крадучись от меня доставали бутылку водки и пили из пластмассовых стаканчиков. Беда была с мобильниками — вдруг у кого-то он начинал трезвонить позывным, «Стюардесса по имени Жанна…». Представляете? Древний человек достаёт «мобилу» и говорит: «Машуня, ты особо не ругайся. Нам шеф обещал сегодня по три сотни каждому на нос, плюс на халяву жрём шашлыки». А если честно, то зрителям эти «ляпы» даже нравились.

Мой номер был коронный — на стойбище «древних людей» нападал огромный «древний» медведь. В этой душераздирающей сцене зрители не успевали разглядеть в траве трос, по которому скользило кольцо с цепью. Что тут начиналось! «Древние люди» с криком разбегались, иногда и туристы бежали в разные стороны. Я «не успевал» и меня подминал под себя медведище. Но я всё-таки одерживал над ним победу, и уводил Потапыча опять в клетку за шалашами, где ему перепадало что-то вкусненькое.

Туристы платили щедро, особенно те, кто был на иномарках. Конечно, фотографировались и, конечно, не бесплатно. Для этого я им давал напрокат «древнюю» одежду и они в неё обряжались. Одежду XXI века меняли на необычный наряд древних с лохматым париком. Иногда пробовали добывать огонь, ели наши «древние» шашлыки из свинины (их цена закладывалась в сумму проката одежды). Всё это фотографировалось и снималось на видео. Это были необычные снимки на память! Всегда просили фотографироваться с Потапычем (разумеется, за плату).

Даже ребятишки одевались в «первобытную» одежду и позировали на фоне древнего стойбища. Было комично смотреть, когда «древние люди» в очках играли на гитаре и пели: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!» Или играли в карты в подкидного дурака. Необычный отдых был, как говорит молодёжь, в кайф всем, особенно ребятишкам.

Так в «Медвежьем урочище» я проработал медвежатником и «древним человеком» больше двух лет. И вот настал день, когда я, наконец-то, заработал и скопил свои кровные — триста пятьдесять тысяч рубликов! Было бы ещё больше, но много шло на содержание Потапыча, к тому же он зимой «не работал», а спал в своей клетке, заваленный соломой. Ещё и «древним» ребятам нужно было платить. Всё. Теперь можно было ехать к дядьке в Тюмень, но появилась проблема — куда девать Потапыча?

Его хотела выкупить моя фирма, но я знал, — если егеря вовремя не найдут медведя — не пожалеют моего Потапыча, ведь на кону десятки тысяч долларов! Ещё его хотели купить городские барыги, которые устраивали медвежьи бои с собаками и волками, но я сразу отказал. На волю выпустить в тайгу его нельзя, — не выживет. К деду нельзя, Потапыч стал громадный, а его кормить надо, это же не медвежонок, а матёрый зверь. Созвонился с зоопарком Новосибирска, там согласились его приютить, но только при условии — ни рубля не выплатят. Пришлось согласиться.

Вот тогда я и познал истинный смысл слов: «мы в ответе за тех, кого приручили». Мне до сих пор совестно. Когда привёз Потапыча в зоопарк, то по ветеринарным правилам его поместили в карантинную зону. Служители зоопарка попросили меня самому завести его в клетку. Попрощался я с ним, он встал на задние лапы, я обнял его, а сам чуть не плачу. Пошёл, а когда оглянулся, он всё так же стоял и смотрел мне вослед…

Конечно же, он природным звериным чутьём понял, что мы видимся в последний раз. И ещё, — что я его предал, и никак не мог понять — за что? На душе было муторно и гадко. Конечно, было его жалко и стыдно перед ним. Выходило, что я его использовал, как стартовый капитал, только капитал живой, который мне доверился и стал другом. А я этого лучшего друга предал.

Это было не по совести, но вы и меня поймите. Так он, может, доживёт до старости. Уж такая участь маленького медвежонка оставшегося без матери. Но это было слабое утешение…

Будь он проклят, этот стартовый капитал.

БАБЬЕ ЛЕТО

Как не возьми, а выходило по народной пословице, что Семён Зарецкий — счастливый человек: построил дом, посадил дерево и не одно, вырастил сына и не одного, а троих и в придачу ещё девку. По другой пословице выходило, что он жил полной жизнью, так как знал бедность, любовь и войну.

Но тут стоит кое-что уточнить. Если говорить про бедность, то ей у нас на Руси никого не удивишь, а вот с любовью — здесь посложней. Окрутили его с Марьей Сотниковой родители, и не было промеж них вздохов и соловьёв. Однако отшагали вместе по жизни уже полвека и сорганизовали четырёх ребятишков.

Если говорить про войну, то горького он хватил досыта, хлебнул через край, потому как на фронт Семён уходил дважды. Первый раз со всеми, как и положено, а второй раз по необходимости, сам пошёл добровольно. В начале войны, когда сибиряки отстояли Москву, его крепко задело осколком, да так, что думали — он уже не жилец. Долго лежал в госпитале, потом доктора его выбраковали под чистую — не годен к строевой.

Вернулся домой, ветром шатало, этот осколок ему внутри много вреда причинил, туго шёл на поправку. Жила тогда у нас в деревне бабка Журавлиха, царство ей небесное, вот она его травами и выходила. Да и не его одного, потому как тогда в деревне врачей не хватало. В военкомате его и в живых считать перестали, а он помаленьку и выкарабкался. К весне Семён совсем оклемался, а в сенокос уже работал в колхозе на тракторе от МТС.

Второй год войны был неурожайный, дождей было мало, да и то они прошли не вовремя. Район не выполнил план по хлебосдаче. Ясно, председателя райисполкома Овсянникова, двух председателей колхозов и ещё несколько мужиков, что поязыкастей, объявили врагами народа и только их видели. В районе объявили месячник по сбору продовольствия для фронта. В колхозах выгребали всё, что можно и нельзя, ребятишки целыми днями пропадали на поле и собирали колоски, активисты ходили по дворам и в счёт плана района выгребали «излишки».

Была осень. Вдруг к Зарецким прибежала зарёванная Зойка Макушева, соседская девчушка, и запричитала: «Ой, дядя Семён! Помогите! Приехали какие-то мужики и всю картоху забирают, а мамка на всех кидается с топором. Помогите!»

Даже одеваться не стал, как был в галошах на босу ногу и без рубахи, так и кинулся. На улице ни души, все попрятались и со страхом ждали — авось пронесёт, и у них не будут отбирать последнее. Ещё издали у двора Макушевых увидел подводу, а в самом дворе слышался истошный крик: визжали от страха ребятишки, причитала Варвара. Была она растрёпанная и страшная, с топором в руках металась у открытого погреба и выкрикивала:

— Только суньтесь, сволочи! Первому, кто полезет, — башку отрублю, а там пусть судят! Люди! Да как же это! Мужик на войне, а у детей последнее забирают! Ведь с голоду замрём!

Видать, активистам и самим было не по себе от такой заготовки продовольствия, к тому же никто не хотел лезть под топор.

— Ефим, чёрт с этой картошкой. Вон сколько у неё ребятни.

— А как план райкома выполнить? Забыли, куда Овсянникова упекли, и всё за жалость, — выговаривал им председатель сельсовета Ефим Волошин. — Мы что, эту картошку себе берём? Вас же трое мужиков, а с одной бабой не сладите. Чё вы на неё смотрите.

И осёкся, попятился назад, перед ним стоял Семён.

— Шкура! — Сквозь зубы шипел и задыхался Семён. — Там их отцы и мужья кровь проливают, а ты здесь в тылу воюешь с их бабами да ребятишками… — А дальше ничего не помнит, помутнение нашло. Одно помнит, как истошно визжал Волошин, мужики пытались его утихомирить.

Когда дома пришёл в себя, то понял, — ему крышка. Тогда за одно слово людей отправляли на Колыму, а здесь припишут срыв сбора продовольствия для фронта, это уже «пахнет» вышкой. Причитала мать, всхлипывала сноха Анютка, на печи молча жались друг к дружке ребятишки. Тятя хмурился и бесперечь курил.

Утром чуть свет отец разбудил его, мать собрала котомку, попрощался он со всеми и прямиком в военкомат. Это он вовремя сделал. Чуть погодя, в ворота уже стучали верховые из НКВД. Тятя был догадливый и загодя присоветовал им искать у свояка в Сычёвке, а когда его там не нашли вернулись назад. Теперь он им сказал, что он может прятаться только у тестя в Верхобском, больше ему негде схорониться. Когда Степана и там не нашли, то арестовали самого Захара Ильича как пособника врага народа.

Семёна спасло одно — под Сталинградом заваривалась такая каша, которую можно было расхлебать только срочной мобилизацией резервов и техникой. Поэтому требовалось много чего, но главное — пополнение личного состава. А райвоенкомату чего мудрить? Вот он доброволец, документы в руки и вперёд!

Когда энкэвэдэшники обыскались Семёна, тогда и сообразили справиться в военкомате. Только в это время в Челябинске механик-водитель Зарецкий уже загнал на платформу новенький Т-34, и эшелон загрохотал без остановок в холодные приволжские степи, где от взрывов дрожала мёрзлая земля. Пока послали запрос в особый отдел части, где служил Степан и его нашли, Сталинград уже освободили. Особый отдел сообщил, что Степан не враг народа, а наоборот, награждён орденом за защиту города, носящего имя товарища Сталина. А раз так, пришлось его отца, Захара Ильича освобождать из застенков НКВД.

С фронта Семён вернулся весь в орденах и медалях, живой и невредимый, и как сел на трактор, так и пахал до самой пенсии. А вот когда стал пенсионером, то всё чаще стал задумываться о прожитом. Вспоминал свою жизнь, сожалел об ошибках, и это ему доставляло удовольствие. Всё чаще сравнивал, как было раньше и что сейчас, даже ударился в политику, ни одной программы «Новостей» не пропускал, даже наладился читать газеты.

Об одном жалел, — на старости остались вдвоём с Марьей, все дети разлетелись по свету. И выходило, что винить некого. Дочка, Надежда, вышла замуж за военного и укатила на Восток, — как её упрекнёшь? Сын Володя до последу жил в деревне, а как колхоз развалился, подался к армейскому корешку в Кемерово, в шахтёры. Уехал не от хорошей жизни. Вместо того, чтоб работать на земле, как завещали деды, полез под землю. И это плохо.

Из всех детей один Витька оказался каким-то непутёвым. Не всё складывалось гладко и у других, но всё как-то утрясалось, а этот успел уже и жениться, и развестись. Оно бы всё ничего, вот только жалко внучку, такая хорошая девочка, а растёт без отца. Пороть бы его стервеца, как порол его отец, да силы уже не те.

Зато старшим сыном Семён гордился. Живёт Николай в городе, а работает аж главным инженером какого-то крупного завода, и для всех он — Николай Семёнович. Во как. И вот чудно, как он оказался в инженерах. Он об этом часто вспоминал.

В роду у Зарецких основное рукомесло — это крестьянский труд, а это скотина да земля-матушка. И откуда у Кольки появилась эта тяга к железякам и науке? Вроде и учился в деревенской школе, после войны учили их абы как, а он всё одно, отчебучил.

После десятилетки заикнулся про учёбу в городе, но Семён прикрикнул. У него тогда на руках уже были не могутный тятя с маманей со своей колхозной пенсией, аж по восемь рублей на каждого. Кроме Кольки ещё трое, а работник в доме один. Но Колька оказался настырный, не спорил — нельзя, значит, нельзя. А самого заколодило стоять на своём — будет он учиться.

Случилось это летним делом, в сенокос. На покос тогда уходили с ночевьём. Хоть и трудное, но весёлое это было дело: ладили шалаш, в соседнем озерке ставили сети, а сами целый день махали литовками, косили траву. Вечером запалят костёр, варят уху или похлёбку. Ещё пили чай, но чай особый, заваривали его смородишным листом, зверобоем и душицей. Приволье, красота!

На третий день, когда уже выпластали почти всю деляну, Семён послал Кольку к роднику за водой. Ушёл Колька — и нет его, и нет. Спровадили за ним Володьку. Тот вернулся и говорит:

— Тятя, а его нигде нет.

Как так? Кинулся Семён к шалашу, а там записка: «Тятя, прости меня, но я поехал в город сдавать экзамены в институт».

Здорово тогда осердился Семён на Кольку, но и тот, поганец, долго гонор держал, больше года от него не было ни слуху, ни духу. Мать чуть с ума не сошла. Потом объявился. И вот, поди ж ты, какой настырный: жил на одну стипендию и не пискнул, сам себя питал и содержал: то вагоны разгружал, то дежурил ночным сторожем в детском саду, то подряжался в дворники.

Хоть и долго сердился на него Семён, только нет-нет, да и защекочет где-то в душе деревенское тщеславие, — как никак, а из рода Зарецких его сын первым получил высшее образование. Вышел в люди. Тогда, после войны, колхозникам уже полагались паспорта, по налогам тоже послабка вышла, тогда-то из деревни многие кинулись в город, да не все пришлись ко двору и месту.

Когда Колька заявился на каникулы в первый раз, то привёз матери платок, а ему сатиновую рубаху. Чуял за собой вину, что пошёл супротив родительской воли, а подарки — это, вроде, как на мировую. Помирились. А куда денешься, когда парень не в баловство ударился, а в учение. Тут ещё Марья плачет навзрыд, весь платок залила слезой, хоть выжимай.

Сейчас Колька сам дед, внук Васятка ходит во второй класс.

Семён заметил, что бабы стали мало рожать. Раньше у них было три седьмых класса, два десятых. Чтобы не перепутать, делили на «А», «Б» и «В». Теперь это без надобности, всего по одному классу, и то не полному. В Берёзовке вообще семилетка, ребятишки заканчивают десятый класс в Покровке, живут в интернате. А это плохо, когда дети отрываются от своего дома, без пригляда родителей. Потом удивляются, нет у детей тяги к земле, норовят жить в городе. Как удержишь, если с малых лет приучили по чужим углам мыкаться. Старики говорили — нельзя детей отпускать из деревни, пока не женятся и сами не заведут семью.

Да, мало стало детей. Взять хотя бы Зарецких: у деда с бабкой было восемь ребятишек, у отца с матерью — шесть, у самого Семёна — четверо, а у того же Кольки — только двое, у внука Игоря — всего один, Васятка. Во, брат, какая грустная арифметика получается, это куда же мы катимся? А ну, как Васятка вообще будет бездетным? Выходит, тогда роду Зарецких каюк?

Как-то приезжал Колька, разговорились с ним про это, а тот ему грамотно всё и растолковал, как по полочкам разложил:

— Тятя, а зачем сейчас много детей? Ну, зачем? Чтобы они из родителей тянули соки? В садик устроить — проблема, выросли — жилья нет, где новым семьям жить? Государство о молодых не заботится, ну и зачем эта морока? Сейчас все живут для себя. Раньше как? Рожали для того, чтобы в семье было больше рабочих рук и прокормиться, а мать не работала. Жили большими семьями, а сейчас это зачем? Сейчас не руки кормят, а голова.

— Так скучно же без детей. Ради чего тогда и жить? Как же без детей и внуков, без их возни и гомона. Не видеть, как они тянутся к тебе, цепляются слабыми ручонками за жизнь, а ты им помогаешь, и сердце кровью исходит за них. Так на Руси было с испокон веков. Только так она могла за себя постоять, сам же знаешь, сколько охотников было на нашу землю-матушку.

— Сейчас уже особо не зарятся на нас, наконец дошло, после того, как этих охотников в сорок пятом уму-разуму научили. Всё меняется и у нас. А чтобы не было скучно без детей, заводят собак и кошек. Говорят, что они благороднее некоторых детей.

Нет, это плохо. Не понимал Семён, как это можно прожить без детей. По христианскому обычаю после себя на земле надо оставить след своим потомством, а не кошками и собаками.

Где-то в конце лета приезжал он со снохой Зинаидой погостить, и стал Колька звать родителей в город справить свой юбилей. Ишь, сатана, с жиру бесится. Марья сразу отказалась:

— Нет, сынок. Отошло моё время по гостям разъезжать, ноги совсем отказывают, а вот дед пущай съездит.

Так и порешили, поехал Семён один. Надел новый костюм, хромовые сапоги гармошкой, в каждой руке по сумке, подмышкой три берёзовых веников, укутанных в марлю. Это гостинцы.

Лет двадцать не выезжал Семён из родной Покровки, и теперь его всё удивляло. Первое, — это то, что весь автобус был оклеен срамными картинками, даже на стеклянной кабинке шофёра был огромный плакат, а на нём голая девка отклячила задницу, титьки, как дыни, свесила, вылупила зенки, а в них хоть бы капля стыда. Что интересно, всем на это ноль внимания, только два парня хихикнули, и один сказал другому: «Гляди, какая тёлка».

Да в наше бы время… эх! Как-то в деревне появилась первая девка в мини-юбке. Что было! Бабы у колодца плевались, судачили, хотели уже её при случае отволосенить. Главное, парторг Гоша Звягинцев, взял её сторону, стал защищать: «Мода такая, — говорит, — девкам и бабам заголяться. Не пужайтесь, бабоньки, привыкайте. В городах уже все бабы ходят голыми до курдюка».

Разобрались: а это оказывается, новая учительница. Чему же она, сатана, научит ребятишек? И как в воду глядели, скоро все девки щеголяли голыми коленками. Но голые коленки — это ещё куда ни шло, а тут! О, Господи, да куда же мы катимся?

Одно хорошо, асфальтированная дорога. Какие-то три часа и ты на месте, а тогда? Не приведи Господи! Машин было мало, всё на лошадях, по два дня добирались до города. Летом проще, останавливайся в любом околке, выпрягай коней, пусть они пасутся. Запали костёр, и вари похлёбку. Зато зимой и в распутицу горюшка помыкали. Специально приходилось держать постоялые дворы, туда загодя подвозили сено, овёс. Ох, и мороки было.

В город всё больше возили хлеб в заготзерно, а назад разные железяки и товар для сельпо. Всякое было. Как-то приспичило везти мёд. Фляг тогда было мало, мёд с пасек свозили и сливали на складе в огромную бочку. А мёд, сами понимаете, тяжёлый, и было его где-то около тонны. Дорога трудная, с раскатами, на одних санях не увезти, а везти надо срочно. Как тут быть? Мёд засахарился, и не то что перелить, взять нельзя.

Председателем колхоза тогда был Кондрат Симаков, мужик горячий, но бестолковый, сам орёт, а присоветовать ничего не может. Работал у нас в колхозе шорником старенький такой, дед Гусачок, всё сбруи да хомуты чинил. Вот он и говорит:

— Я, Кондрат Михеич, техникумов не кончал, а ежелив ты мне три трудодня запишешь, я тебе всё в лучшем виде изладю.

Кондрат горячится:

— Ой, и он туда же, куда добрые люди. — Потом подумал-подумал и согласился: — Ладно, дед. Если это всё не насмешка, то я тебе даже пять трудодней запишу. Действуй.

Столковались. Дед Гусачок велел запалить костёр, выкатить из склада бочку с мёдом во двор, а сам — рысью в стройбригаду. Смотрим, тащит две маховые пилы, которыми брёвна распускали на доски, только совсем страрые. Эти пилы ложит в костёр, а сам бочку посерёдке ножовкой по кругу опилил, и в этот прорез давай поочерёдно вставлять горячие пилы. Пила сперва идёт как в масло, потом стопорится, а он уже ей на смену другую, горячую вкладывает. Так по переменке и развалил бочку надвое.

— Теперь, — говорит, — если дозволите, я сажу с мёдом соскребу, она мне на самогонку пойдёт, а вы срез чистой холстиной оберните и везите мёд хоть на край света.

Вот тебе и дед Гусачок! Кондрат в начале здорово обрадовался, а как вспомнил про обещанные пять трудодней, так и перекосоротился. Но мужики пристыдили, пришлось записать Гусачку, правда, не пять, а три трудодня-палочки. И на том спасибо.

Сейчас чего не ездить? Тогда пассажиров возили попутки, а если машина гружёная, то сидели наверху. Автобусы появились позже, сперва были брюхатые, как рахиты-головастики, зато сейчас красавцы ПАЗики. Шофёр зимой в одном пиджачке. Чисто, сухо, не тряхнёт. Музыка играет, как у себя дома.

Изредка автобус остановится, посадит новых пассажиров, и опять шуршит по асфальту шинами.

Сейчас и климат поменялся, а какие раньше зимы были! Без валенок и тулупа носа не кажи. Снегу столько наметало, что заносило дома по крыши, в метели от дома к дому ходили по верёвке. Можите не верить, но это так. Двери делали, чтобы открывались во внутрь, иначе после бурана на улицу не выбирешься.

Иногда зимой в пургу снегом заметало целые обозы, сколько народа сгинуло, — страсть. Морозы были лютые, деревья лопались, воробьи на лету замерзали. Бывало, плюнешь, а плевок падает на снег ледышкой и звенит. А теперь? Всю зиму бегают в ботиночках и курточках на рыбьем меху. И снегу почти нет.

Правильно говорят старики, что с этим космосом всё небо загадили, тут и до беды недалеко.

А сколько раньше волков было! Особенно когда мужики-охотники на фронт ушли. До того доходило, что по деревне днём ходили. Зато теперь волк — редкость. Но тут опять виноват сам человек, с этой целиной и химией извели всё живое.

Вот ещё что хорошо — телефон. Прямо чудо какое-то. Снял трубку и говори. Только представьте, до Владивостока тыщи километров, а каждый месяц с Надькой говорят по телефону. Как будто рядышком сидит, даже слышно, как дышат и лепечут в трубку внучата. Это ли не чудо? Даже представить трудно.

С этой Надькой забавный случай вышел. Родилась она зимой. Дома. Тогда ещё роддомов не было, всем этим женским делом в деревне заведовала бабка Журавлиха. Проходит неделя, надо идти выписывать «метрику». Сельсовета у нас в деревне не было, приходилось шагать за пять вёрст в Шубенку. А снегу поднавалило по колено. А что сделаешь? Надо идти. Пошёл Семён.

С именами тогда интересно было. Поперву этим делом ведала церковь, как поп сказал, такое тебе и будет имя. Больше всё были Улиты, Проклы, Сазоны, Харитины, Меланьи… После революции стало с именами посвободнее, называть стали, кто как хотел. Появились всё больше Иваны, Михаилы, Катерины, Анны, отъявленные партийцы называли своих потомков даже Октябринами, Пятилетками, и уж совсем непонятными, Гертрудами (от героя труда), электрификациями (мальчик — Электро, девочка — Электрофикация). И не смейтесь, были имена ещё похлеще, такие, как Энгельсы и Марксы. У нас всё больше в ходу были Игнаты, Пахомы, Авдотьи, Маньки да Анютки.

А тут вдруг Марье приспичило назвать девочку по-новому. Пока шёл, всю дорогу долдонил имя, а как дошло до регистрации, оно и вылетело из головы. Как не тужился, как не морщил лоб — хоть тресни, отбило память. Секретарём сельсовета работал Серёга Бойко, отъявленный пьяница. Как кто придёт на регистрацию, он рад-радёшенек, это же событие, и ему перепадало по должности. Если из Совета несётся песня «Хазбулат удалой!», то все знали, — сегодня была регистрация и Серёга наугощался.

И вот так сидит он сердешный, мается, его прямо трусит с похмелья, а тут Семён с оттопыренным карманом, тоже мучается, только с именем. А у Серёги трубы горят, он и говорит ему:

— Чё ты, Сёмка, мудруешь? Давай назовём сами, без затей, и дело с концом. Какое тебе имя больше глянется, — Манька или Анютка? Выбирай.

— Не-ет, — говорит Семён. — Мария меня с хаты выгонит, рожала-то она и это имя её затея. Какое-то оно… шут его знает, как бы партейное. Только вылетело из головы.

Серёга давай ему называть всех партийных баб, назвал даже Розу Люксембург и Клару Цеткин, но Семён всех забраковал — не те. Пришлось идти домой, снова пять вёрст туда и обратно по снегу. Приходит, открывает дверь и спрашивает?

— Мать, как нашу Надьку звать? — И сам вспомнил партийную Надежду Крупскую. Хех ты, было же дело.

А сейчас снял трубку и названивай, как хочешь, и ноги не стоит бить. Нет, хорошее это дело, телефон.

Автобус плавно покачивает, убаюкивает. Стояла золотая осень, солнышко светило ласково, не жарко. Небо голубое и до того высветленное, синее, как ультрамарин. Над сжатыми полями кружились грачи, а берёзки подрумянились золотым листом, видать, ночью их уже морозцем прихватило. Да и пора уже.

Наконец приехали. Семён помнил город, когда он был кумачовый, на каждом здании, на каждом заборе «Да здравствует родная партия!», а сейчас он даже растерялся. Как в кино, какой-то Сингапур или Бродвей. Вместо лозунгов одна реклама.

На привокзальной площади ларьков, как на собаке блох. Шагу не ступить. И все зарешёченные, закованные в железо. Везде красуются вывески и все не по-нашему. Пахнет шашлыком, гремит музыка. Народу болтается без дела — прорва. Пьяные, неряшливые бабы пляшут, куражатся, тут же милиция, и хоть бы что.

Семёна встречал внук Игорь, парень рослый и крепкий. В плечах косая сажень, в школе физкультуру преподаёт, вот его и разнесло. Обличьем похож на мать, а ростом и манерами весь в отца. Обрадовался, обнял деда, потом взял сумки и пошли. Семён нёс свои веники и всё беспокойно озирался по сторонам.

— Ты, деда, что ищешь? — Интересуется Игорь.

— Где тут у вас это… уборная?

— Туалет? Вон двери, видишь?

— Ты меня чуток подожди, я скоро управлюсь. — И подался.

— Постой, деда. Мелочь-то у тебя есть?

— Это ещё зачем?

— Как зачем? Туалет-то платный.

Дожили. В туалетный сортир, и то без денег не сходишь. Но как не сердился Семён, а если честно сказать, туалет ему понравился. Не то, что ранешный, загаженный. Тут тебе и кабинки, и салфетки, и чисто, и даже цветы. Хочешь — брейся, хочешь — умывайся, вода горячая и холодная. А у Семёна забота — это всё хорошо, но вдруг приспичит, а денег нет, что тогда?

Неожиданности и удивления были на каждом шагу. Появилось много грязных, испитых попрошаек, нищих и инвалидов. Прямо на полу сидели какие-то смуглые бабы с грудными детьми и горсткой тянули ладошки. Тут же сновали черноголовые, неухоженные ребятишки, рылись в мусорных урнах, искали бутылки, приставали к прохожим: «Дай дэнга!»

Ну и, конечно, как всегда, были на своём посту цыганки. Разодетые, сытые, все в золоте. Кому-кому, а уж эим, паразитам, перестройка пошла только на пользу, узаконила их извечный промысел — облапошивать слабоумненьких.

Под навесом, у посадочной площадки играл баянист. Мужик уже в годах, чисто одетый, опрятный. И так же сердешный хорошо играет про маньчжурские сопки, заслушаешься. Перед ним лежала коробка из под обуви, куда прохожие бросали мелочь.

Это всё напоминало Семёну послевоенные годы. Так же на рынках и вокзалах было полно нищих попрошаек и беспризорных ребятишек. Безногие инвалиды на костылях и тележках просили милостыню. По вагонам и вокзалам увечные, слепые музыканты играли и пели «жалистные» песни.

Но тогда это было понятно, последствие великой беды, а сейчас? Первое впечатление от встречи с городом ошеломило.

— Что это стало с людьми? Там побираются, здесь поют, там плачут. Куда же мы пришли, может, хоть ты мне объяснишь?

Игорь засмеялся:

— Деда, ты просто впечатлительный и всё близко принимаешь к сердцу. Не переживай, Сергей Есенин нас предупреждал:

Россия долго будет жить,

Плясать и плакать под забором.

Пройдёт это. Вот переболеем всем, что ты видишь, и заживём нормально. Здесь больше половины хитрят, дурака валяют, обиженных из себя строят. Привыкли, чтобы за них кто-то думал, что-то давал. Пока не поймут, что о себе надо заботиться самому.

До дома добирались на такси, которое сейчас все называли «тачкой». Такая красивая «Волга», а у них чёрте это — тачка! Как быстро всё меняется. За какие-то семьдесят лет, как помнит себя Семён, под корень извели коней и пересели на машины.

Раньше любой справный хозяин, помимо рабочих лошадей, имел и выездных. Это была гордость хозяина. Хвастали друг перед другом, у кого кони лучше. Какие были наборные уздечки, сбруи! Серебра не жалели, дуги с колокольчиками. А какие были разудалые наездники! Конь летит как стрела, грива на ветру развевается, а он привстанет на стременах, пригнётся к шее, и только ветер свистит в ушах, э-эх! Ну, птица, да и только!

Теперь помешались на машинах. И тоже друг перед дружкой: у кого престижней. С этими иномарками совсем свихнулись. Дали свободу, чертям. Думаешь, что в шикарной «Тойоте» сидит добрый молодец, а из неё вылезает мизгирь тонконогий. У них теперь эта железяка украшает человека. Тьфу!

В Покровке первого «Москвича» купил председатель колхоза Ярцев Прокопий. Месяц вся деревня бегала смотреть на это чудо. Потом Прокопия объявили врагом народа и упекли на Соловки. Какая-то бдительная паскуда позавидовала и капнула куда следует, будто бы председатель хвастался, что мериканский «Форд» сильнее и лучше нашего уродца «Москвича».

Колька недавно получил большую квартиру. Дочь Светлана, врач, вышла замуж за сокурсника и по контракту укатили в Монголию. Игорь с женой и Васяткой жил с родителями. По теперешним временам — это редкость, но тут особый случай. Его Валентина училась в аспирантуре и по полгода жила в Москве, так что поневоле приходилось дружить.

Васятка, как кузнечик подпрыгнул и повис на шее у Семёна. Тот растроганно гладил его по худенькой спинке и бормотал:

— Ты гляди, какой вымахал, скоро папку догонишь, ах ты птичечка сладенькая, ах ты суккин кот… давай-ка гостинцы посмотрим, что там бабка уготовила?

Из гостинцев Васятке причиталось: кулёк карамелек из сельпо и сдобные постряпушки, румяные и сладкие, с ревенем. Васятка как-то сник и обиженно засопел. Игорь пристыдил сына.

— Ты, что же это, не рад? Как тебе не совестно? Бабушка так старалась, сама специально пекла, а ты, как неблагодарный поросёнок, носом крутишь. Стыдись.

Семён не обиделся, несмышленыш, что с него возьмёшь, а вот как-то неприятно заныло внутри. Да что же это происходит? Даже малому дитю и то не угодишь. Помнит, когда сам был такой же, как Васятка, зимой тятя часто ездил на мельницу или в бор за дровами, и с каким же нетерпением ждали его ребятишки. И вот он возвращается. Всегда озябший, красный от мороза, снимал тулуп, стягивал валенки и весело подмигивал им.

— А что я вам привёз? Вы только послушайте. Еду, а в Петуховом логу лисичка поджидает, сама рыженькая, хвостик пушистый, говорит: «Вот тебе хлебушко, передай его ребятишкам».

Хлеб был мёрзлый, холодный, но такой вкусный и желанный, что съедали его до крошки. У мамани такой же хлеб, только тёплый и мягкий, но этот во сто крат вкусней. Что ты, он же от лисички. Другой раз хлеб, а то и кусочек мороженого сальца передавал зайчик или Мишка косолапый. Про конфеты тогда ещё и понятия не имели. Разве что свеклу напарят в русской печи. А теперь, видишь, «сникерс» или «киндер-сюрприз» им подавай.

Квартира у Кольки хорошая, просторная, у Васятки есть своя отдельная комнатка, куда его и проводил Игорь готовить уроки. Накрыл на стол, стал кормить деда с дороги. Тот малость поел начерно, так как берёг аппетит на вечер к общему столу.

Пока поджидал Кольку со снохой, осваивался. Разглядывал городские диковинки. Туалет и ванна отдельные, до потолка обложены цветной плиткой, и тут же рулоны туалетной бумаги, а не скомканная газета. Семён недолюбливал этот городской сервис, ему как-то было совестно пользоваться туалетом, вроде, он как гадит в квартире. В деревне такие удобства на улице, а жильё — святое дело. Что сделаешь, это крестьянская психология.

Всё блестит. Краны все хромированные, вода даже горячая.

Надо же! Чего только не напридумывали: двухкамерные холодильники, морозильники, стиральные машины, которые сами стирают и сушат. Но больше всего поразил кухонный комбайн.

— Неужели сам моет посуду?

— Моет. Ещё как моет, вот увидишь.

Одно приметил Семён, что все эти удивления импортные. Выходит, пока мы себе во всём отказывали, кажилились эту заграницу обогнать, это чертивьё жило себе в удовольствие. Они тихой сапой, без Карла Маркса напридумывали всякой хреновины, и мы же теперь у них всё покупаем. Выходит, за что боролись, на то и напоролись, а теперь ещё оглобли от социализма повернули к капитализму. Стоило ли тогда семьдесят лет себе во всём отказывать и щетиниться против всего мира?

Но вконец доконал его Васятка. Семён пошёл посмотреть, как он готовит уроки. Видит, что хорошо устроился внучёк: у него свой стол, полка с книгами и даже настольная лампа.

— Учись, внучёк, учись. Сейчас без арихметики нельзя.

— У меня по ней ни одной тройки! — Похвастался Васятка.

От нечего делать решил Семён на старости лет поумничать.

— Без троек, говоришь? А вот я проверю. Сколько будет, если сто двадцать разделить… ну, хотя бы на два?

— Ха! Это я сразу в уме разделил, будет шестьдесят. Ты мне давай что посложнее, с двузначными числами.

Семён оторопел и недоверчиво посмотрел на него.

— Хвастаешь? Ну, тогда ладно. Умножь-ка, скажем, двадцать шесть на… тридцать четыре.

Прошли какие-то секунды, а Васятка уже подхватился:

— Готово! Будет восемьсот восемьдесят четыре. Теперь ты сам проверяй. — И хитро поглядывает, как бесёнок.

У Семёна пальцы, как сучки на старой берёзе, еле ухватил ими ручку и на бумажке давай царапать. Пыхтел-пыхтел, потом ахнул, — у него сам собой открылся рот.

— Верно! Как же ты, суккин кот, так скоро сосчитал? — Господи! Да что же это делается? Его теперь не так занимал кухонный комбайн с тёплым туалетом, как эта «арихметика».

Но тут появился Игорь, и всё прояснилось. Он ухватил Васятку за ухо и давай строжиться:

— Я тебе сколько раз говорил, чтоб не трогал у деда калькулятор? Ещё хоть раз возьмёшь без спросу, я тебе, свинёнок, все уши пообрываю! — А Семёну пояснил: — Это он со счётной машинкой хитрит, чтоб скорей уроки сделать. Учительница ругается за это, говорит, что потом голова будут плохо соображать.

Ну и дела. Вот так деточки пошли, он тебе и в уме, и на машинке, как из пулемета, выдаст. В их деревне после войны на весь колхоз за умельца остался Митрий Козин, хорошо знал всякую цифру, а кругляши на счётах кидал, как фокусник. Был он в одном лице учётчиком, бухгалтером и ревизором. Не то, что сейчас, двухэтажная контора битком набита пухлыми бабами-бухгалтерами. Уважали Митрия за науку, так тому, слава Богу, было за сорок, а тут малое дитя, хоть и с калькулятором.

Наконец, заявились с работы Колька со снохой Зинаидой. Сноха, сколько помнит её, всё такая же, только чуть пополнела. Колька же лицом больше походил на мать, а рослый и плотный, как сам Семён в молодости. На макушке уже обозначилась изрядная поляна. Семёна всегда занимала одна загадка, — почему деревенские почти небывают лысыми, а в городе почти все, а уж у начальства вообще голова босиком. Это, скорей, не от ума, а от асфальта и тёплых туалетов. Так вам и надо, чертям.

Сразу стало шумно и весело. Семёну было приятно, что ему так обрадовались. Вообще, дети у него были уважительные, его с Марьей почитали. Колька ахал и кудахтал над вениками.

— Ну, ты и выдумщик, тятя. Спасибо тебе. Какие они пушистые. А я сам всё собирался их заготовить, да как-то всё времени нет. Впрочем, вру, ленюсь. А париться люблю.

Зинаида распихала по холодильникам и шкафам деревенские гостинцы и при этом всё приговаривала:

— Да зачем же вы, папаша, так беспокоились? Ой, да зачем же так много, у нас же в городе сейчас всё есть.

Остаток дня и вечер прошли в весёлых хлопотах и разговорах. Смотрели телевизор, Семён отметил одну важную деталь, — «Новости» и политические разговоры они не признают, сразу же переключали телевизор на другой канал.

— Пошто, Колька, «Новости» не смотришь?

— Всё они врут. Говорят одно, а делают другое. Надоели.

Но не из-за этого крепко осерчал Семён. Колька стал хвастаться и показывать ему новый японский видеомагнитофон.

— Смотри, тятя, в этой маленькой коробочке-кассете помещаются две серии фильма про индейцев. А обращаться с ним очень просто, даже Васятка может. Сейчас мы ставим кассету, сюда пальчиком нажимаем. Всё, готово. Можно смотреть.

Да промахнулся Колька, вместо индейцев сперва послышалось сопение, ахи-охи, аж с подвывом, потом показались крупным планом громадные голые титьки, и чья-то голая задница зачастила, как швейная машина!

Колька подхватился с дивана, выключил этих «индейцев», досадно крякнул и закричал, глядя в шкаф:

— Вася! Это ты, паршивец, опять смотрел Чингачгука и сунул кассету не в ту коробку? Сколько раз тебе говорить, чтобы клал всё по своим местам?

Пока Колька рылся и разбирался с кассетами, Семён молчал. Молчал долго, потом с укоризной стал выговаривать:

— Это что же ты, суккин сын, делаешь? Как же тебе не совестно? Ты же сам уже дедушка, а эту гадость смотришь.

— А что такого? — Начал он смущённо оправдываться. — Сейчас везде показывают. Любой фильм без секса не обходится.

— Постыдился бы, у тебя же дома дитё малое.

— И дети всё про это должны знать. Психологи говорят, что мы в половом воспитании детей в какой-то степени отстаём. В определённой мере это даже полезно, потом они меньше глупостей делают и меньше разводов. Когда мы смотрим сами, то Васятку гоним в его комнату.

Не верил своим ушам Семён, не верил. «В какой-то степени… в какой-то мере!» Тьфу! Когда Колька ещё был пацаном, из их класса исключили из школы Костю Воробьёва только за то, что он на уроке литературы, вместо того, чтобы вникать в образ Наташи Ростовой, втихаря показывал карты с голыми девками. А тут, черти, вон что вытворяют. Стыдно это дело назвать своим словом по-русски, так они, сволочи, культурно говорят на заграничный манер — секс! Его дед с бабкой без всякого секса восемь ребятишек настрогали, да если бы ещё трое не помёрли, то было одиннадцать. И понятия не имели о сексе. Выходит, что наши предки сами делали ребятишек, а эти только глядят, как кто-то это делает. Что же это такое? Срамота!

Наконец, Колька запустил своих индейцев, те заверещали, замельтешили с копьями и стрелами, и Семён до того увлёкся, что про всё забыл.

— Вот это другое дело, — похвалил он, — смотри и отдыхай.

Колька с Игорем переглянулись и засмеялись.

Спать его определили с Васяткой. Он долго не мог приладиться к детскому разговору, но всё-таки, разговорились.

— Деда, что показывали по телеку, когда ты был маленький?

— Какой там, внучёк, телек? Я впервые кино-то увидел, когда уже был парнем, и то в городе. Кино тогда казали без звука.

— Как же вы тогда жили без телека и кино?

— Так и жили. Сами себя развлекали: пели, плясали. Молодые девки и парни всякие постановки делали. Ничего, весело жили. Это уже после войны раз в месяц стала приезжать кинопередвижка. Зато какое кино было! «Кубанские казаки», «Свадьба с приданым», «Волга — Волга», а какие песни пели!

Ох, и радости было у ребятни! Твой деда Коля был такой, как ты сейчас, носятся с ребятами по деревне, как угорелые, людей сзывают. Сами ждут, не дождутся вечера. Работали тогда в колхозе до темна, а потому кино показывали поздно.

Клуба не было, кино показывали в колхозном амбаре, вместо экрана — выбеленная стена. Скамейки и стулья несли из дома каждый себе. Электричества тогда в деревне ещё не было, потому мужики во дворе по очереди крутили ручку движка. Как только он затарахтит, все бегом в амбар. Денег тогда было мало, так ребятишки загодя воровали яйца из-под кур и несли киномеханику Григорию, а он за это пускал в кино. Сядут прямо на пол, перед экраном, и до того сердешные за день убегаются, что не могут удержаться и к концу кина все поснут…

Стал Семён вспоминать то далёкое время, и казалось оно ему, хоть и трудным, но таким счастливым. Много работали, были молодыми, хотелось жить. Да что там ребятишки, сам за день на тракторе так намается, что к концу сеанса и у него глаза слипаются. А надо ещё будить ребят, вести домой, тащить скамейку.

Мечталось: вот бы лежать дома на диване, а тебе кажут кино. Надоело смотреть, щёлкнул выключателем, повернулся на другой бок и спи. Тогда это казалось фантастикой. Теперь в каждом доме — цветной телевизор и не одно кино в месяц, а до десятка на день, да ещё эти похотливые видики с сексом. Не надо вставать, нажал кнопку дистанционного управления и дрыхни.

На другой день была суббота. Зинаида с утра гремела на кухне кастрюлями, жарила, парила. Мужики ей помогали. Как только Васятка пришёл из школы, их спровадили в баню, чтобы не путались под ногами. Колька ещё напутствовал:

— Вы, тятя, побудьте там подольше. Вы любите политику и там наговоритесь досыта. У нас про неё больше всего говорят на кухне, на сытый желудок, и ещё в бане. Голые. Там такие революционеры и Цицероны-политики, что твоя Госдума!

Что мало изменилось в городе, так это баня. Нет, хорошо, что навели марафет, вот только не изменился сам дух общения и привычек. Так же хлещут водку и наливаются пивом. Правда, совсем перестали стирать бельишко. Ясно, стали лучше жить. А про политику, верно подметил Колька, — болтали. При Сталине, хоть и голые, а побаивались митинговать, зато сейчас мелют, что попало, и кроют матюжищами даже президента, и ничего.

Ближе к вечеру стали прибывать гости, все были с цветами, со свёртками. Разодетые гологрудые бабы целовали Кольку-юбиляра, галдели и мололи всякую чушь. И смеялись.

— Тятя, — глазами указал Колька на мужика с бородкой, — это мой шеф, ну, начальник по-вашему.

— Чё ж он, если начальник, в таких застиранных штанах?

— Это не штаны, а джинсы. И не застиранные они. Мода такая. Это в твоё время у начальника — френч, галифе, картуз, а подмышкой портфель. Сейчас начальника от рабочего не отличишь. Пойдём, я тебя с ним познакомлю.

Раздался звонок из Москвы, звонила аспирантка сноха из столицы и поздравила свёкра с юбилеем. Потом был звонок от братьев шахтёров из Новокузнецка, извинялись, что не смогли приехать — работа. Юбиляр от такого внимания жмурился как кот, — не забыли. Родные и дорогие люди.

А гости прибывали и прибывали, стало шумно. Игорь включил музыку. Стали садиться за столы, загремели стульями. А уж на столах! Бог ты мой, чего только нет! Цыплята-табака, ветчина, буженина, икра, рыба всех цветов: красная и белая и даже копчёная. Фрукты заморские: загогулины-бананы, мандарины, апельсины, две огромные кедровые шишки с пучком листьев на макушке, это ананасы. А уж вина, водки и коньяка — батареи. У них этикетки заграничные. Одна бутылка — на отличку: здоровая и квадратная, с плечиками и печатью на шнурке. Это виски.

Что больно задело Семёна, так это то, что из всех его деревенских продуктов сиротливо стояли две малюсенькие тарелочки с груздочками и всё. Вроде, их солёные помидоры, огурцы и копчёное сало — не родня этому застолью. Заелись, черти.

Хорошо жил Колька, справно, а все эти ананасы и виски с печатями на шнурке, скорей, для форсу. Вот же сукин сын, и он туда же метит, в «новые русские». Ничего на это он не сказал, промолчал. Небось, забыл ты, Колька, как после войны мальцом ел жмых-макуху, а теперь и копчёное сало от родителей ему не по ноздре. Да, ладно, чего уж там. Хорошо, хоть самим не брезгуют, за стол сажают, а то могли бы и на кухню спровадить.

Зря он сердился, ну не то время, чтобы о жмыхе думать, да и сын к нему по-хорошему, со всей душой. Сам он, как юбиляр, сел во главе стола, слева примостилась Зинаида, а по правую руку усадили Семёна. И даже первое слово было его. Когда наступила торжественная минута, подхалимы-подлокотники, как и положено, заегозились со своим «шефом»: «Сергей Васильевич, просим вас, пожалуйста, Сергей Васильевич!»

Сергей Васильевич оказался мужик не дурак, говорит:

— Как и положено, первое слово родителю. Прошу, папаша.

Колька легонько толкнул его локтем и тихо сказал:

— Давай, тятя. Пожелай мне что-нибудь хорошее.

Поднялся Семён, ему легче было смену отпахать на тракторе, чем речь говорить на людях. Но тут особый случай. Надо. Стал говорить, может, и не складно, но сердцем, и все это почувствовали, притихли. Вспомнил Семён трудное послевоенное время, тот далёкий шалаш на покосе, родительскую тревогу и радость за сына, что первым из рода Зарецких вышел в люди. Сам дед Семён умел читать, писать и всякую цифру понимал, а сын шагнул выше его. Но это было не бахвальство, вот какие мы, деревенские, а было светлое и чистое чувство гордости за сына.

Зазвенели бокалы. Как поезд потихоньку трогается и набирает ход, всё громче и громче громыхают колёса, а уж потом загудит во всю мочь, так и гулянка. Начали степенно, потом оживились, загремела музыка, зазвенела посуда, шум, гвалт.

Когда уже освоились, Колька предложил гостям:

— Давайте попробуем знаменитое виски. Это мне наши смежники прислали, — дал знак Игорю, — наливай помаленьку.

Игорёк сломал печать, раскатал алюминиевую окантовку на горлышке бутылки и вынул, как из графина, притёртую пробку. Фу-ты ну-ты, заграница! Только что там налито?

Семён за свою жизнь, особенно на фронте, перепробовал всё, что пьют, от браги с денатуратом до трофейного шнапса, а пить виски не приходилось. Выпил, поплямкал губами, покрутил башкой и подался на кухню. Приносит бутылку и говорит:

— Гости дорогие. Я, конечно, извиняюсь, но ради шутки, прошу вас, уважьте старика. Попробуйте по капельке деревенского виски. Игорёк, разливай всем.

Колька кинулся утихомиривать отца:

— Тятя, перестань, ну, брось, прошу тебя…

А гости, наоборот, засмеялись, зашумели и первым начальник, Сергей Васильевич потянулся с посудиной. Попробовали и все уставились друг на друга.

— Что такое? Ну не отличить! Честное слово!

— То-то! Уж что, а выпивку лучше русских, хрен кто делает. Этот виски мы с бабкой делаем без этих выкрутасов, с печатями и стеклянными пробками. Мы первак осаживаем марганцовкой, ещё раз перегоняем и год настаиваем на кедровых орехах.

Ободрённый вниманием, Семён захвастал, как маленький:

— Вы ещё наши грибочки не пробовали, это вам не ананас, что по вкусу — таже капустная кочерыжка. А вот наши помидорчики, по особому старинному, деревенскому рецепту…

Гости по-доброму поддержали захмелевшего папашу.

А Семёну попала вожжа под хвост и он раздухарился: заохотило ему показать свою удаль деревенскую.

— Колька! А ну-ка, тащи гармошку!

— Та что ты, тятя! Какая гармошка? Сейчас под неё уже никто не пляшет. Ушло то время — под гармошку веселиться.

— Тогда давайте петь хором русские песни, э-эх!

— Тятя, сейчас не поют хором, эти ваши «Если Волыга, ды разальёты-си!» Сейчас в моде такое, что и слов не запомнишь, певцы, как степные акыны, каждый поёт своё. Какой уж тут хор?

Хотел Семён запеть деревенскую песню, думал, подхватят:

Соловей кукушку уговарива-ал

Полетим, кукушка, в тёмный лес гуля-ять.

Но все ноль внимания. Магнитофон — на полную катушку и запрыгали, задёргались, как черти на Лысой горе.

И гуляют-то не по-людски. Бабы манерничают, да и у мужиков уже нет той удали и куража. Вот раньше в деревне гуляли, так гуляли. Песни пели весёлые, заводные, разудалые, да ещё разгульные. Любили петь «Коробейников», и такие, как «Была бы только ночка, да ночка потемней!» Э-эх! После этого так и хотелось хватить кулаком по столу, от нахлынувших чувств.

Любая гулянка не обходилась без частушки с переплясом под гармошку. На посиделках пели их скромно, хоть и с подковыркой, а уж в пьяном-то угаре хотелось разгуляться, там всё дозволялось. Дробно стучат каблуки, от желающих нет отбоя. Частушка потому и называется частушкой, что наперебой частят друг перед другом. Были частушки с перчиком, покруче. Ничего, ржут, правда, ребятишек гнали подальше.

От воспоминаний Семён загрустил и раскис. Колька, радостный, возбуждённый, подошёл и обнял отца за плечи.

— Ну, как тебе, тятя, глянется? Что-то ты помрачнел.

— Всё хорошо, сынок. Только одно жалко, мать не поехала.

Тут Колька что-то вспомнил, мигом подхватился и захлопал в ладоши. Когда гости утихомирились, он и говорит:

— Минуточку! Спасибо всем за поздравления, а вот сейчас будет самое дорогое, послушаем, — и командует Игорю — давай!

Игорь запихнул кассету в видик, и у Семёна чуть крыша не поехала. Вот она, его благоверная Марья Михеевна, нарисовалась в телевизоре. Сама сидит супротив их дома на скамеечке в своём платочке и новой кофте, и так это тихо, и ласково говорит:

— Ну, что тебе, сынок пожелать? Дай тебе Бог здоровья и счастья, твоим деткам не хворать, почитать родителей, как вы нас с отцом. Ты уж, Коля, на работе старайся с людьми ладить, — и давай буровить, да так всё к месту и ладно, что Семён удивился, во, даёт, родная! Только вдруг «родная» как ляпнет: — Зина, доченька, вы уж с Игорьком приглядите за дедом, а то он ещё подопьёт и затеет плясать под гармошку и петь про соловья с кукушкой. Ещё осрамит Колю перед гостями.

Гости засмеялись, захлопали и загалдели, а Семён досадно крякнул, и от стыда подался в комнату к Васятке.

Он, конечно же, догадался, что это всё Колька записал в прошлый приезд тайком на кассету, чтоб его удивить. Удивил, поганец. И эта, старая мочалка, туда же: орёт и срамит на всю ивановскую: «Глядите за ним, он напьётся, как свинья!» Ах ты, кошёлка старая. В телевизор уже полезла, в эфир. Приеду, я тебе покажу, кончилось твоё эфирное время!

Обидно стало Семёну, а из-за чего? А не из-за чего. Вишь, горожанам русские песни не нравятся, плясать под гармошку стесняются, выходит это им стыдно, а сами-то что вытворяют. Им только грохот и нужен, бум-бум-бум, а сами-то разучились играть. Да и что это за танцы? Повиснут друг на дружке и стоят млеют, а то примутся скакать и дёргаться, как пилепсики.

В наше время гармошка ещё не в каждой деревне была. Это уже потом гармошки и патефоны появились, а так все табунились на топтогоне и плясали под балалайку.

Стал вспоминать Семён себя, Марью, знакомых парней и девок, и не теперешних, старых и согнутых временем, а молодых, весёлых и ему полегчало. Эх, вернуться бы в то время, да нельзя, остаётся только вспоминать. Вот хотя бы взять Пашу Скворцова, вот кто играл на балалайке, она в руках у него звенела и выговаривала. Играл на заказ любые волны, хоть дунайские, хоть амурские. Тогда в моде были краковяк, полька, подиспань, кадриль, но больше всего любили и плясали «Барыню» — её ещё шутейно называли «жопотряс». Хех ты, придумают же.

Раньше подопьют мужики, друг дружку за грудки теребят и по стараются выяснить: «Ты меня уважаешь?» Это потому, что при жизни их начальство не уважало. И только в подпитии до них доходило, как это унизительно. Сейчас другая крайность, на уме только деньги, уже и не замечают, что весь разговор вертится вокруг них: кто сколько заработал, на сколько БМВ дороже «Тойоты», куда выгоднее вложить деньги? Все норовят стать скоробогатыми. Измельчал мужик, помешался на деньгах.

На другой день Семён с утра поправился стопочкой и засобирался домой. Колька хотел его увезти на машине, но они с Игорем были с похмелья, потому он хотел вызвать своего шофёра с «Волгой». Но Семён отказался наотрез:

— Да что ты, сынок, выдумываешь? На автобусе хорошо доеду, зачем человека в выходной день беспокоить.

На автовокзал поехали одни мужики. Зинаида осталась дома, ей работы по макушку с этим юбилеем. Вокзал как всегда жил своей суматошной жизнью. Отыскали свободное место, расположились на лавочке. Пока Игорь с Васяткой покупали билет, у Семёна с Колькой произошёл серьёзный разговор.

— Тятя, а ты ведь вчера крепко осерчал, — подначил Колька, — на что обиделся? Гармошки не было?

Семён конфузливо кашлянул.

— Слабый я стал, сынок. Чуть выпью и меня понесло. Тут ещё мать под руку каркнула с телевизора… Надо же. Как она меня, сатана, ловко поддела. — Семён оживился, хлопнул сына по плечу. — Всё хорошо, сынок. И друзья твои уважительные, даже нашу самогонку попробовали. В общем, всё путём.

— Ну и ладно. Тут в сумках тебе зайчик с зайчатами гостинцы собрал. Еда всякая, есть кое-что и похмелиться. Лисичка наложила всяких тряпок, тебе и мамане, там разберётесь. Вот тебе ещё денежки, — Семён замахал руками, но Колька его остановил, — ты не махай. Я знаю, вы с пенсии ещё и Надьке помогаете, так что, бери. И, ради Бога, не копите вы эти деньги, тратьте. Возьмите угля, дров, и не вздумай ещё сам их колоть. Найми, не экономь. И ещё, — тут Колька как-то засуетился, засмущался, — ты вот что… это, про деньги Зинаиде не говори.

Ох, уж эти деньги. Хоть и психовал Семён, что они только на уме, а куда без них? У той же Надьки семья — пять человек, а добытчик один Михаил. Это раньше военные жили, не тужили, а сейчас он хоть и подполковник, да что толку с его звёзд? Зарплату и довольствие по полгода не видят, ну, как тут не помочь? А, вишь, Колька-то прознал и как осуждает. Э-х, милый, посмотрим, как ты своей Светланке будешь помогать или нет?

— Слышь, тять, — прервал молчание Колька, — а может, всё-таки, переедете в город? Если нам не хотите мешать, купим вам отдельную квартиру, сейчас с этим просто. Столько детей, а вы там одни, как неприкаянные. Мы же за вас беспокоимся.

— Пустой разговор, сынок. Сто раз про это говорено. Ты сам-то замечал, когда въезжаешь в твой вонючий город, то тебя встречает городская свалка и тучи ворон орут: «Ка-ар, ка-ар» Нет уж, сынок. Я лучше буду жить в деревне, там по вечерам поёт соловушко, а по утрам петушок будит, и кругом раздолье.

— Но ведь вам трудно одним, всё же возраст.

— Как ты не поймёшь — там наши вековые корни. Тятя с маманей схоронены, дед с бабкой и нам там свой век доживать. Если уж будет невмоготу или кого первого скрутит, тогда уж… — Семён немножко помолчал и тихо докончил: — Ты, сынок, старший, а потому тебе мой наказ: если что, сделай всё по совести. Главное, схороните нас рядом, в родной земле, где не вороний грай, а соловушки поют. Подле наших стариков.

Колька приобнял отца и неестественно бодро зачастил:

— Ты что это такое говоришь, тятя? Что, уже помирать собрался? Да мы ещё поживём!

— Нет, это я так, на всякий случай. А ты запомни.

Вернулись Игорь с Васяткой, давай балагурить, снимать на видеокамеру. До автобуса ещё оставалось время, и Семён снова зашёл в платный туалет. И вдруг, казалось бы не к месту, среди этого несерьёзного заведения, где цветы, салфетки и дезодорант, он сделал необычное открытие! А ведь платный туалет — это и есть модель рыночной экономики в самых острых её проявлениях! Да-да! Приспичит, сам будешь решать проблемы.

Бесплатные, беспризорные подъезды, автобусные остановки, больницы, колхозы и заводы, где хозяин — обезличенный народ, это и были захламленные бесплатные туалеты социализма, до которых довели нас верные ленинцы…

Господи, додумался! Да за это бы в тридцать седьмом… Семён украдкой огляделся по сторонам, — никто не подслушал его крамольных мыслей? Это надо же до чего додумался.

Уезжал Семён из города с лёгким сердцем, погостил и будет. Хоть верьте, хоть нет, а за эти два дня соскучился по деревне. Его тяготила и утомляла городская суета, этот суматошный ритм. А Колька ещё тянет сюда. Ну, уж нет, да и зачем? Дожидаться смерти на асфальте в бетонной клетке?

Ему казалось, что даже автобус весело катил по асфальту, как добрый конь, когда почует дорогу домой. Вот и конец пригорода, потянулись игрушечные домики дач. Ишь ты, как оголодал город, строят дачи, они растут, как грибы. Но это хорошо. Всё, какое ни есть, а подспорье: свои ягоды, овощи, фрукты.

И вот ведь что интересно, раньше в Сибири не было садов. Ягода, правда, была, а чтоб яблони, сливы — и думать забудь. А теперь, черти, насобачились до того, что уже не только яблоки, но и виноград умудряются выращивать.

И опять, по выработанной к старости привычке, наладился Семён размышлять. Он уже не мог отключиться и спокойно сидеть. Теперь он переваривал впечатления, которые увидел за эти дни. Город, разбуженный перестройкой, сейчас ему напоминал огромный цыганский табор: так же пляшут, так же обманывают друг друга и попрошайничают. О том, что при коммунистах всё было хорошо, день и ночь кричали по радио, телевизору, писали в газетах, зато теперь все наладились кричать, что всё плохо. Обманывали народ тогда, но обманывают и сейчас.

Вроде и от социализма повернулись к капитализму, а привычки остались те же. Тот же автобусник, как брал, при социализме деньги себе в карман с пассажиров, которых подсаживал в пути, так гребёт и сейчас. Плевать ему было и на социализм, и сейчас на этот капитализм. Но главное тут другое: все видят это, и никому нет дела. Как и всегда, привыкли.

Несмотря на трудности, кое-где, всё-таки, пахали, и это его радовало. Вон натужно кряхтит и ползёт мощный Т-4, чадит трубой, как папироской. А вот «Кировец», издали по цвету напоминает жёлтого цыплёнка, только у этого «цыплёнка» девять плугов, и за смену он осилит столько, сколько вспашет конными плугами табун лошадей. Захватил Семён то время, когда ещё пахали на лошадях и быках. Вот мороки было.

Тогда в пахоту, сенокос и в жатву по нескольку недель жили на полевых станах. Народу много, весело было. Кто постарше, те уже спят, а молодёжь до света гомонилась, пели и плясали под гармошку. Трудное было время, а как-то жилось веселей, главное — умели радоваться. А сейчас, вроде и лучше стали жить, а злые какие-то, завидуют друг дружке. Откуда всё это?

Трактора появились позже, в тридцатых годах, американские «Фордзон» и «Нати». Их сменили наши ХТЗ, потом пошли «сталинцы», а к началу освоения целины, появились ДТ-54. Первые комбайны таскали конями. Вот мороки было! Косили жатками, всё свозили в скирды, а уж потом молотили комбайнами. А теперь он сам идёт, сам молотит, только успевай отвозить зерно.

Семён выучился на тракториста перед войной. Начинал в МТС на колёсном тракторе ХТЗ, а потом работал на всех типах тракторов, а ушёл на пенсию с «Кировца». Только подумать: на его глазах в деревне прошла вся техническая революция!

Теперь поле обезлюдело. Тот же «Кировец» за смену вспашет дневную норму целой бригады, но даже с такой техникой работать с землёй тяжело. Вон всё кричали: «Землю — крестьянам!» Дали землю, работай единолично, однако, нет! Поперву-то многие кинулись в фермеры, да только не все пришлись ко двору — и сразу взад пятки. Оказывается, трудно. Лучше стоять в очереди за пособием по безработице, ленивому так выгоднее.

Перевёлся настоящий хозяин, настоящий землепашец. И не во всём тут виноват сам мужик, здесь руку приложили многие, а теперь вот гибнет село. Всё больше из деревни бегут в город.

Всё меняется не только в городе, но и в деревне.

Хорошо, что можно вырвать без боли зуб, без блата и очереди купить машину. Бери, что хочешь: от стирального порошка до квартиры, были бы деньги. Да, это хорошо. А чтобы деньги были, учись, работай, крутись, и самое главное — не жди бесплатного. Те времена прошли. Вроде бы тут всё понятно, вот только как перестроиться умом? Больше семидесяти лет отучали думать, убеждали, что деньги — зло, а всё оказалось не так.

Мысли, мысли. Правильно и разумно рассуждать, это дело не хитрое, только вот наша жизнь идёт по своим правилам.

А погода как по заказу: ни облачка, ни тучки. Тепло. Так же пламенели золотым листом берёзки. Непонятно, от чего было грустно. Может, от того, что были последние погожие деньки бабьего лета? Скоро зарядит ненастье, всё застынет, замрёт до следующей весны. Много уже вёсен он встретил на своём веку, а хотелось ещё и ещё. Где-то в подсознании, нет-нет, шевельнётся мыслишка — может, это моё последнее бабье лето?..

Тут ещё в автобусе по радио песня надрывает душу:

Хочется белым берёзкам низкий отвесить поклон,

Чтоб заслонили дорожку, ту что ведёт под уклон…

МОЛОЧНЫЕ БРАТЬЯ

1

Жили мы в деревне Ельцовке, нашими соседями были Сорокины. Их отец, Фёдор Кузьмич, был председателем колхоза, но в тридцать седьмом его арестовали как врага народа. Осталась его жена, Елена Васильевна с тремя ребятишками, а Мишаня старший. Работала она учительницей, — уволили. Считали, чему научит жена врага народа? Хорошо хоть в колхоз приняли на работу. Днями на свинарнике или в поле, а ребятишки без присмотра.

Моя маманя работала дояркой и наведывалась домой среди дня. За одно и за «сорочатами» приглядывала и подкармливала. Отец тракторист, люди безграмотные, с политикой не путались.

Тут война. Забрали отца на фронт и остались одни бабы, старики да ребятишки. Жить стало труднее, и как на беду у Соркиных ещё пала корова. Известно, где тонко, там и рвётся.

В те военные годы деревня выжила благодаря корове и картошке. «Сорочата» дневали и ночевали у нас. Зимы тогда лютые были, бор рядом, а разрешали собирать только сучья и шишки. Один год их семья даже зимовали у нас. Тесновато было, но жили весело. Наша Зорька хорошо доилась, молока хватало на два двора. А сдружились семьями, потому как нас породнила беда.

Сперва Сорокиным пришёл серый пакет, в нём сообщалось, что помер Фёдор Кузьмич «от острой сердечной недостаточности». Выли Сорокины три дня, и маманя как могла их утешала. А через два месяца и нам принесли похоронку на отца. Теперь мы ревели, и Елена Васильевна отливала маманю водой.

Потом Сорокиным новый пакет: мол, ошибка вышла, не виновен Фёдор-то Кузьмич, реабилитирован. Уехали они из Ельцовки, потом узнали что Мишаня подался в науку, учился в Тимирязевке, а на целине начинал с агронома, потом попал в райком, перевели в крайком, а потом избрали первым секретарём.

Я университет окончил с красным дипломом. Лет десять работал у себя в районе, потом меня «заметили» и направили работать в краевое плановое управление. Штат огромный, вычислительная техника допотопная, про электронику даже слышать не хотят. Попробовал подсуетиться, предложил новые разработки, а ещё предложил управлению создать свой вычислительный центр — да куда там! Потом мужики мне доходчиво растолковали:

— Парень, что ты суетишься? За дело болеешь или карьеру делаешь? Запомни, зря стараешься, не с той стороны заходишь. Оказывается, всё решается в крайкоме. А там сидят люди осторожные. Для них важен не здравый смысл, а линия Политбюро.

Бился я бился, активничал — ноль. А я как раз женился, уже сын родился, деньги позарез нужны, а всё теже сто двадцать «рэ». Опять спасибо мужикам, растолковали. Тогда, чтобы себя реализовать как личность, — вступай в партию. Накатал заявление и в партком, говорю — созрел для партии. Согласен. Принимайте.

Но оказывается в партию интеллигенцию принимали по разнарядке, — вначале рабочих и колхозников, а потом штиблетников. И вот выровнялось это соотношение, дали нам одно место в партию. Изучил я Устав, пошнырял по газетам, проголосовали за меня на партийном собрании. Потом наш секретарь парткома Николай Никитич повёл меня на утверждение в бюро райкома.

Заходим. Вижу, сидит больше десятка членов бюро райкома, и среди них два седых старичка, это ветераны-партийцы. В орденах, медалях, строгие — ужас. И всё хмурятся, глядят исподлобья. Николай Никитич шепчет мне на ухо: «Они в двадцатом году были на съезде и видели самого Ленина, даже говорили с ним».

Вначале всё шло хорошо. Зачитали мою анкету, вопросы задают по Уставу и политике. Тут я махом отбился, и даже лихо ввернул из пролетарского поэта Демьяна Бедного:

Кто коммунист, тот истинный работник,

Кто не работник, тот не коммунист!

Вдруг один старичок-ветеран встрепенулся от этого Демьяна и так ехидно меня с подковыркой спрашивает:

— У вас красный диплом экономиста, так? И вы работаете в краевом плановом управлении, так? А если так, то поясните, — как же вы планируете производство товаров? В крае периодами не хватает или создаются излишки сахара, спичек и мебели, хотя у нас в крае всё это производится. Это что за планирование? Вы что, разучились считать? За что мы кровь проливали?

А надо вам сказать, что наш парторг Николай Никитич был нервный и не любил дилетантов-пустобрёхов. Я ещё и рта не успел открыть, а он как окрысится на этого дедулю:

— Вопрос не по адресу. Вот мы-то как раз всё правильно планируем и знаем сколько надо сахара, спичек и мебели. Лучше вам это спросить у того, кто производству план утверждает, — и косится на секретаря райкома, и ещё тычет пальцем в потолок.

Дед стал заводиться, вскочил, забрызгал слюной:

— Во-первых, — я не вас спрашиваю, а во-вторых…

— Много вы знаете о планировании, — перебил наш парторг.

— Я не понимаю? — прямо завизжал дедуля. — Да я лично с товарищем Лениным на съезде партии говорил!

— О чём? — уже кричит и Николай Никитич. — О политике? А тут не политика, а экономика! Это совсем другое дело.

Да как сцепились. Уже все члены бюро райкома на нас кричат, орут и ногами топают. В общем, меня приняли.

2

Закончился мой кандидатский стаж, и я уже член партии, а должности всё нет. Ждал, ждал и разочаровался, думаю зря вступал в партию. Помог как всегда, его Величество, случай.

В тот год лето было засушливое, Обское водохранилище не набрало положенного уровня воды, а зима пришла лютая. На колхозных фермах и в мастерских везде электрокотлы, тут и пошли перебои с электроэнергией. А раз не хватает воды, ГЭС ввела жёсткую подачу электроэнергии. Кое-как перезимовали, и вдруг кому-то в голову пришло — не построить ли свою ГЭС на Бии или Катуни? И всё завертелось! На телевидении «круглые столы», по радио и в газетах споры и дебаты «за» и «против».

Чтобы успокоить общественность, заручились поддержкой учёных из Новосибирского Академгородка. А тем что? Работа для них платная, вот и потрафили заказчику, — надо, значит всё обоснуем. Покумекали учёные немножко, и вот выдают прогноз-обоснование: «Строить можно. Экология не пострадает».

Наши обрадовались, этим заключением крикунов успокоили и сразу же запрягли геологов, гидрологов и проектировщиков. Те помотались по Горному Алтаю, и вот он приговор — строить на Катуни возле санатория Чемал! Самое удобное место для ГЭС.

В нашем управлении организовали инициативную группу из опытных специалистов, наобещали им огромную премию, только пусть они скорее подсчитают что надо, но главное — подсчитать экономический эффект. Я отказался от участия в этой работе.

Теперь огромная плотина с гигантским водохранилищем по руслу Катуни обязательно сменит микроклимат и погубит райский уголок. Жалко и горько от сиюминутной выгоды и ожидаемых последствий. Как-то зашёл я в университет к своему хорошему приятелю Володе Козыреву. Учёная голова, доцент кафедры прогнозирования и использования ресурсов. Разговорились.

— Ты не возмущайся, — советует он, — лучше сделай свои расчёты, спрогнозируй ситуацию и выступи с частным определением. Время у тебя навалом, я подберу нужную литературу, справочники. В мировой практике давно отказались от плотин, — это вчерашний день. Уже есть альтернативные проекты: вся Европа на реках ставит гидростанции, но только без плотин, без ущерба экологии. Там турбины монтируются по руслу быстрых рек, и ставь их сколько душе угодно. Выгода от этого огромная.

— Зря всё это. Думаю, разум победит и строить не будут.

— Ой ли? — сомневается учёная голова. — На людей действуют авторитет и цифры. Этих академиков надо по башке, по башке, причём, их же оружием. Только факты, одни цифры. Берись.

— Допустим, ты меня убедил. Только что толку, я же не Илья Муромец. Сунусь на телевидение или в газету, а там меня и слушать не станут. Ты что, только родился?

— Вот это как раз и не проблема. Выступай от группы независимых экспертов. Я подпишусь и ещё ребят с учёными степенями подберу. Представляешь, какой будет взрыв и резонанс!

Убедил. Засел я за изучение этой темы. Перелопатил гору литературы, проштудировал зарубежный и наш опыт гидростроения, а как вырисовалась вся картина, то сам ужаснулся.

По заключению Министерства здравоохранения, сибирские города, где уже построены ГЭС, стали заложниками, особенно Красноярск. Ниже плотин после сброса вода на триста километров не замерзает, даже в сорокоградусные морозы. И эта гигантская полынья всю зиму парит. Неестественная влажность в морозы хватает город за горло и душит. Число заболеваний растёт.

Не лучше обстоят дела и в Новосибирске с Братском. И вот ещё что, когда проанализировал материалы, что подготовили экономисты-энтузиасты нашего управления, то нашёл прямую подтасовку. Вот такая объективность товарищей по работе.

Когда свёл материалы в единое, дал объективный анализ всему «за» и «против», приложил первоисточники и выдал заключение. И у меня выходило, что строить Катунскую ГЭС — это преступление. Позвонил в университет доценту Козыреву, он подсуетился в Академгородке, побеседовал с некоторыми учёными, и они поставили свои подписи под заключением. Один экземпляр отправил властям, а сам с подлинником иду в редакцию одной краевой газеты. Конечно, от имени «независимых экспертов». Понятно, разговор был не лёгкий, люди в газете зависимые, знают чей хлеб с ладони едят, страхуются. Но тема выгодная.

В общем, напечатали статью, но под заголовком «Ещё раз о Катунской ГЭС», как мнение опонентов. Что было! Эффект разорвавшейся бомбы. Общественность встала на дыбы: «Как так? Нам морочат голову? Не позволим! К ответу очковтирателей!»

Не знаю что уж тут повлияло, моя статья или вечная напряжёнка с финансами, но стройку тормознули и страсти улеглись.

Итак, я герой, а что толку? На работу хоть не ходи. Премия нашему управлению накрылась медным тазом, их разработки оказалось липой. Это плевок родному коллективу в харю, а такое не прощается. Одно из двух — или уходить, или выгонят.

Однажды требует меня начальство, и говорит аллегорией:

— У тебя, Лобачевский, партбилет с собой? Вот и шагай в крайком партии, там тебя давно дожидаются. Мозги вправлять будут, как самому умному. Ты с красным дипломом переучился.

Пришлось идти. Нашёл нужный кабинет с табличкой «Зав отделом Егоров Василий Игнатьевич». Вхожу. Начинается беседа, вначале: где родился, крестился, учился и кто родители, семейное положение и так далее. Вдруг неожиданно спрашивают:

— Выходит, первый секретарь крайкома ваш земляк? Он тоже из Ельцовки. Неужели не знали? — И уставились на меня.

— Конечно, знаю, мы же с Сорокиными были соседями.

— И вы лично с ним знакомы? Встречались?

— Он же старше меня, сперва он учился, а потом я. — Они опять, как-то странно переглянулись, и как обухом по темечку:

— Что вы скажете, если мы возьмём вас на работу в крайком?

— Извините, я что-то не пойму. Я же был, вроде, как против линии крайкома по Катунской ГЭС, так сказать, в оппозиции.

— Вот и хорошо, нам такие работники и нужны — возмутители спокойствия. Это стимул работы. Подумайте хорошо.

А у меня башка трещит, — что делать? Идти или нет? Жена, так та сразу согласилась, и её понять можно, если каждый день ломает голову: что сварить, где достать и рубли мусолить. А вот тесть… Тесть мой, Гаврила Михеич, был мужик деревенский и строптивый. В город переехал сразу же после войны, работал на заводе и люто ненавидел начальство, особенно «кумунистов».

— Все они лодыри, брехуны. Разъели морды, ищут где легче.

— Сам зачем с колхоза сбежал в город? Тоже искал где легче?

— Я и тут горбатю, а ты только шелестишь бумажками.

Мужик он был задиристый, но со своей философией. Всех людей он делил на две категории: людей разговорной и трудовой деятельности. К первой он относил всех, кто трепал языком, ко второй, кто работал руками. Первых он делил ещё на два подвида: полезные тунеядцы (врачи, учителя), и зловредные паразиты (милиция, всё начальство, особенно партийное, артисты и прочая шелупонь). «Работать надо, а не ля-ля языком», — корил он меня.

Советуюсь с ним: «Зовут работать в крайком, как мне быть?»

— Петруха, а чё здесь думать? Это же власть. Мы хреново жизнь прожили, так хоть вы живите по-людски. Там зарплата, богатые спецпайки, бесплатные путёвки, вы квартиру поменяете.

Плюнул я на них, озлился и… пошёл. Оказалось, что я такая же сволочь, зато всё по Марксу — бытиё определяет сознание.

3

Работа там оказалась несложная и главное, — ненужная. Все эти партийные структуры, начиная с ЦК до сельского райкома, полностью дублировали исполнительную советскую власть и её службы. Только плюсом были отделы пропаганды и агитации. Моя работа сводилась к сбору данных и их анализу. Иногда требовалось выдать прогноз по какой-то отрасли хозяйства края, подготовить справку по району, куда выезжало начальство.

Как-то зовёт меня к себе начальство и подаёт огромный пакет. Виза на контрольной карточке: «Тщательно разберитесь, это заслуживает внимания. При необходимости подключите парт-госконтроль. О ходе проверки постоянно докладывать».

Как развернул пакетище, как разложил, — полкабинета заняли чертежи и расчёты. Всё выполнено каллиграфическим почерком, чертежи идеальные. Одним словом, работа солидная, вызывает доверие. Вот лишь вкратце суть дела.

Некто Борисенко Н. Г., врач и эксперт по вопросам проектирования здравниц, в пух и прах разнёс утверждённый план перспективной застройки курорта Белокуриха. Всё изложено толково, и выходило, что там вредительство. Эффективность лечения радоном снижена на треть! И это только по двум факторам:

— свыше 20% за счёт использования глубинных скважин с повышенной температурой и последующим разбавлением радоновой воды обычной речной водой;

— использование металлических труб при перекачке радоновой воды до мест лечения снижает её лечебные свойства более чем на 10%, так как металл является катализатором, и ведёт к распаду изотопов радионуклеидов.

Вывод: огромные финансы на строительство здравницы выбрасываются на ветер. Приводились сумасшедшие суммы!

Он предлагал срочно провести перепланировку застройки новых корпусов санатория, подачу радоновой воды вести не с общего коллектора, а для каждого санатория бурить свою скважину и брать воду нужной температуры с разных водоносных горизонтов. И применять только керамические трубы.

Заканчивал с болью: «Неужели мы так богаты, чтобы позволять себе такую роскошь, как швырять миллионы на ветер?»

Вот и всё. Приложены всевозможные расчёты, новый план застройки и так далее. Всё логично и главное, всё бескорыстно.

Вначале я решил разобраться с химией, так как в ней я дуб дубом. От крайкома даю запрос в пединститут на кафедру химии, — уточнить, что это за штука радон, изотопы и радионуклеиды? Приходит ответ. Батюшки! Да что же это такое? Хватаю в охапку всего Борисенко Н. Г. и бегом к зав. отделом Егорову.

А Егоров уже начальству доложил, что почти вывел на чистую радоновую воду врагов здоровья трудящихся. Разбавляли радоновый градус, это будет почище дела врачей 37-го! А тут я.

— Докладываю по делу Борисенко. Бред сумасшедшего.

— Ка-ак?! — вытаращил глаза Егоров.

Зовёт специалистов из отделов здравоохранения и строительства. Трясёт бумагами, чертежами, на меня волком глядит.

— Да, — говорю, — тут много оригинального и гениального, интересен даже сам подход к проблеме. Чего стоит только цепочка химического распада изотопов радионуклеидов. Но только всё это галиматья, расчёты липовые, а радон и радий, это элементы совершенно из разных опер. Вот заключение экспертов-химиков.

Посмотрите сами, — и раздал всем справки, расчёты, где ошибки подчеркнул красным карандашом. Минут пять все молча изучали, потом зашумели: «Бредятина!»

Кто-то предложил простую мысль: «Что мы голову ломаем? Вот же телефон. Василий Игнатьевич, звоните в Каменский горком. Уж они-то должны знать кто такой этот Борисенко Н. Г.»

Позвонили. А там как услышали про автора «проекта», и как из ушата холодной водой всех окатили:

— Борисенко? Да это же шизик. Душевнобольной. Стоит на учёте и периодически лечится в психбольнице. Хоть он и не буйный, но нас всех заколебал своими проектами. Одно время разработал документацию на строительство в городе метро. Потом обосновал проект освоения выпуска автоматов Калашникова у нас на авторемзаводе. Сейчас носится с идеей проведения в нашем городе международного кинофестиваля. Основанием считает то, что Пырьев, Титов, Шукшин, Кондратюк и сам Калашников, это наши земляки, и их авторитет должен работать на край!

— А вы ничего не путаете? Всё так грамотно изложено.

— Чего тут удивляться? Он одно время работал в проектном институте, и у него от перенапряжёнки крыша поехала. Сейчас лечится и всё что-то чертит, клепает свои шедевры.

Вот так. После этого Василий Игнатьевич ушёл на бюллетень, а со мной все стали дружно здороваться за руку. За спиной слышал: «Это тот парень, который Егорова завалил в больницу».

4

Прошло время. Как-то вызывает Егоров и даёт поручение:

— Через месяц у Брежнева юбилей — семьдесят пять лет. Надо подготовить поздравительное письмо. Вот Курганский обком уже в «Правде» поздравил. Ознакомьтесь с письмом и попробуйте в этом же стиле написать, это очень важно, — и подаёт мне газету.

— Позвольте, Василий Игнатьевич, я же экономист. Лучше бы вам это поручить отделу пропаганды и агитации. Это их хлеб.

— Они пишут от имени всего края, а мы должны поздравить от имени работников промышленности и сельского хозяйства.

Пошёл думать. В газете у курганцев было всё казённое: «Мы, как и все советские люди, воодушевлённые историческим съездом партии, одобряем и поддерживаем… Надоили… намолотили… выплавили чугуна… Эти всё итоги в честь славного юбилея верного ленинца… любимого…». И всё цифры, цифры.

А у нас все показатели трещат по швам. Ничего умнее не придумал, как по-кургански прокукарекал попугаем: «Как и все советские люди…», а дальше, хоть тресни, заклинило и не идёт. Что ни возьму, всё плохо, сами понимаете, засуха. Зерна меньше, мяса, молока, масла меньше, ввод жилья завалили. Пошёл к Егорову. Слушает он меня, а сам ехидненько ухмыляется.

— Думай. Это не цифры складывать, надо мозгами шевелить.

Стал шевелить. Набуровил что-то про бескрайние степи Кулунды, непроходимую тайгу и голубые горы седого Алтая. Не знаю, чем бы всё это закончилось, но вдруг звонок. С университета звонит Козырев Володя, учёная голова. Интересуется:

— Как живёшь? Чем занимаешься?

— Спасибо. Живу хреново. Вот пишу письмо Брежневу.

— Ты чё, у них думский дьяк? Зачем вообще писать?

— Как это? Юбилей. Необходимо в «Правде» поздравление.

— Я это понял, только не пойму, — зачем писать? Не проще, как у всех людей, позвонить по телефону. И быстро, и от души.

— Нельзя. Надо обязательно через «Правду», и чтоб: «Мы, как и все советские люди… воодушевлённые…» Это же генсек.

— Эх, Сталин вас ничему не научил. Нового идола пестуете. Вы хоть понимаете, что делаете? Зачем это всё городите? В крае ни мяса, ни масла, всё в Москву отгрузили, и его ещё поздравляете. Да от него уже спички надо прятать, — а сам хохочет.

Достал он меня. Хватаю бумаги и рысью к Егорову.

— Не могу! Не получается! Дайте любую другую работу.

— То-то, — усмехается Егоров, — в нашем деле ты господин дерево. Тебе многому надо учиться. Оставь всё мне, сам напишу.

И точно — написал. Через неделю читаю в «Правде» наше письмо-поздравление и оно не хуже чем у других. И цифры есть, только весь фокус в том, что он сравнил показатели не с засушливым годом, а с аналогичным годом прошлой пятилетки и всё получилось пристойно. Даже был приятно поражён, нашлось в письме место и моим «бескрайним просторам Кулунды и голубым горам седого Алтая», что чуть оживило поздравление.

Правда, потом мне открыли глаза, что все эти поздравительные письма и телеграммы в честь съездов и юбилеев в Москве вообще никогда не читают. Просто фиксируют кто прислал, а кто забыл, а потом делали нужные партийные оргвыводы.

И так проработал бы я в крайкоме долго, но беда подкралась совсем с другой стороны. Совершенно случайно я сблизился с помощником самого Сорокина. Его все побаивались, такие помощники вроде кардиналов при короле. Познакомился я с ним необычно. Как раз в коллективе прошёл шахматный турнир, шла игра за первое место, встречались помощник секретаря Василий Павлович и зав. сельхозотдела Кобзев, отличный шахматист.

Я этого знать не мог, прихожу в обеденный перерыв в Малый зал и вижу — сидит этот Василий Павлович за шахматной доской как мыслитель Родена, а напротив его пустое место. Все чего-то ждут и главное, молчат. Я был новичок, не знал всех тонкостей придворного этикета, потому нахально предлагаю ему:

— Может, сыграем партию?

Он как-то странно посмотрел на меня и нехотя буркнул:

— У нас финальная игра. Ждём напарника.

Вдруг новость — Кобзев задерживается, и игра срывается. А он уже настроился на игру и неожиданно сам говорит мне:

— Прошу, — думает на мне досаду сорвать и выпустить пар.

Игра началась. Сразу скажу, я как математик был обязан хорошо играть, так как просчитывал комбинации на много ходов вперёд. Раз-раз и ставлю ему мат. Все ахнули, а он ноль эмоций.

— Поздравляю, — говорит, — ещё партию?

— Согласен.

Тут он собрался, не рисковал, играли долго, и он влепил мне красивый мат. Сам пожал мою руку и говорит:

— Завтра в тринадцать тридцать жду. Прошу не опаздывать.

Тут только я и узнал, что играл с самим Василием Павловичем, помощником Сорокина. После этого мы почти в каждый обеденный перерыв садились за шахматы. Он меня уважал, но близко к себе не подпускал, да я, честно признаться, и не набивался в приятели, и это ему нравилось. Но одну услугу он мне всё же оказал. Роковую. Да такую, что я чуть не поплатился головой.

5

Готовились к очередному пленуму. Ясно, что Сорокин выступает с докладом. Поэтому все отделы как угорелые носятся со справками: строчат, уточняют, согласовывают, переделывают. Мы тоже подготовили справку. Потом это всё орготдел свёл, доклад отпечатали и раздали по экземпляру отделам для проверки. Я тоже получил доклад и читаю. Дошёл до нашего раздела «Экономика» и ахнул. У нас по анализу поголовье свиней в крае снизилось на 2,5%, а в докладе, наоборот, — рост на эту цифру.

Проверяю копию нашей справки, — нет, всё правильно — спад, а не рост. Что делать? Конец рабочего дня, и как на грех нет Егорова. Я рысью к Василию Павловичу. Говорю что ошибка по разделу животноводства. Горячусь, своей справкой трясу.

До сих пор не пойму, как этот умный и рассудительный человек согласился со мной, даже не уточнил в орготделе? Только проверил сводки сельхозуправления, подумал и… дал команду машбюро перепечатать лист в экземпляре доклада Соркина.

И Сорокин на пленуме с трибуны крайкома в присутствии зав. отделом ЦК партии и зам. министра сельского хозяйства, всех ошарашил: «… наконец-то в крае достигнут, хоть и небольшой, но рост поголовья свиней, — перевернул страницу и по нашему исправленному ляпнул: — в результате принятых мер их поголовье резко уменьшилось, на тридцать восемь тысяч голов…»

Сказал всё это с разгона, тормознул и сам удивился. Наступила жуткая пауза. Ничего не поймёт. А в зале звенящая тишина, потом оживление и пошёл смешок. Но Михаил Фёдорович был мужик битый, мигом сориентировался и отшутился каламбуром:

— Виноват. Надо разобраться, кто это мне подложил свинью?

В зале уже хохот, московские гости тоже улыбаются. Шутка высокого начальства всегда самая смешная. Он, конечно же, догадался в чём дело, и по ходу доклада сам себе срежиссировал и с честью разрулил. Но как! Дождался, когда все угомонятся да как врежет правду матку, да так, что кое-кто поёжился:

— Ну, что, отдохнули? Расшевелили вас эти свиньи? А теперь успокоились, давайте поговорим серьёзно. Впервые за много лет у нас в крае резкий сброс поголовья свиней, на тридцать восемь тысяч, и это не может не беспокоить краевую партийную организацию. — Тут уже было не до смеха, начался деловой разговор.

На другой день Егоров на меня даже не сердился, смотрел, как на пустое место, как на покойника. Я всё понял, а как понял, так и успокоился. Всё получалось как у знаменитого барда Александра Новикова: «Думал к плахе после всех, оказался превым!»

Егоров сидел как на иголках, ждал когда нас поволокут на эту плаху, а как вызвали, — побледнел. Меня прихватил с собой, как заложника-смертника. Не буду говорить всех деталей «беседы» у Сорокина, как он мочалил и копытил моего зав. отделом, одно скажу, — говорил крепко. Да и было за что.

Егоров изредка что-то невнятно блекотал и пытался перевести стрелки на меня, но не тут-то было. Сорокин его не слушал.

— Кто зав. отделом? Ты? Вот с тебя и спрос! И вообще, ты зачем этого золотого медалиста сюда притащил?

А когда отвёл душеньку на нём, и до меня дошла очередь.

— А ты, херувимчик с красным дипломом и куриными мозгами, какого хрена полез туда, куда кобель свой хрен не пихал?

Мне бы молчать в тряпочку, но молодой был, с придурью, лезу бодаться. Как молодой петушишко, что ещё и петь толком не научился, взял и прокукарекал, но главное — что и как:

— Согласно Устава, член партии имеет право… не взирая на лица… всех снизу доверху… сверху донизу…

— Ду-урак! — Говорит Михаил Фёдорович. — Ты хоть маленько фильтруй, что несёшь. Неужели ты не соображаешь, — если поправил слово или цифру, то прочти и посмотри, что у тебя получилось с общим текстом… Нет, я не могу! — И к Егорову: — Где вы только набираете таких придурков?

Тут я совсем обиделся и ещё раз лягнулся:

— Это вам не тридцать седьмой год! И от вашего липового роста поголовья свиней на прилавках мяса не прибавится!

С Егоровым стало плохо, пригоршню валидола заглотил и за сердце ухватился. Зато Михаил Фёдорович аж зашёлся в гневе. Подскочил ко мне, кулаки сжал и ногами затопал:

— Во-он! Вон из кабинета! Свинёнок!

Я пулей вылетел. Всё. Вот теперь уже пора собирать вещи.

6

Накануне этого дня ко мне из деревни приехала маманя. А вот сегодня, когда Михаил Фёдорович выгнал меня из кабинета, моя маманя по телефону созвонилась с Еленой Васильевной и та позвала её в гости. Такую жизнь прожили, есть что вспомнить. Одна хвалит сыночка Мишу, другая свою кровиночку Петюню.

— Он ведь тоже в крайкоме работает, там где и Миша. Только вот, признал ли он его? Столько времени прошло.

— А мы это сейчас узнаем, — говорит Елена Васильевна, — берёт трубку и звонит помощнику Василию Павловичу: «Вася, там у вас работает Петя Соломин, знаешь такого?» «Знаю, — говорит, — а в чём дело, Елена Васильевна?»

— Попрошу тебя, срочно привези его ко мне. Надо позарез. Только Мише пока не говори, я сама ему позвоню.

***

И вот сижу я и переживаю. В нарушение Устава и его демократического централизма, секретарь чуть ли не пиночьями вышвырнул рядового члена партии из кабинета. И так мне себя жалко стало, думаю, может напиться? Чувствую, что нос зудит.

Вдруг открывается дверь, входит Василий Павлович и без всяких предисловий командует мне:

— Собирайся. Поехали.

Поехали. На крайкомовской «Чайке». Только вот куда? Думаю: одно из двух: или в психушку или каталажку. Только почему не на «воронке», а на «Чайке?» У подъезда девятиэтажки стоит милиционер. Василий Павлович что-то ему сказал, потом мне:

— Иди. Второй этаж, квартира четырнадцать. Там тебя ждут.

Поднимаюсь. Звоню. Открывают. «Проходите», говорит пожилая женщина, сама улыбается. Кто это? Где-то видел, а не могу вспомнить. Но тут маманя нарисовалась. Догадался. В общем, охи, ахи, кудахчат и тащат меня за стол, а на нём чего только нет.

— Ты не стесняйся, Петя, — говорит Елена Васильевна, — мы ведь с Лушей как родные сёстры. Я ей по гроб жизни обязана.

И давай опять про тридцать седьмой год, про войну, как болели, как голодали и добрым словом помянули нашу корову Зорьку, как она спасла нас всех. И выходило, что через эту корову мы с её сыночком Мишей, молочные братья. У меня голова кругом, столько событий для одного дня. Сам думаю, знали бы вы, как меня «молочный братан» отметелил, другое бы запели.

А Елена Васильевна как мысли читает:

— Ты, Петя, с Мишей-то хорошо знаком?

— Хорошо знаком. Я только что от него. По душам говорили.

— Как же ты знаком, если он мне о тебе ничего не говорил?

— Он же не знает, что я из Ельцовки. И потом, как он меня узнает, если мне тогда было семь лет, а сейчас почти тридцать.

— И ты не сказал, чей ты? — Изумилась Елена Васильевна.

— Зачем? Ещё подумает, что по блату лезу карьеру делать.

— О чём ты говоришь? Постыдись. Вы же на одной печи спали, один хлеб с мякиной ели. Так не годится, — и за телефон.

Господи! Вот попал в переделку. Что делать? Хотел уйти, сославшись на дела, которые ждут: «Сиди!» Сижу. А они раздухарились, наливочки примут и фотокарточки рассматривают.

— А вот Мише два годика… ой, батюськи, без штанов. Всё табачишко теребил. Привычка такая была.

— Да, помню, — подхватила маманя, — все говорили: «Большой начальник будет, это верная примета!» Как в воду глядели.

Что бы я не скучал, Елена Васильевна достала из буфета коньяк. Но какой! Я такого и не видел. В хрустальной бутылке-графинчике со всякими выкрутасами. Старинный Бурбон из Франции. Налила стакан, я и думаю, а ведь не зря нос чесался.

— Выпей, Петя. Не отказывайся, а то обидишь. Миша второй год никак не осилит. Всё напёрсточками цедит. Помоги ему.

Я и помог. Для храбрости осадил стакан, вкуса не разобрал, но дух захватило. И только заглотал, открывается дверь и входит молочный брат! Увидел меня с его Францией и вытаращил глаза. Затряс башкой, а руками отмахивается, как от привидения. Вчера я его на пленуме подставил со свиньями, сегодня нахамил в кабинете, а сейчас в его доме, как последняя свинья, хлещу коллекционный коньяк. Сцена, скажу вам, жуткая. Но тут Елена Васильевна тянет его за рукав и заговорщицки шепчет:

— Угадай, кто это у нас в гостях? — На маманю показывает.

Он пригляделся и вдруг расплылся в улыбке от уха до уха.

— Узнал! Тётя Луша! Здравствуй, родная! — Да как кинется к ней, обнимает, целует, та в слёзы, Елена Васильевна — за ней. Господи, прямо навзрыд, как с ума посходили, аж подвывают.

— А это кто? — сквозь слёзы Елена Васильевна, — не узнал?

— Нет, не припомню.

— Да это Петя, так сказать, по Зорьке твой молочный брат…

Я не силён в психологии и не могу описать, что можно было прочитать на его лице кроме досады, изумления, радости и сожаления. Много ещё чего было намешано. Он даже рот открыл, совсем как наш деревенский дурачок Ганя Осипов.

Потом все разом загалдели. Смотрю и глазам своим не верю. Из первого секретаря Михаил Фёдорович превращается в простого мужика. Галстук снял, расстегнул ворот, в одних носках и, главное, лицо изменилось и стало простецкое, смешливое. Надо сказать, что к тому времени Елена Васильевна серьезно болела и он всё делал, лишь бы скрасить её последние годы. А тут такой случай. Стали вспоминать родную Ельцовку, всё про какого-то Стёпу буровят, опять тусуют фотокарточки, смеются, как он теребил табачишко. Он тоже смеётся. Потом маманя спрашивает:

— Мишань, а как мой Петруша работает? Справляется?

У меня сердце захолонуло.

— Ещё как справляется, — говорит «Мишаня», — вчера помог на пленуме с докладом, сегодня хорошо растолковал Устав.

— Значит, способный, справляется. Ну и слава Богу.

— Не то слово, тётя Луша, гигант экономики, — а сам смеётся.

Тут он посмотрел на часы и заторопился.

— С вами хорошо, но надо на работу. Там меня люди ждут. Неудобно опаздывать. Тётя Луша, ждём вас в любое время в выходные или после работы. Чтоб посидеть не спеша. Ты даже не знаешь, как я рад тебя видеть. Даже машину за тобой пришлю.

Я тоже засуетился, но Елена Васильевна вмешалась:

— Миша, пусть Петя побудет ещё с нами.

— Конечно, оставайтесь, Пётр Сергеевич, — говорит он, а сам галстук нацепил, на все пуговицы застегнулся и опять как одел маску. Строгий и официальный.

Я заартачился, вроде и у меня тоже горят важные партийные дела, но он отозвал меня в коридор и один на один шепчет:

— Мы, братишка, потом потолкуем, а сейчас делай что они говорят. Сиди с ними сколько надо. Исполняй.

7

На другой день прихожу на работу и места себе не нахожу. Как теперь себя вести? Вызывает Егоров, и как ничего не бывало, даёт какое-то дело. Сделал. Похвалил и даёт другое. Вроде и не было никакого недоразумения, и это не он давился таблетками из-за меня. И от этого ещё противней. Чувствую себя прокажённым, от людей шарахаюсь, мне казалось, все недвусмысленно ухмыляются во след и шепчут: «Этот гусь с мохнатой лапой!»

Как-то открывается дверь и входит Василий Павлович.

— Пётр Сергеевич, вы ко мне в претензии?

— Да что вы! Как раз наоборот.

— Почему шахматы забросили? Жду.

Три дня промучился, Сорокин не вызывает, тогда сам стал проситься на личный приём. Да не тут-то было, у него дел и без меня по горло, всё расписано по минутам. И всё-таки попал. Вхожу. Он сам подымается мне на встречу. Улыбается.

— А-а! Молочный братишка пожаловал. Проходи, садись. Сейчас чай принесут, время у нас есть, не торопясь побеседуем.

Я напружинился как кот, шерсть дыбом, искры сыпятся. Но стараюсь держаться спокойно и с достоинством, а оно не получается. Сумбурно что-то выкрикиваю, как пьяный на митинге:

— Я не виноват! И не карьерист!.. И протеже мне вашего не надо… думаете, это я всё подстроил с маманей?

— Успокойся, брат. Садись, что ты стоишь? Давай потолкуем.

И тут я сломался. Если бы он стал кричать, а к крику я уже привык, то всё бы стало на свои места, а он не кричит, и это как-то неестественно! Чую, вот-вот зареву. Стыд-то какой, ну баба истеричная, да и только. Чтоб уж совсем не сорваться, перекрыл в горле все краники и шёпотом, как плохой артист драмы, прошу:

— Отпустите меня с миром назад. За то, что подвёл вас на пленуме и нахамил, — простите. Не по злобе всё это, а по дурости. Новичок я в этом партийном деле. Честное слово.

— Нет, в этом ты как раз и прав. Чёрт с ними, со свиньями, скажи только честно, — зачем ты мой коньяк стаканами выжрал? Ты хоть знаешь, что это было? Бурбон сорокового года! Мне его во Франции коммунисты подарили. Что за букет! Эфир! Его напёрстками смакуют, а ты стаканищем. Вот это плохо.

— Это я со страха, — говорю.

И тут он как захохочет. Взахлёб, от души.

— Ой, молодец! Ну, молодец! Ладно, проехали. Не переживай Петруха, я же всё понимаю. Это у нас ельцовских бывает. Деревня такая боевая, а люди все отчаянные. Только вот отпустить тебя с миром будет не просто. Отсюда так просто люди не уходят. И другое ясно, — здесь тебе не работать.

Теперь тебе к сведению. Я разобрался, почему завысили поголовье свиней. Тут, брат, не столько нашей политики, сколько твоей экономики. Знаешь почему напряжёнка в стране и в крае с мясом? Всё упирается в корма. К нашему «несчастью», наше алтайское зерно твёрдых сортов ценится. И забирают его, вплоть до фуражного, думают, как-нибудь выкрутимся, только вот как?

Тут всего лишь одна возможность — увеличить поголовье, тогда увеличиваются фонды кормов. Улавливаешь? А это было бы дополнительно сорок тысяч тонн комбикормов. Сельхозники подсуетились, а ты со своей правдой им всё испортил. Конечно, тут ты прав, только нас негласно заставляют изворачиваться. И это не только тебе противно. Но пока такова реальность.

— И что мы от этого выгадываем? Чем больше поголовье скота, тем больше будет план по сдаче мяса. Как его выполнять?

— Запомни, всё в руках человека. Можешь мне не поверить, но одно время у нас в Сибири пытались выращивать грузинский чай, разводили тутового шелкопряда, засеяли сотни гектаров кок-сагыза, пытаясь получить свой алтайский каучук. Всё это было.

— Но это же абсурд.

— К сожалению, это правда. Мало того, так мы за шелковичного червя ещё получали Грамоты ВДНХ, правда перед этим его коконы тайком привозили из Узбекистана. И ты думаешь, что со свиньями не разберёмся. Не беспокойся, всё будет в порядке.

Теперь о твоей работе. Даю время, как испытательный срок. Если не приживёшься в крайкоме, будем решать с переводом.

8

Прошло несколько лет, моё семейное благополучие было хорошее, но сама партийная работа не нравилась. Несколько раз Михаил Кузьмич спрашивал, не передумал я уходить из крайкома. Я понимал, не будь я земляком и молочным братом, со мной бы не нянчились, вместо партийного билета, выдали волчий. В крайкоме был особый порядок — или выгоняли, или переводили.

Партийные кадры — это особый разговор. Обычно партийно закалённые инструктора райкомов, обкомов и крайкома делили на три категории, их дальнейшая судьба была такова:

— идейно подкованные говоруны, обаятельные остроумные живчики оставались в партийных структурах, составляли костяк;

— деловые головастые мужики с хозяйственной жилкой направлялись руководить большими заводами, трестами, крупными совхозами и колхозами, вплоть до коммуналки и бытовки;

— говорунов без понятия и «без царя в голове» пристраивали начальниками отделов кадров. Там им самое место, лишь бы не вредили, толку от них всё равно никакого, зато преданы партии.

Я не вписывался ни в одну из этих категорий. Ну, куда меня? И всё же нашлось неплохое место, и я им доволен до сих пор.

Однажды зовут к Сорокину. Захожу. Здороваюсь. Сидит как обычно, но сразу видно, что чем-то доволен, руки потирает.

— Вот что, молочный брат, нашёл я тебе работу. Как раз такая, что и совесть твоя будет спокойная, и работа интересная. Твои любимые цифры. И обязан ты по роду этой работы как на суде говорить только правду и ничего, кроме правды.

Я как ёжик опять топорщу иголки.

— Нет у нас такой работы, чтоб без вранья и всё начистоту.

— А вот и есть! Идёшь в управление статистики.

Я так и сел. Господи, а ведь верно, как раз что надо.

А он встал и довольный ходит по кабинету, добивает меня.

— И заметь, уже не ты, а мы будем критиковать за очковтирательство и приписки. Понятно? Не поленился и специально для тебя нашёл интересные документы. Выучи на память, — и подаёт мне две тоненькие брошюрки, — это вот Положение о госстатистике и отчётности. Обрати внимание на приписку: «За срывы отчётности в установленные сроки и её искажение виновные привлекаются к ответственности, вплоть до уголовной». А вот и сам Уголовный кодекс, я специально для тебя подчеркнул статью: «От года до трёх лет лишения свободы». Что скажешь?

Молчу. Только руками развожу и глупо улыбаюсь.

— То-то. Шагай. Умник какой нашёлся.

Пошёл. Мне бы, дураку, радоваться, но такой уж у меня сволочной характер: мне такое добро сделали, за меня радуются, а я вместо «Спасибо!» опять всё изгадил. Как неблагодарный поросёнок. Уже и за ручку двери ухватился, да обернулся и брякнул:

— Большое спасибо за внимание и заботу, только все эти уголовные заморочки, которыми вы меня стращали, — липа.

— Как липа? Ну-ка, погоди, вернись. Давай разберёмся.

— Хотите на спор?

— Это ещё какой спор? Ты о чём?

— Всё просто. Закон есть, статья есть, а наказанных у нас нет. Позвоните прокурору края и спросите: за год в крае осудили хоть одного за искажение статистики? Ради интереса.

Михаил Фёдорович от моей наглости аж побелел лицом. Хватает трубку и даёт поручение прокурору, а сам никак не успокоится, ходит по кабинету и прямо рычит:

— Сейчас! Подожди! Я тебя так раздраконю, что взвоешь. Умник какой выискался… Медалист золотой… чистоплюй…

Звонит телефон, он хватает трубку, слушает и мрачнеет.

— Так… так. Ладно. За год нет, а за всю пятилетку? Что? Нет? А за время твоей работы? Тоже нет? А не знаешь, как в целом по стране?.. Да не может этого быть! Ну, вы, ребята, даёте.— Бросил трубку и обрушился на меня.

— Чего лыбишься? Радуешься? Зря радуешься, вот ты и будешь первый, кто сядет в тюрьму за искажение отчётности.

***

Вспоминая о нашем советском прошлом стоит сказать — не надо всё мазать только чёрном цветом. Да, много было формализма, надуманного и даже жестокого. Но не стоит забывать, что именно в советское время в стране всегда решались социальные вопросы, и в частности — здравоохранение и образование. Строилось бесплатное жильё. Особое внимание уделялось подростающему поколению, мало того, что среднее и высшее образование было качественным, но главное, что оно было бесплатным.

Не говоря о великой Победе над фашизмом в войне 1941—1945 годов, когда наша страна освободила от фашизма не только свою страну, но и Европу. Об этом не стоит никогда забывать.

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Каждый год, где-то в середине лета, пасечник Егор Иванович ждал гостей. В это время шёл самый напор мёда, не успевал качать. Ещё подходил сенокос, а руки-то всего две. Жена в счёт не шла, ей, дай Бог, с домашними делами управиться: корова, поросята, птица… каждого надо накормить и обиходить. Тут ещё подкинут на лето внучат из города, а за ними нужен глаз да глаз.

Пасека располагалась в удачном месте. Два ущелья, как бы подались в стороны и образовали не широкую долину. Из одного, пенясь белыми гребешками, скатывалась по валунам студёная красавица Серебрянка, а из другого вытекала небольшая, но бурная речушка Громотуха. Вырвавшись на свободу, они, как родные сёстры, со слезами-брызгами кидались в объятия друг другу. Старшая Серебрянка прижимала к своему прохладному боку младшенькую горластую Громотуху, успокаивала её, а та всхлипывала волной, успокаивалась, и потом вместе продолжали путь.

Кое-где утёсы нависли над долиной, и тогда ёлки с берёзками напоминали бойких аккуратненьких девочек в зелёненьких платьицах. Они как бы расшалились, гурьбой вбежали на крутой обрыв и с испуганным любопытством заглядывают в пропасть. А там по бархату долины вяжет свои кружева Серебрянка. Вот тут, в раздолье медоносов, как раз и примостилась пасека.

Гости Егора Ивановича были не столько знатные, а сколько необычные. Перво-наперво, — Николай Борисович, художник. Но не какой-то завалящий, что только и умеет лебедей разных да толстомясых красавиц малевать на ковриках, а настоящий. Было ему уже за сорок, серьезный и культурный. Понятное дело, с бородкой, как же художнику без бороды? Работал он директором детской художественной школы. Приезжал не столько отдохнуть, а поработать. Привозил с собой краски, холсты, большие листы бумаги и треногу, чтоб на ней было ловчей крепить подрамник.

И ещё он был классный фотограф. Такие цветные снимки делал, что твои открытки. Он и Егора Ивановича с женой и внучатами не раз фотографировал. Но как! Все привыкли, когда снимаются, то таращатся в объектив, а Николай Борисович снимки «делал». У него всё получалось натурально и все, как живые. Вот Настасья Фёдоровна доит Зорьку, внучата всяк занимается своим делом: Никитка возится с кутёнком, Сергунька хворостиной отгоняет телёнка от коровы, а тот взбрыкивает, Васятка пристаёт к деду с чем-то, а сам Егор Иванович распрягает Гнедка.

Вот такая живая картина и получалась. На неё потом можно было долго смотреть и казалось, что всё оживает, даже слышалось, как канючит Васятка: «Деда… ну, деда, возьми меня завтра с собой на покос… ну, деда…». А дед ворчит и его осаживает: «Отстань, смола. Кто прошлый раз коня упустил? И не проси!»

Вот такой он был человек. Егор Иванович часто говорил:

— Ты вот что, Николай Борисович, бросай свои краски с кистями да подавайся в фотографы, — враз забогатеешь и будешь первым человеком. А то с утра до вечера надсажаешься, и сам же говоришь, что не каждая картина удаётся. А тут — щёлк и вот она красота, и живая деньга сама в руки плывёт.

— Э-э! Нет-нет, любезный Егор Иванович, — возражал тот, — чтобы нарисовать картину похожей и, как ты говоришь, красивой, много ума не надо. Только вот посмотрят на неё раз, ну, два и забудут. А у таких художников, что пишут не только глазами, а ещё и душой, картины живут столетиями, им цены нет.

Хороший человек был Николай Борисович, жаль только, что не каждый год приезжал. А другой гость был свой, колхозный механик Костя Затеев. Он редко был тут больше десятка дней. За ним обязательно прилетал нарочный и заполошно кричал:

— Ты здесь в разгар сенокоса прохлаждаешься, а во второй бригаде два трактора встали… ни одну жатку не переоборудовали на подборщик. Председатель грозится тебя повесить.

— Что, во второй бригаде нет людей? Я же им всё достал. Что я им, нянька? Разве я не имею права отдохнуть и накосить сена корове? — Тоже заполошно орал Костя. — Впереди ещё уборочная — наработаюсь. У нас весь год нельзя: то посевная, то уборка, то зимовка, то ремонт. Никуда я не поеду! Так и скажи им. У меня подписано заявление и я в отпуске. Всё по закону.

Кричать-то кричал, а сам помаленьку собирался, понимал — дело в первую очередь. Хороший мужик был Костя, настоящий хозяин. Он помог ему из хлама собрать две сенокосилки и грабли. Отремонтировал списанный трактор «Беларусь» и раздобыл к нему двухосный прицеп. Это же незаменимая вещь на пасеке.

Ещё был один дорогой гость из райцентра, Антон Сергеевич. Был он никакой не начальник, а просто хороший человек, работал мастером в телеателье. Он любую аппаратуру ладил, вплоть до компьютеров. Слава о нём далеко шла, к нему везли технику даже из города, особенно первые заграничные цветные телевизоры. Он несколько раз чинил телевизор и Егору Ивановичу, даже сделал ему особую антенну, которая ловила все программы.

Если честно сказать, почему он здесь был своим человеком, то вы будете смеяться. Он отдыхал и спасался здесь от… родной жены Сони. Причём, каждый год. Пасека была тем местом, как сказал поэт: «Где оскорблённому есть чувству уголок». Жена Соня с самой свадьбы ревновала его с такой жуткой силой, что Отелло супротив неё был жалкий неврастеник.

Вот и все гости. Разве что когда кто-то прихватит с собой на пару дней кого из друзей или кто своего парнишку прихватит.

Сам Егор Иванович механизатор был некудышний, потому трактор больше стоял без дела. И вот появлялся Костя, привозил какие-то железяки, не мешкая, начинал греметь ключами, копаться в моторе и заводить мотор. Как муха весной оживает на солнцепёке, вначале шевелит лапками, крылышками, так и железный старичок. Несмело чихал, как прокашливался, пускал к небу голубые колечки, потом разом выдыхал застоялую сонную хворь, и начинал мелко и ровно дрожать. Задышал.

Костя за день успевал выпластать весь покос и даже натаскать сухостоин на дрова. С обеда следующего дня он конными граблями сгребал сено, а уже на третий день всем гуртом ставили три здоровенных стога. Два Егору Ивановичу, на корову и Гнедка, а один Косте. Так что он был вроде на отдыхе, но и при деле.

Хлопотное, но весёлое это было дело. На место будущего зарода волокушей стаскивали копны. Тут уж Егор Иванович за главного, он на стогу сено раскладывал и вершил стог. Только покрикивал, куда валить пласты пахучего сена. Смех, крик, суматоха, мелькают вилы, за шиворот сыпется сенная труха… брр… щикотно! А тут ещё пот градом. Ничего, всё одно вечером баня.

Стог растёт, растёт и вот уже простыми вилами не дотянуться, и тут, кто посильнее, берётся за деревянные, трёхрожковые. Здесь нужна сноровка. И вот кто при силе, крякнул, поднатужился и только — раз! Лохматая копна поплыла вверх, а там её подхватывает Егор Иванович. Несколько копён и стог готов.

Николай Борисович, как представитель мира прекрасного, граблями очёсывал стог со всех сторон, придавал ему эстетический вид, как бы делал последний мазок на холсте Природы. И вот оно чудо — один готов. Умело поставленный стог — это загляденье! Это, своего рода, произведение крестьянского искусства.

***

И вот наступил долгожданный день. Гости обычно приезжали к обеду, на этот раз приехали все, а Николай Борисович даже со своим младшеньким Максимкой, парнишкой лет тринадцати. Как скричались! Мама родная! Здороваются, обнимаются, галдят. Потревоженные гуси гогочут, Шарик прыгает и заливается колокольчиком, радуется гостям. Егор Иванович — на седьмом небе. Одичавшие за лето внучата исподлобья глядели на гостей и никак не могли понять, почему все так переполошились?

В первый день гости вели себя, как ребятишки после скучной и длинной зимы. Шумно устраивались, озоровали, шутили. Обязательно топили баню по-чёрному. Банька стоит на берегу Громотухи у небольшого омутка, обложенного с одной стороны диким камнем. Каменку накаляли так, что ковш воды вмиг брался паром, она сердито ахала, исходила невидимым сухим жаром и шипела. Вениками парились только свежими, ломали их тут же, за баней. Веники пушистые, листья глянцевые, а по веточкам ещё снуют сердитые перепуганные муравьи.

Что-что, а уж париться гости любили, особенно Николай Борисович. Он в бетонном городе, в клетке на десятом этаже мокнет в ванне, а после этого его ещё и поздравляют: «С лёгким паром!» Как в насмешку, поэтому он весь год мечтает об этой дорогой минутке. Тут уж он душеньку отводил. Жар такой, что волос на голове трещит, а им хоть бы что. Вениками себя охаживают, и от удовольствия покряхтывают, аж подстанывают. Потом с криком — бултых в омут! Холодная вода покалывает, как иголками. Визжат, фыркают, ухают. Господи, какое же это блаженство!

На бережку, чуть поодаль, как пингвинчики застыли внучата Егора Ивановича. Тут же и Шарик. Они с изумлением глядели на голых, розовых, скачущих гостей и им казалось, что эти дяденьки сошли с ума или не иначе, как из цирка. Это они так шутят.

После бани гости отдыхали, а потом уже садились за стол.

Перед этим была неписаная традиция — гости вываливали диковинные городские продукты: тушёнку, колбасу, сыр, крупы, макароны, консервы, копченую красную рыбу… Всё передавалось под начало Настасьи Фёдоровны. Егору Ивановичу привозили к «ижевке» патроны, порох и на потеху какую-нибудь диковинную бутылку заморского зелья. Настасье Фёдоровне — что-то из хозяйственной утвари: мясорубку, мелкое сито, сепаратор для молока. Одним словом то, что она загодя просила привезти.

Гости всегда были весёлые, хотя и трезвые, что очень удивляло Егора Ивановича. Как так? А они пили изредка, разве что с бани или с устатку. Зато любили медовуху, и чтоб из погреба, да чтоб она кипела холодными пузырьками. Пили с удовольствием.

Когда темнело, Егор Иванович заводил движок, вспыхивал свет, и тогда в этой глухомани становилось ещё уютней. И вот она торжественная минута встречи за столом. Постепенно оживлялись, все были рады встрече. Осмелевшие ребятишки чуть не засыпают и чуть не падают на ходу, но тут же толкутся под ногами — очень им всё интересно. Их в сотый раз силой гонят спать.

Приезд гостей приносил с собой весёлую суматоху, будоражил размеренную жизнь на пасеке. А спали гости на крытом сеновале, где не было одной стены, говорили, что в комнате им душно. Как зачарованные любовались бездонным небом.

Егор Иванович много прожил на свете и этой красоты, что так умиляла гостей, не замечал. Свыкся. И к небу этому привык, глядел на него только тогда, когда ждал дождя или вёдра. Для него всё это было как-то обыденно. А гости как начнут восторгаться прелестью ночи, чудным воздухом, звёздным небом!

С неба опускались на грешную землю, и начиналось! Говорили о разном. Один год про шпионов, сыщиков, и эта тема была неисчерпаема. Другой сезон — всё про суеверия, нечистую силу, культовые обряды: от египетских фараонов до чукотских шаманов. Каждый год была своя тема. Вот эти минуты больше всего и любил Егор Иванович. Иной раз засиживался за полночь.

Ради всего этого они и забивались в эту глухомань. Не в Сочи, не в заграничные пятизвёздочные отели, а сюда. И зачем приезжали? Выгоды никакой, разве что в дорогу Егор Иванович нальёт по банке мёда, так стоит ли из-за этого тащиться в такую даль? Скорее всего, чтобы очиститься душой. Кто его знает, почему иной раз так хочется убежать от постылого, сытого уюта и бешеного ритма городской жизни. Взять передышку хоть на миг, час, день и вернуться в беззаботное состояние, сродни детству.

***

А потом потекли будни, наполненные нехитрыми заботами. Обычно утро наступило тихое, солнце выкатилось из-за горного хребта белое, огромное. Блестят изумрудом бусинки росы, кричит, надрывается петух. Струйки молока цвенькают о подойник. Наступал новый день, все проснулись и спешат по своим делам.

Дни идут чем-то похожие и такие разные, и проходит по расписанию, утверждённому самой матушкой-природой, размеренно. Как вчера, позавчера, год, тысячу лет назад. И горы те же, и воздух тот же, и так же пенится Серебрянка. Стрекочут кузнечики, чертят воздух и зудят оводы. Аккуратно и сонно, как по слогам, выговаривает кукушка: «Ку-ку, ку-ку». Дятел выдаст пулемётную очередь, и эхо долго передразнивает его дробь.

Сегодня на пасеку забрёл лосёнок. Шарик первым учуял его и облаял, а потом уж и Никитка заблажил:

— Баба, баба! Гляди, к нам какой-то чужой бычок пришёл!

Та выходит — и, правда, лосёнок! Ах ты, миленький брюхатик, бычок-смоляной бочок. Ножки, как прутики, не зря же сохатым кличут. Ушки, как лопушки, и подрагивают, мордочку вытянул, принюхивается, глупый. Видать, где-то и лосиха бродит поблизости, с ней шутки плохи. Настасья Фёдоровна командует:

— Ну-ка, все марш домой, от греха подальше.

Вечером гости опять долго глядели в бездну неба. Ночью воздух свежел, шум реки на перекатах доносился какими-то волнами, то усиливаясь, то затихая. Фыркал в темноте Гнедко, отдувалась от жвачки кормилица Зорька и вздыхала. Вот и ещё один день закончился. Тихо. Хорошо. Молчали. Настраивались на хороший разговор. Вдруг в лесу что-то гулко ухнуло, и эхо раскатисто заойкало, передразнивая шум.

— Что это? — тревожным шёпотом спросил Максимка.

— Сухостоина упала, — говорит Егор Иванович, — днём бы и не услышали, а по ночи, вишь, как гулануло.

А вот сегодня целый день Гнедко и Зорька жмутся к пасеке. Шарик повизгивает, поджал хвост и лезет в дом. Ему совестно за свою собачью трусость, он конфузливо улыбается, но ничего поделать не может. Ему страшно чего-то невидимого.

— Не иначе, медведь, — говорит Егор Иванович, — надо пугнуть. Чего доброго, повадится зорить улья, беды не оберёшься.

Взял ружьё и с Антоном Сергеичем ушли вверх Громотухи.

Проходит время, потом глухо, раз за разом тявкнули выстрелы, и всё стихло. Пугнули злодея. Струсил Мишка и убежал.

Проходит ещё один день и наступает вечер. Светлячки звездочек, как холодные искорки замигали своими кошачьими глазками, и чем густеют сумерки, тем они веселее и ярче подмигивают. На сеновале — все в сборе. Опять смотрят в звёздное небо, и опять начинается разговор. И тема нарисовалась, — звёзды. А это космос, знаменитые люди-звёзды и всё что с ними связано.

***

А сегодня ветрено. Пчёлы беспокоятся. Обычно перед закатом нежаркое солнышко заливает притихшую долину мягким, бархатным светом, и если с горы хорошенько присмотреться, то можно увидеть необычный поток из миллионов блестящих крылышек. Это пчёлы спешат с последним взятком в родные улья.

Сегодня не так. Ветер сбивает их с обычного ритма. Трудяги-пчёлки не успевают выполнить дневную норму, в ульях их, наверно, ругают за это, а они сердятся и жалят всех без разбора.

Никитка бежит и орёт, что есть мочи:

— Деда, деда! Иди скорее, пчёлы Шарика заели!

Костю тоже пчела жиганула, прямо с лёта, и точно, сволочь, в переносицу, в какой-то нерв. У него заплыли глаза и стали похожи на петли для пуговиц пальто. Щёки вспухли, брови залоснились ломаной чертой, полезли вверх. Вылитый самурай. Все смеются, а Костя сердится. Походит, походит, мокрое полотенце поприкладывает ко лбу — и к зеркалу. Глянет, замычит, потом начинает ругаться на проклятую пчелу, которая его угостила:

— Вот зараза. Ну, за что она меня?

Вечером, глядя на небо, разговорился Николай Борисович.

— Я хотел поговорить о людях, как о звёздах, Это очень интересно. Давно нет Рафаэля, Репина, Рембрандта, а их картины сквозь столетия, как звёзды человеческой культуры, светят людям. Или взять Александра Македонского, Чингисхана, Наполеона. Прошли столетия, а их великие дела наложили отпечаток на жизнь человечества и продолжаются сейчас. Они перемешали народы, обогатили культуру, двинули вперёд цивилизацию.

— Это ты, Николай Борисович, оставь, — начал спорить Костя. — Да, сейчас восхищаются полководческим гением Александра Македонского, Чингисхана и Наполеона или другими, но это же изверги человечества. Согласен, издалека всё кажется великим, а каково было тем, кого они потопили в крови? Только представьте, мирно живут люди, растят хлеб, рожают детей, что-то строят. Налетают воины великого полководца и всё сжигают, женщин насилуют на глазах мужей и детей, убивают стариков, ребятишек, а здоровых людей гонят в рабство. И где тут величие?

— Странно ты судишь об истории. Это же свершившийся факт, и какой толк в осуждении? Хотя бы согласись, что люди они были талантливые, с точки зрения военного искусства.

Костя спорить не стал, потому вдруг говорит:

— Вот Егор Иванович скажи, ты восхищаешься гением полководца Наполеона за то, что он столько извёл наших русских мужиков и спалил Москву? Только по-мужицки, честно.

— Да я бы его, суку, догола раздел и три улья пчёл высыпал на башку. Ей-Богу, не пожалел.

— Ты Костя сегодня как сырого мяса объелся, на всех кидаешься и критикуешь, — стал успокаивать его Антон Сергеевич..

— Ладно, подойдём к проблеме с другого конца. Если все не могут стать полководцами, то издеваются над животными. Взять хотя бы тебя, Егор Иванович, ты только не обижайся. Вот курица у тебя снесла яйцо, а ты его из-под неё тащишь на сковородку. А она, может, хотела цыплёночка-сыночка вывести, а ты ему жизнь сгубил. Понимаешь? Ты же убийца, сгубил жизнь цыплёнка! И ещё: пчёлы мёд собирают целое лето, а ты у них его бессовестно отбираешь. Малость оставишь на зиму на пропитание, а всё остальное грабишь. И тебе не совестно?

— Не себе беру, а колхозу. Народу всему и обчеству, — стал оправдываться пасечник.

— Хорошо. Хрен с ними, с колхозом и «обчеством». А вот Зорька даёт молоко не «обчеству», не тебе, а Буяну, своему сыночку. Ты же его месяц чуть молоком попоил, а потом всё молоко себе — на сметану, творог и масло. Жрёшь и не подавишься.

— Она же корова, — опять стал оправдываться Егор Иванович.

— Ну и что? — наседал Костя. — У неё тоже есть нервы и материнские чувства. А ты что делаешь?

— Что я делаю?

— Он ещё и спрашивает! Ты осенью Буяна зарежешь на мясо и сожрёшь, а думаешь, ей не жалко своего родного детёночка?

— Так это же наша питания, — растерялся Егор Иванович.

— А если твоего Мишаню да на мясокомбинат и на колбасу?

— Подь ты к лешему. Скажет тоже. Это же скотина, а мой Мишаня анженер. Нешто анженеров едят?

— А как состарится Зорька, что ты сделаешь?

— Прирежу. Я завсегда кума Егора зову, самому жалко. Да и моя Настасья Фёдоровна, как ни в себе, месяц не разговаривает.

— О-о! И это в благодарность за то, что она тебя десять лет кормила, поила, давала тебе сметану, масло, мясо, а ты её за это — под нож. Совесть у тебя есть после этого?

Тут до Егора Ивановича, наконец, дошло, что Костя его разыгрывает. И как тонко подошёл, с философией. Приплёл сюда даже Наполеона с Гитлером, а он и поверил.

— А подь ты (Максимка, закрой уши) на… (трам-тарарам).

Взрыв смеха был такой, что Шарик проснулся и с перепугу залаял с подвывом. Это ещё больше развеселило.

Гости охотно помогали Егору Ивановичу на пасеке, так как в это время был самый взяток у пчёл. Ему одному несподручно, а с помощниками совсем другое дело. Он успевал перебирать рамки в ульях, и медогонка гудела на всю округу. Помощники не успевали таскать носилки с рамками, а он распечатывал и распечатывал тяжёлые соты. Янтарный тёплый мёд тягуче, как-то с наплывами, бесшумно заполнял алюминиевые фляги.

Отрадная это картина! Все при деле: пчёлки жужжат, люди копошатся. В это время и солнце светит по-особому, тепло и ласково. Облака, эти вечные странники неба, комьями белой ваты лениво проплывают над пасекой и на минуту-другую застят солнце. Горячий воздух аж струится. Трава, кусты и деревья исходят таким ароматом, что кружится голова. Пологие склоны гор, где был покос, кажутся хорошо выбритыми щеками, а обкошенные кусты и точки стогов на них темнеют веснушками.

***

А вот как гости отдыхали, когда наступало свободное время. С утра, наскоро позавтракав, уходили вниз по реке и в тихих омутах Серебрянки рыбачили. Если удавалось добыть тайменя, то это было событие! Конечно, ставили палатку, где в жару отдыхали. А ещё загорали. Собирали целебные травы: зверобой, душицу, тысячелистник, их тут хоть литовкой коси.

Николай Борисович щёлкал фотоаппаратом, чтобы надолго запомнить красоту природы, и это ему потом помогало в работе. Но больше рисовал, он буквально ходил по пейзажам. А это дивная природа: горы, стога сена, красавица Серебрянка… В это время забывал всё, уходил в свой мир цвета, объёма и перспективы.

Варили уху, это ли не милое дело? И каждому найдётся дело, это для души. Чистят картошку, потрошат рыбу, собирают дрова. Горит костёр, ключом закипает в ведре вода, сизый дымок тянется вверх и незаметно растворяется. Только начинали звякать посудой, из травы появлялся Шарик, садился поодаль, высовывал язык и улыбался, как бы желал приятного аппетита. Пёс был совестливый, не наглел, он знал, городские люди добрые — угостят.

— А-а! Явился, нахлебник, — беззлобно корили его «добрые городские люди», — на и тебе, бродяга. Угощайся.

К той поре вызревала малина, смородина. Наедались до оскомины, ну чем ни рай! На пасеку возвращались уже по темну.

***

Однажды Николай Борисович разговорился с самим Егором Ивановичем на щекотливую для него тему:

— Любезный Егор Иванович, дети в городе, есть к кому притулиться, — не тянет тебя в город в благоустроенную квартиру?»

— А что я в городе забыл? Среди этой толкотни и суеты на асфальте и в бетоне, я на второй же день помру с тоски. Как это можно жить без земли и без родни? Без своих корней я, как вон та сухостоина, сразу зачахну. Тут если зимой на день-два вырвемся с матерью внуков проведать, так не дождёмся, когда назад домой. Нет, ты что! И потом, а куда я избу в деревне дену?

— Как куда, — продашь.

— Та ты что?! — Егор Иванович так изумился, что даже встал и заходил. — Да я скорее умру, чем брошу свой дом. Знаешь, как я его строил? Это же была целая история. Ты только послушай.

После фронта вернулся я домой и не узнаю своей деревни. Вроде, чужая. Мало того, что грязь непролазная, так ещё кругом разор и упадок. Мужиков, кого поубивало, а кто насмотрелся, как живут люди за границей, плюнул на колхоз с его трудоднями и подался в город. До войны мы в деревне жили, как крепостные, особо не разбежишься, так как паспортов нам не полагалось. А это значит — сиди в деревне и не рыпайся. Хоть и грешно говорить, но война помогла многим сбежать из колхозов. Кругом разруха, рабочих рук не хватает, кто поумней, те смекнули — бежать.

А мне куда, и зачем убегать? Маманя хворая, кроме меня ещё пять душ, а тятя был уже в годах и один тянул всё хозяйство. Хоть и было тяжело, но так же продолжал плотничать в колхозе.

Подался в плотники. А дело молодое, не век же в холостяках ходить, а у тяти без меня теснота. Через время он мне и говорит:

— Строиться тебе надобно, Егорка, — и в затылке чешет, — пока я при силе, что смогу присоветую и помогу.

Хорошо сказать «строиться», а как? Главное — из чего? В войну, да и после неё, за лесом следили не то, что сейчас. Разрешалось в лесу на дрова собирать только сучки да шишки, а на валежник и вершинник выписывался билет. И не дай Бог, если кто свалит сосёнку, — замордуют, до тюрьмы доходило. А чуть голос подал — враг народа! Все и молчали. В магазинах — шаром покати, строевой лес даже колхозу отпускали строго по разнарядке и считали каждое бревно. Это сейчас бедлам и расхлябанность.

И всё же мы исхитрились и в год поставили пятистенник, а вот как это было — очень интересно.

Из нашей деревни на войне много мужиков отличилось, но на отличку был Матвей Губарев. Он ещё до войны был военным лётчиком, а в боях под Москвой и Сталинградом так отличился, что стал полным кавалером орденов Славы. Но приключилась с ним страшная беда: вернулся домой без ног. У Губаревых собралась большая семья, а тут ещё Матвей без ног с семьёй явился.

Все сгрудились в родительском домишке-развалюхе. Обращался Матвей и в военкомат, и в райисполком — дайте хоть лесу на постройку дома, поскольку заслужил. А ему отвечают, что нет фондов, хотя начальство и тыловые крысы для себя фонды находили и строились. Бился-бился он сердешный, а тут ему мужики присоветовали действовать по-другому, а не христарадничать.

Накануне дня Победы к нему из района приехал корреспондент, тоже фронтовик, Фёдор Громов. Снял Героя на карточку для газеты, побеседовали, и тут Матвей просит Фёдора:

— Сними-ка меня на память возле родного дома, — а тогда уже тепло было. Вот он разделся до трусов, взгромоздился со своими культями на табуретку, и тот его так и снял на фото.

Матвей, не будь дураком, карточку где с орденами Славы, и эту, где без ног на фоне развалюхи, в конверт вместе с бумажками из райисполкома — да всё письмом в Москву. И не кому-нибудь, а самому маршалу Клименту Ефремовичу Ворошилову. Так, мол и так, за что же я кровь проливал, в самолёте горел и ног лишился, если живу в тайге по-скотски, а за свои деньги у власти не могу на дом лесу выпросить?

Где-то через месяц, военком и председатель райисполкома примчались, как ошпаренные. Лично вручили наряд на семьдесят кубов строевого леса. И ещё обещали помочь, если не хватит. В конце, сволочи, даже извинились за то, что не разглядели безногого Героя войны. Спохватились, когда припекло.

Тятя мой был хитрый, сразу смекнул свою выгоду. Если я на счастье с фронта пришёл раненый, но не увечный, то на своё несчастье — лесу мне на стройку не полагалось. Потому он берёт бутылку самогона и вечером мы пошли к Матвею.

И вот какой расклад получается: у Матвея есть лес и деньги, но нет ног — как ему строиться? У нас целые руки-ноги и можем строиться, но нет денег и леса. Смекаешь? Распили бутылку и столковались так: мы пилим и вывозим лес, потом рубим Матвею дом, а вот все излишки леса он отдаёт нам вместо оплаты. Ясно, Матвей на седьмом небе. Ударили по рукам.

А тятя мой был не только хитрый, но ещё и умный мужик. Сказал Матвею, чтобы ещё выпросил билет на двадцать кубов леса. Потом прикинул, подсчитал и весь лес до последнего бревна пустил на брус, а отлёт пошёл на тёс и плаху. Вот тебе стены, пол, потолок и крыша. Родни у нас много, маманя на подмогу завела два лагушка браги, и к осени у Губаревых, как жёлтенький цыплёнок, стоял красавец — крестовый дом.

Потом из того, что осталось от дома Матвея, мне сруб поставили. Правда, небольшой вышел, всего пятистенник, но такой ладный, одно загляденье. Народ тогда был не богатый, потому дружный. Два раза собирали «помочь», потом: кто рамы связал, кто печь из глины сбил, а то всё мы с тятей да Настей. Она тогда уже была тяжёлая Мишаней, но со стройки не угнать. То конопаткой мох в пазах подбивает, то щепу метёт, что-то мажет, белит. Мы каждую плашечку, каждую досточку вот этими руками перенянчили. Как птахи вили себе гнездо. А как радовались!

Знаешь, Николай Борисович, по-моему, чтобы человек познал счастье, надо чтобы он хлебнул настоящего горя. Чтобы было с чем сравнить, а я хорошо знаю цену своего счастья.

Наконец, и у нас появился свой угол. Стали помаленьку обзаводиться всем необходимым. Своя кровать, своя тарелка, ложка… О-о, брат, счастье то где, когда его своими руками по крохам собираешь. А ты говоришь — продай. Да ты в своём уме?!

— Дом в деревне, вы в лесу, и не скучно одним?

— Некогда скучать. Как только закончится сезон с пчёлами, мы и переселяемся в деревню. Везём дрова, сено, птицу, гоним Зорьку с Буяном. Не нарадуемся. Так же хорошо. Почитай, цельный месяц то к нам гости, то мы по деревне блукаем.

Надо просто радоваться всему. Пошёл убираться со скотиной, задал ей корма и глядишь, как они хрупает сеном. Это ли не милое дело? Или вот ещё, когда на улице слякоть или земля морозцем возьмётся, и так на улице стыло, зябко и погано, а дома тепло, уютно. Настя затеет печь хлеб и такой по хате дух, что голова кругом. Часы тикают, за печкой сверчок стрекочет и опять же телевизор весь мир тебе кажет. Ну, что ещё надо человеку? Из всего этого и состоит жизнь, надо только уметь радоваться.

Когда придет весна, мы кочуем на пасеку, опять соскучишься по простору, а там, глядишь, и вы пожаловали на наш медовый месяц. Так и живём с моей Настасьей да ещё и Фёдоровной.

А живём мы с ней уже скоро сорок годочков и всё миром.

В этом дому мы трёх ребятишков на ноги подняли. Я к нему только потом трёхстенок пристроил да шифером перекрыл. И неужели я своё родное гнёздышко променяю на поганые бумажки или на городскую квартиру, хоть и с тёплым туалетом? Тут на бугре покоятся тятя с маманей, дед с бабушкой и наше место тут.

— Прости на худом слове, но всё же спрошу тебя. Как получилось. что дети, всё же подались в город. Как ты не доглядел?

— А что тут поделаешь? Это и плохо, что они к лёгкой жизни тянутся. Поехали учиться в город, да там и застряли, засосал их проклятый город. Зовут и нас, да только тут наше место. Видать, нам так на роду написано. Вот внучат приучаю к деревне, да только вижу, что деревня им в тягость, не дождутся осени, чтобы их поскорее забрали в город. Обидно, а что тут поделаешь?

***

Время летит незаметно, день сменяет вечер, потом снова утро и всё повторяется. Незаметно подошла пора гостям собираться в дорогу. Это походило на хлопоты птиц, когда они собираются лететь на юг. Здесь хорошо, но зимовать нельзя, и сердце щемит от предстоящей разлуки. Это Егор Иванович и не любил, загодя начинал нервничать, сердиться, как будто его в чём-то обманули.

А всё просто, кончился праздник. Пролетел медовый месяц.

День перед отъездом гостей проходил в неторопливых хлопотах. Собирали пожитки, упаковывали пучки зверобоя, душицы, сушёную рыбу, банки с вареньем. Егор Иванович каждому выделял по комку прополиса от всех болезней, наливал по трёхлитровой банке мёда и ещё давал по две рамки мёда в сотах.

Это был не ахти уж какой подарок, но Егор Иванович называл его хорошим русским словом — гостинец. Обязательно топили баню. Парились до изнеможения. Николай Борисович, так тот хлестал себя с запасом на целый год. Потом отдыхали и садились за стол. Первая стопка — благодарственная, последняя — отвальная, а между ними… ой, да что чужие рюмашки считать!

В последний день на сеновале шёл сумбурный разговор, строжились над Максимкой. Он, стервец, проговорился, что уши по команде не зажимал… Потом говорили все разом, галдели, никто никого не слушал, но перед тем, как уснуть, смотрели на деревенское небо, в городе оно не такое, а закопчённое.

Утром вставали хмурые, озабоченные. Одевали всё городское и сразу становились какими-то незнакомыми. Как пассажиры скорого поезда, что выскакивают на станции купить курицу, малосольных огурчиков, потом опять на поезд и — до свиданья!

Прощались. Егор Иванович исполнял свой обычный ритуал: заводил движок электростанции, включал проигрыватель на всю катушку и ставил свою любимую пластинку, марш «Прощание славянки». Это был его марш, под него он уходил на войну, и этот марш встречал его на всех вокзалах в сорок пятом. И с тех пор он его ставил только в особых случаях.

Торжественно и печально звучала мелодия, «Жигулёнок» сигналил и трогался, из него долго махали на прощанье и кричали: «До следующего года! Ждите нас!»

***

Всё. Закончился медовый месяц. Егор Иванович опять оставался один со своими заботами. Скорей бы хоть дети приехали. Хотелось плакать. В этот день он не работал. Ставил бутылку водки и пил. Сидел один как сыч, пил и разговаривал сам с собой. К концу начинал шмыгать носом, а Настасья Фёдоровна притворно шикала на ребятишек:

— Тише вы, саранча. Видите, дедушка страдает и рыдает!

Когда он был уже хорошо подрумяненный, присаживалась, плескала немножко себе в стакан, выпивала с ним за компанию, лохматила его седую шевелюру и по-своему утешала:

— Ну, что ты, Егорушка, скис? Всё же хорошо. И с сеном до дождей управились, и дров вон сколько напластали. А мёду, ты только подумай, сколь сверх плана сдали? Сам председатель приезжал, хвалил тебя. Значит, уважает, если приезжал. Обещал омшаник начать ремонтировать в осень, да, видно, не получится. Осенью народу всегда не хватает. Да ладно, ещё год перебьёмся.

— Ребят жалко, — хныкал Егор Иванович.

— Ну, уехали ребята, всё правильно. Отдохнули и домой. У них, небось, семьи. Живи они тут постоянно, это был бы уже не праздник, а будни. Ты бы первый с ними и начал лаяться.

— Та понимаю я всё, а вот как чего-то не хватает, — сипел он трагично и обшлагом рукава вытирал пьяные слезы, — в грудях, вот тут, печёт и саднит.

— Будет новое лето, и они опять приедут. Ещё наговоритесь.

— Правда, они приедут? — удивлялся он такой простой мысли, потом уверенно говорил: — Конечно, приедут. Они же меня любят, и я их люблю. Обязательно приедут.

Господи! Как же людям на этом свете мало надо. Надо только, чтобы их понимали и любили.

***

В повседневных заботах один месяц сменяет другой, отшумела метелями студёная зима, потом опять пришла грязнуля весна. Дни стали длиннее и согнали дремотное оцепенение. Природа пробудилась от зимней спячки. Ожила. Мало-помалу стала приводить в порядок раскисшие дороги, голые кусты, унылые поляны с пожухлой прошлогодней травой. Тепло делает своё дело.

Вот они первые подснежники, первая бархатная травка, зелёные листочки, а вот уже зацокал, засвистал соловушка. Незаметно подходит лето. Опять Егор Иванович ждёт дорогих гостей. Всё повторится. Опять вечерами на сеновале будут новые пёстрые рассказы, как лоскутики цветного одеяла.

Опять будет праздник для души. И ведь как исхитрился пасечник — у всех медовый месяц раз в жизни, а у него каждый год.

ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ

К декану технологического отделения аграрного университете Панову зашёл заместитель и, как у Николая Гоголя, сообщил ему «принеприятнейшее известие». Говорит:

— Михаил Семёнович, у нас «ЧП». Вы не поверите — Самарцев с кафедры информатики попал в вытрезвитель!

— Таких надо гнать из университета, — говорит декан.

— Согласен, только он нас опередил. Как человек чести, он подал заявление об увольнении. И что прикажите мне делать с его благородством? Середина семестра, кем я его сейчас заменю?

— Вообще-то, такой человек просто так в вытрезвителе не окажется. Вы с ним говорили? Как он мотивирует свой поступок?

— Да он ничего не объясняет. Вчера даже не был на лекциях, хорошо что сам договорился и его подменили. Что делать?

— Где он сейчас?

— Сидит у себя в лаборатории, ждёт решения по заявлению.

— Нет, тут надо посоветоваться с ректором. Всё-таки увольняется отличный преподаватель, кандидат наук, доцент, без пяти минут доктор наук, а такими кадрами грех разбрасываться.

Пришлось Панову идти к ректору института. Шёл он со смешанным чувством: хотелось заступиться за своего сотрудника, и в тоже время сам не надеялся, что ректор его поддержит. Всё-таки затронута честь престижного ВУЗа, а это уже серьёзно.

К его удивлению ректор повёл себя очень странно. В начале подробно расспросил о виновнике. Особо поинтересовался:

— И как он пьёт? Изредка, от случая к случаю или запоем?

— В том-то и дело, Максим Степанович, он вообще не пьёт. Если кому-то отмечаем День рождения, то он деньги на подарок отдаст, сошлётся на какую-то причину и уйдёт. Не любитель.

— Странный случай. Надо его пригласить и разобраться. Я думаю — уволить мы его всегда успеем. Позовите его.

И вот он «позор» университета, Самарцев, собственной персоной, глаза прячет. Поздоровался. Пригласили присесть — сел.

— Что случилось, Вадим Сергеевич? — спросил ректор.

— Уважаемый Максим Степанович, увольте меня без объяснений. Так лучше и для университета, и для меня. Прошу вас.

— А позвольте узнать — где вы вообще-то намерены работать?

— Думаю, что устроюсь. Пойду работать в любой техникум преподавать информатику, или в лицей. Даже в школу.

— Вы долго работаете у нас, а потому хотелось бы понять — что, собственно, случилось? Хотя бы в двух словах.

— Если в двух словах, то у меня не всё благополучно на семейном фронте. Впервые сорвался так, что попал в вытрезвитель.

— Конечно, — жена стерва, конечно, — довела до каления. Так? Скандал! Вы психанули и напились. Теперь круто меняете жизнь: развод и увольнение. А она об этом, конечно, ещё пожалеет. Так?

— Я мужчина и жаловаться на жену считаю недостойным. Что случилось, то случилось. Хотя вы во многом правы.

— Вот это уже теплее, ближе к истине, — говорит ректор.

И тут произошло такое, чего не ожидали ни Панов, ни грешник Самарцев. Ректор вызвал секретаря Наташу и строго её предупредил — он занят, чтобы его не беспокоили не посетители, не телефонные звонки. А сам пригласил гостей в святая святых — свою комнату отдыха, а там… достал из бара коньяк и нарезал ломтиками лимон. Пригласил гостей за стол:

— Прошу, располагайтесь. Давайте нашу беседу скрасим этим коньяком. Вадим Сергеевич, пейте, и уверяю вас, это не проверка на пристрастие к спиртному. Давайте поступим так — вместо нудной лекции о моральном облике педагога, я расскажу вам аналогичную и занятную историю. А потом сделаем выводы.

Слушайте. Я наш аграрный окончил давно. После аспирантуры оставили на физико-математическом факультете, где я вёл информатику, как и вы (это Самарцеву). А это: компьютеры, программирование, при случае читал лекции по высшей математике. Вместе со мной в университете училась Ира Глушкова, к которой я не ровно дышал, да и она ко мне. Одним словом — решили мы пожениться. Единственное, что смущало, — это её родители.

Они жили в Томске, отец работал заместителем областного прокурора, а мать была заведующей горздравотдела. Иринка росла избалованной, так как в семье была единственным ребёнком. Потом я узнал, что они её прочили выдать замуж замуж за достойного человека. Но тут подвернулся я, всего какой-то аспирант с «Жигулёнком» второй модели и квартирой-«хрущёвкой».

Как пытка для меня, была шикарная свадьба в ресторане, высокие гости, которые соответствовали рангу именитых родителей. Тесть с тёщей обещали золотые горы, лишь бы я перебрался жить в их город. Но я сразу же решил всё расставить по своим местам задолго до свадьбы. И мне это удалось. Говорю им:

— По русскому обычаю жена идёт в дом мужа. Так что жить мы будем в моём городе, в моей квартире, работать я буду в своём университете. Ирине мы работу найдём.

Согласились с трудом, но как приданое купили ей внедорожник, «Лэнд Крузер» за полтора миллиона! Даже через нашего прокурора добились установить гараж рядом с нашим домом.

Живём. Перестройка закончилась, начались реформы с диким рынком и мне, как молодому преподавателю, светило сокращение и неприятности. И не только по этому. Моя благоверная всё по салонам красоты, да по фитнесам. Что не увидит, купить желает, а на всё это денежки нужны. Однажды заявилась домой в час ночи, без машины, и пьяная. Оказалось, что была на Дне рождения у подруги и так наклюкалась, что «Ленд Крузер» определили на автостоянку, а её доставили домой на такси.

Была суббота, утром у нас состоялась первая семейная разборка, и она с похмелья мне выпалила:

— Ты неудачник, вот и злишься. Посмотрел бы, как люди живут. А у тебя вечно нет денег, вечно трясёшься над каждой копейкой! Теперь-то я знаю точно, что зря за тебя вышла замуж.

Я тоже выступил по полной программе, психанул и надрался до чёртиков, и это бы ничего. Но я пошёл «в народ». В начале наливался пивом в баре, потом перекочевал в кафешку. А дальше поэтапно: напился, подрался, — вытрезвитель. Не знаю как, но это сразу стало известно тестю, и он примчался с женой разбираться. Мой вытрезвитель замяли, но семейный ковчег дал течь.

Надо было выруливать. Случайно встретил однокашника, Бориса Капустина, он тоже окончил наш университет, только экономический факультет. Зашли в какую-то забегаловку и за пивком разговорились. Тогда он и предложил — взбунтоваться!

— Что мы под всех подстраиваемся и прогинаемся? Сейчас такие возможности, пока в бизнесе есть свободные ниши, надо подсуетиться. Я экономист, ты технарь-электронщик, программист и компьютерщик, а потому давай займёмся торговлей офисной оргтехники. Зарегистрируем и откроем своё дело. Вон, Кирсан Илюмжинов на электронике так поднялся, что стал президентом Калмыкии. Нам не до президентов, хотя бы встать на ноги.

— Всё это так, но где взять начальный капитал?

— При желании можно найти. Главное — не упустить время.

Решили — сделали. Зарегистрировали фирму, взяли в аренду магазин со складом. Для этого пришлось продать свои автомашины, Борис продал дачу, а я занял у родителей свою долю стартового капитала. Если дело пойдёт (а оно должно пойти), будет всё. Дело было новое, но так все бизнесмены с чего-то начинали.

Наши первые сделки: в Москве закупали небольшие оптовые партии компьютеров, принтеров, сканеров и другой оргтехники. Я хорошо знал рынок на востребованную технику. Мог покупателям посоветовать и дать любую консультацию. Даже открыли ремонтную мастерскую всей электронной оргтехники, где с удовольствием практиковались и подрабатывали мои же студенты. Они получали то, что пригодится в жизни, плюс зарплата.

У нас появились свои клиенты из мелких оптовиков и простых покупателей, до которых дошёл слух, что владельцы фирмы спецы в электронике. Модели и качество компьютеров у нас лучше чем в других магазинах города, так как мы это преподавали в университете. Борис занимался финансами и бухгалтериией. Дело стало приносить не малый доход. Когда фирма вышла на серьёзный уровень, мне пришлось уволиться из университета, потом расширить штат и вплотную заняться бизнесом.

Теперь о семье. Я работал, а у Ирины с работой всё как-то не складывалось, да она к ней не очень и стремилась. Всё на «Ленд Крузере» раскатывала по парикмахерским, салонам красоты и тренажёрным залам. Её самолюбие тешило то, что все таращили глаза и завидовали — у такой молодой миниатюрной женщины огромная крутая «тачка» с дорогими наворотами.

Однажды позвонила тёща и уговорила её съездить в Сочи к сестре в отпуск, отдохнуть. Я спорить не стал — если она в салонах и тренажёрных залах так устала, то пусть отдохнёт. С радости она дала мне даже доверенность на свою шикарную машину.

И тут вмешался его Величество, Случай. В империи Била Гейца в Европейском филиалов фирмы «Microsoft» (Швеция), работали наши сокурсники из академгородка. В то время активно шла «утечка мозгов» из России, а они были компьютерщиками от Бога. И вот они в Новосибирске в отпуске, случаем мы сошлись накоротке. Они и надоумили, как обойтись без оптовых посредников. Даже обещали помочь скомплектовать партию компьютеров и другой крутой оргтехники. Если выгорит — мы на коне.

Соблазн большой, мы всё просчитал и рискнули. Поскребли по сусекам, потрясли просрочку со своих оптовиков, но без кредита не обошлось. Дело было срочное, поэтому обратились в коммерческий банк «Содружество». Деньги дали на месяц без волокиты и поручительства. Всего под 20% годовых, и это хорошо, а что это может быть плохо, мы узнали чуть позже.

Я вылетел в Швецию, заключил с фирмой договор, Борис перегнал оплату в валюте, и нашей фирме отгрузили вагон электронной аппаратуры. Проходит месяц, обращаемся в городской терминал таможни. Оказывается, наш груз пришёл давно и ждёт своей очереди. Просто таможня не справлялась с грузопотоком.

Вот тут на нас и «наехал» банк — месячный срок истёк. Надо или платить, или они передают наш долг фирме «по принудительному возврату задолженности по кредитам». Если проще — передают долги уголовникам, а они их «вымолачивают» со своими процентами. Поехали в банк, просим неделю отсрочки, а там ни в какую, для всех один закон, — брал, плати! Потом говорят:

— У вас в залоге квартира, вот и продавайте её. А если не согласны, то обойдёмся бартером — вы банку отдаёте свой крутой внедорожник Ленд Крузер, а мы закрываем долг.

Посоветовались мы и решили отдать Ленд Крузер, а то эти вышибалы выкинут из квартиры. Банкиры предложили какую-то свою хитрую схему, чтобы обойти налоговиков, но Борис не согласился, можно было и машину потерять, и в долгу зависнуть. Вызвали нотариуса, и я по доверенности жены продал её дорогую игрушку. Этими деньгами сразу погасили долг. Вырулили!

И тут, как на смех — звонок с таможни — срочно явиться на «растаможку». Вот как бывает в бизнесе — цена просрочки кредита трёх дней, стоила нам Ленд Крузера! И это ещё не всё.

Через три дня прихожу домой, а там супруга, Ирина Васильевна из Сочи, отдохнула и загорела. И не «здравствуй», а сразу: «Где машина?!» Пришлось ей всё рассказать. Что тут началось! Истерика, крик, слёзы, упрёки… Так соскучилась по мужу, что даже ночевать не осталась, на ночь глядя укатила к родителям.

Теперь надо было ждать гостей, а это разборка на высшем уровне, — тесть-прокурор, это вам не баран начхал. А как подумаю, то удивляюсь — чего мне бояться? Мы уже во всю торгуем компьютерами новейшей модификации, на которую у нас уже выстроилась очередь. К тому же, перед этим мы провели рекламную компанию. Дело верное, теперь можно и себя показать.

А через три дня утром опять заявляется моя благоверная, а с ней группа поддержки — тесть-прокурор и тёща. И началось!

— Максим, как ты мог так поступить с нашей дочерью?

— Уважаемые родственники, а в чём собственно дело? Зачем такой десант? Вы думаете, что мы сами без вас не разберёмся? У вас по молодости разве не было семейных неурядиц?

— Нет, дорогой зятёк, — начала строго выговаривать тёща, — мы в обиду свою дочь не дадим! Василий, ты чего молчишь?

Как подстёгнула кнутом тестя-прокурора, и он произнёс небольшую обвинительную речь, в поддержку любимого чада:

— Действительно, Максим, как это понимать? — но я перебил.

— А понимать надо так — в ближайшее время я верну вашей дочери её автомобиль. А сделал я это только потому, что иначе мы с ней потеряли бы квартиру. А сейчас проблем уже нет. Ясно?

— Нет, не ясно, — снова пошла на таран тёща, — когда наступит это «ближайшее время?» Ты хоть понимаешь, что сделал? Ты продал приданое своей жены! Да как ты посмел?! Приданое!

И пошло-поехало. Договорилась до того, что говорит Ирине:

— Доченька, собирайся! Здесь тебе делать нечего. Хватит! Отец с этого негодяя через суд взыщет приданое с процентами!

— А ты «доченька», что скажешь? — спрашиваю я супругу, которая в спор не ввязывалась и наблюдала за всем, как зритель.

— Что тут скажешь — отвечает спутница жизни, — мама права, мне с тобой тяжело. Знаешь что, Максим, нам лучше расстаться.

Я от неё всего ожидал, но только ни этого. Вроде плюнули в душу, задела мужское самолюбие, но вы не поверите, — это предательство меня как-то даже успокоило. Наконец-то всё стало ясно и понятно — не тот человек рядом. Но всё же уточнил у неё:

— Ирина, а как же тогда христианская супружеская заповедь, «… навеки и в горе и в радости… только смерть разлучит нас?»

Но тут на семейную амбразуру смело бросилась тёща:

— Не ёрничай! Ни смерть разлучает вас, это мы родительским сердцем ограждаем её от тебя. Ты её пóмиру пустишь. Ворюга!

— Ваша взяла, — я поднял руки, — только подождите малость.

Ушёл на кухню, плотно прикрыл дверь и по телефону дозвонился до Бориса. Всё ему объяснил:

— Всё, старина. Из-за Ленд Крузера — развод. Но свобода стоит дороже, — надо вернуть машину и пусть катятся на все четыре стороны. Бери деньги, лови такси, поедем в автосалон.

Тут же не мешкая, накатал заявление о разводе и пошёл в «зал заседания суда». Самого аж трясёт, но покойно говорю:

— Уважаемые судьи! В своём последнем слове негодяй просит дать ему два часа отсрочки приговора. Можно под подписку о невыезде, чтобы решить предмет спора, автомобиль — это раз. Второе, — вот заявление о разводе, оно освободит вашу дочь из цепких рук деспота и жулика, который её хотел пустить пóмиру.

— Пойми, это лучший выход для вас обоих, — говорит тёща.

— Согласен, — развод лучший вариант. Пока я решаю вопрос, вы ещё тут пошепчитесь. Детей у нас нет, так решили за дочь вы, уважаемая тёща, а дети — цемент, скрепляющий семью. Выходит, семья без детей-«цемента» рассыпалась, и делить нам нечего.

Через полтора часа вернулся и вижу, что они сидят и молчат. Первым делом смотрю заявление — подписано! Я перекрестился.

— Ирина Васильевна, как поётся в песне: «Вам возвращая ваш портрет…», возвращаю ваше приданое: ключи от нового Ленд Крузера, — он стоит у подъезда, на нём ещё муха не сидела. Вот документы и транзитные номера. Ещё в придачу вам даю сорок тысяч: чтобы поставить на учёт по месту жительства, получить номера и оплатить страховку. Уважаемые истцы, ваши требования выполнены. Мировое соглашение, считаю заключено.

— А развод? — спохватилась бывшая тёща.

— Что касается развода, ждите повестку в суд. Судебные издержки я беру на себя. Теперь моё финансовое состояние таково, что могу себе это позволить. До свидания, вернее, прощайте. — И аккуратно закрыл за собой дверь, хотя хотелось громко хлопнуть.

И зажил я холостяком. По хозяйству мне помогала соседка пенсионерка, Мария Марковна, она два раза в неделю по утрам убиралась у меня дома, стирала бельё и кормила кота Афоню. За эти услуги я её стимулировал наличными.

Нас могли развести в течение месяца, так как при обоюдном согласии супругов, это минутное дело. Только почему-то суд всё переносил сроки, и я в этом заподозрил тестя-прокурора, — родители бывшей супруги взяли тайм-аут. Только непонятно — зачем?

У меня был друг Мишаня Дедов, мы с ним вместе учились в университете, он жил и работал в Томске где и моя Иринка, даже был у нас на свадьбе. Приезжает он как-то к нам в фирму по делам, и сообщает мне удивительные новости:

— Максим, не знаю как тебе, а мне обидно и противно, когда ещё не разведённой жене родители подыскивают жениха.

И всё мне выложил, как «мою бывшую» активно сватают за «достойных» людей, но пока всё как-то не срастается. Родители через своих приятелей познакомили Ирину с будущим генералом, но пока майором. Тот обрадовался, а когда сказал ей, что ему «дают» подполковника и переводят служить в Находку, — он рад такой спутнице жизни. Но тёща сказала, что жёны декабристки уже не в моде, и сразу же дали задний ход. Познакомили её с хирургом областной больницы, кандидатом в доктора медицинских наук. Но кандидат в зятья и будущее медицинское светило, сразу обрадовался и прямым текстом озвучил свои требования:

— Дорогая Нина Григорьевна, давайте договоримся на берегу, — в качестве приданого, попросите ВАК (высшая аттестационная комиссия России) решить вопрос о подготовке моей докторской диссертации «под ключ». Вы же знаете, я практик, оперирую каждый день. Мне просто некогда этим заниматься.

От такой заявки «дорогой Нине Григорьевне» стало дурно.

— Скажите Лев Семёнович, вы считаете, что это нормально?

— Вполне. Мой коллега, Соломон Моисеевич заверил, — для «своих» в Москве пойдут навстречу, всё подготовят. Конечно, придётся на это не пожалеть деньжат. Это будет моё приданое.

Тут только до неё дошло, что её дочь Ирина и докторская диссертация, на весах кандидата в мужья весят одинаково.

— Молодой человек! — В гневе говорит «тёща», — Пошли вон!

По рассказу Миши я понял — проводится кастинг женихов на вакантную должность, а приданым к невесте идёт крутое положение известных родителей. После этого я сразу пошёл к председателю Кировского народного суда. Представляюсь и говорю:

— Объясните, почему заявление о разводе по обоюдному согласию сторон, откладывается уже в течение трёх месяцев? Извините за каламбур, неужели мне на суд надо идти с иском в суд?

— А куда вы торопитесь? — спрашивает председатель суда.

— Просто беспокоюсь за бывшую супругу. Родители уже несколько раз пытаются её выдать замуж, а женихи шарахаются, так как она даже не разведена. И ещё. Я понимаю, что вы идёте навстречу её отцу, прокурору из Томска, но ведь есть же какой-то предел. Я жаловаться не собираюсь, думаю, вы мне поможете.

Через неделю, повестка в суд. За день до развода подхожу к дому, а в окнах свет горит — значит, заявилась вся троица на мировую, иначе, зачем с ночёвкой припёрлись? Звоню Марии Марковне, и она подтвердила — приехали и хозяйничают. На весь подъезд пахнет жареным гусём, фирменным блюдом тёщи. Мне было противно их видеть, вернулся в офис и на диване заночевал.

Пришёл в суд, в зале скучаето одна секретарь. Спрашивает:

— Гражданин Олейников Максим Степанович?

— Я действительно гражданин Олейников, и даже Максим Степанович, а где гражданка Олейникова Ирина Васильевна?

— Гражданин Олейников, вас просит судья пройти в совещательную комнату, там вам всё объяснят.

— Зачем? Я пришёл на бракоразводный процесс, а если он опять откладывается, то до свидания. Вызывайте повесткой.

Она ушла. Появилась уже сама председатель суда и просит: «Убедительно прошу вас пройти ко мне». Понимаю, что родители не хотят огласки и позора развода любимого чада. Пошёл. И что я вижу — сидят тесть-прокурор и тёща, медицинский начальник города. Нахохленные. А вот дочери нет, щадят её самолюбие.

И началось «толковище», без напыщенной спеси и упрёков.

— Вот что, Максим, — говорит тесть, — может закроем дело с разводом? Чего вам не хватает? Вы молодые, вам жить да жить.

— Василий Фёдорович, как у вас всё просто! Вы забрали из моего дома дочь и настояли на разводе. Вы при живом муже искали дочери достойных женихов из военных и медиков, будущих докторов наук. Хоть бы для приличия в начале мы развелись. Вы сами оценку всем своим поступкам даёте?.. Сомневаюсь.

— Максим, — встряла тёща, — как трудно с тобой говорить…

Мне терять было нечего, потому я сразу её перебил.

— А вот с вами я говорить вообще не собираюсь. Сходиться или разводиться, завести ребёнка или нет, мы должны были решать только вдвоём с Ириной, а не с вами. Неужели у таких крутых родителей дочь недоумок? Она же университет окончила.

— Ну и что? Ещё станет хорошей хозяйкой, женой и матерью.

— И когда? У неё же вместо семьи и рождения ребёнка, на уме тренажёрные залы и салоны красоты. А что? Под рукой дорогая игрушка — Ленд Крузер и такие крутые родители. А ведь ей двадцать пять годиков. Очнитесь, господа родители.

— Ты не прав. Она вполне самостоятельный человек.

— Этот «вполне самостоятельный человек» был молчаливым свидетелем, когда вы мне устроили самосуд и настояли на разводе. Умыкнули её, как овцу из отары. Даже сейчас в суде всё решаете за неё. Где вы видите здесь «самостоятельного человека?»

— Она ждёт тебя дома.

— Зачем? Она предала меня в самую трудную минуту, когда меня уголовники могли за этот кредит искалечить или отобрать квартиру. А когда у меня дела пошли в гору, появились большие деньги, — вы её привозите. Скажите, вам самим не противно?

Тёща начала спорить, но вдруг тесть прикрикнул на неё.

— Хватит! Максим прав, мы поступили по-свински. Едем домой, а Иринка пусть остаётся. Как они решат, так и будет.

Гости уехали, но вечером так же горел свет в моих окнах, и в подъезде ещё пахло жареным гусём. Бунтарский дух во мне ещё не перебродил, и я опять ночевал в офисе. На следующий день света в окнах уже не было, и я смело пошёл домой, но это была ловушка. Вхожу, раздеваюсь, иду на кухню, включаю свет… а там сидит беглая жена, Ирина Васильевна и покорно говорит:

— Максим, мой руки, садись ужинать. Потом поговорим.

Вот и вся история. Помирились мы, но решили жить по-другому. Она пошла работать и мы продала злосчастный Ленд-Крузер. Потом продали нашу «хрущёвку» и купили трёхкомнатную квартиру. Через два года у нас родился сынок, Никита Максимович, потом — Татьяна Максимовна. Жизнь наладилась.

А через несколько лет меня опять пригласили в университет преподавателем на ту же кафедру. Причина оказалась банальной — университету требовались преподаватели-практики, а бывший преподаватель, ставший успешным бизнесменом, это лучшая рекомендация. Через время наш ректор ушёл на пенсию, и коллеги предложили мне участвовать в конкурсе на замещение вакансии. Подал заявление, меня поддержали, и вот так я стал ректором.

Тут Максим Степанович допил коньяк, закусил ломтиком лимона в сахаре, и обратился к Самарцеву:

— Уважаемый Вадим Сергеевич, вы поняли, зачем я так подробно остановился на подноготной своей семейной жизни, вместо того, чтобы читать вам нудную нотацию?

— Да. Но только в каждой семье всё бывает по-разному.

— Согласен. Только постарайтесь избежать ошибки — не рубите с плеча. Чтобы потом не жалеть, попробуйте всё решить миром. Ну, а если уж не получится — то хоть совесть будет чиста.

— А что мне сказать на кафедре? — вмешался Панов.

— А ничего не надо говорить. Вы подготовьте документы, и отправьте на три месяца Вадима Сергеевича в наш Иркутский филиал университета. Там он будет читать установочные лекции, и принимать экзамены у студентов-заочников. Это ему будет и как наказание, и ещё время подумать, как сохранить семью.

— Понятно. Только что мне делать с вытрезвителем?

— Вы не поняли? Ничего ни делать. Уверяю вас, за это время его визит в вытрезвитель забудется. А не забудется — командировку зачтут как наказание. Ну как, Вадим Сергеевич, согласны?

***

Через три месяца супруги Самарцевы помирились.

МЁРТВЫЕ ДУШИ ФЕМИДЫ

Как-то в Новосибирске проходил семинар для специалистов сельского хозяйства Сибирского региона. Были собраны главные агрономы, главные зоотехники и главные инженеры краёв, областей и крупных аграрных районов. Жили в гостинице Сибирь и часто собирались вечерами поговорить, поспорить. Однажды речь зашла о законах и планировании, и тут мнения разделились. Одни хвалили Уголовный кодекс и бывший советский Госплан, ругали реформы с рынком. Другие, наоборот, уверяли, что всё утрясётся, и надо было давно менять старые методы управления. Спорили долго, а сами не поймут, что толкут воду в ступе.

Инженер из Омской области стал всех убеждать, что основа всего законы, инструкции и прогнозирование. Но святая святых — планирование. Иначе будет бардак и анархия. Под конец говорит:

— И в личной жизни так же. Вот у меня всё по плану: окончил школу, институт, сейчас работаю. Я и семью создал по науке. Женился на однокурснице, мы с ней даже планируем детей: когда, сколько и какого пола. Благо, что это уже можно делать.

Агроном с Алтая, который долго молчал, вдруг говорит:

— Друзья, все вы в чём-то правы, только не трогайте личную жизнь. Она не вписывается ни в какую систему. Вспомните Льва Толстого про хорошие семьи, которые похожи друг на друга, зато каждая неудачная семья несчастлива по своему. Основную роль всегда решает его величество — Случай. Элемент случайности иногда даже перевешивает элемент справедливости и здравого смысла. Запомните — чтобы мы ни делали, мы этот случай только приближаем. Можно спорить о хороших законах и Госплане, а что касается планирования личной жизни считаю — чушь собачья.

Опять заспорили. Потом попросили его обосновать свою точку зрения, и он не стал ломаться, только сразу предупредил:

— Если интересно, то слушайте. Начну я с законов и перейду к основам личной жизни, только попрошу меня не перебивать. И ещё сразу скажу, чтоб вам не морочить голову и было понятно, — для этого необходимо сделать два коротких вступления.

Первое, — о законах. Моего дядю считали необычным, потому что был деканом юрфака университета, а как профессор знал все наши законы, включая римское право. Честно говоря, он был «чистым учёным», буквоедом, а проще — зануда. Юриспруденция для него была священным заповедником свода законов, ни шага вправо, влево от буквы закона. Для него закон, — превыше всего.

Хотя человек он был требовательный, но к студентам относился с уважением и помогал им, даже в ущерб своему личному времени. За эту чуткость и бескорыстие студенты его любили.

Шло время и мой дядя самых честных правил не в шутку постарел, и стукнуло ему шестьдесят лет, из которых более половины он отдал кафедре. Тогда руководство университета посовещалось с коллективом и предложило ему:

— Пётр Николаевич, вы человек заслуженный, потому давайте достойно отметим ваш юбилей. Это в жизни бывает не часто.

Дядя был человек скромный, стал отказываться, но коллеги и родственники настояли — юбилею быть.

Второе вступление — о планировании личной жизни.

Со своей будущей женой я познакомился в… вытрезвителе. Да-да, в вытрезвителе. А вот смеяться не стоит, тут лучше задуматься — какая связь между юбилеем дяди и моей женитьбой? Опять же повторюсь, — что в жизни всё взаимосвязано, так как многие наши поступки определяет его величество — Случай!

***

А теперь о самой сути. Юбилей дяди справляли в лучшем ресторане города. Были трогательные речи, поздравления, подарки. Дядя был растроган до слёз. Было много музыки и веселья, одним словом — юбилей удался. Тем более, что это мероприятие стало поводом для встречи однокурсников юрфака разных лет выпуска. Среди выпускников было много видных руководителей нашего края, а также очень ответственных работников юстиции других областей: районных и городских судов, прокуратуры, милиции. Поздравить своего наставника приехали многие.

Были тут и начальник краевого УВД в генеральских погонах, два областных прокурора и ещё много уважаемых людей в погонах и без них. Дядя всех называл по старой студенческой привычке Колями, Володями, Мишами и никто на это не обижался. Даже генерал с прокурорами гордились этим братством, сейчас они были все как одна семья. Даже шутили по пушкински — «Мы все птенцы гнезда Петрова!», имея в виду имя дяди — Пётр.

А у нас как всегда, на работе говорят о водке и женщинах, а на гулянке о работе, потому и дядин юбилей не стал исключением. В одном из перерывов дядя заспорил с судьёй из Сорокинского района. Тот доказывал, что с перестройкой у нас изменилась основа — собственность, а новые законы и статьи изменились недостаточно. Потому Уголовный кодексе ещё надо дорабатывать.

Истинной демократии нужен новый подход ко всему. Приводил примеры о несразмерности преступления и наказания. Депутата или чиновника к суду привлечь сложно. У одного депутатский иммунитет, у другого сплошь идёт подмена уголовной ответственности на административную. Это, в лучшем случае, выговор, а в худшем, — увольнение по «халатности». К тому же, умудрились отменить даже конфискацию имущества. Что это?

На это дядя заметил:

— Ты, Алёша, не прав. Закон — святое дело, это не одежда, на которую меняется мода. Надеюсь, ты не забыл ещё латынь? В Священной Римской империи говорили: «Pereat mundus et fiat justitia», что означает — пусть рушится мир, но свершится правосудие. Законы такие, какие они есть, их не меняют как перчатки.

— Уважаемый Пётр Николаевич, — не сдавался настырный судья, — в Древнем Риме придурков тоже хватало, а краснобаи там вообще любили риторику. Это красивый афоризм, не более. А в жизни под обломками этого «Пусть рушится мир», на который они молитесь, гибнет не только обвиняемый, но и сам истец. А судья с прокурором в глазах народа не защитники, а напоминают Малюту Скуратова. Не дорогая ли цена такого правосудия?

К диспуту подключались другие, спорили долго.

К часам одиннадцати все гости «угорели» и стали расходиться. В служебную «Волгу» дяди сложили все подарки и завалили ими салон. Дядя говорит супруге:

— Ира, тебя Володя отвезёт домой, а мы с Витюшей прогуляемся, подышим свежим воздухом, а то я сегодня не в форме.

И вот мы с ним идём по улице. Дядя от возбуждения всё никак не остынет, говорит и говорит, размахивает руками. К тому же походка у него была не совсем твёрдая, так как его штормило и мне приходилось его поддерживать. Вдруг рядом с нами тормозит «синеглазка», а из неё лезут два служителя порядка. Сержант вежливо и ехидно говорит:

— Господа, нарушаем общественный порядок? Вот это не хорошо. А тебе, дед, должно быть совестно, ты же в шляпе и очках. Прошу! Карета подана, — и открывает дверцу «воронка».

— Товарищ сержант, — очень удивляется дядя, — а согласно статьи №162 Кодекса об административных нарушениях, мы не позорим человеческое достоинство и не нарушаем общественный порядок… В чём собственно дело? Что вам от нас надо?

Тут сержант его уже совсем не вежливо перебил:

— Ну и алкаш пошёл. Он ещё и про какие-то законы толкует. Нахватаются в зоне всякой юридической белиберды и шпарит, как по писаному, а ты их слушай. Ну и хмырь.

— Товарищ сержант! — стал заводиться дядя. — Да как вы смеете! Это как раз вы оскорбляете мои честь и достоинство! А согласно статьи №130 Уголовного кодекса, это я могу вас привлечь к ответственности. Это я вам говорю как юрист, профессор и декан юридического факультета университета!

— Козёл ты старый, а не профессор из юрфака, — стал сердиться сержант. — Юристы с деканами ездят на персональных «Волгах», в ночью сидят дома, а не шляются пьяными по улицам.

Дядя стал перечислять какие-то статьи Конституции и Уголовного кодекса, а напарник сержанта зевнул и советует коллеге:

— Миша. Чё ты эту гниду слушаешь? На… (наверни) его по хребтине «татьяной» (резиновой дубинкой), и с него сразу всю профессорскую дурь, как рукой снимет.

Но тут я вмешался. Зажал дяде рот ладошкой и прошу помолчать. Убеждаю его, что с дураками лучше не связываться. Дядя послушался, и всё обошлось без синяков. Нас неуважительно запихнули в будку и доставили в вытрезвитель. Прибыли.

Тут из дяди опять полезло, стал выступать. Настаивал, что это чистый произвол, так как, согласно статьи №127 Уголовного кодекса «О незаконном лишении свободы», а также статьи №57 Конституции, он имеет право на защиту и требует адвоката. Потом ляпнул, что начальник УВД края и начальник всех вытрезвителей города — его ученики. Стоит только им узнать, что его незаконно задержали, то всем — крышка!

Дежурный капитан говорит:

— Дедуля! Ты лучше не выступай и будь мужиком. Переспи и шагай домой. И не пугай нас своей кодлой. Вон тот алкаш у окна тоже говорит, что племянник нашего губернатора, а этот, которому примеряют рубаху с длинными рукавами, доказывает, что он депутат Госдумы. Ты профессор и декан, я граф Потёмкин и получается, что у нас не вытрезвитель, а клуб интересных встреч.

Но дядя не успокоился, и пока ждал очередь «на прописку», сцепился с каким-то бывалым мужиком. Тот весь в наколках и, видать, не раз топтал зону. Но вежливый, змей, с лукавой хитрецой. Он уже протрезвился и ждал какие-то документы, чтобы с чистой совестью идти на свободу опохмеляться.

А всё началось с того, что дядя кричит, что он юрист, профессор и законы знает. Если их соблюдают в СИЗО (следственном изоляторе) и в тюрьме, то уж в мед. вытрезвителе они должны соблюдаться в первую очередь, так как это всего лишь временное задержание, не более чем до 12 часов.

— Профессор, — вежливо говорит этот Бывалый, — вы сами-то в СИЗО или тюрьме бывали? Знаете, какие там порядки? Там вообще бывает, что сидят месяцами без предъявления обвинения, а на допросы не вызывают по три-четыре месяца. Вы же каких-то пять минут не можете потерпеть.

— У нас тут не зона, а в СИЗО и тюрьме за порядком должен следить прокурор по надзору, — доказывает дядя, — и, согласно статьи №48 Конституции Российской Федерации, каждый подследственный имеет право обратиться к нему с заявлением.

— Должен-то, должен, — продолжает наседать Бывалый, — только где он, этот сказочный и добрый дядя прокурор по надзору? Вы сами-то верите, что если подследственный обратится с заявлением, то что-то изменится?

— Мы живём в правовом государстве, а не по законам джунглей. И если законы нарушаются, на это есть суд.

— Неужели вы не знаете, что прокурор по надзору, это химера, потому что Бог создал законы, а черти юристов. И вообще, вы наверно не настоящий профессор. Может, проведём экзамен по вопросам юриспруденции на соответствие звания профессора?

Дядя стал сердиться и говорить, что вытрезвитель не место для дискуссий, а Бывалый, дотошный собака, начитанный и, главное, держится культурно. Вежливо наседает, а вокруг уже все с интересом следят за юридическим поединком бывшего зэка и настоящего профессора. Зря дядя с ним связался.

— И всё же, профессор, — вкрадчиво спрашивает Бывалый, — столько лет преподавать и бояться простых вопросов. Вот для начала: что такое — после драки махать кулаками?

— Означает запоздалое, бесполезное действие, — буркнул дядя. — Какое отношение это имеет к правопорядку?

— Ответ не верный, — комментирует Бывалый, — это же кассационная жалоба. Ей у вас всегда место в мусорной корзине. Следующий вопрос, — какая скотина пасётся на асфальте?

— Это абсурд, в котором нет логики, — отмахнулся дядя. — Я понимаю вашу иронию, но она здесь не уместна.

— Ответ не верный. А ирония здесь уместна, так как речь идёт о наших работниках ГАИ, соловьях-разбойниках с большой дороги. Для них дорога, кормушка. Это знает вся страна, ну и что? А всё просто — гаишники деньгами делятся с кем надо.

И ещё он задал несколько вопросов в таком же духе, и на все дядя не мог ответить, и это всем было приятно, даже ментам.

Потом Бывалый говорит дежурному:

— Слышь, капитан, ты бы поостерёгся, прозвони этого бивня. Он же в законах сечёт по-чёрному, а по жизни — лох. Это чистый законник и буквоед, кроме своего юрфака жизни не видел.

Но капитану было не до него, только рыкнул:

— Заглохни!

Подошла врач, побеседовала с дядей и вынесла приговор:

— Вообще-то вы немножко перебрали. Отдохните у нас.

Дядя и тут стал спорить:

— Что значит «перебрали»? Это визуальное определение, а, согласно статей Уголовно-процессуального кодекса №74 и 75, я имею право требовать провести медицинское освидетельствование на содержание алкоголя в крови в промилях. И только после этого вы можете решать — отдыхать мне у вас или нет.

Но тут его стали трясти и обыскивать. Вывернули карманы, отобрали часы, кошелёк, сняли золотое кольцо и очки в золочёной оправе. Потом, как скотине, на спине тушью поставили номер. Ведут спать в «хоромы», а он и тут их поучает:

— Согласно Положению о мед. вытрезвителях, статья №243 Административного кодекса, вы обязаны составить опись всего изъятого. И в присутствии двух понятых, и занести в протокол об административном нарушении, а не выгребать всё и прятать.

Его уже почти запихнули в «покои», а он в одних трусах стоит в дверях и, как депутат Госдумы шпарит с трибуны:

— Я уже не говорю о Женевской конвенции «О правах человека». В статьях Конституции Российской Федерации №2, 21 и 23 записано, — честь, достоинство и доброе имя до предъявления обвинения — охраняется государством и должностными лицами. То есть, вами, работниками правопорядка. А вы что творите?

— Ох, дед, ты допросишься, что придётся дать тебе успокоительную таблетку, — говорит дежурный и показывает ему резиновую дубинку. — Не доводи до греха. Иди. Спи.

Тут подошла и моя очередь «прописываться».

Честно признаюсь, я в студенчестве как-то с компанией уже попадал в вытрезвитель и здешние порядки знал, поэтому не стал выступать. Вижу, за спиной дежурного сидит какой-то рыжий мент и разгадывает кроссворд. Он, видать, это дело любил, но тупой и бестолковый, а потому то и дело дёргал дежурного:

— Васильев, что такое: «Наука, изучающая всё о винограде»?

Дежурный бросит свои дела с «клиентами», уставится в потолок, подумает и говорит:

— А чёрт его знает… может, «биология»?

— Нет. Здесь аж двенадцать букв, первая «а», — и опять: — Слышь, Васильев, фамилия первого человека, ступившего на поверхность Луны? Кто это такой?

Васильев опять бросает дела и таращится в потолок:

— Хрен его знает… может, Гагарин?

— Да ты что! Про Гагарина я знаю, это был первый генерал-губернатор Сибири, его ещё Пётр I повесил на воротах за взятки. Когда я в милицейской школе был, нас учили и рассказывали, как на взятках не погореть. Поэтому я Гагарина запомнил.

Потом они стали отгадывать: что за модные воротники носили в старину французы, какая страна мира экологически самая чистая, и ещё много чего такого, что я уже и не помню.

Надо вам сказать, что «гимнастика для мозгов» — это моё хобби, а кроссворды — моя болезнь. Люблю их разгадывать, сам составляю, даже несколько раз отсылал вопросы знатокам на телепередачу «Что? Где? Когда?» Не поверите, но я умудрился выиграть у знатоков тридцать тысяч рубликов. Говорю это не для похвальбы, а чтоб вы лучше поняли суть дальнейшего.

Тут меня аж затрясло, не вытерпел, говорю рыжему менту:

— Земляк, записывай. Наука о винограде называется — ампелография, первый человек, ступивший на Луну, — Нил Армстронг, модные воротники в старину носили французы — жабо, самая экологически чистая страна планеты — Финляндия…

Он засопел над клеточками, потом как заорёт:

— Точно! Ё-моё! Всё сходится по горизонтали и вертикали! Ну и башка у тебя. Слышь, Васильев, какой сейчас умный и грамотный алкаш пошёл. Ну-ка, парень, проходи сюда. Неужели ты кроме ПТУ ещё что-то кончил?

Посадил меня за перегородкой, и мы стали решать кроссворды. Представляете? В вытрезвителе балуюсь кроссвордами!

Подходит врач, симпатичная девушка в белом халатике, молодая и красивая. Она тут была, как луч света в тёмном царстве. Я сразу решил, что это старшекурсница мединститута и здесь подрабатывает. Она занялась мной, а я к той поре уже совсем пришёл в себя. Хоть и выпивши, но соображаю, если уже как орехи щёлкал кроссворды.

Она даже не стала меня пытать своими заморочками: «Закройте глаза, вытяните руки и попадите пальцем себе в нос. Присядьте три раза». Просто говорит:

— Вы не наш «клиент», а потому смело идите домой. Зачем они только вас привезли? У вас всего лишь лёгкое опьянение.

— Девушка! Милая, — тихонько говорю ей, — не могу я один идти домой. Этот чудак-профессор — мой родной дядя, и он действительно профессор и декан юрфака университета.

— Тогда почему вас в таком виде на улице подобрал патруль?

— Потому что у него сегодня был юбилей, а справляли его в «Колизее». Когда вышли из ресторана, у него блажь — «Волгу» отпустил, а сам решил прогуляться и освежиться. Вот и прогулялись. Но самое смешное, что на юбилее были и начальник краевого УВД, и ваш начальник по вытрезвителям, полковник Михайлов. Не поверите, но они даже целовались.

— Вы не разыгрываете меня? — спрашивает.

— Честное слово. Это же легко проверить по телефону. Записывайте номер. Спросите, чья квартира и где сейчас профессор?

Она забирает меня и ведёт к себе в кабинет. Набирает номер. Пошёл вызов. Зажала трубку рукой, спрашивает меня:

— Как зовут жену профессора?

— Ирина Васильевна. Только вы ей про вытрезвитель ни-ни, иначе обморок обеспечен.

Она молодец, мигом сообразила и сориентировалась, уже сама задаёт наводящие вопросы.

— Алло! Вас беспокоят из редакции. Извиняюсь, это чья квартира?.. Ещё раз извиняюсь, но днём до вас не могли дозвониться… Да, по поводу юбилея, а сам профессор Пётр Николаевич где?.. А-а, вы тоже беспокоитесь… А что, разве он пошёл прогуляться один?.. Ясно… с племянником Виктором. Тогда не стоит волноваться, они скоро вернутся. Ещё раз примите извинение за поздний звонок, мы завтра перезвоним. До свиданья.

— Да. — говорит, — юмору, хоть отбавляй. Такое редко бывает. Влипли наши ментяры, так влипли. Надо выручать профессора, а заодно спасать этих козлов. Но в начале давай успокоим нервы.

Достаёт бутылку сухого вина «Монах» и коробку конфет.

— Не удивляйся, это не взятка, а презент от благодарных «клиентов», которых мне удалось отбить от позора вытрезвителя.

И вот сидим мы с ней, беседуем, потягиваем вино. В вытрезвителе! Представляете? Чудеса, да и только. Она говорит:

— Скорей бы институт закончить и уйти отсюда навсегда.

— Ты ещё учишься? — перешёл я на «ты». — Извини, мне так удобнее, хоть и в вытрезвителе, но давай на равных.

— Не бери в голову, — перешла и она на «ты», — я учусь на последнем курсе. Если бы не хорошая зарплата, давно ушла.

— Что так?

— Опротивели эти пьяные хари, и наглые рожи ментов. Вытрезвитель — это же для них бизнес. И ещё какой бизнес.

— Не понял, тут вытрезвитель, какой может быть бизнес?

— Настоящий бизнес. Как говорила моя бабушка, они тут все браты-хваты из воровской губерни. Твой дядя прав: всё, что у него забирали, должно фиксироваться. А потом попробуй кому-то доказать, сколько чего было у пьяного до вытрезвителя.

— Это не бизнес, а простое крохоборство.

— Не скажи, они простых алкашей не подбирают, что с них взять? А вот пьяные солидные «клиенты», это богатые интеллигенты, а потому стараются откупиться, боятся позора. Приходится взятки давать, как тут без этого. Менты этим и пользуются.

— Неужели никого не бояться, ведь погореть можно.

— За них не переживай, чего им бояться, если они выше себя всех задаривают. Этих захребётников на таком хлебном месте никто не потрогает. Так уж повелось. Здесь человек при погонах на такой должности даже при малом уме большие деньги имеет. Да ну эих ментов к чёрту. Скажи, ты учишься или работаешь?

— Два года как окончил аграрный университет. А работаю агрономом в краевом Управлении сельского хозяйства.

— Ты угощайся, а я пойду по делам, — говорит она. И ушла.

А через какое-то время вот он и дядя. Уже одетый и смеётся:

— Витюша! Произошло досадное недоразумение, но, слава Богу, разобрались. Согласно статьи №77 УК, даже принесли извинения. Обещали довезти до самого подъезда. Что я говорил? Законы — великая сила. Правда, мне поначалу так не показалось.

— Пётр Николаевич, — говорит врач, — в порядке компенсации могу я предложить вам бокал хорошего вина и поздравить с юбилеем? — Наливает вино и подаёт коробку конфет.

Дядя рассмеялся от души:

— Это забавно, честное слово, забавно. Пить в вытрезвителе! Мне приходилось пить во Франции и Англии после симпозиумов и конференций, но в вытрезвителе! А давайте, милая девушка. Для меня сегодня день познания законов на практике. Пусть рушится мир, но свершится правосудие! Зря у нас не обидят.

Переглянулись мы с доктором и засмеялись, но разубеждать его не стали, зачем портить человеку юбилей?

Он опять давай молиться на законы и хвалить ментов. Эх ты, дядя, дядя! По милости ментов и твоих законов, ты сейчас бы лежал на персональном топчане с номерком на спине, а утром бы не оказалось ни денег, ни часов, ни золотой печатки. И ещё как довесок — позор на старости. Хорошо, что ещё не били.

Надо прощаться. Говорю:

— Столько времени вместе, а не познакомились. Представься.

— Вообще-то, когда я в халате и в вытрезвителе, то Мария Фёдоровна, а без халата — просто Маша.

— У меня как раз наоборот. Когда с дядей в вытрезвителе, то я Витюша, а без дяди и вытрезвителя — просто Виктор. Слушай, Маша, а можно твой номер телефона? Буду на свободе — позвоню. Честное слово, в тебе есть что-то такое… от социализма с человеческим лицом. Только час с тобой побыл, а ты стала как свой парень. Не обижайся на это, но с тобой легко говорить.

— Да ради Бога. Звони. Буду ждать с нетерпением. Записывай — а сама смеётся.

— Ты чего развеселилась?

— Романтично начинается наше знакомство. И где? В вытрезвителе! Скажу девчонкам в общаге — со смеху помрут!

Конец этой истории простой. Вот уже восемь лет как мы женаты и скажу вам, — мне с женой повезло. У нас двое детей и мы не бегали по диагностикам, а что определено природой, тех и произвели на свет. На свадьбе у нас было много гостей и, между прочим, дядя, судья Миронов из Сорокинского района и… полковник Михайлов, начальник всех вытрезвителей города. Во как!

Дядя даже беседовал с судьёй Мироновым. Но о чём и как!

— Прав ты, Алёша. По-моему, в Священной Римской империи что-то перемудрили, так как иногда буква закона заслоняет существо вопроса. Сейчас и подготовка нового свода законов Уголовного кодекса, я включён в комиссию по разработке новых уложений. Так что ожидается изменения в Уголовном кодексе.

Судья Миронов своим ушам не поверил!

***

Вот господа, товарищи и друзья, собственно, и вся история о законах планировании и его величестве — Случае.

ХЛЕБ ВСЕМУ ГОЛОВА

Посвящается Владимиру Балачану,

Владимиру Гундареву, Николаю Кудрину, братьям Заволокиным и всем авторам песен о родной нашей российской деревне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Лучшая гармонь в Покровке у Щербаковых. Правда, она уже старая, но любой гармонист почтёт за честь на ней поиграть, ведь это винокуровская гармонь самого Григория Гавриловича, а лучшего гармониста в округе не было. Правда его сын Паша играет лучше отца, но он живёт в городе, да и на баян перешёл.

И ещё многие спорили, что нет «винокуровских» гармоний. Действительно, купец Винокуров гармони не делал, у него были склады, магазины и лавки не только на Алтае, но и в других городах Сибири. Он ворочал миллионами, а как «винокуровская» гармонь появилась у Щербаковых, это занятная история.

***

Зима 1914 года выдалась студёная, лютая. И именно в самые крещенские морозы, нашла на купца Винокурова блажь: снарядить обоз. Заявился он в Коробиху сам, на богатой кошёвке, на орловском жеребце Орлике. В валенках, лисьей шапке, собачьей дохе, да ещё и тулуп сверху, в такой сбруе его и холод не берёт.

Стал рядиться с мужиками, что ходили в извоз. Те покряхтывают, чешут в затылке, а куда денешься? В Сибири всегда в оттепель метели, а как наступят морозы, деревья лопаются и воробьи на лету замерзают, но дорога, хоть боком катись. Главное, сейчас дорога стоит, и ещё недели две не жди бурана, хоть в дороге не маяться. Вот только мороз, будь он неладен.

У Винокурова на расстоянии дневного перехода обоза до города были заезжие дворы с конюшнями для коней и ночлежками для ямщиков. Когда прибывал обоз, там уже натоплены избы, в яслях вдоволь сена, в ларях овёс. Приказчики у него были вышколены, за хозяйское добро болели и за работу держались.

И трещит ли мороз, волчицей ли завывает и кидается на путников вьюга, им всё ни почём. Сани с товаром за крепкими заборами и стерегут их цепные кобели, кони помахивают торбами и хрупают овсом. Сами мужики пьют чай, да варят свои мороженые пельмени, их в дорогу с собой брал каждый чуть ли не по полмешка. Удобная вещь, прислонил котелок к печи и готово.

Срядились. Савелий Фёдорович был расчётливый купец, но знал одно: на чём на чём можно выгоду копить, но только не на ямщине. Платил хорошо, мужиков не обижал, и в этом был свой резон, потому-то к нему в ямщину и вдругорядь шли с охотой.

В уездный городок обозы доставляли: мёд, мясо, масло, муку, крупу, всё, что его приказчики скупали по деревням. И назад, опять же, везли товары. Выгода была в оба конца. Но вот только уж больно в этом году завернули морозы. На другой день, ещё по темну, обоз из пятнадцати саней двинулся в трудный путь. Верховодил им расторопный малый Максимка Вязигин.

У Винокурова ещё были дела, и он целый день провёл в хлопотах. Побывал на двух мельницах и договорился размолоть на крупчатку более десятка тысяч пудов пшеницы. Потом почти битый час проканителился с Кузьмой Хлопуновым на его вонючем кожзаводике — долго рядились. Кузьма до глупости был прижимистым мужиком, всё норовил содрать лишнюю копейку там, где можно было получить рубль, но с умом. Не сошлись в цене. Савелий Фёдорович плюнул с досады и ушёл. Но предупредил:

— Смотри, Кузьма, ты ещё не знаешь, во сколько встанет доставка. И потом, кто с тобой в городе будет иметь дело, кто даст настоящую цену? Ой, не прогадай. Я уезжаю завтра, надумаешь, приходи. Только знай, полтины на пуд не добавлю.

Потом пил чай у старшего приказчика Лукьяна Спиридоновича. У того в доме было тихо, чисто и тепло. Пришла солдатка Домна Васильева и слёзно просила отсрочить долг за товары.

— Савелий Фёдорович! Отец родной! Прояви ты божескую милость, дай ещё отсрочку, хоть до Паски. Сам понимаешь, как в доме без мужика. Из всех жил тянусь, а концы с концами свести не могу. Лукьян Спиридоныч грозит корову свести со двора за долг, а это же нам погибель! У меня же восемь ребятишков, а Егор-то сгинул на проклятой войне с японцем. Ну, как мне жить? Вы же и так живёте безбедно, заставьте вечно Богу молиться!

— Лукьян Спиридоныч делает своё дело, — насупился Винокуров, — если всем долги прощать, то и самим недолго с сумой пойти. А безбедно мы живём потому, как умеем долги собирать. Ступай и думай, что делать, чтоб корова осталась во дворе.

Домна смотрела большими влажными глазами и что-то шептала, как молилась. Он только расслышал невнятное: «Господи! Если ты только есть, дай нам всем по заслугам нашим…»

Лукьян Спиридоныч, видя, что токой разговор хозяину не глянется, прикрикнул на вдову-солдатку:

— Иди, иди, Домна! Долг есть долг. Брала — плати.

После обеда Савелий Фёдорович пошёл к своему «заклятому другу» Емельке Рыкову. У него с ним было какое-то негласное соперничество. Если его промыслом была торговля, то Емелька занимался маралами. Ещё его отец с согласия власти у самых Белков выгородил под маральник несколько сот тысяч десятин и опоясал изгородью. Раз в году он с пантами на вьючных лошадях отправлялся на три недели в сторону Китая по тропке, проложенной ещё его покойным родителем. Эти три недели не только его кормили, но к нему ехали за деньгами под залог — под проценты.

На этот раз Савелий Фёдорович шёл к Емельке по особому делу: у него жил ссыльный политический Захар Бобров, которого все уважали, так как он был отличным адвокатом из Питера. Сейчас он шёл заполучить его на неделю-другую по тяжбе с одним ирбитским купцом, но дело обернулось другим, — Емелька женил младшего сына, и он как раз случаем угодил на торжество.

— Сам Бог послал тебя мне, Савелий Фёдорович, дружище ты мой сердешный! Едем сватать невесту, а тебе быть сватом. Всё! И не моги отказываться, почту за кровную обиду.

Поехали. Сосватали. Со звоном и размахом. От души. «Пропой» — это ещё не свадьба, но деревня гудела: пей — не хочу!

Утром проснулся поздно. Трещала голова. Лукьян Спиридоныч подал стакан белого вина (так звали водку), но не полегчало, стало мутить. «Ах ты, Господи! Как это я не остерёгся? Неси-ка, Спиридоныч, рассолу». Чуть отпустило, и велел запрячь Орлика.

— Поеду я. Если придёт Кузьма Хлопунов, забирай у него все кожи, но по цене не дороже трёх целковых за пуд.

От Коробихи до Медведки вёрст двадцать. Орлик шёл ровной рысью, комья снега из под копыт глухо били в передок кошёвки. Дорога укатанная. Холодно, но это даже хорошо, хмель помаленьку стал уходить и в голове проясняться. Но одно плохо: захотелось пить. Страсть. Попробовал жевать снег, но от этого только холодом свело зубы, а жажда, наоборот, усилилась.

«И дёрнул же меня чёрт вчера с Лукьяном Спиридонычем принять лишнего», ругал себя купец. Дорога шла посреди гор, поросших кедрачом, и всё берегом Серебрянки, точно повторяя её повороты. К этому времени река обычно мелела и скатывалась узким руслом. Даже в лютые холода она кое-где не замерзала, и редкие цепочки полыней от мороза дымились клубами пара.

Когда до Медведки оставалось вёрсты три, Винокуров остановил Орлика. Взял в руки батожок с железным наконечником, который всегда возил с собой, и по снегу побрёл к реке. Ветер слизал снег и оголил зеленовато-тусклый лёд. Не доходя метров десяти до полыньи, постучал по льду, вроде, крепкий, — звенит. Осторожно потянулся, стал обкалывать кромку. Куски ледяного крошева плясали на стремнине и ныряли в чёрную бездну.

Винокуров лег на живот и стал жадно пить. И вдруг лёд под ним — хрусть… и он юркнул в холодную тёмную воду!

Всё случилось так неожиданно, что он даже не успел быстро встать на ноги. Чувствует, уже застучал затылком об лёд. Вот она погибель где. И какая страшная. А перед глазами солдатка Домна Васильева и её слова: «Господи, если ты есть, то дай нам всем по заслугам!» Его крутило и вертело, лёгкие вот-вот лопнут, уже рот стало заливать водой. Ужас сковал всего.

Только вдруг ударился головой и почувствовал, как хрустит лёд и… выскочил в нижней полынье. Жадно глотнул воздух и всё бормотал: «Господи… Господи… Господи…» Попробовал встать на ноги и это ему почти удалось, но не удержался, его опять сбило напором воды. Попробовал уцепиться за кромку льда, но она тоже обломилась, и его снова затянуло под лёд.

Сознание подсказывало — надо бороться за жизнь. Прежде, чем его опять поволокло, успел разглядеть — ниже по течению дымится ещё промоина. Перевернулся на живот, попытался удержаться, чтобы не вертело, грёб руками и цеплялся за осклизлые камни. Воздуху не хватало, вот-вот начнёт хлебать воду, и тут — опять полынья. Что есть силы, оттолкнулся от каменного дна и рывком встал на ноги, потом, что было мочи, бросился на лёд.

Кромка под ним опять обломилась, и быть бы ему опять подо льдом, но Бог услышал его молитвы. Спасло его чудо, мелочь, во что даже трудно поверить. Обшлага тулупа были завёрнуты шерстью наружу, а на лютом морозе они мигом примёрзли ко льду. Сильное течение тащило ноги в чёрную жуткую погибель, но выброшенные далеко вперёд рукава тулупа держали крепко.

Это дало возможность снова встать на ноги, глубина была небольшая, где-то по пояс, но зато сильное течение. Помаленьку стал выкарабкиваться на лёд. Удалось. Глянул вниз, и сердце зашлось — следующая полынья дымилась ниже, метрах в ста. Выходит, он был на краю гибели. Хоть и выбрался на берег, а всё полз по снегу на четвереньках, боялся встать на ноги, а вдруг это ещё лёд, и он опять обломится? Орлик храпел и бил копытом.

— А теперь выручай, родной, — просипел Савелий Фёдорович, вваливаясь в кошёвку и стегая кнутом коня.

Орлик, как почувствовал беду, теперь навёрстывал дорогие минуты. В начале холод не ощущался, потом стало знобить, тулуп взялся корой, а в валенках вода становилась ледяной. Шапку и шубенки он потерял, когда барахтался в ледяной купели, и потому волосы взялись проволочной щетиной, а вот руки на морозе жгло. Но вот, наконец, залаяли собаки — Медведка. Влетели в деревню. Как назло, здесь у него не было своего магазина, не было знакомых. Свернул наугад к воротам, где была приоткрыта калитка. Хрипло забухал на цепи кобель, хлопнула дверь, и на крыльцо без шапки выскочил парнишка лет семи. Глянул, и снова громыхнула дверь. Потом появился сам хозяин.

— Что случилось?

— Провалился под лёд… пропадаю… помоги ради Христа…

Потом, как иголками кололо тело, пальцы рук и ног. Было больно, а старушка Никитишна приговаривала:

— Это хорошо, батюшка. Значит, не поморозился, целый.

Лежал он на диване в тёплой комнате, лежал совсем голый, а бабушка с внуком Гришуткой растирали его спиртом (первак самогона). Ему казалось, что ладони у них жёсткме как тёрки. Потом вошёл хозяин Гаврила, мужик лет сорока, и говорит:

— Угодил же, вихорь тебя побери, в самый раз к бане. Как сам Христос тебе помогает. Собирайся, банька уже готова.

Обрядили его в хозяйский тулуп и валенки. Но прежде, чем идти, хозяйка Катерина налила полный стакан белого вина, а если проще — самогона, заставила выпить, а закусить луковицей. Он начал спорить, но это было бесполезно.

— Пейте, барин. Так надо.

Раскалённая каменка ахала, исходила невидимой волной жара, а «утоплый барин», как его прозвал Гришутка, не чувствовал. Гаврила знай себе охаживал его веником, сам аж покряхтывал от усердия. Из нутра всё выходил холод, постепенно стали зудеть плечи, спина, руки, потом стало жечь. Можно и передохнуть.

Из бани Савелий Фёдорович вернулся распаренный и весь красный. И опять Катерина суёт стакан и луковицу.

— Хозяйка, — взмолился Винокуров, — хоть кусок хлебца дай.

— Так надо, батюшка. Пей и закусывай лучком. Разносолы будут завтра. Тебе надо хорошо пропотеть, чтоб хворь вышла.

Выпил. Залез на печь. Укутали его шубой, а поверх тулупом.

От всего пережитого, да ещё с бани и хмельного, он сразу как куда провалился и спал без всяких сновидений. Проснулся и не поверил, — живой и здоровый! Только чуть носом сопел, видать, схватил лишь насморк. Он не находил слов благодарности.

— Благодари не нас, а Господа нашего, — говорит Никитишна.

— Сегодня же поеду в церковь, покаюсь во всех грехах и закажу службу во здравие, — говорит Савелий Фёдорович.

— Не торопись, батюшка, — осадила его Никитишна, — ты уже не молоденький, вон уже и поседел, должен понимать. Надо отлежаться в тепле, может, даст Бог, к той поре и морозы спадут, да и совсем укрепишься в силе. Неровён час, как бы тебе эта купель не аукнулась. Уж поверь мне, старой. Я век прожила и знаю.

— Так дела-то не ждут. Мой обоз скоро в городе, а я здесь.

— Какой ты, однако, Господь с тобой. Всё на выгоду целишься. Что дела? Подождут. Денег всех не ухватишь, а о себе подумать надо. Может, тебе был знак свыше. Подумай и оберегись.

— Пожалуй, тут ты, мать, права, — неожиданно для самого себя согласился Савелий Фёдорович.

И прожил он в Медведке почти неделю. Это для него было непривычно. За всю свою купеческую жизнь он впервые сидел без дела, без беготни и забот. Рассудил здраво: уж если возвернулся с того света, то не стоит испытывать судьбу. Что деньги? Максимка Вязигин сам знает, что делать, это ему не впервой. И потом, — тысячей больше, тысячей меньше, эка важность.

Много передумал за это время Савелий Фёдорович. И как очнулся. Посмотрел на себя со стороны, сравнил с укладом жизни того же Гаврилы. Живёт скромно, но веселей и радостно. У него же в доме все разговоры только о деньгах, ценах и что где выгоднее продать. Но главное, этот вечный страх и тревога.

А у Гаврилы всё по-другому, день отработали, а вечером при лучине веселье! Гришутка берёт балалайку, Гаврила деревянные ложки и пошла музыка. Иногда и Катерина с Никитишной разохотятся, запоют. Диво какое-то. И ни злобы у них, ни ругани. За всё время не слышал, чтобы они жалились на нехватку денег.

Гаврила был «справный» хозяин. Кроме обычного хлебопашества, он ещё и скорняжил, шил на заказ шубы, полушубки, тулупы и шапки, в общем, всю зимнюю сбрую, без чего в Сибири в лютые холода не выжить. Даже зимой у него забот было по горло. Все при деле, даже Гришутка как мог помогал отцу по хозяйству, а больше тренькал на своей балалайке. Но как тренькал!

Гаврила выглядывал из своей коморки, где возился с овчинами и кожами, и гудел: «Гришук! Вихорь тебя побери, кончай музыку. Надоел ты гостю со своей балалайкой».

— Нет-нет, — уверял Савелий Фёдорович, — пусть играет, всё веселей, да и занятно. Я всё удивляюсь, — какой малец, а такие кренделя выписывает. Это же диво! У меня в Титовке приказчик Митяй хорошо играет, так тому, слава Богу, уже за тридцать, а этот же ещё подлёток, а пожалуй, Митяю за ним не угнаться.

— Это он в дедушку пошёл, — соглашался довольный Гаврила, — и балалайка дедова. Веришь ли, Фёдорович, на пашню беру его с собой, а он туда норовит прихватить струмент. Там приходится жить по несколько дён, молодёжь вечерами запалит костёр и табунится до полуночи. Там и он со своей музыкой. А землю любит, хороший будет хлебороб. Помощник отцов растёт, вихорь его побери. — И Гаврила с любовью ерошил волосы сынишке.

— Гаврила Михеич, а на гармошке его не пробовал учить?

— Нет. Да у нас на всю Медведку одна гармошка и то у Лузгиных, а те не то что попробовать, дотронуться не дают.

Неделя пролетела незаметно. Первое, что сделал Винокуров, так это вернулся в Коробиху, приказчик даже оторопел, — обоз в городе, а хозяин вернулся назад. Да не может этого быть!

— Откуда ты пожаловал, хозяин?

— С того света, Спиридоныч. Не веришь? Зря не веришь.

Первым делом отправился в церковь и пробыл там до обеда, чем очень удивил отца Андрона. Исповедовался и просил отпустить грехи. Потом с несвойственной поспешностью заговорил:

— Батюшка, прими на нужды храма Божьего от чистого сердца, и прости моё скудоумие, — и выложил тысячу серебром!

— Рад за тебя. Иногда давать приятнее, чем брать. И наперёд оберегай тебя Господь.

Попросил Лукьяна Спиридоныча позвать Домну Васильеву. Вдову-солдатку. Она заявилась, когда уже сели за стол вечерить. Была она встревожена и напугана. Поздоровалась и нерешительно переминалась с ноги на ногу у порога.

— Ты проходи, поужинай с нами, — пригласил Винокуров.

Та отказалась: «Спаси вас, Христос, мы уже отвечерили».

— Что так дичишься? Чай, не звери какие. Ну, да ладно. Вот зачем я позвал. Первое, это то, что свой долг можешь не отдавать, прощаю тебе его. Живи спокойно, расти своих ребятишек.

Домна не верила своим ушам. Потом, когда до неё дошёл смысл сказанного купцом, бухнулась на колени и уже хотела поцеловать ему руки, но Савелий Фёдорович проворно подхватился из-за стола, поднял её, стал успокаивать:

— Будет тебе. Садись. Господа благодари, а меня прости за ради Христа, и поставь свечку за здравие раба божьего Савелия. Вот тебе ещё сто рублей, купи что надо детям. А ты, Спиридоныч, завтра же свези ей домой десять пудов муки, пять голов сахара, да пару фунтов чая. А ты, Домна, про свечку-то не забудь. Это тебе не в шутку говорено.

И тут с Домной стало плохо, она же бедненькая шла сюда на расправу за долг, а оно вон как обернулась. Разрыдалась. Жена Лукьяна Спиридоныча стала её успокаивать, а та никак не может остановиться. Натруженными руками утирала слёзы и шептала: «Да как же это, Господи… Да как же…»

***

Второй раз в Медведку Винокуров заявился только по весне. Гришутка опять первым увидел его, влетел в избу и заблажил:

— Тятя, тятя! Утоплый барин приехал!

Савелий Фёдорович на этот раз заехал как к родне, поздоровался со всеми, как с близкими, а Никитишну расцеловал.

— Вот, Гаврила Михеич, возвращаю твою сбрую: тулуп, шубу, валенки и шапку. Всё в исправности. Премного благодарен, что одолжил. А теперь, сделай милость, прими мои гостинцы.

В избу вошёл его молодой приказчик Максимка Вязигин, с шутками и прибаутками он покрикивал на мужиков, которые внесли в дом ящик, два мешка, и ещё какой-то жестяной бочонок.

— По гроб жизни благодарен вам, это всё от чистого сердца.

В начале на стол поставили жестяную лампу со стеклянным пузырём. Неслыханное дело, впервые у Щербаковых в Медведке, после богачей Лузгиных, появилась семилинейная лампа и работала она на каразине! И в запасе его целый бочонок. Потом Савелий Фёдорович набросил на плечи Катерине и Никитишне по кашемировому полушалку с «тистями», и ещё выложил целую штуку льняного полотна. И не домотканого, а фабричного!

Никитишна всё качала головой и не сердито выговаривала:

— Вот ещё удумал, батюшка. В какой изъян вошёл…

— А вот тебе, Гаврила Михеич, подарок будет особый. Теперь — хоть шей свои шубы, хоть штаны. Эта вещь не у каждого городского мастера есть. Попробуй оценить.

Мужики расторопно разобрали ящик, раз-раз и собрали… ножную швейную машинку «Зингер!» Гаврила от такого подарка чуть умом не тронулся, его как заколодило:

— Ну, вихорь тебя побери… ну и Савелий Фёдорович… вихорь тебя побери… как же это? — И опять про этот «вихорь».

Но и это оказалось ещё не всё. Максимка Вязигин подмигнул Гришутке и полез в мешок, достаёт оттуда чёрный чемоданчик, подаёт Винокурову. Тот щёлкнул блескучими замочками на футлярчике и хитро спрашивает у всех:

— Как вы думаете, что это такое? И кому это?

Все обернулись к Гришутке, а у того захолонуло сердце. Батюшки, да неужели?! А Савелий Фёдорович нагнулся, открыл футлярчик и… вот она, новёхонькая гармошка!

— Учись и играй, Гришук. Дарю и тебе от чистого сердца. Уж больно ты в радость людям. Вот увидите, он будет первый гармонист на деревне. И на пахоту бери её с собой, теперь она у тебя будет заместо балалайки. И будет у вас хлеб, и ещё будет песня.

Гармошка была чёрная, блестящая, с малиновыми мехами. От неё шёл особый запах клея, лака и ещё чего-то необычного. Гришутка не верил сам себе, только лупал глазёнками.

— Дурень, вихорь тебя побери, — загудел Гаврила, — что надо-то сказать гостю дорогому? Ты что, язык сглотил?

А у того перехватило голос, он что-то просипел, судорожно сглотнул слюну, вытер рукавом носишко и бросился к Савелию Фёдоровичу. Скокнул кузнечиком и повис на нём, залопотал:

— Дядичка… родненький… премного, вихорь тебя побери!..

Смеялись все. У Винокурова выступили слёзы, то ли от смеха, то ли от того, что уж слишком растрогал его этот парнишка.

Так у Щербаковых впервые появилась гармонь, и было это перед самой революцией. И, видать, в самом деле, благодарный купец одарил его ото всей души. Эту гармонь так все и звали — винокуровская, многие потом и не знали почему. Винокуровская, да и всё. Главное, что она пришлась к хорошим рукам.

Как же Гришутка на ней веселил народ, сколько счастья принёс. Без него не обходились ни одни посиделки и вечеринки. А сколько он «сыграл» свадеб, проводов и встреч! Все старожилы в Медведке помнят их до сих пор, как праздники души!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Прошло много лет. За это время много было хорошего и плохого. Гришук вырос, женился на Наталье Беспаловой и у них уже рос парнишка, Павлик. Умер Гаврила Михеич, а в начале сорок первого началась война. Всех мужиков забрали на фронт. Григорий Гаврилович попал в танкисты, механиком-водителем.

Свою винокуровскую гармонь он оставил сынишке Павлику, тому уже шёл седьмой год, но играл он хорошо, пошёл в отца. Так случилось, что Григорий Гаврилович в какой-то разбомбленной деревушке случайно наткнулся на гармонь, и старушка-хозяйка её почти даром отдала, а ещё сказала:

— Не до музыки сейчас, солдатик. Бери её за так.

Выложил он ей банку тушёнки, ещё кусок мыла да коробок спичек, всё, какая ни есть, а плата. И заговорила, запела гармонь, и незнакомые люди, случайно собранные войной со всех уголков страны, потянулись к ним в отделение. Чуть какая передышка, Григорий Гаврилович уже сидит на броне и растягивает меха. Весёлый и какой-то солнечный был человек. Где он, там всегда табунится народ. Музыка, смех, а там, глядишь, уже и — пляшут.

Но не миновала горькая участь Григория Гавриловича, видать, ему было так написано на роду. Обычно в таких случаях говорят, что Господь забирает лучших, но это страшно, когда в расцвете лет погибают люди. В бою их танк был подбит, и из всего экипажа в живых остался только он, но был в ужасном состоянии. Как в насмешку над гармонистом, кроме того, что разворотило живот, ещё и раздробило правую руку.

Когда в санбате пришёл в себя, то понял — не жилец. Попросил медсестру и продиктовал письмо, попросил отправить его в далёкую Сибирь, если с ним случится беда. В письме он не жаловался на судьбу. Наоборот, как поговорил пред смертью с каждым. Попрощался с матерью, женой Натальей и сынишкой. Каждому нашёл слово утешения. Наказ сыну был простой: беречь бабушку и мать, не бросать гармонь и заменить его в поле, растить хлебушко. Просил не убиваться, горю это не поможет, жить надо.

Ещё упросил санитара разыскать его земляка Никиту Месяцева, чтоб тот принёс его гармошку. Что интересно, танк разворотило, экипаж погиб, а она уцелела, только закоптилась!

Никита заявился, и был он здесь единственный земляк из самой Медведки, ходил по одной земле, а это уже родная душа.

— Позвал я тебя, Никитушка, чтоб попрощаться.

Никита стал успокаивать, подбадривать: не такое бывало и то обходилось, а сам видит, дело-то плохо. И лицом спал, и нос заострился. И как же тебя угораздило, друг ты мой сердешный!

— Брось, не надо. Я же сам чувствую, мне конец. Плохо мне и давай о другом, а то я не успею. Если уцелеешь, навести наших, подбодри их, скажи где схоронят. И ещё. Там, в вещмешке у меня лежит хлеб, мой солдатский паёк. Передай его нашим, скажи, что я держал его в руках. Это, как привет, от меня, самый дорогой мой гостинец с войны. Последний. Сохрани его, места много не займёт. Гармонь отдай любому. Сейчас поставь её со мной рядом, я с ней прощусь. — Погладил левой рукой, нажал на баса, а они глухо застонали, как от боли. Потом с горечью говорит: «Всё. Я своё отыграл. Эх, мало мне намерено пожить на свете».

Сказал спокойно, а у самого по впалым щекам текли слёзы…

Схоронили лучшего гармониста полка в братской могиле в приволжских степях под Сталинградом, а треугольное письмо понесло в далёкую сибирскую деревню горькую весть. И остались от него на земле добрая память, скромный общий солдатский обелиск, да винокуровская гармонь, завещанная сыну.

***

Идёт время. Оно неумолимо, пусть даже залечивает раны, но всё-равно на сердце рубцы от них остаются на всю жизнь. И вот снова стучат колёса вагонов, и везут они уже Пашу Щербакова на воинскую службу, подошёл и его черёд служить Родине. Хоть и был он, как и отец, трактористом, но служить довелось в пехоте.

До армии Паша никогда не видел железной дороги, самый большой кирпичный дом для него был райком в райцентре. Когда увидел паровоз, огромные составы и пятиэтажные дома, то сам себе показался таким маленьким перед этим огромным миром, в котором ему предстояло жить. Мелькали станции, и всё дальше уезжал он от дома. Но любой дороге бывает конец.

Потом была баня, солдатское обмундирование. Потом: казарма, первый ужин, первое построение, первые занятия, конец «учебки» и «карантина». Наконец присяга и назначение в часть.

И вот в роту новобранцев пришёл капитан Нечаев, замполит.

— Товарищи солдаты, — обратился он к строю, — служить нам вместе долго и было бы хорошо, если мы сами организуем свой досуг и быт. Наверняка, среди вас есть хорошие спортсмены, кто-то хорошо рисует, танцует, играет на музыкальных инструментах и хорошо поёт. У нас есть спортзал, занимайтесь. Имеется полковой клуб, можно организовать художественную самодеятельность. Итак, кто на чём играет? Прошу говорите.

И конечно, нашлись спортсмены и художники, певцы и танцоры, и музыканты, и неплохие, которые дома играли и пели. А чего удивляяться, тут были ребята собраны, как говорят, с бору по сосёнке. Когда шум стих, а всех желающих капитан Нечаев переписал в сой блокнот, вдруг раздаётся несмелый голос Паши:

— Товарищ капитан, а я играю на гармошке.

Взрыв хохота. Надо же! Нашёл чем хвастаться. Гармошка уже своё отыграла, сейчас наступило время оркестров, на худой конец, аккордеона или баяна, а эта старина осталась в прошлом.

На другой день всех «артистов» привели в полковой клуб на прослушивание. Капитан Нечаев в одном лице и жюри, и судья, и зритель. Тактично «снимал» со сцены скромные творческие дарования и помаленьку находил таланты, а они, конечно, были.

Когда закончили и стали расходиться, Нечаев вспомнил:

— Постойте, постойте! У нас же ещё есть и гармонист. Давайте его послушаем, а то будет нечестно. Он вас всех слушал, а его нет. Прошу, товарищ рядовой. Берите гармонь.

Все опять смеются, знают же, как в деревне играют пьяным бабам? В ходу только одна «Барыня», да ещё страдания. Выходит Паша, берёт гармонь, и тут случилось чудо, как у Твардовского:

Для начала, для порядка

Бросил пальцы сверху вниз…

И, действительно, пальцы у него бегали сверху вниз и снизу вверх, а музыка журчала ручейком, звонкая, чистая и красивая. Все оторопели, наступила тишина, только неслись переливы, переборы, да какие! Мама родная! Стали возвращаться те, кто поспешил уйти, и тихо спрашивали: «Неужели это гармошка? Стали подходить офицеры, которых было трудно чем-либо удивить в солдатском репертуаре. Слушали, качали головами. Да-а.

На армейском смотре в дивизии Паша один защищал честь полка. По началу, когда полковник Огарёв узнал об этом, то даже обиделся: «Да вы что, капитан, обалдели? Что у нас плохой оркестр или мало певцов-танцоров? Нужна массовость, а не солдат-одиночка с этой рухлядью! Нас же все засмеют!»

Капитан Нечаев был настырный, и к тому же психолог. Он знал, что спорить бесполезно, а потому зашёл с другой стороны.

— Товарищ полковник, разрешите пояснить?

— Что тут объяснять, и так всё понятно.

— Это же самородок. — Говорит Нечаев. — Я много слышал хороших музыкантов, но такую игру слышу впервые. Я с вами полностью согласен: начнём готовить новую программу, но прошу об одном — всё-таки, послушайте его. Это же гордость полка.

И полковник Огарёв согласился. А как послушал, сам сказал:

— Пусть едет один. Если и места не займём, зато всех удивим. Нет, это чёрте что, никогда бы не подумал, что из такой коробки с пуговичками можно такое выжать. Этот солдат и, правда, какой-то необычный. Ты, вот что, переведи его к себе в клуб.

И Паша не подвёл, занял на смотре первое место, даже играл на «бис» на заключительном концерте в Доме офицеров. А за это, в порядке поощрения, впервые надел часы, — подарок.

Капитан Нечаев забрал его к себе в клуб на какую-то должность, и покатилась его служба не служба, но труд был великий. Сдружились. Капитан даже несколько раз приглашал его к себе домой. Всё допытывался, откуда у парня из глухой таёжной деревушки такие музыкальные задатки и способности.

— Это у меня наследственное. Отец хорошо играл, ему по случаю наш сибирский купец Винокуров в семь лет подарил гармонь. А я в семь лет уже играл на деревенских свадьбах. Отец погиб под Сталинградом, а без мужика в семье жить трудно. Вот тогда всю нашу семью иногда и выручала гармошка.

— Неужели ходил на заработки в семь лет?

— Да, ходил. Правда, мать стеснялась, зато бабушка водила меня на эти заработки. Меня приглашали потому, что я играл все деревенские песни и плясовые лучше других гармонистов. К тому же у меня был очень важный плюс — я не напивался как они, а доигрывал свадьбу до конца. Денег в деревне тогда было мало, всю работу в колхозе мерили «палочками» -трудоднями, и бабушка брала за игру хлебом, пшеном, одеждой, иногда перепадало и сало. Стыдно говорить, но голодно тогда было в деревне.

Через месяц капитан спрашивает у Паши.

— А не пробовали вы всерьёз научиться играть на баяне?

— Желание было и есть, да вот только беда, — нет баяна и негде учиться. Ещё знаю, что ноты великая сила, как самоучитель.

— Так учитесь.

— Где? Здесь, в армии? Да разве это можно?

— Да, можно. Есть заочные курсы в Москве. Для дурака это блажь, а вот если кто с желанием берётся, то лучшего и не надо.

И через год Паша окончил курсы при московском Доме народного творчества имени Надежды Крупской. Даже получил свидетельство. Но главное, по нотам научился хорошо играть. Он обладал идеальным слухом и навыками виртуоза-гармониста, и быстро освоил баян. Тем более, что против гармошки баян имел преимущества: полный звукоряд и несколько октав.

Капитан Нечаев был человек доброй души, и Паша мог днями и вечерами просиживать за баяном. Обзавёлся нотными сборниками классиков и репетировал, репетировал. К третьему году службы он уже был настоящим баянистом, занимался хором.

На праздники, особенно на Новый год, он был нарасхват. Надо отыграть концерт в клубе, на детском утреннике, ещё ждали в подшефном детском доме. А концерты ещё и готовить надо.

Это сейчас — хормейстеры, концертмейстеры и дирижёры. А тогда баянист был один на один с любой компанией. Надо чем-то «задеть», заинтересовать слушателя. Хорошо работать со знакомыми, знаешь, что они любят: вступление, а дальше всё идёт по накатанной дорожке, одна мелодия цепляется за другую. А с незнакомой публикой иногда приходится не одну мелодию начинать и бросать, причём, надо не комкать, а заканчивать красиво. Хороший баянист всегда расшевелит любую компанию.

По третьему году его уже часто просили организации подготовить концерт то на хлебозаводе, то ко Дню строителя или ко Дню медика. Приходилось заниматься репертуаром, листать музыкальные сборники. Капитан Нечаев предупредил его сразу:

— Будут вам за работу предлагать деньги, берите, это честные деньги. Но вы на службе, поэтому будет лучше, чтобы вы нигде не расписывались. И ещё — не наглейте. У вас есть талант, но он голый. Вот и копите деньги на хороший баян, он вас прокормит.

Видит Паша, что от музыки ему теперь уже не отвязаться, а хороший баян ему нужен как хлеб. И запала ему в голову думка, чтобы заработать денежки и вернуться домой с заказным баяном-кормильцем. Если сейчас это не сделает, то дома, вряд ли получится. С ним вместе увольнялся в запас дружок, Костя Дягилев, и этот Костя был как раз родом из Тулы. Он и присоветовал ему:

— Паша, давай со мной в Тулу. Там купишь хороший баян.

— А деньги? Ты знаешь, сколько стоит заказной баян?

— Что деньги? Пойдёшь со мной на стройку, где я до армии работал. Первое время поживёшь у меня, а потом можешь и в общагу перебраться. Заработки у нас хорошие, можешь ещё вечерами в самодеятельности подрабатывать. А как ты хотел? Запомни, капитан Нечаев тебя всю жизнь за ручку водить не будет.

— Вообще-то, заманчиво. Только что я домой сообщу, ведь они меня ждут, дни считают. Как объяснить?

— Так и объяснишь. Заработаешь жильё, перевози мать, а не хочешь, бери баян и здравствуй, родная Сибирь! Что скажешь?

— Ой, Костик, однако ты обо мне заботишься неспроста.

— Если честно, скажу, почему я такой заботливый. У меня к тебе интерес: я после службы сразу женюсь. Теперь понятно? Хочу, чтобы у меня на свадьбе был лучший баянист и лучший армейский друг. Ну, как? Будет у меня на свадьбе такая музыка?

— Будет! — Решился Паша.

2

На другой же день по приезде в Тулу Паша спозаранку помчался на музыкальную фабрику. Ему растолковали: это на улице Восьмого марта и объяснили, как туда добраться. Разыскал. Вот она — колыбель русской музыки, знаменитых гармоний и баянов! Но эта колыбель как-то несолидно выглядела и скорее напоминала мастерские МТС. Тут прокатилась война, развалины виднелись ещё до сих пор, но уже отстраивались новые корпуса.

На крыльях надежды влетел Паша в отдел реализации, а там ему эти крылья-то и пообдёргали. Даже удивляются:

— Нет! Это несерьёзно. Неужели вы не знали, что в городе, где есть знаменитая фабрика, в магазинах не найти нашего простого баяна, а вам сразу давай заказной! Нашу продукцию делят по стране штуками, и только по детским музыкальным школам.

Пошёл к начальнику отдела сбыта. И там впустую.

— Молодой человек, похвально, что вы из самой Сибири, но помочь не можем. На заказные баяны очередь на три года вперёд. И потом, как вы думаете, сколько стоит такая роскошь?

— Не знаю… понятно, что дорого.

И начальник выдал такую цифру, что Паша аж присвистнул.

— Что же мне делать?

— Единственное, что я могу для вас сделать, это помочь баяном с увеличенным резонатором. Баян хороший, концертный.

— Планки медные?

— Нет. Дюраль, а язычок стальной. Да вы не воротите нос. Это я вам, как солдату-сибиряку из Тьмутаракани хочу помочь. А так — у нас за простыми баянами большая очередь.

— Нет. Не надо. Спасибо, хоть растолковали, что к чему.

— Ещё есть один вариант, но это на удачу. Вы походите по рынку. Там на толкучке иногда продают хорошие инструменты.

Погоревал Паша, а что делать? Костя подбадривает:

— Образуется. Раз уж приехал, то используй все шансы. Дежурь по субботам-воскресеньям на толкучке. Купишь. Что ты переживаешь? Жить есть где, с работой я уже договорился, так что, всё по путю. И потом наш уговор, впереди свадьба. Не отпущу.

Так и сделал. Городской рынок, или толкучка, его поразил. Война закончилась недавно, многого не хватало и всё решали эти толкучки. И чего только тут не было! Одежда, обувь, всякая житейская утварь, самодельная мебель, бочки и кадушки, губная помада и гуталин, гвозди и пряники. Визжат поросята и горланят петухи. Но вот и торговый ряд, где продавались гармони и баяны, аккордеоны и патефоны. Это было место, где высокое Искусство пыталось подняться посредством этого «музыкального» ряда.

Было много тех, кому что-то надо купить, но больше тех, кому было интересно, как торгуются, пробуют играть, рядятся и спорят. Вдруг среди визга гармошек, басовых пробных переборов и незатейливых мелодий, как звонкий ручеёк зазвенит-заиграет умелец что-нибудь знакомое, родное и к нему начинает стекаться народ. А умелец стоит, отвернув голову в сторону, тянет меха и чутко прислушивается к звуку инструмента, потом говорит:

— Хорошая вещь! — Ставит инструмент и уходит.

Зачем тогда играл? А кто его знает, может, это просто веление души, а для зевак — развлечение, да и приятно. Удивительную игру тогда можно было услышать не только на концертах. Расходятся с сожалением, переговариваются: «Ну и мастак!»

Но хорошие музыканты на барахолках редкость, это только такие, как бедолага Паша. Как бы-то ни было, а он в свой первый «базарный выход» заработал сорок рублей, а это по тем временам половина средней месячной зарплаты. И случилось это так.

Прошёлся он по толкучке, ознакомился, огляделся. Продаётся много разной музыки, но не то, что надо. И что интересно, все, кто что-то продаёт, сами не умеют играть или чуть пиликают.

Какая-то баба бестолково рядилась и «рекламировала» баян:

— Бери, дядька! Чего морду воротишь? Знаешь, какой он крепкий? Мужик по пьянке об пол грохнул и хоть бы что.

Много перепробовал Паша баянов, но все его не устраивали. Попался один с медными планками, но уж слишком старый, да и просили за него дорого. И тут какой-то мужик окликнул его:

— Слушай, солдат. Спытай мой струмент. Сыграй на ём. Покажи, на что он способный. Сам-то я не умею, Бог таланту не дал.

И Паша показал. Так выдал попурри на русские темы, что когда закончил, вокруг него плотным кольцом стояла толпа, и даже зааплодировали. Во как!

— Хорош баян, — говорит Паша, — кто возьмёт, не пожалеет.

Вот и вся реклама. К баяну сразу кинулись покупатели, рвут его друг у друга. Видишь, как он может звучать! Ценная вещь.

— Слышь, земляк, — окликнул Пашу мужик в вельветовой куртке, — а на гармозе ты сможешь так же сыграть?

— А почему нет? Ну-ка, давай.

На Пашу как нашло: играл так, как будто хотел раззадорить не только туляков, но и себя. А гармонь была хороша. Пела чисто, звонко, задорно, как выговаривала. И что интересно, её купил цыган, купил, не торгуясь. Видать, толк в гармонях знал. Потом, этот, в вельветовой куртке, попросил сыграть на баяне. Сыграл.

А когда шёл к трамвайной остановке, его опять нагнал этот мужик. Говорит: «Сержант, ты не торопись, давай покурим».

— Да я не курю. Но и не тороплюсь.

— Вот твои сорок рублей. Бери, бери. Я и не ожидал продать их за такие деньги. Ну, ты и молодец! Приходи ещё завтра. У моего друга есть баян и гармонь, тоже решил продать, а как, не знает. От отца остались, помоги. Придёшь?

— Я завтра и так собирался сюда. Ищу себе хороший баян.

— Ну и ладушки. И себе что подберёшь. Зовут-то тебя как?

— Павел.

— А меня Михаил. Михаил Сидоркин, я работаю на музыкальной фабрике. Это на «Восьмое марта». В сборочном цеху.

Про друга, у которого есть баян и гармошка «от отца», Мишка Сидоркин, конечно, соврал. Это Паша понял уже на второй день. Тут был особый организованный «музыкальный» бизнес. Сейчас про это говорят — мафия. Ну, не в чистом виде, со стрельбой и трупами, но всё-таки, жёсткая и цепкая. И денежная. Она состояла из «продавцов», «покупателей» и «мастеров».

В группу входило много людей, и у каждого была своя роль. В базарные дни «покупатели» появлялись на толкучке, брали на учёт все гармони и баяны и, пользуясь тем, что продающие плохо или совсем не разбирались в инструменте, по очереди подходили и пробовали играть. И, конечно, «находили» изъяны. Пусть они пустяшные, скажем, западает кнопка, дыра в мехах, рваные ремни и так далее. Ругали инструмент и сбивали цену, но как!

— И сколько просишь за эту рухлядь?

— Сто рублей.

— Что?! Да за него красная цена сорок, ну сорок пять рублей.

Через время подходил другой «покупатель» из своих, всё повторялось и опять называлась та же цена. И так до тех пор, пока обескураженный продавец не отдавал им, вообще-то, неплохой инструмент за полцены. А скупали они почти всё стоящее.

Затем за дело принимались «мастера» музыкальной фабрики. С работы тащили все комплектующие детали, вплоть до ремней, корпусов, грифов, мехов и даже футляров. Это было не сложно.

За неделю скупленные за бесценок инструменты ремонтировали. Менялись планки со сломанными язычками, настраивались. При необходимости менялись меха, ремни. Само собой, покраска, лакировка, и вот он уже новый баян или гармонь. Если удавалось купить по дешёвке баян с медными планками, то из него делали такую вещь, что перепродавали в два-три раза дороже.

Дальше наступала пора «продавцов», им опять так же подыгрывали «покупатели». Только теперь действовали по другому сценарию. «Случайно» подходили, играли и нахваливали:

— Хороший инструмент. И сколько ты за него просишь?

— Сто двадцать, — робко просил «продавец».

— Стоит. Таких денег не жалко.

В итоге за день почти все отремонтированные инструменты продавались и одновременно, за бесценок, закупалась новая партия. За день каждому из них набегала приличная сумма. Узким местом в этой музыкальной карусели было отсутствие настоящего музыканта-универсала. Тут им и подвернулся Паша.

Он устроился на стройку, работал с Костей и уже жил в общежитии, но каждую субботу-воскресенье обходил рынок. Всё искал себе стоящий баян и «случайно» помогал им, за что Мишка регулярно отстёгивал ему сороковик. Потом, когда все «продавцы» и «покупатели» примелькались, он понял, что угодил в барыги. Что делать? Стал советоваться с Костей. Тот говорит:

— Завязывай с этим, пока не поздно.

Но Паша рассудил по-своему: решил через них же достать заказной баян. И достал. Но тут, как говорится, надо передохнуть и сделать небольшое интересное отступление от темы.

***

Настоящие Мастера по баянам и гармоням даже сейчас на музыкальной фабрике не работают. Они только по договору числились в штате, но работали дома. Получали заказ, материалы и делали инструменты на совесть. Простой баян — это коллективный труд, это поток, конвейер. Один делает меха, другой — корпус, третий ладит клавиатуру, в сборочном цехе собирают или, как шутили Мастера, «копнят». Заказной же баян — это произведение музыкального искусства одного Мастера. Это труд в традициях Сизова, Белобородова, Стерлигова. И, действительно, это был штучный товар, и поэтому были свои семейные секреты, но главное, неограниченное время, а зарплата шла по итогу.

Заказные баяны отличались особым качеством. Удобная клавиатура работала мягко и бесшумно, так как подкладка у клавиш была не из байки, а замши. Уголки мехов, сами меха и прочные «борины» из особого материала давали удивительную герметичность. Основой баяна считается гармония мелодического звукоряда правой клавиатуры и басами, а проще — идеальная звуковая система. Тембр (окраска звука) бархатный, оно и понятно, планки медные, а язычки серебряные. Корпус из особой северной сосны.

Но это полдела. Собрав баян, Мастер его долго разыгрывал. Обычно они брали на постой студентов музыкальных училищ и школ, и те вместо оплаты за жильё должны были днями по очереди на нём играть. Через два-три месяца Мастер разбирал баян, «доводил его до ума», настраивал, переклёпывал язычки.

Про отделку и говорить не стоит, это особая статья. Отличительной чертой заказных: по белой пуговке-клавише чёрный ободок и наоборот. Мастера не торопились и делали на совесть, и честь свою берегли. Конечный атрибут, личное клеймо Мастера.

Хоть и зарабатывали они по тем временам неплохо, но до Страдивари, Амати и Гварнери им было далеко, но по мастерству они не уступали. То, что им платила фабрика, было жалкой подачкой, поэтому каждый из них хитрил. За отведённый срок делали не один, а пару баянов. Но сделать такой баян полдела, труднее сбыть. Всех Мастеров денно и нощно пасли «стукачи». Но это не беда. Через третьих лиц искали состоятельных покупателей, которые тоже были не в накладе, так как цена у Мастера была намного ниже — он обходил фабрику-нахлебницу.

***

Паша попытался сам выйти на Мастера, да не тут-то было. Пришлось обратиться к Мишке Сидоркину, уж он-то знал, где, что и как. Для Мастеров он был свой человек, а за посредничество имел свой процент. За риск. Ясно, что своих покупателей он долго проверял, наводил справки, чтоб не налететь на «подсадную утку», и даже убедившись, что всё чисто, тайно челночил между Мастером и покупателем. И при любом сомнении, проворачивал через третье подставное лицо, выдавая его за Мастера.

Когда Паша обратился к нему, он напрямую спросил:

— Ясно. Я тебе помогаю, а ты потом слиняешь, так?

И так же напрямую ему ответил Паша:

— А как ты думаешь? Неужели я столько учился, чтобы ошиваться на толкучке? Я сейчас вкалываю на стройке, только чтобы меня из общаги не выкинули, а это значит, моим пальцам скоро будет хана. И ещё я вечерами подрабатываю на мебельной фабрике баянистом и худруком. Верчусь. Мне нужен заказной баян.

Мишка стал что-то плести о сложностях, но Паша перебил:

— Да ты не темни. Лучше помоги. Даю слово: я ещё три месяца буду работать, даже если достану баян. Чтобы домой уехать, нужны деньги. Но свою долю я с тебя три месяца брать не буду.

Тогда Паша решил ускорить события и особо не мудрил. Он просто перестал ходить на толкучку и «случайно» играть на «коммерческой» музыке. И рассчитал очень точно. В первые же базарные дни половина инструментов была не продана. В понедельник Мишка сам разыскал его. Всё решилось — согласился.

— Чёрт с тобой. Завтра идём к Мастеру. Но помни наш уговор: сам сказал, что три месяца играешь «за так». Идёт?

И вот настал день, когда они поехали в старую часть города к Мастеру Николаю Фомичу. Паша даже попал в святая святых, в мастерскую. Оборудована она была основательно, наподобие маленького цеха при заводе. Сверлильные и шлифовальные станочки, тисочки и игрушечные наковаленки, как у Левши. Даже была небольшая муфельная печь для плавки цветного металла. Целая стена выдвижных ящиков, где лежали заготовки, детали и материал. Фабрика держала марку, поставляла по высшему разряду, вплоть до серебра, позолоты, всё это в особых стальных сейфах.

Инструмента всякого и разного — глаза разбегаются. Мастерская просторная, светлая и безукоризненно чистая. На полках лежат начатые заготовки будущих баянов и гармоний. Сушатся, выдерживают свой срок. Тут даже воздух пропитан необыкновенными запахами краски, лака, кожи и дерева.

Заказной баян паша купил, заплатил даже не торгуясь, а через три месяца поехал в родную Медведку к бабушке и мамане.

***

Погостил дома после Тулы, одарил подарками мамку и дорогую бабушку Катю и подался в город, искать своё счастье. А счастье — это же, как лотерейный билет. Куда ни сунется, требуют документы. Что окончил? Какой стаж? А что он может предъявить, своё жиденькое свидетельство курсов имени Крупской, да и то заочных. Кадровики его в упор не видят. Проходи, дорогой!

Помыкался, время идёт, деньги на исходе. Ехать домой, в Медведку, стыдно. Жил он на квартире у хороших знакомых, нахлебником быть не хотелось, и решил удариться по ресторанам.

3

Решил работать в ресторане. А это особый мир высокого парения тела, души и фантазии. Здесь человек на время чувствует себя счастливым, богатым и красивым. На его крыльце заканчиваются некоторые условности, запреты и нормы. Тут всё разрешено, хоть стоять на голове, были бы деньги. Есть — гуляй! А музыка для ресторана, это магнит, это его визитная карточка.

В городе было пять ресторанов. Директором ресторана, куда он пришёл, был мужик битый, он сразу согласился его принять. Даже документы не стал смотреть, а зачем? Там будет видно: приживёшься, оставайся, а нет, так и нечего канителиться. Принял его временно, без оформления. Пашу это устраивало. Но было одно условие, нужен аккордеонист, и пришлось ему носить свой заказной и играть на регистре аккордеона. Стал «лабухом».

В оркестре было пять музыкантов и два солиста. Директор держал постоянно в штате только двух оркестрантов: саксофониста-трубача Костю и музыканта на все руки Тараса Григорьевича Шевченко. Он же был и руководителем оркестра. Ещё на нём «висели» все музыкальные инструменты. Он с Костей каждый день ещё играл на похоронах. Всегда были навеселе, при деньгах.

Паша влился в их коллектив быстро и без сложностей. Тарас Григорьевич ни себя, ни коллектив репетициями не обременял и считал это дело лишним. Всё он сводил к тому, что крутил магнитофон и говорил два раза. Первый: «Учи свою партию!», а второй раз гагаринское: «Поехали!» Его терпимость и демократия были поразительными. Единственное, за что он наказывал оркестрантов, если они за вечер фальшивили более пяти раз, или не являлся на работу, не предупредив его заранее. Тогда он говорил: «Хлеб надо зарабатывать!» и удерживал из зарплаты штраф.

Честно сказать, оркестр в ресторане играл паршиво. Вроде, и музыканты неплохие, но какая-то несыгранность, несобранность. Поначалу он ему напоминал трогающийся товарный поезд, в котором всё скрипит, лязгает и дёргается. Нет ни ритма, ни стройности. Только, когда наберёт ход, появляется такт, ритмично застучат на стыках колёса, выравниваются звуки. Слушать можно.

Единой униформы, стиля или причёски в оркестре не было и не признавалось, — каждый полагался на себя и свой вкус. Молодежь переживала период протеста и самовыражения. «Стиляги» щеголяли в узких брюках-«дудочках» и в туфлях на высокой платформе, чем-то напоминая гоголевских чертей на копытцах.

Репертуар оркестра был, как и во всех ресторанах. Модные шлягеры, песни, что на слуху, немножко развязного, полублатного, томного, душещипательного с цыганским надрывом. Это обычно было в начале, а потом, когда зал уже угорит и выйдут на уровень всеобщего кайфа и куража, то лезли на эстраду, трясли мятыми пятёрками-десятками и просили играть на заказ.

В оркестре для Паши были и свои особенности. Когда играли вместе, то не нужен был его басовый аккомпанемент, так как ударная установка делала своё дело лучше: Вася лихо гремел тарелками и лупил в барабаны. Во-вторых, — не надо было увлекаться аккордами, они через микрофон искажались, создавался гул. Больше требовалось импровизации, под джаз Эдди Рознера.

Кроме всего, он солировал. Особенно публике нравилось танго, тогда оно было в моде, и Паша выдавал его в лучших традициях Латинской Америки. Его «Аргентинское танго» приходили слушать даже повара из кухни, а у публики блестели глаза от восторга и слёз. Что делает! Как играет! Э-эх!

Конечно же, каждый вечер не обходился без пляски. Какая же русская душа утерпит и не покажет свою удаль? Он так заводил и раскачивал зал, что стёкла звенели от топота.

Шло время, постепенно ресторан стал заполняться. Всё чаще швейцар Фадеич кричал у парадного: «Осади назад! Куда прёшь? Мест нет!» Но у него всегда местечка два были «заначены», и не бескорыстно. А в один прекрасный день весь состав оркестра явился в великолепных эстрадных костюмах с бабочками, а солистка Надя — в шикарном платье! Публика была шокирована. Красиво жить не запретишь! А всё просто, — план ресторана попёр!

Директор всё чаще отзывал Пашу в сторонку, совал в кулак десятку-другую сверх подёнщины. Хлопал по плечу и говорил:

— Молодец! Оформляйся на постоянно.

Но Паша не хотел, чтоб в его трудовой книжке была запись с ресторанной печатью. Да и сама такая работа ему не нравилась. Эти раскрашенные девочки, которых Фадеич услужливо пихал в зал, а Изабелла Юрьевна, администратор зала, усаживала их за столики к подвыпившим мужикам с кобелиным блеском в глазах.

— У вас не занято? Вы разрешите?

Со стороны выглядело пристойно, культурно, хотя этот кобелиный заказ богатых мужиков уже был оговорён и проплачен.

Особо его коробило, когда от своих щедрот силой тащили за столы, угощали и требовали выпить: «Ты меня уважаешь?» Даже не понимали: человека угощают, а он отказывается. Как-то даже обидно! Некоторые всерьёз сердились.

В ресторане чего только не насмотришься. Часто тут были драки, и угоревшие пьяные посетители перед «дамами сердца» сатанели, дрались в кровь с диким азартом и аппетитом.

Прошло больше года. Работа Паше не нравилась, но только вдруг стал замечать — стал привыкать! Полуночный образ жизни имел и плюсы. Деньги, еда, восторженные отзывы о его игре — это немало. Уже не стыдно было брать мятые потные десятки, не краснел и не обижался, когда пьяные хари обращались с ним, как с уличным музыкантом. Поймал себя на мысли, что пропадает.

Но среди всего этого кабацкого загула, при всех его минусах, он приобрёл одно очень ценное качество: стал музыкантом на заказ, причём, музыкантом высокого класса, с обширным репертуаром и умением импровизации. А это редкость. Подражая Тарасу Григорьевичу, он, хоть и механически, с магнитофона, разучил его восточный репертуар и пошёл дальше: выучил и пел на аглицком даже репертуар «битлов». Вы бы посмотрели только, что творилось в зале, когда он играл и пел: «Yes to day…»

Неизвестно, чем бы всё это закончилось, но спасла его бабушка Катя. Мать прислала телеграмму, что она — при смерти. Он всё бросил и поехал, успел с ней попрощаться. Бабушка умирала спокойно, и даже своей смертью старалась не доставлять лишних хлопот. Говорила тихо, с трудом, но здраво и без слёз. Только тяжело дышала и всё просила пить. Он кинулся к ней, вот тут она немножко всплакнула. Гладила его, водила рукой по лицу, как бы стараясь навсегда запомнить, и сквозь слёзы говорила:

— Приехал… Слава Господи! Об одном прошу Господи, оборони и спаси его душу… Живи, внучек, счастливо… А я вот, видишь… Благословляю тебя, мать береги… Живите, Бог с вами…

К вечеру затихла.

Паша как застыл. На людях он не плакал и не страдал, больше молчал, вот только лицо набрякло нездоровым цветом, да ещё заледенели глаза. Даже мать переполошилась.

— Ты, сынок, хоть водки бы выпил, может, отпустит. Что же ты совсем затаился, нельзя же так. Конечно, жалко бабушку, но и пожила она на свете, дай, Бог, каждому.

А Паша закроет глаза и сами собой появляются картины прошлого. Вот они после войны идут на свадьбу к Хомутовым. Бабушка идёт впереди и тащит санки с гармошкой, он — следом. Она его подбадривает:— Не робей, Паша! Главное, ты шибче играй. Вот увидишь, заработаем тебе сёдни на штаны. Эт точно. Я им сказала про штаны. Обещали. И наедимся до отвала.

Или вот другое. Ещё громыхала война. Было душное лето. Мать с темна до темна на работе в поле, а они с бабушкой в бору собирают сучки и шишки. Хотя и шла война, тогда разрешали только их собирать. Жара, комары, пот градом, а ей хоть бы что.

— Ничего, внучек! Потерпи маленько. Зато зимой в лютую стужу, мы как натопим печку, и мороз нам не страшен.

Нагрузят тележку и по песку тащат в деревню. И так в день надо успеть не меньше пяти раз, так как впереди лютая зима..

Похоронили её рядом с Гаврилой Михеичем. Народу было мало, оно и понятно, осень, идёт уборка — до старушки ли тут. Пришли соседи, знакомые, родственники. И вот уже охлопали лопатами земляной холмик. Попрощались, сказали последние слова и тихо пошли в деревню, помянуть по русскому обычаю

Когда умер дедушка Гаврила, Паше было чуть за шесть лет. Он не плакал, был ещё мал и плохо понимал, и только когда уже возвращались с кладбища, спросил у бабушки:

— Баба, а зачем деду зарыли в землю?

И она ему всё растолковала так, что помнит это до сих пор:

— Так, внучек, положено. Всё идёт своим чередом. Люди живут, чтобы у них родились дети, внуки и правнуки. Потом старые умирают и их хоронят на кладбище в землю. Это обычай такой.

— И их уже никогда-никогда не будет? Неужели от нашего деды ничего больше не останется на этом свете?

— Почему не останется? Он и сейчас живёт в тебе, в твоём папке, будет жить в твоих детях. Не будь его, не было бы и тебя.

— Как это может быть?

— Ну, как тебе объяснить? — Бабушка поправила на голове чёрный платок и огляделась вокруг, как бы ища убедительное доказательство. И нашла. — Вот, смотри, видишь дерево? Чтобы оно росло, ему нужны корни — они в земле. Так и наш род Щербаковых, мы все пошли от одного корня. А твои мамка и папка сейчас, как ствол этого дерева, на них всё держится. Ты на этом дереве веточка, а вот твои будущие дети — это листочки. Понял?

— Понял. А дальше?

— Каждый год вокруг этого дерева появляется молодая поросль, на смену старым. Вот так и растёт лес и ему не страшен ветер, даже ураган, а потому перевода ему не будет. Так и у людей. Поэтому мы всегда должны знать, где наши корни и не забывать их, поддерживать друг друга и не разбредаться по свету.

— А если в лесу листочков и веточек не будет?

— Тогда лес засохнет. И не дай Бог, если не будет у тебя детей, то и наш род Щербаковых на этом свете переведётся.

Уже с середины дороги Паша вдруг резко повернул назад. Он торопился, как будто боялся не успеть. Сперва ухватился за крест, потом упал коленками на свежую землю и заплакал. Плакал, как никогда, навзрыд, взахлёб, по-детски. Тихо подошла мать. Не торопила его. Потом взяла его голову и привлекла к себе, и он покорно прижался к ней. Постепенно затих.

— Нас теперь из Щербаковых только двое осталось, сынок. Жениться тебе надо. Бабушка не дождалась правнуков, так хоть бы мне на старости довелось понянчить внуков. Чтоб нас на земле помнили, приходили иногда сюда.

А потом опять был ресторан с плясками и гиканьем, вечным праздником и никому не было дела, что у него на душе. Как это не вязалось с тем, что он пережил. И в Медведке никто не знал, где он работает в этом чёртовом городе. Отвечал, что худруком на заводе, а поди разберись, на каком, там их сотни.

И вот однажды ночью как-то он видит удивительный сон. Приснился отец, и как будто он только что вернулся с фронта.

— Пойдём, — говорит, — сынок в поле. Посмотрим, как спеет пшеница. Как же я по ней стосковался. Хорошо, что хоть ты у меня остался на земле. — И пошёл. Хочет Паша окликнуть его, что-то объяснить, да не может. Голос пропал, нет у него голоса.

Проснулся в холодном поту. Мысленно представил: а что бы отец сказал, если бы увидел его в ресторане? И сам ужаснулся.

4

Не стал Паша унижаться и делать обход кадровиков по второму разу, а потому пошёл в городской отдел культуры. Был приёмный день. Занял очередь. Рядом примостился солидный мужчина. Незаметно разговорились. Тот как-то участливо выслушал рассказ Паши о его мытарствах с работой. А его как прорвало, хотелось выговориться, чтобы хоть душу отвести.

— Всё дело в бумажке, за ней человека не видят. Хвастаться не буду, но я уже в семь лет играл на свадьбах. Причём, на гармошке. И неужели я в двадцать пять не смогу организовать концерт? Временную халтуру предлагают, а постоянной работы нет. Из документов у меня всего лишь свидетельство об окончании заочных курсов, а им подавай консерваторию. Обиднее всего, что они даже не слышали, как я играю и что могу как музыкант.

— Скажите, — интересуется солидный мужчина, — а вам когда ни будь приходилось работать с хором?

— Конечно, приходилось. Я в армии с ним занимался, и ещё в нескольких коллективах с гражданскими. Дело знакомое.

— А за какое время вы бы смогли разучить песню с хором?

— Это зависит от многого. Во-первых, — что за песня, на сколько голосов надо разложить. Главное, какой хор, готовый или только что созданный. В принципе за дней десять-двадцать двух, трёхголосый хор может запеть. Только запеть. А чтобы он зазвучал по-настоящему, иногда бывает месяца мало, а то и года. Всё зависит от людей. Хор надо создавать, выпестовать.

— Вы это серьёзно?

— Вполне. В музыке свои законы.

Мужчина молча встал и прошёл к заведующей. Очередники стали возмущаться, но секретарь как-то странно улыбнулась и всех успокоила: «Не волнуйтесь. Ему можно, это свой человек».

Немного погодя вызывают Пашу. Вне очереди. Заходит. За столом сидит строгая женщина в очках, а за её спиной «свой человек», и что-то ей фамильярно доказывает:

— И что мы теряем? Или ты мне можешь что-то другое предложить? Давай попробуем, чего ты боишься?

— Покажите ваши документы. — Просит заведующая. Смотрела, смотрела, потом ему и говорит. — Небогато. Ладно. Вот Николай Сергеевич просит за вас. Кстати, он директор аграрного института. Скоро городской смотр хоровых коллективов. Подготовьте несколько номеров, выступите удачно — считайте, что с работой решили. Только сразу предупреждаю, жилья у нас нет и не предвидится. А если уж начистоту, вы для нас — кот в мешке.

В институте училось мало девушек, лишь бухгалтера, в основном парни, но Паше было не до жира, надо с чего-то начинать. Стал благодарить Николая Сергеевича, а тот ему говорит:

— Павел Григорьевич, лучшей для меня благодарностью будет, если мы успеем подготовиться к смотру и хоть как-то выступить. Дело в том, что зав. отделом культуры моя супруга. А у меня нет ни худрука, ни баяниста, и если мы не участвуем в смотре, то у неё неприятности. Ну, вы должны меня понять: других она заставляет, а у мужа, выходит, семейная льгота. Это неприятно.

Николай Сергеевич видел много музыкантов, хормейстеров, но Паша его удивил. Обычно хор собирали с трудом, и это была проблема. То, что предложил Паша, его удивило. Он предложил собрать всех студентов в спортзале между первой и второй сменой. Попросил принести туда три классные доски и мел, написать текст песен. По опыту он уже знал, что хористы не любят учить тексты песен, обещают выучить, но всё идёт вялым самотёком.

Когда все собрались в спортзале, Николай Сергеевич представил Пашу и тот взял всё в свои руки. И очень оригинально:

— Времени у нас в обрез, но мы успеем. И не просто успеем, но мы должны занять одно из трёх призовых мест. А ещё будем петь на заключительном концерте. — В зале наступило оживление, послышался смех. Паша выждал, когда все успокоятся, и продолжал. Хотите сказать, что лишь у других может получиться? Я узнал, кто в прошлом году стал победителем, — такие же, как и вы, студенты. Я в своём деле — мастер, и сейчас вам это покажу, чтоб вы поверили, а потом мне надо будет вам поверить.

Надел свой заказной и понеслась мелодия «Чардаша» Монти, сперва раздольная, сочная, с мощными аккордами, а затем… затем зал замер и во все глаза смотрел на необычного музыканта. В настежь открытые двери спортзала напирали опоздавшие студенты и слушали. Когда он закончил, раздались оглушительные аплодисменты, и Паша понял, лёд тронулся.

— Теперь давайте знакомиться. Будем создавать коллектив. Запомните — хор, это не сборище людей, а семья. Я сейчас с каждым пообщаюсь, но только с голосом. Пройду и послушаю.

Директор не мог взять в толк — как это? Тут собрано около двухсот человек! А Паша уже идёт, играет тихонько и каждый должен ему спеть только одну музыкальную фразу: «Ты навеки нам стала близкою, величавая Ангара!» Редко кого дослушивал до конца, сразу же обрывал и говорил: «Первый», «Второй» или «Одиннадцатый». Почему «Одиннадцатый»? Никто не знает, а он минут за двадцать и управился. «Первых» отправил в правый угол, «вторых» — в левый, а «одиннадцатым» тактично объяснил:

— Вы можете быть свободны и здесь не появляться. Музыкальный слух у вас, конечно же, есть, только его надо долго развивать, а времени у нас в обрез. Так что, извините и досвидания.

Потом стал «вторые» голоса ещё делить, выбирать «третьи», затем всех направил к доскам учить текст…

Николай Сергеевич сидел у себя в кабинете и слышал, как начал распеваться хор, потом стали разучиваться партии на голоса, нудно и долго. Порой Паша комкал вроде бы слаженную канву мелодии, что-то говорил, убеждал, баяном как бы обозначал музыкальную дорожку, по которой надо идти и — всё по новой. И, как ни странно, но к концу отведённого времени из спортзала донеслось что-то похожее на хоровую песню. Как ему показалось, даже слаженно и красиво. И это с первого раза! Не может быть!

— Может, — говорит Паша, — голоса великолепные, было из кого выбирать, даже с запасом. Только не надо их мучить долгими вечерними репетициями. Давайте так и будем между сменами заниматься. Поверьте, они сами будут ходить без нажима. И ещё. Вы не особо радуйтесь. Завтра они будут петь хуже, и это закономерно, здесь есть свои музыкальные заморочьки, не надо торопиться. И, Боже упаси, их ругать. Всё идёт своим чередом.

Действительно, участники хора без напоминаний сами приходили на занятия. Подумаешь, какой-то час в перерыве, зато стали находить в этом даже удовольствие. Им все завидовали.

Дело в том, что новый руководитель всё делал как-то по-другому, необычно. Он вообще обходился без помощи кураторов групп. В этом не было необходимости, но студенты из «одиннадцатых» и преподаватели приходили сами. Послушать. Первые пять минут Паша всегда играл классику по заявкам, и как играл!

И только пять минут. Всё. Потом всех посторонних гнали взашей, начиналась распевка и повторение нудного одноголосья. И сводить он их не торопился, закреплял до автоматизма. Тут свои сложности. Первый голос обычно ведёт мелодию и поэтому ему легче, а вот другим посложнее. Так и норовят вильнуть со своей дорожки, на накатанную первым голосом, а тут Паша: «Стоп, вы куда?» И баяном, и голосом опять тропит их дорожку-мелодию. «Запомните и научитесь слышать лишь свою партию».

Это, конечно, поначалу тяжело и сложно. В море звуков и в мире цвета и красок есть что-то общее. У хорошего художника, когда он рисует, вблизи видать только хаотичные мазки и не понять, что нарисовано. Но стоит только отойти и вот она, красота! Так же голоса в хоре. По отдельности партии звучат блёкло, невыразительно, а когда зазвучат вместе слаженным аккордом, тогда и рождается Мелодия. Хор — это чарующая Гармония звуков.

У Паши было времени в обрез, готовил на смотр три вещи и даже отошёл от общепринятого: в качестве солистов для песни «Комсомольцы-добровольцы» взял группу мальчиков, детей сотрудников техникума. Вообще-то это было рискованно, готовил он их в школе №8, а свёл с хором уже на последних репетициях.

И вот она — генеральная репетиция. Солидный хор из шестидесяти человек, девушки — в сиреневых платьях, у ребят строгие чёрные костюмы, белые рубашки и галстуки-бабочки. Кроме песни Марка Фрадкина, были песни Вано Мурадели «Бухенвальдский набат» и «Ангара». Директор только руками развёл:

— У меня от вас голова идёт кругом. Будь, что будет. Ни пуха вам, ни пера! — И по традиции разрешил послать к чёрту.

Смотр проходил во Дворце культуры железнодорожников. Так уж сложилось, на этих смотрах были свои фавориты и слабые коллективы, и жюри было трудно чем-то удивить. Но на этот раз всё пошло по-другому. Аграрный институт среди двенадцати институтов и техникумов города раньше ничем не отличался, а тут вдруг преподнёс сюрприз. В придачу ему выпало выступать предпоследним, а это много значит. Ясно, что все волнуются. Когда уже хор построился, Паша, хотя и сам очень волновался, но стал всех подбадривать и, как всегда, по-своему.

— Ребята, забыли все горести и печали. Сейчас мы — одна семья, а поём мы для себя и зрителей. Про жюри забудьте, его не существует. Поём, как можем, а можем лучше всех. Согласны?

Он говорит, а все напружинились и глядят испуганно. Оно и понятно, коллектив только создан и, как говорят, ещё «не обкатан на зрителе». С таким настроением выступать трудно

— Да вы что? Расслабьтесь. Запомните, про это выступление вы ещё будете внучатам рассказывать, как были молодые и весь город поставили на уши. Ну, поглядите друг на друга. Улыбнитесь! Да не так. Ну, тогда хоть ущипните соседа, вот так!

— Павел Григорьевич, — говорит староста хора, — сегодня день неудачный. Понедельник, а ещё тринадцатое число.

— И это говорит комсомол! А для других хоров понедельник и чёртова дюжина отменяются? Это же предрассудки!

И только хотел сказать «Занавес!», как вдруг из-за левой кулисы появляется нахальная чёрная кошка-приживалка и, задрав хвост, не спеша идёт вдоль занавеса перед хором. Паша прямо обалдел, видит эту народную примету, чуть не в голос кричит:

— Откуда эта сволочь? Она всё испортит! — Да как затопал на неё ногами, присогнулся с баяном как рахит, и погнался за ней.

Весь хор покатился со смеху. И тут дали занавес. Когда створки плавно разъехались по сторонам, то все увидели Пашу, который пытался схватить за шиворот кошку, а та выгнула спину, шипела и норовила тяпнуть его лапой. А на сцене шестьдесят человек, которые от души хохотали и не могли успокоиться, всё всхлипывал от смеха. Всем мерещились эти далёкие внуки (Господи, когда ещё будет!), а перед глазами Паша воевал с кошкой.

Это всех как-то взбодрило и ребята успокоились. Это передалось и залу, который увидел такое необычное начало и загремел аплодисментами. Обычно не профессиональные певцы очень волнуются, потому стоят, как проглотили по аршину, испуганно таращатся в зал, а тут ещё эта нахальная кошка, и стоят красивые и, главное, весёлые ребята. Смотреть и то приятно. А для артистов аплодисменты в начале выступления, это хорошая примета.

А когда запели, разом преобразились, и полилась мелодия… Это перевоплощение и резкий контраст между весёлым появлением хора и тем, о чём они пели, было поразительно. Зал замер. Хор чеканил слова, как раскачивал огромный колокол над прахом замученных узников Бухенвальда, бил изо всех сил в набат:

Люди мира, на минуту встаньте! Встаньте!

Слушайте! Слушайте! Звенит со всех сторон.

Это раздаётся в Бухенвальде

Колокольный звон, колокольный звон…

Мороз шёл по коже. Когда песня окончилась, то наступила звенящая тишина. Тишина нереальная, все как оцепенели и соображали, что это было? А был жуткий рассказ о прошлом и возможным жутким будущем. Но как рассказано! Потом зал, как очнулся, взорвался, и долго не давал продолжать программу. Но вот вышли шесть серьёзных мальчиков одинакового росточка, в одинаковых строгих костюмах и чистыми, как горный родник, голосами запели дискантом ещё малоизвестную песню:

Хорошо над Москвою рекой

Услыхать соловья на рассвете,

Только нам по душе не покой,

Мы сурового времени дети.

Хор подхватил:

Комсомольцы-добровольцы…

По общепринятым правилам всех конкурсов на «бис» песни не повторяются, но после исполнения «Ангары» зал не отпускал артистов, а ведущую просто «захлопывали». Тогда председатель жюри показал Паше два пальца и тот понял. Ещё раз спели первый и последний куплет, и опять шквал аплодисментов.

Сейчас может показаться наивным такая активность зрителей, но в начале шестидесятых телевидение только вставало на ноги, и народ ещё не был избалован концертами. Такие смотры-конкурсы шли «на ура». Ещё такая реакция объяснялась тем, что Марк Фрадкин и Вано Мурадели были в зените своего творчества, эти песни только что появились и не были «заиграны». И, конечно же, великолепное исполнение. Тут уж ничего не скажешь.

Жюри смущало вольное поведение баяниста, который кочевал по сцене и мелодией не давал 2-м и 3-м голосам сбиваться со своей партии, но понимали и другое: он совмещал в одном лице и дирижёра, и аккомпаниатора. Ещё было замечание насчёт мальчиков, которые были ещё не комсомольского возраста. Но куда денешься, если такой успех и зал гремит. Если честно признаться, то пели они действительно, здорово. Давно такого не было.

Короче. Хор будущих агрономов и животноводов был признан лучшим. Особо было отмечено исполнительское мастерство, музыкальная культура и отлично подобранный репертуар.

В результате Паша со своим «несолидным» свидетельством о музыкальном образовании оказался преподавателем средней школы №8 и худруком аграрного техникума. После этого ему были солидные предложения от тех организаций, где ему когда-то дали от ворот поворот. Что ж, такое иногда в музыке бывает.

Николай Сергеевич выделил ему комнатёнку в студенческом общежитии, в подъезде для малосемейных преподавателей.

***

Прошло двенадцать лет. За это время у Паши произошли только два важных события: он женился и у него было двое детей. Заочно окончил консерваторию по классу композиции. А остальное время работал. И писал музыку. И неплохую музыку.

Вроде, и удалась судьба у Паши, но что-то всегда беспокоило его душу. Не шёл тот сон из головы, когда отец сказал: «Пойдём в поле, сынок. Поглядим, как спеет пшеница. Как же я по ней стосковался. Хорошо, что хоть ты у меня остался на земле». А он топтал асфальт, от чего горели не столько подошвы, как душа.

5

По первости, когда выходят на уровень мастерства, то музыканты играют даже дома, а когда это уже профессия, вообще не подходит к инструменту. Для профессионала-музыканта есть, как бы точнее выразиться, предел насыщенности звуками, и он его придерживается. Так было и с ним. Баян на работе — дома покой. Правда, чуть зародилась какая мелодия, он сразу за баян, за ноты. Ещё если готовиться к концерту, то часами репетировал, вспоминал забытое. Короче, играл, только чтобы «держать форму».

Но была у Паши какая-то мальчишеская, куражливая черта, а проявлялась она неожиданно, когда долго не играл на баяне, обычно в отпуске или на отдыхе. Сам же Паша эти поступки называл по-разному: хождение в народ, отпустить душу погулять или необычными музыкальными моментами жизни.

А они порой были курьёзные и занятные. Его баян не раз мирил драки, однажды выручил экскурсовода-затейника на круизном теплоходе по Волге, когда баянист опоздал на рейс. Один случай запомнился. Как-то он в составе краевой делегации попал на съезд учителей в столицу. На заключительном банкете в ресторане «Россия» так завёл и раскачал публику, что оркестр обиделся и демонстративно покинул эстраду: «Развлекайтесь сами!»

Пришлось Паше вспомнить своё ресторанное прошлое. Поднялся на эстраду, со своим «заказным» и ностальгически томно и прекрасно звучало «Аргентинское танго», «битловское» Yes to day, «Вальc цветов» Чайковского и зажигательная «Цыганочка» с выходом. Уже их и из ресторана попросили, но вся гостиница в фойе гудела до полуночи! Не поверите, сам министр народного образования плясал! Потом коллеги долго шутили: «Кого Павлу Григорьевичу бояться, если сам министр пляшет под его дудку».

Да мало ли было случаев, всех и не упомнишь. Но вот об одном «музыкальном беспределе» стоит рассказать поподробней. Всё началось с того, что стала у него побаливать спина. Как-никак, а почти каждый день нянчил баян, а его «заказной» весит о-го-го! Жена подсуетилась через местком и достала путёвку на курорт в Белокуриху. Поехал он подлечить спину.

Два дня ходил и наслаждался покоем и красотами, но вдруг зарядили дожди. Пришлось толкаться в корпусе, и как-то случаем попал он на танцы. Заезд новый, все жмутся к стенкам, приглядываются друг к другу. Массовик пытается их расшевелить, но ещё рано, не пообвыкли. Больше орёт магнитофон, и все шуршат подошвами. Какая-то бойкая бабёнка кричит массовику:

— У вас что, не поют и не пляшут? Это что же за отдых? Да у нас в деревне в клубе, и то веселей чем тут у вас.

Массовик зовёт баяниста. Появляется родной, сам пьяный как зюзя. Начал что-то играть, пели не дружно, даже противно. Эта бабёнка навалилась на музыканта, кричит, что он дармоед, и не умеет играть. Тот обозвал её «зубатой кобылой» и сообщил, что он выпускник консерватории, и не позволит оскорблять высокое искусство. С такими придурками, как она, хрен споёшься.

— Ох и мужики пошли, — шумит гром-баба, — не сыграть, не спеть, ещё и лается. Одна пьянка на уме. Только штанами трясут.

И это задело Пашу, он встрял в эту шутейную разборку:

— Но-но, почтеннейшая! Вы осторожней про всех мужиков. Мы вам не какие-нибудь, а потому что!

Надел баян и…

В общем, в тот вечер, мало того, что не включали больше магнитофон, так ещё еле-еле разошлись по палатам. Весь санаторий горохом сыпанул в танцевальный зал. Там творилось что-то невероятное. Незнакомые люди разом перезнакомились и стоят огромным живым кольцом, а в центре чудит Паша. Что пели и плясали — это не в счёт. На него нашла какая-то шутейная блажь.

— На спор. Прошу заявки, и если я что-то не сыграю, то ставлю бутылку шампанского, но если я за весь вечер отыграю все заявки, то вы сообща ставите мне коньяк. Идёт?

Что тут началось, а он их ещё и просвещает по репертуару.

— Чтобы вам облегчить задачу, давайте сгруппируем по тематике песен: блатные, патриотические, лирические, романсы, эротические, солдатские, жалостливые, цыганские и так далее. Технические вещи и классику сейчас не трогаем. Идёт? Поехали!

И началось! Заявка, и Паша, как на компьютере выхватывает из памяти то, что как раз к месту. Проигрыш и зал поёт, гудит. Поют по одному куплету, экономят время. А народ всё прибывает и прибывает. «Кто играет? Откуда артисты? Дайте пройти!»

— А теперь усложним задачу, поём о профессиях.

— Как это?

— А так. Вот вы кем работаете?

— Я? Я шахтёр из Кузбасса.

Проигрыш и Паша поёт из «шахтёров», а все подхватывают:

Девушки пригожие тихой песней встретили,

И в забой отправился парень молодой!

Пели про врачей, монтажников, шоферов и даже про оленеводов: «А олени лучше!» Вечер удался. Паша выиграл коньяк и к удивлению многих, отдал его мужикам. Все расходились с неохотой, зато удовольствие получили огромное.

Хорошо играют многие, но редко дар музыканта сочетается с даром певца и импровизатора-затейника. Это особый дар, чтобы держать в напряжении публику два-три часа. Из тысячи мелодий сходу «выхватить» самую-самую, что сегодня на слуху и к месту. Любой вопрос, реплику или слово заставить «работать» на слушателя. Причём, тактично, доброжелательно и с юмором. Ой, как это непросто! На эстраде и в программах телевидения это всё на сто рядов отрепетировано и опробовано, а тут всё в первый раз.

По неписаным законам курорта сразу образовалась своя компания, которая кочевала из корпуса в корпус, собирались у кого ни будь в комнате и там всегда было шумно и весело. Часто нахально открывалась дверь, и из коридора требовали:

— Это уж совсем свинство! Что вы прячетесь? Посмотрите, сколько народа, крадучись, слушают. Выходите, чего, ломаетесь?

Паша выходил, не отказывал. Играл. И даже раз получил небольшой урок. Вот как было. Публика случайная, считают, что чем громче поют, тем лучше. Однажды в фойе собралось много народу, так распелись, стёкла звенят. И вдруг ехидный голосок:

— Товарищ музыкант, а вы могли бы так настроить своих певцов, чтобы они не орали, а пели? Ведь в ушах звенит.

Ещё не успели обидеться, а Паша уже делает проигрыш, и вот он поплыл знаменитый морозовский «Малиновый звон».

Как в полудрёме, сквозь сон,

Слышу малиновый звон…

Все подхватили. Песня тихо, немножко грустно обволакивала сознание, виделась пыльная дорога, по которой каждый когда-то уходил надолго из родного дома. Звенят в траве кузнечики, а ещё где-то далеко светятся окна материнского дома, а в небесах умиротворённо, неспешно раздаётся звук колокола. Это благовест, и созывает он на молитву… Песня идёт от сердца, от души, без усилий и напряжения. Сама собой. Эта не песня, а молитва.

И вот песня кончилась. Не хотелось балагурить, острить. Просто хотелось немного помолчать и подумать о себе, детях, родительском доме. И та женщина, что задела за живое всех своим вопросом, встала и тихо сказала Паше: «Спасибо вам всем».

Были случаи откровения. Как-то заходит его врач и говорит:

— Павел Григорьевич, просьба. Вы сегодня не ходите на обед. У нас небольшой юбилей. У диетсестры, Марии Карповны, круглая дата, — полтинник. Ждём вас к трём часам. Я от профсоюза отвечаю за это мероприятие. Подарки, поздравления и сюрпризы — за нами. За вами — баян и музыка. Не подведите.

И Паша не подвёл. Для него провести такой юбилей — дело обычное, сколько он их в ресторане отыграл, да и тут публика подобралась заводная. И вот что интересно, с музыкой время летит незаметно, все трезвые, поют, пляшут, ну, как семейный праздник. Уже надо кормить отдыхающих ужином, а тут — дым коромыслом, хохот, топот да песни. Пришлось всей компанией откочевать к юбилярше домой, и там ещё гудели до полуночи.

На другой день рано утром пришёл его лечащий врач. Господи, на него смотреть больно. Всего корёжит и знобит. Говорит:

— Я за тобой. Пошли. Баян не надо, только прихвати санаторную книжку. Коллектив желает на тебя посмотреть трезвыми глазами. Что ты с ними вчера сделал? Все как взбесились.

Пошли. В кабинете диетсестры сидят человек десять. На столе: кофе, чай, выпивка и закуска на выбор. Ясно же, что это диетсестра курорта, а не технолог гвоздильного завода.

С интересом глядят на Пашу, хвалят, угощают, кокетничают, ну, как всегда. Паша для демократии тоже выкушал стопочку и с удовольствием закусил какой-то вкуснятиной. И тут начинается самое интересное. Администраторша переглянулась с диетсестрой, и у них начался непонятный разговор, как на «эсперанто»:

— Ну что, Карповна, достоин такой мужик? Может, выведем его в люди? Ты как на это смотришь?

— Тань, я за свои пятьдесят лет, первый раз так справляла день рождения. Ну, молодец мужик, честное слово. Думаю, достоин. Пусть и он хоть немножко порадуется. — Паша не понял.

А администраторша берёт его санаторно-курортную книжку, в углу пришлёпнула какую-то печать, расписалась и говорит:

— Поздравляю вас, Павел Григорьевич! Наш трудовой коллектив присвоил вам звание Героя Соцтруда. Правда, на период действия путёвки, но и это немало. Пользуйтесь льготами.

Глядит, а в углу книжки красуется звезда, какой-то шифр, роспись, дата. Спрашивает: «А если начнут документы трясти?»

Танюша его успокоила: «За время моей долгой работы ещё ни разу у „Героев“ документы не спрашивали. Тут гипноз».

Вот так Пашу и угораздило стать «Героем Соцтруда». Его не столько занимали льготы, сколько поведение людей при виде его документа. Быть Героем оказалось очень даже хорошо. Всё разом изменилось! Вроде, тот же человек, но какая разница. Только вчера на него смотрели в прострел, буркнут: «ждите!» и всё. И ждал, сколько надо. Со звездой в книжке стали твориться чудеса, как у Али-бабы: «Сим-сим, открой дверь!» Тащат без очереди к любой двери: «Просим Вас!» и ещё что-то шепнут тётке, что сидит со шлангом, мол, выдай, как следует свой душ Шарко.

Паша всё удивлялся, как это бабы могут среди одинаковых голых мужиков опознать Героя? По каким признакам? И ведь ни разу не перепутали: выдернут из таких же голых и к стенке. С таким усердием хлещут из шланга, ноги подкашиваются, и он всё берёг от струи своё мужское достоинство, в прямом смысле.

Так же и в радоновых ваннах, на любой процедуре — он первый. Особенно его поразил и заставил задуматься один случай, когда он уже «на посошок» решил злоупотребить геройством.

Заболел зуб. Его отремонтировали без очереди и без боли, даже потом три раза покрывали специальным лаком. Паша всё удивлялся и воевал со своей совестью. Это хорошо, что без очереди, а вот если разобраться по-человечески: ну чем зубная боль Героя отличается от боли простого шофёра или тракториста? У нас, оказывается, отличается. Но это уже высокие материи.

И ещё запомнился ему случай с музыкой. В воскресенье все процедуры отменяются — выходной. Однажды его компания решила сделать вылазку на природу. Но не просто так, а с шашлыками. Нашлись спецы и сделали всё, как надо. И в кураже решили: среди гор к неорганизованной природе добавить ещё и голос баяна. Паша не возражал, только попросил помочь нести баян.

Забрались в горы, под самые облака и ещё шутили, что их мероприятие проходит на самом высоком уровне. Было хорошо и весело. Горит костёр, искры, полумрак, где-то ухает филин, а тут живая музыка, песни, смех и веселье. Проканителились до темноты. Наконец, угомонились и стали спускаться.

Чтобы понять дальнейшее, нужно небольшое отступление.

***

Как раз было время, когда в угольном крае на одной из шахт рванул метан, и под обвалом оказались заживо погребены шахтёры. В санатории «Россия» обычно отдыхали шахтёры, и конечно, переживали за собратьев. Некоторые были даже с той шахты, где случилась, только они сейчас на курорте, а те — под землёй.

И вот Паша с компанией спускаются с гор и решили сделать подарок шахтёрам, спели сперва, как в забой отправился парень молодой, потом, по какому-то наитию, Паша заиграл старую шахтёрскую песню про коногона, а все подхватили:

Гудки тревожно прозвучали,

К стволу народ бежит толпой.

А молодого коногона

Несут с разбитой головой!

Кто сочинил музыку к этой песне, никто не знает, но написана она сердцем, Паша играет, а вся компания поёт про несчастного молодого парня-коногона, которого завалило в шахте:

И вот тут начинается самое необычное. Сперва остановилась группа мужчин, по всему видать, шахтёры. Потом из корпуса потянулись другие, и всё подходят и подходят. Пашу вытолкнули в круг, оцепили плотным живым кольцом, конечно, появилась водка, и добровольцы пошли по кругу со стаканами. В центр вышел пожилой шахтёр, которого все уважительно звали Петропалыч, вот он-то и стал всем рулить. Налил Паше стакан водки, говорит:

— Выпей, сынок, за помин души наших братьев. Подняли их сегодня наверх. Тридцать две шахтёрские души. И нам их надо всех помянуть, может, кому-то из нас тоже уготовлена такая же страшная судьбина. А теперь споём и песней помянем ребят.

И запел. Паша и не знал, что в этой песне-былине более двадцати куплетов! Петропалыч знал всё. Он запевал две первые строки, за ним подхватывали и пели с повтором многоголосым хором. Пели все. Пели зло, как реквием по погибшим товарищам, которые приняли жуткую смерть под многомиллионной тяжестью… И пока не спели всю песню до конца, никто не тронулся с места. Наоборот, люди всё подходили и подходили.

Паша сам писал музыку, не раз был членом жюри, но такое исполнение довелось видеть и слышать впервые. Пели настоящие мужественные люди, работа которых — глубоко под землёй, между угольными пластами. И за этот уголь причитается жуткая плата, цена которой — человеческая жизнь. Даже есть статистика: на сколько-то добытых тонн угля положена эта страшная плата. А они пели. Без аплодисментов. И мороз шёл по коже.

6

Паша часто ездил в деревню к матери. Ему давно дали квартиру, и он уговаривал её переехать жить в город. Она наотрез:

— Та ты что, сынок! Как же я своих-то брошу? Тут все наши лежат и моё место здесь. Как можно!

— Тяжело тебе одной, да и скучно.

— Нет-нет, сынок. Я привыкла. Перестань я толкошиться, ещё хуже будет. Да и что мне делать на твоём седьмом этаже? Смерти дожидаться? Упаси, Господи. Тут мне каждая былинка родная, каждую берёзку-сосёнку в лицо знаю. Да и как я своих деревенских знакомых и соседей всех брошу? Что ты!

Как-то приехал с семьёй, в аккурат на Родительский день, и пошли на кладбище. Оно на краю бора, между соснами, красивое и ухоженное. Поправили что надо, подкрасили и подновили. Может показаться странным и нелепым, но Паша любил здесь иногда посидеть. И чтоб не торопиться и не суетиться. Подумать, вспомнить отца, бабушку, и без страха понять, что все здесь будем, вот только дорожки у всех разные, и каждому свой срок.

Тихо и умиротворённо. И думается здесь легко. Кладбище — это не только место, где хоронят умерших, это ещё и место памяти. А память — это, ой, как не просто. Когда видишь неухоженные могилки, гнилые оградки и покосившиеся кресты, так и знай, сбродная деревня. И ещё бессовестная, с непутёвыми людишками, у которых за душой нет ничего святого.

***

Посидели. Отдохнули. Помянули.

Рядом на могилке своих стариков копошились соседи Хабаровы. К ним в гости приехала из города старшая дочь Надежда. С зятем. Паша Надежду знал хорошо, они вместе учились в школе. Поздоровались. Она познакомила его с мужем.

— Это мой благоверный, Николай Васильевич Князев, и заметь, Паша, поэт. Вы бы как-то сгоношились и сочинили песню про нашу Медведку. Подумайте. Потом мне ещё спасибо скажете, такую тему вам подкинула. Коль, а ведь Паша и взаправду лучший гармонист края. На баян он уже в армии переучился. Ты бы послушал, как он играет. Одно слово — профессионал.

Мать пристыдила Надежду:

— Постыдись. Нашла о чём толковать на могилках. Ты ещё запой или пляску затей. Бесстыдница.

— Ну ты, маманя, и скажешь. Я к тому, что лучше нашей Медведки нет места в мире. Сколько живу в городе, а всё тянет в родную деревеньку. А тебя, как Паша, тянет на родину?

— Ещё как тянет. Но что делать, если я повязан с музыкой.

Вроде встреча случайная, а с неё всё и началось. Сдружились семьями. Без потуг и усилий, а узелок завязался крепко. Николай Васильевич работал в краевом музее искусства и литературы и уже был членом Союза писателей. Паша два раза написал музыку на его стихи, и школьный хор великолепно исполнил эти песни.

Проходит время. Одно в их общении было плохо: музыканты и причастные к искусству — особые люди, они все красные дни календаря поют, играют, веселят и организовывают праздники для других. Тут уж не до себя, это издержки профессии.

И тут случай. На «Старый» Новый год собрались семьями у Паши. Погуляли от души. Не без того, выпили, но больше угощались и всё говорили и говорили. Вспомнили детство. Николай Васильевич тоже был деревенский, так что тема появилась сама собой. Начали, вроде, с мелочи, а забрались в такие дебри, что сами удивились. Вспоминали, как ловили рыбу, ставили силки на зайцев, как по осени копали картошку и пекли её в золе…

И вот вспоминают они деревню, а Надя опять за своё:

— Напишите песню про нашу Медведку!

Тут и Паша завёлся:

— А что? Давай, Коля, попробуем, а? Тема знакомая, родная, выстраданная. Должно получиться. Ты посиди и подумай, а за мной дело не станет. Мне нужен толчок, чтобы как-то зацепило.

И верно. Не прошло и недели, вдруг звонок Князева.

— Паша, приезжай. Это по нашему разговору насчет песни.

Поехал Паша, а сам всё думает: что же он сам-то не приехал? В таких случаях на крыльях летят к соавтору. Но когда зашёл к Князевым, то понял почему. Надя спорила с мужем. Ей втемяшилось одно: хоть умри, а чтоб обязательно песня было о Медведке.

— Да пойми ты, — доказывала она мужу, — это только чеховский Ванька Жуков писал на деревню дедушке без адреса этой деревни. Над ним до сих пор смеются, а до тебя всё не доходит?

Паша прочитал стихи, и они его сразу поразили своей простотой и искренностью. Он тоже стал выговаривать Наде:

— Ты, вот что землячка, не спорь, правильно он говорит. Это только каждый кулик хвалит своё болото. Я люблю Медведку, и Коля болеет за свои Ракиты. Ты не волнуйся, он написал так, что каждый человек в этой песне узнает именно свою деревню.

Итак, слова есть, нужна музыка, и вся её прелесть в мелодии. Надо чтобы слова с музыкой шли от чистого сердца и стали едиными по смыслу, как бы дополняя чем-то необычным друг друга. Это бывает редко, но если такое случается, вот тогда и рождается всеми любимая песня. Паша вынашивал в подсознании мелодию, её ритм, но всё как-то «не вытанцовывалось», хотя её отголоски робко доносились далёким эхом. А Князев всё ждал, но вот телефонный звонок, и Паша просто говорит: «Приезжай».

Чуть свет по звонку примчался Князев и не мог поверить своим ушам, — его стихи зазвучали по-другому. Немножко грустно, тихо и просто. И объёмно. Как исповедь перед самим собой.

Деревня моя, деревянная, дальняя,

Смотрю на тебя я, прикрывшись рукой.

Ты в лёгком платочке июльского облака,

В веснушках черёмух стоишь над рекой.

Паша вел только мелодию, как говорят, «начерно», без аккордов и мелизмов. Но сразу стало понятно, — песня будет жить.

Родная моя деревенька-колхозница

Смущённой улыбкой меня обожгла.

К тебе моё сердце по-прежнему просится,

А я всё не еду, — дела и дела.

Николай Васильевич не узнавал своих слов, вроде, это он их написал, только музыка вдохнула в них какой-то совсем новый смысл, объёмность, весомость. И ещё значимость.

Мне к южному морю нисколько не хочется,

Душой не кривлю я, о том говоря.

Тебя называют по имени-отчеству,

Святая, как хлеб, деревенька моя.

Потом была работа по аранжировке и, как всегда, — бесконечные репетиции, репетиции с хором аграрного института.

Стоит сказать, что книга у писателя, стихи у поэта, картина у художника и новая песня композитора, — что это? Никому, кроме них не дано испытать это необъяснимое чувство. Из нематериального, только из их фантазии, но осознанной и выстраданной, вдруг по непонятным законам, рождаются образы и начинают самостоятельно жить! Это ли не чудо! Но тут наступает самое главное: надо, чтобы и другие их приняла, а для этого есть единственный момент истины, момент признания. Для всех авторов ясно, — их детище шедевр! А для людей? Как они его воспримут?

Для Паши премьера новой песни была кошмаром, страшно переживал. А зря. «Деревеньку» приняли восторженно.

Без всякой рекламы она сразу шагнула на радио и телевидение, причём, зазвучала в разной аранжировке, а это уже признание и коллегами-музыкантами. Её запела вся страна и поет до сих пор. За неё Паша был удостоен звания «Заслуженного работника культуры» и диплома победителя конкурса «Лучшая песня года».

А через время Николай Васильевич принёс ему свои новые стихи. Что было странно, — пришёл какой-то сам не свой, и какой-то торжественный. Долго молчал, потом тихо говорит:

— Ты только не смейся, ладно? Мне кажется, что это лучшее, что я когда-то написал. Тут про нас, детей войны, и про хлеб. Помнишь, ты мне рассказывал про отцовский солдатский паёк? Только тут всё без выкрутасов и высокого изящного стиля. Ты посмотри стихи, и только не торопись сейчас что-то говорить.

С первых же строк у Паши запершило в горле, комок подкатил к горлу, а когда закончил читать, то защемило сердце.

— Да, брат… удивил ты меня. Теперь очередь за мной. Дай мне время. Только не торопи, тут есть над чем подумать.

Шло время, а он в сотый раз перечитывал стихи и всё настраивался на необычную творческую волну. Вечерами ходил из угла в угол. Иногда садился за баян и брал несколько аккордов, выбирая из мира звуков, свои. Выверял и настраивался на тональность. И снова ходил и думал. Это было мучительное, но вместе с тем, сладостное ощущение. Твёрдо верил, что будет мелодия, её робкие отголоски, как бы доносились откуда-то издалека. Но что удивительно — к мелодии он шёл своей памятью.

Перед глазами стояла родная деревня, его нечастые туда поездки, состарившаяся мамка. Как она провожала его в армию и со слезами просила: «Пашенька, сыночек! Только возвращайся живой!» А ему было стыдно перед ребятами за неё, что она плакала.

— Ты что, мам? Войны нет, куда я денусь? Чё ты плачешь?

Потом, когда вернулся домой и насмотрелся, как живут люди, какой же убогой и жалкой показалась ему родная Медведка. А он из Тулы заявился с такими надеждами, да ещё с таких заработков. И что, со своим заказным опять на трактор? Решил ехать в город, а она не пускает, хоть и понимала материнским сердцем, что ему судьбу со своим талантом надо искать на стороне. И снова провожала. Он уже сидел в кузове грузовика, а она всё стояла на дороге, такая маленькая и такая одинокая. Потом уткнулась лицом в ствол берёзы и у неё затряслись худенькие плечи…

Это было больно, но ещё больнее ему досадил дед Пахом Бражников. Он тоже ехал в город, в больницу, и сидел рядом. Молча наблюдал и сопел. Потом, как ударил Пашу наотмашь.

— И ты бежишь? Гнушаешься, значит, деревней? Поглядел бы сейчас на тебя, поганца, покойный батька Григорий. Лучше тебя играл, а музыку и землю не променял на этот город. Корни же подрубаешь. Да что с тобой говорить! Эх ты, перекати-поле.

Как только немножко наладились дела, стал регулярно высылать матери деньги. Потом стал ездить, правда, редко, но это были для бабушки и матери праздники. Обязательно ставили квашню с тестом, ночь колготились, и это им было в радость. Господи, как же нашим родным мало надо! Сынок приехал! В доме пахло далёким детством. Когда вынимал хлеб из печи, то всегда отламывали кусочек, пробовали, давали ему попробовать.

— Ну, как он, сыночек, пропёкся?

— Да когда же он у вас не удавался?

— Да я это уж так, — соглашались они, — по привычке. Хлеб испортить — грех. Батя серчал, если видел испорченный хлеб.

Вспомнил, как сам перед армией первый раз выехал пахать на тракторе. Мать перекрестила его, всплакнула, потом поманила из кабины, развязала узелочек и достала сухой ссохшийся кусочек чёрного хлеба. Того самого, солдатского пайка. С войны. Столько лет хранила, а теперь передала Паше.

— Сынок, это хлеб нашего батьки. Возьми его с собой. Это он сегодня должен был провожать тебя в поле на твою первую борозду, да, как видишь, не довелось. А как бы он порадовался! И ещё, сынок запомни, отец всегда говорил, что никогда нельзя со злом начинать работать на земле. Земля — она живая и всё чувствует. Как ты к ней, так и она тебе ответит. Ой, страшно мне за тебя. Сынок, а мотор-то у тебя не заглохнет?

А народу собралось! Шутка ли, выезд в поле на пахоту…

Разбередил себе душу Паша. Но странное дело, как-то само собой всё стало на свои места. Помаленьку, как в потёмках долго шарил по стенке, всё искал выключатель, наконец, нашёл и только — щёлк! И вдруг всё стало ясно и понятно. Основа мелодия как бы выплеснулась из хаоса звуков. Но это была только канва, мотив, пусть даже и не совсем чёткий. Мелодия шла из глубины души всё ясней, чётче, и он пытался в музыкальных образах выразить то далёкое, что всплыло в памяти. Всё закрепил на нотах.

Целую ночь не мог уснуть. Он то ходил, то ложился, потом подхватывался и шёл к столу и всё что-то подправлял, пока мелодия не зазвучала непринуждённо и красиво. К утру тонюсенький листок беззвучной нотной бумаги лежал на столе, и никто не знал, что в эти пять линеечек он вложил часть своей жизни.

А потом были долгие репетиции, и, наконец, премьера новой песни о хлебе. Осенью, когда отшумела на полях осенняя страда, по случаю Дня работника сельского хозяйства, хор аграрного института исполнял песню на сцене краевого драмтеатра. Эта песня исполнялась первый раз перед лучшими людьми деревни.

Никогда раньше Паша так не волновался, его подбадривали:

— Павел Григорьевич, что вы переживаете? Вот увидите, примут даже лучше, чем нашу «Деревеньку».

И вот, наконец, делается проигрыш и вступает хор:

На весенней заре воздух свежий и синий.

Постаревший отец, седину шевеля,

Говорил у крыльца тихим голосом сыну,

Отправляя его в первый раз на поля:

И тут вступали мужские, за ними эхом — женские голоса:

Ты запомни, сынок, золотые слова

Хлеб всему голова, хлеб всему голова!

Песня завораживала, зал притих и замер. Что-то знакомое и родное лилось со сцены в полумрак зала. Рассказывалось про деревенского мужика, который пашет землю, и если надо, то с оружием в руках идёт её защищать. Но как рассказывалось!

Но случилась беда. В стороне незнакомой.

Был он ранен в бою по холодной поре.

Свой солдатский паёк передал он другому,

А домой написал в треугольном письме:

Ты запомни, сынок…

Кому-кому, а деревне война запомнилась, туда «похоронки» шли густо, и не было дня, чтобы они не метили чёрными крестами дворы, а их обитателей начинали навеличивать вдовами и сиротами. Но жизнь не останавливается, на смену одному пахарю приходит другой, и так будет вечно. Об этом и пелось:

На весенней заре воздух свежий и синий.

На страде полевой — шум моторов и гул.

Говорил у крыльца сын погибшего сына,

Говорил, не спеша, своему малышу:

Ты запомни, сынок, золотые слова,

Ты запомни, сынок, хлеб всему голова.

Хлеб всему голова!

Простая и пронзительная музыка шла от самого сердца. Понятные и незамысловатые слова за какие-то минуты рассказали балладу из крестьянского быта нескольких поколений. Хлеборобам по славе далеко до звёзд космонавтов, эстрады и генералов.

У них звёзды бывают лишь на бункерах комбайнов. За ними не гоняются репортёры и не одолевают поклонники, но именно ими стоит наша матушка-Россия. Их миллионы, а имя им — хлебороб! Немудрёные, но правильные слова: «Хлеб всему голова!» Ещё давно сказано нашими предками: «Будет хлеб, будет и песня». И это было рассказано со сцены за считанные минуты.

И случилось невероятное. В начале зал начал потихоньку аплодировать, как бы осознавая суть, потом — всё громче и громче. Затем встал седой старик, весь в орденах и медалях. У него по морщинистым щекам бисером текли слёзы, но он их не замечал. За ним стали подниматься другие, и скоро весь огромный зал драмтеатра аплодировал стоя! Аплодировал песне!

Потом Паша и Князев стояли перед хором и кланялись растроганному залу. С пятого ряда Наталья глядела на сына и сквозь слёзы шептала: «Пашенька, сыночек… Пашенька, сыночек…».

Песню повторили ещё раз.

Через месяц она прочно и надолго вошла в репертуар всех хоровых коллективов страны, включая и хор гостелерадио. В сельских клубах её считали своей, деревенской.

***

А в далёкой Медведке к Щербаковым зачастили гости. Приходили знакомые и незнакомые. Заходили просто: поговорить, посидеть. Наталья поила всех чаем с малиновым вареньем и была счастлива. Как-то теплело на душе, и она даже помолодела.

Как всегда, просили посмотреть на «винокуровскую» гармонь или даже на ней поиграть. Никому не отказывала. Играйте, пожалуйста, светлой памяти Григория Гавриловича.

Одно время Паша заегозился взять гармонь в город, иногда она была нужна для работы. Но мать не дала, как отрезала:

— Сынок, я тебе никогда ни в чём не отказывала. Что хошь проси, а её из деревни не трожь. Это моя память о Грише.

Гармонь уже была старая, меха прохудились, и выпирали пузырём. Паша возил её в город. Отремонтировали. Поставили новые меха, заменили ремни, покрасили и покрыли лаком. А вот нутро осталось такое же звонкое, голосистое и чистое. Это уж, как и у человека, — ряди его хоть в какие наряды, не поможет. Всё зависит от того, что у него внутри.

Да и не говорила Наталья сыну всю правду. Тут дело было совсем в другом. Для неё голос этой гармони был голосом её далёкой юности. И это всё, что от неё осталось…

Content

Деревенская околица. Рассказы о деревне
Избранное
Иван Владимирович Булах

ТАМ, ГДЕ НАШИ КОРНИ

ТАМ, ГДЕ НАШИ КОРНИ

ЧЕСТЬ ИМЕЮ

ТРИНАДЦАТОЕ ЧИСЛО

ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ (История одной награды)

УТРЕННИЙ ГОСТЬ

ЧЕСТЬ ИМЕЮ! (О ВЕЛИКОМ И МОГУЧЕМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ)

1

2

3

МОЛОДАЯ СМЕНА

СТЁПКА

«МИЛЛИОН АЛЫХ РОЗ»

ЖЕНСКИЙ ПРАЗДНИК

ПЕРВЫЙ СЕНОКОС

ЗООПАРК

СЕДЬМАЯ МИШЕНЬ

СЛУЧАЙ НА ПЕРЕЕЗДЕ

ПОЖАР

О ТЕХ, КОГО МЫ ЛЮБИМ

О ПОЛЬЗЕ КОМПЬЮТЕРОВ

УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ ЭПОХИ

ПОЛИТЭКОНОМИЯ

ЗОЛОТОЙ ФОНД ПАРТИИ

К ВОПРОСУ О НАГРАДАХ

СЛОВО И ДЕЛО

БУДЕМ ЗДОРОВЫ

ИСТОРИЯ ОДНОГО БУНТА

БЫЛ БЫ ДОЖДИК, БЫЛ БЫ ГРОМ

«ГРАЖДАНИН ЯМЩИКОВ»

НЕОБЫЧНЫЙ ЮБИЛЕЙ

ПРОДОВОЛЬСТВЕННАЯ ПРОГРАММА

ДЕЛО БЫЛО ТАК…

КОВБОИ, РЫБНАДЗОР И ГАИ

ЖАЖДА ПЕРЕМЕН

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

XXIV СЪЕЗД ПАРТИИ

ИЗДЕРЖКИ ДЕМОКРАТИИ

УМНЫЕ ЛЮДИ И ГОСУДАРСТВО

ЦЕННЫЕ КАДРЫ

ВЫГОВОР

ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ДИВЕРСИЯ

СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ

ОБ ЭКСГУМАЦИИ И ПОМИНКАХ

ФЕНОМЕН

КОМСОМОЛ — ЭТО СИЛА

ГОЛАЯ ПРАВДА

О СУПРУЖЕСКОЙ ВЕРНОСТИ

ЖАРЕНЫЙ ПЕТУХ

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

ЭРОТИКА, КАК СРЕДСТВО ОТ ЗАПОЯ

НЕ БЫЛО БЫ СЧАСТЬЯ, ДА…

МЕСТЬ НЕВРОПАТОЛОГА

СТО ГРАММОВ СПИРТА

КОЗЁЛ ОТПУЩЕНИЯ

ДЕРЕВЕНСКАЯ ОКОЛИЦА

ВКУС ЦЕЛИННОГО ХЛЕБА

ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН

О ВРЕДЕ ДЕФИЦИТА

А ЕЩЁ СЫН ГЕРОЯ!

«АРХИМЕД» Рассказ колхозника

НОВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

ПОМОЩНИК

«КОНТРОЛЬНЫЙ ПОЛЁТ»

БУХАР ЭМИРСКИЙ

ГОРЬКИЙ ХЛЕБ ВОЙНЫ

«ДОБРЫЕ ЛЮДИ»

КТО ВИНОВАТ И ЧТО ДЕЛАТЬ? ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

1

2

3

4

5

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КАК АУКНЕТСЯ

ПРОСРОЧЕННЫЙ КРЕДИТ

ВЛАСТЬ НАРОДА

ВИНОВАТ ЛИ ЛОМОНОСОВ?

КОБЕЛИНЫЙ СЛУЧАЙ

ТРИ ГРАЦИИ И ОДИН ПОРОСЕНОК

ЖЕНИХИ

ДВЕРЬ

МЕДОВЫЙ СПАС

ПАМЯТЬ

ЧЕРНОБЛЬ, БАНАНЫ И ФУТБОЛ

НЕ УБИВАЙТЕ ЛЮБОВНИКОВ!

ХЛЕБ НАШ, НАСУЩНЫЙ

ДУШИ ПРЕКРАСНЫЕ ПОРЫВЫ

МАРГАРИТА И МАСТЕР

КЛИН КЛИНОМ…

СПОР АРИСТОТЕЛЯ С ПЛАТОНОМ

КУЗЬМА АШОТОВИЧ

ВОТ ТАКОЕ КИНО

ТРИНАДЦАТАЯ РЫСЬ

КОСТЁР РЯБИНЫ КРАСНОЙ

1

2

3

4

МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

НЕ ТО НАПРЯЖЕНИЕ

ШТАТНЫЕ КОБЕЛИ

УСТАМИ МЛАДЕНЦА

«КИТАЙСКИЕ» ПЧЕЛОВОДЫ

НА РАВНЫХ

ВОЛЬТОВАЯ ДУГА

ЧУЖИЕ САНИ

«ПОРЯДОЧНЫЕ» СОСЕДИ

ЧТО С БАРАНА ВЗЯТЬ…

ПЬЯНОМУ — МОРЕ ПО КОЛЕНО

ИЗВИНИТЕ, СЭР!

ДОМОФОН

ХЛЕБ ВСЕМУ ГОЛОВА

КОРОЛЬ ЛИР

«СТАРТОВЫЙ КАПИТАЛ»

БАБЬЕ ЛЕТО

МОЛОЧНЫЕ БРАТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ

МЁРТВЫЕ ДУШИ ФЕМИДЫ

ХЛЕБ ВСЕМУ ГОЛОВА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5