Агата Кристи

Пассажир из Франкфурта

Agatha Christie

Passenger to Frankfurt

© Сахацкий Г. В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Маргарет Гийом

Лидерство предполагает наличие большого творческого потенциала, но оно может приобретать дьявольский характер…

Йэн Смэтс

Предисловие

Говорит писатель:

Первый вопрос, задаваемый писателю, лично или посредством почты, звучит так:

– Где вы черпаете свои идеи?

Велико искушение ответить:

– Я постоянно хожу в «Хэрродс».

Или:

– Я черпаю их в универмаге Армии и Флота.

Или с раздражением:

– Вероятно, в «Маркс энд Спенсер»[1].

Похоже, в головах людей твердо укоренилось мнение, будто писатели нашли дорогу к некоему волшебному источнику идей.

Вряд ли кому-то под силу послать корреспондента в елизаветинскую эпоху с вопросом к Шекспиру:

Ответь мне, где фантазия родится:

В умах или в сердцах?

И что ее, растя, питает?

Ответь, ответь[2].

Вы твердо заявляете:

– В моей голове.

Это, разумеется, никому ничего не объясняет. Если вам нравится внешний вид вашего корреспондента, вы смягчаетесь и становитесь чуть откровеннее.

– Если какая-то определенная идея представляется привлекательной и вам кажется, что из нее может что-то получиться, вы носитесь с нею, обдумываете ее и постепенно придаете ей форму. Затем вам, естественно, нужно приступать к ее изложению на бумаге. Это отнюдь не развлечение, но тяжкий труд. Можно также оставить ее про запас, тщательно спрятав в тайнике памяти, чтобы использовать потом, через год-другой.

Второй вопрос – или, скорее, утверждение – обычно звучит так:

– Полагаю, большинство персонажей вы заимствуете из реальной жизни?

Это чудовищное предположение вызывает негодование.

– Нет. Я придумываю их. Они мои. Они должны делать то, что я хочу, и быть такими, какими мне нужно, – живыми, иногда имеющими собственные идеи, но только потому, что они являются реальными по моей воле.

Таким образом, писатель вырабатывает идеи и создает персонажи. Но необходим также и третий компонент – декорации. Первые два компонента появляются из внутренних источников, но третий – из внешнего – он уже существует и ждет своего часа. Его не придумывают, он реален.

Вероятно, вы плавали на круизном судне по Нилу и помните, в каких декорациях вам хотелось бы видеть события данного романа. Вы обедали в кафе в Челси. Там вспыхнула ссора – одна девушка вцепилась другой в волосы. Прекрасное начало для вашей следующей книги. Вы путешествуете в «Восточном экспрессе». Как не сделать его местом действия для сюжета, над которым вы работаете? Вы отправляетесь на чашку чая к подруге. Когда вы приходите к ней, ее брат закрывает книгу, которую читал, и швыряет в сторону со словами:

– Неплохо, но почему не Эванс?

Вы тут же принимаете решение: книга, которая в скором времени выйдет из-под вашего пера, будет носить название «Почему не Эванс?»

Вы еще не знаете, кем будет Эванс. Не имеет значения. Эванс появится в свое время – название обязывает.

Таким образом, в определенном смысле, вы не изобретаете свои декорации. Они существуют независимо от вас. Они окружают вас. Достаточно протянуть руку и выбрать то, что вам нужно. Поезд, больница, лондонский отель, берег Карибского моря, деревня, светская вечеринка, школа для девочек…

Действует лишь одно правило – декорации должны существовать. Реальные люди, реальные места. Определенное место во времени и пространстве. Если действие происходит здесь и сейчас – как вы будете получать полную информацию, помимо того, что видят ваши глаза и слышат ваши уши? Ответ на этот вопрос ужасающе прост.

Это то, что пресса каждый день преподносит вам в вашей утренней газете под общим заголовком «Новости». Изучайте сообщения, содержащиеся на первой странице. Что сегодня происходит в мире? Что люди говорят, думают, делают? Смотрите на зеркальное отражение Англии 1970 года. Изучайте эту первую страницу каждый день в течение месяца, делайте записи, анализируйте и классифицируйте.

Каждый день случается убийство.

Задушена девушка.

Ограблена пожилая женщина, лишившаяся своих скудных накоплений.

Напали или подверглись нападению молодые люди или подростки.

Разбиты телефонные будки и обворованы дома.

Процветает контрабанда наркотиков.

Пропали дети, тела которых найдены неподалеку от их дома.

Может ли это происходить в Англии? Неужели Англия действительно такова? Вроде бы нет – пока, – но могла бы быть.

Страшно проснуться – страшно увидеть то, какой бы она могла быть. Не столько из-за реальных событий, сколько из-за стоящих за ними возможных причин. Некоторые из них известны, другие неизвестны, но ощущаются. И не только в нашей стране. На других страницах напечатаны менее объемистые статьи с известиями из Европы, Азии, Америки – всемирные новости.

Угоны самолетов.

Похищения людей.

Насилие.

Беспорядки.

Ненависть.

Анархия.

И ситуация с каждым днем только усугубляется.

В результате в обществе формируется культ разрушения и жестокости.

Что все это означает? Эхом из прошлого звучит определение, данное Жизни в елизаветинскую эпоху:

…это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла[3].

И все же люди знают – из собственного опыта, – сколько доброты существует в этом нашем мире – милосердия, сострадания, взаимопомощи.

Так почему же образовалась эта фантастическая атмосфера повседневных новостей – отражающих реальные факты?

Для того чтобы написать историю в этом, 1970-м, году, нужно примениться к фону, на котором разворачиваются описываемые события. Если этот фон фантастический, то и история должна быть фантазией – фантасмагорией. Декорации должны включать в себя фантастические факты повседневной жизни.

Можно ли представить себе фантастическую причину? Тайный заговор с целью захвата власти? Способна ли маниакальная жажда разрушения привести к созданию нового мира? Можно ли сделать еще один шаг и предложить спасение с помощью фантастических, кажущихся невозможными средств?

Нет ничего невозможного, учит нас наука.

Эта история, в сущности, представляет собой фантазию. Ни на что большее она не претендует.

Тем не менее большая часть происходящих в ней событий происходит или обещает произойти в современном мире.

Это отнюдь не невозможная история – она лишь фантастическая.

Книга первая. Прерванная поездка

Глава 1. Пассажир из франкфурта

I

– Пристегните, пожалуйста, ремни.

Пассажиры в салоне самолета не спешили подчиниться. Никто не верил, что они уже снижаются над Женевой. Многие громко зевали. Наиболее сонных вежливо, но настойчиво будили представительные стюардессы:

– Пристегните, пожалуйста, ремни.

Голос из громкоговорителя фирмы «Танной» звучал сухо и властно. На немецком, французском и английском он сообщил, что в скором времени последует кратковременный период болтанки. Зевнув во весь рот, сэр Стаффорд Най выпрямился в кресле. Ему снился чрезвычайно приятный сон о том, как он ловил рыбу в английской реке.

Это был мужчина сорока пяти лет, среднего роста, с гладким, чисто выбритым лицом оливкового цвета, склонный к экстравагантности в одежде. Происходивший из прекрасной семьи, в сфере портняжного искусства он мог позволить себе любые причуды. Ему доставляло злобное удовольствие, когда его более традиционно одетые коллеги морщились при взгляде на него. В нем было что-то от щеголя девятнадцатого века. Он любил, чтобы его замечали.

Во время поездок сэр Най обычно привлекал к себе внимание купленным однажды на Корсике плащом, похожим на бандитский. Этот плащ имел очень темный лилово-синий оттенок, алую подкладку и капюшон, который он натягивал на голову, когда хотел защититься от дождя или ветра.

В дипломатических кругах Стаффорд Най вызывал всеобщее недоумение. Отличавшийся в молодости талантами, сулившими ему большие успехи в карьере, он странным образом не сумел оправдать возлагавшихся на него надежд. Своеобразное, сатанинское чувство юмора доставляло ему неприятности в самые серьезные, ответственные моменты. Когда наступали такие моменты, он не мог удержаться от того, чтобы не продемонстрировать свою утонченную, шаловливую злость. Он был хорошо известен в обществе, но так и не достиг высокого положения. Чувствовалось, что Стаффорд Най, несмотря на несомненную яркость его личности, не был – и, вероятно, никогда не стал бы – надежным человеком. Во времена сложных политических перипетий и запутанных международных отношений такое качество, как надежность – в особенности если человек собирался получить ранг посла, – было более предпочтительным, нежели яркость личности. Сэр Най был отодвинут на задний план, хотя время от времени ему доверяли миссии, которые требовали владения искусством интриги, но не имели слишком большого значения и заметного общественного резонанса. Журналисты иногда называли его темной лошадкой дипломатии.

Никто не знал, испытывал ли Стаффорд разочарование в отношении своей карьеры. Вероятно, об этом не знал даже сам сэр Най. Ему было присуще определенное тщеславие, но при этом он получал большое удовольствие от различного рода проказ.

В настоящий момент он возвращался с заседания следственной комиссии из Малайи[4]. По его мнению, оно было на редкость скучным. Его коллеги по комиссии, как ему показалось, заранее решили, каковы будут их заключения. Они смотрели и слушали, но это никак не повлияло на их уже сформировавшиеся взгляды. Стаффорд вставил им несколько палок в колеса – скорее забавы ради, нежели из каких-либо убеждений. Во всяком случае, это оживило заседание. Он жалел, что у него не было еще больше возможностей для этого. Члены комиссии были здравомыслящими, достойными людьми – и на редкость скучными. Даже знаменитая миссис Натаниэль Эдж, единственная женщина в составе комиссии, известная своей склонностью к всевозможным навязчивым идеям, проявляла благоразумие, когда дело сводилось к простым фактам. Она смотрела, слушала и действовала вполне эффективно.

Сэр Най встречался с нею однажды, когда возникла необходимость найти решение проблемы в столице одного из балканских государств. Тогда Стаффорд не смог удержаться от озвучивания нескольких интересных предложений. В журнале «Инсайд ньюс», любившем скандалы, высказывалось предположение, будто присутствие сэра Стаффорда Ная в этой столице было непосредственно связано с балканской проблемой и его миссия носила в высшей степени секретный, деликатный характер. Один из друзей прислал Стаффорду этот номер, где соответствующий абзац был помечен карандашом. Сэра Ная это отнюдь не удивило. Он прочитал заметку с довольной ухмылкой на лице. Его немало позабавила мысль о том, насколько далеки от истины оказались журналисты в этом нелепом предположении. Своим присутствием в Софии Стаффорд был обязан исключительно невинному интересу к редким дикорастущим цветам, а также настойчивым просьбам престарелой леди Люси Клегхорн, с которой он давно дружил и которая не знала устали в поисках этих дурацких цветков. Она была готова в любой момент ловко вскарабкаться на скалу или лихо прыгнуть в болото за каким-нибудь редким экземпляром, длина латинского названия которого, как правило, обратно пропорциональна его размерам.

Небольшая группа энтузиастов занималась этими ботаническими изысканиями на склонах гор уже в течение десяти дней, когда Стаффорд пожалел, что заметка не отражает истины. Он немного – только лишь немного – устал от дикорастущих цветов. Несмотря на нежные чувства, испытываемые им к Люси, неуемная энергия, с какой она носилась по склонам холмов в свои шестьдесят с лишним лет, легко обгоняя его, иногда вызывала у него раздражение. Перед его глазами постоянно мелькали ее штаны из рубчатого вельвета роскошного ярко-синего цвета, и хотя Люси обычно выглядела достаточно худой, теперь – одному богу известно почему – ее бедра казались ему слишком широкими. Славный маленький пирог, состряпанный на кухне международной политики, подумал он, в который можно было бы запустить пальцы и что-нибудь вылепить…

В салоне самолета вновь раздался металлический голос громкоговорителя. Он сообщил о том, что вследствие густого тумана над Женевой самолет совершит посадку в аэропорту Франкфурта, а оттуда полетит в Лондон. Пассажиры, следующие в Женеву, отправятся туда сразу, как только появится такая возможность. Сэру Стаффорду Наю было все равно. Если в Лондоне тоже туман, самолет, скорее всего, сядет в Прествике, аэропорту Глазго. Он надеялся, что этого не случится. В Прествике ему доводилось бывать слишком часто. Воздушные путешествия, как и сама жизнь, чрезвычайно утомительны. Если только… Он не знал – если только – что?

II

В зале для транзитных пассажиров аэропорта Франкфурта было тепло. Сэр Стаффорд Най расстегнул плащ и распахнул его, обнажив эффектную алую подкладку. Потягивая пиво, он рассеянно слушал объявления, доносившиеся из громкоговорителя.

– Рейс сорок три восемьдесят семь, следующий в Москву… Рейс двадцать три восемьдесят один, следующий в Египет и Калькутту…

Путешествия по всему миру – как это, должно быть, романтично! Однако атмосфера зала для транзитных пассажиров не позволяла настроиться на романтический лад: слишком много людей, слишком много киосков с всевозможными товарами, слишком много одинаково окрашенных кресел, слишком много пластика, слишком много плачущих детей. Он попытался вспомнить, кому принадлежат слова: «Хотел бы я любить Человечество; хотел бы я любить его глупое лицо»[5]. Может быть, Честертон? Стаффорд мог бы подписаться под этими словами. Когда достаточно много людей собирается вместе, они выглядят настолько угнетающе похожими друг на друга, что это просто невыносимо. Если бы появилось интересное лицо, подумал он, что это изменило бы? Стаффорд бросил пренебрежительный взгляд на двух молодых женщин, великолепно накрашенных, одетых в национальную униформу их страны, Англии, – в мини-юбки, которые с каждым годом становились все короче, – а потом на другую молодую женщину, еще более изысканно накрашенную, довольно привлекательную, одетую в нечто, называемое, если он не ошибался, кюлотами. По стезе следования моде она продвинулась чуть дальше остальных.

Стаффорда не особенно интересовали привлекательные девушки, которые ничем не отличались от всех остальных привлекательных девушек. Ему хотелось увидеть человека, не похожего на других. На соседнее с ним пластиковое кресло с сиденьем, обитым искусственной кожей, села какая-то женщина. Ее лицо моментально привлекло внимание сэра Ная. И вовсе не потому, что оно отличалось от других – лицо женщины даже показалось ему знакомым. Он не мог вспомнить, где и когда видел ее прежде, но был уверен, что встречался с нею. Двадцать пять или двадцать шесть лет, тонко очерченный римский нос, густая копна темных волос, ниспадавших на плечи. Она держала перед собой журнал, но смотрела не в него, а на Стаффорда – и довольно пристально. Неожиданно женщина заговорила глубоким контральто, и оно звучало почти так же низко, как мужской голос. В нем чувствовался легкий иностранный акцент.

– Могу я поговорить с вами? – спросила она.

Он окинул ее изучающим взглядом. Нет, на проститутку она явно не походила. Тут было что-то другое.

– Не вижу причины, почему бы вам не поговорить со мной, – ответил он. – У нас, похоже, масса времени.

– Туман, – сказала женщина. – Туман в Женеве; наверное, и в Лондоне тоже. Всюду туман. Не знаю, что делать.

– О, не стоит беспокоиться, – ободряюще сказал сэр Най. – Куда-нибудь вас обязательно доставят. Авиакомпании работают довольно эффективно. А куда вы летите?

– Я летела в Женеву.

– Надеюсь, в конце концов вы туда попадете.

– Я должна находиться там сейчас. Если я доберусь до Женевы, все будет в порядке. Меня там кое-кто встретит. Я буду в безопасности.

– В безопасности? – Его губ коснулась легкая улыбка.

– Сегодня мало кого заботит безопасность. А она может иметь очень большое значение. Для меня, к примеру, она имеет жизненно важное значение.

После некоторой паузы женщина заговорила вновь:

– Видите ли, если я не смогу прибыть в Женеву, если мне придется оставить этот самолет здесь или лететь на нем в Лондон, не урегулировав кое-какие дела, меня убьют. – Она быстро взглянула на него. – Вероятно, вы не верите мне.

– Боюсь, что не верю.

– Тем не менее это правда.

– Кто хочет убить вас?

– Для вас это важно?

– Нет.

– Можете поверить мне, если хотите поверить. Я говорю истинную правду. Мне нужна помощь. Я должна попасть в Лондон.

– А почему вы выбрали в помощники именно меня?

– Мне кажется, вам кое-что известно о смерти. Вы знаете, что такое смерть, и, вероятно, видели ее.

Сэр Стаффорд Най пристально посмотрел на нее и снова отвел взгляд в сторону.

– Какие-нибудь другие причины? – спросил он.

– Да. Вот это.

Женщина протянула узкую руку оливкового цвета и прикоснулась к складкам его объемистого плаща.

У него впервые проснулся интерес.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этот плащ весьма необычен. Так все подряд не одеваются.

– Да, пожалуй. Назовем это одной из моих причуд.

– Эта причуда может оказаться для меня полезной.

– Что вы имеете в виду?

– Я кое о чем спрошу вас. Вероятно, вам не захочется отвечать, но, может быть, и захочется, поскольку, мне кажется, вы принадлежите к мужчинам, которые готовы брать на себя риск. Как я принадлежу к женщинам, которые берут на себя риск.

– Я слушаю вас, – сказал он с едва заметной улыбкой.

– Мне нужен ваш плащ. Мне нужен ваш паспорт. Мне нужен ваш билет на самолет. Минут через двадцать объявят посадку на лондонский рейс. Я возьму ваш паспорт, надену ваш плащ и смогу благополучно добраться до Лондона.

– Вы хотите сказать, что выдадите себя за меня? Не говорите ерунды.

Она открыла свою сумочку и извлекла из нее маленькое квадратное зеркальце.

– Посмотрите сначала на меня, а потом на свое отражение в зеркале.

И тогда Стаффорд увидел перед собой то, что смутно брезжило в его сознании. Образ сестры Памелы, умершей около двадцати лет назад. Они с нею всегда были похожи. У нее был несколько мужской тип лица, а его лицо – во всяком случае, в молодости, – наоборот, отличалось слегка женственными чертами. Их роднили орлиный нос, чуть наклонный разлет бровей и даже манера улыбаться одними уголками губ. Памела была высокой и имела рост пять футов восемь дюймов, он – пять футов десять дюймов…

Сэр Най взглянул на женщину, протягивавшую ему зеркальце.

– Между нами существует некоторое внешнее сходство, вы это имеете в виду? Но, дорогая моя, оно не обманет тех, кто знает меня или вас.

– Конечно, не обманет. Но неужели вы не понимаете? Это не имеет никакого значения. Я сяду на самолет в слаксах. Когда вы летели сюда, у вас на голову был натянут капюшон вашего плаща, скрывавший лицо. Мне нужно лишь отрезать волосы, завернуть их в газету и выбросить в мусорную корзину. После этого я надену ваш бурнус, возьму у вас посадочный талон, билет и паспорт. Если на борту самолета не будут присутствовать ваши знакомые – а я думаю, что если даже и будут, то они наверняка уже побеседовали с вами, – то я вполне смогу сойти за вас. При предъявлении паспорта у меня из-под капюшона будут видны только нос, глаза и рот. После посадки в аэропорту мне удастся благополучно уйти, поскольку никто не узнает, что я прилетела на этом самолете, и исчезнуть, смешавшись с лондонской толпой.

– А что буду делать я? – спросил Стаффорд с легкой улыбкой.

– Я могу предложить вам кое-что, если у вас хватит смелости выслушать меня.

– Предлагайте, – сказал он. – Я всегда любил выслушивать предложения.

– Вы подниметесь, выйдете из зала и купите газету, журнал или сувенир. А свой плащ оставите здесь, на кресле. Вернувшись с покупкой, сядете где-нибудь в другом месте – скажем, в конце ряда напротив. Перед вами будет стоять бокал, вот этот самый. Его содержимое вызовет у вас сон. Засните где-нибудь в укромном уголке.

– Что будет потом?

– По всей вероятности, вы станете жертвой ограбления, – сказала она. – Кто-нибудь подсыплет вам в бокал снотворное и украдет у вас бумажник. Что-то в этом роде. Вы называете себя и заявляете, что у вас украли паспорт и вещи. Вам будет несложно удостоверить вашу личность.

– Вы знаете, кто я? То есть вам известно мое имя?

– Пока нет, – ответила женщина. – Я еще не видела ваш паспорт. Понятия не имею, кто вы такой.

– И тем не менее говорите, что мне будет несложно удостоверить мою личность…

– Я хорошо разбираюсь в людях и могу определить, кто что-то собой представляет, а кто – нет. Вы явно что-то собой представляете.

– Но почему я должен делать все это?

– Наверное, потому, что не хотите допустить гибели человека.

– Вы не находите, что все это звучит весьма экстравагантно?

– Да, я понимаю, вам нелегко мне поверить. Но все-таки, вы мне верите?

Сэр Най в раздумье посмотрел на нее.

– Знаете, на кого вы похожи? На прекрасную шпионку из какого-нибудь триллера.

– Может быть. Но я отнюдь не прекрасна.

– И не шпионка?

– Вероятно, меня можно было бы назвать и так. Я располагаю информацией, которую хочу сохранить в тайне. Вам придется поверить мне на слово: эта информация представляет немалую ценность для вашей страны.

– Вам не кажется, что это выглядит довольно нелепо?

– Кажется. Если б это было написано на бумаге, то выглядело бы нелепо. Но очень многие нелепые на первый взгляд вещи оказываются истинными, разве нет?

Стаффорд снова посмотрел на нее. Она была очень похожа на Памелу. Ее голос напоминал голос его сестры, хотя в нем звучали незнакомые интонации. Ее предложение представлялось абсурдным, нелепым, невероятным и даже опасным. Опасным для него. К сожалению, именно это его в нем и привлекало. Набраться смелости, чтобы сделать ему подобное предложение!.. Интересно, что из этого выйдет?

– Хотелось бы знать, что я с этого буду иметь? – спросил он.

Женщина испытующе посмотрела на него.

– Приключение. Возможность отвлечься от повседневной рутины. Противоядие от скуки. У нас мало времени. Решайте.

– А что случилось с вашим паспортом? Мне что, придется купить парик, если, конечно, здесь продаются подобные вещи, и прикинуться женщиной?

– Нет, об этом речь не идет. Вас ограбили, подсыпав вам снотворное, и вы остаетесь самим собой. Подумайте. Нужно спешить. Время летит очень быстро. Мне еще предстоит поработать над своей внешностью.

– Уговорили, – сдался он. – Никогда не следует отказываться, если вам предлагают что-то необычное.

– Я надеялась, что вы согласитесь, но уверенности у меня не было.

Стаффорд Най вытащил из кармана пиджака паспорт и переложил его в карман плаща. Затем поднялся на ноги, зевнул, огляделся, посмотрел на часы и направился к торговому киоску, в витрине которого были выставлены различные товары, даже не обернувшись. Купив книгу в мягкой обложке, он осмотрел и ощупал несколько маленьких плюшевых зверюшек – прекрасный подарок для ребенка. В конце концов его выбор остановился на панде. Окинув взглядом зал, он вернулся к креслу, на котором сидел. Плащ исчез. Вместе с девушкой. На столике все еще стоял его бокал с недопитым пивом. Вот в чем заключается риск, который я беру на себя, подумал сэр Най. Взяв со стола бокал, он не спеша выпил его содержимое. На вкус оно было примерно таким же, как и прежде.

– Интересно, что будет дальше, – вполголоса произнес Стаффорд.

Он поднялся с кресла и прошел в дальний угол зала, где обосновалось довольно шумное семейство. Оттуда доносились громкие голоса и смех. Сэр Най сел неподалеку от них, зевнул и откинул голову на спинку кресла. Объявили рейс на Тегеран. Многие пассажиры поднялись и выстроились в очередь у выхода на посадку. Зал оставался наполовину пустым. Сэр Най открыл купленную книгу и снова зевнул. Сейчас ему действительно хотелось спать… очень хотелось спать… Нужно было подумать, где лучше всего расположиться для сна. Где-нибудь, где он может остаться…

Диктор объявил посадку на самолет «Трансъевропейских авиалиний», рейс 309 до Лондона.

III

И опять множество пассажиров поднялись с кресел и направились к указанному выходу на посадку. Впрочем, к этому времени зал заполнило еще большее количество новых транзитных пассажиров. Из громкоговорителя доносились объявления о задержках рейсов по разным причинам, в том числе и женевского – все из-за того же тумана. Стройный мужчина в темно-синем плаще с красной подкладкой, с коротко остриженной головой под капюшоном, чьи волосы были растрепаны не более чем у многих современных молодых людей, шел в сторону выхода на посадку, чтобы встать в очередь. Предъявив посадочный талон, он прошел через выход № 9.

Последовало еще несколько объявлений. Самолет «Свисс эйр» летел в Цюрих, самолет ВЕА – в Афины и на Кипр. И тут прозвучало объявление другого рода:

– Просим мисс Дафну Теодофанос, следующую до Женевы, подойти к столу регистрации. Рейс до Женевы отложен из-за тумана. Следующие туда пассажиры полетят через Афины. Самолет к вылету готов.

Далее диктор сделал несколько объявлений для пассажиров, следовавших в Японию, Египет, Южную Африку. Авиалинии опутали весь мир. Мистера Сидни Кука, следовавшего в Южную Африку, приглашали к столу регистрации, где его ждало сообщение. Затем вновь пригласили на посадку мисс Дафну Теодофанос.

– Это последнее объявление перед отправлением рейса триста девять.

В углу зала маленькая девочка смотрела на мужчину в темном костюме, который крепко спал. Его голова покоилась на спинке кресла. В руке он держал маленькую плюшевую панду.

Когда рука маленькой девочки потянулась к панде, ее мать сказала:

– Джоан, не трогай. Бедный джентльмен спит.

– Интересно, куда он летит?

– Наверное, в Австралию, как и мы, – сказала мать.

– У него маленькая дочь, такая, как я?

– Скорее всего.

Маленькая девочка вздохнула и снова посмотрела на панду. Сэр Стаффорд Най продолжал крепко спать. Ему снилось, будто он пытается застрелить леопарда во время сафари. «Очень опасный зверь, – говорил он своему проводнику. – Леопарду нельзя доверять ни в коем случае».

Потом, как это часто бывает во сне, вместо сафари сэр Най оказался за столом вместе со своей теткой Матильдой. Они пили чай, и он никак не мог докричаться до нее, поскольку она страдала глухотой в большей степени, нежели обычно. Он не слышал объявлений – кроме первого, обращенного к Дафне Теодофанос.

– Знаешь, – сказала мать маленькой девочки, – почти всегда, куда бы ты ни летел, не могут найти кого-то из пассажиров. Человек либо не услышал объявление, либо что-нибудь еще в этом роде. Я всегда думаю, что это за люди и почему они не являются на посадку. Думаю, эта мисс – как ее там – не успеет на свой самолет. Что тогда они будут с нею делать?

Никто не мог ответить на этот вопрос, поскольку никто не располагал необходимой информацией.

Глава 2. Лондон

Квартира сэра Стаффорда Ная производила чрезвычайно приятное впечатление. Ее окна выходили на Грин-парк. Он включил кофеварку и пошел ознакомиться с утренней почтой. Ничего особенного: несколько писем с малоинтересными почтовыми марками, пара счетов и квитанция. Стаффорд просмотрел их и положил на стол, где уже лежала корреспонденция, накопившаяся за последние два дня. Он подумал, что нужно разобрать все это, не откладывая в долгий ящик. Его секретарь должен был прийти во второй половине дня.

Сэр Най вернулся в кухню, налил себе кофе, поставил чашку на стол и выбрал два или три письма, вскрытые еще вчера вечером, после возвращения домой. Читая одно из них, он улыбнулся и произнес вслух:

– Одиннадцать тридцать. Вполне подходящее время. Нужно кое о чем поразмыслить и подготовиться к встрече с Четуайндом.

Что-то упало в почтовый ящик. Стаффорд вышел в коридор и вытащил из него утреннюю газету. Там не было ничего интересного: политический кризис, международные новости, которые могли бы быть расценены как тревожные, хотя он этого не находил. Просто журналист выпускал пар и пытался придать событиям большее значение, нежели они имели в действительности. Людям нужно было что-то читать. Девушка задушена в парке. Девушек всегда душили, по одной в день, цинично подумал он. Ни одного похищенного или изнасилованного ребенка. Это был приятный сюрприз. Стаффорд съел тост и запил его кофе.

Спустя некоторое время он вышел из дома и направился через парк в сторону Уайтхолла. На его губах играла улыбка. Этим утром у него было ощущение, что жизнь не так уж плоха. В голову ему пришла мысль о Четуайнде. Это был полный идиот. Презентабельная внешность, важный вид и чрезмерная подозрительность. Но ему было необходимо поговорить с ним.

Он достиг Уайтхолла на вполне простительные семь минут позже условленного времени. В конце концов, по своей значимости Четуайнд не мог никоим образом сравниться с ним. Когда Стаффорд вошел, Четуайнд сидел за столом, заваленным бумагами, – как всегда, с важным видом. В комнате кроме него находился секретарь.

– Доброе утро, Най, – сказал Четуайнд, улыбаясь всем своим симпатичным лицом. – Рады, что вернулись? Как Малайя?

– Жарко, – ответил сэр Най.

– Я в этом не сомневаюсь. Надеюсь, только в метеорологическом смысле, но не в политическом?

– О, исключительно в метеорологическом, – ответил Стаффорд.

Он принял предложенную ему сигарету и сел в кресло.

– Вы добились каких-нибудь результатов, достойных обсуждения?

– Едва ли это можно назвать результатами. Я отослал отчет. Как обычно, пустая болтовня. Ну а как Лэйзенби?

– О, как всегда, сплошное занудство. Он никогда не изменится, – ответил Четуайнд.

– Да, на это вряд ли стоит рассчитывать. Я никогда прежде не работал с Баскомбом. Он может быть довольно забавным, когда захочет.

– В самом деле? Я не очень хорошо знаю его… Да, наверное, может.

– Ну ладно. Больше никаких новостей?

– Нет. Ничего такого, что, на мой взгляд, могло бы заинтересовать вас.

– В своем письме вы не написали, для чего хотите видеть меня.

– О, просто побеседовать, только и всего. Вдруг вы привезли какую-нибудь интересную информацию. Дабы мы были подготовлены. Знаете ли, вопросы в парламенте и все такое прочее…

– Понятно.

– Вы ведь возвращались самолетом, не так ли? Насколько мне известно, у вас возникли какие-то проблемы.

Стаффорд изобразил на лице выражение, которое решил изобразить заранее, – небольшое сожаление с легкой примесью раздражения.

– О, вы уже слышали об этом? – спросил он. – Дурацкий случай.

– Да. Да, очевидно.

– Удивительно, как быстро самые незначительные происшествия становятся достоянием прессы. Уже в сегодняшней утренней газете появилось экстренное сообщение.

– Я полагаю, вы предпочли бы, чтобы оно не появлялось?

– Дело в том, что в результате я теперь выгляжу немного ослом, вам не кажется? – сказал сэр Най. – И это в моем-то возрасте!

– А что все-таки произошло в действительности? У меня такое ощущение, что газетчики несколько преувеличили.

– Они выжали из этого инцидента все, что можно. Вы знаете, как утомляют эти дальние путешествия. В Женеве был туман, и поэтому самолет приземлился во Франкфурте. Там пришлось ждать еще целых два часа.

– Там это и случилось?

– Да. В этих аэропортах страшная тоска. Самолеты прилетают и улетают. Без конца объявления по громкоговорителю. Рейс триста два вылетает в Гонконг. Рейс сто девять вылетает в Ирландию. Люди поднимаются и идут на посадку. А ты сидишь и зеваешь.

– Так что же все-таки с вами произошло? – спросил Четуайнд.

– Передо мной на столике стоял бокал с пивом «Пилзнер». За время поездки я прочитал все, что у меня было с собою, и поэтому решил пойти купить какую-нибудь книгу или журнал. В киоске я приобрел детектив в мягкой обложке и плюшевую игрушку для своей племянницы. Вернулся на свое место, допил пиво, открыл книгу – и уснул.

– Так, понятно. Вы уснули.

– Вполне естественно, не правда ли? Думаю, мой рейс объявляли, но я ничего не слышал. Очевидно, я не услышал объявление по определенной причине. Я способен заснуть в аэропорту в любой момент, но при этом также способен услышать объявление, касающееся меня. На сей раз я его не услышал. Проснувшись или придя в себя – как вам больше нравится, – я обнаружил, что мне оказывают медицинскую помощь. По всей видимости, кто-то подсыпал в мой бокал «микки финн»[6] или что-нибудь в этом роде. Должно быть, в тот момент, когда я отходил, чтобы купить книгу.

– Удивительный случай, вы не находите? – произнес Четуайнд.

– Ну вообще-то прежде со мной ничего подобного не случалось, – сказал Стаффорд Най. – И надеюсь, никогда больше не случится. Чувствуешь себя полным идиотом. К тому же еще и похмелье. Мною занимались врач и медсестра. Большого ущерба я не понес. У меня вытащили бумажник и паспорт. Разумеется, это было неприятно. К счастью, денег у меня при себе было немного. Дорожные чеки хранились во внутреннем кармане моего пиджака. Потеря паспорта всегда влечет за собой бюрократическую волокиту, но у меня имелись письма и другие документы, так что мою личность установили довольно быстро, и я улетел очередным рейсом в Лондон.

– Все же это доставило вам большие неудобства, – заметил Четуайнд. – Учитывая ваш статус… – В его голосе прозвучали нотки неодобрения.

– Да, – согласился сэр Най. – Выгляжу я не в самом выгодном свете, не правда ли? Я хочу сказать, не в столь ярком свете, в каком подобает выглядеть человеку… моего статуса. – Эта мысль, похоже, позабавила его.

– Вы выясняли, такое часто случается?

– Не думаю, что это обычное происшествие. Но подобное вполне вероятно. Ни один профессиональный вор не оставит без внимания спящего человека и не упустит возможности залезть ему в карман, чтобы поживиться бумажником или другими ценностями.

– Но лишиться паспорта – это серьезная неприятность.

– Да, теперь мне придется обращаться с просьбой о выдаче нового паспорта и, наверное, давать унизительные объяснения. Как я уже говорил, это дурацкий случай. И – будем смотреть правде в глаза, Четуайнд, – это не делает мне чести, не так ли?

– Но ведь в этом нет вашей вины, дорогой мой. Такое могло произойти с кем угодно.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Стаффорд с улыбкой. – Это послужит мне хорошим уроком.

– Вы не допускаете, что кто-то мог специально охотиться за вашим паспортом?

– Не думаю, – ответил сэр Най. – Кому и зачем мог понадобиться мой паспорт? Если только кто-то хотел насолить мне, но это представляется маловероятным. Или, может быть, кому-то понравилась моя фотография в паспорте – но это еще менее вероятно!

– Вам никто не попадался на глаза из знакомых в этом… как он называется… во Франкфурте?

– Нет-нет, никто.

– Разговаривали с кем-нибудь?

– Совсем немного. Побеседовал с одной симпатичной полной женщиной, которая пыталась развлечь своего маленького ребенка. Она была из Уигана и летела в Австралию. Больше на память мне никто не приходит.

– Вы уверены?

– Еще одна женщина спросила, что ей делать, если она хочет заниматься археологией в Египте. Я ответил, что ничего об этом не знаю, и посоветовал ей обратиться в Британский музей. Перекинулся парой слов с одним мужчиной, ярым противником вивисекции…

– Не могу избавиться от ощущения, что за этим что-то кроется.

– За чем «за этим»?

– За тем, что произошло с вами.

– Я не знаю, что за этим может крыться, – сказал Стаффорд. – Конечно, журналисты могут раздуть из этого сенсацию, по этой части они большие мастера. И все же я считаю, что это просто дурацкий случай. Ради всего святого, давайте забудем об этом. Теперь, когда сообщение об этом появилось в прессе, мои друзья станут задавать мне вопросы… Как старик Лиланд? Чем он сейчас занимается? Находясь в Малайе, я кое-что слышал о нем. Лиланд всегда слишком много говорит.

Они поговорили еще минут десять о делах, после чего Стаффорд поднялся с кресла и откланялся.

– Мне еще предстоит сегодня покупать подарки, – сказал он. – Проблема в том, что когда человек едет в Малайю, все его родственники ждут, что он привезет им оттуда экзотические сувениры. Наверное, поеду в «Либерти» – там большой ассортимент восточных товаров.

Стаффорд вышел бодрым шагом из комнаты и двинулся по коридору, кивая попадавшимся навстречу знакомым.

После его ухода Четуайнд снял телефонную трубку и связался с секретарем.

– Позвоните полковнику Монро и спросите, может ли он зайти ко мне.

Спустя несколько минут в комнату вошел полковник Монро в сопровождении мужчины среднего возраста.

– Не знаю, знакомы ли вы с Хоршэмом из Службы безопасности, – сказал он.

– Кажется, мы встречались, – отозвался Четуайнд.

– От вас только что вышел Най, не так ли? – спросил полковник Монро. – В этой истории с Франкфуртом что-то есть? Я имею в виду, на что нам следует обратить внимание?

– По-моему, нет, – ответил Четуайнд. – Он немного расстроен, поскольку считает, что выглядит глупым ослом, – и это, конечно, соответствует истине.

Человек по имени Хоршэм согласно кивнул.

– Он именно так на эту ситуацию и смотрит, разве нет?

– Ну, он пытается делать вид, будто ничего не случилось, – сказал Четуайнд.

– Все равно, – сказал Хоршэм, – он вовсе не глупый осел.

Четуайнд пожал плечами:

– Всякое бывает.

– Я знаю, – сказал полковник Монро. – Да-да, знаю. И тем не менее я всегда чувствовал, что Най в определенном смысле немного непредсказуем. В определенном смысле он может быть неблагоразумен в своих взглядах.

– Против него ничего нет, – сказал Хоршэм. – Совсем ничего, насколько нам известно.

– О, я вовсе не имел в виду, что на него должно что-то быть, – сказал Четуайнд. – Просто… как это сказать?.. Он не всегда серьезно относится к делу.

У мистера Хоршэма были усы. Он считал полезным иметь усы. Они помогали ему скрыть улыбку, когда он не мог ее сдержать.

– Он отнюдь не глупец, – сказал Монро. – У него светлая голова. Вы не находите в этой ситуации ничего сомнительного?

– С его стороны? Да вроде нет.

– Вы разобрались с этим делом, Хоршэм?

– Пока у нас было не так много времени, но, похоже, всё в порядке. Однако его паспортом воспользовались.

– Воспользовались? Каким образом?

– Он был предъявлен в Хитроу.

– Вы хотите сказать, кто-то выдал себя за сэра Стаффорда Ная?

– Нет-нет, – сказал Хоршэм, – не совсем так. Такое вряд ли возможно. Просто его паспорт прошел регистрацию вместе с другими паспортами. Подозрения ни у кого не возникло. Думаю, в тот момент Най еще не отошел от воздействия снотворного и все еще находился во Франкфурте.

– Но ведь кто-то мог украсть у него паспорт, сесть на самолет и прилететь в Англию?

– Да, это вполне вероятно, – сказал Монро. – Либо кто-то случайно вытащил у него паспорт вместе с бумажником, либо кому-то был нужен именно паспорт, и он выбрал сэра Стаффорда Ная в качестве наиболее подходящей жертвы. На столе стоял бокал с недопитым пивом; достаточно было лишь всыпать туда снотворное, дождаться, когда человек заснет, и вытащить у него паспорт.

– Но, в конце концов, сотрудники аэропорта смотрели в паспорт. Они должны были заметить, что человек не тот, – сказал Четуайнд.

– Вор наверняка имел определенное внешнее сходство с Наем, – сказал Хоршэм, – и поэтому не вызвал подозрений. В связи с задержкой рейса собирается большая толпа. Лицо человека, более или менее, похоже на фотографию в паспорте. Вот и всё. Быстрый взгляд, паспорт возвращается владельцу, тот проходит на борт самолета. К тому же обычно внимание обращают на иностранцев, а не на британцев. Темные волосы, синие глаза, чисто выбрит, рост около пяти футов десяти дюймов. Вот и все, что нам известно. Никто с такими данными в списке нежелательных для въезда иностранцев не фигурирует.

– Знаю, знаю. И все же, если бы кто-то просто хотел украсть бумажник с деньгами, он не стал бы пользоваться паспортом. Слишком рискованно.

– Да, – сказал Хоршэм, – это интересный момент. Разумеется, мы проводим расследование, задаем вопросы разным людям.

– И какое у вас сложилось мнение?

– Сейчас мне не хотелось бы говорить об этом, – ответил Хоршэм. – Требуется некоторое время. Не нужно торопить события.

– Эти дьяволы из Службы безопасности не меняются, – сказал полковник Монро, когда за Хоршэмом закрылась дверь. – Никогда ничего толком не скажут. Если они считают, что напали на след, никогда этого не признают.

– Ну так это естественно, – отозвался Четуайнд. – Они могут и ошибиться.

Это была типично политическая точка зрения.

– Хоршэм знает свое дело, – сказал Монро. – Начальство его высоко ценит. Он почти никогда не ошибается.

Глава 3. Человек из химчистки

Сэр Стаффорд Най вернулся в свою квартиру. Из маленькой кухни выскочила крупная женщина и тут же затараторила:

– Слава богу, сэр, вы вернулись и всё в порядке. Эти ужасные самолеты. Может случиться все, что угодно, верно?

– Совершенно верно, миссис Уоррит, – согласился сэр Най. – Самолет задержался на два часа.

– То же самое и с автомобилями, – продолжала миссис Уоррит. – Никогда не знаешь, в какой момент они сломаются. Но все-таки лететь по воздуху как-то страшнее, правда? К обочине уже не прижмешься. Ни за что на свете не села бы на самолет.

Несколько секунд она молчала.

– Я тут кое-что заказала в магазине – яйца, масло, кофе, чай…

Слова лились из нее, словно из египетского гида, показывающего туристам дворец фараона.

– Вот, – произнесла миссис Уоррит, переведя дыхание. – Думаю, это все, что вам может понадобиться, сэр. Я заказала также французскую горчицу.

– Не дижонскую? Они всегда пытаются всучить дижонскую.

– Я не знаю, о чем вы говорите, но это «Эстер драгон», которая вам нравится, не так ли?

– Именно так, – сказал Стаффорд. – Вы просто чудо.

Миссис Уоррит была явно польщена. Она направилась обратно в кухню, в то время как сэр Най взялся за ручку двери спальни, собираясь войти туда.

– Правильно я сделала, сэр, что отдала вашу одежду джентльмену, который за ней зашел? Перед отъездом вы ничего об этом не говорили.

– Какую одежду?

Стаффорд застыл на месте.

– Два костюма. Джентльмен сказал, что пришел за ними. Из «Туисс и Бониуорк» – так, кажется, они называются. Если не ошибаюсь, у нас были какие-то проблемы с прачечной «Уайт суон»…

– Два костюма? – в недоумении спросил сэр Най. – Какие костюмы?

– Ну, один из них тот, в котором вы ездили по Англии, сэр. Я решила, что именно он нужен джентльмену. Насчет второго я не была вполне уверена, но потом на глаза мне попался костюм в синюю полоску, относительно которого вы не отдавали никаких распоряжений, когда уезжали. Он не нуждался в чистке, но обшлаг правого рукава требовал починки. Я не хотела сама относить его в мастерскую, пока вы в отъезде. Я вообще не люблю делать подобные вещи.

Последнюю фразу миссис Уоррит произнесла с видом смиренной добродетели.

– Стало быть, этот парень, кто бы он ни был, забрал эти костюмы?

– Надеюсь, я не сделала ничего плохого, сэр. – На лице миссис Уоррит отразилось беспокойство.

– Я не возражаю против того, что он унес костюм в синюю полоску. Это даже к лучшему. Что касается костюма, в котором я езжу по Англии…

– Видите ли, сэр, у него слишком тонкая ткань для этого времени года. Он подходит для тех мест, откуда вы сейчас приехали, где жарко. И почистить его не мешало. Джентльмен, который приходил за костюмами, сказал, что вы звонили по их поводу.

– Он сам забирал их из моей комнаты?

– Да, сэр. Я подумала, что так будет лучше.

– Очень интересно, – сказал Стаффорд. – Да, очень интересно.

Войдя в спальню, он огляделся. В комнате царил порядок. Чувствовалась рука миссис Уоррит: кровать тщательно заправлена, электробритва включена в сеть, вещи на туалетном столике аккуратно разложены.

Сэр Най подошел к гардеробу, открыл дверцу и заглянул внутрь. Затем проверил ящики высокого комода, стоявшего у стены рядом с окном. Все было в полном порядке. Даже в большем порядке, чем должно было быть. Прошлым вечером он распаковал небольшую часть своего багажа, небрежно засунул в ящик нижнее белье и разные мелочи и не стал аккуратно раскладывать их. Он сделал бы это сам либо сегодня, либо завтра, и не ожидал, что миссис Уоррит сделает это за него. Возвращаясь из-за границы, Стаффорд всегда специально отводил время для распаковывания багажа и раскладывания вещей.

Итак, кто-то тщательно осмотрел всё в его комнате, выдвинул ящики, спешно проверил их содержимое, а затем уложил вещи – более аккуратно, чем это сделал бы он сам. Быстро произведя обыск, он вынес два костюма, приведя правдоподобное объяснение. Один, который Стаффорд носил во время поездки, и второй – из тонкой ткани, который он мог взять с собой за границу и потом привезти обратно. Но зачем?

– Затем, – медленно произнес сэр Най, обращаясь к самому себе, – что этот кто-то что-то искал.

Но что? И кто он? И по какой причине он это делал? Да, это было интересно…

Он сел в кресло и задумался. Его взгляд скользнул по столу, стоявшему возле кровати, на котором в довольно развязной позе сидела маленькая пушистая панда. Ее вид навел его на мысль. Он подошел к телефону и набрал номер.

– Тетушка Матильда? Это Стаффорд.

– А-а, мой дорогой мальчик, ты вернулся… Я очень рада. В газетах пишут, что вчера в Малайе вспыхнула эпидемия холеры – по крайней мере, мне кажется, что это была Малайя. Я всегда путаю эти места. Надеюсь, ты в скором времени навестишь меня? Только не говори, что ты занят. Ты все время занят. Все эти магнаты, промышленники только и говорят что о поглощениях, слияниях. Я до сих пор понятия не имею, что это означает. Раньше это означало делать свою работу должным образом, а теперь означает вещи, связанные с атомными бомбами и заводами из бетона.

В голосе тетушки Матильды зазвучали нотки негодования.

– А эти ужасные компьютеры, которые перевирают цифры, не говоря уже о том, что они искажают их форму… В самом деле, они так усложнили нам жизнь! Ты не представляешь, что они творят с моим банковским счетом! И с моим почтовым адресом тоже. Наверное, я слишком зажилась на этом свете.

– Вы сами в это не верите! Что, если я заеду к вам на следующей неделе?

– Если хочешь, приезжай завтра. Правда, ко мне должен пожаловать на обед викарий, но я легко могу отменить этот визит.

– О, нет нужды делать это ради меня.

– Есть нужда. Он совершенно невыносим, к тому же ему нужен новый орга́н. Старый еще в хорошем состоянии. Дело не в органе, а в органисте. Он просто ужасен. Викарий жалеет его, поскольку тот потерял мать, которую очень любил. Однако любовь к матери не способствует совершенствованию игры на органе, не правда ли?

– Чистая правда. Я заеду к вам на следующей неделе – у меня есть кое-какие дела. Как Сибил?

– Очень озорная, но такая забавная!

– Я привез ей плюшевую панду, – сказал сэр Стаффорд Най.

– Очень мило с твоей стороны, дорогой.

– Надеюсь, она ей понравится.

Встретившись взглядом с блестящими глазами панды, Стаффорд почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок.

– Ну, во всяком случае, она обладает очень хорошими манерами, – сказала тетушка Матильда, и в ее голосе прозвучало сомнение, смысл которого сэр Най уловил не вполне.

Тетушка Матильда назвала время отправления нескольких поездов на следующей неделе, предупредила, что их часто отменяют или изменяют расписание их отправления, и попросила привезти ей камамбер и стилтон[7].

– Здесь нельзя ничего достать. Нашу бакалейную лавку – ее хозяин был такой славный, отзывчивый человек с таким хорошим вкусом – вдруг превратили в супермаркет. Он в шесть раз больше по размерам, с корзинками и тележками, в которые приходится класть то, что тебе совсем не нравится. Матери постоянно теряют своих детей, плачут, устраивают истерики… Это очень утомляет. Ну ладно. Жду тебя, мой дорогой мальчик.

Она повесила трубку.

Телефон сэра Ная тут же зазвонил вновь.

– Алло! Стаффорд? Это Эрик Пью. Узнал, что ты вернулся из Малайи. Как насчет того, чтобы поужинать сегодня вместе?

– С большим удовольствием.

– Отлично. Тогда «Лимпитс клаб», в восемь пятнадцать.

Едва Стаффорд положил трубку, как в комнату, тяжело дыша, вошла миссис Уоррит.

– Сэр, вас желает видеть один джентльмен, – с трудом произнесла она. – По крайней мере, он показался мне таковым. По его словам, он уверен в том, что вы согласитесь принять его.

– Как его имя?

– Хоршэм, сэр. Как название города, что по дороге в Брайтон.

– Хоршэм…

Сэр Стаффорд Най был немного удивлен. Он вышел из спальни и спустился на первый этаж в гостиную. Миссис Уоррит ничего не перепутала. Это был Хоршэм собственной персоной, выглядевший точно так же, как и полчаса назад: мужественный, невозмутимый, вызывающий доверие, с ямочкой на подбородке, румянцем на щеках и густыми седыми усами.

– Надеюсь, вы не возражаете, – сказал он с улыбкой, поднимаясь с кресла.

– Не возражаю против чего? – спросил сэр Най.

– Увидеться со мной снова, после столь короткого перерыва. Мы встретились в коридоре, возле двери кабинета мистера Гордона Четуайнда – если вы помните.

– Никаких возражений, – сказал Стаффорд.

Он подвинул в его сторону лежавшую на столе пачку сигарет.

– Садитесь. Вероятно, вы что-то забыли мне сказать?

– Мистер Четуайнд – очень хороший человек. Кажется, нам удалось успокоить его. Видите ли, его и полковника Монро все это немного расстроило. Я имею в виду то, что произошло с вами.

– В самом деле?

Стаффорд тоже расположился в кресле. Его губы растянулись в улыбку. Закурив, он окинул Генри Хоршэма задумчивым взглядом.

– И что же вас интересует?

– Не сочтете за бестактность, если я спрошу, куда вы собираетесь ехать?

– С удовольствием отвечу на ваш вопрос, – сказал сэр Най. – Я собираюсь погостить у своей тетки, леди Матильды Клекхитон. Если хотите, могу дать ее адрес.

– Он мне известен, – сказал Генри Хоршэм. – Ну что же, думаю, это прекрасная идея. Она будет рада убедиться в том, что вы благополучно вернулись домой. Ведь могло бы быть и иначе, не правда ли?

– Так полагают полковник Монро и мистер Четуайнд?

– Вы достаточно хорошо знаете джентльменов, служащих в этом департаменте, сэр, – сказал Хоршэм. – Они всегда отличались подозрительностью и теперь не уверены, могут ли доверять вам.

– Доверять мне? – с негодованием переспросил сэр Стаффорд Най. – Что вы хотите этим сказать, мистер Хоршэм?

Визитер лишь ухмыльнулся, демонстрируя завидную выдержку.

– Видите ли, – сказал он, – вы пользуетесь репутацией человека, который не принимает серьезные вещи всерьез.

– Вы хотите сказать, что я совершил нечто недопустимое, некий проступок?

– Нет-нет, сэр, они просто считают, что вы ведете себя не вполне серьезно. Что время от времени вы позволяете себе непозволительные шутки.

– Невозможно всю жизнь воспринимать всерьез себя и других, – с недовольным видом произнес Стаффорд.

– Согласен. Но вы, как я уже говорил, подвергаете себя слишком большому риску, вам так не кажется?

– Хотелось бы мне понять, о чем идет речь.

– Я скажу вам. Иногда дела идут не надлежащим образом, и происходит это не всегда по вине людей, несущих за них ответственность. Порой в ход событий вмешивается тот, кого можно было бы назвать Всемогущим, или же другой джентльмен – тот, что с хвостом.

Эти слова немного позабавили Стаффорда.

– Вы имеете в виду туман в Женеве? – спросил он.

– Именно, сэр. На Женеву опустился туман, и это нарушило планы людей. Кое у кого возникли серьезные проблемы.

– Расскажите мне об этом, – сказал сэр Най. – Я действительно хочу знать.

– Когда вчера этот ваш самолет вылетал из Франкфурта, пропал пассажир. Вы вчера выпили свое пиво и спали себе, удобно расположившись в уголке. Одна пассажирка не явилась на посадку, и ее пытались разыскать с помощью объявлений по громкоговорителю. В конце концов самолет улетел без нее.

– И что же с нею случилось?

– Было бы интересно узнать. Во всяком случае, ваш паспорт прибыл в Хитроу, хоть и без вас.

– Где он сейчас? Могу я получить его обратно?

– Не знаю. Вам подсыпали очень хорошее, надежное средство. Самое что ни на есть подходящее, если можно так выразиться. Оно привело вас в совершенно бесчувственное состояние и при этом не оказало каких-либо особо вредных побочных эффектов.

– У меня потом было довольно тяжелое похмелье, – возразил Стаффорд.

– Ну, в данных обстоятельствах это неизбежное последствие.

– Ответьте на вопрос, раз вы, похоже, все знаете, – сказал сэр Най, – что произошло бы, если б я отказался принять предложение, которое могло – подчеркиваю, могло – быть сделано мне?

– Вполне возможно, что это означало бы конец для Мэри Энн.

– Кто такая Мэри Энн?

– Мисс Дафна Теодофанос.

– Кажется, я слышал это имя. Это та пропавшая пассажирка, которую вызывали по громкоговорителю?

– Да, это имя, под которым она путешествовала. Мы называем ее Мэри Энн.

– А кто она? Я спрашиваю просто из любопытства.

– В своем деле она профессионал.

– Чем же она занимается? Она на нашей стороне или же на другой? Хотя я и не вполне отчетливо представляю, что это за «другая» сторона. Должен признаться, я испытываю некоторые трудности, пытаясь разобраться в этом.

– Да, это не так легко. Все эти китайцы, и русские, и неизвестные люди, стоящие за студенческими волнениями, и «новая мафия», и группировки в Южной Америке, и финансисты, которые, судя по всему, что-то замышляют… Разобраться в этом в самом деле очень нелегко.

– Мэри Энн, – задумчиво произнес сэр Стаффорд Най. – Странное имя для нее, если ее настоящее имя действительно Дафна Теодофанос.

– У нее мать гречанка, отец англичанин, а дед был австрийским подданным.

– Что произошло бы, если б я не… одолжил ей свою одежду?

– Ее могли бы убить.

– Неужели?

– Мы испытывали опасения в отношении аэропорта Хитроу. В последнее время там происходили события, нуждающиеся в объяснении. Если б самолет летел через Женеву, как планировалось, все было бы в порядке. Она находилась под надежной защитой. Но самолет сел во Франкфурте, и времени для обеспечения ее безопасности не было. А сейчас такие времена, что никогда не знаешь, кто есть кто. Каждый ведет двойную игру, а то и тройную или даже четверную.

– Вы меня пугаете, – сказал Стаффорд. – Но она жива? Вы ведь это хотите сказать?

– Надеюсь, что у нее всё в порядке. По крайней мере, мы не слышали, чтобы с нею что-то случилось.

– Если эта информация способна каким-то образом помочь вам, – сказал сэр Най, – кто-то заходил сюда сегодня утром, пока я беседовал со своими маленькими друзьями в Уайтхолле. Он сказал, будто я звонил в химчистку, и забрал костюм, который был на мне вчера, и еще один. Конечно, вполне возможно, второй костюм ему просто понравился или он коллекционирует костюмы джентльменов, недавно вернувшихся из-за границы. Или – вероятно, вы хотели бы добавить еще одно «или»?

– Вероятнее всего, он что-то искал.

– Я тоже так думаю. Кто-то что-то искал. Все вещи были аккуратно уложены – не так, как я их оставил. Что же он мог искать?

– Не представляю, – медленно произнес Хоршэм. – Хотелось бы знать. Что-то происходит – где-то. То там, то здесь появляются признаки этой деятельности. В какой-то момент вы думаете, что это происходит на фестивале в Байройте[8], в следующую минуту вам кажется, будто место действия – животноводческая ферма в Южной Америке, а потом приходит соответствующая информация из Соединенных Штатов. В разных местах обделывают множество грязных делишек – может быть, политики, может быть, кто-то другой. Их цель, по всей видимости, деньги.

После некоторой паузы он спросил:

– Вы знаете мистера Робинсона? Или, скорее, мистер Робинсон знает вас – кажется, он говорил мне об этом.

– Робинсон?.. – Сэр Стаффорд Най задумался. – Робинсон… Хорошая английская фамилия. – Бросил взгляд на Хоршэма. – Крупный, полный, лицо желтоватого цвета? Имеет многочисленные финансовые интересы? – Улыбнулся. – Он тоже на стороне ангелов – это вы хотите мне сказать?

– По поводу ангелов мне неизвестно, – ответил Генри Хоршэм. – Он неоднократно оказывал нам ценную помощь. Мистер Четуайнд не любит обращаться к нему – наверное, считает, что его услуги обходятся слишком дорого. Весьма прижимистый человек этот наш мистер Четуайнд. Большой мастер наживать себе врагов там, где не надо.

– Прежде говорили «бедный, но честный», – задумчиво сказал сэр Най. – Я так понимаю, что вы использовали бы другое выражение. Вы назвали бы мистера Робинсона дорогим, но честным. Или лучше назвать его честным, но дорогим. – Он вздохнул и с грустью произнес: – Хотелось бы, чтобы вы сказали мне, что все это означает. Похоже, я во что-то ввязался, а во что, и сам не знаю.

Сэр Най с надеждой взглянул на Хоршэма, но тот покачал головой.

– Никто из нас не знает этого, – сказал он. – Во всяком случае, в точности.

– Что же все-таки этот человек мог искать у меня?

– Откровенно говоря, не имею ни малейшего понятия, сэр Стаффорд.

– Очень жаль, поскольку и я тоже не имею ни малейшего понятия.

– Стало быть, вы уверены, что у вас нет ничего такого, что могло бы представлять для кого-то интерес… Никто ничего не давал вам для хранения или передачи?

– Нет, ничего. Если вы намекаете на Мэри Энн, она сказала, что хочет спасти свою жизнь, вот и всё.

– Если только в вечерних газетах не появится заметка определенного содержания, вы спасли ей жизнь.

– Это похоже на конец главы, не правда ли? Жаль. Меня все больше разбирает любопытство. Мне очень хочется знать, что произойдет дальше. Похоже, вы все настроены пессимистично.

– Если честно, то да. Ситуация в стране складывается очень тревожная. Вам так не кажется?

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Действительно, иногда кажется…

Глава 4. Ужин с Эриком

I

– Старик, не возражаешь, если я тебе кое-что расскажу? – спросил Эрик Пью.

Сэр Стаффорд Най окинул его взглядом. Он знал Эрика много лет. Они не были близкими друзьями. Стаффорд находил его довольно скучным. Однако Эрик обладал одним замечательным качеством: он был верным другом. К тому же, если общение с ним и не было особенно занимательным, он представлял собой настоящий источник самой разнообразной информации. Этот человек запоминал все, что говорили ему люди, и иногда сообщал весьма полезные сведения.

– Ты ведь вернулся из Малайи, с конференции, не так ли?

– Да, – подтвердил Стаффорд.

– Происходило там что-нибудь из ряда вон выходящее?

– Да нет, все было как обычно.

– О, а я все думал, не случилось ли что-нибудь… ну, ты понимаешь, о чем речь. Это все равно что запустить лису в курятник.

– А что там могло случиться? Эти конференции всегда проходят до боли предсказуемо. Все говорят то, что ты ожидаешь от них услышать, только делают это значительно дольше, чем тебе это представляется возможным. Я сам не знаю, зачем на них езжу.

Эрик Пью сделал довольно длинное и утомительное замечание по поводу того, к чему действительно стремятся китайцы.

– Я не думаю, что они действительно к чему-то стремятся, – сказал Стаффорд. – Знаешь, все это не более чем слухи – по поводу того, чем болеет бедный старый Мао, кто интригует против него и почему.

– А что говорили насчет арабо-израильского конфликта?

– Тоже все по плану. По их плану. Однако какое отношение это имеет к Малайе?

– Да я особо и не имел в виду Малайю.

– Ты напоминаешь мне Черепаху Квази[9], – сказал сэр Най. – Великолепный суп. Почему такой мрачный вид?

– Я все думал… ты только извини меня, ладно?.. я хочу сказать, ты не сделал ничего такого, что могло бы замарать твою репутацию, ведь правда?

– Я?

Изумлению Стаффорда не было предела.

– Ну, ты же знаешь, Стафф, что любишь иногда шокировать людей.

– В последнее время я вел себя безупречно, – возразил сэр Най. – Что ты слышал обо мне?

– Я слышал, на обратном пути из Малайи у тебя возникла какая-то проблема.

– А-а! И от кого ты это слышал?

– Ну, встречался я тут со стариком Картисоном…

– Старый зануда! Вечно выдумывает небылицы.

– Да, я знаю. Но он говорил, что кто-то – кажется, Уинтертон – считает, будто ты что-то задумал.

– Что-то задумал? Хотел бы я что-нибудь задумать, – сказал сэр Най.

– В последнее время много кричат о шпионаже, и Картисон испытывает тревогу в отношении некоторых людей.

– За кого они меня принимают – за еще одного Филби[10] или кого-нибудь в этом роде?

– Знаешь, иногда ты бываешь крайне неблагоразумен в своих шутках.

– Порой мне очень трудно удержаться, – сказал Стаффорд. – Уж слишком чопорны и напыщенны все эти политики и дипломаты. Время от времени у меня возникает желание немного расшевелить их.

– У тебя чересчур извращенное чувство юмора, мой мальчик. В самом деле. Иногда мне становится страшно за тебя. Тебе хотят задать несколько вопросов по поводу случившегося во время твоего возвращения, и, судя по всему, они считают, что ты не сказал всей правды.

– Ах, они так считают!.. Интересно. Нужно это обдумать.

– Только не совершай опрометчивых поступков.

– Я имею право иногда повеселиться.

– Послушай, приятель, ты ведь, наверное, не хочешь ради забавы поставить крест на своей карьере?

– Я все больше и больше прихожу к выводу, что на свете нет ничего более скучного, чем делать карьеру.

– Знаю, знаю. Ты всегда склонялся к этой точке зрения и никогда не стремился к тому, к чему должен был стремиться. Когда-то у тебя были все шансы получить должность в Вене. Мне очень не хочется, чтобы ты окончательно все испортил.

– Уверяю тебя, я веду себя в высшей степени осмотрительно и благоразумно, – сказал сэр Най.

И добавил после непродолжительной паузы:

– Выше нос, Эрик. Ты хороший друг, но честное слово, я не виноват в том, что люблю шутки и розыгрыши.

Эрик с сомнением покачал головой.

Стоял чудесный вечер. Стаффорд шел домой пешком через Грин-парк. Когда он пересекал шоссе возле Бёрдкейдж-уок, в нескольких дюймах от него на большой скорости пронесся автомобиль. Стаффорд, находившийся в хорошей спортивной форме, успел отпрыгнуть на тротуар. Автомобиль быстро скрылся из виду. У него возникло впечатление, что это была умышленная попытка наезда. Интересно. Сначала подвергли обыску его спальню, а теперь он едва не оказался под колесами… Возможно, это всего лишь совпадение. Сэру Наю доводилось жить в неспокойных городских районах и сталкиваться с опасностью. Ему были известны ее прикосновение, ее запах. И он ощущал ее сейчас. Кто-то открыл на него охоту. Но почему? По какой причине? Вроде бы он ни во что никоим образом не вмешивался. Непонятно.

Войдя в квартиру, Стаффорд поднял с пола корреспонденцию, лежавшую перед входной дверью. Ее было немного: пара счетов и номер журнала «Лайфбоут». Он бросил счета на стол и взял журнал. Время от времени в этом издании публиковались его статьи. Перелистывая страницы, сэр Най лишь рассеянно скользил по ним взглядом, поскольку его голова все еще была занята тревожными мыслями. Внезапно пальцы наткнулись на что-то, вставленное между двух страниц и приклеенное скотчем. Это был его паспорт. Он оторвал его от журнальной страницы и внимательно изучил. Последним штампом в нем был штамп аэропорта Хитроу, датировавшийся вчерашним днем. Она воспользовалась паспортом, благополучно добралась до Лондона и вернула его ему столь необычным образом. Интересно, где она сейчас? Увидит ли он ее когда-нибудь еще? Кто она? Куда уехала и зачем?

Это напоминало ожидание начала второго акта пьесы. В самом деле, у Стаффорда было ощущение, будто первый акт только что закончился. Что же он видел? Вероятно, прелюдию. Девушку, которой взбрело в голову переодеться, чтобы выдать себя за мужчину; которая прошла паспортный контроль в Хитроу, не вызвав ни у кого подозрений, и растворилась в Лондоне. Нет, наверное, больше ему не суждено увидеть ее. Эта мысль вызвала у него раздражение. Но почему ему хотелось увидеть ее еще? Она не была особенно привлекательной, да и вообще ничего собою не представляла. Хотя нет, это было не совсем так. Что-то – или кого-то – она собою все-таки представляла, иначе не смогла бы добиться от него – без долгих уговоров, без откровенной сексуальной стимуляции – того, что ей было нужно. Она обратилась к нему с просьбой потому, что, по ее словам, зная людей, увидела в нем человека, готового взять на себя риск, чтобы помочь ближнему. И он взял на себя риск, подумал сэр Най. Она могла подсыпать что-нибудь ему в бокал с пивом, а потом сотрудники аэропорта нашли бы его мертвое тело, сидящее в кресле в укромном уголке зала вылетов. И если она разбиралась в медикаментозных средствах – а она должна была разбираться, – то его смерть выглядела бы как результат сердечного приступа, произошедшего вследствие перепада высот, или давления, или чего-либо еще в этом роде. Но зачем думать об этом? Маловероятно, что он когда-нибудь вновь увидит ее, и это вызывало у него раздражение.

Да, Стаффорд был раздражен, а ему не хотелось испытывать это чувство. В течение нескольких минут он обдумывал создавшееся положение, после чего написал объявление, которое должно было быть напечатано в газете в трех номерах подряд:

«Пассажир, находившийся в аэропорту Франкфурта 3 ноября, просит его попутчика связаться с ним в Лондоне».

Не более того. Либо она откликнется, либо нет. Если это объявление попадется ей на глаза, она поймет, кто его поместил, поскольку наверняка посмотрела его имя в паспорте. Может быть, она разыщет его, может быть, нет. Скорее, нет. Если так, то прелюдия останется прелюдией, маленькой глупой пьеской, призванной развлечь пришедших в театр зрителей, пока не началось настоящее представление. Такие вещи весьма полезны в предвоенное время. По всей вероятности, он больше не увидит ее, и, возможно, в первую очередь по той причине, что она, сделав в Лондоне свое дело, улетела в Женеву, на Ближний Восток, в Россию, Китай, Южную Америку или Соединенные Штаты. А почему, подумал Стаффорд, я включил в этот список Южную Америку? Должна быть какая-то причина. Она не упоминала Южную Америку. Никто не упоминал Южную Америку… кроме Хоршэма. Да и Хоршэм упомянул ее среди множества других стран и регионов.

На следующее утро сэр Най медленно шел по дорожке Сент-Джеймс-парка, возвращаясь домой из редакции газеты, где поместил свое объявление, и рассеянно любовался осенними цветами. Золотисто-бронзовые бутоны венчали ныне жесткие, длинные стебли хризантем. Он ощущал их слабый аромат, всегда навевавший ему ассоциации с живописными холмами Греции.

Теперь следовало регулярно просматривать колонку объявлений. Должно пройти по меньшей мере два-три дня, прежде чем появится его объявление, а потом еще некоторое время нужно ждать ответа. Ни в коем случае нельзя пропустить его – разумеется, если он появится, – поскольку было бы обидно упустить возможность выяснить, что все это означает.

Стаффорд пытался вспомнить не девушку в аэропорту, а лицо своей сестры Памелы. Со дня ее смерти прошло много времени, но он помнил ее. Конечно, он помнил свою сестру, но почему-то не мог воссоздать в памяти ее лицо, и это его страшно злило.

Подойдя к дороге, сэр Най остановился. Движения по ней не было, если не считать одинокого автомобиля, ехавшего медленно и торжественно, с видом скучающей престарелой дамы. Это был старомодный лимузин «Даймлер-Бенц». Стаффорд пожал плечами. С какой стати он стоит здесь, словно идиот, погрузившись в раздумья?

Он шагнул вперед, собираясь перейти дорогу, и в этот момент лимузин с поразительной для его преклонного возраста резвостью неожиданно бросился наперерез ему, резко увеличив скорость. Сэр Най едва успел вскочить на тротуар на противоположной стороне. Пронесшись мимо, подобно молнии, лимузин исчез за поворотом.

– Интересно, – произнес вслух Стаффорд. – Очень интересно. Кто же это так меня не любит?

II

Как всегда окутанный густым облаком сигарного дыма, полковник Пайкэвей вытянулся во весь рост в кресле, в маленьком кабинете дома в Блумсбери, где он просиживал с десяти до пяти с перерывом на ланч. Его глаза были закрыты, и только периодическое подергивание век свидетельствовало о том, что он бодрствует. Полковник редко поднимал голову. Однажды кто-то сказал, что он напоминает нечто среднее между Буддой и большой синей лягушкой, у которой – добавил кто-то другой, более молодой и более дерзкий – в роду был гиппопотам.

Нежное жужжание внутреннего телефона вывело его из полудремотного состояния. Трижды моргнув, он открыл глаза, устало потянулся и снял трубку.

– Да?

В трубке раздался голос его секретарши:

– Пришел министр и хочет видеть вас.

– Вы имеете в виду баптистского священника из церкви за углом?

– О нет, это сэр Джордж Пэкхэм.

– Жаль, – сказал полковник Пайкэвей, тяжело дыша вследствие астмы. – Очень жаль. Преподобный Макгилл куда как занимательнее. От него так и веет восхитительным адским огнем.

– Пригласить его, полковник Пайкэвей?

– Полагаю, он рассчитывает, что его тут же пригласят. Министры гораздо более щепетильны, нежели государственные секретари, – угрюмо произнес полковник Пайкэвей. – Вечно эти министры настаивают на том, чтобы их впустили, а потом начинают здесь бесноваться.

Войдя в кабинет, сэр Джордж Пэкхэм закашлялся и принялся ловить ртом воздух. У большинства людей, оказавшихся здесь, возникала подобная реакция. Окна маленького кабинета были всегда плотно закрыты. Полковник Пайкэвей откинулся на спинку кресла, скрывшись за облаком дыма. Атмосфера здесь была почти невыносимой, и в официальных кругах этот кабинет называли «маленьким борделем».

– Ах, мой дорогой полковник, – заговорил сэр Джордж бодрым, оживленным тоном, плохо сочетавшимся с его аскетической внешностью и грустным выражением лица. – Давненько мы с вами не виделись.

– Садитесь, садитесь, – сказал Пайкэвей. – Хотите сигару?

Сэра Джорджа слегка передернуло.

– Нет, благодарю вас.

Он бросил весьма красноречивый взгляд на окна, но полковник Пайкэвей намека не понял. Прежде чем заговорить, сэр Джордж еще раз откашлялся.

– Насколько мне известно, у вас был Хоршэм.

– Да, был. И высказал свое мнение. – Полковник медленно закрыл глаза.

– Я думал, что так будет лучше всего, – сказал сэр Джордж. – Я имею в виду, чтобы он пришел к вам сюда. Очень важно не допустить утечку информации.

– Но она произойдет, – сказал Пайкэвей, – вы так не считаете?

– Прошу прощения?

– Она произойдет, – повторил полковник.

– Я не знаю, насколько вы в курсе последних событий…

– Мы здесь знаем все, – сказал полковник. – Это наша обязанность.

– Да-да, конечно. Вам известно о происшествии с сэром С.Н.? Надеюсь, вы понимаете, о ком я говорю?

– О пассажире, прибывшем на днях из Франкфурта.

– Очень необычное происшествие. Чрезвычайно. Трудно представить, что такое возможно.

Пайкэвей слушал его с доброжелательным выражением на лице.

– Не знаешь, что и думать, – продолжал сэр Джордж. – Вы знакомы с ним лично?

– Я пересекался с ним один или два раза, – ответил полковник.

– Действительно, не перестаешь удивляться…

Пайкэвей с трудом подавил зевок. Сэр Джордж утомил его своими раздумьями и удивлением. Полковник всегда был невысокого мнения о его мыслительных способностях. Осторожный человек, на которого можно положиться, эффективный руководитель департамента, однако не блещущий интеллектом. Возможно, подумал полковник, оно и к лучшему. Во всяком случае, те, кто думает, удивляется и не вполне уверен, благополучно сидят на своих местах, которые они заняли благодаря Богу и избирателям.

– Не следует забывать, – продолжал сэр Джордж, – о тех разочарованиях, которые мы пережили в прошлом.

Пайкэвей улыбнулся.

– Чарлстон, Конвэй и Кортфолд, – сказал он. – Пользовавшиеся абсолютным доверием, проверенные в деле – вдруг оказались проходимцами.

– Иногда я думаю, можем ли мы вообще хоть кому-то доверять, – сказал сэр Джордж с грустью.

– Все очень просто, – сказал полковник. – Вы не можете.

– Возьмем Стаффорда Ная, – сказал сэр Джордж. – Хорошая семья, превосходная семья. Я знал его отца, его деда.

– Очень часто в третьем поколении происходит сбой, – произнес Пайкэвей.

Это замечание не оказало на сэра Джорджа никакого воздействия.

– Меня одолевает чувство тревоги, и я ничего не могу с собой поделать. Иногда он ведет себя просто несерьезно.

– В молодости я повез двух своих племянниц посмотреть замки Луары, – неожиданно сказал полковник. – На берегу человек ловил рыбу. У меня с собой тоже была удочка. Человек сказал мне: «Vous nêtes pas un pêcheur sêrieux. Vous avez des femmes avec vous»[11].

– Вы считаете, сэр Стаффорд…

– Нет-нет, в особых пристрастиях к женщинам он не замечен. Его проблема заключается в том, что он любит ставить людей в неловкое положение.

– Не самая лучшая привычка, вам не кажется?

– Почему бы и нет? – сказал Пайкэвей. – Уж лучше шутник, чем перебежчик.

– Если только шутник не выходит за рамки благоразумия. И все-таки, что вы думаете по этому поводу? Каково ваше личное мнение?

Полковник снисходительно улыбнулся:

– Его благоразумие не вызывает у меня ни малейших сомнений. На вашем месте я не тревожился бы на этот счет.

III

Сэр Стаффорд Най отодвинул в сторону чашку с кофе, взял со стола газету, пробежал глазами заголовки, затем открыл страницу с личными объявлениями. Эту колонку он регулярно просматривал уже в течение семи дней. Его вновь охватило разочарование. Но удивляться было нечему. С какой стати он рассчитывал получить ответ? Взгляд Стаффорда медленно скользил по объявлениям, содержавшим всякую занимательную всячину. Он всегда находил их чтение чрезвычайно увлекательным занятием. В большинстве своем они не носили сугубо личный характер. Половина, или даже больше, представляла собой скрытую рекламу или предложение товаров и услуг. Вероятно, их следовало помещать под другим заголовком, но в этой колонке у них было больше шансов попасться на глаза.

«Молодой человек, возражающий против тяжелого труда и стремящийся к легкой жизни, будет рад найти подходящую работу».

«Девушка желает отправиться в путешествие в Камбоджу. Присмотр за детьми не предлагать».

«Огнестрельное оружие, использовавшееся при Ватерлоо. Рассмотрю предложения».

«Срочно продается шуба из искусственного меха. Владелец уезжает за границу».

«Вы знаете Дженни Кэпстан? Ее торты великолепны. Приезжайте на Лиззард-стрит, 14».

Палец сэра Ная застыл на месте. Дженни Кэпстан. Это имя ему понравилось. Существует ли в природе Лиззард-стрит? О такой улице он никогда не слышал. Стаффорд вздохнул, и его палец двинулся вниз, но почти сразу вновь остановился.

«Пассажир из Франкфурта, четверг, 11 ноября, Хангерфорд-бридж[12], 7.20».

Четверг, 11 ноября. Сегодня. Сэр Най откинулся на спинку кресла и выпил глоток кофе. Он чувствовал, как по его телу разливается возбуждение. Хангерфорд-бридж. Он поднялся и пошел в кухню. Миссис Уоррит резала картофель и бросала его ломтики в большую кастрюлю с водой. Она взглянула на него с легким удивлением.

– Вам что-нибудь нужно, сэр?

– Да, – ответил Стаффорд Най. – Если бы вас попросили приехать к Хангерфорд-бридж, куда бы вы направились?

– Куда бы я направилась? – Миссис Уоррит задумалась. – Вы имеете в виду, если б я захотела туда поехать?

– Предположим, захотели.

– Ну, тогда, наверное, я направилась бы к Хангерфорд-бридж.

– Вы хотите сказать, что поехали бы в Хангерфорд в Беркшире?

– А где это?

– В восьми милях за Ньюбери.

– Ньюбери я знаю, в прошлом году мой старик объезжал там лошадь. Кстати, получилось у него очень хорошо.

– Значит, вы поехали бы в Хангерфорд, что возле Ньюбери?

– Конечно же нет, – ответила миссис Уоррит. – Ехать в такую даль – зачем? Разумеется, я поехала бы к Хангерфорд-бридж.

– Вы имеете в виду…

– Это недалеко от Чаринг-кросс. Да вы знаете, где это. На другом берегу Темзы.

– Да, – сказал сэр Най. – Да, хорошо знаю. Благодарю вас, миссис Уоррит.

Ему казалось, это все равно что подбрасывать монетку. В объявлении, помещенном в утренней лондонской газете, указывался железнодорожный мост Хангерфорд-бридж в Лондоне. Следовательно, можно предположить, что его и имел в виду автор объявления, хотя Стаффорд сомневался, тот ли человек этот самый автор, который был ему нужен. Ее идеи, с которыми он познакомился в ходе краткого общения с нею, отличались оригинальностью, а ее реакции не были нормальными и ожидаемыми. И все же, что еще оставалось делать? Кроме того, по всей вероятности, существуют и другие Хангерфорды в разных районах Англии, и там имеются мосты. Но сегодня все выяснится.

IV

Вечерело. Дул холодный, пронизывающий ветер, временами принимался мелкий дождь. Втянув голову в плечи, сэр Стаффорд Най поднял воротник макинтоша. Он не впервые пересекал Темзу по Хангерфорд-бридж, и это никогда не напоминало ему приятную прогулку. На мосту было довольно много людей. Мокрые макинтоши плотно облегали тела, шляпы были низко надвинуты на глаза, и в поспешно двигавшихся фигурах явственно сквозило желание как можно быстрее попасть домой, где можно укрыться от ветра и дождя. Узнать кого-либо в этой толпе было весьма затруднительно. 7.20. Не самое подходящее время для свидания или встречи. Вероятно, в объявлении подразумевался все-таки Хангерфорд-бридж в Беркшире. Во всяком случае, все это выглядело очень странным.

Сэр Най брел по мосту ровным шагом, достаточно быстро, чтобы не позволять обгонять себя тем, кто двигался в одном с ним направлении, пристально всматриваясь в тех, кто шел навстречу. Возможно, кому-то вздумалось подшутить над ним. Но если так, то эта шутка была совсем не в его духе. И ему хотелось бы верить, что не в ее духе тоже. Два потока спешащих людей все так же двигались в противоположных направлениях, тесня его в сторону. Навстречу ему, тяжело ступая, шла женщина в макинтоше. Столкнувшись с ним, она поскользнулась и упала на колени. Он помог ей подняться.

– С вами всё в порядке?

– Да, благодарю вас.

Женщина продолжила свой путь, но перед этим сунула ему что-то в руку, которой он поддерживал ее, когда помогал подняться на ноги. Через мгновение она уже была у него за спиной и, нырнув в толпу, растворилась в ней. Стаффорд двинулся дальше. Догнать ее он не смог бы. И она явно не хотела, чтобы он ее догнал. Зажав в кулаке то, что ему сунула женщина, сэр Най прибавил шагу. Наконец мост, показавшийся ему невероятно длинным, кончился, и он очутился на стороне Суррея.

Спустя несколько минут сэр Най зашел в небольшое кафе, сел за столик, заказал кофе и только после этого разжал кулак. В нем оказался незапечатанный тонкий непромокаемый конверт. Внутри находился еще один конверт из обычной белой бумаги, тоже открытый. Его содержимое вызвало у Стаффорда удивление. Это был билет.

Билет в «Фестивал-холл» на следующий вечер.

Глава 5. Вагнеровская мелодия

Удобно устроившись в кресле, сэр Най принялся слушать навязчивый ритм нибелунгов, которым открывалась программа.

Хотя он любил творчество Вагнера, «Зигфрид» не был его самой любимой оперой из тех, что составляли «Кольцо нибелунга». Наибольшее предпочтение Стаффорд отдавал «Золоту Рейна» и «Гибели богов». Ария юного Зигфрида, слушающего пение птиц, всегда по непонятной причине вызывала у него раздражение, вместо того что наполнять его душу радостью. Возможно, причина крылась в том, что на представлении в Мюнхене, которое Стаффорд посетил в юности, выступавший в главной роли великолепный тенор имел чрезмерно крупные габариты, а сам сэр Най был еще слишком молод, чтобы отделять музыку от зрительных образов. Вид грузного, немолодого тенора, неловко бегавшего по сцене и изображавшего утонченного юношу, был ему отвратителен. Кроме того, Стаффорду не особенно нравились пение птиц и шорохи леса. Нет, ему подавай дочерей Рейна, хотя в Мюнхене даже они обладали довольно солидными размерами. Но в данном случае это было не столь важно. Увлеченный мелодичным потоком воды и радостной песней, он абстрагировался от зрительного восприятия.

Время от времени Стаффорд окидывал взглядом публику. Он занял свое место одним из первых, и теперь зал был, как обычно, переполнен. В антракте сэр Най поднялся с кресла и огляделся. Место рядом с ним оставалось незанятым. Тот, кто должен был занять его, не пришел. Был ли это ответ или же зрителя просто не пустили в зал, поскольку он опоздал, – такое все еще практиковалось на представлениях опер Вагнера.

Стаффорд вышел из зала, прогулялся по фойе, выпил чашку кофе, выкурил сигарету и вернулся, когда прозвучал звонок. Приближаясь к своему креслу, он увидел, что соседнее место занято. Его вновь охватило волнение. Он сел. Да, это была женщина из франкфуртского аэропорта. Она смотрела прямо перед собой и даже не взглянула на него. Ее ясный, четко очерченный профиль в точности соответствовал его воспоминаниям об их встрече. Она слегка повернула голову в его сторону и скользнула по нему взглядом, но в ее глазах не вспыхнул огонек узнавания. Это откровенное нежелание узнавать его было красноречивее всяких слов. Их знакомство не признавалось ею – по крайней мере, сейчас. Зал начал медленно погружаться в полумрак. Женщина повернулась к нему.

– Извините, могу ли я посмотреть вашу программку? Боюсь, я уронила свою, когда садилась.

– Да, конечно, – сказал Стаффорд.

Он протянул ей программку, она взяла ее, открыла и принялась изучать. Свет окончательно погас. Началось второе отделение. Открылось оно увертюрой к «Лоэнгрину». В конце ее женщина вернула ему программку.

– Большое вам спасибо. Это было очень любезно с вашей стороны.

Следующим номером были «Шорохи леса» из «Зигфрида». Сэр Най сверился с только что возвращенной ему программкой и вдруг заметил карандашную надпись в нижней части страницы. Он даже не стал пытаться прочитать ее, поскольку освещение в зале было недостаточно ярким, и сложил программку. Сам он в ней ничего не писал – следовательно, женщина вернула ему свою с заранее написанным посланием для него, которую, по всей вероятности, держала в сумочке. У него возникло ощущение, что его все еще окружает атмосфера секретности и опасности. Сначала встреча на Хангерфорд-бридж и конверт с билетом, засунутый ему в руку; теперь эта молчаливая женщина в соседнем кресле… Стаффорд мельком взглянул на нее, как смотрят на находящихся рядом незнакомцев. Она сидела в непринужденной позе, откинувшись на спинку кресла. На ней было платье из черного крепа с глубоким декольте, шею украшало золотое ожерелье. Темные волосы были коротко острижены в соответствии с формой головы. Она ни разу не взглянула на него. Интересно, подумал он, не следит ли кто-нибудь здесь, в «Фестивал-холле», за нею – а может быть, и за ним, – наблюдая, не общаются ли они. Во всяком случае, такую вероятность нельзя исключать. Ведь она откликнулась на его объявление в газете. Любопытство Стаффорда только усиливалось. Теперь он знал, что Дафна Теодофанос – или Мэри Энн, – по крайней мере, находится в Лондоне. У него появилась возможность узнать больше о том, что происходит. Однако инициатива целиком и полностью принадлежала ей; ему оставалось лишь следовать ее указаниям. Точно так же, как он подчинился ей в аэропорту, ему придется подчиняться ей и сейчас, и – следует признать – жизнь вдруг приобрела для него больший интерес. Это было куда увлекательнее скучных конференций. Неужели водитель того автомобиля действительно хотел переехать его? По всей видимости, хотел. Он предпринял уже две попытки. Правда, сегодня люди ездят настолько беспечно, что порой обычную небрежность в вождении можно легко принять за преднамеренную попытку наезда…

Тем временем музыка стихла. Сидящая рядом с ним женщина неожиданно нарушила молчание. Она говорила довольно громко, с легким придыханием между словами, не поворачивая в его сторону головы, словно обращалась к самой себе или к соседу по другую от себя сторону.

– Юный Зигфрид, – произнесла она со вздохом.

Программа завершалась маршем из «Миннезингеров». Когда отзвучали бурные аплодисменты, зрители поднялись с мест и потянулись к выходу. Сэр Най ждал, не даст ли незнакомка ему какое-нибудь указание, но ничего подобного не произошло. Она встала, протиснулась вдоль ряда кресел и смешалась с толпой.

Стаффорд сел в свой автомобиль и поехал домой. Включив на кухне кофеварку, он разложил программку на письменном столе и принялся внимательно изучать ее.

Его разочарованию не было границ. Судя по всему, программка не содержала никакого послания. Только на одной странице он с трудом рассмотрел какие-то нечеткие пометки, сделанные карандашом. Это были не слова, не буквы и даже не цифры – скорее, значки нотного письма. Как будто кто-то нацарапал музыкальную фразу. В какой-то момент сэру Наю пришло в голову, что, возможно, это тайное послание, которое проявится под воздействием тепла. Чрезвычайно аккуратно, немного стыдясь откровенного мелодраматизма этой сцены, он подержал программку в течение нескольких секунд над огнем. Никакого эффекта. Тяжело вздохнув, Стаффорд швырнул ее обратно на стол. Его охватило раздражение. Вся эта канитель – свидание на мосту на промозглом ветру, под холодным дождем, затем созерцание представления по соседству с женщиной, которой он жаждал задать по меньшей мере дюжину вопросов, – и что в результате? Ничего! И все же она встретилась с ним… Зачем? Если она не захотела разговаривать и не условилась о дальнейших контактах, зачем тогда вообще приходила?

Его глаза лениво скользнули по комнате, в сторону книжного шкафа, в котором хранились всевозможные триллеры, детективы и несколько книг научной фантастики. Он покачал головой. Художественная литература неизмеримо выше реальной жизни, подумалось ему. Мертвые тела, загадочные телефонные звонки, обилие прекрасных шпионок!.. Однако эта дама из франкфуртского аэропорта постоянно ускользала от него. Может быть, в следующий раз он сам проявит инициативу. В игру, которую она ведет, могут играть и двое.

Выпив кофе, сэр Най поставил чашку на стол, встал с кресла и подошел к окну. Программка все еще находилась в его руке. Он смотрел на улицу, как вдруг его взгляд упал на раскрытую программку. Почти не отдавая себе в этом отчета, он принялся напевать про себя мелодию. У него был хороший слух, и ему не составило труда воспроизвести записанные в программке ноты. Мелодия показалась ему знакомой. Он стал напевать ее вполголоса. Там-там-там, там-там-там… Да, она определенно была знакома ему.

Стаффорд принялся вскрывать письма.

Они были в высшей степени неинтересны. Два приглашения – одно из американского посольства, второе от леди Этельхэмптон, на благотворительное представление, которое должна была почтить своим присутствием королевская семья. За билет на подобное мероприятие пять гиней не считались чрезмерной платой. Сэр Най отодвинул письма в сторону. У него не было ни малейшего желания принимать как то, так и другое приглашение. Он решил, что будет лучше всего без лишнего шума уехать из Лондона и навестить тетушку Матильду, как между ними и было договорено. Стаффорд питал к ней нежные чувства, хотя виделись они нечасто. Она занимала анфиладу комнат в одном из крыльев большого, недавно отреставрированного георгианского особняка в сельской местности, который достался ей в наследство от его деда. В ее распоряжении находились великолепная просторная гостиная, маленькая столовая овальной формы, новая кухня, переоборудованная из прежней комнаты экономки, две спальни для гостей, большая удобная спальня для самой хозяйки с примыкающей ванной и покои для обладавшей ангельским терпением компаньонки, скрашивавшей ее одиночество. Оставшаяся немногочисленная прислуга имела хорошее содержание и была обеспечена вполне приличным жильем. Остальная часть особняка пустовала, и скапливавшаяся там пыль периодически удалялась. Стаффорд Най в детстве проводил в этом доме каникулы и любил его. В те времена здесь было весело и шумно. В особняке жил его самый старший дядя с женой и двумя детьми. Да, тогда здесь было очень хорошо. У дяди водились деньги, и в доме было достаточное количество прислуги. В те дни Стаффорд не обращал особого внимания на портреты и картины, развешанные на стенах. Там были представлены крупноразмерные образцы викторианского искусства, но имелись полотна мастеров и более ранних эпох: один портрет работы Реберна, два – Лоуренса, один – Гейнсборо, один – Лели, два – Ван Дейка (весьма сомнительного происхождения), два – Тёрнера. Некоторые из них пришлось продать, когда семья нуждалась в деньгах. Повзрослев, Стаффорд находил большое удовольствие в изучении этих шедевров живописи.

Тетушка Матильда была большой любительницей поговорить и всегда радовалась его приездам. Несмотря на свою привязанность к ней, он не вполне понимал, почему ему сейчас вдруг захотелось навестить ее. И почему ему пришли на память семейные портреты? Не потому ли, что среди них был портрет Памелы, выполненный двадцать лет назад одним из ведущих художников того времени… Он хотел как можно более внимательно рассмотреть его, чтобы определить, насколько велико сходство между его сестрой и незнакомкой, столь бесцеремонно вторгшейся в его жизнь.

Сэр Най снова, с некоторым раздражением, взял программку представления в «Фестивал-холле» и принялся напевать записанную на ней нотными знаками мелодию. Там-там-там, там-там-там… И тут его осенило: эта мелодия действительно ему знакома. Это был Рог Зигфрида. Тема Юного Зигфрида. Именно это сказала женщина прошлым вечером. Неочевидно, что ему, неочевидно, что кому бы то ни было. Но это было послание, которое не имело никакого смысла для окружающих, поскольку оно, похоже, относилось к только что исполненной музыке. И эта мелодия была записана в его программке нотным письмом. Юный Зигфрид… Это должно было что-то означать. Вероятно, на него еще снизойдет озарение. Юный Зигфрид… Что, черт возьми, это могло значить? Почему, как, когда и что? Какая нелепость – все эти вопросительные слова!

Стаффорд снял телефонную трубку и набрал номер тетушки Матильды.

– Конечно, Стаффи, дорогой. Будет здорово, если ты приедешь. Поезд отправляется в четыре тридцать. Он все еще ходит, но прибывает сюда полутора часами позже. От Паддингтона он отходит позже – в пять пятнадцать. Наверное, это они и имеют в виду, когда говорят об улучшении работы железных дорог. По пути он делает несколько остановок… Ну ладно. Хорас встретит тебя в Кингс-Марстон.

– Он все еще у вас?

– Где же ему еще быть.

– Я так и думал.

Хорас был сначала грумом, потом стал кучером и в конце концов дослужился до шофера.

– Ему должно быть не меньше восьмидесяти, – сказал Стаффорд и улыбнулся.

Глава 6. Портрет дамы

I

– Выглядишь хорошо и загорел, – сказала тетушка Матильда, оценивающе оглядывая его. – Ты ведь ездил в Малайю? Не в Сиам – или, как он сейчас называется, Таиланд? Они вечно меняют названия, и это создает путаницу. Во всяком случае, не во Вьетнам, не так ли? Знаешь, мне совсем не нравится этот Вьетнам. Вот уж где путаница – Северный Вьетнам, Южный Вьетнам, Вьетконг и еще какой-то Вьет… Все они воюют друг с другом, и никто не желает остановиться. Не хотят отправиться в Париж или куда-нибудь еще и сесть за стол переговоров. В самом деле, дорогой мой, я постоянно думаю об этом, и мне представляется, что было бы разумнее всего, если б они сошлись на стадионах и сражались бы там не столь смертоносным оружием, как этот ужасный напалм. Тебе так не кажется? Молотили бы друг друга кулаками, и это доставляло бы им удовольствие, как и всем остальным, кто приходил бы и наблюдал за этим зрелищем. Я считаю, что мы никак не научимся давать людям то, чего они действительно хотят.

– Прекрасная идея, тетушка Матильда, – сказал сэр Най, целуя бледно-розовую морщинистую щеку, приятно пахнувшую духами. – Как ваши дела, дорогая моя?

– Старость не радость, – ответила леди Матильда Клекхитон. – Да, я стара. Конечно, тебе пока еще не понять, что это такое. Не одно, так другое. То дает себя знать ревматизм, то артрит, то астма, то заболеешь ангиной, то подвернешь лодыжку… Постоянно какие-то проблемы со здоровьем. Не очень серьезные, но тем не менее… Что это ты вдруг решил навестить меня, дорогой мой?

Стаффорда несколько смутила прямота вопроса.

– Обычно я всегда навещаю вас, когда возвращаюсь из заграничных поездок.

– Тебе придется придвинуть стул ближе ко мне. Со времени твоего последнего визита я стала еще более глухой. Ты изменился… Почему ты изменился?

– Просто загорел. Вы же сами сказали.

– Ерунда. Я не то имею в виду. Только не говори, что это наконец девушка.

– Девушка?

– Я всегда чувствовала, что это может однажды произойти. Беда в том, что у тебя слишком развито чувство юмора.

– Почему вы так считаете?

– Так говорят о тебе люди. О да, говорят. Это чувство юмора вредит твоей карьере. Ты общаешься со всеми этими людьми – дипломатами, политиками… Теми, кого называют молодыми государственными деятелями, а также пожилыми и среднего возраста. И с членами всех этих партий… Кстати, я считаю, глупо иметь так много партий. И прежде всего эту ужасную лейбористскую.

Она задрала вверх свой консервативный нос.

– Почему в дни моей молодости не было никакой лейбористской партии? Никто не смог бы тогда сказать, что означает это название. Его назвали бы чушью. К сожалению, все гораздо серьезнее. Ну еще, конечно, эти либералы, но они ужасно глупы. Потом тори, или консерваторы, как они себя сейчас называют.

– А эти-то чем вам не угодили? – спросил сэр Най с едва заметной улыбкой на лице.

– Там слишком много серьезных женщин. Им недостает веселости.

– Ни одна политическая партия сегодня не приветствует веселость.

– Вот именно, – сокрушенно произнесла тетушка Матильда. – И именно поэтому ты ведешь себя неправильно. Ты хочешь привнести в жизнь немного веселья и подшучиваешь над людьми, а им, разумеется, это не нравится. Они говорят: «Ce n’est pas un garcon serieux»[13], как сказал тебе однажды рыболов.

Рассмеявшись, сэр Най окинул взглядом комнату.

– Куда ты смотришь?

– На картины.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я продала их, правда? Сегодня все продают свои картины. Взять, к примеру, старого лорда Грэмпиона. Он продал полотна Тёрнера и портреты своих предков. А Джеффри Голдман продал свои замечательные картины с изображениями лошадей. Они принадлежат кисти Стаббса, не так ли? Что-то вроде того. А какие за них выручают деньги! Но я не хочу продавать свои картины. Большинство из тех, что находятся в этой комнате, представляют настоящий интерес, поскольку это портреты предков. Знаю, сегодня предки никому не нужны, но я старомодна. Я отношусь к предкам с уважением. К своим, конечно. На чей портрет ты смотришь? Памелы?

– Да. На днях я вспоминал о ней.

– Удивительно, насколько ты и она похожи, хотя вы и не близнецы. Говорят, что даже близнецы, если они разнополы, не могут быть идентичны друг другу. Понимаешь, что я имею в виду?

– В таком случае Шекспир совершил ошибку, сделав Виолу и Себастьяна[14] похожими как две капли воды.

– Ну, обычные братья и сестры могут быть похожи друг на друга. Вы с Памелой всегда были похожи – внешне, я имею в виду.

– А в других отношениях – нет? Вы не считаете, что и характерами мы тоже были похожи?

– Нет, ни в коей мере, хотя это и странно. Но ты и Памела обладаете тем, что я называю семейным лицом. Лицом не Наев, а Болдуин-Уайтов.

Стаффорд никогда не пытался конкурировать с тетушкой Матильдой в вопросах генеалогии.

– Я всегда считала, что вы с Памелой пошли в Алексу, – продолжала она.

– А кто это – Алекса?

– Ваша прапра… думаю, еще раз прабабка. Она была родом из Венгрии. Венгерская графиня или баронесса. Твой прапрапрадед влюбился в нее, когда служил в посольстве в Вене. Да, точно, она была венгеркой. Очень спортивная. Они, венгры, все спортивные. Она охотилась верхом с собаками, великолепно ездила на лошади…

– В доме есть ее портрет?

– На первой лестничной площадке, в верхнем ряду, чуть правее центра.

– Обязательно взгляну на него, когда пойду спать.

– Почему бы тебе не пойти взглянуть на него сейчас, а потом ты мог бы вернуться сюда и высказать свое мнение.

– Пожалуйста, если хотите, – с улыбкой произнес Стаффорд.

Он вышел из комнаты и поднялся по лестнице. Да, у старой Матильды острый глаз. Это было то самое лицо. То самое лицо, которое он уже видел и запомнил. Запомнил из-за сходства не со своим собственным лицом и даже не с лицом Памелы, а с образом, запечатленным на этом портрете. Миловидная девушка, привезенная сюда его прапрапрадедом, если количество «пра» соответствовало истине; тетушка Матильда никогда не удовлетворялась слишком малым – по ее мнению – их количеством. Девушке было тогда около двадцати лет. Она была отважной, великолепно ездила на лошади, прекрасно танцевала, и мужчины сходили по ней с ума. Но, как всегда говорили, она хранила верность прапрапрадеду – солидному и здравомыслящему сотруднику дипломатического корпуса. Она уезжала с ним в зарубежные страны, где он получал назначения в посольства, возвращалась домой, где рожала детей – всего их было трое или четверо. Через одного из этих детей ему и его сестре Памеле передались по наследству ее черты. Интересно, подумал Стаффорд, не является ли молодая женщина, которая уговорила его отдать ей плащ и паспорт, утверждая, что в противном случае ее жизнь подвергнется смертельной опасности, потомком женщины, изображенной на этом портрете, в пятом или шестом поколении? Вполне возможно. Они принадлежали к одной нации и имели большое внешнее сходство. В опере она сидела с той же горделивой, прямой осанкой, что и дама на портрете, а ее тонкий нос имел такую же легкую горбинку. И обе они излучали сходную ауру.

II

– Нашел его? – спросила леди Матильда, когда ее племянник вернулся в гостиную. – Интересное лицо, правда?

– Да, довольно красивое.

– Оно не столько красивое, сколько интересное. Но ты ведь не был в Венгрии или в Австрии, не так ли? А в Малайе вряд ли можно встретить женщину, похожую на нее. Она не из тех, кто будет, сидя за столом, делать записи или составлять речи. Все в один голос утверждали, что она была пылким, необузданным созданием. Обладала изысканными манерами и все такое прочее, но при этом была необузданной, словно дикая птица. И презирала опасность.

– Откуда вам так много известно о ней?

– Да, конечно, я не была ее современницей, поскольку родилась спустя несколько лет после ее смерти. Тем не менее она всегда вызывала у меня интерес. Она была авантюристкой. Самой настоящей. О ее приключениях рассказывали весьма необычные истории.

– И как на это реагировал мой прапрапрадед?

– Думаю, его это очень сильно тревожило, – ответила леди Матильда. – Кстати, Стаффи, ты читал «Пленника замка Зенда»?[15]

– «Пленник замка Зенда»? Что-то очень знакомое.

– Конечно, знакомое. Это книга.

– Да-да, я понимаю, что это книга.

– Едва ли ты что-нибудь знаешь о ней, поскольку принадлежишь своему поколению. Но когда я была молода, популярностью пользовались не поп-певцы или «Битлз», как сейчас, а романтическая литература. Нам тогда не разрешалось читать романы. Во всяком случае, утром. Их можно было читать вечером.

– Странные правила, – заметил Стаффорд. – Почему утром читать романы предосудительно, а вечером нет?

– Видишь ли, считалось, что утром девушка должна делать что-то полезное. Например, поливать цветы или чистить серебряные рамки фотографий, заниматься с гувернанткой… То, чем обычно занимались девушки в наше время. Вечером нам разрешалось читать, и «Пленник замка Зенда» был обычно одной из первых книг, попадавших к нам в руки.

– Наверное, это интересная и приличная книга? Кажется, я помню ее. Возможно, я даже ее читал. Полагаю, там вполне пристойное содержание. Не слишком много секса?

– Конечно, нет. У нас не было книг с сексом. Мы читали романтические произведения. «Пленник замка Зенда» – чрезвычайно романтичная книга. Девушки, как правило, влюблялись в главного героя, Рудольфа Рассендилла.

– Кажется, я помню это имя. Несколько цветистое, вы не находите?

– Мне было тогда лет двенадцать, но я и сейчас склонна считать, что оно звучит довольно романтично… Знаешь, когда ты пошел смотреть портрет, мне вспомнилась принцесса Флавия.

Сэр Най улыбнулся.

– Вы очень сентиментальны. Помолодели прямо на глазах, – заметил он.

– Я все это ощущаю сердцем. Современные девушки неспособны испытывать подобные чувства. Они млеют от любви и падают в обморок, когда кто-нибудь играет на гитаре или поет очень громким голосом. Но они не сентиментальны. Однако я не была влюблена в Рудольфа Рассендилла. Я была влюблена в другого – его двойника.

– У него был двойник?

– О да, король. Король Руритании.

– А-а, вот теперь я вспомнил… Да, действительно, я читал эту книгу. Рудольф Рассендилл, выступавший в роли короля Руритании, влюбился в принцессу Флавию, с которой король был официально обручен.

Леди Матильда печально вздохнула.

– Да. Рудольф Рассендилл унаследовал от своей прапрапрабабки рыжие волосы, и однажды – по сюжету книги – он склоняется перед портретом и говорит что-то о… я не помню имя, кажется, ее звали графиня Амелия или что-то в этом роде, у которой он позаимствовал внешность. И вот сейчас я представила, что ты – Рудольф Рассендилл. Ты пошел взглянуть на портрет женщины, которая могла быть твоей прапрапрабабкой, чтобы увидеть, не напоминает ли она тебе кого-то. Таким образом, ты впутался в романтическую историю, тебе не кажется?

– Почему вы так решили?

– Знаешь, в жизни не так уж много схем, и они сразу распознаются, как только начинают осуществляться. Это как учебник по вязанию. Около шестидесяти пяти различных узоров. Увидев тот или иной узор, ты сразу его узнаешь. Так вот, твой узор в данный момент – романтическое приключение… – Она вздохнула. – Но, похоже, ты ничего мне об этом не расскажешь.

– Мне нечего рассказывать, – сказал Стаффорд.

– Ты всегда был отъявленным лжецом… Ладно, не обращай внимания. Привези ее как-нибудь сюда, я хотела бы на нее взглянуть. И поторопись, пока доктора не уморили меня новым антибиотиком, который они только что открыли. Ты не представляешь, сколько мне приходится принимать этих разноцветных пилюль!

– Никак не пойму, кого я должен сюда привезти?

– Не поймешь? Ну хорошо, я узнаю ее, когда увижу. В твоей жизни появилась женщина. Меня лишь удивляет, где ты мог отыскать ее. В Малайе, на конференции? Кто она, дочь посла или министра? Может быть, симпатичная секретарша из посольства?.. Нет, кажется, ни один из этих вариантов не подходит. Познакомился с нею на корабле, когда возвращался домой? Нет, вы сейчас на кораблях не плаваете… Может быть, в самолете?

– Уже теплее, – не удержался Стаффорд.

– А-а! – торжествующе воскликнула тетушка. – Стюардесса?

Он покачал головой.

– Ну ладно. Не хочешь, не говори. Я все равно выясню, имей в виду. У меня всегда был острый нюх в отношении всего, что касается тебя. Конечно, сейчас я изолирована от внешнего мира, но все же, время от времени, встречаюсь со старыми друзьями и сумею получить от них кое-какую информацию. Люди встревожены. Причем всюду.

– Вы имеете в виду, зреет всеобщее беспокойство – и недовольство?

– Нет, я вовсе не это имела в виду. Я имела в виду, встревожены сильные мира сего. Члены нашего ужасного правительства. Чиновники нашего доброго, старого, вечно сонного Министерства иностранных дел. Происходит то, что не должно происходить. Волнения.

– Студенческие волнения?

– О, студенческие волнения – это цветочки. Они расцветают в каждой стране – по крайней мере, создается такое впечатление. Сюда по утрам приходит одна милая, славная девушка. Она пишет за меня письма и читает мне газеты, поскольку у меня самой это получается уже плохо. У нее очень приятный голос. Читает она то, что я хочу знать, а не то, что, по ее мнению, мне знать следует. Да, всюду царит тревога, и это мне известно главным образом от одного моего старого друга.

– Одного из ваших старых военных друзей?

– Он генерал-майор, если тебя это интересует. Много лет назад вышел в отставку, но все еще в курсе событий. И движущей силой этих событий выступает молодежь. Но тревогу вызывает не это. Они – кем бы они ни были – преследуют свои цели через посредство молодежи. Во всех странах. Молодежь призывает. Молодежь выдвигает лозунги, звучащие привлекательно, хотя они сами не всегда понимают их смысл. Разжечь революцию совсем несложно. Молодежи свойствен мятежный дух. Они бунтуют. Они хотят ниспровергать, хотят, чтобы мир стал другим. Но они слепы и не видят, к чему все это ведет. Что будет дальше? Что ждет их впереди? И кто стоит за ними, подталкивая их вперед? Вот чем страшна эта ситуация. Кто-то держит перед ослом морковку, а кто-то еще подстегивает его сзади.

– Это все ваши фантазии, тетушка.

– Это не фантазии, мой дорогой мальчик. Так люди говорили о Гитлере. О Гитлере и гитлерюгенде. Но тогда производилась длительная, тщательная подготовка. Был разработан детальный план войны. В каждой стране была создана пятая колонна, готовая встретить сверхлюдей – цвет германской нации. Они страстно верили в свою победу. Возможно, и сегодня кто-то строит такие же планы. Они готовы поверить в идею – если им ее преподнесут с умом.

– Да о ком вы говорите? О китайцах? О русских? Что вы имеете в виду?

– Я не знаю. Не имею ни малейшего представления. Но что-то подобное где-то замышляется, и это происходит по той же самой схеме. Видишь, опять схема! Русские? Я думаю, они погрязли в коммунизме, который уже изжил себя. Китайцы? Мне кажется, они сбились с пути и заблудились. Наверное, из-за того, что у них слишком много председателя Мао. Я не знаю, кто эти люди и кто планирует их действия. На вопросы «почему, где, когда и кто» ответов у меня нет.

– Очень интересно.

– Это так страшно… Возрождается та же самая идея. История повторяется. Молодой герой, блистательный сверхчеловек, который поведет всех за собой.

Немного помолчав, тетушка добавила:

– Та же самая идея. Юный Зигфрид.

Глава 7. Совет тетушки Матильды

Стаффорд Най поймал на себе взгляд проницательных глаз тетушки Матильды. Он был знаком ему и прежде, но сейчас казался особенно острым.

– Стало быть, ты слышал это раньше, – сказала она. – Понятно.

– Что это означает?

– Ты не знаешь? – Ее брови поползли вверх.

– Умереть мне на этом месте, – произнес Стаффорд плаксивым детским голосом.

– Да, мы всегда так говорили, – сказала леди Матильда. – Так ты правда не знаешь?

– Даже не представляю, что это такое.

– Но ты слышал это.

– Да, слышал от кого-то.

– От какого-нибудь важного человека?

– Возможно. Что вы подразумеваете под «важным человеком»?

– Ну, в последнее время ты принимал участие в различных дипломатических миссиях, не так ли? Ты представлял эту бедную, несчастную страну, используя все свои возможности, и я не удивлюсь, если это у тебя получалось не лучше, чем у других, сидевших за круглым столом. Я не знаю, принесла ли эта конференция какие-то результаты.

– Наверное, нет, – сказал сэр Най. – Во всяком случае, люди, съезжающиеся на подобные мероприятия, никогда не испытывают оптимизма.

– Каждый старается делать все, на что он способен, – назидательным тоном произнесла леди Матильда.

– В высшей степени христианский принцип. Сегодня тот, кто не старается, зачастую добивается гораздо большего успеха. Что это все значит, тетушка Матильда?

– Если бы я знала, – ответила та.

– Но ведь вы всегда все знаете.

– Не совсем так. Просто я отмечаю факты – то здесь, то там.

– В самом деле?

– У меня осталось несколько старых друзей, которые в курсе событий. Конечно, большинство из них либо полуглухи, либо полуслепы, либо с трудом ходят, либо имеют проблемы с памятью. Но все-таки кое-что у них еще худо-бедно функционирует. Кое-что вот здесь.

Она прикоснулась к голове с аккуратно зачесанными седыми волосами.

– В их среде царит атмосфера тревоги и отчаяния. В большей степени, чем обычно. Это один из фактов, которые я отметила.

– Разве она не царит в их среде всегда?

– Как я только что сказала, в последнее время в большей степени, чем обычно. Сейчас эта атмосфера скорее активна, нежели пассивна, если так можно выразиться. В течение длительного времени, наблюдая за происходящим – я извне, а ты, вне всякого сомнения, изнутри, – мы чувствовали, что что-то не так. Но теперь наступил момент, когда мы понимаем, что с этим нужно что-то делать, поскольку это представляет опасность. Что-то назревает, что-то затевается. Не только в той или иной стране. Во многих странах. Они привлекли под свои знамена людей, и опасность заключается в том, что эти молодые люди пойдут куда угодно, будут делать что угодно и верить во что угодно. И пока им будет дозволено разрушать, они будут думать, что вершат правое дело, изменяя и совершенствуя этот несовершенный мир. Беда в том, что заложенный в них потенциал не созидателен, а разрушителен. Молодые созидатели пишут книги, сочиняют музыку, рисуют картины, как делали это всегда. Но как только люди научатся любить разрушение ради разрушения, апологеты зла получат свой шанс.

– Кого вы имеете в виду, говоря «они»?

– Хотела бы я знать, – ответила леди Матильда. – В самом деле, мне очень хотелось бы знать это. Если мне станет известно что-нибудь достойное доверия на этот счет, я сообщу тебе. Тогда ты сможешь что-нибудь предпринять.

– К сожалению, мне будет не с кем поделиться этой информацией.

– Да, ты уж не делись ею с кем попало. Людям доверять нельзя. Не вздумай ничего говорить кому-нибудь из этих идиотов в правительстве. И вообще не стремись занять какой-нибудь важный пост. У политиков нет времени взглянуть на мир, в котором они живут. Они рассматривают свою страну в качестве обширной электоральной платформы. Они делают то, что, по их мнению, улучшает жизнь, а потом удивляются, почему жизнь не становится лучше. А жизнь не становится лучше потому, что они делают не то, что нужно людям. Неизбежно напрашивается вывод, что политики твердо убеждены в том, будто они наделены божественным правом лгать во благо. Прошло не так много времени с тех пор, как мистер Болдуин[16] выступил со своим знаменитым заявлением: «Если б я говорил правду, то проиграл бы выборы». И премьер-министры всегда разделяли это убеждение. Слава богу, время от времени среди нас появляются великие люди. Но это происходит крайне редко.

– Ну хорошо; что же, по-вашему, нужно делать?

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе совет? Я? Ты знаешь, сколько мне лет?

– Что-то около девяноста? – предположил племянник.

– Ну, уж это слишком, – чуть обиженно произнесла леди Матильда. – Неужели я выгляжу на эти годы, мой дорогой мальчик?

– Нет-нет, что вы, милая тетушка. Вы выглядите всего лишь на каких-нибудь шестьдесят шесть.

– Вот так-то лучше. Хотя ты и говоришь неправду, все же это лучше. Может быть, мне удастся кое-что разузнать у моих старых добрых адмиралов, старого генерала или даже, возможно, у воздушного маршала – у них еще остались приятели, которые иногда встречаются с ними, чтобы поболтать по-стариковски. Так и распространяются слухи. Юный Зигфрид… Нам нужно понять, что это означает. Я не знаю – название ли это клуба, имя нового мессии или поп-певца. Но за этим названием или именем явно что-то кроется. И за этой мелодией. Я уже основательно подзабыла творчество Вагнера…

Надтреснутым старческим голосом она напела с трудом узнаваемый мотив.

– Рог Зигфрида зовет – кажется, так? Почему бы тебе не купить магнитофон? Не проигрыватель пластинок, а ту самую штуку, какие слушают школьники. Наш викарий проводит для них занятия; ты знаешь, довольно интересно. История развития звукозаписывающих устройств с елизаветинской эпохи до наших дней. Большие, маленькие – у каждого свое характерное звучание. Очень интересно. Интересны как сами устройства – некоторые из них издают прелестные звуки, – так и их история. Да. Так о чем я говорила?

– Вы сказали, что мне следует приобрести одно из этих устройств.

– Совершенно верно. Купи магнитофон и с его помощью научись воспроизводить призыв рога Зигфрида. Ты всегда отличался музыкальностью. Думаю, тебе это удастся.

– Похоже, вы отводите мне весьма скромную роль в спасении мира, но, надеюсь, с этим я справлюсь.

– И подготовься, поскольку… – тетушка постучала по столу футляром для очков, – возможно, однажды тебе понадобится произвести впечатление на врагов. Это может оказаться полезным. Они встретят тебя с распростертыми объятиями, и ты сможешь кое-что выяснить.

– Вам приходят в голову поистине блестящие идеи! – с восхищением произнес Стаффорд.

– А что еще мне остается в моем-то возрасте? – откликнулась старая леди. – Я редко выхожу из дома, мало общаюсь с людьми, не могу работать в саду… Остается лишь сидеть в кресле и размышлять. Лет через сорок вспомнишь мои слова.

– Меня заинтересовало одно ваше замечание.

– Только одно? – удивилась тетушка Матильда. – Странно, что так мало, с учетом того, сколько я говорю. Так о чем я?

– Вы сказали, что я мог бы произвести впечатление своим магнитофоном. Вы ведь это имели в виду?

– Ну, в общем, да. Друзья не в счет. Но враги… Ты должен выуживать у них информацию, проникать в их замыслы, словно жук-точильщик, – задумчиво произнесла она.

– Стало быть, мне придется нарушать тишину по ночам?

– Ну да. Однажды у нас в левом крыле дома завелся жук-точильщик, и вывести его оказалось делом весьма дорогостоящим. Подозреваю, что спасение мира тоже обойдется недешево.

– Что ж, хорошее дело стоит дорого, – заметил Стаффорд.

– Это не имеет значения, – сказала леди Матильда. – Люди всегда охотно тратят деньги. Это вдохновляет их. Когда экономишь, у тебя обычно ничего не выходит. Мы – я имею в виду, жители этой страны – именно такие люди, и всегда были такими.

– Что вы хотите этим сказать?

– Мы способны на большие свершения. Мы эффективно управляли империей, но потом империя стала нам не нужна. И мы признали это. Слишком обременительно владеть ею. Это мне разъяснил Робби.

– Робби?

Это имя показалось ему знакомым.

– Роберт Шорхэм, мой старый друг. У него парализована левая часть тела, но он не утратил дара речи, и его слуховой аппарат сравнительно неплох.

– Кроме того, это один из самых известных физиков в мире, – заметил Стаффорд. – Значит, и он один из ваших друзей?

– Я знала его еще мальчишкой, – сказала леди Матильда. – Кажется, тебя удивляет, что мы с ним дружны, имеем много общего и получаем удовольствие от общения друг с другом?

– Да нет, просто я не думал, что…

– Что у нас могут быть общие темы для разговора? Действительно, я ничего не смыслю в математике. К счастью, когда я была девочкой, меня даже не пытались обучать ей. А Робби математика давалась легко – с четырехлетнего возраста. Сегодня говорят, что это естественно. С ним есть о чем поговорить. Он всегда любил меня, поскольку я была легкомысленна и забавляла его. К тому же я умею слушать. И он действительно рассказывает иногда интересные вещи.

– Не сомневаюсь, – сухо произнес сэр Най.

– Не будь таким заносчивым. Мольер женился на своей горничной – не так ли? – и этот брак оказался чрезвычайно успешным. Если у мужчины есть мозги, ему вовсе не нужна в качестве собеседницы женщина с мозгами. Это очень утомительно. Он обязательно предпочтет милую дурочку, которая может позабавить его. В молодости я была недурна собой… – На лице леди Матильды появилось самодовольное выражение. – Конечно, у меня нет ученых степеней, и я отнюдь не интеллектуалка. Но Роберт всегда говорил, что во мне более чем достаточно ума и здравого смысла.

– Вы замечательный человек, – сказал Стаффорд. – Общение с вами доставляет мне невыразимое удовольствие. Я буду помнить все, что вы сказали мне. Уверен, вы могли бы сказать мне гораздо больше, но, очевидно, не станете делать этого.

– Пока не наступит нужный момент, – сказала леди Матильда. – Но я принимаю близко к сердцу твои интересы. Сообщай мне время от времени, как у тебя обстоят дела. Ты ведь ужинаешь в американском посольстве на следующей неделе?

– Да, я получил приглашение.

– И, насколько я понимаю, принял его.

– Это входит в круг моих служебных обязанностей. – Он взглянул на нее с любопытством. – Откуда вам известно об этом?

– О, мне сказала об этом Милли.

– Милли?

– Милли Джин Кортман, жена американского посла. В высшей степени привлекательная женщина. Невысокая и чрезвычайно симпатичная.

– А-а, так вы имеете в виду Милдред Кортман…

– Да, ее полное имя Милдред, но она предпочитает называться Милли Джин. Мы разговаривали с ней по телефону о каком-то благотворительном утреннем концерте. Таких, как она, мы обычно называли «карманная Венера».

– Интересное прозвище, – заметил Стаффорд.

Глава 8. Ужин в посольстве

I

Когда миссис Кортман вышла ему навстречу, протягивая руку, сэр Най вспомнил, как назвала ее его тетка. Ей было лет тридцать пять – сорок. У нее были тонкие черты лица, большие серо-голубые глаза, идеальная форма головы и тщательно уложенные серебристые, с синеватым оттенком волосы. В Лондоне она пользовалась большой популярностью. Ее муж, Сэм Кортман, был крупным, несколько тяжеловесным мужчиной. Он очень гордился своей женой. Говорил он медленно и довольно нудно, так что собеседники быстро уставали от его чрезмерно подробных, излишних пояснений.

– Вы вернулись из Малайи, не так ли, сэр Стаффорд? Должно быть, это очень интересно, хотя для поездки туда я выбрала бы другое время. Мы рады снова видеть вас. Так, подождите. Вы ведь знакомы с леди Олдборо, сэром Джоном, герром и фрау фон Рокен, мистером и миссис Стэггенхэм…

Все эти люди, в той или иной степени, были известны Стаффорду Наю. Среди приглашенных присутствовал также голландец с супругой, которого он не знал, поскольку тот только что получил назначение. Стэггенхэм занимал пост министра социального обеспечения. Сэр Най всегда считал их с супругой чрезвычайно неинтересной парой.

– И с графиней Ренатой Зерковски. Кажется, она говорила, что встречалась с вами прежде.

– Это было около года назад, когда я в последний раз приезжала в Англию, – сказала графиня.

И вот опять она, пассажирка из Франкфурта. Спокойная, уверенная в себе, в великолепном серо-голубом платье с отливом, с высокой прической (парик?) и рубиновым крестом старинного дизайна на шее.

– Синьор Гаспаро, граф Райтнер, мистер и миссис Арбатнот.

Всего двадцать шесть гостей. За столом Стаффорд Най сидел между унылой миссис Стэггенхэм и синьорой Гаспаро. Рената Зерковски располагалась прямо напротив него.

Такие ужины ему доводилось посещать довольно часто, и состав гостей всегда был традиционным: сотрудники дипломатического корпуса, министры, промышленники, разбавленные горсткой общественных деятелей, которых приглашали по той причине, что они обычно оказывались интересными собеседниками и приятными людьми, хотя, согласно мнению Стаффорда Ная, далеко не всегда. Во время беседы с чрезвычайно обворожительной, весьма словоохотливой и слегка кокетливой синьорой Гаспаро его мысли блуждали, как и его взгляд, хотя это не бросалось в глаза. Вряд ли кто-то мог заметить, что он оценивает окружающую обстановку и делает соответствующие выводы. Зачем его пригласили сюда? Очевидно, по какой-то причине, а может быть, без особой причины. Зачастую его имя автоматически возникало в составляемых секретарями списках приглашенных – либо в силу занимаемого им положения, либо когда для поддержания баланса за столом требовался дополнительный мужчина. В последнем случае на него всегда имелся спрос. «О да, – говорила хозяйка очередного приема, – Стаффорд Най – прекрасная кандидатура. Посадите его рядом с мадам такой-то…»

Скорее всего, его пригласили только для того, чтобы заполнить пространство за столом. Но все же, по опыту, Стаффорд знал, что могла быть и другая причина. И поэтому его подчеркнуто доброжелательный взгляд непрестанно скользил по лицам присутствующих, подолгу ни на ком не задерживаясь.

Вполне вероятно, среди гостей находился кто-то, чье присутствие имело особое значение. Кто-то, кого пригласили отнюдь не для того, чтобы он заполнил пространство за столом, – напротив, остальных гостей подбирали таким образом, чтобы они соответствовали ему. Кто-то, представлявший собой важную персону. Он пытался понять, кто из них мог быть этим человеком.

Кортман знал это наверняка. Милли Джин – возможно. От этих жен можно было ожидать чего угодно. Некоторые из них проявляли куда большее дипломатическое дарование, нежели их мужья. На некоторых из них можно было положиться только благодаря их обаянию, приспособляемости, готовности угодить, отсутствию любопытства. Некоторые же представляли собой настоящее несчастье. Те, кто, возможно, и одаривал своих мужей-дипломатов деньгами и престижем, могли в любой момент совершить опрометчивый поступок и создать тем самым неловкую ситуацию. Порой для того, чтобы разрешить ее, требовалось присутствие среди гостей одного, двух, а то и трех профессиональных миротворцев.

Значил ли этот ужин нечто большее, чем обычное светское мероприятие? Быстрый, внимательный взгляд сэра Ная, сканировавший присутствующих, выделял тех из них, чью сущность он еще до конца не уяснил для себя. Американский бизнесмен: приятный, но лишенный светского блеска человек. Профессор одного из университетов Среднего Запада. Супружеская пара: муж – немец, жена – типичная, даже чересчур, американка. Очень красивая, чрезвычайно сексуально привлекательная женщина, отметил Стаффорд. Был ли кто-нибудь из них значимой персоной? В его сознании замелькали аббревиатуры – ФБР, ЦРУ… Бизнесмен, являвшийся, вероятно, сотрудником ЦРУ, находился здесь с определенной целью. Сегодня все было не так, как прежде. Как там гласил этот девиз? «Большой Брат следит за тобой»[17]. Да, сейчас дело зашло еще дальше. Заокеанский Кузен следит за тобой. Большие Финансы для Средней Европы следят за тобой. И этот дипломатический ужин был организован для того, чтобы ты следил за ним. О да. Сегодня за многим скрывался потаенный смысл. Но было ли это отражением нового девиза, новой формулы? Могло ли это действительно означать нечто большее, нечто жизненно важное, нечто реальное? Как сегодня описывалось положение дел в Европе? Общий рынок. Да, это было справедливо, это имело отношение к торговле, экономике, международным отношениям. Таковой представлялась сцена, на которой разыгрывалось представление. Но было еще и закулисье, ожидавшее реплики и готовое дать подсказку, если бы в этом возникла нужда. Что же происходило в большом мире и за пределами большого мира? Эта мысль не давала покоя сэру Наю. О чем-то он знал, о чем-то догадывался, о чем-то думал: «Я ничего не знаю об этом, и никто не хочет, чтобы я об этом что-либо знал».

Его взгляд на мгновение задержался на соседке, сидевшей напротив. Ее подбородок был задран вверх, губы слегка изогнулись в вежливой улыбке. Их взгляды встретились. Ее глаза ничего ему не сказали. Что она здесь делала? Женщина определенно находилась в своей стихии и знала этот мир. Да, она чувствовала себя как дома. Он подумал, что без особого труда сумеет выяснить, в каких кругах дипломатического мира она вращается, но поможет ли это ему определить ее истинное положение?

Молодая особа в слаксах, неожиданно заговорившая с ним во Франкфурте, обладала умным, энергичным лицом. Была ли она реальной женщиной или же реальной женщиной была эта его случайная соседка за столом? Играла ли одна из этих персонажей заданную ей роль? И если да, то кто из двоих? Возможно, персонажей было даже больше. Стаффорд размышлял. Он хотел выяснить истину. Была ли их встреча здесь простым совпадением?

Милли Джин поднялась со стула. Остальные дамы последовали ее примеру. Неожиданно с улицы донесся шум. Послышались крики и звон разбитого стекла. Затем раздались пистолетные выстрелы.

– Опять! – воскликнула синьора Гаспаро, хватая Стаффорда Ная за рукав. – Дио! Опять эти ужасные студенты. То же самое происходит и в нашей стране. Почему они нападают на посольства? Они дерутся, оказывают сопротивление полиции, бесчинствуют на улицах, выкрикивают идиотские лозунги, ложатся на асфальт. Си, си. В Милане и Риме можно наблюдать такие же картины, и это, подобно чуме, распространяется по всей Европе. Почему эти юнцы вечно чем-то недовольны? Что им нужно?

Отхлебывая из бокала виски, Стаффорд Най прислушивался к говорившему с заметным акцентом Чарльзу Стэггенхэму, который по привычке разглагольствовал с важным видом. Шум на улице стих. Судя по всему, полицейские остудили горячие головы и вынудили их убраться восвояси. Это был один из тех инцидентов, которые еще относительно недавно считались экстраординарными и вызывали тревогу, а теперь воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

– Усиление полиции, вот что нам требуется. Этих ребят слишком мало, и они уже не справляются с хулиганами. И всюду творится то же самое. На днях я беседовал с герром Лурвицем. У них свои проблемы, как и у французов. В Скандинавских странах ситуация складывается не столь напряженная. Чего они все хотят – просто беспорядков? Будь моя воля…

Стаффорд Най вернулся к собственным размышлениям, старательно делая вид, будто ему очень интересно, что сделал бы Чарльз Стэггенхэм, будь его воля, хотя предугадать это не составляло никакого труда.

– Они все кричат о Вьетнаме. А что они о нем знают? Никто из них там даже не был, разве нет?

– Очень маловероятно, – сказал Стаффорд.

– Один знакомый рассказывал мне сегодня о волнениях в университетах Калифорнии. Если бы мы проводили разумную политику…

Вскоре мужчины присоединились к дамам в гостиной. Пройдясь по комнате с ленивым изяществом, со столь полезным, по его мнению, видом полного отсутствия какой-либо цели, сэр Най сел рядом со златовласой, чрезвычайно словоохотливой женщиной, которую сравнительно хорошо знал, которая редко говорила что-либо путное, но которая всегда была в курсе дел всех своих знакомых. Стаффорд не задавал прямых вопросов, но очень скоро, даже не сознавая, каким образом он подвел ее к этой теме, леди заговорила о графине Ренате Зерковски.

– Правда, очень симпатичная? В последнее время она приезжает сюда не так часто. Большую часть времени живет в Нью-Йорке и на этом чудесном острове. Вы понимаете, что я имею в виду. Не на Менорке. На другом средиземноморском острове. Ее сестра вышла замуж за мыльного короля – во всяком случае, я так думаю, что он мыльный король. Он не грек. Кажется, швед. Купается в деньгах. Ну и, конечно, много времени она проводит в одном замке в Доломитовых Альпах – или где-то недалеко от Мюнхена. Она всегда была очень музыкальна. Говорит, что уже встречалась с вами. В самом деле?

– Да. Год или два назад.

– Ну да. Наверное, во время своего очередного приезда в Англию. Говорят, она была замешана в чехословацких событиях. Или это были польские события?.. О боже, как сложно! Я имею в виду, все эти названия. Их так трудно произносить… Знаете, она очень образованна. Составляет петиции, которые подписывают люди. По поводу предоставления убежища писателям, или что-то в этом роде. В общем, такие вещи, которые не привлекают особого внимания. Я хочу сказать, о чем еще в наше время могут думать люди, кроме как об уплате налогов. Командировочные облегчают жизнь, но не намного. То есть, прежде чем поехать за границу, приходится во всем себе отказывать. Не представляю, откуда у людей берутся средства. И тем не менее у них полно денег.

Она опустила голову и с довольным видом посмотрела на два кольца, унизывавшие пальцы ее левой руки, – одно с бриллиантом, второе с изумрудом.

Ужин близился к концу. Сэру Наю мало что удалось узнать о пассажирке из Франкфурта, кроме того, что он уже знал о ней. Он понимал, что видит перед собой – если так можно выразиться – тщательно отполированный фасад. Она увлекается музыкой. Ну да, он же встретил ее в «Фестивал-холле», не так ли? Занимается спортом. Имеет богатых родственников, владеющих средиземноморскими островами. Участвует в организации благотворительных литературных вечеров. Располагает хорошими связями. Вхожа в свет. Не особенно интересуется политикой, но, по всей вероятности, принадлежит к какой-то группе. Постоянно переезжает из одного места в другое и из страны в страну. Вращается среди богачей и людей искусства…

У Стаффорда промелькнула мысль, не занимается ли она шпионажем. Эта версия давала ответы на многие вопросы, но все же не удовлетворяла его полностью.

Тем временем настала его очередь общаться с хозяйкой. Милли Джин прекрасно знала свое дело.

– Я давно жаждала побеседовать с вами. Мне очень хочется услышать ваш рассказ о Малайе. Я настолько невежественна, что ничего не знаю об этих азиатских странах. Расскажите, там было интересно или вы скучали?

– Уверен, вы можете угадать мой ответ на ваш вопрос.

– Догадываюсь, что вам там было скучно. Но, возможно, вы не имеете права сознаваться в этом.

– Нет-нет, я волен думать и говорить все, что мне заблагорассудится.

– Но зачем тогда вы туда поехали?

– Я всегда любил путешествовать. Особенно в те страны, где еще не бывал.

– Во многих отношениях вы чрезвычайно интересный человек. Да, действительно, жизнь дипломата порой бывает ужасно скучной. Мне не следует так говорить, но я говорю это только вам.

У нее были ярко-голубые глаза. Словно колокольчики. Они широко раскрылись, и черные брови плавными дугами опустились на внешние уголки глаз, в то время как внутренние слегка приподнялись. В результате ее лицо стало походить на мордочку красивой персидской кошки. Сэр Най подумал о том, что в реальности представляет собой Милли Джин. Бархатистый голос выдавал в ней уроженку южных штатов. Голова своей изысканной формой напоминала профиль с античной монеты. Неглупа. Умеет в случае необходимости пускать в ход чары и напускать на себя загадочность. Способна добиваться от людей всего, что ей нужно. Он поймал на себе ее пристальный взгляд. Нужно ли ей что-нибудь от него? Вряд ли.

– Вы знакомы с мистером Стэггенхэмом?

– Я беседовал с ним за столом, но прежде его не знал.

– Говорят, это очень важная персона, – сказала Милли Джин. – Он занимает пост президента ПБФ.

– Сколько развелось этих аббревиатур – ПБФ, ДСВ, ЛИХ, – сказал Стаффорд Най.

– Отвратительно, – согласилась Милли Джин. – Людей нет, только сокращения. Я иногда думаю: в каком ужасном мире мы живем! Я хочу, чтобы он был другим, совершенно другим.

Искренна ли она? Вроде бы да. Интересно…

II

Площадь Гросвенор-сквер являла собой само спокойствие. Тротуары все еще были завалены осколками стекла, яичной скорлупой, раздавленными помидорами и поблескивавшими металлическими фрагментами, – но усыпанное звездами небо представлялось вполне мирным. К дверям здания посольства один за другим подъезжали автомобили, забиравшие разъезжавшихся гостей. По углам площади, стараясь не привлекать к себе внимания, стояли полицейские. Все было под контролем. Один из гостей подошел к полицейскому офицеру, переговорил с ним и вернулся назад.

– Слишком мало арестованных. Всего восемь. Завтра утром они будут на Боу-стрит. Опять все те же – Петронелла и Стивен со своими друзьями. Как им только не надоест!

– Вы ведь живете неподалеку отсюда?

Эти слова, произнесенные глубоким контральто, прозвучали за спиной сэра Стаффорда Ная.

– Я могу подвезти вас.

– Нет-нет, я могу прекрасно дойти пешком. Отсюда до моего дома всего минут десять.

– Уверяю вас, меня это нисколько не затруднит, – сказала графиня Зерковски. – Я живу в «Сент-Джеймс-Тауэр».

Это был один из недавно построенных отелей.

– Вы очень любезны.

Шофер распахнул дверцу большого, дорогого на вид автомобиля. Графиня Рената села в салон, и Стаффорд последовал за ним. Она, а не он, назвала шоферу адрес сэра Ная. Автомобиль тронулся с места.

– Значит, вам известно, где я живу? – спросил он.

– А почему бы и нет?

Сэр Най подумал, что могли означать ее слова.

– В самом деле, почему бы и нет, – согласился он. – Вы же так много знаете, не правда ли? – Улыбнулся. – Спасибо за то, что вернули мне паспорт. С вашей стороны это было очень мило.

– Я подумала, что это избавит вас от некоторых неудобств. Вам было бы проще сжечь его. Вы уже получили новый, я полагаю…

– Правильно полагаете.

– Свой бандитский плащ вы найдете в нижнем ящике комода. Его положили туда сегодня вечером. Мне подумалось, возможно, вы будете недовольны, если я куплю вам новый плащ. К тому же найти такой, наверное, весьма непросто, если вообще возможно.

– Теперь, после того как на его долю выпали подобные… приключения, он приобрел для меня еще большее значение, – сказал Стаффорд. – Он с успехом выполнил свою функцию.

Автомобиль с мягким урчанием двигался вдоль ночных улиц.

– Да, – сказала графиня Зерковски, – он выполнил свою функцию, раз я жива…

Сэр Най промолчал, полагая – верно или неверно, – что она ждет от него расспросов по поводу того, какой судьбы ей удалось избежать. По всей видимости, она хотела, чтобы он проявил любопытство, но Стаффорд не собирался проявлять любопытство, принципиально не желая делать этого. До его ушей донесся едва слышный смех. Ему показалось, что в нем прозвучало скорее удовлетворение, нежели смущение.

– Вам понравился сегодняшний вечер? – спросила она.

– Вполне. По-моему, ужины у Милли Джин всегда удаются на славу.

– Стало быть, вы хорошо ее знаете?

– Я знал ее еще незамужней девушкой в Нью-Йорке. Карманная Венера.

Она с удивлением взглянула на него.

– Вы сами придумали ей это прозвище?

– Нет. Я услышал его от одной моей пожилой родственницы.

– Да, сегодня нечасто женщине дают подобное определение. Мне кажется, оно ей очень хорошо подходит. Только…

– Что – только?

– Венера обольстительна, не так ли? К тому же еще и амбициозна.

– Вы считаете, Милли Джин Кортман амбициозна?

– О да, еще как.

– И, по-вашему, быть женой американского посла в Лондоне недостаточно для удовлетворения амбиций?

– Конечно, нет, – ответила графиня. – Это лишь начало.

Последовала пауза. Сэр Най смотрел в окно. Он хотел было что-то сказать, но передумал. Она бросила на него взгляд, но тоже не решилась заговорить.

Стаффорд нарушил молчание, только когда они уже ехали по мосту через Темзу.

– Итак, вы не подвозите меня домой и не возвращаетесь в «Сент-Джеймс-Тауэр». Мы уже однажды встречались с вами здесь, на мосту. Вы меня куда-то везете?

– А вы возражаете?

– Думаю, да.

– Я предвидела это.

– Вы действуете в духе времени. Нынче похищения в моде. Так вы меня похитили? Почему?

– Потому что я, как и в тот раз, нуждаюсь в вас.

Немного помолчав, она добавила:

– В вас нуждается и кое-кто еще.

– В самом деле?

– Вижу, вам это не нравится.

– Мне понравилось бы это гораздо больше, если бы меня попросили.

– Если бы я попросила вас, вы поехали бы?

– Может быть, да, а может быть, и нет.

– Мне очень жаль.

– Я думаю.

Они молча ехали в ночи по широкому шоссе. Время от времени лучи фар выхватывали из тьмы указатели с названиями населенных пунктов, и сэр Най ясно представлял, в каком направлении его везут. Миновав Суррей, они въехали в Сассекс. Несколько раз ему казалось, что они свернули с шоссе в сторону, на объездную дорогу, но он не был уверен в этом. Его так и подмывало спросить свою спутницу, не потому ли они петляют, что их преследуют от самого Лондона. Но Стаффорд уже принял твердое решение придерживаться тактики молчания. Говорить должна была она. Несмотря на полученную им дополнительную информацию о ней, эта женщина оставалась для него весьма загадочной личностью.

Они ехали по сельской местности после званого ужина в Лондоне в автомобиле – одном из самых дорогих, какие ему только доводилось видеть в своей жизни. Его похищение было спланировано заранее. Вполне разумно. В этом не было ничего сомнительного или неожиданного. В скором времени он окажется там, куда его везли. Если только они не направлялись к самому побережью. Это тоже вполне возможно, подумал он. «Хэслмир», – прочитал Стаффорд на указателе. Итак, они огибали Годалминг. Здесь жили довольно состоятельные люди. В окнах автомобиля мимо них проносились красивые дома, аккуратные рощицы. После нескольких поворотов автомобиль замедлил ход, очевидно прибыв наконец к месту назначения. Впереди показались ворота с маленькой сторожкой белого цвета. За воротами виднелась подъездная аллея, обсаженная с обеих сторон рододендронами. Перед воротами автомобиль затормозил.

– Биржевой маклер из Тюдоров, – пробормотал сэр Най себе под нос.

Его спутница вопросительно взглянула на него.

– Нет-нет, ничего, – сказал Стаффорд. – Не обращайте внимания. Насколько я понимаю, мы прибыли к месту назначения.

– И, похоже, вы от него не в восторге.

– Да нет, почему. Участок, кажется, довольно ухожен, – сказал сэр Най, осматриваясь, в то время как автомобиль въезжал на подъездную аллею. – Содержание таких мест в порядке требует денег. Должен заметить, этот дом весьма удобен для проживания.

– Удобен, но не так красив. Живущий в нем человек красоте предпочитает комфорт.

– Разумно, – заметил Стаффорд. – И все же в некотором смысле красота ему не чужда – определенные типы красоты.

Они подъехали к хорошо освещенному крыльцу. Сэр Най вылез из салона и протянул руку своей спутнице. Тем временем шофер поднялся по ступенькам крыльца, нажал кнопку звонка и, обернувшись, вопросительно посмотрел на женщину.

– Сегодня я вам больше не нужен, миледи?

– Нет, на сегодня всё. Завтра мы позвоним вам.

– Спокойной ночи. Спокойной ночи, сэр.

Внутри дома раздались звуки шагов, и через мгновение дверь распахнулась. Стаффорд ожидал увидеть дворецкого или кого-то в этом роде, но вместо этого на пороге возникла массивная фигура горничной гренадерского роста. Это была седовласая женщина, уверенная в себе, с властным выражением лица и поджатыми губами. Она показалась ему воплощением компетентности. Бесценное качество, которое так редко встречается в наши дни. Надежность в сочетании с суровостью.

– Боюсь, мы немного задержались, – сказала Рената.

– Хозяин в библиотеке. Он просил передать вам, чтобы вы и джентльмен шли туда, как только приедете.

Глава 9. Дом в окрестностях Годалминга

Горничная поднялась вверх по лестнице. Стаффорд и графиня последовали за нею. Дом, построенный в стиле эпохи короля Якова I, был действительно удобен. Вырезанная из дуба лестница представляла собой довольно неприглядное зрелище, но подниматься по ней было легко и просто. Висевшие на стенах картины были хорошо подобраны, но не представляли художественного интереса. Дом богатого человека, обладающего неплохим, традиционным вкусом. Пол покрывал дорогой, толстый ковер цвета сливы, ходить по которому доставляло удовольствие.

Поднявшись на второй этаж, горничная-гренадер открыла дверь ближайшей комнаты и молча отступила назад, приглашая их войти внутрь. Графиня вошла первой. Сэр Най последовал за ней. Он услышал, как дверь тихо закрылась за его спиной.

В комнате находились четыре человека. За большим столом, заваленным документами и картами, сидел крупный, толстый мужчина с желтым лицом. Стаффорд определенно видел это лицо раньше, хотя и не мог вспомнить имя его обладателя. Их встреча носила мимолетный характер, но имела какое-то особое значение. Он должен, должен был знать этого человека. Но почему его имя никак не приходило ему на память?

Сидевший за столом мужчина не без труда поднялся на ноги и пожал протянутую руку графини Ренаты.

– Ну вот и вы, – произнес он. – Чудесно.

– Позвольте вам представить нашего гостя, хотя, думаю, вы его уже знаете. Сэр Стаффорд Най. Мистер Робинсон.

Ну конечно же. В мозгу сэра Ная словно щелкнул затвор фотокамеры. В его памяти сразу всплыло другое имя – Пайкэвей. Сказать, что он знал все о мистере Робинсоне, было бы неправдой. Он знал о мистере Робинсоне все, что о нем дозволялось знать. Его звали, как было известно всем, мистер Робинсон, хотя подлинность этого имени вызывала сомнение. Правда, никто никогда не делал каких-либо предположений по поводу его настоящего имени. Он обладал весьма характерной, запоминающейся внешностью: высокий лоб, темные меланхоличные глаза, большой рот и крупные белые зубы – предположительно вставные, – которые тем не менее вызывали ассоциацию с «Красной Шапочкой»: «А почему у тебя такие большие зубы?» – «Это чтобы съесть тебя!»

Стаффорд также знал, что олицетворял собой мистер Робинсон. Это описывалось одним простым словом. Мистер Робинсон олицетворял Деньги – с большой буквы Д. Деньги во всех аспектах этого понятия: международные деньги, всемирные деньги, частные деньги, банковские деньги – деньги не в том смысле, в каком воспринимает их обыватель. Его никогда не рассматривали в качестве очень богатого человека. Разумеется, он был очень богатым человеком, но это не имело значения. Он был одним из распорядителей денег, составлявших могущественный клан банкиров. Его персональные вкусы могли быть довольно простыми, но Стаффорд сомневался в этом. Образ жизни мистера Робинсона предполагал умеренный уровень комфорта, даже роскоши. Но не более того. За всем этим таинственным бизнесом стояла власть денег.

– Я слышал о вас всего день или два назад, – сказал мистер Робинсон, пожимая ему руку. – От нашего друга Пайкэвея.

Да, вполне возможно, подумал сэр Най, поскольку вспомнил, что во время его единственной встречи с мистером Робинсоном присутствовал полковник Пайкэвей. Он также вспомнил, что Хоршэм говорил о мистере Робинсоне. Итак, присутствовали Мэри Энн (или графиня Зерковски?), полковник Пайкэвей, сидевший в своем насыщенном табачным дымом кабинете с полузакрытыми глазами, периодически засыпавший и просыпавшийся, мистер Робинсон с большим желтым лицом, а стало быть, присутствовали и деньги, стоявшие где-нибудь на кону.

Взгляд Стаффорда скользнул по остальным присутствующим. Двоих из них он хорошо знал. Спинка высокого кресла, стоявшего возле камина, обрамляла лицо расположившегося в нем пожилого человека, словно рамка картины, и это лицо некогда было известно всей Англии. Оно было хорошо известно и сегодня, но сегодня его очень редко кто-либо видел. Больной человек, инвалид, появлявшийся в обществе на очень короткое время, после чего говорили, каких физических страданий ему это стоит. Лорд Олтемаунт. Худое, изможденное лицо; выдающийся вперед нос; седые волосы, слегка отступавшие от линии лба и ниспадавшие назад густой гривой; немного оттопыренные уши, являвшиеся когда-то предметом шуток со стороны карикатуристов; пронзительный взгляд, который не столько обозревал, сколько прощупывал. Глубоко прощупывал все, на что был устремлен. В данный момент он был устремлен на сэра Ная. Когда тот приблизился к нему, он протянул ему руку и сказал слабым, старческим, глухим голосом:

– Я не могу встать. Мне не позволяет сделать это моя спина. Так вы только что вернулись из Малайи, Стаффорд Най?

– Да.

– Стоило туда ездить? Мне кажется, вы считаете, что не стоило. Вероятно, вы правы. Но нам приходится лгать во благо и приукрашивать действительность. Таковы законы дипломатии. Я рад, что вы приехали. Или вас привезли сюда? Затея Мэри Энн, я полагаю?

Значит, он называет ее именно так, подумал Стаффорд. Так же называл ее и Хоршэм. Вне всякого сомнения, она принадлежала к их кругу. Что касалось Олтемаунта, он все еще олицетворял Англию и будет ее олицетворять до тех пор, пока не упокоится в Вестминстерском аббатстве или в каком-нибудь сельском склепе – в зависимости от его воли. Он знает Англию и знает цену каждому политику и государственному чиновнику в Англии, даже если никогда не разговаривал с ними.

– Это наш коллега, – сказал лорд Олтемаунт. – Сэр Джеймс Клик.

Стаффорд Най не был знаком с Кликом. Он даже сомневался, что когда-либо слышал о нем. Беспокойный, суетливый человек. Его пронзительный, подозрительный взгляд никогда ни на чем подолгу не задерживался. Он напоминал пса, который с трудом сдерживает распирающую его энергию в ожидании команды хозяина.

Но кто являлся его хозяином? Олтемаунт или Робинсон?

Взгляд Стаффорда скользнул в сторону четвертого присутствующего. Мужчина, сидевший в кресле возле двери, поднялся на ноги. Кустистые усы, приподнятые брови, пристальный взгляд. Вроде бы знакомое и в то же время почти неузнаваемое лицо.

– Итак, это вы, – произнес сэр Най. – Как ваши дела, Хоршэм?

– Рад видеть вас здесь, сэр Стаффорд.

Весьма представительное собрание, подумал он, окинув взглядом комнату.

Для Ренаты поставили кресло недалеко от камина, рядом с лордом Олтемаунтом. Она протянула ему руку – левую, заметил Стаффорд, – и лорд Олтемаунт взял ее обеими руками, подержал с минуту и затем отпустил.

– Вы рискуете, дитя мое, – произнес он. – Слишком рискуете.

– Этому научили меня вы, – сказала она. – И для меня это единственно возможный образ жизни.

Лорд Олтемаунт повернул голову в сторону сэра Ная.

– Но не я научил вас выбирать людей. В этом отношении вы обладаете природным даром. – Он посмотрел на Стаффорда. – Я знаю вашу тетку, ведь у вас есть тетка?

– Да, двоюродная тетя Матильда, – ответил тот.

– Точно. Это она. Одна из викторианских tours-de-force[18] девяностых годов. Сейчас ей, должно быть, под девяносто. Мы встречались с ней нечасто. Один-два раза в год. Я всегда поражался силе ее духа, не зависевшей от физического состояния. Для меня до сих пор остается загадкой эта особенность натуры многих представительниц викторианской и отчасти эдвардианской эпохи.

– Хотите выпить, Най? Что вы предпочитаете? – спросил сэр Джеймс Клик.

– Если можно, джин с тоником.

Графиня, в свою очередь, отказалась, слегка покачав головой.

Джеймс Клик принес сэру Наю заказанный им напиток и поставил бокал на столик, стоявший рядом с креслом мистера Робинсона. Стаффорд не собирался первым начинать разговор. Темные глаза мистера Робинсона утратили меланхоличное выражение. Неожиданно в них вспыхнули искорки.

– У вас есть вопросы? – спросил он.

– Слишком много, – ответил Стаффорд. – Не будет ли лучше, если вы сначала дадите мне кое-какие объяснения, а уже потом я задам вам свои вопросы?

– Вы находите, так будет лучше?

– Это может упростить дело.

– Хорошо. Начнем с изложения фактов. Возможно, вас просили – а может быть, и не просили – приехать сюда. Если не просили, то это несколько осложняет ситуацию.

– Он всегда предпочитает, чтобы его просили, – вмешалась графиня. – Согласно его собственным словам.

– Естественно, – произнес мистер Робинсон.

– Меня похитили, – сказал сэр Най. – Я понимаю, это в духе времени. Один из наших современных методов. – В его тоне отчетливо прозвучала насмешка.

– И это, разумеется, вызывает у вас вопрос.

– Очень короткий. Зачем?

– Меня восхищает ваша экономность в отношении слов. Те, кого вы сейчас видите перед собою, составляют частный комитет. Комитет по расследованию. Очень важному расследованию в мировом масштабе.

– Очень интересно, – заметил сэр Най.

– Это более чем интересно. Чрезвычайно серьезное и неотложное дело. В этой комнате собрались люди, представляющие четыре разных стиля жизни, – сказал лорд Олтемаунт. – Мы представляем четыре сферы. Я отошел от активного участия в делах государства, но все еще оказываю консультационные услуги. Меня попросили взять на себя руководство этим расследованием, цель которого заключается в том, чтобы выяснить, что происходит в мире в этом конкретном году от Рождества Христова, поскольку что-то определенно происходит. На Джеймса возложена особая задача. Он является моей правой рукой, а также нашим официальным представителем. Будьте добры, Джеймс, введите сэра Стаффорда в курс дела.

Сэру Наю показалось, что по телу Клика пробежала дрожь. Наконец-то переполнявшая его энергия найдет выход! Наконец-то ему дали слово! Он слегка подался вперед, продолжая сидеть в кресле.

– Если в мире что-то происходит, следует искать причины происходящего. Внешние признаки заметить нетрудно, но они, как считают Председатель, – он поклонился лорду Олтемаунту, – мистер Робинсон и мистер Хоршэм, не имеют большого значения. Так было всегда. Вы используете падающую воду, и та, вращая турбину, обеспечивает вас электроэнергией. Вы добываете уран из руды и спустя некоторое время получаете с его помощью атомную энергию, о которой еще не так давно люди ничего не знали и даже не могли мечтать. Вы находите в недрах земли уголь, и он дает вам тепло. Вокруг нас постоянно действуют силы, которые приносят нам ту или иную пользу. Но за каждой из них стоит кто-то, кто контролирует ее. Необходимо выяснить, кто контролирует силы, которые постепенно начинают доминировать практически во всех странах Европы, в некоторых районах Азии, в меньшей степени в Африке, ну и, конечно, на обоих Американских континентах. Необходимо вникнуть в суть протекающих процессов и выявить их движущие силы. Одной из таких движущих сил являются деньги.

Он кивнул в сторону мистера Робинсона.

– Мистер Робинсон, я полагаю, знает о деньгах не меньше, чем кто-либо в этом мире.

– Все довольно просто, – сказал мистер Робинсон. – Происходят крупные события, за которыми непременно стоят деньги. Мы должны выявить их источник. Кто распоряжается ими? Откуда они их берут? Куда они их направляют? Зачем? Джеймс говорит правильно: я многое знаю о деньгах. Не меньше любого из живущих ныне людей. Кроме того, существует то, что вы могли бы назвать трендами. Как часто мы сегодня употребляем это слово! Тренды или тенденции – имеется бесчисленное количество названий. Они обозначают не совсем одно и то же, но все-таки эти понятия взаимосвязаны. Так, например, существует тенденция к бунтам. Обратитесь к истории, и вы увидите, что они повторяются с определенной периодичностью и проявляют определенные закономерности. Стремления, служащие причиной бунта, средства разжигания бунта, форма бунта. Эти характеристики не являются уникальными для каждой отдельной страны. Бунты в разных странах в той или иной степени похожи друг на друга. Вы ведь это имели в виду, сэр? – Он повернул голову в сторону лорда Олтемаунта. – Примерно так вы разъясняли мне суть этого вопроса.

– Да, вы очень хорошо излагаете положение вещей.

– Постоянно срабатывает одна и та же схема, которая уже кажется неизбежной. Сталкиваясь с ней, вы сразу же распознаете ее. Был период, когда Европу обуяла жажда крестовых походов. Люди садились на корабли и отправлялись освобождать Святую землю. Все предельно ясно – прекрасный образец, вполне определенная схема поведения. Но почему люди снялись с насиженных мест? Этим-то и интересна история. Интересно разобраться в том, почему возникают эти стремления и срабатывают эти схемы. Ответ на этот вопрос не всегда носит материалистический характер. Любые стремления способны привести к бунту: стремление к свободе, свободе слова, свободе вероисповедания – опять серия тесно взаимосвязанных схем. Это побуждает людей эмигрировать в другие страны и основывать новые религии, являющиеся еще более тираническими по сравнению с теми, из лона которых они вышли. Но если вы достаточно внимательно изучите этот вопрос, если проведете достаточно тщательное расследование, то увидите, с чего начинаются эти и многие другие – я буду использовать то же самое слово – схемы. В каком-то смысле это подобно вирусному заболеванию. Вирус способен переноситься вокруг земного шара, через моря и горы. Он может перемещаться и заражать. Он перемещается, не будучи явно приведенным в действие. Но нельзя быть уверенным, даже сегодня, что это всегда действительно было так. У каждого события есть своя причина. Можно пойти дальше. Есть люди – десять человек, несколько сотен человек, – которые способны привести в действие причину. Поэтому нужно рассматривать не конечный процесс, а первых людей, которые приводят причину в действие. У вас есть крестоносцы, у вас есть религиозные энтузиасты, у вас есть стремление к свободе, – но вам все-таки нужно вернуться назад. Видения, сны… Пророк Иоиль знал это, когда писал: «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения»[19]. И что – видения или сны – обладает большим могуществом? Сны не разрушительны. Видения способны открывать новые миры – и видения способны разрушать существующие миры…

Джеймс Клик неожиданно повернулся к лорду Олтемаунту.

– Не знаю, имеет ли это отношение к данной теме, – сказал он, – но вы однажды рассказывали мне историю, случившуюся в нашем посольстве в Берлине. Женщина.

– А-а, вы об этом?.. Да. В те времена она казалась мне интересной. В самом деле, это имеет отношение к тому, о чем мы сейчас говорим. Это было еще до тысяча девятьсот тридцать девятого года. Жена одного из сотрудников – умная, образованная женщина – очень хотела воочию увидеть фюрера и убедиться в его ораторском искусстве. Почему все находятся под таким впечатлением от него? И она пошла на митинг. А вернувшись, сказала: «Это просто невероятно. Конечно, я не настолько хорошо знаю немецкий, но теперь мне понятен этот всеобщий восторг. Его идеи восхитительны. Они окрыляют. Когда он говорит, возникает ощущение, что думать иначе просто невозможно, что новый мир наступит только в том случае, если люди пойдут за ним. О, у меня нет слов, чтобы выразить это чувство. Лучше я запишу все, что смогу вспомнить, и принесу вам. Так мне будет легче передать свои впечатления».

Я одобрил эту идею. На следующий день она пришла ко мне и сказала: «Не знаю, поверите ли вы мне. Я начала записывать то, что сказал на митинге Гитлер – смысл его слов, – и вдруг со страхом поняла: записывать-то нечего! Я не смогла вспомнить ни единой воодушевляющей или волнующей фразы. Какие-то слова я все-таки записала, но в письменном виде они как будто ничего не значат. Отказываюсь что-либо понимать».

Эта история лишний раз напоминает об опасности, которую не всегда осознают – но она реально существует. Есть люди, способные заражать других своим энтузиазмом, внушать им свое видение грядущего. Они добиваются этого не с помощью слов и даже не с помощью излагаемых ими идей. Это нечто иное. Умение создать чрезвычайно привлекательное видение. Личный магнетизм – вероятно, особая тональность голоса, эманация, исходящая от самой плоти. Я не знаю, что это, но это существует. Такие люди обретают власть над другими. Подобной властью обладали основатели мировых религий, но она может оказаться и в руках злого духа, который способен заставить людей поверить в необходимость тех или иных действий, имеющих целью создание нового мира. Люди будут самоотверженно воплощать эту идею в реальность, сражаться и даже умирать за нее.

Понизив голос, лорд Олтемаунт добавил:

– Йэн Смэтс выразил это следующим образом: «Лидерство предполагает наличие большого творческого потенциала, но оно может приобретать дьявольский характер».

Сэр Най заерзал в кресле.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Это очень интересно и весьма похоже на правду.

– Но вы, конечно, считаете, что я преувеличиваю.

– Да нет, не считаю, – сказал Стаффорд. – То, что кажется преувеличением, очень часто вовсе таковым не является. Обычно это то, о чем вы никогда прежде не слышали или не думали, а потому ничего об этом не знаете и вынуждены принимать это на веру. Кстати, могу я задать вам простой вопрос? Кто-нибудь что-нибудь делает по этому поводу?

– Если у вас возникло подозрение, будто что-нибудь подобное происходит, вы должны выяснить это, – вмешался лорд Олтемаунт. – Вам следует действовать по примеру мангуста Киплинга: «Беги, разузнай и разнюхай». Разузнай, откуда берутся деньги, откуда берутся идеи и откуда берется – если можно так выразиться – механизм. Кто управляет механизмом? Мы занимаемся этим и хотели бы, чтобы вы помогли нам.

Это был один из тех редких моментов в его жизни, когда сэр Най испытывал изумление. В прошлом ему всегда удавалось скрыть данный факт, но на сей раз это у него не получилось. Он ошарашенно смотрел на безмятежное желтое лицо мистера Робинсона с двумя рядами белых зубов. Затем перевел взгляд на несколько многоречивого, но тем не менее явно неглупого сэра Джеймса Клика, которого Стаффорд мысленно окрестил Хозяйским Псом. Спинка высокого кресла, как и прежде, обрамляла лицо лорда Олтемаунта. Освещение в комнате было не очень ярким, и оно напоминало сэру Наю лик святого в нише какого-нибудь средневекового собора. Аскет. Четырнадцатый век. Великий человек. Да, лорд Олтемаунт являлся одним из великих людей прошлого, в этом Стаффорд не сомневался. Но сейчас он был уже очень стар. Видимо, по этой причине у него и возникла потребность в помощнике. Сэр Най взглянул на загадочное создание, благодаря которому он оказался здесь, – на графиню Ренату Зерковски, она же Мэри Энн, она же Дафна Теодофанос. Выражение ее лица ничего не говорило ему. Она даже не смотрела в его сторону. Наконец он перевел взгляд на мистера Генри Хоршэма из Службы безопасности – и с удивлением увидел, что тот смотрит на него с ухмылкой.

– Но послушайте, – сказал Стаффорд, отбросив всякие формальности и заговорив языком восемнадцатилетнего выпускника школы, которым был когда-то. – Да кто я, черт возьми, такой? Что мне известно? Говоря откровенно, я отнюдь не выдающаяся личность в своей профессии. Мое начальство обо мне весьма невысокого мнения.

– Мы знаем об этом, – сказал лорд Олтемаунт.

Настала очередь сэра Джеймса Клика ухмыляться, и он не преминул сделать это.

– Наверное, это даже к лучшему, – сказал он и, заметив, что лорд Олтемаунт нахмурился, поспешно добавил извиняющимся тоном: – Прошу прощения, сэр.

– Мы представляем собой комитет по расследованию, – вступил в разговор мистер Робинсон. – То, что вы делали в прошлом, не имеет никакого значения, как и мнение о вас других людей. Мы набираем людей в наш комитет. Пока нас еще немного, и мы приглашаем вас присоединиться к нам, поскольку считаем, что вы обладаете качествами, которые могут оказаться полезными при проведении расследования.

Стаффорд повернул голову в сторону сотрудника Службы безопасности.

– Что скажете, Хоршэм? Думаю, вы вряд ли согласились бы на это.

– Почему бы и нет? – спросил тот.

– Да? А что это за «качества», которые могут оказаться полезными вам? Откровенно говоря, я ничего такого в себе не нахожу.

– Вы не создаете себе кумиров, – сказал Хоршэм. – Способны распознавать обман. Не принимаете людей за тех, за кого они себя выдают, и оцениваете их, не исходя из оценок других, а в соответствии со своими собственными критериями.

Ce n’est pas un garcon sérieux. Эти слова всплыли в памяти сэра Ная. Странно, что к сложной и ответственной работе привлекают человека с такой характеристикой.

– Должен предупредить вас, – сказал он, – что я обладаю одним недостатком, на который очень часто обращают внимание и который стоил мне нескольких хороших должностей. Кажется, он хорошо всем известен. Я недостаточно серьезный человек для выполнения столь важной задачи.

– Можете мне не верить, – сказал мистер Хоршэм, – но это одна из причин, почему они остановили выбор на вас. Ведь я прав, милорд? – Он бросил взгляд на лорда Олтемаунта.

– Беда в том, что государственные служащие зачастую воспринимают себя слишком серьезно, – сказал тот. – А вам, по нашему мнению, это не свойственно. Во всяком случае, так считает Мэри Энн.

Итак, подумал Стаффорд, графиня Рената Зерковски вновь превратилась в Мэри Энн.

– Можете ответить мне на один вопрос? – сказал он, обращаясь к ней. – Все-таки, кто вы? Я имею в виду, вы действительно графиня?

– Действительно. Мой отец – прекрасный спортсмен, отличный стрелок и самый настоящий немецкий граф, владеющий чрезвычайно романтичным, но несколько обветшалым замком в Баварии. Я имею связи в той части европейского мира, где все еще царит снобизм в отношении благородства происхождения. Бедная, захудалая графиня садится за стол первой, в то время как богатый американец, обладающий сказочным состоянием, вынужден ждать своей очереди.

– А как насчет Дафны Теодофанос?

– Это всего лишь имя в паспорте. Моя мать была гречанкой.

– А Мэри Энн?

Едва ли не впервые Стаффорд увидел улыбку на ее лице. Она посмотрела на лорда Олтемаунта, затем перевела взгляд на мистера Робинсона.

– Вероятно, это имя дали мне потому, что я нечто вроде прислуги, отвечающей за все, которая всюду ездит, перевозит вещи из страны в страну, разрешает проблемы, наводит порядок… – Она снова бросила взгляд на лорда Олтемаунта. – Я права, дядя Нэд?

– Права, моя дорогая. Для нас вы Мэри Энн и всегда останетесь ею.

– Вы брали с собою что-нибудь на борт этого самолета? – спросил сэр Най. – Я имею в виду, перевозили что-нибудь важное из одной страны в другую?

– Да, и об этом было известно. Если бы вы не пришли мне на помощь и не отдали бы свой бандитский плащ, послуживший прекрасным средством маскировки – время от времени происходят несчастные случаи, – я вряд ли находилась бы сейчас здесь.

– Что же вы перевозили – или этот мой вопрос неуместен? Есть ли что-нибудь такое, о чем я никогда не узнаю?

– Есть много такого, о чем вы никогда не узнаете. Есть много такого, о чем вам нельзя спрашивать. Но на этот ваш вопрос я, пожалуй, отвечу. Если мне будет позволено сделать это. – Она снова посмотрела на лорда Олтемаунта.

– Я верю в ваш здравый смысл. Можете ответить.

– Подсыпьте ему снотворное, – грубовато пошутил Джеймс Клик.

– Полагаю, ему следует знать, – сказал мистер Хоршэм. – Я, правда, не сказал бы, поскольку все-таки являюсь сотрудником Службы безопасности. Но вы, Мэри Энн, скажите.

– Я перевозила свидетельство о рождении. Только и всего. Больше я вам ничего не скажу, и спрашивать меня бесполезно.

Стаффорд окинул взглядом присутствующих.

– Ладно, я присоединяюсь к вам. Мне льстит ваше предложение. Куда мы отправимся отсюда?

– Вы и я уедем отсюда завтра, – сказала Рената, – и переправимся на Континент. Возможно, вы читали – или знаете – о музыкальном фестивале в Баварии. Он проводится всего два года и носит довольно громоздкое название, означающее в переводе с немецкого «Компания молодых певцов», а в качестве его спонсоров выступают правительства нескольких стран. Его организовали в пику музыкальному фестивалю в Байройте. Звучит там в основном современная музыка. Молодым композиторам предоставляется возможность для самовыражения. Мнения по поводу этого мероприятия резко расходятся. Одни отзываются о нем с восторгом, тогда как другие категорически отвергают его и относятся к нему с презрением.

– Да, – сказал Стаффорд, – я слышал о нем. Мы собираемся посетить его?

– Для нас там забронированы два места.

– Этот фестиваль имеет какое-то особое значение для нашего расследования?

– Нет, – ответила Рената. – Он служит, так сказать, для удобства входа и выхода. Это всего лишь повод. Мы появляемся там по вполне очевидной причине, а потом, когда приходит время, уходим оттуда, чтобы предпринять следующий шаг.

Сэр Най огляделся.

– Видимо, я должен получить инструкции? Мне дадут какие-нибудь указания?

– В привычном для вас смысле – нет. Вы отправитесь в путешествие с исследовательскими целями и будете получать информацию по ходу дела. Вы поедете под собственным именем, зная только то, что знаете в настоящий момент. Вы появитесь на фестивале в роли меломана, немного разочарованного дипломата, не получившего в своем ведомстве должность, на которую он рассчитывал. В противном случае вам ничего не удастся узнать. Так безопаснее.

– Значит, интересующая нас деятельность осуществляется в настоящее время в Германии, Баварии, Австрии, Тироле?

– Это один из центров, представляющих для нас интерес.

– Что, таких центров несколько?

– Да, и этот даже не самый главный. Есть другие центры на земном шаре, имеющие разное значение. Нам как раз и нужно определить значение каждого из них.

– И я не должен знать, где находятся эти центры?

– Только в общих чертах. Один из них – по нашему мнению, наиболее важный – имеет свою штаб-квартиру в Южной Америке. Штаб-квартиры двух других находятся в Соединенных Штатах – одна в Калифорнии, вторая в Балтиморе. Еще два центра действуют в Швеции и Италии, и за последние шесть месяцев их деятельность заметно активизировалась. В Испании и Португалии тоже имеются менее крупные центры. Ну и, конечно, в Париже. Есть и другие интересные места, «вступающие в пору зрелости», если можно так выразиться, но еще не полностью развившиеся.

– Вы имеете в виду Малайю или, может быть, Вьетнам?

– Нет, это все, скорее, относится к прошлому. Это был громкий призыв к протестам, насилию и многому другому, обращенный к молодежи и студентам. Вы должны понимать: всюду ширится движение молодежи, настроенной против политических режимов в их странах, против обычаев отцов и зачастую против религии, в лоне которой они воспитывались. В их среде процветает отвратительный культ вседозволенности. К насилию они прибегают не ради материальной выгоды, а из любви к насилию. Это особо подчеркивается, и выяснение причины этого имеет для заинтересованных лиц первостепенное значение.

– Вседозволенность… Неужели это так важно?

– Это образ жизни, не более того. Сама по себе вседозволенность сводится к определенным злоупотреблениям, но не к чрезмерным.

– Как насчет наркотиков?

– В последнее время употребление наркотиков искусственно культивировалось. Были потрачены огромные суммы, но это делалось – во всяком случае, мы так считаем – не в целях извлечения финансовой прибыли.

Все посмотрели на мистера Робинсона.

– Нет, – сказал он, медленно покачав головой. – Некоторых людей задержали и привлекли к уголовной ответственности. За ними последуют торговцы наркотиками. Однако за этим стоит не только наркоторговля. Это лишь средство, преступное средство добывания денег. Все гораздо сложнее.

– Но кто… – Стаффорд запнулся на полуслове.

– Кто, что, почему и где? Те самые вопросы, на которые нужно найти ответы. В этом и заключается ваша миссия, сэр Стаффорд, – сказал мистер Робинсон. – Вы должны это выяснить. Вы и Мэри Энн. Это будет нелегко, и помните: одно из самых трудных дел на свете – хранить секрет.

Стаффорд Най с интересом рассматривал желтое лицо мистера Робинсона. Наверное, секрет его господства в финансовом мире состоял именно в этом. Секрет состоял в том, что он хранил свой секрет. Мистер Робинсон улыбнулся, и во рту у него блеснули зубы.

– Когда человеку что-то известно, – сказал он, – его всегда мучает искушение продемонстрировать это знание. И не потому, что он хочет выдать информацию. И не потому, что ему предлагают деньги за то, чтобы он выдал информацию. А потому, что он хочет показать свою значимость. Все очень просто.

Глаза мистера Робинсона медленно закрылись.

– Действительно, все в этом мире очень-очень просто. Люди почему-то не понимают этого.

Графиня поднялась на ноги. Сэр Най последовал ее примеру.

– Надеюсь, ваш сон будет крепок и безмятежен, – сказал мистер Робинсон. – Мне кажется, этот дом достаточно комфортен.

Стаффорд пробормотал, что он в этом не сомневается. В скором времени ему предстояло убедиться в справедливости этого мнения. Едва его голова коснулась подушки, как он тут же заснул.

Книга вторая. Поездка к Зигфриду

Глава 10. Женщина в замке

I

Они вышли из Фестивального молодежного театра на свежий ночной воздух. Внизу, у подножия холма, горели огни ресторана. На его склоне располагался еще один, меньших размеров. Цены в этих ресторанах слегка разнились, хотя ни один из них не был слишком дорогим. На Ренате было вечернее платье из черного вельвета. Сэр Стаффорд Най был облачен в костюм и белый галстук.

– Да, шикарная публика, – пробормотал Стаффорд. – Одета очень богато. И ведь в основном молодежь, которая едва ли может себе позволить это.

– Ничего удивительного.

– Субсидии элитарной молодежи? Что-нибудь в этом роде?

– Совершенно верно.

Они шли в сторону ресторана, приютившегося на склоне холма.

– Они дают всего час на то, чтобы люди могли перекусить. Разве это правильно?

– Вообще-то час с четвертью.

– Должен заметить, большинство или даже почти все зрители производят впечатление настоящих любителей музыки, – сказал сэр Най.

– Да, действительно. Это очень важно.

– Что вы имеете в виду? Почему это важно?

– Энтузиазм должен быть искренним. По обоим краям шкалы, – ответила Рената.

– Что это значит?

– Те, кто практикует и организует насилие, должны любить насилие, желать его, жаждать его. Печатью экстаза отмечено каждое движение, имеющее целью нанесение удара, причинение боли, разрушение. То же самое относится к музыке. Уши должны наслаждаться каждой гармонией, каждым красивым пассажем. В этой игре не может быть притворства.

– Вы хотите сказать, что насилие может сочетаться с любовью к музыке?

– Да. Хотя, думаю, это не всегда легко. Многие способны на это. Но в действительности гораздо безопаснее, если не приходится сочетать две эти вещи.

– Как говорит наш друг мистер Робинсон, все в этом мире просто. Пусть любители музыки любят музыку, а приверженцы насилия любят насилие. Вы это имеете в виду?

– Да.

– Эти два дня, что мы находимся здесь и ходим на концерты, я получаю истинное удовольствие. Не могу сказать, что мне нравится вся музыка, – видимо, я недостаточно современен в своих вкусах. Очень интересна одежда.

– Вы говорите о сценической постановке?

– Нет-нет, я говорю о публике. Мы с вами старомодные консерваторы – вы в своем светском облачении, и я в своем костюме и галстуке. Прямо скажем, не очень удобные наряды. А как одеты остальные – шелк, вельвет, рубашки с гофрированным воротником, кружева, бархат… Роскошь авангарда и роскошь восемнадцатого века – как в елизаветинскую эпоху или на картинах Ван Дейка.

– Да, вы правы.

– Я так и не приблизился к пониманию того, что все это значит. Я ничего не узнал. Ничего не выяснил.

– Нужно проявлять терпение. Это великолепное шоу, чрезвычайно популярное, очень востребованное молодежью, щедро спонсируемое…

– Кем?

– Пока мы не знаем. Но узнаем обязательно.

– Рад слышать, что вы так уверены в этом.

Они вошли в ресторан и сели за столик. Еда была вкусной, но ни в коей мере не изысканной и не роскошной. Несколько раз с ними заговаривали друзья или знакомые. Два человека, знавшие сэра Ная, увидев его, выразили удовольствие и удивление. Круг знакомых Ренаты был шире, поскольку она знала больше иностранцев: хорошо одетые женщины, двое немцев или австрийцев и двое – как показалось Стаффорду – американцев. Всего несколько отрывочных, бессвязных слов. Говорили исключительно о музыке, критикуя или восхваляя выступления исполнителей. Все спешили утолить голод, поскольку антракт был весьма непродолжительным.

Они вернулись в театр, чтобы прослушать два последних номера – симфоническую поэму «Разрушение в радости» молодого композитора Солуконова и торжественный, величественный марш Мейстерзингеров.

После окончания концерта они снова окунулись в ночную тьму. Предоставленный им на эти дни автомобиль отвез их в маленький, но довольно фешенебельный отель в деревне. Стаффорд пожелал Ренате спокойной ночи.

– Четыре утра, – сказала она вполголоса. – Будьте готовы.

Они разошлись по своим комнатам.

На следующее утро, без трех минут четыре, Стаффорд услышал легкий стук в дверь. На пороге стояла Рената.

– Автомобиль уже ждет, – сказала она. – Пойдемте.

II

Они позавтракали в маленькой горной гостинице. Погода стояла хорошая, горный ландшафт был необычайно красив. Время от времени в голову сэру Наю приходила мысль: какого черта он здесь делает? Свою спутницу он понимал все меньше и меньше. Говорила она очень мало. Рассматривая ее профиль, Стаффорд думал: «Куда она меня везет? Каковы ее реальные планы?» Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, он не выдержал:

– Куда мы едем? Могу я спросить?

– Разумеется, можете.

– Но вы, конечно, не ответите?

– Я могла бы ответить. Я могла бы рассказать вам кое-что, но будет ли это иметь для вас какой-нибудь смысл? Мне кажется, если вы приедете туда, куда мы направляемся, без моих предварительных объяснений – которые, в силу характера этой информации, покажутся вам бессмысленными, – ваши первые впечатления будут гораздо более ясными и содержательными.

Сэр Най окинул ее взглядом. На ней было твидовое пальто с меховой оторочкой и стильный импортный костюм для путешествий.

– Мэри Энн, – задумчиво произнес он.

В его голосе прозвучала вопросительная интонация.

– Нет, – сказала она. – Не сейчас.

– Ах, ну да. Вы все еще графиня Зерковски.

– В данный момент я все еще графиня Зерковски.

– Вы находитесь в родной среде?

– Более или менее. Я выросла в этой части Европы. Каждый год мы приезжали в замок, расположенный в нескольких милях отсюда.

Стаффорд Най улыбнулся:

– Как это солидно звучит – замок.

– В настоящее время замки выглядят не очень солидно. Большинство из них постепенно разрушаются.

– Это ведь края Гитлера, не так ли? Где-то здесь недалеко Берхтесгаден[20]?

– Он находится вон там, на северо-востоке.

– Ваши родственники и друзья принимали Гитлера, верили в него? Наверное, мне не следует заводить разговор на эту тему…

– Он и его идеи вызывали у них отторжение. Но они кричали «хайль Гитлер» и скрепя сердце мирились с тем, что происходило с их страной. Что они могли сделать? Что мог сделать кто бы то ни было в те времена?

– Судя по всему, мы направляемся в сторону Доломитовых Альп?

– Разве имеет значение, где мы находимся и куда направляемся?

– Ведь наше путешествие имеет исследовательские цели, не так ли?

– Да, но предпринимаемое нами исследование носит отнюдь не географический характер. Нам предстоит увидеть личность.

– У меня складывается впечатление… – Стаффорд окинул взглядом подпиравшие небо горные вершины, – будто мы едем с визитом к знаменитому Старцу Горы.

– Вы хотите сказать, к Предводителю Ассасинов, который накачивал своих последователей наркотиками, чтобы они без раздумья убивали ради него людей и, зная, что их тоже когда-нибудь убьют, верили, что после смерти прямиком попадут в мусульманский рай: красивые гурии, гашиш, эротические грезы – то есть абсолютное, вечное счастье…[21]

После небольшой паузы она продолжила:

– Люди, способные заставить других поверить во что угодно, дабы они были готовы пожертвовать ради этого жизнью, существовали во все времена. Жертвовали жизнью не только ассасины, но и христиане.

– Святые мученики? Лорд Олтемаунт?

– При чем здесь лорд Олтемаунт?

– Я увидел его в этом образе – неожиданно – в тот вечер. Вырезанного в камне – возможно, на стене собора тринадцатого века.

– Одному из нас, возможно, придется погибнуть. А может быть, и не одному.

Она замолчала.

– Мне порой вспоминается стих из Нового Завета – кажется, из Евангелия от Луки. Христос во время Тайной вечери говорит своим последователям: «Вы мои спутники и мои друзья, и все же один из вас дьявол»[22]. Так что, по всей вероятности, один из нас дьявол.

– Вы так думаете?

– Я почти уверена. Тот, кому мы доверяем и кого хорошо знаем. Он ложится спать и видит сны не о мученичестве, а о тридцати сребрениках. Просыпаясь, он ощущает их тяжесть в своей ладони.

– Любовь к деньгам?

– Амбиции маскируют ее лучше всего. Как распознать дьявола? Как выявить его? Дьявол проявит себя в толпе. Он будет волновать умы – будет всячески рекламировать себя и претендовать на лидерство.

Немного помолчав, женщина продолжила задумчивым тоном:

– У меня была подруга в дипломатической службе, которая однажды сказала одной немке, что ее до глубины души тронула мистерия о страстях Господних в Обераммергау. На что немка презрительно заметила: «Вы ничего не понимаете. Мы, немцы, не нуждаемся в Иисусе Христе! У нас есть наш Адольф Гитлер. Он более велик, чем любой Иисус, когда-либо живший на свете». Эта немка была простой, милой женщиной, но она исповедовала подобные взгляды. Массы людей исповедовали подобные взгляды. Гитлер обладал способностью увлекать за собой людей. Он говорил, а они слушали и принимали все – садизм, газовые камеры, пытки в гестапо…

Она пожала плечами и заговорила обычным тоном:

– И все равно очень странно, что вы произнесли эти слова.

– Какие слова?

– О Старце Горы. О Предводителе Ассасинов.

– Вы хотите сказать, Старец Горы находится здесь?

– Нет. Но здесь может находиться Старуха Горы.

– Старуха Горы? А что она собой представляет?

– Увидите сегодня вечером.

– А что мы будем делать сегодня вечером?

– Вращаться в светском обществе.

– Кажется, прошло столько времени с тех пор, когда вы были Мэри Энн…

– Вам придется ждать, пока мы опять не предпримем воздушное путешествие.

– Полагаю, жизнь на такой высоте очень плохо сказывается на морали, – задумчиво произнес Стаффорд.

– Вы имеете в виду, в социальном плане?

– Нет, в географическом. Если человек живет в замке на горной вершине, высящейся над миром, то он постепенно начинает презирать остальных людей, вам так не кажется? Он на высоте, он велик. Это наверняка ощущал Гитлер в Берхтесгадене. Вероятно, это ощущают многие люди, лазающие по горам и глядящие сверху на своих крошечных собратьев в долинах.

– Сегодня вечером вам следует соблюдать осторожность, – предупредила его Рената. – Ситуация обещает быть весьма непростой.

– Будут какие-нибудь инструкции?

– Вы всем недовольны и выступаете против истеблишмента и отживших традиций. Вы – бунтарь, но тайный. Сможете сыграть это?

– Я постараюсь.

Окружающий ландшафт стал заметно просторнее. Автомобиль петлял по извилистой дороге, минуя горные деревушки. Время от времени их взорам открывались захватывающие дух виды: огни, отражавшиеся далеко внизу в водах рек, острые шпили элегантных церквей…

– Куда мы едем, Мэри Энн?

– В «Орлиное гнездо».

Сделав очередной поворот, автомобиль въехал в лес. Сэру Наю несколько раз чудилось, будто он видит силуэты оленей или других животных. Иногда можно было различить людей в кожаных куртках с ружьями. Наверное, лесники, подумал он. И вот наконец впереди показался огромный замок, стоявший на скале. Громоздкий, величественный, он был частично разрушен, но в целом выглядел вполне прилично, неся на себе следы реставрации и перестройки. В его облике не было ничего особенного или необычного; он воплощал в себе былую мощь ушедших веков.

– Когда-то это была территория великого герцогства Лихтенштольц[23]. Замок построил великий герцог Людвиг в тысяча семьсот девяностом году, – пояснила Рената.

– А кто живет здесь сейчас? Нынешний великий герцог?

– Нет. Все они канули в прошлое.

– Так кто же тогда сейчас живет в замке?

– Некто, кто обладает властью в современном смысле этого слова.

– Деньгами?

– Да. И очень большими.

– Не встретимся ли мы с мистером Робинсоном, обогнавшим нас на самолете?

– Уверяю вас, мистер Робинсон – последний человек, которого вы здесь можете встретить.

– Жаль, – сказал Стаффорд. – Мне нравится мистер Робинсон. Он кое-что собой представляет. Кто он по национальности?

– Не думаю, что кто-то знает это. У каждого своя версия. Одни называют его турком, другие – армянином, третьи – голландцем, четвертые настаивают на том, что он чистокровный англичанин. Согласно разным утверждениям, его мать была пленной черкешенкой, русской великой княгиней, индийской бегумой и так далее. Кто-то говорил мне, что его мать звали мисс Маклеллан и происходила она из Шотландии. Думаю, эта версия ближе к истине.

Они проехали под большим портиком. Вниз по ступенькам крыльца сбежали двое слуг в ливреях и с поклонами приветствовали гостей. Приехавшие имели с собой много багажа, и все их чемоданы и сумки были незамедлительно унесены в дом. Перед отъездом Стаффорд удивился, зачем от него потребовали взять с собой столько вещей, но вскоре начинал понимать, что все это ему вполне может со временем понадобиться. Как раз сегодня и наступил такой момент, о чем ему сообщила его спутница.

Они встретились перед ужином, призванные гулкими звуками большого гонга. Выйдя в коридор, сэр Най подождал ее, и они вместе спустились по лестнице вниз. На женщине было вечернее темно-красное вельветовое платье, рубиновое ожерелье и рубиновая диадема на голове. Выбежавший откуда-то слуга распахнул перед ними дверь.

– Графиня Зерковски и сэр Стаффорд Най, – объявил он.

Ну вот мы и прибыли, подумал Стаффорд, и, кажется, смотримся неплохо. Он с удовлетворением взглянул на свои запонки, украшенные сапфирами и бриллиантами. В следующее мгновение, когда сэр Най поднял голову, у него перехватило дыхание от изумления. Он был готов ко всему, но такого увидеть не ожидал. Перед ним разверзся огромный зал, интерьер которого был выдержан в стиле рококо. Бархатные кресла, диваны и портьеры были расшиты тонкой парчой. На стенах висели картины, которые он не сразу узнал, хотя почти сразу понял, чьему авторству они принадлежат, – Сезанн, Матисс, Ренуар. О стоимости этих картин было даже страшно подумать.

В широком кресле, напоминавшем трон, сидела женщина гигантских размеров с тройным, если не четверным подбородком, в буквальном смысле слова заплывшая жиром. Женщина-кит, промелькнуло в голове у Стаффорда Ная. И в самом деле, более подходящее определение для нее подобрать было трудно. Одета она была в оранжевое платье из жесткого атласа. Ее голову венчала искусно выполненная, похожая на корону диадема, отделанная драгоценными камнями. Покоившиеся на расшитых ручках кресла руки женщины с бесформенными пальцами тоже были огромны. Каждый палец был унизан перстнем с камнем – рубин, изумруд, сапфир, бриллиант, бледно-зеленый камень, который он не знал – возможно, хризопраз, – желтый камень – если не топаз, то желтый бриллиант. Она производила крайне отталкивающее впечатление. По ее телу то и дело перекатывались складки жира. Большое белое лицо, изборожденное морщинами, представляло собой студенистую массу. И, словно две изюминки из большого кекса, из этой массы выступали два маленьких черных, чрезвычайно проницательных глаза, смотревших на него. Именно на него, а не на Ренату, которую она знала. Рената находилась здесь, так сказать, в силу своих служебных обязанностей. Как бы это ни называлось, ей, вне всякого сомнения, было приказано привезти его сюда. Интересно зачем? Стаффорд не находил ответа на этот вопрос. Женщина смотрела на него явно оценивающим взглядом, словно пытаясь определить, тот ли он, кто был ей нужен. Или, возможно, тот ли он, кого ей заказали.

«Необходимо понять, что она от меня хочет, – подумал сэр Най. – Для этого нужно приложить все усилия, в противном случае…» Он представил, как она поднимает толстый палец и говорит своим высоким, атлетически сложенным слугам: «Схватите его и бросьте вниз через парапет…» «Какая нелепость, – подумал Стаффорд. – В наше время подобное просто невозможно. Куда я попал? Что это за маскарад или театральное представление, в котором мне приходится принимать участие?»

– Вы очень пунктуальны, дитя мое.

Она говорила хриплым, астматическим голосом, в котором когда-то имелись полутона, слышалась сила и, возможно, даже присутствовала красота. Все это давно осталось в прошлом. Выступив вперед, Рената сделала короткий реверанс, взяла пухлую руку и, почтительно склонив голову, поцеловала ее.

– Разрешите представить вам сэра Стаффорда Ная. Графиня Шарлотта фон Вальдзаузен.

Пухлая рука протянулась в его сторону, и он, неловко согнувшись, приложился к ней.

– Я знаю вашу тетку, – произнесла она, к его немалому удивлению.

Стаффорд заметил, что ее позабавила его реакция, отразившаяся у него на лице. Но заметил он и то, что она ожидала увидеть его удивление. Женщина-гора рассмеялась резким, скрипучим смехом. Ее смеющееся лицо выглядело еще более неприглядным.

– Скажем так, я когда-то знала ее. Много-много лет минуло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Еще в юности мы вместе с нею были в Швейцарии, в Лозанне. Матильда. Леди Матильда Болдуин-Уайт.

– Какое замечательное известие я принесу ей, – сказал сэр Най.

– Она старше меня. Как ее здоровье?

– Она живет в сельской местности и для своих лет чувствует себя очень даже неплохо, если не принимать во внимание артрит и ревматизм.

– Да-да, это обычные болезни преклонного возраста. Ей следует делать инъекции прокаина. Они очень хорошо помогают. Ей известно, что вы находитесь у меня с визитом?

– Думаю, она не имеет об этом ни малейшего понятия, – ответил Стаффорд. – Она лишь знает, что я отправился на фестиваль современной музыки.

– Надеюсь, он вам понравился?

– О, чрезвычайно. Оперный театр просто великолепен, не правда ли?

– Один из лучших. По сравнению с ним Зал фестивалей в Байройте просто сарай! Знаете, во что обошлось строительство этого Оперного театра?

Она назвала сумму в несколько миллионов марок, и сэр Най не смог скрыть своего удивления, что явно доставило ей удовлетворение.

– Если у человека есть голова на плечах, деньги для него способны сделать все, что угодно.

Произнеся эти слова, графиня причмокнула губами, словно выражая удовольствие, что произвело на него неприятное и даже несколько зловещее впечатление.

– Находясь здесь, в этом нетрудно убедиться, – сказал он, окидывая взглядом стены.

– Вы любите живопись? Вижу, что любите. Вон там, на восточной стене, висит лучшая работа Сезанна. Кто-то сказал, будто другая его картина… забыла название… которая выставлена в музее Метрополитен в Нью-Йорке, лучше. Это неправда. Лучшая картина Матисса, лучшая картина Сезанна, лучшая картина любого другого великого художника – все это находится здесь. Здесь, в этой крепости на неприступной скале.

– Это восхитительно, – сказал сэр Най. – Поистине восхитительно.

Тем временем слуги принялись разносить напитки. Стаффорд обратил внимание на то, что Старуха Горы не стала ничего пить. Возможно, она просто не хотела рисковать, поскольку при такой массе тела у нее наверняка было повышенное кровяное давление.

– И где же вы познакомились с этой славной девочкой? – спросила монументальная дракониха.

Не ловушка ли это? Сэр Най не знал, но времени для раздумий у него не было.

– В Лондоне, в американском посольстве.

– Ах да, я слышала. А как поживает… забыла ее имя… ну да, Милли Джин, наша богатая наследница? Очень привлекательная особа, как вы считаете?

– Она просто очаровательна. Пользуется в Лондоне большим успехом.

– А как этот скучный бедняга Сэм Кортман, посол Соединенных Штатов?

– Он показался мне чрезвычайно здравомыслящим человеком, – вежливо ответил Стаффорд Най.

Графиня хихикнула:

– А-а, это вы стараетесь быть деликатным, не так ли? Он исполнителен. Делает то, что ему говорят, как и подобает хорошему политику. К тому же служить послом в Лондоне весьма приятно. Этой должностью Кортман обязан Милли Джин. С ее толстым кошельком она могла бы добиться для него должности посла в любой стране мира. Ее отец владеет половиной нефти Техаса, землей, золотыми приисками и чем-то там еще. Грубый, крайне неприятный человек. А как выглядит она? Утонченная аристократка. Не вульгарна, не богата. Весьма предусмотрительно с ее стороны, как вы считаете?

– Иногда это не представляет особых трудностей, – ответил Стаффорд Най.

– А вы богаты?

– Увы.

– Что, сегодня Министерство иностранных дел не отличается щедростью?

– Ну, я не стал бы так говорить… В конце концов, мы ездим по разным странам, встречаемся с интересными людьми, видим кое-что, что происходит в мире…

– Вот именно, кое-что. Но не все.

– Видеть все едва ли возможно.

– Вы когда-нибудь хотели увидеть, что… как бы это выразиться?.. что происходит за кулисами видимых событий?

– Порой у меня появляются идеи на этот счет, – уклончиво ответил он.

– Я слышала, что порой у вас появляются идеи. Надеюсь, не банальные?

– Бывало, мне давали почувствовать, что в своей семье я паршивая овца.

Сэр Най рассмеялся. Старая Шарлотта рассмеялась тоже.

– Вы не возражаете против того, чтобы иногда признаваться в чем-то, правда?

– К чему притворяться? Люди всегда знают то, что вы от них скрываете.

Она внимательно посмотрела на него:

– Что вам нужно от жизни, молодой человек?

Стаффорд пожал плечами. Опять ему приходилось принимать мгновенное решение.

– Ничего.

– Прекратите. Неужели вы думаете, я вам поверю?

– Можете поверить. Я вовсе не амбициозен. Раве я похож на амбициозного человека?

– Должна признать, нет.

– Мне нужно не так много: жить весело и комфортно, есть, пить – умеренно, общаться с друзьями, с которыми не скучно.

Старуха подалась вперед, несколько раз моргнула и заговорила совершенно другим голосом – с легким присвистом:

– Вы умеете ненавидеть?

– Ненавидеть – это пустая трата времени.

– Понимаю, понимаю. На вашем лице нет ни малейших признаков неудовлетворенности, а это означает, что вы говорите правду. Тем не менее я думаю, вы готовы пройти определенный путь, который приведет вас в определенное место. Вы пойдете по этому пути с улыбкой, как будто вам все это безразлично, но если в конце его встретите подходящих советчиков, подходящих помощников, то достигнете того, чего желаете. Если, конечно, вы обладаете способностью желать.

– Разве кто-то не обладает такой способностью? – спросил сэр Най и слегка покачал головой. – Вы слишком много видите. Слишком, слишком много.

В этот момент лакей в ливрее распахнул двери в дальнем конце комнаты.

– Кушать подано.

Все формальности процедуры были строго соблюдены. Она проходила с поистине королевской торжественностью. За высокими дверями взору Стаффорда открылась ярко освещенная столовая с раскрашенным потолком и тремя огромными люстрами. К графине с обеих сторон приблизились две пожилые женщины, одетые в вечерние платья; седые волосы тщательно уложены в высокие прически, на груди у каждой приколота бриллиантовая брошь. Несмотря на все эти изыски, у сэра Ная они вызвали ассоциацию с тюремными надзирательницами. Скорее всего, подумал он, они были не телохранительницами, а высококлассными медсестрами, отвечавшими за здоровье, туалет и другие интимные подробности жизни графини. Почтительно поклонившись, они взяли свою хозяйку под руки и с легкостью, достигнутой многолетним упражнением, помогли ей подняться на ноги. Предпринятое ею усилие было, по всей видимости, пределом ее физических возможностей.

– А теперь мы пойдем ужинать, – сказала Шарлотта.

Сопровождаемая помощницами, она возглавила шествие. Стоя на ногах, графиня даже в большей степени напоминала колышущуюся студенистую массу, но при этом все еще имела довольно грозный вид. Шарлотта производила впечатление отнюдь не жалкой, беспомощной, толстой старухи, а весьма значительного человека, сознающего свою значительность. Стаффорд и Рената последовали за тремя женщинами.

Когда они приблизились к открытым дверям, он подумал, что это скорее банкетный зал, нежели столовая. Рядом с входом в два ряда стояли телохранители – высокие, симпатичные молодые люди, облаченные в своего рода униформу. При появлении Шарлотты они со скрежетом обнажили свои мечи и скрестили их над головами, образуя проход. Помощницы отпустили графиню, и она пошла по этому проходу одна, направляясь к широкому резному креслу, отделанному золотыми пластинами, с расшитой золотом обивкой, которое стояло во главе длинного стола. Это шествие напоминало свадебную процессию, подумал Стаффорд. Военно-морскую или армейскую. В данном случае, конечно, армейскую, и только армейскую – но при отсутствии жениха.

Телохранители отличались атлетическим сложением, ни одному из них не было больше тридцати. Все обладали привлекательной внешностью и, по всей видимости, отменным здоровьем. Их лица хранили серьезное выражение и, как показалось сэру Наю, нечто вроде… печати преданности – да-да, именно так – преданности хозяину или хозяйке. Нет, все-таки это, скорее, напоминало религиозную церемонию. Появились слуги, одетые в старомодные костюмы – как, вероятно, одевались слуги в этом замке еще до Второй мировой войны. Это была прекрасная постановка исторической пьесы. И, возвышаясь над всем этим, на кресле – или на троне, как бы его ни называть, – сидела не королева или императрица, а старуха, примечательная лишь своей избыточной массой и уродливой внешностью. Кто она такая? Что делает здесь? Зачем? К чему весь этот маскарад?

Занимая свои места, гости, одетые в обычные вечерние платья и костюмы, кланялись чудовищу, расположившемуся во главе стола. Никаких официальных представлений не было.

Опираясь на свой многолетний опыт, Стаффорд принялся оценивать сидевших за столом людей. Они относились к самым разным типам. Некоторые из них, вне всякого сомнения, были юристами, некоторые, возможно, – бухгалтерами или финансистами, двое или трое – армейскими офицерами в штатском. Все эти люди, решил сэр Най, принадлежали ко Двору – в старомодном, феодальном смысле этого выражения.

Слуги внесли и поставили на стол блюда и напитки: голова вепря с лавандой, оленина, холодный лимонный шербет, торт «Наполеон», представлявший собой величественное многослойное архитектурное сооружение и подлинный шедевр кондитерского искусства.

Хозяйка принялась жадно поглощать пищу, испытывая видимое наслаждение. В этот момент с улицы донесся шум мощного мотора, явно принадлежавшего спортивному автомобилю. Белой молнией он пронесся мимо окон, и телохранители громко крикнули слаженным хором:

– Хайль! Хайль! Хайль Франц!

Гости, как один, поднялись с кресел. Только старуха не двинулась с места, продолжая сидеть с высоко поднятой головой. Стаффорду показалось, что в зале воцарилась атмосфера возбуждения. Гости, или придворные – кто бы они ни были, – исчезли, словно ящерицы, попрятавшиеся в щелях стены. Златовласые юноши образовали новую фигуру и отсалютовали мечами, приветствуя свою госпожу. Та величаво наклонила голову, и они, получив разрешение, вышли строем из зала. Она проводила их глазами и взглянула сначала на Ренату, затем на сэра Ная.

– Что вы думаете о них? – спросила она. – О моих мальчиках, моем молодежном корпусе, моих детях. Да, они мои дети. Какое определение вы бы им дали?

– Я назвал бы их великолепными, мэм. – Стаффорд говорил с нею, словно с королевской особой.

– Ах!

Шарлотта улыбнулась, и по ее лицу во все стороны побежали морщинки, в результате чего она стала похожа на крокодила.

Ужасная женщина, подумал Стаффорд. Ему не верилось, что все это происходит в реальности. У него сложилось впечатление, что это еще фестивальный зал, в котором разыгрывается представление.

Двери снова распахнулись, и в помещение вошла группа светловолосых молодых сверхлюдей. На этот раз они не размахивали мечами, а пели. Пели чрезвычайно мелодичную песню на редкость красивыми голосами.

Впервые за долгое время, после многих лет общения с поп-музыкой, Стаффорд Най испытал невыразимое наслаждение. Голоса, поставленные мастерами певческого искусства. Никаких хрипов и выкриков. Никакого напряжения голосовых связок. Ни единой фальшивой ноты. Они могли бы быть Героями Нового Мира, но их песня не была новой. Он ее уже слышал. Притаившийся где-то – вероятно, в галерее, расположенной над залом, – оркестр играл «Хвалебную песнь» из «Миннезингеров». Затем зазвучали аранжировки различных мелодий Вагнера, перешедшие в отдаленное эхо рейнской музыки.

Члены Элитного Корпуса вновь выстроились в два ряда. Графиня Шарлотта все так же сидела на своем троне, ожидая того, кто должен был войти в зал.

И вот наконец он появился. Оркестр сразу заиграл другую музыку. Эту мелодию Стаффорд знал уже наизусть. Зазвучал рог Юного Зигфрида, возвещавший о его готовности завоевать новый мир.

Между рядов членов Элитного Корпуса – явно его сторонников – шел один из самых красивых молодых людей, каких когда-либо видел сэр Най: златовласый, голубоглазый, идеально сложенный – словно сотворенный взмахом волшебной палочки, – он явился из мира легенд и мифов о героях, возрождении и воскресении. Весь его облик излучал силу, невероятную уверенность в себе и высокомерие.

Пройдя между рядов своих телохранителей, он остановился перед отвратительной горой женской плоти, восседавшей на своем троне, преклонил одно колено, поднес руку к губам, затем поднялся на ноги, вскинул руку в приветствии и издал клич, который сэр Най уже слышал от других, – «Хайль!». Стаффорд не очень хорошо знал немецкий, но ему показалось, что молодой человек произнес «Хайль великая мать!».

Юный герой огляделся. Заметив Ренату, он явно узнал ее, но с безразличием перевел взгляд на сэра Ная, и вот тот вызвал у него неподдельный интерес. Осторожно, подумал Стаффорд, осторожно! Он должен исполнять роль. Ту самую, исполнения которой от него ожидали. Знать бы только, в чем она заключается. Зачем его сюда привезли?

В этот момент герой заговорил:

– Итак, у нас гости! – Он надменно улыбнулся с видом человека, который знает, что ему нет равных в этом мире. – Добро пожаловать, дорогие гости!

Откуда-то из глубины замка донеслись звуки колокола. Звон не походил на похоронный, но было в нем что-то настоятельное, требующее повиновения. Так звонит колокол в монастыре, созывающий братию на службу.

– Настало время ложиться спать, – сказала Шарлотта. – Спать. Увидимся снова завтра в одиннадцать часов утра. – Она посмотрела в сторону Ренаты и сэра Ная. – Вас проводят в ваши комнаты. Надеюсь, ваш сон будет крепок.

Это было поистине королевское прощание.

Стаффорд увидел, как Рената вскинула руку в фашистском приветствии, но оно было адресовано не Шарлотте, а златовласому юноше. Ему показалось, что она при этом произнесла «Хайль Франц-Иосиф». Тот последовал ее примеру и тоже крикнул «Хайль!».

– Не желаете начать завтрашний день прогулкой верхом по лесу? – обратилась к ним Шарлотта.

– С огромным удовольствием, – ответил Стаффорд.

– А вы, дитя мое?

– И я тоже.

– Очень хорошо. Я распоряжусь. Спокойной ночи. Рада видеть вас здесь. Франц-Иосиф, дайте мне руку. Мы отправимся в Китайский будуар. Нам нужно многое обсудить, и вы должны завтра утром выехать отсюда не слишком поздно.

Слуги сопроводили Ренату и Стаффорда в их апартаменты. Сэр Най немного помедлил, прежде чем переступить порог. Смогут ли они переброситься парой слов? После непродолжительных размышлений он решил, что нет. Пока их окружают стены замка, нужно соблюдать осторожность. Любая комната может быть снабжена подслушивающими устройствами.

Рано или поздно ему придется задать вопросы. Кое-что из того, что он увидел и услышал сегодня, произвело на него странное, в некотором роде зловещее впечатление и поселило в его душе смутное беспокойство. Его пытались в чем-то убедить, во что-то вовлечь. Но что это?

Спальня выглядела вполне симпатично, но тем не менее обстановка была гнетущей. Роскошные старинные портьеры из атласа и бархата издавали тонкий аромат увядания, сдобренный благоуханием пряностей. Интересно, подумал он, часто ли Рената приезжала сюда прежде.

Глава 11. Юные и прекрасные

На следующее утро, позавтракав в маленькой столовой на первом этаже, Стаффорд вышел во двор и увидел Ренату, беседовавшую с грумом. У ворот стояли две лошади.

Они оба имели с собой костюмы для верховой езды. Похоже, в замке было предусмотрено все, что только им могло потребоваться во время их визита. Оседлав лошадей, они поехали по дороге.

– Грум спрашивал, не желаем ли мы, чтобы он сопровождал нас, но я отказалась от его услуг. Я довольно хорошо знаю все окрестные дороги и тропы.

– Понятно. Вам доводилось бывать здесь прежде?

– В последние годы – нечасто. Но в юности я здесь прекрасно ориентировалась.

Стаффорд бросил на нее быстрый взгляд. Рената отвела глаза в сторону. Они ехали рядом, и он рассматривал ее профиль: тонкий орлиный нос, стройная шея, горделивая осанка. В седле она держалась весьма уверенно.

Этим утром у него почему-то было тяжело на душе. Почему – сказать он не мог…

Мысли его вновь перенеслись в зал ожидания аэропорта. Женщина, севшая рядом с ним… Бокал с пивом на столе… Ничего такого, чего не должно было быть – ни тогда, ни позже. Риск, взятый им на себя. Почему, когда прошло уже столько времени, эти воспоминания вызывают у него сейчас столь неприятное чувство?

Они ехали среди деревьев легким галопом. Окружавший их горно-лесистый ландшафт был просто восхитителен. Вдали сэр Най увидел рогатых животных. Рай для спортсмена, рай для традиционного образа жизни, рай, содержавший… что? Змея? Как это было вначале – рай неразрывно связан со змеем. Они с Ренатой были наедине – ни микрофонов, ни стен с ушами… Настало время для вопросов.

– Кто она? – спросил он. – Что собой представляет? – В его тоне прозвучали настойчивые нотки.

– На этот вопрос ответить легко. Настолько легко, что ответ может показаться невероятным.

– И все же?

– Она – нефтяные скважины. Медные рудники. Золотые прииски в Южной Африке. Производство оружия в Швеции. Залежи урановой руды на севере. Атомные электростанции. Месторождения кобальта. Она – все это вместе взятое.

– Но я никогда не слышал о ней! Я не знаю ее имени! Я не знаю…

– Она не хочет, чтобы о ней знали.

– Разве подобное можно держать в секрете?

– Легко, если у вас имеется достаточно нефти, меди, золота, оружия и прочего. Деньги могут рекламировать, а могут и сохранять тайну.

– Но кто она в действительности?

– Это длинная история. Ее дед был американцем. Жил, кажется, в Чикаго и занимался главным образом железными дорогами. Потом он женился на немке. Вы наверняка слышали о ней. Ее называли Большой Белиндой. Производство оружия, морские перевозки, вся промышленность Европы. Она была наследницей своего отца.

– Да, невероятное богатство, – сказал Стаффорд Най. – А следовательно, и власть. Вы это хотели сказать?

– Да. Она не только наследовала состояние, но тоже делала деньги. Помимо состояния, она наследовала мозги и была великой финансисткой. Все, к чему она прикасалась, увеличивалось многократно. Превращалось в огромные суммы денег, которые она вкладывала в дело. Она выслушивала советы и мнения других людей, но в конечном счете всегда руководствовалась собственными соображениями. И всегда процветала. Со временем ее состояние стало слишком большим, чтобы в его реальность можно было поверить. Деньги порождают деньги.

– Да, понимаю. Богатство должно расти, если оно в избытке. Но чего она хотела? Чего добивалась?

– Вы сами только что сказали. Власти.

– И она живет здесь? Или она…

– Она посещает Америку и Швецию. Да, представьте себе, она еще разъезжает. Правда, нечасто. Предпочитает жить в этом замке. Здесь она, словно паук, сидит в центре паутины, контролируя все нити. Финансовые и другие.

– Что вы подразумеваете под «другими нитями»?

– Искусство. Музыка, живопись, литература. И люди – молодые люди.

– Да. Можно было догадаться. Эти картины на стенах… Замечательная коллекция.

– На втором этаже замка имеется несколько галерей. В них представлены полотна Рембрандта, Джотто и Рафаэля, а также ящики с драгоценными камнями – самыми чудесными на свете.

– И все это принадлежит отвратительной толстой старухе… Она удовлетворена?

– Пока нет, но продвинулась довольно далеко по пути к достижению этой цели.

– Что она собирается делать? Чего хочет?

– Она любит молодежь и стремится контролировать ее, осуществляя таким образом свою власть. В настоящее время мир полон бунтующей молодежи. Это ей на руку. Новые идеи, новая философия, новая литература – все это она финансирует и контролирует.

– Но как можно… – Стаффорд запнулся на полуслове.

– Я не могу вам сказать, потому что не знаю. Существует обширная сеть, находящаяся под ее управлением. Она поддерживает довольно странные благотворительные фонды, филантропов и идеалистов, предоставляет гранты студентам, художникам и писателям.

– И тем не менее вы говорите, что она еще…

– Нет. Этого мало. Планируется масштабная революция. Создание нового мира. Новой земли и новых небес. То, что на протяжении тысячелетий обещали всевозможные лидеры – религиозные деятели, мессии, основатели религий вроде Будды, политики. Так, Предводитель Ассасинов обещал своим последователям, что они с легкостью попадут на небеса, и, с их точки зрения, он выполнил свое обещание.

– Она стоит и за распространением наркотиков?

– Да. Разумеется, без злого умысла. Для нее это лишь средство подчинения людей своей воле. Это также способ уничтожения слабых. Тех, от кого, по ее мнению, нет никакого проку, хотя когда-то они и подавали надежды. Сама она никогда не употребляла наркотики. Она сильная. Но наркотики убивают слабых – легче и естественнее, чем что-либо иное.

– Как же у нее это получается? Ведь одной пропагандой подобного добиться невозможно.

– Конечно, нет. Пропаганда – это первый этап, а потом последует оружие, которое будет поставляться сначала в обездоленные страны, а потом и во все остальные. Танки, пушки, ядерное оружие будут поступать в Африку и Южную Америку, где в последнее время нарастает напряжение. Отряды молодых мужчин и женщин усиленно тренируются, проходят военную подготовку. Огромные массы оружия, включая химическое…

– Да это же просто кошмар! Откуда вам все это известно, Рената?

– Во-первых, мне об этом рассказывали, во-вторых, я сама занималась подобными поставками.

– Как такое возможно? Вы и она!..

– В каждом масштабном проекте всегда присутствует что-нибудь идиотское… – Рената неожиданно рассмеялась. – Знаете, когда-то она была влюблена в моего деда. Дурацкая история. Он владел замком, который находится в нескольких милях отсюда.

– Он был талантливым человеком?

– Вовсе нет. Хороший спортсмен, симпатичный, беспутный, пользовался успехом у женщин. Поэтому, в каком-то смысле, она является моей покровительницей. А я являюсь одной из ее последовательниц или рабынь. Я работаю на нее. Я нахожу для нее людей. Я выполняю ее поручения в разных частях света.

– В самом деле?

– Что вы хотите сказать?

– Я просто удивляюсь.

Стаффорд действительно удивлялся. Он смотрел на Ренату и опять вспоминал аэропорт. Он работал на Ренату. Он работал вместе с Ренатой. Она привезла его в этот замок. Кто приказал ей привезти его сюда? Толстая Шарлотта, дергавшая за нити своей обширной паутины? В дипломатических кругах сэр Най пользовался репутацией легкомысленного человека. Вероятно, он мог быть полезен этим людям – но, скорее всего, только по мелочи, что было бы для него унизительно. И вдруг, в тумане из вопросительных знаков, в его сознании всплыло: «Рената? Я рисковал ради нее во франкфуртском аэропорту. Но этот риск оправдал себя. Все получилось. Со мною ничего не произошло. Но все-таки, кто она? – подумал он. – Что собой представляет? Я не знаю. Я не могу доверять ей. Сегодня нельзя доверять никому. Абсолютно никому. Возможно, она получила задание прибрать меня к рукам, и инцидент во Франкфурте – не более чем хорошо продуманная инсценировка. Это соответствовало моему понятию о разумном риске и должно было внушить мне доверие к ней».

– Поедемте опять галопом, – сказала Рената – а то наша прогулка несколько затянулась.

– Я не спросил, какова ваша роль во всем этом.

– Я выполняю задания.

– От кого вы их получаете?

– Существует оппозиция. Оппозиция существует всегда. Есть люди, которые с подозрением относятся к переменам, происходящим в мире, испытывают опасение по поводу того, что в результате использования денег, оружия, громких слов может что-то случиться. И они не хотят, чтобы это случилось.

– И вы с этими людьми?

– Можно и так сказать.

– Этот молодой человек вчера вечером…

– Франц-Иосиф?

– Это его имя?

– Это имя, под которым он известен.

– Но у него имеется и другое имя?

– Вы так думаете?

– Ведь он Юный Зигфрид, не так ли?

– Вы видите его в этом образе? А вам известно, кем он был и что олицетворяет?

– Думаю, да. Молодежь. Героическую молодежь. Арийскую молодежь. Здесь это должна быть непременно арийская молодежь. Высшая раса, сверхлюди. Они обязаны иметь арийское происхождение. Эти идеи все еще живы.

– О да. Эти идеи культивируются со времен Гитлера. Они нечасто провозглашаются открыто, и в других частях света о них можно услышать крайне редко. Оплотом их приверженцев является Южная Америка. И еще Южная Африка.

– Чем же занимается Юный Зигфрид? Что он делает помимо того, что выглядит красивым и целует руку своей покровительнице?

– О, он великолепный оратор. Его последователи готовы идти за ним на смерть.

– В самом деле?

– Во всяком случае, он верит в это.

– А вы?

– Пожалуй.

Немного помолчав, Рената добавила:

– Ораторское искусство – страшная сила. Тембр голоса, тон и слова, даже не особенно убедительные, способны творить чудеса. Его голос звенит, словно колокол. Женщины плачут, кричат, падают в обморок, когда он обращается к ним. Вы убедитесь в этом сами. Вы вчера обратили внимание на разряженных телохранителей Шарлотты? Вы увидите людей в столь же причудливых нарядах по всему миру. В разных местах наряжаются по-разному. Кто-то отращивает волосы и бороду. Девушки в белых развевающихся ночных рубашках говорят о любви, красоте и чудесном мире – мире молодых, который будет принадлежать им, когда они разрушат старый мир. Та первоначальная Страна Молодых располагалась к западу от Ирландского моря, не так ли? Мы планируем создать другую Страну Молодых – серебристые пески, солнечные лучи, пение на волнах… Но сейчас нам нужна анархия, ниспровержения, уничтожения. Только анархия способна принести пользу тем, кто идет за ней. Она ужасна, поскольку влечет за собой насилие, боль и страдания. Но в то же самое время она прекрасна.

– Стало быть, таким вы видите сегодняшний мир?

– Иногда.

– А что же должен делать я?

– Следовать за своим проводником. Ваш проводник – я. Как Вергилий у Данте. Я приведу вас в ад. Я покажу вам садистские фильмы, отчасти скопированные со старых киноматериалов СС, покажу вам жестокость, боль и насилие, являющиеся предметом поклонения. И я покажу вам грезы о рае, где царят мир и красота. Вы не узнаете, что есть что. Но вам придется принять решение.

– Я могу доверять вам, Рената?

– Выбор за вами. Вы можете бежать от меня, если хотите, а можете остаться со мной и увидеть новый мир. Новый мир, который находится в процессе сотворения.

– Иллюзия, – пробормотал Стаффорд.

Она испытующе посмотрела на него.

– Как в «Алисе в Стране чудес». Карты подбрасываются вверх и разлетаются. Короли, дамы, валеты…

– Вы хотите сказать… Что конкретно вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что это несерьезно. Это всего лишь игра.

– В определенном смысле да.

– Люди наряжаются, играют роли, устраивают шоу. Я приближаюсь к пониманию смысла происходящего, не так ли?

– И да, и нет.

– Я хотел бы задать вам вопрос, который не дает мне покоя. Зачем Большая Шарлотта приказала вам доставить меня к ней? Что ей известно обо мне? Какую пользу, по ее мнению, я могу ей принести?

– Я точно не знаю – может быть, она хочет использовать вас в качестве серого кардинала, действующего за кулисами. Эта роль подошла бы вам.

– Но она ничего обо мне не знает!

– О боже! – Рената неожиданно рассмеялась. – Что за нелепость! Раз за разом все та же чушь!

– Я вас не понимаю, Рената.

– Не понимаете, потому что это слишком просто. Мистер Робинсон понял бы.

– Будьте добры, объясните, о чем вы говорите?

– Это старо как мир – значение имеет не то, что вы собой представляете, а то, кого вы знаете. Ваша тетка Матильда и Большая Шарлотта учились вместе в школе…

– Вы хотите сказать…

Несколько мгновений сэр Най недоверчиво смотрел на нее, а затем откинул назад голову и тоже разразился смехом.

Глава 12. Придворный шут

Они покинули замок в полдень, попрощавшись с хозяйкой, и поехали по извилистой дороге вниз. В скором времени замок остался далеко вверху. После нескольких часов пути они прибыли к месту назначения – амфитеатр в Доломитовых Альпах, где проводились концерты и встречи различных молодежных групп.

Стаффорд Най сидел в углублении скалы, наблюдая за окружавшими его людьми и прислушиваясь к их разговорам. Он не очень улавливал суть происходящего, зная только то, что Рената, его проводник, объяснила ему утром. Эта огромная человеческая масса была оживлена, как бывает оживлено любое большое скопление людей – будь то толпа на Мэдисон-сквер в Нью-Йорке или в тени валлийской церкви, собравшаяся, чтобы послушать знаменитого религиозного проповедника, либо сборище футбольных фанатов перед матчем, либо толпа демонстрантов, направляющаяся громить иностранное посольство, полицейский участок или университет.

Она привезла его сюда для того, чтобы он понял смысл словосочетания «Юный Зигфрид».

Франц-Иосиф – если действительно таково было его имя – произнес перед толпой речь. В тщательно выверенных модуляциях его взволнованного голоса слышался вдохновенный призыв, вызывавший живой отклик и едва ли не стоны в толпе молодых людей обоего пола. Каждое его слово, казалось, было исполнено глубокого смысла и насыщено подлинной страстью. Толпа реагировала подобно оркестру, тогда как его голос служил дирижерской палочкой. И все-таки, что же сказал этот юноша? В чем заключалось послание Юного Зигфрида? Хотя речь оказала на Стаффорда мощное эмоциональное воздействие и даже пробудила в нем энтузиазм, когда она закончилась, он не мог вспомнить ни единого слова. Толпа, окружившая каменный пьедестал плотным кольцом, бурлила от возбуждения. Слышались крики и женские рыдания. Некоторые девушки лишились чувств, и их поддерживали соседи. Неужели это и есть предвестие того самого нового мира? Все средства использовались для того, чтобы вызвать эмоции. Дисциплина? Сдержанность? Подобные понятия больше ничего не значили. Ничто, кроме чувств, не имело значения.

«Что же за мир может быть создан на такой основе?» – думал Стаффорд.

Рената дотронулась до его руки; они выбрались из толпы и нашли свой автомобиль, в котором уже сидел водитель. Очевидно хорошо зная местные дороги, он быстро доставил их в небольшой городок, к отелю на склоне горы, где для них были забронированы номера.

В скором времени они вышли из отеля и по хорошо протоптанной тропе поднялись на небольшое плато. Некоторое время они сидели в тишине, пока сэр Най не нарушил молчание.

– Карты, – вновь произнес он.

В течение пяти минут они смотрели вниз, в долину, после чего Рената спросила:

– Ну и что скажете?

– Что я должен сказать?

– Что вы думаете обо всем этом?

– Я еще не составил мнения.

Неожиданно она с облегчением вздохнула.

– Я надеялась, что вы так скажете.

– В этом нет ничего настоящего, ведь так? Всего лишь грандиозное шоу, поставленное режиссером, – вероятно, целой группой режиссеров.

– Эта ужасная женщина нанимает режиссера и платит ему. Мы никогда его не видели. Видели лишь звездного исполнителя. Что вы о нем думаете?

– Он тоже ненастоящий, – ответил сэр Най. – Это всего лишь актер. Первоклассный актер, следующий указаниям выдающегося режиссера.

Он удивился, услышав ее смех. Рената поднялась на ноги. Она выглядела взволнованной, даже счастливой, и в то же время на ее губах играла едва заметная ироничная улыбка.

– Я знала, – сказала она. – Я знала, что вы все поймете. Я знала, что вы твердо стоите на земле. Вы ведь всегда понимали сущность того, с чем вам приходилось сталкиваться в жизни, не так ли? Вы всегда распознавали фальшь и правильно оценивали людей, встречавшихся на вашем пути. Нет нужды ехать в Стратфорд и смотреть пьесы Шекспира, чтобы понять, для какой роли вы созданы. Короли и сильные мира сего должны иметь шута, который говорит им правду, говорит разумные вещи и высмеивает глупость и пороки людей.

– Вот, значит, какую роль вы мне отвели? Придворный шут!

– Разве вы не ощущаете в себе такую способность? Это то, что нам нужно. Вы сказали «иллюзия». «Фикция». Грандиозное, зрелищное, хорошо поставленное шоу! Вы совершенно правы. Людей обманывают. Они думают, что это замечательно, что это очень важно. Конечно, они заблуждаются. Необходимо выяснить, каким образом можно показать им, насколько все это глупо. Этим мы с вами и займемся.

– Эта идея разоблачения принадлежит вам?

– Согласна, это представляется невероятным. Но когда люди узнают, что все это ненастоящее, что их водят за нос…

– Вы предлагаете проповедовать преимущества здравого смысла?

– Разумеется, нет, – сказала Рената. – Никто не станет слушать подобные проповеди, как вы считаете?

– Нет. Во всяком случае, сейчас.

– Мы должны представить им доказательства – факты.

– А у нас они есть?

– Да. Эти-то доказательства я как раз и везла через Франкфурт, а вы помогли мне доставить их в Англию.

– Я не понимаю…

– Не сейчас. Всему свое время. Нам пора вступить в игру. Мы жаждем проникнуться новыми идеями. Мы обожаем молодежь и являемся последователями Юного Зигфрида.

– Вы определенно справитесь с этим. А вот мои актерские способности вызывают у меня сомнения. К тому же я ведь придворный шут, а значит, великий разоблачитель. Но моим разоблачениям сейчас вряд ли кто-нибудь поверит, не так ли?

– Нет, конечно. Но сейчас вам не нужно демонстрировать это свое качество. Разумеется, за исключением случаев, когда речь будет заходить о ваших начальниках, дипломатах, политиках, Министерстве иностранных дел, истеблишменте. Тогда можно немного поупражняться в остроумии и слегка позлословить.

– И все-таки я не могу понять, какова моя роль в этом всемирном крестовом походе.

– Все очень просто. Вас не оценили по достоинству ваши коллеги и руководители, но Юный Зигфрид и все, кто за ним стоит, готовы исправить эту несправедливость. Если вы представите им конфиденциальную информацию о вашей стране, он пообещает вам высокое положение в этой стране – когда придет время.

– Насколько я понял из ваших слов, это всемирное движение?

– Да. Оно подобно одному из тех ураганов, которым дают имена, – Флора, Маленькая Энни и тому подобное. Они приходят с юга, с севера, с востока или с запада – и в то же время ниоткуда, – сметая все на своем пути. Это именно то, чего хотят все. В Европе, Азии, Америке, вероятно, в Африке… хотя люди там вряд ли будут испытывать большой энтузиазм – они довольно неопытны в том, что касается власти. Да, это всемирное движение. Оно возглавляется молодыми и несет в себе энергию молодости. Они не обладают ни знаниями, ни опытом, но у них есть цель и стремление достичь ее; к тому же им оказывается щедрая финансовая поддержка. К ним стекаются реки денег. В рядах участников движения развился слишком сильный дух материализма, поэтому мы попросили дать нам что-нибудь другое – и получили это. Но поскольку в основе движения лежит ненависть, оно не сможет добиться успеха. Помните, как в девятнадцатом году людей охватила эйфория и они говорили, что коммунизм служит ответом на все вопросы. Что если следовать учению Маркса, наступит рай на земле. Сколько благородных идей витает в воздухе! Но с кем вы будете воплощать эти идеи в жизнь? С теми же людьми, которые всегда окружают вас. Вы можете создать третий мир сейчас – по крайней мере, так все думают, – но он будет населен теми же людьми, что и первый мир, и второй. И эти люди будут действовать точно так же, как они действовали в предыдущих мирах. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к истории.

– Разве сегодня кто-нибудь обращается к истории?

– Нет. Сегодня люди предпочитают смотреть в непредсказуемое будущее. Когда-то наука намеревалась дать ответы на все вопросы. Следующей попыткой избавить человечество от несчастий явились идеи Фрейда о сексуальном раскрепощении. Тогда думали, что благодаря ему психические расстройства и душевные болезни останутся в прошлом. Если бы кто-нибудь тогда сказал, что в результате снятия всяких ограничений число пациентов в психиатрических лечебницах только возрастет, ему никто не поверил бы.

– Мне необходимо кое-что знать, – прервал ее сэр Най.

– Что именно?

– Куда мы отправимся дальше?

– В Южную Америку. А по пути, возможно, заедем в Пакистан или Индию. И мы должны обязательно побывать в США. Там происходит много интересного, особенно в Калифорнии…

– Университеты? – Стаффорд тяжело вздохнул. – Я так устал от этих университетов. Все они похожи друг на друга.

Последовала небольшая пауза. Смеркалось. Вершина горы окрасилась в нежно-розовый цвет.

– Если б у нас сейчас, в этот самый момент, была музыка, – сказал сэр Най с ностальгическими нотками в голосе, – знаете, что я завел бы?

– Вагнера? Или вы уже освободились от его чар?

– Нет. Вы абсолютно правы. Вагнера. Мне хотелось бы, чтобы Ганс Сакс сидел под своим самбуковым деревом и говорил о мире: «Безумный, безумный, совершенно безумный…»

– Да. Замечательная музыка. И она выражает эту мысль. Но мы не безумны. Мы вполне нормальны.

– Более чем, – согласился Стаффорд. – Нам придется нелегко. И я хочу знать кое-что еще.

– Что?

– Наверное, вы не захотите отвечать на этот вопрос. Но я должен знать. Будут ли какие-нибудь светлые, приятные стороны в этом нашем безумном предприятии?

– Конечно, будут. Почему нет?

– «Безумный, безумный, совершенно безумный» – но мы будем наслаждаться им. Долго ли мы проживем, Мэри Энн?

– По всей вероятности, нет.

– Главное – не терять присутствия духа. Я с вами, мой товарищ и мой проводник. Станет ли мир лучше в результате наших усилий?

– Не думаю. Но он может стать добрее. В настоящее время он полон идей, лишенных доброты.

– Звучит довольно обнадеживающе, – сказал Стаффорд Най. – Тогда вперед!

Книга третья. Дома и за границей

Глава 13. Совещание в Париже

В комнате одного из парижских домов сидели пять человек. Это помещение и прежде неоднократно становилось местом исторических встреч. Данная встреча во многих отношениях отличалась от прежних, но обещала стать не менее исторической. Проходила она под председательством мсье Грожана. Это был беспокойный человек, старавшийся решать проблемы с как можно большей легкостью и обладавший приятными манерами, что нередко помогало ему в прошлом. Правда, сегодня они помогали ему не очень. Синьор Вителли прилетел часом ранее из Италии. Он был явно возбужден, и его жесты отличались нервозностью.

– Это выходит за всякие пределы, – сказал он. – За все мыслимые пределы.

– Эти студенты, – отозвался мсье Грожан, – не все ли мы страдаем от них?

– Если б только студенты! С чем бы это можно было сравнить? Пожалуй, с роем пчел. Это самая настоящая катастрофа, масштабы которой трудно вообразить. Они наступают. У них есть пулеметы. Им даже удалось где-то раздобыть самолеты. Они намереваются захватить всю Северную Италию. Это же безумие! Они всего лишь дети, но у них имеются бомбы. В Милане, к примеру, они по численности уже превосходят полицейских. Что мы можем сделать, спрашиваю я вас? Привлечь армию? Но в армии тоже зреет мятеж. Военные заявляют, что они с les jeunes[24]. Заявляют, что единственная надежда мира заключается в анархии. Они говорят о Третьем Мире.

Мсье Грожан вздохнул.

– Эта идея чрезвычайно популярна в молодежной среде, – сказал он. – Анархия. Нам она известна со времен Алжира, с тех самых пор, когда наша страна, наша колониальная империя столкнулась с непреодолимыми трудностями. Так что же нам делать? Военные – те же самые студенты, пусть и бывшие.

– Ох уж эти студенты! – воскликнул мсье Пуасонье.

Он был членом французского правительства, для которого слово «студент» звучало как проклятие. Если б его спросили, он признался бы, что предпочел бы иметь дело с эпидемией азиатского гриппа или даже вспышкой бубонной чумы, нежели со студенческими беспорядками.

– А наши судебные власти! – вторил ему мсье Грожан. – Полицейские – да, они сохраняют лояльность. Но судьи! Почему они выносят оправдательные приговоры молодым людям, уничтожающим имущество – и государственное, и частное? Недавно я наводил справки в префектуре, и мне сказали, что необходимо повышение уровня жизни судей, особенно в провинции.

– Осторожней, – предостерег его мсье Пуасонье. – Следите за тем, что говорите.

– А что такого я сказал? Нужно смотреть правде в глаза. Мы уже сталкивались в прошлом с разного рода мошенничеством в гигантских масштабах, а сегодня к тому же как никогда активно циркулируют деньги, и неизвестно, откуда они поступают. В префектуре мне сказали – и я им верю, – что они знают, куда эти деньги идут. Может быть, коррумпированное государство субсидируется из какого-то внешнего источника.

– В Италии та же самая картина, – сказал синьор Вителли. – Я мог бы кое-что вам рассказать. Да, я могу вам рассказать о наших подозрениях и предположениях. Кто делает наш мир коррумпированным? Группа промышленников и магнатов? Как такое возможно?

– Этому необходимо положить конец, – сказал мсье Грожан. – Нужно что-то предпринять. Привлечь армию, военно-воздушные силы. Деятельность анархистов и мародеров должна быть пресечена.

– Слезоточивый газ оказался довольно эффективным средством поддержания порядка, – произнес Пуасонье с ноткой сомнения в голосе.

– Слезоточивого газа недостаточно, – сказал мсье Грожан. – Такого же результата можно было бы добиться, заставив студентов чистить лук. Нужны более радикальные меры.

– Надеюсь, вы не имеете в виду ядерное оружие? – испуганно спросил мсье Пуасонье.

– Ядерное оружие? Какая чушь! Что станет с землей и атмосферой Франции, если мы применим ядерное оружие? Мы знаем, что можем уничтожить Россию. Мы также знаем, что Россия может уничтожить нас.

– Вы считаете, что выходящие на демонстрации студенты способны разрушить существующий порядок?

– Да, я считаю именно так. И для этого у меня есть основания. Поступает чрезвычайно тревожная информация о складах оружия, в том числе и химического. Я прочитал отчеты некоторых наших выдающихся ученых. Запасы оружия, хранившиеся на секретных складах, были разграблены. Что должно произойти дальше, спрашиваю я вас?

Ответ на этот вопрос последовал неожиданно и гораздо раньше, нежели мсье Грожан мог на то рассчитывать. Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился его секретарь с озабоченным выражением на лице. Мсье Грожан посмотрел на него с явным неудовольствием.

– Я, кажется, просил, чтобы меня не отвлекали?

– Да, конечно, мсье президент, но дело весьма необычное…

Подойдя к своему шефу, он наклонился и вполголоса проговорил ему на ухо:

– Здесь маршал. Он требует, чтобы его впустили.

– Маршал? Вы хотите сказать…

Секретарь энергично закивал, подтверждая догадку шефа. Мсье Пуасонье озадаченно посмотрел на своих коллег.

– Он требует, чтобы его впустили, и не потерпит отказа.

После непродолжительной паузы мсье Куан, министр внутренних дел, нарушил молчание:

– Не будет ли лучше, если…

Не успел он договорить, как дверь вновь распахнулась и в комнату вошел мужчина. Это был очень известный человек. В последние годы во Франции его слово было не только законом, но и выше закона. Для присутствующих его появление стало неприятным сюрпризом.

– А-а, приветствую вас, уважаемые коллеги, – обратился к ним маршал. – Я пришел помочь вам. Наша родина в опасности. Необходимо принимать меры, безотлагательные меры! Я пришел предложить свои услуги и хочу взять на себя всю ответственность за действия по преодолению этого кризиса. Это может быть сопряжено с опасностью. Но честь превыше всякой опасности, как и дело спасения Франции. Сегодня они устраивают демонстрации – сборище студентов и преступников, выпущенных из тюрем, среди которых есть убийцы. Они поют песни, скандируют имена своих учителей, своих философов, тех, кто подстрекает их к бунту, тех, кто погубит Францию, если им не воспрепятствовать. Вы сидите здесь, беседуете, сокрушаетесь по поводу сложившейся ситуации. Но этого мало. Я приказал ввести в город два полка и привести в боевую готовность военно-воздушные силы, а также послал закодированные телеграммы своим друзьям в Германии, которая является в этом деле нашей союзницей.

Мятеж должен быть подавлен. Он представляет опасность для мужчин, женщин и детей, а также для собственности. Я сделаю все для того, чтобы погасить этот бунт. Я буду разговаривать с ними как их отец, как их вождь. Эти студенты, даже эти преступники – мои дети. Они представляют собой молодежь Франции. Я буду говорить с ними об этом. Они будут меня слушать. Мы удовлетворим некоторые из их требований, и они вернутся к учебе. Им не хватало их стипендий, они были лишены очень многого. Я пообещаю им исправить это положение. Я буду говорить от своего имени. Я буду говорить также от вашего имени, от имени правительства. Я пообещаю, что мы сделаем все от нас зависящее. Но это требует руководства на более высоком уровне. Это требует моего руководства. А теперь я пойду. У меня несколько списков закодированных телеграмм, которые нужно разослать. Можно использовать ядерные средства сдерживания таким образом, чтобы они вызывали страх в толпе, не причиняя людям реального вреда. Я все продумал. Мой план должен быть воплощен в жизнь. Присоединяйтесь ко мне, мои верные друзья.

– Маршал, мы не можем допустить… Вы не имеете права подвергать себя опасности. Мы должны…

– Что бы вы ни говорили, решение принято. Я сделал свой выбор.

Маршал направился к двери.

– Со мною мои отборные телохранители. Я собираюсь поговорить с этими юными бунтовщиками и разъяснить им, в чем заключается их долг.

Он скрылся за дверью с величественным видом ведущего актера, исполняющего свою любимую роль.

– Bon dieu[25], он действительно настроен решительно! – воскликнул мсье Пуасонье.

– Он подвергает свою жизнь риску, – сказал синьор Вителли. – Смелый человек. Весьма благородно с его стороны, но что с ним будет? В том состоянии, в каком находятся эти les jeunes, они могут убить его.

Мсье Пуасонье вздохнул.

– Вполне возможно, – согласился он. – Он действительно сильно рискует.

– Разумеется, никто не желает этого, – осторожно произнес мсье Грожан.

Однако как раз этого он и желал. Он надеялся на это, хотя, будучи по натуре пессимистом, считал, что события редко развиваются так, как того хотелось бы. И в самом деле, перед ним открывались куда более мрачные перспективы. Зная маршала, нетрудно было предположить, что он тем или иным способом заставит возбужденных и кровожадных студентов выслушать его и поверить его обещаниям. А также убедит их в необходимости его возвращения к власти, которой он некогда обладал. В карьере маршала такое уже пару раз происходило. Его личный магнетизм был таков, что политические противники терпели поражение тогда, когда меньше всего этого ожидали.

– Мы должны остановить его! – воскликнул он.

– Да-да, – согласился синьор Вителли. – Нельзя допустить, чтобы мир потерял такого человека.

– У него слишком много друзей в Германии, а вам наверняка известно, как расторопны немцы в том, что касается военных вопросов. Они могут ухватиться за столь соблазнительную возможность.

– Bon dieu, bon dieu, – произнес мсье Грожан, вытирая со лба пот. – Что мы можем сделать?.. Что там за шум? Это выстрелы или мне кажется?

– Нет-нет, – успокоил его мсье Пуасонье. – Это в столовой упали подносы.

– Мне хотелось бы процитировать один фрагмент, – сказал мсье Грожан, большой любитель литературы, – если только я смогу вспомнить. Цитата из Шекспира. «Никто не избавит меня от этого…

– …буйного священника», – закончил мсье Пуасонье. – Это из пьесы «Бекет»[26].

– Сумасшедший вроде маршала хуже всякого священника. Священник, по крайней мере, по определению должен быть безобиден. Хотя только вчера Его Святейшество Папа принял делегацию студентов. Он благословил их. Он назвал их своими детьми.

– Это типично христианский жест, – сказал мсье Куан с некоторым сомнением в голосе.

– Даже в христианских жестах нельзя заходить слишком далеко, – сказал мсье Грожан.

Глава 14. Совещание в Лондоне

В комнате заседаний, на Даунинг-стрит, 10, собрались члены кабинета министров. Сидевший во главе стола мистер Седрик Лэйзенби, премьер-министр, смотрел на своих коллег без всякого удовольствия. Как ни странно, мрачное выражение лица приносило ему определенное облегчение. Лэйзенби уже начинало казаться, что только в приватной обстановке заседаний кабинета министров он может расслабиться и стать самим собой, перестав являть миру вымученный оптимизм мудрого и довольного собой государственного деятеля, который столь надежно служил ему во время всевозможных политических кризисов.

Он смотрел на Гордона Четуайнда, сидевшего с хмурым видом, на сэра Джорджа Пэкхэма, как всегда о чем-то размышлявшего с печатью озабоченности на лице, на по-военному невозмутимого полковника Монро, на маршала Кенвуда, поджавшего губы и не пытавшегося скрыть откровенную неприязнь и глубокое недоверие к политикам. В комнате также присутствовал адмирал Блант, крупный мужчина весьма грозной внешности, нетерпеливо барабанивший по столу пальцами в ожидании своего часа.

– Следует признать, ситуация складывается чрезвычайно тревожная, – нарушил тишину маршал авиации. – В течение недели было угнано четыре самолета. Пассажиров высадили в Милане, а самолеты переправили куда-то в Африку. У них там имеются свои пилоты. Чернокожие.

– «Власть черных»[27], – задумчиво произнес полковник Монро.

– А может быть, «Власть красных»? – предположил Лэйзенби. – Мне кажется, вам известно, что все наши трудности могут иметь источником русскую коммунистическую идеологию. Если можно было бы связаться с русскими – я подумываю о визите на высшем уровне…

– Сидите на месте, премьер-министр, – бесцеремонно оборвал его адмирал Блант. – Хватит уже валять дурака по поводу русских. Сейчас им не до нас. У них нет проблем с собственными студентами, и сейчас их заботит лишь одно – что намереваются предпринять в ближайшем будущем китайцы.

– Я все же думаю, что личные контакты…

– Оставайтесь здесь и занимайтесь делами своей страны, – вновь перебил его адмирал Блант.

– Не лучше ли нам ознакомиться с отчетом о последних событиях? – спросил Гордон Четуайнд, глядя на полковника Монро.

– Вам нужны факты? Хорошо. Они довольно неприглядны. Полагаю, вы хотите знать не столько подробности происходящего у нас дома, сколько общую ситуацию в мире?

– Совершенно верно.

– Итак, во Франции маршал все еще находится в больнице. Два пулевых ранения в руку. В политических кругах полный разброд. Значительная часть территории страны захвачена теми, кого они называют войсками Молодежной Власти.

– Вы хотите сказать, у них имеется оружие? – спросил Гордон Четуайнд с выражением ужаса на лице.

– Более чем достаточно, – ответил полковник. – Я не знаю, где они его взяли. На этот счет существуют определенные мнения. Крупная партия была поставлена из Швеции в Западную Африку.

– Какое отношение это имеет к делу? – спросил мистер Лэйзенби. – Разве это имеет значение? Пусть они в Западной Африке имеют оружия столько, сколько им нужно. Быстрее перестреляют друг друга.

– Судя по сообщениям нашей разведки, здесь есть один весьма любопытный момент. В их распоряжении есть список оружия, отправленного в Западную Африку. Интересно, что все это оружие поступило к месту назначения, было принято и, возможно, даже оплачено, но не прошло и пяти дней, как его вывезли за пределы Западной Африки в неизвестном направлении.

– И что вы об этом думаете?

– Я думаю, что это оружие изначально не предназначалось для Западной Африки, – ответил Монро. – Оно было оплачено и доставлено куда-то в другое место. Вполне возможно, оружие из Западной Африки перевезли на Ближний Восток. А может быть, в Грецию, Турцию или страны Персидского залива. Кроме того, в Египет поступили самолеты, которые потом были переправлены в Индию, а оттуда в Россию.

– Я думал, они поступили из России.

– А из России их доставили в Прагу. Это какое-то безумие.

– Я не понимаю… – в смятении произнес сэр Джордж.

– Похоже, существует некая центральная организация, которая распределяет поставки. К местам назначения эти поставки осуществляются по самым неожиданным маршрутам. Самолеты, оружие и взрывчатые вещества – самых современных моделей и марок – поступают в распоряжение командиров партизанских соединений, находящихся под эгидой Молодежной Власти, закоренелых анархистов, которые вряд ли платят за все это деньги.

– Судя по вашим словам, мы стоим на пороге войны в мировом масштабе?

Седрик Лэйзенби был откровенно шокирован.

Сидевший в средине стола и до сих пор молчавший человек с мягкими чертами и азиатским типом лица поднял голову. На его губах играла хитрая монгольская улыбка.

– Приходится признать это. Наши наблюдения свидетельствуют о том, что…

– Вам придется прекратить ваши наблюдения, – перебил его Лэйзенби. – ООН должна подавить этот мятеж с помощью оружия.

Выражение лица человека оставалось невозмутимым.

– Это противоречит нашим принципам.

– Сегодня боевые действия ведутся во многих уголках мира, – сказал полковник, повысив голос. – Уже не одно десятилетие борются за независимость народы Юго-Восточной Азии. Неспокойно в Южной Америке – на Кубе, в Перу, в Гватемале и так далее. Что касается Соединенных Штатов, вам известно, что Вашингтон практически сожжен дотла, Запад захвачен вооруженными силами Молодежной Власти, в Чикаго введено военное положение. Слышали, что произошло с Сэмом Кортманом? Застрелен прошлым вечером на ступеньках американского посольства в Лондоне.

– Он должен был присутствовать здесь сегодня, – сказал Лэйзенби. – Собирался поделиться с нами своим видением ситуации.

– Не думаю, что это нам очень помогло бы, – заметил полковник Монро. – Хороший парень, но вряд ли он знал что-то, чего не знаем мы.

– Но кто стоит за всем этим? – с раздражением произнес Лэйзенби. – Конечно, это могут быть русские…

Вероятно, он все еще представлял, как летит в Москву. Полковник Монро покачал головой.

– Весьма сомнительно, – сказал он.

– Личное обаяние… – Лицо премьер-министра засветилось надеждой. – Совершенно новая сфера влияния. Китайцы?..

– Нет, не китайцы, – сказал полковник Монро. – Как вам, должно быть, известно, в последнее время наблюдается возрождение неофашизма в Германии.

– Неужели вы думаете, что немцы могли…

– Я не утверждаю, будто они непременно стоят за этим, но думаю, что такое возможно. Однажды они уже совершили нечто подобное. Разработали подробные планы, несколько лет тщательно готовились, а потом последовала команда «Вперед!». Они прекрасные стратеги. Штабная работа у них на высоте. Я восхищаюсь ими и ничего не могу с собой поделать.

– Но сегодня Германия представляется такой мирной и хорошо управляемой страной…

– Да, разумеется. Но Южная Америка буквально кишит немцами, молодыми неофашистами. Они создали там мощную Молодежную Федерацию, называют себя суперарийцами и используют нацистскую символику – свастику, традиционное приветствие и прочее. Их предводителя называют Юным Вотаном или Юным Зигфридом.

Раздался стук в дверь, и на пороге появился секретарь.

– Здесь профессор Экстейн, сэр.

– Его обязательно нужно пригласить. Если кто-то и способен рассказать нам о последних разработках в области вооружений, так это он. Возможно, у нас появится нечто, что поможет нам в скором времени положить конец всей этой бессмыслице.

Мистер Лэйзенби путешествовал по всему миру, выступая в роли миротворца, и обладал неистощимым запасом оптимизма, который, впрочем, оправдывался довольно редко.

– Секретное оружие нам совсем не помешало бы, – живо откликнулся маршал авиации.

Профессор Экстейн, которого многие считали одним из ведущих британских ученых, выглядел довольно невзрачно. Это был маленький человек со старомодными бакенбардами и астматическими кашлем. Его манеры создавали впечатление, будто он хочет извиниться за сам факт своего существования. Представившись, ученый стал покашливать, сморкаться и нервно потирать руки. Многие из присутствующих знали профессора и приветствовали его кивками. Он сел на указанный ему стул, нерешительно огляделся, затем поднес руку ко рту и принялся грызть ногти.

– Здесь присутствуют главы спецслужб, – сказал сэр Джордж Пэкхэм. – Для нас очень важно услышать ваше мнение по поводу того, что можно сделать в сложившейся ситуации.

– О! – воскликнул профессор Экстейн. – Сделать? Да-да, именно сделать.

В комнате повисла тишина.

– Анархия быстро распространяется по миру, – нарушил молчание сэр Джордж.

– Похоже на то. По крайней мере, так пишут в газетах. Вообще-то я не особенно верю этому. Журналисты склонны к преувеличениям и часто грешат неточностью в своих заявлениях.

– Насколько я понимаю, профессор, недавно вы сделали ряд важных открытий? – ободряюще произнес Седрик Лэйзенби.

– Да, действительно, – оживился профессор. – Мы разработали чрезвычайно ядовитое химическое и весьма эффективное биологическое оружие, которым можно заражать атмосферу и источники воды. С его помощью можно уничтожить половину населения Англии в течение трех дней. – Он потер руки. – Вам это нужно?

Мистера Лэйзенби передернуло.

– Нет-нет, господь с вами! Конечно нет.

– Вот именно. Дело вовсе не в недостатке летального оружия, а в его избытке. У нас слишком много оружия, и оно слишком смертоносно. Вопрос заключается в том, как выжить людям. Включая тех, кто наверху. Ну, к примеру, нас. – Он издал короткий смешок.

– Но это не то, что нам нужно, – настойчиво произнес мистер Лэйзенби.

– Дело не в том, что вы хотите, а в том, что мы имеем. А имеем мы страшное смертоносное оружие. Если вы хотите стереть с лица земли всех, кому нет тридцати, – это, пожалуй, могло бы у вас получиться. Но имейте в виду: вместе с ними вы уничтожите очень многих людей старшего возраста. Видите ли, очень трудно отделить одних от других. Лично я против этого. У нас много хороших молодых ученых. Да, они озлоблены, но чрезвычайно талантливы.

– Что творится в мире? – неожиданно вмешался в разговор Кенвуд.

– В том-то и беда. Мы не знаем. Вообще-то мы знаем очень многое. Мы побывали на Луне, сделали крупные открытия в биологии, научились пересаживать сердце и печень, а скоро начнем пересаживать и мозг. Но мы не знаем, кто делает это. А ведь кто-то это делает. Кто-то, скрывающийся за кулисами и обладающий большим могуществом. Мафиозные синдикаты, организации наркоторговцев и все такое прочее. Мощные силы, управляемые неким закулисным гением. Раньше подобные группировки действовали в пределах отдельных стран, иногда на европейском уровне. Но очень скоро эта зараза распространится по всему миру – в Южное полушарие, вплоть до Антарктики.

Казалось, он был доволен собой.

– Люди злой воли…

– Ну что же, можно выразиться и так. Злая воля ради злой воли, либо злая воля ради денег или власти. Трудно понять смысл происходящего. Эти безумцы сами не ведают, что творят и ради чего. Они хотят насилия – и с удовольствием совершают его. Им не нравится мир, в котором они живут, им не нравится наша склонность к материализму, им не нравятся способы, с помощью которых мы зарабатываем деньги, – и вообще не нравится наш образ жизни. Их возмущают нищета и несправедливость, и они хотят, чтобы мир стал лучше. Возможно, вы могли бы сделать мир лучше, если б поразмыслили над этим достаточно продолжительное время. Но проблема заключается в том, что если вы настаиваете на своем праве брать что-то первым, то должны вернуть на это место что-то другое. Природа не терпит пустоты – старая, но очень мудрая поговорка. Это как пересадка сердца. Вы извлекаете из груди пациента вышедшее из строя сердце, но должны поместить на его место другое, которое нормально функционирует. И вам нужно сначала подготовить действующее сердце, прежде чем извлекать вышедшее из строя. Все это совершенно очевидно, но, я полагаю, меня все равно никто не будет слушать. И, в конце концов, это не мой предмет.

– Газ? – предположил полковник Монро.

Лицо профессора Экстейна просветлело.

– О! У нас имеются газы всех типов. Имейте в виду, некоторые из них сравнительно безвредные. Средства умеренного сдерживания, назовем их так. – Он расплылся в самодовольной улыбке.

– Ядерное оружие? – спросил мистер Лэйзенби.

– Не говорите глупости! Вы что, хотите заразить радиацией всю Англию или, хуже того, весь континент?

– Стало быть, вы не сможете помочь нам, – сокрушенно произнес полковник Монро.

– Не смогу – пока вы не будете располагать большей информацией обо всем этом, – сказал профессор Экстейн. – Мне очень жаль, но я должен донести до вашего сознания, что то, над чем мы в настоящее время работаем, представляет опасность. Реальную опасность.

Он окинул их взглядом, в котором сквозила тревога. Так смотрит взрослый человек на детей, в руках у которых оказался коробок со спичками.

– Мы благодарим вас, профессор Экстейн, – довольно холодно произнес мистер Лэйзенби.

Профессор, поняв, что в его услугах более не нуждаются, широко улыбнулся и поспешно удалился.

Премьер-министр едва дождался, когда за ним закроется дверь, чтобы дать волю своим чувствам.

– Все эти ученые похожи друг на друга, – сказал он с раздражением. – От них никакого толку. Никогда не скажут ничего дельного. Только и могут, что расщеплять атом, – а потом говорят нам, чтобы мы не совались в это дело!

– Как будто мы никогда не совались, – возразил адмирал Блант со свойственной ему прямолинейностью. – Нам нужно что-нибудь попроще, вроде гербицида избирательного действия…

Он вдруг замолчал.

– Какого черта…

– В чем дело, адмирал? – вежливо поинтересовался премьер-министр.

– Нет, ничего… Просто мне это что-то напомнило. А что именно, не могу вспомнить…

Премьер-министр вздохнул.

– Кто-нибудь еще из ученых-экспертов на очереди? – спросил Гордон Четуайнд, с надеждой взглянув на наручные часы.

– В приемной наверняка сидит старик Пайкэвей, – сказал Лэйзенби. – Он собирался показать нам какой-то снимок… рисунок… карту… или что-то в этом роде.

– А о чем идет речь?

– Понятия не имею. Похоже, очередные мыльные пузыри, – произнес с рассеянным видом Лэйзенби.

– Мыльные пузыри? Почему?

– Не знаю. Зачем мы будем гадать? Давайте возьмем и посмотрим, что у него там.

– Хоршэм тоже здесь…

– У него могут быть для нас новости.

Тяжело ступая, в комнату вошел Пайкэвей со свернутым в рулон листом бумаги в руке. За ним следовал Хоршэм. Они вдвоем развернули лист на столе – так, чтобы все присутствующие могли его видеть.

– Масштаб не вполне соблюден, но общую идею рисунок передает, – сказал полковник Пайкэвей.

– Что это означает?

– Мыльные пузыри? – пробормотал сэр Джордж.

Неожиданно в голову ему пришла мысль.

– Это газ? Новый газ?

– Дайте необходимые пояснения, Хоршэм, – сказал Пайкэвей. – Общая идея вам известна.

– Я знаю только то, что мне рассказали. Это приблизительная схема осуществления контроля над миром.

– И кто же осуществляет этот контроль?

– Группы, которые владеют ресурсами, обеспечивающими могущество, или контролируют их.

– А что это за буквы?

– Каждая буква обозначает человека или кодовое название той или иной группы. Эти пересекающиеся круги в настоящее время покрывают весь земной шар. Круг, помеченный буквой «А», означает вооружение[28]. Некая группа контролирует вооружения. Все его виды – взрывчатые вещества, стрелковое оружие, военную технику. Во всем мире оружие производится в соответствии с планами и поставляется в отсталые, недостаточно развитые, а также в воюющие страны. Но оно не остается там, куда поставляется, а почти сразу направляется в другие места – повстанцам в Южную Америку, боевикам «Власти черных» в США, в разные европейские страны. «D» означает наркотики[29] – сеть поставщиков из разных источников. Все типы наркотиков, от сравнительно безвредных до совершенно убийственных. Базы торговцев наркотиками, по всей видимости, расположены в Леванте[30], откуда товар доставляется к пунктам назначения через Турцию, Пакистан, Индию и Среднюю Азию.

– Они зарабатывают на этом деньги?

– Огромные суммы. Но это нечто большее, нежели просто ассоциация наркодилеров. Их деятельность носит более зловещий характер. Они превращают наиболее слабовольных из молодых людей в рабов, которые не могут жить и работать на своих хозяев без наркотиков.

Кенвуд присвистнул:

– Довольно мрачная картина, не правда ли? И вы не знаете, кто эти наркодилеры?

– Нам известны лишь некоторые из них. И только мелкая сошка. Истинных контролеров мы пока не знаем. С баз в Леванте наркотики перевозятся в шинах автомобилей, в цементе, в бетоне, в различных механизмах и промышленных изделиях, распространяясь по всему миру подобно обычным товарам. «F» означает финансы[31]. Деньги! В центре всего этого располагается финансовая паутина. На эту тему вам лучше поговорить с мистером Робинсоном. Деньги поступают главным образом из Америки, но имеется также штаб-квартира в Баварии. Благодаря добыче золота и алмазов огромные ресурсы сосредоточены в Южной Африке. Основные финансовые потоки направляются в Южную Америку. Одним из контролеров денег, если так можно выразиться, является очень могущественная и талантливая женщина. Она уже в весьма преклонном возрасте, но еще активна и полна сил. Зовут ее Шарлотта Крупп. Ее отец был крупным германским промышленником. Сама она, будучи финансовым гением, успешно играла на Уолл-стрит. Благодаря инвестициям во всех уголках света скопила гигантское состояние. Владеет транспортными компаниями и промышленными концернами. Живет в большом замке в Баварии, откуда рассылает деньги по всему миру. «S» означает науку[32] – последние достижения в сфере разработок химического и биологического оружия. Многие молодые ученые прониклись идеями анархии. Большинство из них съехались в секретные научные центры на территории Соединенных Штатов.

– Неужели столь образованные люди могли стать анархистами?

– Молодым людям свойствен радикализм. В молодости многим хочется создать новый мир, а для этого сначала нужно разрушить старый – точно так же, как прежде чем приступать к строительству нового дома, вы предварительно сносите старый. Но если не иметь ясного представления, куда вы идете, куда вас манят или даже толкают, каким будет этот новый мир и где окажутся его созидатели… Некоторые из них превращены в рабов, другие ослеплены ненавистью, воля третьих подавлена насилием, четвертые – да поможет им Бог – все еще находятся под влиянием идеалистических идей, подобно жителям Франции времен Великой французской революции, которые верили, будто уничтожение существующего порядка принесет людям мир и благоденствие.

– А что же мы делаем в сложившейся ситуации? – спросил адмирал Блант. – Что нам следует делать?

– Что мы делаем? Все возможное. Уверяю вас, мы, здесь присутствующие, делаем все, что в наших силах. В каждой стране есть люди, работающие на нас. У нас имеются агенты, собирающие информацию.

– Это крайне необходимо, – сказал полковник Пайкэвей. – В первую очередь мы должны знать, кто есть кто, кто с нами и кто против нас. И только после этого нужно думать о том, какие действия можно предпринять.

– Этой схеме мы присвоили название Кольцо. Записи на этом листе содержат все сведения о лидерах Кольца, имеющиеся в нашем распоряжении на сегодняшний день. Эти сведения иногда сводятся лишь к именам, под которыми эти люди известны. Некоторых из них мы лишь подозреваем в осуществлении интересующей нас деятельности.

КОЛЬЦО

F – Большая Шарлотта – Бавария

A – Эрик Олафсон – Швеция, промышленник, вооружение

D – некий Деметриос – Смирна, наркотики

S – Доктор Сароленский – Колорадо, США, физик и химик, только подозрения

J – Женщина. Фигурирует под именем Хуанита. Представляет опасность. Сведения о настоящем имени отсутствуют.

Глава 15. Тетушка Матильда проходит курс лечения

I

– Какой-то курорт, я полагаю? – осмелилась предположить леди Матильда.

– Курорт? – переспросил доктор Дональдсон.

От удивления он на мгновение утратил обычный для него вид всеведущего, умудренного опытом человека, который, по мнению леди Матильды, являлся существенным недостатком в ситуации, когда относительно молодой врач наблюдает более чем пожилого пациента на протяжении нескольких лет.

– Мы всегда называли их так, – пояснила леди Матильда. – В дни моей молодости люди часто ездили на курорты. Мариенбад, Карлсбад, Баден-Баден… На днях я прочитала в газете об этом новом месте. Пишут, что там используются самые современные методы и воплощаются в жизнь прогрессивные идеи. Я вовсе не страстная поклонница новых идей, но и не страшусь их. По-моему, все новое – это хорошо забытое старое, и врачи периодически возвращаются к старым методам. Вода с привкусом тухлых яиц, голодная диета, ванны, которые приходится принимать в самое неудобное время – по утрам. Потом массаж или что-нибудь в этом роде. Еще обычно применялись морские водоросли. Но это место находится где-то в горах. В Баварии, Австрии или где-то еще. Поэтому там вряд ли будут морские водоросли. Скорее всего, какой-нибудь мох. И, наверное, какая-нибудь вкусная минеральная вода наряду с этой, которая с привкусом тухлых яиц. Насколько я понимаю, великолепные здания. Единственное неудобство в этих современных зданиях – отсутствие перил на шикарных мраморных лестницах, где совершенно не за что держаться.

– Кажется, я знаю, какое место вы имеете в виду, – сказал доктор Дональдсон. – О нем много писали в прессе.

– Вы же знаете, каковы люди в моем возрасте, – сказала леди Матильда. – Мы любим пробовать все новое. Ради разнообразия, ради развлечения, а не потому, что думаем, будто это действительно принесет пользу нашему здоровью. И все же, доктор Дональдсон, как вы относитесь к этой идее?

Доктор внимательно посмотрел на нее. Он был не таким молодым, каким она воспринимала его. Его возраст приближался к сорока годам. Это был тактичный, добрый человек, потворствовавший своим престарелым родителям – в разумных, по его мнению, пределах – и следивший за тем, чтобы они не подвергали себя опасности, совершая опрометчивые поступки.

– Уверен, это не причинит вам никакого вреда, – ответил он. – Идея, возможно, очень даже неплохая. Конечно, путешествие может показаться вам несколько утомительным, но сегодня на любой край света можно добраться легко и быстро.

– Быстро – да, но легко – нет, – сказала леди Матильда. – Эти эскалаторы, автобусы, которые перевозят пассажиров от здания аэропорта к самолету и от самолета к зданию аэропорта. Я так понимаю, в аэропорту могут быть предусмотрены кресла-каталки для пожилых людей?

– Конечно. Они наверняка там есть. Превосходная идея. Если б я услышал от вас обещание пользоваться таким креслом-каталкой и не воображать, будто вы способны дойти пешком куда угодно…

– Знаю, знаю, – перебила пациентка доктора, – вы все понимаете. Вы вообще очень чуткий человек. Но у каждого человека есть гордость, и если он еще в состоянии передвигаться с палочкой или опираясь на что-нибудь другое, то не захочет выглядеть беспомощным инвалидом, прикованным к креслу. Мне было бы легче, если б я была мужчиной.

В ее голосе послышалась грусть.

– Я хочу сказать, мужчина может забинтовать ногу, как будто страдает подагрой, и никто не подумает, что у него более серьезные проблемы со здоровьем. Его друзья подумают, что он злоупотребил портвейном – принято считать, будто портвейн в больших количествах способен вызывать приступы подагры, хотя я в это не верю. Да, кресло-каталка – и я могу лететь в Мюнхен. Нужно только договориться, чтобы там меня встретили на автомобиле.

– Вы, конечно, возьмете с собой мисс Лезеран?

– Эми? Да, разумеется. Я не смогу обойтись без нее. Значит, вы считаете, что это не принесет мне вреда?

– Я считаю, это может принести вам огромную пользу.

– Вы в самом деле очень милый человек.

Леди Матильда подмигнула ему. Это его не смутило, поскольку он уже начал привыкать к свойственным ей подобным манерам.

– Наверное, вы полагаете, эта поездка взбодрит и развлечет меня благодаря новизне впечатлений. И вы, конечно, правы. Но я хотела бы думать, что еду для того, чтобы пройти курс лечения, хотя, в сущности, лечиться мне не от чего. Не правда ли? Разве что от старости. К сожалению, старость не лечится, а лишь прогрессирует со временем.

– Вопрос в том, действительно ли эта поездка доставит вам удовольствие. Думаю, доставит. Единственная просьба: если почувствуете усталость, когда будете что-то делать, прекратите делать это.

– Я даже буду пить воду с привкусом тухлых яиц. Не потому, что она мне нравится, и не потому, что я очень верю в ее целебные свойства. Это сродни тому, как старухи в нашей деревне всегда выбирали сильнодействующие лекарства, окрашенные в черный, фиолетовый или темно-розовый цвет и обильно сдобренные перечной мятой. Они думали, что такие лекарства гораздо эффективнее белых таблеток и бесцветных микстур.

– Вы хорошо изучили человеческую природу, – заметил доктор Дональдсон.

– Вы очень добры ко мне, – сказала леди Матильда. – Я благодарна вам за это. Эми!

– Да, леди Матильда?

– Принесите мне атлас. Я хочу посмотреть карту Баварии и соседних с нею стран.

– Подождите… Атлас… Нужно поискать в библиотеке. Там должны быть старые атласы, изданные около тысяча девятьсот двадцатого года.

– Неужели у нас нет ничего более современного?

Эми растерянно смотрела на хозяйку.

– Если нет, купите новый атлас и принесите его завтра утром. Старый не годится, поскольку многие географические названия изменились и я не смогу разобраться, куда собираюсь ехать. Но вы мне в этом поможете. И найдите, пожалуйста, увеличительное стекло. На днях я читала в постели с увеличительным стеклом, и оно, вероятно, провалилось в щель между кроватью и стеной.

Выполнение этих заданий не заняло много времени. Довольно быстро получив новый атлас, старый атлас и увеличительное стекло, она подумала, какая славная женщина Эми и какую пользу приносит ей.

– Да, вот он. Как и прежде, называется Монбрюгге. Находится в Тироле или Баварии. Такое впечатление, будто почти все города изменили местонахождение и названия.

II

Леди Матильда с интересом осматривала отведенную ей спальню в гостевом доме. Обстановка выглядела весьма изысканной, но в то же время довольно суровой, словно была призвана постоянно напоминать постояльцу о том, что он приехал сюда для лечения, предусматривающего утомительные процедуры, строгую диету и, возможно, болезненный массаж. Мебель показалась ей чрезвычайно интересной. Она была выдержана в различных стилях и отвечала самым разным вкусам. На стене, в раме, висел большой лист с рукописью, выполненной готическим шрифтом. Леди Матильда основательно подзабыла немецкий язык, который хорошо знала когда-то, но все-таки сумела понять, что в тексте рукописи развивалась пленительная идея возвращения в молодость. Не только молодые держали в своих руках будущее, но и старики могли почувствовать, что они способны пережить пору второго расцвета.

Рукопись содержала руководство, позволяющее постигнуть суть любого из множества жизненных путей, привлекавших людей различных типов. (Каждый раз предполагалось, что они имеют достаточно денег, чтобы заплатить за следование тем или иным путем.) На прикроватной тумбочке лежала гидеоновская Библия, какую леди Матильда постоянно видела в отелях, путешествуя по Соединенным Штатам. Одобрительно взглянув на книгу, она взяла ее, открыла наугад, ткнула пальцем в первый попавшийся стих и прочитала его вслух, удовлетворенно покачивая головой.

Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба[33].

Она переписала стих в блокнот, лежавший на той же тумбочке, что проделывала довольно часто на протяжении всей своей жизни – таков был ее способ обращения к Богу, обретения божественного руководства.

После этого осмотр комнаты продолжился. На нижней полке прикроватной тумбочки скромно расположилось издание «Готского альманаха». Это была бесценная книга для тех, кто хотел познакомиться с аристократическими родами, уходящими корнями в глубь веков, которые все еще представляли интерес для современных аристократов и всех любопытствующих. Будет что почитать, подумала леди Матильда.

На столе, стоявшем рядом с выложенной фарфоровыми изразцами печью, лежали несколько книг в мягкой обложке с проповедями и догматами известных современных пророков. Те, кто сейчас или некоторое время назад вопил в пустыне, поучали своих молодых последователей с волосами в виде нимбов, в странных одеяниях и с пылкими сердцами, которые благоговейно внимали им. Маркузе, Че Гевара, Леви-Стросс, Фанон. На тот случай, если ей пришлось бы беседовать с золотой молодежью, с этим тоже не мешало бы ознакомиться.

Послышался робкий стук в дверь. Та слегка приоткрылась, и в узкой щели проема показалось лицо верной Эми. Лет через десять, неожиданно подумала леди Матильда, Эми станет похожа на овечку. Славную, преданную овечку. Сейчас же она напоминала милого пухлого ягненка с трогательными кудряшками и добрыми задумчивыми глазами.

– Надеюсь, вы хорошо спали.

– Да, дорогая моя, я спала великолепно. Ты принесла эту штуку?

Эми всегда знала, что ее хозяйка имеет в виду, и протянула ей то, о чем та спросила.

– А-а, меню моей диеты… Понятно.

Леди Матильда быстро просмотрела записи на листе.

– Выглядит крайне непривлекательно, – сказала она. – А какую воду мне предстоит пить?

– На вкус она не очень приятна.

– Я так и предполагала. Зайдите ко мне через полчаса. Мне нужно, чтобы вы отправили письмо.

Леди Матильда встала, отодвинув в сторону поднос с завтраком, подошла к столу и села в кресло. Поразмыслив в течение нескольких минут, написала письмо.

– Это должно решить дело, – пробормотала она.

– Простите, леди Матильда, что вы сказали? – спросила Эми, ожидавшая, когда хозяйка закончит свое дело.

– Я написала своей старой подруге, о которой говорила вам.

– Той, которую вы не видели пятьдесят или шестьдесят лет?

Леди Матильда кивнула.

– Я надеюсь… – произнесла Эми извиняющимся тоном. – Я хочу сказать… Прошло столько времени. Сегодня людям свойственно иметь короткую память. Я надеюсь, она вспомнит все, что вас связывало.

– Конечно, вспомнит. Люди никогда не забывают тех, с кем водили знакомство в возрасте от десяти до двадцати лет. Они остаются в памяти навечно. Вы помните, какие шляпки они носили, как смеялись, помните их недостатки и достоинства. А вот что касается людей, встречавшихся мне двадцать лет назад, я просто не могу вспомнить, кто они такие. Ни когда слышу о них, ни даже когда вижу их. О да, конечно, она помнит обо мне. И о Лозанне тоже. Отправьте это письмо. А у меня есть кое-какие дела.

Она взяла с полки «Готский альманах», опять легла на кровать и принялась внимательно изучать книгу в поисках информации, которая могла бы оказаться полезной. Семейные связи, родство, кто на ком женат, кто где живет, какие несчастья выпадали на их долю. Едва ли в «Готском альманахе» присутствовали сведения о ее давней подруге, которая сейчас была у нее на уме. Но та умышленно поселилась в замке, принадлежавшем некогда благородным предкам, и пользовалась большим уважением среди местных обитателей, особенно аристократов. На благородное происхождение, даже подпорченное бедностью, она – насколько было известно леди Матильде – претендовать никак не могла. Этот недостаток ей приходилось компенсировать деньгами. Океанами денег. Невероятными суммами денег.

Леди Матильда Клекхитон нисколько не сомневалась в том, что ее саму, дочь восьмого герцога, попотчуют чем-нибудь достойным. Вероятно, принесут кофе и кремовый торт.

III

Проехав пятнадцать миль до замка, леди Матильда Клекхитон вошла в величественный зал для приемов. Оделась она перед этой поездкой весьма тщательно, хотя и к некоторому неудовольствию со стороны Эми. Последняя редко давала ей советы, но она была так озабочена тем, чтобы ее хозяйка добивалась успеха во всех своих начинаниях, что на этот раз не смогла удержаться от сдержанных увещеваний.

– Мне кажется, ваше красное платье несколько поношено, если вы понимаете, что я имею в виду. Оно немного протерлось под мышками, к тому же на нем несколько довольно заметных заплаток.

– Знаю, дорогая моя, знаю. Это платье действительно ветхое, но зато оно от Пату. Старое, но чрезвычайно дорогое. Я не стараюсь выглядеть богатой и экстравагантной. Я являюсь обедневшей представительницей аристократического рода. Все, кому нет пятидесяти, вне всякого сомнения, проникнутся ко мне презрением. Но мы находимся в стране, где богатые не сядут за стол до тех пор, пока хозяйка не дождется женщину безупречного происхождения в поношенном платье. Традиция есть традиция. Человек продолжает придерживаться ее, даже сменив место жительства. Кстати, в моем чемодане вы найдете боа с перьями.

– Вы собираетесь надеть боя с перьями?

– Да, собираюсь. Боа со страусовыми перьями.

– О боже… Ему, должно быть, не один десяток лет.

– Да, но я хранила его очень аккуратно. Шарлотта непременно узнает его. Она решит, что одна из лучших семей Англии обеднела до такой степени, что ее представительница вынуждена носить старые платья, которые хранит несколько десятилетий. И еще я надену котиковую шубу. Она немного обтрепалась, но в свое время выглядела великолепно.

Нарядившись подобным образом, леди Матильда отправилась в гости к старой подруге. Эми, одетая явно лучше своей хозяйки, сопровождала ее.

Матильда Клекхитон была готова к тому, что она увидела. Действительно, кит, колышущаяся масса, как описал ее Стаффорд. Отвратительная старуха сидела в окружении картин, стоивших целое состояние. Она с трудом поднялась с похожего на трон кресла, достойного того, чтобы украсить сцену с декорациями интерьера дворца какого-нибудь легендарного средневекового принца.

– Матильда!

– Шарлотта!

– Сколько лет мы не виделись! Как все это странно!

Обмениваясь радостными приветствиями, они говорили отчасти по-немецки, отчасти по-английски. Немецкий леди Матильды оставлял желать лучшего, тогда как Шарлотта прекрасно говорила на обоих языках, хотя ее английский звучал несколько гортанно и с заметным американским акцентом. Мысленно вернувшись в далекое прошлое, леди Матильда испытала к ней нежность, но тут же вспомнила, что Шарлотта была в те времена крайне неприятной девчонкой. Ее никто не любил, как и она, похоже, не любила никого. Однако, как бы то ни было, их связывали воспоминания о школьных днях. Любила ли ее Шарлотта, она не знала, но помнила, что та всегда старалась угодить ей. Перед ее мысленным взором возник герцогский замок в Англии. Отец леди Матильды, хотя и имел блестящую родословную, был самым безденежным из английских герцогов. Принадлежавшие ему владения сохранились в его собственности только благодаря богатой жене, к которой он относился крайне почтительно и которая подвергала его издевкам при каждом удобном случае. Леди Матильде посчастливилось быть его дочерью от второго брака. Ее мать была чрезвычайно милой женщиной и очень успешной актрисой, способной играть роль герцогини гораздо лучше, нежели это получалось у любой настоящей герцогини.

Подруги обменивались воспоминаниями о днях юности, о том, как они изводили преподавателей, об удачных и неудачных браках их одноклассниц. Матильда несколько раз упомянула о семейных связях, сведения о которых почерпнула из «Готского альманаха» – «но, конечно, для Эльзы это был, по всей вероятности, ужасный брак. Один из пармских Бурбонов, если не ошибаюсь? Да-да, конечно, известно, к чему это приводит… Какое несчастье!»

Принесли кофе, восхитительный кофе, и не менее восхитительный кремовый торт.

– Мне нельзя даже прикасаться к этому! – воскликнула леди Матильда. – У меня ужасно строгий доктор. Он велел мне неукоснительно придерживаться предписаний курса лечения, который я сейчас прохожу. Но, в конце концов, сегодня ведь праздник, не так ли? Праздник возрождения молодости. Вот что вызывает у меня интерес. Мой племянник, нанесший недавно сюда визит – я забыла, кто его привез… графиня… ее фамилия начинается на букву «З», не могу вспомнить…

– Графиня Рената Зерковски…

– Да-да, совершенно верно. Очаровательная женщина, как мне кажется. И вот она привезла его к вам. Это было очень мило с ее стороны. На него произвели неизгладимое впечатление ваши богатства, ваш образ жизни и все, что он о вас услышал. То, что вы организовали целое движение – не помню точно, как оно называется… Галактика Молодости. Золотая, прекрасная молодежь. Они толпятся вокруг вас. Они преклоняются перед вами. Какой чудесной жизнью вы, должно быть, живете… Я не могу позволить себе такую жизнь. Моя жизнь вполне обычна. Ревматоидный артрит. Финансовые трудности. Проблемы с поддержанием в порядке родового гнезда. Что я говорю – вам прекрасно известно, какие налоги мы платим в Англии.

– Да, я помню вашего племянника. Приятный, очень приятный человек. Насколько я понимаю, он дипломат?

– О да. Только знаете, мне кажется, его недооценивают. Он мало что говорит. Никогда не жалуется. Но чувствует, что… чувствует, что не находит должного признания. Руководители дипломатической службы неспособны распознать его таланты.

– Канальи!

– Интеллектуалы, не обладающие практическими знаниями, – продолжала леди Матильда. – Пятьдесят лет назад все было бы по-другому, но сегодня его продвижение по карьерной лестнице происходит не так быстро, как следовало бы. Скажу даже больше, разумеется, по секрету: ему не доверяют. Его подозревают в бунтовщических, революционных тенденциях. Нетрудно представить, какое будущее ждет человека с прогрессивными взглядами.

– Вы хотите сказать, он – как выражаются у вас в Англии – не симпатизирует истеблишменту?

– Что вы, мы не должны говорить подобные вещи. По крайней мере, я не должна, – сказала леди Матильда.

– Вы меня заинтриговали, – сказала Шарлотта.

Леди Клекхитон вздохнула.

– Если хотите, можете отнести это на счет привязанности пожилой родственницы. Стаффи всегда был моим любимчиком. Он обладает умом и обаянием. К тому же у него имеются идеи. Он видит будущее, которое сильно отличается от того, что мы имеем в настоящее время. Увы, политическая система нашего государства весьма несовершенна. Судя по всему, на Стаффорда произвело неизгладимое впечатление то, что вы сказали и показали ему. Насколько я понимаю, вы делаете очень многое для популяризации музыки. Лично у меня такое чувство, что нам нужен идеал высшей расы.

– Высшая раса может и должна существовать. Идеи Адольфа Гитлера были вполне разумны, – сказала Шарлотта. – Как человек, он ничего собой не представлял, но имел артистичную натуру. И, вне всякого сомнения, обладал большой способностью к лидерству.

– О да. Лидерство – это то, что нам нужно.

– В последней войне вы имели не тех союзников, моя дорогая. Только подумайте, если б Англия и Германия тогда объединились, если б эти две арийские нации исповедовали одни и те же идеалы – идеалы молодости и силы, – каких высот наши две страны могли бы сегодня достигнуть? И, вероятно, даже это слишком узкий взгляд на потенциальные возможности. В определенном смысле коммунисты и прочие преподали нам хороший урок. Пролетарии всех стран, объединяйтесь? Слишком мелко. Пролетарии – это всего лишь рабочий материал. Наш лозунг должен звучать следующим образом: «Лидеры всех стран, объединяйтесь!» Молодые люди, имеющие дар лидерства и хорошее происхождение. Именно так. Это должны быть не люди среднего возраста, погрязшие в своих привычках и постоянно повторяющиеся, словно заезженная граммофонная пластинка. Мы должны искать в студенческой среде молодых людей с горячими сердцами, с великими идеями, готовых идти на смерть, но и готовых убивать. Убивать, не испытывая ни малейшего сожаления, поскольку без агрессии, без насилия нельзя добиться победы. Я должна кое-что показать вам…

Она не без труда поднялась на ноги. Леди Матильда последовала ее примеру, приложив усилие, отнюдь не столь тяжелое, какое она изобразила.

– Это было в мае сорокового года, – сказала Шарлотта, – когда гитлерюгенд достиг второй стадии своего развития. Гиммлер получил у Гитлера согласие на создание СС[34]. Эта организация имела целью уничтожение восточных народов, что освобождало жизненное пространство для германской расы господ.

В ее голосе прозвучало чуть ли не религиозное благоговение. Леди Матильда едва удержалась от того, чтобы перекреститься.

– Орден Мертвой Головы, – произнесла Большая Шарлотта.

Она медленно прошествовала по залу и, подойдя к стене, указала на позолоченный и увенчанный черепом орден Мертвой Головы.

– Видите, это моя самая большая ценность. Мои люди из группы золотой молодежи салютуют этому ордену, когда приходят сюда. В архивах замка хранятся фолианты с его хрониками. Для знакомства с некоторыми документами нужно иметь крепкие нервы, но необходимо научиться воспринимать подобные вещи спокойно. На Нюрнбергском процессе с негодованием говорили о газовых камерах и пытках в застенках гестапо. Но это великая традиция. Обретение силы через боль. Их тренировали смолоду, этих ребят, чтобы они неуклонно шли к своей цели, не проявляя излишней мягкости. Даже Ленин, проповедуя марксистское учение, провозглашал: «Долой мягкотелость!» Для него это было первым правилом создания идеального государства. Но мы мыслили слишком узко. Хотели распространить великую мечту только на германскую расу господ. Однако существуют и другие расы. Они тоже могли бы достичь господства через страдание, насилие и контролируемую анархию. Мы должны отбросить всякую мягкость. Отбросить наиболее унизительные формы религии. Есть религия силы, старая религия викингов. И у нас есть лидер, молодой человек, могущество которого возрастает с каждым днем. Как там сказал один из великих? Дайте мне инструменты, и я выполню работу. Что-то в этом роде. Наш лидер уже располагает инструментами, а в скором времени получит еще и другие: самолеты, бомбы, химическое оружие. В его распоряжении будут бойцы, транспорт, энергетические ресурсы. У него будет все, что только может принести лампа Аладдина. Вы трете лампу, появляется джинн и творит из воздуха все, что вам нужно, – средства производства, богатство и нашего молодого лидера, лидера по рождению и по натуре.

Она захрипела и закашлялась.

– Позвольте мне помочь вам.

Леди Матильда взяла ее под руку и проводила обратно к креслу-трону.

– Старость не радость. Но я еще поживу. Я проживу достаточно долго, чтобы увидеть триумф нового мира, нового творения. Это именно то, что вы желаете для вашего племянника. Я позабочусь об этом. Власть в собственной стране – это то, чего он хочет, не так ли? Вы готовы организовать у себя на родине инициативную группу?

– Когда-то я пользовалась влиянием. Но сейчас…

Леди Матильда печально покачала головой:

– Все это в прошлом.

– Все вернется, дорогая, – сказала ее подруга. – Вы поступили правильно, приехав ко мне. Я обладаю определенным влиянием.

– Это великое дело, – сказала леди Матильда.

Вздохнув, она негромко пробормотала:

– Юный Зигфрид.

IV

– Надеюсь, вы получили удовольствие от встречи со старой подругой? – спросила Эми, когда они возвращались в гостевой дом.

– Если бы вы слышали всю ту чушь, которую я несла, то не надеялись бы на это, – ответила леди Матильда Клекхитон.

Глава 16. Беседа у Пайкэвея

– Из Франции приходят очень плохие новости, – сказал полковник Пайкэвей, стряхивая с пальто сигарный пепел. – Я слышал, как Уинстон Черчилль произнес эти же самые слова во время последней войны. Он умел говорить просто и лаконично. Это производило сильное впечатление. Он говорил только то, что нам нужно было знать. С тех пор прошло много времени, но сегодня я снова произношу эти слова. Из Франции приходят очень плохие новости.

Он кашлянул, стряхнул с пальто остатки пепла и продолжил:

– Новости из Италии не лучше. Думаю, и из России они наверняка были бы очень плохими, если б русские сообщали о положении дел в своей стране. У них тоже толпы студентов бесчинствуют на улицах – бьют витрины и громят посольства. Очень плохие новости приходят из Египта, Иерусалима и Сирии. Но то, что происходит там, в порядке вещей, и по этому поводу нам не стоит беспокоиться. Новости из Аргентины я назвал бы странными. В самом деле, очень странные новости. Аргентина, Бразилия и Куба объединились и назвали себя Федеративными Штатами Золотой Молодежи – или что-то в этом роде. Они имеют армию, хорошо обученную, хорошо вооруженную, возглавляемую опытными командирами. У них есть самолеты, бомбы и еще бог знает что. Что еще хуже, большинство из них, похоже, умеет обращаться со всем этим. И еще эта поющая толпа. Современные песни, народные песни, забытые боевые гимны… Они расхаживают, подобно Армии спасения – не подумайте, будто я кощунствую. Я не имею ничего против Армии спасения. Они делают благое дело. А эти девушки в шляпках – просто прелесть…

После некоторой паузы он заговорил вновь:

– Я слышал, нечто в этом роде происходит также в цивилизованных странах. И началось все с нас. Полагаю, некоторых из нас еще можно назвать цивилизованными людьми? На днях один политик заявил: мы замечательная нация, главным образом потому, что отличаемся терпимостью, у нас проводятся демонстрации, мы крушим все подряд и бьем всех подряд, если не находим лучшего занятия и отказываемся от наших высоких моральных устоев, избавляясь от большей части нашей одежды. Не знаю, понимал ли он, что говорил – политики редко понимают это, – но они умеют быть убедительными. Именно поэтому они и политики.

Он замолчал и взглянул на человека, с которым беседовал.

– Да, картина довольно безрадостная, – сказал сэр Джордж Пэкхэм. – В это трудно поверить. И это вызывает тревогу. Если бы только было можно… Какие у вас еще новости?

– По-вашему, этого мало? Вам трудно угодить. Мир вот-вот захлестнет волна анархии. Какие еще новости вам нужны?

– Но ведь наверняка еще можно что-то предпринять?

– Это не так просто, как вам представляется. Слезоточивый газ способен на время остановить толпу и дать полиции передышку. И, разумеется, у нас есть бактериологическое оружие, атомные бомбы и прочие средства массового уничтожения. Как вы думаете, что произойдет, если мы начнем использовать все это? Массовое убийство шествующих по улицам юношей и девушек, сидящих дома пенсионеров и домохозяек, а также некоторых напыщенных политиков, в тот самый момент, когда они будут говорить, что у нас еще никогда ничего не получалось так хорошо, и в дополнение к этому нас с вами – ха-ха-ха! Да, и если вас интересуют только новости, я так понимаю, у вас есть собственные свежие новости, поступившие сегодня. Строго секретные новости из Германии. Сам герр Генрих Шписс.

– Черт возьми, как вы узнали об этом? Это же большая тайна…

– Мы здесь знаем все, – ответил полковник Пайкэвей и добавил свою традиционную присказку: – Для этого мы и существуем.

Немного помолчав, он спросил:

– Кажется, собираются привезти какого-то доктора?

– Да, доктора Райхардта. Насколько я понимаю, это выдающийся ученый.

– Нет, он врач. Лечит психов в сумасшедшем доме.

– О боже! Психиатр?

– Вероятно. В сумасшедших домах, как правило, работают психиатры. Стало быть, его привезут, чтобы он освидетельствовал некоторых наших юных смутьянов. Они напичканы немецкой философией, философией «Власти черных», философией покойных французских писателей и так далее. Может быть, его попросят освидетельствовать кое-кого из наших светил юриспруденции, председательствующих в судах, которые утверждают, что нам следует проявлять крайнюю осторожность в своих действиях, дабы не уязвить самолюбие молодого человека, поскольку ему, возможно, приходится зарабатывать себе на жизнь. Нам было бы спокойнее, если б им всем предоставили государственное пособие, чтобы они разошлись по домам и продолжали читать книги по философии, сидя без работы. Однако я отстал от времени и сознаю это. Можете мне об этом не говорить.

– Необходимо принимать во внимание новые способы мышления, – сказал сэр Джордж Пэкхэм. – Я чувствую… точнее, надеюсь… Это так трудно выразить словами.

– Видимо, вы очень озабочены отысканием того, что так трудно выразить словами, – заметил полковник Пайкэвей.

В этот момент зазвонил телефон. Полковник снял трубку, поднес ее к уху и спустя несколько секунд передал сэру Джорджу.

– Я слушаю, – сказал тот в трубку. – Да, я согласен. Полагаю… нет-нет, не Министерство внутренних дел. Нет, вы имеете в виду, частным образом… Думаю, нам лучше использовать…

Сэр Джордж с опаской огляделся.

– В этой комнате нет «жучков», – с улыбкой произнес полковник Пайкэвей.

– Кодовые слова «Голубой Дунай», – хрипло прошептал в трубку сэр Джордж Пэкхэм. – Да, да. Я приведу с собой Пайкэвея. Да, конечно. Да, скажите, что, с вашей точки зрения, его присутствие необходимо. Но помните: встреча носит сугубо частный характер.

– В таком случае мы не сможем воспользоваться моим автомобилем, – сказал Пайкэвей. – Он слишком приметен.

– Генри Хоршэм заедет за нами на «Фольксвагене».

– Замечательно, – сказал полковник Пайкэвей. – Все это очень интересно.

– Вы не хотите… – Сэр Джордж запнулся.

– Не хочу что?

– Я хочу сказать… если вы не возражаете… не хотите ли воспользоваться щеткой?

– А-а, вы об этом…

Полковник слегка стукнул рукой по своему плечу. Вверх поднялось облако сигарного пепла, и сэр Джордж закашлялся.

– Нэнни! – крикнул Пайкэвей, нажимая кнопку звонка.

С прытью джинна, вызываемого из лампы Аладдина, в комнате появилась женщина средних лет со щеткой в руке.

– Пожалуйста, задержите дыхание, сэр Джордж. Этот состав обладает довольно резким запахом. И вообще, вам лучше выйти из комнаты, – сказала она и, открыв дверь, принялась чистить щеткой костюм Пайкэвея.

– Как они мне надоели, – проворчал полковник. – Им непременно нужно, чтобы человек выглядел словно манекен в парикмахерской.

– Я бы не сказала, что вы похожи на манекен, полковник Пайкэвей. Вы-то уже привыкли к процедуре, а министр страдает астмой.

– Он сам виноват в этом, поскольку не следил за чистотой воздуха на улицах Лондона… Итак, сэр Джордж, поедем и послушаем, что скажет наш немецкий друг. Похоже, дело не терпит отлагательств.

Глава 17. Герр Генрих Шписс

Герр Генрих Шписс был обеспокоен и не пытался скрыть это. В самом деле, он открыто признавал, что ситуация, которую собрались обсудить эти пять человек, весьма серьезна. Вместе с этим он излучал спокойствие и уверенность, что являлось чрезвычайно ценным свойством для человека, занимавшегося решением недавно возникших проблем в политической жизни Германии. Это был солидный, вдумчивый человек, способный привнести здравый смысл в любое обсуждение, в котором принимал участие. Он отнюдь не производил впечатления блестящего политика, и это уже само по себе внушало надежду. Блестящие политики несли ответственность примерно за две трети кризисов, случившихся в разных странах. Оставшаяся треть лежала на совести политиков, которые, хотя и были избраны демократическим путем, заняли свои должности благодаря умению скрывать отсутствие интеллектуальных качеств, необходимых для эффективного выполнения возложенных на них функций.

– Вы понимаете, что это ни в коей мере не официальный визит? – спросил канцлер.

– Да-да, разумеется.

– Я получил информацию, которой счел целесообразным поделиться с вами. Она проливает довольно интересный свет на некоторые события, поразившие и встревожившие нас. Разрешите представить вам доктора Райхардта.

Присутствующие представились в свою очередь. Доктор Райхардт был крупным, внушавшим симпатию и доверие мужчиной, имевшим привычку повторять время от времени «именно так».

– Доктор Райхардт заведует большой клиникой в окрестностях Карлсруэ. Он лечит людей с душевными расстройствами. Если не ошибаюсь, у вас на излечении находится от пятисот до шестисот пациентов?

– Именно так, – ответил доктор Райхардт.

– Насколько я понимаю, вы лечите несколько разных форм психических болезней.

– Именно так. Но особый интерес у меня вызывает одно заболевание.

Райхардт перешел на немецкий, и герр Шписс, выслушав доктора, сделал краткий перевод его слов на английский. Необходимость в этом была очевидной. Двое из пяти англичан поняли суть сказанного на немецком лишь частично, один явно ничего не понял, и только на лицах двух остальных читалось неподдельное изумление.

– Доктор Райхардт добился больших успехов в лечении болезни, которую я, будучи дилетантом, называю мегаломанией, – пояснил герр Шписс. – Страдающие ею люди воображают себя не теми людьми, которыми являются в действительности, а гораздо более значительными личностями. И у них развивается мания преследования…

– Ничего подобного! – перебил его доктор Райхардт. – Я не лечу манию преследования, и в моей клинике нет пациентов с таким диагнозом. Напротив, мои пациенты проникаются своими иллюзиями потому, что хотят быть счастливыми. И они счастливы, а я поддерживаю у них ощущение счастья. Однако, если я вылечу их, они перестанут быть счастливыми. Поэтому мне приходится искать такое лекарство, которое будет восстанавливать у больных нормальную психику, не лишая их ощущения счастья. Мы называем это состояние сознания…

Он произнес длинное, свирепо звучавшее немецкое слово, состоявшее не менее чем из восьми слогов.

– Ради удобства для наших английских друзей я буду называть данное состояние «мегаломания», – сказал герр Шписс, – хотя мне известно, что вы, доктор Райхардт, сегодня не используете этот термин. Итак, как я уже сказал, в вашей клинике содержатся шестьсот пациентов…

– В тот период, о котором я собираюсь поговорить, их было восемьсот.

– Восемьсот!

– Это было интересно – в высшей степени интересно.

– У вас имеются такие люди – если начать с самого начала…

– У нас имеется Всемогущий Господь, – сказал доктор Райхардт. – Вы понимаете?

Мистер Лэйзенби выглядел несколько озадаченным.

– Да-да… Очень интересно… В самом деле…

– Один или два молодых человека считают себя Иисусом Христом. Но это не столь популярно, как быть Всемогущим. Есть и другие. В тот период, о котором я буду говорить, в моей клинике находились двадцать четыре Адольфа Гитлера. Это, как вы понимаете, было при жизни Гитлера. Да, двадцать четыре или двадцать пять Адольфов Гитлеров.

Он вытащил из кармана записную книжку и сверился с ней.

– Я делаю кое-какие записи. Пятнадцать Наполеонов. Наполеон всегда пользуется популярностью. Десять Муссолини. Пять Юлиев Цезарей. И множество других весьма любопытных случаев. Но сейчас я не буду утомлять вас этими подробностями. Поскольку у вас нет соответствующей медицинской квалификации, вряд ли вам это будет интересно. Перейдем к инциденту, который действительно представляет интерес.

Доктор Райхардт заговорил отдельными фразами, а герр Шписс продолжал переводить.

– Однажды к нему явился государственный чиновник, занимавший высокое положение в правительстве – имейте в виду, это было во время войны. Назовем его Мартин Б. Вы понимаете, о ком идет речь. Он привел с собой своего шефа. Не будем наводить тень на плетень. Он привел с собой самого фюрера.

– Именно так, – произнес доктор Райхардт.

– Как вы понимаете, то, что он лично пришел с инспекцией, было для меня огромной честью, – продолжал доктор. – Он был чрезвычайно любезен, мой фюрер. Он сказал, что слышал о моих успехах, и рассказал о проблемах, возникших в последнее время в армии. Наблюдалось уже несколько случаев, когда солдат объявлял себя Наполеоном или кем-либо из его маршалов и вел себя соответственно, отдавая приказы, чем вносил хаос в боевые действия. Я собрался было поделиться с ним своими профессиональными знаниями, которые могли бы оказаться полезными ему, но Мартин Б. сказал, что в этом нет необходимости. Наш великий фюрер…

Доктор Райхардт с некоторым смущением взглянул на герра Шписса.

– …не желал утруждать себя уяснением деталей. Он сказал, что будет лучше, если квалифицированные врачи, обладающие практическим опытом – к примеру, неврологи, – проконсультируют военных. Фюрер просто хотел посмотреть мою клинику, и очень скоро мне стало ясно, что именно его интересует. Я не удивился, поскольку в этом просматривался симптом. Начинали проявляться последствия напряженного ритма жизни фюрера.

– Вероятно, он начинал мнить себя Всемогущим Господом, – неожиданно произнес полковник Пайкэвей и рассмеялся.

Доктор Райхардт был явно шокирован.

– Он попросил меня предоставить ему определенную информацию, сказав, что узнал от Мартина Б., будто в моей клинике есть немало пациентов, воображающих себя Адольфом Гитлером. Я объяснил ему, что в этом нет ничего удивительного: преклоняясь перед фюрером, люди – и это вполне естественно – стремятся походить на него, а со временем начинают идентифицировать себя с ним. Я сказал ему это с некоторой тревогой на душе, но, увидев на его лице довольное выражение, испытал облегчение и радость. Ему было приятно страстное желание людей быть похожими на него и даже стать им. Он спросил, можно ли ему встретиться с некоторыми из пациентов, страдающих данной манией. Мартин Б. тут же выразил сомнение относительно целесообразности такой встречи. Отведя меня в сторону, он сказал, что герр Гитлер действительно хочет увидеть этих людей, но лично его беспокоит проблема безопасности. Вдруг кто-нибудь из так называемых Гитлеров окажется агрессивным и… Я заверил его, что для беспокойства нет причин, и предложил отобрать для встречи самых добродушных Гитлеров. Однако герр Б. заявил, что фюрер желает общаться с ними без моего участия. Пациенты, сказал он, не смогут вести себя естественным образом в присутствии главы клиники, и если какая-либо опасность исключена… Я снова заверил его в абсолютной безопасности, но добавил, что буду рад, если герр Б. будет находиться рядом. Организовать встречу не составило никакого труда. Фюрерам было велено собраться в одной из комнат под предлогом, что один высокопоставленный посетитель желает удостовериться в точности записей в их медицинских картах. Совершенно верно. Я представил собравшимся фюрера и Мартина Б., после чего вышел из комнаты, закрыл дверь и вступил в разговор с адъютантами, сопровождавшими герра Гитлера. Я сказал, что фюрер выглядит озабоченным. Наверняка у него много проблем. Нужно заметить, что это происходило незадолго до конца войны и положение дел в Германии было хуже некуда. По словам адъютантов, в последнее время фюрер находился в подавленном состоянии, но тем не менее был твердо убежден в том, что ему удастся довести войну до победного конца, если его идеи, которые он постоянно предлагает своему Генеральному штабу, будут как можно быстрее взяты на вооружение.

– Я полагаю, – сказал сэр Джордж Пэкхэм, – в то время фюрер пребывал в таком состоянии, что…

– Не следует заострять внимание на этих моментах, – перебил его герр Шписс. – Он был абсолютно не в себе. Иногда его соратникам приходилось действовать за него. Но все это в достаточной степени известно из результатов исследований, которые вы провели в моей стране.

– Помнится, на Нюрнбергском процессе…

– Думаю, ни к чему вспоминать Нюрнбергский процесс, – решительным тоном произнес мистер Лэйзенби. – Это дела давно минувших дней, а мы должны думать о великом будущем, об Общем рынке, который создадим с помощью вашего правительства, правительства мсье Грожана и других наших европейских коллег. Прошлое осталось в прошлом.

– Совершенно верно, – согласился герр Шписс. – Но сейчас мы говорим о прошлом. Герр Гитлер и Мартин Б. находились в комнате очень непродолжительное время. Они вышли спустя несколько минут. Герр Б. сообщил доктору Райхардту, что фюрер вполне удовлетворен этим опытом и что им нужно спешить, поскольку их ждут неотложные дела. После этого они поспешно удалились.

Последовала тишина.

– И что было потом? – спросил полковник Пайкэвей. – Произошло что-нибудь?

– Поведение одного из наших Гитлеров стало довольно необычным, – сказал доктор Райхардт. – Он, как никто другой, походил внешне на герра Гитлера, и это укрепляло в нем веру в его иллюзию. Теперь он с еще большим ожесточением настаивал на том, что является фюрером, что должен ехать в Берлин, чтобы участвовать в заседании Генерального штаба. От слабых признаков улучшения состояния, проявлявшихся в последнее время, вплоть до визита герра Гитлера, не осталось и следа. Он просто перестал походить на самого себя, и я не мог поверить, что такие изменения способны происходить в столь короткий срок. К счастью, спустя два дня его забрали родственники для лечения на дому.

– И вы его отпустили, – сказал герр Шписс.

– Естественно, отпустил. Во-первых, родственников сопровождал доктор, который должен был проводить дальнейшее лечение. Во-вторых, этот пациент в свое время обратился в клинику сам и поэтому имел право в любой момент покинуть ее.

– Я не понимаю… – начал было сэр Джордж Пэкхэм.

– У герра Шписса есть версия…

– Это не версия, а факт, – отрезал герр Шписс. – И русские, и мы скрывали это. Недавно появилось множество свидетельств и доказательств. Гитлер, наш фюрер, остался в тот день в психиатрической лечебнице добровольно, а пациент, больше других походивший внешне на реального Гитлера, уехал вместе с Мартином Б. Его тело и было обнаружено потом в бункере. Дело обстояло именно так. Мне не хотелось бы вдаваться в ненужные подробности.

– Мы должны знать правду, – возразил Лэйзенби.

– Настоящий фюрер был тайно переправлен в Аргентину, где жил в течение нескольких лет. Там прекрасная арийская девушка родила ему сына. Некоторые утверждают, что это была англичанка. Психическое здоровье Гитлера неуклонно ухудшалось, и он умер полным безумцем, воображавшим себя командующим воюющими армиями. Это был единственно возможный способ бегства из Германии, и он воспользовался им.

– И вы хотите сказать, что с тех пор никто так и не узнал об этом?

– Слухи ходили. Но они ходят всегда. Вспомните, одно время говорили, будто одной из дочерей русского царя удалось спастись во время расстрела ее семьи.

– Но это была ложь, – сказал Джордж Пэкхэм. – Откровенная ложь.

– Одни верили этому, другие – нет. И те и другие знали ее. Кем в действительности была эта Анастасия – великой княжной или простой крестьянской девушкой? Какая из двух сторон права? Слухи! Чем дольше они ходят, тем меньше людей склонны верить им. Исключение составляют романтические натуры. Слухи о том, что Гитлер жив, возникали довольно часто. Об обнаружении и исследовании останков Гитлера заявляли только русские. Но они не привели сколько-нибудь достоверных доказательств.

– Доктор Райхардт, вы подтверждаете истинность этой невероятной истории?

– Я рассказал вам то, что мне известно. Ко мне в клинику действительно приезжал Мартин Б. Он действительно привез с собой фюрера. Во всяком случае, Мартин Б. обращался к нему как к фюреру. Говорил с ним почтительно, как говорили с фюрером. Что касается меня, на тот момент я уже повидал несколько сотен фюреров, Наполеонов, Юлиев Цезарей. Вы должны понимать, все жившие в моей клинике Гитлеры были похожи друг на друга, и почти каждый из них мог бы быть Адольфом Гитлером. Ни один из них не смог бы поверить – со всей убежденностью и страстью, – что он Гитлер, если б не был, хотя бы немного, похож на него, не использовал бы грим, не подбирал бы одежду, не подражал бы ему во всем. До этого случая я никогда лично не встречался с герром Адольфом Гитлером. Его портреты печатали в газетах, люди приблизительно знали, как выглядел наш великий гений, но они видели только те его изображения, которые он разрешал публиковать. Итак, он приехал, и это был фюрер. Во всяком случае, Мартин Б., человек, заслуживавший наибольшего доверия в данном вопросе, сказал, что это фюрер. У меня не было никаких сомнений на этот счет. Я подчинялся приказам. Герр Гитлер пожелал войти в комнату, где собрались его… как бы это выразиться?.. двойники, один. Он вошел. Он вышел. Одеждой можно было поменяться очень быстро, тем более что их костюмы не сильно отличались друг от друга. Кто же вышел из комнаты – он сам или двойник-самозванец? Если двойник, то Мартин Б. быстро увез его, а настоящий Гитлер остался и принялся играть роль собственного двойника, сознавая, что только таким образом можно бежать из страны, которая в любой момент могла сдаться врагам. Он уже страдал душевным расстройством, о чем свидетельствовали его оторванные от реальности, невыполнимые приказы, отдаваемые им Генеральному штабу. Видя, что эти приказы не исполняются незамедлительно, как прежде, он чувствовал, что власть ускользает из его рук. Но у него имелись двое-трое верных соратников, и они разработали план его вывоза за пределы Германии, за пределы Европы, на другой континент, в такое место, где он мог бы собрать вокруг себя своих нацистских сторонников, молодых людей, страстно веривших в него. Где-то опять должно было подняться знамя со свастикой. Он с успехом сыграл свою роль и, вне всякого сомнения, наслаждался ею. Она идеально подходила человеку, тронувшемуся умом. Он демонстрировал тем другим, что способен быть гораздо лучшим Адольфом Гитлером, чем они. Время от времени он смеялся без всякой видимой причины, и мои врачи, мои санитарки видели, что поведение этого пациента изменилось, стало необычным. Вероятно, усугубилось его психическое расстройство. В этом не было ничего особенного. Подобное происходило со многими другими – с Наполеонами, Юлиями Цезарями и остальными персонажами. Глядя на них в отдельные дни, неспециалист сказал бы, что сегодня они выглядят более безумными, нежели обычно. Я рассказал все, что мог. Теперь пусть говорит герр Шписс.

– Фантастика! – воскликнул министр.

– Да, фантастика, – согласился герр Шписс. – Но, знаете ли, в реальной жизни иногда случаются фантастические вещи.

– И никто ничего не заподозрил, никто ничего не узнал?

– Все было хорошо продумано и тщательно спланировано. Был подготовлен маршрут бегства. Его подробности в точности неизвестны, но при желании их можно воссоздать. Мы выяснили, что люди, переправлявшие беглеца, под разными личинами и разными именами, из одного пункта в другой, прожили не столь долго, как могли бы.

– Вы хотите сказать, они плохо держали язык за зубами?

– О сохранении этой тайны позаботились члены СС. Крупные вознаграждения, обещания хороших должностей в будущем и, наконец, внезапная смерть. Члены СС были привычны к смерти. Они владели разными способами умерщвления и избавления от тел. Да, я расскажу вам то, что нам удалось узнать некоторое время назад. Информация поступала к нам постепенно, мы наводили справки, отыскивали документы, и со временем правда всплыла наружу. Адольф Гитлер определенно достиг Южной Америки. Там состоялась брачная церемония, и родился ребенок, ступня которого была помечена знаком свастики. Я беседовал с агентами, достойными доверия. Они видели этого ребенка со свастикой на ноге в Южной Америке. Мальчика тщательно охраняли и готовили, словно юного далай-ламу, к осуществлению его высокого предназначения. Ибо возникла новая идея, более великая, нежели та, с которой все начиналось. Теперь на повестке дня стояло не просто возрождение нацизма, германской суперрасы, а создание новой суперрасы молодых людей почти всех европейских стран, которым предстояло объединиться, сплотить ряды анархии, чтобы с помощью насилия и кровопролития уничтожить старый материалистический мир и захватить власть на всей планете. У них уже имелся лидер. Лидер с правильной кровью в венах, который, пусть и не очень походил на своего покойного отца, был златовласым нордическим мальчиком, поскольку унаследовал внешность матери. Золотой мальчик. Мальчик, которого мог бы принять весь мир. Немцы и австрийцы в первую очередь, поскольку Юный Зигфрид является для них легендарным героем, нашедшим свое отражение в их древних верованиях и музыке. Поэтому он воспитывался как Юный Зигфрид, призванный вести их в землю обетованную. Но не в ту землю обетованную презираемых ими евреев, куда привел своих последователей Моисей. Евреи были уничтожены в газовых камерах и сожжены в печах. Это должна быть их собственная земля, которую они захватят силой. Европейские страны объединятся со странами Южной Америки. Там уже присутствует их авангард – анархисты, Че Гевара, Кастро, повстанцы, прошедшие обучение жестокости, насилию, пыткам и убийствам. Их ждет великое будущее и прекрасная жизнь. Свобода! Они станут Властителями Нового Всемирного Государства.

– Полная чушь, – сказал мистер Лэйзенби. – Стоит положить этому предел, и ничего не будет. Что за нелепость! Как они смогут добиться чего-то подобного?

В голосе премьер-министра явственно послышалось раздражение. Герр Шписс покачал своей большой головой.

– Я могу ответить на этот вопрос. Они не знают. Они не знают, куда идут. Они не знают, что с ними будет.

– Значит ли это, что у них отсутствуют настоящие лидеры?

– Это юные герои, прокладывающие себе путь к славе посредством ненависти, насилия, боли. Сегодня у них есть последователи не только в Южной Америке и Европе. Их идеи распространились на север и запад. В Соединенных Штатах молодые люди тоже маршируют под знаменами Юного Зигфрида. Они учатся убивать и наслаждаться болью. Они усваивают правила Мертвой Головы, разработанные Гиммлером. Их тренируют. Им внушают соответствующие идеи. Они не знают, к чему их готовят. Но мы знаем. По крайней мере, некоторые из нас. А вы? В вашей стране знают?

– Вероятно, четверо или пятеро из нас, – ответил полковник Пайкэвей.

– В России знают, в Америке начинают понимать. Они знают, что существуют последователи Юного Героя, Зигфрида – персонажа древнескандинавских легенд, – и что Юный Зигфрид является лидером. Что это их новая религия. Религия славного юноши, золотого триумфа молодости. В нем нашли воплощение старые нордические боги.

– Но это, конечно, не вся правда, а лишь видимая ее часть, – сказал герр Шписс, понизив голос. – За всем этим стоят чрезвычайно могущественные личности. Люди злой воли с гениальными мозгами. Талантливый финансист, великий промышленник, крупный владелец шахт, нефтепромыслов, залежей урановой руды, который имеет в своем распоряжении первоклассных ученых, – эти люди, составляющие своего рода комитет, не очень заметны и не привлекают особого внимания, но обладают огромными возможностями. Они осуществляют контроль над теми молодыми людьми, кто убивает, и теми, кто является их рабами. С помощью наркотиков они порабощают молодежь во всех странах. Юноши и девушки начинают с легких наркотиков, постепенно переходят на тяжелые и в конечном счете попадают в полную зависимость от людей, которых они даже не знают, но которые тайно владеют их телами и душами. Непреодолимая тяга к тому или иному виду наркотиков делает из них рабов. Со временем они становятся абсолютно бесполезными, поскольку, попав в зависимость, способны лишь предаваться сладким грезам, и поэтому их оставляют на произвол судьбы или даже помогают умирать. Они не унаследуют это царство, о котором мечтали, в которое верили. Их целенаправленно приобщают к весьма странным религиозным доктринам, где фигурируют старые боги в новом обличье.

– И определенную роль играет сексуальная распущенность, я полагаю?

– Сексуальная распущенность разрушительна сама по себе. В эпоху Древнего Рима люди, погрязшие в разврате и пресыщенные сексом, порой бежали в пустыню и становились анахоретами вроде святого Симеона Столпника. Рано или поздно избыточный секс приедается. Он делает свое дело, но с его помощью нельзя управлять людьми так, как это можно делать с помощью наркотиков и возможности проявления таких низменных чувств, как садизм, властолюбие и ненависть. Они учатся получать удовольствие, творя зло. Как только человеком овладевает желание такого удовольствия, он уже бессилен противостоять ему.

– Мой дорогой канцлер, я отказываюсь вам верить… Я имею в виду, если подобные тенденции существуют, их нужно пресечь, приняв соответствующие меры. В самом деле, нельзя же безучастно наблюдать за столь опасным развитием событий…

– Замолчите, Джордж.

Мистер Лэйзенби достал из кармана трубку, посмотрел на нее и убрал обратно.

– Думаю, – сказал он, возвращаясь к своей идее фикс, – будет лучше всего, если я полечу в Россию. Насколько я понимаю, русским эти факты известны.

– Им известно достаточно, – сказал герр Шписс. – Ну а в какой мере они признают то, что им известно… – Он пожал плечами. – Трудно сказать. Русских вообще нелегко вызвать на откровенность. К тому же у них собственные проблемы на китайской границе. Они наверняка не испытывают такой тревоги по поводу этих событий, какую испытываем мы, и не видят в них такой опасности, какую видим мы.

– Как бы то ни было, я должен взять на себя эту миссию.

– На вашем месте я остался бы здесь, Седрик, – прозвучал спокойный голос лорда Олтемаунта, устало откинувшегося на спинку кресла. – Вы нужны нам здесь. – В его голосе прозвучали едва уловимые властные нотки. – Вы глава правительства и поэтому должны оставаться в Лондоне. У нас имеются хорошо подготовленные агенты, способные выполнять миссии за рубежом.

– Агенты? – с сомнением произнес сэр Джордж Пэкхэм. – Что на этой стадии могут сделать агенты? Мы должны получить сообщение от… А-а, Хоршэм, вы здесь… Я и не заметил вас. Скажите нам, что за агенты у нас имеются? И что они могут сделать?

– У нас есть несколько очень хороших агентов, – с невозмутимым видом ответил Генри Хоршэм. – Агенты сообщают вам информацию. Герр Шписс тоже сообщил вам информацию. Информацию, которую добыли для него его агенты. Проблема заключается – и всегда заключалась; достаточно почитать литературу о последней войне, чтобы убедиться, – в том, что никто не желает верить информации, которую сообщают агенты.

– Но как же так, все-таки разведка…

– Никто не допускает, что агенты способны обладать интеллектом, а они им обладают. Они прекрасно подготовлены, и их сообщения в девяти случаях из десяти соответствуют истине. Так что же происходит? Высокопоставленные персоны отказываются верить этим сообщениям, не желают верить им. Хуже того, они отказываются реагировать на них.

– Дорогой Хоршэм, я не могу…

Тот повернулся в сторону немца:

– Разве и в вашей стране не происходит то же самое, сэр? Ваше правительство получает достоверные сообщения, но далеко не всегда на них реагирует. Люди не хотят знать правду, которая им не нравится.

– Должен согласиться с вами, это случается… нечасто, смею вас уверить, лишь иногда.

Мистер Лэйзенби вновь достал из кармана трубку и принялся вертеть ее в руках.

– Оставим ненужные споры. Нам нужно решить, что следует предпринять в соответствии с той информацией, которой мы располагаем. Это кризис не национального, а международного масштаба. Требуются безотлагательные действия. Монро, полиция должна быть усилена за счет армии. Войска необходимо привести в боевую готовность. Герр Шписс, ваша страна всегда была великой военной державой – эти мятежи должны быть подавлены, пока они окончательно не вышли из-под контроля. Уверен, вы разделяете эту точку зрения…

– Разделяю. Но эти мятежи уже вышли из-под контроля. В распоряжении мятежников имеются винтовки, пулеметы, взрывчатые вещества, гранаты, бомбы, отравляющие газы…

– Но с нашим атомным оружием… одна лишь угроза его применения, и…

– Мы имеем дело отнюдь не с недовольными школьниками. На эту Армию Молодежи работают ученые – молодые биологи, химики, физики. Ядерная война в Европе… – Герр Шписс покачал головой. – У нас в Кельне уже была предпринята попытка отравить воду в водопроводе… Брюшной тиф.

– Ситуация просто невероятная… – Седрик Лэйзенби с надеждой окинул взглядом присутствующих. – Четуайнд, Монро, Блант?

К удивлению Лэйзенби, ответа он дождался лишь от адмирала Бланта.

– Не знаю, какое отношение имеет к этому Адмиралтейство. Это не наша забота. Я дал бы вам совет, Седрик: самое лучшее, что можно сделать на вашем месте, – это взять свою трубку с хорошим запасом табака и убраться подальше от ядерного оружия, которое вы намереваетесь использовать. Поезжайте в Антарктиду или куда-нибудь еще, где радиоактивность доберется до вас не так скоро. Профессор Экстейн, кажется, предостерегал нас, а он знает, о чем говорит.

Глава 18. Постскриптум Пайкэвея

На этом встреча завершилась.

Немецкий канцлер, премьер-министр, сэр Джордж Пэкхэм, Гордон Четуайнд и доктор Райхардт отправились на ланч на Даунинг-стрит.

Адмирал Блант, полковник Монро, полковник Пайкэвей и Генри Хоршэм остались, чтобы обменяться мнениями в отсутствие высокопоставленных персон, в более непринужденной обстановке.

Первые замечания были несколько несвязными.

– Слава богу, они увели с собой Джорджа Пэкхэма.

Полковник Пайкэвей с облегчением вздохнул.

– Эта постоянная суетливость, сомнения, предположения… Иногда он действует мне на нервы.

– Вам следовало пойти вместе с ними, адмирал, – сказал полковник Монро. – Не представляю, как Гордону Четуайнду и Джорджу Пэкхэму удастся отговорить нашего Седрика лететь на переговоры с русскими, китайцами, эфиопами, аргентинцами или с кем-нибудь еще. Кто знает, что ему может взбрести в голову.

– Мне есть чем заняться, – резко отозвался адмирал. – Я собираюсь навестить своего старого друга, который живет в сельской местности. – Он с любопытством взглянул на полковника Пайкэвея. – Эта история с Гитлером в самом деле удивила вас, Пайкэвей?

Полковник покачал головой:

– Ничуть. Слухи о бегстве нашего Адольфа в Южную Америку ходят уже много лет. Шансы, что они достоверны, пятьдесят на пятьдесят. Кем бы ни был этот парень – сумасшедшим, самозванцем или настоящим фюрером, – он довольно скоро умер и вряд ли представлял какую-то ценность для своих последователей.

– Чье тело было найдено в бункере? Этот вопрос все еще остается открытым, – сказал Блант. – Надлежащая идентификация так и не была проведена. Об этом позаботились русские.

Он поднялся с кресла, кивнул остальным и направился к двери.

– Полагаю, доктор Райхардт знает правду, но скрывает ее, – задумчиво произнес Монро.

– А что вы думаете о канцлере? – спросил Хоршэм.

– Производит впечатление здравомыслящего человека, – сказал адмирал, обернувшись на ходу. – Он вел свою страну по выбранному им пути, когда разразилась эта вакханалия молодежи, бросившей вызов цивилизованному миру… Жаль!

Прищурившись, он посмотрел на полковника Монро.

– Что скажете о Златовласом Чуде? Сыне Гитлера?

– Об этом не стоит беспокоиться, – неожиданно произнес Пайкэвей.

Адмирал отпустил ручку двери, вернулся к своему креслу и сел в него.

– Даю голову на отсечение, – сказал полковник. – У Гитлера никогда не было сына.

– Как вы можете быть уверены в этом?

– Мы уверены: Франц-Иосиф, Юный Зигфрид, идеализированный Лидер – не более чем обычный мошенник, рядовой самозванец. Это сын аргентинского плотника, профессиональный актер, малозначительный певец немецкой оперы, унаследовавший привлекательную внешность и вокальные способности у своей матери. Он прошел тщательный отбор на звездную роль и соответствующую подготовку. Для него сочинили романтическую историю и поставили ему на ступню клеймо в виде свастики. С ним обращались как с посвященным далай-ламой.

– И у вас есть доказательства?

– Полный комплект документов. – Пайкэвей ухмыльнулся. – Мы получили их благодаря одному из моих лучших агентов. Письменные показания под присягой, фотокопии, заявления с подписями, включая заявление его матери, медицинское свидетельство относительно возраста клейма, копия оригинального свидетельства о рождении на имя Карла Агилероса – и свидетельство его идентичности с так называемым Францем-Иосифом. Мой агент заполучил их очень вовремя. За нею охотились, и она могла бы поплатиться жизнью, если б ей не выпала удача во Франкфурте.

– И где эти документы находятся в данный момент?

– В надежном месте. Ждут своего часа, чтобы сыграть решающую роль в разоблачении грандиозного мошенничества…

– Члены правительства в курсе дела? Премьер-министр?

– Я никогда не делюсь с политиками всей имеющейся у меня информацией – пока имею возможность избежать этого и пока не удостоверюсь в том, что они будут действовать надлежащим образом.

– А вы хитрец, Пайкэвей, – сказал полковник Монро.

– Кто-то же должен быть хитрецом, – с грустью в голосе отозвался полковник.

Глава 19. Сэр Стаффорд Най принимает гостей

Сэр Стаффорд Най принимал гостей. До этого дня он не был знаком с ними, за исключением одного, да и того только видел и никогда с ним не общался. Это были симпатичные молодые люди, серьезные и умные – во всяком случае, так ему казалось. Их прически отличались аккуратностью, костюмы были хорошо скроены и выглядели отнюдь не старомодно. Стаффорд поймал себя на том, что ему доставляет удовольствие смотреть на них. Но в то же самое время ему не давал покоя вопрос, что им от него нужно. Один из них, насколько он знал, был сыном нефтяного короля. Другой после окончания университета проявил интерес к политике; его дядя владел сетью ресторанов. Третий постоянно хмурился, создавая впечатление, будто подозрительность является его второй натурой.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы разрешили нам прийти к вам, сэр Стаффорд, – сказал светловолосый молодой человек, который, судя по всему, был лидером троицы. У него был чрезвычайно благозвучный голос, и звали его Клиффорд Бент. – Разрешите представить – Родерик Кетелли и Джим Брюстер. Нас беспокоит будущее. Могу я выразиться подобным образом?

– Могу вам ответить на это вопросом: разве всех нас оно не беспокоит? – сказал сэр Най.

– Нам не нравится то, что происходит вокруг, – сказал Клиффорд Бент. – Мятежи, анархия… В философском плане это вполне объяснимо. Говоря откровенно, мне кажется, мы должны пройти эту фазу, но когда-нибудь она должна завершиться. Мы хотим, чтобы люди имели возможность беспрепятственно делать научную карьеру. Мы хотим, чтобы люди имели возможность устраивать демонстрации, но эти демонстрации должны проходить организованно, а не превращаться в беспорядки, сопровождающиеся насилием. И мы хотим создать новую политическую партию. Присутствующий здесь Джим Брюстер серьезно изучал новые идеи и планы, касающиеся деятельности профсоюзов. Его пытаются перекричать и переговорить, но он продолжает отстаивать свои взгляды, не так ли, Джим?

– Тупоголовые старые идиоты в большинстве своем, – сказал Брюстер.

– Мы хотим, чтобы была выработана разумная и серьезная политика в отношении молодежи. Чтобы использовался более экономичный способ управления государством. Чтобы произошли коренные перемены в сфере образования. И если нам удастся получить места в парламенте и – почему бы и нет? – сформировать правительство, мы хотим воплотить эти идеи в жизнь. В нашем движении много членов. Мы стоим за решение проблем молодежи, как и те, что бесчинствуют на улицах. Мы стоим за умеренность и за сокращение численности полиции. Мы хотим иметь разумное правительство. Мы стараемся привлекать в свои ряды действующих политиков, независимо от их политических убеждений, если они представляются нам трезво мыслящими людьми. Мы пришли сюда, чтобы понять, сможем ли заинтересовать вас своими планами. Они еще находятся в стадии разработки, но нам уже сейчас нужны люди. Могу сказать вам, что нам не нужны те, что в данный момент находятся у власти, как не нужны и те, что могут прийти им на смену. В истеблишменте есть несколько человек, которые в настоящее время находятся в меньшинстве, и я надеюсь, что со временем они примут нашу точку зрения. Мы хотим заинтересовать вас, и, возможно, это произойдет даже раньше, чем вам представляется. Нам нужен думающий человек, который проводил бы разумную, успешную внешнюю политику. Остальной мир находится в гораздо худшем положении, нежели мы. Вашингтон стерт с лица земли, Европу захлестнули демонстрации и столкновения с применением оружия, аэропорты разрушены. Ну да, конечно, вам и без меня хорошо известно, что происходит в мире последние шесть месяцев. Наша цель заключается не столько в том, чтобы снова поставить на ноги мир, сколько в том, чтобы снова поставить на ноги Англию. И для этого необходимы люди, способные сделать это. Нам нужны молодые люди, множество молодых людей, не являющихся революционерами и анархистами, которые готовы попытаться навести порядок в стране и эффективно управлять ею. И нам нужны более взрослые люди – я имею в виду не шестидесятилетних, а сорока- и пятидесятилетних. Мы пришли к вам потому, что кое-что слышали о вас. Вы именно тот, кто нам нужен.

– Вы считаете себя разумными людьми?

– Да, считаем.

Второй молодой человек коротко рассмеялся:

– Надеюсь, в скором времени вы согласитесь с нами.

– Не уверен. В этой комнате вы говорите довольно смело.

– Это ваша гостиная.

– Да, это моя квартира и моя гостиная. Но то, что вы говорите, и то, что, возможно, собираетесь сказать, может быть не вполне разумным. Как в отношении меня, так и в отношении вас.

– О! Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы предлагаете мне новый образ жизни, новую карьеру, а это означает, что я должен оборвать давние связи, то есть в определенном смысле совершить акт вероломства.

– Мы отнюдь не предлагаем вам предать родину, если вы это имеете в виду.

– Да, конечно, вы не приглашаете меня в Россию, Китай или какую-то другую страну, но я думаю, это связано с иностранными интересами.

Немного помолчав, Стаффорд продолжил:

– Недавно я вернулся из-за границы. Провел три недели в Южной Америке. Очень интересная поездка. Мне хотелось бы кое-что рассказать вам. После возвращения в Англию меня не покидает ощущение, будто за мной ведется слежка.

– Слежка? Вы уверены, что вам это не кажется?

– Уверен, что нет. За время своей служебной карьеры я научился замечать подобные вещи. Мне доводилось бывать в довольно отдаленных и – скажем так – интересных уголках мира. С точки зрения безопасности было бы лучше, если б мы встретились где-нибудь в другом месте.

Сэр Най поднялся с кресла, прошел в ванную и открыл водопроводный кран.

– Как в шпионских фильмах, – сказал он. – Если вы хотите, чтобы разговор в комнате, оборудованной «жучками», не был слышен посторонним, нужно открыть краны. Понимаю, я несколько старомоден – сегодня имеются более современные методы борьбы с тайным прослушиванием. Но, во всяком случае, теперь мы можем говорить более откровенно, хотя все равно следует соблюдать осторожность. Итак, Южная Америка – чрезвычайно интересная часть света. Федерация Южноамериканских Государств (ее еще называют Испанское Золото), включающая на сегодняшний день Кубу, Аргентину, Бразилию, Перу и еще одну или две страны, пока окончательно не оформилась, но де-факто уже существует. Да. Очень интересно.

– И каково же ваше мнение? – спросил смотревший на него с подозрением Джим Брюстер. – Что вы можете сказать по этому поводу?

– Мне придется соблюдать осторожность, – сказал Стаффорд. – Вы проникнетесь ко мне бо́льшим доверием, если я буду избегать опрометчивых высказываний. Но мне кажется, это вполне можно сделать и при выключенном кране в ванной.

– Выключи его, Джим, – сказал Клифф Бент.

С ухмылкой на лице Брюстер прошел в ванную и выключил кран.

Сэр Най открыл ящик стола и вытащил магнитофон.

– Пока еще я не очень умелый пользователь…

Он поднес магнитофон к губам и принялся напевать мелодию.

Джим Брюстер нахмурился:

– Что это? Мы собираемся слушать какой-нибудь дурацкий концерт?

– Заткнись, невежда, – прикрикнул на него Клифф Бент. – Ты ничего не смыслишь в музыке.

Стаффорд улыбнулся.

– Вижу, вы разделяете мою любовь к музыке Вагнера, – заметил он. – Я был на Молодежном Фестивале в этом году и получил истинное наслаждение.

Он повторил мелодию.

– Я не знаю, что это такое, – сказал Джим Брюстер. – Может быть, «Интернационал», или «Красное знамя», или «Боже, спаси короля», или «Янки Дудл», или «Звездно-полосатый флаг»?

– Это мелодия из оперы, – сказал Кетелли. – И закрой рот. Мы знаем все, что нам нужно знать.

– Рог призывает Юного Героя, – сказал Стаффорд.

Он вскинул руку в приветствии, означавшем в прошлом «хайль Гитлер», и тихо пробормотал:

– Новый Зигфрид.

Трое молодых людей поднялись на ноги.

– Вы совершенно правы, – сказал Клифф Бент. – Мы все должны соблюдать осторожность.

Они обменялись рукопожатиями.

– Мы рады, что вы с нами, – сказал Клифф Бент. – Наша страна в будущем – надеюсь, в великом будущем – будет очень нуждаться в первоклассном министре иностранных дел.

Молодые люди вышли из комнаты. Через узкую щель слегка приоткрытой двери сэр Най наблюдал за тем, как они вошли в кабину лифта и поехали вниз.

Улыбнувшись, он закрыл дверь, взглянул на настенные часы, сел в кресло и принялся ждать…

Воспоминания перенесли его на неделю назад, в тот день, когда они с Мэри Энн стояли в аэропорту Кеннеди, готовясь расстаться, и не знали оба, что сказать. Первым нарушил молчание Стаффорд:

– Как вы думаете, мы еще когда-нибудь встретимся? Мне кажется…

– Разве этому что-то может помешать?

– Все, что угодно.

Она быстро взглянула на него и тут же отвернулась.

– Расставания неизбежны. Это часть работы.

– Работа! У вас всегда на первом месте работа.

– Так и должно быть.

– Вы профессионал. А я всего лишь любитель. Вы… – Он запнулся. – Кто вы? Ведь я до сих пор не знаю этого, не так ли?

– Нет, не знаете.

Сэр Най посмотрел на нее, и ему показалось, что на ее лице отразилась грусть. Едва ли не душевная боль.

– Я должен спросить у вас… Вы полагаете, мне следует доверять вам?

– Нет. Один из уроков, которые преподала мне жизнь, заключается в том, что доверять нельзя никому. Помните об этом. Всегда.

– Значит, таков ваш мир? Мир недоверия, страха, опасности…

– Я хочу остаться в живых. Я живая.

– Я знаю.

– И я хочу, чтобы и вы остались в живых.

– А ведь я доверился вам во Франкфурте…

– Вы подвергали себя риску.

– Этот риск был вполне оправданным. Вам известно это так же, как и мне.

– Вы имеете в виду, потому что…

– Потому что мы были вместе. А сейчас… Объявили мой рейс. Итак, наша эпопея, начавшаяся в аэропорту, в аэропорту и завершается. Куда вы направляетесь? Что собираетесь делать?

– В Балтимор, в Вашингтон, в Техас. А делать то, что прикажут.

– А я? Мне никто ничего не приказывал. Я вернусь в Лондон – и что буду там делать?

– Ждать.

– Ждать чего?

– Повышения по службе.

– И что я должен буду делать потом?

Неожиданно она улыбнулась веселой улыбкой, так хорошо знакомой ему.

– Напойте мелодию. Вам известно, как это делается. Вам непременно понравятся люди, которые обратятся к вам. Они будут отобраны самым тщательным образом. Мы должны знать, что они собой представляют.

– Я должен идти. До свидания, Мэри Энн.

– Auf Wiedersehen[35].

Зазвонил телефон. Как нельзя вовремя, подумал Стаффорд. Звонок прервал его воспоминания в момент их прощания.

– Auf Wiedersehen, – пробормотал он, поднимаясь с кресла. – Пусть будет так.

– Стаффорд Най?

Он сразу узнал прозвучавший в трубке хриплый голос.

– Нет дыма без огня, – произнес он условленный ответ.

– Мой врач настоятельно рекомендует мне бросить курить, – сказал полковник Пайкэвей. – Бедняга, ему, пожалуй, уже давно пора оставить всякую надежду на это. Есть новости?

– О да. Тридцать сребреников. Обещано, во всяком случае.

– Проклятые свиньи!

– Соблюдайте спокойствие.

– И что вы сказали?

– Я напел им мелодию. Мелодию рога Зигфрида. Я следовал совету моей престарелой тетушки. Все получилось очень хорошо.

– Для меня это звучит как абракадабра!

– Вы знаете песню под названием «Хуанита»? Я должен разучить и ее, на тот случай, если она мне понадобится.

– Вам известно, кто такая Хуанита?

– Думаю, да.

– Хм, в последний раз я слышал ее в Балтиморе.

– А как ваша гречанка, Дафна Теодофанос? Интересно, где она сейчас?

– Вероятно, сидит в аэропорту где-нибудь в Европе и ждет вас, – сказал полковник Пайкэвей.

– Европейские аэропорты в большинстве своем взорваны или разрушены.

Мальчики и девочки, вас зовет игра,

На улице, словно днем, сияет луна,

Забудьте об ужине и о сне

И стреляйте в партнеров по игре.

– Детский крестовый поход на современный лад.

– Я мало что знаю об этом. Читал только о походе, в котором участвовал Ричард Львиное Сердце. Но это в определенном смысле действительно похоже на детский крестовый поход. Почти все дети, вдохновленные идеалистическими христианскими идеями и стремлением освободить священный город от неверных, в конечном счете встретили смерть или были проданы в рабство. И нынешняя ситуация закончится тем же самым, если мы не сможем найти средство, как воспрепятствовать этому…

Глава 20. Адмирал навещает старого друга

– Я уже было подумал, что все вы здесь умерли, – проворчал адмирал Блант.

Это замечание было адресовано не дворецкому, которого он ожидал увидеть, а молодой женщине, открывшей ему дверь. Фамилию ее он никогда не мог запомнить, но звали ее Эми.

– На прошлой неделе я раза четыре звонил вам, и каждый раз мне отвечали, что все уехали за границу.

– Да, в самом деле, мы были за границей. Только что вернулись.

– Матильде, в ее-то возрасте, не следует разъезжать по заграницам. Когда-нибудь она умрет в самолете от инсульта, инфаркта или чего-нибудь в этом роде. В любой момент арабы или израильтяне могут пронести на борт взрывчатку. Последнее время летать стало опасно.

– Эту поездку порекомендовал ей ее врач.

– Всем известно, каковы эти врачи.

– И она вернулась в очень хорошем расположении духа.

– Где же она была?

– Проходила курс лечения в Германии или… я не помню, в Германии это было или в Австрии. Знаете, новый пансионат «Золотой Дом».

– Ах да. Я слышал об этом курорте. Лечение там, наверное, стоит кучу денег?

– Зато, говорят, оно дает замечательный эффект.

– Скорее всего, это просто еще один способ быстрого умерщвления людей, – сказал адмирал Блант. – Ну а вам там понравилось?

– Не особенно. Пейзажи красивые, но…

В этот момент со второго этажа донесся властный голос:

– Эми! О чем это вы беседуете с адмиралом Блантом? Проводите его сюда. Я жду его.

– Вы все никак не угомонитесь, – сказал адмирал, поприветствовав своего старого друга. – Так когда-нибудь и угробите себя.

– Не беспокойтесь. Сегодня путешествие не представляет никаких трудностей.

– А как же все эти аэропорты, лестницы, автобусы?

– Я перемещалась в кресле-каталке.

– Год или два назад, когда мы виделись в последний раз, вы сказали, что и слышать не хотите ни о чем подобном, что гордость не позволит вам признаться в своей беспомощности.

– Мне пришлось немного поступиться гордостью, Филипп. Давайте присядем, и вы расскажете мне, что побудило вас нанести столь неожиданный визит. Я уже решила, что вы забыли обо мне.

– Я тоже чувствовал себя неважно. К тому же возникли кое-какие проблемы. Вы знаете, как это бывает: у тебя спрашивают совета, не имея ни малейшего намерения воспользоваться им. Они никак не могут оставить в покое военно-морской флот. Пытаются вовлечь его то в одну авантюру, то в другую, черт бы их подрал.

– По-моему, вы выглядите очень неплохо, – сказала леди Матильда.

– Вы тоже выглядите хорошо, дорогая моя. Даже искорки в глазах появились.

– Я стала слышать хуже со дня нашей последней встречи, так что вам придется говорить громче.

– Хорошо, буду говорить громче.

– Что предпочитаете – джин с тоником, виски или ром?

– Какой у вас богатый выбор крепких напитков! Если не возражаете, я предпочел бы джин с тоником.

Эми поднялась с кресла и вышла.

– Я прошу вас, – сказал адмирал, – когда она вернется, отошлите ее опять, хорошо? Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.

Когда Эми принесла напитки, леди Матильда взмахнула рукой, и она покинула комнату с таким видом, будто уходит по собственной воле, а не по приказу хозяйки. Эми была весьма тактична.

– Славная девушка, – сказал адмирал. – Очень славная.

– Поэтому вы и попросили меня отослать ее прочь? Чтобы она не услышала ваших лестных слов в свой адрес?

– Нет, просто мне нужно посоветоваться с вами.

– О чем? Как нужно заботиться о своем здоровье, где нанять новых слуг или что лучше выращивать в саду?

– Это очень серьезно. Я подумал, может быть, вы сможете вспомнить то, что имеет для меня большое значение.

– Дорогой Филипп, как это мило с вашей стороны – думать, что я еще могу что-то вспомнить. С каждым годом моя память становится все хуже и хуже. Недавно я обнаружила, что помню только то, что связано с так называемыми «друзьями юности». Помню даже тех отвратительных девчонок, с которыми училась в школе, хотя мне этого вовсе и не хочется. Вот где я сейчас была.

– И где же вы были? Навещали школу?

– Нет-нет, я ездила к своей школьной подруге, которую не видела лет пятьдесят.

– И как она выглядит?

– Чудовищно толстая и еще противнее и отвратительнее, чем прежде.

– Должен заметить, странные у вас вкусы, Матильда.

– Ну ладно… Так что же я должна вспомнить?

– Другого друга юности, Роберта Шорхэма.

– Робби Шорхэма? Разумеется, я его помню.

– Он стал ученым. Очень известным.

– Да-да. Такие люди не забываются. А зачем он вам понадобился?

– Государство нуждается в его помощи.

– Надо же, как интересно, – сказала леди Матильда. – На днях мне пришла в голову та же самая мысль.

– И какая же мысль пришла вам в голову?

– Что нужна его помощь. Или помощь человека вроде него – если, конечно, такие люди еще есть.

– Таких больше нет. Послушайте, Матильда, вы общаетесь с людьми. Они вам кое-что рассказывают. Я сам вам кое-что рассказывал.

– Меня всегда удивляло это. Вы же не поверите, будто я понимала то, что мне рассказывали. И это даже в большей степени относится к Робби, нежели к вам.

– Я не делился с вами военно-морскими тайнами.

– Но и он не делился со мной научными тайнами. Ну разве что в самых общих чертах.

– Да, но он все же обсуждал их с вами, не так ли?

– Он любил время от времени приводить меня в изумление.

– Вот это-то меня и интересует. Рассказывал ли он вам в те дни, когда еще мог нормально говорить, бедняга, что-нибудь о так называемом «Проекте Б»?

– «Проект Б», – задумчиво повторила леди Клекхитон. – Что-то знакомое. Иногда он говорил о проекте таком-то, операции такой-то. Но вы должны понимать, для меня это было лишено всякого смысла, и он знал это. Однако ему нравилось… удивлять меня. Так фокусник описывает, как он вытаскивает из шляпы трех кроликов, не объясняя, в чем заключается фокус. «Проект Б»? Да-да, припоминаю… Это было много лет назад… Он тогда часто бывал чем-то сильно взволнован. Время от времени я спрашивала у него: «Как обстоят дела с “Проектом Б”?»

– Я знаю, вы всегда были деликатной женщиной. Всегда помните, чем люди занимались, чем интересовались… И если даже не понимаете, о чем идет речь, все равно проявляете интерес. Однажды я описывал вам корабельную пушку нового типа и, вероятно, утомил вас до полусмерти. Но вы тем не менее слушали меня так внимательно, будто всю жизнь только и ждали, когда услышите об этом.

– Я не только деликатная женщина, как вы изволили заметить, но и хорошая слушательница, пусть даже мне недостает эрудиции.

– Так вот, мне хотелось бы услышать чуть больше о том, что Робби говорил вам о «Проекте Б».

– Он говорил… теперь мне трудно вспомнить. Он упомянул о нем после того, как рассказал об операции, которую они производили на мозге людей, страдавших тяжелыми формами депрессии, потенциальных самоубийц, неврастеников. В общем, разговор шел о том, о чем обычно говорят в связи с Фрейдом. По его словам, побочные эффекты невозможны. То есть люди после операции становятся спокойными, счастливыми, покладистыми, больше ни о чем не тревожатся и не стремятся наложить на себя руки. Они просто не думают об опасности и не замечают ее. Но тем не менее он сказал, что, по его мнению, с «Проектом Б» возникнут проблемы.

– Он приводил какие-либо подробности, говорил что-то конкретно?

– Он сказал, что эту идею ему подсказала я, – неожиданно заявила леди Клекхитон.

– Что? Вы подсказали идею такому выдающемуся ученому, как Роберт Шорхэм? Но ведь вы ничего не смыслите в науке!

– Конечно, нет. Но я всегда старалась вкладывать в головы людям немного здравого смысла. Чем они умнее, тем меньше в них здравого смысла. Я хочу сказать, что люди, которые что-то значат в этом мире, думают о простых вещах, таких как просечка на почтовых марках. Взять, к примеру, Адама… или как там его… нет… Макадама из Америки, который проложил асфальтированные дороги, чтобы фермеры могли быстрее привозить свой урожай на побережье и получать больше прибыли. Я хочу сказать, они приносят гораздо больше пользы, чем все эти выдающиеся ученые. Ученые лишь способны изобретать вещи, уничтожающие людей. Это я и сказала Робби. Разумеется, в деликатной, полушутливой форме. Он принялся рассказывать мне о чудесах, происходящих в научном мире, о бактериологическом оружии, биологических экспериментах, о том, что можно делать с человеческими зародышами на ранней стадии их развития. Он говорил также о страшных газах и о том, как глупы люди, выступающие против атомной бомбы, поскольку это поистине гуманное оружие по сравнению с тем, что было изобретено в последнее время. И тогда я сказала, что было бы гораздо лучше, если б Робби, или кто-то такой же умный, как он, изобрел что-нибудь действительно разумное. Он с удивлением посмотрел на меня, и в глазах у него загорелись огоньки, как это с ним иногда случается. «А что вы считаете разумным?» Я сказала: «Почему бы вам вместо бактериологического оружия, страшных газов и тому подобного не изобрести что-нибудь такое, что сделало бы людей счастливыми? Наверняка это было бы ничуть не сложнее. Вы только что говорили об операции, при которой, насколько я поняла, удаляется небольшая часть лобной доли мозга – или затылочной, не имеет значения, – в результате чего в характере людей происходят значительные изменения. Они становятся другими. Перестают испытывать беспокойство или желание покончить с собой. Если б вы могли изменять людей подобным образом, удаляя небольшие части костей, мышц или нервов либо чиня железы, удаляя или добавляя их. Если вы способны добиваться таких изменений в характере людей, почему бы вам не изобрести что-нибудь такое, что делало бы их спокойными, может быть, даже сонными? Предположим, у вас есть средство – не снотворное, – после употребления которого человек сидит в кресле и видит приятные сны в течение двадцати четырех часов или около того, и просыпается лишь время от времени для приема пищи. Мне кажется, это неплохая идея».

– И в этом состояла суть «Проекта Б»?

– Разумеется, он не вдавался в подробности. Но тогда его так вдохновила эта идея, что он даже разволновался. Потом говорил, что ему подсказала ее я, и мне, естественно, было приятно это слышать. Ведь моя идея не была связана с созданием более совершенных средств убийства – мне даже не хотелось, чтобы люди плакали от слезоточивого газа. Помню, я еще упомянула веселящий газ. Когда вам удаляют зубы, дают его нюхать, и вы смеетесь. Я сказала, было бы хорошо, если бы изобрели что-нибудь столь же полезное, только более продолжительного действия. Ведь веселящий газ действует около пятидесяти секунд, не так ли? Однажды моему брату удаляли зуб. Его кресло стояло рядом с окном. Под действием веселящего газа брат так смеялся, что выбил ногой стекло, и оно вывалилось на улицу. Дантист был крайне недоволен.

– Ваши истории всегда содержат какой-то странный подтекст, – заметил адмирал. – Так что, этим вашим советом и воспользовался Роберт Шорхэм?

– Мне трудно сказать. Не думаю, что это было какое-то усыпляющее или веселящее средство. Во всяком случае, что-то было. Но это был не «Проект Б», а нечто иное, под другим названием.

– Что за название?

– Он упоминал его один или два раза. Что-то вроде «Бенджерс Фуд», – сказала леди Матильда после некоторых раздумий.

– Какое-нибудь средство для улучшения пищеварения?

– Не думаю, что это имело какое-то отношение к пищеварению. Скорее, это что-то, что нужно нюхать. Вы знаете, мы беседовали об очень многих вещах, и я уже сейчас не могу сказать, что именно он говорил в тот самый момент. «Бенджерс Фуд». Бен… Бен… это название определенно начиналось с «Бен». И было какое-то приятное слово, связанное с ним.

– Это все, что вы можете вспомнить?

– Пожалуй. С тех пор прошло столько времени… Тогда он сказал мне, что я подсказала ему идею в отношении «Проекта Бен». После этого я иногда спрашивала его, работает ли он еще над «Проектом Бен», а это почему-то вызывало у него сильное раздражение. Он говорил, что столкнулся с препятствием и отказался от него, потому что тот находился в… Следующие восемь слов относились к профессиональному жаргону, и даже если бы я их вспомнила, вы все равно ничего не поняли бы. Но в конце концов однажды, восемь или девять лет назад, он пришел и спросил: «Вы помните “Проект Бен”?» Я сказала: «Конечно, помню. Вы все еще работаете над ним?» Он ответил, что твердо решил отказаться от него. Я выразила сожаление по этому поводу. Робби сказал: «Проблема не только в том, что я не смог добиться того, чего хотел. Теперь я знаю, что этого можно добиться. Знаю, в чем заключалась моя ошибка. Знаю, в чем заключалось препятствие. Знаю, как устранить его. Вместе со мной над этим работает Лиза. Да, это может получиться. Требуется провести кое-какие эксперименты, но это может получиться». «Ну хорошо, – сказала я, – что же тогда вас тревожит?» «Видите ли, – ответил он, – я не знаю, как это в действительности будет отражаться на людях». Я поинтересовалась, чего он боится – что его изобретение убьет или покалечит людей? «Нет, – ответил он, – не в этом дело»… О! Я вспомнила! Он называл это «Проект Бенво». Точно. Это сокращение от benevolence[36].

– Вы имеете в виду благотворительность? – спросил изумленный адмирал.

– Нет-нет. Я думаю, он просто хотел, чтобы люди стали доброжелательными. Испытывали доброжелательность.

– Мир и добрая воля в отношении людей?

– Он так это не формулировал.

– Да, эти слова больше приличествуют религиозным лидерам… Они произносят их в своих проповедях, и если бы люди поступали соответственно обращенным к ним призывам, это был бы счастливый мир. Но, насколько я понимаю, Робби не собирался проповедовать. Он собирался изготовить в лаборатории какое-то средство.

– Что-то в этом роде. И он говорил, что невозможно предугадать, какое влияние то или иное средство способно оказывать на людей. В одном отношении оно может оказаться благотворным, в другом – вредоносным. Он приводил в качестве примеров пенициллин, сульфонамиды, трансплантацию сердца, таблетки для женщин, хотя в то время у нас еще не было «таблеток». Однако то, что сегодня представляется чудодейственным лекарством, завтра может дать нежелательный побочный эффект. Эту мысль он и хотел донести до моего сознания. Понять это мне было довольно непросто. «То есть вы не хотите брать на себя риск?» – спросила я. «Вы абсолютно правы, – ответил он. – Я не хочу брать на себя риск. Дело в том, что у меня нет ни малейшего представления, каков будет этот риск. Это беда всех ученых. Мы берем на себя риски, и они связаны не с нашими открытиями, а с тем, как люди воспользуются нашими открытиями». «Вы опять говорите об атомной бомбе», – заметила я. «Какие, к черту, атомные бомбы, мы ушли далеко вперед», – сказал он. «Но если вы собираетесь сделать людей спокойными и доброжелательными, о чем вам тревожиться?» – «Вы не понимаете, Матильда. И никогда не поймете. И мои коллеги-ученые, по всей вероятности, тоже меня не поймут. Можете мне поверить, это очень большой риск. Во всяком случае, прежде чем взять его на себя, следует очень хорошо поразмыслить». – «Но ведь вы всегда можете прекратить действие своего средства, как в случае с веселящим газом, разве нет? Я хочу сказать, вы могли бы делать людей доброжелательными на короткое время, а потом возвращать их в прежнее состояние». «Нет, – ответил он, – изменение будет носить необратимый характер, поскольку средство воздействует на…» – и затем снова последовал профессиональный жаргон. Длинные слова, цифры, формулы и тому подобное. Мне кажется, это должно быть нечто такое, чем лечат кретинов. Ну, когда им наращивают щитовидную железу или удаляют ее, – я не помню точно. Что-то в этом роде. Я представляю это так: где-то находится маленькая славная железа, и если ее удалить или что-нибудь с нею сделать… люди навсегда становятся…

– Доброжелательными? Вы уверены, что это подходящее слово? Доброжелательность?

– Да, поскольку именно поэтому он назвал свой проект «Бенво».

– Интересно, что думали по этому поводу его коллеги?

– Не думаю, что об этом знали многие. Австрийка Лиза – не помню ее фамилии, – которая работала с ним. И еще один молодой человек по имени Лиденталь – кажется, так, – но он умер от туберкулеза. Робби говорил, что те, кто с ним работал, были простыми ассистентами и толком не знали, чем он занимается. Я понимаю, куда вы клоните, – неожиданно сказала леди Матильда. – Не думаю, что он когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь говорил. Судя по всему, отказавшись от этой идеи, он уничтожил все записи. А потом его хватил удар, и сейчас он, бедняга, плохо говорит. У него парализована одна сторона тела. Но слышит он довольно хорошо. Постоянно слушает музыку. В ней теперь вся его жизнь.

– Думаете, он больше не работает?

– Он даже не видится с друзьями. Наверное, ему больно видеть их. Всегда находит предлог, чтобы отказаться от встречи.

– Но он все еще жив, – задумчиво произнес адмирал Блант. – У вас есть его адрес?

– Есть в адресной книге. Он живет где-то на севере Шотландии. Да, когда-то это был чудесный человек… Но все это в прошлом. Сейчас он скорее мертв, чем жив. Во многих отношениях.

– Всегда есть надежда, – сказал адмирал Блант. – И вера.

– И доброжелательность, – добавила леди Матильда.

Глава 21. «Проект Бенво»

Профессор Джон Готлиб пристально смотрел на симпатичную молодую женщину, сидевшую напротив него. Характерным для него жестом, напоминающим обезьяний, он почесал ухо. Профессор вообще был похож на обезьяну: выступающая вперед челюсть, высокий лоб математика, немного контрастировавший с остальными чертами его облика, небольшое худощавое тело.

– Не каждый день молодая леди вручает мне письмо от президента Соединенных Штатов, – произнес он бодрым тоном. – Однако президенты не всегда понимают, что делают. Так о чем идет речь? Я так понимаю, вы облечены самыми высокими полномочиями.

– Я приехала, чтобы попросить вас рассказать, что вам известно о некоем «Проекте Бенво».

– Вы в самом деле графиня Рената Зерковски?

– Да, в самом деле. Но меня чаще называют Мэри Энн.

– Да, так написано в сопроводительном письме. И вам нужна информация о «Проекте Бенво»… Да, такой проект существовал. В настоящее время он мертв и похоронен – как, думаю, и человек, который работал над ним.

– Вы имеете в виду профессора Шорхэма?

– Именно так. Роберт Шорхэм – один из величайших умов нашей эпохи, наряду с Эйнштейном, Нильсом Бором и другими гениями. Но, к сожалению, его век продлился очень недолго. Огромная потеря для науки. Как там у Шекспира в «Леди Макбет»: «Она должна была умереть гораздо позже».

– Он не умер, – сказала Мэри Энн.

– Да? Вы уверены в этом? О нем ничего не было слышно многие годы.

– Он стал инвалидом. Сейчас живет на севере Шотландии. Частично парализован, плохо говорит и плохо ходит. В основном сидит и слушает музыку.

– Могу себе представить. Что ж, я очень рад. Тогда он не так уж и несчастлив. Иначе жизнь для столь блистательного человека, обреченного проводить большую часть времени в инвалидном кресле, была бы настоящим адом.

– Значит, «Проект Бенво» существовал?

– Да, Шорхэм возлагал на него большие надежды.

– Он рассказывал вам о нем?

– Да, первое время он делился с некоторыми из нас кое-какой информацией. Но вы, леди, насколько я понимаю, не принадлежите к научному миру.

– Нет, я…

– Вы просто агент, я полагаю. Надеюсь, действуете на стороне светлых сил. Сегодня нам остается только надеяться. Не думаю, что вам удастся извлечь из «Проекта Бенво» какую-то пользу.

– Почему? Вы сказали, он работал над ним. Если бы его работа увенчалась успехом, это стало бы великим открытием, не правда ли?

– Да, это было бы одним из величайших открытий столетия. Я не знаю точно, что произошло. Поначалу все было нормально, но на последних стадиях что-то пошло не так. Дело застопорилось. Судя по всему, у него получилось не то, на что он рассчитывал, и его охватило отчаяние. На месте Шорхэма вы сделали бы то же, что и он.

– Что же он сделал?

– Все уничтожил. Он сам рассказывал мне об этом. Сжег все записи с формулами и полученными данными до последнего листочка. А спустя три недели с ним случился инсульт. Мне очень жаль. Вы видите, я ничем не могу помочь вам. Мне не были известны детали, только основная идея. Да и ее я сейчас не помню. Помню лишь, что «бенво» означает «доброжелательность».

Глава 22. Хуанита

Лорд Олтемаунт диктовал.

Его голос, обычно резкий и властный, звучал мягко и даже неожиданно приобрел какое-то особое обаяние. Казалось, он исходил из тьмы прошлого, но при этом был эмоционально окрашен, что явно не соответствовало бы более властному тону.

Джеймс Клик записывал его слова, останавливаясь время от времени, когда следовала пауза, и терпеливо ожидая продолжения.

– Идеализм, – произнес лорд Олтемаунт, – может проявляться, и обычно проявляется, как естественная реакция на несправедливость, выражение чувства отвращения к вульгарному материализму. Молодежный идеализм вызывается стремлением к уничтожению двух зол современной жизни – несправедливости и вульгарного материализма. Такое стремление со временем усиливается и иногда трансформируется в любовь к разрушению ради разрушения. Постепенно насилие и причинение боли начинают доставлять удовольствие. Все это может поощряться теми, кто обладает сильной волей и природным даром лидерства. Подобного рода идеализм, присущий молодым людям, порождает жажду нового мира. Он должен внушать любовь к людям. Но те, кто однажды проникся любовью к насилию ради насилия, никогда не станут взрослыми. Они так и пребудут до конца жизни незрелыми подростками, задержавшимися в развитии.

Раздался телефонный звонок. Лорд Олтемаунт сделал жест рукой, и Джеймс Клик поднял трубку.

– Пришел мистер Робинсон.

– Ах да. Пригласите его. Мы продолжим после.

Отложив в сторону блокнот и карандаш, Джеймс Клик поднялся из-за стола.

В комнату вошел мистер Робинсон. Клик предложил ему кресло, достаточно широкое для того, чтобы оно могло вместить его внушительные формы. Мистер Робинсон благодарно улыбнулся и устроился поудобнее.

– Ну как, есть что-нибудь новое? Диаграммы, круги, пузыри? – спросил лорд Олтемаунт. В его тоне отчетливо прозвучала ирония.

– Не совсем, – невозмутимо ответил мистер Робинсон. – На сей раз это нечто вроде карты с руслом реки…

– Реки? – удивленно переспросил лорд Олтемаунт. – Что это за река?

– Река денег, – ответил мистер Робинсон слегка извиняющимся тоном, которым говорил всегда, когда разговор касался его профессиональной сферы. – Денежный поток действительно напоминает реку. Он откуда-то притекает и куда-то утекает. Это действительно очень интересно – если, конечно, вы интересуетесь подобными вещами. Видите ли, он сам рассказывает собственную историю…

Джеймс Клик смотрел на него с недоумением, но лорд Олтемаунт все понял.

– Ясно. Продолжайте, – сказал он.

– Река течет из Скандинавии, из Баварии, из США, из Юго-Восточной Азии, и по пути в нее впадают притоки.

– А куда она течет?

– Главным образом в Южную Америку, в штаб-квартиру Воинствующей Молодежи…

– И представляет четыре из пяти пересекающихся кругов, которые вы нам показывали, – вооружения, наркотики, научные разработки и боевые химические ракеты, а также финансы?

– Да. Теперь нам точно известно, кто контролирует все эти группы.

– А как насчет круга J – Хуанита? – спросил Джеймс Клик.

– Пока у нас нет полной уверенности.

– У Джеймса есть кое-какие идеи на этот счет. Надеюсь, что он ошибается. Да, я надеюсь на это. Начальная буква J – это интересно. Что она означает – справедливость? Приговор?[37]

– Специально обученная убийца, – сказал Джеймс Клик. – Некоторые женщины гораздо опаснее мужчины.

– Существуют исторические прецеденты, – согласился лорд Олтемаунт. – Иаиль, поднесшая Сисаре молоко в чаше, а затем вогнавшая в его череп гвоздь[38]. Юдифь, отрезавшая голову Олоферну на радость своим соплеменникам… Да, в этом что-то есть.

– Стало быть, вы считаете, что знаете, кто такая Хуанита? – спросил мистер Робинсон. – Очень интересно.

– Возможно, я ошибаюсь, сэр, но есть факты, свидетельствующие о том, что…

– Да, – сказал мистер Робинсон, – нам всем есть о чем подумать, не так ли? Лучше скажите, Джеймс, кто это, по-вашему?

– Графиня Рената Зерковски.

– Что навело вас на мысль о ней?

– Места, где она бывала, люди, с которыми она общалась. Слишком много странных совпадений. Она приезжала в Баварию, где посещала Большую Шарлотту. Более того, она привозила с собой Стаффорда Ная. На мой взгляд, этот факт весьма примечателен…

– Вы думаете, они заодно? – спросил лорд Олтемаунт.

– Мне не хотелось бы утверждать это. У меня о нем недостаточно информации, но…

– Да, – сказал лорд Олтемаунт. – В отношении его есть сомнения. Он с самого начала был под подозрением.

– Со стороны Генри Хоршэма?

– Не только. Мне кажется, полковник Пайкэвей не уверен в нем. Он находится под наблюдением. И, вероятно, знает об этом. Стаффорд Най отнюдь не дурак.

– Все они одинаковы, – зло произнес Джеймс Клик. – Удивительно получается: мы их пестуем, доверяем им, посвящаем в свои тайны и постоянно говорим: «Если и есть человек, в котором я абсолютно уверен, так это Маклин, Берджес, Филби или кто-то еще из этой братии». И вот теперь – Стаффорд Най.

– Он заразился идеями этой самой Ренаты, или Хуаниты, – сказал мистер Робинсон.

– Сначала странное происшествие в аэропорту Франкфурта, – сказал Клик, – затем визит к Шарлотте… Насколько мне известно, Стаффорд Най также ездил вместе с ней в Южную Америку. Что касается ее самой – нам известно, где она находится в данный момент?

– Осмелюсь предположить, это известно мистеру Робинсону, – сказал лорд Олтемаунт. – Я прав, мистер Робинсон?

– Сейчас она в Соединенных Штатах. Я узнал об этом от своих друзей в Вашингтоне, у которых гостил недавно. Она была в Чикаго, в Калифорнии, а затем выехала из Остина навестить одного видного ученого. Это последние сведения о ней, которыми я располагаю.

– Чем она там занимается?

– Можно предположить, что она пытается получить информацию, – ответил мистер Робинсон своим традиционно спокойным тоном.

– Какую информацию?

Мистер Робинсон тяжело вздохнул:

– Хотелось бы это знать. Вероятно, что это та же самая информация, которая необходима нам, и что Рената действует от нашего имени. Но в точности нам это неизвестно, и, возможно, она работает на противную сторону.

Он повернул голову в сторону лорда Олтемаунта.

– Насколько я понимаю, сегодня вечером вы едете в Шотландию. Это так?

– Совершенно верно.

– Я считаю, ему не следует делать это, сэр, – сказал Джеймс Клик и озабоченно взглянул на своего шефа. – Еще совсем недавно вы себя неважно чувствовали, сэр. Это будет чрезвычайно утомительное путешествие, каким бы транспортом вы туда ни добирались – самолетом или поездом. Полковник Монро и Хоршэм не могут поехать вместо вас?

– Соблюдать осторожность в моем возрасте – пустая трата времени, – сказал лорд Олтемаунт. – Если моя смерть принесет пользу, я готов умереть.

Он с улыбкой посмотрел на мистера Робинсона.

– Было бы хорошо, если бы вы поехали вместе с нами.

Глава 23. Поездка в Шотландию

I

Майор авиации задумался. Что все это могло означать? Он давно привык к тому, что в суть дела его посвящали лишь отчасти. По всей вероятности, этим занимается Служба безопасности. Ему уже неоднократно приходилось выполнять подобные задания – лететь в самое невероятное место с самыми невероятными пассажирами на борту, не задавая лишних вопросов. Некоторых пассажиров этого рейса он знал, но не всех. К знакомым принадлежал лорд Олтемаунт, очень больной человек, который, как ему показалось, поддерживал в себе искру жизни исключительно благодаря силе воли. Сидевший рядом с ним мужчина с ястребиным лицом и пронзительным взглядом, по всей очевидности, был его телохранителем. Он контролировал не столько его безопасность, сколько состояние его здоровья. Преданный пес, всюду следующий за своим хозяином. В его распоряжении наверняка имелась аптечка со всевозможными лекарствами. Майор удивился тому, что его не сопровождает врач. Такая мера предосторожности была бы совсем не лишней. Старик выглядел далеко не лучшим образом. Его лицо, покрытое смертельной бледностью, вызывало ассоциацию с мраморной скульптурой в музее. Генри Хоршэма майор знал довольно хорошо. Также ему были знакомы несколько сотрудников Службы безопасности. И полковник Монро, который сегодня казался не столь свирепым, как обычно, но был явно чем-то встревожен. Находился среди них и крупный человек с желтым лицом. Возможно, иностранец. Азиат? Интересно, что он делает на борту самолета, летящего на север Шотландии?

Майор почтительно склонился над полковником Монро.

– Всё в порядке, сэр? Автомобиль уже ждет вас.

– Каково расстояние?

– Семнадцать миль, сэр. Дорога проселочная, но вполне терпимая. В салоне автомобиля есть несколько дополнительных ковриков.

– Вы все помните, что от вас требуется, майор Эндрюс? Повторите, пожалуйста.

Командир эскадрильи повторил, и полковник удовлетворенно кивнул.

Глядя вслед удаляющемуся автомобилю, Эндрюс думал, зачем эти люди едут по пустынному, поросшему вереском полю в старый замок, где в уединении живет больной человек, у которого нет ни родных, ни друзей, которого давно никто не навещает. Хоршэм наверняка знает. Хоршэм знает много чего. Только вряд ли он ему скажет.

Автомобиль свернул на покрытую гравием подъездную дорогу и остановился у крыльца большого каменного здания с башенками. По обе стороны массивных дверей висели фонари. Не успели они нажать кнопку звонка, как двери открылись сами собой.

На пороге стояла шотландка лет шестидесяти с суровым лицом. Водитель вылез из салона и открыл дверцы автомобиля.

Джеймс Клик и Хоршэм взяли лорда Олтемаунта под руки и помогли ему подняться по ступенькам. Пожилая шотландка отступила в сторону и присела в почтительном реверансе.

– Добрый вечер, милорд, – сказала она. – Хозяин ждет вас. Он знает, что вы должны приехать. Мы приготовили для вас комнаты и разожгли камины.

В глубине холла показалась еще одна фигура. Это была высокая, худая женщина лет пятидесяти с небольшим, сохранившая следы былой красоты. Черные волосы, расчесанные на прямой пробор, обрамляли высокий лоб и загорелое лицо с орлиным носом.

– Это мисс Нойман, она позаботится о вас, – сказала пожилая шотландка.

– Благодарю вас, Джанет. Проследите за тем, чтобы огонь в спальнях постоянно поддерживался.

– Непременно.

– Добрый вечер, мисс Нойман, – сказал лорд Олтемаунт, пожимая женщине руку.

– Добрый вечер, лорд Олтемаунт. Надеюсь, путешествие не слишком утомило вас.

– Полет прошел очень хорошо. Разрешите вам представить. Полковник Монро, мистер Робинсон, сэр Джеймс Клик и мистер Хоршэм из Службы безопасности.

– С мистером Хоршэмом мы, кажется, встречались несколько лет назад.

– Прекрасно помню, – сказал Генри Хоршэм. – Это было в здании фонда Ливсона. Помнится, вы уже тогда были секретарем профессора Шорхэма.

– Поначалу я была его ассистентом в лаборатории, затем стала секретарем и продолжаю выполнять эти функции. Здесь также почти постоянно живет медсестра. Время от времени у нас происходят перемены. Всего два дня назад мисс Эллис сменила мисс Бьюд в качестве медсестры. Я предложила, чтобы она находилась неподалеку от комнаты, в которой мы будем находиться. Вы, конечно, предпочли бы, чтобы беседа происходила в приватной обстановке, но необходимость в ее услугах может возникнуть в любой момент.

– Мистер Шорхэм настолько плох?

– Вообще-то он чувствует себя относительно неплохо, – сказала мисс Нойман, – но вы должны быть готовы к весьма печальному зрелищу, если давно не видели его. От того человека, которого вы когда-то знали, осталось лишь жалкое подобие, бледная тень.

– Прежде чем вы проводите нас к нему, скажите, пожалуйста, насколько пострадал его рассудок? Он понимает обращенную к нему речь?

– О да, он понимает абсолютно все, но, вследствие частичного паралича, речь у него не вполне разборчива, хотя временами его можно довольно легко понять. Он способен передвигаться без посторонней помощи. На мой взгляд, его мозг находится в том же состоянии, что и до болезни. Правда, сейчас он очень быстро утомляется. Да, кстати, вы не желаете перекусить или чего-нибудь выпить?

– Нет-нет, – сказал лорд Олтемаунт. – Я не хочу терять время. Дело, которое привело нас сюда, носит неотложный характер, поэтому если вы проводите нас к нему… Насколько я понимаю, он ждет нас?

– Да, он ждет вас, – подтвердила Лиза Нойман.

Вслед за ней они поднялись по лестнице и прошли по коридору. Остановившись перед одной из дверей, она открыла ее. Гости вошли в комнату средних размеров, со стенами, увешанными гобеленами. С тех же стен на них смотрели головы оленей. Некогда это здание служило охотничьим домом, и с тех пор его обстановка мало изменилась. В углу комнаты стоял большой проигрыватель пластинок.

В кресле возле камина сидел высокий мужчина. Его голова слегка тряслась, как и левая рука. Лицо было перекошено. Говоря без обиняков, он представлял собой самую настоящую развалину. Когда-то этот человек был силен и полон жизни. Высокий, красиво очерченный лоб, глубоко посаженные глаза, лучившиеся умом, выступающий вперед подбородок, свидетельствовавший о решительности и воле. Он что-то произнес слабым голосом. Издаваемые им звуки были довольно ясными, но не всегда узнаваемыми. Хотя и не без труда, понять его было можно.

Лиза Нойман приблизилась к нему и стала пристально следить за его губами, дабы в случае необходимости пояснить, что он хочет сказать.

– Профессор Шорхэм приветствует вас. Он рад видеть лорда Олтемаунта, полковника Монро, сэра Джеймса Клика, мистера Робинсона и мистера Хоршэма. Он хочет, чтобы я сказала вам, что его слух вполне удовлетворителен. Он услышит все, что вы скажете ему. Я же смогу передать вам все, что он захочет сказать. Если он устанет произносить слова вслух, я буду считывать их по губам. Кроме того, в случае необходимости мы можем воспользоваться языком жестов.

– Я постараюсь не злоупотреблять вашим временем, – сказал полковник Монро, – и не утомлять вас зря, профессор Шорхэм.

Человек в кресле наклонил голову в знак того, что он понял обращенные к нему слова, а затем поднял руку и указал ею в сторону мисс Нойман. Сошедшие с его губ слова были не вполне разборчивы, но она быстро воспроизвела их:

– Он говорит, что я могу передавать вам все сказанное им, а ему – все сказанное вами.

– Надеюсь, вы уже получили мое письмо, – сказал полковник Монро.

– Да, – перевела мисс Нойман, – профессор Шорхэм получил ваше письмо и знает его содержание.

В этот момент дверь комнаты приоткрылась, и в дверном проеме показалась голова медсестры.

– Мисс Нойман, я могу быть чем-нибудь полезна профессору Шорхэму или кому-нибудь из ваших гостей? – спросила она громким шепотом.

– Думаю, нет. Впрочем, я была бы благодарна вам, мисс Эллис, если б вы оставались некоторое время в соседней гостиной. В ваших услугах может возникнуть необходимость.

– Да, конечно, я понимаю. – И она аккуратно закрыла дверь.

– Не будем терять время, – сказал полковник Монро. – Профессор Шорхэм, вне всякого сомнения, в курсе текущих событий.

– В той мере, в какой они его интересуют, – отозвалась мисс Нойман.

– Он следит за последними научными достижениями?

Роберт Шорхэм слегка покачал головой. На этот вопрос он ответил сам:

– Я покончил со всем этим.

– Но вы, наверное, знаете в общих чертах, что происходит в мире? О так называемой Молодежной Революции? О захвате власти хорошо вооруженными и полностью оснащенными молодежными группировками?

– Он в курсе всего, что происходит в мире, – сказала мисс Нойман. – Имеется в виду, в сфере политики.

– Мир погрузился в пучину насилия и страданий. В нем возобладала странная, совершенно невероятная философия правления анархического меньшинства на основе революционных принципов.

На изможденном лице промелькнуло выражение нетерпения.

– Похоже, он все это знает, – неожиданно вмешался мистер Робинсон. – Повторяться нет никакого смысла. Вы помните адмирала Бланта? – спросил он, обращаясь к Роберту Шорхэму.

Тот наклонил голову. На его искривленных губах появилось нечто похожее на улыбку.

– Адмирал Блант рассказал нам, что когда-то вы работали над одним научным проектом. Вы называли его «Проект Бенво».

В глазах профессора вспыхнули тревожные огоньки.

– «Проект Бенво», – задумчиво произнесла мисс Нойман. – Это было так давно. Странно, что вы помните об этом, мистер Робинсон.

– Это был ваш проект, не так ли? – спросил мистер Робинсон.

– Да, это был его проект.

Теперь мисс Нойман говорила за своего шефа заметно свободнее.

– Мы не можем использовать ядерное оружие, взрывчатые вещества и химическое оружие. Но мы могли бы использовать ваш «Проект Бенво».

На несколько мгновений в комнате повисла тишина, и затем с губ профессора Шорхэма вновь начали срываться странные, искаженные звуки.

– Он говорит, да, действительно, – сказала мисс Нойман. – «Бенво» можно было бы успешно использовать в сложившихся обстоятельствах…

Человек в кресле повернул голову в ее сторону и что-то сказал.

– Профессор хочет, чтобы я объяснила вам кое-что, – сказала мисс Нойман. – Он работал над «Проектом Б», позже названным «Проектом Бенво», в течение многих лет, но потом отказался от него по причинам личного характера…

– Из-за того, что ему не удалось воплотить свои идеи в жизнь?

– Нет, он отнюдь не потерпел неудачу, – ответила Лиза Нойман. – Я работала над этим проектом вместе с ним. Он отказался от него по определенным причинам, но не потому, что у него что-то не получилось. У него как раз все получалось. Профессор был на верном пути. Он разработал это средство, испытал его в ходе различных лабораторных экспериментов, и оно действовало.

Она снова повернулась в сторону Шорхэма и сделала несколько жестов рукой, прикасаясь пальцами к губам и уху, словно подавала ему какие-то условные знаки.

– Я спросила его, можно ли мне рассказать вам, что такое «Бенво».

– Нам очень бы хотелось, чтобы вы рассказали.

– А ему хотелось бы знать, каким образом вам стало известно об этом проекте.

– Мы узнали о нем, профессор Шорхэм, от одного вашего друга, – сказал полковник Монро, – но не от адмирала Бланта, а от леди Матильды Клекхитон, которой вы однажды рассказали о нем.

Мисс Нойман снова повернулась к нему, чтобы прочитать по губам его слова. Ее губы растянулись в слабой улыбке.

– Он думал, что Матильда умерла много лет назад.

– Она жива. И это была именно ее идея – чтобы мы выяснили, в чем заключается суть открытия профессора Шорхэма.

– Профессор Шорхэм расскажет вам в общих чертах о «Проекте Бенво». Правда, он предупреждает, что эта информация будет для вас бесполезной. Все записи, относящиеся к этому открытию, были уничтожены. Итак, вам наверняка известно, как и с какой целью применяется слезоточивый газ, когда полиция усмиряет агрессивно настроенных демонстрантов. Он вызывает обильное слезотечение и воспаление слизистой оболочки.

– И это средство представляет собой что-нибудь в этом роде?

– Нет, между ними нет ничего общего, за исключением цели применения. Ученым пришла в голову мысль о том, что можно изменять не только основные реакции и чувства человека, но и его сознание. Можно изменять его характер. Известно, что афродизиаки усиливают сексуальное желание. Точно так же различные снадобья, газы и манипуляции с железами способны вызывать изменение уровня умственной энергии. Например, операция на щитовидной железе может этот уровень повышать. Профессор Шорхэм говорит, что вследствие определенного процесса – он сейчас не скажет вам, воздействие ли это снадобья, газа или операции на железе, – может меняться взгляд человека на жизнь, его реакция на других людей. Человек может испытывать ярость, жажду насилия и стремление убивать, но под влиянием средства, открытого в результате осуществления «Проекта Бенво», он превращается в совершенно иное существо. Он становится – и я считаю это единственно возможным определением, воплощающим в себе его сущность, – доброжелательным. Он желает приносить пользу другим. Он источает добро. Насилие вызывает у него ужас и отвращение. «Бенво» может охватывать обширные территории, воздействуя одновременно на сотни, тысячи людей, если его производить в достаточно больших количествах и оперативно распространять.

– Как долго длится его действие? – спросил полковник Монро. – Двадцать четыре часа? Дольше?

– Вы не понимаете, – сказала мисс Нойман. – Это навсегда.

– Навсегда? Вы произвели какую-то манипуляцию с организмом человека, в результате чего его природа изменилась навсегда. И вы не можете возвратить его в первоначальное состояние? Сделать его опять таким, каким он был раньше? Стало быть, придется смириться с тем, что это изменение носит необратимый характер?

– Да. Поначалу это открытие представляло, скорее, медицинский интерес, но профессор Шорхэм видел в нем средство сдерживания для использования во время войны, массовых беспорядков, разгула анархии. Он воспринимал это как нечто большее, чем просто лекарство. Оно вызывает не ощущение счастья, а желание делать счастливыми других. Он говорит, что желание осчастливить кого-то – одного человека или множество людей – хотя бы раз в жизни возникает у каждого. И поскольку люди способны испытывать и испытывают подобное чувство, мы оба считали, что в человеческом организме существует механизм, контролирующий это желание, и что если привести его в действие, он будет функционировать до конца жизни.

– Это чудо, – скорее задумчиво, нежели восхищенно произнес мистер Робинсон.

– Какое замечательное открытие! Какие возможности открываются в том случае, если… Но зачем?

Голова, покоившаяся на подголовнике кресла, повернулась в сторону мистера Робинсона.

– Он говорит, вы понимаете существо дела лучше, чем остальные.

– Но ведь это именно то, что нам нужно! – воскликнул Джеймс Клик. – Просто замечательно! – Его лицо сияло от восторга.

Мисс Нойман покачала головой:

– «Проект Бенво» остался незавершенным. Мы отказались от его реализации.

– Вы хотите сказать, у вас нет этого средства? – недоверчиво спросил полковник Монро.

– Нет. Профессор Шорхэм решил, что это против…

Она замолчала и повернула голову в сторону человека в кресле. Тот как-то странно покачал головой, взмахнул рукой и издал несколько гортанных звуков. Немного выждав, мисс Нойман продолжила:

– Он сам скажет вам, что испытывал страх. Испытывал страх, размышляя о том, что сделала наука в пору своего триумфа. О том, что она открыла и дала миру. Чудесные лекарства, не всегда оказывавшиеся чудесными. Пенициллин, спасавший жизни – и отнимавший их. Трансплантация сердца, внушившая надежду – и принесшая разочарование, вызывая слишком много смертей. Он жил в эпоху расщепления атомного ядра, приведшего к созданию смертоносного оружия. В эпоху трагедии радиоактивного заражения. В эпоху загрязнения окружающей среды в результате применения новых технологий. Он испытывал страх, представляя, какие беды способна принести наука, если ее достижения использовать бездумно.

– Но она приносит пользу! – воскликнул Монро. – Приносит пользу всем!

– Да, многие научные открытия воспринимались как чудо. Но зачастую спустя некоторое время проявлялись побочные эффекты их использования, и приносимая ими польза оборачивалась катастрофой. Поэтому профессор решил отказаться от осуществления этого проекта. Он сказал…

Она взяла лист бумаги и принялась читать написанный на нем текст, в то время как профессор одобрительно кивал.

– Я удовлетворен своими достижениями, своим открытием, но принял решение не воплощать его в жизнь. От него было необходимо отказаться, и я отказался. Доброжелательность нельзя привить искусственно. Когда-то это можно было сделать, но все мои записи, содержавшие формулы, ноу-хау и отчеты о результатах испытаний, превратились в пепел. Я уничтожил дитя своего мозга.

II

Неожиданно Роберт Шорхэм заговорил хриплым голосом, прилагая неимоверные усилия:

– Я уничтожил дитя своего мозга, и ни единая душа на свете не знает, как оно родилось. Мне помогал один человек, но его нет в живых. Он умер от туберкулеза через год после того, как мы добились успеха. Вы зря теряете время. Я ничем не могу помочь вам.

– Но ваши знания могут спасти мир!

Послышались странные булькающие звуки. Это был смех. Инвалид в кресле смеялся.

– Спасти человечество! Какие громкие слова! Это ваши молодые люди думают, будто спасают мир. Проникшись ненавистью, творя насилие, они хотят спасти мир. Но не знают как! Им придется дойти до всего самим – собственным сердцем, собственным умом. Мы не можем просто взять и снабдить их искусственным средством, с помощью которого они сделают это. Искусственная доброта? Нет. Она не будет настоящей. Она не будет ничего значить. Это против природы. Против Бога.

Последние два слова профессор произнес неожиданно отчетливо. Он окинул гостей взглядом, словно прося у них понимания и в то же время не надеясь на него.

– Я имел полное право уничтожить то, что сам создал…

– Я сильно сомневаюсь в этом, – сказал мистер Робинсон. – Ваши знания, имеющие такое значение, принадлежат не только вам. К тому же то, что вы породили, то, чему вы дали жизнь, – нельзя уничтожить.

– Считайте как хотите, но факт остается фактом, и вам придется смириться с ним.

– Нет, – твердо произнес мистер Робинсон.

– Что вы хотите сказать этим «нет»? – с негодованием спросила Лиза Нойман.

Ее глаза сверкали. Интересная женщина, подумал мистер Робинсон. Наверное, она любила своего шефа, Роберта Шорхэма, всю свою жизнь. Любила его, работала с ним, а теперь жила рядом, помогая ему бороться с недугом и проявляя преданность в самом чистом ее виде, без примеси жалости.

– Человек по ходу жизни многому учится, – сказал мистер Робинсон. – Не думаю, что моя жизнь продлится долго. Во-первых, я слишком много вешу.

С тяжелым вздохом он опустил голову и посмотрел на свой живот.

– Но кое в чем, смею вас заверить, я разбираюсь. Я прав, Шорхэм, и вам придется это признать. Вы честный человек и никогда не уничтожили бы плоды своего труда. Просто не смогли бы заставить себя сделать это. Вы все еще храните записи где-нибудь в потайном месте – вероятно, не в этом доме. Возможно – это лишь мое предположение, – в банковском сейфе. Мисс Нойман знает об этом. Ведь вы доверяете ей. Она единственный человек на свете, которому вы доверяете.

– Кто вы, черт вас возьми? – совершенно отчетливо произнес Шорхэм.

– Я человек, который знает все о деньгах, – сказал мистер Робинсон, – и обо всем, что с ними связано. О людях, их характерных особенностях и привычках. Если б вы захотели, то явили бы миру результаты своей работы. Я не имею в виду, что вы смогли бы проделать ее заново. Уверен, ваши записи сохранились. Вы высказали свое мнение, и кое в чем я не могу не согласиться с вами. Действительно, польза для человечества очень часто имеет оборотную сторону. Бедный старик Беверидж![39] Свобода от нужды, свобода от страха, свобода от бог знает чего еще… Он считал, что создает рай на земле, говоря об этом, планируя это и добиваясь этого. Но это не привело к созданию рая на земле, и я думаю, что ваш «Бенво», или как вы его называете – похоже на название патентованного продукта, – тоже вряд ли тому способствовал бы. Доброжелательность таит в себе опасности, как и все остальное. Она избавит человечество от страданий, насилия, анархии, наркотической зависимости. Да, она избавит человечество от множества социальных катастроф. И она могла бы – именно могла бы – спасти нечто важное. Могла бы изменить положение людей. Молодых людей. Ваше «Бенволео» – я намеренно употребил такое обозначение, дабы оно походило на название патентованного чистящего средства, – сделает людей доброжелательными, и я допускаю, что это средство сделает их также снисходительными, самоуверенными и самодовольными. Однако существует вероятность того, что если вы насильно измените их натуру и они будут вынужденно оставаться такими до самой смерти, кто-то из них – немногие – решит, будто им от природы свойственно быть робкими, а не гордыми, и действительно изменятся. Я имею в виду, до того как они умрут. Не смогут отвыкнуть от привычек, к которым их приучили.

– Черт возьми! – воскликнул полковник Монро. – Я не понимаю, о чем идет речь.

– Это полная бессмыслица, – сказала мисс Нойман. – Вам придется удовлетвориться ответом профессора Шорхэма. Он волен поступать со своими изобретениями так, как ему заблагорассудится. Вы не можете принуждать его к чему бы то ни было.

– Нет, – сказал лорд Олтемаунт, – мы не собираемся принуждать вас, Роберт, или подвергать пыткам, чтобы вы открыли нам свой тайник. Вы поступите так, как считаете нужным.

– Эдвард? – произнес Роберт Шорхэм.

Речевой аппарат снова подвел его. Он принялся жестикулировать, и мисс Нойман быстро пришла ему на помощь.

– Он спрашивает: вы Эдвард Олтемаунт?

Шорхэм опять заговорил, а женщина стала переводить:

– Он спрашивает вас, лорд Олтемаунт, искренне ли, от чистого сердца, вы просите его предоставить в ваше распоряжение средство, полученное в результате осуществления «Проекта Бенво». Он говорит…

Она сделала паузу, внимательно наблюдая за губами своего шефа и прислушиваясь к издаваемым им звукам.

– Вы единственный человек в обществе, которому он когда-либо доверял. Если таково ваше желание…

Джеймс Клик неожиданно вскочил на ноги и, метнувшись словно молния, мгновенно оказался возле кресла лорда Олтемаунта.

– Позвольте мне помочь вам, сэр. Вы нездоровы. Пожалуйста, отойдите немного назад, мисс Нойман. Я должен дать ему лекарство… Мне известно, как это делается…

Он достал из кармана шприц для подкожных инъекций.

– Если не сделать укол сейчас, будет поздно.

Взяв руку лорда, он закатал рукав, оттянул пальцами кожу и приготовился сделать укол. Но в этот момент, оттолкнув полковника Монро, в их сторону через всю комнату бросился Хоршэм. Он схватил Клика за руку со шприцем и начал выворачивать ее. Клик сопротивлялся, но Хоршэм был слишком силен для него. К ним подбежал Монро.

– Итак, это вы, Джеймс Клик, – сказал он. – Вы предатель. Верный ученик, который никогда таковым не был.

Мисс Нойман подошла к двери, распахнула ее и крикнула:

– Сестра, идите быстрее сюда!

На пороге появилась медсестра. Она бросила быстрый взгляд на профессора Шорхэма, но тот махнул рукой в противоположную сторону комнаты, где Хоршэм и Монро все еще держали упиравшегося Клика. Ее рука скользнула в карман халата.

– У Олтемаунта сердечный приступ, – с трудом проговорил Шорхэм.

– Как же, сердечный приступ, – прорычал Монро. – Покушение на убийство. Держите его, – сказал он Хоршэму и бросился к двери. – Мисс Кортман? Когда это вы приобщились к профессии медсестры? Мы потеряли вас из виду с того самого момента, как вы ускользнули от нас в Балтиморе.

Милли Джин все еще рылась в кармане халата. Наконец ее пальцы обхватили рукоятку автоматического пистолета. Она посмотрела на Шорхэма, но Монро заслонил его. К тому же перед креслом профессора стояла Лиза Нойман.

– Хуанита, стреляйте в Олтемаунта! – крикнул Джеймс Клик.

Резким движением она выхватила из кармана пистолет и выстрелила.

– Отличный выстрел! – воскликнул Клик.

У лорда Олтемаунта было классическое образование.

– И ты, Брут? – чуть слышно произнес он, глядя на Джеймса Клика, после чего его голова безвольно упала на спинку кресла.

Доктор Маккаллок в нерешительности огляделся, не зная, что ему следует сказать или сделать. Этот вечер преподнес ему весьма необычный сюрприз.

К нему приблизилась Лиза Нойман и поставила рядом с ним на стол бокал.

– Горячий пунш, – сказала она.

– Я всегда говорил, что вы редкая женщина, Лиза.

Он с видимым удовольствием отхлебнул из бокала.

– Я, конечно, хотел бы знать, что здесь произошло, но, похоже, это тайна, покрытая мраком, и никто мне ничего не скажет.

– Профессор… с ним все в порядке?

Доктор посмотрел на нее с добродушной улыбкой.

– В полном. Если хотите знать, это происшествие принесло ему огромное благо.

– Я подумала, может быть, шок…

– Со мною все в порядке, – донесся голос Шорхэма. – Шоковая терапия – это как раз то, что мне было нужно. Я снова ощущаю себя – если так можно выразиться – живым.

На его лице было написано удивление.

– Обратите внимание, насколько тверже стал его голос, – сказал Маккаллок Лизе. – В подобных случаях апатия – страшный враг. Ему необходима стимуляция в виде работы мозга. Музыка – это, конечно, очень хорошо; она отвлекает его от грустных мыслей и позволяет ему в определенной мере наслаждаться жизнью. Но он человек могучего интеллекта, и ему не хватает активной мыслительной деятельности, составлявшей некогда смысл его существования. Если это в ваших силах, помогите ему вернуться к прежней жизни.

Увидев в ее глазах тень сомнения, он ободряюще кивнул.

– Доктор Маккаллок, – сказал полковник Монро, – думаю, мы просто обязаны предоставить вам некоторые объяснения по поводу случившегося сегодня вечером, хотя власть предержащие наверняка потребуют сохранить это в тайне. Смерть лорда Олтемаунта…

Он замолчал.

– Причиной его смерти явилась не пуля, а шок, – сказал доктор. – В шприце был стрихнин, который убил бы его. Молодой человек…

– Я успел вовремя выхватить у него шприц, – сказал Хоршэм.

– Все было спланировано заранее? – спросил доктор.

– Да. Будучи сыном одного из старинных друзей лорда Олтемаунта, он пользовался его доверием и расположением более семи лет.

– Такое случается. И леди, насколько я понимаю, тоже замешана в этом?

– Да. Она устроилась сюда на работу благодаря фальшивым рекомендациям. Ее уже разыскивала полиция за убийство.

– За убийство?

– Да. За убийство собственного мужа, Сэма Кортмана, американского посла. Она застрелила его прямо на ступеньках здания посольства, а потом рассказала страшную историю о том, как на них напал молодой человек в маске.

– А каковы были мотивы? Политические или личные?

– Ему удалось разузнать кое-что о ее делах. Он подозревал жену в супружеской неверности и, пытаясь выяснить подробности, столкнулся с деятельностью целого шпионского гнезда, в которой она играла не последнюю роль. Это поставило его в тупик, и он долго не мог решить, что ему делать. Сэм Кортман был хороший парень, но слишком медленно соображал, а она действовала быстро. Какое представление она разыграла на похоронах, изображая горе!

– Мемориал… – произнес профессор Шорхэм.

Все присутствующие с изумлением повернули голову в его сторону.

– Нелегко произносить это слово – мемориал, – но ничего. Лиза, мы с вами вновь приступаем к работе.

– Но, Роберт…

– Я опять живой. Спросите доктора, следует ли мне продолжать жить так, как я жил в последнее время.

Лиза вопросительно взглянула на доктора Маккаллока.

– Если вы будете и дальше жить так, то снова погрузитесь в апатию и сократите себе жизнь.

– Слышали? – спросил Шорхэм. – Последняя медицинская мода – призывать трудиться всех, даже тех, кто стоит на пороге смерти.

Рассмеявшись, доктор Маккаллок поднялся с кресла.

– Недалеко от истины. Я пришлю лекарство, которое должно вам помочь.

– Я не буду принимать его.

– Будете.

Подойдя к двери, доктор обернулся.

– Все-таки интересно, как вам удалось так быстро вызвать полицию?

– Спасибо майору Эндрюсу. Он прибыл сюда минута в минуту. Мы знали, что эта женщина где-то поблизости, но не думали, что она уже находится в доме.

– Ну ладно, мне пора. Неужели все, что вы рассказали, правда? У меня такое ощущение, будто мне снится самый настоящий триллер – шпионы, убийцы, предатели, ученые – и я в любой момент могу проснуться…

Он вышел. В комнате воцарилась тишина.

– Возвращаемся к работе… – медленно, по слогам, произнес профессор Шорхэм.

В ответ Лиза сказала то, что обычно говорят женщины:

– Вы должны соблюдать осторожность, Роберт…

– Нет, не должен. Возможно, у меня осталось мало времени. Мемориал… – снова сказал профессор.

– Что вы хотите этим сказать? Вы второй раз произносите это слово.

– Мемориал? Да. Мемориал Эдварду. Мне всегда казалось, что у него лицо мученика.

На несколько мгновений Шорхэм погрузился в раздумья.

– Мне хотелось бы, чтобы с нами был Готлиб. Его, наверное, уже нет в живых. С ним и с вами, Лиза… заберите материалы из банка…

– Профессор Готлиб жив, – сказал мистер Робинсон. – Он сейчас трудится в Фонде Бейкера, Остин, штат Техас.

– Над чем вы собираетесь работать? – спросила Лиза.

– Разумеется, над «Бенво»! Мемориал Эдварду Олтемаунту. Он отдал за это свою жизнь, разве нет? Никто не должен умирать понапрасну.

Эпилог

Стаффорд Най переписывал телеграмму в третий раз.

ZP 354XB 91 DEP S.Y.

ДОГОВОРИЛСЯ О СВАДЕБНОЙ ЦЕРЕМОНИИ В СЛЕДУЮЩИЙ ЧЕТВЕРГ В СЕНТ-КРИСТОФЕРС В ВЭЙЛ ЛОУЭР СТОНТОН В 2.30 ПОПОЛУДНИ ТЧК ОБЫЧНАЯ АНГЛИКАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ ЕСЛИ ТРЕБУЕТСЯ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКАЯ ИЛИ ПРАВОСЛАВНАЯ СООБЩИ ТЕЛЕГРАММОЙ ТЧК ГДЕ ТЫ НАХОДИШЬСЯ И КАКОЕ ИМЯ ЖЕЛАЕШЬ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДЛЯ СВАДЕБНОЙ ЦЕРЕМОНИИ ТЧК МОЯ СОВЕРШЕННО НЕСНОСНАЯ И ЧРЕЗВЫЧАЙНО НЕПОСЛУШНАЯ ПЯТИЛЕТНЯЯ ПЛЕМЯННИЦА СИБИЛ НЕПРЕМЕННО ХОЧЕТ ПРИСУТСТВОВАТЬ В КАЧЕСТВЕ ПОДРУЖКИ НЕВЕСТЫ ТЧК МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ КАК МНЕ КАЖЕТСЯ МЫ УЖЕ НЕДАВНО ПРОВЕЛИ ТЧК ПАССАЖИР ИЗ ФРАНКФУРТА

СТАФФОРРДУ НАЮ BXY42698

СОГЛАСНА НА СИБИЛ В КАЧЕСТВЕ ПОДРУЖКИ НЕВЕСТЫ ПРЕДЛАГАЮ ТЕТУШКУ МАТИЛЬДУ В КАЧЕСТВЕ ПОСАЖЕНОЙ МАТЕРИ ТАКЖЕ ПРИНИМАЮ ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУКИ И СЕРДЦА ПУСТЬ И СДЕЛАННОЕ НЕ ПО ФОРМЕ ТЧК СОГЛАСНА ПО ПОВОДУ МЕДОВОГО МЕСЯЦА НАСТАИВАЮ НА ПРИСУТСТВИИ ПАНДЫ ТЧК НИЧЕГО НЕ МОГУ СКАЗАТЬ ОТНОСИТЕЛЬНО МОЕГО МЕСТОНАХОЖДЕНИЯ ПОСКОЛЬКУ НЕ ЗНАЮ ГДЕ БУДУ НАХОДИТЬСЯ КОГДА ТЫ ПОЛУЧИШЬ ЭТУ ТЕЛЕГРАММУ ТЧК МЭРИ ЭНН

– Как я выгляжу?

Стаффорд Най примерял свадебный костюм, вертясь перед зеркалом и немного нервничая.

– Не хуже, чем любой другой жених, – сказала леди Матильда. – Женихи всегда волнуются, в отличие от невест, которые обычно буквально светятся от счастья.

– А вдруг она не приедет?

– Приедет.

– У меня внутри какое-то… странное ощущение.

– Просто ты знаешь, что тебе предстоит съесть не одну порцию фуа-гра. Ты нервничаешь, как и все женихи. Не суетись так, Стаффи. Когда ты окажешься перед алтарем, все будет в порядке.

– Это напоминает мне…

– Ты не забыл купить кольцо?

– Нет-нет. Но я забыл сказать вам, что у меня для вас подарок, тетушка Матильда.

– Очень мило с твоей стороны, мой мальчик.

– Вы говорили, от вас ушел органист…

– Да, слава богу.

– Я нашел вам нового.

– Что ты говоришь, Стаффи, это просто замечательно! И где же ты его нашел?

– В Баварии. Он поет, словно ангел.

– Нам нужен не певец, а органист.

– Он и на органе играет прекрасно. Очень талантливый музыкант.

– А вы не знаете, почему он захотел перебраться из Баварии в Англию?

– У него умерла мать.

– О господи, то же самое случилось и с нашим органистом… Похоже, у всех органистов матери обладают хрупким здоровьем. Ему требуется материнская забота? Я не очень сильна в этой роли.

– Скорее, ему потребуется забота бабки или даже прабабки.

Дверь комнаты неожиданно распахнулась, и на пороге возникло ангелоподобное дитя в бледно-розовой пижаме, расписанной бутонами роз.

– Это я, – заявила девочка нежным голоском и с такой радостью, словно знала, что ее приход вызовет всеобщий восторг.

– Сибил, почему ты еще не в постели?

– Сейчас в детской не самая лучшая обстановка.

– Это значит, ты не слушалась и няня недовольна тобой. Признавайся, что натворила?

Сибил посмотрела в потолок и захихикала.

– Я посадила на нее гусеницу – такую мохнатую, – и она провалилась, вот сюда.

Сибил ткнула себя пальцем в грудь, в то самое место, которое на жаргоне портных называется «ложбинка».

– Неудивительно, что няня рассердилась на тебя, – сказала леди Матильда.

В этот момент в комнату вошла няня и сказала, что мисс Сибил сильно возбуждена, не хочет читать молитву и отказывается ложиться спать.

Сибил приблизилась к Матильде:

– Я хочу прочитать молитву вместе с тобой, Тильда.

– Очень хорошо – но после этого ты сразу пойдешь спать.

– Да, конечно, Тильда.

Сибил опустилась на колени, сложила перед собой руки и принялась издавать всевозможные звуки, традиционно предварявшие упоминание в молитве Всевышнего. Она пыхтела, стонала, всхлипывала, затем напоследок вздохнула и заговорила:

– Пожалуйста, Господи, благослови папу и маму в Сингапуре, и тетю Тильду, и дядю Стаффи, и Эми, и повара, и Элен, и Томаса, и всех собак, и моего пони Гризла, и моих лучших подруг Маргарет и Диану, и Джоан, последнюю из моих подруг, и сделай из меня хорошую девочку, ради Христа. Аминь. И пусть няня станет доброй.

Сибил поднялась на ноги, бросила победный взгляд на няню, пожелала всем доброй ночи и вышла из комнаты.

– Должно быть, кто-то рассказал ей про «Бенво», – сказала леди Матильда. – Кстати, Стаффи, кто у тебя будет свидетелем?

– Совсем забыл… Обязательно должен быть свидетель?

– Так принято.

Сэр Стаффорд взял в руки маленького плюшевого зверька.

– Моим свидетелем будет панда. Почему бы и нет? Он причастен ко всей этой истории с самого начала – еще с Франкфурта…

Сноски

1

«Хэрродс», «Маркс энд Спенсер» – крупные сетевые торговые центры в Англии.

2

Шекспир У. «Венецианский купец».

3

Шекспир У. «Макбет». Пер. Ю. Корнеева.

4

Хотя в 1970 г. британская колония, называемая в метрополии Малайя, уже получила независимость и стала Малайзией, автор употребляет старое, привычное название.

5

Строчки из стихотворения английского ученого и поэта сэра Уолтера Рэли (1861–1922).

6

«Микки финн», «сонное зелье», – вещество, добавляемое в напиток и приводящее человека в бесчувственное состояние; названо по имени чикагского бармена, обиравшего таким образом своих заснувших клиентов.

7

Камамбер, стилтон – популярные марки сыров с плесенью.

8

Фестиваль в Байройте – ежегодный летний фестиваль, на котором исполняются музыкальные драмы Рихарда Вагнера. Основан самим композитором. Проводится в баварском городе Байройте, в специально построенном для этого театре.

9

Персонаж из сказки Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес», из которого делают квазичерепаший суп; существо, которое вечно плачет.

10

Ким Филби (1912–1988) – один из руководителей британской разведки, коммунист, агент советской разведки с 1933 г.

11

Вы несерьезный рыболов. Ведь с вами женщины (фр.).

12

Bridge (англ.) – мост.

13

Это несерьезный молодой человек (фр.).

14

Виола и Себастьян – брат и сестра, близнецы, персонажи комедии У. Шекспира «Двенадцатая ночь».

15

«Пленник замка Зенда», или «Узник Зенды» (англ. The Prisoner of Zenda) – приключенческий роман английского писателя Э. Хоупа (1894).

16

Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик, член Консервативной партии Великобритании; 55-й, 57-й и 59-й премьер-министр Великобритании (1923–1924, 1924–1929 и 1935–1937 гг.).

17

Лозунг из романа-антиутопии Дж. Оруэлла «1984».

18

Зд.: влиятельных особ (фр.).

19

Иоил. 2:28.

20

Именно здесь находилась резиденция А. Гитлера «Орлиное гнездо».

21

Речь идет о Хасане ибн Саббахе, известном также как Старец Горы, основателе государства низаритов (ассасинов) в долине Аламут. Следует заметить, что автор не вполне верно представляет себе характер власти Старца Горы.

22

Не вполне точная цитата из Евангелия от Иоанна. На самом деле «Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я, но один из вас диавол» (Ин. 6:70).

23

Выдумано автором.

24

Молодежью (фр.).

25

Господи (фр.).

26

Фраза приписывается королю Англии Генриху II, крайне недовольному деятельностью Ф. Бекета. Шекспир, у которого никогда не было такой пьесы, тут совершенно ни при чем. Впрочем, героев повествования явно сбило появление в 1964 г. фильма «Бекет», исторической драмы режиссера П. Гленвилла, экранизации пьесы Ж. Ануя «Бекет, или Честь Божья», на что и намекает Кристи.

27

«Власть черных» – радикальное движение за предоставление больших прав и возможностей чернокожему населению, набравшее силу в США в 1960-х гг.

28

Armament (англ.) – вооружение.

29

Drugs (англ.) – наркотики.

30

Левант – общее название Сирии, Палестины и Ливана.

31

Finance (англ.) – финансы.

32

Science (англ.) – наука.

33

Псал. 36:25.

34

Автор заблуждается – создание СС как организации датируется 1925 г. Да и с гитлерюгендом в мае 1940 г. не происходило ничего особенного – кроме его постоянного численного роста.

35

До свидания (нем.).

36

Доброта, благожелательность; также и благотворительность (англ.).

37

Justice (англ.) – справедливость; judgment (англ.) – приговор.

38

Автор воспользовалась текстом т. н. Библии короля Якова, англиканского Священного Писания; в каноническом тексте Иаиль подносит Сисаре молока в чаше, а затем загоняет ему в голову кол от палатки (Суд. 5:24–28).

39

Уильям Генри Беверидж, барон (1879–1963) – английский экономист, представитель фабианства.

Content

Агата Кристи
Пассажир из Франкфурта

Предисловие

Книга первая. Прерванная поездка

Глава 1. Пассажир из франкфурта

I

II

III

Глава 2. Лондон

Глава 3. Человек из химчистки

Глава 4. Ужин с Эриком

I

II

III

IV

Глава 5. Вагнеровская мелодия

Глава 6. Портрет дамы

I

II

Глава 7. Совет тетушки Матильды

Глава 8. Ужин в посольстве

I

II

Глава 9. Дом в окрестностях Годалминга

Книга вторая. Поездка к Зигфриду

Глава 10. Женщина в замке

I

II

Глава 11. Юные и прекрасные

Глава 12. Придворный шут

Книга третья. Дома и за границей

Глава 13. Совещание в Париже

Глава 14. Совещание в Лондоне

Глава 15. Тетушка Матильда проходит курс лечения

I

II

III

IV

Глава 16. Беседа у Пайкэвея

Глава 17. Герр Генрих Шписс

Глава 18. Постскриптум Пайкэвея

Глава 19. Сэр Стаффорд Най принимает гостей

Глава 20. Адмирал навещает старого друга

Глава 21. «Проект Бенво»

Глава 22. Хуанита

Глава 23. Поездка в Шотландию

I

II

Эпилог

Сноски