Мортен Андреас Стрёкснес

Времена моря, или Как мы ловили вот такенную акулу с вот такусенькой надувной лодки

Нисходил ли ты во глубину моря

и входил ли в исследование бездны?

Книга Иова, 38:11

© by Morten A. Strøksnes and Forlaget Oktober, Oslo, 2015

© Р. Косынкин, перевод на русский язык, 2020

© Egil Haraldsen, cover and interior illustrations

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2020

© ООО “Издательство АСТ”, 2020

Лето

1

Три с половиной миллиарда лет минуло с зарождения в океане первого примитивного организма до того июльского вечера, когда в самый разгар веселья в центре Осло мне позвонил Хуго Осъюрд.

– Прогноз погоды на следующую неделю видел?

Долго мы с ним ждали особой погоды. Не солнца, не тепла, ни даже вёдра. Нет, мы ждали, когда наконец стихнут ветры, гуляющие на просторах между Будё и Лофотенским архипелагом, а точнее – в Вест-фьорде. А уж если ждешь штиля с Вест-фьорда, тут наберись терпения. Неделями скрупулезно читал я метеосводки. Сила ветра колебалась с четырех до восьми баллов, но так и не снизилась до слабого, легкого или тихого. Устав ждать, я забросил метеосводки и забылся в каникулярном ритме летнего Осло – сонной чересполосице теплых дней и нежных ночей.

Очнулся я от голоса Хуго – товарищ мой ненавидит звонить и уж если звонит, то по самой крайней надобности, – похоже, пообещали, что погода установится надолго, догадался я.

– Завтра куплю билет, в понедельник вечером прилечу в Будё, – сказал я.

– Отлично! Пока (конец связи).

По пути в Будё я разглядывал в иллюминатор проплывавший подо мной пейзаж, который рисовался мне дном древнего океана. Два миллиарда лет назад земная суша была полностью скрыта под водой, если не считать горстки островков, разбросанных там и сям. Мировой океан даже в наш век занимает свыше семидесяти процентов поверхности Земли. Как писал кто-то, нашу планету правильней было бы назвать не Землей, а Океаном.

Горы, леса, равнины сменяли друг друга, и так до самого Хельгеланна. Тут взору моему открылись фьорды и вспененное море – оно уходило на запад до самого горизонта и там сливалось с небосклоном, превращаясь в дымку с пепельным отливом цвета птичьего пера. Вырвавшись из Осло на норвежский север, я всякий раз словно освобождаюсь от уз – от стесненных пределов, людской суеты, соседей, речушек, озерец, назойливых муравьев. К морю, вольному и бескрайнему, мерному и качающему, словно моряцкая песнь допароходных времен – она звучала во всех уголках океана, во всех старинных гаванях – от Марселя до Ливерпуля, от Сингапура до Монтевидео, – под эту песню матросы тянули канаты, то поднимая, то поправляя, то опуская паруса.

Сошедши на берег, моряк напоминает беспокойного гостя. Даже если он никогда уже не выйдет в море, все разговоры и поведение моряка сведутся к тому, что надолго на суше он не задержится. Тоска по морю – ее не изжить. Море не отпускает моряка, но на вопросы он отвечать не торопится, темнит.

Вот и на прапрадеда моего, должно быть, напала такая же мистическая морская тоска, когда он вдруг бросил шведскую глушь и отправился на запад, через долины и горы. Словно лососиха на нерест, устремился он к верховьям рек, сперва – против течения, потом – вместе с ним, пока наконец не пришел к морю. Сказывают, когда его спросили о причинах этого путешествия, он назвал только одну – что просто обязан был увидеть море воочию. При этом, правда, и намерения воротиться не выказал ни малейшего. Видимо, ему не слишком улыбалась мысль провести оставшиеся деньки, горбатясь на тощей пашне родной деревни. Прапрадед мой наверняка был романтик, мечтатель на сильных ногах – иначе не добрался бы до побережья. А там на берегу он обзавелся семьей, а после зафрахтовал корабль да и был таков. Корабль утонул где-то в Тихом океане, а с кораблем погиб весь экипаж. Словно бы человек, поднявшись со дна морского, дал зарок непременно вернуться в его пучину. Словно в пучине-то этой и был его настоящий дом и прапрадед всю дорогу знал об этом. Мне, по крайней мере, хочется так думать, когда я вспоминаю о нем.

Море помогло раскрыть поэтический дар Артюра Рембо. Море вложило в уста поэта тот богатый язык, благодаря которому и он сам, и поэзия шагнули в современность. В 1871 году родился Le Bateau ivre (“Пьяный корабль”). Главный герой стихотворения, сам корабль, старенькое торговое суденышко, грезит морским раздольем и, отдавшись на волю волн, без руля и ветрил пускается по широкой реке к океану. Там корабль попадает в жестокий шторм и идет на дно, ставши частью его: “С тех пор купался я в Поэме океана / Средь млечности ее, средь отблесков светил / И пожирающих синь неба неустанно / Глубин, где мысль свою утопленник сокрыл”[1].

Сидя в кресле самолета, я силюсь вспомнить еще хоть что-то из “Пьяного корабля”. На ум приходят буруны, рвущиеся на брег подобно обезумевшим стадам, болота, где в вершах тростника гниет кит Левиафан, коричневая пряжа водорослей, притягивающих к себе пьяный корабль и стягивающих его своими путами. Корабль содрогается от брачного рева бегемотов в кромешных топях, натыкается на каркасы кораблей, изъеденные клопами и кишащие змеями, встречает золотистых поющих рыб, электрические полумесяцы, черных коньков – то есть чудеса, в существовании которых люди уверили себя сами…

Корабль окружен видениями, заворожен яростью морской стихии и ее освободительной мощью, нескончаемым волнением и ропотом, но вдруг начинает тяготиться всем этим, чувствуя легкое пресыщение. И тут его тянет к родным берегам. Обратно к спокойным черным лужам.

На момент написания стихотворения шестнадцатилетний Рембо ни разу не бывал на море.

2

Хуго живет на острове Энгелёй в коммуне Стейген. Чтобы попасть туда из Будё, я сажусь на паром пароходства “Хуртигрутен” и он везет меня дальше на север, лавируя между островками и крохотными рыбацкими поселками, которые жмутся к самому краю архипелага на семи ветрах. На причале Хуго встречает меня радостной вестью. Похоже, нам свезло. Третьего дня кто-то забил и разделал хайлендского бычка. А обрезки разбросал по кустарнику – только подбирай. Решили отложить это дело до завтра – когда ехали по мосту на Энгелёйе, зарядил дождь. И вот мы стоим перед здоровенным домом Хуго – на самом верху его башня, внизу, в подвале, галерея, а из окон открывается вид на запад, на Вест-фьорд.

Оказавшись во владениях Хуго, невольно ловишь себя на мысли, что угодил в пиратское логово. Одни диковинки, расставленные вкруг гаража, вполне может статься, были добыты во время набегов на побережье, другие обрамляют вход в галерею, словно музейные экспонаты или трофеи. Большинство этих чудес, такие как замшелый нос корабля и кондовые старинные якоря, Хуго выловил в море. В саду красуется винт английского траулера, затонувшего под Скровой. К стене лодочного ангара прибита табличка с надписью на русском. Ее Хуго тоже подобрал в море. Долгое время он думал, что табличка упала с русского корабля, но позже выяснил, что это – обычная предвыборная агитация откуда-то из-под Архангельска. Сбоку самого большого ангара Хуго построил несколько сараев, а еще конюшню – для пары шетландских пони – Луны и Веслеглоппы. Снаружи ангара или внутри него хранятся лодки. Одну из них, красного дерева, с транцевой кормой, буквально истомившуюся по прогулкам на Ривьере, он кому-то продал.

Хуго ни разу в жизни не ел крабовых палочек. Более того, и не собирался их пробовать. Поев щей из свежей крапивы и любистока, чечевичной каши, домашней колбасы из лосятины и увенчав нашу трапезу бокалом вина, мы удаляемся в галерею. Вообще-то Хуго пишет маслом всякую абстракцию, но тут на севере местным жителям угоднее принимать его полотна за реальные изображения моря и утесов, то есть за мотивы родной им стихии. Их легко понять, ведь картины источают тот особый свет, которым запоминается морская вода здесь, за полярным кругом, даже в зимнюю пору. Манера у Хуго узнаваемая: арктическая синева студеной, ясной полярной ночи, которая, к слову, темна да не совсем. Свет, хотя бы отблесками или вкраплениями, проглядывает во всем спектре. За небосводом угадывается приглушенный, подспудный румянец, а северное сияние того и гляди заиграет психоделическую импровизацию. Несколько картин Хуго написал, когда работал на батарее Дитля на той стороне Энгелёйя, выходящей в открытое море. В войну немцы возвели здесь самый крепкий и дорогой редут в Северной Европе. Сюда свезли десять тысяч германских солдат и советских военнопленных. И те построили один из крупнейших городов в Северной Норвегии: синематограф, госпиталь, казармы, столовые и даже бордели, в которых работали женщины из Германии и Польши. По всему периметру понаставили радаров, метеостанций, командных пунктов, оборудованных по последнему слову техники. Артбатарея била на несколько десятков километров, наглухо закрывая Вест-фьорд. Подземные бункеры в несколько этажей целы по сей день. От непосильного труда советские заключенные гибли тут сотнями. Впрочем, сам Хуго называет это местечко уединенным и тихим. Батарея на его полотнах, если и появляется, то маячит на заднем плане в виде кубистической конструкции.

Несколько лет назад Хуго выставил на вернисаже мумию кошки. Кошка мумифицировалась естественным путем: забралась помирать в старый сарай на отшибе, забилась в щель между досками да там и околела. Местная газета “Ависа Нурланн” еще спросила тогда: “Дохлая кошка – это искусство?” (это когда выяснилось, что Хуго собрался отправить мумию во Флоренцию на биеннале).

В детстве Хуго успел пожить по обе стороны Вест-фьорда, но всегда либо у самого моря, либо неподалеку. Лишь однажды ему пришлось надолго покинуть побережье – когда поступил в престижную Мюнстерскую академию искусств, став самым юным студентом за всю ее историю. В те дни на улице еще частенько можно было встретить искалеченных фронтовиков – на костылях, с ампутированной рукой, в инвалидном кресле или еще с каким-нибудь увечьем. Однокашники Хуго, молодые немецкие максималисты, охотно обсуждали войну во Вьетнаме, но упорно отказывались говорить про Вторую мировую. Хуго любил сесть в поезд и податься на север Германии, в Гамбург, по дороге воздух становился другим, в нем появлялась влажная, морская нотка.

В Норвегию он вернулся с дипломом, свидетельствовавшим о том, что Хуго овладел техниками живописи, графики и скульптуры. И еще с кое-каким багажом: вращение в радикальной студенческой среде семидесятых не прошло для него бесследно. Дело тут не в политике: в этом смысле Хуго никогда не разделял радикальных идей. Стиль тоже ни при чем, невзирая на круглые очочки, усы и длинную черную шевелюру. Дело тут скорее в нетрадиционном подходе к тому, как надо поступать и как жить. Вдобавок есть у Хуго еще одна слабость: каждый день в пять часов он смотрит по телевизору “Инспектора Деррика”. И горе тому, кто посмеет оторвать Хуго от этого немецкого сериала.

Налюбовавшись на новые творения Хуго, иду с ним на чердак. Оттуда открывается вид на зеленеющие просторы Энгелёя. Мягкий летний вечер, на траву уже легла роса, сонный край весь окутан покоем. Эхом разносится даже шепот. Нас окружают лиственные леса: березы, рябины, ивы, осины. Я выхожу на террасу, напоминающую корабельный мостик, и лес вдруг наполняется гомоном. Он весь покрылся пыльцой и сочится хлорофиллом. Я слышу птичьи голоса: вальдшнепа, бекаса, кроншнепа. Тут целая фонотека, ухо не сразу начинает различать певцов. Вот булькает тетерев, вот трещит дрозд, вот кукует кукушка. Зинькают синицы, тенькают зяблики, чирикают воробьи. Кроншнеп то и дело встревает грустным и одиноким свистком, но тут же меняет темп и трах-тах-тах – срывается на пулеметную очередь. Скупо звякает незнакомая птица, словно медяк стукнулся о стол и прокатился по нему.

Низко над головой пролетает болотная сова. Неравномерно машет длинными крыльями. Фьорд искрится белизной. Снег не успел сойти и обнажить черные макушки гор. Вышина порядочная, за годы тут уже разбилось три самолета. В семидесятых два “старфайтера”, а в 1999 году немецкий “торнадо” – он свалился на пляж Бёсанна после того, как катапультировались пилоты. Обоих подобрали рыбацкие лодки, вышедшие на лов сига в Скагстадсуннский пролив между островами Энгелёй и Луннёй.

По жизни пернатых можно увидеть разницу между Энгелёйем и Скровой, которая находится на другой стороне Вест-фьорда. На той стороне живут только морские птицы. На Скрове Хуго с Метте восстанавливают старый рыбный заводик с жиротопным котлом: Осъюрдгорден. Как следует из названия, завод принадлежал роду Хуго, правда, коротко – всего несколько десятков лет; в начале восьмидесятых его пришлось продать. Когда же Хуго с Метте выкупили его обратно, завод успел изрядно обветшать. К настоящему дню Осъюрдгорден восстановлен лишь частично. Впрочем, у Хуго и Метте на него большие планы.

Жители Энгелёйя заняты сельским хозяйством, на их острове буквально всё, включая менталитет, не такое, как на Скрове, где живут рыбаки и соледобытчики. Чуть отплывешь от этого островка, а там глубина сразу несколько сотен метров. Подворье Осъюрдгорден на Скрове и станет нашей базой, откуда мы пойдем на акулу.

В доме Хуго рассказывает удивительную историю, что, впрочем, вполне в его репертуаре. Откуда в его голове возникают такие ассоциации, я не знаю, но есть у Хуго особенная черта – вспоминать в связи с одним случаем другой, не имеющий с первым ничего общего. Итак, Хуго поведал мне, как взял себе новорожденного барашка. Хозяин решил, что с барашком что-то не так, и хотел уже прирезать его. Хуго пожалел беднягу и отнес к себе домой. Барашка определили жить на кухне и к осени планировали заколоть. Несколько недель погодя, повстречавшись с Хуго в лавке, прежний хозяин деланно посетовал, что барашку, верно, одиноко живется одному. И принес Хуго второго барашка.

Так, кормясь на кухне, барашки наши выросли, окрепли и – совершенно отбились от рук. Не давали проходу ни детям, ни собакам. Делать нечего, посадил Хуго баранов на лодку и отвез на остров. Там они и паслись.

Стали тучными, жирными и, как выяснилось потом, неблагодарными тварями. Завидев лодку Хуго, часто бросались вплавь навстречу ему, норовя утопнуть под тяжестью намокшей шерсти, и Хуго приходилось вытаскивать их. Но вот в один прекрасный летний день причаливает ничего не подозревающий Хуго к острову, а навстречу летит баран, Хуго и на берег не успел ступить. В довершение рассказа Хуго закатывает рукав, обнажая солидный шрам.

Вскоре баранов закололи. Семья Хуго не особо тужила об их участи. Бараньи шкуры висят на шесте в малом сарае.

Однажды вечером (было это два года назад) Хуго впервые заикнулся о гренландской акуле. Отец Хуго, с восьми лет ходивший на вельботах, видел, как акулы выныривали из глубины, отхватывая жирные куски от разделанных китовых туш, которые команда приторачивала к борту. Он рассказывал, как они загарпунили одну хищницу и подвесили за хвостовой плавник на мачту. Полуживая, с хребтом, пробитым насквозь китовым гарпуном, она проглотила кусок ворвани, лежавший на палубе.

Гренландская акула умирает бесконечно медленно. Часами может лежать на палубе и следить за снующими людьми, отчего у неопытного рыбака – мурашки по коже. Рассказывал отец Хуго и еще одну историю. Как они летом дрейфовали по Вест-фьорду на рыбацком судне “Хуртиг”. Один рыбак, решив освежиться, прыгнул за борт. Но тотчас вылетел как ошпаренный, а неподалеку из воды высунулась акула, немало повеселив всю команду.

Эти отцовские байки, словно дрожжи, сорок лет будоражили воображение Хуго, пока он, наконец, не дозрел. Каждый раз, когда он заводил речь об акуле, глаза его загорались и голос звучал как-то по-особенному. Услышанные в детстве истории не давали покоя. Повидав на своем веку практически всех рыб и морских обитателей, Хуго ни разу не встретил гренландской акулы.

Впрочем, как и я. Так что меня и уговаривать не пришлось – клюнул с ходу, как говорится. Я ведь тоже вырос у моря и рыбачу, сколько себя помню. При поклёвке меня всегда охватывает одно и то же чувство: сейчас из глубины мне может явиться практически все что угодно. Там, под нами, находится иной, удивительный мир бесчисленных тварей, о которых я и понятия не имею. В книгах я рассматривал изображения изученных видов, и этого хватало с лихвой: морская живность была богаче и интересней земной. Самые невероятные существа плавали рядом, буквально у нас под носом, а мы их не видели, ничегошеньки не знали про них, лишь смутно догадываясь о том, что происходит там, в глубине.

Море до сей поры не потеряло для меня своей притягательной силы. Многое из того, что в детстве кажется нам волшебством и чудом, утрачивает очарование, едва лишь мы взрослеем. Море же, напротив, становится только больше, глубже и удивительнее. Может, виной тому атавизм – черта, которая, перепрыгнув через поколения, передалась мне от моего прапрадеда, окончившего свои дни на морском дне.

Было в планах Хуго и еще что-то манящее, но что – я не смогу точно определить даже сейчас, разве что на миг ухватить краешком глаза – так маяк, торопливо вращаясь, разрезает пучком света кромешную тьму.

И я, даром что хватало собственных забот, согласился, не раздумывая: айда в море, ловить гренландца.

3

Мы заполнили пробелы и не оставили на нашем глобусе белых пятен, в которых могли бы жить чудовища и сказочные создания, порожденные человеческой фантазией. А их стоило бы оставить. Потому что даже сейчас, когда наукой описано без малого два миллиона животных видов, биологи предполагают, что в мире насчитывается примерно десять миллионов многоклеточных организмов[2]. Главные открытия ждут человека в океане. Из его глубин постоянно являются формы жизни, о существовании которых еще вчера мы даже не подозревали. Да что там – зачастую мы плохо разбираемся и в тех морских обитателях, что живут у берега, по которому мы ходим. Акул на планете, вероятно, не меньше, чем нас, людей[3]. Но кто из нас серьезно задумывался над тем, что в глубоководных впадинах и расщелинах Вест-фьорда плавают гренландские акулы, длиной в семь-восемь метров и весом в двенадцать центнеров? Ну, кроме Хуго, разумеется.

Гренландская акула – древнее животное, обитающее на дне глубоких норвежских фьордов вплоть до Северного полюса. Глубоководные акулы, как правило, намного меньше своих мелководных сородичей. За одним большим исключением – гренландских акул. Которые бывают крупнее белой акулы, а значит, являются самыми крупными из плотоядных акул (гигантские и китовые акулы еще больше, но они питаются планктоном). Как недавно выяснили морские биологи, гренландская акула живет до двухсот лет. Теоретически мы с Хуго идем охотиться на акулу, пережившую наполеоновские войны.

И еще одно: многие ошибочно принимают гренландскую полярную акулу за самку атлантической сельдевой акулы. Это два разных вида. У сельдевой акулы вкусное мясо, которое можно подавать в ресторанах. В наши дни она занесена в Красную книгу. Гренландскую же акулу ловить разрешено, но едва ли найдется охотник полакомиться стейком из ее исполинской туши.

Тем вечером третьего года мы наконец решились. Во что бы то ни стало изловить прожорливого монстра со следами миллионов лет эволюции на хребте, заразой в крови, паразитами в глазах и челюстями, похожими на гигантский лисий капкан с куда большим количеством зубьев.

Летнее небо желтеет, окрашиваясь в икорно-оранжевый цвет. Мы сидим, обмениваясь сведениями “из жизни акул”, почерпнутыми нами за прошедшее время. Согласно большинству письменных источников, гренландская акула медлительна и нерасторопна. Самые быстрые акулы могут развивать умопомрачительную скорость – до семидесяти километров в час. Хуго не верит, что гренландец сильно отстает от них.

– Как тогда они объяснят, что в желудке у гренландской акулы находили останки белого медведя и самых резвых рыб – палтусов и крупных лососей? Что тогда значит “медлительная”? – спрашивает Хуго.

– По теории, акула гипнотизирует жертву глазами, фосфоресцирующими в темноте. Большинство акул полуслепы из-за паразитов, поражающих глазную роговицу. На ряде изображений из глазных яблок акулы точно свисают змеи. Может, как раз из-за паразитов глаза акулы и горят зеленым светом. Только эта тема не изучена, – говорю я, очень довольный тем, что могу рассказать Хуго о море хоть что-то, чего он еще не знает.

Радость моя длится недолго. Хуго настроен скептически:

– А как же она тогда ловит оленей на Аляске? А буревестников? Тоже, скажешь, гипнотизирует?

И Хуго читает мне короткую лекцию о том, как устроены органы чувств у гренландца. О том, что он, подобно множеству других акул, улавливает электрические импульсы силой в миллиардную вольта с помощью электрорецепторов, так называемых ампул Лоренцини, которые представляют собой полости на рыле акулы, заполненные желеобразной слизью. Слепота или подслеповатость акулы не такая уж великая беда, если учесть, что там, на глубине все равно кромешная тьма. Гренландская акула ориентируется по малейшим перепадам электромагнитного напряжения, исходящим от добычи. Видимо, так она и умудряется подбираться к тюленям, когда те отдыхают на морском дне.

Я слушаю его, стараясь не подать виду, что огорошен.

– Ты знал, что тюлени любят спать на морском дне? – спрашивает он с легкой ухмылкой и продолжает курс ликбеза. – Пользуясь этим преимуществом, акула умеет ловить добычу куда проворнее себя или обнаруживать рыбу, которая, будучи больной либо раненой, зарывается в песок. Плывет акула по большей части медленно и бесшумно, прекрасно маскируется, чтобы р-раз – и ударить…

Я понимаю, что Хуго приближается к главной мысли.

– А вообще-то она наверняка способна развивать приличную скорость. Это единственное логичное объяснение, – безапелляционно завершает он.

Мы не успели обговорить кое-какие подробности. К примеру, как действовать, если мы и вправду вытащим акулу? Можно попробовать вырубить ее, подвесив за хвост. В отличие от большинства рыб акуле, чтобы насытиться кислородом, надо постоянно плыть. Так же, как и скумбрии.

Хуго качает головой, считая, что в таком случае есть риск, что акула сорвется. Может, лучше подвести ее поближе к берегу, как делают эскимосы? Слабина этого варианта в том, что тогда нам придется уговаривать акулу плыть именно в ту сторону, в которую нужно нам. Эскимосы используют для этого многочисленные каяки небольшого размера и берут хищницу в коробочку. У нас же всего одна лодка. Кроме того, эскимосы традиционно считают гренландскую акулу прислужницей шаманов.

– Может, попробовать выдернуть ее на отмель, если получится зайти так, чтобы отмель была между акулой и нами?

Хуго энергично отметает мое дурацкое, на его взгляд, предложение.

– А если вытащить ее на берег? Допустим, привяжем веревку к дереву, а сами кинемся обратно и потянем ее к берегу, – не сдаюсь я.

– Еще хлеще, но я, кажется, придумал, как мы поступим. Как вынырнет, мы воткнем в нее еще один крюк и коротким поводком привяжем к бую. А там бери ее голыми руками.

Если нам все же посчастливится вытащить акулу на мостик или на берег Скровы, передом или задом, Хуго в первую очередь займется акульей печенью. Из нее мы сможем вытопить целую бочку жира, чтобы потом изготовить лак и покрасить весь Осъюрдгорден. Хуго прикидывает, на какие арт-проекты могла бы сгодиться акула.

За этими речами мы проводим несколько часов, когда обсуждать уж больше нечего. Хотя ночи сейчас и не белые, на дворе совсем светло. Усаживаюсь на веранде полюбоваться природой. Ночь нежнее шелка, воздух почти недвижим. Только из пролива чуть доносится запах соли и упревших водорослей.

Все наше снаряжение мы храним на Скрове, в Осъюрдгордене. Цепь и четыреста с лишним метров нейлонового троса самого отменного качества. Акульи крючки из нержавейки длиной по двадцать сантиметров и каменные грузики для троса. У нас есть два больших буя, которые смягчат рывки, если акула клюнет – пока она будет бороться с ними, мы, если потребуется, отойдем подальше на нашей резиновой лодке и будем ждать, когда акула выбьется из сил.

Нам только не хватает наживки. Пусть у акулы слабое зрение, зато нюх у нее непревзойденный. В качестве наживки к нашим здоровенным блестящим крючкам пойдет какая-нибудь падаль. Потому Хуго поручает мне отправиться за требухой хайлендского бычка, разделанного на лесной опушке. Сам Хуго этого сделать не в состоянии. Из-за неудачной операции у него развился сильный рвотный рефлекс, сопряженный с неспособностью вырвать.

А потому счастье отправиться за тухлятиной достается мне.

4

Жизнь не существует вне смерти, а их цикличность помогает поддерживать жизнь на планете. Так я философствую, утешая себя, пока блукаю по лесу и, по весьма приблизительному описанию, ищу поляну с гниющими останками шотландской скотины. Шотландская хайлендская корова – дремучая примитивная порода, которая пасется зиму напролет и смахивает на овцебыка, только с длинным чубом. Держится стадами, внутри которых установлена строгая иерархия. К телятам лучше близко не подходить – с природными инстинктами у этой породы полный порядок. Коровы часто насмерть выпугивают ягодников: колючие рога и дюжая сила делают этих реликтовых животных куда опасней рассвирепевшего барана.

Хозяин коров разводит их несколько лет. Когда он забивал первого бычка, то воспользовался убойной маской, с которой обычную скотину умерщвляют на раз. Только у хайленда лобная кость была толщиной в семь сантиметров, от выстрела бычок упал, но, как выяснилось, лишь отключился. И когда хозяин перерезал сонную артерию, бык вскинулся и заметался по двору, брызжа кровищей на хозяина и на его детей – те чудом успели укрыться.

В бычка же, которому ныне предстояло стать приманкой для акул, пришлось выстрелить несколько раз из ружья калибром 7,62 мм, которое бьет лося за сто шагов. Он упал лишь с третьего выстрела.

Но где же останки?

Следуя указаниям, выхожу на луг. Согласно описанию, бычок лежит позади него, где-то среди деревьев. Летний денек выдался на загляденье: теплый, мягкий, безветренный; такие погожие дни – редкость для наших северных краев. Воздух наполнен птичьим гомоном, словно птахи перебрали шампанского на завтрак; низко гудят шмели, обследуя цветы – красный клевер, ромашку, герань и еще один, золотистый и крепкий лядвенец, у которого много народных названий – заячья трава, лапчатый горошек, рутода рогатая, рута польная. За специфический запах народы на севере Норвегии придумали для него и другие, “весьма глубокомысленные”, прозвища: цветок-говенец, tykjeskjeta (“бесово дерьмо”) и еще одно, пожалуй, наименее лестное из всех наименований, когда-либо дарованных представителям флоры: подотрись-трава.

Более подходящего дня для пикника на острове Энгелёй, который представляет собой Норвегию в миниатюре, и помыслить нельзя. С материковой стороны у него фьорды, со стороны моря – шхеры и белые пляжи. Начинается остров с косы, уходящей в море и покрытой плодородной почвой; потом следует полоска леса, в котором водится лось и разнообразная дичь, а за лесами, наконец, открываются долины и горы (самая высокая Трохорнет – 649 метров над уровнем моря). Здесь есть всё, и всё это можно объехать на велосипеде за несколько часов. Неслучайно люди поселились на острове еще шесть тысяч лет тому назад.

Неподалеку от места моих поисков, среди дюн Сандвоган, находится хёрг, древний жертвенник. Изображение этого камня с чашевидными знаками я увидел на картине Хуго и заинтересовался им. Повл Симонсен из Университета города Тромсё оставил одно из немногочисленных описаний камня в своем труде “Древние памятники в Северном Заполярье” (1970). Он утверждает, что во всей Северной Норвегии существует лишь два жертвенных камня этого типа. Один найден на острове Сёрёй на западе Финнмарка, другой – на острове Энгелёй. Симонсен датирует камень периодом от XI века до нашей эры до XI века нашей эры.

Поразительный разброс! Симонсен полагает, таким образом, что камень может относиться как к концу бронзового века, так и к концу века железного. На табличке, недавно установленной рядом с камнем, Норвежская служба охраны культурного наследия написала текст еще туманнее. Возраст камня, согласно табличке, датируется XVI в. до н. э. – XI в. н. э. То есть камню может быть три с половиной тысячи лет, а может – всего одна. Иными словами, никто понятия не имеет, кто, когда и для чего использовал этот камень. Как если бы в газете написали, что мировой рекорд бега на сто метров составляет меньше одного часа и установлен то ли мужчиной, то ли женщиной возрастом от одного года до ста.

Лунки в форме чаш указывают на то, что камень скорее всего служил жертвенным алтарем. Чаши наполнялись кровью или салом людей либо животных. Камень обращен к западу. Это позволяет предположить, что он как-то связан с культом солнца. В жертву могли приносить девственниц, домашний скот – или же просто заполняли чаши молоком, сливочным маслом, зерном. Ритуал, вероятно, устраивали раз в год. Он помогал связать людей узами единства. Поглазеть на него шли все, отчасти потому, что в обязательную программу входили музыка, пляски, угощение, выпивка, отчасти, как я понимаю, из кровожадности. Люди помнили или заново переживали жестокость, которая побудила их предков сбиваться в группы[4].

Так я брожу, рассуждая о жертвах и животных, – но тут с луга до меня доносится ветерок. По запаху понимаю, что я на верном пути. От вони меня начинает мутить, глаза слезятся; я оступаюсь, соскальзываю с крупной кочки и залезаю ногами в коровью лепешку. После ночи возлияния красным вином в компании Хуго я категорически не готов к тому, что приходится делать. Не дойдя до середины луга, слышу, как на том конце роятся мухи. Хуго снабдил меня какой-то маской (газовой, как думал я), но она вообще не спасает от трупной вони, а смрад точно такой же, какой идет от человеческого трупа. В нашей части света многие уж позабыли, как пахнет смерть. Тело начинает источать его практически сразу же после смерти, но невыносимым запах становится лишь через три дня, когда бактерии прорываются из желудка, стремясь пожрать все мертвое царство. В процессе разложения образуются гнилостные газы и очень ядовитые жидкости. Наши органы чувств посылают нам четкий сигнал, призывая держаться на почтительном расстоянии от подобной отравы, а не искать ее, как намереваюсь сделать я.

Один известный биолог-эволюционист однажды представил человека, независимо от степени развития и культурности, в виде десятиметрового канала, по которому проходит пища. Все остальное: мозг, железы, органы, мышцы, скелет и прочие приобретения, сделанные нами в ходе эволюции, – лишь “дополнительное оборудование”, установленное вокруг этого канала. Умалив человека до базовой функции, мы вряд ли добудем хоть что-то интересное. Тем не менее самой распространенной формой жизни на Земле, помимо микроорганизмов, является канал, обвитый мышцами. Кто так же успешно осваивает Землю, как колонии червей, самые многочисленные из которых живут на морском дне? Остов мертвого кита дает приют миллионам червей и нематод.

Каждый год умирают десятки тысяч китов. Их не провожают на мифические китовые кладбища под похоронные песни собратьев, живущих в полнящихся органной музыкой морских пучинах. Некоторых выбрасывает на берег, но большинство уходит глубоко на дно. Трупный запах привлекает падальщиков со всех краев – далеких и близких. Как только возникают колонии некрофагов, жизнь закипает ключом. Эти колонии могут существовать десятками лет, пока не сгложут кита до костей. Однако и кости не пропадут. Они пойдут на пищу особой разновидности червя, похожего на крошечную красную пальму. Но даже и этот червь станет не последним едоком, вслед за ним за угощение примутся бактерии. Они переработают ядовитые сульфиты в питательные сульфаты. Один только этот процесс позволит кормиться четыремстам с лишним видам, в частности моллюскам. А когда кончится и эта пожива, все четыреста с лишним видов, затянув пояса, отправятся дальше, на поиски нового оазиса. Вот об этой стороне жизни мы как раз знаем немало, так как ученые погружают выброшенные на берег трупы китов на глубины и изучают, что с теми произойдет[5].

Надев резиновые перчатки, начинаю рассовывать по пакетам требуху и мослы, а у самого слезы из глаз, и мухи прожужжали уши, а солнце припекает как на заказ.

В процессе меня вдруг осеняет, что вместо меня, конечно же, надо было отправить Хуго. Его же не может стошнить, а стало быть, он идеально подошел бы на эту роль.

5

Через два часа мы уже на богёйском причале и готовимся пересечь Вест-фьорд на жестко-надувной лодке (РИБе) канадской марки Bombard. Загружаем пластиковые кульки и последнее снаряжение, накачиваем понтоны механическим ножным насосом и отправляемся к проливу Флагсунн со скоростью 37 узлов, которую выдает только что отлаженный мотор Suzuki в 115 лошадиных сил. РИБ отличается от всех лодок, бывших у Хуго. Изготовленная из резины, она может разгоняться до 43 узлов, то есть до 80 км/ч. Поскольку дно у нее практически плоское, а сама лодка накачана воздухом, она не проседает в воде, а как бы скользит по поверхности. Хуго без ума от РИБа, и ясно почему. Эта лодка умеет ходить по воде.

Родословная Хуго неотделима от истории лодок, которыми владела его семья. Уже несколько поколений Осъюрды промышляют всевозможными видами рыболовства, включая бой китов. Норман Йохан Осъюрд, прадед Хуго, побывавший и церковным певчим, и краснодеревщиком, и учителем, стоял у истоков норвежской рыбной промышленности. Начав дело со скупки рыбы в Финнмарке, он сумел выкупить разорившийся рыбный завод в Хельнессунне в Стейгене. На горе, возвышающейся над заводом, он вырыл пруд, который зимой промерзал до дна и потом все лето служил источником льда, который скатывали к заводу в деревянных кадушках. Благодаря этому он наладил экспорт рыбы в Европу.

Хуго рос в Хельнессунне и круглый год околачивался на семейном заводе. Зимой дети играли в сушильном цеху. Многие рыбаки ходят в море с восьми лет, вот и Хуго с товарищами в десять-двенадцать лет уходил в ночную на маленьких челноках – рыбачить или бить зубатку: завидев зубатку либо палтуса на дне, мальчишки кололи его с борта острогой. Поскольку свет в воде преломляется, рыбак должен уметь правильно вычислять положение рыбы. Проще, конечно, ловить “в проводку” – на веревку с крючком, однако и этот метод требует навыка и точности – нужно очень вовремя подсечь. Большая синяя зубатка агрессивна и в случае промаха норовит дать сдачи, полосатая же, которая помельче, почуяв неладное, предпочитает смыться. Как-то Хуго с братом и отцом пошли на зубатку и накололи здоровенную рыбину, которая сорвалась, когда ее уже вытаскивали из воды. Втроем они припали к борту, выискивая зубатку на песчаном дне, но ее и след простыл. И вдруг почуяли, как захрустел деревянный киль их лодки.

Об изобретательности Хагбарта, сына Нормана и двоюродного дяди Хуго (не путайте с отцом Хуго Хагбартом и четырехгодовалым внуком Хуго Хагбартом) в местных краях сложили легенды. Он освоил новые способы ловли и научил народ ловить те виды рыб, на которые прежде никто и смотреть бы не стал.

К китобойному промыслу дядя Хагбарт пришел окольным путем. Однажды он ловил палтуса у западного побережья Канады и Аляски, и там его американский приятель, делавший гарпуны, открыл Хагбарту мир китобойцев. Возвратившись в Будё спустя год или около того, дядя Хагбарт заказал гарпун и взял напрокат пушку, с которой раньше ходили на гигантскую акулу – ту самую, что по размеру уступает только китовой акуле, питается планктоном и плавает с разинутой пастью, отчего имеет самый безумный вид. Добывают гигантскую акулу ради печени.

Приближаться к гигантской акуле вплотную чревато. Если лодка оказалась между акулой и солнцем и акула засекла тень, она бьет хвостовым плавником. От удара лодку может подкинуть, перевернуть или даже разбить. Так что лов гигантской акулы требует ювелирной точности. Кто-то идет на нее с ручным гарпуном. И бросает его, как раз когда хвост оказывается максимально близко к лодке, чтобы при попадании рыба отвела бы его от лодки.

Народ посмеивался над Хагбартом, когда он только увлекся китоловством, однако, потерпев несколько неудач, дядины подопечные наловчились добывать до тридцати полосатиков в неделю. Специально для китового промысла дядя оснастил и оборудовал три судна. Так норвежское китоловство встало на промышленную ногу от Стейгена до Вест-фьорда. Остров Скрова в Лофотенском архипелаге, куда направляемся мы с Хуго, со временем превратился в столицу этого промысла. Сегодня можно по пальцам сосчитать такие места – оборудованные для приема и разделки китовых туш.

Как-то Хагбарт с двумя приятелями загарпунил финвала. Величиной финвалы порой не уступают синему киту, крупнейшему животному на Земле. К тому же благодаря обтекаемому, веретенообразному телу финвал плавает быстрее большинства собратьев. Кит волочил лодчонку с Хагбартом несколько миль, через весь Вест-фьорд с внешней его стороны, пока не уперся в Лофотенскую гряду.

История эта отнюдь не выдуманная. В 1870 году писатель Йонас Лие сам присутствовал при ловле финвала, который тащил пароход с пионером норвежского китоловства Свеном Фойном добрую половину Варангер-фьорда. Тащил против ветра, паровая машина при этом работала “полный назад”, но без толку. Фойн поставил фок-мачту, ее снесло ветром. Морские валы захлестывали через борт, команда хотела перерезать трос, и только старик Фойн сновал по палубе взад и вперед. Йонас Лие пишет: “Положение становилось все отчаяннее; будто не кита поймали мы, а самого морского бога – так долго и неустанно продолжал он свой путь. Когда же был перерезан трос, многие на палубе издали вздох облегчения (верно, втайне и сам Свен Фойн), ибо ветер к тому времени перерос уже в шторм. Сколько же лошадиных сил вмещает веретенообразное тело финвала!”[6] Наученный горьким опытом, Фойн (он, кстати, изобрел гарпунную пушку и тем самым шестикратно повысил эффективность китобойных судов) придумал опускать в воду конструкцию из перекладины с откидными балками, которая позволила значительно увеличить сопротивляемость судна.

Род Осъюрдов держал рыбный заводик, филейную фабрику, жиротопный завод и экспортные конторы, торговавшие рыбой – свежей, соленой, сушеной, вяленой, а также клипфиском. Первейшее значение во всех этих предприятиях имели корабли. Рассказывая о дедах, отце, дядьях, Хуго непременно упоминает, какими лодками те владели. Он не показал мне ни одной фотографии с родственниками, зато часто демонстрирует изображения их лодок. Я только и слышу от него их имена: “Хуртиг”, “Квитберг”, “Квитберг II” и “Квитберг III”, “Хавгуль”, “Хельнессунн I” и “Хельнессунн II”. Еще “Элида”, старинная яхта с широкой кормой, то есть деревянная шхуна с бом-утлегарем и гафелем, которой Осъюрды владели до тридцатых годов прошлого века. И еще траулер, пришедший в Стейген из Исландии с приличной вмятиной в борту – память о столкновении с британским военным судном во время рыбных войн семидесятых.

Когда погиб “Квитберг II”, Хуго было всего восемь лет, но он рассказывает о паруснике, будто о любимом дедушке. Этот 74-футовый куттер затонул неподалеку от Стаббена на пути из Будё в Хельнессунн. Шел он с грузом – известкой, цементом и септиками. Внезапно, у острова Карлсёй, налетел шквальный ветер. Набежавшая волна ударила в сваленный на палубе груз, и куттер камнем канул ко дну. Хуго помнит, как дядя Сигмун вышел на берег Хельнессунна – промокший и белый с головы до пят. Когда куттер утонул, известка и цемент, растворившись в море, покрыли белесой пленкой всех, кто был на борту.

“Квитберг II” – не единственный парусник из флотилии Осъюрда и сыновей, потерпевший крушение. В первый день 1960 года у побережья Мёре затонул траулер “Сето”. Перестроенный под лов сельди, этот корабль стал крупнейшим норвежским траулером. В тот новогодний день он возвращался с огромным уловом объемом в 3200 гектолитров свежей сельди. Уже практически подойдя к месту выгрузки, траулер вдруг накренился, рассыпая улов, перевернулся и ушел на дно практически мгновенно. Рыбаки едва успели пересесть в шлюпку, и вскоре их подобрало судно сопровождения. На следующий день “Бергенский вестник” сообщил: «В жалком виде предстала толпа спасенных, доставленная в ночь на субботу спасательным судном “Квитберг” в Олесунн, после того как их собственное судно – сельдяной траулер “Сето” – затонуло на мелководных сельдяных полях возле Будё, в десяти морских милях к западу от Рунне. Команда едва успела спастись, не захватив ни одной личной вещи. Даже их бумажники остались на траулере»[7]. Шкипер Людвиг Осен утверждал, что в трюме треснула переборка, обвалив груз весом в десятки тонн. Случись такое в открытом море, судьба двадцати одного члена команды была бы куда печальней[8].

По окончании Первой мировой войны дед Хуго Свейн и дядя Хагбарт прикупили английский тральщик. Он был обшит дубом, чтобы магнитные мины не липли к корпусу. Каждый раз, когда Хуго вспоминает “Карго” (так они назвали тральщик), в голосе его появляются тоскующие нотки. Словно жизнь лишается какой-то ценной составляющей, если у тебя нет дубового английского тральщика.

На пути через Флаггсунн мы проплываем рыбоводческое хозяйство, а я вспоминаю “Квитберг I” и то, что Хуго рассказывал мне об этом паруснике. Эта мощная посудина сошла со стапеля в 1912 году и была рассчитана на хождение во льдах. Отслужив свой срок, в 1961-м она отправилась почивать на берегу Иннерсунна в Хельнесе, где потихонечку разваливалась и уходила в песок. Так бы и догнила до последнего бревнышка, как это бывает в обычных случаях.

Да у Хуго были на нее иные планы. В 1998 году он откопал нос и часть боковины. И выставил оба предмета в Художественном обществе Будё. Бьярне Осъюрд (1925–2014), последний владелец судна, кажется, смутно представлял себе, что может быть общего между искусством и трухлявым остовом, сорок лет пролежавшим в земле. Однако в первый раз в своей жизни пожаловал на вернисаж.

После выставки Хуго свез останки корабля к лососевой ферме в Стейген. Прошло еще несколько лет. Постепенно корабль, без ведома Хуго, снова зарылся в песок. Хуго подумывает, не откопать ли его еще разок и не выставить ли еще где-нибудь. Кораблю впору озадачиться правильностью всего происходящего с ним.

В рассказах Хуго корабли являются то красавцами, умницами, трудягами, славными малыми, а то – задирами, забияками и даже предателями. В основном он говорит о них с любовью. Да, они со своими капризами и причудами, не без того. Но прояви к ним уважение, проникни в их тайны – и корабли предстанут перед тобой во всей своей дивной красе. Кажется, Хуго, рассказывая о кораблях, старается выделить их сильные стороны, а не слабости и недочеты, словно ведет речь об ушедших друзьях, а не о лодках. А кто из нас без недостатков?!

Десять лет назад был у Хуго катер марки Viksund, который все время служил для хозяина источником беспокойства. Когда катер качало от усилившегося ветра, со дна дизельного бака поднимался осадок и забивал фильтр, норовя заглушить мотор. А это смертельная опасность в коварнейших фарватерах, которыми ходит Хуго – южнее о. Энгелёй в сторону Энгельвэра, в особенности когда идешь ночью с двумя малыми детьми, спящими на носу. Мотор у катера был ненадежный, и, хотя тот и не сломался ни разу, отзывается Хуго о катере не иначе как с легким пренебрежением.

У меня с этим катером, кстати, тоже связаны плохие воспоминания. Как-то разыгралась непогода, да такая, что катер закачало, будто колченогую ванну. Со мною приключилась настоящая морская болезнь. А тут еще Хуго нашел удачное время поиздеваться. Он увидел, как я скрючился, перегнувшись через борт, подошел ко мне и поинтересовался с напускным недоумением:

– Для меня всегда оставалось загадкой, как это люди умудряются подхватывать морскую болезнь. Вы нарочно это делаете? Всегда было любопытно испытать это ощущение, но мне не дано. Может, поделишься секретом?

Если мне не изменяет память, в сердцах я пытался ухватить приятеля за шарф, чтобы тот намотало на винт, но я был слишком слаб. Позже Хуго поведал, что до четырнадцати лет сам страдал морской болезнью. Часто укачивало так, что старшие высаживали его на какой-нибудь голый утес, чтобы парнишка почувствовал твердую почву под ногами.

Рыбаки нередко говорят о лодках как о живых существах. Хотя, если тянуть их за язык, станут отнекиваться: дескать, конечно же, лодка – материя мертвая; в глубине же души они все равно убеждены, что это общераспространенное мнение ошибочно. Потому как слишком тесно переплетены судьбы – их и лодки, а в роковой час именно лодка может решить, жить тебе или умереть. И здесь наиважнейшее значение имеет то, как хорошо рыбак изучил характер лодки, ее капризы, ее сильные и слабые стороны. Вместе укрощают они море, при условии, конечно, что рыбак относится к лодке с должным уважением. Правда, привычка говорить о лодках в таком духе по естественным причинам постепенно сходит на нет.

Надувная лодка наша легко скользит по Флаггсунну и Вест-фьорду, быстро приближаясь к назначенной цели. В шхерах полный штиль, море недвижно, если не считать волн, поднимаемых нами самими. Остается только “поддавать жару”, как любит выражаться Хуго, по крайней мере, в настоящий момент. Погодные условия у Энгелёйя и на Вест-фьорде практически не бывают одинаковыми. Вест-фьорд на самом деле и не фьорд вовсе, а довольно взбалмошный участок моря. Кто-то именует его Лофотенским бассейном – название, при котором я живо представляю самое громадное и холодное водовместилище на свете. Ширина в том месте, где мы пересекаем его, свыше тридцати километров, или семнадцать морских миль по прямой. Вест-фьорд – имя, которое невольно поминают рыбаки и моряки, приближаясь или проходя рядом с участками Стадхавет, Хуставвика, Фолла и Лоппхавет. Как ни крути, кладбище кораблей, одно из крупнейших на всем норвежском побережье.

Малейший порыв ветра с запада, юга или севера может поднять сильную волну. Другое явление, делающее Вест-фьорд крайне непредсказуемым, на языке местных мореходов зовется сторшётом. В полнолуние и новолуние, когда перепады между приливом и отливом особенно велики, огромные массы воды приливают в глубокий и узкий Тюс-фьорд. Во время отлива вся эта чудовищная громада устремляется обратно в море. Но на пути, в Вест-фьорде, сталкивается со встречными потоками, которые гонит сюда зюйд-вест; в результате возникают огромные буруны, а схема течений принимает непредсказуемый вид.

Вдоль всего Вест-фьорда разбросаны шхеры и мели, которые без счета разбирают рыбацкие суда на дрова для походного котелка и во множестве плодят безутешных вдов и сирот. Если приглядеться, морская карта здешних мест усыпана говорящими именами мелей, выступающих или едва-едва скрытых водой: Bikkjekæftan (Собачья пасть), Vargbøen (Волчье логово), Skitenflesa (Чертов камень), Flågskallene (Шкуродёриха), Galgeholmen (Остров Висельников), Brakskallene (Гремучая мель) и так далее. В шторм море гневно вздымается, обрушиваясь всей силой на острова и шхеры. Вот тут-то и обнажается часть мелей, самые коварные из них.

В прежние времена рыбаки могли неделями томиться в старинном торговом порту Грётёйе и рыбацких поселках поменьше, ожидая затишья, чтобы пересечь Вест-фьорд. За это время влезали в долги к купцу и рыбозаводчику Герхарду Шёнингу[9], который на правах кредитора помыкал ими по своему усмотрению. В конце XIX века на пароходе “Грётё” объезжал он фьорды и рыбацкие поселения, указывая своим должникам, за какую партию им голосовать. Норвежская консервативная партия не раз показывала блестящий результат благодаря поразительной благосклонности избирателей из местных рыбаков и крестьян, по уши увязших в долгах.

Местные рыбозаводчики поделили море между собой и дозволяли ловить рыбу только своим людям, а чужаков спроваживали, не стесняясь, если надо, применять силу. В обильные годы заводчики шли на сговор, требуя уступать два хвоста по цене одного, обманным путем лишая рыбаков половины заработка. На море царили феодальные порядки, а рыбаки были фактически арендаторами на рыбных угодьях рыбозаводчиков[10].

6

Меньше чем через полчаса взгляду открывается Вест-фьорд. Наконец-то добрались до моря, такого вольного и безбрежного, исполненного неиссякаемой жизнедеятельности. Где ходят корабли. Где резвится Левиафан.

И вот оно покойно лежит перед нами – расплавленный белый металл, как и предсказывал Хуго. Один из самых безветренных дней на Вест-фьорде в году. Видимость такая, что можно окинуть взглядом от края до края всю Лофотенскую гряду: Лёдинген на северо-востоке, потом Дигермулен, Сторемолла, Лиллемолла, Скрова, за которым скрывается поселок Свольвер и проход к Кабельвогу. Дальше на запад идут Вогакаллен, Хеннингсвер и Стамсунн, а между ними и национальным парком Лофотодден, окутанным сонной дымкой, выстроились: Нусфьорд, Рейне и О. На самом краю находится Москстраумен.

Мы держим курс прямиком на север, на Скрову. В кои-то веки нет нужды лавировать, избегая прямого напора морских волн, под жестокими ударами которых кажется, будто мясо отделяется от костей. В кои-то веки. Мы уже четко различаем рельеф обратной стороны Лофотенской гряды, которая словно увеличена лупой прозрачного теплого воздуха. Черные, острые зубцы гор составляют местный пейзаж с доисторических времен.

У редкого великого путешественника не захватывало дух при виде Лофотенской гряды. Так Кристиан Круг, пересекши Вест-фьорд зимним днем 1895 года, писал: “Что тут скажешь – действительно впечатляющая панорама: чистейшая из чистейших, студенейшая из студеных, достойнейшая из достойных, немыслимое совершенство, алтарь бога одиночества и непорочность божественного целомудрия. Трудно – трудно описать пером! Высказать величие, великолепие вкупе с неумолимыми, немилосердными безмятежностью и равнодушием природы”[11].

Путешественник пожалел таких же красок для Свольвера. По мнению Круга, деревушка не просто не вписывалась, но резко выпадала из общей картины. Слишком уж кричали бурые цвета, не шли ни к общему тону, ни к настроению, вовсе не сочетались ни со светом, ни с природой в целом.

Знай Круг, какие обитатели в ту минуту таились под ним в морских глубинах, пожалуй, вошел бы он в историю искусства как первый сюрреалист. На суше жизнь выстроена в горизонтальной плоскости. Она практически целиком протекает либо на земле, либо чуть выше – на уровне макушек самых высоких деревьев. Птицы, понятно, летают еще выше, но и они в основном живут на земле. Напротив, в мировом океане жизнь выстроена по вертикали, в единой водной толще, средняя глубина которой составляет около 3700 метров. И вся эта толща с самого верха до самого дна заполнена живыми организмами. В океане встречаются практически все существующие биотопы[12]. Все прочие среды обитания бледно выглядят по сравнению с ним.

Если сложить все, что мы знаем о морских глубинах – больших и малых, то можно сугубо логическим путем заключить, что все вместе взятое на суше: все горы, хребты, поля, леса, пустыни, да даже рукотворные города – с запасом поместятся в морской бездне. Средняя высота суши составляет всего 840 метров. Даже если взять Гималаи целиком и опрокинуть в глубочайшую впадину, сперва раздалось бы оглушительное “плюх”, после чего вся горная система благополучно ушла бы под воду, как не бывало. Воды в море так много, что подними мы морское дно до сегодняшнего уровня моря, все наши континенты бесследно сгинули бы под многокилометровой толщей соленой воды. Только макушки самых высоких гор торчали бы над поверхностью.

В зеркальной глади моря отражается ослепительное солнце, припекающее нас сверху. “Жироводье” (transtilla), говорят в Лофотене о такой погоде – редком затишье для этих мест, когда море напоминает растекшийся рыбий жир. Под носом у нас глубина в пятьсот метров. Мы понятия не имеем, что творится под зеркальной, практически белой гладью. Ну, сразу под нами в келпе – бурых водорослях – водятся сайда, пикша, треска, люр и множество других видов, особенно их молодь. Спускаемся ниже зарослей келпа. На глубину от ста пятидесяти до двухсот метров свет практически не проникает – его поглощают верхние слои воды, какой бы чистой она ни была. Здесь царит серый сумрак, словно отсвет угасающего телевизионного ящика. На глубине пятисот метров черно как в шахте. Фотосинтез невозможен, а стало быть, нет и растений. Вот тут-то и живет гренландская акула.

Что происходит на больших глубинах, всегда оставалось загадкой для человечества. Лишь в последние полтора столетия мы смогли чуть приоткрыть завесу. Наши знания о морских глубинах увеличивались рывками, не умножая, но отправляя на свалку большую часть прежних представлений. Совершив экспедицию в Эгейское море в 1841 году, светило британского естествознания Эдвард Форбс провозгласил, что на больших глубинах, куда не проникает свет, живых организмов нет. Невзирая на то, что к тому времени ряд других исследователей – к примеру, участники арктической экспедиции Джона Росса в 1818 году – успел прозондировать глубины до двух тысяч метров и извлечь многочисленные доказательства того, что морская фауна даже на такой глубине обильна и разнообразна.

А в это время в Вестланне на островке, продуваемом семью ветрами, сидел еще один человек, который знал, что Форбс несет околесицу. Микаэль Сарс со своим сыном Георгом Оссианом одним из первых в мире научно доказывал, что морское дно не является безжизненной подводной пустыней. Оба – отец и сын – принадлежат к числу самых светлых ученых умов, когда-либо рожденных Норвегией. Их достижения выглядят еще внушительней, если взглянуть, с чего они начинали. Микаэль Сарс – выходец из нуждающейся бергенской семьи. Морские скитания, мореходство – путь, на который он стремился со всей пылкостью души, – был ему заказан[13]. Сарс отправляется в Осло, учится на богослова и обручается с Марен Вельхавен, сестрой своего товарища. В 1831 году он едет на остров Кинн, расположенный на северо-западном побережье близ Фёрдефьорда. Там Сарс становится пресвитером местного прихода. Все свободное время он посвящает изучению жизни морских обитателей. Уже через несколько лет, в 1835 году, Сарс с успехом публикует свой первый труд “Описания и наблюдения причудливых и новонайденных морских обитателей, сделанные у бергенского побережья”. Депутаты норвежского стортинга вовремя разглядели, что имеют дело с редким дарованием, и выделили Сарсу стипендию. На эти деньги он отправился в Европу и познакомился с ведущими натуралистами университетов Парижа, Бонна, Франкфурта, Лейпцига, Дрездена, Праги и Копенгагена. В начале пятидесятых годов XIX века Сарс исследовал большие глубины Средиземного моря с весельной лодки, пользуясь скребком. Ему удалось обнаружить живые организмы на глубине 800 метров. Ниже его инструмент не доставал.

Среди многочисленных последователей, вдохновленных открытиями Сарса, был Петер Кристен Асбьёрнсен, в будущем – прославленный собиратель старинных норвежских сказок и легенд. Отправляясь на охоту за старинными сказками в глухие горные селенья, Асбьернсен, вероятно, мыслями витал совсем в иных далях, по крайней мере, на досуге. Он готовился стать морским исследователем, а кумиром его был Микаэль Сарс. В 1853 году Асбьернсен публикует диссертационный труд “Вклад в описание литоральной фауны фьорда Христиания”. В работе описаны всевозможные организмы, живущие в литоральной зоне фьорда, который в наши дни называется Осло-фьордом. Однако больше всего Асбьернсена интересовала жизнь глубоководных обитателей.

В том же году, когда был опубликован его труд, Асбьернсен, с государственной стипендией в кармане, едет в Вестланн исследовать местные глубоководные фьорды. Прежде всего он наведался к Микаэлю Сарсу, служившему пресвитером в приходе Мангер на острове Родёй в Нурхорланне. Асбьернсен успел похлопотать о должности экстраординарного профессора, держа в уме кандидатуру Сарса. Убедив пресвитера принять профессуру, Асбьернсен занялся собственными океанологическими исследованиями. Их результаты заинтересовали зоологическое сообщество. В Хардангерфьорде Асбьернсену повезло с помощью дночерпателя вытащить с глубины 400 метров одиннадцатирукую морскую звезду. Звезда кораллового цвета, “отливающая перламутром”, была неизвестна тогдашней науке. И Асбьернсен на правах первооткрывателя дал ей имя. Он назвал звезду Brisinga endecacnemos, в честь изящного ожерелья Брисингамен, которое принадлежало скандинавской богине Фрейе, но которое похитил и спрятал на морском дне Локи.

Асбьернсен предположил, что его иглокожее “ожерелье” представляет отдельное семейство, однако Сарс высказал ему свои сомнения на этот счет. Асбьернсен, как выяснилось впоследствии, был прав, но в итоге незаслуженно обойден славой[14].

Асбьернсен, несмотря на усердные старания, редко получал от государства деньги и помощь, о которых просил. Карьера морского биолога не задалась и в итоге была заброшена вовсе. Пришлось перекраивать планы. Помимо моря, Асбьернсена особенно занимали леса. В 1856 году он едет в Германию и поступает в именитую Тарандтскую лесную академию. Выпускается с высшими баллами по всем предметам и становится двигателем прогресса в управлении норвежским лесным и болотным хозяйствами[15].

Случается и так, что ученым достается та слава, которой они заслуживают. Видный немецкий естествоиспытатель Эрнст Геккель писал о Микаэле Сарсе: “Всем, имеющим счастье знать его лично, врезается в память его бодрый дух, его приятный нрав, его ясный ум, его разносторонняя образованность”[16]. Именем Микаэля Сарса было названо первое норвежское океанологическое судно. Новейшее судно, используемое нынешними норвежскими океанологами, оснащенное по последнему слову техники и имеющее исключительно тихий ход, чтобы не заглушать работу акустики, носит имя Георга Оссиана – сына Микаэля Сарса.

Он продолжил дело отца, который своим упорством и методичностью сумел сдвинуть с мертвой точки норвежскую океанологию. В 1864 году Георг Оссиан Сарс первым из норвежцев стал получать государственное жалованье с официальным утверждением должности “морской исследователь”. В том же году он отправился на Лофотен, а именно на Скрову. Остров служил ему основной базой: отсюда Георг Оссиан направлялся в различные уголки архипелага, где и собрал огромное количество проб с глубин Вест-фьорда.

Результаты исследований, опубликованные в 1868 году, вызвали резонанс в международных научных кругах[17], особо заинтересовавшихся иглокожим существом, которое окрестили “Лофотенской морской лилией Сарса” – Rhizocrinus lofotensis Sars (современное родовое название – конокринус). Морская лилия описывается Сарсом как “живое ископаемое”, как раз в духе той поры, когда ученые сбились с ног, прочесывая планету в поисках реликтов, которые подтвердили бы теорию эволюции и помогли установить возраст Земли и дату зарождения жизни на ней.

Впрочем, немало лет утекло, прежде чем научный мир принял существование сложных биоценозов на больших глубинах. В 1860 году один инженер, участвовавший в прокладке телеграфного кабеля по дну Атлантики, утверждал, что снимал с лотлиня множество морских звезд и глобигерин (род планктона, в огромном количестве обитающий на морском дне), которые были подняты с глубин, где в представлении тогдашней науки жизнь отсутствовала вовсе. Противники возражали, что живность, вероятно, налипала на канат во время подъема лота, закрывая глаза на то, что некоторые из найденных организмов совершенно точно обитали на дне. Тем не менее, лед тронулся: на некоторые находки закрыть глаза было невозможно.

Так, видный шотландский зоолог Чарльз Вайвил (Уайвил) Томсон в 1868 году просил Лондонское королевское общество профинансировать морскую экспедицию на пароходе “Лайтнинг”, подкрепив свое прошение демонстрацией морской звезды Асбьернсена и морской лилии Сарса. Целью экспедиции было изучение морской пучины близ Шотландии. Экспедиция подтвердила результаты норвежских исследований и вдобавок на глубине 1200 метров отыскала новые интересные организмы.

Само собой разумеется, что в 1872 году, когда британцы снаряжали первую крупную морскую экспедицию на современном судне, Ч. В. Томсон попал в число участников. Экипаж из 270 человек (включая команду и ученых) на борту парусно-парового корвета “Челленджер” четыре года ходил вокруг света и побывал во всех океанах. Неустанно промеряя глубины, нанося на карту направление течений, измеряя температуру. Открытые воды изучались на разных глубинах, пробы снимались инструментами, похожими на те, которые были придуманы Микаэлем Сарсом.

Результаты экспедиции “Челленджера” легли в основу современной океанографии. Да и кто бы осмелился утверждать, что жизнь на больших глубинах отсутствует, после того как даже самые авторитетные (читай: британские) ученые доказали обратное. Зато разгорелись споры вокруг того, как именно выглядела жизнь морских пучин. Диспут этот не обошел стороной даже прессу. В частности, журнал “Популярные очерки из области естественных наук” (Skildringer af Naturvidenskaberne for alle)[18] с 1882 года печатал переводные работы виднейших европейских ученых и специалистов. Повышенное внимание уделяется материалам о глубоководных исследованиях. Английский специалист по корневым лилиям Филип Герберт Карпентер, тоже участник экспедиции “Челленджера”, открывает свою статью “Морское дно” словами: “Для большинства из нас дно морских глубин – совершенно неведомый край, который в силу недоступности не дает нам возможности пощупать, воочию изучить его и его диковинных обитателей”. У Карпентера была светлая голова, но слабое здоровье. Хроническая бессонница свела его с ума, и в 1891 году он отравился хлороформом. Зато Карпентер, в отличие от большинства предшественников, сумел силой воображения представить картину подводного мира: “Наши научные исследования учат нас тому, что морское дно при всей его необъятности во многих отношениях подобно поверхности суши. У моря, как у суши, есть горы, долы и широкие, волнообразные равнины. Породою они сильно отличаются в зависимости от местности, есть тут и пустыни, и плодородные почвы, есть леса и скалы, и точно так же, как на суше, здесь обитают всевозможные животные и растения, предпочитающие разные среды обитания и разный климат”[19]. Еще сто лет, минувших после того, как Карпентер написал эти строки, в науке господствовало мнение, что жизнь морского дна скудна и по большей части представлена морскими огурцами, червями и мелкими тварями. Даже сегодня лишь редкие подводные аппараты способны забраться на крайние глубины. И каждая глубоководная экспедиция обнаруживает не только новые виды, но и неизвестные формы жизни. Такие же открытия делаются, когда исследователи забрасывают сети либо берут пробы дна с глубин, не изученных прежде. Большинство найденных ими видов не описано наукой.

На глубинах, еще недавно считавшихся мертвыми, жизнь, в действительности, бьет ключом. Существуя в кромешной тьме, большинство глубоководных видов сами вырабатывают электрический свет самых причудливых цветов и вариаций, чтобы приманить жертву либо одурачить хищника. Свет может быть пульсирующим, может быть рдеющим. Поскольку здесь, во мраке, водится куда больше видов, чем на суше, этот язык, то есть световые сигналы, является самым распространенным типом коммуникации на планете. Во многих зонах, в тысячах метров ниже уровня моря, живут самые невероятные светящиеся существа – рдеющие, мерцающие, пульсирующие. У многих рыб, таких как глубоководный удильщик или морской черт, у кого на спине, у кого на нижней челюсти имеется отросток (иллиций, или “удочка”), дугою перекинутый к голове. На конце отростка пузырек со светящейся жидкостью – “фонарик”, болтающийся перед глазами. Неподвижно покачиваясь в воде, морской черт поджидает добычу с разинутой пастью, из которой торчат длинные острые зубы. Его боковая линия снабжена сотнями длинных антенн, благодаря которым черт улавливает малейшие колебания воды. Стоит добыче приблизиться, как черт бросается на нее. Некоторые виды удильщиков прозрачны, под стать стеклу. На свету их выдает только небольшой пищеварительный орган. Почуяв опасность, черт, подобно насосу, закачивает в себя огромное количество морской воды, чтобы стать еще неприметней. Некоторые обитатели имеют форму шара и лишены головы, другие, похожие на струны или ленты с пульсирующей плазмой внутри, извиваются в воде – грациозно и, по-видимому, согласованно. Гигантская сифонофора Praya dubia, дальняя родственница медуз, образует колонию, тело которой достигает сорока метров в длину и содержит триста желудков. У одного вида головоногих моллюсков все восемь щупалец покрыты светящимися органами – фотофорами, которые во время охоты могут мигать одновременно: добыча в эту минуту, вероятно, думает, что на нее напала гигантская новогодняя гирлянда[20]. Медуза Атолла (Atolla wyvillei) в случае опасности начинает мигать тысячей синих огней, словно пожарная машина. Это световое шоу ослепляет и дезориентирует нападающего – либо приманивает хищников покрупнее, которые сжирают остолбеневшего супостата, отводя беду от самой медузы.

Большинство биолюминесцентных организмов светится синим, поскольку синие лучи имеют наибольшую дальность распространения в воде. Именно поэтому море кажется нам синим. Абсолютное большинство глубоководных животных различает только этот цвет. Некоторые из них, например малозубая пахистомия (Pachystomias microdon), испускают не синее, а красное свечение. С помощью красного луча пахистомия отыскивает дорогу к добыче, которая не подозревает о том, что на нее направлен красный прожектор. Другой вид – иглорота Malacosteus niger – следовало бы назвать рыбой-рогаткой. Обладая необыкновенно эластичной, практически гуттаперчевой, нижней челюстью, иглорот молниеносно выстреливает ею в жертву.

Многие виды светятся, чтобы привлечь пару. Не самый безопасный способ: ведь посылая брачные сигналы, они одновременно привлекают внимание хищников. Некоторые хищники обзавелись хитроумными имитаторами чужих брачных сигналов, на которые приманивают добычу, чтобы сожрать ее.

В море враг может прийти отовсюду и в любую минуту. Поэтому многие виды, живущие на глубине нескольких сотен метров, спасает световая маскировка на брюхе, благодаря которой рыба сливается с водой, откуда ни смотри – сверху или снизу. Защитные механизмы устроены очень хитро, но порой именно они становятся причиной гибели. Глаза других рыб способны обнаружить искусственное свечение бактерий, сидящих на брюхе добычи, и тем самым различить ее контуры.

Морской огурец, обитающий на глубине до пятисот метров, в случае нападения на него скидывает кожу. Кожа, как липкий двусторонний скотч, намертво приклеивается к нападающему, отвлекая его. Защитой другим служит яд или острые колючки. Короче говоря, как ни верти, а простой и приятной жизнь глубоководных обитателей не назовешь.

Впрочем, если б нам было дано поплавать в этом холоде и мраке, мы ощутили бы себя сродни космонавтам, плывущим в окружении мерцающих звезд и самых невообразимых существ. Перламутровых рыб, ходящих по дну на костистых руках, мохнатых крабов-йети, одетых в белоснежные шубы… На голове у рыбки Caulophryne polynema имеется отросток, напоминающий удилище, которое маятником качается вперед-назад, а на конце его светится дружелюбный огонек. Ярче всех рыб сияет древоусая линофрина (Linophryne arborifera), называемая европейцами “освещенный ночной дьявол”. Из рыла у нее торчит один длинный ус с люминофором, а с нижней челюсти свисает другой, похожий на розгу, длиной с саму рыбу. Это мы описываем самку, так как самец являет собой мелкого паразита, который смолоду вгрызается в брюхо самке. Там он коротает свой век. Питается кровью самки, взамен оделяя ее своей спермой.

Параллельно дну, буквально в нескольких метрах от него, быстро-быстро скользит гигантский кальмар (Architeuthis): щупальца, собранные сзади для большей обтекаемости, немигающие глаза-плошки, реактивный водяной двигатель и система маскировки, которую охотно взял бы на вооружение американский флот.

На больших глубинах побывало меньше людей, чем в космосе. Мы лучше изучили лунные кратеры, да что там – даже пересохшие марсианские озера. Глубоководная жизнь похожа на затянувшийся сон, от которого нелегко очнуться.

Вниз, сквозь толщи воды, льется или, лучше сказать, непрестанно сыплется град органики, становясь пищей для умопомрачительного множества различных тварей, специализирующихся на поедании этой манны[21]. За последние несколько лет благодаря одним только пробам воды человек открыл столько новых организмов, что ряд исследователей оценивает общую численность экосистемы в миллионы видов. Понятно, что поголовье обитателей тем выше, чем ближе к поверхности воды, где многочисленней сами виды. Однако наибольшее разнообразие видов наблюдается как раз на глубине. Практически любой глубоководный вид отличается диковинными особенностями, словно прибыл с иной планеты или же был создан в очень древние времена, когда действовали другие законы, а любая причуда могла претвориться в явь.

7

Мы с Хуго пересекаем Вест-фьорд и находимся уже на полпути, когда я прошу его притормозить: хочу снять термокомбинезон. Впервые я сжарился в этих водах. Лофотенская гряда стала ближе, но расплывается в дымке, словно горы намокли и вот-вот растают.

Хуго едва успел заглушить мотор, как далеко впереди, ближе к правому борту, за многие километры от нас, я замечаю водяной столб, вертикально вздымающийся над зеркальной гладью воды. Обернувшись к Хуго, указываю на столб; Хуго кивает и дает полный вперед. Мы быстро приближаемся и уже видим что-то вроде низенького, полированного островка, лоснящегося на солнце. Но здесь открытое море и не может быть островков, а этот к тому же еще и движется. Мы раньше встречались с морскими свиньями, но тут явно кто-то другой. Хуго внезапно говорит громко:

– Это точно не полосатик. Может, гринды?

За несколько сотен метров до цели Хуго понимает, что не угадал. Если б это были гринды, мы бы уже увидели спинные плавники. И кроме того, перед нами не стая, а одно, и очень внушительное, животное. На миг мелькает мысль: уж не подлодка ли? Хуго вытянулся в струну, лицо окаменело, рот открыт, а в мозгу судорожно прокручивается перечень известных ему китов. Осталась какая-то пара сотен метров, когда вдруг он выдает:

– Да это же кашалот!

Стало быть, мы видим перед собой спину крупнейшего из зубатых китов. Спина между тем начинает выгибаться. Мы уже всего в тридцати метрах… и тут кит звучно выдувает последнюю струю и опускает башку в воду. Хвост картинно зависает – вертикально, напоминая рунический камень. Наконец море смыкается над ним. Кита как не бывало, словно кто-то дернул его за веревочку и он канул в бездну.

Хуго глушит мотор. Без малого полвека ходит он в море, а тут на Вест-фьорде бывает так часто, что его самого впору причислить к местной фауне. За это время повидал он практически все. Группы гринд (черных дельфинов) – не бог весть какая диковина, не говоря уж о полосатиках, дельфинах и морских свиньях. А вот кашалота не встречал ни разу в жизни.

Теперь только ждать. Хотя кашалот и способен задерживать дыхание на девяносто минут, дольше любого другого обладателя легких, в результате он все равно всплывет.

Кашалот, или спермацетовый кит (Physeter macrocephalus), не только крупнейший хищник в мире. Это крупнейший мясоед из всех, когда-либо населявших Землю. Королевский тираннозавр (Tyrannosaurus rex) и мегалодон заодно с кронозавром отдыхают: кашалот превосходит их и размерами, и весом. Едва ли отыщется другое существо, вымершее или ныне живущее (включая других крупных китов), которое походило бы на кашалота.

Попавшийся нам экземпляр – самец-одиночка длиной под двадцать метров и весом свыше пятидесяти тонн. Самки и самцы различаются между собой. Самка набирает лишь до четверти от веса самца и держится в группе, заботясь о детенышах, даже чужих, если чья-то мамаша нырнула на поиски корма. Неподалеку плавают группами молодые самцы. К тридцати годам половое влечение ослабевает. Тогда, пресытившись любовью на всю оставшуюся жизнь, самец переходит на положение одинокого морского волка и бороздит просторы морей и океанов. Не исключено, что наш кит до этого гулял где-нибудь в окрестностях Антарктики. Повстречав группу самок, кит может даже спариться с ними, но, лишь улягутся страсти, плывет себе дальше. Может напасть на другого кашалота, вставшего на пути. Драки между самцами, по-видимому, обусловлены половой неудовлетворенностью и случаются даже вне брачного периода. Загулявший же кашалот так же необуздан, как дикий слон во время муста – шальной, пьяный от гормонального всплеска, по словам Хуго.

Кашалот, только что скрывшийся под водой, вероятно, отправился охотиться на кальмаров – обычных или гигантских, весом до пяти центнеров. Во время погружения кит хватает моллюска и увлекает вниз, пытаясь прижать ко дну и раздавить. Если кальмар не встретился на пути вниз, то у кита есть еще один шанс – на пути наверх. Достигнув дна, кашалот переворачивается на спину и сканирует воду, угадывая контуры добычи на фоне слабого света, проникающего с поверхности. В передней части головы у кашалота имеется эхолокационная система, позволяющая определять координаты рыбьих косяков и кальмаров. Стоит жертве появиться, как кашалот устремляется к ней и проглатывает – в его глотке спокойно уместится наша с Хуго лодка, поставленная на попа.

На шкуре прибитых к берегу кашалотов бывают видны глубокие отметины от присосок, некоторые диаметром до двадцати сантиметров. Никому из людей не доводилось наблюдать бой кашалота с гигантским кальмаром, но представься такая возможность, билеты на это зрелище разлетелись бы в мгновение ока. Гигантский кальмар, долгое время считавшийся сказочным чудовищем, вооружен не только восемью щупальцами, каждое до восьми метров в длину, но и ужасающим стенобитным клювом, которым можно раздавить практически что угодно. По меткому замечанию Жюля Верна, щупальца у этого непомерного колосса извиваются, как волосы у фурии. Не исключено, что мы могли бы установить с кальмаром визуальный контакт – его огромные круглые глаза лишены век, поэтому кальмар не умеет моргать.

В передней части головы у кашалота находится крупнейший в животном мире звукообразующий орган. Он весит до двух тонн. Щелчки, производимые этим “звукогенератором”, достигают громкости 230 децибел – это примерно сравнимо с ружейным выстрелом в десяти сантиметрах от вашего уха. Протяжно ревут самцы, самки же издают частый треск, похожий на азбуку Морзе.

Как абсолютному победителю чемпионата эволюции в тяжелом весе кашалоту, пожалуй, пристало бы плавать с огромной серебряной бляхой на чемпионском поясе. Увы, и у кашалота есть враги. Детенышей у него мало, меньше чем у других китов; он пестует их годами – учит, кормит и защищает. Молодняком и раненым кашалотом не прочь полакомиться косатки и гринды. В случае нападения кашалоты обороняются так называемой “маргариткой”: берут в кольцо слабых, мешая гораздо более прытким и изобретательным косаткам отделить их от группы; в случае неудачи отбить детеныша обратно не получится. В круговой обороне киты могут располагаться к противнику передом либо задом, отбиваясь зубами или хвостом[22].

Кашалот ныряет почти на три тысячи метров – рекорд для млекопитающих[23]. На такой глубине лёгкие сплющиваются в блин. В голове у кита имеется большая камера (спермацетовый мешок), выравнивающая давление: чем ниже опускается кит, тем больше охлаждается спермацетовое масло, твердея и превращаясь в воск. У поверхности, где кит передвигается обычным способом, спермацет, нагревшись, возвращается в жидкое состояние. До изобретения – примерно сто лет тому назад – синтетических заменителей спермацетовое масло стоило дороже любого другого: чистое, прозрачное, ароматное. Голова одного кашалота содержит до тысячи литров спермацетового масла. Из этой бледно-розовой воскообразной жидкости, напоминающей сперму, изготавливали высококачественные свечи, мыло и косметику. Спермацет служил смазкой для самых дорогих высокоточных инструментов.

Кашалот ценился не только за спермацет, но и за многое другое. Один кит давал десятки тонн ворвани и мяса, а спрос на огромные зубы был не меньшим, чем на слоновую кость. Правда ли, нет ли, но из огромного пениса кашалота китобои шили себе кожаные плащи. Впрочем, не один лишь этот орган впечатляет своими размерами – у кашалота самый большой мозг среди млекопитающих, когда-либо обитавших на Земле. Вшестеро тяжелее человеческого. Пенис, однако, весит в несколько сот раз больше.

И в качестве вишенки на торте – амбра, вещество, образующееся в пищеварительном тракте кашалота. Амбра – самое ценное из того, что есть у кашалота. Ее использовали в парфюмерии, а еще приписывали ей всевозможные волшебные свойства. Наши предки, находя плывущую в море амбру, принимали ее за сперму морского существа. Однажды Хуго подобрал на берегу амбру (в старину ее еще звали драконьей слюной). По его описанию, куски были похожи на серый воск с очень характерным, сладковатым ароматом.

Из-за высокого спроса на кашалота охотились с таким рвением, что чуть не истребили поголовно. В районе Анденеса охота на кашалота велась регулярно вплоть до семидесятых годов XX века. До появления гарпунной пушки кашалота били гигантскими зазубренными гарпунами – вонзившись, гарпун застревал в теле кита. При этом кашалот часто срывался и, если жизненно важные органы не были задеты, мог потом годами жить с гарпуном внутри.

Вокруг нас с Хуго тишина, нарушаемая лишь мелодичным поклевыванием суденышка волной. “Воды лижут испод отражения неба на пленке, покрывшей торчащие камни”. Море блестит, необъятная ширь, бьющая в глаза столь ослепительным светом, что, кажется, сама излучает его. На западе море выпирает дугой, словно сдобная булка. Мы наблюдаем кривизну земной поверхности. Кашалот все не возвращается, и в обычный день шансы увидеть его еще раз были бы невелики. Только день сегодня исключительный: море необыкновенно спокойно и погода ясна как никогда. Вынырни кашалот даже за десятки миль от нас, пожалуй, и то разглядим этакую громадину.

Хуго вспоминает случай, как в прошлом веке кашалот напал на многочисленное семейство, плывшее на воскресную службу. Несчастные шли из Лоттавики в Лейнес, когда кашалот разнес их лодочку на куски. Выжила только шестнадцатилетняя девушка, все ее родные утонули. По-видимому, ее спасли воздушные карманы в платье, благодаря им она удержалась на плаву.

История эта в целом правдива, только, по мнению местных знатоков, кашалот не нападал на лодку: ей просто не повезло столкнуться с ним, когда животное лакомилось сельдью.

С другой стороны, нападение кашалота на вельбот “Эссекс” из Нантакета в южной части Тихого океана в 1820 году роковой случайностью не назовешь. По прикидке китобоев с вельбота длиной 27 метров, длина кашалота составляла около 26 метров. Никогда прежде не видывали они такого исполина. Вдруг кит стремительно пошел на таран и с чудовищной силой ударился о борт, проделав в корпусе большую пробоину. Люди на палубе повалились от этого удара. Буквально тотчас же последовал новый толчок – кит атаковал с другого бока, разнеся корпус в щепки. Кашалот не угомонился, пока не пустил 238-тонный корабль ко дну. Оуэну Чейзу и большей части экипажа удалось спастись. Чейз честно изложил историю гибели судна в «Повествовании о кораблекрушении, самом чрезвычайном и огорчительном, китобойца “Эссекс” из Нантакета» (1821).

Это не единственный засвидетельствованный случай потопления судна кашалотом. Просто крушение “Эссекса” – самый известный из них: впечатленный рассказами о нем, Герман Мелвилл написал книгу о белом кашалоте Моби Дике. Книга изобилует главами, похожими на научный доклад о китобойном промысле и повествующими об анатомии и поведении китов (“Голова кашалота – сравнительное описание”, “Размеры китового скелета”, “Уменьшаются ли размеры кита?” и т. п.). По словам рассказчика Измаила, для капитана Ахава Белый Кит был воплощением сил зла, которые снедают душу “глубоко чувствующего” человека:

Белый Кит был для него той темной неуловимой силой, которая существует от века, чьей власти даже в наши дни христиане уступают половину мира и которую древние офиты на Востоке чтили в образе дьявола; Ахав не поклонялся ей, подобно им, но в безумии своем, придав ей облик ненавистного ему Белого Кита, он поднялся один, весь искалеченный, на борьбу с нею. Все, что туманит разум и мучит, что подымает со дна муть вещей, все зловредные истины, все, что рвет жилы и сушит мозг, вся подспудная чертовщина жизни и мысли, – все зло в представлении безумного Ахава стало видимым и доступным для мести в облике Моби Дика[24].

Капитан был в исступлении, и его сумасшествие оказалось заразным. Ненависть к киту передалась всей команде. По причине, не доступной пониманию Измаила (здесь Мелвилл обращается к нам напрямую), Моби Дик “в подсознательных представлениях” команды стал “смутным и великим демоном, скользящим по морю их жизни”:

Разве можем мы по приглушенному, то тут, то там раздающемуся стуку лопаты угадать, куда ведет свою штольню тот подземный труженик, что копается внутри каждого из нас? Кто из нас не чувствует, как его подталкивает что-то и тянет за рукав?[25]

Вся команда поддается исступлению Ахава, ведь каждый из моряков несет в себе одну и ту же унаследованную и врожденную тягу к убийству, направленную на уничтожение мира и всего вокруг. И еще на самоуничтожение. Моби Дик одновременно вымирающий вид, которого при жизни Мелвилла истребляли десятками тысяч, и проявление самых темных сил человеческого естества. Таких как жажда мести или маниакальное правдоискательство и желание овладеть “целомудренной” природой. Именно Ахав преследует кита, а не наоборот. Но в итоге сам идет ко дну с петлей на шее, опутанный линем собственного гарпуна. И таким образом воссоединяется с Белым Китом.

За век с небольшим, к семидесятым годам XX века, человек выловил свыше двухсот миллионов китов. Всего за несколько десятилетий норвежские популяции китов сократились с десятков тысяч голов до пары-тройки затравленных особей[26]. Более пятидесяти лет норвежские компании из Ларвика, Тёнсберга и Саннефьорда вели китовый промысел в Антарктике, равно как и в Австралии, Африке, Бразилии и Японии. Норвежские верфи спускали на воду плавучие фабрики огромных размеров, за тридевять земель – на Южную Георгию и на остров Десепшен – доставлялись норвежские сверхпроизводительные жиротопки. В 1920 году на одном только Десепшене работало тридцать шесть топок производительностью десять тысяч литров каждая. Одного только синего кита, не считая его сородичей, добывали по несколько тысяч голов за путину, покуда бедолагу не пришлось занести в Красную книгу. Живое потомство вырезали прямо из брюха беременных самок и кидали в жиротопки, чадившие сутки напролет. Заработок складывался не из количества отработанных часов, а из количества добытых туш и натопленных бочек ворвани. Огромные жиротопки шипели и коптили, застилая рыбозаводы густою пеленой дыма и пара. Из одного кита вытекает до восьми тысяч литров крови, а потому раздельщики четыре месяца, пока шла путина, буквально плавали в жиру, крови и мясе.

В воздухе стоял неописуемый смрад – трупная вонь и запах гниения. Жиротопки и плавучие фабрики часто не могли угнаться за ловцами, и туши китов подолгу валялись на берегу, вспухая и раздуваясь, подобно дирижаблям. Если кому-то случалось ненароком проколоть такую тушу либо же оказаться рядом, когда та взрывалась сама, он падал в обморок от миазмов. Окрестные берега превратились в китовые кладбища, усеянные китовыми скелетами, костями, тысячами разлагающихся туш. Люди потом жаловались, что даже по прошествии десятков лет не могут позабыть ту нестерпимую вонь, по-прежнему ощущая ее в носу[27].

Все киты способны передавать друг другу сигналы на большие расстояния, однако с ростом интенсивности судоходства делать им это становится все труднее. Правда, и эта беда еще не беда, если сравнить ее с мытарствами “самого одинокого кита в мире”. Обычные финвалы поют на частоте 20 герц. Они воспринимают исключительно звуки, близкие к этой частоте. Однако несколько лет назад исследователи были изумлены, обнаружив кита с уникальным отклонением: он поет на частоте 52 герца. То есть другие финвалы просто не слышат его, в результате чего пятидесятидвухгерцевый кит отрешен от общения с сородичами. Те, вероятно, считают его немым, чужаком либо асоциальным типом. “Самый одинокий кит” странствует сам по себе. Даже мигрирует он не теми путями, которые избрали в океане остальные киты[28].

Ребенком Хуго часто ходил в море на “Квитберге III” – это судно годилось для любых видов рыбного лова и в путину охотилось на китов. С пристани Хуго довелось наблюдать, как бьется сердце гринды. В память врезался фонтан крови, взметнувшийся над палубой. Сам Хуго уже не уверен, что видел эту картину наяву: возвращаясь с китового промысла в Баренцевом море, “Квитберг” вез китов уже разделанными на тридцатикилограммовые куски. Может, это был кит, которого загарпунили в Вест-фьорде? Так или иначе, когда сердце разделили, на изнанке его четко проступили кровеносные жилы толщиной с водопроводную трубу. А на пристани уже поджидал народ. Люди цепляли куски сердца блестящими крюками, какими пользуются мясники, и тащили добычу по пристани к холодильному складу.

Куда же делся кашалот? Море вокруг нас кишит сельдью. Вода так прозрачна, что приближающийся к нам косяк видно за километр. Была бы у нас сеть (правда, тогда и лодка нужна много больше нашей), мы бы без труда натаскали несколько тонн. Над косяком роятся птицы, уже обожравшиеся так, что едва держатся над водой: буревестники, бакланы, гаги, чистики, обычные чайки. Пожаловала даже полярная крачка: чемпионка пернатого мира по дальности перелетов, она прошла низко над нами. Каждый год эта птица совершает перелет с Южного полюса на Северный и обратно.

Баюкающий шепот волн, припекающее солнышко, прозрачный воздух – сплошная благодать. Память о которой носишь еще годы спустя. Идиллию нарушает лишь одно – хайлендский бычок. Аромат его прорывается сквозь тройной слой полиэтиленовой упаковки. Хочет без остатка заполнить собой Вест-фьорд. Одни птицы, сблизившись с лодкой, начинают суматошно кружить, другие – выделывать в воздухе какие-то странные крендели, словно обезумев. Тем временем минуло без малого три четверти часа. Неужели кашалот вынырнул так далеко, что мы не заметили его? И, всплыв где-то там, тотчас нырнул вновь?

Мы с Хуго выясняем, откуда в норвежском взялось выражение “пьяный, как ту2пик”, но тут в наш оживленный диспут вдруг вторгается какой-то отдаленный гул. Мы резко смолкаем, прислушиваемся. Вот снова.

– Точно скала обвалилась. Может, в каменоломне взрывают… – Хуго, развернувшись, всматривается в сторону Кабельвога.

Гул повторяется, раскатываясь по водной равнине. Словно кто-то взял на церковном органе самые низкие басы, какие-то чвакающие и клокочущие. Нет, это не взрывные работы. Это кашалот всасывает воздух через дыхало.

– Вон он! – одной рукой Хуго указывает на север, а другой поворачивает ключ в замке зажигания. Вдали начинает бить фонтан, смущая водное зеркало рябью; Хуго включает полный ход. Через несколько минут подходим вплотную к киту. Тот спокойно лежит и дышит. На выдохе из дыхала, расположенного по левую сторону головы, как из брандспойта, вырывается шипящая струя. Слышно, как в лёгкие со свистом, словно в открытое окошко мчащейся машины, всасывается воздух. А пространство вокруг содрогается от тяжелого, утробного гула. Рев библейского Бегемота.

Кит лениво покачивается, являя нам свои затейливые бока – все в узлах и жировых складках. Видимая его часть вдвое больше нашей лодки. Под водой можно различить его макушку – по форме она совпадает с очертаниями Кольского полуострова. Кашалот размером с добрый автобус. Глаза скрыты под водой, их мы не видим. Зато они, вне всякого сомнения, видят нас.

Всласть помотавшись по Африке, Индии и Индонезии, я было решил, что моя впечатлительность от созерцания природы и ее диковинок притупилась. И вот сижу с разинутым ртом, дивуясь величественности и мощи этого создания. Придя наконец в себя, хватаюсь за камеру.

Хуго тем временем подводит лодку еще ближе – так близко, что мне становится жутковато. Ну как кит осерчает и наподдаст нам своим хвостиком? Лететь нам тогда со свистом – с нашим-то тяжеленным мотором и винтом. А до берега ой как неблизко. Но Хуго уверен, что кит нам ничего не сделает, покуда мы держимся у его изголовья.

Почти все знают историю про Моби Дика, но еще известней притча про Иону в брюхе у кита. Даже Джордж Оруэлл в очерке “Во чреве кита” попытался, пусть и аллегорически, представить, каково это – находиться в китовой утробе:

Исторический Иона, если можно о нем говорить, был рад, когда ему удалось выбраться из чрева, однако в воображении несчетного числа людей живет зависть к нему. И очень понятно почему. Брюхо кита – как просторная материнская утроба, в которой может укрыться взрослый человек. Здесь, в темноте, ему мягко и покойно, между ним и действительностью – толстый слой ворвани, и поэтому можно сохранять полнейшее безразличие, что бы ни происходило на свете. Пусть снаружи бушует ураган, разбивающий в щепки все линкоры мира, – сюда донесется лишь слабое эхо. Даже движения самого кита для пребывающего внутри останутся едва ощутимыми. Нежится ли он среди волн или устремляется в темную пучину моря (на глубину в целую милю, как утверждает Герман Мелвилл) – разница неощутима. Последняя, непревзойденная степень безответственности, дальше которой – только смерть[29].

Примерно через три минуты (а кажется, через все пятнадцать) кашалот решает нырнуть. Делает подготовительные движения, выгибая массивную переднюю часть. Мы находимся метрах в трех-четырех, когда его рыло, канув, медленно увлекает за собой остальное тело; последним показывается хвост – полумесяц, торчащий из воды, беззвучно исчезает из виду.

Тут с морем делается что-то неладное. Вода впереди лодки, метров на двадцать от того места, где скрылся кит, вскипает мелкой-мелкой рябью, словно дали сильный ток. Кашалот идет прямиком на нас. Я гляжу на Хуго, в глазах моих, должно быть, читается ужас. Похоже, он тоже оценил ситуацию: держит руку на газу и понемногу подает в сторону от потока чистой энергии, надвигающегося на нас.

Внезапно рябь пропадает и море вновь превращается в безмятежную гладь, отливающую хромовой синевой.

Поймать гренландскую акулу, говорите? После свидания с кашалотом любая охота, как бы она ни повернулась, едва ли покажется нам страшней самой заурядной рыбалки.

8

И мы тотчас приступаем к ловле акулы, поскольку оказались примерно там, где хотели попытать счастья. После того как мы изучили взятые с собой морские карты и обозначили район лова треугольником по трем ориентирам (Маяк на о. Скрова, каменное урочище на крайнем островке и утес Стейбергет в оконечности Хеллдалсисена на другой стороне фьорда), я начинаю протыкать кули, наполненные кишками, почками, печенкой, хрящами, мослами, костями, жиром, обрезками, мушиными яйцами и личинками. При этом меня неудержимо рвет. Хуго, даром что он лишен способности блевать, тоже, кажется, вот-вот стошнит. Кидаю за борт четыре из пяти кулей. Низ каждого из них заполнен тяжелыми камнями, которые быстро утягивают кули на дно. В пятый мешок мы сложили куски пожирней – они пойдут на наживку.

Глубина в этом месте не меньше трехсот метров. В местных хрониках я прочел, что, прикормив акулу, рыбаки тотчас уходят и возвращаются ловить только на следующий день. Мы поступим так же, хотя в том и нет особой нужды. Если в радиусе пяти морских миль окажется гренландская акула, она непременно учует лакомства, разбросанные для нее на дне, это просто вопрос времени. Подобно другим акулам, гренландец обладает “стереонюхом”, благодаря которому может с высокой точностью вычислить местонахождение добычи. В районе Скровы даже в тихую погоду всегда сильное течение. Морской поток распространяет запахи так же эффективно, как ветер на суше. Так гласит наша теория. Вот завтра и проверим, верна ли она.

Лов гренландской акулы возобновился в годы Первой мировой войны. Обнищавшее население не брезговало ее мясом, а из акульей печени добывало жир для заправки масляных ламп, употребления в медицинских целях и прочего. Йохан Норман, прадед Хуго, с сыновьями Свейном, Хагбартом и Сверре первым в округе наладил производство акульего масла. Иными словами, тяга к акульему промыслу у Хуго в крови. Кому как не ему возрождать традиции теперь, спустя полвека после того, как акул перестали ловить.

Мы почти вплотную подходим к Скровскому маяку, стоящему на небольшом скалистом островке, а море вокруг тем временем вскипает от нового косяка селедки. Рыбы прыгают вокруг лодки, сверкая серебряными боками. Море в этом месте не ведает покоя, если когда и можно назвать его спокойным, то сегодня тот самый день. Едва заметные волны набегают на пологие берега, не шумят и не плещутся. Море раскинулось вальяжно, словно тугое желе.

У островка, который местные жители прозвали Китовыми холмами – Квальхёгда, закидываем обычную донку. Свинцовое грузило опускается ко дну по замысловатой траектории – рыбы сбивают его с пути. Выше других плавает сельдь, питаясь планктонным рачком – финнмаркским калянусом (Calanus finmarchicus). Под сельдью расположилась сайда, тоже любительница калянуса. Ниже сельди, планктона и сайды ходит крупная рыба. Палтус берется на нашу сайду, но, к нашему огорчению, сходит с крючка, содрав шкуру с несчастного живца.

Зайдя в небольшой пролив между Сальтверёйем и Скарвсуннёйем, оглядываемся на Скрову, которая в действительности являет собой не остров, а гряду островов и утесов. Веками рыбацкий поселок на Скрове был сердцем местного рыболовства и китового промысла. Объясняется это географическим положением и топографией острова, который, находясь посреди рыбных заводей и китовых угодий Вест-фьорда, имеет удобную, защищенную бухту.

В наши дни на Скрове живет чуть больше сотни человек. Рыбные заводы по большей части простаивают за исключением рыболовного сезона, который у нас зовут лофотенской путиной; зато на острове есть цех по разделке лосося. А еще по весне на остров свозят практически всего полосатика, добытого в Вест-фьорде, – на фабрику “Эллингсен Сифуд”, где есть современное оборудование.

Бухта на острове Скрова создана самой природой: она представляет собой достаточно широкий и длинный залив с надежно защищенным входом. Плотная застройка на Хеймскрове придает острову какой-то интимный и деревенский вид, редко встречающийся в здешних северных краях. Там, где места побольше, например на берегах фьордов, северные норвежцы обыкновенно строились далеко друг от друга, предусмотрительно оставляя зазор для скромных угодий: поля, пастбища, хлева, а если получится, еще и для дальнего выгона, а также для лодочного сарая у воды. На Скрове с пустырями беда, и потому дома в основном либо тесно жмутся друг к другу в самом рыбацком поселке, либо облепили все островки окрест.

Остров всегда утопает в свете моря (с мая по сентябрь сутки напролет), и когда наша моторка с шипением влетает в залив, первым перед нами встает Осъюргорден. Постройка на сваях, вбитых вкруг островка Рисхольмен, с трех сторон окружена водой и естественной красотой своей привлекает взор всякого входящего в залив. В эту пору Осъюрдгорден круглосуточно залит солнечным светом. Такое ощущение, будто он ворочается вслед за солнцем.

Во время прошлого визита мне казалось, что дом вот-вот рухнет в море. Мостки и сваи, десятками лет не знавшие ухода, гнили себе, приближая постройку к критической черте. Осъюргорден пустовал с восьмидесятых годов XX века, когда пришло в упадок рыболовное хозяйство. Так он и стоял заброшенный, пока не достался по наследству Метте и Хуго.

Сегодня тут пахнет свежими досками и олифой. Мостки-то все новехонькие, на загляденье. Сваи-то под мостками и домом осиновые, этому дереву морская вода нипочем. Каркас жилого дома обшили дополнительными панелями, выкрашенными в белый цвет – теперь дом видно за несколько километров. На заднем плане из моря торчат черные зубцы Лиллемоллы. Немудрено, что художник Кристиан Круг долго не решался открыть мольберт посреди этакого благолепия. Когда врач поинтересовался причинами душевного расстройства у другого норвежского художника, Ларса Хертервига (1830–1902), тот ответил, что “перелюбовался местными пейзажами под слишком сильным солнечным светом” и “извёлся из-за отсутствия приличных красок”, которыми можно было бы точно передать красоту этих мест[30].

На втором этаже одного из основных зданий, в двухкомнатной квартирке, отведенной для рабочих рыбозавода в семидесятых годах прошлого века, теперь живут Хуго с Метте. Таких клетушек здесь несколько, а в остальном дом состоит из открытых просторных комнат. Комнаты забиты сетями, канатами, катушками – словом, всем тем, без чего не обойдется рыбацкая лодка, рыбный завод и жиротопка. На крышах обоих домов устроены люкарны с большими двойными дверями, позволяющие поднимать грузы с лодок прямо в дом.

Кровля, мостки, внешние стены уже готовы. Внутренняя отделка завершится через несколько лет. Хуго планирует сделать подворье с рестораном, гостиницей, галереей и резиденцией для художников. Еще ему хотелось бы устроить здесь миниатюрный рыбный заводик, чтобы водить гостей и рассказывать о том, как перерабатывали рыбу в старину. Замысел дерзкий, недешевый и, если все получится, требующий поддержки от очень многих людей, в том числе благосклонных банкиров. Метте и Хуго уже зарегистрировали дом в Стейгене. И обрекли себя на многие годы тяжкого труда. И совсем не факт, что успешного. Скрова ведь находится не у моря. А НА море. Да и сам Осъюрдгорден покоится на сваях, равно принадлежа суше и морю. По земле попасть сюда можно единственным путем – по соседским мосткам. Во время приливов, при низком давлении или западном ветре море, бывает, поднимается так высоко, что двор будто плывет по воде.

По дому, словно в приставленной к уху ракушке, разносится морской шепот. Море с неиссякаемой страстью продолжает добиваться земли – ныне и присно[31].

9

Вечером мы с Хуго и Метте идем в гости к Арвиду Олсену, старейшему рыбаку на Скрове. Дом его стоит у дороги, равно как и все дома на этом острове. С подветренной стороны, у подножия гор и обрывов, обнаруживается удивительное многообразие деревьев, декоративных кустов и трав – одни доставлены с юга, другие, вроде клена и гольпара, выторгованы у поморов на востоке. Растения в поселок везли на продажу состоятельные капитаны и скупщики рыбы. В тридцатых годах XX века один моряк привез лилию аж из самой Австралии, и с той поры эта лилия растет в местных цветниках. Кто бы мог подумать, что она приживется на крайнем севере, да спасло ее то, что морозы на норвежском побережье редко бывают затяжными.

Никто не идет открыть нам калитку, когда мы стучимся к Олсену. Не дождавшись, открываем сами, идем за угол и входим в дом через кухню. Навстречу, из гостиной, выходит хозяин и говорит, что слышал, как мы стучались, да решил, что это не мы, а какие-нибудь горожане с юга ломятся – это у них, на юге Норвегии, принято стучаться.

На столе поджидает пирог (сын с невесткой занесли, зайдя чуть раньше нашего) – у Олсена сегодня день рождения. Олсену без малого девяносто, хотя по нему этого никак не скажешь. А Олсен еще молодится, пытаясь рукой поймать на лету муху.

Олсен рыбачил с отрочества до шестидесяти пяти. Ловил треску, норвежского морского окуня, сайду и палтуса донкой, линем, бреднем, неводом, но интереснее всего была ловля тунца. За одного большого тунца рыбацкая артель выручала по тридцать крон на брата. Для сравнения – за кило самой отменной атлантической трески им давали двадцать семь эре. Олсен рассказывает, что сам ел только щёчки тунца.

Из-за болезни двадцать лет назад Олсену пришлось оставить промысел. Дело в том, что после операции на сердце у него развилась какая-то редкая аллергия на солнце. Окна заклеены черной пленкой, не пропускающей ультрафиолетовые лучи. Летом Олсен и шагу не может ступить из дому, тут же обгорает кожа.

Мы навестили его, чтобы послушать его байки про гренландца. Олсен говорит, что это не акула, а сплошное мученье. Часто обжирала его палтусов прямо в сетях или на крючке.

– Жрет она все подряд. Как поймаете ее, не забудьте накачать воздухом, после того как вытащите печень. Не то утонет, а оставшиеся будут жрать ее на дне. Нажрутся досыта – клевать не будут.

Я послушно киваю: совсем необязательно сообщать старику, что нам-то довольно одной акулы.

– И много у вас веревки?

– Четыреста метров.

– Поводок?

– Цепь. Шесть метров.

– А наживка?

– Тухлятина. Хайлендский бычок.

Олсен одобрительно кивает.

Его язык напомнил мне моих старших родственников из Вестеролена, с которыми я не виделся с детства. Многие пересыпали свою речь особыми словечками, которые используются норвежскими рыбаками для описания моря. К примеру, høgginga наступает на третий день, считая от полнолуния либо новолуния, – в эту пору течения начинают ослабевать. Следом меняются погода и ветер. Skytinga наступает, когда течения усиливаются после småsjøtt, то есть небольшого повышения уровня воды. В обоих случаях требуется спешить в море и ждать там во всеоружии, поскольку оба явления сулят рыбаку удачу.

В следующие несколько дней судорожно пытаюсь укротить старинные рыбацкие термины, услышанные мною на Скрове. Вот только они, слетая с моего языка, звучат как-то вычурно. К тому же я не до конца разобрался в нюансах и потому оставляю бесплодные попытки, чтобы не раздражать Хуго.

По пути домой Хуго и Метте поведали мне, что местные на Скрове весьма самобытны в том, что касается мясных предпочтений. Так, они закатывают в банки отварные ножки баклана. Если в верши или сети попался калан, то непременно срезают филейную часть. И это не какой-то там ветхий пережиток, преданный забвению. Метте услышала это от малышей в начальной школе. Слегка удивленная, поинтересовалась: “Вы что же, едите выдру?” Четыре ученика энергично закивали и ответили, что мясо у калана очень вкусное.

Дома в Осъюрдгордене Хуго отыскивает шкатулку. В ней хранятся послевоенные снимки, сделанные его дядей Сигмундом Осъюрдом, который в юности увлекался фотографией. Хуго обнаружил шкатулку, роясь в чулане заброшенной бойни в Хельнессунне. Большинство снимков сделано на ловле тунца (Thunnus thynnus). Сразу после войны в течение нескольких лет тунец водился в Вест-фьорде в неимоверных количествах. На фотографиях сети, под завязку забитые makrellstørje (тунцом). Самые крупные особи вырастают до трех метров с половиной и весят до семисот пятидесяти килограммов. Рыба на снимках помельче, однако Хуго помнит, как Сигмунд и другие рыбаки уверяли его, что им попадались экземпляры по три центнера весом, и это после разделки. На иноземных базарах, как сказывал Арвид Олсен, японцы и итальянцы давали за тунца баснословные деньги, несравнимые с тем, что платят за других обитателей норвежских вод. Правда, при этом местные рыбаки по первости набили шишек, поскольку тунец решительным образом отличался от рыб, с которыми они имели дело прежде. Оставаясь в сети без движения, тунец засыпал и мертвым грузом отправлялся на дно, а рыбаки в итоге лишались пятидесяти-ста тонн ценнейшего товара.

Синий тунец – одна из самых удивительных морских рыб. Все его тело словно собрано в единый, мощный мускул, а гладкий серповидный хвост позволяет тунцу развивать скорость до шестидесяти километров в час. Немногие могут поспорить с ним, быстрее плавают только рыба-меч, косатка, дельфин да некоторые виды акул. Абсолютное большинство рыб хладнокровны, то есть температура их тела меняется вместе с температурой воды. Тунец же, как и человек, теплокровен, с постоянной температурой тела.

Тунец может совершить путешествие из тропиков в полярные воды и обратно. На этом пути его подстерегает множество врагов и смертельных опасностей. Вертолеты, плавучие буи и датчики, отслеживающие ход тунца. Рыбацкие суда, раскинувшие в море свои яруса длиной от пятидесяти до восьмидесяти километров с тысячами острейших крючков. Чаще тунца на крючок попадают черепахи, птицы, акулы и прочие морские обитатели.

Когда синий тунец пожаловал в Вест-фьорд, объяснение этому нашлось, пусть и несколько своеобразное. В Средиземном море синий тунец водится с незапамятных времен, еще финикийцы ловили его в несметных количествах. В Италии его зовут tonnara, в Испании – almadraba. Синий тунец нерестится в Средиземном море, и ежегодно, на протяжении всей истории человечества, его добывают здесь десятками тысяч. Плутая по лабиринту хитроумно расставленных сетей, косяк тунцов попадал на мелководье, и там его глушили колотушками, как придется. Покуда большей части косяка удавалось вырваться и уйти обратно в Атлантику, такой промысел имел перспективы.

Но вот, желая понравиться жителям Андалусии, испанский диктатор Франко построил в провинции множество консервных заводов, выпускавших миллионы банок тунца. Теперь уже промысел велся более эффективными методами и распространился на Атлантический океан. Но тут вмешалась Вторая мировая война, остановившая безудержный лов, благодаря чему тунец сумел оклематься. Кроме того, Бискайский залив был заминирован, так что и в послевоенные годы испанские и французские рыбаки не отваживались искать там рыбацкого счастья. Популяция тунца получила возможность размножаться и выросла настолько, что заполонила даже норвежский Вест-фьорд.

Радость длилась недолго, каких-то десять лет, после чего в течение десятков лет вид находился на грани вымирания. Впрочем, в последние годы тунец снова был замечен у норвежских берегов. За приличный экземпляр японцы готовы выложить миллион норвежских крон. Правда, при условии, что рыба жива – тогда ее откармливают перед тем, как забить. В желудке у тунца содержится вкусный жир, напоминающий сливочное масло, вот за этим-то ингредиентом и гоняются больше всего рестораны суши. Мне довелось самому повидать, куда в итоге свозится улов: знаменитый токийский рыбный базар Цукидзи, где в здоровенных торговых ангарах бесконечными рядами, словно неопознанные жертвы авиакатастрофы, цунами или еще какого-то бедствия, выложены туши рыб.

Кто знает, как скоро тунец, переведясь полвека тому назад, снова заглянет к нам в Вест-фьорд? Выходя в море, Хуго с некоторых пор тоже посматривает, нет ли тунца. У норвежских берегов периодически вылавливают экзотическую невидаль вроде рыбы-луны, южных видов морского окуня, солнечника и прочих путешественников. Несколько лет тому назад в рыбацкие сети под Стейгеном угодила рыба-меч. К лофотенским берегам подходили прежде не встречавшиеся в Норвегии колонии парусниц – тропических гидроидов, которые дрейфуют по океанам, передвигаясь по водной поверхности при помощи небольшого “паруса”.

По-видимому, эти перемены вызваны глобальным потеплением. Не думайте, что оно сделает природу нашего моря богаче. Ведь если вода у норвежского побережья станет слишком теплой, привычные нам рыбы наверняка подадутся к северу.

Ночью сплю с открытым окном. Слабо доносится ветерок да море плещется о скалы, пробиваясь сквозь чуткую мембрану моей дремоты. На приморской стороне Вестеролена есть специальное слово, которое значит “шум моря, доносящийся в окно спальни в погожую летнюю ночь, когда волна тихо набегает на мягкий песчаный берег”. Слово это – “шюбортурн”.

10

На следующее утро, по пути в море, проверяем пару краболовок и вершу, расставленную на палтуса. День сегодняшний, как и вчерашний, выдался теплый и спокойный. Наступили летние “жары”, по-норвежски “собачья пора” (Hundedagene) – время летнего зноя и гниения водорослей, которое длится с 23 июля по 23 августа. Жары уже дают о себе знать. Водоросли и морской ил поднимаются со дна и плавают на поверхности. Так обновляется море.

В эту же пору имеет обыкновение всплывать мертвечина, утопленники, до того лежавшие на дне. Море отдает мертвых, бывших в нем, как сказано в книге Откровения. Наши предки полагали, что с наступлением “собачьей поры” еда портится скорей, а мухи плодятся без счету и становятся назойливей. В этот период море прогревается до максимума. Из-за цветения водорослей на дне наблюдается нехватка пищи и кислорода. Море заполоняют полчища медуз. Точно бледные, желтоватые, бахромчатые блюдца, они то куда-то плывут, то следуют по воле волн.

Еще закидывая краболовки, мы загодя знали, что когда достанем их ввечеру, они будут доверху забиты коричневым крабом. Только не пойдет ли нам во вред этот деликатес? Содержание кадмия в местных крабах такое, что норвежский Минздрав всячески не рекомендует употреблять их в пищу. У двух крабов на панцире чернеют зловещие пятна – вероятно, подхватили какую-то инфекцию. Хуго рассказывает, что в последние десять лет практически вывелась зубатка. Сперва он решил, что ее выбивают рыбаки, которые ловят дальше от берега. Однако позже, поймав зубатку, он обнаружил на ней желваки, похожие на раковую опухоль. Сейчас зубатка, похоже, снова развелась, никто не знает почему.

Считается, что Вест-фьорд чище большинства других мировых водоемов. Глубина здесь приличная, быстрые течения ежедневно приносят и уносят гигантские массы воды. Тем не менее содержание тяжелых металлов в этих местах тем выше, чем дальше к северу. Видимо, это оттого, что океан представляет собой один большой организм и этот открытый участок связан с глобальной системой течений.

Пришла долгожданная пора проверить наш рыболовный крюк, заброшенный в пяти морских милях от Скровского маяка. Хуго отсел на самый край лодки, наблюдая, как я вспарываю пакет с тухлятиной. Трупный дух, вырвавшись в прореху, раскатывается по Вест-фьорду. Лишь бы акула сама не прыгнула к нам в лодку, не дождавшись, пока я нанижу на блестящий прочный крюк тазобедренный сустав с красными ошметками гнилого мяса. Не знаю, чего именно желала себе хайлендская скотинка при жизни, но явно не такого конца.

Убедившись, что мы находимся в том самом месте, которое подкормили накануне, опускаю крюк за борт. “И перламутр, и пламя, коричневую мель у берегов гнилых, где змеи тяжкие, едомые клопами, с деревьев падают смолистых и кривых”, как живописал Рембо[32]. Линь с железным поводком свободно отматывается, опорожнив бочку почти наполовину, а значит, глубина под нами примерно триста пятьдесят метров. Без шестиметровой цепи, служащей поводком, не обойтись – когда акула возьмется, начнет вертеться вокруг. А шкура у нее, как стальной ёрш, – только цепь и выдержит. Проведите рукой от головы к хвосту акулы – вы найдете ее шкуру гладкой и скользкой на ощупь. Но погладьте акулу “против шерсти” – и вы изрежете всю руку: окажется, что шкура состоит из “кожных зазубрин”, острых как бритва. До Второй мировой войны кожа гренландской акулы шла на экспорт в Германию, где ее использовали как наждачную бумагу.

Напоследок Хуго, привязавши трос к самому большому бую, бросает буй за борт. На самом деле буй – тот же самый поплавок: снасть, с которой я еще мальчишкой таскал окуньков, красноперок, гольцов – весом в лучшем случае до полкило. Тогдашние мои поплавки были размером со спичечный коробок. В принципе, можно считать, что ничего не поменялось. Просто мы стали большими, а стало быть, и рыбу ловим побольше, и поплавочки у нас теперь по метру в диаметре. А вместо сантиметрового крючка подвязываем крюк, который не затерялся бы на скотобойне. А куда деваться? Такую снасть не сможет утопить сама гренландская акула, разве что на какую-то секунду.

Внимание, розыск! Разыскивается гренландская полярная акула средней величины – ростом от трех до пяти метров, весом около шестисот килограммов. Латинское название: Somniosus microcephalus. Короткое туловище в форме сигары, округлое рыло, относительно небольшие плавники. Яйцеживородящая. Обитает в Северной Атлантике, иногда забирается под дрейфующие льды Заполярья. Предпочитает температуру чуть выше нуля, но не боится и более теплой воды. Ныряет на тысячу двести метров и глубже. Короткие нижние зубы напоминают ножовку по металлу, верхние не менее остры, но длиннее. Верхние вонзаются в добычу, нижние распиливают ее. Кроме “пилорамы”, у гренландской акулы, как и у некоторых из ее сородичей, есть губы-присоски, которыми она “приклеивается” к крупной добыче, после чего начинает вгрызаться в нее. Спаривание этой акулы всегда похоже на жестокое изнасилование.

Ученые, изучавшие содержимое акульего желудка, извлекли на свет божий немало удивительного. Непостижимо, но Фритьофу Нансену, распоровшему брюхо акулы, которую он добыл в Гренландии, удалось обнаружить внутри целого тюленя, крупную треску в количестве восьми штук (одна из которых была длиной в 1,3 метра), здоровенную голову палтуса и несколько комков ворвани. А Нансен к тому же утверждал, что это “мерзкое чудище” прожило еще несколько дней, лежа со вспоротым брюхом на льду[33].

В глазах у акулы селится паразит Ommatokoita elongata, вырастающий до десяти сантиметров, из-за которого акула чуть видит; в складках брюха живут другие нахлебники – равноногие Aega arctica. Старые рыбаки рассказывают, что, когда вытаскивали акулу, эти рачки, точно желтые виноградины, дождем рассыпались по палубе.

Мясо акулы ядовито и отдает мочой. В старину инуиты давали его собакам, когда больше нечем было кормить. Собаки впадали в пьяный ступор, некоторые потом по нескольку дней не могли прийти в себя. В Первую мировую во многих северных селениях не хватало продовольствия, и стало не до жиру. Мяса гренландской акулы при этом было завались. Однако отведав его сырым либо приготовивши неправильно, люди легко подхватывали “акулью горячку”. Дело в том, что в мясе акулы содержится нервно-паралитическое вещество триметиламиноксид.

Горячка эта, со слов очевидцев, напоминает тяжелое алкогольное опьянение. Пьяный несет несвязный бред, видит галлюцинации, шатается и туго соображает. Потом засыпает беспробудным сном. Чтобы избежать этих побочных “радостей”, пойманной акуле первым делом перерезают сонную артерию, давая стечь крови. Затем мясо вялят либо отваривают, постоянно меняя воду. В Исландии hákarl считается деликатесом, правда, блюдо и там предварительно обрабатывают, нейтрализуя яды: варят по много раз, вялят либо маринуют под гнетом.

Итак, как видим, у северян есть весомые основания не доверять мясу гренландской акулы. Вообще, ловят они ее единственно ради печени, содержащей исключительно полезный жир. В пятидесятые годы прошлого века Норвегия вырвалась вперед в области промышленного лова гренландской акулы, но уже в шестидесятые свернула его[34].

Мы тихо покачиваемся на волнах. Вчера море лучилось и сверкало. Сегодня рдеет ровным, тихим светом. Его ленивый пульс снизился до предела, который достигается долгой чередой погожих летних дней. Кроме того, наступила межень, пора необыкновенно малых перепадов между приливом и отливом. Луна и солнце стараются притянуть воду, каждый к себе, но сами лишь выбиваются из сил, словно два бойца, которые сошлись в бою на руках и никак не могут выяснить, чья возьмет.

Нам остается только ждать да вполглаза посматривать за буями. Оттого ли, что лодку сносит (течения в Вест-фьорде приличные даже в безветренную погоду), или по иной причине, но Хуго извлекает из закромов памяти очередную байку. Пошли они со старшим братом в море на своей лодке. Лодка была с гладкой обшивкой и называлась “Бим” (Plingen). Смастерили ее в Намндалене в пятидесятые годы прошлого века. Днище у “Бима” отсырело, так что ходил он с чуть не предельной осадкой. В шторм воду и вовсе приходилось лихорадочно выкачивать ручным насосом. День в лофотенскую путину 1984 года выдался студеный, а тут еще как на грех повалил густой мокрый снег. Коробка передач отказала. С лодки, оказавшейся поблизости, заметили, что братья терпят бедствие, и отбуксировали их в Сволвэр.

Этот случай вызывает в памяти Хуго следующий, из той же серии. Шли они из Свольвера на “Хельнессунне” со свежим уловом креветки, которую добывали в Финнмарке. Не успели выйти, как их накрыл шторм. Охлаждение полетело, груз повело вбок, и грузовое судно осталось беспомощно дрейфовать посреди Вест-фьорда. Хорошо еще, натаскав без счету ведер воды, насилу остудили машину, и в результате кое-как дошли своим ходом до Скровы.

Рассказы Хуго часто бегут по ассоциативному кругу – одна байка, притомившись, хлопает по спине новую, та подхватывает эстафету, и забег этот может длиться сколь угодно долго. Байки все дальше уводят слушателя от стартовой черты, так что в результате, окончательно запутавшись, он теряет нить и начинает подозревать, что байки травятся просто так, а не в связи с чем-либо.

Так или иначе, одна-другая из рассказанных баек обращают мысли Хуго к Молёйю, островку близ Стейгена. Там, позабыт-позаброшен, стоит рыбацкий поселок, куда любопытно было бы наведаться Хуго. Когда-то они с братом заякорили свой рыбацкий шмак, а сами на веслах пошли на песчаное мелководье. Да только недооценили силу волны, и рекса (так Хуго зовет все свои деревянные весельные лодочки), подлетев кверху, опрокинулась. Братья угодили в ледяную воду. Выбрались на берег, но ненадолго – зима клонилась к концу, так что воздух был не теплее моря. На обратном пути к шмаку рекса снова стала набирать воду – небольшая течь, после того как лодкой поиграли волны, существенно расширилась. Рекса пошла ко дну, братья едва успели зацепиться за шмак. Но не за планширь, а ниже – за шпигат, небольшое отверстие в фальшборте, по которому с палубы стекает вода. Продрогшие, обессилевшие, в набрякшей от воды одежде – забраться на борт не было ни малейшей надежды. Повисев так бок о бок, словно персонажи из мультфильма, братья поняли всю глупость своего положения и посмеялись над собой. Силы тем временем таяли. Надо было идти ва-банк. Брат оперся на Хуго, как на трап, и сумел-таки вскарабкаться по нему наверх.

Не удержись Хуго в тот момент, ни один из братьев не смог бы теперь поведать эту историю. Мораль ее, по мнению Хуго, состоит в том, что на самом деле мороз не так уж страшен, даже когда полчаса купался в Вест-фьорде в марте месяце.

– Мы потом еще целый день ходили по морю, даже не переодевшись. Хотя нет, все-таки кое-что я отморозил. Позади глаз, ближе к затылку, под самым темечком. Там промерзло.

Иной раз я спрашиваю себя, насколько велика в моем друге доля морского млекопитающего.

11

Что происходит в морской пучине под нами, на глубине свыше трехсот метров? Почуял ли хищник нашу зловонную приманку, маслянистые продукты распада которой распространяются под водой, подобно клубам дыма? А как быть, если и впрямь возьмется? От одной мысли об этом грудь наполняется сладким восторгом с примесью жути.

Один мой приятель, ходивший матросом на траулере, поведал мне однажды, как они обычно поступали с гренландскими акулами, коим не повезло сперва угодить в трал, а после быть поднятыми на палубу. Привязав акулу веревкой за хвост, ее поднимали грузовой стрелой и вывешивали за борт. Там перерубали хвостовой стебель, и акула тяжко плюхалась в море. Рубили как по маслу – у гренландца, как и у любой акулы, костей нет – сплошные хрящи. Акула, упав в воду, сперва думала, что отделалась легким испугом, но вскоре понимала, что с ней что-то в высшей степени неладное. Мы бы сами, отруби нам кто обе ноги да брось за борт в открытое море, справились не лучше той акулы. Без хвостового плавника акула беспомощна. Не способна ни плыть вперед, ни даже держаться в воде. Скоро она пойдет ко дну, и там в ледяном мраке ее, скорее всего, заживо сожрут другие гренландские акулы.

Похожим образом истязали гигантских акул, рассказывает Хуго. Обыкновенно, перевернув пойманную вверх тормашками, ей вспарывали брюхо, чтобы вытекла печень. Лишив же печени, отпускали.

Впрочем, хвост гренландцу рубили не всегда. Мой приятель с траулера сказывал еще, что, бывало, на боку акулы они писали краской название выловившего ее траулера, оставляя своеобразное послание следующим траулерам, какие бы ни поймали ее. Поймав акулу с такой надписью, рыбаки со следующего траулера писали свое название с другого бока и отпускали рыбу вновь. Конечно, проще было бы послать поздравительную открытку, но у рыбаков с годами устоялись свои хохмы.

– Погоди-ка! Кажется, буй повело, – замечает Хуго.

Действительно, наш гигантский поплавок ведет себя неестественно, как-то суматошно подрагивая на воде. В паре сотен метров от нашей лодки, угодившей в самый эпицентр скумбриевого косяка, явно наметилось какое-то движение. Хуго заводит мотор, и через минуту мы уже на месте.

Хуго начинает выуживать. Вернее, тянет-потянет, да так натужно, что сомнений не остается – взялось что-то крупное. Когда Хуго устает, я сменяю его. С моей помощью дело движется еще медленней. Доводилось ли вам когда-нибудь поднимать семиметровую акулу в семь центнеров весом, болтающуюся на трехсотметровом канате с поводком в виде шестиметровой якорной цепи? Канат врезается в пальцы, идет борьба за каждый дециметр, и кажется, ей нет конца. Прилипшие к канату медузы больно жгутся, не добавляя приятности нашему труду (работаем-то мы без рукавиц).

И тут, когда руки вконец обессилели, а до добычи осталось метров пятьдесят с небольшим, канат вдруг пошел легко. Всякому, кто рыбачил, знакомо это разочарование. В долю секунды рушатся самые радужные ожидания. Только что ты был на подъеме, энергичен и собран, и вот уже, считая ступеньки, катишься в темный подвал. Больно режет руку веревка под тяжестью груза, но еще больнее режет душу утрата этой тяжести. И подъем холостой веревки, пусть весит она самую малость, дается трудней. Вот уже под лодкой завиднелись и цепь, и крюк на ней. Я тащу их наверх, и они позвякивают в воздухе. На кости, когда мы наживляли ее на крюк, было немало красных шматков мяса. Теперь ее словно отполировали. Только копошатся какие-то козявки, напоминающие жуков. Видимо, как раз те раки, что селятся на брюхе у акулы.

На кости и на жировых наростах видны отметины как от пилы – следы акульих челюстей. Я просовывал жало крюка в отверстие для сухожилия, теперь же оно сидит глубоко в самой кости. Я наблюдал, как гренландские акулы в любой ситуации предпочитали раздавить челюстями все что ни попадя. Видимо, поэтому наша акула и не засеклась. И сорвалась. И нам остается лишь молча сидеть.

Потом, когда схлынет первая волна разочарования, мы примем сход не за нашу неудачу, но за знак, указывающий, что мы все делаем правильно. Мало кому с первой попытки посчастливилось быть в шаге от поимки гренландской акулы. Ладно, меняем наживку и закидываем по новой.

А в глубине, под нашими понтонами, ходит наш кракен и жаждет насытиться. Всего в нескольких сотнях метров от нас, ближе к земле, виднеется яхта. На ней веселится молодежь, наслаждаясь чудесной погодой. Девчонки ныряют с борта – водичка холодна да теплее уже не будет. Знали бы, чье недреманное око смотрит из пучины, пока они плещутся в море – птицей бы вспорхнули обратно на яхту. На одной из девушек оранжевый купальник. Неизвестно откуда распространилось мнение, что желтый и оранжевый провоцируют акулу на агрессию. Потому австралийские водолазы и серфингисты не носят этих цветов.

Больше в этот день не клевало. И на другой день тоже. На третий день мы не стали снимать нашу снасть на ночь. Наутро ее как не бывало. Будто пошла ко дну. Оба буя, влекомые незримой силой в виде течения либо гренландской акулы, наверняка были уже далеко на пути к океану. Искать их – напрасный труд. Будь у нас даже вечность впереди и море бензина в запасе, вероятность обнаружить их была бы близка к нулю.

Три дня погодя поворачиваем домой. Идем через Вест-фьорд. Буи и цепь заносим в статью убытков, включая и дорогущий канат. И вдруг, посреди Вест-фьорда, несмотря на дрянную видимость и высокий вал, чуть не натыкаемся на нашу пропажу. Веревка и цепь целехоньки. Нету только крюка да мочки – полукруглой скобы, скрепляющей цепь с крюком. Уму непостижимо. Крепежная скоба не могла раскрыться, даже застряв в водорослях. Раздавить ее тоже весьма мудрено. Что-то с ней приключилось. Так мы себя успокаиваем. Честнее, конечно, было бы признать, что мы по-детски сглупили, оставив снасть бесхозной на всю ночь. Это вам любой местный рыбак подтвердит. Сила течения так велика, что одолеет все и вся, дай только срок.

Наша моторка выписывает на воде Вест-фьорда белую букву V. На горизонте невысокой аркой встает радуга. Так и подмывает взять курс на радугу и пройти под ней с триумфом. Однако мы пришли сюда не за радугой.

Манящий горизонт, где небо сходится с морем, мгновенно прочерчивается острой линией. Порождая оптические иллюзии. Мелкие островки вдали теперь кажутся много ближе. Купаются в поблескивающих волнах. Солнце прячется на западе в магниево-белых облаках у самого небосклона. Там и сям видны скопления туч, проливающиеся дождем вдали от нас. Солнце скрыто от наших глаз, лишь лучи его подсвечивают контуры туч да бьют в их прорехи, подобно гигантским прожекторам, неторопливо перебираясь с волны на волну. Мир перед нами встает, будто выскобленный до блеска и убранный зеркалами зал. Цвета устричной скорлупы и серого сланца.

12

На подходе к острову Энгелёй мы попадаем в окружение внушительного косяка скумбрии, которая по своему обыкновению преследует стайку планктонного рачка. Скумбрия Хуго не занимает. Когда я предлагаю ему выудить пару хвостов, чтобы зажарить на гриле, он только презрительно фыркает. Подобно подавляющему большинству северян, приятель мой самого недоброго мнения об этой рыбе, и вовсе не из-за старинных предрассудков, связанных с нею. Просто ему претит ее вкус. Как он только ее не готовил! Все без толку. Перепробовав кучу рецептов, Хуго так и не нашел верного способа полностью избавиться от характерного привкуса. Впрочем, сказал, коль охота, лови на здоровье и жарь потом, только, пожалуйста, подальше от меня.

Нелюбовь северных норвежцев к скумбрии имеет древние корни. По народному поверью рыба эта, с отпечатком человеческих костей на спине, питается утопленниками. А еще раньше и вовсе считалось, что скумбрия ест людей заживо. Бергенский епископ Эрик Понтоппидан называл скумбрию скандинавской пираньей. “С акулами, – писал епископ, – ее роднит то, что она не прочь поживиться человечиной и отыскивает тех, которые купаются нагишом, чтобы, окружив тучей либо косяком, с налету обглодать их”. В подкрепление своих слов Понтоппидан поведал о “прискорбном случае”, произошедшем с одним матросом, который, видимо, взопрев от тяжелого физического труда, решил немного поплавать в Лауркуленской гавани (нынешнее название – Ларколлен, южнее Мосса). Внезапно весельчак пропал, будто кто утянул его под воду. Через несколько минут тело всплыло, “окровавленное, искусанное и облепленное многочисленной макрелью, которую насилу удалось отогнать”. Кабы не товарищи, вовремя пришедшие на помощь, матроса “вне всякого сомнения” ожидала бы “мучительная кончина”, – заверял читателя Понтоппидан[35].

В шхерах мы выбираем место между островами Лаувёй и Ангерёй. Вылавливаем некрупную треску и садимся ждать, когда из гнезда, свитого на вершине соседней горы, слетит орел и вонзит в треску свои когти. Мы видим орла, только на сей раз, вопреки обычаю, наш старый знакомый не спешит на угощение. Зато торопится подлетающая чайка. Тощая, на вид меньше самой трески, пытается заглотить рыбу целиком. А после не может взлететь. Верно говорится, что глаза шире брюха.

Осень

13

Когда я отправляюсь на север в следующий раз, птицы летят навстречу моему самолету. Начало октября, на землю легла тишина. Деревья, кусты, травы приникли к корням, поспешая впасть в дрёму прежде, чем придут снегопады с морозами. Дальше от побережья в пейзаже возобладали грузные, мрачные краски; скоро уж побелеют озера, а долины укроются снегом. А на море и на побережье все наоборот. Похолодание и свирепый посвист штормов только ускоряют темп жизни. Крабы становятся резвее, камбала – наглее, сайда – быстрее, а гребешки – вкуснее. Близится пора зимней рыбалки в Финнмарке.

Мы снова идем Вест-фьордом из Стейгена на Скрову. На этот раз море чернильного цвета беспокойно ходит под нами. Свет словно притушили; пелена туч едва не касается воды. Хуго лавирует зигзагами, стремясь поймать волну, чтобы она подхватывала лодку сбоку или сзади. Несмотря на этот своеобразный серфинг, для которого у норвежских рыбаков припасено собственное слово – уннафуринген, плавание у нас не из приятных.

Мы уже почти подошли к Скрове, когда Вест-фьорд решает испытать нас на прочность. Море дышит стужей и сыростью, дождь с отрывистым треском хлещет волну, оставляя белые отметины. И море, и небеса утратили покой, который мы застали в прошлый раз, и слились в единый, бесноватый круговорот. Лофотенская гряда обнаруживает себя лишь за какую-то морскую милю до встречи с ней. Хуго проводит лодку между шхерами и островками в Скровскую гавань.

Ненастье длится и в последующие дни, не давая нам выйти в море. Вместо этого я помогаю Хуго хлопотать по хозяйству, а дел скопилось немало – это и немудрено, когда всего хозяйства несколько тысяч квадратных метров и всё оно деревянное. Я занимаюсь укладкой жердей, некогда лежавших на горке около Осъюрдгордена и служивших подкладкой для вяления рыбы, а сам хозяин плотничает в Красном домике. Позади главной постройки на крутом уступе горы стоят два ветхих дома поменьше: Рёдхусет (Красный домик) и Квитхусет (Белый домик). В перспективе Хуго и Метте, когда закончат ремонт, собираются переселиться в Красный домик. Зимовать в огромном, пронизанном сквозняками главном доме – удовольствие еще то. Хуго утепляет Красный домик по всем правилам искусства, переделывает стены, меняет кровлю и полы. С тыльной стороны затеял пристроить баню.

Белый домик уже готов. Это старинная рыбацкая постройка начала XIX века, намного старше самого Осъюрдгордена. Много лет назад Хуго не дал снести ее. Обновил фасад, вставил новые окна, утеплил, покрыл рубероидом, справил крыльцо и лестницу на чердак, поставил старый камин. И верхние, и нижние окна выходят на воду. Хуго вставил в них старинные стекла, отчего пейзаж за окном растекся, преобразился и приобрел немного сказочный вид. Руша старую перегородку на верхнем этаже, Хуго обнаружил, что она утеплена газетами 1887 года. Он сохранил их, прогладив с клеем.

Когда же он устраивает мне экскурсию по Белому домику, я не спешу выразить ему восторг, но прикидываюсь инспектором. Чинно шествую за ним, заложив руки за спину, и донимаю вопросами, почему он сделал так, а не эдак – ведь эдак было бы лучше, умнее да и больше соответствовало бы СНИПам. Через несколько минут, смекнув, что я дурачусь, Хуго отсылает меня таскать жерди дальше.

Так как рабочих заданий у меня не особо много, я таскаю помалу, стараясь растянуть удовольствие. Через некоторое время, зайдя в главный дом, я вдруг попадаю в незнакомую комнату. Вижу на полке несколько старых пожелтевших газет. Беру одну и, опершись на подоконник, принимаюсь читать “Нурланнс Фрамтид” от 8 сентября 1963 года. На первой странице над убористым текстом стоит заголовок “Норвежские военные корабли обстреляли лофотенский поселок О”. Мне становится любопытно, читаю дальше:

В воскресенье при выполнении учебных стрельб в районе Лофотена военные корабли по ошибке обстреляли поселок О на острове Москенесёй. По счастливой случайности никто не погиб и не получил серьезных ранений. Один снаряд попал в сарай в центре поселка и взорвался, осколками прошив до середины деревянную стену жилого дома, в пяти метрах от которой собралась за ужином семья. От 12 до 15 снарядов со свистом пронеслись низко над головами местных жителей, так что тем пришлось прятаться в придорожных канавах, пока не кончилась канонада. Четыре снаряда упали на территории поселка, восемь – в гавани между рыбацкими лодками. В тот момент, когда разлетелся сарай, мимо по главной улице, в пятнадцати метрах от места взрыва, проходили три десятилетних девочки. Они получили легкие ранения от осколков, обломков и щепок, разлетевшихся в радиусе пятидесяти метров. В жилом доме взрывной волной со стен сорвало светильники и книжные полки. Непосредственно перед взрывом меньше чем в тридцати метрах от его эпицентра остановились пять такси с двадцатью туристами. Впрочем, никого из них осколками не задело.

О происшествии было немедленно доложено главе областной администрации, а начальник телеграфа в результате сумел экстренно связаться с миноносцем “Берген”, после чего стрельбы были прекращены во избежание человеческих жертв.

Ох уж этот норвежский военный флот! Имея в своем распоряжении множество безлюдных пустошей, умудрился-таки пальнуть из пушек по жалкому рыбацкому селу, ютящемуся в глухомани на самом краю Лофотена. Просто злой рок, ведь даже если бы наши вояки метили в него нарочно, не факт, что попали бы.

В номере “Нурланнспостен” от 21 января 1964 года описываются не менее захватывающие события. В длиннющем читательском письме, озаглавленном “Смерть от метлы”, некто Халвдан Орё доносит на одного негодяя, который убил выдру черенком метлы. “Черенок, изготовленный из столь некачественного материала, что разлетается в щепки в процессе умерщвления, не может быть орудием самообороны, то есть встает вопрос, не является ли данное убийство в действительности актом живодерства”.

Так, отвлекаясь по разным мелочам, я растягиваю перетаскивание жердей на целую вечность. Кончив же, доволен тем, что добился своего. Я прочитал больше, чем Хуго, да еще подкачал мышцы. Правда, решать, куда мне применить набранную силу, все равно будет Хуго. Тот, почесав макушку, не может выдумать ничего лучше, как отослать меня с глаз долой, лишь бы не маячил рядом да не путался под ногами. Честно говоря, я только рад. Ведь я привез на Скрову целую гору старинных фолиантов, представляющих особый интерес для любителя морей. Главный среди них – труд Олауса Магнуса Historia de Gentibus Septentrionalis (“История северных народов”, 1555).

14

Волны набухают день ото дня. Ветер добавляет- ся по щепотке. Давление падает. На открытой воде Вест-фьорда шторм рвет пенные шапки с гребней валов, превращая их в мокрую микроскопическую пыль, клубами роящуюся над морем. Со стороны кажется, будто море дымится.

Небо занавешено высокими гардинами черных туч с редкими щелями между ними. Сквозь их прозрачный тюль пробивается робкий солнечный свет, отчего все детали вокруг сильно размываются и словно чуть увеличиваются. Осъюрдгорден то белеет, то сереет, как скелет выброшенного на брег кита.

Тогда заряжает дождь. Тяжелый, заунывный, беспросветный, без конца и края.

Ветер неизменно дует с запада. Нет на свете такого моря, мыса, фарватера либо побережья, где бы не сложилась определенная роза ветров. В Вест-фьорде, как и в большинстве морских районов северного полушария, господствует западный ветер. На старинных картах ветра часто изображались в виде лиц. Вероятно, так повелось с античных времен, ведь у древних греков, как известно, боги несли в себе свойства человеческой натуры и природных явлений, а бог Эол доводился сыном богу морей Посейдону[36]. Как бы там ни было, чаще всего ветер рисовали с надутыми щеками, а запад дует, как правило, во всю мочь своих легких. По-научному преобладание сильных западных ветров в Северной Атлантике объясняется резкой разницей между областями высокого давления над Азорскими островами и – низкого над Исландией.

В ту пору, когда все корабли полагались на волю ветров, последним приписывались определенные свойства, более того – характер. Некоторые ветры были капризны и коварны, но, на счастье, находились и люди, умевшие повелевать ветрами. В середине XVII века капитан Пьер-Мартин де Ламартиньер пересек Северный полярный круг на громоздком французском корабле. Ветер улегся, и корабль, находившийся между Лофотеном к северу и полярным кругом к югу, т. е. в районе Будё, никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Тогда экипаж обратился к местным заклинателям ветров – “детям принца Ветра”, которые – не забесплатно – умели вызывать штормы и штиль. Прибыв на корабль, заклинатели научили моряков, как привязать к фок-мачте шерстяную тряпицу тремя специальными узлами. Чтобы вызвать ветер, достаточно было просто ослабить один из трех узелков. Капитан де Ламартиньер с большим скепсисом отнесся к идее, но едва был развязан первый узел, как с юго-запада подул крепкий бриз – паруса наполнились, и корабль продолжил свой путь на север[37].

Сегодня метеорологи, как правило, разбивают розу ветров на восемь направлений – северное, северо-восточное, северо-западное, южное, юго-восточное, юго-западное, западное, южное. В старину норвежцы различали шестнадцать направлений ветра – весьма приблизительно. Артур Брокс из города Сеньи насчитал тридцать местных слов, использовавшихся для классификации ветров[38].

Часть обозначений ветра содержали сведения о взаимоотношении его с координатами. Например, если ветер дул с юга, важно было также понять, с какой стороны он придет в конкретную точку. Если это ланнсённинг (лето с горы), то есть южный ветер с материка, то выше к северу, на побережье, он превратится в устойчивый обедник (юго-восточный ветер). Если же ветер дует с голоменья (с открытого моря), то это коварный утсённинг – с ним морскому люду надо держать ухо востро.

Но нет в Вест-фьорде ветра дряннее, чем юго-западный шолонник.

Пережидая ливни и штормы, я потихоньку обследую Осъюрдгорден. Постройки не защищены от влаги и потому дышат в гармонии с погодой и ветрами. Кроме того, они удивительным образом впитали в себя все и вся, что повидали на своем веку. Рыбный завод закрылся давно – в семидесятых годах прошлого века, и чтобы учуять дух миллионов разнообразных рыб, побывавших тут, понадобится чуткий нюх. Пусть так, и все же стены заводских помещений напитаны этим духом, они будто по собственному почину готовы лелеять полустертые отпечатки прежних дней, тихо и ненавязчиво, точно так же, как откровения могут являться во сне.

Видимо, дело в утвари, во множестве оставленной тут. Все сохранилось практически в целости, будто завод и не закрывался. Весь инструмент разложен по местам, в том же порядке, в каком был оставлен в начале восьмидесятых годов – пропало лишь сколько-то мелких вещиц (что-то забрали с собой, что-то утащили). В углу навалены тонны тяжелых рыбацких сетей и ярусных веревок. Деревянный посольный ларь по-прежнему полон. Лишь сверху подернулся глянцевитой соляной коркой, в которой легко проделать дыру. Соли у Осъюрдов хватит на десять поколений вперед.

На стенах подсобок с крюков свисает рабочий инструмент, одежда – словно вот-вот в дверях появится следующая смена. Правда, робы такого фасона, что скорей пошли бы рыбакам с допотопных баркасов, давным-давно списанных в утиль, либо работникам, чья молодость пришлась на те самые дни, когда они были здесь в последний раз, а ныне доживают свой век или и вовсе почили. Там, где раньше были жилые комнаты, валяются и другие предметы – личные вещи, кухонная посуда, памятки по приготовлению рыбы. В помещении, прежде служившим конторой, на стене сохранилась даже отчетная ведомость. В ней указано, сколько круглой рыбы завод закупил в первом квартале 1961 года (112 727 кг), сколько перерабатывает в данный момент, сколько кило засолено, поставлено и т. п. Отдельная колонка в табели отведена для “Товара, отправленного в Берген”.

Ведомость содержит исчерпывающий перечень продукции: рыба сырая, соленая, вяленая и сушеная (разных сортов), печень (свежая, консервированная в спирту, бланшированная под острым паром) и продукты из нее – жир, отжатый с помощью центрифуги, жир горячего отжима прессовым способом, сквашенный жир, промышленный жир холодного отжима и, последним, “Прочий жир”. Далее идет икра (сырая, пряного посола, крепкосоленая), гуано (рыбный жмых), рыбьи головы, а в самом низу табели: печеночная гракса, шлам, то есть отходы жиротопления.

Дух заводской суеты по-прежнему осязаемо присутствует в этом здании. Всякой работы, выполнявшейся здесь, людей, живших и руководивших делами – от первого забитого гвоздя до выселения последнего обитателя. Место навечно промариновалось воспоминаниями о них. Я так и вижу, как тикают на стенах невидимые часы. И все показывают разное время, и ни одни не идут правильно.

В восьмидесятые годы здание завода выкупила семейная пара из Финляндии. Она тоже оставила за собой многочисленные следы. Ее звали Пиркка, его – Пекка. Она – видный финский психолог, он – режиссер, в семидесятые годы ездивший в дальние страны снимать документальное кино про жизнь тамошних этносов (в Финляндии многие из этих фильмов стали культовыми). Два ученых и утонченных финна – их речи были интеллигентны, лапидарны и взвешенны (по крайней мере, когда я беседовал с ними). Вообще, оба разговаривали так, будто нежились в сауне, даже если сами дрожали от холода, что не редкость на Скрове. Его занимали цветы, во множестве растущие в удивительно теплой, защищенной и плодородной ложбинке Хаттвика, которая укрылась в глубине острова. На пути к этому месту складывается впечатление, будто впереди нет ничего – только камни да лысые пригорки, ну, в лучшем случае редкая расщелинка или клочок земли. И вдруг выходишь на цветущую поляну.

Пиркка и Пекка оставили после себя толстую связку финских газет “Хувудстадсбладет” и “Илта-Саномат”. На стене доныне сохранился сделанный со спутника снимок шхер – финско-шведского архипелага, по-фински – saaristomaailma. Тысячи крохотных островков практически слились в единый пояс, связующий Финляндию со Швецией, – лишь в одном месте разрыв величиной в два десятка километров, по которому корабли проходят в Ботнический залив.

Одному небу известно, как Пиркку с Пеккой занесло на Скрову, но, очутившись здесь, влюбились они в эти места и выкупили Осъюрдгорден целиком, когда, путешествуя по северам, прослышали, что двор выставлен на продажу. Что у нее, что у него годы на ту пору были уже немалые. Каждое лето наведывались они сюда на несколько недель, чтобы провести отпуск. И, приезжая, занимали скромный угол в одном из жилых домов. Словно разорившиеся дворяне, которые, промотав чины и капиталы, спрятались от мира в закутке своего обветшалого замка. Они наверняка любили это место, но в то же время явно пугались его размеров и чувствовали себя слегка не в своей тарелке. Кто-то из их родных или друзей увлекался подводной охотой (на дворе валяется надувная лодка, дырявая), вот этот кто-то, по-видимому, и уговорил пару приобрести здоровенный рыбный завод, едва поместившийся на маленьком островке в Лофотенском архипелаге. Каждое лето финны гурьбою покидали свои мелководные берега и отправлялись нырять на Скрову – с ластами, гидрокостюмами и подводными ружьями; все снаряжение и экипировка по-прежнему висит на крючках в комнатах, в которых когда-то селились финны. Пекка и Пиркка нырять не ныряли, но были не прочь окунуться.

Однако в конце концов уступили Осъюрдгорден обратно Осъюрдам. Уже пятнадцать лет, как они покинули Скрову. Впрочем, когда Хуго говорит про них, возникает ощущение, что финны могут вернуться сюда в любой момент, хотя это вряд ли.

На Осъюрдгордене построено два больших дома. Главный дом, который поближе к воде, – трехэтажный, площадью свыше тысячи квадратных метров. Позади него расположился дом чуть поменьше, тоже трехэтажный. Сбоку одноэтажное техническое здание для разделки рыбы. В главных домах размещались жиротопка, посольный цех, жилые комнаты и склады для хранения свежей и сушеной рыбы.

Три строения объединены наподобие святой троицы: составляя единое целое, они одновременно ценны каждое по отдельности. Внутри вы практически не замечаете, как переходите из здания в здание. Уж сколько раз я бывал тут и, кажется, должен знать это место как свои пять пальцев, а всё не знаю. Всякий раз, чуть отклонясь от главных коридоров главного дома, я обнаруживаю закутки, помещения, а то и целые отделения, которых не замечал прежде. Место будто хранит неистощимый запас комнат и каждый раз предлагает мне открыть для себя новую. И, кстати, похожая история повторяется с островом. Каждый раз, гуляя по Скрове, я оказываюсь в уголках, в которых еще не бывал – выхожу то на незнакомый пляж, то к старому немецкому бункеру, глядящему на меня с неприступной высоты.

В один из вечеров, слишком ненастных, чтобы думать о рыбалке, мы с Хуго, отужинав, забираемся на чердак. Сверху донизу чердак забит, завален, увешан рыбацким барахлом. Если бы кто-то задался целью, он смог бы устроить рыбозавод и жиротопку с оборудованием столетней давности. Чего тут только нет: огромные выварки, прессы, жировые котлы, сепараторы, трубки, жернова, дегтярницы и безмены, а также подъемные устройства на блоках, зубчатых колесах, лебедках, внушительные деревянные корыта, электромоторы, сачки на черенках длиной в несколько метров, черпаки для сельди и другие загадочные инструменты из дерева и железа. В одной кладовой стоит несколько дюжин дубовых бочек из-под жира. На одних проставлен штемпель “Жир медицинский”, на других “Жир сквашенный”. В нескольких бочонках поменьше, должно быть, хранился коньяк – контрабанда в те годы цвела на всех побережьях. Когда, например, сельдяной траулер “Сето” до наступления путины ни с того ни с сего брал курс на континент, о целях его торопливого похода была осведомлена даже норвежская таможня.

Здесь полным-полно старинного, но вполне годного оборудования. Многое изготавливалось на месте, а потом в течение столетий совершенствовалось местными мастерами: механиками, бондарями, плотниками, кузнецами, сучильщиками и другими гениальными самоучками, умевшими решить любую задачу, дай им только подручный материал и инструмент. Глядя на большинство устройств, хранящихся на чердаке, мне остается только гадать, как они применялись. Я тычу в диковинный невысокий штатив с железным раструбом наверху. Судя по форме, с одной стороны что-то вкладывали, чтобы вынуть с другой. Вероятно, эта штуковина соединяется еще с каким-то механизмом.

– А, да это сайдочистка, – бросает Хуго и следует дальше.

– Ну, так дураку понятно. Конечно, сайдочистка. Не трескочистка же, это я просто впотьмах не разглядел, – ехидничаю я.

Хуго, смерив меня взглядом, усмехается.

– Чешую снимать. С сайды. Потому сайдочистка.

Каждый раз, натыкаясь на непонятный предмет, Хуго принимается как бы боксировать с тенью. Кружится перед ним, выбрасывает руки с разной высоты и непрерывно рассуждает о форме и назначении вещи. Силясь проникнуть в ее тайну, указывает места, куда должно что-то вставляться или откуда должно что-то выходить, где можно повернуть и в какую сторону, как соединены между собой детали и тому подобное. В завершение подводит теоретическое объяснение, которое устраивает его и, как правило, выглядит убедительно в моих глазах.

В самом конце чердака Хуго, к моему вящему удовлетворению, останавливается вдруг как вкопанный. Перед ним что-то вроде чугунного барабана на двух колесиках, с ручкой и парой торчащих железных рычажков. Вся конструкция, длиной метра в полтора, достает нам примерно до колен.

– Дай мне неделю сроку, и я скажу тебе, что это такое, – говорит Хуго.

– Даю тебе двадцать четыре часа, – отвечаю.

Порой Хуго смахивает на чокнутого профессора, который без труда понаделает вам самых заумных механизмов из хлама, сваленного на чердаке. Машины, применимые в доселе неизведанных областях, моторы, работающие на искрах электрических угрей и смазке из масла гренландской акулы.

Правда, для этого нам надобно поймать акулу.

15

Иногда по вечерам мы смотрим телевизор, обязательно какой-нибудь канал про животных, на которых вечно крутят программы о жизни китов да акул. Кадры сопровождаются драматичной музыкой и словно кричат – опасно! жестоко! ужас! – особенно когда про акул. Представления о животных мало чем отличаются от средневековья, когда человек делил зверей на добродетельных и порочных и полагал, что течение их мыслей более или менее схоже с нашим. Кит в целом воспринимается как добрый малый, чуть ли не мещанин, живущий в кругу родной семьи, у которой только и забот, что петь песни, играть да воспитывать детишек в промежутках между вегетарианскими трапезами и совместными кругосветными путешествиями, напоминающими летний отдых отпускников.

Впрочем, некоторые кадры нарушают идиллию. В одной программе мы видим, как ныряльщица хочет подружиться с гриндой. Присосавшись к ступне, гринда увлекает ее вниз, на глубину не менее десяти метров, погружаться на которую без снаряжения крайне опасно. Там кит отпускает девушку, позволяя той вынырнуть и как следует вдохнуть. После чего снова тащит на глубину и не отпускает, пока ныряльщица не начинает захлебываться. Кит не кусает, просто цепко и при этом бережно удерживает ныряльщицу. Забавляется с ней, точно с куклой. Погрузившись и вынырнув так еще несколько раз, девушка становится все заторможенней. Кажется, она вот-вот потеряет сознание. Гринда же, судя по всему, прекрасно чувствует предел ее выносливости и, доведя девушку до состояния, когда та уже ни жива ни мертва, выталкивает наверх. Ныряльщицу спасает тот же кит, который только что едва не утопил ее. Хороший кит / плохой кит в одном флаконе.

В истории этой едва ли есть мораль, за исключением той, что киты, хотя животные и умные, не питают к человеку ни добрых чувств, ни симпатии по умолчанию, а поступают с нами так, как им заблагорассудится. Как у всякого разумного существа, в их поведении могут встречаться очень серьезные отклонения, а то и психические расстройства.

Четыре дня спустя я просыпаюсь с чувством, что что-то не так. Лежу некоторое время в раздумьях, что бы это могло быть, как вдруг меня осеняет. Ветер прекратил хлестать стену косым дождем. Все стихло. Хуго давно встал и уже успел сходить к пирсу и накачать нашу лодку.

– Едем прикармливать акулу? – спрашиваю.

– Сперва поедем за приманкой, чтобы было чем прикармливать.

Нашей наживкой, за неимением хайлендского бычка, станет китовая ворвань – за ней мы отправляемся на Эллингсенский рыбозавод, расположенный прямо напротив Осъюрдгордена. Переплыв Скровкейлу шириной менее ста метров, забираем мешок с ворванью и мусорный пакет с четырьмя лососями. Все даром. В мешке двадцатипятикилограммовый кусок жира, вырезанный прямо из брюха полосатика. Его заморозили свежим, а третьего дня достали из морозилки – середина еще не оттаяла до конца. Пахнет приятно. По виду напоминает в несколько раз увеличенный шмат сала, прозрачный и аппетитный. Японцы считают ворвань деликатесом и едят сырой. После зловонной бычатины иметь дело с такой приманкой сущее удовольствие. Я вроде и не проголодался, а так и тянет зажарить кусочек да и съесть. Шкура белая, как мел. Сам кусок похож на гармошку, только меха с прямоугольными складками. На ощупь гладенький, упругий и прочный – качеству такого материала могло бы позавидовать НАСА.

Ворвань мы наживим на крючок. А приваживать акулу будем лососями с Эллингсенского рыбозавода. Может, их забраковали из-за внешнего вида (недостаточно привлекательны для экспорта на европейский рынок), а может, они подхватили одну из многочисленных инфекций, которыми часто болеет лосось на фермах. Ну, да гренландская акула по-любому не станет привередничать.

Рассекая волны, мы летим из залива к наветренной стороне Скровского маяка и там, проткнув пакет с нашими лососями в нескольких местах, забрасываем его в море. Поверхность Вест-фьорда покрыта мертвой зыбью – opplætt, как называют ее норвежские рыбаки. Ветра почти нет, но зыбь никак не уляжется после бури. А буря, мы чувствуем это, все еще ходит где-то далеко в море.

Забавы ради заодно опускаем и наш линь, все триста пятьдесят метров с шестиметровым поводком из якорной цепи и крюком, на который я нанизал толстый кусок ворвани. Мы не особо надеемся на удачу – запах приманки еще не успел распространиться по округе. Однако попытка не пытка, к тому же чем не предлог провести несколько лишних часочков в Вест-фьорде.

Идет дождь, но не мутит, а больше успокаивает море и ласкает глаз. Словно убаюкивает воду и каждой каплей чеканит ее маслянистую, блестящую гладь. В такую погоду море открывает взору мельчайшие детали.

Мы ненадолго заходим в Свольвер – купить газет, коробку красного вина и съесть по сэндвичу в местном кафе. Воротившись тем же путем, становимся у Скровского маяка. Только-только стих дождь, и море, не успев наморщиться снова, разглажено, подобно лесному озерцу. Почитав газет и побеседовав о том о сем, заходим ближе к берегу со стороны Флесы, чтобы половить на удочку – если повезет, поймаем палтуса или, на худой конец, треску или сайду. Попутно становимся очевидцами редкого явления. Посреди утихшего моря метрах в двухстах от крайнего островка, то бишь Флесы, зарождается исполинская волна. Стремительно растет и, достигнув нескольких метров, катится в нашу сторону. Мы спокойно сдаем чуть назад. Были бы у нас под рукой гидрокостюмы с доской для серфинга, сейчас бы уже “оседлали” волну. Ну ладно, не мы, а тот, кто владеет этим искусством. Тем временем растет новая волна. Вспухает над ровной поверхностью. Я смотрю на Хуго. Мы торчим тут несколько дней кряду, а ничего подобного еще не видывали.

– Там, наверное, порожек – при определенных условиях поток налетает на него, собираясь в волну, – предполагает Хуго.

Так ничего и не поймав на удочку (если не считать нескольких мальков сайды, которых мы тут же выпустили), возвращаемся на место и дрейфуем в надежде увидеть, как уйдут под воду наши буйки. Отполированное дождем, море поблескивает ровным серым глянцем. Солнце прорывается из-за туч.

Хуго толкает новую теорию того, как гренландской акуле удается ловить более проворных рыб и зверей. Теория эта подкреплена анатомическими исследованиями акулы.

– Она делает рывок, но не всем телом, а головой или челюстью. Обычно она плывет и ведет себя вполне безобидно. Но сблизившись с добычей, резко выстреливает челюстью. Челюсти у нее не зафиксированы, как у нас, а ходят, словно направляющие на роликах или как затвор у автомата, – объясняет Хуго.

В одной из передач про животных он увидел, как акула откусила аквалангисту губы и полщеки. Пока товарищ снимал на камеру, аквалангист медленно сблизился с мелкой, на вид миролюбивой акулой – нос к носу. Он уже собрался чмокнуть ее в рот, как она его цапнула. Челюсть выстрелила так молниеносно, что глаз не успел уследить за движением.

– У гренландца челюсть устроена точно так же, – развивает свою мысль Хуго.

Возможно, и так, но только это не объясняет всё. С какой стати, например, лосось разрешает акуле подплывать вплотную? И как акула тягается с крупными зубатками, люрами и пикшами, которые плавают не в пример резвее?

– Тело у гренландца имеет форму сигары, а хвост такой же мощный, как у белой акулы. Хвостом он может запросто забуриться в остов мертвого кита. Чтобы быстро плавать, и силы хватает, да и всего остального, – заключает Хуго.

Так проходят часы. Но никто из нас не внакладе, а мне вообще не хочется никуда уезжать отсюда. Пейзаж не выстраивается передо мной, не манит в дорогу – пройди меня и оставь позади. Но стелется вокруг, зримо присутствуя в физическом потоке подле Скровского маяка, далеко-далеко от информационного потока, в котором мы бултыхаемся в обыденной жизни.

Я наблюдаю, полулежа на палубе. Нас отнесло на несколько сотен метров от поплавков, а они всё четко виднеются на море, уснувшем после штормов; лишь изредка утомленные волны доползают досюда с голоменья.

Дни всё короче, не за горами темное время года. Одна звездочка, другая, третья, забрезжив на севере и востоке, неспешно плывут по бескрайнему небесному океану. Уже угадываются очертания нескольких созвездий, а Полярная звезда светит так ярко и так протянула свои лучи, что мы с Хуго сперва принимаем ее не то за муху, не то за воздушный шар, не то за неопознанный летающий объект. Ни дать ни взять – нарочитое изображение Вифлеемской звезды, какие порой встречаешь в религиозной литературе. Звезда, указующая путь в надежную гавань двум волхвам в челне.

Чтобы лучше видеть, беру мобильник. Я загрузил приложение, которое при помощи камеры и встроенной GPS определяет местонахождение созвездий в нашем либо в Южном полушарии, кому какое нравится.

Люди всех культур, в том числе первобытных, состраивали небесные светила в созвездия, называя их именами богов и мифических существ. Имена, дошедшие до нас, по большей части произошли от греков, которые заодно сочиняли мудреные сказки о генезисе “открытых” ими созвездий, ведь всякое созвездие – чистый продукт человеческого воображения. Орион, к примеру, вовсе не охотник, со страстью преследующий на небесном своде семь дев в скоплении Плеяд. Греки и сами не верили в свои небылицы. Небо в их представлении было скорее экраном, на который они проецировали фантазию своих сказаний.

Такова была древняя наука, и наука эта состояла в нахождении небесных узоров или мест их разрывов. Для рыбака нет искусства выше, чем умение читать по морю, по небу и по погоде, запоминать и сопоставлять их сложные сочетания. Составив свой календарь, рыбаки обзавелись тайным оружием. Ведь течения, как и жизнь моря, до высокой степени зависят от фазы луны. С прибавлением луны растет уровень моря, а вместе с ним – количество воды и течений. В результате меняется и карта движения рыбы. Многие рыбаки знали например, в каком месте ловить сельдь ровно в полнолуние. Опоздай они хоть на пару часов, и все пропало – сельдь уходила и не показывалась вплоть до следующего полнолуния.

В прежние времена, до того как рыбаки обзавелись спутниковыми навигаторами, сонарами, эхолотами, мобильными телефонами и точными прогнозами погоды, самые искусные из мореходов и рыбаков пользовались славой и почетом ученых светил – широкой известностью в узких кругах, так сказать.

Увы, богатый запас слов, описывавших тончайшие нюансы природных явлений, за последние десятилетия изрядно оскудел. Вместе со словами уходит понимание сложных экологических взаимосвязей. Мы все хуже разбираемся в окружающем мире, все меньше смысла извлекаем из его примет, в наших глазах мир утрачивает былую ценность. В результате мы с легкостью готовы разрушить его, в погоне за сиюминутными благами.

Скоро уже нам придется поднять снасть и вернуться на Скрову. Но мы не хотим даже думать об этом. Мы упиваемся тишиной. Мысли снимаются с якоря и пускаются по течению. Звездное небо над нами, море под нами. Звезды плещутся в его мерцающем зеркале.

Из космоса Гольфстрим выглядит как Млечный путь, с Земли Млечный путь выглядит как Гольфстрим. Оба напоминают закручивающийся спиралью водоворот. В научно-фантастических комиксах звездолеты изображаются не в виде самолетов, а в виде кораблей. Они постоянно попадают в звездные туманы, ионные шторма и метеорные потоки, которые подстерегают их так же, как непогода и бури с айсбергами подстерегают морской корабль. На мостике стоит капитан и хмуро взирает на палубу. Выдержит ли суденышко удар? Или получит пробоину и команде придется спасаться на шлюпке или в капсуле? Космические монстры – и те часто похожи на чудовищ из моря.

Сегодня конструкторы пытаются собрать космический зонд нового типа. Беда старых в том, что они разряжаются. Новые отправятся в космос под огромными солнечными парусами на высоких мачтах; видом своим они будут напоминать фрегаты и шхуны, рассекающие волны Вселенной.

В кармане у меня лежит плоский камушек, я достаю его, чтобы запустить “лягушку”. Или “пустить блинчик” – много названий у этой игры. В детстве мы часто состязались, чья “лягушка” больше подпрыгнет. Если камень чересчур легкий и плоский, то, заюлив в воздухе, он тут же булькнет на дно. Если слишком тяжелый и округлый, “лягушка” из него выйдет неважная. Многое, конечно, зависит от ловкости кидающего. Пускаю “лягушку” и считаю: пять подскоков. Стыдоба! Лучше всего пускать “лягушку” на гладкой воде пруда, там она подпрыгивает аж до двадцати раз.

Вода расходится, круг за кругом, поглощается взором, отдыхающим на тонкой соленой пленке соленой воды. Наши глаза – сложнейший оптический прибор, который, впрочем, пользуется технологией, совершенствовавшейся другими организмами на протяжении миллионов лет – чтобы глядеть на мир из-под воды. Наши глаза видят довольно ограниченный спектр световых волн. Мы не воспринимаем большинства световых волн и лучей, например, гамма-излучения, – а если бы воспринимали, мир в наших глазах предстал бы совсем иным. Нам остается пользоваться теми глазами, что даны природой, и, надо сказать, пользуемся мы ими мастерски. На близком расстоянии мы способны четко различить микроскопических планктонных рачков. Но различаем и звезды, расположенные за тысячу световых лет от нас и, возможно, погасшие тысячу земных лет тому назад. На радужной оболочке у многих из нас проступают крапинки. Если приглядеться, их узор напоминает звездные туманности, галактики или морские течения с высоты космического полета. В уменьшенном масштабе, в миниатюре, разумеется. Но при этом в них есть глубина, за которой может скрываться новая глубина, и еще одна, и еще. Точно так же, как наши телескопы, постоянно совершенствуясь, позволяют нам все глубже проникать в космические дали.

Древние греки полагали, что Земля омывается мировой рекой Океаном, которая одновременно служит источником всякой питьевой воды. Бог Океан, с воловьей головой и рыбьим хвостом, управлял движением небесных светил, всходивших на небосклон и сходивших с него за линию, которая в большинстве древнегреческих земель располагалась на море. После битвы титанов побежденные были сброшены в Океан, обреченные скитаться в нем во веки веков.

В ранних античных мифах Океан был богом неба. Несколькими веками позже, после того как греки в ходе освоения Атлантики, Индийского океана, Северного моря открыли новые части света, Океан превратился в бога моря. Он олицетворял собой мировые моря и изображался теперь с рогами в виде крабовых клешней, нередко с веслом, рыбацкой сетью и огромным змеем.

“Размышление и вода навечно неотделимы друг от друга”, – писал Герман Мелвилл. Баюкающий плеск волн о пластик и каучук укачивает нас, унося в дрёму, больше похожую на транс.

Все-таки откуда взялась вода? Большую часть ее принесли кометы, сталкивавшиеся с едва народившейся планетой. Она попадала на Землю в форме льда, занесенного из самых отдаленных и холодных краев Солнечной системы, прежде чем успели сформироваться планеты и само Солнце.

“Грязные снежки” из камня, праха и льда по-прежнему встречаются во Вселенной. Это остатки того материала, из которого строилась наша солнечная система на начальном этапе – в ту эпоху, когда все летало, сталкивалось, рушилось, плавилось и испарялось в непрерывном светопреставлении, длившемся миллиарды лет. До тех пор, пока материя не остепенилась, позволив Солнечной системе обрести хоть какую-то стабильность, вместе с ее большими и малыми планетами.

Четыре с лишним миллиарда лет назад, когда еще не появились океаны и Земля была покрыта морями расплавленной магмы, на планету, подобно бомбам, сыпались объекты из космоса. Одна из таких бомбардировок была настолько сильной, что огромные куски, отделившись от Земли, вылетели в космос. Часть из них осталась на околоземной орбите. Один кусок, сохранившийся до наших дней, называется Луной.

Чуть более пятисот миллионов лет назад Земля вращалась вокруг своей оси значительно быстрее, чем сегодня, а расстояние до Луны было короче. Сутки длились 21 час, а в году было 417 дней. В то время количество кислорода только-только достигло той нормы, когда стало возможно горение. За целых пятьсот миллионов лет – до нашей эры, подумать только.

А мы всё ведем себя, точно мартышки, только что спрыгнувшие с дерева. Некоторые из нас покупают линь длиной в несколько сотен метров, якорную цепь и крюк на акулу, на который наживляют шмат ворвани и бросают в море, чтобы поймать рыбину, которая нам без надобности. А с другой стороны, мы, как вид, способны запустить космический аппарат на край Вселенной.

За десять лет космическая станция Rosetta улетела на полмиллиона километров от Земли. Там она вышла на орбиту кометы 67P, по форме напоминающей резинового утенка и рассекающей космический простор со скоростью десять тысяч километров в час. Rosetta запустила небольшой спускаемый аппарат Philae, который сел на поверхности кометы. Он должен был взять пробы воды и отправить их на Землю. Дело в том, что многие видные ученые в области естествознания бьются над вопросом, сколько именно воды на Земле получено из Вселенной. Существует теория, что Земля, едва народившись, тотчас лишилась своей атмосферы. Газы, отделявшие нас от Вселенной, улетучились. Однако из-за того, что Землю бомбардировали кометы с их запасами воды и разных частиц, на планете снова появилась атмосфера[39].

При посадке аппарат Philae неудачно перекосило – солнечные батареи не смогли заряжаться. Прежде чем они разрядились, аппарат все же успел передать на Землю кое-какие сведения. А многие месяцы погодя, в июне 2015-го, вдруг ожил и начал снова слать на Землю короткие сообщения.

Хуго, нахлобучив наушники, слушает радио. Кажется, ему по душе то, что нет нужды спешно сматывать удочки и идти на Скрову. Я машу ему и, когда он снимает наушники, интересуюсь, знает ли он, откуда во Вселенной взялась вода. Он с улыбкой качает головой и снова напяливает наушники. Видно, думает, что я в шутку спросил.

Вообще-то ответить на этот вопрос конкретно не так уж сложно. Единственная причина существования воды в мировом пространстве состоит в том, что водород способен соединяться с кислородом. Вокруг атомного ядра кислорода витают шесть отрицательно заряженных электронов. А ядру не хватает еще двух. На роль такого партнера как нельзя лучше годится атом водорода. Два его атома соединяются с кислородом, образуя H_2O, то есть молекулу воды.

Благодаря водороду молекула воды образует свободные связи, постоянно паруясь с новыми молекулами воды – со стороны это выглядит танцем, в котором партнеры меняют друг друга по миллиарду раз за секунду.

В головокружительном темпе молекулы неустанно складываются в комбинации, каждый раз новые – так буквы, строясь одна за другой в строке, складываются в новые слова, из которых рождаются предложения и целые книги. Если представить молекулы воды в виде букв, можно сказать, что море – это библиотека, вобравшая в себя все книги, когда-либо написанные на всех ведомых и неведомых языках. В морях родились и другие языки и азбуки, такие как РНК и ДНК, молекулы, в которых гены собираются в волны, бегущие по спиралевидным структурам и определяющие, что им сотворить на этот раз: цветок, рыбу, морскую звезду, светлячка или человека.

Ласковый ветерок дышит из необъятных хранилищ морской библиотеки. Свет же, пробиваясь сквозь тучи, нисходит в море колоннами – лучи, преломившись в воде, образуют в ней неправильные глаголы.

Запасы воды во Вселенной неистощимы. И все же в Солнечной системе вода – в виде жидкости – очевидно, встречается лишь на одной планете [40]. Земля находится от Солнца как раз на том удалении, которое нужно. Отодвинься она дальше, вода превратилась бы в лед или в пар, которым наполнены похожие на сперматозоидов хвосты комет, летящих прочь от солнца.

Земля достаточно велика, чтобы своим притяжением удерживать атмосферу, хотя с этим можно поспорить. Хорошо и то, что поблизости нет планеты-гиганта: ее притяжение превращало бы каждый прилив в цунами высотой в несколько сотен метров, которое бы накрывало Землю целиком – как в кинофильме “Интерстеллар”. Взять тот же Нептун – условия там суровые. Над ледяным покровом планеты непрерывно воют свирепые ветры, скорость которых достигает 2100 километров в час. Расстояние от Солнца до Земли таково, что большая часть воды на последней сохраняется в жидком виде. При другом раскладе это было бы невозможно. Жизнь, какой мы ее знаем, просто не смогла бы существовать.

С лодки мы наблюдаем, как из-за восточных гор на синий небосклон взбираются всё новые звезды. Галактики с планетами продолжают свой бесшумный путь, всё дальше и дальше от нас, по инерции взрыва, который не знает пределов. Они не сбавляют ход. Напротив – ускоряются, а астрофизикам остается лишь гадать, почему. Причина кроется в “темной энергии” – этим кодовым словом они называют нечто недоступное их знанию. Слово это подразумевает, что на некотором расстоянии, за тридевять миллионов световых лет, опущен космический занавес. Все, что находится за этим занавесом, скрыто в темной бездне космического океана и навечно останется тайной для нас.

Меж тем смеркается. Уже выплыл месяц, но даже с ним мы не могли бы разглядеть наши поплавки, когда бы не знали, где они. Я все еще различаю их верхушки. Они покачиваются на прежнем месте, и мы, на скорости в несколько узлов, потихоньку плывем в их сторону. Хуго всецело поглощен своей радиопередачей, а может, крепко задумался о чем-то. Мне же не хочется быть первым, кто предложит собираться домой.

Даже лунному свету нужно больше секунды, чтобы достичь Земли. Солнечному свету требуется на это восемь минут. Астрономы суть те же археологи либо геологи, занятые поиском световых ископаемых. Ничего не происходит в реальном времени, мы видим лишь минувшее. Плетемся в вечном обозе. Да что далеко ходить – даже на ближайшие процессы, происходящие у нас в голове, мы реагируем с задержкой в миллионную долю секунды.

Только наша галактика Млечный путь, одна из миллиардов ей подобных, занимает сотни тысяч световых лет в диаметре. Самая далекая галактика из обнаруженных телескопом “Хаббл” представляет собой темно-красное пятно с будничным названием UDFj‐39546284. Немало миллиардов лет утекло, покуда свет от нее коснулся наконец Земли. Может статься, к тому моменту галактика уже миллиарды лет как остыла и умерла.

Такие уймы расстояния и времени непостижимы для нашего рассудка. Мы созданы, чтобы жить на Земле в условиях, к которым мы привыкли, в мире деревьев, машин, письменных столов, гор, животных, кораблей, других людей. Вещей, которые мы можем понять или потрогать, – гладких, шершавых, мягких или твердых на ощупь. Море, воспринимаемое нами почти бесконечностью, не более чем капелька в масштабе Вселенной.

Каждый раз, задумываясь о звездах в подобном контексте, рано или поздно задаешь себе вопрос: А есть ли жизнь на других планетах?

Ввиду того, что планет этих невесть сколько миллиардов, а Вселенная, не исключено, вообще бесконечна, вероятность утвердительного ответа вроде бы довольно велика. Даже если сразу отнять 99,99 процента планет из соображений того, что на них нет условий, хоть сколько-нибудь пригодных для жизни сложных организмов, разность составит несколько сотен миллиардов[41]. Исследователи сходятся в одном: высока вероятность, что жизнь, в том числе на других планетах, зависит от присутствия воды. Это вопрос химии. Считается, что вся Вселенная построена из одних и тех же материалов, и стало быть, повсюду жизнеутверждающим началом служит вода, а с нею – и углерод. Пусть вода не обязательно несет с собою жизнь, но без нее какая-либо жизнь вообще едва ли возможна. Вот почему астрофизики, прочесывая Марс и другие планеты, ищут в первую главу не признаки жизни, но воду. Правда, находят они по большей части пар и лед, порой в баснословных количествах. В 2011 году две команды НАСА, исследуя квазар, расположенный в двенадцати миллиардах световых лет от Земли, обнаружили на нем океан. По их подсчетам запасы воды в нем в 140 триллионов раз превышают всю водную массу земного океана.

За последние годы ученые из Университета штата Пенсильвания (Центр экзопланет и обитаемых миров) изучили сотни тысяч галактик на предмет наличия сложных форм жизни. Они отыскивают экзопланеты по аномально высокому излучению тепловых волн средней длины (согласно теории, высокоразвитые цивилизации потребляют энергию, выделяющую тепло). Пока не удалось обнаружить ничего интересного. Только черную бездну.

Летом 2015 года НАСА сообщило, что обнаружило за пределами Солнечной системы планету, которая похожа на нашу Землю больше, чем любая другая из найденных до сих пор[42]. Есть вероятность, что она обитаемая. Однако поскольку ее солнце выделяет больше энергии, чем наше, планета скорее всего представляет собой всего лишь каменистую пустыню, окруженную атмосферой; однажды в такую пустыню превратится и наша планета. Покуда же Земля наша не только благословенна воздушным пространством и гигантскими запасами воды, но богата также плодородными почвами, которые могут прокормить многие миллиарды людей и зверей.

В “Звездных войнах” есть забавная сцена в баре, где кутят, братаются и дерутся выпивохи всех рас и мастей, слетевшиеся с разных галактик. В действительности даже при наличии миллиардов галактик человек, очевидно, единственное существо во всей Вселенной, когда-либо выпивавшее в баре.

Вдоль океанических горных хребтов, опоясывающих всю Землю, встречается множество вулканических источников, или “курильщиков”. В 1977 году ученые обнаружили, что эти источники представляют собой оазисы жизни. “Курильщики” извергают кипящую геотермальную воду с высоким содержанием сульфидов. Из-за высокого давления температура достигает 400 °C. Никто и подумать не мог, что кто-то может выживать в таких условиях. Редкие крупные виды способны постоянно обитать в восьмидесятиградусной воде.

На больших глубинах нет света и, соответственно, и растений. Энергия здесь получается благодаря химическим реакциям. Ядовитые вещества, разложившись под воздействием бактерий, становятся пищей прочих организмов. Жизнь внизу поддерживается не с помощью фотосинтеза, а с помощью хемосинтеза. Одни исследователи высказывают предположение, что жизнь на Земле зародилась именно в этих гидротермальных источниках. По мнению других происхождением жизни мы обязаны глубинам космического океана.

Тут Хуго, сняв наушники, принимается осматриваться и выводит нас из нашей мирной дремоты. В лодке у меня припасена бутылочка виски, на торжественный случай. Никакого торжественного случая у нас нет, что, согласитесь, само по себе придает случаю некоторую торжественность, и потому я откупориваю бутылку. Хуго не большой любитель крепких напитков, и тут как нельзя кстати приходится трехлитровая коробка вина. Я делаю добрый глоток виски. Тепло растекается по нутру маленьким гольфстримом, постепенно достигая северного и южного полюсов моего организма. Градус веселья в нашей лодке успевает изрядно подняться, когда Хуго, вновь оглянувшись окрест, вдруг соображает, что пора закругляться. Вокруг красным вином плещется море, а звезды мерцают, словно просеиваясь сквозь сетчатый небесный абажур.

Хуго успевает рассказать байку про то, как однажды они с дядей Арне пересекли Вест-фьорд на “Хельнесунне”. Дядя Арне славился голосиной, причем настолько зычным, что мог перекричать толпу, и потому ему всегда поручали вести шумные собрания – на праздниках в честь дня конституции 17 мая или вечеринках в доме молодежи. Хуго, тогда четырнадцатилетнему отроку, случилось зайти в крошечный отсек позади капитанской рубки, в котором размещалась радиостанция и эхолот. Там на столе поверх морских карт лежал раскрытый блокнот. Дядя Арне сочинил стихотворение. Несколько строф отпечатались в памяти Хуго: “Под небом ночным / где звезд мириады горят / стою у руля”.

И в тот самый миг, когда вспыхивает Скровский маяк, Хуго произносит:

– Всё, поднимаем снасть и уходим. А то темень на дворе.

Прожектор, разрезав тьму, на мгновение фиксирует нас в своем овале и тотчас ползет дальше, посылая снопы света в морскую даль.

Из всех неразумных затей, которые только можно было выдумать, неразумность нашей затеи кажется нам наиболее разумной.

16

Поплавок интересует нас лишь тогда, когда движется. Чем дольше он остается недвижим, тем меньше нам дела до него. Мы выходим в море ежедневно – с утра до вечера. И с каждым днем тают наши шансы на удачу. Время от времени мы вынимаем крючок, чтобы проверить, на месте ли наживка. Она не тронута, разве что пара донных козявок ползает по ней. Или домашний лосось не по вкусу нашему гренландцу? Неужто другие любители тухлятины, вроде миксины, первыми прибудут к угощению? Если пойманного палтуса вовремя не вытащить из воды, миксина за несколько часов обглодает его подчистую, вынешь только шкуру. А может, только ворвань и чиста настолько, что гренладец не брезгует ею.

На море, где бы мы ни шли, отовсюду на нас смотрит Скровский маяк, высоченный и прямой. Выходя, мы пробираемся впритирку с ним. К третьему дню рыбалки мне начинает чудиться, что его подслеповатый глаз неотступно следит за нами.

Мы бы и рады были пережидать на суше, но течения в проливе так сильны, что сказать куда легче, чем сделать. Мы даже не можем оставить нашу лодчонку на приколе, приходится вытаскивать на мостик.

Маяк на острове Скрова был построен в 1922 году. Несколько десятков лет на нем жили сразу две семьи. Не худший вариант, надо сказать, ведь, как известно, не один смотритель помешался рассудком от слишком продолжительного одиночества. Многие не выносят затворничества. Вот и Норвежская маячная служба, по-видимому, желая поддержать здравомыслие смотрителей, организовала собственные передвижные библиотеки, кочующие от маяка к маяку. По воле случая несколько книжек из их фондов осело в моей домашней библиотеке: среди них два сборника исландских саг. Открывая один из них, я вижу на форзаце штемпель маячного ведомства и думаю о том, что книга эта посетила все норвежские маяки во времена, когда те еще были заселены. В моем воображении возникает фигура смотрителя – как он сидит и читает исландские саги, и пусть вокруг зима и беспросветная мгла, и злые шторма грозятся в стекла, но жизнь на маяке преисполнена надеждой и мечтами.

Особенно тяжким испытанием, вероятно, стал супертайфун 1959 года, во время которого маяк передавал свои координаты с помощью сирен. Его жалобный, утробный вой пробирал до печенок за километры.

Во время войны Скровский маяк оккупировали немецкие солдаты. Один из них, по имени Курт, повесился в башне, местные жители помнят об этом, хотя, возможно, это всего лишь небылица. Правда, в последние годы чаще вспоминают более поздний трагический случай. Не так давно паром “Рёст” шел по протоке между островом Скрова и маяком, уточняя координаты идущей через протоку высоковольтной линии электропередач. Один из членов экипажа совершил роковую оплошность. Забравшись на мачту, принялся замерять примерную высоту линии удочкой. Но напоролся на провода и, получив двадцать тысяч вольт, скончался на месте.

Другие страны возводят величественные здания – церкви, мечети, дворцы и тому подобное. Скровский маяк ютится посреди моря на островке, расположенном рядом с островком побольше. Глядя на его башню, легко вообразить, что ее завезли сюда уже готовой, либо же она выросла сама собой, будто каменный цветок: росла-прибавляла год от года, пока не набрала нужной вышины.

Действительность же предполагает куда больше труда. Материалы для самого маяка и для двух внушительных жилых пристроек (а на острове решено было построить именно два дома) по камушку, по бревнышку везли сюда на лодках моряки, артельщики и инженеры, невзирая на коварность течений и непогоду.

Светоотражатели и наборы линз в глазу маяка – ритмичное сочетание науки и математики. В принципе, к любому маяку предъявляется единственное требование: он должен быть виден издали, а стало быть, и башня должна быть высокой. Благодаря этой функциональной необходимости мы создали самые гармоничные и статные из наших норвежских строений. Само местоположение маяков – мыс на семи ветрах, утлый островок, скала или утес посреди моря – придает им ауру триумфа и изобилия, словно цивилизация поставила их, дабы пролить свет над тьмой, и тем обуздала силы природы. Любоваться маяком лучше всего с моря.

Об острове Скрова сложено две песни. В одной поется о маяке, ее автор видит маяк далеко с моря. “Являлся ли мне ослепительней вид, маяка в глубине, что на Скрове стоит!”

Все девяносто семь маяков, воздвигнутых вдоль шотландского побережья с 1740 по 1940 год, построены одной-единственной семьей: Стивенсонами. Роберт Льюис Стивенсон, автор “Острова сокровищ”, “Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда” и других классических произведений, вообще-то, в согласии с семейной традицией, должен был стать не писателем, а маячным инженером. Роберт Льюис разбогател и прославился на весь мир, но для родных так и остался паршивой овцой из-за того, что, в отличие от большинства мужчин своего рода, включая деда, отца, дядю и брата, не проектировал, не чертил и не строил маяков. Стивенсоны часто ставили маяки на шхерах, полностью уходящих под воду во время приливов, на стыке Северного моря и Атлантического океана, которые, сталкиваясь, рождают вспененные потоки и мощные буруны, смывающие практически все на своем пути.

К моменту, когда на Сальтверёйе был построен Скровский маяк, на Шохольмене, чуть ближе к проходу на Скрову, уже почти семьдесят лет действовал так называемый рыбацкий маяк. Старый маяк на Шохольмене был вообще первым из маяков, построенных в Северной Норвегии. Керосиновые лампы горели только с 1 января по 14 апреля, то есть в период зимнего лова и лофотенской путины.

У шотландцев были Стивенсоны. Без лишней скромности мы можем говорить о том, что у нас есть свои норвежские стивенсоны – семья Морк из Дальсфьорда в Вольде на Суннмёре. Оле Гаммельсен Морк построил свой первый маяк на Рунне в 1825 году. Его сын Мартин Морк Лёвик (1835–1924) руководил строительством старого маяка на Скрове в 1856 году.

Морки строили маяки в течение четырех поколений. Как инженеры и архитекторы они были не столь изобретательны, сколь шотландские Стивенсоны. Морки собирали артели – летом ставить маяки и бакены, строить причалы и прокладывать дороги. Зимой – ловить рыбу. Если первые маяки представляли собой довольно невысокие постройки из дерева и камня, то позднейшие напоминали литые чугунные башни, устремленные в небо. Сын Мартина Морка Лёвика, Оле Мартин, построил самую высокую маячную башню в Норвегии (маяк Слетринген на Фрёйе)[43].

Из смотрителей Скровского маяка самым известным был Эллинг Карлсен (1819–1900), прославленный первооткрыватель и полярный мореплаватель. Он вырос на море под боком у отца, лоцмана. Всего трех лет от роду участвовал в зимнем переходе на утлой лодке из Тромсё в Тронхейм[44]. В 1863 году первым обошел под парусом вокруг Шпицбергена. Позднее совершил несколько походов на восток, в Карское море, где открыл несколько островов и установил дружеские связи с кочевыми самоедами. В 1871 году в северо-западной части Новой Земли обнаружил заброшенную зимовку Виллема Баренца, в 1596 году открывшего острова Медвежий и Западный Шпицберген. Ценные карты, книги, сундуки со снаряжением и прочее добро были вывезены в Норвегию и проданы одному англичанину за 10 800 крон – баснословную сумму по тем временам. На будущий год Карлсен пошел ледовым лоцманом и гарпунщиком в полярную экспедицию во главе с Юлиусом фон Пайером и Карлом Вайпрехтом, которые хотели отыскать Северо-Восточный проход в Азию.

Экспедиция была организована по заданию Австро-Венгерской дуалистической монархии. В первую же зиму баркентина “Адмирал Тегетгофф” угодила в ледовый плен. Там она потихоньку разваливалась, кусок за куском. Члены команды голодали, болели цингой, туберкулезом, сходили с ума, дрались, умирали. Пережив две зимовки, моряки потеряли надежду спасти корабль и, захватив с собой три шлюпки, отправились по льду искать открытую воду. В этот период даже у рассудительного Карлсена сдали нервы. Три месяца, переживая нечеловеческие испытания, они волочили шлюпки в сторону дрейфующих льдов, когда вдруг вышли на русских рыбаков, промышлявших лосося на шхуне близ Новой Земли. Те доставили вконец изможденных скитальцев на Вардё.

Подробности экспедиции изложены в историческом романе “Опасности льда и тьмы”. Автор использовал в качестве первоисточников дневники и мемуары австрийских участников экспедиции. Пока судно лежало затертое льдами, Юлиус фон Пайер с товарищами совершил несколько лыжных и санных вылазок на север. В одной из них он открыл Землю Франца Иосифа. Однако когда фон Пайер вернулся из экспедиции, ему не поверили. Он рисовал огромные картины с полярными пейзажами, которые видел во время экспедиции. Картины не пользовались спросом, и в 1915 году фон Пайер скончался в бедности и одиночестве.

Об Эллинге Карлсене сказано: “Старый морской волк, полжизни проведший в скитаниях по Ледовитому океану, он, буде зван на офицерский раут, неизменно надевает парик с буклями; а по большим церковным праздникам в честь великомучеников, коих почитает особенно истово, даже цепляет на шубу орден Олафа. (Но стоит небу заиграть первыми лучами и сполохами северного сияния, как Эллинг Карлсен скидывает с себя все металлические предметы, включая пряжку ремня, дабы не нарушить гармонию световых форм и линий и не навлечь на себя гнев северного сияния)”[45].

За свое доблестное участие в экспедиции Карлсен был отмечен и австро-венгерским орденом. В краткой биографии историк арктических экспедиций Гуннар Исаксен так описывает Карлсена: “Жизнь Карлсена не задалась; злой рок унес обоих его сыновей. Его товарищи по экспедициям отзываются о нем как об искусном мореходе и зверолове. В пьяном естестве его было не унять, в прочем же он был славный малый и, несмотря ни на что, характеризуется как добрейшей души человек”[46].

В 1879 году Карлсен был пожалован в смотрители старого Скровского маяка. Там он прослужил пятнадцать лет. По воспоминаниям, нрава был довольно буйного. Любил пустить пыль в глаза, но при этом был до крайности набожен, если не сказать – суеверен. Часто носил в ушах золотые кольца, надо думать за исключением тех дней, когда горело северное сияние.

Там на маяке, слушая вой штормов, вдыхая керосиновые пары и ежечасно созерцая вид на Скровскую бухту, Карлсен имел предостаточно времени, чтобы окинуть взором свое прошлое. Как много испытал он на своем веку, какие земли повидал, которых до него никто и не знал? Полярные льды и архипелаги у Северного полюса не были для него белым пятном, нет, – эти края для него искрились жизнью, с ее местным колоритом, и не было на свете человека, который знал бы их лучше него.

Но глаз, пристально следующий за нами с Хуго, принадлежит не старому маяку, на котором жил Карлсен. Это “новый” Скровский маяк, поставленный на Сальтверсхольмене в 1922 году. Сродни большей части маяков того же периода, Скровский маяк выкрашен в цвет темного кирпича с двумя белыми полосами. Как по мне, он похож на поджарого хмурого гражданина в полосатой фуфайке.

Новый маяк был спроектирован Карлом Виигом в 1920 году. Вииг был родом из Йесвера, что на острове Магерёй, на самом краю Финнмарка у побережья Северного Ледовитого океана. Всего в нескольких десятках километрах отсюда проходит маршрут, по которому птичьи караваны покидают Заполярье. Отец Виига был купцом в Лейрполлене в окрестностях Порсангерфьорда. Вииг начертил Скровский маяк всего двадцати пяти лет от роду, едва поступив в Маячную службу. Очевидно, ему помогали советами и наставлениями более опытные конструкторы и инженеры. А строить маяк снова подрядилась артель из Вольды. Старостой ее был Кристиан Э. Фолкестад[47]. Фолкестады из Фолкестада, что на другой стороне Далсфьорда, напоминают семейство Морков. Они тоже из поколения в поколение строили маяки у северных берегов Норвегии. С наступлением лета практически с каждого двора шли в артели из Далсфьорда на север местные мужики.

Судя по нотатам Тронхеймского инженерного училища, среди примерно полутора сотен выпускников 1910–1915 гг. было несколько двоечников. Вииг входит в число самых отпетых из них. Двоечник из финнмаркской глухомани, начертивший Скровский маяк[48]. Сам я родился там же в Финнмарке, в местечке Акколагньярга, что с саамского переводится как “Мыс полярной акулы”. Откуда пошло это название, не могут объяснить даже саамские знатоки. Саамские рыбаки, насколько известно мне, едва ли когда-либо специально шли на гренландца, и, в общем-то, не без причин. Живет акула на глубине в несколько сотен метров, попробуй-ка добудь ее оттуда с саамской лодчонки, мясо же несъедобно вовсе. Напрасный труд!

Глаз маяка неотступно следит за нами с Хуго, с верхотуры наблюдая, как мы дрейфуем со скоростью шесть узлов, – две микроскопические частицы в вихре космической круговерти. Каждый раз, едва буй скрывается из виду, Хуго заводит мотор и правит лодку обратно. В остальном же мы либо дремлем в лодке, либо по отдельности предаемся безмятежному течению дум и ассоциаций. Покуда ни один из нас не усомнился в осмысленности самовозложенной миссии. Отнюдь: мы знаем, что под нами ходит гренландская акула, и уверены, что непременно ее поймаем.

Тюлени и морские свиньи высовываются из воды. Может, уже узнают нас, может, интересуются, что мы тут забыли. Наш дом – там, на суше, их – здесь, на море. Попадая на мелководье или глядя на берег, они всякий раз замечают какую-нибудь опасность или непонятное явление.

Море в последние дни перед нами лежит сизое и на редкость безликое. Полинялое, безжизненное, обессилевшее. Чувствуется свежее, ядреное дыхание осени. По обе стороны Вест-фьорда на макушках самых высоких холмов уже виднеется снег. Контуры Лофотенской гряды точно вырезаны острым ножом, остальные же ее линии размыты – ни контрастов, ни теней. На юго-востоке сквозь четко очерченные слои облаков проступают тонкие пряди неба. “Нет ничего необъятнее моря, нет ничего терпеливей”[49].

Говорим по большей части о том, что видим на море, но в часы ожидания и затишья порой сбиваемся на обсуждение каких-нибудь дикостей и странностей. Так, ближе к вечеру я завожу речь о том, что со Средневековья вплоть до девятнадцатого столетия звери неоднократно представали перед судом, словно люди. Собаки, крысы, коровы, даже многоножки помещались под арест по обвинению во всевозможных злодеяниях – от убийства до возмутительного поведения. Назначались защитники, вызывались свидетели, соблюдались все процедуры. Воробьев судили за то, что громким чириканьем мешали отправлять воскресную службу. Свиней казнили за покушение на младенцев. Во Франции свинью, прежде чем отвести на виселицу, нарядили в платье, ослицу же, поневоле поучаствовавшую в преступном соитии в 1750 году, оправдали – за нее вступился сельский пастор, засвидетельствовавший, что ослица вела “благочестивый образ жизни”. Сегодня мудрено понять, почему люди утруждали себя подобной ерундой. Должно быть, они боялись, что иначе мир скатится в хаос и анархию, и верили, что природа тоже подчиняется нравственному закону.

Хуго спрашивает, слыхал ли я историю про слониху Топси. Нет, говорю, не слыхал.

– Эту слониху публично казнили за убийство двух дрессировщиков в нью-йоркском луна-парке в 1903 году, устроив платный аттракцион для зевак, – начинает Хуго. Выдержав театральную паузу, продолжает:

– Ее обули в медные сандалии и дали разряд переменного тока силой в семь тысяч вольт. Сперва, правда, на подъемном кране хотели повесить, да не сумели. Затеяли все ради того, чтобы парк разрекламировать, кинокомпания Томаса Эдисона снимала действо на пленку. Фильм называется “Электрическая казнь слона”.

17

На Скрову налетает осенний шторм, и погожих деньков как не бывало. Снова приходится основательно швартовать наше суденышко и понтонный мостик и дожидаться, когда стихия выдохнется. Шторм, налетев с юго-запада, задувает прямо в бухту. Настолько лютый, что встали и паромная переправа, и круизные теплоходы “Хуртигрутен”. Ненастье мешает мне спать по ночам.

Морской драугр оглашает фьорд воплями, правя на веслах обломок челна во тьму зимней ночи. Море хлещет о сваи, подпирающие мостки Осъюрдгордена, ветер свищет во всех венцах, а дом охает от каждого штормового удара. Сверху вниз по дому расходится какая-то сдавленная дрожь, как от бензопилы: видно, вся крыша ходит ходуном. В пазах постукивают запертые раздвижные двери, из комнаты в комнату гулко стреляет эхо. Море и ветер гуляют по дому, сквозняком просачиваясь в вездесущие щели и зазоры.

Весь дом без остатка наполнен звуками, будто собор, потонувший в громогласии церковного хора или органа. Звуки смешиваются, сбиваясь в насыщенный многоголосый гомон. Звонкий, неравномерный плеск под мостками накладывается на глухой рокот, доносящийся с залива. Вся конструкция гнется и скрипит, словно деревянная яхта, рвущаяся со своих якорей.

Лежа в постели, я слушаю этот кошачий концерт. За гомоном я вдруг различаю необычный звук. Он раздается где-то рядом, не такой бравурный и оркестровый, как прочие, – должно быть, его источник находится тут же в доме. Словно кто-то (или что-то) всхлипывает на чердаке. Может, птица залетела? Я пытаюсь заснуть, но мешает это жалобное хлюп-хлюп. Плач вдруг смолкает, и я уже решаю, что почудилось. Но нет, вот снова. Подняться бы посмотреть. Но на чердаке нет ни света, ни свечки, черт ногу сломит, да и зябко к тому же. Выудив из чемодана свитер, уже собираюсь на чердак, но, сморенный, ложусь снова и засыпаю.

Во сне по мне бегут неутомимые волны. Снится мне, что я стою под отвесной скалою. Море передо мной стремительно прибывает, грозя превратиться в поток. Волна толкает впереди себя целую стену из трофеев, поднятых с морского дна: обломки кораблей, останки мертвых китов и скелеты. Высунувшись из проволоки водорослей, унизанной гирляндами пластиковых бутылок, гневно колышутся щупальца спрутов, таращатся огромные флейторылые рыбы и склизкие шарообразные существа из морских пучин заодно с образинами и чудовищами, каких встретишь разве что в старинных бестиариях… весь этот паноптикум надвигается на меня. И мне, едва балансирующему на уступочке между океаном и отвесной глыбой, некуда деваться. И в ту секунду, когда прилив настигает меня, я просыпаюсь. Как хорошо, что это был всего лишь дурной сон. Впрочем, еще во сне я начал смутно догадываться, что все это не наяву.

И все же что-то не так – мне снова чудится, что наверху кто-то тихонько всхлипывает. На этот раз, натянув штаны и запалив стеариновую свечку, начинаю взбираться по лестнице. Свечу задувает сильным сквозняком. Остановившись на лестнице, зажигаю свечу по новой. Пока стою, отчетливо слышу – точно женщина стонет, где-то в недрах чердака. В доме нас только трое; Хуго с Метте спят у себя в спальне, по соседству со мной. Ни ему, ни ей не взбрело бы в голову лезть наверх посреди ночи. Исключено, они и так не лазят на чердак и уж тем более не полезут туда хныкать, вот еще!

Мы так подолгу уединяемся на Осъюрдгордене, ни с кем не общаясь, что порой кажется, будто мы находимся на корабле посреди океана. Если бы Хуго и Метте ждали гостей, они давно бы известили меня и, уж конечно, ни при каких обстоятельствах не стали бы селить гостей на чердаке. Кто-то чужой, даже если бы чудом проник на остров, тоже не смог бы ночью забраться на чердак. Лестница надежно скрыта от посторонних взоров в потайном углу на втором этаже одного из главных домов, да вдобавок внутри дома тьма такая, что хоть глаз коли. Дверь, правда, не заперта, но если кто и прокрался в дом, чтобы переночевать, он мог бы без труда схорониться в одной из тридцати комнат. Никто не смог бы пробраться на чердак, даже если бы очень захотел.

Значит, это раненая птица. Или выдра? Нет, выдра скорее бы сунулась на первый этаж, полакомиться сушеной рыбкой, а если застукают, сигануть оттуда прямо в море – чего ради ей тащиться наверх? Ласка? Даже она не стала бы так наглеть – шастать по чужому дому, по комнатам, по этажам, с каждым шагом сокращая себе возможности для побега. Так что остается птица. Но как-то не похоже на птицу. Птица трепыхалась бы… но плакать безутешно, по-женски?

Первое, что бросается в глаза: пол на чердаке мокрый и скользкий, словно по нему проволокли склизкий студень. Всхлипывания слышатся все отчетливее, ошибки быть не может. Плачет ребенок или женщина, скорее последнее, звуки буквально завораживают. Горькая песнь, доносящаяся с моря и тонущая в глубине чердака. Но эта песнь не может принадлежать ни морю, ни чердаку. Между мною и голосом нету преград, и я продолжаю путь в глубь чердака. В тусклом стеариновом свете стараюсь не споткнуться о разбросанные невода и не обрезаться о ржавые обручи расставленных бочек.

Сирены сладкими песнями очаровывают моряков, которые, забыв все на свете, разбиваются о скалы. Цирцея обратила людей Одиссея в стадо свиней. В чердачном углу замечаю фигуру. Мне не страшно: я говорю сам себе, что, кто бы там ни был, он не может и не станет причинять мне зла. Силуэт размыт, я подбираюсь мелкими шажками, пытаясь вычислить, что, собственно, вижу перед собой. Длинные светлые волосы, голые плечи, грудь, а ниже… ниже рыбий хвост… да это же…

Просыпаюсь… в горячем поту, словно искупался в парном море.

Наутро, открыв глаза, чувствую себя так, будто всю ночь метался в горячке. Хуго говорит, что ночью слышал сквозь стену мои стоны. Я говорю, что чуть не утонул в волнах собственных кошмаров. Тогда он добавляет, что слышал, как я ходил. Я ничего такого не припоминаю.

18

Ненастье не пускает нас в море, и предовольная гренландская акула беззаботно резвится в Вест-фьорде, радуясь отсутствию нависающей опасности в образе двух заядлых рыбаков на надувной лодке.

На второй день шторма (похоже, ветер слегка улегся, поменявшись со штормового на крепкий) иду гулять к скровским утесам и пляжам. По зеленовато-свинцовому морю ходят пенные буруны. Изрядно поживившись во время ночного набега, наутро вода выплюнула добытые трофеи обратно. С наветренной стороны на берегу лежат люры, выброшенные штормом: должно быть, закрутило в водоворот, подняло вместе с водной массой да и швырнуло на сушу. Выброшены, по всей видимости, только что, а то выдра, норка, ворон, ворона или белохвостый орлан давно бы их сожрали. Чуть поодаль нахожу мертвого тюленя, уже вспухшего.

Жители Оркнейских островов рассказывают легенды о шелках – “людях-тюленях”, которые плавают в море в тюленьей шкуре, но, выходя на берег, превращаются в людей – людей соблазнительных и ликом прекрасных, что делает их особенно опасными для юных дев. В Северной Норвегии издревле страшились драугра – с этим существом связаны другие поверья. Драугр – восставший мертвец, являющийся в образе утонувшего рыбака, с красными, безжизненными очами и в ветхой кожаной жилетке. Голова по преимуществу изображалась в виде пучка водорослей. Другой приметой были непомерно длинные руки. Откуда ни возьмись, на обломке челна под рваным парусом драугр увязывался вослед живым рыбакам. Если он взывал к ним, те ни в коем разе не должны были откликаться на зов. Драугр предвещал смерть всем узревшим его, даже тем, которых не утащил за собой на дно тотчас. И, даже не явившись рыбаку воочию, драугр мог предвозвестить его смерть. Например, навести порчу на лежащую на берегу лодку. Если весла в лодке были выставлены вперед, сидящие на носу были обречены[50].

На своем веку Хуго встречал немало стариков, веривших в драугра. В их представлении, драугр живет не в сказках и легендах, но на самом деле. Правда, спроси их в лоб, они ни за что не признались бы, что верят в него – кому охота прослыть чудаком? Но до конца так-таки и не изжили драугра.

Дойдя до конца пляжа, я взбираюсь на горку, а за ней раскинулся еще один. Вылизанный дочиста – ни водорослей, ни травы. Море все унесло с собой. С краю находится заброшенный лодочный спуск со ржавыми рельсами, уходящими в море. В детстве я часто видел подобные колеи, проложенные на склонах холмов и на пляжах. По ним из эллингов и сараев спускали и поднимали лодки. Я же воображал, что рельсы проложены для поезда, который отправится на какую-нибудь подводную станцию, а пассажиры будут ехать в водонепроницаемых вагонах и любоваться из окон на сказочные виды.

Мы продолжаем: я – свой путь по прибрежной гряде, а шторм – бушевать; и чем дальше на запад ухожу я, тем больше сердится он. Иссиня-черная хмарь низко крутится по-над морем и скалами. Бряцание тарелок слилось с боем большого барабана. Однажды мне довелось пережить ураган – вот его музыки мне не забыть вовек. Обыкновенно бури воют и свищут. Внутри же урагана все светлые, высокие, знакомые звуки будто пропадают. Остается глухой, темный, насквозь продирающий рык, словно Вселенная явила тебе само нутро, исполненное ледяной злобы.

Воздух пахнет солью и свежестью, но отдает ноткой прелости – как если бы в душной и жаркой спальне с запертыми окнами слились два тела. Вода закачивается в узенькие щели между камнями, а после, уткнувшись в скалу, бьет вверх, подобно гейзерам. И каждый раз забирает с собой по несколько песчинок. Однажды, верно. из этих песчинок она устроит новый пляж на отдаленном берегу.

Чернеет вода, белеет пена. Ветер срывает с макушек волн водяные капли, и те, вихрясь, летят в сторону берега невесомой изморосью. А там, ударившись о скалы, обращаются в водяную взвесь. Молекулы воды танцуют на просторе мирового океана – растворяются, испаряются, замерзают и соединяются, каждый раз образуя все новые комбинации. Молекулы, летящие мне в лицо, неоднократно бывали в Мексиканском и Бискайском заливах, ходили Беринговым проливом и огибали мыс Доброй Надежды, да что там: за столько времени они наверняка повидали все моря – большие и малые. Проливаясь дождем, текли по земле, тысячекратно становились питьем для зверей, людей и трав, а после испарялись или утекали обратно в море. За миллиарды лет любая молекула успела заглянуть во все уголки Земли.

Море хлещется о скалы, то щелкая, словно кнутом, то ядовито шипя. Ветер рвет тучи, но за ними не видно солнца. Тяжело темнеет горизонт, на его фоне свет как бы сочится из зеленовато-серого моря, с боем карабкающегося на сушу. Внезапно я обмираю, испугавшись, что море сейчас доберется до меня. Да нет, пустые страхи – море просто пытается это сделать. Как только в голову могла прийти такая несуразная мысль, усмехаюсь я про себя, но сам, от греха подальше, перелезаю на горку повыше. Даже чайки отлетели подальше от берега, укрывшись от моря.

Море – прародина. Волны глубокой древности проходят сквозь нас, донося эхо слабых всплесков из недосягаемых подводных пещер. Порой, когда мы стоим на берегу в сильную бурю, нам чудится, будто море зовет нас к себе, обратно. Вдали, на горизонте, одна из волн вдруг начинает расти, точно накачивая мускулы, и видно, что знает наперед, куда именно она целится и как собирается туда добраться. Ветер пособляет ей, движение и ритм с начала до конца пути выверены безупречно. Остальные волны похлопывают ее по спине, одобрительно подталкивают и уступают дорогу. Достигнув мелководья, волна получает дополнительное ускорение и переходит на галоп.

А на берегу в это время гуляет, допустим, влюбленная пара. Или не влюбленная, а допустим, нахохлившаяся пара из Чехии, или фотограф-натуралист с новенькой камерой, или компания молодых ротозеев, которым наскучило торчать дома и до которых пока не дошло, что им грозит верная смерть. Они выбрались из-под надежного крова теплых домов, уютных дач и отелей, чтобы кожей ощутить необузданный нрав шторма.

Ходят, чуть поеживаясь, но, в целом, с безопасного расстояния наслаждаются разгулом сил, бушующих там на просторе. Кто-то из них, увидев бурю на море, возможно, задумался о том, насколько древняя наша Земля. По всей необъятной морской шири ветер испахивает гребни волн глубокими бороздами, взбивая пену и протягивая ее полосками седых волос; вся картина сопровождается грохотом и прочей жутью, из которой проступает вековечный морской лик.

Brimhestene, “кони белогривые” – так древние прозвали штормовые волны – за пенистые гребни, напоминающие развевающуюся гриву скакуна. Но вот и вырос вал, которого никак не ждали с моря праздные гуляки. Готовится ринуться на берег – спина выгибается, ширится разверстая пасть. Почуяв силу, растет еще и еще и, наконец, взрывается. Из пасти моря вырывается алчущий язык, взметается выше и выше, оставляя позади себя и волны, и пляж, и отвесные утесы. Этот вал – не чета остальным волнам. Преодолев заслон из скал, камней и взгорков, карабкается еще на несколько метров вверх на территорию, считавшуюся недосягаемой для моря. Высунувшись из моря подобно щупальцу спрута, волна эта метит как раз туда, где гуляет несколько беззаботных зевак, не подозревающих, что станет с ними через несколько мгновений.

Напор так силен, что опрокидывает людей, хотя вода едва достает им до колен. Если бы не эта внезапная аномалия, они могли простоять на том самом месте еще хоть полвека, ни разу не замочив щиколоток. Они пришли сюда спонтанно, но лучше бы им сидеть дома, предаваясь привычным житейским заботам.

Волна сбивает людей с ног. Но и это происшествие потянуло бы максимум на еще одну байку, которую они со смехом рассказали бы приятелям за обеденным столом. Да только вода, возвращаясь в море, тянет все за собой. Руки сучат, отчаянно хватаясь за скользкие плиты и гладкие камни, до крови обрезаясь об острые ракушки. Все тщетно, в ладони остаются лишь тина да песок. Засасывающая сила воды берет верх. Сначала смятение, потом на десятую долю секунды пара встречается взглядами, на лицах вопросительный знак – может, это какой-то розыгрыш? И тотчас поняв, что нет, не розыгрыш, оба приходят в панический ужас – тот пробегает по телу белыми электрическими разрядами. В этот миг мозг человека живет разом в нескольких измерениях. Время останавливается. Адреналин зашкаливает, активируя все аварийные системы организма. Они шли погулять на свежем воздухе, поглазеть на капризы погоды или просто нагулять аппетит, а попали на скоропостижное последнее действие. Занавес сорван, на сцене разыгрывается сама жизнь – не как фарс, но как ее обозрение во всех красках, и кто-то уже нажал кнопку смыва.

Море засовывает язык обратно и, облизнув пасть, захлопывает ее. На берегу остаются только эфемерные полоски белой пены, которые быстро тают. В волнах, как в жерле стиральной машины, барахтаются люди – уже не разбирая, где верх, а где низ. Кто-то, болтаясь туда-сюда, возможно, ударится о камень, потеряет сознание и утонет. И его уже не найдут. Может. Статься. Ни… ког… да. Каждый год, зимой либо осенью, случается такая беда.

Ближе к вечеру с запада доносится гром. Огромные черные тучи налетают с моря на Скрову. Заслоняют месяц, а когда уходят, наступает ночь. Черная и безбрежная ночь. Она надвигается вместе с бурей, заполняя собой всё и вся.

19

Наутро шторм чуть ослабевает, но наш островок, со всех сторон окруженный течениями, по-прежнему находится во власти разгулявшейся погоды. Если верить метеосводке, выйти в море мы не сможем еще несколько дней, а потому я, засев у себя, читаю книги и делаю записи, пока Хуго продолжает отделывать Красный домик. По счастью, продвинулся он так далеко, что может плотничать внутри, а заодно слушать радио в своих наушниках – Хуго взял моду забывать их в самых неожиданных местах, а после шарить повсюду, пытаясь вспомнить, где он их посеял.

Ненастье – удобный повод заняться книгами, которые я привез с собой. Беру кирпич в белой обложке. Его первое издание вышло без малого пятьсот лет тому назад. Писатель Олаф Магнус, насколько я знаю, писал об удивительных чудищах, тогда еще водившихся в морских водах, прежде всего, норвежских и исландских. Описываемых в книге морских чудищ он изобразил на хорошо знакомой мне Морской карте Олафа Магнуса – Carta Marina 1539 года.

Olaus Magnus (Олаф Магнус) – латинское написание имени шведа Улофа Монссона (Olov Månsson), родом из шведского Линчёпинга. Магнус служил католическим священником, но после того как Швеция перешла в лютеранство, был вынужден уехать из страны, сперва поселившись в Гданьске, а позже перебравшись в Рим. В Риме он составил Морскую карту и сочинил свой титанический труд по истории северных народов, напечатанный в Риме в 1555 году при покровительстве папы Юлия III. Труд включает 22 книги, которые в моем издании собраны в один том в 1100 страниц, отпечатанных убористым шрифтом, и представляет собой упоительный кладезь знаний, ведь Олаф Магнус был выдающийся гуманист – в том смысле, что, обладая невероятной ученостью, черпал сведения из всех возможных источников, в том числе из античных классиков.

В духе традиций того времени полное название труда довольно подробно раскрывает его содержание: “История о северных народах, об их обычаях и расселении, равно об удивительном различии в нравах, священных обрядах, суевериях, умениях и забавах, об общественном устроении и образе жизни, о войнах, о жилищах и орудиях труда, о рудниках и горных выработках, об удивительных вещах, а также почти обо всех зверях, которые обитают в Северных странах, и об их естестве. Труд разнообразного содержания, насыщенный многосторонними знаниями и проиллюстрированный как иноземными примерами, так и изображениями отечественными, затеянный ради вящего удовольствия и увеселения, который непременно оставит у читателя память о самом радостном времяпрепровождении”[51].

Работа Олафа Магнуса имела весомое значение и в следующем веке была переведена на английский, немецкий, голландский и итальянский языки. Ее задачей было собрать воедино исчерпывающие сведения обо всем, что касалось северных народов. Уже со второй книги Магнус принимается описывать “множество удивительных явлений, кои относятся к водной стихии, особенно к бескрайнему океану, омывающему северные пределы Скандинавии и ее многочисленные острова”. Здесь он, в частности, рассказывает об исландских вулканах, у которых встречаются духи и призраки утопленников и прочих мертвецов, погибших неестественной смертью. Эти привидения являются столь осязаемо, что живые люди, знавшие их, пытаются поздороваться с ними за руку и осознают свою промашку лишь после того, как привидение исчезает. Олаф Магнус описывает среди прочего душераздирающие вопли, доносящиеся из прибрежных гротов, вонь засохшей рыбы, удивительную природу льда, кожаные гренландские каяки, неприступные скалы Фарерских островов и других мест, бездонные глубины норвежских прибрежных вод и северные шведские реки.

Отдельные части книги Магнуса представляют собой исчерпывающее описание всех диковинных существ, детально изображенных на его знаменитой Морской карте (Carta Marina) – в том числе чудовищ. Правда, знаменитой с оговоркой. Около 1580 года все известные экземпляры карты затерялись. И только в 1886 году одна из пропавших карт была обнаружена в Мюнхенской придворной библиотеке (ныне – Баварская государственная библиотека), еще одна объявилась в Швейцарии в 1961 году и впоследствии была приобретена шведской библиотекой Carolina Rediviva (гор. Упсала). Сердце сжимается от одной мысли, что такое сокровище могло быть утрачено навсегда.

В своих продолжительных странствиях по Скандинавии и ее окрестностям Олаф Магнус со всей основательностью изучал землю и воду. Неизвестно, посещал ли он лично берега Норвегии, о которых столько пишет. Впрочем, работа его склада энциклопедического, а потому многие описания без сомнения опираются на рассказы рыбаков и мореплавателей – и еще больше на многочисленные античные источники – авторитетные и не очень, свидетельствующие о всевозможных явлениях и живых существах на море, которое наделено “божественным и вечным плодородием”.

Вторя прочим ученым мужам своего времени, Олаф Магнус полагал, что всякое животное на суше имеет морского двойника. А вот в океане, помимо таких двойников, полным-полно таинственных тварей, которые обитают только под водой и более нигде. Точно так же обстоит дело с растениями. Все произрастающее на земле имеет морское подобие, даже мать-и-мачеха.

Итак, птицы, растения и животные – все они, от львов до орлов, свиней, дерев, волков, кузнечиков, собак, ласточек и далее по длинному списку, представлены морскими разновидностями. Одни животные становятся тучнее и энергичней на южном ветру, другие – на северном.

На Морской карте отображены леса, горы, города, народы и звери Скандинавского полуострова и прилегающих земель – Дании, Шотландии, Фарерских и Оркадских (ныне – Оркнейских) островов, Шетланда и Исландии. В лесах (буде они есть) рыщут волки, пасутся олени благородные и северные, бродят лоси и прочие звери. На Оркадских островах жизнь животных отображена в несколько сказочном ключе: из плодов фруктовых деревьев выводятся живые детки духов[52].

Но наибольшей живостью отличаются рисунки водяных чудовищ на морских просторах между упомянутыми странами – именно этим рисункам и обязана своей славой Carta Marina Олафа Магнуса. На северной и восточной частях карты, заполненных в основном морем, изображены чудовища, одно фантастичнее другого. Глаза некоторых горят адским, кровавым огнем, а из пасти торчат острые зубы. Другие без труда заглатывают корабль – эти нарисованы либо с рылом, перекошенным от злобы, либо наводят ужас одним своим жутким размером. В книге Олаф Магнус подробнейше описывает каждое из них. Вот ничего не подозревающие мореплаватели, решив, что наконец выбрались на твердую землю, разводят костер на спине морского чудовища, чтобы приготовить поесть. Почуяв жар, гигантская рыбина просыпается и собирается нырнуть, а люди стоят, онемев от изумления, и некоторым из них, видимо, суждено пойти на дно.

Морская карта изображает морских единорогов, огромных летучих рыб, рогатых водяных коров, морских носорогов, морских коньков величиною с быка, ядовитых морских зайцев, морских мышей, а также полипа – одной из десяти клешней он хватает с корабля моряка и несет на корм своим голодным домочадцам, которые уже ждут на дне.

Во времена Олафа Магнуса моряцкая жизнь была отнюдь не сахарной. Когда же моряки увидели копии Морской карты (а некоторые, разбиравшиеся в латыни, очевидно, прочли и книгу), можно представить, какой ужас их обуял. Они и без того были наслышаны о многочисленных морских напастях. Однако фантастический бестиарий ученого Олафа Магнуса с перечнем самых кошмарных тварей потряс моряцкую братию сильнее самой невероятной байки, подслушанной в грязной портовой таверне. Некоторые, и их можно понять, начали подыскивать себе работенку на берегу, от греха подальше.

Что может сделать человек, повстречавши Клюворыла (Ziphius), который на карте плавает у Фарерских островов? Что можно противопоставить гигантскому демону с совиным рылом и крючковатым клювом? Спинным плавником тот делает в днище корабля огромную пробоину, а затем, просунувшись в нее, пожирает экипаж.

А щетинистой морской свинье? Видом своим та напоминает дико заросшего секача, только на драконьих лапах, с двумя глазами по бокам и третьим на брюхе у пупа. Иногда морская свинья охотится вместе с морским тельцом – “собратом по оружию”. Каждая из этих тварей свирепа и по отдельности – объединившись же, они свирепеют пуще прежнего. Встреча с парочкой этих разбойников – худшее, что может произойти с моряком.

Одна морская свинья была замечена в 1537 году в “Германском океане”, пишет Олаф Магнус. По этому поводу Ватикан назначил специальную комиссию, поручив ей расследовать, что могло предвещать сие происшествие. Римские светила пришли к заключению, что явление морской свиньи, что бы оно ни предвещало, было предзнаменованием недобрым. Ибо животное это есть символ кривды – не в смысле правдивости россказней о нем, но в смысле того, что сама морская свинья, со всей превратностью ее физических форм, есть искажение истины, – установила папская комиссия.

Книга содержит также ряд практических советов мореплавателям. Олаф Магнус пишет в частности, что отдельные чудовища боятся звуков боевого горна. Среди них водокрут, или спермацетовый кит (Physeter), то есть кашалот, извергающий водопады и способный потопить самый крепкий корабль. Звуки горна так режут его слух, что кашалот спешит укрыться от них в бездонной морской пучине. В подтверждение своих слов Олаф Магнус ссылается на авторитетных древнегреческих и древнеримских авторов в области географии и естественной истории – Страбона и Плиния Старшего. Еще он советует морякам бросать в море здоровые чаны и бочки, чтобы морским чудовищам было с чем позабавиться. Если не поможет и это, тогда устроить пальбу из метательных машин и бомбард (пушек), чтобы грохотом канонады отпугнуть противника.

Еще судно может подвергнуться нападению пернатых, птиц наподобие перепела, которые, налетев, усаживаются на мачты и паруса такой тучей, что под ее весом уходит на дно и самый мощный из кораблей. В таких случаях команде следует жечь факелы. И кстати, опасаться надо не только крупных рыб. Водится в море одна рыбка-прилипала – длиной всего-то полфута. По-латыни зовется она Remora (“помеха”), по-гречески Echeneis (“удерживаю корабль”). По самому имени ясно, что рыба, прилипнув к кораблю, не дает ему плыть. Дуют ли ветры, бушуют ли штормы, корабль ни с места, стоит как вкопанный. Эти сведения Олаф Магнус почерпнул у Исидора Севильского (около 560–636); впрочем, еще Святитель Амвросий Медиоланский (около 337–397) упоминает эту особенность прилипалы, считая его “ничтожной, мелкой и подлой”[53] рыбешкой.

“В небе, на земле и на море – всюду человека подстерегают недруги”, – пишет Олаф Магнус, продолжая описывать морских гадов – один хлеще другого. С ликами львов и людей. К некоторым, таким как кальмар, нельзя прикасаться, не то отнимутся руки. Поймавши в сети или на крючок, следует немедля выпустить его на волю, иначе налетит страшная буря и потопит корабль. Кальмар предвещает распри и войны на земле, а также скорую кончину князей.

На самом верху карты, возле Гренландии, из моря торчит бородатая образина драконоподобного существа. Мермен (морской человек) изображен с ногами, а не с рыбьим хвостом, в отличие от русалок. Мермены поют жалобным, тоскливым голосом, а по ночам пробираются на борт кораблей. “В этом случае корабль в пути ждет настоящая беда”, – пишет Олаф Магнус. Та часть корабля, на которую пробрался мермен, начинает перевешивать, и, если мермен вовремя не уберется, корабль неминуемо пойдет ко дну. Как сказывали Олафу Магнусу “надежные норвежские рыбаки”, коли случится злосчастье подцепить на линь морского человека, надо тотчас же рубить снасть, не то начнется бесовщина. Вдруг налетит буря, да такая суровая, что опрокинет небо. И тогда жди, что, почуяв добычу, набегут еще морские люди и прочая нечисть с помыслами недобрыми. Чудо, если моряки уйдут подобру-поздорову[54].

Олаф Магнус был блестяще образованный человек. В своем труде он дает панорамный обзор северных обычаев и явлений, скрупулезно описывая многие из них. Впрочем, мыслит он не так, как мы, и делит мир иначе. Возьмем, к примеру, восьмую главу из книги 21: “О вражде и дружбе некоторых рыб”. Здесь Олаф Магнус, как и во многих других местах, четко выказывает свою убежденность в том, что у рыб есть не только разум, но также воля, нравственность и культура. Одним рыбам, таким как усатые киты, от природы свойственно дружить. Другие, чрезмерно общительные, живут большими косяками. Впрочем, и у селедки, и у любой другой стайной рыбы, точно как среди людей, обязательно есть признанный вожак, указывающий путь остальным.

Попадаются среди рыб и угрюмые отшельники, – пишет Олаф Магнус. Право, некоторым из них “решительно невозможно завести хоть каких-то приятелей”, оттого и проживают они свою жизнь в вечной распре с остальными. (Наверняка в эту категорию занесена и наша гренландская акула.) Некоторые виды, например омары, сбираются в организованные полчища и устраивают на дне морском настоящие битвы между омаровыми державами.

Олаф Магнус, проштудировав все авторитетные древние источники, прилежно цитирует их. Святитель Амвросий полагал в частности, что всякая тварь, на земле и в воде, обладает по меньшей мере одной добродетелью, которую нелишне было бы усвоить и человеку. Многие пассажи, например в главе “Удачное сравнение рыб и людей”[55], повествуют о глубокой родительской привязанности рыбы к своим чадам. Низменная жажда наживы неведома большинству рыб, им нет нужды до денег и богатств. И в самом деле, не служит ли сказание о пребывании Ионы во чреве китовом подтверждением тому, что нету кротости выше, нежели на море? Иона был изгнан людьми, но принят рыбами. Само собой, аудитория Олафа Магнуса была осведомлена о том, что притча об Ионе содержит параллель со смертью и воскрешением Христа. “Христос спас не только землю, но и море”, – заключает Олаф Магнус.

Более всего автор сгущает краски, описывая тот морской край, где сейчас мирно качается резиновая лодка, на которой мы с Хуго пытаемся изловить гренландскую акулу. “У норвежских берегов и в прилежащих морских водах обитают диковинные рыбы, для которых не придумал названий человек. Их дикий нрав безошибочно угадывается в них с первого взгляда, они наводят ужас на всех и вся, стоит лишь взглянуть на них, а наблюдая их долго, всяк столбенеет от страха и потрясения. И недаром, ибо они омерзительны на вид: квадратные головы их усеяны шипами, иглами и увенчаны длинными рогами, напоминая древесный корень, выкорчеванный из земли… Зрачки у них в локоть шириною, багрового цвета. Во тьме рыбак еще издали замечает, как горят они среди волн, будто жаркое пламя…”[56] Покров этого существа, кстати, похож на гусиное перо. Густое и долгое, оно свисает со зверя, видом напоминая бороду. Голова огромна, туловище же кажется необыкновенно маленьким по сравнению с ней, пишет Олаф Магнус. Без малейшего труда существо это может опрокинуть и потопить “немало больших кораблей с крепкими матросами на борту”.

Фантастическая книга становится еще любопытней для нас с Хуго с того момента, когда Олаф Магнус принимается рассказывать об акулах, или морских собаках, как называют их в некоторых местах – за исключением Норвегии, где акулу зовут “хофиск” (haa-fisk). В главе “О жестокости одних рыб и доброжелательности других”[57] Олаф Магнус комментирует непосредственно один из сюжетов, изображенных на карте. Там, чуть к юго-востоку от Ставангера, на человека напала “хофиск”. Однако на помощь жертве тут же бросается одна из доброжелательных рыб, а именно скат. Олаф Магнус поясняет, что “хофиск” нападает на человека большими группами и с большим ожесточением. Пользуясь превосходством в весе, акула тащит человека на глубину, чтобы там откусить ему мягкие места. Но тут вмешивается скат, “предупреждая зловредительство”. Исступленно набрасывается он на акулу, а отбив человека, дожидается, пока тот не уплывет, либо, если тот мертв, пока тело не всплывет и не “очистит море”.

“Хофиск” прячется под днищем корабля, чтобы, улучив момент, похитить моряка. Отхватывает нос, пальцы ног и рук, гениталии, но превыше всего обожает белые части человеческого тела. Может ли этот крайне неправдоподобный отрывок быть самым первым описанием нападения гренландской акулы на человека? А, соответственно, и лыком в строку рассуждений Хуго на ту же тему?

Олаф Магнус цитирует средневекового ученого Альберта Великого (около 1200–1280), который утверждал, что дельфины имеют привычку подхватывать утопающих людей на спину и выносить на берег, но только тех, которые ни разу не пробовали дельфиньего мяса. Еще раньше Геродот поведал нам легенду об Арионе, поэте и музыканте, который, нажив своими выступлениями несметных богатств, нанял корабль, чтобы возвратиться в Коринф. По дороге ему пришлось спрыгнуть за борт, спасаясь от команды, которая задумала отнять у него сокровища. Перед тем как броситься в море, Арион просит напоследок позволить ему спеть песню. Этой песней он призывает дельфинов, которые выносят его на сушу.

В Италии Олаф Магнус мог увидеть знаменитую мраморную статую “Мальчик на дельфине” (из собрания Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге), авторство которой приписывается современнику Магнуса – скульптору Лоренцетто. Скульптура изображает обнаженного мальчика, который, безжизненно раскинув руки, спит на спине у плывущего дельфина. Дельфин же, лишь на толику крупнее самого мальчика, всем видом своим выражает твердую решимость. Он, как и мы, зрители, знает, что делает доброе дело, спасая беспомощное человеческое дитя [58].

Тот факт, что и старые, и новые морские чудища обнаруживаются близ Норвегии чаще, чем где-либо, Олаф Магнус объясняет бездонными глубинами здешних мест. И все же, невзирая на вездесущие опасности, северные норвежцы отважно выходят рыбачить далеко в море, где то и дело натыкаются на жутчайших монстров.

Неподалеку от морского района, где рыбачим мы с Хуго, если следовать от Лофотена прямиком на юг, нарисовано самое диковинное существо. Ядовито-красный морской змей длиной не менее шестидесяти метров. На карте он обвился вокруг большого парусника, а из пасти его торчит человек[59].

В последующие века это морское чудовище из описаний Олафа Магнуса перекочевало в виде пересказов на страницы других сочинений. Это становится ясно, если прочесть “Естественную историю Норвегии” (1753) епископа Бергенского Эрика Понтоппидана. Понтоппидан описывает и обсуждает несколько видов monstris marinis. Доказательства существования коих, основанные на рассказах очевидцев, в основном северно-норвежских рыбаков, были более чем вескими (по аналогии со змеями, обитавшими в Эфиопии и прочих африканских землях, – змеи эти были, по свидетельствам, размеров столь чудовищных, что могли сожрать даже слона, коварно опутав тому ноги, так что несчастный падал)[60].

Упоминает Олаф Магнус и Кракена – мифического гигантского моллюска, который предположительно обитал у норвежского побережья. Исландцы звали его “хавгуфа” (hafgufa). В качестве истинного свидетеля существования этого чудовища Олаф Магнус приводит археепископа из Нидароса (ныне Тронхейм), который “в год одна тысяча пятьсот двадцатый от Рождества Господня” писал к Папе Льву X донесение о чудище. Ничуть не реалистичней выглядит описание, данное Понтоппиданом столетием позже. Понтоппидан утверждает, что длина Кракена может составлять одну английскую милю (1 километр 600 метров). У Кракена есть рога величиной с корабельную мачту. А рыбу он приманивает особым запахом, идущим у него из клюва. Всплывая, он порождает огромный водоворот. По мнению Понтоппидана, Кракен, называемый также краббеном и хорвом, “вне сомнения” является крупнейшим чудищем на свете [61].

В Средние века люди верили, что в гренландских морях водились морские девы (русалки) и мужи (мермены, хавманы)[62]. Пять столетий погодя, если верить Понтоппидану, вся эта водяная братия переселилась поближе к нашим берегам. Епископ Бергенский ссылается на ряд достоверных свидетельств о встрече с хавстрамбами и маргиграми в датских и норвежских водах.

Одно такое свидетельство было скреплено подписью датского бургомистра по имени Андреас Буссеус, к которому явились три паромщика и утверждали, что видели хавстрамба (морского мужа). Известие это произвело такое волнение, что решено было тотчас назначить государственное расследование. По описанию, хавстрамб, хотя был уже не первой молодости, отличался недюжинной силой и имел косую сажень в плечах. Голова у него была маленькая с глубоко посаженными глазками, короткие кудри его не закрывали ушей. Лицо сухое, резкое, словно вырезанное ножом, а на лице короткая борода, судя по виду, стриженая. Ниже пояса тело сужалось, подобно рыбьему хвосту. Двадцатью годами ранее другой свидетель, Петер Гуннерсен, также повстречал маргигру (морскую деву), у которой были длинные распущенные волосы и (что было, очевидно, еще важнее) груди, примечательные выдающимся дородством[63].

В стародавние времена на Лофотенских островах морских людей представляли примерно такими же, какими их описывают Олаф Магнус с Понтоппиданом. Выше пояса они были людьми, ниже – рыбами. Мармэли, так звали их на Лофотене, в основном были много меньше драугра, самые мелкие были ростом чуть выше сантиметра[64].

“Естественная история” Понтоппидана иллюстрирована искусными и сверхреалистичными изображениями норвежских зверей, птиц, насекомых и рыб – на двух картинах огромный морской змей топит корабль. Труд Понтоппидана – достойный плод своей эпохи – эпохи Просвещения, ведь сам Понтоппидан, будучи строгим рационалистом, пытался отделять предрассудки, мифы и сказки от сухих фактов. С одной стороны, кто же станет отрицать, что море полно самых необыкновенных и диковинных вещей? С другой – Понтопиддан доверял, но проверял. Мореходы и рыбаки, бывшие очевидцами этих историй, могли что-то неверно истолковать, а где-то и приврать, а тот, кто слышал от них эти рассказы, пересказывая, мог добавить что-то от себя.

Понтоппидан, к примеру, считал выдумкой историю про хавмана, который, со слов рассказчика, был пойман двумя рыбаками из Хордаланна и прожил у них с неделю, распевая скабрезную песенку о короле Хьорлейфе. Или про морскую деву, называвшую себя Огнельдышкой (Isbrandt) и подолгу беседовавшей с рыбаком, известным пьянчужкой с острова Самсё. И все же, несмотря на то, что истории про мерменов и русалок содержат много выдумок и больше похожи на сказки, Понтоппидан верит в их существование, равно как и в морских лошадей, коров, свиней, тюленевидных собак и прочих водяных обитателей, описанных Олафом Магнусом.

Морская карта, вероятнее всего – попытка отобразить действительность такой, какой ее представлял сам Олаф Магнус и его источники, от древних греков до норвежских рыбаков. Не исключено, что рыбаки были не прочь подшутить над ученым попом, который, таскаясь повсюду со своим ледащеньким толмачом, приставал к ним с досужими расспросами о всякой всячине. Некоторые, верно, любили приврать. Но не все и не всегда.

Не менее щедро усеивали свои карты изображениями чудовищ, бесчинствующих на морских просторах, и такие выдающиеся картографы как Себастиан Мюнстер (1488–1552) и Абрахам Ортелий (1527–1598). Даже Ханс Эгеде, апостол Гренландский, записывал рассказы очевидцев о встрече с чудовищами, изображения которых отсутствуют на Морской карте. Кстати, с 1707 по 1718 год Эгеде служил пастором Воганского прихода, то есть в районе острова Скрова.

В 1892 году голландский зоолог и энтомолог Корнель-Антуан-Абрагам Удеманс выпустил критическую монографию о Великом норвежском морском змее. Удеманс перечисляет свыше трехсот письменных источников, содержащих упоминание об этом морском гаде. Поверья о морском змее, бывшие лишь плодом фантазии Олафа Магнуса, намного пережили его и процветали вплоть до конца XIX века. Удеманс весьма обстоятельно опровергает множество свидетельств очевидцев, уличая последних в намеренной лжи и мошенничестве. Книга голландца – научная отповедь мифу о существовании чудовища. В то же время сам голландец внес определенную сумятицу, утверждая, что многие действительно видели дотоле неизученного гигантского морского льва (Megophias megophias), который также является существом вымышленным[65].

Олаф Магнус, а с ним и Понтоппидан, и Ханс Эгеде, писал свои произведения в ту пору, когда человечество слишком мало знало о китах и других животных и рыбах, обитающих на больших глубинах, и еще не разработало принципов систематизации земной фауны. Многие организмы, известные современной науке, выглядят еще неправдоподобней, чем мог вообразить себе Олаф Магнус.

В одном месте Олаф Магнус рассказывает о полипах (полипусах), или “многоногах”. У полипа восемь ног с присосками, причем четыре ноги длиннее остальных (у головоногих моллюсков, как мы знаем, два щупальца намного длиннее шести “рук”). Из спины у них торчит нечто вроде трубки, по которой вода поступает в организм и выводится из него; кровь у них отсутствует, а живут они в норах на морском дне и меняют цвет в зависимости от окружающей среды[66].

Сравнивая это описание с тем, что сегодняшняя наука знает о головоногих, надо признать, что оно не утратило своей актуальности. Как, к примеру, ведет себя адский вампир (Vampyroteuthis infernalis), когда на него нападают на глубине? Если вокруг с самого начала не видно ни зги, кальмару нет смысла выпускать чернила, и на этот случай у него припасена другая уловка. Он откусывает одно щупальце. Откушенное щупальце пульсирует в воде, помигивая голубыми искорками. Эта хитрость сбивает с толку нападающего, а кальмар, пользуясь оторопью противника, успевает спасти оставшуюся часть тела. Адский вампир, обитающий на глубинах до пятисот метров, прозван так за величину глаз, самых крупных в животном мире по отношению к собственной массе. Обыкновенно глаза его голубого цвета, лишь на долю секунды в них вспыхивает кровавый огонь. Этакий психический эффект из дешевой кинострашилки.

Олаф Магнус пишет, что прожорливый “хофиск” с голоду может отхватить кусок собственного тела. Именно так поступают некоторые виды головоногих моллюсков, скармливая себе собственные щупальца. Со временем щупальца отрастают заново. Еще больше поражает умение кальмаров и осьминогов выпускать уподобленное им самим чернильное облако, в отдельных случаях еще и мерцающее горящими искрами. Мы знаем и людей, владеющих этим искусством. Они живут в комиксах и кино и зовутся супергероями.

В 2005 году в Индонезии обнаружили мимического осьминога, умеющего принимать форму камбалы, морской змеи, различных рыб… да практически любую форму, которую он видит перед собой. Кроме того, большинство моллюсков умеют молниеносно менять цвет и кожный узор, сливаясь с внешней средой. Они плавают в глубине – неприметные сверху и снизу.

Руки или щупальца способны выстреливать со скоростью ракеты, неуловимой для нашего глаза. Каждая рука подобна длинному языку с присосками, которые, в свою очередь, снабжены химическими рецепторами, выполняющими функцию вкусовых луковиц, а тончайшая сеть нервных жил придает руке особую чувствительность.

Отдельные моллюски плавают со скоростью до сорока километров в час. У них голубая кровь, три сердца и по мозговому центру в каждом щупальце, а нервные клетки не отличаются от человеческих. Нам неизвестно, спят ли кальмары и осьминоги. Но в том, что они умны и быстро учатся распознавать символы, нет ни малейшего сомнения[67]. Так же как и в том, что некоторые вырастают до исполинских размеров.

На сегодняшний день наука изучила лишь две сохранившихся особи антарктического гигантского кальмара (Mesonychoteuthis hamiltoni), самого тяжелого из всех головоногих моллюсков. Антарктический кальмар водится на больших глубинах в Антарктике и прилегающих районах, а наших познаний о нем едва ли прибавилось со времена Олафа Магнуса. Магнус любил преувеличивать размеры и жестокость морских обитателей. Не бывает моллюсков величиною с фрегат. Тем не менее невероятные способности этих животных в реальности намного превосходят фантазию Олафа Магнуса. И кстати, достоверно известно, что дельфины спасают утопающих людей.

20

На четвертый день непогода стихает. Отложив книжки, я выхожу из моего импровизированного кабинета на Осъюрдгордене. Шторм оставил после себя полинялый, отсыревший пейзаж, окрашенный в серые, почти прозрачные тона. Контуры берега и домов размыты совершенно, а море стелется пред ними – грузное, обмякшее, словно выдохшись от многодневного угара. Даже рыбы, которых я вижу с мостика, снуло шевелят плавниками, да и то скорее от нечего делать.

За серой унылой дымкой продолжает закачивать и выкачивать морские потоки Вест-фьорд. Прилив гонит волну с юга на север и дважды в день здоровается со Скровским маяком, когда море поднимается на плечах прибрежных течений и те силой врываются во фьорды, а мощные атлантические течения меж тем несутся далее к Северному Ледовитому океану. Пожалуй, можно выходить в море. Увы, мне пора возвращаться в Осло.

Мы с Хуго уже начали планировать зимний лов. На свейгенских свинофермах решили закупить поросят, мертворожденных и с уродствами. На них и будем ловить гренландскую акулу, уславливаемся мы на прощание. Что это? Уж не тень ли сомнения мелькнула в его глазах?

Нет, померещилось. Наш “подземный труженик продолжает копать”. Временные неудачи лишь закаляют крепость духа. Глухо жужжит неугомонный моторчик, унося нас вперед. Два человека в утлой лодочке, понятия не имеющие, чем встретит их море в следующий миг и что они вытянут из пучины под светом расплавленных звезд и полнотелых электрических лун, где буруны и валы кидаются на шхеры, подобно бесноватым стадам, а полоумное око маяка неотступно следит за нами.

Зима

21

В следующий раз, снова купившись на вечные посулы моря побаловать меня приключениями и охотой на акулу, о чем на суше можно только мечтать, я отправляюсь на север в начале марта. Самолетом из Берлина в Будё с пересадкой в Осло, потом паромом по хуртигрутенскому маршруту на север к Скрове. В морозном полярном воздухе из труб нехотя выползает белый дым, подымаясь над Бреннсунном и Хельнесунном.

Непривычно холодно. Зимы у норвежских берегов часто бывают сырыми и дождливыми, а такие морозы в этих краях – в диковинку. Ежедневно Гольфстрим отдает Европе столько тепла, сколько угольное отопление всего мира за десять лет. Хотя Лофотенский архипелаг находится много севернее гренландской столицы Нуука, среднегодовая температура здесь выше почти на десять градусов. Не будь Гольфстрима, норвежский берег превратился бы в ледяную пустыню с перерывом на короткое полярное лето.

В местной газете читаю, что в море погибло больше сотни овец. В суровый мороз их угораздило пастись на обрывистом берегу острова Бурёй. Шерсть их обледенела, а тут начался прилив – утесы внезапно накрыло волной, которой овцы не ждали. Они были обречены. Сто четыре овцы покинули нас. Три спаслись. Чего ради их понесло к обрыву?

Ночка у Хуго выдалась не из легких. Накануне он взялся отбеливать полы. Стоял пятнадцатиградусный мороз, необычайно крепкий для Скровы, и вода в трубах замерзла. Чтобы смыть щёлок, пришлось таскать соленую морскую воду. Насколько успешно, видно по растрескавшимся, а кое-где содранным ногтям. Но если закрыть глаза на убитые ногти, а также на то, что Хуго гриппует, в целом он, как всегда, излучает позитив. План превращения Осъюрдгордена в галерею, ресторан, паб и гостиницу серьезно подкосили какие-то финансовые неурядицы. Работа застопорилась, но что с того! – на вид Хуго не особенно унывает. Желудок? В ответ Хуго только закатил глаза и повел меня показывать, что они с Метте успели сделать с моего последнего приезда. А успели они немало. Внутренняя отделка Красного домика продвинулась существенно. Да и в старом доме есть чем похвастаться. Главное – вычистили наконец склад сушеной рыбы, привели в порядок комнаты и подвал главного дома. Выкинули весь хлам – старые сети, чаны, снасти, материалы и утварь. Меньше чем через неделю на Осъюрдгордене пройдет большое торжество. Хуго сколотил барную стойку из рыбных ящиков со штемпелями рыбозаводов и фирм от Вардё до Олесунна.

Зимой они нередко наведывались в Стейген, где Хуго написал несколько больших полотен маслом. Одна семиметровая картина украсит библиотеку нового культурного центра “Шторм” в Будё. На две другие, выражаясь осторожно, Хуго вдохновила гренландская акула. Кстати о шторме: ураган “Оле”, прокатившись по Скрове, опрокинул в море лодочный ангар, который позже видели плывущим мимо Осъюрдгордена. Не отремонтируй Хуго вовремя главный дом, тот так бы и шатался на прогнивших сваях и, скорей всего, тоже не пережил бы ненастья.

Выслушав эти вести, спрашиваю, как в прошлый приезд:

– Ну, а в остальном? Что поделывал?

– В остальном?!

На этот раз, не сумев сохранить напускную важность, качусь со смеху.

– Сам-то ты как? – спрашивает уже он.

– Да как – городские хлопоты, беготня да суета, грязная каша со снегом, латте, крабовые палочки, кебаб, штрафы за неправильную парковку, – отвечаю.

Хуго смеется. Он ничего не имеет против городов, лишь бы не жить там постоянно. В принципе он мог бы поставить свои лодки на прикол прямо на Акер Брюгге посреди Осло, но, как ни силюсь я представить себе эту картину, она расплывается у меня перед глазами, словно в них попала соринка.

Тогда переходим к другой теме, куда важнее. Мы оба слышали о рекордных уловах: одну гренландскую акулу выловили у датского Анденеса, другую – в норвежском Вестланне. Датчанин поймал акулу на 880 кило – на удочку! Шведу удалось вытащить еще одну на 560 кило – с каяка! В интервью он признался, что с детства мечтал поймать гренландца.

– И что в ней особенного? – недоумевает Хуго.

– А датчанин, еле-еле управившись со своей, разрыдался и сказал, что чувствует что-то вроде религиозного экстаза. А на рыбалку захватил водолазов с подводной камерой, судно сопровождения и вертолет, чтобы задокументировать событие. Убожество, да?!

Хуго только хмыкнул. Новость о датском толстосуме, одержимом навязчивой идеей, обсуждаем не особенно долго, вернее – очень коротко. В одном глубоком фьорде у Ставангера, говорят, добыли еще одну гренландскую акулу весом под 1100 кило. Смотря на снимки и зная анатомию акулы, мы с Хуго сильно сомневаемся в достоверности этой цифры. Какой вообще смысл привирать и гордо выпячивать губу, если опытный глаз легко определит обман? не понимаем мы с Хуго.

В сеть выложили видеосъемку, на которой, впрочем, заметно, как медлительна гренландская акула – вялая, точно при смерти. У меня на сей счет рождается новая гипотеза. Из-за быстрого подъема у акулы в крови резко увеличивается количество азотных пузырьков. Она получает баротравму, вроде кессоновой болезни. Хуго категорически не согласен. Более того, говорит, те два ставангерских чудака, что вытащили гренландца, вообще не знали, кого поймали. Один из них даже полез в воду и плавал рядом с акулой.

– Представь, ей в тот момент стукнуло бы в голову напасть, а напасть она может, как мы с тобой знаем. Вот был бы для мужика сюрприз… последний в его жизни, – говорит Хуго.

По телевизору он смотрел фильм, в котором гренландские акулы обжирают на морском дне тушу дохлого кита. Цепко хватаются и потом крутят туда-сюда громоздкое тело, пока не оторвут жирный кусок. Наподобие крокодилов. Я вставляю ремарку о повадках бразильской светящейся акулы, которая встречается также в кубинских водах – лежит на дне протоки, подстерегая жертву. А потом резко бьет снизу, хватает за мягкую ткань дельфина, кита или другую акулу и давай крутить. Исследователи долго, несколько десятков лет, не могли взять в толк, откуда берутся на теле дельфинов круглые симметричные раны, пока не удалось заснять все действо на камеру.

Хуго откопал в интернете дополнительные сведения, указывающие на то, что гренландская акула может нападать на человека. В желудке одной, пойманной у деревни Понд-Инлет на северо-востоке канадского побережья в 1856 году, обнаружили человеческие кости. Конечно, откушенная нога могла принадлежать утонувшему рыбаку, пассажиру или матросу с затонувшего судна, самоубийце или убитому – да кому угодно могла принадлежать, – но кто знает? В старинных инуитских легендах сказывается о нападении гренландской акулы на каяки.

Одна памятная встреча акулы с человеком произошла близ поселка Кууммиут на востоке Гренландии в 2003 году. Моряки с исландского траулера “Рыжий Эрик” (Eiríkur Rauði) в забродных комбинезонах рыбачили на мелководье, стоя по пояс в рыбной требухе и крови, и тут капитан с борта заметил подплывающую акулу. Капитана звали Сигурдур Петурссон, по прозвищу Ледяной человек, которое получил он за отвагу. Петурссон бросился в воду и стал подталкивать акулу к берегу, а там прикончил ее ножом. Как потом рассказывал Ледяной человек, он испугался за свою команду. Правда, данный случай едва ли уместно расценивать как нападение акулы на человека. Скорее наоборот[68].

Мы довольствуемся констатацией факта, что гренландские акулы особой привередливостью не отличаются и охотно кушают человека, попадись он им на пути.

Ближе к вечеру воздух становится таким холодным и прозрачным, что окружающие предметы кажутся больше, чем есть на самом деле. Все вокруг усыпано тонким инеем – ситной мукой, как сказал бы мой дед. Синеет небосвод, лишь на закате, у самого горизонта, где виднеются горы, переходя в золотые, лиловые и багряные цвета. На самых высоких макушках догорают солнечные лучи – чуть заметно, будто отблески дальних пожаров.

Все становится синим. Даже снег.

Эти насыщенные и вместе с тем приглушенные зимние краски легко узнаются на полотнах Хуго. Абстрактный маринист полярной ночи – он берет темы из того, что видит вокруг, а потому кажется, что картины его мог нарисовать практически кто угодно, либо же Хуго, и только он – все зависит от того, кто их разглядывает.

На ужин мне подают жареные тресковые языки со свежими овощами под пряным соусом, приготовленным на основе смеси карри, которую Хуго “сочинил” самолично. Несколько языков в ладонь величиною; “скрей” (треска, идущая на нерест из Баренцева моря в Норвегию), только что лишившийся их, верно, весил добрых тридцать килограмм. Свольверская бабушка Хуго готовила их по-другому – варила в белом соусе на молоке с крахмалом. Хуго с детства контужен бабушкиными вареными языками – они занозой засели в его памяти.

За ужином мы обсуждаем лофотенскую путину – на Скрове она в самом разгаре. У Сеньи и Вестеролена, куда первым делом заходит треска, продвигаясь из Баренцева моря к южным нерестилищам, рыба идет валом, сообщают местные рыбаки. Бесчисленные косяки обложили парк Лофотодден, и лучше, чем на Скрове, рыбалки сейчас во всем свете не сыскать – и это не рыбацкие байки.

Скрей кое-как выстроился в очередь, чтобы отнереститься. А рыбацкие лоханки выстроились в очередь у Эллингсенского рыбозавода по ту сторону залива. Под завязку загруженные треской, они ползут к Скрове, едва не черпая воду бортами. Несколько тысяч хвостов уже сушатся в шкафах. С рыбозавода мимо Осъюрдгордена в огромных количествах плывет тресковая печень. Бреднем с мелкой ячеей Хуго уже наловил себе целую бочку печени, из которой потом понаделает красок.

В былые времена с наступлением путины Лофотен наполнялся рыбацкими сейнерами и траулерами, шаландами для прикормки и оснастки, плавучими рыбозасолочными базами и грузовыми судами. На несколько месяцев островное население увеличивалось кратно, превращая Скрову в городок. В семидесятые годы XX века рыбозаводы стали закрываться один за другим, под одним и тем же предлогом. Да, безусловно, дело стало менее прибыльным, а где-то неприбыльным вовсе, однако трудные времена бывали и прежде, а заводы не думали закрываться. Рыболовство вообще подвержено естественным перепадам. В семидесятые годы несколько сезонов очень слабо шла треска. Да что там треска: селедку, палтуса и морского окуня – и тех повыловили. Заводские траулеры браконьерствовали в Баренцевом море, нелегально истребляя поголовье трески, а квоты срезали всем, не только траулерам. Впрочем, и эта мера не помогла. 1980 год стал сущим безрыбьем, многие понесли огромные убытки, в том числе Осъюрды со Скровы.

Близость к морю, всегда дававшая преимущество, обернулась головной болью. Чтобы иметь хоть какую-то перспективу, надо было обладать доступом к транспортным путям, а от Скровы до ближайшего из них – Эуствогёйя – почти десять километров по морю. Долгое время норвежские власти пытались переделать рыбаков в рабочих и крестьян. У государственных стратегов с норвежского юга северные рыбаки всегда сидели костью в горле – больно норовисты. Так, епископ Эйвинн Бергграв фактически положил начало традиции, в 1937 году призвав привить северному рыбаку “покладистость”. Ждать придется, быть может, несколько поколений, добавил Бергграв[69]. Сегодня на Скрове нет ни одного рыбака, живущего на острове круглый год.

Будто сама эпоха ополчилась на рыбацкие поселки, прежде находившиеся в эпицентре жизни, поскольку почти все перевозки осуществлялись по морю вдоль побережья, а водные пути имели государственное значение. Но вот государство заложило новые инфраструктурные центры, занимавшие более удобное положение. Они строились вдалеке от моря, нередко на месте прежних деревень – в два-три двора от силы. Причем места эти были, в основном, невыразимо скучные – в самой глубине вытянутых фьордов. Властям хотелось завести крупные рыбные предприятия – на море и на суше.

Картина мира поменялась. Береговое рыболовство, за тысячу или даже более лет приноровившееся к сезонным и естественным колебаниям ресурсной базы, в одночасье было стерто с этой картины, ставши обузой для государства – устаревшее и не приносящее сверхдоходов, которыми отличались сталелитейные заводы и фабрики в центральных районах, где люди работали в три смены. В моду вошла романтика траулеров, новые рыбные предприятия открылись всего в нескольких городах и поселках, таких как Тромсё, Хаммерфест и Ботсфьорд.

За несколько недель до моего приезда на Скрову я побывал в легендарном месте – на так называемом Лоппском море (шхерный район норвежского побережья в провинции Вест-Финнмарк). Когда-то тамошние рыбаки возили лед с реки Эксфьордсйокельн, впадающей в Йокельсфьорден. На гербе местного муниципалитета изображен баклан на золотом фоне. Девиз муниципалитета – “Море возможностей”.

Раньше в поселке Лоппа не было мыса, на котором не стоял бы рыбозавод. Рыбные угодья здесь по-прежнему богатейшие, однако во всем муниципалитете не осталось ни одного рыбозавода. В Лоппе люди несколько тысячелетий жили рыбной ловлей. Сегодня они так или иначе лишены права распоряжаться морскими ресурсами и ничего не получают с тех доходов, которые выкачивают с этого края пришлые дельцы.

Последний раз, когда Хуго был в Барселоне, он обошел рыбные базары, на которых треска была представлена во всех видах, которые только можно себе вообразить: там продавали даже язык трески в желе. Вся рыба была исландская.

Наш РИБ зимует на берегу. Впрочем, для зимнего лова надувная лодка все равно не годится – там повсюду будут крючки, а она как-никак резиновая. Вместо РИБа мы берем четырнадцатифутовую лодку – открытую пластмассовую плоскодонку. Она тоже всю осень провалялась на берегу. И это осложняет нашу задачу. И серьезно. Плоскодонка протекает, а воздушные камеры ее, которые должны обеспечивать плавучесть, наполнились дождевой водой. На морозе вода, подчинившись законам физики, превратилась в лед.

– Лодка, конечно, не в самом идеальном состоянии, – философски замечает Хуго, а я тем временем думаю: ну как мы сунемся в Лофотен на такой фитюльке? К тому же она едва не тонет, и от этой мысли мне становится не по себе. Лодка, конечно, понемногу оттает, но на дворе минус, а в воде небольшой плюс – понадобится несколько дней. Мы все же решаемся попытать счастья при условии, что погода останется ясной, а море – спокойным.

– Если лодка заартачится, сразу повернем обратно.

В ответ я только киваю.

22

Наутро меня будит телефонный звонок. Звонит старик, с которым я познакомился два месяца назад в букинистической лавке в Тромсё. Хозяин попросил его приглядеть за лавкой в свое отсутствие. Я между делом сообщил старику, что интересуюсь гренландской акулой и даже пытаюсь поймать ее вместе с приятелем. Номера своего телефона я не давал. И вот, откуда ни возьмись, звонит тот самый старик и хочет дать мне совет, который поможет нам поймать акулу. Говорит, что два его брата в пятидесятые годы ходили на гренландскую акулу в Северный Ледовитый океан. Один из братьев дал такой совет: “Возьмите сетку, например из-под апельсинов, набейте ее тухлой селедкой, а в середину кома спрячьте крюк”. Напоследок старик берет с меня обещание сообщить ему, если поймаем что-то, и желает нам ни пуха ни пера.

Хуго огорчен тем, что наши планы стали известны посторонним. Говорит, что теперь, если не поймаем, другие будут посмеиваться нам вслед, и он прав. Раз чужие люди звонят нам за тысячу километров, чтобы справиться о нашей рыбалке, тут уж не скажешь, что дело наше шито-крыто.

Землю припорошило белым пухом, среди которого в неярком солнечном свете искрятся кристаллики льда, возбуждая мой зрительный нерв. Нечасто снег выстилает остров таким ровным покровом – здесь если не ветер его разметет, то он сам растает под бесконечными циклонами с дождями.

Такая картина так и просится на открытку, – ни один фотограф не устоял бы. Даже детишки подсознательно чувствуют эту красоту. Рисуя мир, они часто берут простые краски, изображают незатейливые горные зубцы, снизу шлепают зеленое пятно (трава) или синее (море), подмалевывают пару избушек – готово. И при этом без всякой подсказки все норвежские дети, как один, рисуют Лофотен.

Мы отчаливаем со Скровы в четырнадцатифутовой плоскодонке, с подветренной стороны острова. Вода в Скровский залив поступает с двух направлений по узкому каналу, идущему между островом Рисхолмен и самым крупным из прилежащих к Скрове островков. Мы берем с собой одну бутылку воды на двоих, две шоколадки, по одной пилькерной снасти на каждого и свежий номер местной газеты “Лофотпостен”. Из газеты узнаем, что у Рейне была поймана “кофейная” треска весом сорок четыре килограмма. “Кофейным” газета называет трофей от тридцати кило – с семидесятых годов прошлого века каждому счастливцу, поймавшему такую треску, “Лофотпостен” дарит килограмм кофе и иногда публикует о нем заметку. В номере напечатан также репортаж о прошлогоднем фестивале трески – дети из Свольвера ходят по городу, нарядившись треской.

Море пошаливает – мы понимаем это сразу, едва вырулив из-за острова. Но не так чтобы очень – прямых противопоказаний нет. Плоскодонка отчаянно проседает в воде, и мы хорошо знаем, отчего. Не лодка, а готовый морозильник. Льда во всяком случае за глаза хватило бы на пару тысяч коктейлей. Неужели мы и впрямь отважились выйти в открытое море на этой лоханке?!

Кажется, замерзло даже солнце. Молчат чайки. Белеет искристый снег. Мне, только что прибывшему из столицы, живительным бальзамом вливается в душу и ослепительная чистота пейзажа вокруг, и вольная морская ширь. И все же, вглядываясь в морской лик, испытываю какую-то подспудную тревогу. Что таится за его серебряной, вальяжно плывущей маской? Я словно пытаюсь заглянуть в глубину фарфорового глаза.

Вдали в Вест-фьорде Хуго замечает скопление рыбацких баркасов и правит на них. Они со своими эхолотами, конечно, уже вычислили рыбное место, где гарантирован клёв. Я радуюсь находчивости Хуго, но еще больше тому, что под боком у нас будет хоть кто-то, кто сможет подобрать нас в случае чего. На наше счастье, волны не так уж высоки: вытянувшись в длинные струны, они и не думают пробовать на прочность нашу неуклюжую тихоходную посудину.

За четверть часа навесной мотор, чохая всеми тридцатью лошадями, доставляет нас на рыбное место. Мы тактично держимся чуть поодаль других рыбаков, но в то же время достаточно близко, чтобы разглядеть, как они втягивают на борт свои лини и невода, набитые отменной крупной треской.

Мы тут же закидываем пилькеры (резиновые кембрики для маскировки крючков выглядят паршивенько). Нерестящаяся треска гуляет чуть глубже сорока метров – лишь опустится крючок на достаточную глубину, тотчас подсекай. Такую глубину треска предпочитает из-за температуры. Ей нравится граница, на которой нижние, более теплые слои смешиваются с верхними, которые холоднее. Первым эту особенность обнаружил вышеупомянутый Георг Оссиан Сарс. В 1864 году Г. О. Сарс посетил Лофотенские острова, чтобы изучить биологию мигрирующей трески, и, остановившись на Скрове, ходил на лодке, вероятно, принадлежавшей местным островитянам, по всему Вест-фьорду. На Скрове имеется небольшой запущенный сквер, который легко спутать с палисадником одного из соседних домов. Сквер этот был разбит в 1966 году в честь Г. О. Сарса по инициативе работников Норвежского института океанологии и министерства рыбной промышленности Норвегии. На камне высечено, что Сарс открыл “важнейшие особенности биологии трески”.

Во время нереста треска ест мало или не ест вообще. Как выражаются рыбаки – стоит и “чахнет”. Может, и так, да только мы того не наблюдаем. Таскаем одну за другой: самые крупные – по пятнадцать-двадцать, а один экземпляр – под все тридцать. Многие подсеклись не за губу, а за глаз или за бок. Бороться с такими тяжелее: когда вываживаешь их, они встают поперек.

Трудно не заметить, что зазор между бортом и ватерлинией у нашей плоскодонки оставляет желать много лучшего. Соседние рыбаки даже вскидываются от неожиданности, когда мы вдруг являемся на гребне и тут же пропадаем во впадине между волнами. Кто-то кричит и машет нам, мы машем в ответ. Верно, решил, что мы терпим бедствие. А мы не терпим, по крайней мере думаем, что не терпим. И увлеченно выуживаем треску за треской, которая плотно стоит под нами.

В таких условиях требуется особый помощник, который вовремя подскажет, что пора сниматься и возвращаться домой, что лодка твоя маломерна, чуть не тонет да к тому же пойдет с перегрузом в несколько центнеров. Увы, такого помощника у нас нет.

Рыба едва не лопается от икры и молок. Ближе ко дну, на глубине от пятидесяти до ста метров, самки и самцы ходят вплотную друг к другу, самцы при этом – развернувшись бочком. Икра и молоки мечутся синхронно самкой и самцом, при этом скрей энергично работает хвостом, перемешивая то и другое, чтобы икринки лучше оплодотворились. Треска, выловленная нами, набита икрой и истекает молоками – иными словами, еще не отнерестилась. А когда отнерестится, оставит в Лофотенском бассейне – нет, не миллиарды, а пару триллионов икринок.

Каждая самка носит в брюхе до десяти миллионов икринок, но морская жизнь полна опасностей, и многое может пойти не так. На первых порах мальки питаются собственным желтком. Проклюнувшись же спустя несколько недель, большинство пытает счастья по одной и той же схеме. Кормится планктоном, сперва растительным, потом животным, и крилем. В возрасте четырех недель тщедушные прозрачные мальки покидают верхнюю толщу воды. С этого времени они стараются выжить на дне, потихоньку откочевывая с Гольфстримом к северу в сторону Баренцева моря.

Первый год жизни – самый страшный. У взрослой трески мало врагов[70]. К семи годам она готова выдвигаться в дальний поход – назад к лофотенским нерестилищам. Из многих миллионов икринок, отложенных самкой, должно вырасти не меньше двух половозрелых рыб – тогда популяция останется на прежнем уровне. Покуда никто не смог установить точную причину “урожайных” лет, как нынешний, когда скрей под нами кишит несколькими сотнями миллионов голов.

Большинству рыбаков известно, что самая богатая популяция трески нерестится у Лофотенских островов и Вестеролена. Однако те же самые места облюбовали и палтус, нерестящийся зимой, и сельдь, нерестящаяся весной. А кроме них здесь в изобилии водятся морской окунь, сайда, пикша, зубатка, европейский удильщик. Традиционно на Лофотенские острова, как и на другие морские участки Норвегии, миллионами слетаются морские птицы. Численность многих видов сократилась до тревожных цифр. На это есть комплекс причин, но одним из факторов, очевидно, стал недостаток рыбы, от которой зависит птичий рацион – многие виды рыб, такие как песчанки, мойва, путассу, тресочка Эсмарка, сильно повыбиты нашими промысловиками. Причем сами мы эту рыбу не едим, но пускаем на корм домашнему лососю.

Треска и нефтяные компании на самом деле любят одно и то же: планктон. Только треска предпочитает добывать его из моря в свежем виде, а нефтяники – когда тот, полежав двести миллионов лет, превратится в вязкую черную субстанцию. Нынешняя Норвегия зависит от этой субстанции точно так же, как прежде нуждалась в треске, ворвани и селедочном масле. В старину рыбаки, когда надо было переправить команду с утопающего корабля на свой, задабривали волны, сбрасывая в море амфоры с маслом. Сегодня промысловые траулеры сбрасывают в море рыбу, а богатейшим нерестилищам в мире угрожает нефть. Если та разольется в Лофотенском бассейне, он превратится в крупнейшее норвежское нефтехранилище. Мальки легко гибнут даже от мизерного содержания нефтепродуктов в воде.

Задумай Танзания добывать нефть в Серенгети, тут же возникло бы мировое сообщество (скорее всего с Норвегией во главе) и начало протестовать. Мы бы назвали это варварством и, возможно, дали бы танзанийцам миллиард, лишь бы те не бурили. Норвегия уже выдает миллиарды на спасение девственных лесов в Бразилии, Эквадоре, Индонезии, Конго и разных тропических странах. А ведь у нас есть собственное уникальное сокровище – наше подводное Серенгети. И что же? Наша страна, едва ли не самая зажиточная в мире, хочет добывать тут нефть.

“Подземный труженик” Мелвилла продолжает копать.

За ловом трески я между прочим рассказываю Хуго, как в шестидесятых годах советские океанологи выдвинули гипотезу о том, что кашалот использует свой громадный акустический орган как оружие – “ультрасонарную пушку”, или “звуковой лазер”. Собрав звуковые волны в пучок и направив их точно в цель, он способен парализовать кальмара или другую добычу. Американские ученые подхватили эту теорию в надежде, что та найдет применение в военной области.

Подобно гренландской акуле, кашалот охотится на добычу гораздо резвее себя (кальмары плавают со скоростью до пятидесяти километров в час), часто в кромешной тьме, на огромных глубинах. Но до сей поры никто не застал его за охотой. На рубеже тысячелетий датские цетологи проверяли эту гипотезу у острова Андёйя. При помощи передовых гидрофонов они выяснили, что кашалот умеет фокусировать щелкающие звуки и метко посылать их в определенную точку[71].

Ныне море наполнилось шумом винтов и моторов, из-за которых киты не могут, как раньше, расслышать друг друга за многие сотни миль.

У Анденеса, Вестеролена, Лофотена, в других морских районах дальше к северу ведется активная сейсморазведка запасов нефти. Рыбаки на Андёйе ропщут, считая сейсморазведку виной тому, что весь Вест-фьорд, да практически вся акватория, кишит скумбрией. Взрывы отпугивают полосатика, гринду, косатку и других любителей полакомиться скумбрией.

Рыбаки с побережья, экологи, цетологи опасаются, что ударные волны могут травмировать и губить китов, а возможно, также рыбную молодь. Они отмечают, что в районе сейсморазведки киты ведут себя ненормально – вероятно, оглушенные взрывами. Должно быть, взрывная волна для кита равносильна ковровой бомбардировке звуком. Ведь звук этот должен, ни много ни мало, пройти сквозь толщу отложений на морском дне[72].

В ответ Хуго лишь качает головой: дескать, достаточно повидал, чтоб такому удивляться. Он видел в новостях, что в муниципалитете Викна в Нур-Трённелаге, где как раз велась сейсморазведка, на берег выбросило двадцать шесть гринд.

Тогда я припоминаю другой случай, о котором вычитал недавно. В пятидесятые годы прошлого века один американский ученый пришел к заключению, что миру, по крайней мере США, было бы выгодно очистить Арктику ото льда. Транспортные пути стали бы короче, а арктические богатства – доступнее. Ученый, а звали его Гарри Уэкслер, предлагал взорвать под арктическими льдами водородную бомбу – по его расчетам, хватило бы десяти штук мощностью около десяти мегатонн каждая. От произведенного ими пара Северный полюс вспучился бы толстым ледяным куполом. В результате оставшийся лед не смог бы отражать солнечный свет. Начал бы активней поглощать тепло – парниковый эффект был известен уже тогда – и растаял бы окончательно.

Хуго недоверчиво смотрит на меня так, словно я сам все это сочинил.

23

Море переливается всеми красками, меняясь ежесекундно. Техничными движениями вываживаем из водяной толщи очередного трепыхающегося хищника крупных размеров. Оглушив его, поднимаем на борт плоскодонки, резко втыкаем нож в kverken – калтычок, или рыбью гортань.

Вся эта рыба, которую теперь поднимают на лодки, тесно сгрудившиеся в Лофотенском бассейне, годами, часто бок о бок, преодолевала не одну сотню миль, чтобы доплыть сюда, на северо-восток Лофотена, от самого Баренцева моря. В эту пору скрей не может думать ни о чем, кроме нереста, и почти ничего не ест. И лишь когда под нос ему суют дразняще крохотную приманку, берется, не раздумывая, равно как и на резиновый кембрик, едва прикрывающий жало крючка. Разборчивей скрей, конечно, не станет, но все же и он – рыба не бесчувственная. Какое это, должно быть, жуткое потрясение, когда вдруг понимаешь, что тебя поймали да при этом силком, на невидимой леске, тащат наверх, к свету. Отрывают от косяка сородичей (которые, пожалуй, даже не заметят твоей пропажи) и выдергивают с пятидесяти- шестидесятиметровой глубины на самую поверхность. Ты, конечно, упираешься, борешься из последних сил и, может быть, даже сорвешься (только кому от этого легче?). Большинство же получает удар колотушкой по голове и затаскивается через леер на борт, присоединяясь к уже наваленной там куче таких же горемык (любопытно, есть ли у них инстинктивная способность предчувствовать свою смерть, или этой способностью отмечены только выше стоящие организмы?).

Еще одна рыба, и еще одна. Проблема в том, что с каждой новой поимкой азарт не слабеет. Пугающая масса трески кишит под нами. Пугают размеры рыбной кучи, растущей в нашей лодке.

Хуго рассказывает, что раньше богатые протеинами молоки и несортовая икра, не годившаяся для консервации, шли на корм коровам. Прибавляет, что японцы и некоторые из местных лофотенских рыбаков готовят из молок коктейль или аперитив, так называемый крёлль. Тут, от собственного рассказа, Хуго вдруг начинает мутить, но вырвать он, как мы знаем, не в состоянии.

Море, верное себе, пребывает в бесконечном движении. Когда мы только расставляли снасти, оно дышало мерно и спокойно, словно большой сонный зверь. Теперь же спокойствие нарушилось, дыхание стало прерывистым, взволнованным. Лодку разворачивает кормой к волне, которая, перемахнув через ограждение, достает своим языком палубу. Кажется, погода меняется. Со стороны океана половина неба усеяна черными кляксами. Картина величественная – на другой половине солнце периодически отыскивает вертикальные бреши между тучами и посылает солнечные лучи, которые вспыхивают и гаснут, выхватывая перемену морских декораций, словно в каком-нибудь мультфильме или на оперной сцене.

Не знаю, заметил ли Хуго, что впервые за все годы наших совместных морских вылазок я занервничал. Надувная лодка, на которой мы обычно выходим в море, в отличие от этой лоханки, не тонет. Ну, почти. Даже, если потекут все понтоны, резиновый корпус удержит РИБ на плаву.

Хуго вообще-то настоящий морской волк. Здешние воды знает как свои пять пальцев. На море бывал в самых немыслимых переделках. И именно поэтому, решаю я теперь, именно потому, что каждый раз “в итоге все срасталось”, не слишком ли он уверовал в свое везение? Ведь достаточно одного раза, чтобы “в итоге не срослось”. Чтобы один раз не повезло. Правда, рассказывать об этом доведется уже другому.

В древности жила в Скандинавии великанша Ран (др. – сканд. Rán, “кража”, “похищение”, “грабеж”), повелительница подводного мира. Своими неводами она ловила, нет, “похищала” моряков: топила их и уносила на морское дно – в свое царство. Ран была женой ётуна Эгира, брата ветра и огня. И было у них девять дочерей – девять морских волн, как девять типов волн, известных древним скандинавам. Голову Эгира венчали водоросли, и не было ему равных на море. Древнескандинавские скальды не говорили “корабль утонул”, а говорили “корабль угодил в пасть Эгиру, а Ран унесла его в свои подводные хоромы”. Эгир повелевал штилем и штормами. Из крови Бальдра сварил он мед жизни, и с тех пор чаша его наполнялась сама собой. Эгир прослыл символом благополучия. Не только за чашу с неиссякаемым медом, но и за дворец из чистого золота, в котором жил он вместе с Ран. Эта роскошь служила лишь отражением истинного источника их несметного богатства. Источником этим было море.

В былые времена нашу лодку, пожалуй, окрестили бы плавучим гробом. Хорошо еще, что мы надели спасательные жилеты. Всё лучше, чем ничего, отвечает Хуго, когда я, как бы ненароком, с надеждой интересуюсь, спасут ли они нас. Это же не гидрокостюмы, особо подчеркивает он, а сам между тем отправляет в рот кусок шоколада (он всегда берет в море шоколад и лесные орехи – это наш самый-самый неприкосновенный запас). Иногда он резко лишается сил – побочный эффект неудачной операции на желудке. Тогда энергия разом покидает его и он в буквальном смысле валится с ног. Такое бывает нечасто, но всегда приходится весьма некстати. В последний раз подобный упадок сил приключился с ним, когда он охотился на зайца в лесной посадке за своим домом на Энгелёйе. Тогда Хуго полз сперва по траве, а потом долго всползал на крыльцо, волоча за собой ружье. Пот тек с него ручьем, а сам охотник не мог вымолвить ни слова. Но Метте смекнула, что надо срочно накормить мужа. В кухне как раз стоял тазик с копченой селедкой, и за какие-то десять минут Хуго умял восемь бутербродов.

Гидрокостюм – и тот помогает не всегда. Несколько лет назад в свольверскую гавань принесло утопленника. Как выяснилось, рыбака из Мельбу, пропавшего за некоторое время до этого. Гидрокостюм позволяет продержаться дольше, в зависимости от времени года и от того, что надето под костюмом. На что рассчитывал этот несчастный, надевая гидрокостюм, когда его лодка уже шла ко дну? Видимо, на то, что “все срастется”. Не срослось: скорее всего из-за того, что промерзшие пальцы не слушались и не сумели до конца застегнуть молнию. В результате вода проникла внутрь, обрекая рыбака на верную смерть.

Медлить тут нельзя. К примеру, практически в это же самое время в беду попал шестидесятишестилетний рыбак, у которого заглох мотор. Зацепиться якорем не удалось, и лодку понесло прямиком на камни. Гидрокостюма у рыбака не было, только обычная одежда да жилет. Однако прежде чем оказаться в воде, он в последнюю минуту успел позвонить в спасательную службу. Сказал, что терпит бедствие, и сообщил примерные координаты. А камни уже совсем рядом, лодка того и гляди разлетится в щепки. Жестокий ветер, мороз десять градусов, темно – рыбаку ничего не оставалось, кроме как прыгать в ледяную воду. Ему удалось вскарабкаться на невысокий отполированный выступ и удержаться на нем, борясь с волной, которая несколько раз пыталась смыть его оттуда. Двадцать минут погодя подлетел спасательный вертолет Sea King 330-й эскадрильи. Осветив место прожекторами, отыскал рыбака и спустил к нему спасателя в корзине. Пальцы у рыбака к тому времени уже совсем окоченели, как, впрочем, и все тело.

Всего за неделю до моего приезда на Скрову в восточной бухте острова обнаружили еще одного утопленника, вокруг которого кружилась пустая моторка. Поехал на рыбалку да неудачно выпал из лодки, а почему – неизвестно.

Рыбацкое ремесло – самое опасное у нас в Норвегии. Никто не считал, сколько рыбаков утонуло в лофотенскую путину с той поры, как Харальд Прекрасноволосый объединил норвежские земли. В один только день 1849 года жестокий шторм, разразившийся в разгар путины, унес более пятисот рыбаков. Оставив сиротами несколько тысяч человек, которые в одночасье потеряли отцов, мужей, кормильцев.

Если сложить данные из архивов Рыбного директората Норвегии за 1887–1896 годы (Lofotoppsynets annaler), получается, что за эти годы в результате “кораблекрушений” утонуло двести сорок рыбаков. Основной причиной, согласно донесениям, была штормовая волна – она захлестывала лодку либо переворачивала ее[73]. Именно так в Вест-фьорде утонуло бессчетное количество народа. Это фактически основа основ, простейшая арифметика: перегруженная лодка + штормовая волна + ледяная вода = утопленник.

– Как по-твоему, сколько всего рыбаков утонуло за лофотенскую путину? Пять тысяч? Двадцать?

Поразмыслив секунду-другую, Хуго отвечает:

– Кто знает, а вдруг, пока они там барахтались, кого-то из них съел гренландец?

Пока вокруг нас лодки, волноваться нечего, снова начинаю волноваться я.

– Как думаешь, хватит? – спрашивает Хуго.

Плоскодонка наполовину забита скреем. Ходим по колено в рыбе.

– Ты шутишь? – иронизирую я, вычерпывая рыбью кровь старой банкой из-под краски, определенной Хуго в качестве черпака.

– Снимаемся, – решает Хуго.

Проверяю мобильник. Батарея почти сдохла, заряда на час или около того. Пальцы окоченели, пусть сегодня не минус пятнадцать, как накануне, но все равно холодно. К тому же руки мои покрыты слизью – прокалывая рыбу, пришлось скинуть рукавицы. Телефон выскальзывает из рук, словно мокрое мыло. Плюхается в кровяную лужу: это все равно что уронить его в море, метров на восемьдесят в глубину. Хуго достает свой мобильник. Тот еще не совсем разрядился.

Когда мы выходили в море, волна была тише, в том нет никакого сомнения. Прозрачный, ослепительно-погожий день стремительно меняет свой облик. Хуго смотрит на небосклон и задерживает взгляд на происходящем там. Кажется, словно отдернули занавес, а из-за него в нашу сторону сизыми клубами пополз густой сигаретный дым. Хуго немедля заводит мотор и берет курс на Скрову.

– Снег пойдет, – говорит он и добавляет газу – мотор чохает, набирая обороты. Наша посудина так нагружена, что, кажется, не движется вовсе.

Минуту погодя нас настигают первые мокрые хлопья. Далеко от берега мы попадаем в круговерть, которую синоптики называют ливневым снегом (rennedrev).

Из виду мгновенно пропадают наши привычные, надежные ориентиры – Скрова и соседние острова. Нет больше проку теперь и от Скровского маяка. Мир в одночасье стал монохромным. Густой снегопад застит небо, накрывая нашу плоскодонку мешком.

– Дрянь наше дело, – произносит Хуго в своей оригинальной манере, особо выделяя первое слово, а сам продолжает править уже вслепую. Ему хорошо известно – даже если собьемся с курса, у нас еще остается приличный запас, прежде чем мы попадем в опасные места с подводными шхерами и мелями. С тыльной стороны Скровы море между шхерами в буквальном смысле по колено.

Видимость то нулевая, то вдали вдруг мелькнет остров. Вот только какой? Все будто перемешалось, задвигалось, меняя форму и координаты каждый раз, когда приоткрывается полог снежного занавеса. Я уже обрадовался, что разглядел не то Лиллемоллу, не то верхушку Скровы, но в следующий миг на том же месте передо мною встает островок, который я не узнаю совсем. Мир течет, его пропорции искажаются, а ты глядишь на него, как в подслеповатое окно. Если бы музыку Шёнберга изобразить на картинах, она, вероятно, предстала бы в виде таких вот контрапунктических пейзажей.

Плоскодонка оседает под тяжким грузом, точно обледеневшая ветка за миг до того, как надломиться. Все мы когда-нибудь сгинем. Но тот из нас, кто сгинет в море, сгинет навеки, разом, без следа. Словно канул в Лету. Большинство из нас не может даже думать об этом без содрогания. Один мой приятель, вернее, знакомый, как-то запутался ногою в снасти в тот самый момент, когда траулер уже начал спускать ее в воду. Больше его не видели. А я до сей поры, хотя прошло уже тридцать лет, все думаю о нем. Мой прапрадед, конечно, тоже утоп в море, и этот случай – не из тех семейных традиций, которые нам хотелось бы чтить.

Глубокая, соленая, черная вода катится на нас, холодная и равнодушная, без всякого сострадания. Ей нет дела до нас, она занята собой. Как занята собой всегда, ежечасно, а мы ей ни к чему, ей чужды наши надежды, наши страхи – ей нет нужды до наших описаний. Мрачная могучая масса ее – всепревозмогающая сила. Многие до нас побывали в нашей шкуре, считая еще от наших отважных предков, которые пускались в плавание на челнах, выдолбленных из древесного ствола. Гребли себе, рассекая сонные волны, и умудрялись доходить до дальних пределов – туда, где их подстерегали течения, перед которыми бессильны и весла, и руки, или же их настигал внезапный шторм. В тот час все они, верно, застывали, пораженные одной и той же догадкой: что на самом деле у моря нет ни души, ни памяти. Все, что ни проглотит оно, пойдет на корм рыбам, крабам, кольчатым червям и миксинам, плоским червям и прочим паразитам. Кануть и угодить в лапы вечного, бесформенного всеединого.

Господь, желая проучить Иону, повелел большому киту поглотить того. И когда морская бездна заключила Иону, стал тот взывать о милости Господней. В китовом чреве объяли Иону воды до души его, и морскою травою обвита была голова его. Однако Господь желал лишь вразумить Иону и сказал киту извергнуть того на сушу. Пережив потрясение, Иона превратился в истового служителя веры. За это же деяние кита почитают и мусульмане: в Коране сказано, что “рыба, которая проглотила Юнуса”, станет одним из десяти животных, которые попадут в Рай[74].

Черт, не видно ни зги! В былые времена рыбаки небось тоже постоянно попадали в такие передряги, да и лодки у них едва ли были больше и надежнее нашей. Ходили не с мотором, под парусами, а все равно – каждый раз выходили сухими из воды, искусные мореходы старины. Стой, стой! А вот и нет – НЕ выходили. Напротив, тонули и тонули сотнями, каждый год, как раз в эту пору и в этих же местах. Как там поется в песне о Скрове? Что-то там про море, столь щедро распахивающее свою сокровищницу: “Но вмиг искажается гневом ревущим / и требует мзды за щедрый прием / И втрое возьмет, а на сдачу / Лишь выплюнет щепки, бывшие кораблем / Море щедро дает, море берет назад / В саване, свитом из ила его, на дне рыбаки лежат”[75].

Украдкой поглядываю на Хуго. Вид у того самый беспечный. С другой стороны, сколько я ни выходил с ним в море, ни разу не видел, чтобы он волновался. Ну, хоть наушники снял. А что если течения вдруг вздумают объединить усилия и, слепив волну вдвое выше обычной, нашлют на нас девятый вал?

Дно лодки усыпано треской, судорожно зевающей жабрами. У рыбы те же мышцы и нервы, с которыми наши далекие предки вышли на сушу и благодаря которым много миллионов лет спустя мы смогли заговорить. Рыба тоже издает звуки, просто мы их не слышим. Их язык не для посторонних ушей.

Под нами катится живой поток, поверх песчаного дна и гладких камушков. Даже морские звезды крепко приникли ко дну. Ламинарии колеблются и колышутся туда-сюда, словно высокий ковыль на суровом ветру. Палтус сохраняет самообладание и спокойно уходит на глубину. Там, зарывшись в песчаный плед, устраивается поудобней и замирает. Малек трески, люра, сайды, пикши, сельди и скумбрии пытается удержаться среди неспокойных водорослей. А подслеповатая гренландская акула хоронится в своей сумрачной бездне, на такой глубине, что ей, верно, невдомек, что за буря разыгралась там, наверху.

Хуго, сбавив ход, просит меня высматривать ориентиры. Пока мы идем вслепую, подгоняемые стремительными течениями, впереди нас могут ждать неприятности. В районе Скровы, особенно с внешней стороны, так много мелей и подводных шхер, что знать, где ты сейчас, жизненно необходимо. Хуго понимает это не хуже моего. Но при этом еще и видит море по-другому, не так, как я. Куда искуснее считывает его подсказки в кратчайших промежутках, когда образуются просветы. И даже когда не видит земли, море не кажется ему монотонным, не сливается в однородную массу без опознавательных знаков. Каждая координата на море для него не просто точка – она имеет свои топографические особенности, свой ландшафт со своими уникальными течениями, рельефом дна, мелями и прочими подробностями, доступными только знатоку. Все бывалые рыбаки принадлежат к числу таких знатоков, вот и Хуго, с его богатейшим морским опытом, сумел развить эту удивительную сноровку.

Мы почти не говорим – лишь изредка Хуго спрашивает мое мнение. Как по-моему, не Лиллемолла ли там вдали? Суша и море будто играют в чехарду, постоянно меняясь местами. Хуго спрашивает меня, просто чтоб убедиться, что ему не померещилось – в такой ситуации он полагается больше на себя. Да и я полагаюсь больше на него, поскольку совершенно дезориентирован – все, чем я сейчас могу помочь, это глядеть прямо по курсу и вовремя сообщать, если что-то мелькнет впереди. Метет безбожно, хлопья лезут прямо в глаза. В их щелки я вижу лишь на полтора десятка метров впереди себя. Снег нависает мрачной черной стеной, скрывая все очертания. Больше всего меня страшит не перспектива налететь на сушу, а скорее наоборот – не увидеть ее. Ветер тем временем усиливается, а вместе с ним – и волна. Как же быстро ветер овладевает морем! – не устаю удивляться я.

Плоскодонка кажется сейчас меньше обыкновенного, море же – огромным как никогда. Лодка, Хуго и я – трезвее стеклышка. Море гуляет пьянее пьяного. Перегнувшись через борт, я люблю всматриваться в его бездну. Теперь бездна смотрится в меня. В Скровской песне есть строчки, описывающие это чувство: “Шторм и буруны – всесокрушающий поток, / дитя человеческое – лишь слабый росток”.

На моей памяти Хуго впервые не захватил ни каната, ни якоря. Оставил в РИБе. Спрашиваю, много ли в баке бензина? Хуго, поморщившись, проверяет – утвердительно кивает. Он как-то непривычно тих – весь напрягся и насторожился, будто только что поговорил по телефону с анонимом и теперь решает – не розыгрыш ли это.

Посидев на носу, я весь продрог от брызг и теперь начинаю подвигаться к центру лодки. Из-за моего маневра резко проседает корма. Хуго сидит на самом ее краю, держась за навесной мотор, который, по правде говоря, больше и тяжелее, чем предусмотрено конструкцией лодки – в результате центр тяжести у той был смещен изначально. Вдобавок в тот момент, когда я начал подвигаться, сзади к лодке подошла большая волна. Ящики с рыбой повело назад, корма просела еще, а тут как раз в нее ударила волна. Хуго, уперевшись ногой в ящик, с силой отпихнул его и бросился следом. Не сделай он этого, с таким перевесом на одном краю, лодка могла зачерпнуть воды и утонуть в мгновение ока.

Я осторожно возвращаюсь на нос и больше свой пост не покидаю.

Год только начался, скоро будет смеркаться. Да, собственно, в этой хмари, обложившей нас с неба и с моря, уже почти ничего не разберешь. Ветер и мгла напустились на нас, словно два заговорщика, прихватив в товарищи чернильное море, терзающее острова и мели, к которым нас скоро принесет. Мокрые плотные снежинки все больше напоминают крупу – видно, прилетели оттуда, где еще холоднее.

“Греби, греби к тем островам, / много рыбы наловим мы там. / Но ежели в бурю нарвемся на остров, / могилой нам станет лодки остов”. Плоскодонка скачет на волнах, словно лошадка на каруселях. Есть какая-то кристальная чистота в ниспадающей бездне – в этом вертикальном движении, увлекающем нас в океанскую пучину. Эта чистота стоит перед нами, висит над нами, входит в нас. Но главное, расстилается под нами. Внизу, на дне сумеречного моря, где водятся диковинные рыбы.

“Но светлый луч пройдет сквозь тучи, / на Скрову укажет путь и надежду / и радость вдохнет”. Внезапно кто-то сильный одним рывком срывает занавеску. Открывая вид, а нам только того и надо. Слева по борту, в нескольких километрах от нас, будто мираж, являются нам колючие гранитные верхушки заснеженных островов. Мы и не думали, что нас может снести так далеко на запад, особенно если учесть, что именно оттуда дул ветер и шла волна. Следуй мы тем же курсом еще час, оказались бы в незнакомых местах где-нибудь у Хеннингвэра или еще глубже к западу, далеко от Скровы.

А теперь все, как прежде. Медленно ползем обратно, разъедаем шоколадку, запивая ее несколькими глотками воды, и помалкиваем – бывают в жизни моменты, когда комментарии излишни. Через двадцать минут заходим в скровскую бухту со стороны противоположной той, с которой вышли. Плоскодонка ломится от скрея. И ведь спаслись, не выкинув ни единой рыбки. Сойдя на сушу, в беседе даже не заикаемся о чудесном спасении, мол, повезло. Это ведь как посмотреть на удачу. Ведь на самом деле все прошло именно так, как мы и планировали. Мы планировали вернуться и вернулись, а это, собственно, и есть везение, с которым я не желал бы расставаться.

24

Воротиться с лофотенской путины не значит добраться до пирса и доползти до койки. Наловить – половина дела. Теперь пора заняться уловом. Водружаем на мостки разделочный стол, и коротко погодя во все стороны летит рыбья требуха. Хуго отточенными движениями самурая отсекает языки.

Тонкость приготовления “рошкерки” (rotskjær) состоит в том, что надо, полностью удалив хребет, подвесить треску за ее собственный хвост, который и будет удерживать две половинки филе без костей. Этот способ, хотя самый трудоемкий из всех, позволяет получить продукт наивысшего качества. Кто-то сушит треску, лишь выпотрошив требуху, но в этом случае есть риск, что края брюшка подвернутся. Еще Олаф Магнус писал о том, как высоко северяне ценят “рошкерку”, продавая ее дороже самых изысканных яств[76].

Пока Хуго потрошит рыбу, мне поручено обвязывать хвосты бечевкой, чтобы филе под собственным весом не оторвалось от них. Кроме того, надо еще не забыть про икру и печень. Ястыки с икрой укладываем слоями, пересыпая солью. Икра не должна быть перезрелой – когда рыба совсем собралась нереститься, икра становится похожей на жирное желе. Нам попалась лишь пара-другая таких рыбин. Как только ястыки просохнут и тузлук выберет из них всю лишнюю влагу, Хуго накоптит икры. Часть скрея кладем в рассол: когда просолится, насушим из него клипфиск.

Печень складываем в пластиковое ведро. Там она неделями и месяцами будет расслаиваться, пока из нее не вытечет чистый рыбий жир. Смешав жир с красителем, мы получим олифу, которой покроем стены Осъюрдгордена, нуждающиеся в покраске. На дне ведра останется шлам – жирный осадок, который, разлагаясь, воняет особенно отвратительно. Шлам пойдет на прикормку гренландской акулы. Хуго рассказывает, как в старину из спрессованного шлама делали плитки, которыми обкладывали водяные трубы в качестве утеплителя. Выделявшийся из плиток биогаз не давал трубам замерзнуть.

Жир из печени трески исключительно хорош для приготовления лаков и красок. Но олифа на жиру из акульей печени не имеет равных по классу. На Лофотенских островах сохранилось несколько домов, выкрашенных такой олифой пять десятилетий тому назад. За полвека олифа превратилась в броню – не отодрать, и никакая другая краска к ней не липнет. Чем перекрасить такой дом, легче поменять обшивку. Взять бы такую олифу из гренландской акулы да красить ею космические корабли, хотя бы вонь от них стояла на всю Вселенную, отпугивая от нашей планеты все прочие цивилизации.

Между делом вспоминаю заметку, которую вычитал утром в “Лофотпостен”. Этот день – день нашего спасения – с незапамятных времен именуется ни больше ни меньше – “Праздником великого бражничества”. Отчего, почему – неизвестно. Возможно, дата 25 марта была выбрана потому, что к этому времени рыбаки-первогодки наскребали достаточно капитала, чтобы “проставиться” – угостить выпивкой всю артель. По другой версии традиция уходит корнями в католические времена и связана с празднованием Благовещения – в тот день Архангел Гавриил явился Деве Марии и возвестил ей о будущем рождении по плоти от нее Иисуса Христа. Непонятно, правда, каким боком к этому празднику причастен алкоголь, но, как говорится, пути Господни неисповедимы. Как бы там ни было, а не залежалась ли у меня в комнате заветная бутылочка виски? Я купил ее на Оркнейских островах, поддавшись соблазну отведать «превосходнейшего “соленого” виски, какого во всей Шотландии не сыщешь».

Возвращается домой Метте – в волосах сосульки (в море искупалась). Увидев нас над рыбой, кивает с улыбкой. Она тоже всю жизнь прожила в рыбацкой среде. Меж вездесущей требухи, ястыков, печенки и рыбьих языков, рассованных по колодам и ведрам. Меж ледяных туш скрея, поблескивающих на вешалах в вечерней полутьме. В свой срок часть сушеной трески пойдет на лютефиск. Только не на ту третьесортную треску в щелочи, что продается в магазинах и боится вымачивания, совершенно растворяясь в воде.

Сушка рыбы – всегда лотерея: качество сушеной рыбы решительным образом зависит от погоды. Если установятся сильные морозы, рыба растрескается – станет “крошливой” (норв. fosfisk). Переизбыток солнечного света не лучше, рыба пересушится. На счастье, лофотенская путина приходится на те два месяца в году, когда условия для сушки рыбы идеальны. Если бы скрей заходил в Лофотен позже, было бы слишком жарко и качество рыбы пострадало бы от мошкары, плесени и бактерий. Если раньше – низкие температуры замедлили бы процесс высыхания, а сама рыба портилась бы, вымерзая на зимнем ветру. Таким образом, успех заготовки трески, которую из года в год исправно сушат на Лофотенских островах, полностью зависит от стечения благополучных обстоятельств. То есть важно не только то, что рыба идет именно сюда (в обильные годы – в несметных количествах), но и то, что приходит она в идеальную для сушки пору.

Скрею, которого теперь развешиваем сушиться, мы желаем легкого, чуть влажного ветерка, побольше солнечного света (не жары) и двух градусов выше нуля: чтобы сох да доходил до кондиции в положенный срок – не медленно и не быстро. Краткий дождик треске нипочем, а вот долгий, проливной губителен для нее. Опытный норвежский рыбак сушит рыбу спинками к юго-западу, чтобы дождь не замочил изнанку брюшка. Однако воздух не должен быть и слишком сухим. В духоте и затхлости портится качество трески. К счастью, душная погода – редкость на Скрове.

Если рыба высохнет как надо, мы получим самый лежкий, ходовой, питательный и вкусный продукт из всех возможных. Треска – рыба постная и в засушенном виде представляет собой концентрат всех своих полезных веществ. Эта рыба во все времена была ценнейшим товаром норвежского экспорта. В “Саге об Эгиле” сказывается, как еще в 875 году н. э. Торольв, сын Квельдульва, возил с Лофотенских островов на экспорт сушеную рыбу в Англию. Самые древние из нелитературных источников свидетельствуют о том, что одним из первых центров экспортной торговли сухой треской был Вогар (Vágar) – ныне Воган.

Сортируя сушеную треску, предназначенную для экспорта, государственный оценщик внимательно изучает каждую рыбку по целому ряду параметров: цвету, запаху, длине, толщине, консистенции и внешнему виду. Остались ли на теле отметины от крючка? Есть ли кровоподтеки, пятна крови или следы печени в глотке и брюхе? Тронули ли рыбу птицы? О плесени и грибках, разумеется, вообще не может быть речи. За столетия, минувшие с 1444 года, когда королевским указом была установлена обязательная государственная оценка сушеной рыбы, оценщики выработали собственный жаргон. Источники из ганзейского города Бергена, торговавшего в основном сушеной рыбой, свидетельствуют о расцвете экспортной торговли сушеной треской в середине XVIII века. Перечисляются разнообразные сорта штокфиша (сушеной трески): любекский цартфиск, датский цартфиск, голландский цартфиск, гамбургский хёкерфиск, любекский лосфиск и т. д.

На сегодняшний день оценщики выделяют тридцать категорий качества (некоторые дошли до нас с ганзейских времен). Три основных категории: prima (первая), secunda (вторая) и Africa (африканская). Наибольшим спросом у итальянцев пользуется сорт Раньо (Ragno) – тонкие тушки без дефектов, длиной свыше шестидесяти сантиметров. Изнанка брюшка всегда открыта, чтобы любой мог убедиться в качестве. Все сорта первой и второй категории изначально предназначены для итальянского рынка. Остальные, подешевле, более низкого качества, как правило, поставляются в Африку.

В самолете на Будё со мною рядом летел нигерийский господин – большую часть взрослой жизни он провел в Манчестере. Скупщик рыбы, он направлялся на Лофотенские острова подписывать фьючерсы с производителями штокфиша; особенно его интересовали сушеные головы трески, столь востребованные в некоторых странах Западной Африки.

На ужин мы готовим котлетки из филе щечек, которое Хуго срезал с тресковых голов. Жарят их кожицей вниз. Щечки отличаются от остального мяса трески – в них больше клетчатки, вкус у них крепче (чем-то напоминает крабовое мясо).

За столом Хуго рассказывает странноватую, вернее, неправдоподобную по своей гротескности историю. В середине шестидесятых годов прошлого века, когда он был еще ребенком, в Хельнессунне поставили три огромных пирамидальных сушильни. На них вывесили десятки тысяч сайд, в разгар лета. В Северной Норвегии сайду вообще-то не сушат, но эта рыба предназначалась для другого рынка. В те годы в африканских странах бушевали гражданские войны и голод.

На рыбе пировали полчища мух. И прежде чем отправить ее в Африку, мужчины в белых костюмах химзащиты обработали всю рыбу ДДТ – весьма ядовитым инсектицидом. Через пару лет, насколько помнит Хуго, экспорт сушеной сайды в разоренные войнами африканские страны, слава богу, прекратился.

Ночью одному из нас не мешало бы постеречь треску, на которую может позариться норка – с этой последней мыслью я, не раздевшись, падаю ничком в кровать и мгновенно засыпаю.

25

Наутро я выхожу на мостик с чашкой кофе. Скрейвисит цел-невредим, но тут в воде я замечаю выдру, плывущую мимо Осъюрдгордена, совсем рядом с понтоном. Плывет не таясь, как на параде, – извиваясь волнами (вылитый дельфин). Резко останавливается. Потирая лапки, вопросительно смотрит на меня. Тут на мостике появляется Хуго, я указываю ему на выдру. Та же, выждав секунду-другую, пускается дальше, точно так же – на дельфиний манер. Мы с Хуго хохочем на пару. Хуго еще не видывал, чтобы выдра плавала таким способом, да еще вот этак – рассекая на виду у всей Скровы посреди бела дня. Рыбача в окрестностях острова, он часто встречает выдр – уморительно наблюдать за их проделками зимой, когда выдра особенно деятельна. То очертя голову катится с обледеневшего склона в море. То карабкается обратно, чтобы прыгнуть еще раз. Причем делает это не с какой-то практической целью, а просто так – потехи ради (что свидетельствует о высоком интеллекте). Выдра, как известно, зверь весьма и весьма изобретательный. Лежа в море на спине, она кладет моллюска на грудь и камнем дробит его ракушку.

Выдра живет в наших местах испокон веков, не то что норка, которую завезли к нам из Америки почти век тому назад – разводить на меха. Естественно, немало зверьков сбежало и кое-как приспособилось к жизни в естественной среде. С трудом: ведь норке свойственно всюду совать свой нос и неведомо чувство самоконтроля. При любой возможности гадит и портит все, что ей ни подвернется. Кроме того, она хищнически истребляет поголовье морской птицы.

После обеда выходим в море немного порыбачить. Недалеко, в погожий день. В короткое время успеваем все, ради чего вышли. Плоскодонка наша не годится для лова гренландской акулы в открытом море, об этом не может быть и речи. Это, конечно, обидно, ведь одна из книг моей походной библиотечки дает мне основание полагать, что именно эти глубины должны кишеть гренландскими акулами.

Йохан Йорт (Johan Hjort) (1869–1948) был одним из наших по-настоящему великих океанологов. В 1900 году он совершил экспедицию длиною в год, пройдя вдоль северного норвежского побережья на новеньком пароходе, который назвали в честь достопамятного Микаэля Сарса. Йорт был не просто ученый – в то время он возглавлял наше главное рыбное ведомство – Рыбный директорат. На север он отправился, чтобы самостоятельно понаблюдать за всем, что связано с рыбным промыслом. По итогам поездки в 1902 году издал книгу “Рыбный и китобойный промысел” – именно этот труд я и захватил с собой на Скрову.

Во вступительной части Йорт пишет, что хотел бы осветить “немаловажные вопросы, занимающие население севера Норвегии, которые более всего памятны по давней распре между рыбаками и китобойцами”. Суть давней распри заключалась в следующем: по мнению рыбаков с финнмаркского побережья, пока киты могли спокойно охотиться, они обычно подгоняли к берегу огромные косяки мойвы. Однако равновесие нарушилось, когда киты сами стали объектом охоты. Мойва перестала подходить к берегам, и, как считали рыбаки, повинны в этом были китобойцы. За одну путину только в Варангефьорде последние истребляли до сотни синих китов и по нескольку дюжин финвалов. Еще рыбакам с побережья не нравилось, что плавучие жиротопки и фабрики сбрасывали отходы в море, загрязняя морское дно.

Йорт изучал экономические и океанологические особенности всех видов рыбного лова и, конечно, не обошел вниманием гренландскую акулу. Он признавал, что наука накопила слишком мало сведений, чтобы составить полную картину об этом виде, но одновременно утверждал, что гренландская акула в огромных количествах обитает в арктических морях. Соответственно, и промысел гренландской акулы был распространен ближе к северу. Зимой же, по словам Йорта, гренландскую акулу добывали даже в Буннефьорде возле самой Христиании (Осло)!

К концу зимы акулы массово собирались у берегов Нурланна, чтобы поживиться идущим на нерест скреем. Для спокойного лова трески рыбакам приходится сперва отваживать акул, пишет Йорт. Причем в эту пору их можно встретить и на мелководье, и на больших глубинах.

В одном только Финнмарке, особенно на участке между Хаммерфестом и Вардё, на промысел выходило шесть парусников и двадцать одно (моторизованное) судно. В 1898 году совокупная прибыль составила 72 тыс. крон (в пересчете на сегодняшний курс – почти пять миллионов).

Йорт описывает и сам процесс лова. Читая его рассказ, понимаю, что и мы с Хуго не последние из рыбаков. Застав его за укладкой полов в Красном домике, цитирую Йорта: “Для охоты на акулу следует запастись большим прочным железным крюком, поводком к нему взять узкую якорную цепь, а грузилом подвесить большую железную гирю. Ловят акулу на тюленье сало. На поверхность вываживают. Таким способом в день добывают до шестидесяти гренландских акул”.

– Всего шестьдесят в день! Тоже мне, нашли чем хвастаться, – усмехается Хуго.

Рыболовы, с которыми побеседовал Йорт, утверждали, что акула много странствует. В апреле они ловили акулу у побережья, в мае уходили далеко в море. Летом же, чтобы добыть акулу, приходилось идти за ней аж на край Баренцева моря, в сентябре многие перемещались в район между Медвежьим островом и Западным Шпицбергеном. Рыбаки, участвовавшие в таких походах, докладывали Йорту, что находили в утробе у акул, пойманных на Крайнем Севере, обрывки сетей и рыболовных линей. В те времена в Ледовитый океан на гренландскую акулу с такими снастями не ходили, зато они широко использовались рыбаками с норвежского побережья. По мнению промысловиков, акула шла вслед за треской, мигрирующей в Северный Ледовитый океан и обратно. В желудке у акул они находили целые залежи трески, проглоченной целиком.

В конце Йорт делает общее наблюдение об охоте на гренландскую акулу, которое в точности соответствует нашему опыту с Хуго: “Промысел гренландской акулы – изнуряющий труд. В здешних северных водах большую часть года бушуют штормы, а потому это занятие, когда, став на якорь посреди суровой качки, в лютый холод рыбаки тащат из воды на свое суденышко тяжелую акулью тушу, представляется мне долей в высшей степени незавидной”[77].

Некоторые из собеседников Йорта всю свою жизнь занимались ловом акул. Один полярник, тридцать лет кряду ходивший на гренландскую акулу, рассказывал, что самолично добыл семьдесят тысяч литров жира из акульей печени – единственного трофея, который он брал от акулы. Я захлопываю “Рыбный и китобойный промысел” – труд господина Йорта, который в момент его написания уже встал на блестящий путь к будущей славе исследователя морских глубин[78].

Треска ковром стелется буквально у нас на пороге, самые настырные акулы наверняка плыли следом от самого Ледовитого океана. Впрочем, даже будь у нас лодка понадежней, в море мы сейчас не пойдем. Ведь на носу у нас чемпионат Скровы по ловле трески.

26

Мы сами участвовали в прошлогоднем чемпионате. Проснулись мы утром после семибалльного шторма – всю ночь крепкий ветер задувал с юго-запада прямо в залив. Хуго забеспокоился, не приключилось ли какой беды с нашей плоскодонкой. В то время у нас еще не было понтонного причала: пришлось пришвартоваться у Эллингсенского рыбозавода.

Хуго таки напророчил. Когда мы добрались до той стороны залива, то увидели, что плоскодонка нахлебалась воды. Полчаса мы вычерпывали воду и боролись с ветром, пытаясь развернуть лодку носом к волне. А раз добрались до той стороны залива, заодно решили зайти в Утиную таверну – “Анкас йест’ивери”, где как раз шла гулянка по случаю чемпионата по рыбной ловле.

Под таверной в сугробе уже мостились два почтенных гражданина – они копошились в снегу, видимо, пытаясь устроиться поудобней. Внутренности таверны сотрясал блюз, знаменитый норвежский актер ревел во всю мочь: “Ты был буревестник / и как же ты сник / без страха пред бурей все в шторм улетели / ты с острова шлешь им горестный крик”.

А ведь часы к тому времени еще не пробили полдень. Возле таверны был развернут внушительный шатер персон на сто, не меньше, но народ уже в основном сбежал внутрь. Ветер не на шутку вознамерился сдуть эту конструкцию в море. Клиентура в таверне собралась солидная, женщины вели себя разнузданно, не отставая от мужиков. Подойдя к барной стойке купить вина, я поймал на себе неотрывный взгляд одного из посетителей. Я ответил той же монетой – стал пялиться на наглеца.

– Может, пойдем подеремся? – предложил он.

Слегка опешив, я учтивым тоном попросил его любезно обождать, пока я надерусь до той же “весовой категории”, что и он. Он, кажется, понял, что это шутка, но не оценил – ни улыбкой, ни каким-то другим знаком. Хуго, сидевший поодаль, обратил внимание на нашу милую беседу и, когда я вернулся за стол, поинтересовался, из-за чего сыр-бор. Узнав же, ничуть не удивился, лишь объяснил, что я нарвался на местного костолома и что лучше мне с ним не связываться.

Тут Хуго вспомнил одну историю из детства. Из своего дома он увидел, как какой-то мужик выбежал на улицу из дыры, которую непосредственно перед этим сам и проделал в шатре ножом. Следом из дыры выбежали еще двое и бросились вдогонку за первым, а тот пустился наутек в сторону берега. Тут из шатра показались языки пламени – то ли пытаясь выскочить, то ли в пылу драки кто-то опрокинул примус и устроил пожар. Добравшись до кромки воды, беглец кинулся в залив и поплыл. Преследователи, сбегав за дробовиком, стали палить ему вслед, а тот усердствовал, пытаясь добраться до лодки. Та была пришвартована к бую в полусотне метров вниз по Внутренней протоке.

На другой день из районной полиции пожаловал ленсман. Видно, кто-то донес по телефону. Суровая длань закона дотянулась до зачинщиков, заставила троицу пожать друг другу руки и скинуться на новый шатер. Все тотчас помирились, и дело было забыто.

Метте тоже пришла в Утиную таверну на ту прошлогоднюю вечеринку. Вообще-то нервы у нее будь здоров, да и праздничных гуляний она не чурается. Просто в тот раз ее покоробила крикливая и слегка бесноватая атмосфера заведения, куда битком набились люди, которые не привыкли столько пить, а хватив лишнего, коллективно впали в какой-то карнавальный экстаз, допускавший весьма вольную трактовку норм приличия. А потому Метте быстренько свинтила.

Мы же с Хуго не пошли за ней, больше из вредности (нас и самих напрягала обстановка). Оставалось только гадать, в каком именно искусстве собрался состязаться народ на этом чемпионате. Природная скромность уступила место безудержной, залихватской беззастенчивости, с которой не так-то легко совладать, если не проникнуться этим духом с самого начала, влившись в общую струю. Сглаживая возникший диссонанс, мы стали налегать на красное вино. К четырем дня мероприятие, слава богу, закончилось, и закончилось удачно – никто не загремел с причала и никого не сдуло ветром.

Помню последние слова Хуго перед тем, как мы, согнувшись в три погибели, в метель пошли обратно к Осъюрдгордену:

– Чтобы я когда-нибудь организовал у себя такое безобразие! Да ни в жизнь!

И вот, уже через пять дней, то же самое безобразие ожидается в Осъюрдгордене. Утиная таверна закрылась в том же году. Метте и Хуго предложили принять чемпионат по ловле трески на своем огромном подворье – более подходящего места для этого мероприятия ныне на острове не найти. Мои друзья не могли упустить такую возможность. Много средств вложили они в Осъюрдгорден, – нужно же и окупать затраты. Многое еще предстоит отремонтировать, до полного восстановления далеко, денег потребуется уйма да и банковские кредиты отдавать надо. Кто-то скажет: рановато еще устраивать здесь подобные мероприятия, но тут, как говорится, лиха беда начало.

Еще три года назад Осъюрдгорден дышал на ладан, отпугивая своими руинами всякого прибывшего на Скрову, – был, можно сказать, пятном позора на всем острове. Прогнившие стены и обветшалый рассохшийся причал с порога трубили всему свету, что Скрова загибается точно так же, как и тысячи подобных ей захудалых местечек, разбросанных вдоль норвежских берегов. Что битва со временем, в которой ты прикрывал тылы гнилой стеной, проиграна и что если где-то и есть перспективы и будущее, то точно не здесь. Осъюрдгорден гляделся не живописными графскими развалинами, но горьким напоминанием о неумолимой поступи прогресса, смысл которого для здешних мест заключался в убыли населения и упадке. Может, это и не так. Правда в том, что так это выглядело.

Теперь же воскресший Осъюрдгорден впервые распахнет свои ворота, чтобы впустить народ. И это важная веха не только для Метте с Хуго, не только для самого подворья, но для целой Скровы. Ведь ставится задача сделать из Осъюрдгордена центр культуры и общения для всех жителей и гостей острова – короче говоря, гостиный двор. За годы своего существования этот старый рыбный заводик пропустил через себя несметные миллионы трески. И как нельзя кстати, что первым мероприятием обновленный Осъюрдгорден примет у себя чемпионат по ловле скрея.

Последние дни напоминают бег наперегонки со временем: мероприятие, что и говорить, масштабное! Ожидается несколько сотен гостей (больше, чем жителей Скровы). Пожалуют рыбаки из Свольвера и Кабельвога – на больших РИБах, шхунах, на вертолетах. Гостиницы во всей округе раскуплены до последней койки, народ едет за тридевять земель, лишь бы поучаствовать в чемпионате. Едет не только ради скрея, не ради того, чтобы порыбачить на Лофотенах, и, всяко, не ради победы. Многие компании со всей Норвегии устраивают здесь выездные корпоративы для своих работников и встречи с деловыми партнерами. Сам антураж – дивный пейзаж с сотнями (если пофартит с погодой) рыбацких лодок, вышедших в море, и неторопливыми ужинами с блюдами из свежего скрея – благоприятствует сплочению коллектива и повышению энтузиазма. Основная причина, по которой народ так стремится сюда, да и не только сюда, – сопутствующие вечеринки.

Метте и Хуго уже несколько недель хлопочут, не зная ни сна, ни отдыха: планируют, заказывают, принимают заявки, улаживают тысячи практических мелочей, которые понадобятся на месте – от дополнительного электричества до разрешений на продажу спиртного и одобрения от пожарного инспектора. Успеть побелить стены, собрать барные стойки, сколотить балюстрады, убрать и украсить помещения. Подготовить кухню – в меню будут китовое мясо и рыбные стейки. Какую-то утварь можно одолжить у местных, но многое придется везти со Свольвера.

Хуго раздобыл где-то старинный котел весом в добрых несколько тонн; котел спустили на причал с помощью крана и дальше, через двустворчатые ворота, подкатили к главному зданию. Так как подъездных путей к подворью нет, все тяжелые и габаритные грузы приходится доставлять пароходом. С “Хавгулла”, некогда принадлежавшего Осъюрдам, снимается поддон с 1512-ю ящиками пива и тысячелитровой цистерной дизельного топлива для каминов и опускается на причал.

Чувствуется, что вся Скрова желает успеха предприятию. Метте и Хуго примечают, что делу покровительствуют самые влиятельные особы острова – держась в тени, дергают за нужные ниточки районных бюрократов, когда те не проявляют должной расторопности. Почтенные дяди с грохотом тащат и катят сюда всевозможный скарб. Люди, в жизни сюда не захаживавшие (Хуго вообще живет на Скрове особняком), мечутся теперь по двору как угорелые. И каждый будто от рождения знает свое место и дело. Праздничные приготовления в Осъюрдгордене напоминают мне диснеевский мультик про Золушку. Расстаралась даже погода – небо ясное, скрей на вешалах сушится идеально. Море бело-голубое, точно в бодрой моряцкой песенке. К вечеру пятницы, когда паром доставляет приглашенный оркестр из Будё, все уже практически готово.

27

Уже к десяти утра к подворью небольшими компаниями начинает стекаться люд. Кто-то был здесь последний раз лет сорок тому назад, и теперь ему любопытно, как тут все поменялось. В течение дня люди текут сюда ровным потоком, многие прибыли на РИБах из Свольвера. К свежему, только что отремонтированному причалу пришвартовано несколько старых, подлатанных рыбацких шхун, которыми правят молодцеватые пенсионеры, увешавшие мачты и штаги гроздьями скрея.

Праздник выходит на загляденье; напасти, которые могли бы омрачить его, счастливо обходят его стороной. Кто-то добросовестно пьет (некоторые не просыхают уже почти неделю). Среди гостей есть несколько патентованных буянов – любителей найти практическое применение своим кулакам во время народных гуляний; кулачищи у этих детин такие, что поллитровка в них выглядит крошечной стопкой.

Подольше на празднике задерживаются, в основном, местные, то есть жители с обоих берегов Вест-фьорда. Хуго узнает знакомого, которого в последний раз видел пятьдесят лет назад, когда проводил каникулы у бабушки на Флейнесе в Вестеролене. В жару этот знакомый, тогда пацаненок, пододевал под шорты коричневые колготки, – говорит Хуго, у которого феноменальная память на такие мелочи.

Еще у него жила ручная ворона. Близко они не дружили, а потому знакомый не узнает Хуго. Он уже проходит мимо, когда Хуго, резко обернувшись, спрашивает:

– Не помнишь, у кого была ручная ворона?

Знакомый вздрагивает – он и сам давно забыл, что у него была ворона.

На причале я разговорился с рыбаком с Харарёйя. Он ходит в основном на палтуса и жалуется, что его одолели гренландские акулы – попадаясь в сети, рвут их в клочья. Если нам с Хуго не повезет с акулой, приглашает идти с ним: тогда, мол, точно поймаем. Спросив на всякий случай его имя, я говорю, что мы с Хуго все же попробуем поймать гренландца своим способом.

Пир стоит горой, вино льется рекой. Запас алкоголя иссякает на глазах, словно сегодня не чемпионат по ловле скрея, а праздник великого бражничества. Приходится заказать дополнительную партию, которую привезут со Свольвера. К вечеру чаще и добросовестнее всего из уст в уста передается фраза: “Вино паромом везут”. Когда же паром, чуть дыша, наконец вползает в залив, на него со всех углов Осъюрдгордена устремляются неравнодушные. Первым подходит седовласый джентльмен в капитанской фуражке и с сардонической ухмылкой заказывает полсотни стопок аквавита. Растягивая удовольствие, со своими товарищами опорожняет их, после чего вся компания возвращается на свой борт. К этому времени уже начался отлив: чтобы попасть на лодку, компании придется сперва слезть с причала. Морские волки, они проделывали это столько раз, что и теперь, чуть не вдрызг пьяные, легко справляются с задачей.

Лодка их едва отчалила, как в залив вплывает двадцатиметровый драккар, построенный по классическим лекалам. Входит под парусом и пристает к осъюрдгорденскому причалу. Кораблик новехонький, драконьи головы на обоих концах подчеркивают симметрию корпуса.

Ни днем, ни вечером никто даже близко не пытался подраться или хотя бы побузить. На праздник пришел степенный взрослый народ – пришел с хорошим настроением: поесть, сам выпить и других угостить, потанцевать. В этом году народ настроен душевнее, добрее, чем в прошлом. В отличие от прошлогоднего праздника к концу веселье только нарастает.

Почти весь вечер с безоблачного неба в Лофотенский бассейн смотрят звезды. Праздник заканчивается, я выхожу на пристань подышать свежим воздухом. Редкие снежинки кружатся над черными крышами, мостками, вершинами скровских холмов. Блюз, доносящийся из бывшего засолочного цеха, проникает в каждый самый потаенный уголок – взобравшись на чердак, бас ухает вниз под мостки причала, затихает между сваями. Звук стелется по поверхности залива и, подхваченный вечно живым течением, несется дальше в Вест-фьорд. Дело в том, что ночью, в безветренную погоду, над самой водой образуются длинные акустические туннели.

Обыкновенно вечерами нет места тише, чем наша Скрова. Лишь ветер да шум холодильной установки, всегда включенной на Эллингсенском рыбозаводе, изредка нарушают тишину. Еще реже кричат чайки, да и чего кричать? – корма-то навалом. Музыка и смех, вырвавшись из дома, смешиваются в небе с легкими вальсирующими снежинками, которые медленно опускаются в море и там истаивают. В глубине плывет скрей, предвкушая брачные игрища – эта подводная “перелетная птица” преодолевает сотни миль Баренцева моря, чтобы вернуться в родные пенаты – туда, где родилась.

В окнах Осъюрдгордена зажегся слабый свет, на белом фасаде покачиваются мягкие ореолы от фонарей на мачтах. Может статься, это первый во все времена искусственно подсвеченный склад сушеной рыбы. Вынеся десятилетия молчаливого забвения и упадка, воскресшая фабрика снова излучает энергию, словно весна, с боем вступая в свои права, гонит постылую зиму. Еще одни невидимые часы повешены на стену Осъюрдгордена. Только, в отличие от прежних, эти идут в ногу со временем.

28

Два дня уйдет на генеральную уборку. После неемы сможем вплотную заняться гренландской акулой. Состояние плоскодонки заметно улучшилось – большая часть льда внутри двойного корпуса оттаяла, воду мы откачали. На беду, утром с востока подул ледяной крепкий бриз. Вест-фьорд побелел. О рыбалке нечего и думать. Пронизывающий ветер шлифует ледяные наросты, искрящиеся на фоне низкого зимнего солнца.

Гренландская акула уже бралась на нашу снасть. Значит, возьмется снова. Но не теперь. Погода так и не успевает наладиться, и мне пора возвращаться на юг. За всю поездку так ни разу и не закинули снасть на акулу. Зато, беззаботно качаясь на холодном ветру, отлично сушится скрей и бодрым видом своим радует наш глаз.

Весна

29

С приходом весны стрелка моего внутреннего компаса снова указывает на север. Как писал в своем знаменитом стихотворении Ролф Якобсен, “как ни длинна моя страна, / да вся на севере она”. Правда, когда приезжаешь на север, все остальное оказывается на юге.

Из четырех сторон света больше всего сказок и легенд сложено о севере. Поскольку Крайний Север еще совсем недавно был местом, скрытым за горизонтом, недосягаемой точкой, буйство красок при описании северных краев ограничивалось лишь полетом человеческой фантазии. История мифов о жизни севера берет начало со знаменитого древнегреческого астронома и географа Пифея из Массалии. В IV веке до нашей эры он совершил морское путешествие, доплыв из Средиземного моря до берегов современной Англии. Оттуда проследовал дальше на север и шел шесть дней, пока не достиг неизведанных земель. Зимой в этих краях была кромешная ночь, летом солнце не сходило с небосвода. Местные жители были дружелюбны и соблюдали странные обычаи. В воздухе стоял туман, море было покрыто льдами. Пифей назвал эту землю Туле (греч. Фула).

Все написанное Пифеем утрачено: до наших дней дошли лишь отрывки из его сочинений, приведенные в трудах других авторов. И две тысячи лет над его путешествием ломаются копья. Какие именно края посетил Пифей? Оркнейские острова? Шетландские? Исландию? Норвегию? Или даже Гренландию?

Греческий географ Страбон вообще называл все путешествие надувательством, а самого Пифея – обманщиком. Каждому ведь было известно, что севернее Британских островов люди не живут. Дальше только Ирландия, но народ там совсем уж одичалый. Братья там возлежат с сестрами, а дети пожирают родителей, лишь те состарятся. А значит, загадочная земля Туле – выдумка, да и только.

Миф о существовании Туле, впрочем, не умер: напротив – с каждым новым веком только креп. Так, римский поэт Вергилий использует название Ultima Thule (крайняя, или дальняя Туле) [79] – сумрачный мир на крайнем Севере. Земля на пути к ночи.

У Фритьофа Нансена не было ни малейших сомнений. Только одна земля в точности подходит под описание Пифея, и это не Шетландские острова, не Исландия, а Норвегия – северо-западная ее часть. Впрочем, и тут сходилось не все: Северный Ледовитый океан (Северное море), упомянутый Пифеем, находится, как мы знаем, севернее Норвегии – разве что предположить, что Северная Атлантика в ту пору (2400 лет назад) была значительно холоднее нынешней. Нансен утверждал, что о Ледовитом океане Пифею могли поведать норвежцы, например, во время его похода к берегам Хельгеллана или еще дальше на север, где он, возможно, и увидел полярный день. Может, Туле – это остров Верёй, который виден на самом краю моря, когда мы с Хуго подходим к Скровскому маяку.

Нансен писал также о гипербореях. Согласно греческой мифологии, этот народ жил в “стране за северным ветром (Бореем)” у самого северного моря – звезды спускались туда, чтобы отдохнуть от дел, а луна висела так низко, что лик ее можно было разглядеть до мельчайших подробностей. Гипербореям ничего не стоило позвать бога солнца Аполлона на танцы и угощение. Некоторые из древних утверждали, что в Гиперборее был воздвигнут огромный храм в виде шара – он раскачивался в воздухе, поддерживаемый ветрами. Еще гипербореи любили музыку и проводили большую часть дня, играя на флейте и лире. Они не ведали ни войны, ни несправедливости, ни старости, ни болезней, другими словами – были бессмертны. А когда пресыщались жизнью, бросались со скалы в море, с венком на волосах.

Туле, гипербореи и другие мифы, связанные с севером, ассоциируются у рассказчиков не с пустотой, но с красотой, чистотой и покоем – и мечтой обо всем этом. Неизведанный север – это заповедный край, хранящий чистоту, которую нельзя трогать, возвышенную, девственную и непорочную.

Туле, таким образом, предстает уже не мечтой о дальних пределах, но местом, к которому стремишься душой.

В середине мая я вновь ступаю на борт парома, который доставит меня из Будё на Скрову. Зимние шторма и морские течения подняли со дна на поверхность холодную, насыщенную минералами воду. Солнце вдохнуло в море новую жизнь – водоросли и планктон зацвели буйным цветом.

В районе Скровы вода молочно-оливкового цвета. Многие моря названы за характерный цвет: Красное море, вероятно, своим именем обязано красноватым водорослям. Белое море большую часть года покрыто льдом. Сухие ветра несут из пустыни Гоби песчинки на море, которое мы зовем Желтым. Никто точно не знает, почему Черное море стало Черным, зато известно, что так его прозвали еще древние римляне. Может, оно кажется темнее других морей из-за того, что в нем больше пресной воды? В наше время наблюдается потемнение Балтийского и Северного морей и в особенности многочисленных норвежских фьордов. Вода буквально почернела. Море перекормлено органикой, поглощающей свет. Если вода окончательно почернеет, погибнут целые экосистемы (зато наступит благодать для медуз)[80].

Какого же цвета море на самом деле? Скептики, и ряд художников в их числе, все время вставляют палки в колеса, пытаясь поколебать общераспространенное мнение о том, что море – синее. Нехотя они соглашаются, что да, конечно, оно может показаться синим, но только отдельными местами и только при определенных условиях. В основном когда светит солнце. Рано утром море чаще всего отливает ровным серым перламутром, а в штиль на закате окрашивается в багровые тона заходящего солнца. В остальном же цвет моря меняется в зависимости от глубины, донного рельефа, содержания соли, водной растительности, загрязнения, ила, попадающего в морскую воду из крупных рек, освещенности; различные сочетания этих факторов придают морю самые разные оттенки. Старые полярные мореходы знали, что южные течения несли на север синюю воду, – по крайней мере такой она выглядела на фоне вечнозеленой арктической воды.

А вот воды Вест-фьорда позеленели из-за первого цветения жгутиковых водорослей – кокколитофоридов (в капле воды умещается до нескольких тысяч этих одноклеточных организмов). Под микроскопом кокколитофориды выглядят круглыми камешками с ажурными узорами и структурой. Обычно в таких количествах эти водоросли размножаются позднее, однако в наши времена море меняется.

Подобно тому, как большинство земных животных питаются травой и растительностью, в рацион подавляющего большинства морских обитателей входит планктон. Он выполняет ту же функцию, что наземные растения: путем фотосинтеза поглощает огромное количество углекислого газа и выделяет кислород. Ученые подсчитали, что один вид сине-зеленых водорослей, отличающийся особой плодовитостью и многочисленностью, производит до двадцати процентов всего земного кислорода. До девяностых годов XX века наука даже не знала о существовании этого вида. Планктон вносит огромную лепту в то, чтобы наша планета осталась обитаемой. Мы в неоплатном долгу перед теми, кого не то что не видим, но о ком большинство из нас едва ли слыхало.

Планктон принимает самые причудливые формы. Глядя на снимки, полученные при помощи электронного микроскопа, не веришь тому, что видишь. Снежинки, луноходы, органные трубки, эйфелевы башни, статуи свободы, фейерверки, стекляшки в калейдоскопе, зубные щетки, магазинные тележки, раскрытые вафельницы, бокалы со льдинками, тающими в вине, фужеры шампанского, инкрустированные под леопардовую шкуру, греческие вазы, этрусские скульптуры, стоянки для велосипедов, сачки на длинных черенках, шестеренки, пружинки, цветы, яблочки, заключенные в комки слизи, гарнитура для мобильного телефона, диско-шары, прозрачные истаивающие церковные колокола, персидские ковры-самолеты, львиные клыки, рыбацкие сети, шапокляки, пылесосы, эмбрионы, станки для бритья, материнские утробы, шипастые члены, семядоли, мозговые извилины и перьевые ручки. Планктон может принять форму не только большинства известных нам предметов, но и множество неизвестных, диковинных форм, по которым человек мог бы сконструировать совершенно новые предметы. В одном ведре прозрачной, чистейшей соленой воды живет несколько миллионов микроорганизмов. Среди них огромное количество покрытых известковыми пластинами жгутиковых водорослей, которых мы называем кокколитами.

Миллиард лет тому назад одноклеточные эукариоты (хоанофлагеллаты), образовав колонии, открыли возможность к зарождению первых многоклеточных организмов[81]. В этом смысле можно считать их нашими предками. Все живущее ныне так или иначе пошло от них. У каждого современного организма в прошлом остались предки, за миллиарды лет сумевшие выстроить непрерывную эволюционную цепочку, которая тянется еще от тех времен, когда в море зародилась жизнь. Это кажется невероятным, но это так. Мы просто не привыкли воспринимать действительность под таким углом, да и к чему оно нам?

Эволюция слепа, ток ее подобен реке, текущей сквозь время. Ей нет дела до неудачников: кто не выплыл, предается забвению.

У моря много цветов. А есть ли у моря свой голос? Может, это плеск волн, ласкающих пляжный песок, или грохот валов, бьющихся о прибрежные скалы и камни, исхлестанные суровыми ветрами? Да, так звучит его голос на суше. То ли дело – под водой. Там море обретает собственный звук – низкая глухая дрожь, которая, кажется, рождается из самой утробы моря – настоящий рев библейского Бегемота.

Десятилетиями люди по всему свету спорят на тему этого звука, который под силу различить лишь немногим из нас. Кто-то сравнивает его с отдаленным гулом дизельного мотора – низкочастотной дрожью. Некоторые, в их числе невозмутимые валлийцы, даже жалуются, что гул этот вызывает у них кровотечение из носа, мигрени и бессонницу. Многие, правда, списывают этот феномен на что угодно: сотовые вышки, ЛЭП, подводные лодки, телекоммуникации, звон в ушах, рыбный нерест и НЛО. Но при этом столько людей утверждает, что слышит этот звук, что ученые организовали научное исследование данного явления. По его итогам сотрудники французского Национального центра научных исследований (Centre Nationale de la Recherche Scientifique) заявили, что нашли ответ[82]. Длинные морские волны вызывают микросейсмическую активность морского дна. При определенных условиях под воздействием длинных и тяжелых волн земля начинает вибрировать, эти вибрации посылают короткие звуковые волны, которые четко и ясно слышны некоторым из нас.

Как обычно, паром из Будё прибывает на Скрову ближе к ночи. Впрочем, с приходом весны солнце берет свое – в предстоящие два месяца оно почти не будет сходить с осъюрдгорденского небосвода. Осень и зима показали себя не самыми благоприятными сезонами для лова гренландской акулы: двум рыбакам на утлой лодочке так и не повезло добыть ее из морской пучины. Ну, теперь-то, в четвертое время года, повезет обязательно. Хуго, верный себе, не терял времени даром и сильно продвинулся с отделкой Красного домика. Кроме того, оборудовал туалеты в главном здании, для мероприятий. Привез из Стейгена двух своих шетландских пони – Луну и Веслеглоппу. Пони пасутся теперь в изумрудной ложбинке в сотне метров в сторону Хаттвики. Хуго предстоит еще вычистить жиротопный цех, расположенный с тыльной стороны Осъюрдгордена: разобрать нагромождения старых дубовых бочек. Зимой здесь будет конюшня. Я никак не возьму в толк, к чему держать лошадей – дети давно выросли и разъехались. Хуго с Метте думают иначе: представляю, как бы они уставились на меня, решись я об этом спросить.

Хуго съездил на Гримсёй – поглядеть на выброшенного на берег финвала, а вернувшись, бросает на стол два китовых уса. Усы легкие, словно сделаны из тонкого оргстекла. Длинные упругие пластинки растут из верхней челюсти поперек десен: с их помощью кит процеживает морскую воду, отлавливая криля и планктон. Китовые усы сидят в верхней челюсти прочно, словно зубья гребешка. Впрочем, ус это так, баловство. На самом деле Хуго мечтает доставить на Скрову целый череп. Только не знает как – наверное, придется зафрахтовать грузовое судно.

Поднявшись на второй этаж, он показывает мне, над чем работает сейчас – несколько рисунков карандашом на pH-нейтральной картонной подложке, оклеенной индийской хлопковой бумагой вторичной переработки. Бумага текстурой больше похожа на ткань и передает тончайшие оттенки черного и серого. На рисунках – отчетливые изображения конкретных объектов: например, дирижаблей, похожих на летучих китов. А в другом месте безошибочно угадывается гренландская акула, которая вертится в воде.

Хуго собирается еще слепить громадный рот морского ежа. Скульптура будет составлена из восьми одинаковых частей, образующих круг с отверстием, которое будет открываться и закрываться, словно затейливая механическая машинка. Еще Хуго пишет пейзаж, темой для которого выбрал менгир (bautasten) – древненорвежский надгробный камень со Стейгена. Этот камень был самым высоким в Северной Норвегии, раньше он стоял на Энгелёйе, в нескольких километрах от дома Метте и Хуго, и простоял там полторы тысячи лет, пока коммунальные службы не своротили его садовым трактором, в результате чего камень раскололся и, по всей видимости, восстановлению не подлежит.

За ужином, уплетая жареного палтуса, которого Хуго поймал на удочку в Стейгене, хозяин демонстрирует мне новое чудо техники. Метте подарила ему удочку, снабженную мощной японской катушкой с переключателем скоростей. Сразу после ужина и пойдем ее опробовать. Я захватил с собой рыболовную разгрузку из ремешков и карабинов – в таких жилетах рыбаки на Бермудах ловят парусника и рыбу-меч.

Раньше мы ловили на толстый линь длиной в четыреста метров: весит такая веревка немало и с трудом помещается в крупной полубочке. Теперь наша снасть представляет собой веревочку не толще суровой нитки – на нее мы будем тащить гренландца весом с добрую тонну. Новейшая технология: тонкая желтая нить обладает всеми свойствами паутины. На вид правда хлипковата. Но только на вид. Уж поверьте.

30

А назавтра с самого утра на море и на землю жирным киселем ложится серая мгла. Осъюрдгорден дремлет в широких объятьях тишины. Туман приглушает все звуки, но тем, что все же достигают человеческого уха, внимаешь особенно чутко. Слух будто перерождается в еще один вид обоняния.

Море, придавленное туманной периной, впитывает не только звуки, но и саму тишину. С Эллингсенского рыбозавода, который на той стороне залива, до меня доносится шум то ли вентилятора, то ли установки, которого я не примечал прежде.

Три часа погодя туман рассеивается. Серые, низко нависшие слоистые облака начинают тлеть, окрашиваясь в желтушный тон. Вскоре, прорвавшись сквозь их пелену, выглядывает солнце; тогда мы собираемся и, шипящей волной возмущая сонные воды, пускаемся в путь мимо Скровского маяка и Флесы. Сегодня у нас не наживка, а сплошной деликатес. Не хуже того хайлендского бычка, на которого мы ловили в первый раз. Полбочонка тресковой печени за зиму дозрело хоть куда. Наверху плавает несколько литров чистого масла. Оно пойдет на краски. На дне же лоснится коричневая вонючая жижа. Это печеночный шлам – жир практически в чистом виде: на него-то в старину и ловили гренландскую акулы рыбаки, в том числе дед Хуго. Пованивает шлам прилично, но все же не так однообразно, как хайлендский бычок, – тот просто разил мертвечиной. Мы опускаем в воду малярное ведро шлама. Там на дне эта “вонючая бомба” сработает, рассылая свои ароматы на мили кругом.

Сперва методом триангуляции определяем наше местоположение, взяв за основу известные координаты наземных объектов (GPS-навигатор у нас тоже имеется, да он напичкан таким пугающим количеством функций, что ни у меня, ни у Хуго не возникает желания довериться ему), после чего я забрасываю малярное ведро. В крышке его мы понаделали дыр, а впрочем, она и так держится на честном слове, так что, оказавшись на дне, содержимое просто выплеснется наружу. Где уже поджидает гренландец.

Можно ли представить, каково оно – жить жизнью акулы? Со всех сторон объятая водой и мраком, она особо не замечает ни того, ни другого – ей даже неведомо, что может быть иначе. Точно так же и мы, дыша воздухом, окружающим наше тело, не обращаем на него никакого внимания, воспринимая как данность. Холодный сумрак глубин – стихия акулы, там она кружит, медленно и бесшумно, мясная махина, пропитанная ядом – с отравленной ворванью, кровью, печенью; полуслепая – из продырявленных глазных яблок ее свисают паразиты – длинные черви. Ее единственные потребности – поддерживать свое существование и обеспечивать продление рода. Она не знает ни радости, ни печали и едва ли чувствует боль. Всякий раз, пожирая тюленя либо забуриваясь рылом в мертвого кита, она, вероятно, испытывает чувство какого-то безотчетного удовлетворения оттого, что обеспечила себе существование еще на месяц. И дальнейшая ее забота в этом мире сводится лишь к одному: поддерживать свой механизм в исправности до следующего приема пищи. Она интересуется только теми живыми организмами, которыми питается. Если не считать спаривания, когда ей надо оплодотворить яйца, но даже этот процесс не добавляет акуле ни счастья, ни нежности. Потомство ее быстренько отращивает зубищи и становится на тропу каннибальского существования еще в материнской утробе: сильнейший, сожрав всех братьев и сестер, рождается в одиночестве.

Народившись, мальки акулы не увидят свет – он лишь угадывается в блеклом сером полумраке за сотни метров над ними. Да и на что им этот свет? Они тут же принимаются рыскать в поисках, чем бы поживиться в черном безмолвии холодного одиночества. Нет смысла задаваться вопросом, зачем вообще существует эта рыба. Все живое запрограммировано на выживание. Ни один зверь не совершит самоубийства, как бы беспросветна ни была его участь Гадеса.

А потому тщетна была бы любая попытка человека вжиться в роль акулы. В жилах гренландской акулы звучит совсем другая музыка. Акула не знает ни забот, ни врагов, она вращается во вселенной, к которой идеально приспособилась за прошедшие десятки миллионов лет.

Нет, нам не дано понять, каково это – смотреть на мир глазами акулы.

You know the drill [83]. Так, тут прикормили. На саму рыбалку пойдем не раньше завтрашнего дня.

Хуго глушит мотор, мы тихо плывем по течению. Бросаем прикормку, тихонько переговариваемся, а то и вовсе помалкиваем. Когда молчим, тишина не кажется гнетущей – это ли не самое подходящее определение дружбы?

За полчаса нас сносит так прилично, что, кажется, отсюда виднеется край Лофотена. За Лофотенским парком находится Москстраумен, одно название которого тысячелетиями наводило ужас на морского брата. Тысячи лет это место считалось пупом океана, мировым колодцем, бездонной пастью. Гиннунгагап (“волшебная пропасть”) в древнескандинавской мифологии. Вода, совершив подземный круговорот, вероятно, вытекает где-то совсем на другом краю Земли. Ибо Земля всасывает море, чтобы добыть себе пропитание, утверждали светлые головы много веков тому назад. Видимо, так же, по их мнению, происходила регулярная смена приливов и отливов – вода втекала в недра Земли и вытекала из них в районе Москстраумена – мирового мальмстрёма, у которого встречаются все ветра, порождая хаос, а течения так могучи, что глотают ветер.

Олаф Магнус окрестил Москстраумен внушающей ужас Харибдой, которая засасывает все живое, посмевшее приблизиться к ней, которая крушит и глотает корабли, людей и зверей. Деревенский пастор Йонас Расмус (1649–1718), родом из северной провинции Ромсдал, предположил, что Лофотенские острова и Москстраумен посещал сам Одиссей. И слышал, как гремит меж скал ужаснейший и могущественнейший поток, и видел зияющие воронки такой величины и силы, что корабли мгновенно канули в них, уйдя на дно[84]. Фогд Эрик Хансен Шённебёл писал в 1591 году, что Москстраумен столь буен и громозвучен, что “вся сыра земля ходит ходуном и трясутся дома”. На карте, выпущенной в Гамбурге в 1683 году, Mosko-Strohm изображается районом бедствий, который надо обходить стороной за сотню морских миль. Американский писатель Эдгар По из Бостона пошел еще дальше. В рассказе “Низвержение в Мальстрём” (1841) он в красках описывает, как парусник с местными рыбаками засасывает водоворотами, которые “ревут сильнее Ниагарского водопада и от которых содрогаются горы”[85]. Даже такое чудо техники как “Наутилус” (подводный корабль капитана Немо) был беспомощен перед “самыми опасными водами Норвежского побережья”, где бездна неодолимой силы “засасывала не только корабли, но и китов и белых медведей полярных стран…”[86].

31

С нашей последней встречи с Хуго я успел пообщаться с виднейшим исследователем гренландских акул в мире, хотя, по правде сказать, пальма первенства не особенно высока – едва ли в мире найдется другой, кто жаждал бы поспорить с ним за этот титул. Зовут ученого Кристиан Людерсен. Он – научный сотрудник Норвежского полярного института. Изучал аспекты, связанные с жизненным циклом и биологией гренландской акулы. Хуго становится интересно – он просит рассказать меня поподробней, и я излагаю все в точности, как запомнил – выступая, словно вышколенный дипломат, с донесением о путешествии, совершенном в дальнюю и неспокойную страну.

Людерсен со своей исследовательской командой совершил экспедицию на западное побережье Шпицбергена. Опросив на месте опытных промысловиков, ученые закинули линь с двадцатью восемью акульими крюками с борта научно-исследовательского судна Lance. Снасть у них была из обычного нейлона, на какую ловят палтуса, поводки из стальной проволоки. В качестве наживки они взяли сало морского зайца. Снасть опустили на глубину 300 метров на отлогость морского дна.

С первой же попытки достали гренландца – он попался на третий крюк. За короткое время они наловили сорок пять акул – больше, чем им было необходимо для изучения рациона, генетики и содержания загрязняющих веществ. Нескольких акул вытащить целыми не смогли – на крюке остались только головы. Пока акулы беспомощно висели на крюках, их успели обожрать их же товарки. В желудках тех, которых все же удалось добыть невредимыми, ученые обнаружили нерп, морских зайцев, тюленей-хохлачей, остатки малого полосатика, а еще треску, зубатку, пикшу и других рыб. Четырехкилограммовую треску и вдвое большую зубатку гренландская акула заглатывала целиком.

Гренландской акуле не справиться с китом, это исключено, но Людерсену удалось разгадать, как в ее чреве оказалась ворвань полосатика. Удалось благодаря тому, что каждому киту, пойманному норвежским судном, делают анализ ДНК. Ворвань полосатика не пользуется спросом и потому ее просто выбрасывают за борт – догадайтесь с трех раз, кто лакомится ею на дне?

Но спрашивается: как гренландская акула умудряется ловить тюленей? И тут ответ Людерсена и его помощников совпал с тем, который уже был известен Хуго. Одной падалью тут дело явно не обошлось: слишком уж много тюленьего мяса было в акульем желудке. Стало быть, она ловила живых тюленей. Но как?! Исследователи выпустили несколько акул, предварительно снабдив их датчиками. Измерения показали, что плавает гренландская акула медленней тюленя и рыб. Совершить рывок, резко броситься на добычу акула тоже оказалась неспособна. То есть к обычной охоте она не пригодна – ей не по силам угнаться за более резвыми морскими обитателями. Разгадка кроется в том, что нерпа, обыкновенный тюлень, морской заяц и хохлач – млекопитающие, высший класс животных. Это дает им множество преимуществ, но есть и одна серьезная слабость. Они спят так же, как и мы: глаза закрыты, большие полушария в состоянии покоя (так называемый билатерально симметричный сон)[87]. Тюлени спят на морском дне и видят сны; и снятся им тучные косяки рыб, любовные ласки, игрища, сородичи, а может… мда, любопытно было бы узнать, что именно снится тюленям. Те, что укладываются на льдины и на поверхность воды, в фазе быстрого сна (БДГ) спят так крепко, что хоть заведи у них над ухом моторку, не добудишься. Во льдах тюлень вынужден постоянно остерегаться белого медведя. Видимо, залегая на дно, он расслабляется, думая, что здесь безопаснее, а оттого и тюлений сон здесь легче и короче. Только внизу не безопасней нисколько. По дну в поисках добычи медленно и бесшумно двигается мрачное пятно в форме сигары. Терпеливо и со знанием дела прочесывает местность. Оно подслеповато, зато обладает тайным оружием – ампулами на рыле, улавливающими малейшие электромагнитные сигналы. Радар, настроенный на живую плоть. Спящий тюлень, должно быть, легкая добыча.

Гренландская акула, примерившись хорошенько, вонзает в жертву сдвоенную пилу своих зубов. Тюлень, тотчас встрепенувшись, видит себя в капкане смрадной пасти, которая уже рвет его на куски. Тюлень, вероятно, столбенеет от ужаса и боли. Силой выдернутый из чудесного мира снов, он повергается в последний в своей жизни скоропостижный кошмар. Представляя эту картину, я вспоминаю слова немецкого кинорежиссера и сценариста Вернера Херцога, который писал: “Жизнь в океане, наверное, ужасна. Бескрайний, безжалостный ад, где повсеместно царит опасность. Настолько ужасна, что в процессе эволюции некоторые виды – включая человека – сбежали, выползли на островки суши, где продолжились Уроки темноты”[88].

– Вот еще, – кривится Хуго и прибавляет, что Херцог этот наверняка австриец, раз так представляет себе океан.

– А как гренландец ловит рыбу? – спрашиваю я.

Нацепив на акул хитроумные передатчики, Людерсен с его коллегами узнали много нового о перемещениях акулы. Передатчики, установленные у западных берегов Шпицбергена, были запрограммированы висеть на акуле не более двухсот дней, после чего откреплялись сами. Часть всплыла возле Гренландии, часть – в российских водах южнее Баренцева моря. Часть так и не нашли: вероятно, эти датчики открепились в то время, когда акулы ходили под арктическими льдами. Одна рекордсменка преодолела шестьсот морских миль за пятьдесят девять дней – немыслимое расстояние, если принять во внимание медлительность акулы. Подопытные акулы в основном предпочитали мелководье, от пятидесяти до ста метров. Правда, одна занырнула так глубоко, что зашкалили измерительные приборы, высветив предельную для себя отметку – 1650 метров (сама акула, по всей видимости, ушла еще глубже). Кроме того, Людерсен и другие исследователи предполагают, что атлантические и тихоокеанские жильцы могут меняться адресами, перебираясь из одного океана в другой через Берингов пролив.

Так или иначе, анализы акульей печени и ворвани подтвердили наличие очень ядовитых и неразлагаемых веществ, которые, кочуя по экосистеме, скапливаются на Крайнем Севере, в том числе на Северном полюсе, и в конечном итоге оказываются в теле полярных животных, в частности, гренландской акулы. Одни яды приводят к половым мутациям, другие нарушают репродуктивную функцию, вызывают рак и иные болезни. Содержание ядов в теле гренландской акулы выше, чем у белого медведя, – а ведь трупы белых медведей утилизируются как особо опасные отходы.

Мы дрейфуем по Вест-фьорду на нашей резиновой лодочке, как дрейфовали не раз, над невидимыми подводными лесами и долами, горами и ложбинами, пустынями и лугами. Погожий безветренный день, смирные волны блестят рыбьими чешуйками. Мы одни – так бывает почти всегда, когда мы плывем здесь, покачиваясь на волнах. Лишь иногда покажется быстроходная рыбацкая моторка из углепластика и уйдет к рифам – в ясную погоду мимо нас бесшумно скользят сухогрузы с освещенными рулевыми рубками, спеша к Нарвику или из него по вест-фьордскому фарватеру, который находится в шести морских милях от нас. Прогулочные суда нам практически не попадаются – практически, говорю, потому что именно сейчас наперерез нам летит невесть откуда взявшийся резиновый РИБ. Идет прямым курсом, не сворачивая, словно на таран. Мы с Хуго переглядываемся: ситуация до боли напоминает историю, приключившуюся с нами на выходе из Флаггсунна в районе между Энгелёйем и материковой частью Стейгена. Шли мы тогда безоблачной белой ночью – солнце светит, на море полный штиль. Не заметив поблизости ни одной лодки, Хуго врубил мотор и повел плоскодонку полным ходом к прикормленному месту, где мы собирались порыбачить. Я сидел на самом носу, закрывая Хуго обзор спереди. И потом, перед тем как пойти, мы ведь убедились, что в море, кроме нас, никого нет. Я сидел лицом к Хуго, то есть спиной по ходу лодки. Минут через десять глаза у Хуго вылезли на лоб, а сам он резко ушел всем туловищем вбок, на девяносто градусов, заодно рванув ручку навесного мотора – от такого маневра лодка круто забрала влево, а меня по инерции чуть не вышвырнуло за правый борт. Каким-то чудом я удержался. Сотую долю секунды спустя, словно в замедленном повторе, на расстоянии вытянутой руки я увидел два перепуганных мужских лица. Горе-рыбаки, вскочивши на ноги, сперва наблюдали, как мы мчимся наперерез их лодочке, а теперь падали в воду, сбитые поднятой нами волной.

Эти двое, так же, как и мы, вышли как бы порыбачить, на самом же деле – больше полюбоваться морем в прекрасную летнюю ночь. Десять минут глядели они, как мы приближаемся к ним. Сперва, должно быть, волновались, потом занервничали, потом испугались, запаниковали – все больше и больше, беспокойно переглядываясь и спрашивая друг друга, когда же мы наконец отвернем. Наверняка даже пытались подбодрить друг друга словами: ну, не могли же они не заметить нас – не слепые же они!

Столкнись тогда наша пластмассовая плоскодонка с их пластиковой лодочкой посреди фьорда, в полный штиль и при стопроцентной видимости, это крушение стало бы самым дурацким на всем норвежском побережье за тридцать-сорок лет. Причем все четверо могли погибнуть. Морским следователям пришлось бы выдвинуть версию, что мы нарочно атаковали чужую лодку. Насмеявшись досыта, спрашиваю Хуго:

– А какова вообще доля вероятности такого столкновения? Нулевая или около того, да?

– Ты неправильно рассуждаешь, – возражает Хуго. – Во-первых, они лежали у нас на курсе, а фарватер здесь очень узкий и вокруг сплошные мели. Поскольку мы не заметили их лодки, опасность наткнуться на нее была не то что мала… Огромна.

Хуго успел заметить двух рыбаков, когда до них оставалось каких-то несколько метров: несчастные метались за моей головой, как какие-нибудь персонажи суматошного кукольного представления, а потом внезапно перестали суетиться – один из них начал заводить мотор.

На другой день мы повстречали обоих рыбаков на концерте в доме культуры Стейгархем. Один сердито подступил к Хуго и спросил: какого лешего? вы что творите? мы уже думали в море сигануть. А у нас и спасательных жилетов-то не было.

– У нас были, – ответил Хуго. – Жилеты положено иметь на борту по правилам безопасности, – добавил он невозмутимо.

РИБ полным ходом приближается к Скровскому маяку и, загодя обогнув его, продолжает путь вокруг острова.

Стремительные течения, как обычно, пытаются унести нас далеко в море. Хуго заводит мотор, и мы идем ближе к берегу – наловить рыбки на ужин. Между делом я узнаю от него несколько новых слов из местного рыбацкого лексикона. Хуго указывает на берег, там из воды чуть виднеется узкая полоска земли, бегущая от него в нашу сторону. Это снаг – подводная коса, поясняет Хуго. Многие рыбаки и сегодня обладают богатым запасом местных слов, которые описывают не только особенности донного рельефа, но и гало вокруг луны, весьма немаловажное в этой связи.

Берег, уходя под воду, очевидно, сохраняет тот же рельеф. Это было бы еще заметней, если бы мы осушили море. Но куда бы мы дели всю выкачанную воду? На ум мне приходит древнегреческая легенда. Если мне не изменяет память, один царь на старости лет поспорил с кем-то. В случае проигрыша царь обещал осушить море. Когда же он проспорил и победитель пришел к царю с вопросом, не пора ли тому приступать к осушению моря, хитрый царь ответил, что ему-де и самому не терпится начать, но приходится ждать, пока счастливчик, победивший в споре, не перекроет все устья рек и ручьев, втекающих в море – ведь их-то осушение спором не предусматривалось [89].

По обе стороны снага полно рыбы – через пару минут мы уже возвращаемся домой с уловом некрупной сайды на ужин.

В такую погоду Вест-фьорд кому угодно может показаться приютом девственной чистоты. Отнюдь. Не спасает ни выход к океану, ни могучие течения, выносящие отсюда львиную долю сора – там и сям мы замечаем пластмассовые предметы, качающиеся на воде залива. Какие-то из них выброшены местными, какие-то принесло с дальних берегов. Мировой океан – единый организм.

Двадцать лет тому назад в Тихом океане зимняя буря потрепала контейнеровоз, следовавший из Китая в США. Несколько контейнеров опрокинулось, разбилось и попадало в воду. С тех пор по всему земному шару течениями разнесло 28 800 пластмассовых игрушек для ванны – синих черепашек, зеленых лягушек и желтых утят. Один писатель проследовал маршрутами пластиковых утят, отыскивая их по всему миру и заодно получая ценную информацию о морских течениях. Кроме того, вернувшись к их “истоку”, подробно изучил китайское производство игрушек. Свою книгу он озаглавил “Моби-Кряк” (Moby-Duck)[90].

Игрушечные утята не тонут в море, как и почти всякая другая пластмасса – во всяком случае не раньше, чем распадутся на микроскопические частицы. Пластмассы и содержащиеся в них ядовитые вещества разлагаются тысячелетиями. Часть их попадает в окружающую среду с грязной водой, которую мы сливаем из стиральных машин после стирки синтетики. Возле морских водоворотов, где морские течения кружат по спирали, они наносят целые острова из пластмассы. Один такой пластмассовый остров, безобразное дитя мальмстремов в Тихом океане, занимает площадь в половину Техаса. Другой, похожий, растет на Крайнем Севере – в Баренцевом море. Пластик находят даже внутри крабов, ползающих по дну холодного и далекого Баренцева моря. А разложившись на микрочастицы, пластик засоряет планктон либо оседает на дно, где попадает в организм его обитателей.

Как видим, история о желтых утятах, плавающих в океане, словно в огромной ванне, не так уж прикольна. Изучая содержимое желудков морской птицы, ученые в девяти из десяти случаев находят в них пластмассу. Птичий желудок не может переварить пластик и не дает птице нормально питаться. Ежегодно по вине пластмассового мусора гибнет свыше миллиона морских птиц и более ста тысяч морских млекопитающих.

И у трески, плавающей с разинутым ртом, брюхо бывает до отказа набито пластиком. В Средиземном море к берегу порой прибивает молодых кашалотов. Причина их смерти часто остается загадкой. Но вот при вскрытии одного такого кашалота из живота его было извлечено семнадцать кило неразлагаемой пластмассы. Наиболее вероятной причиной его смерти стали толстые куски пластиковых укрытий, используемых для теплиц на юге Испании[91].

Мы в Норвегии тоже хороши. Рыбные предприятия сбрасывают во фьорды столько отравы, сколько пожелают. Траулеры железными черпаками утюжат морское дно, оставляя за собой голую пустыню. Еще недавно мы думали, что коралловые рифы – это где-то в тропиках, в основном на теплом мелководье. А ведь у скандинавских берегов видимо-невидимо коралловых полипов, здравствующих в наших холодных водах.

На самом краю Лофотена, у Рёста, расположен крупнейший глубоководный риф из обнаруженных на сегодняшний день. Имеющий почти сорок километров в длину и три километра в ширину, он обнаружен в сильнопересеченной местности близ Эггакантена, на глубине свыше трехсот метров. Кораллы – самые долгоживущие организмы на Земле, а те, которые образуют риф у Рёста (вид Lophelia), живут до восьми с половиной тысяч лет: то есть они намного старше самой Земли (согласно нашим представлениям, бытовавшим всего несколько веков тому назад). В коралловых лесах, среди красных и розовых стволов, в зарослях древовидных Paragorgia arborea, вырастающих до пяти метров в высоту, живет, кормится и спасается множество рыб и донных обитателей. И тут является траулер и, орудуя железной клетью, в считанные секунды уничтожает кораллы. Мешки распирает от добычи, но этот метод работает только раз.

Эти цветистые подводные ясли, в которых резвится молодняк, хрупки в буквальном смысле, как фарфор. Если сломать их, потребуется несколько тысяч лет, прежде чем они вернут себе былую пышность и величину. Более близорукой недальновидности надо еще поискать. Это все равно что спилить яблоню, чтобы набрать яблочек.

Конечно, несколько крупных рифов в водах Норвегии охраняются государством. Однако многие даже не нанесены на карту, а ведь человек с регулярным постоянством обнаруживает все новые и новые глубоководные рифы у норвежских берегов и в Баренцевом море. При этом чаще всего они уже серьезно повреждены траулерами – обломки разваленного остова коралловых лесов рассыпаны по всей округе. А нефтяные компании как получали, так и будут получать разрешения на добычу нефти среди заповедных норвежских коралловых рифов.

Жернова неумолимо продолжают молоть. Во многих местах начали тралить келп, в том числе по соседству со Скровой. Тралят, наплевав на рекомендации ученых и протесты местных рыбаков. Заросли келпа дают прибежище подрастающей молоди мелких рыб и целому ряду других морских обитателей. Чиновники и тут щедро раздают разрешения, в результате чего уничтожается ценный и очень ранимый экотоп, и все ради нескольких персон, желающих нажиться на торговле келпом[92]. Келп выдирают большими пучками. Этот промысел уже приносит миллиарды: один-единственный тральщик собирает до трехсот тонн водорослей в день.

Нет, кто бы мог подумать, чтобы в Вест-фьорде – да так распогодилось! Уж точно не мы с Хуго. Отведав свежей сайды, садимся на солнышко. У Скровы вечно торчат дорогущие РИБы внушительных размеров – из Хеннингвера, Кабельвога и Свольвера: привезли туристов полюбоваться красотами.

Туристов привлекает живописность пейзажа: места наши и вправду бесподобны. Люди с других континентов отваливают сумасшедшие суммы, лишь бы своими глазами увидеть это великолепие. И я их хорошо понимаю. Статные утесы, картинно встающие прямо из морской глубины, вечная игра света летом и зимой, белые песчаные пляжи, узкая полоска ярко-зеленой травы на фоне отвесных скал и ниспадающих ледников, богатейшее царство морских зверей и растений, а еще – древняя и неплохо сохранившаяся культура… да мало ли чудес на Лофотенах! – неудивительно, что журналы для любителей путешествовать наперебой расхваливают наш архипелаг, вероятно, самый живописный на всем огромном белом свете.

Впрочем, мнение это не так уж бесспорно. Наше представление о красоте меняется со временем, что можно отчетливо проследить, если прочесть старые описания Лофотена.

В 1827 году Густав Петер Блом, хэрадхёвдинг (сотник), член конституционного собрания Эйдсволла, а позднее амтманн (окружной голова) Бускеруда, отправился в поездку по Северной Норвегии. Впоследствии он поделился своими впечатлениями, опубликовав “Путевые заметки о путешествии в северные земли и через Лапландию в Стокгольм в году 1827”. К природе Лофотенского архипелага Блом отнесся не просто прохладно – разнес в пух и прах. Хельгеланнским берегам, конечно, тоже досталось, но Лофотен все же вне конкуренции. “Здесь нельзя и помыслить о красоте природы, лишь об отсутствии оной, – пишет Блом. – Природа Лофотена обделена красотой в той высшей степени, какая только возможна. Высокие кручи практически подпирают море, лишь кое-где оставляя узкую полоску редким домам… Сказать, какой из здешних уголков более пригож, не представляется уместным, но всех уродливее – безусловно Сунн в Флакстадском приходе. – Там на лысом утесе ютятся, едва не падая, домишки, а над ними нависает крутая горная стена, которая того и жди обрушится и погребет под собой и дома, и самую гавань”[93].

Там, где я наслаждаюсь видами ослепительной красоты, Блом увидел лишь угрюмый, бесплодный и пустынный край, напрочь обделенный милостью Божьей. “Восточные берега Лофотена (там, где рыбачим мы с Хуго) убоги. Но это убожество ничто по сравнению с омерзительностью западной части Лофотена. Ветра здесь опасны, а природа до крайности безобразна”.

По всей видимости, Блом проходил мимо Скровы, поскольку упоминает в своих заметках Вогакаллен, самую высокую гору с наветренной стороны Лофотена, и ярмарку Бреттеснес на Сторемолле. Скрова находится примерно посередине. Вогакаллен (942 метра над уровнем моря) хорошо видна от Скровского маяка, если только не скрыта туманом или снегопадом. Блом сравнивает гору с “дряхлым рыбаком в малахае из овчины, который еле бредет со своим челноком под мышкой, потому эта гора и зовется каллен” (старый хрыч – по-норвежски). С другой стороны, к северо-востоку, находятся острова Лиллемолла и Сторемолла – горы там вдвое ниже, но гораздо ближе к нам, а потому их присутствие заметнее.

В отличие от Блома, германский император Вильгельм II был покорен красотою Вестланна, севера Норвегии, а особенно Лофотена. К свите из яхт и военных кораблей кайзеру недоставало лишь знаменитых багряных северных красок – “жидкого морского золота, сравнимого с которым не найти ни в Альпах, ни в тропиках, ни в Египте, ни в Андах”[94].

Кайзер Вильгельм задумал побывать в Лофотене после того, как увидел его изображение в Берлине в 1888 году. Организатор выставки изготовил из коллекции фотографий 115-метровую панораму. Фотографии были сделаны в Дигермулене, что сразу за Сторемоллой – если бы эти снимки делали сегодня, есть небольшая вероятность, что в кадр попали бы и мы с нашей маленькой плоскодонкой.

Любимым художником кайзера был пейзажист Эйлер Аделстеен Норманн (1848–1918), писавший лофотенские виды. В отличие от Кристиана Круга, Аделстеену Норманну удалось изобразить архипелаг во всем его величии. На его полотнах есть даже “жидкое золото” белых ночей, при этом сам художник, вопреки утверждениям Ларса Хертервига, не лишился рассудка от его слепящего света. Чтобы писать Лофотен, предпочтительнее, конечно, родиться и вырасти в этом краю. Лучшие пейзажисты, писавшие Лофотен в конце XIX – начале XX века, из местных. Аделстеен Норманн жил на Вогёйе, рядом с южной протокой Вест-фьорда. Гуннар Берг (1863–1893) – с острова Свинёй в Свольвере, так же как и Хальвдан Хёуге (1892–1976). Оле Йууль (1852–1927) был из Дюпфьорда у Хеннингвера, Эйнар Бергер (1890–1961) происходил с острова Рейнёй в Тромсё.

В детстве Хуго иногда забавлялся тем, что кидал снежками в мастерскую Хальвдана Хёуге на Свинёйе. Сам художник запомнился ему дружелюбным старичком. Аделстеен Норманн приходился племянником прадеду Хуго.

Сам Хуго, хотя его полотна абстрактны, пишет Лофотен, не изменяя традиции. Сейчас вот раздумывает над пейзажем, в котором будет меньше абстракции, а больше импрессионизма.

Лофотенская гряда – будто ряды черных акульих зубов, теснящихся друг за другом. Сотнями миллионов лет море бьется грудью об эту твердыню, но все впустую. Даже морю не под силу тягаться с Лофотенской грядой. Издалека ту можно принять за неприступную крепость – что ж, во многих отношениях так оно и есть.

Гряда местами состоит из древней горной породы, которой без малого три миллиарда лет. Не горам, а самой породе.

Я по привычке захватил с собой стопку книг – в этот раз несколько трудов по геологии и ранней истории Земли. И когда Хуго отлучается – отделывать деревом Красный домик (а скоро еще и электрики с сантехниками придут завершать работу), я усаживаюсь читать.

Одна книга посвящена возрасту Земли. В 1650 году ирландский архиепископ Джеймс Ашшер высчитал, что Господь сотворил мир в субботу 22 октября 4004 до н. э. около шести часов пополудни, то есть поздним днем либо ближе к вечеру. Ашшер, чьим трудом на эту тему зачитывались и восхищались, брал за основу библейскую хронологию, как делали многие до и после него. Сегодня такая затея вызовет разве улыбку, но при жизни архиепископа никто даже представить не мог, что Земля существовала до нас.

Впрочем, уже в последующие века обнаружился целый ряд признаков того, что расчеты Ашшера оказались сущей галиматьей. Далеко от моря были найдены окаменевшие остатки морских чудовищ. Нередко их находили на вершинах гор или, ни много ни мало, в глиноземе под Парижем, который, очевидно, какое-то время пребывал под водой, хотя очень и очень давно. Что сталось со всеми этими диковинными существами? Многие из ископаемых видов, судя по всему, вымерли за целую вечность до нас.

Другие светлые умы, вроде Эдмунда Галлея (в чью честь назвали комету Галлея), пытались вычислить возраст планеты путем измерения количества солей, принесенных реками в океан. Чтобы море успело стать настолько соленым (что правда, то правда), возраст Земли должен быть намного больше, чем несколько тысяч лет.

В XVIII веке философы и естествоиспытатели начали склоняться к мысли, что Земле не меньше десяти тысяч лет. Многие не спешили делиться своими выводами, чтобы не навлечь на себя гнев церкви, но уже отвергали калькуляции Ашшера, как полностью несостоятельные. По мере медленного, но уверенного становления геологии в ряд признанных наук все больше и больше людей начало осознавать, что Земля намного старше, чем сказано в Библии, может, на целые миллионы лет. Изучение отложений, эродированных горных пород и вулканов развеяло последние сомнения. В Северной Америке когда-то очень давно были тропики, а Индия была покрыта льдом. Бо2льшая же часть Земли совершенно очевидно в какой-то период своей истории находилась под водой. Бесспорность этих открытий было сложно отрицать, вопрос состоял лишь в том, как их толковать. К примеру, не есть ли раковины моллюсков и окаменелые остатки рыб, обнаруженные в горах, доказательством того, что Великий потоп действительно был, пусть и много раньше, чем считали предки? Или того, что Бог мог истребить те виды, которые были ему неугодны?

Все, даже записные любители, кинулись собирать окаменелости. Среди находок попадались останки вымерших видов – мамонтов, динозавров, гигантских морских ящеров. Больше всего хлопот доставляли зубы. Некоторые из них были похожи на акульи, только в разы крупнее. Это наводило на предположение, что внизу, в морских глубинах, еще сохранились живые ископаемые в виде акул-великанов и других морских гадов, вроде аммонитов (подкласс головоногих моллюсков со спиралевидно закрученными раковинами, насчитывавший от тридцати до сорока тысяч видов) или трилобитов.

Вопрос же о возрасте Земли надолго отошел в область философии и теологии. Однако ближе к середине XIX века все больше людей стало склоняться к мысли, что Земля не в пример древнее, чем считалось прежде. И, может быть, настолько древнее, что бо2льшая часть ее истории прошла до нашего появления. Человеку нелегко было свыкнуться с этой мыслью – слишком уж расходилась она с господствовавшей религиозной картиной мира. Так мир не мог быть сотворен всего несколько тысяч лет назад за шесть дней? Внезапно наступило прозрение, что человек лишь без году неделя как вышел на сцену, в то время как другие виды просуществовали миллионы, если не миллиарды лет [95].

Мы привыкли считать чем-то незыблемым географию Земли и расположение частей света. А ведь с точки зрения той же геологии это далеко не так, и Лофотенский архипелаг – один из ярких тому примеров. Миллиард лет назад тектонические массы, которые в будущем образуют Скандинавию, находились по соседству с нынешним Южным полюсом. Или, вернее сказать, Скандинавия находилась там же, где находился тогдашний Южный полюс, ведь полюса тоже постоянно перемещались и даже менялись местами.

Скандинавия была частью древнейшего суперконтинента Родиния, который через сто миллионов лет раскололся на несколько континентальных областей (платформ). Одна из таких – Фенносарматия (Балтика) – через несколько миллионов лет столкнулась с другой – Лаврентией (Северная Америка и Гренландия), в результате чего образовался временный суперконтинент Еврамерика (Лавруссия). Поскольку платформы, сойдясь, продолжали дрейфовать друг на друга, океан, разделявший их, испарился, а на его месте с обеих сторон выросли горные цепи. Потом Лаврентия и Фенносарматия разошлись снова, а между ними образовался новый океан. И эта история повторилась еще раз.

Дальше процесс развивался так. Триста миллионов лет назад тектонические массы Земли собрались в единый сверхконтинент Пангею. Двести миллионов лет спустя Пангея раскололась на части. В конце XVI века фламандский картограф Абрахам Ортелий обратил внимание на одну примечательную деталь: если соединить линии восточного побережья Южной Америки и западного побережья Африки, те совпадут, словно куски пазла. Но теория о существовании Пангеи считалась крайне спорной вплоть до самого 1912 года, когда немец Альфред Вегенер издал свой революционный труд о дрейфе материков.

Расплавленная порода, извергаясь из недр, наплывала на океан и образовывала новую сушу. Континенты дрейфовали по земной коре, подобно неприкаянным лодкам или огромным льдинам. Ледниковые периоды спечатывали их воедино, как прессуются подвальные стены под обрушившейся многоэтажкой. Тектонические плиты расходились, сталкивались, менялись местами, продолжали свое странствие, прихватив с собой вклинившиеся осколки других континентов. Такие столкновения сопровождались множеством гигантских разломов, в результате которых возникли такие горные системы, как Гималаи, Анды, Скалистые горы, Альпы – и наша Лофотенская гряда (Lofotveggen).

Вест-фьорд – это не фьорд (в классическом понимании), а скорее осадочный бассейн. В периоды оледенения, когда Скандинавский полуостров, бывало, лежал под километровым спудом, лишь пики Лофотенской гряды торчали изо льда, точно нунатаки. И, кстати, именно из-за этой преграды леднику было проще пойти на юг.

Под нами на дне Вест-фьорда лежит километровая толща мягких осадочных пород[96]. Отдельные участки Лофотенской гряды сложены из древнейших и самых твердых горных пород. Эти породы образовались одновременно с зарождением в океане первых одноклеточных организмов. Другие участки помоложе – они образовались в результате столкновения Лаврентии и Фенносарматии. Миллионами лет континенты ударялись друг о друга, словно двери лифта, с той лишь разницей, что при ударе не смыкались, а продолжали крушить противника, вздымая целые горные массивы и перекидывая их с континента на континент.

Вот так и появились резные берега Лофотена, Вестеролена и Сеньи.

Кстати, первым из известных авторов, называвших нашу часть света Скандинавией (Scandinauia), является древнеримский писатель Плиний Старший (23–79). Название это означает изрезанный, опасный либо истерзанный берег. Истерзанный массивными ледниками, которые отгрызали от него по куску, пока он не принял нынешний вид: с его фьордами, островами и шхерами. И едва ли есть на Земле место прекрасней Лофотена – пусть о вкусах и не спорят.

Впрочем, и Лофотенской гряде, хоть та и кажется вечной и нерушимой, отмерен век. Но если кому-то и дано хотя бы приблизиться к вечности, так это ей!

32

Вечер так погож и приветлив, что мы выходим гулять в Вест-фьорд. Горы отражаются в воде – такого здесь уже несколько месяцев не было, говорит Хуго. Он настаивает, что стоит мне заявиться на север, как тут же налаживается погода. Он, конечно, шутит, но я, подыгрывая ему, отвечаю, что у меня, мол, есть выход на семейное предприятие, торгующее погодой и ветрами. Хуго смеется.

– Не веришь, что ли? Ну и ладно, а я и впредь буду покупать, – говорю.

Разговариваем вполголоса, точно боимся спугнуть рыбу. И тишина такая стоит с самого утра. И только теперь на западе наметилась какая-то перемена. На дальнем плане небо, тучи, ветер и море вечно затевают перед нами буйную, неугомонную чехарду и кутерьму, а мы только смотрим с галерки, как разыгрывается эта бесконечная драма. Ведь стоит нам самим попасть на эту сцену, как тут же пропадет перспектива.

На серый фильтр облаков ложатся тени, свет преломляется, будто о зеленое бутылочное стекло. Вскоре мгла, просочившись с востока, накроет небо и тогда начнется, решительно, самое грандиозное переселение из всех известных нашей планете. Каждую ночь из морских глубин к изобильным пастбищам водной поверхности устремляются миллиарды мельчайших существ – криль и всевозможные виды рачков и миллионы моллюсков. А на рассвете все они уплывут восвояси, во тьму.

Добрую половину дня Вест-фьорд был радушен и дружелюбен, даже чересчур для этого времени года. Да, погода тут не задерживается надолго. Ветер чаще всего разыгрывается ввечеру, когда начинает прибывать вода. За пару минут Вест-фьорд покрывается резкой зыбью – poppel, как кое-где зовут ее рыбаки, описывая волну, которая образуется, когда ветер дует против течения.

Пора поворачивать домой. Но прежде Хуго успевает рассказать байку. В семидесятые годы, вернувшись из Германии, Хуго выступал в составе рок-группы Nytt Blod (“Свежая кровь”) из Тромсё. Играя заводной прог и устраивая на концертах довольно откровенные сценки, группа снискала немалую популярность. Один масштабный концерт в Тромсё открывался крестом, на котором висел голый вокалист.

– Это еще не все, – продолжил Хуго. – Сцену должна была окутывать густая дымка, вокалист являлся публике не сразу, а как рассеется дым. Но дым-машина коротнула, а с ней накрылась вся электроаппаратура. Вокалист молчит голый на кресте на глазах у сотен ошарашенных зрителей, а группа все никак не заиграет. Тут он как закричит: “Снимите меня! Хорош уже!”

Кстати, репетировала группа в психиатрической лечебнице Осгорд.

Хуго, кивнув, заводит мотор. И почти сразу же замечает неладное. Мотор, который только что перебрали в мастерской, словно выдохся. И шум слабее, и пованивает гарью. Да уж, починили так починили. До Скровы мы кое-как доползли, но мотор надо вернуть в починку, а мастерская еще и не на острове. Сказать, что мы злимся – ничего не сказать: у нас уже на несколько дней вперед все подготовлено к лову акулы, да еще при такой благодатной погоде.

Утешением мне – несколько свободных дней (обратный билет я еще не купил, а коротать время мне доводилось в разных местах, и Скрова не худшее из них). Да и печеночного шлама у нас хватит, чтобы сманить гренландских акул со всего Вест-фьорда туда, куда только пожелаем. Дай только починят мотор.

33

В последующие дни погода, как назло, устойчивая, море, словно нарочно, спокойное. А мы всё не выходим и, похоже, потихоньку свыкаемся с этой мыслью. Еще немного – и утонем в ритме жизни Осъюрдгордена и самого острова.

“Остров совмещает в себе реальность и метафору”, – пишет Юдит Шалански в “Атласе отдаленных островов” (2009). Обычно, прибыв на какой-нибудь мелкий островок вроде Скровы, я вдруг чувствую удивительный прилив свободы. Моя жизнь словно приобретает новый ритм, в размеренности которого привычная городская суматоха выглядит чем-то далеким и несерьезным.

Остров – миниатюрная копия мира, который легко подчинить, благо географические пределы его ограничены, равно как число жителей и легенд, которые необходимо знать. Жизнь кажется простой, в теле поселяется уверенность, что весь мир лежит на ладони. Подобным образом Даниэль Дефо описал островную жизнь Робинзона Крузо. Робинзон достойно справился с задачей и самостоятельно прошел различные фазы становления цивилизации: сначала были охота и собирательство, потом земледелие, животноводство, зодчество, рабовладение, войны и тому подобное; с каждой новой фазой совершенствовалась и техника. Робинзон дошел до капиталистической стадии: завел бухучет и стал смотреть на мир с позиций крайнего утилитаризма.

Кроме того, на острове Робинзон осознал, кто он на самом деле, и полюбил философствовать. Он решил, что может прекрасно прожить один на необитаемом острове – лучше, чем где-либо в мире. Он был свободен от любых привязанностей, словно одинокий атом благородного газа, и полагал себя не то императором, не то королем собственного государства. Правда, был отрезан от людей и временами страдал от нахлынувшего одиночества, называя его карой Господней. А однажды чуть не сошел с ума, услыхав, как его зовет попугай: “Бедный Робин Крузо! Куда ты попал, Робин Крузо? Куда ты попал? Где ты был?” Однако впервые по-настоящему он испугался, обнаружив на песке человеческие следы.

Остров может быть раем, но временами становится тюрьмой. Все оттого, что на острове человек легко поддается иллюзиям. Обманывает себя, что все будет хорошо, что все беды и волнения остались за морем на дальнем материке. Как вдруг затоскует по людям и по всему, от чего бежал. Чувство одиночества и оторванности растет, охватывая весь остров. И вот уже человек перестает мнить себя царем-императором уединенного государства и чувствует себя пленником, со всех сторон окруженным водой. А на дворе наступает осень, принося с собой мрак и безмолвие. Человек тяготится природой, желая скрыться от нее среди городских домов и людей. Ему чудятся стоны призраков, восстающих из его прошлого: “Но тишины на острове как будто нет. О ней не говорят, ее не замечают, ее не называют по имени, как бы сильно она ни давила. Она словно весточка с того света, пока вы еще живы”[97].

Иной, отвернувшись от мира, уповает на еще меньший островок – утопию, где ничто не сможет потревожить его; миниатюрность такого островка вполне соразмерна масштабам личности, чтобы можно было без остатка заполнить его собственным “эго”. Порой в такого человека вселяется одержимость – он меняется и начинает вариться в собственном соку. Но чаще оказывается, что либо эго его слишком ничтожно, либо остров слишком велик. Об этом пишет Д. Г. Лоуренс в подзабытом рассказе “Человек, любивший острова”.

Атлантический океан приютил множество мифических земель и островов, существовавших исключительно в воображении картографов и поэтов. Знаменитый арабский географ аль-Идриси в XII веке насчитал в Атлантике не менее двадцати тысяч островов (на самом деле их около дюжины). А сколько экспедиций снаряжалось, чтоб открыть наконец те острова, которых не было, но о которых подробнейшим образом рассказывали мореходы и божились, что-де сами там бывали (особенно когда некому было укоротить безудержность их фантазии)? Врали вдохновенно, убеждая себя самих и других моряков, что и те бывали там, и другие моряки начинали вторить вракам и восполнять пробелы в знаниях о несуществующих островах.

В часы отлива я гуляю по острову, чаще всего вдоль береговой линии. Как и у большинства людей, у меня свое, особое отношение к берегу. Еще детьми привыкнув играть на берегу, мы любим бывать здесь – на этом участке между морем и сушей. Совать в кармашки морские безделицы и раскладывать их на камине или кухонном подоконнике. Гладкую гальку, ракушки, живописно обточенные деревяшки – все, что ни подарит море. А вдруг оно вынесет записку в бутылке, приплывшей с другого конца света? Было время в моем детстве, когда я сам отправлял гулять по морю такие записки – в них я сообщал, что попал на пустынный остров (что недалеко от истины, если учесть, что вырос я в Финнмарке).

Многие едут на побережье отдыхать – у кого-то домик на севере, кто-то едет загорать на южные пляжи. Кажется, нет ничего более естественного и логичного. Дайте ребенку игрушечное ведерко и совок, и он до ночи проторчит на пляже. Забыв про холод, про голод, словно этот просоленный мир из камня, воды, волн и песка и есть его родная стихия. Носится в одних трусах по волнам, строит запруды, каналы и замки – с глубокомысленным видом, ни дать ни взять главный инженер… Очень точно выразился древнегреческий философ Гераклит (535–475 до н. э.), сказавший: “век человеческий – дитя, играющее в кости; царство ребенка”.

На берег выбросило кость – то ли лося, то ли северного оленя. Вся органика из кости давно вымыта – ушла по микроскопическим проходам костной ткани; кость превратилась в минерал, твердый да гладкий. Бледновато-серая ноздреватая костная масса почти ничего не весит и утратила бывалый блеск. Матовая поверхность поглощает солнечный свет. Хрящи, мясо, жир – лишь сиюминутные покровы, ныне содранные морем.

Британские исследователи, систематизирующие окаменелости девонского периода (примерно 400 миллионов лет назад), в который первые морские обитатели выбрались на сушу, сделали одно любопытное открытие. Челюсти и зубы у первых сухопутных животных были приспособлены разрывать мясо, а не жевать траву. Глаза были посажены поверх головы, шея отсутствовала. То есть первыми обитателями суши стали хищники с рыбьими головами, зубами рвавшие друг друга на куски. Рыбья голова господствовала на Земле восемьдесят миллионов лет [98]. Раз представив эту картину, трудно потом избавиться от нее.

С наветренной стороны Скровы весь Вест-фьорд виден как на ладони. В ясные дни открывается вид на юго-восток, а если я заберусь на пригорок, то увижу остров Лангегуде близ Будё и остров Верёй. А иногда виднеется даже Рёст, самый дальний из Лофотенских островов. Серое полотно высоких облаков дает приятный контражур – он не режет, не слепит, лишь смягчает контуры и сбавляет контрастность цветов. “Сопливо-зеленый, серебряно-синий, ржавый: цветные отметы”[99].

Схлынув, вода оставила за собой лужицы – в одной из них плавает пара мальков. На камне сидит одинокая чайка. Я приподнимаю гирлянду водорослей – из-под нее врассыпную тикают бокоплавы, хотя другого укрытия, кроме этой гирлянды, для них и нет.

Берег – рубеж не только между морем и сушей, но и между жизнью и смертью. Во всяком случае у викингов он служил местом казни. Казнили викинги по-разному. Обычно привязывали приговоренного к столбу, а дальше надо было просто дождаться прилива. Именно так происходит в “Саге об Олаве, сыне Трюггви”, в которой нарочито скупо повествуется о казни чародеев (сейдмадов) на островке Колдунов: “Конунг велел отвезти их всех на островок, который во время прилива покрывается водой, и привязать их там. Так пришлось Эйвинду и всем его спутникам проститься c жизнью. Островок этот c тех пор называется островком Колдунов”[100].

Однажды в детстве я воочию увидел нечто подобное. Играя на берегу, мы привязали к столбу нашего товарища. Потом все куда-то разбрелись – помню, я пошел домой ужинать. Случайно проходивший мимо берега дядька услышал, как кто-то маленький зовет на помощь. Вода доставала нашему товарищу уже до груди.

Берег – ни суша, ни море, а нечто среднее. Обитающие тут организмы обзавелись приспособлениями, позволяющими выживать как в одной среде, так и в другой. Они то плавают под водой, то, смотришь, уже выбрались на сушу, порой на самый солнцепек. Вода ли, соль ли, дождь ли, ветер ли, жара – они все стерпят и изобретут защиту от всякого, кто норовит сожрать их – на земле ли, в воде ли или нападая с неба, как птицы. Как и в море, главное – найти укрытие и пропитание, да еще вовремя уцепиться покрепче, чтоб не снесло волнами, которые, разгулявшись, играючи катают валуны.

Потому всякий прибрежный жилец обязан обладать исключительными дарованиями. Крабы, ракушки, устрицы с мидиями вооружены практически непробиваемой броней. Многие виды зарываются с началом прилива. Северо-атлантический краб-паук (Hyas araneus), чтобы стать незаметнее, маскирует свой панцирь живыми водорослями. Панцирь его усеян мелкими крючками, зацепившись за которые, местные водоросли, морские травинки принимаются расти на нем, будто на лугу – соответственно, камуфляж подбирается под цвет окружающей среды. Иной раз этот краб кажется мне неприкаянным морским бродягой, порой – обывателем, которому не хочется выделяться из общей массы.

Многие брюхоногие ракушки, заодно с крабами, ведут одновременную жизнь в море и на суше. Рак-отшельник, не имея собственного дома, всюду таскает на спине чужой. Чтобы в случае опасности юркнуть в него. Рак-отшельник – вечный квартирант, притом квартирант кочующий – по мере роста он меняет старое жилье на жилплощадь попросторней.

Морские блюдечки выползают кормиться на прибрежные утесы, присасываясь к ним так крепко, что голыми руками не оторвать. Они съедобны, но мне ни разу не подавали их за норвежским столом. Как выяснили ученые, зубы морского блюдечка, которые в сотню раз тоньше человеческого волоса, сделаны из самого твердого материала на свете. В их состав входит минерал гётит, названный в честь великого поэта и коллекционера минералов И. В. фон Гёте.

Съедобны и морские ежи, но полакомиться их мелкой икрой можно лишь зимой перед началом брачного сезона. Тогда можно выскрести из-под панциря этот сильнейший морской эликсир. В окрестных холмах под ноги часто попадают морские ежи – раздробленные и выпотрошенные. Во время отливов их ловят вороны и чайки – берут в клюв и, поднявши метров на двадцать, бросают на камни: еж разбивается – пора к столу.

Между камней снуют шустрые морские блохи. Их молодняк прячется на самом краю отлива: в гущах водорослей и ламинарий, среди “морских анемонов” (актиний) и “морской гвоздики” (метридиум старческий), между пальцами “руки мертвеца” (Alcyonium digitatum), в ресничках “морских перьев” (Virgularia mirabilis) или между колючками морских ежей. Пять лучей, составляющих рот ежа, раскрываются и захлопываются симметрично, будто щипцы для льда, и по-научному называются Аристотелевым фонарем.

Глядя на белый мокрый песок я вспоминаю историю, вычитанную мною о ранних христианах: преследуемые римлянами, они пользовались тайными знаками, чтобы опознавать единоверцев. Встретившись и почуяв во встречном (или друг в друге) родственную душу, один из них начинал с того, что чертил на песке дугу. Другой же должен был начертить вторую дугу, зеркальную первой и пересекающую ее, завершая тем самым рисунок. В итоге получался символ рыбы. Большинство учеников Иисуса, прежде чем стать “ловцами человеков” (так они именовали себя), были простыми рыболовами.

Берег глубок и чист. Месяц с солнцем выстроились практически в линию: теперь силы их притяжения работают на пару. Девяносто семь процентов всей воды на Земле содержится в морях и океанах, и вся эта масса одновременно тянется в одну и ту же сторону, пока не вернется на сушу. Чем дальше к северу Норвегии, тем ощутимее разница между приливом и отливом.

В старину местные жители собирали на побережье съедобных двустворчатых моллюсков – сердцевидок и исландских циприн. Циприны зарываются, но оставляют след – небольшую ямку в песке. Если сунуть палку с гвоздем в такое углубление, циприна схлопывает створки, и ее вытаскивают из песка. Исландскую циприну и сердцевидку солили и использовали в качестве наживки во время лофотенской путины всего несколько поколений до нас.

Недавно на берег вынесло огромную медузу. Щупальца ее, распластанные позади зонтика, были усеяны тысячами “гарпунов”, или стрекал. На охоте медуза медленно погружается в толщу воды щупальцами вперед, надеясь ужалить ими что-нибудь съедобное. Важно заметить, что жалят они, только пока медуза жива. Что послужило причиной смерти этого экземпляра, сказать затрудняюсь, ну да не стану же я вскрывать ее ради этого. Мое подсознание тоже, зачерпнув щупальцами в недрах памяти, доставляет на поверхность плоды извлеченных уроков. К числу самых ранних моих воспоминаний относится одно, когда я сунул руки в медузу, прибитую к пустынным берегам Эст-Финнмарка – я наверняка принял ее за кусок желе или за тот промышленный сор, что продавали детям под видом забавы: нелипкие комки зеленоватой либо красноватой слизи, которая приятной прохладой таяла между пальцами. Память о боли, нарастающей постепенно, как от ожога крапивой, только еще более жгучей, засела в мозгу. В 1870 году в залив Массачусетс занесло медузу диаметром более двух метров и весом больше тонны. В южной части Тихого океана обитает одна кубомедуза, от ожога которой у взрослого человека в считанные минуты наступает паралич сердца.

А наркомедуза, судя уже по самому названию, представляет собой мелкую, зловредную и пакостную тварь.

Как живая форма медузы пережили несколько массовых вымираний. Они не боятся кислых вод, у них мало врагов, они бродят по всем морям, подобно лоботомированным зомби. Обходятся микроскопическими дозами кислорода. Пережили все катастрофы, погубившие практически все живое на Земле.

За последние пятьсот миллионов лет на Земле произошло пять “великих массовых вымираний”. Самое известное из них (оно же самое последнее) – мел-палеогеновое вымирание. Оно случилось шестьдесят пять с половиной миллионов лет назад. Эта катастрофа известнее прочих потому, что она уничтожила всех динозавров, пощадив лишь горстку мелких летающих ящеров (птерозавров).

Астероид, величиной в разы превосходящий Скрову, врезался в полуостров Юкатан на скорости примерно семь тысяч километров в час. Последовал взрыв, мощность которого, по приблизительным подсчетам, была сравнима с мощностью ста миллионов водородных бомб. Это был, пожалуй, худший день за всю историю нашей планеты. Огромная часть американского континента обратилась в прах, который завис над поверхностью удушливой мглой. Поднялись цунами – громады, изменившие очертания целых материков. Облака пыли заслонили небо, так что солнце несколько месяцев или лет не могло пробиться сквозь них. Бо2льшая часть мировых лесов сгорела. С неба на Землю дождем изливалась сера, море на несколько миллионов лет превратилось в сернистую лужу.

И то было еще не самое крупное вымирание. Еще масштабнее оказалось Великое пермское вымирание, произошедшее 252,3 миллиона лет назад. Предположительно, его спровоцировало гигантское излияние вулканической магмы в области, которая позднее стала Сибирью, – как раз в ту эпоху начал формироваться сверхматерик Пангея.

Жара растопила вечную мерзлоту. Миллионами лет в болотах и в лесах складировались стволы отживших деревьев. От пылающих вулканических потоков запылали леса, планета стала похожа на раскаленный шар угольного гриля. Высвободившиеся газы поступали в атмосферу, усиливая парниковый эффект, и возник эффект “снежного кома” – океан принялся выделять хранившиеся в нем запасы метана. Обстоятельства до конца не выяснены, зато известен итог – ученые называют его “Великим вымиранием” (The Great Dying) и “Матерью массовых вымираний”. Закисление и повышение температуры воды в мировом океане вызвало бурное развитие болезнетворных бактерий, вырабатывающих экзотоксины. Девяносто семь процентов морских организмов (а жизнь протекала по преимуществу в океане) погибло. Океан, ко всему прочему, утратил способность связывать углерод, а вместо этого принялся выделять в атмосферу большое количество парниковых газов[101]. В воздухе стало нечем дышать от удушливого дыма и газов, морская вода превратилась в отраву.

Несколько миллионов лет, до появления рыб, в океане хозяйничали трилобиты. Их вариации составили бы внушительный и разнообразный перечень, куда вошли бы представители от одного миллиметра до нескольких метров в длину. Одни трилобиты плавали, другие передвигались по дну, одни питались планктоном, другие – мелкой добычей. На вид эти животные напоминали смесь краба и омара, только без ног и каких-либо конечностей, хотя некоторые были вооружены острыми отростками – шипом либо рогами. Благодаря своей многочисленности и прочному хитону несметное количество этих членистоногих сохранилось до наших дней, в виде окаменелостей. В одной только Норвегии установлено около трехсот видов ископаемых трилобитов. Тем не менее к концу пермского вымирания эта, столь плодовитая, ветвь жизненного древа зачахла. Трилобиты погибли, все как один, до последнего несгибаемого упрямца. А жизни на Земле потребовались многие миллионы лет, чтобы оправиться от этого удара.

Предки нынешних акул бороздили океаны 450 миллионов лет назад. Чуть меньше, чем за сто миллионов лет они расплодились в столь чудовищных количествах, что ту эпоху прозвали “веком акул”. Многие древние виды вымерли, например мегалодон – акула длиной до двадцати метров и весом под пятьдесят тонн; двухметровая пасть ее была усеяна острыми зубами – каждый размером с бутылку виски. Не менее интересен другой вид, правда, много меньших габаритов, – Stethacanthus, вымерший 320 миллионов лет назад. В том месте, где обычно у акулы расположен спинной плавник, у стетаканта находился шлемовидный нарост. С зубами, торчавшими вперед. Ученые могут лишь гадать, какую функцию выполняло такое устройство.

Из всех крупных животных, созданных природой, акулы, пожалуй, оказались самыми стойкими и лучше прочих приспособленными к ходу эволюции. Они преодолели все насланные на них напасти: извержения вулканов, оледенения, метеоритные дожди, паразитов, бактерий, вирусы, закисление вод и остальные катастрофы, приведшие к массовым вымираниям. Они древнее динозавров: они видели их расцвет и прекрасно пережили их закат, когда динозавры вымерли заодно с несметным множеством других видов. По сей день в мировом океане водится примерно пятьсот видов акул, половина которых открыта в последние сорок лет. Среди них есть редкие и вымирающие, а есть распространенные и многочисленные.

Сегодня виднейшие ученые из ведущих мировых университетов пишут в авторитетных научных изданиях вроде Science и Nature о том, что мы находимся на пороге шестого массового вымирания. Сегодня виды исчезают столь быстрыми темпами, что ученые сравнивают процесс с массовой гибелью динозавров, которые вымерли за считанные столетия. Предпосылками к вымиранию видов служат сужение ареала, вторжение новых чужеродных видов, климатические изменения и закисление океанических вод[102].

Мы знаем причины, из-за которых произойдет шестое массовое вымирание. Просуществовав здесь всего несколько тысячелетий, мы успели проникнуть во все уголки света. Отличаясь плодовитостью, мы обильно размножились. Заполонили собой планету и подчинили ее себе. Мы повелеваем рыбами морскими, птицами небесными и всеми зверями, какие только водятся на нашей Земле.

Продолжает меняться химический состав воды. Даже в прибрежных районах, где раньше кипела жизнь, попадаются обширные мертвые зоны, страдающие от недостатка кислорода. В глубоководных морях такие зоны еще шире. Море не только наш важнейший поставщик кислорода. Одновременно оно связывает колоссальные объемы углекислого газа и метана, парникового газа, который в двадцать раз мощнее углекислого газа.

Повышается средняя температура воздуха и содержание углерода в атмосфере. Море машинально реагирует на это, увеличивая поглощение углекислого газа. Между прочим, оно успешно поглотило половину углекислого газа, произведенного нами с начала промышленной революции XIX века.

Углекислый газ, растворяясь в воде, делает ее кислее. Море приближается к угрожающему порогу кислотности, за которым стоит гибель двустворчатых моллюсков, ракообразных, коралловых рифов, криля и планктона, которым питается рыба. Дальнейшее повышение кислотности грозит неприятностями рыбьим икринкам и молодняку. Многие виды, те же водоросли, погибнут от перегрева, другие переберутся на север. Только от кислоты не скрыться. На нашем веку мы вряд ли застанем такую картину, но слишком кислая вода погубит подавляющее большинство морских форм жизни. Отрицательные явления, нарастая “снежным комом”, в конечном итоге обрушат всю экосистему. Жизнетворный планктон исчезнет, выживет только токсичный планктон да медузы.

Как только равновесие нарушится, будет запущено сразу несколько процессов. Закисление воды приведет, в частности, к недостатку кислорода. При нехватке последнего снизится способность связывать поступающие парниковые газы. Море не будет автоматически поглощать то же количество углекислого газа, несмотря на увеличение содержания CO_2 в атмосфере. Холодная вода усваивает углекислый газ лучше теплой, точно так же, как холодный лимонад выдыхается дольше нагретого. Чем насыщеннее углекислым газом будет атмосфера, тем неохотнее море будет принимать новые порции этого вещества – в результате глобальное потепление еще ускорится. Один из апокалиптических сценариев климатологов предполагает, что море начнет источать метан, запасы которого хранятся на дне и во льдах. Тогда эффект “снежного кома” и механизмы обратной связи сорвутся с цепи и глобальное потепление понесется галопом[103].

При всех массовых вымираниях, включая изначально спровоцированные кометами, ключевую роль играл океан. Процессы и циклы здесь протекают столь неспешно, что океан просто не поспевает устранять неполадки по мере их возникновения. Время его отклика составляет примерно тридцать лет.

Закисление морей началось только в XIX веке, однако на то, чтобы вернуться к водородным показателям начала промышленной революции, уйдет в лучшем случае несколько тысяч лет. Жизнь океана никогда больше не будет такой, какой мы ее знаем. Миллионы жизненных форм исчезнут прежде, чем мы их обнаружим.

Планктон, как уже сказано, производит более половины кислорода, которым мы дышим. Если он погибнет, Земля станет непригодной для жизни человека. Под конец мы станем похожи на рыбу, которая лежит на дне лодки с помертвевшими глазами, хватая губами воздух. Мы совершенно точно могли бы рачительнее заботиться о море. Впрочем, подобные заявления отдают эгоизмом – на самом деле это море заботится о нас. Море, само претерпевая изменения, вносит свои коррективы в климатические условия, что, безусловно, отразится и на нас. Через несколько миллионов лет океан вернется к прежнему состоянию и установит новое благотворное равновесие. Вот только у нашего брата нет миллионов лет в запасе. Наши отношения с морем мало похожи на романтическую историю любви, в которой обоюдная привязанность так велика, что мы не мыслим жизни друг без друга.

С другой стороны – чувства целого народа могут быть разбиты несчастной любовью к морю. Свидетелем тому я стал несколько лет тому назад, когда побывал в крупнейшем городе Боливии Нуэстра-Сеньора-де-Ла-Пасе. В 1879 году боливийцы, проиграв войну Чили, полностью лишились выхода к морю. История о чилийцах, укравших море, неисцелимой раной бередит душу боливийскому народу. Боливийцы рассматривают такой исход как высшую несправедливость и все еще не потеряли надежды вернуть себе выход к морю, ходя по международным судам. И в ожидании желанного возвращения всячески подбадривают себя, стараясь не терять оптимизма. Их символический флот качается на волнах озера Титикака, а вся страна каждый год празднует День моря. Дети и солдаты проходят парадным строем по улицам городов. Воистину, “все потеряв – обретаешь: то лишь, что умерло, вечно твое!” [104] Да и то, навсегда ли.

Море прекрасно проживет без нас. Мы без него – нет.

34

Возвращаясь с прогулки по скровскому берегу, останавливаюсь пообщаться с лошадьми, пасущимися на лужку. Тут подает голос мобильник – звонит моя подруга и гражданская жена, у которой, кстати, глаза меняют цвет вместе с морем. С тех пор, как я вернулся к ней со Скровы в прошлый раз, она ждет ребенка. Пошла восьмая неделя, и все протекает, как надо.

Мы с нею взволнованы и счастливы. Вдвоем углубились в чтение о развитии плода – как он растет неделя за неделей. Меня к тому же (поскольку я давно изучаю тему эволюции жизни на Земле) неудержимо тянет увязать оба процесса, а ум отмечает любопытные факты.

Внутри нее находится существо, окруженное околоплодными водами. С восьмой недели эмбрион начинает сильно напоминать малька рыбы, и сходство это не только внешнее. В верхней части тела эмбриона мы видим вздутия и мешочки. Мешочки – это жаберные щели, которые, зарастая в ближайшие недели, сформируют будущее горло и рот. Глаза плода, точно у рыбы, расположены по бокам головы. Уши сидят очень низко, по обе стороны горла. Вверху головы расположены зачатки будущего носа и верхней губы. На память о процессе их формирования между ними остается впадина – губной желобок. Если что-то пойдет не так и желобок не зарастет, ребенок рождается с заячьей губой или волчьей пастью.

Органы и части тела эмбриона дрейфуют по нему, точно материки по земному шару, и пребывают на разных стадиях развития. У мальчиков на этом этапе яички находятся у самого сердца. К рождению ребенка они постепенно переместятся туда, где им положено быть – в мошонку. Им нужно место похолоднее. Для большинства рыб это неактуально: у них холодная кровь и постоянная температура тела, поэтому половые железы остаются на первоначальном месте – у сердца.

Наши предки давно вышли из моря, но мы и по сей день сохранили в себе многие дары нашей прежней стихии. В море сформировались мышцы и нервы, благодаря которым мы умеем глотать и говорить. С их помощью акулы и другие рыбы управляют жабрами. У акул и людей – у гренландской акулы и у нас – одинаковая структура черепных нервов, идущих от головы. Еще в подарок от моря со времен оных нам достались почки и внутреннее ухо. Из рыбьих плавников сформировались наши руки и ноги. Нас, как и большинство зверей и птиц, роднит с рыбами много большее, нежели некое сходство[105].

Я не рассказываю подруге о том, что у нас родится рыба, да и потом – ребенок, конечно, никакая не рыба. Однако правы креационисты, отрицая наше происхождение от приматов: мы, так же, как обезьяны и всякая жизнь на Земле, ведем свое начало от моря. Мы – переродившиеся рыбы.

35

Придется ждать почти неделю, прежде чем мы снова сможем выйти в море. Я бесцельно слоняюсь. От томительного безделия начинаю задумываться: а какого рожна нам, собственно, надо? Тут уже Хуго, у которого дел невпроворот, начинает задумываться: а какого рожна, собственно, надо мне? Между нами проскакивает искра назревающей размолвки. Наверное, мы больше не видим смысла в нашей общей затее. То есть: он просто живет тут и занимается своими делами. Я же регулярно гощу у него, хотя гостем себя не чувствую; приезжая, каждый раз ощущаю, будто на одну ночь только и отлучился. По-моему, я просто так вписываюсь в их среду, что они с Метте, не сговариваясь, считают меня кем-то вроде приемыша. И все же в некотором смысле я – интервент. Вторгаюсь, как и когда захочу, в их личную жизнь, привнося в нее свои привычки – хорошие и не очень. Пусть сам Осъюрдгорден своими размерами превосходит большинство замков, жилая его площадь едва ли больше тесной квартиренки. У арабов, как и у многих народов, наверное, не без причин бытует поговорка: “Гость, как рыба, – тухнет на третий день”.

В доме нет ничегошеньки из того, чем заняты Хуго и Метте, будь то столярка или стройка, прием заявок и прочие разнообразные хлопоты, в чем я мог бы быть хоть как-то полезен. Раз я вышел мыть двор и причал, и без того чистые. А еще я никак не научусь плотно притворять за собой вредную парадную дверь – в результате тепло из дома улетучивается вслед за их псом Скрубби.

Ссоримся мы с Хуго чрезвычайно редко, но все же ссоримся. Одна из ссор, как мы рассуждали уже потом, помирившись, вспыхнула из-за пустяка, но больно ранила обоих. Из-за “пустяка” мы не разговаривали два года!

Кто сказал, что пустяки не важны? За несколько дней вынужденного ничегонеделанья на острове я начал болезненно реагировать на все, выражая недовольство по любому житейскому поводу. А мог бы выполнить уйму другой работы. Да и кстати, уместно ли к занятиям на Скрове вообще применять понятие “работа”? Сколько еще я буду летать на Будё, являться в дом Метте и Хуго, рушить их распорядок и привычный ритм жизни?

Однажды, не сдержавшись, спрашиваю в лоб:

– На что тебе вообще сдалась эта гренландская акула?

Хуго медлит, потом отвечает, как бы очнувшись:

– Когда я был маленьким, отец много рассказывал мне о разных морских обитателях. Особенно врезалась в память история про гренландца. Такого загадочного, непонятного.

– Да я не о том…

– И уже тогда, лет тридцать тому назад, я задумал поймать гренландца дедовским способом. Только наш проект лишил эту задумку элемента неожиданности. Я хочу поймать акулу чисто для себя – не для того, чтоб хвалиться или чтобы кто-то прочитал об этом. Мне довольно просто увидеть ее. Почувствовать драйв, когда буду тащить ее из глубины. А там уж, раз начали, то и пошло-поехало. Надо доводить дело до конца. Поймаем рано или поздно, никуда она не денется.

После ужина мы с Хуго совершаем небольшую прогулку на машине – до западного мыса Скровы, неподалеку от которого стоит тот старый маяк, на котором жил Эллинг Карлсен. Нам попадаются бакланы – чистят перья и хлопают крыльями. Хуго говорит – то верная народная примета, что завтра пойдет дождь. Я отвечаю, что все эти народные приметы – сплошное суеверие, и предлагаю поспорить на тысячу крон, что не пойдет. Хуго отказывается спорить и хмурится, подозревая, что я подсмотрел прогноз погоды (я и впрямь подсмотрел). На другой день, как и ожидалось, не пролилось ни капли – кажется, во всем фюльке Нурланн ни одной тучки не сыщешь.

Обыкновенно, когда у обоих готов ответ на вопрос, один из нас сперва весьма учтиво интересуется у другого: можно я первый скажу? Ладно, соглашается другой. А тут мы выпаливаем ответы наперегонки, пытаясь опередить друг друга. Даже когда заговариваем о еде, в воздухе пахнет грозой. Хуго пеняет мне на слабость к лабскаусу (традиционному матросскому блюду из рубленой солонины с овощами), как будто нет ничего гаже этого блюда – я, дескать, дважды покупал его в кулинарии на Свольвере.

Разговор происходит во время очередной серии “Инспектора Деррика”, который Хуго всегда смотрит за ужином – то ли чтобы окончательно не забыть немецкий, то ли чтобы поностальгировать о Германии семидесятых, когда он жил там – с ее тогдашними интерьерами и менталитетом.

Как-то на Транёйе, на одном банкете в честь художников, Хуго усадили за стол напротив самого Деррика – Хорста Тапперта: у этого немецкого “любителя Норвегии” был домик на острове. Хуго счел немца довольно любопытной и галантной личностью. Ну да, совсем не то, что Деррик, ехидно вставляю я. Этот-то вечно балансирует на грани между мещанскими нравоучениями и презрительным высокомерием, разговаривая через губу даже с сослуживцами. Стелется перед всяким аристократом, а всякого итальянца с порога принимает за жулика. За 281 серию у него было два романа. Обе женщины скоропостижно и бесследно исчезают. Что с ними сталось, бог весть, но думаю, тут не обошлось без Деррика. Я говорю это просто так, чтобы подначить Хуго. Погода меж тем потихоньку портится, в поселках даже дали штормовое предупреждение.

На следующий день, сидя в гостиной у Хуго, я спешно дописываю срочный материал. Хуго в соседней комнате пишет картину на заказ: знаменитый вид трех нюкенов – скалистых утесов, образующих горную гряду острова Рёст. Хуго должен был отдать картину еще несколько месяцев назад, и, согласно договоренности, на днях должен заехать знакомый с Рёста, чтобы забрать полотно. Заказчик, родом из тех мест, хочет повесить его в гостиной. В живописи Хуго, как мы знаем, далек от реализма, зато, близко зная заказчика, пытается изобразить хотя бы приблизительное сходство.

Дело у Хуго идет со скрипом – симметрия утесов так идеальна, что даже слишком. Два утеса, стоящие ближе друг к другу, часто сравнивают с женской грудью. Поодаль стоит третий, чуть острее. На эскизах все это смотрится как-то лубочно. К тому же свет там все время играет и сложно поймать момент, когда солнечные блики, отразившись от воды, подсвечивают горное подножие. Хуго трет и подчищает, пытаясь тоньше показать тени и оттенки. Если вечером картина выглядит еще более-менее, то дневное освещение делает изображение двухмерным и плоским, скрадывая всю глубину. Не успел я войти, как Хуго спросил, что я думаю о картине, и был очень рад, когда я подтвердил его собственное впечатление. Конечно, сказал я, я не могу указать на конкретные огрехи, просто чувствую, что нарисовано хуже обычного – словно вообще какой-то любитель малевал, в первый раз со мной такое.

– Именно! Класс! Так и есть! – искренне воскликнул Хуго, не чувствуя моей подколки, зато лучше моего видя все слабости картины.

Идеальные горные вершины, бок о бок стоящие посреди чиста моря; порой естественная красота природы кажется нам слишком неестественной. Горизонт стремится в бесконечность, а значит, требуется создать иллюзию бесконечной глубины небес, отчего полотно невольно наполняется религиозными смыслами, а если еще и пережать… Я хорошо понимаю, отчего так мучится Хуго.

А вот зачем при этом радио врубать на всю катушку, не понимаю. И каждый раз, стоит Хуго отлучиться, сбавляю громкость – просто невозможно работать с таким шумовым фоном, когда за стеной вечно бубнят какие-то новости, разбавленные замшелыми шлягерами да северно-норвежским фольклором. Короче, у меня тоже есть крайний срок, вернее: у меня был крайний срок, а теперь я работаю сверхурочно, чтобы успеть отдать материал в печать. Неужели так сложно надеть наушники, те самые, которые ты, мил человек, до этого почти не снимал? Наверняка валяются где-то во дворе.

Он у себя дома, я – в гостях, скажете вы. Да, но я не только гость, а еще и друг. И теперь, когда мне кровь из носу надо выдать на-гора текст, не вправе ли я ожидать к себе отношения не как к гостю, но как к другу, оказавшемуся в отчаянном цейтноте? И я вижу, что он видит, что действует мне на нервы. Как красная тряпка… или, может, для него это просто удобный способ отвлечься от собственных мучений с пейзажем – может, заколебался он уже писать эти нюкены на Рёсте – да и то не столько писать, сколько подтирать? Что ж, допустим, включить фоном пустопорожнюю болтовню – это часть его творческого метода, по крайней мере на этом этапе работы. Допустим, именно этот отвлекающий шум позволяет ему отключиться от всех остальных помех.

Но стоит ему выйти, я стремглав кидаюсь к радиоприемнику и выкручиваю тумблер практически до шепота. Воротившись, он, естественно, замечает перемену и снова врубает на полную. Понятное дело, назревает скандал, которого мне крайне хотелось бы избежать, но что поделаешь? – радио совершенно не дает сосредоточиться – я тупо сижу, не написав и двух строчек.

Я боюсь, как бы не нарваться на “беседу по душам”: тогда уж точно прощай всякая концентрация, которая мне нужна позарез. А потому всячески пытаюсь отгородиться: сижу, отвернувшись, словно глухая креветка. Не реагирую, когда Хуго говорит, и надеюсь, что мой затылок достаточно красноречиво советует ему воздержаться от общения со мной. Это рискованная тактика: ситуация может накалиться еще сильнее. А ведь, казалось бы, в нашем распоряжении дом в две тысячи квадратов: можно разбрестись и не надоедать друг другу. Однако мне нужен интернет, чтобы проверить несколько фактов, прежде чем я отправлю материал, а доступ к нему есть только в гостиной. К тому же, будто дразня нас, под ярким солнцем блещут мерные протяжные волны. Чем уныло торчать тут, зашиваясь со сроками, давно бы уже свинтили на рыбалку. Да где наша лодка?!

После того как я трижды прикрутил радио, Хуго заговаривает со мной так, что я просто вынужден ответить. Мы дошли до фальбреста – верхней отметки ватерлинии нашего раздражения. Если я не обуздаю нервы, Хуго, к гадалке не ходи, вышвырнет меня из дома – иначе он не сможет спокойно работать. Хуго интересуется, зачем я все время глушу радио, которое, вообще-то, помогает ему сосредоточиться на деле, которым он, вообще-то, сейчас занят. И мне ли заикаться о том, что мне мешает шум, после того как прошлым летом в галерее я раз за разом крутил одну и ту же песню, пока Хуго развешивал картины – процесс, требующий, по мнению Хуго, полной тишины и концентрации?

Это новость для меня, но не для него. Он раз за разом намекал мне, что хорошо бы дать ушам хоть немного отдохнуть в тишине, а я, не слушая намеков, глушил его своим музоном. Одну гитарную композицию я ставил столько раз, что у Хуго до сих пор зуд по коже от рифа, с которого она начинается. А разве нельзя было просто сказать, чтобы я выключил – примерно так, как я прошу и канючу сейчас? Хуго говорит, что просил.

Тогда я замыкаюсь опять, возвращаясь в скорлупу глухой креветки. Вижу, еще чуть-чуть и он действительно вышвырнет меня – его удерживает только хорошее воспитание.

За несколько часов оба кое-как укладываемся в наши крайние сроки, сумев не довести ситуацию до скандала. Подчистив где надо и добившись желательной мягкости переходов, а также поменяв направление солнечного света, Хуго остается доволен результатом.

Тем же вечером садимся обсуждать мою статью – по мнению Хуго, моим формулировкам очень не хватает точности. Точности в чем именно, не суть важно, главное – я ведь о севере Норвегии пишу. Я парирую, что на его картинах с точностью тоже напряженка, особенно – на абстрактных. И потом, насколько мы вообще точны в наших действиях, когда вместе выходим в море? Например, при позиционировании методом триангуляции. Выбранные нами координаты не точнее легкой дымки в тридцати морских милях от нас – вот набежит она да и скроет наши координаты. А сколько раз нас обманывала сила течения в Вест-фьорде – не счесть! Снасти и краболовки снесет: мы думаем, они все еще под нами, на дне, а они уж давно на пути к острову Медвежьему.

– А точность в изобразительном искусстве, это что такое?

– Точность в изобразительном искусстве?! – переспрашивает Хуго.

Мне известно, что точность не является центральным понятием в изобразительном искусстве.

– Можно ли говорить о том, что изобразительное искусство противопоставляется точности? – спрашиваю.

– Нет, оно не то чтобы противопоставляется. Оно вообще не про точность. А стало быть, и не противопоставляется точности. Искусство, оно вообще совсем про другое.

Мы продолжаем развивать тему, и тут я заговариваю об акуле: меня очень волнует, что мы станем с ней делать, когда она попадется на крюк. В ответ Хуго начинает рассуждать с практической точки зрения, излагая последовательность действий. В то же время оба мы чувствуем, что вопрос содержит в себе подтекст, что вся эта затея с поимкой акулы имеет какую-то темную подоплеку. Мы охотимся на ровной чистой глади, в которой отражаются черные тучи. А под этой гладью – невидимые мели и острые камни, скрытые от нашего взора. Вода взбаламучена илом и грязью, взбитыми со дна тем, кого мы зовем чудовищем.

При правильном свете, то есть при свете дня, озаряющем фьорд, наша “миссия” прямо лучится осмысленностью. В то же время совершенно бесспорно и то, что наша затея превратилась в навязчивую идею, что проект наш стал делом чести. Мы успокоимся лишь тогда, когда глянем гренландцу в его мутные очи, из которых, вполне ожидаемо, будет свисать несколько длинных червей.

К чему нам эта дурацкая кровожадная затея? Удовлетворить собственное любопытство? Совладать с животным страхом? Может, охотничий инстинкт – жажда поймать самую крупную добычу из тех морских великанов, которые нам по зубам? Или в недрах нашего естества неизбывно живет легенда о хтоническом чудовище, стерегущем нас на дне морском, – легенда, наследуемая нами с тех незапамятных времен, когда мы сами служили добычей ныне вымершим хищникам, когда, поймав нас, саблезубый тигр тащил нас, полумертвых, в свою пещеру, чтобы в ее потемках насытить нами свою плоть? Или наша борьба с крокодилами, которые увлекают нас на дно и рвут на куски? Вращательные движения гренландской акулы, кстати, напоминают крокодильи.

Мы выиграли этот марафон благодаря лишнему килограмму мозгового вещества, которое сумели нарастить, – студенистой серой субстанции, позволяющей понять практически все, включая то, как устроено наше собственное сознание. Наследие древних времен присутствует в нас в виде глубинной памяти. Взять хоть телепрограммы про животных, которые смотрит Хуго: к чему нам бесконечно показывают хищников, а глубокий американский баритон за кадром еще и всячески пытается уверить нас, что вот эта коварная бестия сейчас непременно кого-нибудь сожрет?

Шершни для людей куда опаснее акул. В целом по миру акулы съедают порядка десяти-двадцати человек в год. За тот же срок мы убиваем около семидесяти трех миллионов акул. И считаем их опасными хищниками. Звучит как насмешка для нас с Хуго.

Не успеет акула напасть на человека, новость об этом разносится по всему свету. Воображение сразу рисует, как хладнокровная убийца с мертвящим взглядом атакует – бесшумно и внезапно. Пасть, усеянная рядами острых как иглы зубов, показывается из воды и хватает ничего не подозревающего пловца – за руку, за ногу, поперек туловища. Голубая вода обагряется свежей кровью; взяв верх в короткой неравной схватке, хищница довольно уходит на дно, уплетая кусок за куском человеческую плоть. Нас страшит сам факт того, что акула нас не боится.

Акуле никогда не стать победительницей конкурса “Мое любимое животное”. На одной чаше весов у нас панды, котята, щенки, дельфины и детеныши шимпанзе. На другой – акулы. Когда акула нападает на людей, до нас словно доносится голос тех древних времен, когда мы еще не подчинили себе мир с помощью передовых технологий. На несколько секунд мы вдруг теряем контроль над ним. Превращаемся из охотника в жертву. Вероятность действительно пострадать при этом ничтожна. И все-таки мы боимся – боимся угодить в холодную бездну, кишащую тварями, которые обглодают нас до косточки. Не оставив от нас и следа.

Да, все мы сгинем когда-нибудь, так или иначе. Но попадая во мрак, на морское дно, где поджидают рыбы и мелкие ползучие гады, мы погибаем так безвозвратно, что нам невыносимо даже помыслить об этом.

Первооткрыватели, географы и естествоиспытатели, начав с античных времен, постепенно стерли с карты Земли все белые пятна. По версии Данте, Одиссей не повернул домой к Пенелопе, как думал Гомер. Одиссей поплыл дальше. Миновав Геркулесовы столбы, он направился к западу в открытое море. Столбы же те, согласно древнегреческой мифологии, были воздвигнуты, чтобы обозначить пределы известного, обитаемого мира. Сам Геркулес не посмел “пуститься дальше этого предела”. Но Одиссей, движимый любопытством, жаждой познания и приключений, продолжил путь в неведомые земли, пишет Данте в “Божественной комедии” (около 1320 года). Данте сурово карает Одиссея за ослушание, низвергая того почти на самое дно, в восьмой круг Ада, где герой будет томиться, объятый вечным пламенем [106].

Всего несколько столетий назад многие все еще верили, что существуют люди с собачьими головами и люди безголовые с лицами на груди – или, например, гибридные существа – смесь скорпиона, льва и человека. А если идти куда глаза глядят, в неведомые края, есть опасность повстречать крылатых лошадей и чудищ, убивающих человека одним лишь взглядом. Существование единорогов было общепризнанным фактом. Море полнилось чудовищами, наделенными самыми причудливыми чертами и характерами.

Фасады средневековых соборов сплошь расписаны изображениями сказочных зверей и демонов – и те, и другие считались реальными. Мы всегда страшились звериной сущности, особенно хищников, способных убить и съесть нас. Сегодня, став земным царем и морским владыкой, человек катастрофическими темпами сживает со света все прочие виды. Мы дошли до той крайности, за которой не может быть и речи о справедливом соперничестве человека и зверя. Если кто-то представляет дело в таком свете, то это, как правило, лишь иллюзия. На самом деле человек сегодня соперник только самому себе.

Дикие животные вымирают. Мы встречаем их только в зоопарках либо на сафари, отдавая сумасшедшие деньги за то, чтобы, рассекая на скорости по саванне, краешком глаза узреть какого-нибудь гиганта, да и то чаще всего в окуляры бинокля. А многие из наблюдавших вблизи кита или акулу не просто счастливчики, но люди со статусом.

Случалось, кстати, китобойные суда подходили к пароходам с туристами, желавшими поглазеть на китов, чуть ближе того расстояния, которое я назвал бы предпочтительным. Так, несколько лет назад мимо Андёйя шел пароход, на который битком набились туристы со всего света, чтобы поучаствовать в “китовом сафари”. Пассажиры были в восторге – вокруг кишели полосатики. Но радость была недолгой – откуда ни возьмись, явился велбот. И продырявил гарпуном одного из китов прямо на глазах у восьмидесяти его обожателей. На обратном пути туристы увидели другого полосатика – его подвесили над палубой, на которую хлестала кровь.

Председатель норвежской ассоциации мелких китовых промысловиков сделал заявление в местной газете “Андёйпостен”, где указал в частности: “Важно отметить, что туристы, приезжающие посмотреть на китов, относятся к радикальным сторонникам запрета китобойного промысла”[107].

Интересная деталь: в сегодняшних фильмах ужасов все реже встречаются звери. В качестве чудовищ в обезображенном виде выступает сам человек – в образе зомби или вампира. Угрозы нам, как правило, поступают извне – из космоса, в крайнем случае – из морской бездны. Только в ней еще таится неизведанная жуть, не подотчетная нам.

А что же мы с Хуго? Все плохо, если не помог Брайан Ино. Роберт Уайатт? Вот еще! Ни он, ни другой Роберт, который Фрипп, с его гитарой. Тут даже ранние Roxy Music бессильны!

Каждый год горбачи “меняют пластинку”, придумывая новые длинные и сложные мелодии, после чего посылают свои хиты на огромные расстояния в чужие стада, чтобы и там послушали. Мы с Хуго не обновляем наши музыкальные моды с таким постоянством – предпочитаем музыку сорокалетней выдержки. Я ставлю (а вдруг поможет) Ummagumma – двойной альбом, выпущенный “Пинк Флойдом” в 1969 году. Это самая бредовая заумь из всего, что только написали “флойды”, причем большинство участников того состава вообще дистанцировались от этой пластинки. Хуго же, наоборот, относится к тем немногочисленным ценителям, которые считают этот альбом непревзойденным шедевром.

На ужин жарим клипфиск – скрей, пойманный нами два месяца назад, успел хорошенько просохнуть и превратиться в отменный продукт. Сушил его Хуго проверенным дедовским способом. Постоянно то заносил, то выносил, чтобы скрей и на солнце не пересох, и на дожде не отсырел. Даже в Вест-фьорд колоды с соленой и сушеной треской вывозил, чтобы прополоскать рыбу в чистой морской водице.

Ближе к ночи градус нашего настроения медленно растет, примерно с той же скоростью, что наступает на берег прилив. Но вот, утомившись, вода отступает, а вместе с ней падает и наше настроение.

Прежде чем разойтись по койкам, твердо уславливаемся: пока не вытащим гренландскую акулу, даже имени ее не произносить. Точно самое имя ее может навлечь беду. Только не подумайте, что мы вдруг поверили в божественную суть акулы или в какие-либо суеверия, связанные с ней. Отнюдь.

Хотя в иных краях люди действительно поклоняются акуле. На Гавайях превыше прочих ангелов-хранителей почитался aумакуа – он являлся человеку в обличии акулы. Японцы верили, что акула повелевает морскими штормами. У некоторых островных народов, населяющих окрестности Новой Гвинеи, особым почетом пользуется умение призывать акул. На Фиджи раньше почитали дух Ндаку-ванга – бога акул, прямыми потомками которого были все высшие вожди. Жители фиджийского острова Мбенга по сей день так свято чтут своего акульего царя, что самое имя его нельзя произносить вслух. Правда, можно писать[108].

На следующий день я встаю поздно, около полудня – Хуго наверняка уже работает молотком добрые несколько часов. Войдя со двора, он застает меня за серьезным делом – я мажу бутерброд. Спрашивает какую-то вещь, которую (как думал я) я подробнейше разжевал ему еще накануне, посчитав тему крайне важной.

– До некоторых, как до жирафа, – грубо отвечаю я и тотчас жалею о сказанном.

Хуго сперва смолчал, но уже через пару минут подходит ко мне, слегка набычась, и спрашивает, что я, собственно, хотел сказать только что, когда мы были на кухне? Я говорю, что я вообще ничего такого не говорил, и одновременно прошу прощения за свои слова. Между нами словно брякнуло что-то, словно в жестяную утробу автомата полетел потертый медяк.

У рыб есть чувствительный орган – так называемая боковая линия, благодаря которой они, даже плавая в тесноте огромного косяка, ухитряются не задевать друг друга. Мы так не умеем, а потому самое время взять тайм-аут. Я хотя и собирался нынче выбраться в море, но все-таки не в виде осточертевшего гостя, которого хозяин сбрасывает туда с мостков.

Прогуливаясь промеж домами, я решаю осмотреть водолазные костюмы, забытые финской парой. Гидрокостюм маловат, часть амуниции отсутствует: с такими аквалангами особо не поныряешь. Ладно, допустим, мы с Хуго достали друг друга, но это же не значит, что я не могу общаться с его родней. У Хуго ведь есть дочка Анникен – дайверша от бога. Живет в Кабельвоге: у нее и снаряжение можно одолжить, а то, глядишь, и сама захочет понырять со мной. Когда-то давно я сам увлекался аквалангом: погружался в основном в экзотических краях вроде Суматры с Сурабаей. Перспектива погружения в Вест-фьорд рисуется вдруг как единственно верная.

Но сперва мне предстоит уладить одно дело.

36

На Скрове ржавеет моя старая машина. Я купил ее в позапрошлом году, чтобы ездить по Вестеролену, где у меня дом. Зимой у машины прохудилась крыша, и внутрь попала вода. Промокли сиденья. На полу стоят лужи. Весь салон пропах сырой затхлостью.

Сев на паром до Свольвера, я любуюсь на бурлящие воды фьордов; в Фискебёле пересаживаюсь на другой паром, который идет в Мельбю и Вестеролен. Дальше путь мой лежит мостами и проливами, через Сортланн, а оттуда, через невысокий горный перевал, с которого сбегает сотня журчащих ручьев, на морское побережье муниципалитета Бё.

Картина резко меняется. Только что передо мною высились горы и расстилались долины, столь типичные для северных норвежских фьордов, – и вдруг я словно попадаю на Шетландские острова или в Гренландию. Зеленоватый морской пейзаж, выскобленный, без деревьев, без лишних деталей, выступает во всей своей красе; на сотни метров уходят в небо черные горы. Ползучая растительность жмется к земле, добавляя картине голубых, ржавых и бледно-зеленых цветов. Эти места сбросили ледяные оковы восемнадцать тысяч лет назад, когда остальная Норвегия еще лежала подо льдом.

Там, где дорога кончается, в Ховдене – у самого моря стоит мой дом, на зеленой морене, сходящей на белый песчаный пляж. Сам дом белый, а в стенах виден каждый гвоздь – это море старается, без устали опрыскивая их брызгами своего соленого одеколона.

Войдя в гостиную, замечаю, как вздулись бумажные обои на потолке. Едва коснувшись, я продырявил намокшее полотно. Сквозь дыру прямо мне в лицо льется вода. Красивой ровной струей. Сбегав за кастрюлей, подставляю ее под воду – кастрюля быстро наполняется, а я иду за ведром.

Этот дом, построенный еще моим прадедом, я недавно выкупил вместе с четырьмя соседними. Участок занимает свыше пяти гектаров – на суше. Обычно участки у моря заканчиваются линией, разделяющей берег и твердую сушу. Но тут кромка воды находится в ста метрах с небольшим под насыпью, на которой стоит дом. Другими словами, мы владеем не земельным участком, а морским. Это как-то неправильно. Но что поделать?

Дом потихоньку гниет. Между крышей и потолком скопилось много дождевой воды, набравшейся через дымоход. Затекает она и сбоку, задуваемая в щели ветрами. Одна из зимних бурь прихватила с собой кусок фасада. Дробный стук капель о ведро нарушает ритмичный шелест волн, мягко ложащихся на берег внизу подо мной. ФШШШ. Бамц. ФШШШ. Бамц.

Еще немного – и вода одолеет дом, сотни лет противостоявший морю и штормам. Машине-то ничего не будет – из нее только пару ведер вычерпать, а вот дом – тут только насосом выкачивать, а потом еще и укреплять как следует. Задувая с моря, ветер с жалобным свистом гуляет по чердаку и углам. Перед домом находится старый колодец. До краев заполненный водой. Пробую на вкус: соленая.

Сажусь в машину, собираясь обратно на Лофотен. Стекла всю дорогу запотевают изнутри, но сколько их ни протирай, особой разницы не видно – за стеклом все затянуло морским туманом. Очертания стерлись, лишь изредка взор выхватывает скалы с гнездовьями бакланов да сердитые валы, что лупятся об утесы и расщелины. Машина моя плывет, вообразив себя кораблем, а сам я выискиваю путь по свету маяков. Кажется, я весь напитался водой. Звоню по телефону Анникен, дочери Хуго. Она соглашается пойти понырять со мной.

37

Два дня спустя у Кабельвога мы с Анникен прыгаем с борта задом наперед. Наконец-то я загляну под воду Вест-фьорда. Переворачиваюсь головой вниз, ногами кверху, остальную работу сделает за меня мой свинцовый пояс. Словно водяное млекопитающее, плавно ухожу на восьмиметровую глубину. Увидев разрыв между зарослями келпа, направляюсь к нему. Широкие плоские ленты водорослей, вышиной с деревья, бодро покачиваются туда-сюда в восходящем потоке. Ленты скользят по телу, не цепляясь.

Достав до дна, переворачиваюсь и ложусь на спину. Море надо мной волнуется, голубой свет на его поверхности дрожит, подернутый рябью – сама поверхность вдруг превратилась в пограничную черту, отделяющую меня от иного мира. Нам привычен уклад, когда над головой у нас небо, а под ногами – море. Однако если глядеть со дна, переход из одного мира в другой отделяет лишь тонкая пленка – такая неприметная, что перемещение в другую среду совершается мгновенно.

Здесь внизу обитает большинство живых организмов. Редкие виды могут равноценно жить в обеих средах, на суше и на море, да и то в одной из них – лишь короткими набегами. Пингвины хорошо чувствуют себя и там, и там только на словах: в действительности, на земле они практически беззащитны. Так же как тюлени, моржи и черепахи. А вот земноводные и некоторые змеи прекрасно освоили обе стихии.

Первоначально Земля была покрыта мелкими безжизненными водами океана, из которых с бульканьем вырывалась сера. Живые клетки зарождались, собирались в сгустки, постепенно формируя все более и более сложные организмы. До определенного момента жизнь развивалась медленно, а потом как прорвало – и не стало на свете уголка, где бы не проросли ее всходы. Первые обитатели, ныне вымершие, легко перемещали в воде свои невесомые тела, дыша жабрами и тому подобными приспособлениями. Примерно 370 миллионов лет назад они впервые выбрались на мелководье, где задержались на некоторое время. Там у них сформировались конечности, чтобы ходить по земле, легкие, чтобы дышать. Эти первые сухопутные существа сначала не решались полностью оторваться от воды, живя в двух стихиях сразу. Потом все-таки решились и начали заселять собою сушу. Суша понравилась не всем – кое-кто вернулся в море.

Вода тут чиста и прозрачна – в этих местах она не застаивается. В шторм ветер идет на берег в лобовую атаку. Для большинства из нас море – чуждая и опасная стихия, но мы, как ни странно, воспринимаем его родным и близким. Если подуть младенцу в лицо, он закроет рот, – тогда ребенка без страха можно пустить в воду, и он будет плавать, как будто был рожден для этого. Единственный звук, который я слышу сейчас, – мое собственное дыхание, похожее на шипение газового баллона на вдохе и более глубокое на выдохе, когда кислород, смешиваясь с водой, вырывается клокочуще-булькающе-чвакающими пузырями.

Подводное дыхание похоже на сырое, хлюпающее сердцебиение ребенка, усиленное стетоскопом. Плод в материнской утробе омывается солеными водами, даже в легких его содержится соленая жидкость. До рождения мы понятия не имеем, что может быть по-другому, а затем, внезапно попав в безводный мир, на слепящий свет, и получив первый в своей жизни шлепок, выплевываем из легких жидкость, расправляем их и начинаем орать. С этого момента нам закрывается вход в подводное царство и кислород становится основой нашего существования – так за девять месяцев от зачатия до рождения мы повторяем все стадии эволюции, пройденные живыми существами на пути из моря на сушу. В старом фантастическом фильме “Бездна” (1989), где ближе к развязке со дна глубоководной впадины является неизвестная, внеземная раса, водолазы, чтобы нырнуть на недосягаемую глубину, используют экспериментальную жидкость, насыщенную кислородом. Your body will remember [109].

Полежав на морском дне, плыву дальше – на мою прогалинку среди зарослей келпа. Наконец-то я вижу мир сквозь призму моря. Мимо меня бочком к заветной расщелине пробирается коричневый краб, а после, прижавшись задом к камню, выставляет клешни. Я беру его, потом возвращаю на место и пускаюсь дальше. Жиденькая стайка селедок (по-моему, какая-то разновидность песчанок) при виде меня закапывается в песок. По каменной впадинке ползают морские звезды. Мелкая рыбешка прячется в келповых зарослях, соседствуя с мастерами мимикрии, которые живут здесь безвылазно.

Вода обволакивает меня влажным шелком, чувствуясь даже сквозь черную резину гидрокостюма. Я плыву по неспешному течению между мирно покачивающимися стволами келпа. Я словно вернулся в свое невесомое первобытное естество, ставши в морском потоке водою в воде. Не той, что, вытекая, обращается в ничто, но каплей в море.

Кое-где колышутся кораллы; морские гвоздики и анемоны стоят неподвижно, точно декорации. Рыба-воробей, заметив меня, недобро косится и на всякий случай выпускает колючки. У нее забавные пухлые губки и чрезвычайно чопорный вид. Тут появляется бойкая серебристая стайка плотвичек – они перемещаются синхронными рывками, двигаясь как по команде в одну и ту же сторону, хотя вожака у них нет.

Нырнул я неглубоко, но все равно виски сдавило прилично. Медуз и другие глубоководные организмы, если вытащить их из воды, разрывает – так же, как нас сплющит в бесформенную массу, попади мы на глубину. Погрузившись всего на десять метров, мы испытываем давление вдвое большее, чем на поверхности. На пятистах метрах давление достигает пятидесяти атмосфер. Это страшная перегрузка. Водолазы, забираясь на такие глубины, рискуют подхватить целый букет нервных расстройств. Становятся заторможенными, могут внезапно уснуть. Среди симптомов: тошнота, озноб, галлюцинации, бред, понос, рвота и прочие прелести, которые и в обычной жизни не очень-то приятны, а под водой представляют смертельную опасность. Давление так высоко, что легким приходится работать с многократной перегрузкой, чтобы впускать и выпускать газовую дыхательную смесь. Глубоководный ныряльщик после каждого погружения обязан проходить декомпрессию, иногда по нескольку дней. Иначе кровь его “закипит”, наполнившись пузырьками, подобно шампанскому. Организм страшно пьянеет. В крови, суставах, легких и мозге образуются сгустки (тромбы), закупоривая протоки, – в результате человек погибает мучительной смертью. Да уж, неважно приспособлены мы к домашней среде гренландской акулы.

Королева пузырей обитает в подводном гроте. В шумерском “Эпосе о Гильгамеше”, древнейшем из дошедших до нас литературных памятников, герой Гильгамеш, отправившись на поиски бессмертия, узнает о молодильном кусте, растущем на дне моря. Привязав к ногам тяжелые камни, герой опускается на дно. Там он отыскивает куст, который должен вернуть ему молодость. Только Гильгамешу надо было тщательнее оберегать волшебный куст: выйдя из моря, герой желает искупаться в бассейне, и, пока он плещется в нем, хитрый змей похищает находку.

И тут… У самого дна меня внезапно подхватывает мощный поток. Сопротивляться бесполезно – меня просто закрутит и сомнет. Вытянув руки по швам, я отдаюсь на волю стремнины – она несет меня куда глаза глядят, являя мне диковинные виды. Я вдруг попадаю в морскую поэму, а по ней, подняв паруса, плывут корабли, кашалоты с задорной ухмылкой гоняются у самого дна за гигантскими кальмарами, которые таращат на меня круглые тарелки глаз и развевают щупальцами, пытаясь улизнуть в живописные гущи кораллов печеночно-сизого цвета; склизкие угри высовываются и снова прячутся в пустых глазницах черепов, покрытых прядями водорослей вместо волос. Но поток несет меня дальше по глубоководному желобу в здоровенное отверстие, проникнув в которое, я вижу хор финвалов, на голоса распевающих глухую, жалостливую морскую песнь. Сверху, едва пробиваясь сквозь бравурные горны морских коньков, доносится приглушенное подвывание молодняка трески, а передо мною водят хоровод омары, ходя вкруг палтуса и камбалы, которые прихлопывают плавниками в такт пляшущим омарам. В зубатках я, как всегда, узнаю известных мне личностей. Рыба-луна, замерев в воде, освещает разверстую пасть исполинской акулы. Мимо летят скаты, выстроившись клином, словно эскадрилья штурмовиков-невидимок на задании.

Поток несет меня еще ниже, во мрак, оставляя позади все мои надежды: меня сейчас раздавит, обреченно думаю я, да и кислород должен был давным-давно кончиться, но ничего такого не происходит, а когда тьма сгущается до кромешной, из черноты вдруг начинают мигать престраннейшие существа. Среди теней утопленников загорается пугающий зеленоватый свет. Поток уносит меня миля за милей, как вдруг мне слышится оглушительный грохот, словно я очутился в жерле водопада. Кажется, меня волочет в гигантскую морскую глотку, уходящую к недрам земли. Реактивная струя, протащив по морскому дну, принесла меня к Москстраумену – к водам мальстрёма, бурлящим и кипящим как нигде на свете: я пропал, пропал безвозвратно.

Это настоящее водяное торнадо. У него черная, гладкая, блестящая изнанка, внутри которой в беспорядочном водовороте кружится всякая всячина: обломки кораблей, бревна, доски, древесные стволы, столы и стулья, разбитые сундуки, бочки, шесты, огрызки спасательных кругов. Изловчившись, цепляюсь за бочку, которую, похоже, сейчас вынесет наружу.

Очнувшись, я вижу под собой каменистый берег пляжа; я недалеко от заброшенной рыбацкой деревни, с той стороны парка Лофотодден. Лежу совершенно разбитый, а в ушах все еще слышен рев зияющей глотки Москстраумена. Я не помню ничего из моего путешествия сквозь пуп океана, кроме того, что уже поведал вам.

38

Когда я появляюсь в Осъюрдгордене, вернувшись из моей подводной одиссеи вокруг Лофотоддена, наши отношения с Хуго быстро скатываются в давешнюю колею негатива. Он спрашивает, хорошо ли я понырял – я отвечаю утвердительно и передаю привет от Анникен.

Но как-то под вечер нам наконец-то доставляют из починки мотор. Мы тут же выходим в Вест-фьорд, чтобы опробовать его, а заодно подкинуть нашим акулам еще ведерко шлама – старая подкормка, если и сохранилась в Вест-фьорде и его окрестностях, то в каких-нибудь гомеопатических дозах. На моторе новый масляный поддон, да и сам мотор должен быть теперь как новенький. На выходе из бухты Хуго выжимает максимум, и озабоченность на его лице сменяется удовлетворением.

Миновав Скровский маяк, мы идем параллельно Флесе, когда вдруг оба замечаем движение прямо у нас под носом. Ошибки быть не может – только эти звери могут плавать с такой прытью, и мы уже видим белые пятна на их боках: мы угодили в самую середину внушительной группы косаток. Волну перед нами то и дело рассекают их энергичные плавники. Внезапно, почти впритирку с бортом, из воды выныривает детеныш. Высунувшись, с любопытством рассматривает нас одним глазом. Детеныш этот величиной с нашу лодку, но вдвое меньше тех, которые активно перекликаются с ним. Шкура толстая, лаково-черная, как виниловый пластик нашего РИБа. Детеныш, верно, не разобравшись, принял лодку за морское животное и решил познакомиться поближе. Взрослые отзывают его, и детеныш нехотя возвращается к группе, которая следует на запад, к Вест-фьорду.

Косатки выпрыгивают из воды, словно пластмассовый утенок из ванны (когда его, сперва с силой прижав ко дну, потом отпускают), и, фыркнув, снова уходят под воду, ни на мгновенье не замедляя свой стремительный марш-бросок. Такое впечатление, что они хотят поспеть куда-то к назначенному сроку, но времени у них навалом – так что можно еще и порезвиться. Однажды в африканских джунглях я уже видел похожую картину: навстречу мне, с гиканьем прыгая с дерева на дерево, выкатилась орава разгулявшихся шимпанзе – они принялись скакать с верхушки на верхушку, ломать ветки, визжать и переговариваться друг с дружкой с помощью каких-то отрывистых возгласов, но скоро, прежде чем я успел опомниться, помчались дальше. Эта компания шумела точно так же, как шумят ученики в школьном автобусе. Впрочем, на фоне последнего ход у косатки – все равно что у итальянского спорткара: удивительной резвостью и всем своим видом они внушают чувство, что безраздельно господствуют на море.

С каждой стороны лодки торчит по пять-шесть голов, некоторые чуть не трутся о борт. Группа скорее всего не пойдет в Тюсфьорд – сельди там нет. Раньше косатка часто шла именно туда. Первобытные жители Тюсфьорда еще девять тысяч лет назад вырезали на скале косатку в натуральную величину.

Нет двух косаток с одинаковой формой пятен и спинных плавников – они уникальны, как наши отпечатки пальцев. Спинной плавник у самца крупнее – он похож на острый треугольный парус высотой под два метра. У самки плавник у2же, кончик его загнут, отчего плавник напоминает такую волну, какой ее изображают японские мультипликаторы. Косатки плавают быстрее всех на свете. Тягаться с ними под силу лишь паруснику, рыбе-меч да, возможно, одному-двум видам мелких китов из семейства дельфиновых. Впрочем, косатка намного превосходит величиной и мощью любого из перечисленных.

Мы следуем за группой с четверть часа, потом вожак (вероятно, самка) внезапно дает команду заканчивать шоу. Вся группа синхронно ныряет и пропадает из виду. Хуго ставит мотор на нейтралку, и течение несет нас обратно – туда, откуда мы пришли. Сейчас мы находимся в нескольких морских милях к северо-востоку от Скровского маяка.

Хуго счастлив так же, как и я. Последний раз он видел косаток в 2002 году и весь светится, радуясь, что они вернулись. Однажды его спросили, каким животным он хотел бы быть, если б мог выбирать, и Хуго ответил, что непременно стал бы косаткой. Орел и косатка. Его любимые животные. Я напоминаю ему тот случай и спрашиваю в свою очередь: а лопать одну селедку со скумбрией тебе не надоест? Хуго, расхохотавшись, интересуется, каким зверем хотел бы быть я. Я говорю, что никаким, раз лучшие уже заняты.

Так мы сидим и болтаем, а лодка наша потихонечку дрейфует по невысоким рубленым волнам. Потоки носятся по Вест-фьорду взад и вперед, на встречных курсах, – сталкиваясь лбами, начинают таскать друг дружку за вихры, образуя водовороты и поднимая пену.

Хуго рассказывает старую историю… или нет, скорее сознается мне в одном юношеском прегрешении, за которое ему совестно до сих пор. В семидесятые года прошлого века, одурев от переизбытка гормонов, они с ребятами брали дробовики и шли стрелять по косаткам. Тогда мы этим даже хвастались, говорит Хуго, и в голосе его слышится презрение. Это, конечно, дичь полнейшая, но в те времена рыбаки не жаловали косаток, думая, что именно из-за них истощились запасы сельди. Весьма вероятно, в стае, которую мы повстречали только что, несколько косаток еще помнят ту необъяснимую враждебность со стороны человека – косатки, как и мы, наделены интеллектом и памятью. Мозг у косатки величиной уступает только кашалоту – обладателю крупнейшего мозга среди всех существ – здравствующих и вымерших. Мозг косатки весит до семи кило. Косатки обучают свое потомство искусству охоты; у каждой группировки свои повадки и обычаи, передаваемые из поколения в поколение, а также свой собственный вокальный диалект – диалекты эти различаются мелодиями и частотой, благодаря чему косатки узнают родню и умеют отличать своих от чужаков из других, порою враждебных группировок.

Косатки живут примерно столько же, сколько и люди. Часто группу возглавляют самки – они достигают половой зрелости к пятнадцати годам, а к сорока приносят до пяти-шести детенышей. Живут же они около восьмидесяти лет.

– Знаешь, почему норвежцы зовут косаток “жирохватами” (spekkhogger)? – спрашивает Хуго. – Они устраивают облаву на синего кита – самого крупного зверя на планете, весом до ста девяноста тонн. Две косатки кусают кита за грудные плавники. А третья вцепляется в мягкое горло под челюстью. Остальные тем временем кидаются рвать кита, выхватывая ворвань, – поясняет Хуго. И добавляет, что у белой акулы нет ни единого шанса против косатки.

Косатки охотятся коллективно, проявляя недюжинную изобретательность. Так, поднырнув под косяк сельди, они пускают воздушные пузыри или, став в воде вертикально, хвостом создают мощные направленные потоки, которые дезориентируют сельдь, превращая ее в беспомощную добычу. Удалось заснять на видео, как косатки вместе поднимают мощную волну, которая смывает со льдины тюленей.

В Стейгене Хуго хранит несколько зубов косатки. Зажав такой зуб в кулаке, не хочешь его выпускать. Гладкий, будто отполированная морем ракушка, он лежит в руке приятной тяжестью. После того как косатки поработают над косяком селедки, в воде остаются плавать лишь селедочные головы, рассказывает Хуго. Каждая будто срезана бритвой, – как косатки это делают, уму непостижимо.

У взрослой косатки практически нет естественных врагов. Правда, Хуго вычитал, что косатка побаивается соседства с гриндой.

– Гринда не прочь полакомиться малышами косатки или кашалота. Поэтому, как только поблизости объявляются самцы гринды, косатка уходит.

На норвежском крайнем севере косатку еще называют “стиртвалом” (staurkval), предположительно, за сходство огромного спинного плавника со скандинавским островерхим скирдом [110]. Так выглядит плавник издали, когда косатка на высокой скорости идет прямо на вас. Если вы заметили приближение такого скирда, находясь в небольшой лодке, лучше покрепче уцепиться за что-нибудь. Случалось, что косатки опрокидывали суденышки. Хуго рассказывает, что несколько лет назад косатки буквально наскакивали на шестиметровую пластмассовую лодку возле Скровы, почти на том же месте, где мы сейчас.

Чем объяснить такую агрессивность? Хуго говорит, что стрессы и дискомфорт доводят животных до бешенства. Взять тех же американцев: кто им виноват, что у них в океанариумах Seaworld косатки становятся агрессивными и мстительными? – спрашивает Хуго. Косатка – крупный хищник, рожденный скитаться по вольным просторам. А ее ловят и сажают в здоровенную лохань. А потом еще дрессируют, заставляя выделывать всякие штуки на платных представлениях, где попса с грохотом мечется среди голых кафельных стен. В награду же – бочка селедки (если выполнят все, что пожелает тренер / надсмотрщик). По ночам косаток запирают в тесный загончик, где с трудом можно повернуться, и поливают им спины водой, чтоб не пересохли. Высокий спинной плавник уже не стоит торчком как на воле, но поникает, точно увядшая пеларгония. Претерпев такие муки (тут я вам не открою тайну мирозданья), это умное существо исполняется жаждой мщения и убивает, если представляется случай (и он представлялся не раз).

В 2011 году группа активистов подала в суд на Seaworld в Сан-Диего, потребовав признать, что у китов тоже есть права. Суд отклонил иск. Успешнее решилось дело самки орангутана из аргентинского зоопарка в 2014 году. Суд вынужден был рассмотреть по существу вопрос о том, является ли двадцативосьмилетняя самка орангутана Сандра “предметом” либо “личностью”, то есть определить способ обращения с ней. Исковое заявление было составлено таким образом и в таких юридических рамках, что суд не мог применить к Сандре определение “животное”. Самка орангутана, очевидно, не являлась “предметом”. При этом не являлась она и “личностью”. Как сообщила аргентинская газета La Nación, суд признал Сандру “личностью, не являющейся человеком”. Не будучи человеком, Сандра, тем не менее, была наделена разумом и чувствами. Улучшение условий существования Сандры, очевидно, должно было сделать ее счастливей, – постановил суд. Тем самым орангутан был наделен базовыми правами.

Радость от встречи с косатками благотворно влияет на микроклимат в нашей компании, и Вест-фьорд с новой силой зовет нас на поиски приключений, впечатлений и пищи для воображения. Солнце тем временем уже закатилось за Лофотенскую гряду. Небо чуть подсвечено, а в самом низу отдает густой зеленой эмалью. Только народившийся просоленный месяц встает из моря между Скровой и Лиллемоллой.

Хуго, видимо, вдохновленный этой картиной, решает рассказать мне одну памятную историю из своего путешествия в Барселону. Дети устроили папе сюрприз и позвали его прокатиться на воздушном шаре.

– Сперва мы медленно поднялись над городом. Утро было раннее, но он уже проснулся, зашумел. Когда мы только взлетели, отовсюду доносился гомон, музыка из окон. Потом гомон пропал, остались только звуки машин, общественного транспорта, шум моторов, вой сирен, чириканье, все такое. Мы поднимались все выше, и шумы пропадали один за другим, словно отфильтровываясь. Под конец, когда мы поднялись выше облаков, с земли доносился только один звук. Знаешь, что я услышал последним, прежде чем облако скрыло город подо мной и настала полная тишина, если не считать ветра?

Подумав секунду-другую, качаю головой.

– Голоса собак. Не лай, не тявканье, а звуки, с помощью которых собаки переговариваются друг с другом на больших расстояниях, – говорит Хуго.

Мы чуть не забыли разбросать наше ведерко шлама возле Флесы. Света хватает аккурат на то, чтобы различить наши ориентиры (маяк на о. Скрова, каменное урочище на крайнем островке и утес Стейбергет в оконечности Хеллдалсисена на другой стороне фьорда). Несмотря на то, что вершину Стейгберга закрыло снеговой тучей, саму гору видно (с “максимально точной” приблизительностью) достаточно хорошо для того, чтобы понять, куда мы пойдем рыбачить завтра.

39

Но где премудрость обретается? и где место разума?.. она не обретается на земле живых. Бездна говорит: не во мне она; и море говорит: не у меня[111].

По морю непрерывно идет длинная, тяжелая волна. Погода пасмурна, но небо стоит высоко – к западу, сколько хватает глаз, все стабильно. Мелкие круглые тучки поблескивают, точно гладкие стальные шарики. День будто уготован для того, чтобы мы вышли на лов гренландской акулы к Скровскому маяку.

В качестве наживки берем китовые стейки, оставшиеся с чемпионата по ловле скрея. Мы дали им полежать, чтобы подтухли как следует. Насадив на крючок приличный шмат, забрасываю снасть. Грузная цепь быстро утягивает ее на дно, с веселым свистом разматывая новенькую катушку Хуго – в этот раз ловим на удочку. Так-то намного проще.

Хуго облачился в специальную разгрузку с ремнями и карабинами. В паху приспособление: толстый щиток из прочной пластмассы с отверстием посреди – в нем крепится удилище на случай, если вытаскивая рыбу, рыбаку потребуется использовать все свое тело как противовес.

Катушка к тому же приторочена к удилищу усиленными стальными клеммами. Случится рыбаку упустить удочку, он неминуемо последует за ней за борт. Эта мысль беспокоит нас обоих. Хуго вспоминает историю, приключившуюся с ним в восьмидесятых. Чудесным весенним деньком, когда они всей семьей отправились гулять на вместительном катере. Хуго, задумав набрать яиц чайки, подгреб на маленькой лодочке к утесу. Проникнуть на него можно было только одним путем – в узкую пройму между камнями. А характер дна в этом месте таков, что вода резко наполняет пройму и несет тебя на берег. На обратном пути надо выждать нужный момент, чтобы мощная волна, откатываясь от берега, не закрутила тебя под воду.

Хуго, набрав яиц, уселся было в лодочку, да ошибся в расчетах. Лодка опрокинулась. Падая в воду, Хуго услышал возглас брата: “Вон он, вон он!” Возвратная волна засосала Хуго и, не давая всплыть, завертела, точно куклу. Дно, сперва присосав, немедля выплюнуло его – и Хуго пулей вылетел из воды. Пытаясь смягчить неминуемый удар, он выставил руки и до крови обрезал их о ракушки на камнях. Сумел дотянуться до лодочки. Рядом покачивалось ведро с яйцами, целыми-невредимыми. Когда Хуго наконец доплыл до катера, родня решила, что он при смерти – все лицо его было в крови (только кровь эта была с рук – ими он проводил по лицу, чтобы волосы не лезли в глаза).

– Но это еще не все, – говорит Хуго, но тут же замирает, не успев досказать историю. На крючок взялось что-то крупное. И тут сомнений быть не может. Лодку резко уводит кормой вперед против сильного течения; лишь одной рыбе, весом в несколько центнеров, а то и тонну, под силу сделать такое. Хуго, наполовину свесившись с лодки, мертвой хваткой уцепился за понтон, чтобы не выпасть за борт.

Ну, ловись же, акула, пусть даже самая завалящая, разве мы много просим? Необязательно гренландская, думаю про себя. Недавно у Эггакантена в районе Вестеролена вообще вытащили незнакомый вид. Даже ученые из Норвежского института океанологии не смогли его определить. Ну, мы-то в курсе, кто к нам пожаловал – гренландец! Хуго вступил с ним в прямую схватку. Между ними нет преград – только снасть, и они по оба конца ее.

– Где нож? – кричит Хуго, а гренландская акула меж тем тянет нашу лодку в сторону Стейгена. Если она еще добавит ходу, Хуго, пожалуй, не удержаться на борту. Слава богу, акулы хватает минуты на две, и Хуго начинает быстро сматывать катушку на первой скорости. Акула раз за разом пытается вырваться, перемежая рывки с короткими передышками. В одну из таких попыток, когда один за другим следуют особенно отчаянные рывки, я неловко пячусь к корме, отчего лодка начинает задирать нос. Благо я вовремя ретируюсь, наученный горьким опытом. Когда акула вновь затихает, Хуго продолжает мотать катушку. Вдруг акула начинает всплывать – не зацепись она за крючок так прочно, давно бы сошла.

Я поглядываю на катушку – осталось намотать самую малость, метров двадцать пять-тридцать. Хуго полностью контролирует процесс, хотя видно, что борьба дается ему нелегко. Мы практически не говорим, только изредка чертыхаемся, переглядываемся да кряхтим. Да и что тут скажешь? Оба понимаем, в чем главный изъян нашего способа ловли. Был бы у нас толстый линь, пришвартовали бы акулу к бую, и пусть бы себе крутилась вокруг, пока не выдохлась. Сейчас гренландец вынырнет у самой лодки и единственным спасением будет… Я смотрю на Хуго. Думаю: а будь что будет! Если совсем прижмет, обрежу снасть, да и дело с концом.

Проходит полчаса – снасть снова натягивается. Ну все, теперь уж скоро, решаю я, – сейчас покажется. У самой поверхности акула начинает вертеться, наматывая на себя цепь, доходит до лески – та тут же лопается. Колышется вода, я провожаю взглядом мощную серую спину, уходящую от меня на глубину. После встречи с нами жизнь этой гренландской акулы никогда уже не будет прежней.

Воцаряется тишина. Издали нам подмигивает Скровский маяк. Несколько озерных чаек, слетевшихся на поживу, дрейфуют по соседству с нами. Поняв, что сегодня им ничего не светит, отплывают по течению, вместе с ветром. Море неспешно катит задумчивые волны, как катило задолго до нас и будет катить еще долго после того, как нас не станет.

Благодарности

Первыми из первых хочу поблагодарить Метте Болсёй и Хуго Осъюрда. Как поймет каждый читатель, эта книга не увидела бы свет, если бы не наша дружба. Благодарю также Анникен Осъюрд. Хочу сказать спасибо и всем остальным, помогавшим мне кто чем может: Арнольду Йохансену, Лейфу Ховдену, Фроде Пилскугу, Бьёрнару Николайсену, Торгейру Шервену, Ингер Элисабет Хансен, Сверре Кнудсену, Анне Марии Эйкесет, Ховарду Рему, Инге Албриктсену, Хилле Линхеусен Блом, Торе Хултегреену, Кнуту Халворсену и гостеприимным супругам Роналду и Кари Нюстадам Русаанес (у которых я частенько ночевал на Будё). И всем тем, кого я не назвал, но кто заслуживает всяческой благодарности: огромнейшее вам спасибо!

Благодарю моего редактора Катрин Нарум, чей энтузиазм, дар к языку и высочайший профессионализм произвели на меня неизгладимое впечатление. Этим я хочу сказать: любые фактические ошибки, буде таковые найдутся, полностью на моей совести. Благодарю Катрин Стрём, мою любимую подругу. За то, что помогала мне советами, как лучше писать, добросовестно вычитывала текст и искренне поддерживала меня все время, пока я трудился над книгой. Наконец, хочу передать привет нашему еще не рожденному малышу, которого мы зачали в перерывах между моими северными путешествиями и который народится практически одновременно с выходом книги. Да будет море благосклонно к тебе!

Примечания

1

Студентом я изучал поэзию Рембо на семинаре, который вел поэт Челль Хеггелунн. Цитируя “Пьяный корабль”, я пользуюсь исходным текстом и рядом переводов, ни одному из коих не отдаю предпочтения. На норвежский стихотворение переводили Ролф Стенерсен, Кристен Гуннелах, Ян Эрик Волд и Хокон Дален (новонорвежский). Эти и другие переводы, в том числе Сэмюэла Беккета, вошли в сборник Å dikte for en annen. Moment til en poetikk for lesning av gjendikninger. Berman, Meschonic, Rimbaud, составленный Катрин Стрём (Диссертация по литературоведению, Бергенский университет, весна 2005 г.). (В русском издании использованы цитаты из переводов М. Кудинова и В. Набокова. – Прим. переводчика.)

2

В 2003 г. биолог Э. О. Уилсон задумал создать сетевой словарь земных организмов, тайно понадеявшись, что все виды смогут быть описаны за 25 лет (www.eol.org). Однако Уилсону пришлось признать, что ни он сам, ни кто другой не смог бы сказать, о каком числе видов может идти речь. На сегодняшний день науке известен лишь 1 миллион 900 тысяч видов, земноводных и морских, причем большинство из них – тропические насекомые.

3

Много сведений о биологии и социальной жизни акулы взято из книг Джулиет Эйлперин “Рыба-демон: путешествие в таинственный мир акул” / Juliet Eilperin. Demon Fish: Travels Through the Hidden World of Sharks, Pantheon Books, 2001, и Леонардо Компаньо, Марка Дандо, Сары Фаулер “Акулы мира” / Leonard Compagno, Marc Dando, Sarah Fowler. Sharks of the World, Princeton Field Guildes, Princeton University Press, 2005.

4

Может быть, у ритуала был иной, скрытый смысл? Возможно, главным в нем было не само убийство, а поедание убитого. В этом случае жертвоприношение предстает как коллективный пир. Ритуал воспроизводил универсальный порядок и иерархию, подкреплял и усиливал единство. Люди делились пищей не только друг с другом, но, вознося жертву, также с богами. Наверху – боги, посреди – люди, а в самом низу – звери. Правда, некоторые находки, в частности, горшки с отпиленными ногами, указывают на то, что на Энгелёйе мог существовать культ каннибализма. Такое допущение еще более осложняет поиск определенного ответа.

5

Материалы о научном изучении процесса разложения китовой туши в сопровождении команды телеоператоров взяты из сюжета мини-сериала BBC “Голубая планета”, первый сезон, вторая серия “Голубая бездна”.

6

Цитируется по норвежскому источнику: Йонас Лие. “Свен Фойн и поход в Ледовитый океан” / Jonas Lie. Svend Foyn og Ishavsfarten. Fortællinger og Skildringer fra Norge (1872). Собр. сочинений, том 1, Gyldendalske Boghandel, 1902, стр. 148.

7

Цитата из статьи Инге Альбриктсена: Inge Albriktsen. Da snurperen ’Seto’ forliste – et lite hyggelig 45-årsminne”. Årbok for Steigen, 2006.

8

Позже я постараюсь собрать больше сведений об истории этого корабля, чтобы составить что-то вроде некролога: построен на Унтервезерских верфях в 1921 г. как рыболовецкое судно и с легкой руки владельца Cuxhavener Hochseefischerei названо “Сенатор Штамер”. В 1945 г. поступило на службу в немецкий военно-морской флот в качестве патрульного корабля. Затоплено при саботаже в Ольборгском порту. В сочельник того же года поднято со дна. С 1947 г. совершало регулярные перевозки под именем M/S Elsehoved (Копенгаген), в 1950-м было приобретено Говертом Гриннхаугом из Окрехавна, что в заливе Копервик, и переименовано в “Сето”. В 1952-м судно затонуло у шхеры Гуллешерене, в 44 морских милях к северу от Будё. Другими словами, близ Стейгена. Именно тогда Йохан Норман Осъюрд, сын Нормана Йохана Осъюрда (прадедушки Хуго), решил купить затонувшее судно, чтобы самому достать его со дна. Осъюрд починил корабль и приспособил его под траулер для лова сельди. В межсезонье “Сето” фрахтовался для транспортировки грузов в Европу. С континента возвращался с полными цистернами спирта. 26 февраля 1960 г., во время зимнего лова сельди, перевернулся и затонул на глубоководье близ Рунне. Там и лежит по сей день, третье крушение оказалось последним. Источник: http://www.skipet.no/skip/skipsforlis/1960

9

Не путать с другим Герхардом Шёнингом (1722–1780), норвежским писателем с Лофотенских островов, лектором Тронхеймской кафедральной школы, профессором Академии Сорё, членом Датского департамента культурного наследия (Копенгаген). Писателя Г. Шёнинга некоторые причисляют к виднейшим норвежским историкам, за его научно-литературные труды.

10

Имена указывают на происхождение владельцев рыбных заводов. Хотя многие были выходцами с норвежского юга, в Норвегии были широко распространены датские, немецкие и шотландские фамилии: Вальнум, Дюбфест, Цаль, Раш, Дрейер, Бликс, Лоренц, Бордевик, Дасс, Кииль и др. Сами заводчики причисляли себя к европейскому высшему обществу и регулярно ездили на континент за покупками, сметая в огромных количествах все подряд – от французских вин до хрустальных люстр, роялей, гобеленов и гардин. Они пользовались наследственными преимуществами и имели право решать, кому и где ловить, а также определять размеры откупа для рыбаков и выбирать себе служанок, которые должны были ложиться с ними в постель. Лишь немногие из этих господ радели о простых рыбаках и в трудные времена брали их под свое покровительство. Петтер Дасс к их числу не относился.

11

Цитируется по норвежскому источнику: Кристиан Круг. “Путевые заметки и зарисовки из народной жизни” / Christian Krohg. Reiseerindringer og folkelivsbilder. I Kampen for tilværelsen, Gyldendal, 1952, s. 306.

12

Claire Nouvian. The Deep. The University of Chicago Press, 2007, р. 18. Это потрясающий крупноформатный альбом с сотнями фотоснимков глубоководных организмов.

13

Уже к 24 годам Микаэль Сарс за собственный счет издал научную диссертацию: Bidrag til Søedyrenes Naturhistorie (Bidrag till sjödjurens naturhistoria). Bergen, 1829.

14

Источник на норвежском языке: Трулс Йефсен. “Петер Кристен Асбьернсен – собиратель сказок” / Truls Gjefsen. Peter Christen Asbjørnsen – diger og folkesæl. Andresen & Butenschøn, Oslo, 2001, ss. 236–242.

15

Источник на норвежском языке: “Норвежский биографический лексикон” / Norsk biografisk leksikon. https://nbl.snl.no/Peter_Christen_Asbjørnsen

16

https://nbl.snl.no/Michael_Sars

17

Четыре года спустя Г. О. Сарс поведал о находках – своих и отца – в книге “О некоторых примечательных формах животной жизни, из глубин норвежского побережья” / On Some Remarkable Forms of Animal Life, from the Great Deeps Off the Norwegian Coast. Partly from the Posthumous Manuscripts of the late Professor Dr. Michael Sars, Brøgger & Christie, Christiania, 1872.

18

Источник на датском языке: Йонас Коллин (под ред.). “Популярные очерки из области естественных наук” / Skildringer af Naturvidenskaberne for alle. Forlagsbureauet i København, 1872.

19

Там же. “Морское дно” (автор П. Г. Карпентер) / Havets Bund. P. H. Carpenter.

20

Источник на английском языке: Уэнди Уильямс. “Кракен” / Wendy Williams. Kraken; The Curious, exciting, and slightly disturbing science of squid. Abrams, 2010, s. 83. Блестящая работа Уильямса о головоногих моллюсках, из которой я в основном и почерпнул сведения об этом виде.

21

Источник на английском языке: Тони Козлов. “Тихий омут” / Tony Koslow. The Silent Deep. University of Chicago Press, 2007.

22

Источник на английском языке: Джонатан Гордон. “Спермацетовые киты” / Jonathan Gordon. Sperm Whales. World Life Library, 1998.

23

Источник на английском языке: Филип Хоар. “Кит” / Philip Hoare. The Whale. HarperCollins, 2010, р. 67.

24

Герман Мелвилл. “Моби Дик, или Белый кит”. Пер. с англ. И. Бернштейн. Собр. сочинений, т. 1. Л., “Художественная литература”, 1987 г.

25

Там же.

26

Вся история китобойного промысла, включая роль науки в его развитии, подробно описана Д. Грэхэмом Бернеттом (Graham Burnetts. The Sounding of the Whale; Science and Cetaceans in the Twentieth Century. The University of Chicago Press, 2012). Один только советский флот за два сезона (1959 и 1960 гг.) добыл двадцать пять тысяч горбачей. Еще до механизации промысла китовые популяции отлавливались так нещадно, что практически повывелись. На Шпицбергене еще в начале XVII в. голландские, английские, немецкие и датские китобойные суда добывали гренландского кита (Balaena mysticetus) десятками тысяч, к 1670 г. сократив его поголовье до нескольких экземпляров. История этого промысла подробно изложена Фридерихом Мартеном, лекарем из города Гамбурга, в 1671 г. отправившимся в плаванье на китобойном судне и написавшим книгу об этом путешествии: “Описание путешествия на Шпицберген и в Гренландию, совершенного в 1671 году” / Spitzbergische oder Groenlandische Reise-Beschreibung, gethan im Jahre 1671. Гренландский кит весит до 75 тонн и относится к семейству гладких китов (по-английски “правильных”, т. е. тех китов, которых полагается ловить). Для привлечения самок самцы гренландского кита могут собираться и петь “на голоса”, никогда не повторяя одну ту же песню два года подряд. В течение шестидесяти с небольшим лет, к 1967 г., в одном только Южном океане выловлено 450 тысяч синих китов. Советские рыбаки занижали цифры улова синих китов. Немало норвежцев сколотило состояния на китобойном промысле.

27

В 1920 г. датский врач Оге Краруп Нильсен ходил на вельботе из Норвегии на о. Десепшен. Путешествие описано в книге “Поход за китами” / En Hvalfangerfærd (Gyldendal, 1921). По словам Нильсена, отравляющие газы, примененные немцами во время Первой мировой войны, были “детской забавой” по сравнению со смрадом, стоявшим над Десепшен Бэй.

28

Источник на английском языке: New Scientist, 10 december 2004, www.newscientist.com/article/dn6764

29

Джордж Оруэлл. Эссе “Во чреве кита”, 1940.

30

Ларс Хертервиг. “Светопомешательство”, фильм 2013 г., реж. Карл Йохан Полсен и Пол Эйе / Lars Hertervig. Lysets vanvidd, film (2013) av Karl Johan Paulsen och Pål Øie.

31

Цитата из стихотворения Халлдиса Морена Весоса.

32

Из стихотворения А. Рембо “Пьяный корабль” (пер. В. Набокова).

33

Цитируется по норвежскому источнику: Фритьоф Нансен. “Среди тюленей и белых медведей” / Fridtjof Nansen. Blant sel og bjørn. Jacob Dybwads Forlag, 1924, ss. 238–239.

34

Источник на норвежском языке: Леви Карлсон. “Гренландская акула и лов гренландской акулы” / Levy Carlson. Håkjerringa og håkjerringfisket. Fiskeridirektoratets skrifter, vol. IV, nr 1, John Griegs boktrykkeri, 1958.

35

Цитируется по норвежскому источнику: Эрик Понтоппидан. “Естественная история Норвегии” / Erik Pontoppidan. Norges naturhistorie. Köpenhamn, 1753 (Faksimilutgåva Köpenhamn, 1977), Bind II, s. 219.

36

Как и полагается, у бога ветра Эола (Эолая) несколько спорная генеалогия. Существует три версии его происхождения. По одной он – сын Посейдона. В Одиссее (песнь 10) говорится, что Эол, “страж над всеми ветрами”, приходится сыном Гиппоту. Эол вручает Одиссею мешок со всеми ветрами, чтобы герой смог вернуться домой с попутным западным ветром. Но спутники Одиссея, думая, что в мешке много “прекрасных сокровищ сокрыто”, раскрывают его и выпускают на волю бурю. Та уносит корабли назад к острову Эола, а Эол отказывается помочь еще раз.

37

П. М. де Ламартиньер. “Путешествие в северные страны” (1653 г.). М., Московский археологический институт, 1912.

38

Сведения взяты из норвежского источника: Арне Ли Кристенсен. “Норвежский ландшафт” / Arne Lie Christensen Det norske landskapet. Pax, 2002, s. 75.

39

Не вся вода попала на Землю извне. Это знание основано на исследовании воды из метеоритов, химический состав которой немного отличается от земной. Водород представлен более тяжелыми изотопами. Только половина нашей воды занесена к нам кометами и другими небесными телами, упавшими на Землю. Другая половина, предположительно, изначально присутствовала в составе той материи, из которой зародился земной шар. Иными словами, большая часть воды на Земле имеет возраст свыше четырех с половиной миллиардов лет.

40

Источник на английском языке: Роберт Кунциг. “Составляя карту глубин” / Robert Kunzig. Mapping the Deep.

41

По оценке ученых, во Вселенной находится около 500 миллиардов галактик, каждая из которых насчитывает от нескольких миллиардов до нескольких триллионов звезд. В 2013 г. астрономы из Оклендского университета с помощью новой технологии уточнили количество “землеподобных” звезд из Млечного пути. Старая цифра в 17 миллиардов исправлена на новую, превышающую прежнюю более чем пятикратно (100 миллиардов).

42

НАСА и группа исследователей, задействованных в этом проекте, четыре года изучали данные, полученные с телескопа “Кеплер”. Ученые искали планету, чья орбита находилась бы в “обитаемой зоне”. Из обнаруженных на данный момент планет наибольшее сходство с Землей имеет планета Kepler 452b в созвездии Лиры, расстояние от которой до нашей Солнечной системы составляет 1400 световых лет.

43

История норвежских маяков за этот период, включая вклад в нее рода Морков, дельно изложена Йостейном Нербёвиком в книге “Поединок с морем” / Jostein Nerbøvik. Holmgang med havet; 1838–1914. Volda kommune, 1997.

44

Журнал Ny Illustreret Tidende. Kristiania, № 26 от 26 июня 1881 г., стр. 1–2.

45

Цитируется по норвежскому источнику: Кристоф Рансмайр. “Ужасы льдов и мрака” / Christoph Ransmayr. Isens og mørkets redsler. Gyldendal, 1984, s. 110. (На русском языке роман вышел в издательстве “Эксмо” в 2003 г. Перевод с немецкого Н. Федоровой. – Прим. переводчика.)

46

Источник на норвежском языке: Гуннар Исаксен. “Из Северного Ледовитого океана” / Gunnar Isachsen. Fra Ishavet, särtryck av Det norske geografiska selskabs årbok 1916–1919, s. 198.

47

Йостейн Нербёвик, там же, стр. 312.

48

http://da2.uib.no/cgi-win/WebBok.exe?slag=lesbok&bokid= ttl04 Фроде Пильскуг из Музея маяков в Далане сообщил мне, что проект Скровского маяка принадлежит инженеру-конструктору Виигу, и прислал копии чертежей за подписью Виига.

49

Цитата из романа Александра Хьеланна “Гарман и Ворше” (1880).

50

Цитируется по норвежскому источнику: Бьорн Торе Педерсен. “Лофотенская путина” / Bjørn Tore Pedersen. Lofotfisket. Pax, 2013, s. 109.

51

Название переведено со шведского языка (само произведение написано на латыни). На русском языке не публиковалось. Источник на шведском языке: Historia om de Nordiska Folken. Michaelisgillet & Gidlunds förlag, 2010.

52

Впервые легенда о пернатых фруктах приводится валлийским священником по имени Гиралдус Камбренсис (1146–1223). Он утверждал, что видел у моря в Ирландии гусеродящие деревья, из плодов которых вылупляются казарки.

53

Скорее всего, в сражении при Акциуме такая рыба удерживала корабль самого Марка Антония. Этим объясняется, почему флот Октавиана одолел его с такой легкостью. В другое время прилипало удерживал галеру с четырьмястами гребцами. Кроме того, есть такую рыбу опасно для жизни. Книга 21, гл. 32.

54

Источник на английском языке: Джозеф Нигг. Морские чудовища / Joseph Nigg. Sea Monsters; The Lore and Legacy of Olaus Magnus’s Marine Map. Ivy Press, 2013.

55

Олаф Магнус, там же, книга 21, гл. 41, стр. 1031.

56

Там же, книга 21, гл. 5, стр. 987–988.

57

Там же, книга 21, гл. 35, стр. 1023–1024.

58

Здесь автор допускает неточность в толковании сюжета, предположив, что дельфин спасает спящего мальчика. Скульптурная группа называется не “Мальчик на дельфине”, а “Мертвый мальчик на дельфине”. Она действительно приписывается скульптору Лоренцетто (1490–1541). Сюжет произведения восходит к рассказу из “Натуральной истории” Плиния Старшего о том, как мальчик, подружившийся с дельфином, был убит во время бури куском скалы. Дельфин вынес друга на берег, но не вернулся в море и умер рядом с ним. – Прим. переводчика.

59

Прототипом великого “норвежского морского змея”, или дракона, о котором Олаф Магнус услыхал от норвежских рыбаков, наверняка стал морской змей Мидгардсорм, или Ёрмунганд, из скандинавской мифологии. По легенде, бог Один изгоняет Змея из Асгарда, сбрасывая в море. Там Змей вырастает до таких размеров, что опоясывает собой всю Землю, подобно Океану в ранней древнегреческой мифологии. Однажды Змей попадается на крючок Тору, отправившемуся на рыбалку. Когда наступят Сумерки богов, Змей поднимется из океана и сойдется с Тором в смертельной схватке. В этой последней битве богов и хтонических чудовищ не выживет никто, сказано в “Эдде”.

60

Эрик Понтоппидан. Полное название “Естественной истории Норвегии”: Det første Forsøg paa Norges Naturlige Historie, forestillende Dette Kongerigets Luft, Grund, Fjelde, Vande, Vækster, Metaller, Mineraler, Stee-Arter, Dyr, Fugle, Fiske, og omsider Indbyggernes Naturel, samt Sædvaner og Levemaade. Oplyst med Kobberstykker. Den vise og almæktige Skaber till Ære, saavel som hans fornuftige Creature til videre Eftertankes Anledning. Bind II, Köpenhamn 1753 (faksimilutgåva, Köpenhamn, 1977), ss. 318–340.

61

Там же, стр. 343.

62

“Королевское зерцало” (Kongespeilet) – рукопись неизвестного автора, датированная серединой XIII века, является, пожалуй, самым значимым памятником норвежской средневековой литературы. В книге отец рассказывает сыну обо всем, что существует на свете. В море близ Гренландии, говорит отец, водятся морские девы и морские мужи, называемые хавстрамбами (хавманами). “Каждый раз, когда такой тролль является человеку, можно быть уверенным, что грядет шторм… Если он, повернувшись к кораблю, ныряет под воду в твою сторону, то верная примета (что будет шторм). А если отвернулся и ныряет в другую сторону, то велика надежда спастись, даже в открытом море и в сильный шторм”. De norske Bokklubbene, 2000, ss. 52–53.

63

Понтоппидан. Там же, том II, стр. 317.

64

Бьорн Торе Педерсен. Там же, стр. 109–110.

65

Источник на английском языке: Корнель-Антуан-Абрагам Удеманс, “Великий морской змей” / A. C. Oudemans. The Great Sea-Serpent; An Historical and Critical Treatis. Leiden / London, 1892.

66

Олаф Магнус, там же, книга 21, гл. 34, стр. 1021.

67

Осьминогу давали на выбор пять одинаковых ящичков, помеченных разными символами. В одном из ящичков прятали краба. Осьминог быстро научился распознавать ящичек с крабом по символу. Тогда краба стали перекладывать в ящичек с другим символом. Осьминог понял, что символ краба поменялся. Уэнди Уильямс, там же, стр. 154–158.

68

Источник на английском языке: National Post от 2 февраля 2003 г. Статья Скотта Стинсона “Капитан, зарезавший ножом шестисоткилограммовую акулу” / Scott Stinson. Skipper Uses Knife To Kill 600-kilo Shark.

69

Цитируется по норвежскому источнику: Эйвинн Бергграв. “Страна напряжения” / Eivind Berggrav. Spenningens land. Aschehoug, 1937, ss. 36–37.

70

Марк Курлански. “Треска. Биография рыбы, которая изменила мир”. Цитируется по норвежскому изданию: Mark Kurlansky. Torsk. En biografi om fisken som forandret verden. J. M. Stenersens Forlag, 2000, ss. 50–51.

71

Источник на английском языке: Ричард Эллис. “Большой спермацетовый кит” / Richard Ellis. The Great Sperm Whale; A Natural History of the Ocean’s Most Magnificent and Mysterious Creatur. University Press of Kansas, 2011, рр. 123–125.

72

Русские рыбаки полагают, что сейсморазведка пагубно сказалась на промысле трески в 1970-х и 1980-х гг. Рыбаки с норвежского побережья пытались преградить судам сейсморазведки путь к своим угодьям, но были задержаны и отправлены по домам норвежской Службой береговой охраны. Получается, что норвежский нефтяной сектор финансирует подводные сейсмовзрывы и использует военных (Службу береговой охраны) в качестве силы, зачищающей от рыбацких протестов район, который власти обещали не использовать для добычи нефти.

73

Цитируется по норвежскому источнику: Франк А. Йенссен. “Треска: рыба, создавшая Норвегию” / Frank A. Jenssen. Torsk; Fisken som skapte Norge. Kagge forlag, 2012, ss. 52–53.

74

Филип Хоар, там же, стр. 34.

75

Существует две Скровских песни. Одна, процитированная здесь, называется Skrova-sangen (автор Вильхельм “Вилле” Педерсен) и считается официальным гимном Скровы. Написана около 1950 г. Другая известна под названием “Смотри, как мигает Скровский маяк”. Она написана в 1949 г. Херлейфом Педером Рисбёлем и впервые исполнялась в Доме молодежи.

76

Олаф Магнус, там же, книга 21, гл. 2, стр. 984.

77

Цитируется по норвежскому источнику: Йохан Йорт. “Рыбный и китобойный промысел” / Fiskeri og Hvalfangst i det nordlige Norge. John Griegs forlag, 1902, s. 68.

78

Позже Йохан Йорт в сотрудничестве со знаменитым английским океанологом Джоном Мюрреем участвовал в легендарной и первой крупной глубоководной экспедиции “Челленджера”. Судно, выйдя из Портсмута в 1872 г., за четыре года обошло мировые океаны. За время экспедиции было открыто свыше четырех тысяч новых видов. В 1910 г. Йорт и Мюррей совершили совместную экспедицию на пароходе “Микаэль Сарс”. Из Северной Атлантики они дошли до африканского побережья. Они открыли свыше сотни новых глубоководных видов и констатировали, что рыбы и другие глубоководные организмы часто вырабатывают электричество с помощью химикалий и бактерий (биолюминесценция). О своих открытиях они поведали в книге “Глубины океана” / The Depths of the Ocean (1912). Норвежское издание вышло одновременно с английским: Sir John Murray & Dr. Johan Hjort. Atlanterhavet, Fra overflaten til havdypets mørke; Efter undersøkelser med dampskipet ”Michael Sars”, Aschehoug, 1912.

79

Крайняя Фула. (“Георгики” Вергилия в переводе С. В. Шервинского.) – Прим. переводчика.

80

Океанолог Даг Л. Акснес изучал это явление и возглавлял научно-исследовательский проект, посвященный проблеме помутнения прибрежных вод в результате эвтрофикации: Coastal water darkening causes eutrophication symptoms. В популярном изложении результаты исследования опубликованы в журнале Naturen: Dag L. Aksnes. Mørkere kystvann? № 3, 2015, s. 125–132.

81

Цитируется по норвежскому источнику: Пер Роберт Флоод. “Жизнь в скрытой Вселенной глубин” / Per Robert Flood. Livet i dypets skjulte univers. Skald forlag, 2014, s. 59.

82

http://phys.org/news/2015–04-source-earth-french-team-views.html

83

Ты знаешь правила игры (англ.).

84

Цитируется по норвежскому источнику: Сигрид Шегстад Локкерт. “Северная морская глотка – тысячелетняя история Москстраумена” / Sigrid Skjegstad Lockert. Havssvelget i nord – Moskstraumen gjennom årtusener. Orkana akademisk, 2011, s. 111.

85

Эдгар Аллан По “Низвержение в Мальстрём” (пер. с англ. М. Богословской). М., “Художественная литература”, 1976 г.

86

Жюль Верн. “Двадцать тысяч лье под водой” (пер. с фр. Н. Яковлева, Е. Корш). Собр. сочинений, т. 4. М., Государственное издательство художественной литературы, 1956.

87

Цитируется по норвежскому источнику: Кристиан Людерсен и др. “Изучение акул на Шпицбергене” / Christian Lydersen & Kit M. Kovacs. Haiforskning på Svalbard, i Polarboken 2011–2012. Norsk polarklubb, 2012, ss. 5–14

88

Вернер Херцог. Миннесотская декларация (Программа из двенадцати кратких тезисов на тему эстетики в кино. Изложена Херцогом во время выступления в Миннеаполисе в 1999 году).

89

Несколько неточный пересказ басни Эзопа “Море и реки” (сюжет “Выпей море”). – Прим. переводчика.

90

Источник на английском языке: Донован Хон. “Моби-Кряк” / Donovan Hohn. Moby-Duck – the True Story of 28 800 Bath Toys Lost at Sea. Viking, 2011.

91

The Guardian, выпуск от 8 марта 2013 г.

92

Недавно Норвежский директорат рыбной промышленности выдал одно такое спорное разрешение для района у Нур-Трённалагского побережья. Источник: Fiskeribladet Fiskaren 17 juni 2015, s. 5.

93

Цитируется по норвежскому источнику: Густав Петер Блом “Путевые заметки о путешествии в северные земли и через Лапландию в Стокгольм в году 1827” / Gustav Peter Blom. Bemærkninger paa en Reise i Nordlandene og igjennem Lapland til Stockholm i Aaret 1827. R. Hviids Forlag, 1832 (2: a upplagan), ss. 77–78.

94

Цитируется по норвежскому источнику: Свейн Скотхейм. “Кайзер Вильгельм в Норвегии” / Svein Skotheim. Keiser Wilhelm i Norge. Spartacus, 2001, s. 168.

95

Много сведений о возрасте Земли и стремлении человека установить его – от архиепископа Ашшера до нашего времени – взято мной из блестящей работы Мартина Рудвикка “Ранняя история Земли” / Martin J. S. Rudwick. Earth’s Deep History; How it was Discovered and Why it Matters. The University of Chicago Press, 2014.

96

Цитируется по норвежскому источнику: Рамберг, Брюни, Нёттвед и Рангнес “Рождение Земли; Геология Норвегии” / Ramberg, Bryhni, Nøttvedt & Rangnes (red.). Landet blir til; Norges geologi. Norsk Geologisk Forening, 2013 (2: a upplagan), ss. 89–90.

97

Цитируется по норвежскому источнику: Рой Якобсен. “Невидимки” / Roy Jacobsen. De usynlige. Cappelen Damm, 2013, s. 97.

98

http://www.lincoln.ac.uk/news/2013/05/691.asp

99

Джеймс Джойс. “Улисс” (пер. с англ. С. Хоружий, В. Хинкис). “Избранное”, тт. 1–2. М., “Терра”, 1997 г.

100

Сага об Олаве, сыне Трюггви. Иcтoчник: Cнoppи Cтypлycoн. “Kpyг 3eмнoй”. M., “Hayкa”, 1980. Издaниe пoдгoтoвили: A. Я. Гypeвич, Ю. K. Kyзьмeнкo, O. A. Cмиpницкaя, M. И. Cтeблин-Kaмeнcкий. https://norse.ulver.com/src/konung/heimskringla/olaf-tr/ru.html

101

Источник на английском языке: Элизабет Колберт. “Шестое вымирание; Неестественная история” / Elizabeth Kolbert. The Sixth Extinction; An Unnatural History. Henry Colt, 2014.

102

Самое свежее исследование на эту тему опубликовано в журнале Science Advances 19 июня 2015 г.: Accelerated modern human-induced species losses: Entering the sith mass extinction.

103

Источник на английском языке: Тим Флэннери. “Кто делает погоду; Как человек влияет на изменение климата, и какое значение это имеет для жизни на Земле” / Tim Flannery. The Weather Makers; How Man is Changing the Climate and What it Means for Life on Earth. New Atlantic Press, 2005. При перегреве океана нарушается также его способность доставлять тепло в нижние толщи воды. Температурная разница между тремя основными слоями становится значительней, а теплообмен – хуже. Теплая вода не попадает на глубину, в результате поверхность океана разогревается еще сильнее. Пятьдесят пять миллионов лет назад океан перегрелся настолько, что вымерли все глубоководные организмы, которые могут существовать только в холодной воде.

104

Г. Ибсен, “Бранд” (пер. Анны и Петра Ганзен). – Прим. переводчика.

105

Источник на английском языке: Нил Шубин. “Рыба внутри тебя: путешествие в историю человеческого тела длиной в три с половиной миллиона лет” / Neil Shubin. Your Inner Fish: A Journey into the 3.5-billion-year History of the Human Body. Pantheon Books, 2008.

106

Данте Алигьери. “Божественная комедия”, песня 26.

107

Газета Andøyposten, выпуск от 3 июля 2006 г.

108

Джулиет Эйлперин, там же (сноска 3).

109

Ваше тело будет помнить (англ.).

110

Ср. литовское stìrtа (стог сена), латышское stir̃tа (кровлеобразная сушильня для ярового хлеба в поле). – Прим. переводчика.

111

Книга Иова, гл. 28.

Content

Мортен Андреас Стрёкснес
Времена моря, или Как мы ловили вот такенную акулу с вот такусенькой надувной лодки

Лето

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Осень

13

14

15

16

17

18

19

20

Зима

21

22

23

24

25

26

27

28

Весна

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Благодарности

Примечания