Дот Хатчисон

День всех пропавших

Dot Hutchison

THE VANISHING SEASON

© Никитин Е.С., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

– Элиза, помоги мне разобраться.

Я смотрю на Касс.

– С чем?

– Какие отношения у Мерседес с подсолнухами?

Третий участник нашей команды перестает теребить и менять местами стоящие в вазе на шкафу с картотекой подсолнухи; затем поворачивается к моему столу. Там сидим мы с Касс.

– Касс, ты уже сто лет как знаешь меня – и никогда не приходило в голову поинтересоваться?

Та пожимает плечами, однако – как и при большинстве ее движений – колышется всем телом. Даже стул, на котором расположились наши ноги, сдвигается с места.

– Наверное, я никогда не считала этот вопрос достойным внимания.

– А теперь считаешь?

– Нет. Но сейчас мне скучно, а у тебя свежий букет подсолнухов…

Перестаю их слушать – они ведут себя так столько, сколько я их знаю, и даже дольше – и смотрю на время на телефоне. Затем – на пустой стол рядом с нашим. Брэн опаздывает.

Брэн никогда не опаздывает. С маниакальным упорством он везде и всегда появляется заранее.

– Мне нравятся подсолнухи, потому что они всегда тянутся к солнцу.

– Ох уж эти твои метафоры…

Если честно, то я жду Брэна не потому, что так уж беспокоюсь о нем, а потому что хочу, чтобы с его появлением прекратились дружеские пререкания. Кассондра Кирни и Мерседес Рамирес познакомились лет тринадцать назад в Академии ФБР. Обе поступили в отдел, расследующий преступления против детей[1]. До недавнего времени они работали в разных командах, однако чуть меньше года назад весь отдел реорганизовали с учетом возросшей всеобщей нагрузки, и глава нашей команды Вик Хановериан решил, что нам пригодится четвертый участник. Он перевел к нам Касс, которую два года назад уже одалживали нам на одно адски сложное и сугубо приватное дело[2]. Как сообщил Вик, из всех живущих в Куантико[3] сотрудников CAC она лучше всех подходит нашей команде по темпераменту. На протяжении своего короткого спича шеф явно сдерживал смех. Мы, несомненно, ходим в любимчиках у Вика – в основном потому, что Брэн и Мерседес были его напарниками до того, как его повысили в звании. Однако тот факт, что он нас любит, не означает, что ему не нравится подшучивать над нами. Точнее, над Брэном. Тот и так находился в меньшинстве, когда у него в напарницах были только я и Мерседес. С учетом Касс ситуация становится безнадежной.

– Элиза? Элиза!

От тычка локтя Касс в мой бок я вздрагиваю.

– Что?

– О чем ты думаешь?

– О чем я думаю? Я думаю… о том… о том, на что мне следовало обратить внимание?

Обе хихикают. Мерседес, впрочем, качает головой.

– Стерлинг, это называется «умение оценивать ситуацию». Попробуй попрактиковаться на досуге.

– Так о чем мне надо думать? – спрашиваю я, не удостаивая ответом предыдущую фразу.

– Подсолнух ли Мерседес? – повторяет вопрос Касс.

– Знаешь, именно от таких бесед ему снятся кошмары.

Они оглядываются на стол Брэна и разражаются смехом. Уточнять, кто имеется в виду, не требуется. Приятно видеть такое взаимопонимание в команде, пусть порой оно и слегка пугает. Когда я окончила академию, меня отослали обратно в Колорадо в денверское отделение. Моя мать испытала облегчение: раз уж мне обязательно надо заниматься опасной, не приличествующей женщине профессией, по крайней мере, я нахожусь в пределах досягаемости и она может пилить меня при встречах лицом к лицу. Я же испытала легкое разочарование. Мне хотелось побывать в новых местах и провести там побольше времени, чем семнадцать недель в академии. Затем года четыре назад мне предложили перевестись в эту команду. Вскоре мы все привыкли.

– Его сумка здесь, – замечает Мерседес. – Посмотри – вон, видна из-за стола.

Гм. Действительно.

– Он с Виком?

– Или с Ивонной, если что-то пошло не так и она по-прежнему занята добычей данных. Она у себя в кабинете?

Я и Касс подходим к кабинету Ивонны, но дверь заперта, а из-за отсутствия окон невозможно понять, находится ли технический аналитик команды все еще там или нет.

– Скажи-ка, Элиза, ты еще не вывесила фото своего платья на «Крейгслист»?[4] – спрашивает Касс. – Если я дам тебе вилку, поиграешься с розеткой? – Она усмехается. Она упорная.

Прежде чем одна из них успевает предложить сделать еще что-нибудь с моим так-никогда-и-не-использованным свадебным платьем, ведущая в кабинет Вика дверь – она находится у пандуса, который ведет к расположенному на пол-этажа выше конференц-залу, – открывается. Вик выходит наружу и облокачивается на перила.

– Доброе утро, дамы.

– Доброе утро, Чарли, – отвечаем хором втроем. Обычно он улыбается и просит приберечь все это для Эддисона. Сегодня же…

– У вас появилось дело местного масштаба. Ричмонд.

Переглядываемся, затем вновь поворачиваемся к нему. Мерседес озвучивает наши мысли:

– Итак?

– Эддисон присоединится к вам в машине. Команда Уоттс уже берется за дело, но вы будете работать с ними.

Отсутствие Эддисона – Брэна – внезапно предстает в новом, тревожном свете.

– Это киднэппинг, верно? – спрашиваю я. – Маленькая девочка?

– Ивонн вышлет вам файлы в течение минуты. Сейчас дописывает последние подробности.

Это значит «да», но Вик не хочет, чтобы другие сплетничали на этот счет.

Я выскальзываю из-за стола – Касс выпрыгивает, потому что ей не хватает роста, чтобы изящно выскользнуть, – и меньше чем за полминуты мы собираемся. Дело локальное, так что нам не понадобятся дорожные сумки. Без курток не обойтись – здравствуй, конец октября. Мы стараемся не брать на выезд сумочки: оставлять их в машине – не лучший вариант. Поэтому то, что не прицепить на пояс, распихивается по карманам брюк и курток, пока те не раздуваются, словно щеки бурундука.

В лифте наши планшеты пищат: файлы пришли. Открываю свой.

– Бруклин Мерсер, – читаю вслух. – Белая, возраст восемь лет, светлые волосы, голубые глаза. Пропала… вчера.

– Вчера? – взвизгивает Касс. – И они обратились к нам только сейчас?

– Пропала… о черт… после полудня по пути из школы домой.

– Mierda[5].

Протягиваю руку и нажимаю кнопку «стоп». Лифт вздрагивает и замирает.

– Как всегда в лифте, – задумчиво произносит Мерседес. – Стерлинг?

– Сейчас… минутку.

Провожу ладонью по голове – удостовериться, что волосы по-прежнему собраны в плотный, даже жесткий пучок.

Пятого ноября – всего через полторы недели – будет двадцать пятая годовщина того дня, когда восьмилетняя светловолосая и голубоглазая Фейт Эддисон пропала по пути из школы домой, и больше ее не видели[6]. Брэн посмотрит на фото Бруклин Мерсер, и какая-то его частичка неизбежно увидит в ней свою сестру. В такое время года, с таким делом на руках я не могу не задаваться вопросом, когда он перестал видеть Фейт во мне.

И перестал ли, когда мы начали встречаться три года назад.

Отпускаю кнопку, и лифт снова приходит в движение.

– Похоже, теперь мы знаем, почему дело поручили в первую очередь Уоттс, – вздыхаю я. – Мне с Эддисоном доверят только ерунду. Я бы погрузилась в дело слишком глубоко, а он слишком эмоционально связан с ним.

Мерседес слегка пинает мою ногу.

– Вик не поручил бы его нам, если б они с Эддисоном оба не были уверены, что Брэн справится. Мы его поддержим.

Касс кивает.

– У него есть мы, а Уоттс не позволит ему зайти слишком далеко. В общем, посмотрим. Иногда люди осознают пределы своих возможностей, только лишь переступив их.

Глава 2

Как и сказал Вик, Эддисон ждет нас в автомобиле. Он – Брэн, когда не на службе, когда он мой бойфренд. Но сейчас, когда у нас появилось дело, он – Эддисон, как и Касс и Мерседес, ставшие Кирни и Рамирес; Эддисон – Чарли для наших ангелов, причем весьма разозленный на весь треклятый мир.

Такое состояние для него не то чтобы непривычно. Он управляет своим гневом, изо всех сил старается не выплескивать его, кроме тех случаев, когда это уместно или может принести пользу. Однако где-то внутри его таится ярость. Таится гораздо дольше, чем мы знаем Брэна, – по словам его матери, уже четверть века: нетрудно связать эту дату с Фейт.

Он уже сидит во внедорожнике на водительском месте, стиснув руль так, что костяшки пальцев побелели. Радио не приглушено, а выключено. Я взбираюсь на переднее пассажирское сиденье, Кирни и Рамирес садятся сзади. Кирни – единственная, кто может с комфортом разместиться за Эддисоном в силу своего малого роста.

На полпути с парковки появляется команда Уоттс на двух черных внедорожниках, идентичных нашему. Вообще-то они – бывшая команда Касс; это наше первое с ними совместное дело с тех пор, как Касс перешла к нам. Эддисон позволяет им выдвинуться вперед и проехать первыми по всем уровням парковки, а сам оказывается сзади. Наша мини-кавалькада направляется в Ричмонд. Несколько минут внутри машины царит неловкая тишина.

Снова открываю планшет и откашливаюсь:

– Бруклин Мерсер. Она с соседской девочкой обычно возвращается домой из школы в компании старшего брата соседки.

Рука Эддисона так сильно сжимает руль, что одна из костяшек хрустит от напряжения.

Секунду спустя я продолжаю:

– Брат – Дэниел – вчера отправился на экскурсию и, как и ожидалось, вернется в школу не раньше вечера. Его сестра Ребекка заболела и ушла домой до обеда. Были планы забрать Бруклин после школы, но по каким-то причинам не сложилось. Нам придется выяснить, что произошло.

– А ее родители? – спрашивает Эддисон напряженным тоном.

– Оба на работе. Обычно Бруклин или остается у Ребекки, пока не возвращается кто-то из родителей, или закрывается дома. На дверях цепочки, так что никто не может просто взять и войти, когда она там одна.

– Когда они заметили ее исчезновение? – спрашивает с заднего сиденья Кирни.

– В восемь часов. Родители вернулись поздно и осознали, что ни один из них не встретил Бруклин. Заглянули к соседям, но и там ее не было.

– Когда они обратились в полицию?

– В девять тридцать. Сначала искали сами – прошлись от дома до школы на тот случай, если она упала по дороге или, может быть, просто осталась в школе. – Вглядываюсь в экран и увеличиваю изображение отсканированных каракулей полицейского офицера. – Они позвонили в школу по номеру экстренного вызова и связались с директором. Директор вместе с сотрудником из отдела кадров осматривают школьные здания и территорию каждый раз перед уходом, и они ее не видели.

– Есть братья или сестры?

– Единственный ребенок в семье. Пришла толпа полицейских, начали поиски, вместе с родственниками осмотрели окрестные дома. Разослали фото Бруклин по больницам, пожарным частям, торговым центрам и новостным каналам.

Рамирес нажимает на заметку на своем экране:

– До Ричмонда всего полтора часа; почему никому из нас не пришло оповещение «Амбер Алерт»?[7]

– Хм-м-м… – Я пролистываю немногочисленные страницы файла.

– Оповещения не всегда рассылают повсеместно, если нет оснований полагать, что дело выходит за местные рамки, – отвечает Эддисон.

– Вообще-то, – замечаю я, борясь с ремнем безопасности, чтобы повернуться и лучше видеть своих трех спутников, – судя по всему, «Амбер» вообще не запускали. Нет ни подозреваемых лиц, ни машин, так что критерии запуска системы оповещений не выполнены. Слишком мало доступной информации, чтобы общественность могла помочь с идентификацией.

– Они звонили в NCMEC?[8] – спрашивает Рамирес.

– Да, а также в NCIC[9] и в VCIN[10], но не ранее как этим утром. Похоже, капитан дневной смены пришел сегодня спозаранку и поднял шум.

Уголком глаза я заметила, как Кирни открывает рот, бросает взгляд на водительское место и проглатывает то, что собиралась сказать. Если у нее на языке вертелось что-то схожее с роящимися сейчас у меня в голове мыслями, то речь о том, что полиции Ричмонда стоило бы изменить отношение к протоколированию дел о пропаже детей. Вряд ли родственники знают, что всегда стоит обращаться в полицию до начала самостоятельных поисков. Лучше вызвать у полицейских раздражение ложной тревогой, чем сообщить о пропаже ребенка спустя несколько часов после происшествия. Но большинство инстинктивно предпочитает не беспокоить полицию, пока окончательно не станет ясно, что дела плохи. То, что Мерсеры обратились в полицию спустя полтора часа, не так уж и скверно. По крайней мере, прошло всего полтора часа.

Также родственники вряд ли знают, что после полиции следует позвонить в Национальный центр по делам пропавших и эксплуатируемых детей. После первого звонка именно полицейские должны послать запросы в Криминальную информационную сеть Вирджинии и в Национальный информационный центр преступности, однако родственники должны сами обратиться в NCMEC. Чем быстрее распространится по сетям описание внешности ребенка и подробности пропажи, тем выше шанс найти его.

Бруклин отсутствовала более двенадцати часов, прежде чем кто-то додумался распространить информацию о ее исчезновении за пределы Ричмонда. Полицейская ночная смена сильно облажалась.

– Есть ли какие-то признаки, что она заходила домой? – спрашивает Кирни.

– Никаких. Ранца нет, записка от матери по-прежнему лежит на полке, обед по-прежнему в холодильнике. И ничто не указывает на попытки взлома дверей или окон. Письма так и лежат в почтовом ящике у конца подъездной дорожки. Видимо, девочка обычно забирает письма, когда подходит к дому.

Большие пальцы Эддисона нервно барабанят по рулю.

– В этом квартале живут преступники, состоящие на учете?

– Пока точно не знаю. Ивонн получила информацию, что их тут зарегистрировано немало, однако сортировка по видам преступлений займет какое-то время.

Статус секс-преступника можно получить много за что – начиная с отвратительного и агрессивного поведения и заканчивая пьяными глупостями. Когда люди узнают, что их сосед числится в секс-преступниках, они склонны сразу предполагать худшее, что становится проблематичным в делах вроде нашего. Время, потерянное на убеждение местных жителей, что человек, пьяным мочившийся на улице у всех на виду, скорее всего, не является похитителем детей, – это то время, которое следовало бы потратить на поиски ребенка.

– Ее родители настоящие, биологические? – спрашивает Рамирес.

– Да. Никто из них раньше не состоял в браке, и они по-прежнему женаты и живут вместе.

Если бы Бруклин удочерили или взяли под опеку или же один из родителей оказался приемным, а другой биологический родитель жил отдельно, тогда у нас были бы отправные точки для расследования. Все мы держим в памяти контрольный список; задавая очевидные вопросы, выясняем, что известно, а что нет и какие гипотезы можно сразу отбросить.

Эддисон ненадолго отпускает руль, чтобы поменять настройки кондиционера. Глупо это или нет, но мы сидим в куртках, так что режим нагрева ни к чему.

– Есть какие-то ниточки к другим делам?

– Очевидных – никаких. Немногочисленные незакрытые дела о пропавших детях в Ричмонде, в основном давние. Предположительно убежавшие сами плюс два похищения родителем. Только два случая, промаркированные как вероятное похищение незнакомцем, многомесячной давности. Пятнадцатилетняя девушка и шестилетний мальчик.

– Связь между возрастом похищенных не прослеживается, – замечает Кирни.

– Как и внешность. Мальчик – негр, девушка – латиноамериканка. Из разных частей города, разных школ, разных социальных кругов. Ничего общего друг с другом. Ивонн сейчас сравнивает оба дела с делом Мерсер, просто на всякий случай.

– Что тут за квартал? – спрашивает Рамирес. На ее планшете открыта карта Ричмонда.

– Похоже, довольно солидный средний класс, – отвечаю я. – В основном семьи, с детьми и без. Дворы, подъездные дорожки, личные почтовые ящики, постоянное уличное и дорожное освещение. Цены на жилье довольно высоки и по карману разве что объединениям домовладельцев – в основном для того, чтобы ограничивать число студентов-арендаторов. Должно быть, проблемы с тревожной кнопкой, поскольку это отражено в рапорте офицера. Есть несколько мам-домохозяек и один папа, но в основном работающие супруги или родители-одиночки. Плюс пару домов снимают студенческие компашки.

– У Мерсеров есть домашние животные?

– Две кошки, обе официально зарегистрированы. Мы проверим местные зоомагазины и приюты для животных: были ли в последнее время какие-то необычные покупатели.

Кирни вписывает замечание в свою версию файла.

– Бруклин из тех детей, кого можно заманить домашним питомцем?

– Не знаю, придется расспросить.

Остаток пути мы препарируем скудных объемов файл, обмениваясь вопросами. Кирни записывает те, на которые мы не можем дать ответ, а таких большинство. За несколько минут до прибытия в пункт назначения звонит Уоттс – на мой рабочий телефон, а не эддисоновский. Эддисон в машине – это, за редчайшими исключениями, Эддисон-водитель, потому что пассажир из него ужасный. Включаю блютуз-соединение:

– Стерлинг слушает.

– К заданию готовы? – спрашивает Уоттс. Голос искажается динамиками автомобиля.

– Да, мэм.

– О господи, Стерлинг, не называй меня «мэм». Рамирес, останешься с родственниками пропавшей. Из участников обеих команд ты лучше всех подходишь для этого. Не отходи от них, сосредоточь их внимание на себе, объясни, чем занимаются остальные. Приложи все усилия, чтобы они сохраняли спокойствие или, по крайней мере, не совершали ничего необдуманного. Эддисон, не забывай, пожалуйста, что это приказы Вика, не мои.

Губы Эддисона дергаются. В не столь скверный день это могло бы выглядеть как ухмылка.

– Понял. А мне чем заняться?

– Ты по-прежнему второй по старшинству в команде, так что тебе следует поговорить с капитаном дневной смены и с начальником полиции штата. Затем будешь помогать Стерлинг. Стерлинг, вы с Кирни начнете с опроса соседей, у которых Бруклин обычно остается после школы. После этого ты, Кирни, вместе с Бернсайдом осмотрите стройплощадку: за соседними домами возводится какая-то пристройка. С вами пойдут несколько местных копов. Стерлинг, Эддисон, – осмотрите квартал, потом зайдите в школу. Отметьте на карте маршрут Бруклин, затем побеседуйте со школьной администрацией и учителями девочки. Постовые утром не на дежурстве, но после полудня начнется их смена, так что вы успеете поговорить с ними, прежде чем они уйдут на посты.

– Поняла, – отвечаю я.

– Знаешь, Стерлинг, о чем я тебя попрошу?

– Не показываться на глаза Мерсерам?

– Да уж, постарайся. Миссис Мерсер в истерике, ее муж чувствует себя немногим лучше. Не берусь судить, насколько ты похожа на других голубоглазых блондинок, но конкретно на их дочь – весьма.

Рассматриваю фото Бруклин на своем планшете, затем переворачиваю солнцезащитный козырек в салоне авто и смотрюсь в зеркало. Уоттс права.

Это одна из тех ситуаций, с которыми я совершенно не ожидала столкнуться, принимая решение поступить на службу в ФБР. Да, меня волновала моя внешность, но дело в том, что я выгляжу очень молодо из-за светлых волос и миловидного личика. Только год или два назад люди перестали задавать вопрос «сегодня что – день, когда приводят на работу дочек?», когда я вхожу в отделение. Несмотря на то что у меня есть фирменный значок и кобура с пистолетом. Я беспокоилась, воспримут ли меня всерьез, если придется с трудом уговаривать людей слушать меня, отвечать на вопросы и подчиняться приказам. Потому я составила для себя список правил поведения на работе и с тех пор безукоризненно придерживалась их.

Одеваться в черное и белое – строгие, суровые тона, ничего девчачьего или легкомысленного.

Собирать волосы в пучок или твист[11] – тоже строгий и суровый и не настолько высокий, чтобы его перепутали с прической балерины.

Минимум косметики – ровно столько, чтобы выглядеть профессионально и чтобы это не казалось перебором или получением удовольствия от макияжа. (Вообще-то мне нравится макияж. Обожаю тени. И помаду. И блеск для губ. Полочки моего туалетного столика выглядят как филиал «Сефоры»[12].)

Оглядываясь назад, я должна признать, что чересчур беспокоилась на этот счет. Даже когда мои гардероб и стиль начали меняться, поскольку, благодаря великолепному примеру Рамирес и других старших агентов-женщин, я стала свыкаться с тем, что выглядеть женственной не так уж страшно, – все равно не перестаю думать об этом.

Раньше меня беспокоило только то, что я выгляжу слишком молодо. Мне и в голову не приходило, что я окажусь настолько похожа на пропавшую девочку и это вызовет у родственников болезненные чувства. Затем я приехала в Куантико, узнала про Фейт Эддисон, увидела фотографии и заметила, что ее родителям при виде меня пришлось сделать глубокий вдох, чтобы вновь обрести дар речи. Фейт была светловолосой голубоглазой девочкой. Возможно, со временем ее волосы потемнели бы и она перестала походить на меня. Но предполагать – это одно, и совсем другое – видеть своего сына, держащего за руку женщину с такими же волосами, как у вашего пропавшего ребенка, и всего на три года младше, чем была бы сейчас ваша дочь.

Никогда всерьез не задавалась вопросом, почему с начала наших с Брэном свиданий до встречи с его родителями прошло столько времени. Фото на шкафу в его рабочем кабинете стало для меня тревожным сигналом.

Когда мы въезжаем на улицу Мерсеров, переворачиваю козырек обратно. Там собрался целый зверинец. Повсюду припаркованы полицейские машины с опознавательными знаками и без. Возле домов и по улице слоняются соседи, друзья, родственники потерпевших и совершенно незнакомые люди. Везде, где только получается не вторгаться в частные владения, стоят фургончики репортеров и ошиваются сами репортеры. Лимонадный киоск возле одного дома переделан в стойку регистрации волонтеров для поисков.

– Черт возьми, – вздыхает Рамирес, – что за бардак…

Сидящий рядом со мной Эддисон почесывает челюсть рукой, совершенно точно не сжавшейся в кулак.

Глава 3

Мы находим место для машины двумя домами ниже по улице – там, где сумела припарковаться Уоттс со своей командой. Она хлопает по плечу первого встречного офицера в форме:

– ФБР. Мы ищем капитана Скотта.

Офицер поворачивается и указывает на стоящего на крыльце дома Мерсеров мужчину в форме; его скрещенные на груди руки и угрожающе-мрачный вид отбивают у всех охоту приближаться. Ноги расставлены достаточно широко, чтобы проход к входной двери был полностью перекрыт.

– Спасибо.

Не знаю, в чем именно дело – то ли во властном виде, то ли в целеустремленной походке, то ли в выражении лица Эддисона, – но люди крайне поспешно расступаются перед нами. Зрелище девяти идущих с важным видом вооруженных агентов ФБР, должно быть, слегка пугает. Один из соседских дворов целиком заставлен рядами ярко-розовых металлических фламинго. На шеях тех, что ближе к улице, висит табличка с надписью большими заглавными буквами «ВЫКУСИ, СТИВ»: мелочность, достойная объединения домовладельцев. Впрочем, человек застенчивого вида берет фламинго одного за другим и укладывает в тележку.

Такая соседская грызня смотрится неуместно на фоне здешней трагедии.

Коричневый плащ Эддисона развевается. На своих длинных ногах он опережает нас всех и первым доходит до крыльца Мерсера. Затем останавливается, так и не представившись капитану, и оглядывается на Уоттс.

Та в ответ лишь слегка улыбается и проходит мимо. Эддисон четыре года был лидером нашей команды и привык первым вступать в диалоги.

– Капитан Скотт, – здоровается Уоттс со стоящим на ступеньках мужчиной. В руке она держит уже открытое удостоверение. Ее аккуратно уложенные волосы с седыми прядями раскачиваются в такт кивку головы. – Кэтлин Уоттс.

Она представляет нас по очереди.

– Фредерик Скотт. – Капитан кивает в ответ. – Я бы сказал «добро пожаловать», но давайте без притворства.

Он смотрит на меня и едва заметно вздрагивает.

– На данный момент я не планирую вступать в прямой контакт с Мерсерами, – сообщаю ему.

– Такое часто происходит?

– Достаточно часто.

– Нельсон! Мэрдок!

Два стоящих у конца подъездной дорожки копа поворачиваются на оклик капитана.

– Вы пойдете с этими агентами. Обеспечьте их всем необходимым. Агент Уоттс, я представлю вас родителям девочки. Сейчас с ними детектив Макалистер – она введет вас в курс дела.

– Рамирес, – зовет Уоттс.

Рамирес поспешно взбирается по ступенькам вслед за Уоттс, бросает мне взятую из багажника нейлоновую сумку и следует внутрь за капитаном. Эддисон задерживается поговорить с капитаном, а остальные члены команды Уоттс расходятся по своим заданиям.

Нельсон и Мэрдок довольно молоды – вероятно, им от двадцати пяти до тридцати. Они служат в полиции достаточно давно, чтобы полагать, что появление агентов ФБР сулит соревнование «у кого длиннее», но не настолько, чтобы таить недовольство за прошлые случаи сотрудничества и вторжение на их территорию. Такой промежуточной точки зрения придерживаются совсем недолго, но я могу ее понять. Разные ветви правоохранителей хотят эффективно сотрудничать – просто на практике не всегда получается.

Очки съезжают на край длинного узкого носа Мэрдока – это единственная примета обоих напарников, сразу бросающаяся в глаза. Кирни представляет нас, полицейские протягивают было руки для рукопожатия, затем останавливают себя – вероятно, потому, что мы – женщины, и все заканчивается неловким взмахом-полуприветствием.

После этого я склоняюсь к версии, что им по двадцать пять.

– С кем из соседских детей она обычно идет домой? – спрашиваю.

– Вон с той. – Нельсон указывает на противоположную сторону улицы. – Ребеккой Коперник. Ее родители – Илай и Мириам, брат – Дэниел. Сегодня вся семья дома.

Переходим улицу. Офицеры после секундного колебания следуют за нами, словно потерявшиеся щенки. Кирни стучит в дверь. Я дольше состою в команде, но у нее больше опыта работы агентом. У нас нет строгой иерархии по старшинству, однако в критические моменты четкая субординация и знание, к кому следует обратиться, вселяют в людей уверенность.

Дверь открывает Илай Коперник, выглядящий усталым. То ли он всегда такой помятый, то ли на нем до сих пор вчерашняя одежда. Илай опирается всем своим весом на косяк, теребя пальцами прикрепленные к нему синие с золотым мезузы[13].

Кирни вновь представляет нас – более неформально, чем офицерам. Коперник медленно кивает и впускает нас в дом. Полицейские колеблются и решают пока остаться на крыльце – на случай, если капитан их позовет. Или наорет. Трудно сказать, чего именно они ожидают.

– Я в курсе, что вчера Ребекка пришла из школы заболевшей, – начинаю я, как только с вымученными любезностями покончено. – Знаю, что за прошедший день ей пришлось пережить многое, но как думаете, она сможет ответить на несколько вопросов?

– Сейчас моя жена с ней наверху. – Он не отвечает ни «да» ни «нет».

Кирни смотрит мне в глаза, затем – вверх на лестницу. Она садится в гостиной вместе с Илаем и Дэниелом – долговязым мальчиком, на вид из тех четырнадцатилеток, которые за несколько месяцев вырастают чуть ли не вдвое; я же шагаю наверх. Найти дверь комнаты Ребекки нетрудно: на ней небрежно выкрашенная деревянная табличка в форме радуги. Концы дуги завершаются облачками, поверх которых налеплены в несколько слоев блестящие наклейки с единорогами. Стучусь тихо – на случай, если она спит.

Мириам открывает дверь. Она выглядит даже более уставшей, чем муж.

– О господи, – стонет женщина. – Нет, постойте, прошу прощения…

– Ничего страшного, миссис Коперник. Такая уж ситуация. Я не принимаю это на свой счет. – Не улыбаюсь – это было бы неуместно, – но приветливо киваю. – Меня зовут Элиза Стерлинг, я из ФБР. Я хотела бы побеседовать с Ребеккой, если, конечно, вы сочтете ее готовой к разговору.

– У нее синусит. Врач вчера снабдил нас антибиотиками, но…

– Понимаю. Если не возражаете, будете присутствовать во время беседы, и как только решите, что с нее хватит, мы прекратим.

Мириам смотрит на золотую Звезду Давида на тонкой цепочке на моей шее и дотрагивается до своего почти такого же украшения.

– Хорошо.

Ребекка выглядит несчастной: лицо по большей части бледное, с пятнами лихорадочного румянца. Посередине какая-то припухлость, но трудно сказать, насколько это вина синусита и насколько – выплаканных (вероятно) слез. Мать садится рядом с ней у изголовья узкой кровати и берет в руку стакан апельсинового сока с торчащей трубочкой.

Сажусь на корточки рядом с кроватью: теперь девочке не придется двигаться или прилагать усилия, чтобы увидеть меня.

– Привет, Ребекка. Меня зовут Элиза. Я из ФБР. Ты знаешь, что это?

Она пожимает плечами и склоняет голову набок.

– Мы вроде полиции, только присматриваем не за одним городом или штатом, а за всей страной. Мы здесь, чтобы помочь найти Бруклин.

Девочка шмыгает носом и наклоняется к матери. Та успокаивающе гладит ее по руке.

Достаю из переданной Рамирес сумки мягкую игрушку – коричневого щенка с темными заплатками на месте глаз и сзади на боку – и кладу на кровать рядом с рукой Ребекки.

– Это тебе. Знаю, сейчас на тебя много всего навалилось. Переживаешь за подругу и чувствуешь себя плохо… Если тебе захочется на кого-то накричать, стукнуть или швырнуть, эта игрушка – самое то. Если захочется сжать что-то в объятиях, он и для этого подойдет.

Девочка почесывает щенка за плюшевым ухом. Раньше мы дарили медвежат, но три года назад… в общем, с тех пор переключились на щенков, кошек, обезьян и другие мягкие игрушки, только не медведей.

– Ребекка, мне нужно задать несколько вопросов. Но сначала выслушай меня внимательно. Ребекка?

Та неохотно встречается со мной взглядом. Ох, бедный ребенок…

– Это ни в коем случае не твоя вина, – говорю я мягко, но настойчиво. – Ты не сделала ничего дурного. Бруклин пропала не из-за тебя. Она неизвестно где, это печалит и пугает и, знаю, легко может вызвать чувство вины. Ты, наверное, всю ночь не спала и думала, что, если бы ты пошла домой не одна, а с ней… Если бы, если бы, если бы…

По ее щекам катятся слезы. Ребекка кивает и прижимается ближе к матери.

– Но это не твоя вина. Кто-то похитил ее потому, что хотел похитить, и винить следует только его. Я хочу, чтобы ты повторяла это себе самой. Потому что так и есть. Ты можешь это принять?

Девочка, по-прежнему оставаясь в кольце материнских рук, тянется к щенку и крепко его обнимает. В конце концов она медленно кивает.

– Хорошо. Не стесняйся, выпей соку, милая. Болеть тяжело.

– Я хочу помочь с поисками, – произносит Ребекка сиплым от кашля голосом. Тем не менее она послушно допивает сок. Мириам ставит стакан на книжную полочку у кровати и приглаживает мокрые от пота волосы дочери.

– Лучшее, что ты можешь сделать для Бруклин прямо сейчас, – поправиться. Знаю, это нелегко. Но люди будут задавать тебе вопросы, которые помогут нам ее найти. Этим ты помогаешь, милая.

Девочка не выглядит убежденной. Впрочем, кто бы на ее месте думал иначе? Как только они с Бруклин пошли домой не вместе, лучшую подругу похитили. Смирится ли она в итоге с мыслью, что это не ее вина, или нет – в любом случае тяжкая ноша.

– Как думаешь, сейчас ты в состоянии ответить на несколько вопросов? Или сначала надо немного отдохнуть?

– Вы найдете ее?

Мириам закрывает глаза.

– Мы приложим все усилия.

Я протягиваю руку. После секундной заминки Ребекка принимает ее, крепко сжимая ладонь.

– Мне жаль, что я не могу пообещать тебе, что мы ее найдем, Ребекка, очень жаль. Мне жаль, что я не могу просто щелкнуть пальцами, чтобы Бруклин оказалась здесь. Но я не стану лгать тебе – ни сейчас, ни потом. Ее разыскивает множество очень умных людей, и каждый из нас будет стараться изо всех сил.

Девочка смотрит на наши руки красными опухшими глазами:

– Хорошо. Какие у вас вопросы?

Глава 4

Примерно через час спускаюсь вниз по лестнице. У меня еще остались вопросы к Ребекке, однако та начала впадать в полудрему минут за десять до того, как мать объявила, что пришло время принять новую порцию лекарства и поспать. Я оглядываюсь: Кирни в гостиной нет, а вот Эддисон присел на подлокотник дивана, положив руку на спину Дэниелу. Брат Ребекки почти сложился вдвое, спрятав лицо в ладонях. Не вмешиваюсь, а иду на кухню вслед за раздающимися оттуда звуками. Илай стоит у длинного стола, на котором, как на конвейерной ленте, разложены компоненты сэндвичей.

– Он винит себя, – произносит мужчина, не оборачиваясь. – Говорит, ему не следовало отправляться на экскурсию, не удостоверившись, что девочки благополучно добрались до дома. Ему четырнадцать, он не должен… не должен…

– Ребекка сказала мне, что он очень хороший брат, хотя и мальчик.

Илай издает что-то вроде фырканья – в не столь скверный день это могло бы сойти за смех. На краю стола большая тарелка с грудой уже готовых сэндвичей. Подозреваю, он готовит их, просто чтобы занять себя чем-нибудь, а не потому, что Коперники проголодались. Большинство сэндвичей, скорее всего, раздадут соседям и полицейским.

– Вчера Мири позвонила Алисе после того, как привела домой Ребекку. Предложила забрать Бруклин после уроков. Алиса посоветовала ей больше беспокоиться о том, чтобы показать Ребекку врачу, а они с Фрэнклином займутся дочерью.

– И их планы нарушились?

– Фрэнк сказал, что позаботится о девочке, но его вызвали на срочное совещание по проекту. Он послал сообщение Алисе, однако та находилась на конференции и несколько часов не доставала телефон, пока не отправилась домой. Я… – Он беспомощно качает головой. – Я вообразить не могу, как сильно они сейчас, должно быть, ненавидят себя. И… все мы оказывались в ситуациях «упс, я что-то забыл», но чтобы из-за этого пропал твой ребенок…

– Моя мать однажды забыла про меня и уехала из города.

– Что?

– Мой папа уехал за границу в командировку, а мы собирались отправиться на выходные к ее сестре, которая жила в нескольких часах езды от нас. Вот только мать уехала, не забрав меня из школы. В результате я провела все выходные у лучшей подруги.

– Она не вернулась?

– Не замечала моего отсутствия, пока тетя ее не спросила. Думала, что я просто дуюсь на заднем сиденье. Потом решила, что ехать обратно и тратить столько часов на дорогу – это чересчур для ее нервов.

Прислоняюсь к другому краю стола и наблюдаю за мерными движениями рук Илая над сэндвичным конвейером.

– Повезло, что семья моей лучшей подруги не планировала никуда уезжать. Несчастья случаются, но не стоит всегда ожидать худшего.

Он смотрит на меня саркастически, однако не спорит.

– Как я и сказала вашей дочери, это вина похитителя Бруклин. Не кого-то еще.

– Я веду криминальную колонку в «Таймс диспатч» и знаю, каковы шансы найти ее. Особенно учитывая, что начинаем так поздно.

– Плевать на «шансы».

– Но…

– Серьезно – плевать. Да, у нас бывали неудачи, но случались и чудеса. Я не собираюсь списывать Бруклин со счетов из-за «шансов», и вы не должны. Надежда – очень сильная штука.

– Древние греки считали ее худшим из зол. Единственным, которое Пандоре удалось снова запереть.

– Но является ли надежда злом? Или помогает в борьбе со злом?

Его руки застыли. Горчица капает с ножа для масла.

– Вы так похожи на нее…

К счастью, как раз в этот момент к нам присоединяются Дэниел и Эддисон. У парня красные глаза, он напряжен. Отец тут же откладывает нож и хлеб и заключает сына в объятия, в которых тот размякает.

– Мы вернемся, когда появятся новые вопросы, – тихо говорит Эддисон. – Если что-нибудь понадобится, моя визитка на каминной полке. Если вам потребуется снова отвести Ребекку к врачу, предупредите одного из агентов или полицейских, пожалуйста.

Илай кивает и утыкается лицом в растрепанные волосы сына.

Выходим и плавно закрываем за собой дверь. Нельсона и Мэрдока нигде не видно, но ничего страшного.

– Ребекка нарисовала мне маршрут, по которому они ходят домой из школы. Есть здесь еще какие-то дела или пойдем проверять? – спрашиваю я.

– Дел нет, только пошли сообщение Уоттс: пусть знает, что мы уходим.

Я докладываю Уоттс. Та пишет в ответ: «вас поняла все еще с меРсерами». Должно быть, печатает левой рукой.

Когда-то давно Мерседес была, можно сказать, пропавшим ребенком. Благодаря этому она отличается не только добротой, но и особой чувствительностью к подобным делам. Примерно как Эддисон, который, несмотря на свой характер, очень хорошо успокаивает ребят вроде Дэниела – перепуганных старших братьев.

Моя же специализация обычно пригождается позже, как только устанавливаем личность подозреваемого. Я лучше всех общаюсь с родственниками тех, на кого мы охотимся.

Откладываю телефон. Мы спускаемся по улице. Вокруг слоняются желающие помочь, которые в основном только путаются под ногами.

Через несколько домов нас останавливает пожилая женщина и берет меня за руку.

– Привет, милая. Ты, случайно, не сестра Алисы?

Это потому, что у Бруклин волосы того же цвета, что и у ее матери.

Слегка распахиваю куртку, демонстрируя значок и кобуру с пистолетом:

– Нет, мэм. Я агент Стерлинг, а это агент Эддисон. Мы из ФБР.

Она отдергивает руку.

– Ох, прошу прощения. Я просто подумала… вы так похожи…

– Понимаю. Вы хорошо знаете Мерсеров?

– Нет… не особо хорошо. Бруклин и Ребекка в одном отряде «Брауни»[14] с моей внучкой Сьюзи. Они, м-м… – Она смущенно хихикает и машинально приглаживает седеющие волосы. – Боюсь, они плохо ладят.

После нескольких минут разговора продолжаем путь по улице. Эддисон заносит заметки в свой планшет. Подобное повторяется еще четырежды, прежде чем мы заворачиваем за угол. Какой-то грустный старик – ему, вероятно, почти семьдесят или чуть больше – делает шаг назад при виде меня и прижимает к груди пачку листовок. Когда через минуту он расслабляется и опускает руку, вижу на них лицо Бруклин.

Замечаю, как внимательно смотрит на меня Эддисон.

– Скажи уж вслух, что думаешь.

– Решение за Уоттс…

– Но?

– Но, думаю, стоит быть готовой к тому, что теперь ты будешь оставаться в офисе. Раз сходство такое сильное, его заметят люди не только в этом квартале.

– Разве оно не может пригодиться? Напугать тех, кто похитил девочку?

– Если она по-прежнему у них. И если похитители бродят поблизости.

И то верно.

Вздыхаю и оглядываю улицу.

– Путь свободен.

В ответ на неуклюжую попытку сменить тему Эддисон ухмыляется, но подыгрывает:

– Развесистых деревьев нет, улица широкая, много фонарей. Скорее всего, она пропала при свете дня… Тем не менее, если планируешь киднэппинг, не лучшая улица для похищения.

– Но было ли оно запланировано? Может, похититель воспользовался первым удобным случаем?

– Что сказала Ребекка?

На лице Эддисона мелькает болезненное выражение. У его сестры были такие же друзья, в том числе лучшая подруга, с которой она, по идее, всегда должна была ходить домой.

Я прижимаюсь к нему; наши руки на мгновение соединяются – касаются настолько, насколько мы можем позволить себе на службе.

– Она не замечала никаких странных людей в течение прошлых недель вплоть до вчерашнего дня. Никто не проявлял повышенного интереса и не задавал неуместных вопросов. К ним никто не приближался, кроме соседей, школьников и учителей.

От входной двери соседнего дома видно стоящую дальше по дороге школу. На главном входе висят таблички с красным сигналом светофора и с большими – для детей – значками пешеходного перехода. На каждом углу скамеечка для постовых.

– Путь прямой, – говорит Эддисон, теребя свой темно-зеленый шарф. Это его служебный аналог неоново-зеленого шарфа, который он обычно носит, когда холодно. – Предсказуемый, но местность открытая. Скрыться негде, внезапно выпрыгнуть неоткуда. Любой остановившийся здесь автомобиль оказался бы очень заметен – у всех на виду. Все больше кажется, что похититель, должно быть, знакомый ей человек, с которым она пошла бы.

– Нужно выяснить и составить список тех, кто находился дома после полудня. Узнать, как далеко девочка могла уйти, пока никто не спохватился.

– Чем ее могли заманить?

– Скорее всего, не домашним животным. По словам Ребекки, Бруклин терпеть не может кошек своей матери и распространила ненависть на домашних питомцев в целом.

– Не может терпеть настолько, что не купилась бы на трюк с «потерявшимся» или «раненым» животным?

– Не знаю. Ребекка сказала, что это она обычно любит задержаться, поглазеть на что-нибудь или поболтать с кем-нибудь по пути домой, а Бруклин не дает ей отвлечься.

Несколько минут стоим на углу и оцениваем трафик. Трудно сказать, обычный он или повышенный – из-за проводимых поисков. Эддисон смотрит на часы, трогает меня за локоть, и мы подходим к школе. Это комплекс опрятных зданий из тускло-красного кирпича и серого камня; по задумке, он не должен выглядеть ни представительно, ни эффектно. Школа кажется гостеприимной и уютной. Если не считать выстроившуюся в кольце автобусов шеренгу полицейских машин.

– Дополнительные полицейские? – спрашиваю я, указывая на автомобили.

– Видимо, да. Дети знают о пропаже Бруклин. Если школьная администрация достаточно сообразительна, то проведет с учениками беседу, а не позволит распространяться слухам и накапливаться страхам.

Молодой полицейский встречает нас у входа в здание администрации.

– Что вы здесь делаете? – резко спрашивает он.

В ответ Эддисон молча смотрит на него.

Через секунду полицейский слегка краснеет.

– Приношу извинения. Просто сегодня в школе дополнительные меры безопасности.

– Это понятно, – спокойно отвечает Эддисон. – Я расстегну куртку и достану удостоверение личности, если не возражаете.

Следую его примеру. Полицейский испытывает видимое облегчение при виде фэбээровских значков, заносит в журнал наши имена и открывает дверь. За столом сидят и стоят сотрудники школы. Подвешенный в верхнем углу комнаты телевизор с приглушенным звуком показывает местные новости о прогрессе поисков Бруклин. Большинство смотрят на экран.

Пожилая женщина оглядывает нас и улыбается тепло, хотя и напряженно:

– Стерегущий ворота щеночек впустил вас?

– Значит, не только мне показалось, что он слишком юн для таких обязанностей, – соглашается Эддисон.

Женщина обходит стол и смотрит на значки, по-прежнему лежащие в наших ладонях.

– Меня зовут Синтия, я одна из ответственных секретарей. Чем могу помочь?

– Мы хотели бы побеседовать с директором школы, если можно. Понимаем, что сегодня он очень занят…

– Все сегодня заняты, – мягко прерывает она, – причем таким образом, что в результате ничего не делается. Бо́льшую часть дня в кафетерии проводятся классные собрания. У третьеклассников сегодня тоже дополнительные занятия. Бедная девочка…

Расписываемся в очередном журнале – первый, очевидно, сугубо для полицейских нужд, а этот для школьного учета, – и Синтия ведет нас обратно в здание самой школы. Помещения светлые. Странное сочетание блеклости и чрезмерной чистоты, которое встречается только в школах и других государственных учреждениях. Все двери, через которые мы проходим, украшены в общем стиле – то ли на тему Хеллоуина, то ли просто осени. На красиво оформленных досках объявлений – информация о школьных событиях и конкурсах чтецов. На одной перечислены меры предосторожности при выпрашивании сладостей во время Хеллоуина[15].

Синтия замечает мой взгляд.

– Мы обдумываем вариант открыть школу в ночь на Хеллоуин, чтобы дети играли в «Сладость или гадость», ходя по классам. Здесь безопасно и светло. Дети, возможно, будут несколько разочарованы, зато многие родители спокойны.

– Неплохая идея, – говорю я, – особенно учитывая, как часто дети гуляют сами по себе или со старшими братьями и сестрами, без взрослых.

Сейчас в кафетерии сидят, ерзая на стульях, пятиклассники. Перед ними по очереди выступают полицейский и женщина в брючном костюме лавандового цвета. Это не лекция и не совсем презентация. Так отреагировала на инцидент школа. Я признательна, что они не пытаются скрыть случившееся от детей. Другие взрослые – учителя, добровольные помощники и бóльшая часть администрации – стоят вдоль стен.

Синтия жестом велит подождать здесь, проскальзывает к дальней стене и останавливается рядом с мужчиной в темно-сером костюме. Он опоясан тяжелым ремнем, за которым скрывается кончик желтого галстука. Мужчина смотрит на нас, кивает и следует за Синтией. Ждет, пока мы снова выйдем в холл, после чего начинает разговор:

– Джошуа Мур. – Протягивает руку, которую мы поочередно пожимаем. – Я директор школы.

– Спасибо, что нашли для нас время, директор Мур. Я агент Эддисон, а это агент Стерлинг; мы здесь по заданию ФБР.

Задаюсь вопросом, сколько раз за каждое расследование мы повторяем эту фразу.

– Есть ли какой-то прогресс? – спрашивает Мур, когда мы трогаемся с места. Синтия машет нам рукой и уходит в сторону кабинета.

– Пока нет, – отвечает Эддисон. – Разумеется, мы занимаемся поисками Бруклин, но, помимо этого, пытаемся сложить по кусочкам картину вчерашних послеполуденных событий.

– Да, понимаю. Говорить удобнее в библиотеке, чем в моем кабинете. Мы стараемся держаться у детей на виду. Увы, из канцелярской работы сегодня делается только самое необходимое.

– Сколько родителей сегодня оставили детей дома?

– Процентов тридцать, наверное. Большинство работают, так что, оставаясь дома, им будет затруднительно платить по счетам. Здесь же детей поддерживают друзья, учителя, консультанты. Мы постараемся возобновить уроки в понедельник.

Библиотека – теплая, гостеприимная, хорошо просматривающаяся комната. Высокие книжные шкафы располагаются вдоль стен; шкафы вдвое ниже через равные промежутки разделены столами, компьютерными столиками или удобными креслами. В центре помещения – что-то вроде пятиугольной выемки, к которой, словно в амфитеатр, ведут две широкие ступени. И сама она, и ступеньки завалены большими подушками. В одном из углов – несколько столов. За ними двое – по виду студенты – разбирают и скрепляют пачки бумаг.

– Они получают высшее образование, – поясняет Мур, проследив за моим взглядом. – Часть из них – волонтеры, некоторых направили сюда на педагогическую практику. Мы попросили их собрать воедино информацию для родителей и передать через детей. Некоторые родители оплатили стоимость копирования.

– Значит, биография каждого помощника проверена?

– Да. Волонтеры, имеющие дело с детьми, должны пройти проверку перед началом работы.

Директор подводит нас к столу, который стоит немного в стороне от других на низкой платформе. Отсюда хорошо видна вся комната. Ждет, пока мы усядемся, потом садится сам.

– Это верно и в отношении всех сотрудников, вне зависимости от того, взаимодействуют они с детьми напрямую или нет, а также работающих в школе подрядчиков.

– Вам доводилось отклонять заявки на основании проверок?

Эддисон вынимает из заднего кармана потрепанный блокнот от «Моулскин», открывает и ищет в карманах куртки авторучку. Протягиваю ему ту, что торчала у меня в прическе. Если нет другого выхода, Эддисон заносит заметки в планшет, однако ему лучше думается, когда можно записать на бумаге, а позже повторно пробежаться по ним при переносе в электронный вариант.

– В этом учебном году? Бывало. Несколько обвиненных в употреблении наркотиков, несколько – в воровстве. Припоминаю только одного с обвинениями в насилии. В отношении мужчины, подававшего заявку на должность физрука, действует судебный запрет, а в его биографии обнаружили случаи бытового насилия. Не в отношении детей, однако мы не собирались потенциально рисковать нашими сотрудниками женского пола. Не помню его имени, но этим утром его заявку достали из архива и скопировали для полиции.

– Прошлым вечером вам звонили?

Директор кивает и поправляет галстук. После этого ему приходится заново подтянуть ремень, так что галстук съезжает опять.

– У нас есть телефон, доступный в нерабочее время. Порой дети что-нибудь забывают и не могут ждать до следующего учебного дня – скажем, лекарства или ингалятор, – так что мы договариваемся, что ответственный за ключи передаст потерянную вещь родителям. По этому номеру также звонят предупредить, если ребенок или его родственник заболел. В случае настоящей чрезвычайной ситуации любой сотрудник, находящийся у телефона, может связаться со мной или дежурным администратором. Мне позвонили сообщить о пропаже ребенка.

– В котором часу?

– Чуть позже десяти вечера. Бернал – начальник школьного отдела кадров – и я сразу после шести часов осмотрели школьные здания и территорию, перед тем как уйти. Мы не видели ничего и никого странного. Когда мне позвонили, я вернулся в школу – чуть позже половины одиннадцатого. Встретился с полицейскими, и мы совершили еще один обход. Никаких признаков того, что Бруклин была здесь после занятий или что вернется сюда.

Эддисон кивает и записывает названное время.

– Понимаю, у вас слишком много учеников, чтобы вы знали всех… – начинаю я и умолкаю при виде улыбки на лице директора.

– Так оно и есть, но я стараюсь. Каждое утро навещаю классы по очереди. Если все идет нормально, то дважды в четверть провожу утро в каждом классе. Это не значит, что я хорошо знаю учеников, но, по крайней мере, поверхностно знаком с большинством из них.

– Следовательно, вы знакомы и с Бруклин.

– Да, немного. В прошлом году в первый школьный день она пришла в мой кабинет, рыдая, потому что ее и Ребекку Коперник распределили в разные классы. Она умоляла поместить их в один.

– А вы это сделали?

– После консультации с учителями и с родителями – да. Оказалось, что отсутствие Ребекки – лишь часть проблемы. Другая девочка в изначальном классе Бруклин травила ее и Ребекку, и Бруклин не хотелось учиться с ней.

– Это девочку зовут… случайно, не Сьюзи Грей?

Директорские брови приподнимаются.

– Именно. И все три девочки состоят в одном отряде «Брауни».

– Бабушка Сьюзи рассказала нам, что они плохо ладят.

– Не стану утверждать, что Бруклин и Ребекка никогда не совершали ничего дурного, но, к сожалению, Сьюзи – задира. Для решения этой проблемы мы назначили ей еженедельные встречи со школьным консультантом.

– Не знаете, есть какие-то конкретные причины такого поведения?

– Полагаем, это реакция на домашние неприятности. Очевидно, ее родители стараются как минимум не контактировать друг с другом. Мы в основном общаемся с бабушкой.

– Со службой опеки ни разу не связывались?

– Нет. Бабушка – законный опекун, и мы не заметили никаких признаков, что со Сьюзи плохо обращаются. Бабушка активно интересуется ее делами и явно обожает внучку. Судя по нашей информации, скорее всего, Сьюзи приревновала к тому, как деятельно Алиса Мерсер и Мириам Коперник заботились о своих дочерях, когда те состояли в «Дейзи»[16], и стала срываться на них.

– Директор Мур?..

Все трое поворачиваемся к стоящей на почтительном расстоянии женщине в длинной юбке-«метле» и толстом джемпере. Она или консультант, или учительница начальных классов.

– Да?

– Тут, в холле, заплаканная Сьюзи Грей. Она хочет поговорить с вами.

Мур встает и оглядывает комнату – полагаю, удостовериться, что рядом нет учеников.

– Приведите ее. Мы только что о ней говорили.

Женщина кивает и поспешно выходит. Почти сразу возвращается в компании другой женщины, более пожилой и грузной, и девочки-брюнетки, из-за слез толком не разбирающей дороги и спотыкающейся, так что ее приходится вести.

Мур подставляет ей свой стул, на который та буквально рушится, и садится рядом на корточки. Женщины устраиваются на краю платформы.

– Сьюзи? – мягко спрашивает директор. – Мисс Сьюзи, расскажите, что случилось.

– Это я виновата, – всхлипывает девочка. – Виновата в пропаже Бруклин. Я не хочу в тюрьму!

Глава 5

Все таращатся на нее. Мур первым приходит в себя, берет руку девочки в ладонь и мягко поглаживает ее пальцем.

– Сьюзи, что ты имеешь в виду? С чего ты взяла, что это твоя вина?

Сьюзи издает грандиозный всхлип. Я вытаскиваю из кармана куртки упаковку салфеток и передаю директору через стол. Мур вручает одну из них девочке, чтобы было куда высморкаться.

Мы с Эддисоном опасливо переглядываемся. Он, как и все братья, имеет тенденцию паниковать при виде плачущих девочек. Не то чтобы не питает к ним симпатии или не умеет обращаться с детьми – просто плачущие маленькие девочки разбивают ему сердце, и он становится крайне неловким и взволнованным. Обычно в подобной ситуации вмешиваюсь я.

Но если Сьюзи думает, что пропажа Бруклин – ее вина, то при виде меня она вряд ли почувствует себя лучше.

Бровь Эддисона дергается. Я морщу нос. Он склоняет голову набок, подталкивая меня к действию.

Ладно.

– Сьюзи? Меня зовут Элиза. Я одна из тех, кто занимается поисками Бруклин.

Девочка делает судорожный вдох. По ее лицу по-прежнему обильно катятся слезы.

– Милая, что случилось с Бруклин?

– В среду на встрече «Брауни»… – начинает Сьюзи и вновь всхлипывает. Директор молча дает ей новую салфетку. – …Я отобрала у нее вторую булочку. И толкнула ее и назвала плаксой, когда она сказала, что обо всем расскажет.

Она съеживается, явно ожидая, что ее выбранят.

– Сьюзи, я здесь не затем, чтобы кричать на тебя. Ты уже знаешь, что поступила неправильно, и поэтому коришь себя. Что было дальше?

– После встречи мы пошли к ней домой, миссис Мерсер приготовила нам обед. Моей бабушке пришлось задержаться на работе, и миссис Мерсер предложила присмотреть за мной. Но после обеда Бруклин ушла к себе в комнату и закрыла дверь. Тогда я сказала миссис Мерсер, что Бруклин на встрече украла мои булочки. Я только хотела, чтобы она вышла, но мать велела ей остаться в комнате и подумать над своим поведением. Бабушка пришла только через несколько часов. Миссис Мерсер разрешила мне посмотреть фильм, но…

– Но тебе было одиноко.

Сьюзи кивает и вновь шмыгает носом. По крайней мере, не вытирается рукавом.

– Ребекка рано ушла домой. Вчера то есть. На перемене Бруклин сидела одна, так что я столкнула ее с качелей и сказала, что никто не хочет находиться рядом с ней и ей лучше исчезнуть. Я сказала ей… сказала…

– Успокойся, Сьюзи. Можешь рассказать нам все.

– Я сказала, что родители собирались отослать ее подальше, но ее дедушке и бабушке она тоже не нужна и поэтому они постоянно ссорились. Что ей лучше убежать, тогда все будут счастливы. И она сбежала. Ее нет, все напуганы, и это целиком моя вина!

Она вновь переключается на непрерывные рыдания, сотрясаясь всем телом.

Женщина постарше поспешно огибает стол, мягко отстраняя директора в сторону, и заключает Сьюзи в объятия. Она плавно баюкает девочку, тихо что-то бормоча-напевая, давая ей выплакаться.

Достаю рабочий телефон и шлю сообщение Уоттс, а заодно и Рамирес:

Спросите Мерсеров: пыталась ли раньше Бруклин сбежать? И ссорятся ли Мерсеры-старшие с бабушкой и дедушкой? Не знаю, с какими именно.

По отцовской линии, – быстро отвечает Уоттс. – Уже занимаемся этим вопросом.

У Рамирес на ответ уходит больше времени. Впрочем, ответ и длиннее.

Алиса говорит, что два года назад Бруклин и Ребекка попытались сбежать в цирк, потому что хотели стать акробатками, но родители сказали, что у них нет гимнастической подготовки. Они уговорили Дэниела отвести их в цирк. Тот водил их по задним дворам, пока девочки не устали и не проголодались, затем повел обратно домой. Похоже, это была единственная попытка побега, над которой все от души посмеялись.

Видимо, версия бегства все еще актуальна. Что навело вас на мысль рассмотреть ее? – спрашивает Уоттс.

Вчера после ухода Ребекки домой Сьюзи Грей наговорила Бруклин гадостей. Сказала, что ссоры ее родителей с бабушкой и дедушкой – ее вина и что им всем стало бы лучше, если б она сбежала.

Проходит почти две минуты, прежде чем от них приходит ответ. Держу пари, за это время было напечатано и удалено немало нецензурных слов.

Аналитики рассмотрят ситуацию с их бабушкой и дедушкой. Смитам тоже поручу заняться этим.

Рамирес вообще ничего не отвечает. Я не удивлена.

– Что думаешь? – тихо, чтобы плачущая девочка не расслышала, спрашивает Эддисон.

– Если бы Бруклин собиралась сбежать, она не сделала бы это без Ребекки, – отвечаю так же тихо. – Уверена, слова Сьюзи причинили ей боль, но не думаю, что она сбежала. Скорее искала бы утешения у Ребекки.

Он кивает и отходит от стола. Следую за ним – к другой женщине-консультанту. Та с беспокойством следит за Сьюзи, стискивая локти сквозь рукава толстого джемпера цвета вереска. Когда мы останавливаемся перед ней, она моргает и сосредоточивается на нас.

– Прошу прощения, – бормочет женщина. – Я – Гермиона Нэнс.

– Наверное, вы сразу узнаёте, когда дети открывают для себя «Гарри Поттера», не так ли?

– Практически моментально, – соглашается она с усталой улыбкой на лице.

– Вы консультант Бруклин, верно?

Она кивает и задумчиво смотрит на меня.

– Как вы узнали?

– Вы зашли и предоставили своей коллеге заниматься Сьюзи. И теперь она утешает ее.

– Да, я консультант Бруклин. Мы решили, что выйдет лучше, если у девочек будут разные консультанты. Чтобы мы могли помочь им обеим, не рискуя выбрать кого-то в любимчики.

– Что можете сказать о Бруклин?

– Милая девочка. Всегда готова помочь другим. Не любит конфликты. Если поблизости начинается ссора или же она становится ее частью, старается отстраниться.

– Значит, если ее родители и бабушка с дедушкой ссорятся…

Гермиона кивает.

– В этом учебном году Бруклин часто заходит в мой кабинет на переменах. Она встревожена.

– Можете назвать причину тревоги?

– В обычной ситуации не назвала бы, но… – Она качает головой, из небрежно собранного и съехавшего набок пучка волос выбиваются каштановые пряди. – Ее бабушка и дедушка по отцовской линии никогда не жаловали Алису. Почему – мне неизвестно. Могу лишь предположить, что миссис Мерсер никого не сочла бы достойной своего «милого сыночка». Думаю, дело не конкретно в Алисе, а в том, что для ее сына стала важнее другая женщина. После свадьбы они не разговаривали годами, до рождения Бруклин. С тех пор свекровь и свекор постоянно критиковали Алису как мать. Это непрерывное давление определенно сказывается на ней.

– Похоже, и на Бруклин.

– О да. Иногда после визита бабушки с дедушкой Бруклин просит назначить встречу, просто чтобы спокойно посидеть у меня в кабинете. Но с началом нового учебного года ее тревоги стали носить более специфический характер.

Эддисон выпрямляется и постукивает авторучкой по блокноту.

– Специфический?

– Кажется, бабушка с дедушкой угрожали отцу и матери Бруклин лишить их родительских прав в судебном порядке и оформить опеку над внучкой.

Chas v’sholem[17].

Что ж, дело только что стало или проще, или сложнее. Время покажет, первое или второе, однако что-то определенно переменилось.

Эддисон почесывает за ухом авторучкой.

– Странно, вы до сих пор не предположили, что…

– …что, быть может, ее похитили бабушка и дедушка? – заканчивает за него Гермиона.

– Как думаете, насколько это вероятно? – спрашиваю я.

Она отвечает далеко не сразу, большим и средним пальцами теребя выбившуюся из рукава нитку.

– Не знаю, – в конце концов говорит Нэнс. – Я никогда не встречалась с ними лично. Бруклин не хочет, чтобы они присутствовали на школьных мероприятиях. Не хочет давать им шанс выставить свою мать посмешищем перед другими родителями.

– Господи Иисусе, – бормочет Эддисон. – Чтобы ребенку приходилось беспокоиться о такого рода вещах…

– Интуиция – какая ни есть – подсказывает мне, что похищать внучку, когда они пытаются оформить опекунство, контрпродуктивно. Они не являются ее дополнительными опекунами ни в одном официальном документе.

– Однако?..

– Люди не всегда совершают полностью обдуманные поступки. Семейные дела запутанны.

И это чистая правда.

Из бесед с Гермионой Нэнс и учителями Бруклин вырисовывается портрет дружелюбной отзывчивой девочки, улыбающейся всем, кого зовут не Сьюзи Грей, – и даже ей она нередко пыталась улыбаться. Интроверт, но не застенчивая. Оба ее главных учителя – один преподает литературу и обществознание и является классным руководителем, а другой – математику и естествознание – говорят, что дают Бруклин уединиться и прийти в себя после групповых занятий или презентаций. Ребекка более общительная из двух подруг, однако и Бруклин не уклоняется от контакта с другими детьми. Просто после этого ей требуется отдых. Любимый предмет – обществознание, особенно история; немногим меньше ей нравится рисование. Ее иллюстрации к заданиям по истории всегда лучшие.

Прибывшие постовые собираются внутри автобусного кольца; полицейские перемещают свои автомобили к стоянке, чтобы освободить место автобусам. Все постовые часто общались с Бруклин и Ребеккой: чтобы добраться до школы, девочкам надо миновать два перехода, и они нередко меняют маршрут – поздороваться с каждым постовым.

– Я спросил ее, где Ребекка, – сообщает последний видевший девочку постовой. Это пожилой человек с редеющими седыми волосами и обветренной кожей. Во время разговора он вертит в руках фуражку со светящимися полосками, теребя пальцами подвернутый козырек. – Она сказала, что Ребекка заболела и была вынуждена уйти домой, а Дэниел уехал на экскурсию. Бруклин покинула школу одной из последних ребят, перед самым концом нашей смены.

– Во сколько это произошло?

– Три пятнадцать, три двадцать… Где-то так. Мы уходим в три тридцать. Она сказала, что ждала родителей, но те не пришли. Я предложил ей пойти в здание администрации и попросить секретаря на всякий случай связаться с ее родными, но она ходит этой дорогой каждый день… – Постовой опускает голову, рассматривая большие костяшки пальцев в белых нитяных перчатках. – Она сказала, ничего страшного не случится. Пообещала пойти прямо домой или к Ребекке. Не останавливаясь и никуда не сворачивая, чтобы срезать путь.

– Следовательно, в последний раз вы видели ее…

– Когда она бежала трусцой по тротуару и оказалась в своем квартале.

– Вы не заметили, кто-нибудь еще видел Бруклин?

– Только Эдит. – Он мотает головой в сторону другого постового. – Она вчера дежурила на противоположной стороне перехода и тоже видела ее.

– Она выглядела обычно, – вставляет Эдит. – Шла спокойным шагом, пока мы не сказали ей поторопиться домой. Она не казалась испуганной. Больше я никого не заметила. Никаких притормаживающих рядом автомобилей – ничего особенного. И никто не сворачивал в тот же квартал сразу вслед за ней.

– Перед уходом со смены вы не видели, чтоб из того квартала спешно выезжали автомобили или выходили люди? – интересуется Эддисон.

Постовые переглядываются и качают головами.

– Нет, сэр, – отвечает мужчина. – Не берусь утверждать, что их не было, но мы не видели.

– Благодарю.

– Каждый раз, когда они с матерью пекут булочки, она обязательно приносит несколько штук каждому из нас, – сообщает Эдит. – Всегда говорит «здравствуйте», «до свидания», «спасибо» и напоминает об этом Ребекке, если та забывает. Вы должны отыскать эту чудесную девочку.

Эддисон с трудом сглатывает ком в горле.

– Приложим все усилия, – отвечаю я. Беру напарника под локоть и увожу. – Пойдем. Давай вернемся в этот квартал и посмотрим – может быть, с другой стороны улицы что-то выглядит иначе…

Возвращаемся по своим следам в поисках чего-нибудь бросающегося в глаза. Земля вся истоптана после предыдущих поисков, но вокруг нет ни живых изгородей, ни валунов, за которыми можно спрятаться. Кое-где встречаются заборы, но редко какие стоят по переднему краю; большинство отгораживают задние дворы или отделяют соседей друг от друга. На улицу выходят лишь невысокие штакетники, просматривающиеся насквозь, – больше декоративные, чем практичные: они годятся разве что удерживать маленьких кусачих собачек.

– Автомобиль был припаркован перед одним из домов? – размышляет Эддисон. – Не исключено. Приятель соседа или какой-нибудь ремонтник. Впрочем, можно было ожидать, что хозяин в это время окажется дома. Ведь дом – не квартира, ключи рабочим обычно не выдают…

– Если только это не рабочий, который приходит регулярно. Если с ним давно сотрудничают, нет ничего странного, чтобы сделать для него ключи или сказать, где запасные.

По тротуарам ходят люди. Не успеваем мы вернуться на улицу Мерсеров, как прохожие начинают подходить, предлагают помощь или просто пялятся на нас. Привычно поднимаю планшет и снова фотографирую их группками и по одному. Иногда преступники пытаются включиться в расследование, чтобы сорвать его или осложнить суматохой и шумом. Или, как в нашем случае, втереться в ряды добровольных помощников и отвести от себя подозрения.

Здорово, если б мы могли изобличить преступника по его притворным, лицемерным усилиям, однако под эту категорию попадают многие. Всегда находятся люди, которые просто хотят узнать подробности или которым есть что скрывать; встречаются и любители насладиться чужим горем, болью и паникой.

Кирни с агентом Бернсайдом присоединяются к нам возле дома Мерсеров. Уоттс и капитан Скотт стоят плечом к плечу; Уоттс делает заявления для собравшихся репортеров. Останавливаемся на краю владений Коперников и наблюдаем.

– Как там в школе? – спрашивает Кирни.

– Они весь день устраивали собрания, чтобы провести с детьми беседу о случившемся и предостеречь от опасных незнакомцев, – отвечаю я.

Она фыркает и скрещивает руки на груди.

– Опасных незнакомцев… Замечательный способ удостовериться, что целое поколение детей будет бояться сказать «привет». А потом удивляются, почему взрослые терпеть не могут общаться с незнакомыми. Ты этого не помнишь – слишком юна.

– Savta[18], я младше тебя на пять лет, а не пятьдесят.

Она пытается пнуть меня в лодыжку, но я оказываюсь вне досягаемости.

Уоттс на противоположной стороне улицы заявляет, что ответит на несколько вопросов, и репортеры стараются перекричать друг друга. Она ненавидит общаться с журналистами и выступать перед камерами. Когда Уоттс отвечает на один из вопросов, на ее лице мелькает раздражение.

– У меня нехорошее предчувствие насчет этого дела, – шепчет Кирни.

Эддисон слегка наклоняется ко мне незаметно для окружающих. Опускаю руку между нами – так, чтобы коснуться его мизинца своим.

– У меня тоже.

Глава 6

Около десяти тридцати мы наконец собираемся: предстоит ехать полтора часа обратно в Куантико, а затем еще полчаса в Манассас, где живет большинство из нас, и в Фэрфакс, где живет Кирни. Когда мы решаем, что спать в офисе разумнее, чем возвращаться домой, на нас кричат.

Касс – в такое позднее время она определенно Касс, пусть и формально мы еще на службе – бредет во двор Мерсеров. Через несколько минут Брэн и я следуем за ней. Лучше – проще – ждать Мерседес у машины, но когда все насторожены и напуганы, слоняющиеся рядом с большим черным автомобилем незнакомцы могут заставить людей изрядно понервничать. Вместо этого мы останавливаемся под уличным фонарем: хорошо освещенные и безобидные – настолько, насколько может выглядеть группа вооруженных усталых федеральных агентов.

В ожидании, пока Мерседес закончит дела в доме, я распускаю пучок волос в попытке облегчить постепенно накопившуюся за день головную боль. Она определенно вызвана и тяжестью прически. Брэн – кажется, не осознавая этого – протягивает руку и кладет ее мне сзади на шею: большой и указательный пальцы массируют напряженные мускулы.

С трудом сдерживаю стон; Касс чихает от смеха. Если верить Мерседес, именно из-за этой привычки она получила в академии прозвище Котенок. Однажды – только однажды – я поинтересовалась, почему Котенок, а не Кошка, и едва Мерседес успела выпалить, что Касс – такая милая карманная кошечка, как упомянутая карманная кошка начала гоняться за ней по офису. Кто-то из другой команды – понятия не имею, кто именно – тем же вечером сделал и поставил на стол табличку «Котенок Кирни (карманный, для вашего удовольствия)». Касс терпеть ее не может, но табличку передают по кругу, соревнуясь, кто сможет незаметно поставить ее на стол Кирни. И как скоро Касс это заметит.

– Deberia haber sido una noche de tequila[19], – вздыхает Мерседес, подходя к нам.

– Но не сложилось.

– Не сложилось, – соглашается она. – Думаю…

– Агент Рамирес!

Мы все четверо поворачиваемся в сторону дома, рука Брэна слетает с моей шеи. С крыльца спускается женщина и идет к нам.

– Прошу прощения, агент Рамирес, я хотела лишь спросить…

Она застывает при виде меня и прикрывает рот дрожащей рукой. Затем внезапно с воплем набрасывается на меня, сгребает в объятия и начинает рыдать.

– Алиса Мерсер, – бормочет Мерседес. Ненужное, кажется, пояснение.

Крепко обнимаю плачущую женщину. Даже не пытаюсь ничего сказать – говорить нечего. Прошу прощения за то, что у меня ужасающее сходство с вашей пропавшей дочерью? Прошу прощения за то, что вы смотрите на меня и гадаете, доживет ли ваша дочь до взрослого возраста и станет ли кем-нибудь? Прошу прощения за то, что вы будете смотреть на каждого светловолосого ребенка и отчаянно желать, чтобы ваша маленькая девочка оказалась дома в безопасности? Говорить просто нечего.

Мужчина – вероятно, ее муж – спускается с крыльца следом, подходит и пытается отцепить от меня жену, мягко тряся ее за плечи. Мерседес помогает, и вдвоем они уводят мать Бруклин обратно к дому, помогая по-прежнему плачущей и спотыкающейся Алисе подняться по ступенькам и зайти внутрь.

Брэн и Касс смотрят на меня. Как и Уоттс, стоящая в нескольких футах рядом с усталым капитаном Скоттом, который в конце подъездной дорожки вводил в курс дела ночную смену.

– Да-да, все понимаю. Зря я сюда пришла.

Касс повторно чихает и склоняет голову, чтобы скрыть веселую искорку в глазах.

– Стерлинг, для тебя найдется предостаточно работы в офисе, – говорит Уоттс. По крайней мере, она пытается выглядеть сочувствующей. – Мы получили множество информации, в которой надо разобраться.

Через несколько минут возвращается Мерседес, еще более усталая, чем прежде.

– Теперь домой? – с надеждой спрашивает она.

– Домой, – отвечает Брэн и выпроваживает нас к автомобилю. Он машет рукой Уоттс, которая кивает ему, пожимает руку капитану Скотту и бредет к машине.

– Мерседес, можно сегодня переночевать у тебя? – Касс пристегивается, сбрасывает туфли и сворачивается калачиком на сиденье. – Не хочу тащиться обратно в Фэрфакс.

– Конечно. Пожалуй, стоит ехать не через Куантико, а сразу в Манассас – сэкономить время, которое все равно провели бы в офисе. А утром отправиться обратно в Ричмонд, устроит?

– Всех, кроме Элизы, – отвечает Касс и морщит нос, заметив, что я показываю ей язык. Знаю, что могу достичь многого за столом, но предпочла бы работать в поле со своей командой.

– Mierda. Твоя машина в Куантико? – спрашивает Мерседес. Качаю головой.

– Она возле дома, – отвечает ей Брэн.

– Хочешь сказать – возле Дома? – невинно спрашиваю я, делая ударение на нужном слове.

День выдался долгий и эмоционально напряженный. Вероятно, поэтому никого не удивляет, что Мерседес сразу же слегка слетает с катушек. Просто не выдерживает: бьется головой об окно и смеется до слез. Это вызывает цепную реакцию у Касс, но она утыкается головой в спинку сиденья, и ее толком не слышно.

Брэн смотрит на меня – как я закусываю губу, чтобы сохранить серьезное выражение лица, – вздыхает и заводит машину.

За девятнадцать лет, прошедшие со своего перевода в Куантико, он сменил немало адресов, и все это были квартиры. Наконец пять месяцев назад Брэн купил дом. И не просто заурядный дом, а Дом – прямо за коттеджем Мерседес. У них общая граница. Они спорят, кому присматривать за уличным камином у заднего крыльца Эддисона, и могут переговариваться, буквально не выходя за двери и практически не повышая голоса.

Когда Брэндон Эддисон наконец решил обосноваться на одном месте, то купил Дом по соседству с напарницей, к которой относится как к сестре.

Тем не менее он не может заставить себя называть его домом. Дом для него – это Манассас в целом или, точнее, то место, где в данный момент находятся большинство товарищей по команде. Дом – это люди, а не место. Кроме тех случаев, когда Брэну хочется зарыться лицом в свой матрас и не двигаться, но матрас все же маловат, чтобы быть домом. Да и «своим» Эддисон его не называет. Уже пять месяцев говорит «Дом», потому что не может заставить себя сказать «мой дом».

Мерседес со своим достойным попасть на открытку коттеджем и Касс с двухквартирным домом, который делит с кузиной, находят это очень забавным. Даже Вик невольно хихикает каждый раз, когда упоминает «Дом». Явственно слышатся заглавные буквы. И наша команда не была бы нашей командой, если б нам было на это плевать.

Но поскольку Брэн – замечательный человек, даже когда ведет себя как сукин сын, он добродушно игнорирует смех за спиной и заруливает в автозакусочную, чтобы подкрепиться: после завтрака у нас не было во рту ни крошки. Когда Илай Коперник предлагал свои сэндвичи, было не до них, к тому же они моментально закончились.

Первую половину поездки занимаемся тем, что сверяем сделанные заметки: информации для сравнения удручающе мало. Бруклин Мерсер не исчезла с лица земли по пути домой, но, по нашим сведениям, словно испарилась. Усталость берет свое, и мы меняем тему разговора.

Когда добираемся до жилища Брэна, Мерседес и Касс сонно бормочут «пока», выходят через заднюю дверь и бредут по двору к коттеджу Мерседес. Мы с Брэном стоим возле машины и смотрим, пока в доме не загорается свет.

– Утром появишься в офисе или сразу отправишься в Ричмонд? – спрашиваю я тихим – а как иначе после полуночи? – голосом.

– Появлюсь, – отвечает он. – Касс понадобится одежда из ее сумки, а Ивонн должна подготовить для нас новую информацию.

Прислоняюсь к нему, чувствуя, как Брэн опирается о стену, и несколько минут мы просто стоим, прижавшись друг к другу. Запах его одеколона почти выветрился, но остался на воротничке: знакомый, уютный и захватывающий в не совсем приличествующем смысле, учитывая, какой выдался день. Успокаивающий и волнующий одновременно. Только с Брэном я испытывала подобное чувство. Его рука ложится мне сзади на шею, разминая напряженные мускулы. Упираюсь ему в ключицу подбородком – пожалуй, это единственное, что помогает мне удерживаться в вертикальном положении.

– Заночуешь? – бормочет он.

Чтобы покачать головой, мне требуется больше усилий, чем следовало бы.

– Нет, если только ты не хочешь этого. Думаю, нам лучше ночевать порознь, учитывая…

– Наверное, ты права.

Ни один из нас не шевелится, если не считать его руку, по-прежнему массирующую мою напряженную шею.

– Ты как бы в порядке? – шепчу я ему в рубашку. Не «в порядке», а «как бы в порядке».

– У меня все будет нормально.

Это не то же самое, что «да». И это та черта, которую мне не хочется переступать. Несмотря на три года свиданий и четыре года совместной работы, между нами все еще остаются границы, буквально кричащие: НЕ ТРОГАЙ! Ни один из нас старается не поднимать проблему Фейт. Или у него не окажется другого выхода, как заговорить о ней, или мы не коснемся этой темы. Даже в такой ситуации, как сейчас.

– Ненавижу, что не могу ответить на их вопросы, – вскоре произносит Брэн. – Вчерашний вечер и сегодняшний день – не худшие в их жизни. Худший – завтра, когда первоначальный шок пройдет и они в полной мере осознают случившееся и испытают страх. В первый день все ужасно. Во второй…

Прижимаюсь губами к трепещущему под его кожей пульсу и жду продолжения.

– Во второй день все реально.

– Как думаешь, Дэниел Коперник еще обратится к тебе?

– Пока не станет. Может быть, потом, если мы быстро отыщем Бруклин. Может быть, никогда. Ему есть о ком позаботиться: Ребекка и родители.

– Однако он уже никогда не станет прежним, верно?

Брэн не отвечает. В этом нет необходимости.

В конце концов он резким движением прислоняется прямо к стене, а другой рукой поглаживает мои волосы. Позволяю себе немного забыться; выросшая за день щетина на его подбородке царапает мне висок. За этим следует поцелуй – нежнее, чем я ожидала, учитывая… ну всё. Баюкает в руках мою голову, словно я что-то ценное, хрупкое. Не могу не задаться вопросом, какая же ярость кипит внутри его, что Брэн вынужден вести себя настолько осторожно.

– Постарайся выспаться, ладно? – прошу я, когда приходится оторваться друг от друга, чтобы отдышаться.

– Ты тоже. И прошу прощения за завтра.

– Хочешь сказать – за сегодня?

Он слегка улыбается – лишь небольшое подергивание губ. Но хоть что-то.

– Бывает, – говорю я. – Ивонн обеспечит массу сырой информации для анализа, а мне очень хочется выяснить, подавали ли дедушка и бабушка Бруклин какие-то иски, связанные с внучкой. У меня хорошо получается аналитическая работа. От того, что я сижу в офисе, мы ничего не теряем, а другие люди чувствуют себя комфортнее.

– Тем не менее. Я знаю, ты ненавидишь, когда твоя внешность мешает расследованию.

Начальник нашего отдела – босс Вика – отчитал Эддисона за непрофессиональный вид, когда Брэн чуть-чуть отрастил волосы. Не длинные или даже патлатые – просто темные кудри, слегка развевающиеся при ходьбе. Другими словами, все стало именно так, как мне нравится, потому что – охотно признаю – питаю слабость к его кудрям. Брэн не стал спорить с главой отдела. Но и волосы не укоротил. С вечерней щетиной он разбирается в шесть утра: ненавидит как бритье, так и саму мысль отрастить на лице растительность. В течение всей своей службы Брэн шел по тонкой грани между приемлемым и непрофессиональным, но его внешность имела значение только для карьеры. На ход самих дел она не влияет.

Тем не менее Эддисон понимает, почему внешность так волнует меня. И Мерседес понимает – Мерседес, которая никогда не выходит из дома без идеального макияжа, потому что тот прикрывает два неровных шрама внизу щеки, нанесенных в детстве разбитой бутылкой. Потому что есть разница между тем, чтобы не стыдиться шрамов, и выставлением их напоказ, для комментариев всех и каждого.

Брэн снова целует меня и провожает до машины, оставаясь на подъездной дорожке, пока я благополучно не уезжаю. До поворота все еще вижу его в зеркале заднего вида.

Мой дом неподалеку, чуть больше пятнадцати минут езды, если соблюдать все правила дорожного движения. Что бы ни говорили напарники, я вожу благоразумно, если только текущее дело не требует спешки. Когда нам нужно было добраться куда-то, где следовало оказаться пять минут назад, экс-лидер моей команды Финни слегка зеленел – до тех пор, пока не получил повышение и ему больше не пришлось ездить со мной. Но какой бы ужас он ни испытывал, я ни разу не попала в аварию, не причинила ущерб машине или пассажирам. Думаю, этим можно немного гордиться.

Проверяю почту, выбрасываю бóльшую часть писем в мусорную корзину для корреспонденции и поднимаюсь наверх. Зайдя в квартиру, не утруждаю себя включением света. Я часто прихожу домой такой уставшей, что тело инстинктивно знает маршрут – зрение не нужно. Сумки и ключи у двери, пистолет у дивана в сейфе, замаскированном под журнальный столик, в кухне электрочайник на таймере.

Переодевшись в пижаму, умываюсь и чищу зубы, затем залезаю в стенной шкаф достать одежду на завтра – уже сегодня – и немедленно спотыкаюсь об обитающий в углу и как будто растущий пакет с платьем. С рычанием пинаю его, но, что предсказуемо, удовлетворения пинок не приносит. Лежи в пакете хоть восемь миллионов пудов тюля и атласа, тверже он не станет.

Платье.

Со Свадьбы, Которой Не Было.

Оно обитает в углу шкафа, и каждый раз, когда почти принимаю решение, как именно от него избавиться, я передумываю. Каждый раз, когда почти готова расстаться с ним, что-то говорит: «Нет, еще рано».

Знаю, что есть причина, по которой я храню Платье. Только не знаю, в чем она заключается. Но, независимо от нее, платье мне зачем-то нужно. Или, быть может, это болезненное, но приятное напоминание о том, чего я успешно избежала: привязь, не дающая повторить ту же ошибку.

Не знаю, в чем дело.

Я повстречала Клиффа в церкви, когда еще жила рядом с родителями и позволила матери уговорить меня сходить на несколько собраний-знакомств для одиноких молодых людей. Хороший еврейский мальчик, чья мать – из тех очень немногих, кого моя необычайно заносчивая родительница может назвать друзьями.

Это было единственным, что радовало мою мать. Она ненавидела мою будущую профессию в колледже, ненавидела мою работу, ненавидела то, что я живу не с ней, а с aba[20]. Но была так счастлива, что я встречалась с хорошим еврейским мальчиком, поддерживала с ним отношения, пусть и не будучи полностью уверенной, что он мне по-настоящему нравится… Я его терпела. А потом Клифф сделал предложение: когда наши родители сидели за одним столом, он встал на колени, достал кольцо и привлек внимание практически всех посетителей переполненного ресторана. Мы не заводили речи о свадьбе. Даже встречались меньше года. Но он сделал предложение перед столькими людьми, что я не могла заставить себя отказать. Не при таком всеобщем внимании. Не под таким давлением.

Мать была на седьмом небе от счастья. Она и Клифф настаивали на немедленных приготовлениях к свадьбе. Выбрать место проведения, фотографа и кейтерера[21], отложить деньги на всё это. Купить платье.

Платье.

Я была не готова, но они настаивали, и мне казалось, что сказать «нет» невозможно. Что во мне что-то не так, если я не хочу свадьбы и не готова к ней.

Может быть, поэтому Платье остается со мной. На меня надавили купить его, прежде чем я была готова, и поэтому я держусь за него, пока не буду готова расстаться с ним. Пока не решу, что готова – я, а не кто-то другой.

Пусть друзья и мягко подталкивают избавиться от него.

Бормоча под нос ругательства, засовываю пакет еще дальше в угол и быстро перебираю пиджаки и блузки в поисках подходящего сочетания на утро, чтобы потом не беспокоиться об этом. Когда пытаюсь заснуть, все не могу выбросить Платье из головы.

У кого-то есть монстр под кроватью или кошмар за комодом. У меня же Платье в Шкафу и давнее отвращение к себе за то, что я так легко позволила собой манипулировать и заставить делать нежелаемое. Даже если ты получила шрамы, успешно избежав чего-то, они остаются шрамами. Бруклин еще предстоит узнать это, если сумеем отыскать ее вовремя.

Глава 7

Приезжаю в офис почти в пять утра, в конце концов бросив попытки заснуть. И я не одна такая – трое остальных появляются минут черед двадцать: Брэн и Мерседес ведут под руки шаркающую ногами в зомбиподобном состоянии Касс. Они похожи на родителей, пытающихся отвести ребенка в школу.

Мерседес отпускает руку Касс, чтобы поднять ее сумку из-под стола. Брэн поддерживает Касс в вертикальном положении до возвращения Мерседес, которая снова принимает всю тяжесть тела напарницы на себя. Затем он глотает остатки кофе и ставит пустую кружку на стол. Зная Брэна, уверена: крепость его напитка такова, что хватило бы покончить с большинством здоровых людей, и это наверняка не первая кружка за сегодня. Пусть я и переняла немало дурных привычек с тех пор, как присоединилась к ФБР – и переехала в Куантико, – разбавление крови кофеином в их число пока не входит.

– Сейчас вернемся, – говорит Мерседес жизнерадостным тоном, который после почти бессонной ночи должен быть запрещен законом, и ведет Касс в уборную.

– Métela en la bañera de una vez y abre el aqua[22], – ворчит Брэн.

– Si no lo hago contigo, no lo haré con ella tampoco[23].

– Pero a mi si me lo has hecho[24]. – Мерседес отпихивает Брэна свободной от удерживания Касс в равновесии рукой.

– Знаете, из-за постоянного нахождения в вашем обществе мне пришлось выучить испанский, так что я все поняла. – Присаживаюсь на краешек стола и делаю глоток чая. – Иногда мне кажется, что лучше оставаться в неведении.

– Но тогда ты не сумела бы отправить моей матери то чудесное письмо, написанное на испанском вперемешку с итальянским.

– Я, наверное, возненавижу тебя.

– Она повесила его в рамочку и все такое.

Брэн разбирает стикеры, которые скопились на краю его монитора со вчерашнего дня. Большинство просто выбрасывается. Через секунду он подходит уже без стикеров, поднимает меня с места, быстро обнимает и целует в щеку. Это больше, чем мы обычно позволяем себе на службе. Отчасти по личным предпочтениям, отчасти по настоятельной просьбе отдела кадров, когда мы проинформировали его, что начали встречаться.

Кругом практически никого, не считая нас, а взгляд в сторону других кабинетов показывает, что там не горит свет, так что я дотрагиваюсь до синеватых мешков под глазами Брэна.

– Ты вообще спал?

Он дергает за кончик моей плохо заплетенной косы, отчего резинка сбивается.

– А ты?

– Нет.

– De cualquier manera, no dorminos mucho[25]. Повернись.

Сажусь обратно на стол, приподнимаю ноги и разворачиваюсь, демонстрируя спину. Слышу скрип открывающегося и закрывающегося верхнего ящика, а через секунду пальцы Брэна встряхивают остальную часть косы. Он медленно расчесывает ее, уделяя особое внимание колтунам, которые я проигнорировала дома – слишком устала. Ощущения потрясающие: не только от легкого почесывания головы зубцами гребня, но и от пальцев Брэна, перебирающих мои волосы или прикрывающих уши. Через несколько минут гребень падает мне на колени, затем следует нежное потягивание за косу. Зеркало не требуется – и так знаю, что моя голландская коса стала аккуратной и тугой, каждая прядь плотно уложена на место. Эддисон сохранил навыки, полученные от проживания с сестрой на восемь лет младше – не давали забыть их и лучшие подруги Брэна, и почти каждая женщина, которую он впускал в свою жизнь. Даже Мерседес просит его помочь с прической для особо важных свиданий.

Мерседес приводит сухую по большей части Касс – только волосы, обрамляющие лицо, потемнели от сырости. Вероятно, ее пихнули головой в раковину с водой. Мне довелось испытать такое после одного незабываемого похода в бар.

В отличие от меня, эта процедура, похоже, не слишком оживила Касс.

– Наверное, пойду в конференц-зал, – говорю я им. Они заняты разбором содержимого своих сумок. – Мобильный со мной, но и внутренняя связь должна работать бóльшую часть дня.

– На это есть какие-то конкретные причины? – спрашивает Мерседес.

– Буду меньше бросаться в глаза, чем сидя здесь. Я не стыжусь и не падаю духом от того, что остаюсь в тылу, это вполне логично. Но я знаю, что рядом будет Андерсон – он нагружен дополнительной бумажной работой с последнего семинара по борьбе с домогательствами, который ему пришлось посетить. Так зачем давать повод для острот?

– И почему ни одна из вас до сих пор не прикончила его? – вздыхает Брэн. – Уверен, каждая женщина на нашем этаже обеспечила бы тебе алиби.

– Вот именно, – отмахивается Мерседес. – Это выглядело бы слишком подозрительно.

Входит Уоттс с дымящейся кружкой и целой коробкой протеиновых батончиков в обертках. Поставив кофе на стол, она открывает коробку, бросает каждому из нас по батончику и приказывает:

– Ешьте.

– Вам удалось поспать? – спрашиваю я.

– А хоть кому-то удалось? Мои ребята уже на пути в Ричмонд: я велела им сразу направляться туда.

Но по какой-то причине она пришла сюда. Ждем логической развязки.

– Мне пришло электронное письмо от штатных психологов, – бормочет Уоттс с набитым половиной батончика ртом. – Они хотят, чтобы Эддисон оставался здесь вместе со Стерлинг и занимался аналитикой.

– Я ничем себя не дискредитировал, – немедленно протестует Брэн.

– Все-таки немножко дискредитировал. Не настолько, чтобы отстранить тебя от дела, и они в любом случае не настаивают на этом. Но вчерашний день выдался для тебя тяжелым. Я все видела. И твоя команда видела – неважно, готовы они признать это или нет.

Брэн обегает нас взглядом. Касс смотрит ему в глаза, разворачивает батончик и запихивает целиком в рот, чтобы не отвечать.

– Психологи не пытаются наказать тебя, – продолжает Уоттс, когда становится ясно, что мы ничего не ответим. – Однако они обеспокоены, как скажется продолжение расследования на твоем самочувствии. И, должна заметить, если ты останешься здесь со Стерлинг, все будет выглядеть, словно просто не повезло, а не как будто вам приказали сделать это.

Брэн несколько раз вяло протестует – больше для проформы. Он опирается о мой стол. Наблюдаем, как Касс и Мерседес уходят вслед за Уоттс: им в Ричмонд.

Уже возле самого лифта Уоттс оборачивается и просовывает голову в стеклянные двери офиса:

– Эддисон, не давай Стерлинг раствориться в пустоте. Вынуждай ее всплывать на поверхность время от времени.

– М-м-м… я постараюсь изо всех сил, хорошо?

Троица исчезает из виду. Мы с Брэном еще немного сидим на моем столе в не совсем комфортной, но, по крайней мере, привычной тишине.

– Прошу прощения, – в конце концов шепчу я.

Он пожимает застывшими от напряжения плечами.

– Что есть, то есть… Все еще хочешь пойти в конференц-зал?

– Да. Не хочу сегодня общаться с людьми, которые не работают с этим делом.

– Ты не забыла, что сегодня суббота, нет?

– Это означает только то, что большинство придут не раньше десяти или около того.

Брэн со вздохом признает мою правоту. Собираемся и направляемся в конференц-зал – уже как Эддисон и Стерлинг. Ивонн – наш увлеченный технический аналитик команды – появляется около шести тридцати с коробкой пончиков и затравленным выражением лица. У нее есть персональный кабинет, где стоят сверхмощные компьютеры – они защищены лучше тех, что в наших каморках. Но сегодня она идет сразу в конференц-зал и вываливает свои вещи на стол.

– Можно мне сегодня поработать здесь?

– Конечно, – медленно говорю я, отодвигая свой ноутбук, чтобы скрестить руки на столе. – Тебе нужно все рабочее пространство или же…

– Нет, я имела в виду – поработать с тобой. Сегодня мне нужен живой контакт с людьми.

– Хорошо, а в чем дело?

Ивонн закрывает глаза и делает глубокий вдох.

– Она всего на год старше моей дочери.

Черт. Верно.

– После второй дозаправки сопрем «Кериг»[26] Вика, – сообщаю я ей, выразительно глядя на ее желтую кружку.

Она невольно издает смешок и извлекает несколько предметов из своего огромного, замаскированного под сумочку мешка:

– Мне надо кое-что забрать из кабинета. Сейчас вернусь.

Эддисон следует за ней – помочь с переноской вещей. Минут через пятнадцать они возвращаются с двумя мониторами и сумкой для ноутбука, из которой торчат кабели и провода. Помогаю Ивонн разобраться с ними и устроить комфортное рабочее место на краю ближнего к двери стола. Эддисон немного сдвигает в сторону наши вещи, чтобы освободить пространство. Из всех членов команды только мне позволено помогать Ивонн с электронной работой: по ее словам, я единственная, кто способен управляться с вещами сложнее смартфона.

Иногда Эддисона охватывает усталость или безрассудство, и он задает ей какой-нибудь по-настоящему глупый вопрос. Ее пошаговые инструкции, отличающиеся покровительственно-оскорбительным тоном, потрясающи.

Когда последний провод оказывается на своем месте, Ивонн включает систему. Пока компьютер грузится, она роется в коробке с пончиками, кладет пару из них на салфетку и протягивает мне:

– С кленовым сиропом и с беконом. Должны быть еще теплыми. – Она подмигивает мне. Пытаюсь улыбнуться, однако получается, наверное, не очень, учитывая, что большая часть пончика уже во рту. – Жуй, Стерлинг. Люди прожевывают еду.

– Есть, мэм, – бормочу я.

– А также не разговаривают с набитым ртом. Он дурно на тебя влияет.

Эддисон отрывается от внимательного созерцания оставшихся в коробке пончиков:

– Эй!

Хихикаю и пытаюсь проглотить.

– Спасибо за пончик.

– М-м-м…

Откидываюсь на спинку стула и слизываю с пальцев сироп. Они немного соленые и жирные от бекона, против чего я совершенно не возражаю. Один из тех редких случаев, когда я не испытываю чувства вины за любовь к свиному бекону.

Эддисон одаряет нас обеих косым взглядом, плюхает на салфетку два пончика с шоколадной глазурью и садится на место.

– С чего хочешь начать? – интересуется Ивонн.

– Поступил ли отчет за прошлый вечер от капитана ночной смены? – спрашивает он.

Ивонн смотрит на монитор, прежде чем ответить:

– Нет, но ночная смена закончится только через несколько минут. Полагаю, мы получим все в течение часа, если только Уоттс не свяжет нас с ним для устного отчета.

– Дальше надо рассортировать отчеты по преступникам, стоящим на учете; уточнить, не упустила ли из виду школьная администрация пятна в чьей-нибудь биографии, и проверить родителей Фрэнклина Мерсера. Я предпочел бы заняться Мерсерами.

– Беру отчеты на себя, – говорю я.

– Значит, мне остается школа. – Ивонн качает головой, пышные локоны скользят по ее шелковой блузке персикового цвета. – Ладно. Напомните, почему мы выбрали эту профессию?

– Чтобы помогать людям.

Наклоняюсь к Эддисону и касаюсь телефона Ивонн. Экран подсвечивается, показывая фоновый рисунок: четверо улыбающихся детей прижались друг к другу головами, чтобы войти в кадр.

– Чтобы сделать мир более безопасным местом.

– Напоминай мне об этом несколько раз на дню, ладно?

– Конечно.

Ивонн включает проигрыватель на одном из мониторов: мелодия достаточно тихая, чтобы не мешать беседе и звонкам, но достаточно громкая, чтобы заполнять пространство и тишину, которая возникает при погружении в работу. Несколько агентов заходят, чтобы заняться бумажными делами или получить какую-то информацию. В ФБР не всегда есть такое понятие, как выходные, особенно в CAC, так что в течение дня появятся и другие сотрудники.

Ивонн собрала данные по преступникам Ричмонда, стоящим на учете, и рассортировала по видам нарушений. Теперь моя очередь: просмотреть сведения и понять контекст. Когда пропадает ребенок, о неприкосновенности частной жизни не может быть и речи, и это относится не только к родителям. Следствие ставит на уши весь квартал и окрестности, вникая в малейшие подробности биографий людей в попытке отыскать ребенка – хочется надеяться, живым и невредимым.

На улице, где живет Бруклин, нет ни одного преступника, однако в ее квартале живут трое. Все они обитают слишком близко к школе, чтобы оказаться совершавшими насилие в отношении детей, но я все равно просматриваю данные. Один мужчина во время особенно сильного приступа неприятных воспоминаний разделся и пробежался голым по дому престарелых, в котором работал. Спрятался под кроватью восьмидесятисемилетней женщины и всхлипывал, бормоча что-то насчет препарирующих его изнутри инопланетных муравьев. Некоторые обитатели и сотрудники пансионата, конечно, перенервничали, но для других, судя по полицейским отчетам, это оказалось самым забавным происшествием в жизни. Как и для самих полицейских. Несмотря на попытки придерживаться официального тона, было ясно, что они ржали от души.

Публичное обнажение делает человека преступником, и этот невезучий стрикер[27] живет ближе всех к Мерсерам, всего через две улицы. Сочувствовали ему коллеги или нет, но он больше не работает ни в пансионате, ни с пациентами вообще. По последним данным, трудится в страховой компании, обрабатывая медицинские счета.

На соседней с ним улице проживает женщина, уличенная в проституции в одном из штатов, что делает ее преступницей. И этот статус сохранился с переездом в Вирджинию. Впрочем, обвинения давние, никаких намеков на рецидив. Кроме того, проститутки намного, намного чаще становятся жертвами преступлений на сексуальной почве, а не наоборот.

А вот на бывшей окраине, где до начала работ по благоустройству квартала пространства между домами было больше, живет мужчина, который бо́льшую часть пребывания в колледже насиловал одногруппниц. Пока его в итоге не судили, не признали виновным и не исключили – именно в таком порядке. Он был осужден по двум делам, проходил по пяти и подозревался еще в четырнадцати. Частично отбыв срок, вышел и затем попадал под арест еще дважды. В первый раз обвинения сняли, потому что работодатель молодой женщины надавил на нее, не желая публичной огласки, а во второй раз дело закрыли, поскольку вещественные доказательства были непрофессионально собраны и по большей части уничтожены. Однако всем доказанным и предполагаемым жертвам было за двадцать, даже когда преступник стал старше. Значит, его нельзя подозревать в пропаже Бруклин. Хотя я все равно с удовольствием закопала бы его.

Ближе к нашему делу: во всем Ричмонде живут буквально десятки, если не сотни обвинявшихся в преступлениях против детей, и информацию по каждому надо обработать. Проделав половину работы, стукаюсь лбом о стол и мысленно желаю, чтобы от удара родилась какая-нибудь гениальная идея. Идея, которая окажется ключом к разгадке всего дела, – ниточка, что приведет нас прямо к Бруклин.

– Кажется, я где-то читал, что такое поведение вредно для здоровья.

Вздыхаю и еще несколько раз стукаюсь об стол, уже мягче.

– Доброе утро, Вик.

– Выше нос, Элиза. Уже около полудня – время ланча.

– Ланча? Серьезно?

Неохотно сажусь за стол – скорее из-за дразнящего запаха еды, чем из-за приказа. Похоже, у нас суп и сэндвичи с приправой в виде сурового, но нежного взгляда Вика.

– У тебя фантастическая работоспособность, но постарайся адекватнее оценивать ситуацию, – говорит он, протягивая мне бумажный стаканчик и что-то завернутое в бумагу. – Я заходил проверить тебя несколько часов назад.

– Разве?

– Элиза, я задавал вопросы, и ты на них отвечала.

– Хм.

Ивонн фыркает и катится на стуле на колесиках вдоль овального стола, пока не оказывается рядом со мной; ее еда находится на безопасном расстоянии от компьютеров.

– Ты та самая девочка, которая читала во время футбольных матчей, верно?

– Нет, я девочка, игравшая на трубе в оркестровой форме, от которой зудела кожа.

– Играешь на трубе?

– Больше не играю.

Разворачиваю сэндвич. Ух ты, индейка и бекон.

– А если спросить моего преподавателя музыки, то и тогда не играла по-настоящему.

Эддисон проглатывает кусочек сэндвича. Листик салата прилипает к уголку рта.

– Не волнуйся, Вик. Ей дали перекусить и спасли от обезвоживания.

– Разве? – повторяю я.

Ивонн хихикает и особо не пытается это скрыть.

– Все, что ему нужно сделать, – сунуть тебе в руку чашку или кусок еды, и ты автоматически запихнешь это в рот. Потрясающе.

– И пугающе.

– Ну да.

Вик со своим обедом садится напротив. Совсем неудивительно видеть его здесь в субботу.

– Есть какие-нибудь многообещающие зацепки? – интересуется он.

– Пока нет, – отвечаю я. – Большинство кандидатур, по делам которых успела пробежаться, можно исключить: или потому, что они встали на путь исправления, или потому, что предпочитают совсем других жертв. Только горстка заслуживает более внимательного рассмотрения.

– Однако?..

– Мне тяжело поверить, что это преступление совершилось просто потому, что подвернулась такая возможность.

Вгрызаюсь в сэндвич, жуя медленнее обычного, чтобы дать себе время на раздумья.

– По всем данным, Бруклин – умный, осторожный ребенок. В одиночестве она вела бы себя еще осторожнее.

– Значит, думаешь, что она знакома с похитителем?

– Достаточно хорошо, чтобы узнать и, может быть, даже остановиться поболтать. Особенно если она кому-то помогала.

– Это указывает на то, что похититель проживает в ее районе.

– Может быть. Или, возможно, это кто-то из школы. Или связанный с «Брауни». Или кто-то из сослуживцев ее родителей, которого Бруклин уже встречала.

– Или бабушка с дедушкой, – бормочет Эддисон.

– Мы выяснили что-нибудь в этом направлении? – спрашиваю я.

– Без ордера не сможем, – отвечает Вик.

Давлюсь сэндвичем.

– Стоп… что-что?

– Ну не совсем так, но… Ее бабушка с дедушкой живут в Делавэре, так что Смиты, не заезжая в Ричмонд, сразу отправились туда.

Смиты, члены команды Уоттс, работают в паре так долго, что перестали восприниматься как индивидуумы. Большинство агентов CAC не сумеют назвать их имена даже под дулом пистолета. В тех редких случаях, когда возникает потребность их различить, обычно описывают их внешность.

– И?..

– Бабушка и дедушка Бруклин не впустили их даже в ворота. Сообщили через переговорное устройство, что их адвокаты в должный срок свяжутся с ФБР.

– Ты серьезно?

Эддисон лишь качает головой.

– Они должны понимать, что это вызовет еще большее подозрение.

– Отец Бруклин сообщил Уоттс имена адвокатов своих родителей, – продолжает Вик. – Она передала информацию Смитам, и тем удалось связаться с ними. Адвокаты сказали, что позвонят в понедельник и договорятся, когда Мерсеры-старшие выберут удобное для разговора время.

– В понедельник?

– А когда Смиты подчеркнули, что дело происходит в Ричмонде, а не в Делавэре, и что им пришлось специально ехать оттуда…

– Дай-ка угадаю: адвокаты сказали, что они могут преспокойно приехать снова.

– Помещаем их в категорию «склонен к побегу»? – спрашивает Ивонн; одна рука застыла над клавиатурой. В другой она держит одновременно полную ложку супа и сотовый. Надо попросить ее научить меня многозадачности.

– Мы можем вызвать их на допрос в качестве важных свидетелей, но не арестовать или держать под стражей, – объясняет Вик. – Однако можно попросить TSA[28] взять их на заметку. Уоттс уже сделала звонок и договорилась.

– Но мы лишь узнаем, что они купили куда-нибудь билеты, – возражает Ивонн. – Это не помешает им улететь.

– Они подавали документы на опеку? – спрашиваю я.

– Насколько я разузнал – нет, – говорит Эддисон. – Хотя это может просто означать, что их адвокаты подготовили документы, но еще не подали.

– Значит, если по каким-то причинам наши юристы сообщат, что мы не сумеем вызвать дедушку и бабушку Бруклин в качестве важных свидетелей, можем ли мы пригрозить им тем, что они препятствуют правосудию? Вдруг тогда они станут сговорчивее?

– Кровожадная девка, – ласково говорит Эддисон.

Ивонн закатывает глаза.

– Мне нравится, что ты находишь такое поведение столь очаровательным.

– А ты не находишь?

– Эддисон, продолжай копать информацию по Мерсерам, – говорит Вик. – Нарой, сколько можно без ордера. Возможно, они забрали Бруклин, возможно, нет, но их нынешние действия бессовестны. Если похитители не они, то они вынуждают нас тратить впустую ценное время – время, которого у их внучки, вероятно, нет. Элиза, когда ты разговаривала с Ребеккой, сложилось впечатление, что она что-то скрывает?

– Нет. Она отчаянно хочет, чтобы Бруклин нашли. Если б она сбежала из дома, сообщив подруге, что собирается сделать, Ребекка рассказала бы обо всем ее родителям, как только появилась полиция. Могу поверить, что она знает что-то, важность чего не осознает, но не думаю, что хранит какие-то секреты.

– Бедная девочка, – бормочет Ивонн.

– Стоит расширить поиск по реестру за пределы Ричмонда. – Я вздыхаю. – Как минимум в пределах Вирджинии, желательно также распространить его на Мэриленд и Северную Калифорнию. И нам надо порыться в базе ФБР.

– Ищем похищения со схожими жертвами?

– И убийства.

И Вик и Эддисон поворачиваются ко мне с серьезным видом. Ивонн делает резкий вдох.

– Естественно, мы не желаем такого исхода, но если существуют похожие дела, то о них следует знать. Мы понятия не имеем, какого рода жертвой является Бруклин.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Ивонн. – Какого рода жертва?

– Ее похитили потому, что в тот день она была легкой добычей? Потому, что соответствует определенному типажу? Потому, что она – Бруклин?

– Ненавижу, когда расследование приближается к сорокавосьмичасовой отметке, – бормочет Эддисон.

Это ни в коем случае не правило, но есть своего рода… традиция? Конечно, не официальное правило, а эмпирическая закономерность: если не удается разыскать пропавшего человека в первые сорок восемь часов после исчезновения, то стиль расследования меняется. Иначе никак: первые пара дней – безумная гонка изо всех сил. Такой темп нельзя поддерживать в долгосрочном расследовании.

Тем не менее это вызывает адскую депрессию.

– Тут множество разных систем, с которых можно начать поиски. – Вик делает большой глоток чая с сахаром; между его глаз пролегает хмурая, задумчивая морщина. – Ивонн, о каком аналитике ты рассказывала на прошлой неделе?

– На прошлой неделе я рассказывала вам обо всех новых аналитиках, потому что мы рассматривали их переводы.

– Я про ту, которая, как ты сказала, подает надежды, – поясняет он. Немножко поясняет: – Девочка-яблоко.

Я, уже собиравшаяся доесть сэндвич, делаю паузу и отодвигаю его ото рта:

– Девочка-яблоко?

– Гала Андриеску, – отвечает Ивонн. – Мы решили придерживаться руководства по выживанию в CAC, которое Рамирес написала для агентов-новичков, и начали ставить новых аналитиков в пару с более опытными. Мы сотрудничали всего несколько недель, однако у нее хорошее рабочее чутье.

– Она может прийти сегодня?

– Я позвонила и спросила ее, перед тем как пойти сюда. Ее жених перенес этим утром небольшую операцию, кто-то должен быть с ним. Гала отвезет его домой, потом кто-нибудь из его друзей посидит с ним, пока он не придет в себя. Она сказала, что прибудет примерно в час тридцать.

Эддисон отрывает взгляд от телефона.

– Смиты припарковались у ворот дома Мерсеров-старших. Прямо перед въездом, так что, если бабушка с дедушкой ждут гостей или курьеров, посетителям зададут вопрос, по какой причине агентам ФБР приходится отъезжать с места, чтобы впускать и выпускать их.

– Это законно? – спрашивает Ивонн.

– Пока они не запрещают вход и выход – вполне. Они занимаются открытым наблюдением за потенциальными подозреваемыми в деле похищения ребенка.

– Ох уж эти ваши лазейки…

– Лазейки – душа законов. – Эддисону удается выговорить это, сохраняя серьезное выражение лица.

Ивонн смотрит на него тем же взглядом, каким одаривает своих сыновей-близнецов, и в ответ получает застенчивую улыбку.

– У них есть ноутбуки и точка доступа, так что они вызвались заняться биографией Мерсеров-старших.

– Чтобы ты могла заняться… – подсказывает Вик.

– Некрологами и свидетельствами о смерти, – предлагаю я.

Эддисон задумывается на секунду, затем кивает.

– Не все похищения детей, подходящих под определенный типаж, носят сексуальный характер. Если Бруклин подходит под типаж, то похитителем мог быть кто-то, лишившийся своего ребенка.

– Хорошо. Я сообщу об этом Уоттс и скоро приду вас проведать. – Вик встает, собирает весь мусор, выходит из конференц-зала и направляется к своему кабинету.

Ивонн поворачивается и смотрит на нас.

– Он ведь понимает, что реально не работает над этим делом, верно?

Эддисон лишь ухмыляется. Как руководитель группы Вик, работает над каждым делом, которое посчитает достаточно важным. Он попросту игнорирует правило «больше-не-работать-в-поле» и любые подобные запреты. Мы – его люди; эти дела – его. Просто иногда он предпочитает не столь пассивную роль наблюдателя.

Вошедшая Гала оказывается двадцатидвухлетней девушкой с волосами ярких сине-зеленых оттенков, очками «кошачий глаз» со стразами и протяжным джорджианским[29] акцентом, которого я совсем не ожидала от обладательницы фамилии Андриеску.

– Я бы сказала «рада знакомству»… – начинает она и пожимает плечами, вместо того чтобы закончить фразу.

– Не беспокойся – у нас так принято.

Гала трясет руку Эддисона, смотрит мне в глаза и подмигивает. Мы с Ивонн отворачиваемся, чтобы подавить смешок. О, она мне уже нравится.

В Эддисоне есть нечто такое, от чего у молодых агентов женского пола подкашиваются ноги. Даже я понятия не имею, в чем дело, потому что хоть он и является моей кошачьей мятой, моей приманкой, но стал ею постепенно, после года совместной работы и двух лет рассказов о нем нашей общей подруги Прии. Он привлекателен на манер «грубоватого мужика», авторитетен и компетентен одновременно, но в отделе есть и другие парни, подходящие под это описание. Тем не менее только от Эддисона агенты-новички падают в обморок. Мерседес считает, что дело в излучаемой им ауре задумчивости и уязвимости. Марлен, мать Вика, щиплет Брэна за щеку и говорит, что дело в уважительном отношении ко всем женщинам в его жизни.

Быть может, Гала иммунна к тому-чем-бы-это-ни-было потому, что у нее есть жених – хотя других это не останавливало, – но мне это нравится.

Ивонн помогает напарнице установить очередной компьютер с несколькими мониторами и объясняет критерии отбора, которые я записала на нескольких страницах, вырванных из любимого желтого блокнота нашего техника-аналитика. Слушаю их обсуждение вполуха на тот случай, если понадобятся пояснения.

Эддисон потягивается рядом; его позвоночник издает такой хруст, что он вздрагивает.

Я тру глаза и отодвигаю стул от стола.

– Сейчас вернусь, – сообщаю остальным. – Просто надо немного прогуляться.

– Самое время, черт побери, – с вызовом говорит Ивонн, игнорируя полуобеспокоенный-полуодобрительный взгляд Галы.

Эддисон ненадолго превращается в Брэна и на секунду прикладывает мою руку к щеке.

Каждая частичка тела ноет от долгого сидения, и хотя от движения часть мускулов вздыхает с облегчением и расслабляется, другие в знак протеста напрягаются. Мы давно пытаемся убедить Брэна поставить у себя джакузи, однако он до сих пор слишком нервно относится к Дому, чтобы что-то в нем менять. В конце концов, легко ли менять дом, который по ощущениям чужой?

Медленно спускаюсь по пандусу, растягивая каждый шаг. Если со стороны это смотрится так же абсурдно, как я сама чувствую, то оказавшиеся поблизости видят то еще зрелище. Продолжаю передвигаться странными растянутыми шагами мимо стеллажей. Но совсем недолго. На периферии сознания непрерывно и беспощадно тикают часы-дело. Легко представить, что каждая секунда, которую расходуешь на себя, – это секунда, которую отнимаешь у жизни пропавшего ребенка. Работая у нас, люди выгорают по многим причинам, и, как бы ни осуждали их коллеги из других отделов ФБР, сотрудники CAC никогда не станут этого делать. Мы слишком хорошо понимаем суть своей работы, чтобы ощущать что-либо, кроме сочувствия к тем, которым в конце концов приходится ее бросить.

В итоге прогулка приводит меня к столу Эддисона. Когда речь заходит о порядке, я, бывает, придираюсь к мелочам, однако состояние его стола зачастую выбивает из колеи даже меня. Дела тщательно рассортированы и уложены в стопки, образуя башенки на заднем краю стола, возле ряда приземистых шкафов для документов, которые Эддисон поставил туда, когда унаследовал рабочее место от Вика. В каком-то смысле все выглядит еще более устрашающе, чем бардак или завалы.

Брэн не хранит дома личных фотографий – ни в прежней квартире, ни в Доме. Однако Эддисон держит на рабочем месте только два снимка, которые стоят рядом друг с другом на шкафу у стола. Тот, что поновее, – восьми-девятилетней давности. На размытом фоне виднеется огромный каменный бюст президента Авраама Линкольна с неудачно расположенной дыркой в шее. Возле одного плеча стоит Брэн, ухмыляясь и указывая на дырку. Возле другого – Прия Шравасти, делая то же самое. Вик, Брэн и Мерседес познакомились с Прией лет одиннадцать лет назад, когда ее старшая сестра Чави погибла от руки серийного убийцы. По словам Прии, они с Эддисоном нашли общий язык после того, как она швырнула ему в голову плюшевого медвежонка; оба горевали, злились на весь свет и тосковали по своим сестрам. Я познакомилась с ней шесть лет назад, когда убийца сестры начал преследовать и ее. Точнее, вновь стал преследовать. Прия со своей матерью Дешани жила тогда примерно в часе езды на юг от Денвера, из-за чего Финни, а следовательно, и я включились в расследование.

Другому фото, слегка пожелтевшему от времени в тех местах, где стеклянная рамка пропускала больше света, ровно двадцать пять лет. Шестнадцатилетний Брэн в джинсах и футболке с надписью «Букканирз» с длинными рукавами улыбается, глядя сверху вниз на тянущую его за руку маленькую девочку. Она прелестна, вьющиеся светлые волосы заплетены в косички, на голове блестящая розовая диадема. Вокруг голубых глаз – маска из красной ткани, а поверх костюма черепашки-ниндзя Рафаэля – шутка в честь Рафи, лучшего друга Брэна – блестящая розовая пачка. В ее другой ручке – наволочка с изображением Чудо-Женщины, на дне которой, судя по выпуклостям, полно конфет.

Фейт Эддисон.

Она улыбается брату; два нижних зуба посередине отсутствуют или только начали расти. А Брэн, который даже на отдыхе имеет хмурый вид, выглядит таким размягченным, очарованным и довольным – видеть это почти болезненно. Не то чтобы он больше никогда так не выглядит. Не то чтобы больше не испытывает такую привязанность и мягкость по отношению к любимым. Просто теперь подобное можно наблюдать очень редко – так тщательно он охраняет свои чувства.

Брэн держит эти фотографии здесь, на своем столе, потому что они напоминают ему, зачем он занимается мучительной и тяжелой работой. Чтобы, хочется надеяться, ни одной семье не пришлось, как Прие и Дешани, ждать пять лет, чтобы узнать, кто убил их сестру и дочь. Чтобы, хочется надеяться, ни одной семье не пришлось жить двадцать пять лет, не зная, что случилось с их ребенком.

Как пришлось и еще придется Эддисонам.

Для человека, в репертуаре которого более шестидесяти различных способов нахмуриться, жизнь Брэна Эддисона на удивление полна надежды.

Я дотрагиваюсь до края рамки фото с Фейт – этой прекрасной счастливой девочки со светлыми волосами и голубыми глазами. Затем потягиваюсь напоследок еще разок и иду обратно в конференц-зал – искать другую пропавшую девочку.

* * *

Брэндон Эддисон стоял внизу у лестницы, свесившись через перила так сильно, что казалось, будто он без костей – так умеют только мальчики-подростки.

– Фейт! – крикнул он в сторону второго этажа уже не в первый раз. – Lista?[30]

– Почти все, – прокричала в ответ его младшая сестра.

– Ты это говорила десять минут назад!

– Почти все!

– Тебе чем-то помочь?

– Я просто… пытаюсь… – Слова сменились напряженным пыхтением, которое было слышно даже внизу. – Эта пачка не хочет нормально сидеть!

– …пачка?

Брэндон почесал в затылке, пальцы ненадолго запутались в кудрях.

– Не знал, что черепашки-ниндзя носят пачки, – произнес он наконец.

– Носят, если они принцессы-балерины!

Небольшой шоколадный батончик ударил его по затылку. Обернувшись, Брэндон увидел стоящую у входной двери мать с миской конфет в руке и угрожающим выражением глаз.

– Я даже ничего не сказал! – запротестовал он.

– Сыночек, не дразни ее по этому поводу. В противном случае, как любящая мать, я буду вынуждена достать фото трансформера-ковбоя Шмеля.

Брэндон покраснел и повернулся обратно к лестнице:

– Фейт, спускайся, давай я помогу тебе с пачкой. Нас ждут остальные.

Через мгновение ему пришлось прикусить изнутри щеку, чтобы удержаться от смеха: его младшая сестра, ворча, спускалась по лестнице. Кудрявые косички подпрыгивали на плечах при каждом шаге. Костюм черепашки-супергероя Рафаэля на ней был знаком брату: Фейт обожала Рафи, лучшего друга Брэндона. Костюм дополняли красная маска и торчащие из-под пластиково-тканевого панциря два пластиковых кинжала. Между косичками нахлобучена блестящая розовая диадема, а еще более блестящая розовая балетная пачка постоянно сползала с талии, несмотря на все усилия девочки удержать ее на месте.

Брэндон подтянул опоясывающую пачку ленту и прижал к животу сестры.

– Вот, держи так, – велел он. Фейт крепко обхватила живот; наволочка с изображением Чудо-Женщины свисала из одной руки. Брэн присел на корточки позади сестры, поправил пачку и завязал пояс за спиной. Удерживая ленту одной рукой, вытащил из подола своей футболки с длинными рукавами булавку и закрепил пояс.

– Подпрыгни дважды, – попросил он.

Сестра тут же послушалась. Хоть пачка и подпрыгнула вместе с ней, но не соскользнула с девочки, и булавка не выскочила.

– Вот так. Теперь ты готова?

– Lista! – закричала Фейт.

Мать поцеловала детей в щеку, и они вышли из дома.

– Не забывайте правила, – сказала женщина строго. – Фейт, вы с девочками слушайтесь Брэндона. Если он скажет вам что-то сделать или что пора домой, не спорьте.

– Да, мама.

– Развлекайтесь.

Брэндон повел скачущую и пляшущую сестренку по улице к стоящему через два дома жилищу ее лучшей подруги Лисси. Две другие принцессы-балерины-черепашки-ниндзя-супергероини с нетерпением ждали Фейт на крыльце. Лисси удалось раздобыть сиреневую пачку и диадему под цвет фиолетовой маски Донателло, а Аманда нашла наряд бледно-оранжевого оттенка для Микеланджело. Увы, Стэнзи – их Леонардо – сидела дома с ветрянкой.

– Брэндон поправил мою пачку, – объявила Фейт, запрыгнув на крыльцо. – Он может починить и ваши, если нужно.

Тут же две пары глаз уставились на него умоляющими взглядами. Мать Лисси рассмеялась:

– У тебя булавок хватит?

Он задрал подол футболки, демонстрируя ей ряды булавок, которые приколол туда полчаса назад, и женщина снова рассмеялась. Приводя в порядок юбки Лисси и Аманды, Брэн слушал, как девочки планируют маршрут, словно заправские военные стратеги.

– Listas? – спросил он, закончив.

– Listas! – воскликнули в ответ подружки.

Для начала он привел их к соседнему дому, у которого не было крыльца. Поэтому Брэндон остановился в ожидании посередине подъездной дорожки и наблюдал, как девочки доскакали до двери и позвонили.

– Сладость или гадость, миссис Зафрон! – хором воскликнули они.

– О боже мой, какие вы все храбрые, – поприветствовала их с улыбкой хозяйка. – Что ж, вот вам угощение. И, Фейт, возьми пару конфет для брата. Ему нужны силы, чтобы всю ночь гоняться за супергероями.

– Gracias![31]

Когда Фейт протянула Брэну предназначенную ему конфету, тот сунул ее в плюшевую сумку «Краун Роял», которую дал ему отец для игральных фишек и дисков. У мамы было правило: конфеты нельзя есть, пока она их не проверит. Как думал Брэн, это в основном чтобы она знала, сколько у них конфет и не пытаются ли они припрятать лишние. Он повел девочек дальше.

– Сладость или гадость, мистер Дэвис!

– Сладость или гадость, мистер Сильвера!

– Сладость или гадость, миссис Чапел!

Они «обработали» большую часть домов в своем квартале, когда сторож-Брэн сделал первое предупреждение.

– У вас осталось сорок пять минут, – сообщил он. – Мы можем обойти еще улицу или, может, две, но потом придется вернуться.

– Мы можем вернуться прямо сейчас? – спросила Фейт.

– Совсем необязательно, Фейт. В запасе еще почти час, прежде чем, как сказала мама, пора домой.

– Я знаю, но мы можем вернуться прямо сейчас?

Брэн посмотрел на Лисси и Аманду. Обе энергично кивнули.

– Ay, vamonos[32], – согласился он, пожимая плечами.

Однако они не вернулись к Эддисонам и не пошли к Лисси или Аманде, а направились к Стэнзи и позвонили. Ее мать открыла дверь и впустила их с широкой улыбкой на лице.

– Ш-ш-ш, – прошептала она. – Наверху хорошо слышно, что говорят здесь. Hola[33], Брэндон.

Она чмокнула его в щеку и закрыла за детьми дверь.

– Что тут происходит? – спросил Брэндон шепотом. – Девочкам пришла на ум какая-то идея.

Исходя из его опыта, предложение «девочкам пришла на ум какая-то идея» не внушало уверенности.

Девочки прошли в гостиную и помахали рукой отцу Стэнзи. Тот сидел на полу, считая бумажные тарелки. Он ничего не ответил, потому что его зычный голос звучал бы громко, даже говори он шепотом, но улыбнулся и широко раскинул руки над тарелками. Девочки присели рядом на корточки – сидеть нормально они не могли из-за панцирей – и вывалили содержимое наволочек. Перед ними образовались горы конфет.

Брэндон смотрел, как они перебирают свои конфеты, выбирая любимые лакомства Стэнзи и распределяя их по тарелкам. Он знал, что больше всего девочка обожает «Сикслетс», и Фейт, и Аманда высыпали в тарелки все сладости этого сорта. Лисси вздохнула – она тоже их обожала, но последовала примеру подруг.

Фейт отделила чуть больше половины «Сикслетс» для Лисси и придвинула обратно к ней.

– Или счастливы все, или не счастлив никто, – сказала девочка настолько твердо, насколько возможно произнести шепотом.

Лисси в ответ просияла и высыпала в тарелки все свои мини-сникерсы.

Через несколько минут Брэндон взял у Фейт тарелку конфет и позволил сестре вытолкать его через нижний этаж на кухню. Прошло почти десять минут, прежде чем он снова увидел девочек. На этот раз с ними был Леонардо: его синяя маска скрывала алые отметины ветрянки на лице. Глаза девочки, как он заметил, были влажными от слез, однако она улыбалась так широко, что щеки, должно быть, болели.

– Сладость или гадость, Брэндон! – на одном дыхании выпалила Стэнзи.

Он посмотрел в тарелку.

– Знаешь, у меня, кажется, есть немного сладостей, но они только для принцесс-балерин-черепашек-ниндзя.

– Я и есть принцесса-балерина-черепашка-ниндзя!

Брэндон постучал пальцем по синей диадеме Лисси, глядя, как пачка трепыхается вокруг возбужденной девочки.

– Действительно… Что ж, вот.

Он вывалил содержимое тарелки в ее наволочку. Подружки, стоящие позади двери, ведущей в гостиную, хихикали.

– Погоди-ка, кажется… У меня…

Брэн открыл свою сумку «Краун Роял» и сунул руку внутрь. У него было гораздо меньше конфет, чем у девочек – он ходил с ними не за этим, – но достаточно, чтобы пришлось рыться в них.

– Вот.

Скрытые маской глаза Стэнзи округлились при виде вытащенных трех упаковок «Сикслетс», которые ему подарили этой ночью.

– Серьезно?

Он бросил их ей в наволочку.

– Серьезно.

Девочка обняла его обеими руками. Через секунду вокруг столпились все четыре подруги, смеясь прямо ему в уши и стараясь не ушибить друг друга панцирями, диадемами и игрушечным оружием.

Стоящая в дверном проеме мать Стэнзи усмехнулась и сделала фото.

Фейт со счастливым вздохом уткнулась головой в шею брата; ее диадема запуталась в его темных кудрях.

– Это лучший Хеллоуин в моей жизни, – пробормотала она.

– Подожди до следующего года, – сказал ей брат. – Быть может, он окажется еще лучше.

Девочки переглянулись.

– У меня есть идеи для костюмов! – воскликнула Фейт. Все четверо снова захихикали.

Глава 8

В пять сорок три Ивонн выбегает из дверей, зажав сотовый между ухом и плечом, рассыпаясь в извинениях перед мужем и клянясь, что она уже едет на бейсбольный матч сына. Гала задерживается до семи, после чего ей приходится ехать обратно к чувствующему головокружение после наркоза жениху, чтобы его друг мог уйти на работу. Мы с Эддисоном воспринимаем это как приглашение поужинать вдвоем – да будет благословенна служба доставки и тайская кухня. Но в девять тридцать уходит и он, когда звонит Мерседес и объясняет, что каким-то образом умудрилась оставить ключи в машине Уоттс; не будет ли он так любезен прийти и впустить Мерседес и Касс в коттедж?

– Идешь? – спрашивает Брэн, натягивая куртку.

Я качаю головой.

– Скоро. Только хочу сделать еще пару вещей перед уходом.

– Обещаешь не задерживаться надолго?

Я улыбаюсь ему.

– У меня есть шорт-лист схожих – вероятно, схожих – дел из базы ФБР. Собираюсь промаркировать их и перенести в отдельные файлы, чтобы зарыться в них с утра.

– Только ненадолго.

– Да, ненадолго.

Брэн быстро целует меня и уходит. Через несколько минут у меня происходит почти такая же беседа с Мерседес через текстовые сообщения.

Открываю историю чата с Касс, вижу «пузырик», свидетельствующий, что она что-то набирает, и быстро пишу ей: «Даже не начинай». В ответ получаю ухмыляющийся смайлик.

На этаже тихо, пусто. Если честно, это нервирует. Раньше, когда я задерживалась здесь после рабочего дня, то каждый раз была со своей командой. Присоединяю свой «Айпэд» к динамикам на столе и включаю плей-лист – песни в исполнении капеллы. Знакомые звуки пения на иврите вызывают в памяти мой тур «по праву рождения»[34], совершенный с лучшей подругой Широй. Мы обе наслаждались музыкой и едой, какой не встретишь у родителей. В плей-листе есть и псалмы, и поп-музыка, и переводы кавер-версий – причудливая эклектическая смесь, которая полностью устраивала нас в девятнадцать лет и устраивает меня до сих пор. Шира теперь редко слышит что-то кроме счета, алфавита и скрипа автобусных колес.

Анализ, которым мы занимались весь день, ценен, но имеет один вопиющий недостаток: это попытка сложить узор на основе единственной, по сути, крупицы информации. Исчезновение Бруклин случилось не на волне похищений. Оно не имеет сходства с делом, которое мы уже расследовали. Работая вслепую, без понятия, одиночный это случай или часть серии, мы вынуждены рассматривать обе возможности, в обоих случаях не имея достаточно информации.

На этом этапе база ФБР – бесценный источник. В ней собрана специфическая информация по преступлениям насильственного характера, как закрытым, так и открытым делам, с подробностями по каждому. Она помогает связать происходящие по всей стране преступления в одну серию, что раньше было практически нереально.

Это означает, что я могу отыскать случаи похищений/убийств девочек в возрасте от семи до десяти, а затем выделить в отдельный список белых блондинок. Если похищение Бруклин произошло по причине предпочтений – потому что похититель предпочитает жертв определенного типажа, – то внешность ребенка имеет огромное значение. Поскольку Бруклин блондинка, тогда и другие жертвы, если они есть, скорее всего, окажутся блондинками. К тому же у преступников с предпочтениями обычно небольшой возрастной разброс жертв.

Случаев похищений или убийств маленьких светловолосых девочек очень много.

Очень, очень много.

Некоторые связаны с фетишами, некоторые – с торговлей людьми, но их количество поражает. А главная неожиданность в том, что нельзя сказать, что белые девочки-блондинки в целом уязвимее. Они более уязвимы, чем одни, и менее уязвимы, чем другие. Просто угроза всегда сохраняется.

Как-то раз я приехала домой из колледжа на весенние каникулы, и мы с отцом отправились в кино. Когда вышли на улицу, уже стемнело, а рядом с кинотеатром находилась большая, плохо освещенная стоянка. Тогда он впервые заметил, как я несла ключи: зажав между пальцами, чтобы нанести тому, кто попытается меня схватить, как можно более болезненный удар. Aba расспрашивал меня об этом, когда мы ужинали молочными коктейлями и картошкой фри под яркими, вызывающими головную боль люминесцентными лампами закусочной. И я рассказала о множестве мер предосторожности, которые предпринимает каждая оказавшаяся в одиночестве девушка или женщина.

Отец был сбит с толку.

Не то чтобы он мне не поверил – просто представить не мог, насколько осторожной приходится быть в повседневной жизни. Не мог понять, что это не имеет никакого отношения к тому, где ты находишься, благополучен ли район – просто это разумно, если ты женщина и идешь одна.

Когда похищают ребенка, люди стенают и кивают на безопасные районы, как будто это могло защитить его. Как будто достаточно одних только денег, чтобы ребенок находился в безопасности.

Множество девочек из списка жили в безопасных районах. Бруклин Мерсер живет в безопасном районе.

Продолжаю сортировать список, деля файлы по блондинкам на три группы: закрытые дела, нераскрытые с найденными девочками и с пропавшими без вести. Все закрытые по состоянию на прошлый год можно сразу отбросить: преступники или в тюрьме, или под стражей в ожидании суда. Неважно, что стало с этими девочками, нашли их живыми или мертвыми – я это не читаю. Не стану сейчас читать. Тех, кто причинил им боль, нашли и арестовали, а у моей готовности мучить себя чтением, чтобы посочувствовать жертвам, есть пределы.

Девочки из нераскрытых дел делятся на две категории: живые и мертвые. Второй список гораздо длиннее первого. Как правило, мы находим ребенка потому, что находим похитителей. Они приводят нас к нему. Редко, но бывает наоборот. Если ребенка продали или обменяли в рамках торговли людьми или сообщества педофилов, жертв могут обнаружить в руках не изначального похитителя в ходе операции по разгону шайки. Изредка ребенка находят блуждающим где-нибудь: его выбросили или он сбежал и понятия не имеет, как далеко отсюда до места, где его держал похититель. Но это редкость. Все, кто именно что похищает чужого ребенка, а не растлевает знакомого, обычно слишком боятся, что их поймают, если они оставят жертву в живых. Как правило, целью похищения является насилие, а убийство становится мерой предосторожности. Бывают исключения: к примеру, когда ребенка похищают взамен своего собственного, утраченного, или чтобы отомстить родителям, или ради выкупа. Однако, повторюсь, мы почти всегда находим жертву, найдя похитителя.

Как не раз замечала Шира, с тех пор как я поступила на службу в ФБР, веселья на вечеринках от меня почти не дождешься. Зато во время викторин все хотят оказаться со мной в одной команде.

Вторая половина списка, посвященная тем, кого нашли мертвыми, а дела остались нераскрытыми, делится на несколько подкатегорий. Где их похитили, как долго не находили, каким образом убили… подвергались ли они насилию или нет. Где и как нашли. Подробности, от которых я задаюсь вопросом, почему мои глаза не кровоточат. Бруклин пропала по пути из школы, так что похищенных из дома можно исключить из списка. Похитить, потому что подвернулась возможность, даже если преступник следил за жертвой, и вломиться в чужой дом – совсем разные вещи. Отсутствующие в течение всего одного-двух дней помечаются звездочкой – с Бруклин мы уже перешли эту черту. Если обнаружим ее завтра, то вернемся к этим делам.

Остается слишком много имен, а я даже не затронула третью из основных категорий – так и не найденных. Попытка распределить имена в той группе на какие-либо четкие подкатегории занимает еще больше времени, чем в других: здесь гораздо меньше информации, с которой можно работать. В сознании мелькают множество имен и фотографий.

– Стерлинг?

К некоторым файлам имеются примечания полиции или ФБР, указывающие, что в дальнейшем родители разошлись. Некоторые события так чудовищны, так болезненны, что браку трудно их выдержать. Порой остаться вместе помогают другие дети, порой супругам удается выстоять самим, но часто боль превращается в яд, и продолжать отношения они уже не в силах.

– Стерлинг…

Конечно, к этому моменту брак уже бывает шатким. Если так и не раскрытое исчезновение совпадает с разрывом отношений или официальным разводом родителей, стоит нарыть побольше информации об отце и матери и их ближайших родственниках. Выяснить, не спрятал ли ребенка кто-то из них, чтобы оставить у себя и причинить боль без пяти минут бывшему/бывшей. Отчаяние, мелочность, одержимость, страх… все это может плохо отражаться на людях.

– ЭЛИЗА!

– Что? – огрызаюсь я, поворачиваясь на стуле и глядя на дверь.

Вот только вместе со мной вращается окружающий мир, и я, пошатнувшись, наклоняюсь вперед. Меня хватают за руки и плечи, не давая упасть на пол и усаживая обратно на сиденье, пока я не касаюсь спинки стула. Когда мир перестает вертеться, оказывается, что передо мной стоят с обеспокоенными лицами Мерседес и Касс.

– Вы вернулись? Я думала, Брэн встретит вас возле Дома.

– Вернулись… – Мерседес прислоняется к краю стола, почти садится, и щиплет себе переносицу. – Элиза, во сколько ты пришла сегодня утром?

– Гм… ты же видела меня утром.

– Значит, просидела тут всю ночь?

Вижу, как чьи-то головы просовываются в конференц-зал в поисках источника звука.

Мое лицо, кажется, пылает.

– Гм… Сколько сейчас?

– Очевидно, восемь утра следующего дня.

Касс чихает от смеха и, когда я впиваюсь в нее взглядом, беззастенчиво пожимает плечами.

Мерседес, качая головой и бормоча под нос ругательства на испанском – слишком быстро, чтобы расслышать их, – выходит из двери и упирает кулаки в бедра, оглядывая помещение. Не считая тех, кому, собственно, положено работать в эти выходные, воскресные утра пользуются популярностью среди адептов Церкви Бумажной Работы.

– Никто из вас, случайно, не кормил Стерлинг прошлым вечером?

В разгар хихиканья только что вошедшая Уоттс тычет пальцем в сторону Мерседес:

– Рамирес, я же говорила тебе: если заводишь питомца, приходится самой кормить его и выгуливать.

– Я охотно прогуляюсь с ней!

Тут же со стороны по меньшей мере десяти столов доносятся определенно женские голоса: «Заткнись, Андерсон».

Мерседес, по-прежнему хмурясь, возвращается в конференц-зал.

– Ты сказала, что пойдешь домой, как только закончишь составлять список.

– Я так и сделала.

– Пошла домой?

– Нет, имею в виду – сказала тебе это.

– Элиза, тебе нужен сторож.

– Я думала, это обязанность Эддисона, – с ухмылкой замечает Касс.

– Вот дерьмо, – издаю я стон. – Пожалуйста, не говорите ему.

– Почему же не говорить?

– Вик учил его, как делать Разочарованный Взгляд. Я не вынесу два таких взгляда в течение суток. И я сказала ему, что скоро пойду с работы домой.

Самодовольный вид Мерседес не сулит ничего хорошего.

– Мерседес…

– Предлагаю сделку.

– У тебя отстойные сделки.

– Если я не расскажу Вику и Эддисону, то расскажу Марлен и Дженни.

Матери и жене Вика. Это может быть… еще хуже.

– Не согласна.

– Тогда расскажу Вику и Эддисону.

– Расскажешь нам что?

– О не-е-ет, – хнычу я. Мерседес с Касс хихикают.

Вик стоит в дверях в мятых джинсах и выцветшей тенниске – единственное отличие от его невоскресного облика. Обветренное лицо доброе и суровое одновременно. За его плечом маячит Брэн. При виде меня он хмурится и, протискиваясь внутрь мимо Вика, спрашивает:

– Это вчерашняя одежда?

– Это сегодняшняя одежда.

– Потому что сегодня все еще вчера, – услужливо добавляет Мерседес. Она вне зоны досягаемости моего пинка.

– Элиза…

Трудно сказать, от кого исходит вздох – Эддисона или Брэна. Когда мы определяли границы между рабочими и личными отношениями, то решили, что нахождение на службе автоматически означает Эддисона и Стерлинг, а не Брэна и Элизу. Однако со временем границы начали размываться: вместо «находиться» – «активно работать». А потом стали размываться еще сильнее. Как и границы между командой и семьей, от которых коллеги избавились задолго до моего прихода.

– Когда ты ела в последний раз? – спрашивает Вик.

– О, это я помню.

Он скрещивает руки на груди с невозмутимым видом, затем слегка морщится, и руки перемещаются чуть ниже. Шрам Вика наверняка натягивается сильнее обычного – признак сильной усталости. Однако сейчас я не собираюсь указывать на это, потому что замечание вернется бумерангом с удвоенной силой.

– Мы ужинали после ухода Галы. Часов в семь-восемь.

– А потом ты что-нибудь ела? Пила?

Подкатываюсь к мусорной корзине и заглядываю туда. Вот только я, по-видимому, не заметила визита уборщицы, так что понятия не имею, были там остатки еды или нет.

А судя по требующей внимания головной боли, вероятно, не пила ничего или совсем мало.

Начинаю понимать, почему Шира настаивала на том, чтобы оставаться моей соседкой по комнате во время всей учебы в колледже, хотя благодаря стипендиям мы могли жить отдельно. Возможно, я выжила только благодаря ей.

Очевидно, отсутствие ответа – неубедительный ответ, потому что все четверо сердито смотрят на меня.

– Извините! – кричу я. – Ну вперед, судите меня за то, что чуть-чуть увлекаюсь работой!

– Это не называется чуть-чуть увлекаться, – замечает Касс.

– Lehi lehizdayen[35].

– E vaffanculo anche tu[36], – парирует она весело.

Мерседес с Брэном закатывают глаза. Как будто полжизни мы не слушали их перепалки на испанском. Как будто Прия, решительно отказывающаяся учить этот язык только для того, чтобы дразнить их, не отвечает по-французски, когда они болтают при ней на испанском.

– Ma решила приготовить вам всем завтрак, – говорит Вик с обманчивой мягкостью в голосе, – но я не вполне уверен, заслуживаешь ли ты его, если не можешь нормально о себе позаботиться.

– Ты не даешь мне еды в наказание за то, что я не ела?

Он моргает, затем хихикает и качает головой:

– Ну если так трактовать…

Затем осторожно берет лежащий на его коленях коричневый бумажный пакет с продуктами и кладет на стол.

Марлен Хановериан бóльшую часть жизни владела собственной пекарней, пока не продала ее одной из дочерей и не ушла в отставку. Затем, чертовски заскучав и не сумев отучить себя просыпаться в четыре утра, снова начала печь, а выпечку отдавать сыну и внучкам. Марлен делает это потрясающе. После серии микроинсультов за последние два года ей волей-неволей пришлось сбавить темпы и сесть в инвалидную коляску, но она счастлива, когда готовит.

Помимо завернутых в фольгу мягких, еще теплых, из духовки, круассанов с маслом, есть пластиковые тарелки, наполненные смесью из омлета, бекона, сосисок, грибов и крошечных кусочков запеченных помидоров. Тянусь к своей тарелке, но ее перехватывает Брэн – в такие моменты он на сто процентов Брэн, неважно, на службе или нет, – чтобы забрать мои помидоры и переложить мне ненавистные ему грибы. Раньше он забирал еду, которая мне не по вкусу. А если мне нравится весь завтрак, Брэн возьмет то, за что его с наименьшей вероятностью пырнут вилкой. Попытка забрать мой бекон определенно закончится именно так. Уже заканчивалась.

Ничего себе, мне определенно надо поесть.

– Так во сколько вы, собственно, вернулись? – спрашиваю я с набитым омлетом ртом.

– Около десяти тридцати. Просто поехали прямо в Манассас.

– Касс все это время пришлось обходиться без сумки?

Касс кивает: она занята попыткой запихнуть в рот несколько сосисок сразу.

– Есть какие-то новости?

– Из поисковой группы уже начали выводить полицейских, – говорит Мерседес. – Понимаю, есть и другие преступления, но трудно объяснить это перепуганным родителям.

– Что с бабушкой и дедушкой?

– Юристы дали Смитам зеленый свет вызвать их на допрос. Они отвезут Мерсеров-старших в один из филиалов. На случай, если адвокаты попытаются к чему-то придраться, подъедет агент из балтиморского отделения.

– Хорошо. Но мы же ФБР, мы по определению на федеральном уровне. С чего они решили уполномочить не федеральных агентов из Вирджинии, а агента из Мэриленда, который даже не работает над делом?

– Полагаю, их адвокаты попытаются зацепиться за каждую возможную мелочь, даже зная, что ничего не получится. На всякий случай лучше быть готовыми ко всему.

Во время быстрого завтрака мне рассказывают новости: информацию, которую слишком долго передавать текстовыми сообщениями и которая, полагаю, уже известна Брэну. Вообще-то ее не так уж много, а я мало чем могу поделиться в ответ. Что делать, когда колеса автомобиля вертятся, но он не трогается с места?

Если вы член этой команды, то продолжаете работать, пока не приказывают остановиться – или, возможно, чуть дольше.

– Пойду переоденусь, – объявляет Касс, отчаянно зевая.

– Отличная идея. – Мерседес встает. Странно, что я только сейчас заметила, что она при полном макияже, но в сине-желтой спортивной футболке для пробежек «Федеральный Бабский Расследователь».

Наверное, стоит вздремнуть.

– Элиза?

– Да, Вик?

– Когда покажешь Эддисону, где ты закончила ночные поиски, чтобы он мог продолжить с того же места, отправишься ко мне в кабинет и выспишься. Обсуждению не подлежит.

– Хорошо.

– Важно, чтобы ты… что?

– Я сказала «хорошо». – Зеваю так широко, что болит челюсть, и отряхиваюсь, как собака. – Устала. И мало чем помогу расследованию, если мои глаза будут закрываться каждый раз, когда гляжу на экран.

– Вот и отлично.

Впрочем, Хановериан выглядит слегка сбитым с толку.

– Тебе было бы лучше, если б я возражала и ты мог пустить в ход все свои доводы?

– Тихо.

Вошедшая в конференц-зал Уоттс протягивает мне горячий шоколад, затем Брэну – чашку с его топливом и ореховое латте – Вику. Последний старательно притворяется, что предпочитает черный кофе.

– Элиза Стерлинг.

– Я не нарочно.

– Элиза Стерлинг.

– Это правда! Я открыла файл, в котором составляла список, и просто… ну… увлеклась.

– Элиза Стерлинг.

– Я прошу прощения!

Вик бросает взгляд на Брэна:

– Впечатляет. Элиза так ведет себя и с тобой тоже?

Уоттс недовольна.

– Сейчас воскресное утро, даже девяти нет, и мы не будем обсуждать, как Элиза ведет себя с Эддисоном. Уж точно не в день Господень.

Я гогочу; Вик ярко краснеет. Румянец на лице Брэна не так заметен из-за смуглой кожи, но не менее сильный.

Уоттс смотрит на меня, вскинув брови. Для женщины за пятьдесят она на удивление озорная.

– Эддисон, так ты собираешься укладывать ее спать?

– Madre de Dios[37], – бормочет он, спрятав лицо в ладони.

Глава 9

Как только команда Уоттс выходит с Рамирес и Кирни на буксире, а Вик направляется обратно в свой кабинет, чтобы удостовериться, что там найдется чистое одеяло, я посвящаю Эддисона в результаты моей случайной ночной смены. Потом он берет меня за руку и ведет в кабинет Хановериана; пальцы наших соединенных – так, чтобы другие не видели – рук переплелись. Вик открывает дверь, указывает на меня, на свой диван и, насвистывая, проходит мимо нас с ноутбуком и кипой материалов расследований. Он оставляет ведущую в конференц-зал дверь открытой, так что мы слышим свист, даже когда Вик скрывается из виду.

Брэн закрывает за ним дверь кабинета и наваливается на нее спиной; его руки ложатся мне на бедра, притягивая меня ближе. Выражение его лица меняется, маска профессионала сброшена. Он выглядит несчастным. Ничего не говорю – просто прижимаюсь и утыкаюсь лицом ему в шею.

– Утром Вику позвонила агент Дерн, – бормочет он, уткнувшись мне в волосы.

– Дракониха?

– Именно. Она сказала, что, учитывая специфику дела, типаж жертвы и время года, аналитики и отдел кадров рассматривают перевод меня на канцелярскую работу на несколько недель.

– Но ты и так уже работаешь не в поле.

– Они имеют в виду отстранение от дела.

– И что думаешь?

Долгую томительную секунду Брэн молчит, однако его объятия становятся крепче.

– Я понимаю, что это разумно, – наконец говорит он. – Но мне это не нравится. Хотя это дело очень… даже при том, как это дело…

– Лучше работать над этим делом дорогой ценой в эмоциональном плане, чем не работать над ним и переживать и за Бруклин, и за Фейт?

Он вздрагивает, услышав имя сестры. Мы уже наловчились не упоминать его и позволять Брэну самому решать, хочет ли он говорить о Фейт или нет. Как правило. Иногда упоминание просто необходимо. Впрочем, через минуту он кивает.

– Какой фактор будет решающим?

– Время. Хеллоуин.

– Хеллоуин или конец месяца?

– Это одно и то же.

– Только контекст совершенно разный.

Фейт пропала пятого ноября, так что логично, что Брэна отстраняют от дела в конце октября. Однако Хеллоуин стал последним значительным событием в совместной жизни Брэна и Фейт. Если б выбор даты зависел от меня, я скорее предпочла бы тридцатое октября. Не потому, что разница в один день как-то повлияет на уровень стресса, а потому, что если уж решаешь отстранить Брэна от дел, чтобы он утонул в воспоминаниях, то пусть, по крайней мере, сначала это будут хорошие воспоминания.

И до этой даты осталось три дня.

– Ты ведь знаешь, что мы с тобой, верно? Что бы ни случилось?

– Да, знаю. – Его пальцы пробегают по моему позвоночнику, по плечу, обводят подбородок. – Поспишь?

– Надеюсь, что да. Уж точно постараюсь.

Раздается стук в окно. Что за… ах да, жалюзи подняты.

– Если б вы двое уже наконец съехались, вам незачем было бы нежничать на работе, – произносит женский голос.

Мы оба поворачиваемся и показываем окну средние пальцы. Кто бы там ни находился, в ответ она лишь смеется и продолжает путь.

Мы с Брэном встречаемся достаточно долго, чтобы у людей возникли определенные… полагаю, лучше всего назвать это ожиданиями. Особенно после покупки Дома. В нашем отделе популярно мнение, что Эддисон либо уже сделал предложение или приглашение переехать к нему, либо неминуемо сделает. Мы ни разу не заговаривали о совместной жизни. И о свадьбе. И о предложении руки и сердца.

Не уверена, что дело только во мне.

Выскальзываю из его рук и направляюсь к продавленному, многое повидавшему дивану, где меня уже ждут две подушки и одеяло. Брэн ждет, пока я улягусь, накрывает одеялом. Засыпаю почти мгновенно, как только голова касается подушек, едва почувствовав, как он кладет мой сотовый мне в руку.

Ровно в полдень несносное немецкое техно ревет в телефоне на максимальной громкости и пугает так, что я не просто пробуждаюсь, а с грохотом сваливаюсь с дивана на пол и запутываюсь в одеяле.

Ненавижу чертовы телефонные будильники. Именно поэтому и использую: даже я не могу игнорировать их при всем желании. Но все же – черт побери…

Стоящий в дверях Вик, ублюдок, лишь смеется надо мной и начинает смеяться еще сильнее, когда я впиваюсь в него взглядом.

– Иди освежись, – приказывает он, все еще хихикая. – Я заказал ланч для тебя, Ивонн и девочки-яблока, скоро принесут. Ты же знаешь, мы договаривались покупать еду по очереди.

– Знаю.

Это означает, что я могу начать с ним спор, но не выиграю.

– А как насчет Брэна? Сегодня больше не станешь его кормить?

Вместо ответа Вик задумчиво хмурится, и я, поправляя блузку, замираю.

– Ему позвонил детектив Мэтсон, – говорит он.

– Так почему… О, Иан Мэтсон.

Вик кивает. Отставной детектив полицейского департамента Тампы[38] Иан Мэтсон был ведущим следователем в деле Фейт двадцать пять лет назад. После этого он взял Брэна под крыло и во многом повлиял на его решение присоединиться к блюстителям закона. Несмотря на разницу в возрасте, они прекрасно дружат.

– Иан в порядке?

– Он звонил из аэропорта и спрашивал, не может ли Эддисон забрать его и отвезти в Куантико.

Очень многое в этом предложении лишено смысла. Иану примерно в той же степени нравится быть пассажиром авто, что и Брэну, то есть совершенно не нравится – так почему он сам не возьмет машину напрокат? И почему наносит неожиданный визит? И почему едет в Куантико, а не Манассас?

– Это… Дело в Фейт? – нерешительно спрашиваю я.

– Могу предположить, что она имеет к этому какое-то отношение, однако Мэтсон хочет все объяснить лично при встрече. Здесь.

– Не очень обнадеживает.

– Не обнадеживает. Зато они съедят ланч по пути из аэропорта. Иди освежись.

Душ и взятое из сумки свежее белье доставляют более приятные ощущения, чем я ожидала. Так хорошо переодеться, пусть и снова в рабочую форму… Заплетенная вчера Брэном коса все еще выглядит прилично, особенно если подвязать голову лентой, чтобы сдержать рвущиеся на свободу непослушные пряди.

– Элиза, ты пообещала, что пойдешь домой, – говорит Ивонн, как только я вхожу в конференц-зал.

– Я не выдержу сегодня еще одной беседы на эту тему.

– Если б ты помнила вчерашние беседы, тебе не пришлось бы их выдерживать.

Гала хихикает и прячется за своими мониторами.

– Ненавижу вас всех.

Поскольку надо мной нависает Вик, чтобы удостовериться, что его приказы выполняются, и ему помогает самый суровый Взгляд Материнского Неодобрения Ивонн, мне не дозволяется прикасаться к файлам, пока не закончится ланч.

Обычно я не такая, честно. Сосредоточенная на своей цели, да, но не настолько, чтобы игнорировать все остальное, кроме особых случаев. Есть ощущение, что, беспокоясь за Брэна, я погружаюсь в расследование глубже, чем следует.

Когда весь оставшийся после ланча мусор убран, поднимаю взгляд на Вика.

– Теперь я могу начинать? – интересуюсь вежливо.

– Можешь, – так же вежливо отвечает Вик. Гала вновь хихикает.

Подавшись вперед, касаюсь телефона Ивонн; на нем снова подсвечивается фоновый рисунок с фотографией ее детей.

– Сожалею, что тебе пришлось провести без детей все выходные.

– Бывает, – отвечает она непринужденно. – К счастью, в эти выходные все и так разбегаются по вечеринкам в честь дня рождения, совместным прогулкам и так далее. На самом деле мое присутствие требовалось только на вчерашней игре. Сегодня после полудня свекровь отведет детей в кино, а муж с семи утра варит в мультиварке обед. Одни из немногих выходных, когда мое отсутствие не то чтобы не вредит, а практически незаметно. В отличие от Платья в твоем шкафу.

Я закрываю глаза и стукаюсь лбом о стол.

– Ивонн, что ты со мной творишь?

– Убиваю тебя, Малявка.

Приоткрываю один глаз и впиваюсь в нее взглядом.

Вик хихикает и садится на стул со своей кипой материалов.

Мои составленные вчера списки удручают так же, как и сегодня утром, но ничего не поделаешь. Продолжаю работать, расшифровывая каракули Эддисона, чтобы понять, какого прогресса он достиг. Сегодня мы слушаем плей-листы Галы – что-то величественное и скорбное, с барабанами, виолончелями и одной рыдающей скрипкой.

Рабочий телефон гудит: сообщение от Эддисона.

Какие напитки предпочитает девочка-яблоко?

Я задумываюсь, как Гала отреагирует на свое переименование. Его не избежать, когда достаточно народу услышит, что Вик и Эддисон называют ее таким прозвищем.

– Эддисон вернулся – точнее, почти вернулся, – докладываю я. – Гала, он хочет знать, какой напиток тебе принести.

– О, ему необязательно…

Ивонн качает головой.

– Гала, просто передай ей свой заказ. Когда-нибудь настанет и твой черед приносить еду.

– Гм. Макиато с карамелью, пожалуйста.

Уточняю у Ивонн, что ей как обычно, и пишу ответ Эддисону. Если я спрошу Вика, он скажет «мне черный кофе», потому что работает агентом так давно, что ему внушили стереотип: настоящие агенты (или настоящие мужчины?) пьют горький черный кофе. Если ничего не стану спрашивать, то Эддисон принесет ему ореховое молоко и французскую ванильную смесь, которые Вик обожает. Когда я откладываю телефон в сторону, так и не спросив Вика, тот лишь закатывает глаза.

Минут через двадцать вижу, как по пандусу поднимается Эддисон с пакетом в руках. За ним следует мужчина в изношенном, выцветшем от старости темно-синем пальто. Он тоже несет несколько стаканчиков, а через грудь перекинут ремень потрепанной кожаной сумки с залатанными ремешками. Сохраняю то, что успела сделать, закрываю ноутбук и переворачиваю блокнот, чтобы было видно только картонную обложку. Дело не в недоверии Иану – просто придерживаюсь протокола, касающегося всех, кто не работает над делом.

Почему-то Иан выглядит старше, чем всего полгода назад. Тогда нашей команде приказали – бог мой – воспользоваться накопившимися отпусками, и мы с Брэном отправились в Тампу навестить его родителей. В целом поездка оказалась очень странной. Как бывший католик, Брэн не слишком жалует Пасху. Я, будучи еврейкой, тоже. Но мы оказались там на пасхальной службе; мать Брэна зловеще улыбалась всем, кто имел глупость прокомментировать тот факт, что мы не причащаемся и не подходим за благословением.

И ни одна поездка в Тампу не обходится без того, чтобы провести время с Ианом и попить холодного имбирного пива в его мастерской, которую он построил рядом с домом, уйдя в отставку. Там Иан делает витражное стекло: обычно маленькими партиями, на заказ или на продажу на местных ремесленных ярмарках. Я купила у него несколько стекляшек для Прии, которая унаследовала восхищение цветным стеклом от сестры.

Ростом Мэтсон немного ниже среднего, около пяти с половиной футов – или, может, поменьше, – однако телосложение у него крепкое. Из-за пушистой светлой бороды и седых кудрей – достаточно длинных, чтобы завязать спускающийся до основания шеи конский хвостик, – Прие нравится называть его Сантой-бодибилдером. Но только когда Брэн не слышит: это его немного расстраивает. Лицо Иана обветренное, загорелое, вокруг пугающе ярких зеленых глаз множество морщин. Однако теперь в глазах есть что-то, отчего он выглядит старше. Иану слегка за семьдесят, насколько помню, но даже с учетом седых волос и морщин он всегда казался моложе своих лет. А теперь – старше.

Как только Брэн забирает у него стаканчики, встаю и заключаю Иана в приветственные объятья.

– Доехали нормально?

– Вполне гладко, – отвечает Мэтсон. У него легкий южный акцент, часто встречающийся в районе Тампы и Сент-Питерсберга. – А ты как, Элиза?

– Устала и влипла в неприятности, – отвечает за меня Брэн. – Она пообещала мне, что скоро пойдет домой, и провела здесь всю ночь.

Показываю ему язык и щиплю за уязвимое для щекотки место сбоку, у самой подмышки. Он с воплем отскакивает, стараясь удержать стаканы и не пролить их содержимое.

Иан улыбается, отчего становится лет на десять моложе.

Я начинаю волноваться сильнее насчет причины его внезапного появления. Того, из-за чего он выглядит таким встревоженным и старым…

Иан забирает у Брэна один из стаканов и косится в сторону.

– Гала? – спрашивает он таким тоном, словно ее имя – это какое-то торжественное событие.

– Гала́, – поправляет его она. – Произносится как сорт яблок.

– Теперь понятно, откуда прозвище «девочка-яблоко».

Она с ухмылкой подмигивает ему. Стразы на очках подмигивают вместе с Галой.

Ивонн берет стакан, бормоча «спасибо». Вик берет свой, внимательно разглядывает и делает долгий, преисполненный благодарности выдох.

Брэн протягивает мне горячий шоколад: значит, его беспокоит потребление мною кофеина. Он не в силах запомнить, какие сорта чая с кофеином, а какие – успокаивающие. Раньше в его квартире на дверце шкафа изнутри висел список, но то ли потерялся, то ли порвался во время переезда. Поскольку я единственный член команды, в чьих жилах течет кровь, а не кофейная гуща, другие никак не могут запомнить, в каких дозах кофеин для меня – перебор.

После приглашающего жеста Брэна Иан избавляется от пальто и сумки и садится слева от того места, на котором Эддисон провел бóльшую часть вчерашнего дня. Детектив расстегивает молнию сумки и запускает внутрь руку, однако не торопится ничего вытаскивать.

– Есть новости от Смитов? – спрашиваю Брэна, чтобы дать Иану время.

– Они забрали Мерсеров-старших, когда те собрались в церковь, – отвечает он, с рассеянным видом собирая фотографии и документы в аккуратную стопочку и переворачивая, чтобы не было видно содержания.

– И через сколько секунд они позвонили адвокатам?

Вик хихикает.

– По-видимому, у одного из Смитов была глушилка сотовых. Мерсерам удалось сделать звонок только со стационарного телефона в филиале.

– Значит, их адвокатам пришлось ехать туда.

– Они сейчас очень недовольны.

– Мерсеры-старшие или их адвокаты?

– Ага, – решительно отвечает Брэн. Каким-то образом он по-прежнему Брэн, несмотря на полученные по делу новости. – Смиты сейчас с ними беседуют. Точнее, один беседует, а другой сидит и шлет новости текстовыми сообщениями, в основном чтобы Мерсеры-старшие впали в паранойю.

– У тебя в телефоне они оба значатся как Смит, не так ли? – вздыхает Ивонн.

– А у кого иначе?

У Касс, которая назвала их Высокий Смит и Толстый Смит.

Иан вытаскивает из сумки пять папок с файлами и кладет на стол. Одна из них толстенная, ломится от множества страниц, скрепок, стикеров, обрывков бумаги и даже торчащих под странными углами залитых чернилами салфеток. За ней следует потрепанная тетрадь в линейку с залатанной изолентой обложкой – толстая и пучащаяся от межстраничных вставок.

Иан делает медленный глубокий вдох.

– Знаю, у вас нет лишнего времени на дурацкие затеи, – начинает он осторожно. Слова звучат отрепетированно: легко вообразить, что весь перелет из Тампы он вновь и вновь обдумывал их. – Пропала Бруклин Мерсер, и если отвлекать вас от ее дела, это будет чревато проблемами.

– Но ты предлагаешь отвлечься? – уточняет Брэн.

– Думаю, вы знаете лучше многих, что некоторые дела просто нельзя забыть. Их пытаешься распутать снова и снова еще долго после того, как ведомство махнуло на них рукой.

Вик с опаской смотрит на самую толстую папку. Его взгляд перебегает от Брэна к ней и обратно.

– Ты продолжал искать Фейт, – мягко говорю я.

Брэн вздрагивает – думаю, не от шока, а инстинктивно. Годы – возможно, десятилетия – он знал, что Иан не опустил руки. Ксиомара, мать Брэна, рассказала мне об этом при нашей первой встрече.

Иан отодвигает самую толстую папку на середину стола.

– Почти у каждого детектива есть такое дело. Бывает несколько, но всегда – хотя бы одно, о котором нельзя забыть. На службе это понимают. Закрывают глаза, когда ты копируешь документы или остаешься порыться в архивах после работы. Раньше делали вид, что не замечают, как ты используешь служебные телефоны для междугородних звонков – в прошлом, когда телефоны были популярнее. Теперь, с распространением компьютеров, они не возражают, если мы, старая гвардия, приходим за консультациями, ведем электронный поиск и настраиваем оповещения о новостях по делу.

– Иан, пропадают очень многие девочки-блондинки, – говорю я, стараясь, чтобы голос не звучал покровительственно: я этого не хочу. Но мои слова – факт, доказанный проведенной за работой ночью.

– Да.

Все дело в том, как именно Иан это произносит: с полнейшим спокойствием, несмотря на напряжение во взгляде. Человек, прекрасно знающий цену каждой секунды в деле о похищении ребенка, бросил все, чтобы приехать сюда и сказать нам это.

– Хорошо. Введи нас в курс дела.

Брэн смотрит на меня, его плечи сутулятся.

– Элиза…

Прикасаюсь к нему рукой под столом.

– Можем пойти в кабинет Вика, если ты не хочешь этого слышать. Если хочешь снова зарыться во вчерашние файлы.

Он качает головой.

– Иан, я не… ты же знаешь, я не…

– Я знаю, что ты уважаешь меня, мой мальчик, – отвечает детектив с еле заметной усталой улыбкой. – Может, я промахнусь, может, попаду в цель. Позвольте все изложить.

Брэн смотрит на Вика, который мрачно кивает.

– Хорошо.

Иан открывает самую толстую папку. Папка про Фейт. На первой странице ее фотография: глянцевая печать восемь на десять, глянец в основном стерся от времени. Этот снимок я никогда не видела. Как и у большинства пропавших детей, последним оказалось фото, сделанное в школе: когда полицейские расклеивают повсюду снимки вашего пропавшего ребенка, предпочтительней выбрать тот, где четко видно лицо. У фотографии фиолетовый фон. Широкая улыбка девочки демонстрирует нижние премоляры, которые выпадут к Хеллоуину. Однако волосы выглядят так же, как и на хорошо знакомом мне фото и на других снимках, которые я видела: светлые косички спускаются на плечи, покрытые футболкой с единорогом от Лизы Фрэнк[39]. Голова слегка наклонена набок, как будто фотограф сказал что-то, чего девочка не поняла, но вместе с тем знала, что надо сохранять улыбку на лице. Она выглядит столь восхитительно-озадаченной – о господи, я видела Брэна с почти таким же выражением лица, только без улыбки. На шейной тонкой цепочке – кулон, свисающий почти до рога единорога. Он покрыт блестящим лаком; такие украшения дети любят во все времена: смотришь на них и невольно задаешься вопросом, светятся ли они в темноте. На кулоне изображена розово-желто-голубая радуга, на концах которой не облака, а две белые звездочки.

Это украшение Брэн подарил сестре на последнее совместное Рождество. Тем утром Фейт упросила брата помочь ей надеть кулон и никогда не снимала. Так сказала мне их мать.

– Двадцать пять лет, – говорит Иан. – Почти ровно двадцать пять. Услышал про Бруклин в национальных новостях прошлым вечером. Восьмилетняя девочка, белая, со светлыми кудрявыми волосами и голубыми глазами пропала после полудня по дороге домой из школы.

Гала смотрит на фотографию Фейт, на Брэна, на прикрепленный к доске за ее спиной большой снимок Бруклин. И снова по кругу. Она сглатывает комок, но ничего не говорит.

– Брэндон, когда ты учился в академии, то рассказывал мне про друга-одногруппника. Когда он был маленьким, пропала лучшая подруга его младшей сестренки.

– Сачин Карван, – шепчет Брэн.

Иан перемещает на середину стола вторую папку, открывает и демонстрирует фото другой маленькой девочки, имеющей не столь отдаленное сходство и с Фейт, и с Бруклин.

– Ее звали Эрин Бэйли. Восьмилетняя, белая, кудрявые светлые волосы, голубые глаза, пропала по пути домой от репетитора. Завтра будет двадцать семь лет, как она исчезла в Чикаго.

Перекладываю бумаги с ноутбука на стойку позади меня и вывожу компьютер из спящего режима. Приходится повторно залогиниться в разные сети, однако через пару минут на экране высвечивается лицо Эрин, которая уже числится в одном из моих списков.

Нераскрытые дела пропавших без вести.

Еще одна папка ложится на середину стола к Фейт и Эрин:

– Третьего ноября исполняется двадцать один год. Ее звали Кэйтлин Глау, из Атланты.

Она отличается от других девочек розовато-красными пятнами румянца, а кудри гуще и пышнее, но все равно сходство с остальными фотографиями налицо. Вик осторожно берет распечатанный снимок за края и смотрит на меня.

Имени Кэйтлин нет в моем списке из базы ФБР, но я пробиваю ее имя в NCMEC, и она тут же выскакивает в категории «сбежавшие из дома». Последний раз ее профиль обновлялся более десяти лет назад.

– Как вы на нее вышли? – спрашиваю я.

– Один из полицейских, участвовавших в первоначальных поисках, перевелся в Тампу девять лет назад. Около девяти. Мэнни держит фото Фейт на рабочем столе рядом с фотографиями своих детей.

– Младший брат Рафи.

Рафи и Мануэль – теперь его называют Мэнни (это когда ему удается убедить родных не называть его по-прежнему Мануэлито) – были лучшими друзьями Брэна, с ними он рос. Они по-прежнему как семья.

– Новичок заметил фото, – продолжает, кивнув, Иан, – и они разговорились. Оба сочли это не более чем случайным совпадением, однако вскоре Мэнни рассказал мне.

Он вытаскивает и открывает следующую папку:

– Пятнадцать лет назад, Эмма Кунен, Нэшвилл.

Эмма числится в моем списке из базы ФБР.

– В Нэшвилле есть некоммерческая организация, занимающаяся такими старыми делами. Несколько лет назад они вместе с художниками воспроизвели возможную внешность пропавших детей – какими бы они стали – и показали по телевидению. Эмма была восьмилетней белой девочкой с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами. Пропала по дороге домой, возвращалась от тети седьмого ноября.

Нераскрытое дело, пропала без вести.

– Семь лет назад. – Иан открывает последнюю папку. – Андреа Бьюкенен из Балтимора пропала, когда шла домой с урока пения. В обычной ситуации могли бы позвать вашу команду, однако в тот же день из торгового центра в Шарспбурге похитили Кили Рудольф.

Вик внезапно становится усталым. Он дотрагивается тыльной стороной ладони до пулевого шрама на груди. Брэн прячет лицо в ладонях. Выглядящая слегка напуганной Гала вежливо откашливается.

– Прошу прощения, я не… какая тут связь с Кили? Она тоже девочка-блондинка?

Ивонн качает головой.

– Кили было двенадцать. Ее похитил мужчина, семья которого держала девочек-подростков в плену в садовых постройках при его особняке. Ее спасли, но дело Садовника…[40]

Гала на секунду прикрывает глаза.

– Адское дело. Многие девочки погибли при взрыве здания. И только потом мы узнали, сколько еще было жертв за прошлые годы.

– Помню дело Садовника, – шепчет Гала. Ее ладони зависают возле рта, будто она хочет прикрыть его, однако боится заглушить слова. – Я тогда училась в старшей школе. После новостей всех девочек отвели на лекцию по мерам безопасности. Неделями только об этом и говорили.

– Взрыв произошел в Хеллоуин, – говорит Ивонн. – Следующий день оказался моим первым рабочим после рождения старшей дочери.

– И Кили, и Андреа пропали двадцать девятого октября. – Короткие, квадратные, толстые, мозолистые пальцы Иана берут снимок Андреа за края и выставляют на всеобщее обозрение. – Андреа так и не нашли.

У Андреа улыбка чирлидерши – широкая, белоснежная и будто приклеенная, словно она могла сохранять ее часами. Светлые волосы, чуть более рыжие, чем у других девочек, заплетены в две длинные косички, плотно закрученные спиралями и украшенные завитыми накрахмаленными лентами. Косички чирлидерши. Но кудри, обрамляющие лицо, свисают свободными прядями.

– Все пропали в одном двухнедельном диапазоне: последняя неделя октября или первая неделя ноября. – Детектив откидывается назад. Его взгляд блуждает, изучая каждого из нас. – Две могут быть совпадением, но шесть? Шесть восьмилетних белых блондинок с голубыми глазами, пропавшие в одно время года? Думаю, их похитил один и тот же человек – или люди. И, думаю, наверняка есть и другие жертвы.

Повторно закрываю ноутбук, подаюсь вперед и пролистываю распечатанные страницы – содержимое папок. Не читая, просто просматривая.

– Это не полноценные дела.

– Нет. За исключением дела Фейт тут лишь то, что я сумел нарыть онлайн. Корберо, переведенный из Атланты сотрудник, не считает, что между ними есть связь. Мне не удалось достать у него копию дела Кэйтлин. В остальных случаях не оказалось знакомых с доступом к этим делам.

– Элиза, – тихо спрашивает Вик, – что думаешь?

Любопытно, что он обращается именно ко мне. Впрочем… полагаю, было бы нечестно спрашивать Брэна. Версия Иана определенно кажется убедительной. Но это не значит, что вся серия не является совпадением. Мы видели и более странные случаи. Да, черт возьми, и раскрывали дела с более странными совпадениями. Тем не менее… Я скребу пальцем дату внизу страницы из дела Кэйтлин. Иан услышал о ней девять лет назад, но только недавно собрал эту папку.

– Иан, – обращаюсь к нему, – какой диагноз вам поставили?

Глава 10

Брэн снова вздрагивает, на этот раз всем телом, и бросает на меня гневный взгляд. Впрочем, уже через мгновение он осознает, что Иан не поправил меня и не стал отрицать наличие какого-то диагноза. Брэн разворачивается на стуле, кровь отливает от его лица.

– Иан?..

Его друг, первый наставник, человек, в некотором смысле спасший ему жизнь, отвечает с грустной улыбкой:

– Я твердил себе, что это за пределами моих возможностей. Я так отчаянно хотел найти Фейт – или же причину, по которой не получится ее найти, – что хватался за что угодно. Выстраивал цепочки на пустом месте. Слишком сильно этого хотел.

– Иан…

– Я делал записи в тетради, – продолжает старик, нежно поглаживая потрепанную тетрадь в линейку, словно любимую собаку. Наверное, она для него и есть преданная собака. – Но не составил дело – не смог убедить себя, что это все не чудится.

– Иан… – выдавливает Брэн.

– А этим летом наконец позволил Конни отвести себя к врачу насчет головных болей, которые мучают меня с некоторых пор. – Два пальца постукивают по надбровной дуге – там, где из-за кустистой брови почти незаметен заживающий шрам. – Злокачественная глиобластома. Наверное, создана специально для нас, стариков.

– Неизлечима… – бормочу я.

– И плохо поддается терапии, если решусь на нее.

– Если? – вскидывается Брэн.

– Брэндон, терапия может дать максимум несколько лишних месяцев жизни. Не знаю, стоит ли оно того. Мы с Конни всё еще обсуждаем такой вариант.

Это означает, что они решили отказаться от терапии, но остальные возражают. Если Иану поставили диагноз летом, почему он не сказал Брэну раньше?

– Вчера вечером я сидел возле мастерской. Не хотелось работать с печью для обжига одному, без Конни. Листал тетрадку с делом Фейт и вполуха слушал новости по телевизору. Поднял взгляд и увидел на экране маленькую светловолосую девочку. Бруклин Мерсер. А за спиной журналиста одна из ваших девушек, Рамирес, разговаривает с полицейским. Я призадумался: с каких это пор я решил, что мое отчаянное положение означает неправоту, а не необходимость провести расследование надлежащим образом? И вот я здесь.

По его обветренным щекам текут слезы. Не уверена, замечает ли он их.

– Шесть маленьких девочек, – повторяет Иан. – Взгляните на них. Как можно не найти сходство между ними?

Брэн, бормоча под нос ругательства – в основном не по-английски, – встает из-за стола и выходит из конференц-зала. Смотрю вслед, но, если я сразу последую за ним, он оторвет мне голову и только потом пожалеет об этом. Почувствовав вину, начнет огрызаться и ворчать и оторвет мне голову еще раз. Хотя, справедливости ради, не только мне – всем вокруг. Лучше всего дать Брэну успокоиться в одиночестве после первой вспышки… Страха? Ярости? Горя?

Всего вышеперечисленного и не только.

Опускаю взгляд на составленные прошлой ночью списки. Думаю, получится отфильтровать файлы с тэгами, чтобы отражались только исчезновения за октябрь и ноябрь. Однако придется провести поиск и по базе ФБР, и по NCMEC; Кэйтлин Глау в базе ФБР не было. Расследуя ее исчезновение, полиция пришла к выводу, что девочка, скорее всего, сбежала из дома. Хотя не представляю, какие у них имелись доказательства. Пожалуй, фильтр пусть создаст Ивонн. Хоть я и вполне уверена в своих навыках работы с компьютером, они не идут ни в какое сравнение с умениями Ивонн, которая зарабатывает этим на жизнь.

Нам придется собрать все заявки на получение дел, перевести замороженные местные дела под федеральную юрисдикцию… как только разберемся, какие под нее попадают и попадают ли вообще хоть какие-то.

Между глаз вспыхивает острая короткая боль.

– Ай!

Вик садится обратно на стул.

– Ты что – щелкнул меня по носу? – требую я ответа.

– Ты задремала.

– Я размышляла.

– Так увлеченно размышляла, что не расслышала уже третий вопрос?

Иан почесывает щеки костяшками пальцев.

– Брэндон упоминал, что иногда ты ведешь себя именно так. Зрелище впечатляет.

– После третьего-четвертого раза уже не слишком впечатляет, – бормочет Вик.

Гала усмехается, однако усмешка быстро исчезает под гнетом общего напряжения.

– Так что за вопросы?

– Неважно. Что думаешь насчет версии Иана?

– Не знаю, для меня его аргументы не вполне убедительны, – медленно произношу я, – однако, думаю, версия стоит того, чтобы покопаться в ней как следует. Граница в сорок восемь часов уже пройдена – стиль расследования меняется. Если в его версии есть зерно истины, она поможет нам отыскать Бруклин. Вероятно, даже остальных девочек. Если же она ложна, значит, вычеркнем ее из списка. Полагаю, нам с Уоттс и Дерн стоит заняться этим завтра утром.

– Почему с Сэм? – интересуется Вик.

Уверена: он один из немногих – таких наберется меньше десятка – сотрудников ФБР, которые смеют называть агента Саманту Дерн – Дракониху внутренних расследований – просто Сэм.

– По поводу участия Брэна в деле высказывают опасения. Конечно, вы уже знаете об этом как начальник команды.

Вик корчит гримасу, но согласно кивает.

– Если связь между преступлениями имеется, Эддисон не может работать над делом как агент. Может быть, как важный свидетель, но не агент, – из-за сестры.

Телефон Брэна – нет, Эддисона – гудит от серии текстовых сообщений. То же самое происходит с телефоном Вика. Хватаю трубку Эддисона и быстро набираю код разблокировки, который вообще-то не должна знать, учитывая, что это рабочий телефон, – и вижу сообщения от Рамирес.

– Они возвращаются, – объявляю я.

– Так рано? – удивляется Ивонн.

– Капитан ночной смены против их присутствия там, – поясняет Вик, прокручивая сообщения: «Капитан ночной смены против их присутствия там. Он создает капитану Скотту проблемы. Капитан, похоже, считает, что Бруклин просто заблудилась по дороге, которой ходила каждый день в течение трех лет, и скоро объявится».

– Он не может всерьез так считать.

– Думаю, ты права, однако ему явно не по душе ни ФБР, ни капитан Скотт. Рамирес сообщает – и Уоттс согласна, – что разумнее вернуться и как следует отдохнуть одну ночь, чем оставаться там и спорить с капитаном, учитывая, что ночью все равно мало что сделаешь.

– Значит, мы, наверное, уговорим Уоттс встретиться пораньше и она не будет слишком сильно ругаться, – размышляю я.

– Давайте я позвоню Сэм и удостоверюсь, что у нее на утро не назначены какие-нибудь проверки.

Вик выходит из комнаты, на ходу поднося телефон к уху, Ивонн и Гала выключают компьютеры. Ивонн надо успеть домой, чтобы у них с мужем осталось хоть немного свободного времени после ужина. Гала и так уже пожертвовала целыми выходными, и я не собираюсь просить ее задержаться, когда рядом нет эксперта-аналитика. Через пару минут остаемся только мы с Ианом.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я, одновременно копируя вручную имена, даты и всю существенную информацию с распечаток в свой блокнот. Этот вопрос из разряда тех, на которые Брэну легче всего отвечать, когда на него никто не смотрит. Не знаю, отличается ли в этом плане Иан, однако он был весьма уважаемым полицейским, так что ему тоже не чужды гордость и стоицизм.

– Постоянно досаждают головные боли, – медленно произносит он. – То слабеют, то усиливаются, но не прекращаются. Зрение резко ухудшается. Все размывается и двоится.

– Вот почему вы не взяли машину…

– Теперь мне небезопасно водить. Я сдал водительские права, чтобы не испытывать искушения. Приступы обычно случаются внезапно.

– Судороги бывают?

– Несколько раз, ничего страшного. Не подряд.

– Мы можем чем-нибудь помочь? Приглушить свет, вести себя потише, проветрить помещение, изменить температуру?

Старик тихо хихикает – это совсем не тот идущий из глубин живота смех, которого можно ожидать. Иан исторгает из себя раскатистый смех каждый декабрь, когда в образе Санты развозит вместе с полицейскими детские игрушки и навещает больницы. В остальное время он издает лишь низкий сухой грубоватый звук, будто кто-то скребет тротуар.

– Элиза Стерлинг, ты просто чудо.

Авторучка замирает над бумагой. Через секунду откладываю ее и поворачиваюсь к детективу.

– Прошу прощения?

– У меня есть солнечные очки, которые я надеваю, когда свет начинает раздражать, – продолжает старик, не поясняя, однако, свою предыдущую фразу. – Запахи докучают, только если я уже болен. Что до температуры… я родился и вырос во Флориде; любое непрожаривающееся помещение для меня все равно что с кондиционером. Стараюсь избегать жары, насколько возможно. Вот и всё.

– Вы говорили лечащему врачу, что едете сюда?

Иан качает головой.

– Я сам до сегодняшнего утра не был уверен, поеду или нет. Завтра Конни сообщит ему.

– Дайте угадаю: сообщит, когда позвонит, чтобы перенести следующий визит?

Он снова хихикает, что по сути означает «да».

– Почему вы не рассказали Брэну?

Его улыбка скорее не увядает, а меняется, становясь малозаметной, теплой и отчасти гордой. А также грустной. Очень грустной.

– Мне следовало сообщить ему сразу, как только мы узнали, – признаёт Иан. – Но мы обсуждали терапию – стоит ее принимать или нет и чреват ли отказ немедленным переводом в богадельню. Я твердо сказал себе, что поговорю с Брэном, как только определимся. Как только будем знать точно. А потом наступил октябрь…

Он опускает взгляд, рассматривая свои ладони: широкие, сильные, с широкими из-за возраста и постоянного труда суставами.

– Элиза, будь у меня выбор, я не рассказал бы ему сейчас. Выждал бы несколько недель, пока не пройдет этот месяц.

– Но Бруклин пропала…

– Я бы выждал, – повторяет Иан. – Но жизнь любит насмехаться над нашими планами.

– Иногда это так. Вы забронировали номер в отеле по прилете или вам нужно где-то остановиться?

– Приглашаешь?

– Не вздумай, Иан. – Брэн появляется в дверях. Он все еще бледен, челюсть подергивается от напряжения, однако он вернулся, причем раньше, чем я ожидала. – Утонешь в рюшечках и оборочках.

– Однако каким-то образом вы все выжили, – парирую я.

– Это как оказаться внутри пузырька с «Пепто-бисмолом»[41], – продолжает Эддисон, делая вид, что игнорирует меня. – Все такое розовое, нежное, руками не трогать…

– Клевета и ложь.

Улыбка Иана ширится. Его взгляд мечется между нами, словно теннисный мячик.

– Ее стол идеально сервирован, даже когда никто не собирается есть.

– В отличие от твоего стола, который только что спасли из мусорной кучи?

– Эй, его мне подарила Прия.

– Кто-то должен был это сделать: стол – единственное светлое пятно в твоем доме.

Иан со смехом прислоняется к столу.

– Его дом что, весь черный, кроме зеркал, как прошлая квартира?

– Что-нибудь покрасить означает что-нибудь менять в Доме, – с ухмылкой отвечаю я. – Пока в нормальном состоянии только одна спальня и гостиная.

– По-прежнему?

Брэн вспыхивает и бормочет что-то нечленораздельное, затем откашливается.

– У Вика есть комната для гостей с кроватью, отдельным входом и ванной. Он предлагает разместиться там. Гостиная и кухня несколько многолюдны, потому что в доме полно девушек, зато в твоем распоряжении личная ванная.

– Мне казалось, все девушки далеко, в колледже? – спрашивает Иан.

– Это так. Инара, Виктория-Блисс и Прия приехали сегодня.

Вот дерьмо. Совсем забыла, что они собирались приехать. Обычно Инара и Виктория-Блисс – выжившие жертвы Садовника, социопата, который пытался сделать их такими же красивыми и недолговечными, как бабочки, – проводят Хеллоуин и, следовательно, годовщину взрыва, после которого воцарился безумный хаос, вместе с Кили. Ее похищение и изнасилование стали началом бурного завершения дела Садовника, и все выжившие стараются оберегать ее, причем Инара – больше всех. Прия не имеет никакого отношения к делу «бабочек», не считая того, что через Эддисона и его команду подружилась с Инарой и Викторией-Блисс.

Однако в этом году Кили Рудольф стала первокурсницей Стэнфордского университета. Хотя девушки с удовольствием потащились бы ради нее в Калифорнию, она попросила их не делать этого, заявив, что готова к самостоятельной жизни. Не сомневаюсь, что на следующие несколько дней подружки прилипнут к телефонам и станут как сумасшедшие строчить ей сообщения, однако то, что она так считает, – хороший знак. Учитывая нежный возраст и публичную огласку тяжкой участи, Кили стала жертвой дважды: сначала – Садовника, а затем – мнения всех остальных. Между тем девушки получили на работе недельный отпуск и решили провести его здесь, а Прия присоединилась к ним. Они живут и работают в Нью-Йорке, а Прия – то в их квартире, то в своем, общем с матерью доме в Париже. Так что все трое часто гостят у Вика.

Некоторые семьи рушатся из-за трагедии, а некоторые и без. В любом случае Инаре и Виктории-Блисс было некуда возвращаться, так что команда их удочерила. Каким-то образом сочетание теплоты и сострадания Вика, понимания и бесконечной доброты Мерседес, колючести и защитного инстинкта Брэна позволило девушкам чувствовать себя как дома. Будет приятно повидать подружек, несмотря на то что сейчас творится.

Хановериан прокашливается, чтобы привлечь внимание – он стоит в дверном проеме с парой туфель в руке. Озадаченно смотрим на него, затем на туфли, затем на мои разутые ноги и опять на него.

– Упс.

– Ты оставила их в моем кабинете – наверное, еще пригодятся, когда будешь выходить отсюда, – спокойно говорит Вик, подходя ближе и ставя обувь у моих ног. – Пожалуй, нам всем лучше уйти, – продолжает он, выпрямившись в полный рост. – Иан, если вы предпочитаете остановиться у Эддисона или Элизы, не обижусь, но предложение в силе. А мои жена и мать просто обожают готовить и кормить гостей.

Иан рассеянно процеживает пальцами бороду и оценивающе смотрит на Брэна.

– Несколько лет назад ты нанес мне визит с коробкой печенья…

– Его испекла мать Вика.

– С радостью стану вашим гостем, агент Хановериан.

Вик хихикает, даже Брэн умудряется ухмыльнуться.

– Тогда идем, мы всё устроим. А вы двое – по домам. Примите душ. Переоденьтесь. Вздремните, если получится. До ужина еще три-четыре часа.

– Есть, сэр.

– Перестаньте, – упрекает Хановериан; он делает это последние четыре года.

Я пожимаю плечами. Знаю, ему не нравится обращение «сэр», но в состоянии усталости наружу всплывают дурные привычки.

– Согласен? – спрашиваю Брэна.

– Сойдет.

Это значит, что он хочет побыть один. Я могу это устроить.

Они ждут, пока я закончу прибирать за собой, и следуют за мной к гаражу, чтобы удостовериться, что я действительно ухожу. Как ни оскорбительно это выглядит, пожалуй, нельзя их за это винить.

Трех часов сна оказалось недостаточно.

Я не настолько устала, что не способна вести машину, но достаточно, чтобы делать этого не хотелось. Я нахожусь в состоянии чрезмерной настороженности, когда все окружающее кажется слишком реальным и в то же время нереальным. Пороговое состояние, как говорит Шира. Точка перехода, где размыто чувство времени и реальности и где мы больше открыты всему новому.

Раз уж речь зашла о Шире…

Зайдя в квартиру, роняю сумку на стол, роюсь в шкафу над холодильником, достаю пачку сигарет и беру зажигалку из ящика журнального столика по пути к раздвижной стеклянной двери, отделяющей квартиру от крохотного балкончика. Балкон целиком занят прочным гамаком из ткани на подставке, в который я и падаю, закуривая.

Мы с Широй пристрастились к курению в колледже, в основном из желания не повиноваться старшим. Тогда же я выкрасилась в красный, а она из рыжей стала брюнеткой. На самом деле нам не так уж нравилось курить, но стало привычкой, а жизнь в колледже полна стрессов, так что прилагать усилия, чтобы бросить, не хотелось. После колледжа мы снизили дозу до одной – не больше – сигареты в день. А четыре года спустя – вскоре после моего переезда сюда – Шира с мужем узнали, что ждут ребенка, и с тех пор никто из нас долго не курил.

Теперь понятно, что бывают ситуации – к счастью, редко, – когда сигареты по-настоящему полезны. Так бывает, когда я не могу поддаться приступу паники – слишком натренирована, – но в то же время чувствую себя не очень хорошо. Когда кажется, что нечто царапается изнутри и рвется наружу, а нужно запихнуть это обратно в мою плоть и кровь, где ему и место. Тогда ритуал курения странным образом успокаивает. А послевкусие и необходимость скрести язык до дыр зубной щеткой – хорошее напоминание, что надо разбираться со своим дерьмом более взрослыми и менее вредными для здоровья способами, пока не дошло до такого.

После первого невольного спазма вкусовых рецепторов – «вот дерьмо, что за ядом ты нас кормишь?» – ритуал начинает работать. Устраиваюсь в гамаке в позу поудобнее и тянусь к телефону, чтобы позвонить Шире.

– Ima![42] – раздается в трубке детский вопль. – Ima, это тетя ’лиза!

– Erev tov[43], Ноам, – со смехом здороваюсь я. – Как поживает мой любимый племянник?

– Ima, doda[44] ’лиза!

– Ноам, что… О боже, – слышится на заднем плане. Раздается шарканье, звук «ми-ми» и тяжелое дыхание.

– Erev tov, Элиза. Еще не избавилась от Платья?

– Теперь я начинаю задаваться вопросом, зачем позвонила тебе.

Теплый смех Ширы облегчает ношу, от которой не избавил даже привычный ритуал с сигаретой.

– Я держу слово. Ты наказала напоминать избавиться от чертова платья.

– Чертово! – счастливо хихикает Ноам. Он находится на той стадии развития речи, когда дети запоминают и повторяют услышанное.

Между Широй и ее мужем Ашером происходит приглушенный разговор. Затем слышатся шаги и звук открываемой и захлопываемой двери.

– Прости, вышла на крыльцо. Мы все еще пытаемся научить Ноама, что телефон – это не только игры и картинки. Значит, полагаю, Платье по-прежнему скрывается в шкафу.

– Да, черт тебя побери.

– Скоро оно обретет разум и сожрет тебя во сне.

– Смерть от свадебного платья? Разве это не название шоу на Ти-эл-си?[45]

– Ты ведь куришь, верно?

– Да.

– Благослови тебя Господь, а я уже начала на стенку лезть.

Через две секунды раздается щелканье зажигалки и глубокий, полный облегчения вдох-затяжка.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Вообще-то звонишь ты, причем с сигаретой в руке – разве не я должна задать этот вопрос?

– Шира…

Она вздыхает. Очень легко представить ее сидящей на крыльце на тонких перилах (мебель – это для людей, не знающих достойных альтернатив). Вокруг вьется тонкая струйка дыма, подруга дрожит от холода октябрьского вечера. Шира не разрешает себе надевать куртку во время курения – такое самонаказание. Местонахождение крыльца за прошедшие годы не раз менялось – разные дома и в Денвере и окрестностях, – однако суть оставалась прежней.

– Ima в пятницу позвонили из тюрьмы. Я тебе не сообщила: все пытаюсь переварить новости.

Когда Шира – или любой другой член семьи Сойеров-Леви – произносит слово «тюрьма», уточнения не требуется: всегда подразумевается одна-единственная – исправительная колония Колмана во Флориде. Отец Ширы содержится там еще с тех пор, когда мы учились в средней школе. Однажды мы пришли с уроков и обнаружили, что дом наводнен полицейскими и агентами ФБР: отца арестовали за серию убийств, совершенных в течение почти двух десятилетий. Он насиловал, убивал и выбрасывал тела женщин, словно мусор, – и в то же время был любящим главой семейства.

Я практически выросла в их доме. Мать Ширы Илла и моя ima были в каком-то смысле подругами, а также состояли в одном кружке матерей при нашей церкви. Единственный ребенок своей ima, по сравнению с которой мать Элизабет Беннет показалась бы здоровой и уравновешенной, я обожала шумный, беспорядочный и гостеприимный дом Сойеров-Леви. Они стали для меня родными ничуть не меньше родителей. Отец Ширы гулял с нами в парке и учил бейсболу, поскольку не считал, что эта игра только для мальчиков. Он болел за нас на всех играх Малой лиги. Сопровождал в походах по соседским домам и бизнес-центрам, присматривая за нами, пока мы с обезоруживающим очарованием и непосредственностью продавали фирменное печенье девочек-скаутов, а затем отвозил домой. Наблюдал, как мы, поклявшись, что уже достаточно взрослые, чтобы не ложиться слишком рано, засыпали в гостиной, а потом относил нас в кровать Ширы, укладывал рядышком, целовал волосы и оставлял дремать.

Мы изучали его дело в академии, и я узнала все подробности, от которых уберегла нас Илла – и которые, возможно, не знала даже она. Ужасно, черт побери. То, что этот человек творил с женщинами, причем некоторые из них были всего на несколько лет старше его первенца… Как ни странно, такие детали никогда не всплывали в моих кошмарах, начавшихся в средней школе и заметно усилившихся в академии. Вместо подробностей на руках отца Ширы оказывалась кровь в буквальном смысле. Мне снились сны – и до сих пор иногда снятся в определенное время года или когда очередное дело задевает за живое: как он несет нас в кровать, укладывает, целует в лобик и при этом его руки в крови, которая не темнеет со временем, не смывается, капает нам на волосы, на кожу, на сиренево-белые ситцевые простыни…

Я поступила на службу ФБР во многом из-за боли и страданий, через которые пришлось пройти Шире и ее семье. Какая-то часть меня хотела понять причину. Почему он сделал это? Убийцы – плохие люди. Они должны быть очевидно плохими и не выступать в роли второго отца. Они должны быть страшными, злобными и одинокими. Они не должны наряду с остальными членами семьи смеяться и болеть за девочек, выбивающих хоумран[46] против мальчишек на матчах Малой лиги.

Желание узнать и понять причины, чтобы все обрело смысл, и привело меня в академию. Что помогло мне пройти обучение и с тех пор удерживало в рядах агентов ФБР – так это осознание того, сколь многим семьям приходится пережить такую травму. Мы помогаем жертвам. Включая и родных преступника. Некоторые знают или подозревают о происходящем. Некоторым – очень-очень немногим – наплевать. Другие слишком боятся, чтобы уйти или кому-нибудь рассказать. Остальные ошарашены, они в смятении, они остаются наедине с последствиями – их третируют соседи, друзья, СМИ и даже суды и правоохранители. Как, мол, они могли не знать?

Могли, потому что кто-то двадцать лет не вызывал подозрений и только потом открылся своей семье с темной стороны. Родным он отдавал все хорошее, что в нем есть, а затем отходил на безопасное расстояние и вымещал зло на других.

Правоохранителям трудно сочувствовать родственникам убийц и насильников. Мы говорим себе, что уж мы бы знали. Мы бы заподозрили. Как будто наши любимые не попадают в огромную слепую зону.

Мерседес замечательно находит общий язык с детьми-жертвами. На Брэна всегда могут опереться их братья и сестры. Касс – в прошлом криминалист и наш лучший посредник во взаимодействии с другими правоохранительными органами. А я беседую с родными подозреваемых и арестованных. Мне приходится убеждать родственников, что это не их вина.

– Звонили из тюрьмы? – переспрашиваю я, когда Шира молчит, вместо того чтобы продолжать. – Не от него?

– Верно.

– Ma kore itakh[47], Шира?

– Он в больнице. Обширный инсульт. Пока без сознания.

Подруга делает медленный глубокий вдох и еще медленнее выдыхает:

– Они думают, что он скоро умрет. Спрашивают, не хотим ли мы его увидеть, – в таком случае нас внесут в список посетителей для охраны.

– Вот дерьмо…

– Да.

Какое-то время мы сидим в полной тишине, не считая скрипа раскачивающегося гамака и спора моих соседей возле джакузи и гриля двумя этажами ниже.

– Ну, – в конце концов произносит Шира, – что с тобой не так?

* * *

– Мама? Можно я возьму на ланч немного конфет, пожалуйста?

Ксиомара Эддисон посмотрела на дочь, не вынимая рук из коробки для завтрака Фейт. Она изучила содержимое – коробка сока, яблоко, сэндвич, крошечный пучок моркови – и кивнула.

– Думаю, можно.

Фейт с восторженным криком запрыгала на месте, хлопая в ладоши.

Ксиомара с улыбкой потянулась к стоящему на холодильнике пакету с конфетами. После Хеллоуина прошло меньше недели, и он все еще был пухлым от подаренных сладостей.

– Только три маленьких, – велела женщина, протягивая открытый пакет. – И никакой жевательной резинки в школе.

Фейт бросила жвачку обратно. Пару минут порывшись в сладостях, нашла желаемое и передала матери.

– Стэнзи придет в школу?

– Не сегодня, милая. Она еще заразная.

Фейт со вздохом прижалась к матери – этому она, похоже, научилась у старшего брата.

– Она уже целую вечность заразная, – пожаловалась девочка.

– Понимаю тебя.

– И Аманды тоже нет. Почему их нет одновременно?

– Abuela[48] Аманды умерла, mija[49], – она не нарочно пропускает.

Фейт снова вздохнула.

– Знаю. Просто мне хочется пожаловаться, потому что это несправедливо.

Ксиомара рассмеялась и наклонилась поцеловать дочь в макушку.

– И где ты этому научилась?

– У папы Стэнзи, – ответила девочка. – Он говорит, что порой приятно поныть и выплеснуть наружу эмоции, даже зная, что это ничего не изменит.

– Думаю, это правда. Итак, после школы у Брэндона кросс…

Фейт наморщила носик.

– …да, он придет домой дурно пахнущим, а мы запихнем его в душ перед ужином.

Ксиомара рассмеялась вместе с дочерью и продолжила:

– Но из-за практических занятий он не сможет отвести тебя и Лисси домой, а Рафи тоже не может, потому что у него футбол.

– А Мэнни? У него пока нет занятий после уроков.

– Мэнни отстранили от занятий за драку, так что tio[50] заставит его сегодня поработать.

Носик Фейт снова сморщился.

– Так что вы с Лисси должны пообещать мне не разлучаться, хорошо? Не задерживайтесь поболтать с кем-то и не играйте на площадке дольше обычного. Идите прямо к Лисси. Если у тебя не будет домашних заданий, можешь заняться чтением, пока у нее урок фортепиано, ладно?

– Ладно.

Когда Ксиомара отвела дочь в дом Лисси, там уже ждал Мэнни. У него под глазом по-прежнему красовался раздутый разноцветный синяк, полученный в драке, за которую его и отстранили. Робко помахав женщине, он пробормотал:

– Доброе утро, tia[51] Ксио.

– Доброе, Мануэлито.

Он передернулся.

– Tio придет только ближе к девяти. Мать сказала, что я могу отвести девочек в школу.

– А если я позвоню Анжелике, она подтвердит твои слова?

– Si[52], tia. Честное слово.

– Хорошо. Девочки, по дороге в школу слушайтесь Мануэлито.

Мэнни издал долгий страдальческий вздох. Пара восьмилеток захихикала. Четырнадцатилетний был уверен, что он слишком взрослый, чтобы называться Мануэлито.

Ксиомара чмокнула всех троих, игнорируя попытку подростка увернуться, и направилась к машине. Обычно все четыре девочки ходили вместе в сопровождении одного или нескольких мальчиков постарше. Однако сегодня домой вместе пойдут только Фейт и Лисси. Ксиомара задумалась, не отпроситься ли с работы пораньше.

– Мы будем совсем как большие, – услышала она обращенные к Мэнни слова Фейт – голос девочки был полон восторга.

«А может, и не стоит», – со вздохом подумала Ксио. Может, ей просто не хочется позволять своей маленькой девочке вырасти…

Глава 11

Через два часа я помылась и закуталась в бледно-розовый халат – в жизни не надевала ничего мягче. Загудел мой личный телефон: сообщение от Брэна.

Касс отправилась домой, мы едем к Вику. Хочешь, подвезем?

Печатаю в ответ да, пожалуйста, хватаю с вешалки футболку и выбираюсь из шкафа, оставляя Платье за дверью.

А это не так просто, как кажется.

Каждый раз, когда я пыталась поговорить с Клиффом о своих раздумьях или колебаниях по поводу свадьбы, каждый раз, когда пыталась выразить сомнения, либо он, либо одна из наших матерей шикали и говорили, что дело просто в нервах. Что я веду себя неразумно. Что мне следует быть благодарной за потраченные на свадебные приготовления время и деньги. Или же вариант Клиффа: «Элиза, я думал, ты любишь меня…»

Мой aba волновался. Он пытался скрывать, но однажды – только однажды – отвел меня в сторону и сказал, что если я не уверена в решении, то он примет это, и неважно, что в таком случае траты окажутся бессмысленными. Он хотел лишь, чтобы я была счастлива.

А я совсем не была счастлива.

Я чувствовала себя несчастной. Я не была ни достаточно сильной, ни достаточно храброй, да и вообще достаточно какой-то, чтобы постоять за себя и сказать НЕТ. А потом в двух тысячах миль отсюда обезумевший от горя отец выстрелил в только что арестованного убийцу его детей, а Виктор Хановериан исполнил служебный долг и защитил находящегося под стражей человека, получив пулю в грудь. Не скоро, когда стало ясно, что Вик никогда больше не будет полностью годен для полевой работы, мне предложили перевестись в Куантико и вступить в одну их лучших команд CAC страны. Финни усадил меня перед собой и разъяснил, что специально затребовали именно меня и что, если я испытываю интерес к такой работе, это потрясающий шанс.

Я испытывала интерес. Очень-очень большой интерес.

Клифф же, напротив, был сбит с толку. В конце концов, с чего мне соглашаться на перевод, если я только что собиралась уйти в отставку после свадьбы? «Что? Всерьез думала, что после свадьбы будешь работать? Не глупи, Элиза. Это неприемлемо, к тому же работа такая опасная. Совсем не женская. Элиза, я обеспечу тебя всем необходимым – всем, о чем только попросишь…»

Через три часа я предупредила домовладельца, что расторгаю договор аренды, и позвала Ширу помочь собраться. Клифф не принял кольцо обратно, заявив, что я приду в себя, а он будет ждать извинений. Так что я отдала колечко Шире, чтобы она вернула его когда-нибудь потом, после моего отъезда. Подруга попыталась сделать это вежливо, а когда не получилось, удостоверилась, что Клифф получил ее сообщение самым эффектным и неподражаемым способом.

Сообщение попало на большой экран, и над моим бывшим женихом смеялся весь стадион болельщиков на матче Главной бейсбольной лиги.

С тех пор мать со мной не разговаривала.

Оказалось, что избавиться от кольца гораздо легче, чем от Платья. Я не могла вернуть его в магазин. Но мне казалось, что отдать его на благотворительные цели или продать – все равно что спихнуть свое невезение на кого-то другого. Того, кто определенно заслуживает гораздо лучшей свадьбы. Я ненавижу каждую частичку Платья – все, о чем оно мне напоминает. Тем не менее оно угнездилось в шкафу, словно Шелоб[53] в паутине.

Когда Брэн присылает сообщение, что они внизу, я одета, но не вполне готова. Прячу мокрые, нерасчесанные волосы под вязаной шапкой, поскольку на улице довольно холодно, перекладываю несколько вещей из рабочей сумки в дамскую сумочку и бегу вниз.

Мерседес еще и умудряется посмеяться надо мной:

– Ты приехала домой раньше нас. Что ты делала все это время?

– Разговаривала с Широй. У ее отца обширный инсульт.

Мерседес корчит гримасу. Три года назад ее отцу – тоже сидящему в тюрьме, правда, в другой и по другому обвинению – диагностировали рак поджелудочной железы. Родственники Мерседес попытались пробудить в ней чувство вины, чтобы она попросила судью выпустить отца на свободу. Дело не только в том, что она – агент ФБР, что, по мнению родни, давало дополнительные рычаги влияния. Она еще и жертва собственного отца. После того как он умер в тюрьме, родственники, не прекращавшие попыток вернуть Мерседес домой – неважно, хотела она этого или нет, – наконец отвернулись от нее. Мерседес… думаю, она испытала облегчение, как если б с ее плеч свалилась тяжесть целого мира. Так что она понимает, в какой ситуации сейчас Сойеры-Леви.

Девушка Мерседес, расположившаяся рядом с ней на заднем сиденье, помахала рукой. Мы повстречали Ксению Розову чуть больше года назад, когда вели дело о торговле детьми. Ксения – международный адвокат по правам человека и борец с торговлей секс-услугами. Она представляла интересы спасенных нами жертв. Мерседес сразу же пришла от нее в восторг, чисто профессиональный, но, как догадались мы, хорошо ее зная, – очень сильный. Через неделю после завершения дела Ксения прислала Мерседес приглашение на ужин.

Они замечательно смотрятся вместе, хоть порой Мерседес немного замкнута. Ее предыдущие отношения закончились плохо, так что ей проблематично не ждать очередного подвоха. Потребовалось три совместных ужина, чтобы Ксения стала членом нашей семьи – во многом благодаря Вику. Он подбирает дочерей, как некоторые старушки подбирают кошек, – просто не может этого не делать.

За исключением живущей в Фэрфаксе Касс дома́ членов нашей команды образуют странный треугольник в Манассасе: каждая сторона – примерно пятнадцать минут езды. Раньше я жила рядом с Брэном – наши квартиры разделяли всего две улицы, теперь Брэн поселился рядом с Мерседес. Тем не менее есть что-то приятно-утешительное в том, что все мы на почти равном расстоянии друг от друга.

Вик живет в более старом районе. Дома там слегка обветшалые и осевшие. Район из тех, где устраивают совместные соседские вечеринки, каждые полгода – дворовые распродажи, а люди помогают друг другу с уборкой дворов, бассейнов и с ремонтом. Примерно через пол-улицы от дома Вика – маленький парк с игровой площадкой и парой скамеек, где мы иногда собираемся выкурить по сигаретке после особо трудного дела.

Паркуемся на улице и поднимаемся на крыльцо по недавно построенному пандусу. Вик с братьями, племянниками и племянницами собрались и возвели его совместными усилиями после того, как Марлен пришлось признать, что ей зачастую не обойтись без костылей, а с пандусом проще, чем с лестницей. Мы тоже помогали, а после окончания работы со смехом смотрели, как все внучата осторожно опускают руки в ведра с краской и прижимают к краям пандуса. Это одна из небольших перемен в доме и его окрестностях, которые начались вскоре после инсультов Марлен.

Инсульты не слишком серьезные – не как у отца Ширы, но достаточно частые и порой следующие один за другим. Хотя Марлен за восемьдесят, она всегда выглядела лет на двадцать моложе: здоровая, бодрая, при каждой возможности поддразнивающая детей. Теперь она сдала и больше соответствует своему возрасту. Вик делает все возможное, чтобы облегчить или сделать комфортней ее жизнь. Пандус нужен не только для костылей, но и для коляски, которой старушке пришлось пользоваться первую неделю после инсульта и – со временем – все чаще, хоть Марлен и сопротивляется. Жена Вика Дженни Хановериан приветствует нас в дверях: она радушная вирджинская хозяйка до мозга костей. Дженни благодарит за визит, интересуется самочувствием, целует каждого в щеку, дергает увернувшегося от первого поцелуя Брэна за куртку, чтобы не увернулся во второй раз, ругает меня за то, что вышла с мокрыми волосами в такую погоду – и все это на одном дыхании. Сначала заглядываем на кухню, рядом с которой стоит шкаф для одежды, и видим Марлен на стуле с высокой спинкой за длинной стойкой. Она руководит Викторией-Блисс, месящей тесто. Последняя сосредоточенна: зажала кончик языка между зубами, прищурилась… а под ноги подставила табурет, чтобы удобнее было трудиться за стойкой. Потому что в Виктории всего пять футов ростом, даже когда она раздувается от ярости. Даже Касс выше ее примерно на дюйм, что чрезвычайно утешает нашу напарницу.

Брэн смотрит на табурет и решает не комментировать происходящее. Вместо этого мы снимаем куртки, шапки и ретируемся в гостиную. Вик сидит в своем удобном кресле, кожа которого местами потерлась от частого постоянного использования. Иан рядом в таком же кресле, а Инара и Прия прижались друг к другу на диванчике. Девушки – вернее, молодые женщины, им по двадцать пять – поднимают головы и приветственно усмехаются. С тех пор как мы виделись в последний раз, волосы Прии стали разноцветнее: полголовы черные, а другая половина раскрашена в четыре или пять оттенков синего. В проколотой ноздре блестит украшение – голубоватый прозрачный кристалл в серебристых блестках, между темными глазами нарисован «третий глаз» того же оттенка, глаза подведены идеальными черными стрелками и светло-серебристыми тенями. Как обычно, губы Прии сжаты в решительную алую линию – как вызов, как рычание, независимо от выражения лица. Посередине нижней губы петлей перекинута серебряная цепочка, как у ее матери. Инара почти одного роста с Прией. У нее светло-карие глаза, золотистая темная кожа – полинезийское наследие по материнской линии. Она ведет себя не так экспрессивно, как Прия, а, откинувшись назад, наблюдает за происходящим, раздумывая, какую эмоцию выказать следующей. Здесь, в доме Вика, в апартаментах, которые он выстроил над гаражом для девушек, чтобы им всегда было где остановиться, она более расслаблена. Но все-таки она никогда не изменит своим привычкам. Темные волосы Инары длинные: на дюйм или два ниже бедер, когда она восседает на подушке.

Они представляют собой потрясающую пару, а вместе с Викторией-Блисс – и потрясающую группу: с бледной как снег кожей Виктории, кудрями такого глубокого черного оттенка, что при определенном освещении они выглядят почти синими, и такими голубыми глазами, что они кажутся почти фиолетовыми. Садовник просто обожал коллекционировать привлекательных девушек. Эти трое прекрасны, пылки и поставят на место любого, кто начнет судить о них только по внешности. Преданные, замечательные друзья.

– Спешила повидаться с нами, да? – интересуется Прия, сдерживая смешок.

– Мне надо было вымыть голову, а времени высушить не оставалось.

Когда я перестала вытирать волосы полотенцем, то опрыскала спреем, не дающим им спутаться. Жаль, не догадалась сунуть его в сумочку вместе с расческой: уверена, шапочка испортила все мои усилия. Набрасываюсь на волосы со всех сторон. Мне едва удается распутать их на дюйм, когда Брэн забирает у меня щетку и садится на подлокотник длинного дивана, где уже устроились Ксения с Мерседес. Он указывает щеткой на место рядом с собой.

– Я могу сама расчесать себя.

– Только не так, как ты это делаешь.

Инара с Прией наклоняются ближе друг к дружке, чтобы приглушить хихиканье. Они взрослые, трудолюбивые профессионалы – каждая в своем деле, однако здесь, в кругу семьи, ведут себя как подростки, которыми им так и не удалось побыть из-за пережитого в юности.

Сдаюсь и встаю перед Брэном. Если уж ему так надо за кем-то поухаживать прямо сейчас – пусть эта забота слегка удушающая, – ладно.

– Он был лучшим заплетателем волос в своем районе, – говорит Иан. Девушки, словно любопытные сурикаты, тут же придвигаются поближе: у них нюх на интересные рассказы. – Я заезжал за ним по утрам в субботу, а на крыльце стояла очередь из маленьких девочек.

Мне даже незачем оборачиваться: и так знаю, что Брэн краснеет. Ну разумеется.

– Они платили ему? – интересуется Инара.

– Только объятиями и словами благодарности.

– Иногда их мамы передавали мне еду, – бормочет Брэн. Как будто заплетать волосы за еду более мужественно, чем исключительно из добрых побуждений.

Инара слегка улыбается грустной улыбкой – скорее от зрелища Брэна за работой, чем от образующейся на моей голове короны из волос. Все Бабочки в Саду были обязаны носить высокие прически, чтобы не загораживать вытатуированные Садовником на их спинах большие крылья, и научились хорошо заплетать друг друга. Простые прически – когда бóльшего не требовалось, сложные – когда скучно; а скучали они часто.

Порой, когда воспоминания становятся ярче и болезненнее обычного, выжившие жертвы не в силах переносить чье-либо прикосновение к своим волосам. Вообще не переносят.

Мы по большей части залечиваем раны, но даже шрамы могут кровоточить. Молодые женщины, которых приняла в семью наша команда, знают это лучше многих.

«Впрочем, – думаю я, в то время как пальцы Брэна проходятся по моим волосам, убирая или приглаживая выбивающиеся пряди так же, как он раньше делал для сестры и ее подруг, – наша команда тоже это знает».

Глава 12

Ужин проходит прекрасно. Мы так наловчились избегать множества неудобных тем для разговора, что не испытываем неловкости, даже когда кто-то приближается к границе одной из запретных зон. Как правило. Иду на кухню приготовить чай – успела подсадить на него двух из трех дочерей Вика, когда они приходили из школы домой, – и слышу за собой тяжелые шаги.

– Иан, хотите чаю?

Он хихикает и садится на овальную скамейку:

– Да, пожалуйста.

Кран Вика старый и медленно текущий, так что вода в чайник набирается небыстро. Как только тот оказывается на плите, достаю банку с чаем. На кухне есть целый ящик с заварочными ситечками, многие из которых подарены Прией: она часто ездит через Ла-Манш в Англию, когда живет в своем парижском доме. Перебираю их, извлекаю одно с резиновой уточкой на цепочке и еще одно – с астронавтом, чьи распростертые руки сжимают края ситечка. Полные сита опускаются в две кружки, ставлю их возле плиты и жду.

– Это моя первая встреча с Инарой и Викторией-Блисс, – объявляет Иан, когда я сажусь напротив.

– Вы наверняка слышали о них.

– Часто слышал. – Он снова смеется. – Брэндон не выглядел настолько расстроенным с тех пор, как был подростком. Как мне известно, у этих девушек талант задевать его за живое.

– Это так. Но у них по большей части благие намерения. Они, так сказать, объездили друг друга.

– Девушки? Или Брэндон?

– Насколько я слышала, это взаимно. И он, и девушки далеко не сразу определились, что хорошо относятся друг к другу.

Чайник свистит, встаю выключить плиту. Через минуту возвращаюсь к столу с кружками и ставлю перед Ианом ту, в которой ситечко с астронавтом.

– Надо подождать несколько минут.

Старик угрюмо смотрит в кружку.

– Док хочет, чтобы я сократил потребление кофеина. Переключился на чай.

– Во многих сортах чая содержится кофеин, в некоторых даже больше, чем в кофе. Доктор дал вам список?

– Нет.

– Могу составить для вас, если хотите.

– Спасибо. Это не срочно.

Он последовал за мной на кухню, чтобы что-то сказать, завязать какой-то разговор, но, похоже, не готов его начать. Постукиваю пальцем по уточке и смотрю, как она раскачивается на поверхности медленно темнеющей воды. Через три с половиной минуты тишины, нарушаемой лишь доносящимся из гостиной смехом и разговорами, достаю ситечки и кладу на сложенное бумажное полотенце.

– Я не знал поначалу, верить ли своим ушам, когда Брэн сообщил, что вы встречаетесь, – наконец заговаривает Иан. – Как раз когда почти все уже перестали надеяться, что слова «Брэндон» и «встречаться» окажутся в одном предложении.

Помешиваю чай в кружке и делаю глоток.

– Даже мать не спрашивала, собирается ли он осесть на одном месте и жениться. Брэн вечно ограничивался интрижками, встречами в баре и отношениями без обязательств. А в тридцать восемь вдруг завел первую девушку. Причем свою напарницу.

– И чье – на первый взгляд – сходство с его пропавшей сестрой оказалось настолько сильным, что пугало?

Иан кивает и одобрительно смотрит на меня.

– Элиза, ты хорошо улавливаешь связи – связи между точками. Видишь складывающийся узор. Это ценный навык для агента.

– Но не всегда ценный для девушки.

– Хех, и то верно. – Старик хихикает. – Напоминает чтение мыслей.

Бывшая девушка Мерседес отчитывала ее за «использование командного голоса агента», чтобы успокаивать ее, когда та волновалась. Как ни старайся отделить личную жизнь от работы – причем никто из нашей команды в этом особо не преуспел, – некоторые следы проступают либо из-за тренировок, либо из-за инстинктов.

– А теперь, когда произошло невозможное, все хотят знать, когда свадьба и дети.

– Ксио и Пол не торопят события, – возражаю я.

– Родители Брэна – нет, а остальные члены семьи плюс половина соседей – да. Они не понимают: то, что он с кем-то встречается, – само по себе чудо. Три года. Это впечатляет.

Тут все внезапно встает на свои места.

– Иан Мэтсон, вы что, пытаетесь завязать разговор в духе «если только причинишь ему боль…»?

По крайней мере, старик кажется смущенным и пытается скрыть это за большим глотком чересчур горячего чая.

– Так и есть. Абсолютно точно.

– Не совсем, – удается выдавить Иану из себя. Затем он со вздохом почесывает лицо – и вдруг становится таким же старым, как сегодня после полудня, когда вошел в конференц-зал. Старше своего реального возраста – возможно, Иан и ощущает себя таким. – У нас с Конни не было детей. Никогда не пытались выяснить почему, потому что никто не хотел, чтобы вторая половина испытывала чувство вины. Брэн для нас как сын. Я не боюсь, что ты причинишь ему боль. Люди делают это, особенно когда влюблены. Главное – почему причиняешь и что делаешь потом.

– Вы беспокоитесь за него.

– Что, если он никогда не сможет зайти в отношениях дальше? – тихо спрашивает старик. Брэн далеко, за пределами слышимости, но все равно наш разговор не для ушей тех, кто сидит в гостиной. – Он сделал большой шаг вперед и теперь просто топчется на месте.

– Вы ведь понимаете, что это необязательно плохо, верно? – осторожно интересуюсь я. – Если не зайдет дальше, то ничего страшного – при условии, что я принимаю это.

– А ты принимаешь?

– Иан, проблемы Брэна – не единственная причина, по которой мы топчемся на месте.

Мэтсон явно выглядит удивленным. Да, я никогда не рассказывала ему, но была уверена, что это сделали Брэн или Ксио.

– Когда-то я была помолвлена. До приезда в Куантико. Меня заставили пойти на это под давлением, и я не знала, как выпутаться.

– И что произошло?

– Я выпуталась. – Улыбаюсь, но более напряженно, чем хотелось бы. – В предполагаемый день свадьбы Брэн с Мерседес отвели меня в бар и до ночи вливали спиртное. Это произошло всего за пару недель до того, как пуля угодила ему в ногу.

– И тогда вы начали встречаться…

– После того как прояснили кое-какие моменты, о которых он обмолвился, находясь под воздействием обезболивающих.

– Чертовски необычная история.

– Я была напугана. Он стал очень нравиться мне – совсем иначе, чем нравилась Мерседес. Что, если все пойдет не так? Что тогда будет с командой, с моим статусом и репутацией в ФБР? Что, если… – сглатываю ком в горле, – что, если б я вновь утратила свое «я»?

Иан смотрит серьезно. Его мозолистая ладонь ложится на мою.

– В каком-то смысле ответить ему «да» оказалось еще сложнее, чем «нет» моему бывшему, – признаюсь я, наверное, впервые. – В основном потому, что уже тогда Брэн нравился мне гораздо больше. Это не было предложением руки и сердца, он не просил переехать к нему. Всего лишь приглашал на свидание. Но это Брэн, и, казалось, на кону более важная часть моего «я».

– И ты сказала «да»…

– Я согласилась и с тех пор не пожалела об этом, несмотря на старые страхи. Хотя некоторые из них все еще со мной. Иан, наши отношения не меняются не только из-за Брэна. Он купил Дом…

Старик медленно кивает:

– Я был удивлен. Думал, вы объявите об этом.

– Его спальня и гостиная выглядят точь-в-точь как в прежней квартире – вплоть до черно-белых, сделанных Прией фотографий спецагента Кена по всему земному шару. Брэн наверняка показывал их тебе: помнишь куклу Кена в пиджаке агента ФБР? Которая сидит на телевизоре? Брэн никак не обустраивал ни коридоры, ни другие комнаты – даже не меблировал, не говоря уж о декоре. Думаю, он не в состоянии это сделать.

– Почему?

– Потому что, прежде чем начать что-то делать в комнате, ему надо понять, что там будет. Комната для гостей? Рабочий кабинет? Мужская берлога?

Иан фыркает.

– Брэн не может обустраивать Дом, потому что не знает, какое его ждет будущее. Его ли это дом? Может ли он стать нашим домом? Однако он так твердо вознамерился не давить на меня, чтобы я не сделала что-то, к чему, возможно, не готова, что Дом как бы заморожен. Из-за себя самого Брэн не может назвать это место домом – из-за меня не может превратить его в дом.

– Твой бывший… говоришь, он заставил тебя решиться на помолвку?

– Не только он, но и наши матери.

– Но он заставлял тебя…

– Нет… не таким способом. Клифф никогда меня не бил. И не угрожал. Когда злился, то игнорировал или отчитывал, как ребенка.

В старческих глазах искрится какая-то мысль, какое-то сложившееся мнение. Однако Иан им не делится.

– Знаешь, почему Брэндон так не хотел ни с кем встречаться? – внезапно спрашивает он.

Качаю головой. Мы говорили об этой проблеме как о данности – не о ее причинах. И даже тогда речь шла больше о «я никогда прежде не вступал в отношения, так что временами буду все портить, очень сильно портить». Странная беседа, учитывая, что Брэн все еще периодически принимал викодин[54].

– Он не смог защитить Фейт.

Я моргаю, открываю рот и обнаруживаю, что понятия не имею, что сказать.

– Это…

– Не вина Брэна, – соглашается Иан. – В тот день он ничего не смог бы изменить. Но из-за этого стал больше оберегать подруг Фейт. Ему предложили место в университете Майами со стипендией, полностью покрывающей оплату обучения, а он собирался отказаться, потому что в таком случае оказался бы вдали от Лисси, Стэнзи и Аманды и не смог бы их защищать. Пришлось уговаривать его.

– И не ходил на свидания, потому что в таком случае мог бы не уберечь кого-то еще?

– Когда я впервые увидел твое фото, то чуть с ума не сошел. О чем Брэн, черт побери, думал? На его жизнь так сильно повлияла пропажа сестры, а первой девушкой становится та, кого можно отличить от Фейт только с третьего-четвертого взгляда… Я думал, придется снова зарыться в книги по психологии. Он далеко не сразу убедил меня, что ты нравишься ему несмотря на внешность, а не из-за внешности.

Закрываю глаза, оседаю на край стола и беспомощно смеюсь.

– Гм…

– Ох, Иан… Не пойми я контекст этого высказывания, мое совершенно здоровое тщеславие было бы смертельно оскорблено.

Старик краснеет так сильно, что щеки над бородой практически пылают.

– Я не хотел, чтобы это прозвучало так.

– Хотели, – хихикаю в ответ.

– Да, хотел… – вздыхает он.

– А я-то думал, что смеются только в гостиной, – на кухне появляется Брэн.

Иан оглядывается на него и застывает с вытаращенными глазами, а я опять хохочу. Брэн переводит полный любопытства взгляд с меня на Мэтсона и обратно. Но я слишком сильно смеюсь и говорить не могу, а Иан слишком сильно покраснел и говорить не хочет.

Брэн качает головой, рассеянно целует меня в висок и направляется к кофеварке на стойке.

– Ничего не стану спрашивать, – бормочет он.

Иан издает великолепный смех Санты – громкий, идущий из недр живота.

Брэн, по-прежнему качая головой, молча выходит из кухни.

Глава 13

Мы не засиживаемся у Вика допоздна, даже невзирая на соблазн, связанный с приездом девушек. Последние несколько дней выдались длинными, а в отсутствие реальных версий следующие дни, скорее всего, окажутся еще хуже. А утром будет встреча, на которой мы посвятим Уоттс и Дерн в подозрения Иана.

В дверях Прия хватает меня и стискивает в объятиях, едва не задушив.

– Знаю, ты не можешь говорить о деле, – шепчет она мне на ухо, – но с Брэном все будет в порядке?

– Как бы в порядке, – отвечаю выражением, которое Прия ввела в лексикон команды. Стискиваю ее в ответ и целую в щеку. – Просто будь собой. Это поможет сильнее, чем тебе кажется.

– Это ужасно.

– Да, ужасно.

Она нежно смеется и слегка подталкивает меня к выходу:

– Знаешь, я рада, что у него есть ты.

– У него есть мы все. Ну, знаешь, не в том смысле, что он владелец гарема…

Она смеется еще громче и отворачивается.

Прия Шравасти – чрезвычайно коварная личность. Это не плохо – уж точно не мне ее за это судить, – однако она очень, очень коварна: в основном по отношению к любимым людям. Зная, сколько уходит у Брэна на дорогу от дома Вика до моей квартиры с учетом времени на прощание со всеми остальными и конкретно с Брэном, на подъем по лестнице, переодевание в пижаму и раскладывание кровати или дивана, Прия присылает сообщение ровно в тот момент, когда я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы постараться выкинуть прошедший день из головы. Назвала бы это совпадением, но для случайности такое происходит слишком часто.

В сообщении только ссылка без пояснений. Кликаю по ней и читаю «всплывшую» статью. Будущий жених и шафер – брат невесты – по пути в церковь на свадьбу остановились при виде дорожного происшествия. Отправившийся на экскурсию на выходные школьный автобус столкнулся с грузовиком. Они вышли из машины помочь детям – некоторые были ранены и все поголовно перепуганы – выбраться из автобуса, когда в грузовике взорвался газовый баллон. Невеста едва успела надеть свадебное платье, когда позвонил прибывший на место происшествия патрульный. Она стала вдовой за час до того, как стать женой, а заодно лишилась и брата.

Это длинная статья. Там описано горе невесты, способы, которыми она постепенно начала справляться с ним, что мешало ей двигаться дальше и обо что она спотыкалась. И еще несостоявшаяся невеста говорит о платье: как она ненавидела один только его вид, но не могла избавиться от него.

Как я уже сказала, Прия коварна…

В итоге в день гипотетической пятой годовщины свадьбы эта женщина взяла платье, разрезала на полоски, взяла краску для ткани, написала на каждой полоске по предложению и бросила все в чашу, из которой их можно вытягивать случайным образом.

Сегодня ты можешь погрустить; полистай альбомы.

Испеки и раздай кексы.

Отшлифуй и покрась облупившуюся скамейку.

Купи два букета. Один оставь себе – ты его заслуживаешь. Другой подари тому, кому он пригодится.

Распакуй последние подарки на свадьбу. Пора.

Там десятки полосок с инструкциями – от дурацких и милых до трогательных и трудновыполнимых, однако у всех есть нечто общее: «Оплачь прошлое и двигайся дальше. Будь к себе добра».

Всего через пару минут после того, как заканчиваю читать статью, приходит очередное сообщение от Прии:

Что заставляет тебя держаться за прошлое?

Не знаю. Правда.

Каждый раз, когда я пытаюсь разобраться в этом, у меня не получается. Просто не получается. Понятия не имею, почему я не в силах избавиться от чертова платья и почему мне кажется, будто хранить его – значит предотвратить некую беду.

А вот Прия знает причину и не подталкивает меня дальше, чем следует. Но, засыпая рядом с плюшевым мишкой в плаще ФБР, сидящем на подушке, уже давно ставшей подушкой Брэна, я думаю о первой полоске с инструкциями: Сегодня ты можешь погрустить.

Кто из нас позволяет себе просто сидеть и поддаваться подобным эмоциям, вместо того чтобы попытаться взять их под контроль или отбросить прочь?

* * *

Через, увы, совсем немного часов будильник поднимает меня с постели. В голове неприятное ощущение расплывчатости окружающего мира. В конце концов приходится выпить полпакета апельсинового сока, прежде чем сладкое вводит меня в состояние, близкое к бодрствованию. А еще рука дрожит и трясется, когда я пытаюсь застегнуть рубашку. Да, день начинается просто замечательно…

Когда я вхожу в конференц-зал с коробкой выпечки в руках, Гала сидит там и подключает к своей системе уже третий монитор. Нет, не монитор, а телеэкран.

– Доброе утро, – бормочет она, зажав в зубах два провода.

– Ты сегодня рано.

– Не могла заснуть. – Гала вздыхает. – Все думала о делах детектива Мэтсона. В итоге сдалась и пришла сканировать его материалы, чтобы сделать к утру презентацию. – Гала вынимает изо рта провода и втыкает в монитор. – Мы можем передать ее на телеэкран, чтобы все посмотрели одновременно, пока Мэтсон вводит в курс дела агентов Уоттс и Дерн.

Бросаю на стол коробку с кексами. Дама в булочной посмотрела неодобрительно, когда я попросила кексы, однако оставшиеся со вчерашнего дня были еще достаточно свежи для продажи. И, возможно, когда я решала, что брать на завтрак, на меня повлияла прочитанная накануне вечером статья. Беру один – предположительно с клубникой и лимоном – и осторожно разворачиваю обертку.

– Прежде чем начну: пойми, я прекрасно осознаю, что мои слова несколько лицемерны и что эта проблема есть у меня и у всех членов команды. Тем не менее я должна дать тебе совет и указать цель, к которой надо стремиться.

Гала смотрит на меня и моргает.

– Расследования производят такой эффект, особенно на новичков. Они сидят в голове, не хотят уходить, и внезапно обнаруживаешь, что бросаешь на них все силы, даже когда сил нет.

– Да. Именно такое ощущение.

– Чтобы найти своего рода баланс, требуется время. Иногда у тебя будет получаться лучше, чем у других. Твоя идея хороша и, вероятно, окажется полезной, но это не значит, что ты поможешь расследованию всегда, в любой момент.

– И как ты с этим справляешься?

– В смысле – когда случайно не засиживаюсь над делом на всю ночь?

Гала смеется и опускается на стул.

– Точно.

– Держу возле кровати сборник кроссвордов. Если после решения пяти штук желание заняться делом не унимается, сдаюсь и иду работать. Наверное, примерно в шестидесяти процентах случаев мне удается остаться в постели и выбросить все из головы – по крайней мере в достаточной степени, чтобы отдохнуть, даже если заснуть не получится. Рамирес поступает так же с логическими загадками. Эддисон просматривает записи каждого бейсбольного матча, какой только найдет. Кирни смотрит отвратительные документальные криминалистические фильмы – их показывают, только когда нормальные люди уже спят.

От этих слов Гала хихикает, а тени под глазами частично исчезают.

Вгрызаюсь в кекс – точнее, пытаюсь. Нанесенная сверху глазурь размазывается по носу. Едва успеваю отвести руку с кексом в сторону, прежде чем чихнуть.

– Будь здорова. – Гала смотрит на кекс. – Выберешь другой?

– Выбирать между теми, где в основном сахар, и теми, где сплошной сахар?

– Это же ты их принесла.

– Не ожидала, что с их поеданием возникнут трудности.

Гала усмехается и тянется к одному из кексов, покрытому тонким слоем розово-голубой карамели.

– Сейчас что, какой-то праздник?

Качаю головой:

– Просто я сегодня добрая. Или что-то в этом роде.

Удостаиваюсь странного взгляда, но Гала не требует пояснений.

Следующей появляется Ивонн и тут же отчитывает меня за принесенные кексы, которые – как она информирует в процессе разворачивания трехслойного шоколадного – НЕ являются подходящей едой на завтрак. Ивонн приканчивает кондитерское изделие с довольным стоном, на носу остался мазок глазури; кексы и впрямь хороши.

Уоттс приводит с собой Дерн. Агент Саманта Дерн лет на десять старше Вика: статная женщина с неизменно прямой осанкой, не старающаяся ни скрыть свой возраст, ни выглядеть моложе. У нее серебристо-седые волосы, переходящие в цвет побелевшей от времени кости, который появляется с возрастом, но глаза ясные и живые. В отличие от большинства знакомых агентов, я никогда не боялась Саманту – в основном потому, что никогда ничем ее не злила. А еще потому, что она очень напоминает мне Марлен Хановериан. Дракониха внутренних расследований не ревет и не извергает пламя без необходимости. Пока это не произошло, ты – ее агент и она будет защищать и поддерживать тебя изо всех сил.

Я очень хотела бы стать такой, как Дерн, когда мне будет за сорок-пятьдесят.

Саманта улыбается при виде кексов и выбирает один – с малиной и белым шоколадом, предварительно счистив добрых три четверти глазури. Глазурь кладет обратно в коробку – вдруг кому-то настолько захочется сладкого, – и в ее руках остается вполне удобно поедаемый кекс. Уоттс ставит на стол очередную коробку протеиновых батончиков.

– В кексах недостаточно яичного белка, они не заменят протеин, – сообщает она и тем не менее тоже берет один.

Вик, Брэн и Иан приходят вместе. Брэн, похоже, вообще не спал. Его подбородок покрыт темной щетиной, а кудри с проседью растрепаны – он и не подумал их пригладить.

Вик смотрит на коробку с кексами и вздыхает.

– Элиза, ты отнюдь не пробуждаешь во мне надежду, что Холли удастся отговорить от пиццы на завтрак.

– Ей двадцать пять, и она сама оплачивает счета, – считай, что это эффективное применение объедкам.

– Ничуть не хуже завтраков Бриттани шоколадным пирогом в кружке, – замечает Ивонн.

– Холли старше – я воспитываю их в порядке очередности. – Брэн, качая головой, садится на место. – Касс, Мерседес и остальные члены команды Уоттс сейчас едут в Ричмонд, за исключением Смитов, которые по-прежнему с Мерсерами-старшими.

– Вчера ничего не сумели из них выудить? – спрашиваю я.

– Только угрозы и возмущение, – отвечает Брэн, устраиваясь между мной и Ианом. – Сегодня Смитам должно повезти больше.

– С чего бы это?

– Мы получили уведомление от TSA, – отвечает Уоттс. – Пару недель назад бабушка и дедушка Бруклин купили три билета на самолет до Орландо на сегодняшнюю дату.

– Три?

– Три. У них в Киссимми зимний дом. А третий билет забронирован на имя Бруклин.

Таращусь на нее.

– Ты серьезно?

– Я серьезна, как сердечный приступ. Мы позвонили Алисе и Фрэнку Мерсерам, и те подтвердили, что его родители не заговаривали с ними насчет того, чтобы взять Бруклин в поездку. С этой информацией Смиты должны надавить на них сильнее.

– Но мы по-прежнему не можем их арестовать? – интересуется Гала.

– Это, безусловно, подозрительно, но не доказывает, что они похитили Бруклин. Или, точнее, организовали похищение. Смиты проверили, где находились Мерсеры-старшие весь четверг, и будут держать нас в курсе.

Агент Дерн слегка покашливает.

– Начнем?

Сообщив, что сделала из материалов Иана презентацию, Гала определенно преуменьшила свои заслуги. Помимо этого, она нашла адреса каждой из девочек; места, где их видели в последний раз; промаркировала их обычные маршруты; добавила описание районов; подметила, что все девочки жили не в квартирах, трейлерах или особняках, а в домах в районе, где обитает самый средний класс. Это серьезная работа – могу представить, как Ивонн лучится гордостью. Дерн и Уоттс внимательно слушают: их внимание сфокусировано в равной степени и на Иане, и на «Пауэрпойнте». Дерн также периодически бросает взгляды на Брэна.

Если быть реалистом, решающий голос тут принадлежит агенту Дерн. Вик небеспристрастен, когда речь заходит об Эддисоне, а расследование Уоттс может быть в перспективе сорвано, если мы отвлечемся на версию Иана.

– Агент Стерлинг?

– Да, мэм?

Вик качает головой; его губы кривятся, молча повторяя за мной «мэм».

– Если мы поведем расследование в данном направлении, что бы ты предприняла в первую очередь?

– Достала бы полноценные дела остальных четырех девочек и посмотрела, нет ли других совпадений. Очевидно, если в нескольких делах упоминается один и тот же человек – или люди, – это хорошая отправная точка. Но в любом случае чем больше информации, тем более четкий фильтр поиска мы можем задать и выяснить, есть ли и другие жертвы.

– Думаешь, есть и другие?

– Почти наверняка.

– И почему же?

– Эрин Бэйли пропала двадцать семь лет назад, Фейт Эддисон – двадцать пять.

Чувствую, как Брэн по привычке дергается и задевает мое колено.

– Кэтлин пропала двадцать один год назад, Эмма – пятнадцать, Андреа – семь. Если других жертв не было, откуда такой большой временной диапазон между похищениями? Кроме того, я связалась бы с агентом Сачином Карваном.

– Он теперь в Омахе, – бормочет Брэн.

– Эрин была лучшей подругой его младшей сестры, – продолжаю я. – Если он копался в этом деле самостоятельно, будучи агентом и используя ресурсы ФБР, то у него может оказаться больше сведений, чем в отчете чикагской полиции. Возможно, этого не хватит, чтобы сразу найти Эрин, но в совокупности с другой открывшейся информацией пригодится.

Выглядящая слегка напуганной Гала смотрит на Ивонн, которая ободряюще кивает. Девочка-яблоко нервно сглатывает комок в горле, однако садится прямо и расправляет плечи.

– Мы можем разбить поиск информации на несколько этапов, – говорит она чуть дрожащим голосом. Гала – аналитик-новичок, осмелившийся высказать свое мнение в лицо двум лидерам команды, руководителю отдела и главе отдела внутренних расследований. Весьма впечатляет, что ее голос дрожит только слегка. – Так выйдет быстрее и точнее, чем если мы попытаемся следовать единому алгоритму.

– Как именно? – спрашивает Уоттс, протягивая ей протеиновый батончик.

Уверена, что с помощью батончиков Уоттс вселяет в людей уверенность и демонстрирует привязанность.

– Агент Стерлинг уже отфильтровала жертв по всей стране по внешности, – поясняет Гала. – Кроме того, можно отсеять результаты по времени года, оставив только похищения в октябре – ноябре. Затем выделить районы с домами, где живет средний класс. После этого список должен оказаться уже не таким огромным, и тогда мы сможем начать фильтровать по подробностям, в ценности которых не так уверены: например, что – на данный момент – у всех жертв были семьи с обоими родителями.

– Зачем полностью исключать из поисков квартиры и трейлеры?

– Квартиры расположены слишком близко друг к другу, и в них гораздо сложнее кого-то спрятать, – отвечаю я. – В зависимости от условий аренды собственники жилья могут дать полицейским разрешение на обыск, при условии, что чья-то жизнь под угрозой. Что до трейлерных парков – дети там имеют привычку сбиваться в компании. Они присматривают друг за другом и относятся к незнакомцам враждебнее, чем дети, у которых есть дома, дворы и безопасные игровые площадки. Даже в благополучных трейлерных парках присутствует менталитет «мы против них». Ребята заметили бы чужаков. Кроме того, когда идут поиски, спрятать кого-нибудь в трейлере проблематично.

Верхушка среднего класса, как правило, живет в хорошо охраняемых районах, с оградами и камерами. Низший средний класс, скорее всего, селится в неблагополучном районе, а там дети из-за родительской тревоги не ходят поодиночке.

Дерн медленно кивает, разглядывая Галу через розовые очки в пластиковой оправе.

– Очень хорошая работа, мисс…

– Андриеску, – подсказывает краснеющая Гала.

– Мисс Андриеску. Очень тщательная.

– Что думаешь, Сэм? – подключается Вик. – А ты, Кэйтлин?

Кэйтлин Уоттс подпирает рукой подбородок и смотрит на экран. Там, на последнем слайде презентации, представлены фото всех шести девочек в прямоугольнике два на три. Напоминает кастинг на роль очаровательной девочки-блондинки в рождественском фильме № 6 канала «Холлмарк».

– Нашей команде не хватает аналитика, – резюмирует Уоттс. – Но сегодня из отпуска по болезни возвращается Рик. В первый месяц он будет работать только по полдня, так как еще восстанавливается. Так что, если мы добудем пару аналитиков, которыми он сможет руководить, Рик возьмет на себя поиски конкретно Бруклин. Гала, Ивонн и Элиза начнут расследовать возможные связи с другими делами, и как только мы раздобудем доказательства, то объединим дела.

– А что насчет меня? – тихо спрашивает Брэн.

Он уже знает ответ. Его темные глаза сверкают и бросают вызов, но Дракониха встречает его взгляд не дрогнув.

– Если хочешь работать с Риком и его младшими аналитиками над делом Бруклин, то добро пожаловать – пока что. Но как только у нас появятся доказательства, что оно как-то связано с твоей сестрой, агент Эддисон, придется полностью отстранить тебя от дела. И я предпочла бы – ради твоего же благополучия, – чтобы ты взял оплачиваемый отпуск, а не занимался бумажной работой. Или…

Эддисон ерзает на сиденье в ожидании продолжения.

– Или помогай детективу Мэтсону. Стань его мальчиком на побегушках, связистом между ним и командами.

Брэн по-прежнему выглядит готовым взбунтоваться.

– Агент Эддисон, не то чтобы я не сочувствую тебе, – спокойно говорит Дерн, – однако я думаю и о тебе, и о ФБР в целом. Как бы ни раздражало бездействие и как бы сильно ты ни хотел в этом участвовать, адвокатам не составит труда убедить судью, что во время расследования ты ставил эмоции выше дела. Если пропажа твоей сестры связана с пропажей Бруклин, если их похитил один и тот же человек, если я разрешу тебе и дальше работать над делом, то все твои нынешние эмоции, все страдания окажутся напрасны: суду придется отпустить на волю похитителя Фейт, потому что твое присутствие в качестве безутешного родственника скомпрометирует расследование.

Брэн застывает, почти не дыша. Вик на другом конце стола морщится. Дракониха сейчас не ревет и не извергает пламя, но у нее острые клыки и когти, и она пустит их в ход из чувства любви с еще большей готовностью, чем из чувства ярости.

Как только становится ясно, что Брэн будет хранить молчание, Дерн поворачивается к Уоттс.

– Передай инструкции Рику и позаимствуй любых нужных тебе сотрудников из числа доступных – не более трех. Пусть ваша команда передает информацию через Рика и младших агентов. Агент Стерлинг, поможешь Ивонн и мисс Андриеску в организации поиска. Вик официально подтвердит переход дел под нашу юрисдикцию и добудет вам полноценные файлы. Агент Эддисон, попрошу связаться с агентом Карваном. Предмет разговора определенно болезненный; поскольку мы разбередим старые раны, лучше, если этим займешься ты.

– Я собираюсь взять подписку о неразглашении информации с отделов, с которыми будем контактировать, – сообщает нам Вик. – Не хочу утечек. Как только СМИ пронюхают, что мы тут замышляем, начнется суматоха, как в зверинце, и это сильно усложнит расследование.

– Членам моей команды придется все рассказать, однако им строго запретят разговаривать на эту тему там, где их могут услышать посторонние. Меньше всего нужно, чтобы об этом прознали Мерсеры. – Уоттс встает и качает головой; копна волос с проседями колышется вокруг лица. – Знаешь, Элиза, что я сейчас скажу?

Со вздохом беру телефон и устанавливаю звонок будильника на каждый час, чтобы не скатиться в кроличью нору.

– Хорошая девочка.

* * *

– Фейт, нам надо идти, – поторапливала Лисси. – Мы дали слово. Идем прямо домой.

– Знаю, но…

– Меня ждет урок фортепиано. Если опоздаю, учитель расскажет маме.

Фейт посмотрела на пару книг в своих руках. Девочка не собиралась так быстро прочесть их. Она добралась до конца первой раньше, чем думала, и на уроках чтения приступила ко второй. А на перемене лил дождь, так что Фейт снова читала, но теперь… Теперь в ожидании окончания фортепьянного урока Лисси читать нечего. К тому же девочке не разрешали смотреть телевизор со включенным звуком во время урока. Придется скучать.

Она уже прочла все книги из домашней библиотеки Лисси.

Фейт заколебалась, затем снова перевела взгляд на подругу.

– Я уложусь меньше чем в пять минут. Обещаю! Иди вперед. Я обменяю в библиотеке книги и догоню тебя!

– Ты никогда не укладываешься в библиотеке в пять минут, – напомнила Лисси. – Всегда минимум двадцать!

– Но…

– Фейт, мне пора.

– Я догоню, – повторила девочка. – Точно догоню, Лисси, ты же знаешь, как быстро я бегаю. Как Брэндон! Еще раньше, чем ты дойдешь до учителя.

– Мы не должны ходить поодиночке.

– Я ненадолго! – крикнула Фейт, уже торопясь к библиотеке. Она точно знала, какие книги взять. Она нагонит Лисси – лучшая подруга даже не успеет дойти до их квартала.

Вот только желаемых книг в библиотеке не оказалась.

Когда Фейт отыскала другие интересные экземпляры, прошло больше времени, чем она ожидала. Возможно, Лисси даже успела дойти до дома. Фейт запихнула книги в ранец и побежала, помахав по пути постовым. Она добежала до своего квартала, однако дышать становилось все тяжелее, а в боку покалывало.

Глядя на брата, ей казалось, что бегать так легко, что можно делать это бесконечно. Возможно, так умеют все подростки?

Хотя нет, Рафи – ровесник Брэндона, и хотя он бегал реально быстро, но только на короткие дистанции. Если не сбавлял темп, то начинал пыхтеть, а его лицо окрашивалось в странные цвета.

Фейт перешла на шаг, держась за покалывающий бок. Урок Лисси определенно уже начался. Может, стоит присесть на заднем крыльце и заняться чтением? А если учитель что-то расскажет маме Лисси… ну так они с Лисси могут заявить, что Фейт сидела там все это время, верно?

– Фейт? Ты здесь что – совсем одна?

Идущая по тротуару девочка остановилась и оглянулась.

– Гм… С какой стороны посмотреть… – уклончиво ответила она. – Ты расскажешь обо всем моей маме?

Мужчина улыбнулся.

– Нет. Я ничего ей не расскажу.

Глава 14

– Давайте набросаем на доске общую картину на основе имеющихся данных, – предлагаю я, как только Дерн, Уоттс и Вик уходят. – По мере сужения круга поисков будем вводить новые показатели. Таким образом, если сделаем шаг в неверном направлении, поймем, к чему вернуться.

– У меня в кабинете есть магнитные зажимы. – Ивонн встает и разглаживает блузку: сегодня она шелковая, бледно-лимонного цвета, почти сияющая на фоне темной кожи. – Сейчас вернусь.

Иан тоже встает, потягивается и встряхивается.

– Брэндон, не будешь ли так добр показать, где тут кафетерий, прежде чем позвонить другу?

Мы с Брэном таращимся на него.

– Марлен никого не выпускает из своего дома голодным, – шепчу я. – С ней всё в порядке?

– Хочу купить что-нибудь для вас, дамы, – отвечает старик с кривой усмешкой. – Посущественней кексов и протеиновых батончиков. К тому же сомневаюсь, что Брэндон завтракал.

– У тебя есть пропуск? – спрашивает Брэн, уходя от ответа.

Гала ухмыляется и поворачивается к доске, чтобы скрыть это. Эддисон берет меня за руку и помогает встать.

– Пожелания будут?

– Бекон?

Стоящая в дверях Ивонн качает головой.

– Элиза, бекон – это не еда для целой компании.

– Но если добавить яйца и сыр, получится что-то вроде протеинового суперсэндвича. А протеин – это еда для целой компании.

Когда Иан и Брэн возвращаются с сэндвичами с яйцом, с картофельными оладьями и фруктовым салатом, занимающая одну из стен конференц-зала доска преображается. С правой стороны в хронологическом порядке развешены на магнитных зажимах фотографии девочек, под ними аккуратным почерком Ивонн выведены большими буквами их имена, названия родных городов и даты пропажи. Слева смесью строчных и заглавных букв – странным, но все-таки читабельным почерком Галы – обозначены приоритеты потенциальных поисков.

Брэн ищет в телефоне номер Карвана и вводит его в пульт управления громкой связью в центре стола. Однако перед тем, как нажать на кнопку звонка, колеблется.

– Брэндон? – спрашивает Иан.

– Нам точно нужно сделать это? Мы абсолютно уверены?

– Настолько уверены, насколько возможно с такой информацией на руках, – мягко говорю я. – Знаю, это разбередит его старые раны. Но если у Карвана есть сведения, потенциально устанавливающие связь…

– То я хотел бы знать. – Брэн корчит гримасу, лицо его искажается от сосредоточенности и боли. Затем он делает медленный глубокий вдох и повторяет: – Я хотел бы знать.

И нажимает на кнопку.

Пока устанавливается соединение и идет звонок, разворачиваю сэндвич. Локтем зажимаю блокнот на случай, если понадобится что-то записать. Сэндвичи находились в тепле слишком долго и немного размягчились, но нам во время работы доводилось поедать и продукты намного худшего качества.

– Эддисон? Взаправду? – доносится из динамиков глубокий мужской голос. – Брэндон Эддисон, живой и здоровый, взаправду звонит?

Несмотря на все неприятности, Брэн фыркает от смеха – благодаря усмешке напряжение исчезает с лица.

– Ты все такой же придурок, Сачин.

– Да, но ты решил водиться с таким придурком, как я, – так кто из нас больший придурок?

– Сачин… – Брэн затихает, беспомощно уставившись на пульт.

– Ты звонишь по работе или же, не приведи Господь, потому что опять-это-время-года-черт-его-побери?

– И то и другое.

– И то и другое?

– Мы говорим по громкой связи, – сообщает собеседнику Брэн. – Рядом со мной технические аналитики Джефферсон и Андриеску, агент Стерлинг и детектив Мэтсон из полицейского департамента Тампы – в отставке.

Ответом служит затяжное задумчивое молчание.

– Не знаю, с чего и начать, – наконец произносит Карван. – С того, что ты назвал свою девушку агентом Стерлинг, или с того, что представил Иана как детектива.

– Я тоже много о вас наслышан, агент Карван, – говорит Иан.

– Рад, что мы наконец встретились, сэр. Чем могу помочь?

– Мы… в смысле – недавно мы… Я… черт побери, Брэндон, как мне это сказать?

Однако глаза Брэндона зажмурены, к губам прижаты сжатые в кулак пальцы. Впервые я видела такое выражение на его лице через несколько дней после того, как его ранили в бедро и Эддисон отказывался принимать обезболивающее. В последний раз – прошлым летом, когда внучатая племянница Вика уронила Брэну на ногу молоток.

– Агент Карван, это Элиза Стерлинг.

– Рад наконец-то познакомиться, Элиза, – отвечает он. – Называй меня, пожалуйста, просто Сачин.

– Наша команда – одна из двух работающих над случившейся в четверг пропажей в Ричмонде девочки по имени Бруклин Мерсер.

– Видел в новостях. Она очень похожа на…

– На Эрин, – заканчиваю я за Карвана, как только становится ясно, что он не продолжит. – На Фейт.

– Погодите-ка, – мрачно говорит Сачин. – Мне надо сначала где-нибудь остановиться…

– Только не бросай трубку, – предупреждает Брэн. В ответ доносится что-то похожее на ругательство.

Проходит несколько минут.

– Ладно, – раздается голос Карвана, – рассказывайте.

– Детектив Мэтсон никогда не бросал расследовать дело Фейт, – объясняю я. – На протяжении многих лет он подмечал другие дела с похожими подробностями – особенно в плане возраста и внешности девочек и даты исчезновения. Он не был уверен, есть ли между ними связь, но когда о пропаже Бруклин сообщили в новостях, Мэтсон обратил на это наше внимание.

– С похожими подробностями…

– Восьмилетние белые девочки-блондинки с голубыми глазами, пропавшие или в конце октября, или в начале ноября по дороге домой из какого-то знакомого места.

– Это… очень конкретные подробности, – говорит Сачин тоном, намекающим, что на самом деле он предпочел бы выразиться менее вежливо.

– Да. Этим утром нам официально дали добро расследовать в этом направлении. Глава нашей команды сейчас делает запросы на получение официальных дел и их переход под нашу юрисдикцию. Однако мы хотели уведомить тебя и спросить, не занимался ли ты самостоятельно расследованием дела Эрин, когда стал агентом ФБР.

– Это являлось бы злоупотреблением служебным положением в личных целях, – сухо отзывается Карван.

– Значит, записи сохранились?

Сачин разражается резким лающим смехом.

– Да, записи у меня в кабинете. Приходится хранить их там, чтобы не думать о них постоянно, в это-то время года… Не скажу, что удалось нарыть многое.

– Мы сравним твои записи с другими делами.

– Сколько их всего?

– Включая Бруклин пока шесть.

– Пока?

– Временной диапазон между похищениями пока выглядит странным.

– Эй, Эддисон… Давай поговорим, старик.

Брэн со вздохом выпрямляется на стуле, но тут же вновь откидывается на мягкую спинку.

– Связь не установлена стопроцентно, однако свидетельства достаточно весомы, чтобы нам дали официально добро заняться этим во время расследования пропажи ребенка, предположительно находящегося в опасности.

– И список включает Эрин.

– Включает. И Фейт тоже.

– Вероятно, я могу добавить еще одно имя.

Давлюсь виноградиной, которую намеревалась – честно – прожевать. Брэн касается моей спины тыльной стороной ладони, на дюйм-два ниже плеч, и резко хлопает. Ловлю вылетевшую изо рта виноградину и бросаю на салфетку.

– Какое имя? – спрашивает Брэн, в то же время осматривая меня.

Ивонн протягивает выуженную из сумки бутылку с водой. Принимаю ее и благодарно киваю.

– Маккенна Латтимор. Замороженное дело, лежит здесь, в офисе полиции Омахи. Пропала в девяносто пятом по пути с урока фортепиано – в двух улицах от дома.

– Что там за район? – спрашивает уже набирающая на компьютере имя Маккенны Гала.

– Вполне обычные дома среднего класса. Есть дворы, но не слишком большие.

Гала разворачивает монитор, и мы видим застенчиво улыбающуюся девочку с огромными, почти не помещающимися на лице голубыми глазами и светлыми локонами с легкой рыжиной.

Проверяю свои списки из базы ФБР и NCMEC. Маккенна числится в обоих.

Большой палец уставившегося на нас Брэна начинает выбивать тревожную дробь на подлокотнике стула. Обычно он ходит туда-сюда, когда взволнован, особенно если в это же время говорит по телефону. Сидеть неподвижно у него не получается. Однако теперь, когда в помещении нас пятеро плюс куча компьютерных проводов, места для хождения туда-сюда нет.

– Можешь послать нам и ее дело? – спрашивает Брэн.

– Оно в ведении ФБР, так что вы сможете заполучить его. Когда буду в кабинете, проверю лишний раз, не пропустили ли что-нибудь, когда сканировали все материалы несколько лет назад. И уточню, остался ли у нас ведущий следователь по делу, – выяснить, что он может добавить.

– У Вика приказ о неразглашении информации.

– Я буду осторожен. И почему твоя девушка – агент Стерлинг, а твой босс – Вик?

Нетрудно догадаться, почему у этих двоих сложились хорошие отношения в академии. Они могли бы сойтись только на почве Эрин и Фейт, но я вдобавок слышала истории, как озорство Карвана уравновешивало колючесть Эддисона. Наверняка они стали бы замечательными напарниками, набирай тогда Вик команду побольше.

Брэн игнорирует вопрос:

– Связь по данному расследованию официально через Стерлинг.

– Потому что ты официально не участвуешь?

– Вроде того.

– Если выяснится, что Маккенна относится к вашему списку, то департамент Омахи вовлечен в дело. А конкретно – моя команда.

– Мы дадим знать, как только будем уверены, – обещаю я, – а Вик с агентом Дерн пришлют твоему боссу письмо с объяснениями, почему ты должен взять самоотвод.

– Дай контакты – заберу ваши дела, как только приду в офис. И… Эддисон?

– Да?

– Если я могу чем-то быть полезен…

– Знаю, – мягко отвечает Брэн. – Могу сказать то же самое.

– Скоро получишь обещанное, Элиза.

– Спасибо, Сачин.

Мой нос невольно морщится. Чрезвычайно странно обращаться к агенту по имени уже при первом знакомстве.

– Скоро еще поговорим.

Меньше чем через пару минут мой рабочий телефон гудит, оповещая об электронном письме. Только оно от Вика, не от Карвана. Вывожу на экран.

– Дела Андреа и Эммы, – объявляю я. – Чикагский департамент обещает прислать дело Эрин примерно в течение часа, как только они соберут все сканы в общий файл.

– Странно, что до сих пор этого не сделали, – бормочет Гала.

– В городах вроде Чикаго работы много, а рабочих рук – не слишком. Дела оцифровывают по мере возможности. Вик говорит, департамент Атланты не хочет давать дело.

– Потому что Кэйтлин отнесли к категории сбежавших из дома?

– Потому что ФБР не участвовало в первоначальном расследовании и местные полицейские считают, что для повторного открытия дела или смены юрисдикции недостаточно доказательств.

Брэн с рычанием бьет себя кулаком по колену.

– Нераскрытые дела о похищениях не закрываются, так что формально тут ничего не открывается повторно.

– Вик обратился к Шакалу.

Иан пощипывает бороду.

– К Шакалу? – уточняет он, явно не уверенный, что хочет знать подробности.

– Агент Хэнк Джекилл[55] – глава команды в полицейском департаменте Атланты. Друг Вика, – сообщаю я. – Он не одобряет, когда разные ветви правоохранительных органов меряются между собой, у кого длиннее, так что когда его втягивают в подобное…

– Он меряется на победу, – заканчивает Брэн шутку, ходящую по кабинетам ФБР, в которых Шакал никогда не бывал. Я слышала ее в Денвере еще до того, как попала сюда.

– Так что получим дело Кэйтлин через пару часов. Ему двадцать один год – вероятно, им придется его отсканировать.

– Не знаю, хватает ли информации, чтобы судить, насколько значима эта деталь, – Гала хмурится, глядя на монитор, – однако некоторые даты кое-чем примечательны.

– Чем?

– Эрин исчезла в девяносто третьем. Через два года пропадает Фейт. Еще через два – Маккенна. Еще через два – Кэйтлин. Раз в два года.

Хм-м… Перевожу взгляд на Брэна, однако тот уставился на стол.

– Запиши это, но сейчас отложим в сторону. Пока не заполним более существенные пробелы, непонятно, есть ли тут закономерность или просто отсутствует часть информации.

– Ясно.

На лице Ивонн снова появляется гордая улыбка. Не знаю, позволено ли нам иметь сразу двух технических аналитиков – у многих команд нет даже одного, так что им достается тот, кто свободен на данный момент, – но интуиция подсказывает, что она попросит прикрепить Галу к ней. Да черт побери, я сама попрошу прикрепить Галу к нашей команде по окончании этого расследования: у нее есть все нужные задатки.

Первый звонок будильника на моем телефоне заставляет всех вздрогнуть.

– Глянь-ка, – смеется Ивонн. – Тебе это даже не пригодилось.

Глава 15

Чуть позже Иан убеждает Брэна отправиться вдвоем за ланчем для всех. Эддисон поначалу спорит, желая остаться, а Мэтсон терпеливо приводит логические доводы, почему забрать еду самим лучше, чем заказать доставку. Затем старик с фырканьем скрещивает руки на груди – на них, несмотря на почтенный возраст, проступают мускулы, – и Брэн резко встает по стойке «смирно». Или почти встает.

– Тебе надо двигаться, – говорит ему Иан. – Тебе необходимы свежий воздух, открытое пространство и свобода – свобода натирать до дыр чертов тротуар. Будешь гулять сколько нужно, потом купим ланч для себя и для дам и принесем сюда.

Брэн прекращает спорить.

– Я нашла еще одну потенциальную кандидатуру, – объявляет Гала через несколько минут.

– Говори.

– Шелби Скирвин из Луисвилла, Кентукки. Пропала три года назад по пути домой от бабушки с дедушкой. Похожий район, тоже жила с обоими родителями. Второго ноября.

– Расследование вело ФБР?

– Нет.

Фотография определенно убеждает в сходстве с другими девочками.

– Хорошо. Перешли информацию Вику, чтобы он мог запросить ее дело.

Гала записывает информацию на листок и передает Ивонн.

– Набираюсь храбрости, – застенчиво поясняет она.

– Чтобы иметь дело с Виком?

– Вообще. Утро выдалось богатым на события.

– Тоже верно.

Спустя полчаса мы добавляем в список исчезнувшую в 2007-м Джоанну Олверсон из Оклахомы и Тиффани Кинг из Сиэтла, числящуюся среди пропавших детей с 1999-го.

Иан и Брэн возвращаются чуть раньше трех часов дня с ланчем: большие, покрытые фольгой контейнеры из одного итальянского кафе – семейный бизнес, – которое не любит принимать заказы навынос, если вы не являетесь агентом ФБР на дежурстве. Брэн вяло ковыряется в еде, несмотря на строгий приказ Иана подкрепиться.

Мы по-прежнему занимаемся одновременно поглощением ланча и поиском информации, когда пульт гудит: входящий звонок. Тянусь вперед и нажимаю на кнопку концом хрустящей хлебной палочки:

– Стерлинг слушает.

– Сожалею, но мне нужна Элиза.

– Сачин… – стонет Брэн.

– Скоро получите дело Маккенны и мои записи насчет Эрин, а еще у меня для вас несколько потенциальных кандидатур.

– Поэтому ты так долго возился? – ворчит Брэн, выглядящий и испуганным, и заинтригованным.

– Ага. Помнишь Карла Аддамса?

– Ларча? Он среди белых воротничков здесь, в Куантико. Иногда обедаем вместе.

– Он женат на моей кузине, так что мы общаемся чаще. Его отец работал детективом в Чарльстоне. Когда он погиб в прошлом году и Ларч просматривал его бумаги, то обнаружил, что отец по-прежнему работал над парой старых дел, одно из которых относилось непосредственно к нему.

– Дел о похищении?

– Именно этот вопрос я и задал, когда звонил Ларчу. Он знает про Эрин и упомянул, что отец расследовал дело, которое не мог забыть. Ларч сходил домой и открыл папки. Первое – дело Дианы Шонесси. Двадцать девять лет назад, Чарльстон.

Древнейшее из потенциально относящихся к нашей цепочке дел. Пальцы Галы порхают над клавиатурой.

– Кто еще? – спрашиваю я.

– Лидия Грин из Хьюстона, Тиффани Кинг из Сиэтла и Мелисса Джонс из Сакраменто.

– Тиффани! – взвизгивает девочка-яблоко, прикрывая рот руками.

– Мы совсем недавно отметили Тиффани как возможную участницу списка, – поясняю я.

– До автокатастрофы его отец только-только начал рассматривать дело Миранды Норвелл из Лас-Вегаса, а еще распечатал кучу статей о поисках Кендалл Браун из Мэдисона, Висконсин.

Кендалл есть в моих списках.

– Она пропала всего год назад.

Так что Бруклин вписывается в явно прослеживаемую цепочку?

– В поисках Миранды и Кендалл участвовало ФБР. Это доступные вам дела, а Ларч доставит материалы отца.

– Спасибо, Сачин. Будем на связи.

– Будь так добра.

– У меня есть еще одна потенциальная кандидатура, – сообщает Ивонн, когда Брэн выключает связь. – Рили Юнг из Сент-Пола, Миннесота. Пять лет назад.

– Добавь в список.

Нахожу во внутренней сети ФБР файлы Миранды и Кендалл. Миранда пропала тринадцать лет назад. В файле практически та же информация, которую мы раскопали. Девочка исчезла по пути домой из магазина на углу, в котором дети этого района часто спускали карманные деньги на сладости. Открываю дело Кендалл. Что-то кажется знакомым. Наверное, я слышала о ней на одной из пресс-конференций, когда она только пропала, но не могу…

Дверь конференц-зала содрогается от мощного стука.

– Выы звонииилии? – неторопливо раздается притворно низкий голос.

Брэн закатывает глаза.

– Входи, Ларч.

– О господи. – Ивонн со вздохом качает головой. – С какой стати кого-то назовут Ларчем?

Дверь открывается. Стоящему за ней мужчине приходится даже нагнуться, чтобы протиснуться в помещение. От макушки до пят в нем, должно быть, больше семи с половиной футов. Ответ на вопрос Ивонн ясен[56]. Вошедший аккуратно ставит картонную коробку с делом на свободное пространство на столе. Почти свободное – насколько возможно в наших условиях.

Брэн небрежно представляет ему присутствующих, все время глядя на коробку.

– На всякий случай я перелистал и остальные папины бумаги, – говорит агент Аддамс с четко выраженным чарльстонским акцентом, – но только эти показались подходящими. Очень надеюсь, что пригодятся.

После фальшивого баса Ларча его настоящий легкий тенор почти шокирует.

– Уверена, что пригодятся, – отвечаю я. – Спасибо, что потратили рабочее время на их доставку.

– Если могу помочь чем-то еще, дайте знать, пожалуйста. И не беспокойтесь: Сачин сообщил о подписке о неразглашении. Я никому ничего не скажу. Но буду рад, если потом вы найдете способ ввести меня в курс дела. Чертовски приятно, если после всех этих лет труды отца помогут найти детей.

Иан встает и пожимает ему руку.

– Я буду лично держать вас в курсе, агент Аддамс. Спасибо.

Ларч не задерживается надолго, и мы вновь погружаемся в дела. Брэн пробегается по каждому из новоприбывших оцифрованных дел, сбрасывает портретные снимки девочек себе на почту и уходит в офис. Через несколько минут он возвращается с распечатками фотографий, которые можно повесить на доску.

Иан, хмурясь, смотрит на исписанную от руки страницу, вздыхает и щиплет переносицу.

– Не можете разобрать?

– Не могу понять, дело в моих глазах или в этом почерке.

Я протягиваю руку. Он передает мне листок.

– Возможно, и в том и в другом.

– Аддамс еще до Дианы упоминает чье-то имя. Не могу разобрать фрагмент.

Наверное, Иану никогда не приходилось расшифровывать заметки, которые делает Эддисон на ходу в записной книжке «Моулскин». Все равно приходится несколько раз прищуриться в том месте, где детектив Аддамс случайно записал новые строчки поверх старых.

– Карен Кобурн, Канзас-Сити, Миссури, – произношу я в конце концов. – Пропала за два года до Дианы, в восемьдесят седьмом.

Гала проводит оперативный поиск. ФБР не участвовало в расследовании, так что у нас нет дела Карен, однако существует созданный ее родными мемориальный сайт с фотографиями девочки и ссылками на веб-ресурсы, полезные родственникам похищенных жертв. Гала разворачивает монитор, и мы сравниваем снимки Карен и Дианы.

– Они похожи друг на друга больше всех остальных, – говорит Ивонн. – Боже мой, как близнецы…

Девочки и вправду могли бы сойти за близнецов. У них даже одинаковые перетянутые резинкой высокие конские хвостики, так популярные в конце восьмидесятых – начале девяностых.

– Ее родители лет десять ездили по стране и беседовали с правоохранителями и адвокатами жертв, – докладывает Гала, переводя взгляд на экран и обратно на нас. – Они выступали в Чарльстоне за полгода до пропажи Дианы.

– Это объясняет, как детектив установил связь. Интересно, почему он не собрал материалы в дело?

– То есть почему сидел на них, как собака на сене, подобно мне? – грустно спрашивает Иан. – Если во время расследования дела Шонесси у Аддамса на уме были Кобурны, он мог отбросить эту версию как предвзятую.

– И то верно… – Я рассматриваю фото Кендалл. – Гала, есть ли жертвы, кроме Бруклин, подходящие под все наши критерии и пропавшие в четные года?

– Пока не найдено.

Брэн перестает расхаживать взад-вперед в дальних углах зала.

– Ты о чем?

– Гала права: все они пропадают раз в два года – начиная с Карен тридцать один год назад и заканчивая Кендалл год назад.

– За исключением Бруклин, – возражает Ивонн. – Означает ли это, что она не вписывается в серию?

Поднимаю палец вверх, призывая к терпению.

– Согласно делу Кендалл, на следующий день после пропажи девочки ее родители провели пресс-конференцию, на которой объяснили, что у дочери опасное заболевание с непредсказуемыми последствиями. Они умоляли похитителя оставить Кендалл в какой-нибудь больнице, чтобы она выжила.

– Какое заболевание?

– Аневризма сосудов головного мозга, неоперабельная. На тот момент диагноз поставили совсем недавно. Девочка была как бомба замедленного действия.

Брэн смотрит на меня, затем поворачивается и прислоняется к стене, бормоча под нос ругательства. Судя по тому немногому, что я расслышала, – на испанском.

– Может кто-нибудь пояснить для тех, кто не на одной волне с Эддисоном-Элизой? – интересуется Ивонн.

– Кендалл поставили диагноз всего пару недель назад. Родители сообщили ведущему следователю, что остальные родственники еще не знали об этом, поскольку пока искали альтернативные методы лечения. И ее похититель не мог знать. Возможно, даже сама девочка не знала.

– Как она могла не знать?

– Аневризмы практически не проявляют себя, пока не разрываются. Обычно их обнаруживают, когда осматривают человека из-за каких-то других травм. В случае Кендалл причиной стал попавший в голову мяч. Школа уведомила родителей, а те на всякий случай отвезли дочь в больницу проверить, нет ли сотрясения.

– Аневризма появилась от удара?

– Нет, удар всего лишь помог ее обнаружить. Но как объяснить такое заболевание восьмилетней? «Привет, милая, слушай: у тебя в голове такая штука, которая может ни с того ни с сего убить тебя в любой момент. А теперь можешь идти играть»?

– У вас с Эддисоном были бы интересные дети…

Все мы поворачиваемся к Ивонн. Та лишь пожимает плечами.

– Аневризмы могут проявиться когда угодно, – продолжаю я секундой позже. – Если велеть Кендалл быть очень осторожной во время игры, то вероятность разрыва не снизится. Не удивлюсь, если родители не собирались ей ничего говорить, пока не появится возможность что-то сделать с аневризмой.

– Но если бы произошел разрыв, а она не знала, чего ожидать… – шепчет Гала. – Она была бы так напугана…

– Смотря насколько серьезный и быстрый разрыв. Возможно, она не успела бы даже осознать, что что-то не так, до своей смерти.

Иан откашливается.

– Элиза, меня слегка пугает, что ты так много об этом знаешь.

– На первом году учебы моего преподавателя теории познания хватил удар. Он скончался прямо на занятии. Оказалось, у него была аневризма. Это так травмировало студентов, что один из профессоров медицинской школы Колорадского университета в Денвере навестил нас и прочитал лекцию. Университет не хотел, чтобы мы винили себя за то, что не заметили какие-то признаки, и все такое.

– Впечатляет, что они позаботились об этом.

– В Боулдере полно хиппи – они заботятся о чувствах.

Ивонн упирается ладонями в стол, прижавшись лбом к запястьям.

– Значит, ты думаешь, Кендалл…

– Насколько нам известно, ни одну из девочек не нашли ни живой, ни мертвой, – замечаю я, морщась от ее прямоты. – Будем основываться на периодичности в два года. Два года. Кем бы ни был похититель, крайне маловероятно, что он сразу убивает или продает их. Не с таким временным диапазоном. Может быть, взрослеющие девочки становятся ему не по вкусу, может быть, дело в чем-то совершенно другом… Нам неизвестно. Однако мы можем резонно предположить, что цифра «два» имеет важное значение. И тут похищают Кендалл Браун, понятия не имея о ее болезни.

– Ты полагаешь, что она недавно умерла, – хрипло произносит Брэн. – Он забрал Бруклин ей на замену. Именно поэтому Бруклин не вписывается в цепочку.

– Да.

Брэн вновь начинает чертыхаться и бьет кулаком об стену – впрочем, сдерживаясь.

Что хуже: понятия не иметь, кто похитил твою младшую сестренку и что с ней сделали, или же узнать, что, возможно, ее держали два года, подвергая бог знает чему, и по-прежнему понятия не иметь, что случилось с ней потом?

В конце концов я откашливаюсь и опускаю взгляд в блокнот, чтобы собраться с мыслями.

– Гала, начинай просматривать имеющуюся информацию, собирая имена, которые повторяются в разных делах. Соседей, учителей, друзей – всех подряд.

– Сделать таблицу?

– Прекрасный вариант. Ивонн, можешь зарыться поглубже в биографии жителей района, где живет Бруклин?

– Мы уже немного покопались там – насколько далеко мне заходить без ордера?

– Выяснить, кто переехал в район в течение прошлого года. Все похищения происходят в разных городах. Преступник не сидит на одном месте.

– Разве в таком случае он не переехал бы сюда раньше чем за год? – спрашивает Иан.

– Мы не знаем наверняка. Может быть, он совершает похищение, как только узнаёт привычки жертвы, или похищает перед самым переездом в другой город, чтобы его было труднее вычислить. Но можно с уверенностью предположить, что переезд произошел бы после пропажи Кендалл и до пропажи Бруклин.

– Если он переезжал, – замечает, морщась, Гала. – А если похититель много путешествует по работе? Тогда его дом может находиться где угодно, верно?

– Черт побери…

Она сника́ет.

– Нет, Гала, ты права. И правильно сделала, что обратила на это внимание.

– Все равно проверяй, – резко говорит Брэн. – На всякий случай.

– Для доступа к информации департамента транспорта ордер не нужен, – сообщает Ивонн, поправляя один из своих мониторов. – Выясню, есть ли у кого-то в этом районе зарегистрированная в другом штате машина. По крайней мере, можно начать с этого.

Около восьми вечера к нам присоединяются Вик и агент Дерн. Вскоре прибывают Рамирес, Кирни и вся команда Хановериана. Нас слишком много, чтобы всем было удобно и хватало мест, однако все втискиваются внутрь и закрывают дверь, после чего температура в зале, по ощущениям, подскакивает градусов на десять.

Рамирес стоит за моей спиной, положив руки мне на плечи и глядя на фото Фейт на доске.

Одно из семнадцати фото.

– Madre de Dios, – шепчет она.

– Есть какой-то прогресс с Мерсерами-старшими? – спрашивает Смитов Вик.

Кажется, я впервые вижу эту парочку по-настоящему сердитыми. Смит, который повыше, что-то бормочет, обрывает себя и делает резкий жест в сторону напарника. Смит, который потолще, выглядит не менее разозленным, но более собранным:

– Если вы раньше не знали, насколько глубоко они презирают сделанный их сыном выбор, так знайте – изложу все в одном предложении. Бруклин – так они назвали свою, черт побери, собаку.

В помещении наступает полная тишина, нарушаемая лишь жужжанием вентиляторов в компьютерах.

– Прошу прощения – что вы сказали? – в конце концов подает голос агент Дерн.

– Им не понравилось, какое имя Фрэнк с Алисой дали дочери, так что Мерсеры-старшие завели чистокровную афганскую борзую и назвали Бруклин. Именно для нее третий билет. Они купили дополнительный, чтобы усадить собаку между собой, чтобы никому не мешать[57]. Назвали какую-то чертову собаку так же, как внучку.

Вик издает стон:

– И, разумеется, Фрэнку с Алисой в голову не пришло, что билет на собаку, когда их дочь пропала, а они знают, что родители Фрэнка хотят отнять ее.

– Есть вообще какие-то основания для оформления бабушкой и дедушкой опеки над Бруклин? – спрашиваю я. – Ведь с ней не обращаются плохо и не пренебрегают ею; ее родители не живут на последние центы, не голодают и не ходят в лохмотьях. Она – здоровый, по большей части счастливый ребенок, чьи главные проблемы в жизни – травля со стороны одноклассницы и бабушки с дедушкой.

– Адвокат Фрэнка и Алисы уверен, что оснований нет, да и я не вижу таковых, – признает Уоттс.

Бернсайд – спокойный мужчина, почти лишенный чувства юмора, отказавшийся от четырех предложений повысить его в должности, сделав главой собственной команды, рассматривает доску.

– Что это здесь?

– Давайте узнаем из первых рук, – предлагает агент Дерн и приглашающе машет Гале. – Мисс Андриеску, будьте так добры.

Гала бросает на меня испуганный взгляд. Затем делает глубокий вдох, встает и подходит к фотографиям.

– Вот что мы пока выяснили, – начинает она.

Последующий брифинг местами чуть неуверенный, местами слишком торопливый и запыхавшийся, но для первого раза очень неплохо. Как только Гала опускается обратно на место, Ивонн цепляет ногой ножку стула, на котором сидит молодая женщина, и подтягивает ближе к себе, чтобы обнять и прошептать что-то на ухо. Полагаю, похвалы – девочка-яблоко их точно заслужила. Рамирес с Кирни потрясены меньше, чем команда Уоттса. Это неудивительно: они должны были что-то заподозрить. Появление Иана посреди расследования – отчетливый сигнал: что-то тут не так.

– И что нам делать? – спрашивает последний участник команды Уоттса. Джонсон чуть более нервная, чем ее напарники, однако ее энергичность хорошо уравновешивает нервозность. Она опирается локтем на шею Бернсайда, чтобы не потерять равновесие, и, встав на цыпочки, разглядывает фотографии.

– Продолжим поиски Бруклин, – твердо говорит Уоттс. – Она в приоритете. Придется просеять очень много информации, но это поможет нам найти ее.

Бернсайд отодвигает руку Джонсон, чтобы разглядеть монитор Ивонн.

– У меня есть программа-фильтр по базе департамента транспорта, могу прислать, – предлагает он. – Если вы отыщете номер машины вероятного подозреваемого, сможете пробить по программе и увидеть, где он регистрировался. Немного быстрее, чем искать вручную.

– Почему ты не стал техническим аналитиком?

– Потому что предпочитаю свежий воздух.

Ивонн разворачивается на стуле, тычет пальцем ему в бедро и возвращается к делу. Бернсайд предпочитает работать в поле, однако в команде Уоттс он, несомненно, лучше всех обращается с компьютерами.

– Мы всё еще ждем дела двух девочек. – Я поджимаю ноги, чтобы усесться на стуле, скрестив их. Конференц-зал рассчитан на одну команду. Присутствие сразу двух плюс еще нескольких человек вызывает у меня легкую клаустрофобию. – Но мы уже начали искать повторяющиеся имена среди отчетов и дел, это послужит стартом.

– Никому ни слова, – сурово приказывает Вик. – Все строго конфиденциально. Мы не хотим вызвать истерию.

– Когда сообщите семьям других жертв? – спрашивает Смит, который повыше.

– Когда появится что-то существенное, – огрызается Брэн. На его лице мелькает расстроенное выражение, и он немедленно кивает в знак извинения.

Смит смотрит на фото Фейт, тут же соотносит со снимком в рамке на столе Эддисона и кивает в ответ.

– Идите по домам и отдохните, – приказывает своей команде Уоттс. – Сейчас затишье. Пока нет конкретного имени, будем продолжать в том же духе. Но не забывайте: как только появится какая-то определенная информация, будем носиться как угорелые, чтобы отыскать девочек.

– Каков шанс… – Джонсон закрывает рот – так что зубы отчетливо лязгают.

– Продолжаем искать Бруклин, – мягко повторяет Уоттс. – Она приведет нас к остальным.

Ее команда кивает и покидает помещение. Рамирес и Кирни – встревоженные и молчаливые – остаются.

Агент Дерн вздыхает и снимает очки, позволяя им плавно повиснуть на шейной цепочке и упереться в грудь.

– Агент Эддисон…

– Я ухожу в отпуск.

– Правильно.

Она запоздало складывает очки, по-прежнему глядя на Брэна с сочувствием:

– Было бы совершенно несправедливо просить тебя сосредоточиться на бумажной работе во время всего этого. У нас есть простор для маневров, так что, если хочешь, оставайся здесь, рядом с командами, поскольку ты очень тесно знаком с одним из дел. Но если пожелаешь вернуться домой, к родным, я, конечно, пойму.

На мгновение губы Брэна белеют от напряжения. Не уверена, что он вообще собирается отвечать. Однако в конце концов ему удается сделать резкий кивок.

– Я хотел бы помогать, если это в моих силах.

– Хорошо. Агенты Стерлинг и Рамирес…

– Да, мэм?

Рамирес щелкает меня по уху. Агент Дерн только улыбается.

– Строго говоря, следует отстранить от расследования и вас обеих, но не стану. Будьте осторожны, действуйте правильно и не заставляйте пожалеть о моем решении.

– Поняли, мэм.

Рамирес снова щелкает меня по уху.

– С твоего позволения, Сэм, я хотел бы присоединиться к ним в поле до конца расследования. – Когда Дерн поворачивается к нему, Вик выдерживает ее взгляд. – Позволь мне заняться этим.

Женщина рассматривает его почти минуту, прежде чем кивнуть.

– Если у начальника отдела нет возражений, я согласна перевести тебя на то же положение, что и твои агенты.

– Мне ответить «да, мэм»?

– Стерлинг спасает то, что она милашка. У тебя такого оправдания нет. – Агент Дерн встает и направляется к двери. – Агент Эддисон, идем в мой кабинет – разобраться с вашими документами.

Брэн присоединяется к ней, и Дерн, положив руку ему на плечо, выводит Эддисона наружу. Он спотыкается под ее мягким нажимом, но продолжает шагать рядом. На его лице застыло нечто среднее между оцепенением и злостью.

Кирни рассматривает доску.

– Девочек похищали по всей стране.

– Вероятно, поэтому его не поймали.

– Предполагаем, что это мужчина?

– Это вероятнее и проще, чем каждый раз избегать употребления «он/она». Или, думаешь, так мы отметаем часть вариантов?

– Полагаю, ответ зависит от причин, по которым детей похитили.

– Как мы сделаем это? – спрашивает Мерседес – такого тихого, испуганного голоса я не слышала от нее уже больше трех лет. С тех пор как на ее крыльце появлялись окровавленные дети, которые, как пообещал им ангел-убийца, будут у Мерседес в безопасности[58].

– Это расследование, – твердо говорит Вик. – Да, оно носит личный характер, но это расследование, и мы будем над ним работать. Если кто-то думает, что не сможет им заниматься, скажите сейчас. Осуждать не стану, но мы должны узнать это не тогда, когда окажемся в центре событий.

Мы уже в центре событий.

Однако Мерседес – именно Мерседес, не Рамирес – отвечает Вику хмурым взглядом.

– Я хотела спросить: как мы поможем Эддисону?

– Мерседес, я могу отогнать твою машину обратно к коттеджу, – предлагает Касс. – А ты поведешь автомобиль Эддисона.

– А он сам что поведет?

– Ничего. Стерлинг отвезет его домой. Знаю, пассажир из Брэна ужасный, но сейчас ему не стоит садиться за руль. Я снова переночую у тебя, а утром вернемся.

Прижимаю ладони к глазам, пытаясь вспомнить, каково это вообще – дышать. Через секунду теплая рука Вика ложится мне между лопаток.

– Элиза, ты должна знать: что бы он ни сказал сегодня вечером…

– Я знаю.

Когда все выходит из-под контроля, никто не сможет окопаться и сохранять устойчивое равновесие. В самом деле не может. Люди срываются, отчаянно стараясь за что-нибудь уцепиться.

Срываются.

* * *

Фейт не было уже неделю.

Мать заперла ведущую в спальню дочери дверь: не могла вынести зрелище пустой комнаты. Все это время она, как и отец, не ходила на работу. Брэндон пропускал школу.

Несмотря на расклеенные объявления, освещение в новостях и прочесывающих город добровольцев, никаких следов Фейт.

Брэндон захлопнул дверь спальни и прислонился к ней спиной, оседая на пол. В комнате царил обычный беспорядок, хоть и не такой сильный, как когда он был младше. Однажды, придя из школы, мальчик обнаружил свою комнату совершенно пустой, за исключением спального мешка, будильника и школьных принадлежностей. С дверцы шкафа свисала сменная одежда на сегодня. Чтобы добиться возвращения всех вещей, Брэну потребовалось три месяца.

Пожалуй, беспорядок в комнате сильнее обычного, но родителям, если они и заметили, все равно. Они постоянно искали Фейт и приходили домой, только чтобы рухнуть на кровать и попытаться заснуть. Столы на кухне и холодильник полны продуктов, которые принесли им соседи, чтобы Эддисонам не приходилось заниматься готовкой.

Мать Рафи Тия Анжелика сказала, что пуэрториканцы выражают свои переживания за трапезой. А когда Фейт найдется и вернется домой целой и невредимой, они отпразднуют ее возвращение – тоже за трапезой. Однако Брэндон понимал по выражению лиц пришедших на помощь детектива Мэтсона, полицейских и агентов ФБР: неделя – слишком долгий срок, чтобы надеяться отыскать пропавшую…

Он встал на колени, подполз к лежащей возле ножек кровати кипы грязной одежды и начал сортировать ее для стирки. Лисси прорыдала всю неделю, перестав лишь недавно: в случившемся она винила себя. Сказала, что ей следовало подождать, опоздать на урок или прервать его, чтобы позвонить маме, когда Фейт не пришла вовремя.

Брэндон не винил ее. Фейт дала слово. Фейт нарушила правило всегда ходить вместе. Лисси не виновата.

Но и Фейт тоже.

Он снял с кровати одеяло и простыни, которые образовали на ковре третью кипу. Брэн помнил, как много лет назад его комната находилась в таком ужасном состоянии, что ему даже разрешали выходить только поесть и умыться, пока она не становилась безукоризненно чистой. Он целыми днями дулся, отказываясь убираться из принципа, потому что это его комната и он имеет право содержать ее в каком угодно состоянии.

Затем начинала плакать Фейт. Тогда ей было всего два или три года, но она уже стала для него самым любимым человеком на свете. Она сидела по другую сторону от преграждающей вход в комнату корзины с бельем и плакала из-за Б’энди – нормально выговорить имя брата она еще не умела: плакала, когда родители увели ее, не давая увидеться с братом. Почти сразу после начала ее всхлипов он приступил к уборке комнаты. Плач сестры разбивал ему сердце…

– Mijo?[59]

Он встал слишком резко и зашатался, голова закружилась. Вошедшая в комнату мать помогла сыну восстановить равновесие.

– Mijo, когда ты ел в последний раз? – мягко спросила она.

– Кажется, утром.

– Сейчас еще утро, – заметила женщина. Она огляделась по сторонам. Ошеломленный Брэн проследил за ее взглядом.

Сколько же времени прошло? Его комната безупречно чиста. Все или аккуратно разложено по своим местам, или убрано в коробку с надписью «для пожертвований», кровать застелена свежим бельем. Грязная одежда в трех корзинах у двери ждала, пока Брэн с ней разберется.

– Ay, mijo, – прошептала мать. – Теперь все не так, как прежде. Ее удерживают вдали от тебя не потому, что твоя комната неубрана.

– Yo sé[60].

– Знаешь ли?

Она растрепала темные кудри сына, одновременно привлекая его к себе, пока голова Брэна не опустилась на материнское плечо. Получилось с трудом: он стал слишком высоким.

– Брэндон, мы не сдадимся. И ты не сдавайся.

Он зажмурился, борясь со жгучими слезами и держась за маму. И не заметил, как пришел отец, – только почувствовал, как отцовские руки обхватили их обоих.

Глава 16

Когда агент Дерн приводит его обратно, Брэндон молчит. Молчит, пока Вик убеждает Иана вернуться к Хановерианам и отдохнуть, потому что мы все видим, как он устал. Молчит всю дорогу к Дому, ритмично постукивая кулаком по стеклу в машине. Вообще не реагирует на приглушенное «спокойной ночи – позвони, если что-то понадобится» от Мерседес перед тем, как она пересекает двор, направляясь к своему коттеджу. Впервые с момента покупки Дома он не задерживается у задней двери посмотреть, пока в доме Мерседес не включится внутреннее освещение.

– Мы не ели со времени ланча, – тихо напоминаю я. – Иди переоденься, а я посмотрю, что у тебя есть.

Он молча уходит по коридору.

Поскольку Брэн – это Брэн, ответ на мой вопрос: почти ничего. На выбор только рамен, макароны с сыром или хлопья. Причем не уверена, достаточно ли свежее молоко, чтобы выбрать второй или третий вариант. В любом случае Брэн не почувствует вкуса. Ему всего лишь нужно чем-нибудь подкрепиться – может быть, чем-то горячим, что поможет растопить надвигающуюся – вижу по его глазам – бурю.

Через несколько минут он вваливается в кухню в трениках и футболке «Нэшнлс»[61] с длинными рукавами. Когда я сказала aba, что встречаюсь с фанатом «Нэшс», тот лишь посмеялся, однако неделю спустя я получила посылку – коробку, полную атрибутики «Рокиз»[62], чтобы не забывала про увлечения нашей семьи. Брэн резко опускается на один из стульев вокруг острова-стола.

– Вода еще не закипела, но суп скоро будет готов.

Возможно, лучше сбегать и что-нибудь купить или заказать с доставкой на дом.

– Я махнул на нее рукой.

– Вовсе нет.

– Да. Махнул рукой. Перестал ее искать.

Брэн обхватывает голову руками. Так сильно стискивает пальцами, что почти вырывает волосы. Не знаю, делает ли он это специально, чтобы стало легче, или просто не замечает.

– Иан продолжал искать. Сачин продолжал. Отец Ларча продолжал.

– И никто из них не поднимал эту тему, потому что они не были уверены, что нашли зерно истины, – напоминаю я.

– Он держал ее два года. Возможно, все это время она находилась на соседней улице и гадала, почему мы не спасаем ее.

– Брэн…

– А может, ты права и он похищает их перед тем, как переехать в другой город. Так что если кто-нибудь увидит его с девочкой на новом месте, то примет за его дочку или внучку – ничего подозрительного… Возможно, в течение двух лет на соседней улице находилась только Эрин. Сестренка лучшего друга Сачина: одинокая, напуганная и переносящая… что? Как мы считаем, что он с ними делает, Элиза?

– Брэн…

– Но я махнул на нее рукой.

– Ты не махнул. Это знают все, кто знаком с тобой.

– Сачин не забыл про Эрин. Продолжал искать ее через систему ФБР. Написал целую кипу записок и вопросов, потому что не бросал поиски. Присоединился к Бюро, чтобы помогать найти детей вроде Эрин, и не сдался.

Сверлю взглядом воду, как будто от этого она закипит быстрее. За спиной слышу скрип стула – Брэн встает; лязг дверец шкафа – он распахивает их, но не затем, чтобы что-то найти в шкафу, а просто чтобы двигаться, издавать звуки.

– Семнадцать девочек, Элиза. Семнадцать.

Дверца шкафа захлопывается с такой силой, что срывается с петель и с грохотом падает на пол.

– Фейт была четвертой. Четвертой по счету, а остальных девочек похитили, потому что мы не отыскали ее. И все девочки…

Погибли? Он не в силах заставить себя выговорить это слово.

Вторая дверца шкафа валится на пол. Их стоило заменить, еще когда был куплен Дом, однако Брэн планировал переделку всей кухни, так что дверцы оставили как есть. Теперь кухню придется ремонтировать, хочется того или нет.

– Я отводил их домой всякий раз, когда не был занят после уроков. Всех четверых: Фейт, Лисси, Стэнзи и Аманду. Если у меня не было практических занятий, я провожал их. Чтобы они находились в безопасности. Мне следовало быть там.

Всего несколько дней назад Дэниел Коперник думал так же и, вероятно, думает до сих пор. Бедный ребенок…

– Ты не виноват, что Фейт пошла домой одна, – говорю я Брэну. – Все думали, что она в безопасности, и ты не виноват, что это оказалось не так.

– Семнадцать девочек, Элиза!

– Думаешь, отведи ты Фейт домой, он не забрал бы кого-то еще? – огрызаюсь в ответ. – Если ему непременно нужно было кого-то похитить, он нашел бы другую жертву. Стал бы ты тогда агентом ФБР? Занялся этим расследованием, с этой командой, с обнаружившими связь между пропажами людьми – Ианом, Карваном, Аддамсом? Или никто понятия не имел бы о серийном похитителе?

– Хочешь сказать, моя сестра должна была пропасть, чтобы мы теперь могли расследовать это дело?

– Я говорю, что если не твоя сестра, то пропал бы кто-то еще. И тогда, возможно, не было даже нынешней тени надежды на выяснение обстоятельств случившегося.

Вода уже кипит, но плевать.

– Брэн…

– Когда погибла Чави, мы уже были агентами. Могли остановить его тогда, однако ублюдок убил еще четырех девочек и пришел за Прией.

– Брэн…

– Он убил ее сестру, потом ее подругу, после чего пришел за ней. А мы, агенты, ни черта не сделали!

Он расхаживает по кухне, словно тигр в клетке, то хватаясь за ручки дверец шкафов, то пиная их, когда проходит мимо. Одни захлопываются и остаются на месте, другие валятся на пол.

– Тринадцать девочек после Фейт. Тринадцать жертв, которых не было бы, если б я…

– «Если б ты» что? Если б тебе не было шестнадцать? Если б ты не учился? Если б не жил в безопасном районе, где люди доверяют друг другу? Если б что?

– Моей обязанностью было провожать ее домой.

– Когда у тебя нет практики. А в тот день была.

– Мне следовало отвести ее домой.

– И Лисси следовало. Они должны были сразу вместе пойти домой. Ты винишь ее?

– Ей было восемь!

– А тебе шестнадцать! Ты, Брэндон Эддисон, был еще ребенком!

– Достаточно взрослым, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг! – рявкает он. – Я мог бы заметить, кто следит за ней!

– Ты никак не мог знать, что за ней вообще следят. Ей не угрожали, не оставляли под дверями зловещих записок или посылок, перед этим не происходило всплеска похищений. На что ты должен был обращать внимание?

– На ублюдка, который ее забрал.

– То есть на ублюдка, который не выделяется из толпы? На ублюдка, который проделал это во множестве районов и ни разу не был замечен, не вызвал подозрений? Это на него ты должен был обращать внимание перед тем, как произошло похищение, которого никто не ожидал?

Кулак Брэна проходит сквозь дверцу шкафа, раскалывая старую высохшую древесину. К счастью, шкаф пуст и удар пришелся не по полкам, о которые Эддисон ободрал бы костяшки пальцев, а ниже.

– Ты не виноват в пропаже Фейт. Ни сейчас, ни тогда. Ты не виноват в пропаже ни одной из девочек.

– Какого черта ты так решила?! – кричит он. – Ты единственный ребенок в семье, у тебя никогда не пропадали братья или сестры.

– Я…

– Сейчас не время повторять дерьмо из учебников, по которым нас натаскивали. Ты представления не имеешь, что произошло!

– Я…

– Лучше, если б это была твоя сестра. Ты не махнула бы на нее рукой.

– Брэн…

– Ты не бросила бы ее. Не смогла бы. Ты не в состоянии выбросить даже треклятое Платье!

Его рука обрушивается на край плиты. По пути Брэн задевает ручку кастрюли с кипятком. Я отпихиваю его в сторону: кастрюля переворачивается от удара, вода расплескивается. Мокрое и горячее обжигает мне руку, однако в основном кипяток попадает на пол и на «остров». Выключаю плиту и бросаюсь к раковине – открыть кран.

– Не двигайся, – резко приказываю я. – Ты босиком.

Естественно, Брэн не слушает, но, по крайней мере, осторожно перешагивает лужи и подходит ко мне сзади. Жду, пока вода в кране нагреется. Холодная приятнее, но тогда на коже проступят волдыри. При ожогах лучше помогает теплая. Как только температура достигает нужного градуса, сую руку под кран, не утруждаясь закатыванием рукава. Хотя, если на коже уже появились волдыри, ткань может прилипнуть к ним, а это не самое приятное.

– Элиза…

Поворачиваюсь к Эддисону. Его лицо бледное, как будто из него вытекла вся кровь.

– Это несчастный случай, – мягко произношу я. – Брэн, посмотри на меня.

Он повинуется. Почти.

– На меня, а не на мою руку.

Брэн проглатывает комок в горле и медленно поднимает взгляд.

– Брэндон Леонидас Эддисон, клянусь всеми святыми: если когда-нибудь у меня появятся причины думать, что ты нарочно причинил мне боль, я прострелю тебе колено. Как минимум колено. Несмотря на всю свою ярость, ты крушил кулаком шкафы. Не замахивался на меня. Не угрожал. Просто не заметил ручку кастрюли – это несчастный случай. Скажи мне, что ты это понимаешь.

– Я… – Брэн закрывает рот, не закончив мысль. У него такой вид, будто его сейчас стошнит.

Расстегиваю блузку и высвобождаю руку из левого рукава. Когда Эддисон помогает осторожно снять рукав, не отходя от струи из крана, его руки трясутся. Отметины от кипятка уже стали темно-красно-фиолетового оттенка. Несмотря на оперативное засовывание руки под струю, скорее всего, появятся волдыри. Ожоги непредсказуемы – никогда не знаешь, останется шрам или нет.

– Надо… – Мышцы его горла содрогаются в конвульсиях, он вновь пытается сглотнуть ком. – Надо отвезти тебя в клинику.

– Все будет хорошо. У меня дома есть мазь от ожогов.

– Да?

– Брэн, ты хоть представляешь, сколько раз я обжигалась кипятком? Приблизительно на каждой десятой готовке макарон или риса. Плюс все жидкости, которые могут внезапно брызнуть на тебя.

– Но никогда не было таких следов… – шепчет он.

Опускаю взгляд на свою тоненькую майку и задираю подол. Немного неудобно делать это одной рукой, тем более что Брэн уставился на меня, вместо того чтобы помочь. В конце концов мне удается задрать и закатать подол на груди. Примерно на дюйм ниже левой косточки бюстгальтера виднеется бледно-розовое пятно в форме молота.

– Помнишь Мьёльнир?[63] Это не родимое пятно, а шрам от ожога. Получила в колледже, когда настолько сглупила, что нагнулась над кастрюлей с водой. Она стояла на горелке, которой, по идее, в комнате общежития быть не должно. Шрам от ожога оказался таким сильным, что Шира дала ему собственное имя. Я получила его двенадцать лет назад. С тех пор он немного съежился, но в целом выглядит так же.

– Элиза, пожалуйста… пожалуйста, не надо…

Он расправляет мою футболку обратно, но как-то опасливо, словно внезапно стал бояться прикасаться ко мне.

– Брэн, серьезно. Если мне покажется, что ты намеренно причинил мне боль, то не успеешь и глазом моргнуть, как я достану пистолет. Во второй раз я никому не позволю плохо со мной обращаться.

Его взгляд ненадолго задерживается на моих губах, однако он по-прежнему не смотрит в лицо.

– Если ты когда-нибудь ударишь меня, я не стану это недооценивать. Посмотрю правде в глаза, отреагирую и объясню, что произошло, всем желающим знать, почему я выстрелила тебе в член.

Взгляд Брэна снова ненадолго скользит выше – на сей раз в сопровождении вымученной почти-улыбки.

– Это несчастный случай.

– Несчастный случай, – наконец соглашается Брэн слабым голосом. Он смотрит на уже проступающие на моем предплечье волдыри. – Серьезно, надо отвезти тебя в клинику.

– Они не сделают ничего такого, что не могу сделать я сама с набором первой медицинской помощи. У меня есть мазь от ожогов. Марля. Бинты.

– Я не могу… не могу…

Прислоняюсь к его груди, вынуждая Брэна либо обнять меня, либо позволить мне упасть.

– Дыши спокойно, – мягко приказываю я.

– Я не могу…

– Да можешь ты. Просто дыши.

Он старается, правда старается – я слышу это, – но затем резко отстраняется.

– Я позову Мерседес. Просто… подожди немного.

Успеваю только произнести его имя, как Брэн выбегает из кухни.

Глава 17

Через несколько минут на кухню влетает не Мерседес, а Касс. Она застывает в двери, уставившись на царящий бардак.

– Осторожно, смотри под ноги, – говорю ей, – на полу кипяток.

– Элиза, что, черт возьми, здесь произошло? Ты в порядке?

– Брэн тебе ничего не сказал?

– Он ворвался и, кажется, собирался что-то сказать, но затем умчался в туалет и занялся созерцанием ногтей. Мерседес осталась с ним.

Закрываю глаза. Теперь, когда мы с Брэном не огрызаемся друг на друга и хлопанье дверцами шкафа больше не вызывает прилив адреналина, чувствую, как руки начинают дрожать, и эта дрожь зеркально отражается даже в моих легких.

– Это правда несчастный случай.

– Хорошо.

– Он собирался хлопнуть рукой по столу, но оказался слишком близко к плите и попал по ручке кастрюли. На меня, наверное, даже не попал бы кипяток, не оттолкни я Брэна в сторону. Это правда несчастный случай.

– Хорошо.

Касс осторожно перешагивает через валяющиеся дверцы и лужи, от которых еще идет пар, разглядывая шкаф, в котором очень трудно не заметить дыру от кулака. Затем приподнимается на цыпочки и рассматривает мою руку.

– Непохоже, что она отвалится.

– Она и не отвалится.

– В таком случае, думаю, ты не против, если я выйду на минутку. Поменяюсь местами с Мерседес: она лучше умеет оказывать первую помощь.

В глазах Касс, не целиком скрытых очками – она надевает их, только когда невероятно устает, – незаданный вопрос.

– Никто никого не ударил. Не угрожал. Просто…

– Выдался очень плохой день.

– Ага.

Пришедшая с набором первой помощи Мерседес присвистывает при виде бардака.

– Что ж, вижу, вы перепугали друг друга до дрожи в коленках.

Смаргиваю внезапно навернувшиеся жгучие слезы. Выключаю кран и тянусь за мягким тонким кухонным полотенцем – оно свисает с руки Мерседес. Без риска разрыва волдырей я могу максимум прикоснуться к коже вокруг.

Мерседес рассматривает ожоги, затем поднимает взгляд.

– Даешь слово, что…

– Рамирес, клянусь богом, сделай он это нарочно, у него больше не было бы члена.

– Ты понимаешь, что я спрашиваю не только потому, что волнуюсь за тебя?

Ее пальцы так нежно размазывают холодную мазь от ожогов, так нежно… Но все равно чертовски больно.

– Он перепуган. Эддисон из тех, кто легко впадает в ярость. Он всегда сердит. Однако, несмотря на злость, он никогда не поднимал руку на женщину, разве что при задержании и только когда не было другого выхода.

– Он не поднимал на меня руку.

– Я верю тебе. Однако он бушевал рядом с тобой. Знаю, ты его любишь, но нужно хоть на секунду отстраниться и беспристрастно осознать: то, что он бушевал рядом с тобой, – не пустяк. Спрашиваю еще и потому, что волнуюсь за Брэна. Ты чертовски хорошо знаешь, что он боится, будто ты наговорила все это только ради его спокойствия.

Совместными усилиями удается одеть меня и перебинтовать ноющие теперь ожоги. Однако я ничего не ела со времени ланча, так что опасаюсь последствий для желудка, если приму обезболивающее. Направляясь в комнату Брэна за футболкой, слышу, как Мерседес подбирает валяющиеся дверцы и что-то бормочет на испанском. Нахожу мягкую футболку с длинными рукавами и выцветшим от времени логотипом – из той эпохи, когда «Рэйс»[64] еще назывались «Девил рэйс», – и натягиваю через голову, осторожничая с касающимся бинта рукавом.

– Тебя подвезти домой? – спрашивает Мерседес, когда я возвращаюсь на кухню. Она стоит на коленях между плитой и «островом», вытирая воду.

– Нет, со мной все будет нормально.

Бросаю взгляд на заднюю дверь и размышляю, почему она задала этот вопрос именно сейчас.

– Думаешь, сегодня уже не стоит пытаться снова поговорить с ним?

– Он психует из-за случившегося. Как только мы успокоим его на этот счет, он будет психовать из-за Фейт и волноваться. Потом вспомнит, что случилось с тобой, когда он переволновался, и распсихуется еще больше. Если ты останешься, он не успокоится, а будет чувствовать себя виноватым.

– Он в любом случае будет чувствовать себя виноватым.

– Да, но ты действительно хочешь провести всю ночь, напоминая ему, что это несчастный случай? Учитывая, что ты несколько стервозно отреагировала на наши с Касс вопросы?

Хмуро смотрю на Мерседес.

– Ты бы волновалась, даже не реагируй я несколько стервозно.

– Естественно, потому что это означало бы, что тебе причинили серьезный вред.

Мерседес поднимается на ноги и бросает мокрое полотенце в раковину, где оно приземляется с глухим шлепком.

– Позовешь, если понадоблюсь?

– Да, обещаю. Иди. Утро и так наступит слишком скоро.

По дороге домой заскакиваю в «Шитз»[65]: хотя на кухне есть продукты, совсем не хочется ничего готовить. Особенно если придется кипятить воду. Не сегодня. Однако, доехав до дома и припарковавшись, вижу знакомый автомобиль.

– Ты что, шутишь, черт возьми?

И действительно, когда я подхожу к двери, там, прислонившись к стене, стоит мрачный Вик. Он смотрит на меня и поднимает брови.

– Ты злишься на него или на меня?

– Прямо сейчас – на всех, – огрызаюсь я, вбивая ключ в замочную скважину с такой силой, что тот издает тревожный скрежет. Черт побери, Элиза, успокойся. Меньше всего тебе сейчас нужно вызывать слесаря. – Кто из них звонил тебе?

– Касс. Затем Эддисон. Затем Мерседес. И снова Эддисон.

Впиваюсь в Вика взглядом, однако он осмеливается хихикнуть.

– Элиза, мы проведываем друг друга. Что в этом плохого?

– Я сейчас не на работе.

– Это не ответ. Вызвать «Скорую»?

– Нет.

– Как думаешь, остальные согласились бы, что нужно вызвать тебе «Скорую»?

– Нет.

– Отгрызешь мне голову, если продолжу давить?

– Да!

– Ладно. – Вик отталкивается от стены и целует меня в щеку. – Если ночью что-то произойдет и понадобится наша помощь, сообщи – подвезем.

Он сует руки в карманы куртки и идет по коридору к лестнице.

К тому времени, когда я попадаю домой и выпутываюсь из куртки и сумки, моя еда совершенно остыла. К черту – я голодна.

Очень хочется покурить, однако у нас с Широй есть общие правила, в том числе курить не чаще чем раз в две недели, что бы ни случилось. В квартире все аккуратно, грязной одежды слишком мало, чтобы требовалась стирка, и даже кафель в ванной чист благодаря приступу бессонницы на прошлой неделе. Как только я запираю пистолет в сейф, заняться буквально нечем.

Ничего не мешает вспомнить странный, бегающий взгляд, которым наградил меня Брэн после того, как я сказала…

О, точно.

Во второй раз никому не позволю плохо со мной обращаться.

Во второй раз.

Почему я это произнесла?

Снимаю лифчик, меняю брюки на удобные легинсы и устраиваюсь на кровати с мобильником. Сегодня понедельник, так что с пятидесятипроцентной вероятностью моя мать в книжном клубе. Прижимаю пульсирующую болью руку к животу, слушая гудки.

Потом раздается теплый, глубокий отцовский голос.

– Элиза моя, – приветствует он. На заднем плане слышится «хмф!» и хлопанье дверью, а также тихое бормотание записанных голосов из подкаста.

– Твоя мать только что упорхнула. «Упорхнула» – подходящее слово?

– Для Ima? Пожалуй, да.

– Обычно ты не звонишь, если есть шанс, что мать дома.

– Я не помню, есть ли сегодня в книжном клубе понедельник.

– Элиза…

– Ты когда-нибудь волновался, не обращается ли Клифф со мной плохо?

Съеживаюсь и закусываю губу. Стоило сформулировать получше.

Наступает долгая пауза. В конце концов отец останавливает проигрывающийся на заднем плане подкаст.

– Нет, – наконец произносит он. – Я знал, что он плохо с тобой обращается. Меня беспокоило, носит ли это физический характер.

– Aba…

– Элиза, ты не видела, сколькими способами Клифф причинял тебе боль. – Отец вздыхает. – Мы с Широй были вне себя, но ты не замечала. Он изолировал тебя от людей, решал, кто может тебя окружать. И постоянно отпускал мелкие замечания насчет твоей работы, которые должны были сойти за шутки, но воспринимались иначе. Таким же образом он делал замечания каждый раз во время еды, и в результате ты так похудела… И вся эта суматоха насчет свадьбы… ты выглядела очень несчастной, ahuva[66], однако он так искажал твое восприятие всего, что ты понятия не имела, что правильно, а что нет…

– Мне следовало понять истинное положение дел… – шепчу я.

– Как? Неважно, научилась ли ты различать это в других, – когда речь о тебе самой, все совсем иначе. Клифф действовал очень грамотно, не вываливал все разом. Добивался своего постепенно – так, что ты не замечала. И никогда бы не заметила, Элиза. Потому что не только он обрабатывал тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя мать занималась этим всю твою жизнь.

– …Aba?

– Элиза Адия Стерлинг, я горжусь, что знаю такую женщину, как ты. Горжусь называть тебя своей дочерью. Ты не заслуживала такого отношения со стороны матери. Я должен был тщательнее тебя оберегать.

Он издает порывистый вздох и продолжает голосом, полным боли и вины:

– Я думал, она перестанет, когда ты вырастешь. Она же не могла не видеть, какой ты замечательный человек. Такой умный, добрый, готовый помочь другим… Такой жизнерадостный и веселый, словно смех во плоти… Чудо, радость для окружающих. Она должна была увидеть. Я не мог понять, почему она не замечает. Когда ты поступила в среднюю школу, я начал всерьез рассматривать перспективу развода. Я любил ее, однако она так унижала тебя…

– Но потом отец Ширы…

– Да, именно. Ты проводила время с Широй и Сойерами-Леви, помогала им. Хорошо, что ты этим занималась, однако я не мог взвалить на тебя дополнительный груз. Не мог вызвать в тебе страх, что тебя отнимут. К тому же знаешь – ситуация в судах меняется к лучшему, но очень многие по-прежнему считают, что ребенок должен оставаться с матерью. Если б я развелся, а она получила опеку над тобой, все стало бы только хуже. И, как я думал, через несколько лет ты уедешь в колледж, а потом…

Отец вздыхает.

– Мне следовало тщательнее оберегать тебя. Ты так привыкла к подобному отношению со стороны матери, что, естественно, не распознала, когда появился парень и под обаятельной маской занялся тем же самым. Ты была очень уязвима именно к подобным мужчинам, потому что провела всю жизнь в попытке понять, почему мать, по-видимому, не любила тебя.

– Это так? – всхлипываю я, вытирая лицо; на пальцах остаются мокрые следы. И когда это я начала плакать? – Aba, она любит меня?

– Она отчаянно любила идею наличия дочери, но никогда не знала тебя, Элиза. Не знала, какая ты потрясающая дочь.

Если отбросить завесу слов, которую сплел мой мягкосердечный отец, это означает «нет». Не успеваю прикрыть рот ладонью, как из него вырывается всхлип. Отец слышит. Ну разумеется.

– Ahuva, мне очень жаль. Но не забывай: тебя очень любят. Любим я, Шира, все Сойеры-Леви. Илла никогда не переставала называть тебя дочерью – блондинистой близняшкой Ширы. Тебя любят больше, чем когда-либо любили твою мать, потому что ты любишь нас в ответ. Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется. Знаешь, как я гордился, когда ты бросила Клиффа? Гордился, что противостояла и ему, и матери? Знаешь, как я горжусь сейчас, что ты набралась смелости снова полюбить, причем такого хорошего человека?

Слышу, как входная дверь открывается и закрывается. Через секунду в спальне появляется Прия, сбрасывает туфли и взбирается на кровать рядом со мной. Пока ничего не говорит, просто прижимается ближе, пока я плачу в трубку.

– Почему ты остался с матерью? Если знал это так давно…

– Потому что у нее больше никого нет, – просто отвечает отец. – Она так далеко оттолкнула всех остальных, что никого не осталось. Даже книжный клуб терпеть ее не может, но она продолжает туда ходить, потому что благодаря этому может изображать жертву, а это делает ее… – он пытается подыскать подходящее слово, – …удовлетворенной? Она может быть счастливой, только будучи несчастной.

На мгновение повисает тишина, затем отец спрашивает:

– Элиза, почему ты подняла эту тему? С Брэндоном всё в порядке?

– Дело… в этом времени года… но еще…

Делаю глубокий вдох – более прерывистый, чем хотелось.

– Не могу рассказать подробности, потому что это расследование… просто дело в том, что все запуталось, и я не могу пока говорить, но… я люблю Брэна. Он купил свой дурацкий дом, потому что какая-то его частичка думает о совместной жизни и семье. Но он не может меня ни о чем просить, а я боюсь до полусмерти, что о чем-то попросит, потому что…

– Потому что ты не осознавала, какой ущерб нанес тебе Клифф, пока не порвала с ним, – мягко заканчивает отец, – и боишься, что снова пропустишь признаки чего-то похожего.

Большой палец Прии поглаживает края марлевой повязки на безопасном расстоянии от ожогов.

– Конечно, боишься… Ох, Элиза моя, а кто бы не боялся? Естественно, боишься. Но ты и прежде боялась, однако стояла на своем. Ты поймешь, когда придет время снова так поступить. А пока помни, что тебя любят, Элиза, очень любят – причем люди гораздо лучше меня.

Глава 18

Прия ни о чем не расспрашивает, хотя разговор, в котором она услышала лишь мою последнюю фразу, наверняка показался ей странным. Не расспрашивает ни о повязке, ни о слезах, ни о пакете с остывшей едой на кухонном столе. Просто протягивает салфетки, а потом обменивает уже использованные на медвежонка в форме ФБР, которого подарила мне, когда я согласилась на перевод из Денвера в Куантико. Как только Прия переодевается в пижаму из моего шкафа, неплохо на ней сидящую, несмотря на нашу разницу в габаритах, то снова сворачивается рядом клубком.

– Ты одолжила минивэн у Дженни? – в конце концов спрашиваю я.

– Ага. Вик получал звонок за звонком, но ни одного от тебя. Думаю, это обеспокоило его больше, чем сами звонки.

– Он рассказал о случившемся?

– Не особо. Только то, что произошел несчастный случай – настоящий, это не прикрытие, настоящий несчастный случай, – и, ради бога, не стоит расспрашивать тебя, действительно ли это так.

Невольно фыркаю сквозь слезы. Прия отвечает ухмылкой.

– Я не помогу Эддисону, если пойду к нему. Но помогу тебе и Эддисону, придя сюда. Неважно, что произошло – не рассказывай, пока сама не готова. Я хочу просто быть здесь.

– Ты замечательный человек.

– Стараюсь.

Ставлю телефон на зарядку и выключаю свет, чтобы мы могли подготовиться ко сну – плевать на гигиену и прочую ежедневную рутину, – а затем осознаю, что в шкафу по-прежнему горит свет. Подхожу, чтобы выключить, и вижу лежащий в углу пакет с Платьем. Его дополняет висящий на вешалке чуть ниже перевязанного лентой крючка большой розовый бант. Как будто бант на поводке.

Выключаю свет и с силой захлопываю дверцу шкафа.

Будильник звонит слишком, слишком рано. Прия с ворчанием зарывается поглубже под одеяло. К тому моменту, как я приняла душ, высушила волосы, сделала макияж, сменила бинты и оделась, из-под одеяла успело высунуться полголовы Прии с сонно моргающими глазами.

– Можешь оставаться здесь сколько захочешь, – говорю я тихо, учитывая, какой ранний час. – Ключ у тебя есть.

– Мм-рошо.

Целую Прию в лоб, сую ей в руки медвежонка и оставляю одну.

До Куантико добираюсь около шести – на пару часов раньше обычного. Тем не менее Касс с Мерседес уже там. Мерседес бодрствует; Касс сопит, свернувшись на полу под столом. Мерседес окидывает меня обеспокоенным взглядом:

– Тебе удалось поспать?

– Вообще-то да, немного. А тебе?

– Не особо.

– С ним всё в порядке?

– Дженни с Марлен удалось придумать список домашних дел, которыми должен заняться кто-то помоложе Вика, и они уже одолжили Брэна Иану на целый день.

Значит, ответ отрицательный. Но, по крайней мере, можно быть уверенной, что Брэну есть чем заняться и что он сыт. Это немного поможет. Наверное.

– Инара и Виктория-Блисс остановятся у меня на денек, – продолжает Мерседес, – так, на всякий случай. Они не станут специально раздражать Брэна еще сильнее, но… ты же знаешь Викторию-Блисс. Никому не нужно, чтобы они с Эддисоном сегодня обменивались колкостями, – ему и так плохо. Вик ничего не сказал про Прию.

– Она у меня. Не знаю, какие у нее планы на сегодня, кроме сна до полудня.

Мерседес зевает и тянется, чтобы протереть глаза, прежде чем вспоминает про макияж.

– Как рука?

– Болит, но Прия не позволила мне ложиться на нее во сне и все такое.

– Затискала до полной покорности, да?

– Да, точно. Странно, что вы сейчас здесь, а не по дороге в Ричмонд.

– Уоттс хотела, чтобы сначала мы встретились здесь. Думаю, она решила принять дополнительные меры предосторожности.

– Какие, например?

– Наверное, узнаем, когда придет.

Постепенно в конференц-зал начинают просачиваться члены команды Уоттс. Общая сонливость слетает при виде семнадцати фотографий на стене.

Уоттс протягивает всем по распечатке и батончику протеина.

– Здесь имена девочек, места и даты их пропажи. Вызубрите наизусть: с собой не дам. Пока будете беседовать с соседями, полицейскими и всеми желающими помочь с поисками, прислушивайтесь, не упомянет ли кто-то одно из этих имен или городов. Если упомянет, сразу сообщите. Преступник не из тех, кто выделяется. Не из тех, кого боятся дети. Он вписывается в окружение, но не живет подолгу на одном месте. Не факт, что он забеспокоится или испугается, если вы с ним заговорите. Он долго оставался безнаказанным. В зависимости от того, какой патологией он страдает, может даже испытывать сочувствие к родителям пропавших девочек. Может записаться в добровольцы. Руководствуйтесь интуицией – благодаря ей мы добрались до данного этапа расследования.

Когда все расходятся, Вик приносит обильный завтрак и стоит надо мной, пока я ем. Потом протягивает горячий шоколад и «Ацетаминофен»[67].

– Можно поинтересоваться, что произошло? – вполголоса спрашивает Ивонн после его ухода.

– Не-а.

– Элиза…

– Произошел несчастный случай. Со мной всё в порядке. Прошу прощения – знаю, ты беспокоишься и желаешь добра, но совершенно не хочется снова обсуждать эту тему.

– Но ты в порядке.

– Да. Или, по крайней мере, буду в порядке, а сегодня для меня это одно и то же.

– Дай знать, если что-то изменится.

– Дам. Спасибо.

День тянется медленно. Гала с Ивонн написали отличную программу для сопоставления имен в разных делах, однако процесс тормозится из-за громадного объема данных. Проблема в том, что после пропажи ребенка расспрашивают множество народу, и поток имен просто огромен – и это при условии, что полицейские и агенты записали все имена. Когда беседуешь со столькими людьми в такой короткий срок и на тебе громадная ответственность – срочно отыскать ребенка, имена запоминаешь хуже всего.

Это глупо, потому что нам нужны как раз они, но дела обстоят точно так.

Дважды шлю сообщения Брэну – узнать, как он, и получаю односложные ответы. Можно с уверенностью сказать, что он все еще переживает обрушившуюся на него вчера чудовищную тяжесть. За ланчем – да, Вик, за нормальным ланчем, который вовсе необязательно пихать мне под нос – Прия присылает сообщение с вопросом, как я.

Не против, если попрошу тебя выполнить кое-какие поручения? – отвечаю я.

Конечно, не против. Я у Мерседес с девушками, а Дженни сказала, что я могу забрать минивэн на весь день. Просто перечисли, что нужно сделать.

Слава Прии. И Дженни тоже.

Уоттс присылает обратно Касс и Мерседес рано – ну или раньше обычного. Во всяком случае, раньше членов своей команды. Мерседес лишь пожимает плечами.

– Мы устали, – признается она. – Не знаю, что рассказал ей Вик насчет прошлой ночи, но было ясно, что мы справляемся с трудом. Как продвигается сопоставление?

– В процессе. Мы вручную собираем имена, чтобы программа могла просто просеивать списки, вместо того чтобы рыться в файле каждого из дел.

– О господи…

– Ну или что-то в этом роде.

– Поехали ко мне домой, там есть пицца.

– Не против, если девушки заночуют у нас?

– Конечно, нет. Они все равно уже там, и им всегда рады.

Мерседес бросает взгляд на стол Эддисона и на две фотографии в рамке на шкафу.

– Мы не можем…

– Говорить о расследовании. Знаю.

– Это значит, что мы не можем говорить и о Фейт.

– Ага.

Когда добираемся до коттеджа Мерседес, за которым виднеется Дом, оказывается, что девушки сидят на крыльце, болтая ногами и распивая напитки из «Старбакс». У ног Прии пакет с одеждой.

– Сегодня вечером не так холодно, – говорит Прия, не здороваясь, – и должно быть ясно. Может, сядем возле уличного камина?

– Разве он не принадлежит Эддисону? – уточняет Инара.

– Он в совместном владении, – хором отвечают Прия и Мерседес. Мерседес ухмыляется Инаре и продолжает: – По-моему, прекрасная идея. Переоденемся, принесем заказанную пиццу, разведем огонь.

Виктория-Блисс сияет, что выглядит очень странно.

– Эддисон не вернется в ближайшее время? – интересуется Касс.

– Дженни с Марлен говорят, что Иан занимается его кормежкой, – отвечает Прия. – По-видимому, вторую половину дня они занимались пробежкой.

– Иан бегал?

– Насколько я поняла, только заставлял бегать Эддисона.

Точно.

Снова натягиваю футболку Брэна «Девил рэйс», потому что она мягкая и пахнет им. А я волнуюсь за него и хочу, чтобы от футболки остались более приятные воспоминания, чем от прошлой ночи. Мерседес настаивает на осмотре ожогов и наносит еще мазь, прежде чем снова забинтовать. Волдыри пройдут не скоро, если их не трогать. А если расковырять, с большей вероятностью можно занести инфекцию, появятся шрамы. Пока занимаемся медицинскими процедурами, Касс идет на задний двор разжечь камин.

Сгущаются вечерние сумерки. Мы плетемся по траве к стоящему на заднем крыльце Брэна кольцу из плетеных кресел. Каминная яма не слишком глубокая – в форме чаши, вырезанная из цельного камня, в окружении других камней. Касс разжигает пламя, опускается на колени возле ямы и подбрасывает топливо, включая большие куски дерева. Некоторые подозрительно похожи на бывшие дверцы шкафов.

– Брэн в курсе, что ты разбираешь его кухню на кусочки? – спрашиваю я, опускаясь на одно из четырех изогнутых кресел.

– Все равно придется ее переделывать.

Девушки смеются, Прия выдыхает, и у меня возникает ощущение, что она узнала из звонков Вика больше, чем показывает.

Как ни странно, вечер выдался приятным. Есть пицца и крепкий сидр. На какое-то время мы забываем о более серьезных вещах. Впрочем, эти вещи имеют привычку возвращаться. Может, дело в вечерней тишине или в посиделках у камина. Может, в том, что завтра Хеллоуин, день рождения Инары и день разрушения Сада – важная для нас дата.

А может, в том, что мы всегда сочетаем смех и серьезность – одно неотделимо от другого.

– Я рассказывала, как ходила в церковь с кузинами? – спрашивает Прия после того, как атмосфера меняется.

Девушки кивают. А мы, агенты, не в курсе.

– Мы с мамой думали, что, наверное, пора приложить усилия, переехать во Францию и снова сблизиться с родными. Восстановить отношения. – Прия барабанит пальцем то по кристаллу в ноздре, то по «третьему глазу». – Я чувствовала, что это окажется не просто поездкой с матерью и сестрой.

– Судя по всему, вышло не очень, – замечает Мерседес.

– Это не мое. Я родилась в их культуре, но она не моя, и по ощущениям… – Прия качает головой, опускаясь на свое место рядом со стопкой коробок из-под пиццы. – Хотела влиться в их среду, но мне там не место. Я чувствовала себя лишь подражателем, у которого есть какие-то внешние признаки их культуры, но не больше.

– Но ты по-прежнему носишь их.

– Они по-прежнему мои. Их подарили мне мама и Чави. Пусть даже они не олицетворяют культурных связей, которые я хотела наладить… все начиналось с нас троих. Это наше. Не хочу отказываться от еще одной частицы Чави.

– Как ты сумела перестать чувствовать вину? – спрашивает Инара.

– Я не перестала.

Инара кивает. В конце концов, мы все понимаем, каково это – жить с чувством вины того или иного рода.

Мерседес открывает очередную бутылку сидра. Никто не планирует напиваться, но две бутылки – совсем не перебор.

– Пару недель назад Ксения познакомилась с Шивон.

Касс отплевывается, поперхнувшись кусочком пиццы, пока Виктория-Блисс не протягивает руку и с силой хлопает ее по спине.

– Они познакомились? – переспрашивает Касс. – Как?

– Ксения пришла ко мне на ланч, а Шивон с частью своей команды как раз выходила. Всеобщий кошмар, не так ли? Встреча нынешней девушки и бывшей. Как ни глупо, но в тот момент все, о чем я могла думать: «Боже мой, опять моя работа становится непосильной ношей». Думала, сейчас наши отношения разладятся.

– Ксению не так-то легко отпугнуть.

– Да, знаю. Говорю же, глупо вышло. Наши с Шивон отношения не сложились по многим причинам, однако в тот момент я до дрожи боялась лишиться и Ксении – этого мое сердце, наверное, не выдержало бы.

– А что сказала Ксения?

– Естественно, что я веду себя глупо. Мы вместе уже больше года, и я люблю ее, но по-прежнему жду, что все пойдет не так.

– Да, это чувство не проходит… – бормочу я. Мерседес салютует мне бутылкой.

– Я получила письмо на адрес ресторана, – вставляет Инара, уставясь на пламя. – От моего отца.

Мерседес, вздрогнув, поднимает голову.

– От твоего отца?

– Я не видела его с восьми лет. После развода никто из родителей не захотел взять меня – спихнули бабушке и забыли. А теперь внезапно – письмо. Отец пишет, что услышал мое имя по телевизору, увидел фото и подумал, что, должно быть, это я. Что очень похожа на свою мать в молодости.

Инара тщательно придерживается нейтрального тона. У меня возникает мысль, что, должно быть, в письме упоминалось это сравнение, и не самым лестным образом.

– Он говорит, что очень волновался за меня все годы, пока я числилась пропавшей. Хочет, чтобы мы снова стали семьей.

Виктория-Блисс насмешливо фыркает.

– Вы никогда не были семьей. И даже если он когда-то волновался, все равно этот ублюдок выжидал семь лет после того, как нас транслировали по всем новостям.

Губы Инары изгибаются в подобии улыбки.

– Он никогда не умел распоряжаться деньгами.

– Думаешь, попросит у тебя денег? – интересуется Касс. Из присутствующих она знает девушек хуже всех.

– Нет, думаю, хочет наладить отношения, чтобы потом продать трогательный рассказ всем, кто готов заплатить. Может, добавит несколько фото, чтобы повысить цену… Я порвала письмо. Сомневаюсь, что он приедет навестить, если не отвечу. Просто я… – Инара делает резкий выдох. – В детстве мне отчаянно хотелось, чтобы родители меня любили. Потом я искренне смирилась с тем, что это не так, и все стало нормально. Даже не нормально, а хорошо. И вот теперь отец пытается одурачить меня ради прибыли, не удосужившись даже притвориться в письме, что любит. Я писала деловые письма, в которых больше тепла и эмоций. Просто сейчас я смотрю на себя маленькую и задаюсь вопросом, какого черта любовь родителей казалась такой важной.

– Потому что она важна, – отвечаю я. – Даже когда мы миримся с тем, что родители нас не любят, это по-прежнему имеет значение: из-за них нам кажется, что желать их любви было бы неправильно.

Прия и Мерседес задумчиво смотрят на меня.

– А что насчет тебя, Виктория-Блисс? – быстро спрашивает Касс. – Тебе кто-нибудь докучал? Родственники, например?

– Наши отношения на уровне «слать открытки на Рождество и день рождения», – спокойно, без стеснения отвечает она. Кожа девушки почти светится в отблесках сумеречного пламени. Задаюсь вопросом, так ли она выглядела в ту ночь, когда огонь охватил Сад. – К тому же вы знаете, что я довольна своим нынешним положением. Время от времени мой терапевт заикается, что неплохо бы с кем-то встречаться и поменьше злиться, но я счастлива как есть. Не хочу ни с кем встречаться. Никогда в жизни. Я и до похищения особо не интересовалась свиданиями. Не желаю «бороться с гневом» и заниматься прочей чепухой – мне нравится злиться. И не «смирилась», а наслаждаюсь тем, что есть. И меня начинает бесить, когда другие говорят, что этого недостаточно.

– А тебе кажется, что достаточно?

– Да.

– Тогда к черту других. – Касс пожимает плечами. По кругу прокатывается смех.

Инара ухмыляется в ответ, тянется за последним кусочком пиццы и бросает пустую коробку в огонь. Пламя ненадолго вздымается – и становится прежним.

– Вижу, они еще не отправили тебя обратно к бывшей команде.

– Пока нет, – соглашается Касс.

– Пока нет? – повторяет, поворачиваясь к ней, удивленная Мерседес.

– А ты понимаешь, что в этой команде все со странностями, да?

Мерседес выглядит шокированной и оскорбленной. Ее темные глаза пылают праведным гневом, что вызывает у девушек приступ хихиканья. Я же только откидываюсь назад, держа бутылку с остатками сидра и положив ногу на подлокотник кресла.

– Да, я провела здесь уже почти год, но проработала двенадцать лет в нормальной команде ФБР…

– Так мы ненормальные?

О господи. У Мерседес такой вид, словно кто-то убил ее щенка.

– …до этого, – упрямо продолжает Касс, – и еще не совсем привыкла к вашей команде. Стерлинг, по крайней мере, оправдывает то, что ее странности – отчасти дело рук давнего коллеги Вика…

– Справедливости ради, – перебиваю я, – у моей первой команды были свои причуды – в частности, агент Арчер.

Прия вздыхает и качает головой.

– Иногда я снова испытываю чувство вины. Почти.

– Только «почти»?

– Мой план поймать убийцу Чави не сработал бы, не окажись Арчер круглым дебилом, готовым использовать меня в качестве наживки. Так что меня не так уж грызет совесть. Особенно учитывая, что в другом расследовании он проделал то же самое.

– …однако к вам привыкнуть нелегко, – громко заканчивает Касс. – Когда я работала в другой команде, все было иначе. Можно было по-дружески тусоваться вместе, а когда время от времени нам случалось работать над одним делом, мы просто смеялись над чужими странностями. А теперь странности – неотъемлемая часть жизни, и я беспокоюсь о том, о чем прежде никогда не думала.

– И о чем, например?

– Например, что будет, когда снова придется работать с другой командой. Что, если меня переведут? Что, если однажды проснусь и вдруг пойму, что вышла за всякие рамки? Какую бродягу вы удочерите следующей?

– Мы уже много лет никого не удочеряли!

– Эту бродягу зовут Элиза Стерлинг, и она сидит рядом с вами!

Если б не ухватившая ее за волосы рука Инары, Виктории-Блисс грозила реальная опасность упасть головой в огонь от смеха. Не могу понять, как она еще не отключилась от нехватки кислорода. Прия смеется почти так же сильно: во многом благодаря ей я стала бродягой команды Хановериана. Прия удочерила меня, а следом и остальные.

Нижняя губа Мерседес подрагивает. Она больше не может сдерживаться и хохочет даже громче остальных. Касс ошеломленно смотрит на нее, отчего Мерседес заливается еще сильнее.

– Ты… – Касс часто моргает. Ее глаза округлились от шока. – Ты… Ах ты потаскуха! Ты дразнила меня!

– Теперь Уоттс должна нам всем по пятьдесят баксов, – сообщаю я. – Она думала, что ты не выдержишь и произнесешь подобную тираду не раньше чем через год после поступления в нашу команду. Но мы с Мерседес лучше тебя знаем.

– Ах, вы…

Пока Касс шипит и взрывается негодованием, с хихиканьем встаю с кресла и направляюсь на кухню. На полке аккуратно сложены все вещи, которые я еще раньше попросила захватить Прию. Это означает – только сейчас сообразила, – что она видела дверцы шкафов до того, как Касс их сожгла.

Чтобы удобно нести поклажу, учитывая мое осторожничание из-за ожогов, не обойтись без жонглирования. Когда Прия видит, что я возвращаюсь, то встает и помогает разложить вещи на свободном кресле.

– Что это, черт возьми? – огрызается Касс. На сегодня лимит ее терпения, вероятно, почти исчерпан.

– Маршмэллоу, шоколадные батончики, крекеры «Грэм» и металлические шампуры, – информирую я. – Это для смора[68].

– Ладно, – медленно произносит Касс, растягивая гласные. – Но при чем здесь это?

Смотрю туда, куда указывает ее палец.

– Мы сожжем мое свадебное платье.

Глава 19

Виктория-Блисс практически хрипит, держась за болящие от смеха ребра.

– Мы… сожжем твое свадебное платье, – глухо повторяет Касс.

– Верно. Чтобы сделать смор.

Прия сияет, открывая пакеты.

– Ты выяснила, что заставляло тебя топтаться на месте.

– И что же? – осторожно уточняет Мерседес.

– Я четыре года твердила, что Клифф – придурок, козел и эгоистичный урод, но никогда не упоминала, что еще он делал.

Глубокий вдох. На выдохе я вздрагиваю.

– Он плохо обращался со мной.

Виктория-Блисс резко перестает смеяться, хотя по-прежнему дышит с трудом, прерывисто.

– Я не замечала этого, потому что он применял ту же тактику, что и моя мать всю мою жизнь. До сегодняшнего дня я боялась, что не замечу вовремя, как в новых отношениях появятся проблемы, потому что в прошлый раз попала в безвыходное положение. Мой страх небеспочвенный, но теперь я перестала бояться. Я избавилась и от Клиффа, и от матери. Избавлюсь и от Платья, поскольку поводок остается поводком, хоть усыпь его бриллиантами.

– Можно хотя бы увидеть тебя в нем? – просит Виктория-Блисс.

Я моргаю.

– Ну… наверное, оно на меня не налезет, – признаю́ наконец. – Пока мы с Клиффом состояли в отношениях, я похудела сильнее, чем хотелось. Потом снова набрала вес, чему рада, но это значит…

– Да ничего страшного, если оно не застегнется. Просто хочется увидеть тебя в платье, которое ты выбирала.

– Его выбирал Клифф вместе с моей матерью.

– Ну тогда я просто обязана взглянуть на него.

Прия со смехом перекидывает пакет с платьем через спинку свободного кресла и открывает.

– Вперед, агент Стерлинг: время показа мод.

Одна из тех ситуаций, которых не должно быть, если б не слишком много выпитого алкоголя. Тем не менее каким-то образом я обнаруживаю, что начинаю, дрожа, раздеваться на общем дворе Брэна – Мерседес, зажатая между октябрьскими холодами и испускающим жар камином. Выпутываюсь из бретелек лифчика и спускаю их. Инара встает и помогает Прие натянуть платье мне через голову.

Чертовски огромная гора тюля: даже с помощницами удается просунуть руки в рукава только через несколько минут. Остальные смеются и отпускают шуточки насчет родов. Мои бедра пролезают в платье лишь совместными усилиями Инары и Прии. Расстегиваю и стягиваю лифчик, затем начинаю возиться с белым кружевным болеро, которое накинула бы на свадебной церемонии, чтобы не стоять в церкви с голыми плечами.

Все пять девушек сбиваются в кучу – получше рассмотреть. Из-за пляшущих на белом атласе отблесков пламени наряд выглядит весьма эффектно. Жесткий лиф без бретелек украшен вышивкой белым по белому, бисером и стразами. На бедрах он переходит в широкие тяжелые юбки. Три верхних дюйма, а также нижняя половина первого слоя юбок обшиты кружевом под стать украшениям верхней половины наряда, а через кружевные узоры в форме бабочек виднеется еще больше бисера и стразов.

– Твою мать, выглядишь как фирменный торт Лас-Вегаса, – выдыхает Инара.

– В комплекте еще шла диадема, но я подарила ее племянницам Ширы – играть в переодевание. А один из ее племянников забрал вуаль и натянул в лагере бойскаутов в качестве противомоскитной сетки.

Прия вытаскивает из кармана маленький фотоаппарат. Не слишком навороченный и непрофессиональный – для обычных быстрых снимков, которые делают друзья, а не фотографы.

– Встань-ка в позу, мисс Свадебная Мода.

Делаю неприличный жест в ее сторону. Судя по вспышке, снято.

– А теперь на сцену выходит наш специально приглашенный гость…

Прия с ухмылкой роется в сумке и достает куклу Кена в костюме и темно-желтой ветровке агента ФБР.

– Спецагент Кен! – вопит Мерседес. – Ты принесла его?

О господи… Прия годами снимала спецагента Кена и посылала фотки Брэну. Не только на каникулах с матерью – в любое время, когда ей приходила в голову идея сфотографироваться. Брэн распечатал несколько снимков в большом формате и поместил в рамку – это единственные фотографии, которые он выставлял в своей квартире, да и в Доме тоже.

Беру спецагента Кена за пластиковую ручонку, держу на расстоянии вытянутой руки – словно собираюсь бросить – и смотрю в противоположном направлении. Слышу смех Прии, делающей очередной снимок.

– Вот, – говорит Касс, – именно об этом я говорила.

Тем не менее она соскакивает с кресла, чтобы вытащить из ножен на поясе свой любимый нож.

– Пожалуй, стразы и бисер не стоит бросать в камин – на всякий случай. Брэну и так придется ремонтировать кухню, а кто знает, какую это вызовет реакцию… Давайте не будем заставлять его заниматься еще и садом.

– Но джакузи, Касс…

– Мы хотим, чтобы он добавил его, а не заменил им камин.

– Могу принести ножницы, если надо, – они в доме, – предлагает Мерседес.

– Нет, спасибо.

Касс наклоняется и собирает в ладони кружево примерно на дюйм выше верхнего края.

– Готова?

Бросаю Мерседес спецагента Кена, снова глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю:

– Давайте сделаем это.

Нож Касс достаточно острый, чтобы звук рвущейся ткани был практически не слышен. Внезапно на передней части платья появляется большая прореха. Касс начинает весело насвистывать.

– Повернись-ка на сорок пять градусов влево…

Подчиняюсь. Весь ниспадающий с меня декор волочится по камням. Пока Прия фотографирует, Инара наклоняется поднять упавший лоскут, и на миг появляется ощущение, будто сегодня день моей свадьбы: Шира и другие подружки невесты помогают мне, поправляя подол платья, перед тем как я пойду по проходу к алтарю. Странное чувство.

Как только декор снят, Касс постукивает меня по бедру рукояткой ножа.

– Как хочешь срезать?

– Думаю, вертикальными полосками. Так проще всего. Начать с верхнего слоя, затем пройтись по тюлю, так?

– Смора получится много.

Касс вспарывает ткань снизу, держа лезвие на почтительном расстоянии от моих ног – хотя, чтобы пробиться к ним через слои тюля, потребуются нечеловеческие усилия, – и позволяет силе тяжести проделать основную работу: нож распарывает тонкую ткань. Время от времени раздается щелчок и вспышка – Прия делает очередной снимок. Довольно скоро верхний слой платья валяется аккуратными лоскутами. Мы придвигаем кресла поближе к пламени. Инара протягивает мне шампур, на конец которого уже насажен зефир. После секундного промедления нанизываю сладость поглубже, протыкая ее насквозь. Первый лоскут платья рвется с легкостью. Оборачиваю им зефир на шампуре.

– Да, правильно. Так края поджарятся лучше, – замечает Инара и протягивает новый.

Когда мы пристраиваем шампуры над пламенем, Виктория-Блисс издает громкий радостный вопль: ткань загорается.

Конечно, ткани слишком много, чтобы на один смор приходилась одна полоска – даже с учетом того, что нас шестеро. Так что в промежутках между поджариванием мы снимаем слои тюля, режем на кусочки и бросаем в огонь. И в какой-то момент, кажется, ставим спецагента Кена у закрепленного между подушками шампура – будто он тоже готовит сморы.

Вроде бы.

Раздается шум приближающегося к подъездной дорожке автомобиля. Прия присвистывает.

– Похоже, Эддисон… Так что… Я точно не говорила ему, что мы здесь. А как насчет вас?

– Не говорила, – одновременно выпаливают четыре рта. Виктория-Блисс слишком занята хихиканьем, чтобы ответить.

Через несколько минут открывается задняя дверь Дома, и из нее выходит Брэн; обе его руки чем-то заняты. Поскольку глаза отчасти слепит пламя, не могу разобрать, что у него за поклажа. Брэн подходит к нам и останавливается на безопасном расстоянии от огня, озадаченно склонив голову набок. Зрение становится четче, и я замечаю, что его взгляд перебегает от одного к другому: его девушка в раскромсанном свадебном платье; сморы; бутылки сидра; одна коробка пиццы, которая пропиталась жиром и поэтому не была сожжена; спецагент Кен, наблюдающий за всем с подлокотника кресла. Брэн оглядывает всю картину несколько раз.

– Как твоя рука? – в конце концов спрашивает он. Теперь даже Мерседес и Касс не могут удержаться от хохота.

– Вполне неплохо, – сообщаю я. – Мерседес проверяла ее состояние несколько часов назад. Хочешь смор?

– Мм… нет, пожалуй, откажусь. А это тебе. – Он протягивает букет тигровых лилий, закутанных в розовую ткань. – Такое ощущение, что ты оторвешь мне яйца, если стану извиняться за случившееся. Но, во-первых, мне не стоило кричать на тебя. И кое-какие мои слова были перебором.

– Верно, хотя это не означает, что ты не прав.

Брэн смотрит на все еще виднеющуюся в каминной яме кучу горящего тюля.

– Спасибо, – добавляю я.

Прия вглядывается, что же находится в другой руке Эддисона.

– Это не… ты что – перевязал фунт бекона блестящим розовым бантом?

Даже невзирая на обманчивое освещение, замечаю, как шея и лицо Брэна покрываются стыдливым румянцем.

– Оставлю вас одних, дамы.

Он поворачивается и поспешно скрывается в Доме, даже не пытаясь притвориться, что не бежит.

Я улыбаюсь и утыкаюсь лицом в тигровые лилии. Они трех разных расцветок: тыквенно-оранжевого и розового цветов – и те и другие с черными точками внутри загнутых лепестков, – а также цвéта закатного солнца, с оранжевыми точками на фиолетовых краях. Цветы великолепны.

– Твои любимые? – спрашивает Виктория-Блисс.

– Одни из любимых.

– Элизе больше всего нравятся голубые аквилегии, – сообщает Прия, – но Эддисон их не принесет, потому что именно такие цветы оставлял на месте преступления преследовавший меня серийный убийца.

Касс бросает на меня желчный взгляд.

– Серьезно?

– А что? Вполне уважительная причина.

– Ну да. Вы меня испортили. Испортили, говорю!

В конце концов от платья ничего не остается. Мне приходится снова натянуть джинсы и куртку, чтобы не умереть от холода. Болеро, как и прочие кружева, усыпано украшениями, так что сжигать его, наверное, небезопасно. Инара просит отдать жакет ей:

– Дочь Софии Джилли собирается весной на школьный бал – думаю, ей понравится. В сочетании с простым платьем не должно походить на торт из Вегаса.

– А если все-таки будет похоже?

– Джилли любит все блестящее. Она заставит это болеро выглядеть так, как ей захочется.

Инара забирает и нижнюю часть юбки – выяснить, получится ли разодрать ее на разные полезные штучки вроде пояса или украшений для волос.

Прибираем за собой и шагаем по траве обратно к дому Мерседес, попутно побросав мусор в соответствующие контейнеры возле подъездной дорожки. Мерседес протягивает мою сумку и тычет меня в бок.

– Ты припарковалась за моей машиной, так что утром придется тебя ждать.

Отвечаю усмешкой.

Прия крепко обнимает меня:

– Чувствуешь себя лучше?

– Да. Словно на грудь давила огромная тяжесть, а теперь ее нет.

Мы смотрим на тяжелый лиф, на выпирающую из него мою грудь и смеемся.

Возвращаюсь в Дом, запираю за собой кухонную дверь и иду по коридору в гостиную. На диване развалился поменявший джинсы на фланелевые брюки Брэн в футболке Университета Майами. Ее купила три года назад Мерседес взамен другой, на которую случайно пролился денатурат. Профессиональные риски у нас случаются довольно странные.

Перед Брэном на журнальном столике открытая коробка с фотографиями. Необычно видеть его раскладывающим личные снимки там, где их может увидеть любой вошедший.

Кладу сумку на пол возле дивана, а букет – на столик рядом с коробкой.

– Привет.

– Привет.

Брэн приподнимается на локтях, но не садится. Он выглядит таким усталым и изможденным, словно из него выкачали что-то жизненно важное.

Выпутываюсь из куртки, избавляюсь от обуви и прижимаюсь к нему всем телом.

– Ты не можешь сейчас быть совершенно в порядке, но, по крайней мере, тебе лучше?

– Мне… – Брэн замолкает, проводя пальцами по моей руке, задерживаясь у верхнего края повязки. – Теперь лучше, – наконец произносит он. – Пару часов разбирали с Ианом мои фотографии. Нашли несколько со дня рождения Стэнзи, который отмечали всего за пару недель до этого. Дом был открыт для всей округи. Можем сравнить, замечены ли какие-то лица со снимков в других делах. Я займусь этим не в качестве агента, а в качестве… человека, способного ответить на вопросы.

– Хорошо.

– Точно?

Прижимаюсь к его груди. Футболка Брэна слегка влажная после душа.

– Знаю, что это поможет в расследовании, но я не против, если это поможет и тебе.

– Только у меня вопрос.

– Да?

– Если это была только верхняя часть, насколько ужасно остальное платье?

Смеюсь и поворачиваю колено так, чтобы сидеть, не причиняя Брэну боли.

– Очень ужасное, – признаю я. – Очень-очень.

– Мне всегда было любопытно. Но такого я себе даже не представлял.

Его пальцы танцуют на моих бедрах и двух оставшихся дюймах юбки.

– Ты никогда не видел Платье?

Брэн качает головой, мокрые кудри прилипают ко лбу.

– Это не мое дело, – просто отвечает он.

– Теперь его нет.

– Почти нет.

– Ну а что касается этого… – перемещаю его ладонь себе за спину, на толстую прочную ленту банта на заднице. – Оно расшнуровывается сзади.

* * *

Иан прислонился к двери школьного медпункта, глядя, как мальчик на кушетке потирает ссадины на костяшках пальцев и вокруг них. Мэтсон оценил их взглядом профессионала: ничего особо страшного, однако Брэндону придется несколько дней носить на руке бинты. И, судя по нащупывающему что-то изнутри и выпирающему из щеки языку, ему, возможно, выбили зуб.

Последние три месяца детектив Мэтсон следил за Брэндоном и регулярно беседовал с сотрудником школьного отдела кадров: каждая новость заставляла поежиться. Хотя кое-какие известия вызывали даже приливы гордости, но в целом… что за ребенок, черт побери! Прошло меньше двух недель, как его отстранили от занятий, а он уже снова подрался. Иан едва успел закончить беседу с офицером Гутьерресом, как позвонила Ксиомара. Судя по голосу, она едва сдерживала слезы, умоляя о помощи. Просила: «Помогите спасти моего мальчика от него самого». Мэтсон не был уверен, что это так просто.

Тем не менее Иан стоял здесь, в школе, полной детей, чувствуя неловкость за свой пистолет и слежку за подростком, который слишком быстро залечивает раны.

Он откашлялся.

– Брэндон…

Мальчик резко поднял голову, глаза его широко распахнулись. Он казался слегка напуганным, пока не узнал говорившего. Настороженность во взгляде сменилась колючестью, до боли знакомой Иану за последние месяцы.

– Детектив… – проворчал в ответ Брэндон.

– Позвонила твоя мать. Директор школы говорит, что есть риск твоего исключения.

Брэндон посмотрел мимо него, сквозь стеклянную часть стены отдела посещаемости школы, – туда, где другой мальчик на что-то жаловался сидящему рядом и не особо сочувствующему ему психологу, пока не пришли его родители. Иан знал – Гутьеррес ему все рассказал, – что это последняя драка в череде стычек Брэндона с плохо ведущими себя мальчишками, из которых вырастут плохо ведущие себя мужчины.

– Идем, – произнес Иан. – Нужно попасть в одно место.

– Куда, сэр?

– Vamos, chico[69].

– Вы говорите по-испански как гринго.

– Я и есть гринго, так что все правильно. Пошли.

Брэндон пожал плечами, залепил костяшки пальцев пластырем с остатками марли и оставил неиспользованные медицинские принадлежности на столике школьной медсестры, которая оказывала ему помощь, пока ее не вызвали в класс: у ученика случился приступ эпилепсии. Говорят, она подружилась с Брэндоном.

Иан повел мальчика через стоянку к своему черному седану без опознавательных знаков, в котором все почему-то узнавали полицейскую машину.

Брэндон медлил, переводя взгляд с передних сидений на задние. Детектив прогнал надвигающуюся ухмылку.

– Сумку назад, задницу – вперед, – угрюмо приказал он. – Ты не под арестом.

Всю дорогу мальчик молчал, не глядя на спутника, даже когда они свернули на Дейл Мэбри[70]. Вот и хорошо. Иану совсем не нужно, чтобы Брэндон сегодня разговаривал с ним, – нужно, чтобы он слушал. Детектив завернул на стоянку за «Биг Сомбреро». Там припарковались несколько автомобилей, но в целом было тихо. Туристический сезон завершился, все с глубоким облегчением готовились к следующему.

Уже на стадионе Иан протянул мальчику спортивную сумку, которую любезно достал из шкафчика Брэндона и принес школьный тренер. Затем указал в сторону туалета:

– Иди переоденься.

Как ни удивительно, Брэндон не стал спорить. Наставник говорил о нем только хорошее, если не считать недовольства по поводу того, что наказания за драки мешали мальчику тренироваться. Сказал, что Брэндон запросто совершал кросс по пересеченной местности: мог начать бежать и только через несколько миль осознать, как далеко оказался. Иан видел, что успокоить его могут только тренировки; когда они прошли мимо нижнего ряда трибуны, подросток потянулся и даже не заметил этого.

Иан дал ему время на полноценную разминку. В конце концов, он не желал, чтобы мальчик что-нибудь себе повредил. Как только Брэндон закончил и выпрямился, Иан указал на крутой лестничный пролет.

– Бегай.

– Сэр?..

– Бегай вверх-вниз. Я скажу, когда остановиться.

Следующий час Мэтсон провел на трибуне, перебирая стопку захваченных из полицейского участка документов и не спуская глаз с подопечного. Он не давал команду остановиться, пока не увидел, что колени Брэндона начали дрожать.

Иан резко свистнул и жестом велел мальчику спуститься по ступенькам в последний раз. Бросил ему бутылку воды и поднялся. Подростку пришлось последовать за детективом. Конечно, все это дало Брэндону возможность размяться и остыть, но смахивало на садистское развлечение. Наверное, именно поэтому у Брэна никогда не возникало желания кого-то тренировать.

– Я не могу запретить тебе злиться, – заметил детектив, когда мальчик перестал хрипеть и хватать воздух ртом. – Ты полон злости, и у тебя есть причины. Окружающий мир явно любит пинать тебя по яйцам.

Подросток поперхнулся водой.

– После исчезновения сестры твоя жизнь поменялась и будет меняться дальше. Даже если сегодня Фейт появится на пороге дома, пережитое навсегда останется с тобой. Однако тебе решать, каким человеком это сделает тебя, сынок. Ты сам решаешь, как реагировать.

– Я не…

– Прежде чем прийти за тобой, я провел немало времени с директором школы. Он сказал, что в каждой драке ты защищал одноклассниц.

– Верно, сэр.

– Ты ведь понимаешь, что, даже защищая их, не вернешь Фейт как по волшебству?

– Я делал это по другой причине.

– По какой же?

– Потому что они не заслуживают приставаний! – огрызнулся Брэндон. – Эти ублюдки дергают их за одежду, лапают и говорят гадости, а когда девочки жалуются, никто ничего не делает! Это неправильно!

– Но почему именно ты?

– Потому что другие сидят сложа руки.

Иан медленно кивнул.

– Попей воды. Не торопись.

Подросток посмотрел на детектива с отвращением, как будто тот назвал его глупым или в этом роде.

– Желание защищать? – продолжил Иан после минутного молчания. – Похвально. И можешь распрощаться со своими намерениями, если тебя исключат из школы за драки.

Брэндон уставился на него, моргая.

– Встань между девочками и теми, кто их домогается. Вели ублюдкам убираться. Запиши, что видел, и передай показания администрации. Подними тему на собраниях родительского комитета и школьного совета. Если ты продолжишь свой крестовый поход, орудуя кулаками, то единственное, чего добьешься, – исключения из школы. И кто останется помогать девочкам? Но если ты убедишь других ребят защищать их, будешь требовать перемен – требовать громко от всех, кто может повлиять на ситуацию, – тогда реально чего-то добьешься. Этот путь сложнее и сулит больше огорчений, – признал детектив; очевидно, его слова снова удивили мальчика. – Часто будет казаться, что ты ничего не добьешься. И это доставит тебе гораздо меньше удовольствия, чем ударить кого-то кулаком. Но если хочешь постоянных перемен к лучшему, выбирай тяжелый путь, а не тот, который кажется лучшим в краткосрочной перспективе. Сейчас тебя отстранили от занятий на неделю. Это время проведешь со мной. Я договорился об ограниченном доступе на стадион в нерабочее время, чтобы ты мог бегать по лестницам. Выпустишь энергию не через кулаки. Когда срок наказания пройдет, будешь проводить со мной по два дня в неделю. Больше никаких драк, Брэндон. А взамен я научу, как защищать людей по-другому. Идет?

Брэндон уставился на протянутую руку, видимо обдумывая. Хороший признак.

– Что, если я собьюсь с пути?

– Значит, собьешься. Будем решать проблемы по мере поступления. Но мне нужно знать, станешь ли ты прилагать усилия в этом направлении.

Мальчик взял протянутую руку и твердо пожал ее.

– Идет.

– Отлично. – Иан развернулся и направился к оставленным вещам. – И выброси из сумки сигареты. Тебе шестнадцать, черт побери, и ты занимаешься бегом.

Подросток за спиной детектива разинул рот. Детектив ухмыльнулся.

Глава 20

На осознание утреннего сигнала будильника уходит минута-другая. Мелодия не моя – не такая, которая вводит в состояние относительного бодрствования через испуг. Это мелодия Брэна: бесконечно повторяющиеся слова Прии «проснись, проснись, проснись!» – с каждым разом все громче. Поскольку будильник не мой, а мне так тепло и уютно, опять прижимаюсь к Эддисону и натягиваю на ухо край одеяла.

– Знаешь, – бормочет он, уткнувшись в мои волосы – его голос рокочет в груди, – вообще-то это тебе надо вставать.

– М-м-м…

– Прошлым вечером я купил кое-какую еду. Если начнешь собираться, то приготовлю завтрак.

– М-м-м…

– Под завтраком я подразумеваю буррито с тройным беконом.

– Уже встаю!

Вот только я не шевелюсь.

Брэн со смехом скатывается с кровати, увлекая меня за собой, ловит на самом краю и ставит на ноги.

– В душ, – приказывает он. – Дымом пахнешь.

– Ладно.

Помывшись, одевшись и вдобавок сделав фото валяющегося на полу в гостиной лифа, чтобы потом послать Шире, направляюсь на кухню. Она выглядит странно. Каждый шкафчик – каждый, а не только ранее сломанные Брэном – лишился дверцы. Теперь особенно отчетливо заметно, как мало на кухне предметов.

– Мерседес и Касс будут через несколько минут, – бросает через плечо стоявший у плиты Брэн. – Мерседес еще раз проверит твою руку.

– С тобой ничего не случится, если проверим прямо здесь? Или начнется новый приступ чувства вины?

Эддисон бросает на меня далеко не восторженный взгляд.

– Все будет в порядке.

Ну если он так говорит…

Забираю из гостиной цветы и ставлю в кувшин из-под лимонада, предварительно налив туда воды и высыпав содержимое прилагающегося к букету пакетика сахарной смеси.

– Ты и в самом деле готовишь.

– Я же сказал.

– Знаю, но ты всегда начинаешь скучать, когда макароны с сыром готовы наполовину, после чего разражается катастрофа. А сейчас так лихо управляешься с… четырьмя или пятью сковородками разом? Не знала, что у тебя вообще столько есть.

Брэн хмурится и тычет лопаточкой в сковороду, перемешивая лук, грибы и приправу тако.

– Они шли в одном наборе.

Наверное, это подарок на новоселье от Дженни и Марлен.

Через заднюю дверь входят Касс с Мерседес и оценивающе принюхиваются.

– Замечательно готовишь, Элиза, – говорит Касс.

– Это он.

Обе пялятся на Брэна.

– Через минуту вы все проголодаетесь.

Я откашливаюсь.

– Конечно, за исключением Элизы, которая щедро поделится своим беконом с нами.

– Это бекон-извинение, – поясняет Касс. – Тот, который ты ей купил и перевязал бантом.

Мы завтракаем. Затем Касс и Брэн убирают со стола, а Мерседес проверяет состояние моей руки. По крайней мере, она уже не болит, а волдыри уменьшились. Когда мы выходим, на Брэне снова джинсы и футболка Университета Майами, чтобы все в офисе знали, что он не на работе. Никто не поднимает шум из-за того, что пришел Эддисон или что его сестра включена в расследование. (Даже невзирая на запрет о разглашении информации, Бюро живет сплетнями, так что, естественно, другие сотрудники уже в курсе.) В дополнение к обычным приветствиям Брэн получает несколько рукопожатий и несколько похлопываний по плечу, однако большинство агентов выражают поддержку молча.

Рассаживаемся в конференц-зале. За последние несколько дней в какой-то момент я начала считать один из стульев своим, что немного пугает. Брэн ставит на стол коробку с фотографиями и открывает.

– Тут два события. – Он вынимает снимки и раскладывает в стопки. – День рождения Стэнзи, меньше чем за две недели до пропажи Фейт; отмечали в парке неподалеку, пригласили всех из нашего района. И фотографии с Хеллоуина.

Черепашка-мутант-ниндзя-принцесса-балерина. Как и на фото в рамке у него на полке.

Беру в руки пачку фотографий с вечеринки. Когда Брэн был подростком, в округе жили в основном пуэрториканцы, и до сих пор половина населения – латиноамериканцы. Почти все знали всех, дети спокойно бегали ватагами от дома к дому, и везде их принимали радушно. Все устраивали вечеринки, приносили с собой еду и напитки, а потом помогали навести порядок. Район из тех, где на свадьбу и рождение детей соседи дарят столько угощений, что молодоженам или новоиспеченным родителям еще месяц не приходится готовить.

На первом фото четыре девочки тесно прижались друг к другу – обычные дети: ни понятия личного пространства, ни тени смущения. Одна, смуглокожая и темноволосая, больше похожа на Брэна, чем на Фейт. Она обвилась вокруг Фейт, словно пьяный коала. Их пытается удержать в вертикальном положении девочка, чьи курчавые волосы еще темнее – совсем черные – и собраны в большой пушистый хвост. Четвертая, с длинными тонкими рыже-апельсиновыми косичками и миллиардом веснушек, будто падает на остальных.

– Та, которая пытается превратиться в кудзу[71], – Лисси, – говорит Брэн, в основном для Касс. – Лучшая подруга Фейт. После колледжа вышла замуж за Мэнни – младшего брата моего лучшего друга Рафи. Во время медового месяца они столкнулись с пьяным водителем. Ей парализовало нижнюю половину тела.

– О господи…

– Теперь работает на дому, причем с необычным распорядком дня – чтобы иметь возможность провожать соседских детей в школу и встречать каждый день. Мы жили очень близко к начальной и средней школе, чтобы ездить туда на автобусе. Рыжик – это Аманда. Ее называли «наша идеальная белая девочка», хоть Фейт была такой же белой, как она.

Сквозь мрачное выражение лица Эддисона начинает пробиваться улыбка.

– Три остальные девочки выросли в семьях, где говорили и по-испански, и по-английски, так что Аманда тоже выучила испанский – из чистого упрямства. У нее был отвратительный акцент, но она не сдавалась.

– Звучит знакомо, – бормочет Мерседес, искоса поглядывая на меня.

Знакомо, черт побери. Я уже говорила на немецком, иврите, итальянском, русском и арабском, когда, попав в эту команду, была вынуждена продираться сквозь испанский, чтобы не отставать от других.

– Dime cuantos idiomas hablas y despues hablamos de acentos[72], – парирую я.

– Определенно звучит знакомо.

– Семья Аманды переехала в Сиэтл, когда девочки учились в старшей школе, – продолжает Брэн, приподняв бровь – как бы спрашивая, закончили ли мы дурачиться. – Но все оставались на связи.

– Даже ты? – интересуется Мерседес.

– Даже я. Я все еще… – он сглатывает ком в горле, – …все еще был их hermano[73]. Все парни в общежитиях колледжа и академии смеялись надо мной, потому что каждую неделю мне приходили письма. Девочки предпочитали писать авторучками с яркими блестящими чернилами. И по-прежнему так делают. Думаю, теперь покупают их специально для писем.

– Несколько месяцев назад он купил пачку таких авторучек, чтобы писать Аманде, – сообщаю я Мерседес.

– Только для этого?

– Она больна, – отвечает Брэн. – Рак груди. По крайней мере, рано обнаружили. Она со своей женой планировала завести ребенка, так что решили полностью обследоваться. У Аманды нашли рак. Лечение проходит нормально, но ей все равно тяжело. Я всегда писал той авторучкой, которая попадалась под руку…

– Черной, – хором говорим я и Мерседес.

– …но, как мне показалось, блестящие чернила заставят ее рассмеяться.

– И заставили?

– Она в восторге. Аманда – детский психолог и консультант для тех, у кого психологические травмы, – по крайней мере, когда у нее есть такая возможность, учитывая ее нынешнее состояние. Она хранит целые коробки дурацки раскрашенных авторучек для пациентов.

– А последняя – Стэнзи, – продолжает Эддисон.

– Стэнзи – сокращение? – интересуется Касс.

– От Констанцы, как Лисси – от Ивалисс. Но только их abuelas обращаются к ним полным именем. Стэнзи случайно стала причиной единственной школьной драки, в которой участвовала Фейт.

– Фейт участвовала в драке? – Я испытываю смесь восхищения и отвращения. – Думала, драки – твоя прерогатива…

– Мы тоже думали. Мама так разозлилась на меня – решила, что я научил ее драться… Хотя говорила это скорее со зла. Наши мамы – моя, Стэнзи, Лисси и Рафи с Мэнни – выросли вместе. Папа Стэнзи – чернокожий, и поэтому некоторые дети в школе ее дразнили. Говорили, что она недостаточно черная для чернокожей, недостаточно латинистая для латиноамериканки. А Фейт разозлилась, подошла к одному такому мальчику, сказала, что Стэнзи идеальна какая есть, и боднула его головой прямо в переносицу.

Мы разражаемся смехом, даже Брэн начинает хихикать.

– Стэнзи теперь в Орландо. Работает в Диснейленде организатором мероприятий, устраивает всякие развлечения для детей типа «загадай желание».

Все три девочки выросли в женщин, посвятивших себя защите и помощи детям. Это многое говорит не только о них, но и о вдохновившей их Фейт.

Откладываю отдельно в сторону фото с четырьмя подружками – просто потому, что это такая радостная картина, – и начинаю просматривать остальные снимки в стопке. Сидящий рядом Брэн вместе с Мерседес и Касс изучает фотографии с Хеллоуина. Выясняется, что все девочки нарядились черепашками-ниндзя-принцессами-балеринами. Фейт была Рафаэлем, Лисси – Донателло, а Аманда – Микеланджело. Стэнзи должна была стать Леонардо, но лежала дома с ветрянкой, которой неожиданно заразилась на праздновании своего дня рождения. На праздновании не из разряда «оставлю своего ребенка и побегу дальше». На фотографиях присутствовали родители: помогающие, играющие, улаживающие ссоры, готовящие на гриле, беседующие в сторонке друг с другом. Это район по-настоящему радушных соседей. Все улыбались и смеялись – либо отчитывали, если ребенок делал что-то глупое и (или) опасное. Однако на фото есть что-то… что-то… хм…

– Касс? – вмешиваюсь я.

– Да?

– Взгляни сюда.

Она смотрит на меня странно, но берет в руки пачку снимков. Я тем временем тянусь за планшетом.

– Что я должна… Ого.

– Я права?

– Ого.

– Что там? – хочет знать Брэн.

Мерседес заглядывает через плечо Касс, хмурится и указывает на край одной из фотографий.

– Кто это?

– Это… – Брэн морщит лоб, задумавшись. – Мистер Дэвис? Точно, мистер Дэвис. Живет через пару улиц, кажется.

– Здесь, на фотографиях, есть его дети?

– Нет, его родные умерли.

– Каким образом?

– Не знаю, – медленно произносит Брэн, переводя взгляд с нас на фото и обратно. – Это случилось до того, как он переехал сюда.

Показываю всем планшет, на экране которого – одна из пятничных фотографий.

– Мне померещилось или?..

Все разглядывают мужчину на экране.

– Трудно сказать, – в конце концов подает голос Касс. – Фотография с праздника такая маленькая…

– В пятницу он раздавал листовки. Записался добровольцем. Мы останавливались поговорить с ним по пути в школу.

– Он нервничал, – бормочет Брэн. – Посмотрел на тебя и вздрогнул.

Просматриваю остальные фотографии со дня рождения в поисках тех, где мистер Дэвис виден наиболее четко. Наконец находится одна, на которой он стоит у гриля. Дэвис наблюдает за пихающими друг друга в бок детьми, которые сидят за уставленным угощениями столом для пикника. Мужчина выглядит грустным – примерно как бассет: собаки этой породы всегда кажутся грустными, даже когда точно знаешь, что они счастливы. Грусть проявляется неуловимо – в уголках глаз, в морщинах. Дэвис опрятно одет: широкие брюки и расстегнутая легкая ветровка поверх тенниски. Светло-каштановые волосы аккуратно подстрижены. Сам по себе он ничем не выделяется.

– На многих фотографиях этот Дэвис наблюдает за Фейт, – замечает Мерседес, просматривая отложенные снимки. – Сначала я подумала, что, может быть, он смотрит на именинницу, но на самом деле взгляд направлен на Фейт. Посмотрите сюда: Стэнзи с другого края фотографии, а он уставился на Фейт.

– Марк Дэвис, – объявляет Касс. Не заметила, когда она успела достать планшет, но он уже у нее в руках, и она просматривает свои записи. – Я разговаривала с ним, кажется, через пару часов после тебя. Взгляните.

Она демонстрирует всем сделанное в тот день фото: да, тот самый мужчина. Конечно, он постарел – настолько, что при других обстоятельствах я не узнала бы его по старым снимкам. Однако глаза… Глаза узнаются сразу.

– В прошлом году Марк Дэвис арендовал жилье на соседней улице, в паре участков от Мерсеров. Работает дома, так что мы расспрашивали его дольше обычного – хотели выяснить, не видел ли ничего подозрительного.

– Чем занимается?

– Служба технической поддержки. По воскресеньям после полудня подрабатывает репетитором.

– Математики, – внезапно добавляет Брэн. – Он давал уроки математики всем желающим детям. Мэнни занимался у него, потому что испытывал трудности с алгеброй.

Появляются Гала и Ивонн – обе стараются удержать в равновесии подносы с напитками.

– Доброе утро, прекрасные дамы. Не будете так добры рассказать нам все, что знаете о Марке Дэвисе? – выпаливает Мерседес.

Ивонн приподнимает бровь, а вот Гала вручает свой поднос Мерседес и падает на стул перед мониторами.

– Знаешь, весьма распространенные имя и фамилия.

– Он арендует жилье рядом с домом Бруклин – на соседней улице.

Ивонн раздает напитки. Поверх кружки Брэна лежит пирожное.

Касс смотрит на пирожное, потом на Ивонн. На пирожное и опять на Ивонн.

– У Брэна выдалась скверная неделя, – с вызовом поясняет технический аналитик.

– Согласно данным департамента транспорта, Дэвис переехал туда в январе, – сообщает Гала. Судя по голосу, она отвлечена: взгляд бегает по экрану и от экрана к окружающим – фильтрует информацию. – Зарегистрирован перевод автомобиля «Субару Импреза» из… О! Из Мэдисона, Висконсин.

– Адрес?

– В пяти домах от Кендалл Браун.

Касс протискивается между мной и Мерседес и высовывает голову из двери:

– Уоттс! Мне нужно бросить тебе протеиновый батончик, а его нет!

– Кирни, ты слишком давно не заходила к нам, – отвечает Джонсон. – Это Уоттс бросает всем протеин. Мы, по идее, должны ловить его, прежде чем батончик угодит в лицо.

Стоящая рядом с Виком и Ианом возле кабинета Хановериана Уоттс игнорирует слова Джонсон и оглядывает нас.

– Как раз собиралась к вам зайти.

– Ну тогда пойдем. И захвати с собой этих двоих.

Брови Уоттс, кажется, вот-вот исчезнут в волосах. Тем не менее она немедленно направляется к нам.

Гала ерзает на стуле.

Как только все трое оказываются в конференц-зале, Мерседес снова поворачивается к девочке-яблоку:

– Давай.

– Марк Кристофер Дэвис, – немедленно начинает она. – Шестьдесят девять лет, живых близких родственников не имеется. Родители умерли, когда он был маленьким. Его передавали друг другу дальние родственники. Начал учиться в колледже, однако бросил в первом семестре и подал заявление о вступлении в брак. Через семь месяцев получил свидетельство о рождении девочки Лизы. Согласно свидетельству о смерти, Лизы не стало вскоре после того, как ей исполнилось десять. Тридцатое октября.

– Причина смерти?

– Лейкемия.

– Можешь найти фотографию?

– Да, – мгновенно откликается Гала. – Включите телевизор.

Брэн, оказавшийся ближе всех, тянется к телеэкрану. Как только экран включается, Гала проецирует на него черно-белое фото – видимо, из газеты.

У маленькой Лизы Дэвис кудрявые белокурые волосы, светлые глаза и застенчивая щербатая улыбка. Плечи сгорблены, приподняты к ушам, как будто ей вовсе не хотелось фотографироваться, а взгляд направлен чуть в сторону от объектива. Возможно, рядом с фотографом стоял родитель?

– Диагноз поставили, когда ей было восемь, – продолжает Гала и демонстрирует еще один снимок. Это скан газетной статьи: «Местной девочке поставили диагноз “рак”: желаем Лизе Дэвис выздоровления».

– Ох, черт побери… – Я опускаюсь на стул, пялясь на экран.

– Элиза?

– Два года. Вот дерьмо…

– Элиза…

– О! – Мерседес прикрывает рот рукой. – Срок два года. Дэвис пытается найти замену Лизе. Ей было восемь, когда ей поставили диагноз, так что он похищает восьмилетних девочек, похожих внешне.

– В таком случае почему ему просто не удочерить девочку вроде Лизы? – спрашивает Ивонн. – Если у него появится новая дочь…

– Потому что он лишился Лизы. Гала, он по-прежнему женат?

– Нет, его жена Лаура подала на развод через год после смерти Лизы. Окончательно развод оформили год спустя. Еще через несколько лет она повторно вышла замуж и… согласно моей информации, теперь живет гораздо лучше. Они с новым мужем по-прежнему вместе, у них несколько детей плюс двое усыновленных. Лаура более тридцати лет живет в Северной Калифорнии.

Мерседес, прислонившись спиной к краю стола, просматривает мои списки имен из различных дел.

– Дэвис упоминается в некоторых. В делах Кендалл, Райли, Мелисс, Джоанны…

Ивонн смотрит в мониторы:

– Он переехал из Луисвилла в Мэдисон.

– Шелби Скирвин… – Вик изучает ряды фотографий на доске. – Сколько он там прожил?

– Два года.

– Два года где? – уточняет Уоттс. – В Мэдисоне или Луисвилле?

– И там, и там, – отвечает Ивонн. – Переехал в Мэдисон в январе шестнадцатого. В Луисвилл – в январе восемнадцатого.

– Все соседи знали, что он проживет там только два года, – говорит Иан. – У меня есть их показания. Дэвис говорил, что после смерти родных ему не нравится долго задерживаться на одном месте. Все знали, что через пару месяцев его здесь не будет, так что никто не обратил особого внимания на его переезд. Они знали об этом с того момента, как Дэвис поселился там.

– Мама тоже говорила, – добавляет Брэн слегка застенчиво. – Все соседи считали это грустным.

– Он перебрался в Луисвилл из Сент-Пола, – сообщает Гала. – Рили Юнг.

Поразительно, как быстро можно отыскать конкретную информацию, зная имя и номер социального страхования. Меньше чем за двадцать минут мы точно определяем, что каждый раз Марк Дэвис жил в том районе, где происходило похищение.

– Больше чем достаточно для ордера, – объявляет Вик. – Мы имеем полное право арестовать его на данном основании.

– Постойте, погодите секунду. Стерлинг… – Уоттс смотрит на меня. – Объясни интервал в два года. Что он делает с девочками?

– Насколько я могу предположить, они для него – Лиза. Как только он изымает их из их привычной среды, в его глазах они теряют прежнюю личность и становятся Лизой.

– Но почему всегда только два года? Он лишился дочери, но нашел новую…

– Однако после утраты Лизы Дэвис пережил такую психологическую травму, что она предопределила всю его дальнейшую жизнь. Смерть Лизы – неизбежность. Два года лечения от лейкемии в… кажется, в семидесятых? Ему приходилось наблюдать, как дочь проходит через все круги ада в надежде вылечиться, а потом он все равно потерял ее. Он хочет иметь надежду начать все сначала. Хочет долгой и счастливой жизни со здоровой дочерью, но пережитое не вырвешь с мясом. Прошлого не избежать.

– Но ведь девочки здоровы. Невозможно заставить кого-то заболеть лейкемией.

– Да, но можно вызвать внешнее проявление симптомов лейкемии. Сделать кого-то чахлым и больным.

Я тянусь к Брэну. Он кладет мою руку себе на ногу и накрывает сверху ладонью: слишком боится снова причинить боль, если возьмет мою руку в свою.

– Он вызывает у девочек симптомы болезни. В течение пары лет им становится все хуже.

– А потом они умирают, – шепчет Мерседес. – Ах, las pobrecitas…[74]

– Эрин была жива, – сдавленно произносит Брэн. – Почти два года она находилась на расстоянии броска камня от моего дома, и никто…

– Никто не знал, что она там, – заканчивает за него мрачный Иан. Этим утром он надел солнечные очки. Боюсь, такой стресс может оказаться для него перебором.

– Брэн… – Я колеблюсь. Он оглядывается на меня. – Ты вчера разговаривал с родителями?

Он качает головой и сжимает губы так сильно, что они белеют.

– Ты должен предупредить их. Эта новость ударит по ним, сильно…

Вик кладет руку на плечо Брэна уверенным, привычным жестом.

– Можешь позвонить из моего кабинета, когда будешь готов. Не торопись. Итак, давайте соберем необходимые для ордера документы.

– Где проведем обыск? – Мерседес дотрагивается до висящего под горлом серебряного крестика. Этот жест успокаивает ее так же, как меня – ритуал потереть звезду Давида.

– Вероятно, Дэвис держит Бруклин у себя в доме, – замечаю я. – Ему не удалось бы, не привлекая внимания, отлучаться куда-то, чтобы присматривать за ней, – особенно учитывая, что он работает на дому. Но, пожалуй, стоит получить разрешение и на обыск двора.

– Двора?

– Кендалл… – тихо говорю я. – Оставляй он трупы девочек в доме, хотя бы в одном из его бывших жилищ поднялся шум. Его уже поймали бы к настоящему времени. Вероятно, Дэвис куда-то отвозит тела, но разумней в первую очередь осмотреть двор арендуемого им дома.

Брэну, кажется, немного нехорошо, но остальные кивают. Мы не хотим показаться бесчувственными – просто подобного не избежать, когда тебя натаскали игнорировать ужас происходящего прямо сейчас, а с эмоциональными последствиями справляться потом.

– Еще нужно подготовить запросы на обыск каждого его предыдущего жилища. Нет смысла посылать их, пока мы не узнаем, что Дэвис делал… с телами, но запросы должны быть готовы.

– Стерлинг, я хочу, чтобы ты пошла с нами, когда мы будем его арестовывать.

– А? – Я таращусь на Уоттс.

– Хочу, чтобы он вздрогнул. Чтобы открыл дверь, увидел тебя и испытал беспокойство.

Смотрю на доску – на вереницу пропавших девочек. Среди них легко можно вставить фото восьмилетней меня, никто и глазом не моргнул бы.

– Дэвис видел меня прежде, – считаю своим долгом предупредить. – Во второй раз может и не вздрогнуть.

– Верно. Однако Бруклин похожа на мать; твое появление ее успокоит. По крайней мере, пока мы не приведем к ней мать.

Теперь сходство, мешавшее расследованию, способно помочь. Рука Брэна прижимается к моей, и я ощущаю, как он дрожит всем телом. И смотрит на фото играющей с подругами сестры. С заднего плана глядят грустные глаза Марка Дэвиса.

Глава 21

Конференц-зал и офис охвачены тщательно сдерживаемым шквалом бурной деятельности: все чем-то заняты. На каждый адрес, где раньше жил Марк Дэвис, нужен отдельный ордер, все они должны быть одобрены судьей, и процесс пойдет намного быстрее, если удастся сделать так, чтобы все ордера подписал один федеральный судья. А еще нам нельзя сообщать об этом полицейскому департаменту Ричмонда, потому что иногда, несмотря на благие намерения, полицейские могут пустить коту под хвост операцию ФБР, начав действовать самостоятельно. В таком случае они поймают Дэвиса и, возможно, спасут Бруклин. Но на допросе не будут держать в уме всю цепочку похищений, а их ордер на арест окажется неполным.

– Стерлинг!

Подскакиваю, оборачиваюсь и вижу стоящую в дверях Уоттс.

– Да?

– У тебя в сумке есть щипцы для завивки волос?

– М-м-м… Нет.

Она корчит гримасу, затем заглядывает в офисы:

– У кого-нибудь найдутся щипцы для завивки для Стерлинг?

Кто-то отвечает утвердительно.

– М-м-м… Уоттс?..

– У всех девочек, включая Лизу, были кудри, – спокойно отвечает агент Уоттс. – Если хотим выбить почву у преступника из-под ног, давайте тщательно подойдем к делу. Стерлинг, теперь ты нежная и мягкая. С вьющимися волосами.

– Поняла.

Брэн в кабинете Вика за закрытыми дверями. Иан с ним. Не знаю, набирается ли он сейчас духу поговорить с родителями, или говорит с родителями, или приходит в себя после разговора с родителями. А возможно, пока не дошел до этой стадии и все еще беседует с Ианом. Не стану задавать вопросы, пока Брэн сам не откроет дверь.

– Прия уже едет, – сообщает Мерседес, когда я достаю из-под стола сумку. – У нее блузка и джемпер для тебя: поможет создать «мягкий» образ.

– Я все равно должна походить на агента.

– Ты и будешь: Прия позаимствовала образ у агента Дерн.

Мерседес протягивает мне бог знает чьи щипцы для завивки.

Поправляю перекинутый через плечо ремень, регулируя вес сумки, и сую щипцы в один из боковых карманов.

– Когда Прия успела познакомиться с Драконихой?

– На вечеринке в честь восстановления в должности три года назад.

– Точно… Она сказала, какого цвета должен быть верх?

– Гале удалось отыскать три фото Лизы, и на двух из трех девочка одета в розовое.

Что ж, мой макияж как раз сочетается с розовым. В туалете ставлю сумку на тумбочку и начинаю рыться в поисках запасной расчески и заколки, а также косметички. Полностью смывать макияж и тут же наносить заново – странное ощущение. Но «нежная и мягкая» – совсем другой стиль, нежели «серьезный профессионал»: пытаться соответствовать одновременно и тому и другому нелегко.

К счастью, идеальной завивки не требуется – просто кудри должны выглядеть естественно. Волосам необязательно быть собранными в гладкую, аккуратно уложенную или тщательно растрепанную прическу. Никогда в жизни не делала завивку так быстро. Когда возвращаюсь в офис, вижу Прию с бейджиком посетителя ФБР на воротнике. Она с широко распахнутыми глазами взирает на кипучую деятельность вокруг.

– Вот все твое, – Прия протягивает большую сумку с логотипом «Сефоры»[75]. – Не знала точно, что именно нужно, так что похватала все, что, как мне показалось, может пригодиться.

Быстро перебираю блузки.

– Эта подходит идеально. Спасибо.

– Удачи.

Прия бросает взгляд на окно кабинета Вика – должно быть, кто-то сказал ей, что Брэн там, – а затем уходит с этажа.

Вытаскиваю одну из блузок – цвета спелой ягоды, все же ближе к розовому, чем к фиолетовому, – и джемпер с рукавами три четверти. Рукава блузки длиннее, чем у джемпера, и я закатываю их, чтобы скрыть это. Получается довольно модно, несмотря на бинты. Щипцы оставляю на столе, чтобы владелица могла их забрать.

Иан теперь сидит за столом Эддисона и молча смотрит по сторонам. Его глаза не такие круглые, как у Прии: детектив и прежде видел подготовку полномасштабных операций – правда, там действовали люди в форме, а не в деловых костюмах.

Подхожу и прислоняюсь к краю стола.

– Вы в порядке?

– Элиза, из всех возможных вопросов ты задала именно тот, на который я сейчас не могу ответить.

– Справедливое замечание.

Иан смотрит на выглядывающий из-под рукава край бинта и вздыхает.

– Как рука?

– Становится лучше.

– Я давным-давно не видел мальчика таким расстроенным.

– И как вы раньше справлялись с этой проблемой?

– Отводил его на стадион и заставлял пару часов бегать по лестнице вверх-вниз.

На моем лице невольно расплывается ухмылка. Теперь понятно, где Брэн пристрастился бегать на стадионах.

– Чем вы занимались вчера?

– Собирался заставить Брэна найти подходящий стадион, однако, по-видимому, ему больше нельзя там бегать.

– Нельзя: его врач совсем не обрадовался, когда Брэн попытался и дальше заниматься бегом. Последствия попавшей три года назад в колено пули.

– Поэтому я заставил его бегать кругами по полям былых сражений.

Ничего себе. Однажды я бегала по одному из бывших полей боя время Гражданской войны вместе с Брэном и Мерседес. Это и один-то раз непросто – но нарезать круги?..

– Элиза, не будь слишком снисходительна. Да, мы оба знаем, что он не хотел тебе вреда. Может, ты и простила Брэна, но не преуменьшай последствия.

– Я постараюсь, Иан. Обещаю.

– Хорошо.

– Первые ордера одобрены! – кричит Уоттс. Все немедленно подбегают узнать подробности, кроме девушки, которая беседует по телефону с районной центральной судмедэкспертизой: она с застенчивым видом поднимает руки в извиняющемся жесте.

– Рамирес, Кирни, Стерлинг, идем.

Вик бросает на Уоттс косой взгляд. Он тоже должен выйти в поле – во всяком случае, в этом расследовании точно. Он даже уже спрашивал разрешения.

– Извини, Вик, – судя по виду Уоттс, она не испытывает никакого сожаления, – однако как только мы найдем Бруклин или по поведению Дэвиса станет ясно, что девочки похоронены где-то еще, придется носиться по другим адресам, препираться насчет доступа с местными отделениями ФБР, искать девочек и каким-то чудом держать все это более-менее в секрете. У тебя есть соответствующие полномочия и опыт.

Хановериан обдумывает ее слова и кивает. Он согласен с доводами, хотя вид у него далеко не счастливый.

– Взгляни на ситуацию с другой стороны, Вик: у тебя есть Ивонн, она подготовит необходимые материалы. Поехали!

– Встретимся у машин. – Я протягиваю Рамирес свой планшет.

Она бросает взгляд на по-прежнему закрытую дверь кабинета Вика и целует меня в щеку.

Жалюзи завешены, так что стучусь: тихо – на тот случай, если Эддисон все еще говорит по телефону.

– Это Элиза.

Дверь распахивается, на пороге изможденного вида Брэн.

– Я еще не звонил, – говорит он грубым, напряженным голосом.

– Мы собираемся выезжать.

Игнорируя тот факт, что мы на виду у всех обитателей сумасшедшего дома, которым сейчас является конференц-зал, Брэн обнимает меня и целует в висок.

– Найди девочку, Элиза. Пусть хотя бы у одной семьи окажется история со счастливым концом.

Вдыхаю его запах, прижавшись губами к его подбородку, и киваю.

Мы едем с Уоттс. Остальные члены ее команды спешно залезают в другой внедорожник. Звонит Гала, Уоттс транслирует ее слова через блютуз – голос начинающего аналитика дребезжит из-за помех в динамиках:

– Однажды, почти сорок лет назад, Дэвиса арестовывали за нарушение общественного порядка, но обвинений так и не предъявили. Судя по полицейскому отчету, когда жена подала на развод, у него случился небольшой нервный срыв в баре. Никакого материального ущерба и пострадавших, однако бармен вызвал полицию, поскольку Дэвис выл не переставая.

– Выл? – переспрашивает Кирни.

– Очевидно, очень громко рыдал. В отчете говорится, что Дэвис испытывал сильное эмоциональное расстройство. В полиции его продержали одну ночь и отпустили, как только успокоился. Больше никаких правонарушений, кроме нескольких штрафов за парковку и один – за превышение скорости года четыре назад.

– Что можешь рассказать про Лизу?

– Мы затребовали историю ее болезни в рамках одного из ордеров, и больница Святого Иуды с удовольствием помогла. Помимо истории болезни, они посмотрели ее дело и предоставили информацию, не имеющую отношения к медицине. В то время маленькие пациенты заполняли анкеты, чтобы медицинский персонал и другие дети могли поближе познакомиться с ними. Лиза написала, что хорошо разбирается в математике и естественных науках и в будущем хочет работать в НАСА. Хотела стать первой балериной, которая попадет на Луну.

Да благословит Господь детские мечты…

– В отчетах психолога говорится, что Лиза в целом спокойно относилась и к лечению, и к поставленному диагнозу. Время от времени у нее случались эмоциональные всплески, когда становилось совсем тяжело, но по большей части она вела себя смирно и оптимистично. Ее родители работали не покладая рук, чтобы оплачивать счета и еще дарить дочке что-нибудь приятное, так что Лиза Дэвис привыкла развлекаться самостоятельно. Ей нравились розовый и желтый цвета, а вот зеленый – нет. На вопрос о любимой музыке ответила «грохочущая ирландская».

– Похоже, милый ребенок, – бормочет Уоттс.

– Согласно истории болезни, у Лизы никогда не случалось резкого или внезапного ухудшения самочувствия. Симптомы становились серьезнее, и болезнь прогрессировала постепенно. Курс лечения замедлил, но не остановил процесс.

Я откашливаюсь.

– Гала, можешь скопировать описания основных симптомов и переслать в ближайшую к кварталу Мерсеров больницу Ричмонда?

Уоттс с водительского сиденья бросает на меня взгляд, полный любопытства.

– Стерлинг?

– Возможно, преступнику пока не хватило времени, но есть шанс, что Дэвис уже старается спровоцировать у Бруклин болезнь.

– Чтобы она не сбежала? – спрашивает Кирни.

– Нет. Чтобы воскресить Лизу.

– Точно. – У Кирни такой вид, словно ее вот-вот стошнит.

– Дэвис не в силах заставить своих жертв заболеть лейкемией. Он не мог отвозить их в больницу, где девочек лечили бы от несуществующей болезни. Несуществующей – даже если искусственно вызвать ее симптомы. Все делается на дому. Однако аневризма Кендалл спутала весь график. На этот раз преступник лишился жертвы через год, а не через два.

– Значит, Дэвис либо начнет все сначала, либо он собирается сделать Бруклин очень больной как можно быстрее – сразу перейти к той стадии, на которой сейчас находилась бы Кендалл, – заключает Рамирес.

Я киваю.

– Ставлю на последний вариант. Все сходило Дэвису с рук отчасти потому, что он уезжает из города через пару месяцев после похищения, причем ни для кого это не новость. И устраивается на новом месте, где может сослаться на какое-нибудь убедительное объяснение, почему у него на руках больная девочка, если кто-то случайно ее увидит. Благодаря такому методу преступник оставался безнаказанным, так что не может не стараться придерживаться его и дальше.

– Следовательно, больница должна быть в курсе симптомов, чтобы они могли срочно отыскать возможные причины их появления, – заканчивает за меня Уоттс. – Гала, ты еще не получила доступ к отчетам о расходах Марка Дэвиса?

– Получила, но там ничего особенного, – отвечает технический аналитик. – Дэвис ничего не покупал в аптеках и тому подобных местах, сообщений о кражах медикаментов из больниц или клиник после его переездов тоже нет.

– Может, и так, но наверняка он много чего накупил в магазинах товаров для дома. И, вероятно, в садоводческих центрах.

– Да… Стерлинг, откуда ты знаешь?

– Удобрения, промышленные чистящие средства, лаки, пестициды, крысиные яды – все это в свободной продаже, никто и бровью не поведет. Особенно если все в округе знают, что ты занимаешься садоводством или часто помогаешь соседям. В зависимости от того, насколько тщательно Дэвис имитирует процесс лечения, он мог использовать даже самодельную капельницу. Растянутое на два года отравление должно быть медленным, накапливающимся постепенно. Поэтому преступник никогда не покупал за один раз столько, чтобы вызвать подозрения.

– Так… чтобы сделать карьеру в ФБР, обязательно мыслить по-садистски и извращенно или это лишь немного помогает? – интересуется Гала.

Несмотря на ситуацию, мы хихикаем.

– Отчасти и то, и то, – отвечаю я. – Но дело главным образом в том, как нас натренировали.

– Только подумай, падаван, – Ивонн присоединяется к нашей беседе прямо из Куантико, – ты ждешь с нетерпением такое будущее.

– «Жду с нетерпением» – не самое подходящее выражение.

Уоттс качает головой.

– Дамы, затребуйте дополнительную помощь, если необходимо, но, готовя запросы на ордера, постарайтесь выяснить, все ли предыдущие места жительства Дэвиса существуют. И еще – не обнаружилось ли там чего-нибудь странного за прошедшие годы.

Добираемся до Ричмонда меньше чем за час, поскольку Уоттс едет практически на пределе допустимой скорости. Впрочем, в городе она замедляет ход. Только тогда Мерседес звонит непосредственно капитану дневной смены и информирует, что сейчас произойдет. Капитан обещает лично встретиться с нами на месте: для соблюдения секретности с ним будет только пара полицейских с собаками.

Проезжаем мимо школы и оказываемся в квартале, где живет семья Бруклин. Мое сердце бешено колотится. Сегодня среда. Несмотря на воскресную панику, жизнь не замерла. Дети снова пошли в школу, взрослые – на работу; вероятно, за исключением Мерсеров и, может быть, Коперников. Скорее всего, кто-то из родителей сейчас дома с наверняка все еще болеющей Ребеккой. Лихорадочная активность первых дней угасла: счета, которые нужно оплачивать, и привычный жизненный график победили.

Ненавижу суровую реальность. Мы действуем так же: первые несколько дней расследования проходят в режиме «все-или-ничего», «сон-для-слабаков», потому что в этот срок вероятнее всего найти пропавшего ребенка. Но когда время проходит, когда расследование превращается в «испытание выносливости» – название, придуманное Виком, – приходится делать передышки. Приходится на время отрываться от работы, потому что никого и ничего не отыщем, если нас госпитализируют с диагнозом «истощение». Здравый смысл борется с потребностью что-то сделать, побеждает и оставляет чувство вины за то, что ты занимаешься собой.

Агент Бернсайд паркует второй внедорожник Бюро на расстоянии нескольких домов от первого, через улицу от полицейской машины К9. Автомобиль капитана остановился через пару домов по другую сторону от дома Дэвиса. Ничего не вызывает беспокойства, не намекает на ловушку.

Уоттс паркуется перед самым домом предполагаемого преступника, подъездная дорожка пустует. «Импреза» Дэвиса, должно быть, в гараже.

Нервно перебираю волосы и проверяю макияж. Мягкая, миловидная, хрупкая – все качества, от которых я так старательно избавлялась после поступления в ФБР.

– Добейся, чтобы нас впустили, – инструктирует Уоттс. – Тогда будет намного проще. Выгляди мягкой, открытой, следи за языком жестов. Обращай внимание на себя. Ты когда-нибудь занималась продажей печенья девочек-скаутов?

– Годами. – В памяти всплывает воспоминание, как отец Ширы сопровождал нас для безопасности.

– Вспомни об этом, только немного измени линию поведения. Ты не пытаешься ничего продать Дэвису, но нужно, чтобы он открыл дверь воплощению милоты, перед которым не устоять. Как только откроет, не давай ее захлопнуть. Рамирес будет рядом, а я – прямо за углом гаража, с капитаном Скоттом.

– Все самое интересное достается Рамирес, – вздыхает Кирни.

– Дэвису не придется смотреть под ноги, чтобы разглядеть Рамирес, – с ухмылкой парирует Уоттс.

Кирни фыркает, но ничего не отвечает.

Медленно делаю глубокий вдох, затем второй. И третий – на счастье.

– Идем.

Глава 22

Когда я звоню в дверь, Рамирес останавливается в нескольких футах от меня: не то чтобы прячется, но и не попадает в поле зрения того, кто смотрит в глазок. Через несколько минут сильно стучу четыре раза и вдобавок звоню повторно. В другой руке у меня удостоверение. Обычно я держу его на уровне плеча, чтобы сразу раскрыть и продемонстрировать, но сейчас – пониже, у бедра, чтобы раскрыть и протянуть. Поразительно, насколько меняет атмосферу такая незначительная деталь.

Дэвис подходит к двери только через несколько минут. По нашим данным, ему почти семьдесят. Каштановые волосы по большей части поседели. Грустные голубые глаза такие же, как на фотографиях с вечеринки по случаю дня рождения Стэнзи. Одет просто: коричневые брюки, в которые заправлена синяя клетчатая рубашка. Вместо ботинок – домашние тапочки.

При виде меня Дэвис вздрагивает – опять. Улыбаюсь в ответ, следуя данному на совещании указанию: мягкая, милая, открытая.

– Вы Марк Дэвис? Меня зовут Элиза Стерлинг, я из ФБР. Мы помогаем полиции отыскать Бруклин Мерсер.

– Да, – произносит он тихим, не вызывающим подозрений голосом. – Помню вас. Мы разговаривали, когда я раздавал листовки. Какое ужасное происшествие…

– Мистер Дэвис, можно войти? Знаю, с вами уже беседовали, но из-за полученных новых сведений мы опрашиваем всех повторно. Надеюсь, вы простите меня за беспокойство. Это поможет нам отыскать ту милую маленькую девочку.

– Прошу прощения, я сейчас не в том состоянии, чтобы принимать гостей. – Он смущенно указывает на домашние тапочки.

– Ничего страшного, мистер Дэвис. Уж точно мы не собираемся осуждать вас за то, как вы одеваетесь у себя дома.

Какое-то мгновение собеседник пристально разглядывает меня. Переминаюсь с ноги на ногу, несколько локонов падают мне на плечи. Дэвис смотрит, как они подпрыгивают, но взгляд его блуждает где-то очень далеко – возможно, в прошлом, сорок один год назад.

– Ну конечно, – наконец произносит он. – Входите, пожалуйста. Не могу держать вас на холоде. Где ваше пальто? Простудитесь ведь…

Рамирес удается пробраться в дом вслед за мной, и это не выглядит так, будто она пытается прокрасться тайком или ворваться силой. Опирается на косяк, чтобы хозяин не смог закрыть дверь:

– Мистер Дэвис, я агент Рамирес. Мы встречались на выходных.

– Да-да, конечно. Правда, не припомню, чтобы мы долго общались.

– Верно, я в основном занималась Фрэнком и Алисой Мерсерами. Они раздавлены пропажей дочери.

Дэвис сочувственно прикрывает глаза.

Из-за угла появляются Уоттс и капитан Скотт. Рамирес незаметно перемещается и теперь уже явно удерживает дверь раскрытой, а не просто мешает захлопнуть. Захожу мистеру Дэвису за спину, на всякий случай наполовину вынимая пистолет из кобуры. «Мягкая и милая» не значит «безоружная».

– Марк Дэвис, – зовет Уоттс.

Дэвис открывает глаза и озадаченно смотрит на нее. Кажется, он не заметил, как мы с Рамирес сменили позиции.

– Я – агент Уоттс из ФБР, это капитан Скотт из полицейского департамента Ричмонда. Вы арестованы по обвинению в похищении Бруклин Мерсер, а также в похищении и убийстве еще шестнадцати девочек. Их имена перечислены в ордере на арест.

– Ч-что? Прошу прощения…

Машина «Скорой помощи» мчится к дому, собираясь припарковаться на подъездной дорожке. Наверное, пряталась на соседней улице, чтобы ее не заметили раньше времени.

– Вы имеете право хранить молчание, – продолжает Уоттс. – Все сказанное вами может и будет использовано против вас в суде.

Дэвис пятится от нас и спотыкается о край своих же тапочек. Затем резко поворачивается спиной к Уоттс и смотрит на меня, стоящую в футе от него. Вздрагивает и раскачивается на месте с тихим стоном:

– Нет… вы совершили ошибку… Прошу прощения, у меня нет времени… Моя дочь… моя дочь больна, я нужен ей…

Капитан Скотт выступает вперед и защелкивает первый наручник на запястье Дэвиса – осторожно, чтобы не сдавливать чересчур. Явно сдерживая и физическую силу, и ярость, мягко заводит вторую руку Дэвиса за спину и защелкивает второй наручник. Уоттс кивает мне и продолжает зачитывать арестованному его права, в то время как Скотт разворачивает Дэвиса и выводит из дома. Напоследок Уоттс, словно спохватившись, бросает через плечо плюшевого щенка, которого я ловлю.

К дому подбегает пара медиков с носилками.

– Где она? – с ходу спрашивает старший из них.

– Пока не знаем, но будем искать.

– Нам ждать здесь?

– Да, пожалуйста, – отвечает Рамирес. – Мы сразу подадим сигнал, не сомневайтесь.

Дом двухэтажный. Гостиная прямо у входа, над ней спальни. Узкий коридор ведет налево в кухню и столовую, направо – к лестнице и в ванную.

– Я наверх, – сообщает Рамирес и уходит быстрым шагом.

Осматриваю помещения внизу. Это арендуемый дом, так что Дэвис не мог сильно изменить его планировку. Здесь нет потайных комнат и дверей. Пальцы касаются шкафа для одежды в коридоре. Странно, что он так далеко от двери… Открываю: да, это всего лишь шкаф для одежды. Но за следующей дверью, в стене под лестницей, еще одна – темная – лестница. Щелкаю выключателем у двери. Одна-единственная раскачивающаяся лампочка отбрасывает на крутые ступени больше тени, чем света.

Снимаю с пояса фонарик и осторожно спускаюсь. По инструкции следует вытащить пистолет, однако нет никаких свидетельств, что у Дэвиса был напарник, а если Бруклин там, не хочется, чтобы она впервые увидела меня с пистолетом в руке.

Тяжелые портьеры в конце лестницы от пола до потолка перекрывают все, кроме ведущего в прачечную узкого коридорчика. В моей старшей школе такие же висели в помещениях для оркестра и хора, чтобы сидящие в других классах не сошли с ума от какофонии. Между портьерами пробивается лучик света.

– Бруклин? – осторожно зову я. – Бруклин, ты здесь?

В ответ слышу приглушенное сопение, затем дрожащее: «Привет?»

Снова пристегиваю фонарик к поясу и раздвигаю портьеры. Все стены задрапированы тканью: обнаруженная комната практически звуконепроницаема. За портьерами – пришпиленные к стенам фотографии и плакаты. На окне – занавески, за оконной крестовиной – плакат с изображением галактики. В помещении стоит светло-розовый сундучок с игрушками, вокруг которого валяются плюшевые звери; детский стол с коробками цветных карандашей и фломастеров; белый комод с розовыми ящичками.

А на розово-желтой кровати трясется от страха бледная Бруклин Мерсер с вытаращенными глазами. От стоящего рядом ведра неприятно пахнет рвотой, однако все висящие на тонких крючках трубки самодельной капельницы на подставке сухие.

– Бруклин, – делаю шаг вперед, присаживаюсь на кровать и осторожно касаюсь ее влажного лба. – Ох, Бруклин, милая, мы искали тебя… Я так рада, что ты нашлась!

Ребенок начинает рыдать и пытается стряхнуть груду одеял. Помогаю выбраться из них и внезапно обнаруживаю у себя на руках рыдающую маленькую девочку. Прижимаю ее и мягко укачиваю.

– Надо сообщить остальным, что ты здесь, внизу, – говорю я через минуту. – Придется ненадолго отпустить тебя, чтобы не кричать прямо в ухо – хорошо?

После ее кивка откидываюсь назад, на всякий случай прикрываю ладонью ближайшее ухо девочки и кричу:

– Здесь, внизу! Она внизу! В подвале!

По лестнице грохочут шаги. Бруклин напрягается и сжимает мою руку. Мою перевязанную руку. Нервно сглатываю. Вспышка боли, неприятное хлюпанье лопающихся волдырей.

– Всё в порядке, – бормочу я. – Они помогут тебе. Все хорошо, Бруклин, мы забрали его. Он больше не сможет держать тебя здесь.

Девочка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Глаза слегка остекленевшие – возможно, от шока, – на щеках появились два розовых пятна.

Стараясь не толкнуть ее, медленно меняю положение рук, пока одна не высвобождается, и протягиваю плюшевого щенка. Он темно-коричневый с пестрыми подпалинами – почти копия подаренного мной лучшей подруге Бруклин.

– Знаешь, пока мы искали тебя, то подарили Ребекке очень похожего.

Бруклин всхлипывает и дотрагивается до щенячьего носа, но не берет игрушку в руки.

– Ребекка больна, – с трудом выговаривает она хриплым голосом. Охрипла от рыданий или от рвоты?

– Да, больна. Поэтому мы подарили ей такого щенка, которого можно обнимать, швырять и вымещать на нем свои эмоции. Она очень переживала, как и твои родители.

От слез на моей груди расплывается влажное пятно.

– Мне не следовало идти домой в одиночку, – шепчет девочка. – Мы с Ребеккой должны всегда ходить вместе, но она ушла домой раньше, потому что заболела, родители не приехали, и я не знала, что делать…

– Бруклин, ты не виновата. Ты не сделала ничего плохого.

– Мистер Дэвис сказал, что я могу подождать у него, пока мои родители не вернутся домой. Ребекке был нужен врач. Мистер Дэвис волновался, потому что, если что-то случится, дома мне некому помочь.

Рамирес с медиками заглядывают через промежуток в акустических завесах. При виде бодрствующей и разговаривающей Бруклин Мерседес закрывает глаза и крестится, затем делает врачам знак подождать.

– Все хорошо, Бруклин. – Я нежно поглаживаю девочку по спине. – Теперь ты в безопасности. Твои родители будут на седьмом небе от счастья. Милая, они не станут злиться. Ты не сделала ничего дурного. А вы с Ребеккой теперь сможете приглядывать друг за другом, хорошо? Вам обеим надо как следует отдохнуть, чтобы прийти в себя.

Девочка снова касается носа плюшевой зверушки:

– Ребекка хочет настоящего щенка. Она назовет его Хэмишем.

– Хэмиш! Знаешь, именно так она назвала подаренного нами. – Я баюкаю щенка на коленях Бруклин. Его уши премило хлопают. – Как думаешь, у этого малыша есть имя?

Девочка на мгновение задумывается, часто моргая.

– Губерт, – объявляет она наконец.

– Хэмиш и Губерт?

– Это братья Мериды, – сообщает Бруклин, борясь с зевотой. – Из «Храброй сердцем». Я когда-нибудь стану лучницей. Папа говорит, я еще слишком мала, чтобы играть с острыми предметами.

– Наверное, он прав.

Пальцы Бруклин вцепляются в плюшевого щенка. Девочка прижимает игрушку к животу, чтобы обнимать ее, не наклоняясь вперед.

– Надо еще найти Гарриса, они были тройняшками.

– Возможно, тебе удастся уговорить Дэниела.

– Ладно. – Бруклин опять зевает и еще сильнее прижимается к моей груди. – Чувствую себя не очень, – признается она.

– Бруклин, мы тебе поможем. Эти милые врачи, – стоящие рядом с Мерседес мужчины улыбаются и машут, – быстро осмотрят тебя, пока другие позвонят родителям, а потом мы отвезем тебя в больницу, ладно?

Бруклин сонно кивает.

– Можешь даже не вставать.

– Хорошо.

Медик постарше медленно приближается, уже надев перчатки. Останавливается рядом с нами и заглядывает в стоящее сбоку ведро со рвотой. Уверена, он извлечет из него больше информации, чем я, так что ему и карты в руки. Врач задает Бруклин несколько вопросов, потом поднимает руку со стетоскопом:

– Знаешь, что это?

– Им прослушивают сердце, – отвечает девочка. – У медсестры в школе есть такой.

– Как думаешь, ты в состоянии ненадолго сесть, чтобы я мог тебя послушать? Вставать не нужно, просто сядь.

Бруклин оглядывается на меня и после подбадривающего кивка разрешает помочь ей принять сидячее положение.

Рамирес ловит мой взгляд и указывает наверх, затем на ребенка, затем на пол и очерчивает пальцем круг.

Мерсеры здесь.

Бегло взглянув на мои бинты, врач снова тепло улыбается Бруклин:

– Милая, мы взяли с собой носилки, но, думаю, они не понадобятся. Полагаю, лучше, если тебя отнесет кто-то из нас, так ты будешь меньше бояться. Ты не против?

Девочка смотрит неуверенно, затем переводит взгляд на меня.

– Может, ты?

Собираюсь ответить, что, разумеется, отнесу, однако врач меня опережает:

– Милая, может, лучше этим займусь я? У агента травма руки.

Бруклин смотрит, куда указывает его палец – на мои бинты, – и открывает рот от изумления.

– С тобой все будет в порядке? – искренне спрашивает она.

Не могу удержаться и не обнять ее. Да благословит Господь этого ребенка.

– Со мной все будет хорошо. Родители ведь не позволяют тебе кипятить воду на плите без присмотра взрослых?

Девочка грустно кивает.

– Я могу обжечься.

– За мной, наверное, тоже должен приглядывать кто-то взрослый, – шепчу я.

Бруклин хихикает. После еще пары секунд раздумий она наконец кивает.

– Ладно, пусть он отнесет меня. Мистер Дэвис положил мой рюкзак за стол.

Вижу: тот втиснут между столом и ножками стула.

– Мы отдадим его попозже, Бруклин. Пока придется оставить его здесь, чтобы все сфотографировать.

Мне удается передать девочку в руки медика, не слишком давя на волдыри. Тот легко поднимает ее, чуть-чуть подбрасывает пару раз – Бруклин смеется. Прижимается к нему ближе, лбом к шее. Его напарник идет впереди, мы с Рамирес – сзади.

Когда выходим наружу, Фрэнклин и Алиса Мерсер уже стоят там, держась друг за друга, словно набираясь сил.

– Бруклин! – ахает Алиса. – Девочка моя!

– Мама? – Бруклин поднимает голову и озирается. – Мама! Папа! – Она взволнованно ворочается, но врач крепко держит ее.

– Я поставлю тебя прямо рядом с ними, – обещает он. – Но сейчас ты чувствуешь себя не очень: не хочу, чтобы ты упала.

Мужчина сдерживает слово и опускает девочку на заднее сиденье машины «Скорой помощи», на всякий случай придерживая ее за руку.

Алиса обхватывает дочь, истерично рыдая, и начинает укачивать. Ее муж обнимает их обеих: он плачет молча, но не меньше жены.

Рамирес кладет руку мне на плечи.

– Замечательный день, – тихо говорит она.

Это замечательный момент, однако день еще не закончился. Множество родителей получат известия иного рода.

И все-таки момент замечательный. Так что я наклоняюсь ближе к Рамирес и мы вместе смотрим, как Мерсеры суетятся возле дочери.

Глава 23

Рамирес вместе с Джонсоном из команды Уоттс следует за Мерсерами в больницу – получить заключение от медиков о состоянии здоровья Бруклин. Кирни обнаруживает несколько домов без ограждений и переходит на соседнюю улицу сообщить о находке Коперникам. Она также смиренно дает слово рассказать Ребекке, как Бруклин назвала своего плюшевого зверя. Для Дэниела щенка не припасено – мы обычно не дарим игрушки подросткам. Но, уверена, сумеем его раздобыть, если Ребекка и Бруклин попросят Дэниела взять себе еще одного, чтобы получились щенки-тройняшки. Подозреваю, мальчик еще долго будет готов на что угодно для младшей сестренки и ее лучшей подруги.

Снова появляются полицейские и оцепляют дом и подвал. Я направляюсь на задний двор с Бернсайдом и местными блюстителями порядка Уэйном, Тоддом, Максимусом и Капкейком. Должна заметить, что полицейские Максимус и Капкейк – собаки.

– Наверное, стоит начать с того угла. – Я указываю на предлагаемый участок. – Там свежая земля.

Не знай я, что мы ведем поиски тела, место не показалось бы подозрительным. Это один из нескольких участков – они есть и вдоль забора, и у задней стены дома – с кирпичными оградками: такими окружают цветочные клумбы и овощные грядки. Однако здесь недавно поработали лопатой.

Получив команду, собаки с энтузиазмом начинают принюхиваться. Посреди клумбы в форме четвертинки круга обе внезапно ложатся, положив головы между лапами.

– Нашли, – поясняет офицер Уэйн.

Бернсайд достает из сумки фотоаппарат и три пары неопреновых перчаток.

– Возьмем лопаты, когда понадобятся. Пока мы не знаем, как глубоко она зарыта.

Офицер Тодд подзывает собак. Те без промедления выполняют команду и садятся у его ног, внимательно наблюдая за нами. Пока Бернсайд фотографирует, документируя процесс поисков, мы с Уэйном надеваем перчатки и опускаемся на колени, начиная черпать землю горстями. Еще не так холодно, чтобы почва замерзла. Здесь ее вскапывали, и она легко поддается. Отбрасываем верхний слой земли к забору, чтобы не мешал. На глубине чуть меньше фута моя рука натыкается на пластик.

– Нашла, – тихо говорю я.

Уэйн кивает и засовывает руки туда же. Осторожно убираем рыхлую грязь. Вскоре становится ясно виден плотно обернутый пластиковой пленкой сверток. В нем – тело Кендалл в одеяле.

– Жуков-могильщиков нет, – замечает полицейский.

– Плотная пластиковая обертка замедляет разложение, так что пока тело не привлекло могильщиков. Если интересны подробности, расспросите Кирни, – отвечаю я ему.

– А?

– До поступления в академию она изучала судебную энтомологию.

Агента Бернсайда передергивает.

– Только, пожалуйста, не в моем присутствии и не после еды.

Уэйну не придется напоминать спросить у Кирни, потому что через секунду с другой стороны забора доносятся шипение и приглушенный стон: голова и руки Касс появляются над забором. Она перелезает через него и спрыгивает вниз.

– Я уж потеряла счет дворам, которые обошла. У соседей есть батут, так что я подумала… О. – Она замечает сверток-горевестник. – Запаха разложения нет – значит, хорошо упакован.

Подойдя, она достает из кармана маленький контейнер. Внутри – перчатки, пластырь и складной набор пинцетов.

– Предусмотрительно.

– Вообще-то это мини-аптечка первой помощи. Нас научили пользоваться ею, когда мы были скаутами, и я до сих пор не растеряла навыки.

Кирни натягивает перчатки, присаживается на колени рядом со мной и рассматривает пленку.

– Плотная, но это не брезент. Вероятно, предназначена для садовых или покрасочных работ. Прочная. Видишь эти складки? – Касс проводит по ним пальцем. – Одеяло обернуто в полдюжины слоев, а благодаря складкам пленка плотно прилегает к телу даже в неудобных местах, вроде ног и шеи. Сверху еще залито герметиком. Надо предупредить местных полицейских до того, как они начнут обыски по ордерам.

– Предупредить?

– Если преступник поступил так же со всеми жертвами, то полицейские могут обнаружить не вполне разложившиеся тела. В большинстве могил, вероятно, окажутся исключительно – или почти исключительно – кости, но некоторые, самые свежие… м-м-м… скажем так, будут «помясистее», чем можно ожидать.

– Если тебе интересно, Кирни, – со вздохом говорит Бернсайд, – именно поэтому мы и не пытались вернуть тебя в свою команду.

Она бросает на него злобный взгляд, но не спорит. Видимо, ее прошлую команду «обеденные-беседы-подобного-рода» доставали больше, чем нас.

Офицер Тодд вынимает телефон.

– Позвоню в медэкспертизу, чтобы забрали тело. Лучше, если мы оставим его как есть, в обертке, верно?

– Верно, – уверенно отвечает Кирни. – Сосчитав все слои, они смогут достаточно точно вычислить, насколько пленка замедлила разложение, и определить дату смерти.

– Она лежала всего в футе от поверхности, – замечаю я. – Если остальных похоронили так же, их должны были давно обнаружить.

– Может, Дэвис запаниковал? Смерть Кендалл оказалась внезапной, это нарушило его привычный график. Он думал, что новая Лиза потребуется только через год, а вскоре он переехал бы… Кендалл умерла значительно раньше намеченного срока, так что преступник как можно быстрее избавился от тела, чтобы сосредоточиться на поисках новой девочки. Возможно, сделав Бруклин Лизой, он вернулся бы и закопал Кендалл более тщательно.

– Правильно. К тому же, когда все осматривают район в поисках пропавшей девочки, не стоит рыть во дворе могилу: есть шанс, что заметят соседи. А держать здесь Бруклин целый год, пока ее ищут, рискованно.

– Думаешь, Дэвис изменил бы привычному графику и уехал раньше обычного?

– Возможно. Или же, если собирался ускорить течение болезни Бруклин, чтобы соответствовать привычному распорядку, похитил еще одну девочку перед отъездом.

– Две пропавшие восьмилетние блондинки в одном округе в течение года? Мы бы точно что-то заподозрили.

Мой рабочий телефон вибрирует. Снимаю перчатку, вытаскиваю его из футляра, включаю звук и громкую связь:

– Стерлинг слушает.

– Это Гала. На заднем дворе бывшего дома Дэвиса в Хьюстоне около восьми лет назад обнаружили тело девочки. Его не опознавали. Он приехал туда восемнадцать лет назад, а уехал – шестнадцать. Я связалась с местным отделением; они сейчас ищут медицинские карты Тиффани Кинг и Лидии Грин. Тиффани пропала в Сиэтле девятнадцать лет назад. Лидия исчезла непосредственно в Хьюстоне.

– Значит, тело, скорее всего, принадлежит Тиффани. Тебе сообщили обстоятельства находки?

– Через год после отъезда Дэвиса его арендодатели продали дом. Еще через шесть лет его продали новые владельцы. Третьи собственники решили вырыть на заднем дворе яму для бассейна и тогда нашли тело.

– Подробности известны?

– Оно было в пленке. Видимо, строительные рабочие не поняли, что там труп, и развернули посмотреть, что внутри. Стояло лето, и пока они пришли в себя, пока вызвали полицию, пока она приехала…

– …то останки, которые еще как-то сохранял пластик, разложились окончательно, – со вздохом заканчиваю я за Галу. – Им не удалось установить дату смерти. Как проводили расследование?

– Дело в том, что расследование, по сути, и не проводилось. Вторые владельцы превратили дом в убежище для иммигрантов-нелегалов, так что, когда полиция нашла тело…

– Они предположили, что это ребенок иммигранта и родители предпочли зарыть труп, чтобы не сообщать о смерти и рисковать быть депортированными.

– В яблочко.

– Причина смерти установлена?

– Нет. Как я сказала, никто особо не усердствовал.

– Ладно. У нас есть сообщение, которое надо разослать по отделениям полиции, однако подробности неприятные. Готова выслушать или лучше передашь трубку кому-то другому?

Офицер Уэйн выглядит ошарашенным – по крайней мере, до тех пор, пока Кирни не наклоняется ко мне и бормочет:

– Аналитик – новичок. Она нам нравится, не стоит травмировать ее.

Гала шумно вздыхает в трубку.

– Рано или поздно мне все равно придется привыкнуть к такому, верно?

– Молодец, девочка.

Передаю предупреждение Касс насчет разложения трупов, и – к чести Галы – технического аналитика, кажется, даже не тошнит.

– Вик рядом?

– М-м-м… Я вижу его в офисе неподалеку. Погоди…

Слышны приглушенные шаги, звук удара жалюзи об открывающуюся дверь и вопль: «Глава подразделения Хановериан! Сэр, вам звонят! Это Стерлинг!»

– Кажется, мой телефон сейчас взорвется, – сообщаю я.

– Прости, забыла, что у меня на голове наушники. Подожди секунду, сейчас передам их Вику, как только подойдет.

– Стерлинг? – раздается через мгновение слегка запыхавшийся голос Вика. Для своего возраста Хановериан в довольно хорошей физической форме, хотя не настолько, чтобы работать в поле. Время от времени годы дают о себе знать. – Что у тебя?

– Скорее всего, нашла Кендалл Браун. Нужно, чтобы данные из ее медицинской карты отослали в судмедэкспертизу Ричмонда и, пожалуй, еще Гале.

– Понял.

– Вик, как думаешь, можно ли попросить полицию Тампы и Омахи не проводить обыски, пока мы не приедем?

– Почему именно этих двух мест?

– Дэвис похищает новую Лизу перед тем, как переехать. Следовательно, каждая девочка будет похоронена в городе, который следующий в списке, а не в том, где ее похитили. Фейт почти стопроцентно похоронена в Омахе, а если ты не пустишь Брэна туда, где будут доставать тело его сестры, он может никогда не простить тебе это, серьезно.

– Логично. Уверена, что ему стоит видеть ее такой?

– Думаю, решать ему. И мы оба знаем решение. Он убережет от этого зрелища родителей, но не себя.

– Но почему именно Тампа?

– Потому что Эддисоны-старшие заслуживают узнать не по телефону о том, что произойдет, перед тем как мы разроем соседний двор. Весь район, даже те, кто не был лично знаком с ней, помнят Фейт. Кто-то из ее друзей детства все еще живет на той улице. Новость произведет переполох, и до того, как мы найдем тело маленькой девочки, стоит удостовериться: все в курсе, что это не Фейт. Что она не находилась в паре улиц все это время. И еще…

Я хмурюсь: почему эта мысль не пришла ко мне раньше?

– …И еще, пожалуй, стоит спросить агента Карвана, не захочет ли он присутствовать. Там похоронена Эрин Бэйли – лучшая подруга его сестры. Ему уже пришлось отказаться от участия в проводимом в Омахе расследовании из-за связи Эрин с остальными жертвами. Думаю, он будет признателен за предложенный выбор.

– Хорошо. Я свяжусь с Эддисоном и Карваном, затем позвоню в отделения полиции, закажу билеты на самолет и распоряжусь, чтобы вам подогнали машины. Но тебе придется действовать быстро. Надо эксгумировать все тела до того, как все попадет в национальные новости.

– Мы окажемся в Тампе уже к вечеру. Местная полиция будет патрулировать улицы на случай хеллоуинских проказ, но мы проведем обыск первым делом завтра с утра и прилетим в Омаху к обеду. Карван может встретиться с нами в Тампе и потом отправиться назад в Омаху.

– Только не забывай, что из действующих агентов – только ты. Эддисон и Карван в отпуске, так что, если местные агенты или полицейские прикажут им уйти, придется подчиниться.

– Поняла. Что насчет Иана?

– То же самое относится к нему, если поедет. Спрошу его. И ты должна знать, что в Омахе, скорее всего, возникнут задержки. Начальники отделений округов Дуглас и Сарпи уже спорят, кто из них будет сотрудничать с ФБР в этом деле.

– Почему спорят?

– Потому что арендованный Дэвисом дом лишь условно находится в Омахе. Он стоит на дороге, которая служит границей штата. Формально – часть округа Сарпи, но полицейские Дугласа приводят доводы, что это, по сути, часть урбанизированной зоны Омахи и именно они должны заниматься расследованием.

– Бред какой-то. Дом стоит там, где стоит, и если на официальном уровне границы штата не оспаривались…

– Не оспаривались. Однако начальники отделений совсем не дружат – таким способом они грызутся.

– Передай им, чтобы мерились, у кого длиннее, в другой раз, хорошо?

Гала и Кирни фыркают; на заднем плане слышен тихий смешок, принадлежащий, вероятно, Ивонн. Тодд и Уэйн выглядят ошарашенными и немного смущенными. Бернсайд лишь закатывает глаза и многозначительно смотрит на Кирни.

Потому что она перешла в команду со странностями.

– Звонила Уоттс, – продолжает Вик после долгой паузы. Касс закусывает губу, чтобы удержаться от смеха над столь неуклюжей попыткой сменить тему разговора: момент для веселья не самый подходящий, учитывая, что именно сейчас у нее в руках. – Дэвиса везут в больницу.

– В больницу?

– Его доставили в участок и попытались допросить. Он запаниковал. Повторял, что его дочь больна и он ей нужен. У него случился сердечный приступ, дышал с трудом. Поэтому его везут в больницу, чтобы удостовериться, что с сердцем всё в порядке, и в случае чего дать успокоительное. Потом отправят в Куантико.

– Когда примерно – известно?

– Если честно, думаю, не раньше, чем завтра. Дэвис уже немолод.

Я могла бы возразить, что он всего лет на пять старше Вика, но не стану. Возраст – не единственная причина плохого самочувствия Марка Дэвиса.

– Прия вызвалась быть сегодня «на побегушках», поскольку из всех девушек только она умеет водить. Если тебе нужно что-то из дома, напиши ей. Она подберет Эддисона, Иана и тебя тоже по пути в аэропорт Ричмонда.

– Напишу.

– После того, как проверишь, какая погода в Омахе.

– Черт побери. Верно.

– Элиза…

– Да?

– Постарайтесь не задерживаться в Омахе. Возможно, потребуется, чтобы ты побеседовала с Дэвисом.

– Вик, сомневаюсь, что у нас получится нервировать его моей внешностью много раз подряд.

– Ты будешь удивлена результатами. Дело в психологии…

– Ага. Ладно. Мы заночуем в Тампе – полетим ночным рейсом из Омахи.

– Оставайся на связи.

– Ты тоже.

– И еще, Элиза…

– Да?

– Не знаешь, почему вчера вечером от девушек пахло дымом?

– Мы сожгли мое свадебное платье, чтобы приготовить сморы, – честно отвечаю я. На заднем фоне Ивонн что-то одобрительно выкрикивает.

Опять долгая пауза. Бернсайд со вздохом качает головой, глядя на Кирни, а полицейские кажутся крайне озадаченными. Касс приподнимает плечо, чтобы скрыть ухмылку.

В конце концов Вик просто повторяет:

– Оставайся на связи.

Трус.

Отключаю связь и смотрю на Кирни, но первым заговаривает офицер Уэйн:

– Что он подразумевал под «дело в психологии»?

– Дэвис заново переживал болезнь и смерть дочери в течение тридцати одного года, – тихо отвечаю я. – До того момента, как запер Бруклин в той комнате, он, вероятно, относился к ней как к Бруклин – чужой девочке. Но как только она попала в комнату Лизы, то стала Лизой. Дэвис уже не способен воспринимать ее иначе. Поэтому он искренне волновался за Бруклин и помогал ее искать: девочка у него в подвале – Лиза, а не Бруклин. Его дочь. А теперь мы угрожаем разрушить эту иллюзию, пытаясь пробудить в преступнике рациональную часть сознания.

– Значит, если он так помешан на дочери…

– Вот именно. Дэвис помнит меня, но мое сходство с Лизой каждый раз будет шокировать его. Как золотую рыбку, которая снова и снова открывает для себя подводный замок в аквариуме.

– Моя девушка настаивает, чтобы я сдал экзамен и стал детективом, – сообщает Тодд. – В следующий раз, когда поднимет тему, скажу ей, что не собираюсь именно по этой причине.

Полицейский Капкейк гавкает – будто в знак согласия.

Отправляю Прие список нужных вещей и просьбу снять прикрепленный к холодильнику чек за аренду квартиры и завтра оставить в канцелярии на мое имя. Жильцы моего дома не раз умоляли дать им возможность заплатить пораньше, или делать это онлайн, или отправлять чеки по почте – в общем, любой вариант, чтобы не просиживать в канцелярии рабочие часы в один из первых трех дней месяца, – увы, тщетно. Не раз в начале месяца меня не было в городе, так что Дженни Хановериан приходила вносить арендную плату за меня.

Кажется, Прия уже едет, так как ответ приходит бессвязный: такое бывает, когда она пользуется функцией «продиктовать сообщение». У родившейся в Лондоне, выросшей в Бостоне и имеющей дом в Париже девушки смешанный акцент, напрочь озадачивающий ее телефон.

– Как только приедут судмедэксперты, надо будет отвезти тебя в больницу, – сообщает мне Кирни, вставая и снимая перчатки.

– А?..

– На твою повязку попала грязь из могилы, а вдобавок, похоже, жидкость из лопнувших волдырей просачивается через марлю. Не самое лучшее сочетание.

Точно.

– Бруклин случайно раздавила несколько волдырей. А разве грязь считается могильной, если на теле нет признаков разложения?

– Вероятно, нет, но ты ведь понимаешь, почему мне сейчас на это плевать?

– Потому что грязь есть грязь и ей не место в открытых ранах?

– Умная девочка.

Бернсайд похлопывает Кирни по плечу.

– Наш маленький Котенок нашел себе достойное место.

Она пытается зашипеть на него, однако результат больше походит на чих, потому что одновременно Касс смеется.

Смотрю на зловещий сверток, когда-то бывший жизнерадостной маленькой девочкой. С учетом аневризмы вполне вероятно, что она в любом случае не пережила бы прошлый год. Однако она провела бы его не перепуганной и запертой в подвале. Ее похоронили бы подобающим образом, в присутствии семьи, под своим именем, а не зарыли тайком. Она умерла бы как Кендалл.

А не Лиза.

– Милая, скоро мы вернем тебя домой, – шепчу я.

Глава 24

Когда минивэн Дженни подъезжает к больнице, я ничуть не удивлена, обнаружив за рулем вместо Прии Брэна. Он еще может смириться, когда водит Вик, но пассажир из него и вправду ужасный.

– В Тампе сейчас около восьмидесяти градусов[76], а в Омахе может выпасть снег, – докладывает Прия и машет через окно Кирни. Тем временем я забираюсь на сиденье в среднем ряду. Иан в солнечных очках растянулся сзади и быстро заснул. – Так что содержимое твоей сумки несколько странное, не по погоде.

– Верно.

– Завтра разберусь с твоей арендой. Глупо с их стороны так усложнять это.

– Спасибо.

Перед тем как пристегнуться, наклоняюсь вперед и дергаю Брэна за волосы.

– Ты как – держишься?

– Упрямство – полезная штука. Напомни, почему мы забираем тебя из больницы?

– Нужно было прочистить лопнувшие волдыри и сменить запачкавшиеся бинты.

Брэн долго смотрит на меня через зеркало заднего вида, но ничего не отвечает.

– Сегодня, в такой день, с Инарой и Викторией-Блисс все будет в порядке? – Прия ерзает на сиденье и наконец находит позу, в которой может видеть одновременно меня и Брэна.

– Полагаю, да. До этого года встречи проводились в основном ради Кили. Девушки, конечно, грустят и злятся из-за погибших девочек, но все-таки той ночью они спаслись. Воспоминания тяжелые, но девушки уже не задыхаются от этой тяжести. Когда Кили расправила крылья, они приехали сюда, потому что… почему бы не приехать, если можно? Думаю, они с нетерпением ждали возможности раздавать в Хеллоуин детям сладости. Раньше девушки никогда этого не делали.

– А что, в Нью-Йорке не играют в «сладость или гадость»?

– Нет, все дети в их районе отмечают праздник в школах – в целях безопасности.

Школа Бруклин тоже рассматривала такой вариант. Интересно, прибегли они к нему или же после обнаружения девочки все вздохнули с облегчением и решили отпустить детей на волю?

– Пару недель назад, – начинаю я, – я заказала Инаре торт на день рождения из той самой булочной, которой пользуется Марлен, если не может приготовить что-то к празднику. Если не возражаешь, позвоню им и предупрежу, что торт заберешь ты.

Паркуемся на обочине, Брэн тянется к заднему сиденью – разбудить Иана. Роюсь в сумке, чтобы убедиться, что лицензия на право ношения оружия в самолете по-прежнему на месте, в кармане. В рабочее время, когда не в офисе, я обязана носить с собой оружие – в том числе и в самолете. Нам всем пришлось пройти экзамен для получения дополнительного сертификата от управления транспортной безопасности. Поскольку Брэн официально в отпуске, он безоружен.

Прия надолго заключает Брэна в объятия. Он касается щекой ее макушки. Оба молчат. Потом Прия обнимает прищурившегося Иана и подходит ко мне.

– Если что-то понадобится… – начинает она и вместо продолжения фразы чмокает в щеку.

– …то позвоню, – обещаю я. – Присматривай за Инарой и Викторией-Блисс независимо от того, всё ли с ними в порядке с виду или нет.

Вылет через час. В обычной ситуации не факт, что мы успели бы миновать все контрольные посты, однако сейчас, после полудня, в аэропорту тихо и немноголюдно. Большую часть потраченного на стояние в очереди времени занимает проверка документов. Когда наконец охранники делают жест «проходите» – кобура с пистолетом по-прежнему висит у меня на бедре, – Брэн с Ианом уже ждут с чашками в руках.

С благодарностью принимаю протянутую Брэном чашку и глубоко вдыхаю поднимающийся от напитка пар. М-м-м, горячий шоколад… Уоттс и Рамирес сошлись во мнении, что без куртки я выгляжу нежнее, так что бóльшую часть утра пришлось дрожать и мерзнуть. Когда мы проходим мимо кофейни, бариста взирает на кружку Брэна с искренней тревогой.

Не стану спрашивать, сколько пакетиков эспрессо он туда всыпал.

– Полагаю, это не кофе. – Я говорю тихо на тот случай, если из-за головной боли Иан плохо переносит громкие звуки. Судя по его хмурому виду, так и есть.

– В ту ночь ты угостила меня хорошим чаем. А это не хороший чай, – отвечает он.

– В таких местах хорошего чая не бывает. Если вам нельзя кофеин, весь фокус в том, чтобы заказать наполовину кофе без кофеина, наполовину – горячий шоколад. Шоколад приглушает неприятный вкус остальной части, но в то же время остается ощущение, что пьешь именно кофе.

Брэн смотрит на меня странно.

– Где ты узнала этот фокус?

– Во время беременности Шире жестко ограничили потребление кофеина. Тогда она освоила всевозможные фокусы.

– Надо будет запомнить, – громыхает Иан. Несмотря на бросаемый им на кружку яростный взгляд, пить он не прекращает.

– Ты сообщил родителям о нашем прибытии?

Брэн кивает.

– И Сачину. Он приедет поздно вечером и остановится в отеле у аэропорта. Один из местных агентов предложил подъехать забрать его утром.

– Как он?

Какое-то мгновение Брэн обдумывает ответ.

– Весь сжался, – говорит он наконец. Собственно, то же самое можно сказать и про самого Эддисона.

В последние минуты перед посадкой забегаю в магазинчик и покупаю втридорога сборник кроссвордов. У меня в сумке уже лежат два – один для «ботаников» и один попроще, для массового читателя, однако оба почти решены. Я более-менее переношу самолеты. Они мне не нравятся, но я их переношу. Просто мне гораздо лучше, когда можно с головой погрузиться в головоломки и не думать о том, что мы летим в десятках тысяч футов над землей в металлической трубе, снабженной мерами безопасности, которые черта с два помогут, если вдруг упадем.

Обычно, когда мы куда-то летим, во время рейса Брэн изучает документы по текущему делу, а на обратном пути или заполняет бумаги, или переходит к следующему делу. Сейчас он не занят ни тем ни другим: не может сосредоточиться, чтобы читать. Играть в мобильные игры тоже не станет – в таком напряженном состоянии они только взбесят.

Кладу новый сборник в сумку, достаю кроссворды для «ботаников» и пару ручек и сажусь на свое место. Брэн тем временем запихивает наши сумки на верхнюю полку. Иан опускается в кресло в ряду перед нами, задергивает занавеску и прислоняется к окну. Очень надеюсь, что жена уговорит его принять сегодня обезболивающее, чтобы завтра он чувствовал себя лучше.

– По горизонтали, – читаю вслух. – Отец современного фэнтези, семь букв.

– Прикидываешься, что не знаешь ответ?

– Хочешь сказать, что не станешь помогать мне решить кроссворд?

Брэн долго смотрит на меня, потом вздыхает и садится на кресло у прохода, неловко поджимая ноги, чтобы уместиться. Будем надеяться, место у окна не займут: тогда мы поменяемся, и он вытянет ноги.

– Не могла взять бейсбольный кроссворд?

– Уверена, там были и такие.

Брэн протягивает руку, переплетает наши пальцы возле своего колена и прижимается ко мне боком.

– Так… Толкиен.

Заполняю кроссворд заглавными буквами: так учил меня отец, когда я была маленькой и мы сидели вместе в кресле-качалке на крыльце, потихоньку решая головоломки.

– Персонаж, изображенный на коробке «Экто Кулера», пять букв.

– Лизун[77].

– А что за «Экто Кулер»?

– Напиток со вкусом фруктового сока. Его сделали зеленым, чтобы рекламировать «Охотников за привидениями». Когда я пытаюсь вспомнить, сколько таких мы с Рафи выпили за одно лето, то сбиваюсь со счета. Мы пристрастились к ним.

Когда двухчасовой полет заканчивается и самолет садится в международном аэропорту Тампы, с кроссвордами покончено; причем на полях сборника мы успели поиграть в «виселицу». Выбрасываю его в первую попавшуюся урну.

Брови Брэна вздымаются.

– Ты столько просидела над ним, а теперь спокойно выбрасываешь?

– А что, есть смысл хранить разгаданные кроссворды?

– А чтобы похвастаться?..

– Беспорядок в доме не стоит того.

– Мне уже жаль, что я тогда не согласился на предложение и не увидел твою квартиру, – замечает Иан, поправляя темные очки.

Агент из отделения Тампы ждет нас в зоне для встречающих. В руках у него листок с моим именем; он выглядит словно юнец только что из академии. Внезапно в памяти всплывает, как я точно так же встретила впервые Брэна и команду: ждала их в аэропорту Денвера, чтобы отвезти в больницу, где лечили Прию после нападения. Судя по тому, что рука Эддисона резко стискивает мою, он вспомнил то же самое.

Но перед тем, как подойти к агенту, мы останавливаемся рядом с другим автомобилем. Стоящая там хрупкого вида элегантно одетая женщина наклоняется обнять Иана. Конни Мэтсон из тех, кто по достижении зрелости будто перестает стареть, причем не прибегая ни к каким ухищрениям. А еще она на дюйм-два выше Брэна даже без каблуков. Наверно, они с Ианом всегда выглядели странной парочкой, однако жили в счастливом браке еще до того, как Эддисон появился на свет.

После Иана Конни заключает в долгие объятия Брэна, потом чмокает в щеку меня.

– Ох, Брэндон, мне так жаль…

Тот натянуто улыбается в ответ.

К счастью, она слишком хорошо знает его, чтобы расстроиться из-за этого.

– Я доставлю Иана в дом твоих родителей утром. Попытайся хоть немного выспаться, дорогой.

Стоим и смотрим вслед, пока их автомобиль не выезжает из зоны для встречающих и не вливается в общий трафик. Затем направляемся к юному агенту. Мне, правда, приходится освободиться от руки Брэна, чтобы не выглядеть очень глупо, доставая удостоверение.

– Стерлинг, – здороваюсь я и раскрываю удостоверение. – Это агент Эддисон, сейчас не на службе.

– Понял, сэр. То есть мэм. Гм… мэм-сэр.

– Стерлинг, – повторяю настойчиво.

Новичок лишь кивает в ответ.

Мне тридцать, я проработала в Бюро только восемь лет – я не имею права чувствовать себя старой. Но, черт возьми… Наверное, так чувствует себя Вик, когда я случайно обращаюсь к нему «сэр»?

Молодой агент ведет нас вдоль ряда автомобилей к двум одинаковым черным внедорожникам: скидка за оптовый заказ у производителя для ФБР определенно важнее разнообразия. Еще один агент – лет тридцати пяти – прислонился к капоту переднего джипа и курит. Примечательно, что машина припаркована всего в четырех дюймах от таблички «Не курить». При виде нас он поспешно выдыхает дым, гасит сигару о подошву ботинка и бросает окурок в пакет.

– Агент Уилсон. – Мужчина протягивает руку. – Паппи – агент Роджерс, если он вдруг забыл представиться.

Тот действительно забыл, однако я ничего не говорю. Помню, как была таким же нервным новичком.

– Ваш аналитик предоставила нам данные из медицинской карты, которые пригодятся утром, – сейчас их изучает медэкспертиза. Знаю, у вас плотный график, ведь вы пытаетесь привести в порядок всю эту неразбериху. Поэтому, если не возражаете, начнем в восемь утра. Судмедэксперт и техник с георадаром будут ждать нас на месте. Встретимся прямо возле дома. Вас всего двое?

– Вообще-то четверо, – отвечаю я. – Отставной детектив полицейского департамента Тампы Иан Мэтсон работал ведущим следователем в деле Фейт, именно благодаря ему нам удалось связать воедино серию похищений. А еще агент Сачин Карван из отделения Омахи: в детстве Эрин Бэйли была лучшей подругой его сестры.

– Хорошо. Роджерс подберет вас утром. Вот ключи. – Агент кладет их мне на ладонь. – Потом кто-нибудь из нас отвезет вас обратно, чтобы вам не пришлось еще и вести автомобиль. Думаю, вам и так будет чем заняться.

– Спасибо.

Он протягивает мне визитку, на которой внизу зелеными чернилами накорябан номер телефона:

– Если что-то понадобится, звоните. А так не будем вам мешать. Паппи, идем.

Брэн машинально тянется за ключами, затем останавливает себя – рука повисает в воздухе.

– Когда я не на службе, мне нельзя водить, так?

– Не-а.

– Черт побери.

Он со вздохом относит наши сумки в багажник. Немного регулирую высоту сиденья и зеркал обзора, стараясь не улыбнуться при виде Брэна, с мрачным видом расположившегося на пассажирском месте.

– Дорогу помнишь?

– Улица Спрюс, шоссе Дейл-Мабри, Эрлих, – отвечаю гордо. Эддисон бросает косой взгляд. Я пожимаю плечами. – Мне нравится название Эрлих. Забавно звучит. Ур-лик.

– Просто веди машину, Дживс.

– Не хочешь перефразировать, Вустер?

– …теперь, пожалуй, хочу.

Термин «час пик» в Тампе, как и в большинстве крупных городов, не вполне корректен: правильнее назвать это «часами пик». Хотя почти семь, дороги забиты наглухо.

Родители Брэна живут в районе, расположенном как раз на достаточном расстоянии от главной трассы, чтобы было более или менее тихо. Не знаю, как все выглядело двадцать пять лет назад, когда похитили Фейт, однако сейчас состав жителей пестрый: от студентов колледжа, набивающихся в арендуемые квартиры и по четыре, и по восемь человек, до пенсионеров, в чьих домах встречаются и мастерские, и комнаты, отведенные под ценные коллекции. Дома явно старые – не потому, что обветшали, а потому, что немного осели. Удобно устроились, как сказал бы мой отец. В пределах района ехать приходится медленно и осторожно: здесь бегает много детей.

Приятно видеть наряду с купленными в магазине хеллоуинскими костюмами и креативные самодельные, хотя немного нервирует вести машину, когда вокруг столько ребятни. И не факт, что они твердо усвоили: перебегать дорогу перед колесами нельзя.

Въезжаю на подъездную дорожку дома Эддисонов и паркуюсь рядом с минивэном Паула, отца Брэна, с искренним вздохом облегчения. Выключаю двигатель, расстегиваю ремень безопасности и жду.

Брэн смотрит на родительский дом, его челюсть дрожит.

– Я сообщил о нашем прибытии, – в конце концов произносит он. – О причинах не говорил.

Дотрагиваюсь до висящей у горла цепочки, поглаживая холодную поверхность золотой звезды Давида.

Несколько минут мы сидим в машине. За это время успеваем увидеть подходящую к крыльцу стайку хихикающих девочек. Скоро они станут слишком взрослыми, чтобы играть в «сладость или гадость», но пока еще могут: им, наверное, по одиннадцать-двенадцать. Одна нарядилась как Чудо-Женщина[78], две другие – как Гамора и Небула; несмотря на разрисованные лица, они как близнецы. Еще с ними Черная Вдова и Ядовитый Плющ – обе в одинаковых париках. А на Капитане Марвел вместо парика – желтый хиджаб. Они толкаются, смеются, дразнятся и хором произносят: «Сладость или гадость!» – когда дверь открывается, заливая их теплым светом.

Бросаю взгляд на Брэна. Он смотрит прямо на девочек, но, думаю, видит совсем не их. Подозреваю, он видит трех подружек в костюмах черепашек-ниндзя-принцесс-балерин, добросовестно собирающих сладости для заболевшей четвертой.

Пять девочек проходят мимо, с энтузиазмом сравнивая улов друг друга. Однако дверь не закрывается – в проеме появляется силуэт прислонившейся к косяку женщины, которая смотрит на нас.

Ксиомара Эддисон. Мать Брэна.

Глава 25

– Готов или нет? – бормочу я.

Брэн кивает, делает глубокий вдох и открывает дверцу.

Как только мы подходим, Ксиомара, игнорируя сумки в наших руках, обнимает нас обоих.

– Ох, mirate[79], – суетится она. – Как только ты позвонил, я уже знала: что-то случилось.

– Знала? – переспрашивает Брэн.

– Я же твоя мама, – сурово отвечает она. – Claro que lo sabia[80]. В чем дело?

– Мама, пойдем внутрь.

Ксиомара меряет сына долгим изучающим взглядом, положив ладони на его руки. Наконец произносит:

– Ладно, пойдем. Только позову Бертито посторожить дверь.

Она быстрым шагом проходит дорожку и пересекает улицу.

– Бертито? – шепотом спрашиваю я.

– Старший сын Рафи, Альберто. Если она снова называет его Бертито, значит, он или разозлил чем-то familia[81], или обрадовал.

Ставим сумки возле лестницы, чтобы они никому не мешали. Я отправляю товарищам сообщение, что мы прибыли на место.

Бертито, с которым возвращается Ксио, – парень лет девятнадцати-двадцати. У него затравленный вид: я видела такое же выражение на лице Брэна, когда ему доводилось иметь дело с женщинами и их проблемами. При виде Брэна Бертито машет руками:

– Tio, я всего-навсего сшил несколько костюмов, а не спас мир. Haz que paren![82]

– Извини, chico[83]. Никто не может избежать маминой благодарности.

Молодой человек что-то бурчит, но одновременно выглядит довольным и гордым. Затем подхватывает стоящую на столе у двери огромную вазу с конфетами, выходит на крыльцо и садится на перила.

– Он учится дизайну костюмов в университете, – сообщает мне Ксиомара. – Пол-лета шил хеллоуинские костюмы для сестер и кузин – совершенно великолепные, и все в строжайшем секрете. Мы очень гордимся им.

Она провожает нас в гостиную, уставленную потертой, но удобной мягкой мебелью и книжными шкафами. Большую часть оставшегося свободного места на стенах занимают картины в рамах и большой телевизор. Паул Эддисон сидит в кресле с длинными спицами и пряжей в руках, хмуро разглядывая разложенную на коленях схему вязания.

Брэн больше похож на мать: такие же черные волосы с проседью, темные глаза и смуглая кожа. Но кудри у него отцовские. Ростом он пошел в Ксио, а телосложением – в Паула; от матери – хитрые ямочки на щеках, от отца – длинный нос. Волосы Паула по большей части поседели, голубые глаза немного потускнели, однако легко понять, от кого у Фейт такие волосы и глаза. Впрочем, лицом сестра Брэна целиком пошла в Ксиомару.

Паул поднимает голову, окидывает сына взглядом, затем еще раз, и откладывает вязание в сторону.

– Что-то случилось?

– И да и нет. Мы…

Брэн беспомощно смотрит на меня. До последнего времени я почти никогда не видела на его лице такого выражения.

– Наверное, вам стоит присесть, – говорю я Ксиомаре. – Сообщить эту новость тактично не получится.

– Вы заболели? У вас… – Ксио сглатывает ком в горле. – Ребенок? – шепчет она.

Что?

– Нет, – медленно отвечаю я. – Мы оба здоровы, Ксио. Речь о Фейт.

Ксиомара бледнеет и опускается в кресло рядом с мужем, машинально протянув к нему руку. Их ладони встречаются, они опираются друг на друга.

– Вы что-то разузнали? После стольких лет?

– Разузнал Иан, а его информация стала ключом к разгадке остальных тайн.

Присаживаюсь на краешек дивана: учитывая тему грядущего разговора, устраиваться с комфортом совсем не хочется. Брэн садится рядом, широко расставив колени и сцепив руки между ними.

– Меньше чем неделю назад девочка Бруклин Мерсер пропала по пути домой из школы в Ричмонде, штат Вирджиния. Нас вызвали на место происшествия только на следующее утро. Она – восьмилетняя блондинка с голубыми глазами.

Взгляд Брэна мельком останавливается на мне, перебегает к одной из фотографий Фейт на стене и обратно.

– Иан увидел Бруклин в новостях и предоставил нам данные по нескольким другим делам о пропажах, которые расследовал все это время. Все девочки внешне похожи и исчезли в одно время года.

Костяшки Брэна постепенно белеют от напряжения: я знакомлю его родителей с очень отретушированной версией наших открытий. Не уверена, потеряли они дар речи или просто пока не хотят ничего говорить, но оба молча слушают меня до конца – до озвучивания причины, по которой мы приехали в Тампу.

– Эта девочка, Бруклин… с ней всё в порядке? – спрашивает Ксиомара, как только я умолкаю. – Она поправится?

– Совершенно в порядке. Она проведет несколько дней в больнице, и врачи будут следить за состоянием ее крови еще некоторое время, даже когда она вернется домой. Но они уверены, что она поправится целиком и полностью.

– Хорошо, – женщина кивает. – Хорошо.

Паул почесывает лицо: я так много раз видела этот жест в исполнении его сына, что мне становится почти жутко.

– А Фейт…

Мертва. Но почему-то я не в состоянии заставить себя произнести это. Почему-то сказать «м…» слишком тяжело – самое звучание слова кажется слишком резким.

– Полагаем, она похоронена в Омахе, – отвечаю я. – Завтра поедем туда. Полицейские согласились подождать нас.

– Нас?

– Нас двоих, папа, – поясняет Брэн – это его первая фраза с тех пор, как мы расположились в гостиной. – Плюс Иан и Сачин.

– Сачин? С чего бы… О боже мой, – бормочет Ксиомара. – Подруга его сестры.

– Эрин Бэйли, – кивает Брэн. – Полагаем, она похоронена здесь, в Тампе. Сачин приедет ради нее, а потом полетит с нами в Омаху. Но мы хотели… мы подумали…

– Мы пытаемся добиться, чтобы все девочки были найдены и опознаны, а их семьи оповещены до того, как все попадет в новости, – заканчиваю за него. – Завтра утром проведем обыск по ордеру в доме, который арендовал Дэвис, когда жил здесь. Вполне вероятно, что придется раскопать часть двора. Мы хотели удостовериться, что вы будете в курсе происходящего до того, как все начнется – особенно учитывая, что мы ожидаем найти.

– Эрин Бэйли, – мягко говорит Паул. – Чья-то маленькая дочка.

– Да.

– А этот человек – он… что он делает с ними? – спрашивает Ксиомара. – Он… он трогает их?

– Насколько нам известно, нет. Они для него – замена дочери, которой он лишился из-за рака.

– Замена… – эхом отзывается женщина. – Тогда почему… почему он убивает их?

– Потому что он лишился дочери из-за рака. Он хочет начать все заново – с другим финалом, получше: прожить счастливую жизнь с дочерью, которой они не должны были лишиться, но она умерла. Травма, нанесенная ее болезнью и смертью, полностью изменила его. По сути, исковеркала сознание. Он не может изменить судьбу дочери.

– Элиза, ты жалеешь его?

– Да, – просто отвечаю я. И чувствую, как Брэн бьет мое колено своим, дергаясь и ворочаясь в кресле. – Это не оправдывает содеянного. Не освобождает от ответственности. Не знаю, заслуживает ли он прощения и должен ли получить его. Но – да, я жалею его. Смерть дочери стала потрясением. Он не смог собрать себя воедино и жить жизнью, в которой было бы что-то кроме горя. Это вызывает жалость.

По обветренным щекам Паула катятся слезы. Они постоянно обгоревшие, потому что каждый раз перед пробежкой он забывает нанести солнцезащитный крем. Ксио не плачет, однако ее глаза блестят.

– Знаю, вы надеялись не на такой ответ…

Однако мать Брэна прерывает меня, мотнув головой:

– Элиза, это честный ответ. После стольких лет мы наконец узнали правду, и теперь наша дочь вернется домой. Мы питали надежду, – с грустью продолжает женщина. – Как могло быть иначе? Однако прошли годы с тех пор, когда мы искренне верили, что она еще жива…

Паул икает и закрывает лицо ладонью, больше не прижимаясь к жене:

– По крайней мере… по крайней мере, она не мучилась все это время. В этом есть некое милосердие. Esos pequenos consuelos[84].

Нижняя губа Ксиомары и подбородок начинают дрожать.

– Доченька… Моя маленькая дочка…

Брэн срывается с дивана и, спотыкаясь, встает на колени перед родителями. Они прижимаются к сыну, который обнимает обоих за спины. На моих глазах плечи Ксио начинают трястись: она рыдает.

Молча выхожу на крыльцо, где сидит Альберто с вазой сладостей. Он с ухмылкой смотрит на стайку мальчиков, едва-едва достигших того возраста, в котором разрешается пройти от тротуара к крыльцу без сопровождения родителей. Вижу, как в дальнем конце двора стоят и разговаривают, одновременно присматривая за ними, трое взрослых. Но как только мальчики уходят, Альберто с серьезным видом поворачивается ко мне.

– Всё в порядке? – с тревогой спрашивает он. – Tio Брэндон никогда не приезжает сюда на Хеллоуин. Он не заболел, нет?

– Не заболел, – заверяю его, усаживаясь рядом на перила и слегка разворачиваясь, чтобы прислониться спиной к столбу. – Знаю, вы одна семья, но пока не могу об этом говорить. Скоро все узнаешь.

Его взгляд падает на пистолет в кобуре у меня на бедре и значок агента на поясе.

– Речь идет о tia Фейт, верно?

– Ты называешь ее tia?

– Папа сказал, что нам не следует прекращать обращаться к членам семьи как к членам семьи лишь потому, что они умерли или пропали. Bisa buelo[85] умер много лет назад, но он по-прежнему bisa buelo, не так ли?

– Si. Eso me llena de amor[86].

– Ты не ответила на вопрос.

– Знаю. Но пока не могу ответить.

В каком-то смысле это тоже ответ. Альберто понимает – и медленно кивает.

– Я не могу рассказать родителям, нет? А tia Лисси?

– Ксио и Паул, вероятно, сами скажут им завтра-послезавтра.

Похоже, он принимает это за «нет». И натягивает на лицо улыбку для следующей группы детей.

Примерно в полдесятого ребячий поток наконец иссякает. В течение последнего часа приходили в основном дети постарше. Еще через двадцать минут – за это время в гости не пожаловал ни один ребенок – благодарю Альберто и отпускаю домой. За прошедшие часы мы успели поговорить о его программе обучения, кем он хочет стать и немного про ФБР и Брэна. Затем всплыла тема бейсбола. Похоже, я наконец выяснила, откуда Брэн набрался тех нецензурных высказываний, которые вставляет всякий раз, когда «Рэйс» проводят удачную серию.

Парень протягивает мне вазу, слезает с перил и оборачивается:

– Я ничего не скажу родителям. Обещаю.

– Спасибо. Знаю, что прошу о многом…

– Но это ведь ненадолго, да?

– Совсем ненадолго.

Альберто кивает и направляется к себе. Оказывается, его жилище через три дома на противоположной стороне улицы.

Ваза все еще заполнена на треть конфетами. Просеиваю разнообразные шоколадные мини-батончики, пока не достигаю слоя коробочек с «Ботаниками». Когда дверь внезапно открывается, я уже успела засунуть в рот содержимое целой коробочки и закономерно давлюсь.

Брэн просто стоит и смотрит – вот придурок, хотя тянет руку в мою сторону: наверное, на случай, если потеряю равновесие.

– Тебе лучше? – спрашивает он, как только я перестаю кашлять.

– Определенно, – хриплю в ответ.

– Есть настроение прогуляться?

Я оглядываюсь на дом.

– Как твои?

– Отправились спать. Да, спасибо за… гм…

– За то, что ушла?

– За то, что предоставила нам личное пространство.

– Ваш племянник – умный мальчуган. Ужасный вкус по части бейсбольных команд, но парень хороший.

Протягиваю вазу, борясь с искушением набить карманы «Ботаниками» – на будущее – и слезаю с перил. Брэн относит вазу в дом и запирает дверь. Не успеваем мы пройти по подъездной дорожке, как он берет меня за руку.

– Уже и не верили всерьез, что когда-нибудь найдем ее, – говорит он, когда мы минуем пол-улицы. В некоторых домах погашен свет, однако и в остальных, несмотря на Хеллоуин, тихо – за исключением одного, где идет вечеринка, а двор полон машин и столов, уставленных красными стаканчиками.

– И в конечном счете перестали верить. Так давно не было новостей… Мы не ожидали, что найдем, но не могли просто забыть ее.

Такое бывает нередко, даже часто. Однако Брэну сейчас не нужно, чтобы я произносила это вслух: он и так знает. Сейчас передо мной не агент Эддисон, а Брэн – сын и брат.

– Ты в курсе, что тогда, много лет назад, мои родители основали фонд, обещающий вознаграждение за информацию о Фейт? Они не брали из него ни копейки, даже когда их дом начал разваливаться. Просто налаживали всё сами, даже если дела шли плохо. А потом я звонил Рафи…

– Потому что он занимается строительством.

– Si. Он приводил сотрудников-новичков или молодежь, которую обучал, в рамках общественных работ или под каким-нибудь другим предлогом, и говорил родителям, что ребятам нужно практиковаться в ремонте.

– Ремонте того, что требовалось починить отцу с матерью.

– Верно. И, поскольку они только ученики, было неправильно взимать с родителей полную оплату.

– Ты возмещал разницу из своего кармана?

– Насколько позволял Рафи. Так мы делали в течение многих лет, потому что сама мысль пустить средства фонда на что-то еще означала сдаться. Однако я не мог просто послать родителям деньги напрямую, у них своя гордость.

– Они знают об этом?

– Нет, не знают. Мы действовали осторожно.

– Брэн, помнишь наш прошлый приезд, когда вы с отцом отправились на пробежку? Тогда еще сломались перила на лестнице. Позже родители послали тебя за продуктами и начали делать ставки, когда же внезапно появится Рафи с неоперившимися птенцами, которым срочно нужно научиться ремонтировать перила и поручни.

– Серьезно?

Я прислоняюсь к Брэну – достаточно резко, чтобы он слегка качнулся в сторону.

– Думаю, они знали, что и у тебя есть гордость.

Он издает звук, очень похожий на смех, и качает головой.

– А мы-то все эти годы думали, что нас так и не застукали…

– Помнишь, что Ксио сказала тебе, когда мы только пришли? Она – твоя мать, так что, естественно, знала все.

Выходим из квартала Эддисонов и направляемся по Эрлих еще с полмили до заправки. Я не слишком удивлена, когда Брэн покупает в магазинчике пачку сигарет и зажигалку. Прия рассказывала, что раньше Эддисон выкуривал по полпачки в день. По ее словам, он пару лет пытался бросить, хотя и без особой мотивации. Но однажды Прия увидела, как Брэн тянется за сигаретой, и заявила, что от него воняет хуже, чем в мужской раздевалке в ее школе. В процессе выяснения, откуда она знает, как пахнет в мужской раздевалке, Эддисон забыл про сигарету.

Я не комментирую его покупку, а достаю телефон и набираю сообщение Шире:

– Предлагаю приостановить ограничение на курение на несколько ближайших дней.

– Да, черт возьми, спасибо.

– Ты как, держишься?

– Побывала на семейной встрече. Ima сказала, что полностью поддерживает всех, кто решит поехать туда, и что даже полетит во Флориду, если они того хотят, но сама не собирается посещать ни больницу, ни тюрьму.

– И кто-нибудь поедет?

– Нет. Мы все обсудили. Единственная возможная причина ехать – своего рода чувство долга, но что хорошего делать это против собственного желания? Наверное, мы объявим траур, когда придет время, но оплакивать человека, которым он был для нас, и навещать человека, которым он оказался на самом деле, – разные вещи.

– Он вообще приходил в сознание?

– Нет. И, по словам врачей, скорее всего, не придет.

– Если хочешь, чтобы я приехала к тебе, дай знать.

– Я слышала об этом деле в новостях – ты находишься именно там, где нужно быть.

Не успеваем выйти из магазина, как Брэн протягивает мне сигарету. Обратно идем еще медленнее, за нами тянутся тонкие завитки дыма.

– Знаешь, если ты хочешь остаться… – в конце концов произношу я.

Брэн кивает.

– Мне надо быть там.

– Знаю. Но ты должен помнить, что есть другой вариант – остаться здесь. Никто тебя не осудит.

Он сжимает мою ладонь. Остаток пути проходим в тишине, садимся на крыльцо и курим почти до рассвета. Заснуть сейчас невозможно, однако это спокойствие вокруг, эта тишина… все это в каком-то смысле отдых.

Глава 26

Обычно Ксиомара – «жаворонок», одна из тех пташек, которые буквально заливаются с раннего утра. Однако сегодня утром она сдержанна и бледна. Сидит за кухонным столом, уставившись в кружку кофе с молоком и корицей. Затем поднимает взгляд, замечает пленку, которой я обернула бинты, чтобы принять душ, и хмурится:

– Это сделал мой сын?

– Да, но не в том смысле.

Сажусь напротив и вытягиваю руку, чтобы она могла внимательно осмотреть ее. Ксиомара несколько десятков лет была медсестрой в кабинете одного и того же врача, а когда врач продал свое место и ушел на пенсию, уволилась. Меньше чем через четыре месяца Ксио не выдержала и устроилась на полставки в школу медсестрой, трудясь посменно с коллегами, которые тоже не смогли окончательно бросить работу.

Она смотрит на меня весьма сурово, после чего приступает к разматыванию пленки и бинтов.

– Намеренно или нет, но он причинил тебе боль, Элиза. Я верю в несчастный случай, но это не означает, что произошедшее – не его вина.

Она осторожничает возле нелопнувших волдырей; пальцы не касаются поврежденной кожи в тех местах, где лопнувшие волдыри аккуратно срезали, чтобы предотвратить занесение инфекции. Я достаю антибактериальный крем, который мне дали в больнице. Ксиомара кивает и берет тюбик.

– У Брэндона всегда был вспыльчивый нрав. Унаследовал от меня. После того как Фейт…

Она замолкает и поджимает губы, вновь переживая обрушившуюся новость. Затем продолжает:

– Потом все стало еще хуже. Мы несем ответственность за свою вспыльчивость, особенно если в результате причинили кому-то боль. Вспыльчивые люди должны вести себя осторожнее.

Она мягко втирает крем, проверяя, не просочилась ли жидкость через бинты, и профессионально накладывает повязку заново.

– Твое желание извинить его действия говорит о тебе только хорошее, но будь осторожна: если станешь слишком сильно стараться оправдать его, это пойдет во вред тебе самой.

Киваю и ничего не отвечаю: это же его мать. Кроме того, возможно… возможно, когда я осознала, что же именно произошло между мной и Клиффом, то стала раньше замечать признаки того, как кто-то катится по наклонной, предупреждающие знаки. Считаю ли я, что Брэн когда-нибудь станет жестоким? Нет, черт возьми, он скорее отрубит себе руку. Но, возможно, Ксиомара права и следует нести ответственность в полной мере даже за последствия несчастных случаев…

– Элиза, я хотела бы кое о чем тебя попросить, если ты можешь это сделать. Или, во всяком случае, попытаешься.

– Что?

Ксиомара берет с соседнего стула сложенное одеяло, встает и встряхивает его. На бледно-голубом фоне с завитушками белых стежков – намеков на облака – посередине изображены две многоконечные звезды, одна в другой. Обе очень красивого цвета радуги. Несколько треугольников разных размеров сочетаются друг с другом таким образом, что видны и звезды, и спирали. Края одеяла опоясывает широкая полоса: цвета подобраны так, что весь спектр радуги повторяется снова и снова.

– Основной узор называется «компас моряка», – сообщает Ксиомара. – В честь розы ветров и компаса, которым пользовались моряки: с их помощью они находили дорогу домой.

Она снова встряхивает одеяло и сворачивает несколькими движениями – у меня никогда не получалось так быстро и ловко.

– Сачин Карван стал первым настоящим другом Брэндона после исчезновения Фейт. У них общее ужасное прошлое. – Поглаживает материю, рассеянно прослеживая пальцем линию стежков. – Два года маленькая девочка жила всего в паре улиц, и никто из нас ничего не подозревал. – Делает глубокий вдох. – Знаю, сначала надо исследовать вещественные доказательства, хоть вы и были так добры, что избавили нас от подробностей. Однако вскоре той маленькой девочке разрешат вернуться домой, а гробы… гробы так…

Накрываю ее ладонь своей. Ксиомара отвечает дрожащей улыбкой.

– Я хотела бы, чтобы она отправилась домой вместе с ним, если можно. Это личное одеяло Фейт. Abuela сшила его еще до ее рождения. Вначале оно казалось слишком большим, а потом – слишком красивым, чтобы пользоваться им каждый день. Но всякий раз, когда семья возвращалась издалека, мы клали одеяло ей в кровать.

– Вы не могли знать, что Дэвис держит похищенную девочку у себя в доме.

– Не могла, да. Будь он неосмотрителен, его поймали бы давным-давно. Я не могу винить себя за то, что ничего не подозревала, как и все остальные. Однако Эрин провела там столько времени в том же положении, как и Фейт… Она слишком давно не видела людской доброты.

– Я передам просьбу судмедэкспертам. Не думаю, что откажут.

– Gracias, mija.

– Хотите, чтобы я отвезла что-то в Омаху? Для Фейт?

Улыбка на лице женщины становится шире, хотя глаза по-прежнему блестят от слез.

– Я сама передам кое-что сыну. Ему понадобится какое-то поручение, чтобы не надломиться.

Раздается стук во входную дверь – достаточно громкий, чтобы услышали, но в то же время достаточно тихий, чтобы не разбудить спящих.

– Думаю, это Иан или Карван.

– Наверное. Ты определила по стуку?

– Это фирменный стук.

Первые несколько недель после моего появления в команде Финни принудительно тренировал меня особым образом стучать – и разговаривать. Ксиомара идет к двери и возвращается с Ианом и Конни Мэтсон. За ними следует еще один человек – примерно одних лет с Брэном, хотя проседь в темных волосах только начинает пробиваться на висках. Кожа тоже смуглая, глаза темные; он весь в черном, за исключением желтой ленты на лацкане. Ленты с надписью «Помните о пропавших детях».

Агент Карван.

– О, знаменитая Элиза, – приветствует он, вымучивая улыбку на мрачном лице. Не очень успешно. – Рад встретиться, несмотря на обстоятельства.

– Я тоже. Хорошо, что тебе удалось сюда добраться.

– Ни за что на свете не пропустил бы такое. Спасибо, благодаря тебе я узнал о произошедшем.

Строго говоря, благодарить следует Вика, но не стану придираться.

У Конни и Иана – термосы, из крышек которых струится пар. Ксио берет с полки кофеварку.

– Сачин, не желаете кофе?

– Спасибо, Ксиомара, буду очень признателен.

Она наливает кофе и протягивает ему, затем роется в шкафчике в поисках чайных пакетиков.

– Элиза, «Эрл Грей» подойдет?

– Вполне, Ксио.

Шира считает, что «Эрл Грей» на вкус как тушеные носки, приготовленные после тренировки в спортзале. Я отнюдь не обожаю этот сорт, разве что его разновидность «Лондонский туман», но и ненависти не испытываю.

Карван смотрит в свою кружку с кофе.

– Помню мистера Дэвиса. Помогал мне с математикой. Никогда не предположил бы, что он…

– Сачин, никто не предполагал, – мягко замечаю я. Обращаться к нему по имени все еще непривычно. – Никто ничего не подозревал, а «никто» на протяжении тридцати лет – это очень много людей. Тебе было всего четырнадцать.

Он рассеянно кивает.

Неважно, сколько раз повторять эти слова; все равно он, а также Иан, Брэн и многие другие смирятся с истиной, только когда будут в состоянии это сделать, и ни секундой раньше.

Когда Брэн спускается вниз – гладко выбритый, с ниспадающими на лоб мокрыми кудрями, – то кладет руку на плечо Иана и крепко сжимает. Тот накрывает его ладонь своей.

– Уверены, что хотите там присутствовать? – прямо спрашивает детектив. – Вы оба?

– Мы должны быть там.

– Глупые мальчишки, – хрипло говорит Мэтсон. Однако другая его рука тянется к Карвану и сжимает его плечо. Очевидно, что детектив обеспокоен, но в то же время гордится ими.

Спускающийся по лестнице, почти уже одетый на выход Паул выглядит слегка ошеломленным.

– Дело в распорядке дня, – поясняет он почти застенчиво. – Просто я так привык… – Он умолкает, оглядывает кухню и резко садится. – Просто сегодня…

Брэн отходит от Иана и встает позади отца, положив ему руки на плечи. Паул делает прерывистый вдох.

– С вами всё будет в порядке? – спрашиваю я. – Если нужно кого-то позвать…

– Конни останется с нами, – отвечает Ксио, – а Лисси придет, как только отправит детей в школу. Она успокоит нас.

Мы сидим в напряженной тишине, пока не настает время собираться. Брэн выходит первым, чтобы отнести наш багаж и сумку Карвана в машину; я осторожно пакую одеяло. Ксио достает из кладовки большой коричневый бумажный пакет из-под крекеров и протягивает мне в раскрытом виде.

Я за рулем: везу всех к дому, который много лет назад арендовал Дэвис, – в двух улицах от Эддисонов. Микроавтобус службы медэкспертизы припаркован на подъездной дорожке, два черных внедорожника стоят вдоль тротуара на обочине, по другую сторону дороги – несколько полицейских машин; между ними как раз достаточно места для одного автомобиля. Узнаю агента Уилсона: он стоит у края подъездной дорожки рядом со стройной седовласой женщиной, нервно обхватившей себя руками. Наверное, нынешняя владелица дома или его арендатор.

Брэн, Карван и Иан присоединяются к группе стражей порядка у подъездной дорожки. Вся троица одета с целью не слишком выделяться и выглядит достаточно «официально», чтобы никто не задался вопросом, почему они здесь. Иан обменивается рукопожатиями с несколькими полицейскими и осведомляется, как поживают их родственники или сослуживцы. Помню, что он в отставке уже лет десять – значит, все же успел поработать с некоторыми из них. И, похоже, многих обучал.

Один из полицейских – в форме и с галстуком детектива – протягивает Брэну руку и, не стесняясь, крепко обнимает его.

– Мне так жаль, старина…

– По крайней мере, теперь мы знаем правду, да?

– Полагаю, что так. Лисси скоро вернется из школы. Она останется на время с твоими родными.

– Мэнни, это Сачин Карван, – начинает знакомить Брэн. Я же жду, пока судмедэксперт закончит разговаривать с кинологом К-9[87], который приехал на тот случай, если земля во дворе окажется непроницаемой для георадара. Мануэль, или Мэнни, как теперь его обычно называют, – младший брат Рафи и муж Лисси. И – вспоминаю вдруг – один из детей, с которыми Дэвис занимался в Тампе.

Неудивительно, что он стискивает зубы.

Кинолог из К-9 отходит, так что я выступаю вперед и представляюсь судмедэксперту, который смотрит на меня испуганно. Его костюм помят, а сам он выглядит так, будто сунул палец в электрическую розетку.

– Боже мой, вы так похожи на юную мисс Бейли!

– Верно.

Сейчас нет смысла спорить, что уже со второго взгляда сходство окажется гораздо менее заметным.

– Я агент Стерлинг. Хотела бы передать вам просьбу, если можно.

Открываю пакет, демонстрирую эксперту одеяло и излагаю желание Ксиомары. Затем – едва не запоздавшая мысль – подчеркиваю связь Карвана с Эрин.

Он осторожно берет у меня пакет, чуть ли не прижимая к груди, хотя есть ручки. Рассеянный, но сострадательный тип.

– Конечно. Что за удивительная женщина – поступила так, несмотря на собственное горе… Да, одеяло будет в сохранности, пока мы не подготовим мисс Бейли к транспортировке. Ее брат не должен это видеть.

На языке вертится фраза, что Эрин – не сестра Карвана, но я проглатываю ее. Конечно, сестра. Они связаны более прочными, чем кровные, узами. Шира, Мерседес и Прия для меня все равно что родные сестры – а сестры могли бы появиться, заведи мои родители больше детей.

Судмедэксперт подзывает помощника, вручает пакет и строго наказывает не терять и не ставить на землю.

Когда все готовы, половина собравшихся перешагивает через заборчик и оказывается на заднем дворе. Там к нам присоединяются Мэнни и двое полицейских в форме; остальные дежурят возле автомобилей – отгонять любопытных прохожих, если появятся. Уилсон оставляет Роджерса с владелицей дома и следует за нами. В углу на заднем дворе раскинулся большой дуб – почти ровно в той точке, где сошлись бы ограды нескольких владений. Но изгороди укоротили, чтобы дерево росло свободно. В тени дуба поскрипывают старые качели на проржавевших цепях. В целом двор выглядит ухоженным, но пользуются им явно редко.

– Начать с какого-то конкретного места? – спрашивает один из техников ФБР, обхватив рукоятки георадара.

Все смотрят на меня. Ну да: поскольку я была в команде, расследовавшей первоначальное дело, то формально здесь я старшая по рангу, да?

– Не думаю, – отвечаю ему. – Кендалл зарыли в углу, но это не значит, что с Эрин поступили так же.

Странное ощущение – просто стоять и смотреть. Не знаю почему. Все равно обычно тела выкапываем не мы. При трагическом стечении обстоятельств, бывает, приходится устанавливать их местонахождение, но ФБР не просто так держит в штате судмедэкспертов. А может, просто чувствую себя неважно. Хочется дотронуться до руки Брэна, однако он с Ианом сосредоточили внимание на Карване – оба положили ладони ему на спину.

Эрин обнаруживают не в углу, а параллельно задней ограде, примерно на треть от одной границы владений и в нескольких футах от другой. При виде костей на экране оператор присвистывает. Его напарник торопливо помечает периметр раскопок флажками.

Карван смотрит на флажки на проволочках и бессознательно дергается, отталкивая руки мужчин и пытаясь разглядеть, что на экране. По его пепельно-бледному лицу катятся слезы.

– Сачин? – мягко обращаюсь я. – Ты же знаешь: ничего страшного, если не станешь смотреть.

– Эрин… – Он качает головой. – Я должен быть здесь ради Эрин.

– Ты и находишься здесь ради Эрин. Как думаешь, она хотела бы, чтобы ты увидел ее такой? Только по той причине, что ты здесь ради нее?

Сачин моргает и слегка поворачивает голову в мою сторону.

– Ничего страшного, если ты не станешь смотреть. Ничего страшного, если сохранишь ее в памяти такой, какая она была раньше.

Сачин проглатывает очередной всхлип – не до конца, впрочем, – и отворачивается к стене дома. Иан с Брэном поворачиваются вслед за ним, поддерживая Карвана, но по-прежнему следят за техниками. Эрин провела в этом доме почти два года, ее зарыли в землю еще до пропажи Фейт. Никто и не подумал искать ее тут.

Техники опытные: довольно скоро они откапывают завернутый в пластик сверток на глубине почти четырех футов. Пластиковая упаковка сохранилась почти целиком, так что сверток можно поднять, однако ее годами точили жуки-могильщики. Георадар показывает только кости, камень или металл, а не плоть. Впрочем, полагаю – судя по звукам, раздающимся при извлечении свертка и по прочитанным Касс за ланчем слишком-многочисленным-лекциям, – остались только кости. Через выцветший пластик виднеется краешек сильно испачканного, истлевшего одеяла.

Слышу, как Брэн что-то торопливо говорит на ухо Карвану, отвлекая его от хруста перемещаемых костей.

– Скелет вполне соответствует по габаритам, – тихо говорит медэксперт и бросает взгляд на Карвана: не расслышал ли тот. – Смогу сказать больше, когда изучу останки, однако скелет не выходит за рамки вероятных размеров девочки такого возраста. Если преступник искусственно вызывал у жертв болезнь, это, скорее всего, замедляло их рост. Видите – вот здесь, у черепа?

Наклоняюсь взглянуть на сделанный георадаром снимок.

– Несколько зубов выпали. Еще при жизни у девочки была потеря костной массы. Как только корневые нервы разрушились, зубы больше не могли оставаться на местах. А еще обратите внимание на это и это, – продолжает он, водя пальцем по ребрам и рукам. – Заметное уменьшение плотности костей плюс некоторое искривление.

– Есть признаки внешних повреждений?

– Судя по всему, переломов не было: даже спустя столько времени их легко заметить. Как только исследую сами кости, я определю примерную дату появления шрамов, если они имелись. Пока же могу сказать, что это, скорее всего, Эрин Бэйли.

– Как вы определили?

– Видите колено? Вот здесь.

– Там… металл?

– Из медицинской карты следует, что в пятилетнем возрасте она попала в автокатастрофу. Колено сильно пострадало, так что его пришлось укрепить с помощью металлического импланта.

Эксперт вытаскивает из-под мышки папку, раскрывает и перелистывает страницы, остановившись на копии рентгеновского снимка. Его короткий квадратный палец указывает на вставленные хирургами металлические пластины. Пропорции выглядят совсем иначе: детальный снимок колена – и совсем маленький снимок скелета с георадара. Однако доводы убедительные.

– Как думаете, сколько времени займет достоверная идентификация?

– Недолго, учитывая, что у нас есть медицинские данные для сопоставления. По возможности извлечем образец ДНК из костного мозга и сравним с… если у вас есть с чем сравнить.

– Ее мать и сестра сдали образцы. От самой девочки не осталось никаких вещей.

Техники осторожно кладут останки в черный мешок для трупов и перемещают на ожидающую каталку. Хотя они в целом проявляют почтение к умершей, их работа такова, что они видели много тел и… как бы сказать: спустя какое-то время трепета это больше не вызывает. Однако в телах детей есть нечто такое, что заставляет обращаться с ними особенно бережно.

По щекам Иана катятся слезы, оседая в бакенбардах. Он даже не пытается вытереть их или отвернуться.

– Все это время…

Карван стоит – с непоколебимо прямой спиной – и всхлипывает в ладонь. Двадцать семь лет назад лучшая подруга его сестренки – сама ему как сестра – пропала. Сегодня ее наконец нашли. Когда-нибудь это знание утешит его в горе.

Судмедэксперт забирает пакет у помощника, затем бросает взгляд на Карвана, поворачивается ко мне и открывает пакет.

– Агент Стерлинг, будете так любезны?..

Киваю и вынимаю одеяло – красивое, сохранившееся в первозданном виде. Осторожно беру его в руки и обхожу толпу мужчин, чтобы Карвану не пришлось оборачиваться и видеть место раскопок.

– Сачин? Ксиомара передала для Эрин одеяло. Ничего, если мы завернем ее в него?

Он трет лицо обеими руками, хотя слезы все равно не перестают литься.

– Она…

– Она прикрыта.

Когда Сачин берет у меня одеяло, его бьет дрожь. Однако он расправляет плечи и подходит прямо к стоящей у ограды каталке. Мэнни останавливается рядом с другой стороны, Брэн и Иан встают по бокам от Карвана, и мы впятером осторожно разворачиваем одеяло. Каталка узкая, одеяло вдвое шире, так что мы складываем края, чтобы радужный «компас моряка» оставался на виду. Осторожно подтыкаем одеяло вокруг Эрин; Иан с Брэном подкладывают его край под днище мешка, чтобы это не пришлось делать Карвану. Остальные отходят, однако Сачин ненадолго задерживается: рука зависла над одеялом в том месте, где находится голова девочки. Качаю головой и стараюсь прогнать воспоминание, как отец Ширы приглаживал наши волосы и целовал в лобики, уложив в кровать.

Когда Карван отступает, Мэнни и его полицейские, а также медэксперт с помощником подходят к каталке, осторожно и скорбно везут по газону и переносят через изгородь: процессия похожа на почетный караул.

Брэн с мокрыми глазами обнимает Карвана, стараясь помочь другу сдержать обрушившуюся на него горестную бурю. Тот выглядит испуганным.

Не могу винить его за этот страх.

– Когда вылет? – приглушенно спрашивает Уилсон, наклонившись к моему плечу.

– В одиннадцать тридцать.

Полицейский смотрит на часы – четверть десятого:

– У вас еще есть здесь дела?

Оглядываюсь на Иана, который следит, как каталка скрывается за углом дома.

– Вообще-то нет. Мы уже попрощались с Эддисонами, с ними есть кому посидеть, а Мэнни сообщит им последние новости о находке.

Полицейский медленно кивает. Слежу за его взглядом: тот направлен на Брэна и Карвана.

– Бедняги, – говорит он тихо, так что я едва слышу. – Даже представить не могу, каково им.

– Никто не должен пережить такое.

– Удачи в Омахе.

– Спасибо.

Глава 27

Детектив Мэтсон звонит жене – узнать, как она, и сообщить, что Мэнни придет позже и все расскажет. Улавливаю тон ее голоса, но не слова́: она явно волнуется за Иана. Впрочем, не думаю, что существует сила, способная удержать его от поездки к Фейт. Уилсон обещает регулярно снабжать свежими новостями и передает нас агентам Спенсеру и Паркеру, чтобы те подбросили обратно до аэропорта. Мы нарушаем несколько правил дорожного движения разной степени важности, зато в десять двадцать четыре уже стоим в очереди на досмотр службой безопасности аэропорта.

Брэн не вымолвил ни слова с тех пор, как мы вышли с заднего двора. Смотрю то на него, то на Карвана.

– Вы как бы в порядке?

Брэн слегка улыбается: это фразочка Прии. И кивает. Карван же лишь моргает: его глаза по-прежнему мокрые и блестят.

Что ж, пусть хотя бы так.

Трехчасовой перелет в Омаху начинается в одиннадцать сорок, а приземляется самолет в час тридцать два по центральному времени. Тут, на юго-востоке Небраски, даже идет снег – в первый день ноября. Мы заходим в туалет переодеться в приготовленную Прией теплую одежду, а куртки набрасываем на сумки и так и несем, пока не приближаемся к выходу. Эппли – небольшой аэропорт, но какой смысл потеть и париться лишний раз?

Карван ведет нас к выходу. Он вылетел отсюда всего двенадцать часов назад, чтобы присоединиться к нам в Тампе.

У самых дверей рыжеволосая амазонка в форме и тяжелом темно-синем пальто поднимает руку в приветственном жесте:

– Вы как, держитесь, босс?

– Стараюсь держаться, – отвечает Сачин по-прежнему глухим голосом. – Агент Фишер, это агент Стерлинг – она из команды, которая ведет дело. А это агент Эддисон и детектив в отставке Мэтсон, они здесь не на службе.

– Как и ты, когда ездил в Тампу не по службе? – уточняет амазонка. Карван кивает.

– Добро пожаловать в Омаху, – объявляет Фишер. Мне она нравится уже потому, что не стала развивать тему. – Спор, кто будет расследовать дело, уладили сегодня утром. Верх одержало, что неудивительно, полицейское отделение Сарпи, а помощники шерифа и несколько агентов уже оцепили место преступления. Если вы готовы, то автомобиль ждет вон там.

– Какова вероятность, что снег помешает раскопкам? – спрашиваю я, как только машина трогается с места.

– Маловероятно; он падает потихоньку. Вот после следующей ночи, когда температура упадет и земля замерзнет, станет сложнее. Мы уже установили на месте оборудование. Хозяева дома в истерике.

Брэн сжимает мою руку. Слава богу, что ни Фишер, ни я не пытаемся вовлечь мужчин в разговор.

– Кто-нибудь выяснил нынешнее местонахождение родных Маккенны Латтимор?

– Ее родители по-прежнему живут здесь – собственно, в том же доме: в тупике в конце улицы Эмилин, примерно в шести домах от Дэвиса. Вчера вечером мы побеседовали с ними. Они согласились ничего не рассказывать остальным родственникам до сегодняшнего дня и убедить их молчать, пока дело не всплывет в новостях. Но мы получили подтверждение из отделения в Атланте: тамошнее тело определенно принадлежит Маккенне.

Все развивается стремительно. Так и нужно, но… черт возьми. Столько информации передается из города в город, и приходится прилагать столько усилий, чтобы держать все в секрете…

Никогда не подозревала, что Омаха так близко к границе штатов. Дорога из аэропорта к центру города даже заводит на несколько минут в пределы Айовы. Оттуда добираемся до 480-й мили. Фишер мчится на всех парах через участок дороги, где идут строительные работы, на запад, к 80-й миле.

– Улица Гаррисон находится на границе округа, – сообщает она, сворачивая с шоссе. – Дом прямо у дороги.

Брэн смотрит в окно и прижимает к себе пакет из-под крекеров. Не знаю, как выглядит одеяло, которое мать дала ему для Фейт. Знаю только, что он не расставался с пакетом с тех пор, как мы прошли досмотр службы безопасности в Тампе. Не то чтобы Брэн когда-нибудь бывает особенно болтлив, однако непривычно и тревожно видеть его настолько молчаливым. Причины понятны, но все равно он кажется чужим.

Фишер паркуется на улице возле почтового ящика – так что теперь добраться до него другим автомобилям будет крайне затруднительно.

– Хозяева решили не присутствовать при раскопках, – говорит она, когда мы выбираемся из машины. – Не скажу, что я сильно огорчена.

– Стерлинг? Это ты?

Озираюсь и вижу обладательницу голоса в дверном проеме.

– Лангслоу? Что ты делаешь в Омахе?

Она сбегает по ступенькам и сгребает меня в объятия, буквально отрывая от земли:

– Мужа перевели сюда в прошлом году. Через несколько месяцев я последовала за ним.

Остальные смотрят на нас терпеливо. Слишком терпеливо.

– Мы с Лангслоу вместе работали в Денвере, – поясняю я. – Не виделись с тех пор, как я попала в Куантико.

– Мелкая честолюбивая нахалка, – ласково произносит Лангслоу. – Итак, вчера вечером мы немножко обыскали дом и нашли кое-что интересное.

– Внутри?

– Подвал оборудован не до конца. Мы подумали, что держать пленницу там было бы логично. В одном месте обнаружили отошедшую от стены древесно-стружечную плиту…

Она протягивает пакет с вещественными доказательствами: внутри – несколько карманных записных книжек. Страницы пожелтели от времени, края загнулись и осыпались, однако на выцветшей пятнами синей обложке одной из книжек большими буквами черным маркером выведено имя.

Фейт Эддисон.

Брэн ловит ртом воздух. Я – к черту профессионализм – наклоняюсь к нему и обхватываю за талию, не давая упасть. Карван поддерживает с другой стороны.

Фишер заслоняет Лангслоу, рыжая макушка оказывается на уровне ее локтя: последнюю трудно назвать низкорослой.

– Агент Эддисон здесь не на службе, а чтобы засвидетельствовать, что нашли его сестру.

– А, черт… Мне очень жаль.

Теперь Лангслоу прижимает пакет к себе, а не размахивает им в воздухе.

– Мы лишь бегло просмотрели дневники. Насколько успели выяснить, девочка, похоже, послушно притворялась Лизой для Дэвиса, но прятала эти записные книжки, которые были ей нужны, чтобы не забывать, что она – Фейт. Очень умная девочка. Уверена… уверена, рано или поздно их отдадут вам. Если хотите. Привет, босс.

Я киваю.

– На заднем дворе все готово?

– Да. Ворота вон там.

Лангслоу уклоняется от руки Фишер и спешит вперед – наверное, предупредить остальных о присутствии родственника погибшей.

Рядом с высоким крыльцом стоят металлические качели, прислоненные к двухэтажному пластмассовому домику для игр. Сразу за столбом с качелями двор резко спускается по направлению к забору, а дальше за ним – улица Гаррисон. Учитывая угол наклона и высоту ограды, вполне вероятно, что Фейт похоронена там, где георадару трудно развернуться. Единственный ровный участок двора легко разглядеть со стороны дороги при дневном свете, и даже самые нелюбопытные соседи заметят, если будете рыть землю посреди ночи. Чтобы не вызывать подозрений, Дэвису явно пришлось похоронить свою жертву подальше, на невысоком холме.

Когда мы подходим, агенты и техник здороваются с Карваном и почтительно кивают остальным. Это сотрудники Сачина. Некоторые смотрят на него с искренним сочувствием – уверена, все они в курсе, почему Карван не работает над этим делом.

Сачин обнимает Брэна, кладет руку мне на плечо и слегка подталкивает:

– Вперед, Элиза. Действуй. Мы о нем позаботимся.

Смотрю на Брэна, тот кивает. Черт. Ненавижу такие ситуации.

Я отхожу, а Иан занимает мое место и начинает о чем-то мягко говорить с Эддисоном. Направляюсь к женщине-кинологу и останавливаюсь на почтительном расстоянии, чтобы не толпиться и не встревожить сидящую рядом с ней немецкую овчарку.

– Привет. Я агент Стерлинг.

– Я лейтенант Уотерстон, а это полицейский Фуриоса[88].

Смотрю на собаку. Та громко зевает, высунув язык. На лапах темно-синие бахилы – от холода и сырости.

– Мне нравится это имя.

– Она кусала всех приближающихся к ней тренеров-мужчин, а на меня ни разу не зарычала. Подходящее имя.

– Натаскана на кости?

– Да, мэм. Когда стало известно, как долго здесь, скорее всего, пролежало тело, то для выполнения задания выбрали именно нас.

– А нюх от холода не потеряет?

– Сейчас нормально. Холодного ветра здесь почти нет – двор маленький, а для снегопада пока слишком тепло. Если не провозимся много часов, с нюхом проблем не будет.

– Пожалуй, стоит начать вдоль задней ограды, где не работает георадар. Этот участок не видно со стороны дороги.

– Так и сделаем. Вставай, Фуриоса.

Собака повинуется и отряхивается – с крупа и с хвоста слетают снежинки.

Звать остальных даже не приходится: заметив, что Уотерстон и Фуриоса пришли в движение, каждый занимает свою позицию. Возвращаюсь к мужчинам и встаю перед Брэном, чтобы – почти незаметно – прислониться к нему спиной. Снимаю кожаную перчатку и беру его за руку. Уголком глаза замечаю, как он опускает взгляд и хмурится, после чего отдергивает руку, тоже снимает перчатку и переплетает наши пальцы в кармане своей куртки. С другой его руки свисают ручки зажатого между ним и Ианом пакета с одеялом. Вместе мы стоим на вершине холма и смотрим.

Становимся свидетелями, как выразилась Фишер.

Футах в семи от забора, примерно посередине двора, полицейский Фуриоса гавкает, ложится на живот и закрывает нос лапами в бахилах.

– Нашла, – объявляет лейтенант Уотерстон. Один из техников быстро подбегает с флажками. С помощь собаки, играя в своего рода «горячо-холодно», они помечают участок. После этого Фуриоса поднимается на лапы и тычется носом в ладонь хозяйки. Та отводит собаку в сторону и достает угощение:

– Хорошая девочка. Прекрасно поработала.

Техники и трое полицейских начинают раскопки.

Хватка Брэна становится сильнее – до боли. Учитывая обстоятельства, я бы, скорее всего, просто стиснула зубы и терпела, но тут вспоминаю о состоянии своей руки и слова его матери. Так что вместо этого шевелю рукой и сжимаю-разжимаю пальцы в ладони Брэна: словно сердцебиение. Он ослабляет хватку и касается губами моих волос в знак извинения.

– Хочешь отвернуться? – мягко спрашиваю я.

Он дважды сжимает мою ладонь: наш условный знак для ситуаций, когда не можем говорить, означающий «нет».

Раскопки занимают больше времени, чем в Тампе: земля тверже и сильнее застыла, почва другая – к счастью, не до конца промерзшая. Уотерстон отводит Фуриосу на крыльцо за нашими спинами, чтобы она стояла на деревянной поверхности и меньше мерзла. На тот случай, если сигнал ложный и собаке снова придется искать. Грязь медленно расчищают, и в поле зрения появляется до боли знакомая пластиковая упаковка.

Чувствую спиной, как Брэна бьет дрожь.

Хотя Фейт похоронили на два года позже Эрин, пластик пострадал больше – во всяком случае, насколько мне видно с расстояния восьми футов. Один из техников фотографирует процесс. Все участники шмыгают носами, и не только от холода. Когда они осторожно поднимают сверток, что-то выпадает из него и цепляется за рваный край упаковки, блестя под тусклыми солнечными лучами.

Агент Фишер резко подается вперед, вытаскивает из кармана и натягивает неопреновые перчатки. Техники застывают на месте, не мешая ей осторожно вытащить предмет, чтобы тот не затерялся. Томительно долгую секунду Фишер рассматривает лежащее в ее ладони. Техник делает снимок со вспышкой, документируя находку. Фишер слегка – пальцы не складываются в кулак – сжимает предмет и идет обратно к нам.

Осторожно вытаскиваю руку из кармана Брэна и делаю широкий шаг в сторону, становясь почти перед Ианом, чтобы не загораживать обзор Эддисону.

Фишер молча раскрывает ладонь.

Там лежит украшение. Цепочка потускнела от времени, застежка сломана, но кулон…

Розово-желто-голубая эмалевая радуга. Дуга с двумя белыми звездочками на концах.

Глава 28

Брэн таращится на кулон; кровь отхлынула от его и без того бледного лица. Он видел это украшение каждый день – оно висело и подпрыгивало поверх ярких футболок сестры и путалось в ее волосах – в течение десяти месяцев и еще двенадцати дней. Он сам надел кулон на шею Фейт рождественским утром, и с тех пор она его не снимала.

Видимо, и Дэвис не снимал.

Брэн с полувсхрипом-полувсхлипом падает на колени в снежную пыль, склонившись над одеялом, которое дала ему мать, чтобы накрыть тело сестры. Даже не уверена, дышит ли он. Плечи вздрагивают от напряжения, однако эти звуки – сломленного человека, угодившего в капкан зверя…

Встаю перед ним на колени и зарываюсь пальцами в его кудри, прижимая голову к своей груди. Кончики моих пальцев поглаживают голову. Ничего не говорю – что тут скажешь? Брэн не одинок – вот и все, чем я могу его утешить. Этого совершенно недостаточно, но я все равно даю ему знать: он не одинок.

Al molay rachamim, – шепчу я, медленно раскачивая нас обоих из стороны в сторону, – shochayn bam’romim, ham-tzay m’nucha n’chona al kanfay Hash’china, b’ma-alot k’doshim ut-horim k’zo-har haraki-a mazhirim, et nishmat Fate she-halach l-olama, ba-avur shenodvu tz’dakah b’ad hazkarat nishmata. B’Gan Ayden t’hay m’nuchata; la-chayn Ba-al Harachamim yas-tire-ha b’sayter k’nafav l’olamim, v’yitz-ror bitz-ror hacha-yim et nishmatah, Ado-nay Hu na-chalatah, v’tanu-ach b’shalom al mishkavah. V’nomar: Amayn[89].

Рука Брэна обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Елозя коленями по мокрой от снега земле, придвигаюсь к нему – близко, как он хочет. Его голова прижимается к моей шее. Слезы катятся по моим щекам, обжигая в тех местах, где мокрых дорожек касается холодный воздух.

Постепенно сбивчивое дыхание Брэна выравнивается.

Через мгновение Иан опускается рядом на колени, обнимая нас обоих. Карван следует его примеру, обнимая и Брэна и Иана.

– Ты нашел ее, – бормочу, уткнувшись Брэну в волосы. – Вы с Ианом нашли ее и отвезете домой, как только будет можно.

Он качает головой.

– Да, ты сделал это. Чтобы этот момент настал, должны были сойтись множество обстоятельств, и они сошлись благодаря тебе и Иану. Ты нашел Фейт и теперь отвезешь ее домой.

Постепенно Брэн распрямляется – не отстраняясь, но поднимаясь дюйм за дюймом, пока наши лбы не соприкасаются. Его прерывистое дыхание согревает мое лицо. Беру кончик шарфа – слава Прие, что упаковала нам в дорогу самый мягкий, – и вытираю его щеки. Брэн в ответ фыркает.

– Давай накроем ее одеялом твоей мамы, si?

Проходит минута-другая, прежде чем он кивает, вынимает из кармана пачку салфеток, вытирает лицо и сморкается. Предлагает салфетки Иану с Карваном – оба принимают предложение, – затем вытаскивает еще одну и вытирает мне щеки. Когда мы встаем на ноги, я крепко обнимаю Иана, а Брэн – Карвана.

Отстраняюсь, чтобы Брэн мог дотянуться и до Иана. Обнявшись, они опять начинают рыдать: на их жизни, на их семьи очень сильно повлияла маленькая девочка, которую они так долго искали.

Чтобы дать им время побыть наедине, а еще потому, что у меня есть кое-какие дела, подхожу к каталке, стоящей на ровном участке возле дома, где ее не видно с дороги. Тело Фейт уложено в черный мешок для трупов и привязано к ней.

Кладу обе руки – одну в перчатке, другую замерзшую – в изголовье каталки, в нескольких дюймах от мешка, и шепчу:

– Привет, Фейт. Тебя искали очень долго, милая. Прости, что не нашли вовремя. Но, думаю, ты будешь рада узнать кое-что.

Я рассказываю ей про Брэна, про избранный им путь – спасать детей и предавать правосудию людей, причинивших им боль; про сформировавшуюся вокруг него причудливую маленькую семью. Про ее родителей – как они ждали, надеялись и любили. Про ее подруг и их жизненный выбор – помогать детям. Лисси бережет их, Аманда помогает пострадавшим, а Стэнзи веселит больных. И все это ради Фейт.

– Не знаю, что бы ты делала, если б могла жить дальше, Фейт, но, уверена, в любом случае ты стала бы выдающимся человеком. Я буду заботиться о твоем брате изо всех сил, хорошо? Потерпи еще чуть-чуть, милая, ты почти дома.

Через несколько минут к нам присоединяются Брэн, Иан и Карван. У них покрасневшие мокрые глаза, но в то же время в выражениях лиц появилось нечто новое. Не спокойствие – пока не спокойствие. Наверное, это смирение. Старый кошмар закончился, хотя и по-прежнему причиняет боль. Брэн засовывает руку в пакет и вынимает клетчатое одеяло с белыми полосками – цвета такие яркие, что режут глаз. Мы вместе встряхиваем его и накрываем мешок с телом. На четырех клетках одеяла оставлены отпечатки ладоней в краске, на каждой от руки выведена корявая надпись: Фейт, Ивалисс, Констанца, Аманда. В других клетках, видимо, подруги собирались оставить образцы своих вышивок, прежде чем решили сделать кое-что пооригинальнее. В центре вышивка – четыре браслета дружбы. Каждый состоит из двадцати ниточек, тянущихся от края к центру, где они распускаются в маргаритки, спирали и сердечки. Вторая белая полоска огибает центральную клетку. На ней – разделенные розовыми, желтыми и голубыми сердечками имена девочек, а внизу вышито фиолетовым: «ЛУЧШИЕ ПОДРУГИ НАВЕКИ».

– Подходит идеально, – шепчу я.

Брэн кивает. Его рука на миг замирает над материей, затем отстраняется – совсем как Карван с Эрин. Эддисон двадцать пять лет мечтал снова обнять сестру.

Но не в такой ситуации.

Подсовываем края одеяла под Фейт – точнее, под мешок – и застегиваем удерживающие ее черные ремни. После секундной передышки сопровождаем каталку по траве и снегу в передний двор, к ожидающему минивэну судмедэкспертизы. Рядом с ним стоит крошечная женщина – пожалуй, в ней нет и пяти футов, – стройная, как тростинка, с завязанными в растрепанный хвост выцветшими светлыми волосами. Хвост добавляет ей едва ли не три дюйма роста.

– Аника Латтимор, – тихо произносит Фишер, почти уткнувшись мне в плечо. – Мать Маккенны.

Женщина быстро подходит к нам. Ее глаза покрасневшие, но спокойные.

– Вы – агенты из Куантико. Отыскавшие наших девочек.

Брэн открывает рот, закрывает, качает головой и указывает на меня.

Делаю шаг вперед и беру ее руки в свои.

– Элиза Стерлинг. А это агент Брэндон Эддисон и детектив в отставке Иан Мэтсон. Мы начали устанавливать связь между исчезновениями на основе предоставленных детективом Мэтсоном данных. А это агент Сачин Карван, передавший нам дело вашей дочери как возможное звено в цепочке.

Аника бросает взгляд на накрытую одеялом каталку, затем на лицо Брэна:

– Вы – родственники.

Он кивает.

Миссис Латтимор проходит мимо меня и обнимает Брэна – так сильно, что он охает:

– Она, должно быть, очень гордится тобой.

Брэн оглядывается на меня, но я качаю головой и указываю на каталку. Конечно, я тоже им горжусь, но Аника подразумевает Фейт. Эддисону, судя по всему, так же уютно, как и всегда, когда его обнимают незнакомые люди, – то есть ни капельки. Тем не менее примерно через минуту он находит в себе силы похлопать женщину по плечу и при этом не выглядеть слишком неуклюже.

Миссис Латтимор отпускает Брэна и заключает в объятия Карвана, а следом Иана.

– Спасибо вам, – говорит она напряженным из-за подступающих слез голосом. – Спасибо, что нашли наших девочек.

Фишер откашливается, а когда все поворачиваются к ней, поднимает руку с телефоном:

– Через несколько часов погода ухудшится.

– Настолько, что аэропорт закроют? – интересуется Карван.

– Возможно. Знаю, я выбрала не самый удачный момент, однако вы трое, – она указывает на меня, Иана и Брэна, – планировали улететь сегодня вечером. Вам надо срочно вернуться. Или можете позволить себе побыть здесь день-два, если рейсы отменят?

Я знаю правильный ответ. Хотя не уверена, что он правильный. Мне следует вернуться как можно скорее. По-прежнему необходимо поговорить с Дэвисом. Согласно последней информации от Вика, в этом плане нет никакого прогресса. Мне надо проверить остальные места захоронений, удостовериться, что с идентификацией останков не возникнет проблем. Что всех родственников уведомят. И, пожалуй, помочь Уоттс с пресс-релизом: учитывая, сколько людей уже в курсе событий, все всплывет достаточно скоро.

Но если Брэну нужно остаться, побыть с сестрой… Не хочется покидать его.

Он бросает прощальный взгляд на Фейт – каталку ставят в угол минивэна – и улыбается мне слабой, полной боли улыбкой:

– Отправляемся домой.

– Обещаешь, что позволишь девушкам поухаживать за тобой?

– Ты называешь Марлен с Дженни девушками?

С ним все будет в порядке. В конце концов.

– Иан?

– Я хотел бы присутствовать там, когда сделают публичное заявление, – тихо отвечает Мэтсон. – Знаю, мне требуется отдых, и я в самом деле отдохну. Но хочу быть там, когда сделают публичное заявление.

– Хорошо.

А вот Карван остается. Теперь его дом здесь, и, подозреваю, как только Эрин отдадут, он снова полетит в Тампу, чтобы сопроводить ее тело к родителям в Чикаго. Сачин оставляет сумку в багажнике – заберет потом – и обнимает нас одного за другим.

– Что ж, Элиза… – начинает он, когда очередь доходит до меня, и беспомощно смеется.

– Позаботься о сестре, – прошу его. – Ей придется нелегко.

– Да. Но когда первая боль схлынет…

Он улыбается.

– По крайней мере, теперь мы всё знаем. Мы вечно будем оплакивать их, но девочки хотя бы упокоятся с миром, в окружении близких.

Сачин бросает взгляд на Брэна, который помогает Иану забраться в машину.

– Агент Элиза Стерлинг, я рад, что у него есть ты. Ты ему подходишь. А если он тебе не подойдет, дай знать: я переведусь в Куантико и надеру ему задницу.

Ухмыляюсь и качаю головой.

– Незачем, но все равно спасибо. Мы хорошо подходим друг другу.

Фишер везет нас обратно в аэропорт. Вылетаем почти сразу – почему-то маршрут в Ричмонд пролегает через Даллас – Форт-Уэрт. Омаха – аэропорт регионального значения, так что вариантов немного, это понятно. Но лететь сначала на юг, а потом по диагонали, вместо того чтобы сразу направиться на восток? Нелогично.

Никто из нас сегодня не ел – стоило лучше присматривать за Ианом, – так что быстро перекусываем фастфудом. Беседа с агентом у пропускного пункта (пока Иан с Брэном ищут туалет) приносит плоды – раскладушку, подушку и одеяло: их запасают на случай отмены рейсов для пассажиров, которым придется ночевать в аэропорту. Ставлю раскладушку напротив стены с окнами, где больше свободного места.

Вернувшийся Иан смотрит на нее искоса, однако явно прескверно себя чувствует, поскольку укладывается без возражений и почти сразу засыпает. Хотя детектив не признавался, но, подозреваю, последние пару дней его постоянно мучила головная боль. Лекарства он не принимал, чтобы сохранять ясность ума во время поисков. Такая непрерывная боль должна крайне выматывать.

Первые два часа ожидания мы с Брэном проводим за телефонными разговорами: он – с родителями, я – с Виком, Уоттс, Галой, Ивонн, Рамирес и Кирни в различных сочетаниях, в зависимости от того, кто в данный момент находится в конференц-зале. Один раз даже появляется агент Дерн и спрашивает, как там Эддисон.

Через пару часов Брэн отправляется искать баристу, который готов продать душу дьяволу и приготовить его жуткую кофейную смесь. Возвращается со своим адским напитком и горячим шоколадом для меня. Мы садимся на пол недалеко от выхода, у ног Иана, и прислоняемся спиной к окнам. Брэн поднимает руку, чтобы я могла прижаться теснее.

– Hermanitas[90] пришлось научиться шить, чтобы заработать один из значков отличия скаутов, – нарушает тишину Брэн после долгого молчания. – И они были полны энтузиазма. Они научатся шить как мама! Вот только у мамы – годы практики, а у них – нет.

– У них получилось плохо?

– Ужасно. Это разбило им сердце, они были готовы бросить всю затею. Между тем живущая в Пуэрто-Рико abuela Сесиль собиралась навестить нас. Мама попросила ее захватить одну коробочку. Через день после приезда Сесиль усадила девочек рядом с собой и продемонстрировала извлеченные из коробочки расшитые крестиком лоскуты. Они выглядели ужасно, а вышивка на них – еще хуже. К пятнадцати лоскуткам булавками прикреплены образцы узоров – только так можно понять, что там, по идее, должно быть изображено. Качество просто отвратительное.

– Первые работы твоей мамы.

– Si. Abuela рассказала им, как расстраивалась мама и как хотела все бросить. Через пару дней, успокоившись, она попробовала снова. Вышло все равно кошмарно. Она практиковалась, просила помощи, и с каждой новой попыткой получалось все лучше и лучше. Так что следующие несколько недель девочки шили и шили. Когда нашей abuela пришло время уезжать, они с ее помощью уже успели сшить верх одеяла, и мама положила его на стол, чтобы потом закончить. Девочки так гордились своей работой… А одеяло вышло таким уродливым…

Смеюсь и поворачиваюсь так, чтобы видеть лицо Брэна; кладу свои ноги поверх его.

– Через несколько лет троица решила поучаствовать в каких-то групповых проектах скаутов. Каждой группе поручили один проект: девочкам – связать одеяла для болеющих новорожденных: крохотные одеяльца, в которых их развезут по домам. Работа несложная – всего двадцать квадратиков, флисовая подкладка плюс ленточка, одеяло вязаное, а не стеганое. То лето я проводил дома: меня уже приняли в академию, ждал начала семестра. Так что возил подружек по всем магазинам тканей в городе в поисках материала, который и недорогой, и подходит для младенцев.

– И что, цвет не ослепительно-розовый?

– «Никаких неоновых вывесок, никакого стиля Лизы Фрэнк» – так выразилась командир их отряда. Мы оккупировали гостиную, я помогал вырезать квадраты. Столько квадратиков… Мы собрали их вместе и усадили девочек за стол с швейными машинками. Мама Лисси шила, tia Анжелика – мать Рафи и Мануэлито – тоже; они одолжили свои машинки. Натянули нитки, всё приготовили – и тут Стэнзи разрыдалась.

– Потому что с ними не было Фейт.

– И тогда мама взяла одеяло из комнаты Фейт и повесила в столовой, чтобы девочки видели его во время работы. После того как одеяльца были готовы, подружки выгладили их, пришили крохотный кусочек с радугой в углу каждого и сложили в стопку. Сделали не один десяток. Когда девочки отвезли готовые одеяльца в больницу, то сказали, что это от Фейт.

Остаток времени, проведенного в ожидании и в полете домой, слушаю рассказы о Фейт – о первых неделях после ее исчезновения, полных злости и ужаса. Самые разные истории, которыми Брэн никогда не делился со мной, потому что вспоминать о сестре было слишком больно. Он не останавливается, пока не начинает хрипеть – то ли от нахлынувших чувств, то ли оттого, что долго говорил без умолку. Раны вскрываются. Устраиваюсь поудобнее на его плече и слушаю.

Глава 29

В аэропорту Ричмонда нас встречают Касс и Мерседес. Последняя немедленно заключает Брэна в долгие объятия, раскачиваясь на месте. Ее ногти впиваются ему в плечи.

– Уоттс отправила нас домой, – сообщает Касс, не дожидаясь вопроса. – Сказала, что нужно выспаться.

– И поэтому вы решили пободрствовать еще три часа, чтобы забрать нас?

– Сюда ехать всего полтора.

– Вот как? Мы остаемся в Ричмонде?

– Катись к черту, Стерлинг, – вздыхает Касс.

Мерседес выпускает Брэна и наклоняется сочувственно чмокнуть ее в щеку.

– Вы голодные?

– Перекусили в Далласе, «У Венди»[91], – отвечает Брэн и кладет в багажник наши сумки. Смотрит на место водителя, качает головой, помогает Иану забраться на заднее сиденье, где тот может немного размяться после полета в тесноте, и сам садится в середину. Остальные волей-неволей присоединяются к нам, чтобы можно было наконец ехать. Мерседес бросает взгляд на лежащего на левом боку Брэна и протягивает Касс ключи от машины. Потому что только она такого маленького роста, что на водительском месте не помешает Эддисону вытянуть ноги.

– Как дело? – интересуюсь я.

– А вы готовы выслушать прямо сейчас? – без обиняков отвечает Мерседес. Брэн морщится и кивает.

– Ладно. Если понадобится, используйте стоп-слово.

Касс фыркает.

– Элиза, какое у него стоп-слово, черт побери?

– «Нэшнлс», – отвечаю не раздумывая. Одна только Касс не давится от смеха – да, Брэн тоже хохочет с остальными.

С заднего сиденья доносится протяжный ворчливый вздох.

– Элиза, я предпочел бы не знать некоторых подробностей ваших с Брэном отношений, – сообщает Иан.

– М-м-м… я сожалею?

– Нет, ты не сожалеешь.

– Да, я не сожалею.

Мерседес только качает головой и улыбается.

– Если предположить, что Карен Кобурн – действительно его первая жертва, то мы обнаружили и идентифицировали тела всех погибших. Меньше часа назад закончили опознание Джоанны Олверсон.

– Почему с ней возились так долго?

– Не сразу отыскали медицинские записи. В Оклахома-Сити не приобщили их к делу во время первого расследования. Ее педиатр прекратил практику несколько лет назад. А когда ее родители наконец нашли коробку с нужными документами, то случайно выслали не те данные.

– Не те?

– Данные ее сестры-близнеца Джоани.

– Хм… У других девочек близнецов не было. Интересно…

– Как он выбирал между ними?

Я киваю. Мерседес пожимает плечами.

– Разнояйцевые близнецы. У ее сестры рыжие волосы.

– Тогда все ясно.

– Сейчас агенты в доме Олверсонов: это значит, что все семьи уже уведомлены. Вик разослал по всем отделениям обновленный приказ: запрещено распространять информацию до пресс-конференции, которая состоится утром. Ивонн с Галой установили систему оповещения, на случай если кто-то нарушит приказ и информация станет публичной.

– Мы же не можем в таком случае снова сделать ее тайной.

– Не можем. Но давайте подытожим, что нам известно.

– Тридцать один год назад, примерно за три недели до пропажи Карен Кобурн, в Канзас-Сити умерла от лейкемии девочка по имени Барбара Вагнер, – начинает Касс. – Десятилетняя голубоглазая блондинка. За ходом ее лечения следила пара местных новостных каналов. Когда она умерла, родители разместили объявления с просьбой, чтобы вместо цветов или открыток доброжелатели сделали пожертвования на исследования детских болезней.

– Это послужило для Дэвиса толчком?

– Через неделю после кончины Барбары исполнилось десять лет со дня смерти Лизы.

– Значит, ответ «да».

– Согласно имеющимся данным, Дэвис переезжал каждые два года еще до похищения Карен. Это началось после окончательного оформления развода с женой. Видимо, дольше сидеть на одном месте он попросту не мог.

– Он по-прежнему под успокоительными?

– Нет, сегодня после полудня врачам удалось добиться некоторого прогресса. Дэвис не…

Касс переглядывается с Мерседес, которая ерзает на сиденье, пытаясь сформулировать.

– Он не совсем в себе, – в конце концов определяется она. – В ближайшее время ему предстоит куча тестов.

– Вероятен диагноз невменяемости?

– Держу пари, он придет в себя. Посмотрим, что будет, когда пройдет первоначальный шок.

– Что думают лечащие врачи?

– Что Дэвис очень болен.

Брэн тянется к моей руке.

– Насколько ты устала? – продолжает Мерседес.

– Насколько неусталой я должна быть? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Поскольку сегодня состояние Дэвиса улучшилось, его перевели в больницу в Куантико. Назначили адвоката. Впрочем, после первой паники на допросе больше никто не пытался его расспрашивать.

– Вик и Уоттс хотели дождаться меня.

– Да. Если желаешь, можем по пути заскочить к тебе, чтобы ты приняла душ и переоделась.

– Манассас нам не по пути. Я могу принять душ на работе, там же причесаться и переодеться – Прия принесла в офис несколько комплектов запасной одежды. О, стоп. Иан…

– Я поеду с вами в Куантико, – ворчливо отзывается тот с заднего сиденья.

– Иан, вы устали, и вам больно. Если мы отвезем вас обратно к Вику, сможете выспаться на нормальной кровати. Мы удостоверимся, что вы не пропустите пресс-конференцию в ФБР, обещаю.

– В Куантико. – Мэтсон зевает. – У всех вас дела, и не следует откладывать их ради старика.

– Они собирались отложить свои дела ради меня.

– А тебе этого не нужно. И мне не нужно.

– Упрямая задница, – ласково говорит Брэн.

– Непослушный дурак.

– Ах, как прекрасна мужская дружба, – вздыхает Касс.

Мы с Мерседес бросаем на нее странные взгляды.

– Можно подумать, наша дружба более нормальная…

– Катись к черту, Рамирес.

– Хорошая девочка.

Неужели и вправду прошел всего один день? Точнее, уже два – ведь сейчас за полночь… Касс сдерживается: бóльшую часть пути превышает разрешенную скорость всего миль на пятнадцать. Чувствую, как начинает сказываться нагрузка прошедшей недели; вскоре я расстегиваю ремень безопасности и кладу голову Брэну на колени. Его ладонь ерошит мои волосы, затем ложится мне между лопаток – теплая и сильная.

Засыпаю еще до ближайшей остановки.

Следующее, что помню, – это как его большой палец почесывает мне за ухом. Ощущение странное, немного сводит с ума и не способствует ясности мыслей.

– Элиза, проснись, – мягко просит Эддисон.

– Я прслась, – бормочу в ответ.

– Раз ты не можешь выговорить проснулась, значит, на самом деле не проснулась, – услужливо замечает Мерседес.

С трудом поднимаю руку и отпихиваю Рамирес.

Брэн помогает мне принять сидячее положение. Ну как сидячее: я потихоньку сползаю обратно. Мрак вокруг автомобиля разгоняет все больше и больше источников света. О, мы вернулись в Куантико.

Въезжаем в гараж – не совсем пустой, но определенно не такой забитый, как в рабочее время.

– Иана разместим на диване Вика – нравится это Иану или нет – и дадим Уоттс знать, что мы вернулись, чтобы она могла нас отчитать, – говорит Касс. – Как только хоть немного проснешься, следуй за нами.

– М-м-м-угу-м-м-м…

Помогаем Иану выбраться с заднего сиденья. Он морщится от яркого света ламп в гараже и надевает солнечные очки. Очень жалею, что не поехали прямо в Манассас и что я не держала рот на замке, когда было сделано это предложение. Иану нужно нормально отдохнуть сегодня ночью. И, наверное, принять обезболивающие.

Брэн возвращается на свое место и усаживает меня на колени. Утыкаюсь лицом ему в шею, игнорируя царапающую щетину. Его большой и указательный пальцы массируют мои напряженные шейные мышцы.

– Кажется, я забыл сказать спасибо, – бормочет Брэн после долгого молчания.

– Даже не вздумай.

– Элиза, спасибо не за расследование.

– А… Что?

Он фыркает – почти смеется. Смех рокочет в его груди, не вырываясь наружу.

– За то, что ты сделала для меня. Я вечно капризный колючий козел. Но даже я не могу не заметить, как вел себя всю эту неделю. Не думаю, что кто-то осудил бы тебя, если б ты отстранилась. Но ты поступила иначе. Подошла ко мне и помогла удержаться на ногах. Te amo[92], Элиза Стерлинг, и не хочу никогда принимать твою помощь как нечто само собой разумеющееся. Так что неважно, считаешь ли ты, что я должен благодарить или нет, – все равно скажу спасибо за все, что ты для меня сделала за эту ужасную неделю. Te lo agradezco de todo corazon[93].

Теперь я определенно проснулась, а глаза затуманили слезы. Я никогда не сомневалась, что Брэн любит меня – он демонстрировал это тысячью способов, но редко говорил вслух. Как, собственно, и я сама. Мы проводим столько времени на работе, с командой или семьей, что странно говорить об этом вслух чаще. Потому слова «я тебя люблю», когда мы их произносим – всегда серьезным тоном, никогда не мимоходом, – становятся особенно важны.

Сажусь прямо, чтобы поцеловать Брэна в кончик носа:

– Я тоже люблю тебя, H`aim Sheli[94].

Раздается назойливо громкий звонок рабочего телефона. Бормочу ряд ругательств на пяти языках. Брэн же только смеется, вытаскивает гаджет из футляра и протягивает мне.

– Стерлинг слушает.

– Значит, Кирни с Рамирес, очевидно, неспособны отвечать сами за себя, – раздается женский голос. Через секунду понимаю, что это Уоттс. – Полагаю, это означает, что ты тоже там.

– Вы рекомендовали Рамирес составить график и выгуливать меня согласно ему.

– Заходи к нам. Примешь душ, потом накормим тебя.

С этими словами Уоттс отключается. Окажись я сейчас рядом, она, наверное, протянула бы мне протеиновый батончик.

Тащим с собой сумки. Брэн бросает свою на стол и направляется в конференц-зал поговорить с Виком. Я же беру сумку, которую приготовила мне Прия для встречи с Дэвисом, и иду в душ. Мерседес следует за мной с коробкой липкой пленки для перевязки. Закалываю волосы и принимаю самый быстрый (не считая тех, что в лагере скаутов) душ в жизни. Выхожу, переодевшись в чистое, и Мерседес меняет повязку. Оставшиеся волдыри быстро уменьшаются, что радует.

– Накрасишься сама, а я разберусь с прической, – велит она и тянется ко мне щипцами для завивки, опять позаимствованными бог знает у кого из агентов.

Через пятнадцать минут возвращаемся наверх – как раз в тот момент, когда приносят кучу китайской еды. Все остальные направляются в конференц-зал, а я сворачиваю к своему столу – положить сумки. Когда присоединяюсь к остальным, Вик встает и заключает меня в знаменитые «объятия Хановериана» – теплые, сильные, в меру удушающие.

– Ты хорошо потрудилась, Элиза, – тихо говорит он. – Очень хорошо.

Молча стискиваю его в ответ. Он отпускает меня и протягивает пластиковую тарелку с супом с вонтонами[95].

– Надо поговорить с Дэвисом, – сообщает Уоттс, как только все более или менее подкрепились. – Независимо от того, удастся ли извлечь из него нечто осмысленное или нет, мы, по крайней мере, сможем заявить, что беседовали с преступником после ареста.

– Его адвокат не возражает? – интересуется Бернсайд.

– Не возражает при условии, что будет присутствовать и что допрос прекратится, как только об этом попросит она или врач. Стерлинг, готова?

Киваю и беру взамен опустевшей тарелки из-под супа коробочку с говядиной и брокколи. Брэн делится коробочкой поменьше – с рисом, – поставив ее между нами.

– Мне не надо притворяться Лизой, верно?

– Не надо. Собственно, мы надеемся, что твоя внешность произведет эффект, противоположный вчерашнему.

– Позавчерашнему, – хором поправляют Смиты.

Уоттс бросает на них грозный взгляд и продолжает:

– Дэвис не впадает в истерику, но все еще перевозбужден. Я посылаю вас не затем, чтобы допросить его, а чтобы оценить, можно ли его допрашивать. В планах уже стоит первый этап психологической экспертизы, так что допрашивать его для предъявления обвинений необязательно, однако следует расставить все точки над «i» перед тем, как выйдем в эфир.

– Во сколько запланирована пресс-конференция? – спрашивает Брэн, перекладывая три гриба из своего завтрака в мой.

– В десять. Хотели пораньше, однако до семи западное побережье вряд ли будет смотреть новости. Все местные отделения полиции готовы оградить семьи погибших от излишнего внимания следующие несколько дней. Стерлинг, знаю, ты устала, но я хотела бы, чтобы ты сделала публичный отчет.

– Нет.

Уоттс часто моргает:

– Пардон?

Проглатываю кусок брокколи, который мешал произнести больше одного слова подряд:

– Прошу прощения, но мне кажется, что это очень плохая идея.

– Решила побыть застенчивой?.. Вообще-то, это твое дело. Ты, Гала и Ивонн провели убедительное расследование на основе данных Мэтсона. Мы все в нем участвовали, однако заправляла, по сути, ты.

Я бы интерпретировала все совсем иначе, но сейчас главное не это.

– Если я выступлю в роли ведущей, то разговор пойдет о том, насколько я молода, красива и похожа на пропавших девочек. Это отвлечет от самого расследования и открывшейся информации. А потом – поскольку я в центре внимания – сосредоточатся на моих отношениях с Брэном, после чего начнут рассуждать о братании внутри ФБР, скомпрометированности агентов и законности расследования. Мы не нарушили никаких законов, однако, оправдываясь, отвлечем внимание от жертв, от расследования и от усилий, приложенных нашими агентами и полицейскими в семнадцати городах разных штатов. Оно того не стоит. Я искренне благодарна удостоенной чести, но идея плохая.

Уоттс долго разглядывает меня и наконец кивает.

– Ладно. – Затем опускает взгляд на свои руки и вздыхает. – Черт побери…

Касс смеется, уткнувшись в рукав. Пресс-конференция в доме Мерсеров и так не лучшим образом сказалась на настроении Уоттс – но сегодняшняя конференция?.. Каждое отделение полиции и ФБР в стране будет слушать новости.

Уоттс снова вздыхает и бьет Касс по лбу протеиновым батончиком. Раздается смачный стук. Та вскрикивает и снова приглушенно смеется.

Глава 30

Назначенный Дэвису адвокат – холеная, но выглядящая уставшей женщина в пошитой на заказ юбке-«карандаше», пиджаке и потрепанных кроссовках.

– Мойра Халлоран, – представляется она. – Прошу прощения за внешний вид, но каблуки снимаю в восемь независимо от того, закончена работа на сегодня или нет.

– Понимаю, – отвечаю я и пожимаю ей руку. Темные волосы адвоката аккуратно уложены, только несколько прядей выбиваются из прически. – Агент Элиза Стерлинг, агент Касс Кирни.

Рамирес и Бернсайд в конце коридора разговаривают с дежурными агентами. Вик и Уоттс остались в кабинетах – готовят речь для пресс-конференции. Будем надеяться, Вику удастся вломиться в чей-нибудь кабинет и найти для Брэна диван, на котором можно поспать несколько часов.

– Давайте откровенно: сколько информации вы рассчитываете извлечь из Дэвиса сейчас? Потому что, если честно, в данный момент добиться от него чего-то связного практически нереально.

– Если мы придем к такому выводу, так тому и быть. Мы не собираемся давить на него или подвергать его здоровье риску.

– Не возражаете, если будет присутствовать врач? Согласно проведенным в больнице Ричмонда обследованиям, у моего подзащитного слабое сердце. Если он начнет чрезмерно волноваться, лучше всего успокоить его как можно скорее.

– Не возражаем.

Адвокат Халлоран смотрит на нас странно и направляется к больничной палате – договориться с врачом.

– Думаю, она не ожидала, что мы так легко согласимся, – тихо говорит прислонившаяся к стене Кирни.

– Бруклин в безопасности, а остальных нашли и без Дэвиса. Нет необходимости торопиться и выглядеть сволочами.

– Я предпочла бы термин «настойчивость».

– Ладно: нет необходимости торопиться и выглядеть настойчивыми сволочами.

– У тебя слишком милая внешность для такого злобного характера.

– Да, это оружие – главное в моем арсенале.

– По крайней мере, коллеги больше не спрашивают, сегодня ли тот день, когда приводят на работу дочек.

– Вот поэтому никто не жалеет, что ты перешла в нашу команду.

– Ладно, назовем это ничьей.

– Как давно вы работаете вместе? – спрашивает Халлоран.

Кирни вздрагивает от внезапно раздавшегося адвокатского голоса, теряет равновесие, сползает по стене и приземляется на пол с громким «умф».

– Десять месяцев, – хрипит она.

– Мне показалось, дольше.

– Мы быстро приспосабливаемся к новому окружению. – Я протягиваю руку и помогаю Кирни встать.

– Все готовы?

К Халлоран подходит высокий худощавый мужчина, останавливается и приветливо кивает. Адвокат кивает в ответ.

– Да, готовы.

Нервно ерошу волосы: все еще чувствую себя не в своей тарелке с распущенными кудрями:

– Тогда идем.

Халлоран представляет нас врачу. Тот ведет всех по коридору в отдельную палату. На кровати лежит Дэвис, его левое запястье приковано наручниками к ограждению. Правая рука беспокойно теребит одеяло. Голова повернута к окну, однако, заслышав шаги, он оглядывается. Нет никаких признаков, что Дэвис узнал Халлоран, врача или Кирни. Но когда я закрываю за собой дверь, его глаза загораются.

– Лаура? – раздается его дрожащий голос. – Лаура, они не отпускают меня. Мое сердце… Как она? Как наша маленькая девочка?

Адвокат смотрит на нас.

– Я думала, его дочь – Лиза, – тихо говорит она.

– Правильно, – отвечает Кирни. – Лаура – его бывшая жена. Полагаю, дочь внешностью пошла в мать.

Пересекаю палату и встаю справа от старика, положив руки на приподнятое ограждение кровати.

– Мистер Дэвис, я не Лаура. Меня зовут Элиза Стерлинг, я агент ФБР.

– ФБР? – повторяет он. – Не понимаю…

– Мистер Дэвис, вы помните, как попали в больницу?

– Я… нет. Наверное, потерял сознание. Мое сердце…

Он качает головой и пытается жестикулировать левой рукой, но мешает наручник. Дэвис недоуменно смотрит на него.

– Не понимаю. Мои жена, дочь – с ними всё в порядке? Моя маленькая девочка больна, мы оба нужны ей. Вы… вы так похожи на них…

– Мистер Дэвис, помните, какой сегодня день недели?

– Сегодня… сегодня среда. Анита пришла к Лизе дать урок игры на фортепиано. У Лизы не так много сил, однако врачи сказали, что ей лучше придерживаться привычного распорядка, насколько возможно.

Сегодня пятница, а последний урок игры на фортепиано его дочь получила тридцать один год назад.

– Мистер Дэвис, какой сейчас год?

Он издает смешок, затем замолкает, осознав, что я спрашиваю всерьез.

– Вы врач?

– Нет. Меня зовут агент Стерлинг, я из ФБР.

– Из ФБР? Что-то стряслось? Мои жена и дочь…

Бросаю взгляд на Кирни, которая наблюдает, прислонившись к двери.

Если заглянуть под маску профессионала, станет ясно, что Касс немного опечалена и очень раздосадована. Халлоран, кажется, уже слегка достало происходящее, а вот врач ни капли не удивлен.

– Мистер Дэвис, расскажите про вашу дочь.

Черты его лица смягчаются от расплывающейся улыбки.

– Лиза… Вы знаете, что ей девять. Такая умница. Просто умница. Обожает математику…

– Говорите, она больна?

– Лейкемией. – Он кивает. – Врачи… они не уверены…

– Не уверены, помогает ли лечение?

Дэвис качает головой.

– Нам пришлось переместить ее спальню вниз, в подвал, – когда она не в больнице. Там потише, и ей лучше отдыхать. Правда, она протестует… У моей девочки есть характер.

Достаю из-за пояса планшет, включаю и поворачиваю так, чтобы старик видел фотографию.

– Мистер Дэвис, узнаете эту девочку?

– Что за дурацкая шутка? – резко говорит он. По щекам и носу расползаются розово-красные пятна. – Это же моя Лиза!

Меняю фото Бруклин на фото Кендалл.

– А эту?

– Почему у вас фотографии Лизы? Она в порядке? В безопасности? Ответьте! – Наручник лязгает от его лихорадочных движений.

– Мистер Дэвис, ни одна из этих девочек не является Лизой. Первую зовут Бруклин Мерсер, мы нашли ее в вашем подвале.

– Я только что сказал, что в подвале живет Лиза. Там ее спальня, там ей лучше отдыхать.

– Эту девочку зовут Кендалл Браун.

Он откидывается на плоские подушки.

– Не слышал о ней. Но она очень похожа на мою девочку.

– Мы нашли ее тело зарытым на вашем дворе.

– Что? – Дэвис, похоже, искренне шокирован. – О господи, что с ней стряслось? Лиза и Лаура не пострадали? Лиза… если они обыскивают двор, пусть не заходят в дом. Лиза слишком больна и может заразиться чем угодно. Передайте им, чтобы соблюдали осторожность, хорошо? Передайте, чтобы не заходили в дом.

– Мистер Дэвис, сейчас две тысячи восемнадцатый год. Лизе больше не девять. Она больше не больна.

– Не знаю, что за шутки у вас, но я требую пустить ко мне родных. Хочу увидеть их. Позвольте мне… – Он тянет наручник, дергает рукой с такой силой, что тот впивается в запястье. – Откуда это? Что это за больница такая?

– Мистер Дэвис…

– Ни капельки ни смешно, юная леди. Помогите! – кричит он. – Мне нужен врач! Меня удерживают против воли!

Отступаю от кровати и направляюсь к двери, к Халлоран и Кирни. Врач уже у изголовья Дэвиса – пытается успокоить его. Тот возбуждается все сильнее и энергично дергает наручник и цепочку, пытаясь выбраться из кровати. Врач со вздохом достает из кармана халата шприц.

– Постарайтесь расслабиться, мистер Дэвис, – просит он успокаивающим, удивительно глубоким голосом. Снимает со шприца колпачок, вставляет иглу в отверстие трубки капельницы и давит на поршень. – Сделайте глубокий вдох…

Подергавшись несколько минут, Дэвис падает обратно на кровать. Глаза на покрасневшем лице остекленели. Врач не отходит от пациента, положив одну руку ему на плечо, другую – на запястье и глядя в монитор. Молча ждем. Меньше чем через десять минут Дэвис засыпает, пульс приходит практически в норму. Когда врач жестом велит выйти, подчиняемся.

– Спасибо, что не стали давить на него дальше, – говорит он уже в коридоре.

Халлоран качает головой.

– Вообще не узнаёт. Я провела с ним весь день, мы вместе ехали из Ричмонда, а он даже не понял, что видел меня раньше.

– Когда проведут тесты? – спрашивает Кирни.

– Некоторые – после полудня, – отвечает врач, – но бóльшую часть оставят на следующую неделю. Психиатры предпочитают не начинать их в выходные просто потому, что на них уходит очень много времени, и это непросто, учитывая небольшой штат сотрудников.

Поскольку я, увы, знаю этот процесс в подробностях, то даже не пытаюсь спорить.

– Насколько в плохом состоянии его сердце?

– Когда он не впадает вот в такое расстройство, не так уж и плохо, – признаёт медик и цепляет ногой портативное зарядное устройство, чтобы перетащить в другое место. – Вероятно, ему придется принимать бета-блокаторы от перемежающейся аритмии, но это не конец света. Хотя врачи, оказывавшие ему первую помощь, их не рекомендовали.

– Но стресс напрямую сказывается на сердце.

– Верно. Чем больше он волнуется, тем вероятнее остановка сердца.

Кирни отрывается от телефона.

– Уоттс велит не задерживаться; повторим попытку позже. Теперь можем честно заявить, что мы пытались, однако преступник не в том состоянии, чтобы его допрашивать. С учетом запланированных тестов это должно обеспечить ему некоторую защиту в суде.

– Как долго ваши агенты будут его караулить? – интересуется Халлоран.

– Пока он в больнице, – отвечаю я. – Если спросят, скажите, что это стандартная процедура. Не то чтобы он представляет большую опасность для окружающих или может сбежать, однако агенты будут его стеречь и защищать – и от любопытных, и от разъяренных родственников погибших. Доктор, скажите, у вас есть график смен медперсонала, которому разрешено заходить в палату Дэвиса?

Врач качает головой – при этом он смахивает на цаплю.

– Не считая меня и других врачей, за ним присматривает дежурная медсестра каждой смены. Они делают анализы, приносят еду и контролируют посещения.

Халлоран идет с нами по коридору. Поджидающие там Рамирес и Бернсайд сообщают агентам, что те могут вернуться на свои посты.

– Я, конечно, не эксперт в этом вопросе, но, похоже, он не притворяется.

– Да, непохоже, – осторожно отвечаю я. – Но диагноз определят после тестов.

– Хотела бы поблагодарить вас лично и ФБР в целом. Вы вели себя чрезвычайно понимающе.

– Должна признать, если б мы еще искали пропавших девочек, все могло обернуться иначе, – отвечает Кирни. – Конечно, мы не проявляли бы жестокости, но… не могли не давить на него. Это к лучшему, что нам не пришлось полагаться в поисках на Дэвиса.

– В новостях начнут передавать утром около десяти, – сообщаю адвокату. – СМИ потребуется связаться с вами; какой способ предпочитаете?

Она вынимает из кармана пиджака визитку и переворачивает: на обратной стороне карандашом написаны номер телефона и электронная почта.

– Нетрудно догадаться, что все это привлечет повышенное внимание, – вздыхает Халлоран. – Дела такого рода вызывают сильные эмоциональные отклики. Считаю ли я подзащитного виновным? Да. Тянущийся за ним десятилетиями след из трупов исключает случайные совпадения. Но я также считаю, что Дэвис заслуживает усилий для его защиты. Люди часто забывают, что право на справедливый суд гарантировано конституцией.

– Удачи. – Кирни протягивает ей руку.

Сейчас полпятого утра. Единственное, что радует, – уже открылась кофейня в вестибюле больницы. Выпиваем первую порцию, стоя прямо там, затем покупаем у обеспокоенного баристы еще одну – с собой.

Наше возвращение на работу отмечено дружными воплями. Рамирес выбивает пинком стул из-под Андерсона, прежде чем тот успевает отпустить – судя по его ухмылке – пошлый комментарий. Удерживая в одной руке кружку с чаем, достаю из сумки «реактивное топливо» Брэна и направляюсь к его столу. Он, похоже, чуть-чуть выспался. Не слишком, но все же.

Причем за столом не только Брэн. Он подкатил туда мой стул для гостьи – женщины за шестьдесят с коротко стриженными светлыми волосами, на лице которой не слишком сказался возраст. В волосах достаточно седины, чтобы они выглядели пепельными, а не золотистыми, голубые глаза смотрят ясно и настороженно. И изумленно.

– Видимо, вы – Лаура Дэвис, – здороваюсь я и передаю Брэну его напиток. Замечаю пустую кружку возле его локтя и почти полную – перед миссис Дэвис.

– Раньше была ею, – грустно откликается женщина. – Последние тридцать с лишним лет я Лаура Уайетт.

– Да, конечно. Прошу прощения, миссис Уайетт.

Она качает головой.

– Просто… так трудно во все это поверить… Марк в самом деле убил всех этих девочек?

– Уайетты приехали минут двадцать назад. – Брэн сам отвечает на вопросы, которые я не знаю, как сформулировать. – Так что им еще толком ничего не рассказали. Смиты отвели сына миссис Уайетт в кафе.

Делаю шаг в сторону, умыкаю у Рамирес стул, придвигаю к себе и сажусь. Одного часа сна за два дня определенно недостаточно.

– Должно быть, у вас множество вопросов.

– Наверное, – признает Уайетт. – Хотя я сама еще не уверена, о чем хочу спросить. – Она трет глаза; простенькое обручальное кольцо на пальце выглядит потертым от времени. – Мы просто… мы сыграли свадьбу такими молодыми… Слишком молодыми. Даже встречались не так уж долго, а потом я вдруг забеременела. Хотела сделать аборт, но он убедил, что не стоит. Я… Я не жалею об этом.

– Но было трудно.

– Невероятно трудно. Первое время нам пришлось работать не покладая рук, только чтобы обеспечить крышу над головой. Потом с деньгами стало получше, и мы могли позволить себе немножко баловать Лизу.

– Однако ваш брак это не спасло.

– Если б меня не рвало каждый день, сомневаюсь, что наши отношения продлились бы и полгода, – говорит она и смеется болезненным смехом. – Собственно, браку пошло на пользу то, что мы были слишком заняты и не могли проводить много времени друг с другом. Мы пытались наладить отношения ради Лизы.

– А потом она заболела.

– У меня есть соседка, ее маленькому сынишке несколько лет назад поставили диагноз «лейкемия». Поразительно, как продвинулась медицина с тех пор. Конечно, это по-прежнему ужасная болезнь, но за последние сорок лет врачи добились такого прогресса…

Ее глаза блестят от слез, но ни одна не вытекает.

– Слава богу, что есть больница Святого Иуды. Мы старались держать Лизу дома, сколько можно, но врачи очень хорошо заботились о ней. Просто… они не виноваты, что этого оказалось недостаточно. А после ее смерти…

– Вас с Марком больше ничего не удерживало вместе.

– Я выждала год, чтобы понять, смогу ли вынести, не изменится ли ситуация. Ну и… Не хотелось подавать на развод сразу после похорон дочери. Однако все стало гораздо хуже, чем прежде. Казалось, что я тону, ни разу не всплыв на поверхность. Со старшей школы у меня остались контакты хорошей подруги. Она предложила пожить у нее, чтобы встать на ноги.

– Когда вы в последний раз слышали о Марке?

– Мы окончательно оформили развод через два года после смерти Лизы. По его просьбе адвокат настаивал на консультациях и семейной терапии. Это замедляло процесс. Несколько месяцев Марк слал мне письма, я не отвечала. От подруги я переехала уже в свой дом, в нескольких штатах оттуда, и наконец почувствовала, что могу нормально дышать. С тех пор я его не видела и ничего о нем не слышала. Мне следовало остаться с ним.

Брэн резко поднимает голову и напрягается всем телом.

– Лаура, почему вы так считаете? – мягко спрашиваю я.

Она качает головой и выглядит потерянной.

– Если б я осталась… все эти девочки сейчас были бы живы.

– Вы не можете знать наверняка.

– Но я…

– Не можете знать наверняка, – повторяю мягко, но настойчиво. – И как думаете – в каком состоянии вы находились бы еще через десять лет такой несчастной жизни? Приведи он домой новую Лизу, вам хватило бы сил – и психологических, и эмоциональных – сказать «нет»? И даже если хватило бы, все равно это не ваша вина. Вы не несете и никогда не несли ответственность за действия бывшего мужа. Лаура, это не ваша вина.

– Скажите это родственникам девочек, – с горечью отвечает Уайетт.

Брэн отставляет кофе, наклоняется вперед и берет руки женщины в свои:

– Лаура, я не успел полностью представиться. Мою сестру звали Фейт Эддисон. Марк похитил ее в Тампе, и только вчера мы нашли ее тело в Омахе. Я – родственник. Пожалуйста, поверьте: никто в здравом уме не будет вас винить. Вы ничего не знали и не могли предотвратить. Я сожалею о том, что вам придется пережить, что вас неизбежно будут травить. Этого не должно произойти, вы не заслужили. Вина за смерть моей сестры лежит не на вас.

Лаура склоняется над их сплетенными руками, ее плечи содрогаются от громких мучительных рыданий. Брэн же – который был бы счастлив, если б рукопожатия были объявлены вне закона, чтобы ему не приходилось больше прикасаться к незнакомцам, – подкатывает свой стул поближе, чтобы высвободить одну руку и приобнять женщину за спину.

Вик смотрит на них из коридора, ведущего в его кабинет, с легкой улыбкой: он и опечален, и горд так, что вот-вот лопнет.

Через несколько часов сдерживаем слово и будим Иана, чтобы тот успел привести себя в порядок перед пресс-конференцией. Он по-прежнему явно испытывает боль, а свет режет глаза так сильно, что приходится надевать темные очки даже в помещении, однако никто не пытается его переубедить. Благодаря ему мы добились того, чего добились. Мэтсон сделал это возможным.

Комната для прессы переполнена, места забиты представителями десятков новостных агентств, операторы выстроились вдоль задней стены и готовы к съемке, хотя будут снимать и камеры ФБР. В дальнем конце столпились еще журналисты. Наши агенты выстраиваются в ряд. Вик стоит слева, положив руку мне на плечо. Брэн с Ианом – справа, причем Иан впереди. Отчасти из-за разницы в росте, но еще и для того, чтобы Эддисон привлекал меньше журналистского внимания. Брэн, как и Уоттс, нередко мелькает в поле зрения одних и тех же репортеров и камер как лидер команды. Мерседес стоит рядом с Ианом, еще больше загораживая Брэна, возле нее – Касс. Далее в цепочку выстроились еще несколько агентов. Аддамс прислонился к стене, возвышаясь над окружающими.

Брэн незаметно для других осторожно сплетает свои пальцы с моими.

Разговоры и расспросы резко обрываются, как только входит Уоттс и встает в центре на трибуну, готовясь начать. На ее лице ни следа смятения или страха, с которыми она только что боролась. Бернсайд даже осмеливается похлопать ее по плечу и предложить протеиновый батончик.

– Спасибо всем, что пришли, – начинает она. В помещении полная тишина, не считая шороха одежды и скрипа стульев. – Я агент Кэйтлин Уоттс из отдела борьбы с преступлениями против детей, базирующегося в Куантико. Мы пригласили вас, чтобы сделать два заявления. О первом вы, вероятно, уже слышали, но хорошие новости никогда не вредно повторить. Два дня назад, тридцать первого октября, Бруклин Мерсер нашли живой. Как сказали врачи, она полностью оправится от пережитого.

По помещению прокатывается волна бормотаний и восклицаний. Она тоже резко обрывается, когда Уоттс делает второе заявление.

– Есть кое-что, что понимает каждый страж правопорядка за свою службу: порой попадаются дела, забыть о которых тяжело. Всем. Неразрешенные дела поражают воображение публики, а окажись вы одним из участвующих в расследовании агентов, полицейских или детективов, дело будет требовать вашего внимания еще очень долго – даже после того, как надежда на раскрытие, кажется, исчезла. Многие продолжают работать самостоятельно, невзирая на мизерные шансы на успех. Именно благодаря стараниям двух таких целеустремленных, настойчивых стражей закона – отставного детектива полицейского департамента Тампы Иана Мэтсона и отставного детектива департамента Чарльстона Джулиана Аддамса – мы можем с уверенностью заявить: похищение Бруклин – не отдельный инцидент. Это последнее звено в цепочке похищений восьмилетних девочек, которые совершал в течение тридцати одного года человек по имени Марк Дэвис.

В ответ на раздавшийся гул Уоттс поднимает руки, прося тишины.

– Сейчас он под стражей. Благодаря сотрудничеству с местными отделениями ФБР и полицейскими департаментами семнадцати городов в различных штатах все его жертвы идентифицированы, тела найдены, а их родные уведомлены.

Комнату заливает череда ослепительных вспышек камер. Журналисты перекрикивают друг друга, стараясь, чтобы их вопросы расслышали. Оборачиваюсь взглянуть на Иана – он стоит с мягкой улыбкой на лице, по щекам медленно катятся слезы – и на агента Аддамса позади него. Глаза Джулиана лучатся гордостью: последнее дело его отца наконец удалось раскрыть. Брэн сжимает мою руку и придвигается ближе; Вик, Касс и Мерседес – тоже. Наша команда стоит вместе, наполовину скрытая в тени, и слушает, как Уоттс вкратце пересказывает события минувшей адской недели. Затем делает глубокий вдох и называет поименно каждую девочку.

К тому моменту, как она добирается до Бруклин, у всех присутствующих на глазах слезы.

Глава 31

30 ноября стоит невероятная по меркам Флориды погода. Несмотря на нависшие серые тучи и моросящий дождь, солнце светит ярко, отбрасывая радужные блики, а его сияние выглядит золотистым и живым. Прекрасная, противоречивая и почти идеальная картина.

Сегодня похороны Фейт.

Дорога до кладбища проходит в тишине. Все автомобили битком набиты людьми (насколько позволяют правила дорожного движения и здравый смысл). Процесс парковки похож на клоунаду: всем приходится вертеться, как клоунским машинкам. Кладбище расположено за пределами Тампы – неподалеку на небольшой возвышенности, потому что устраивать погосты на уровне моря неразумно. Мы идем группками по извилистым дорожкам к холмику, который Ксиомара и Паул выбрали последним пристанищем для дочери. Тут вся наша команда, а также Дженни и Марлен Хановериан. Кроме того, хотя сейчас одна из последних недель семестра, все три дочери Вика отпросились на несколько дней из школы, чтобы быть здесь. В конце концов, Брэн – член семьи почти всю их жизнь. Марлен довольно быстро позволяет уговорить себя сменить костыли на кресло; Вик велел ей не упрямиться, потому что земля скользкая от дождя. Это правда. Правда и то, что всего пару недель назад Марлен пережила новую серию микроинсультов, и все волнуются за нее.

Инара, Виктория-Блисс и Прия тоже здесь. И мать Прии, Дешани, – суровая и прекрасная, как всегда. Прия с нашей первой встречи несколько смягчилась: теперь она вряд ли захочет, чтобы все горело пламенем, только чтобы потанцевать в огне. Дешани не изменилась и, вероятно, никогда не изменится. Обе Шравасти одеты в белое: насколько бы чуждой культуре и религии предков ни ощущала себя Прия, некоторые традиции неизменны. Что касается Инары с Викторией-Блисс, они никогда не одеваются в черное на похороны, как и все бывшие Бабочки, которым приходилось носить черное каждый день в Саду. На Инаре платье темно-брусничного цвета, гармонирующее с ее золотистой загорелой кожей, на Виктории-Блисс – королевского синего, почти под цвет глаз, только немного ярче. Когда-то давно они в течение года ходили на похороны погибших при разрушении Сада девочек: для выживших это стало своего рода ритуалом.

Паул – последний оставшийся из своей семьи: единственный ребенок родителей, которые сами были единственными детьми и уже умерли. Однако многие родственники Ксиомары еще живы. Некоторые за последний год переселились во Флориду, поскольку Пуэрто-Рико все еще оправляется от последствий урагана «Мария». Другие уже жили во Флориде, а третьи приехали, путешествуя, и принесли с собой сердечное тепло оставшихся на родине. Пуэрториканцы перемешались с соседями и подружились: этой дружбе уже десятилетия. На кладбище присутствуют Рафи и Альберто в компании крошечной вспыльчивой женщины – видимо, жены Рафи. Рядом – стайка детей. Некоторые, похоже, отпрыски Мэнни: судя по тому, как жмутся к нему, пока он «пасет» их – и других заодно. За его спиной две пожилые женщины уводят остальных ребятишек с пути едущей коляски. До прошлой ночи я не встречала Стэнзи, однако вот она – толкает коляску Лисси. На коленях у той сидит малыш, а рядом идут мужчина и две женщины. Мужчина – жених Стэнзи. Женщина с радужно-узорным шарфом на голове и осунувшимся от болезни лицом – Аманда, а рядом с ней – ее жена. Иан, разумеется, тоже здесь – в темных очках, идет слегка пошатываясь. Его поддерживает за спину супруга. На вопросы любопытствующих оба отвечают, что все еще обсуждают, соглашаться на терапию или нет. Полагаю, проще дать такой ответ, чем пытаться объяснить всем, почему отказаться от терапии – не значит сдаться и приготовиться умереть. Возможно, Иану осталось всего несколько месяцев, однако он намерен прожить их полной жизнью. Он не сдается.

Рядом шагает Сачин Карван. На лацкане его пиджака по-прежнему желтая лента. В то место, где она перекрещивается, воткнута крошечная радужная заколка.

Шира и ее ima Илла тоже здесь. Брэна их присутствие, кажется, напугало, особенно если учесть, что всего три недели назад отца Ширы похоронили возле исправительной колонии Колмана. Однако она хлопнула Эддисона по плечу, заявив, что раз я ей сестра, то он ей брат и они, разумеется, не могут пропустить такое. Илла же только погладила его по щеке и сказала «добро пожаловать в семью». Мой отец – кстати, Брэн никогда с ним не встречался – собирался приехать вместе с Широй и Иллой, но поскользнулся на обледеневшей дорожке возле дома и получил перелом бедра, так что какое-то время проведет в реабилитационной клинике.

Никто не упоминал мою мать и не спрашивал, приедет ли она. Она годами не разговаривала со мной.

У подножия холма Брэн останавливается, колеблясь, и прислоняется спиной к дереву. В листьях собирается и капает на землю вода. Я встаю рядом с ним и машу рукой Шире с Иллой. К моему легкому удивлению, с нами остается Инара, а не Прия.

Брэн бросает на нее косой взгляд.

– Тебе необязательно оставаться с нами, ты же знаешь.

Та лишь спокойно улыбается.

– Мне нужно, правда.

– Будь осторожна, Инара. Если кто-нибудь тебя услышит, может подумать, что ты почти такая, как я.

– Почти.

Брэн хмыкает и опять переключает внимание на толпы взбирающихся на холм родственников девочек.

– Мы уже потеряли надежду, что этот день когда-нибудь настанет…

– Неправда, ты не терял, – мягко поправляет Инара. – Ты перестал ждать, что этот день настанет. Если б ты потерял надежду, то ушел бы из CAC.

– С чего ты так решила?

– Потому что потеряй ты надежду, то не трудился бы так усердно, чтобы такой день, как этот – или более радостные дни, – настал для других.

Она встает на цыпочки, целует его в свежевыбритую щеку и отходит, чтобы присоединиться к остальным.

– Надежда – такое странное понятие, Элиза, – шепчет Брэн.

Он тянется к моей руке. Я переплетаю наши пальцы, и мы следуем за Инарой.

Вообще-то Фейт похоронили две недели назад в присутствии Брэна, его родителей и Лисси, однако Ксиомара желала, чтобы для ее маленькой девочки организовали похороны иного рода. Она хотела чего-то менее грустного, где не будет присутствовать крохотный гробик. Поэтому на сегодня намечено открытие надгробия. Когда похоронная компания узнала, кому оно предназначено, то отказалась брать плату и пообещала сделать все вдвое быстрее обычного. Они сказали, что Фейт и так ждала слишком долго.

Прошел почти месяц, а я до сих пор поражаюсь, на какую необычайную доброту способны люди: не только по отношению к Эддисонам, но и ко всем пострадавшим семьям. Встречались и жестокость, и различные притеснения, однако многочисленные проявления искренней доброты со стороны незнакомых просто непостижимы. Я в курсе, что Илла обратилась к Лауре через адвокатов Уайеттов, чтобы выразить сочувствие. Ведь Илла жила в браке с мужем много лет, в течение которых он совершал чудовищные преступления, и ничего не подозревала до его ареста. Ей лучше, чем другим, знакомо чувство сокрушающей вины за случившееся, даже если ты знаешь, что не виноват.

– Listos? – спрашивает Ксиомара, как только мы добираемся до вершины холма. Брэн, не выпуская моей руки, пробирается сквозь толпу. Мы останавливаемся рядом с его родителями.

– Bueno.

С этими словами она и Паул берутся за концы тяжелого сиреневого покрывала, укутывающего надгробие, и сдергивают.

Лисси, Стэнзи и Аманда дружно издают испуганный смешок и застенчиво закрывают рты руками.

– Розовое, – растерянно бормочет Лисси. – О, tia, ей бы это очень понравилось.

Надгробие окрашено в розовые тона, с оттенками розы и гвоздики. Чуть ниже изогнутой верхушки большими буквами выбито имя Фейт. Под именем сделано круглое отверстие, а ниже – даты рождения и смерти. Мы не знаем, когда именно она умерла: записи в дневниках, которые ей удавалось вести – причем тайно, – обрываются за несколько месяцев до вероятной кончины. То ли у девочки закончились записные книжки, то ли она была уже слишком больна, чтобы писать, – этого мы никогда не узнаем. Честно говоря, сомневаюсь, что Брэн станет когда-нибудь их читать. Некоторые вещи лучше не знать. Под датами – изящная надпись на английском, ниже – перевод на испанский.

– Это… из «Властелина колец»? – шепчу я.

Брэн кивает:

– Отрывок из песни Сэма. Читал ей каждый вечер. Мы успели осилить «Хоббита» и большую часть трилогии. Сэм был ее любимым персонажем. Она говорила: «Естественно, он пошел в Мордор с Фродо: они же были друзьями».

Глядя, как ее лучшие подруги обнимаются, утешая и поддерживая друг друга, я думаю, что у Фейт была хорошая компания, разделяющая ее мнение.

Иан выходит вперед и осторожно встает на колени перед камнем. В руках у него покрытый тканью предмет. Он разворачивает слой за слоем и демонстрирует маленький солнцеуловитель[96]: похож на ожерелье Фейт, только не сверкает. Иан свернул работу в мастерской, понимая, что для него слишком опасно работать со стеклом и печью даже под присмотром. Очень может быть, что это последнее творение Иана Мэтсона. С помощью Брэна он цепляет солнцеуловитель на крошечные крючки внутри отверстия в надгробии.

Ох, смотрится просто идеально…

Вся большая семья, не обращая внимания на клочья тумана, расстилает брезент, покрывала и расставляет целую армию корзин для пикника. Аманда усаживается рядом с Лисси и Стэнзи, посадив малыша Лисси к себе на колени, и открывает банку имбирного пива.

– Помните, как миссис Сантос ушла в декретный отпуск и у нас был ужасный учитель на замену, который терпеть не мог девочек?

– И тогда Фейт убедила всех мальчиков не поднимать руки, чтобы ему пришлось спрашивать девочек, – смеется Стэнзи. Она растянулась на краю покрывала, обнимая и подруг, и жениха.

– Он все равно вызывал мальчиков.

– А они всякий раз говорили, что не знают ответа, – усмехается Лисси и прислоняется к колесу своего кресла-каталки. – Кажется, нам потребовалось всего три недели на то, чтобы сломить его волю, да? После чего до возвращения миссис Сантос за нами присматривал библиотекарь.

– Помню ночь, когда Фейт уговорила нас позволить ей посмотреть ужастик под нашим присмотром. – Рафи предлагает Брэну пиво, хотя еще нет и девяти утра. – Брэндон, я и Мануэлито вне себя от страха, подскакиваем от каждого шороха и каждой тени, а маленькая Фейт спокойно сидит, скучает и качает головой… Ни капельки не испугалась.

По вершине холма разносятся смех и болтовня – на испанском и на английском. Одна из кузин Ксиомары перешла в иудейскую веру, чтобы выйти замуж за своего возлюбленного; они с Иллой с удовольствием занимаются сравнением идиша с ладино[97]. Шира прилипла к Касс и Мерседес, которых встречала всего несколько раз, зато слышала о них бессчетное количество всего, и к подруге Мерседес Ксении. Они сидят в окружении кузин и рассказывают об одной из поездок Фейт в Пуэрто-Рико: как девочку бесило, что незнакомые люди принимали ее за туристку и спрашивали, где ее семья. И насколько быстро раздражение сменялось озорством. Шира улавливает разговор по-английски и широко раскрывает глаза при частых переходах на испанский. Ксения же мягко выговаривает фразы на «классическом-выученном-в-школе» испанском с украинским акцентом.

Неподалеку Дешани и Дженни сидят рядом с Марлен и abuela Сесиль и слушают, как женщины обмениваются рецептами. Прия, Инара и Виктория-Блисс сбежали вместе с дочками Вика и устроились на покрывале, где уже сидят Альберто с кузенами его возраста; мальчики краснеют, а девушки не обращают на них внимания. Вик с Паулом и Ксиомарой, Мэтсонами и Карваном, довольный, наблюдает за остальными и слушает разные истории. За смехом следуют слезы, за слезами – завтрак, а потом – снова смех. После месяца скорби – целой жизни – настало время празднования.

Брэн вновь притягивает меня к своей груди, кладет подбородок мне на плечо и со смехом помогает Рафи усадить брыкающегося Мэнни, пригвоздив его к месту рассказом про танцы в средней школе, Лисси и шитье.

Только через несколько часов, когда мы уже собираемся уходить, а дождь угрожает перерасти в серьезный ливень, я замечаю обратную сторону надгробия:

Карен Кобурн

Диана Шонесси

Эрин Бейли

Фейт Эддисон

Маккенна Латтимор

Кэтлин Глау

Тиффани Кинг

Лидия Грин

Эмма Коэнен

Миранда Норвелл

Джоанн Олверсон

Мелисса Джонс

Андреа Бьюкенен

Рили Юнг

Шелби Скирвин

Кендалл Браун

Поразительная доброта.

Прибывшие из Куантико улетают завтра. Брэн с нами. Бóльшую часть месяца он отсутствовал, проводя время с семьей и все организовывая. Помогал родителям закрыть фонд с наградой за нахождение Фейт, что само по себе вызвало сильные переживания у всех троих. Не считая перелета в Чикаго на похороны Эрин Бэйли, почти все время после пресс-конференции он провел в Тампе. Когда Вик напоминает ему, что можно побыть здесь подольше, если хочется, Брэн лишь качает головой. Его большая семья осталась в этом городе на пару недель – на День благодарения и поминальные службы. У него уже дергается глаз всякий раз, когда tia или prima спрашивает, когда он собирается остепениться и завести детей со своей gringa[98].

Вполне вероятно, его большая семья не в курсе, что я выучила испанский.

Шира и Илла сопровождают нас в аэропорт: их рейс в Денвер двумя часами позже. Шира быстро подружилась с Ксенией – к легкому удивлению Мерседес, и они обмениваются контактами, стоя в очереди на досмотр. Когда мы усаживаемся в самолетные кресла, Брэн достает из сумки книжку кроссвордов на тему бейсбола и протягивает мне.

– Серьезно?

– Я уже заполнил все бумаги, ничего не осталось.

– Могу это исправить, – говорит сидящий перед нами Вик.

– Не надо, пожалуйста.

Учитывая, что Вик с Дженни принимают у себя не только Хановерианов, но и Шравасти, Инару и Викторию-Блисс, народу набирается слишком много даже для верного минивэна Дженни. Помогаем переправить всех домой. Никого не удивляет, что Марлен тактикой мягкого запугивания убеждает остаться на ужин. В итоге мы покидаем жилище Хановерианов уже почти в полночь.

Машина Брэна припаркована возле Дома. Однако когда я дохожу до фонаря, где обычно наши пути расходятся, Эддисон указывает прямо, в сторону моей квартиры.

Что ж, я не против.

Карабкаемся вверх по лестнице, волоча за собой сумки. К двери приклеен простой белый конверт. Срываю его, отпираю дверь и бросаю вместе с ключами на кухонный стол. Брэн тычет в него пальцем:

– Разве не нужно его открыть?

– Я и так знаю, что там.

Он тычет снова.

Я смеюсь.

– Это напоминание об аренде. Надо сообщить до конца месяца, собираюсь я продлять арендный договор или нет.

– А…

– Пойду в душ, смою дорожные запахи.

Все еще странно залезать в шкаф, где больше не ютится неуклюже в углу, словно клоун с ножом, старое свадебное платье. Приятно-странное чувство, но все равно непривычное. Я никогда прежде не осознавала, как похоже Платье на назойливого соседа: занимало место, причиняло неприятности, никогда не платило за аренду… Быстро принимаю душ и чищу зубы, затем переодеваюсь в футболку «Федеральный Бабский Расследователь»: подарок от Мерседес, явно предназначающийся для того, чтобы Брэн при виде нее поперхнулся. Из той поры, когда Брэн был лишь Эддисоном. Когда возвращаюсь, он уже лежит в кровати с извещением в руке.

Перекладываю медвежонка в форме ФБР на прикроватную тумбочку и ложусь рядом. Брэн трясет бумагой:

– Что решишь?

– Мне нравится квартира, но я сыта по горло необходимостью продираться каждый раз сквозь бюрократические дебри из-за того, что они отказывают принимать платежи заранее или онлайн. Так что не знаю.

Брэн делает глубокий вдох.

– А что, если ты переедешь ко мне?

– В Дом?

– Обязательно называть его с большой буквы?

– Наверное, необязательно, однако я годами твержу тебе то же самое про хоккей.

Он мягко бьет меня подушкой, а я в ответ пользуюсь тем знанием, которым никогда, ни при каких обстоятельствах не поделюсь с Мерседес или Прией – знанием его единственного уязвимого для щекотки места. Брэн, извиваясь и смеясь, отползает, затем обеими руками и одной ногой прижимает меня к матрасу.

– Перестань, женщина!

– Ни за что.

За этим следует поцелуй – медленный, заставляющий таять, очень-очень глубокий.

– Переезжай, – шепчет Брэн мне в губы.

– Ты уверен? – Своим вопросом я намекаю на тот давящий груз, из-за которого все это время мы не могли двигаться дальше.

Брэн усмехается и снова целует меня.

– Уверен. Переезжай ко мне. Я даже позволю тебе декорировать всё по своему вкусу.

– Что ж, как можно отказаться от столь щедрого предложения?

Прилетевшая в лицо вторая подушка – ничтожная плата за его возмущенный смех.

* * *

Брэндон смотрит на Мерседес, которая размещает на полке фотографии в рамке – части ее офренды[99]. В разгар процесса она делает паузу, разглядывая рубины и бриллианты на своей серебряной цепочке, сверкающие при свете свечей.

Касс с фырканьем тычет ее в зад днищем бутылки с пивом.

– Мы все понимаем: ты по-прежнему в шоке оттого, что она согласилась выйти за тебя. Может, сначала закончишь, а изумляться будешь потом?

– Я бы сказала vete al inferno[100], но не сегодня.

Мерседес ставит на полку новую фотографию; ее пальцы замирают, сжимая рамку. За последние годы Марлен Хановериан перенесла множество маленьких назойливых инсультов. Однако примерно через год после похорон Фейт куда более сильный инсульт привел к тому, что мать Вика попала в больницу почти на месяц. Следующие два года сильные инсульты случались все чаще, с каждым разом «откусывая» от Марлен все больше. Всего месяц назад она умерла во сне. С фотографии Марлен улыбается в окружении внуков и правнуков на своей кухне: все покрыты толстым слоем муки – такое случается, когда в одном помещении оказываются столько детских ручонок.

Ксения целует свою новоявленную – после их свадьбы прошла всего неделя – супругу, подается вперед и раскладывает вокруг фотографии великолепные оранжевые и золотистые бархатцы.

– Приходится снимать кольцо на работе, – признается она. – Отвлекает, когда печатаю.

Элиза сбрасывает туфли и откидывается на спинку дивана, положив отекшие ноги на пуфик. За полтора года она успела привыкнуть к обручальному кольцу, но с недавних пор приходится носить его на шейной цепочке, так как пальцы распухли.

Брэндон полагает, что она не вела бы себя так сварливо, если б мужчины тоже могли беременеть. Или, по крайней мере, у них проявлялись те же симптомы.

Он поправляет подношения на маленьких тарелках в левой части офренды, удостоверившись, что цветы не загораживают еду. Для Чави, благодаря которой они познакомились с Прией, – желтые хризантемы. Для Фейт, его родной Фейт, – радужные розы. А для Иана, благодаря которому они нашли Фейт, Эрин и всех остальных девочек, – изящно сплетенный венок из незабудок: вокруг фото с церемонии, на которой полиция Тампы благодарит Мэтсона за долгую службу. Иан прожил всего пять месяцев после похорон Фейт и практически до последнего дня твердил, что все еще решает, соглашаться ли на терапию. Но он умер дома, спокойно и безболезненно – настолько, насколько это возможно благодаря лекарствам.

Перед фотографиями тоже тарелочки с едой. Тарелка Чави благоухает шафрановым рисом с изюмом, индийскими лепешками, виндалу[101] и зеленым карри, а также корневым пивом «Тутси Попс» в крошечном стаканчике, которое она почти всегда держала под рукой, когда рисовала. Для Фейт и Иана Мерседес помогла Брэну приготовить тамале[102] по рецепту матери, с курицей с рисом, эмпанадами[103] с перцем и несколькими сложенными в стопку альфахорами[104]. Попытка приготовить маджарете[105] закончилась полным провалом, так что его купили в готовом виде. Для Иана тоже налили стакан холодного имбирного пива, который он держал у себя в мастерской, чтобы охладиться после работы со стеклом. Перед фотографией Марлен на тарелке печенье и прочая выпечка – все сделано вручную по рецептам, которые перенимали у нее многие годы.

Прия, Инара и Виктория-Блисс, стоя на коленях перед Мерседес и Ксенией, почти прислонившись к их ногам, расставляют цветы вокруг фотографий на двух нижних полках ставшего-офрендой-книжного-стеллажа. Прия поместила туда снимок девочки с теплой улыбкой на лице и венком из амарантов вокруг темных волос, собранных в пучок балерины. Ее подруга Эйми, убитая всего через три года после Чави тем же человеком. Остальными фотографиями поделились Инара с Викторией-Блисс: портретами знакомых им Бабочек, так и не сумевших сбежать из Сада, а также девочек, умерших еще Бабочками, – от сияющей Кассиди Лоренс до сдержанной Амико Коябаши. Инара с Викторией-Блисс решили объединить свою офренду с офрендой Мерседес по предложению последней. В конце концов, они одна семья.

Брэндон бросает взгляд на Элизу и замечает, как та потирает тыльной стороной ладони верх округлившегося живота. Он раздумывает, спросить или нет, всё ли в порядке. Однако Брэн установил для себя мысленный лимит, сколько раз в день можно задавать этот вопрос. Разве стоит докучать жене, когда у нее на лице улыбка? Долгое время Элиза почти не напоминала беременную, однако на седьмом месяце внезапно стала выглядеть так, словно приклеила к животу баскетбольный мяч. Из-за внезапного изменения веса и объема она нередко теряла равновесие. Почему-то трудно поверить, что всего три года назад Брэндон был заперт в клетке из дома, который не мог назвать своим, и вопросов, которые не мог задать. Точно так же, как Элиза была на поводке из платья, от которого не могла избавиться, и слов, которые не могла произнести. Дженни сидит рядом с ней, так что Брэндон ничего не спрашивает. Они разговаривают о растяжках и каком-то лосьоне – нужно будет узнать у Дженни, чтобы потом найти этот лосьон в магазине. Сама Элиза редко просит о мелочах, которые делают жизнь комфортнее.

Вик выходит из тесной кухни Мерседес с бутылками в руках и протягивает обе Брэндону. Тот оглядывается на Элизу.

– Это белое березовое пиво, – со смешком сообщает Вик. – Безалкогольное, совершенно безвредное для нее.

– В таком случае… – Брэндон берет холодные бутылки, подходит к Элизе и протягивает одну.

Женщина улыбается, притягивает мужа к себе и проводит рукой по его кудрям, нежно царапая голову ногтями.

– И когда мы узнаем, будет ли у нас племянница или племянник? – интересуется Касс, плюхаясь на стул.

– А? – невинно спрашивает Элиза. – Разве тебе это интересно?

– Элиза! – протестует та.

Вик лишь смеется и качает головой.

– Ты же поддалась на уговоры и выяснила это сегодня, – замечает Брэндон. – Даже я еще не в курсе.

– Значит, нам придется уйти, чтобы она могла сообщить тебе наедине? – Касс, похоже, совсем не радует такая перспектива.

– Выбор за тобой, mi corazon[106], – говорит Брэндон жене.

Элиза тянется к руке мужа. Он охотно дает ее и позволяет поставить себя на колени – между тахтой и диваном. Элиза задирает свою футболку «Рокиз» так, чтобы он мог погладить ладонью ее теплую кожу и растущую внутри жизнь.

– Даже в анализе крови есть вероятность ошибки, – напоминает она присутствующим, – однако врач считает, что это девочка.

Девочка.

На мгновение Брэндон замирает, по позвоночнику растекается страх. Но только на мгновение. Теперь ему легче справляться с чувством вины, которое по-прежнему время от времени вспыхивает при мыслях о сестре.

– И я обдумывала имя…

Он настороженно смотрит на жену. Многие родственники спрашивали, назовет ли он дочь в честь сестры, однако Брэндон не думает… он не уверен, что Фейт снова должна появиться в его жизни.

Элиза внимательно смотрит на мужа и прикусывает губу.

– Хоуп.

– Идеально, – выдыхает он. Завязавшийся в его груди узел исчезает.

В атмосфере веселой болтовни Элиза притягивает Брэндона ближе, пока щека мужа не касается ее живота.

– Знаю, ты все еще боишься, – шепчет она. – И беспокоишься. Однако ты, Брэндон Эддисон, станешь замечательным отцом. Она будет обожать тебя.

Он кивает, но вдруг отстраняется с воплем и потирает щеку.

– Она меня пнула!

Все женщины поднимают стаканы и кричат «ура».

– Хорошая девочка!

«Фейт и Хоуп»[107], – думает Брэн, пока остальные смеются. Эти понятия всегда казались неразрывно связанными. И теперь он, кажется, понял почему. Элиза с усилием пытается наклониться вперед. Брэндон встречает ее на полпути, их лбы мягко прижимаются друг к другу.

– Ты готов к этому? – спрашивает она.

Он кивает и нежно целует ее:

– Listo.

Благодарности

Боже мой, это было незабываемо. Теперь, когда мы прощаемся с нашей командой агентов ФБР, я хочу поблагодарить вас всех за то, что прочли эти книги, обсуждали их и делились впечатлениями с другими: именно благодаря вашему энтузиазму я смогла продолжить истории агентов, и я очень-очень признательна. Без вас этих книг не существовало бы.

Всячески благодарю замечательную команду издательства «Томас и Мерсер». Спасибо за ваш энтузиазм и за то, что праздновали каждый пройденный нами рубеж. Чтобы на свет появилась книга, нужен труд множества людей – и еще больше, чтобы появился книжный цикл. Все вы – замечательные люди, и работать с вами замечательно. Мне нравится, что каждая новая – даже самая извращенная – идея радует вас, а не отпугивает.

Спасибо моим друзьям и родным, которые ни разу не возмутились, когда на вопрос «Как продвигается работа над книгой?» я отвечала нервным смехом. Спасибо Роберту, отвечающему на некоторые весьма жуткие юридические вопросы не моргнув глазом, и Кели, которая собрала целый файл с информацией о поисковых собаках и отправила мне письмом с заголовком «ЩЕНКИ!!!». Спасибо писательскому сообществу Канзаса за постоянную поддержку, сочувствие и периодические встречи с выпивкой. Спасибо Изабель, которую я заваливала электронными письмами и текстовыми файлами с идеями, отрывками и каламбурами, за которые мне стыдно. Спасибо вам всем, мои милые.

Примечания

1

Сокращенно CAC. – Здесь и далее прим. пер.

2

Об этом рассказывается в романе Д. Хатчисон «Дети лета».

3

Город, рядом с которым находится Академия ФБР.

4

Популярный в США сайт объявлений.

5

Дерьмо (исп.).

6

Об этом рассказывается в романе Д. Хатчисон «Розы мая».

7

Американская система оповещений о похищении детей.

8

Национальный центр по делам пропавших и эксплуатируемых детей.

9

Национальный информационный центр преступности.

10

Криминальная информационная сеть Вирджинии.

11

Вид укладки волос.

12

Сеть парфюмерно-косметических магазинов.

13

Прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента из кожи животного с текстом молитвы.

14

Организация девочек-скаутов.

15

Традиция детей ходить в Хеллоуин от дома к дому, выпрашивая угощения и шутливо угрожая вопросом: «Сладость или гадость?»

16

Организация девочек-скаутов.

17

Боже упаси (ивр.).

18

Бабушка (ивр.).

19

Это должна была быть ночь текилы (исп.).

20

Отец (ивр.).

21

Кейтеринг – услуги по приготовлению, доставке пищи, сервировке, оформлению стола и т. п.

22

Окуни ее разок в раковину и открой кран (исп.).

23

Я не поступаю так с тобой, так что и с ней не стану (исп.).

24

Но со мной-то ты так поступала (исп.).

25

В любом случае мы оба не слишком выспались (исп.).

26

Марка кофеварки.

27

Появляющийся в общественном месте в нагом виде.

28

Администрация транспортной безопасности.

29

Джорджия – штат в США.

30

Готова? (исп.)

31

Спасибо! (исп.)

32

Ну, пошли (исп.).

33

Привет (исп.).

34

Бесплатный десятидневный тур в Израиль для людей с еврейскими корнями.

35

Пошла к черту (ивр.).

36

И ты тоже (итал.).

37

Матерь Божья (исп.).

38

Город в штате Флорида.

39

Основательница фирмы, производящей детские товары.

40

Об этом рассказывается в романе Д. Хатчисон «Сад бабочек».

41

Слабительное в виде сиропа розового цвета.

42

Мама! (ивр.)

43

Добрый вечер (ивр.).

44

Тетя (ивр.).

45

Развлекательный телеканал для женской аудитории.

46

Хоумран – удар в бейсболе, когда мяч пролетает все поле и вылетает за его пределы, позволяя всем игрокам нападения, находящихся в это время на базах, беспрепятственно забежать в «дом».

47

Что случилось? (ивр.)

48

Бабушка (исп.).

49

Доченька (исп.).

50

Дядя (исп.).

51

Тетя (исп.).

52

Да (исп.).

53

Гигантская паучиха из трилогии Дж. Р.Р. Толкиена «Властелин колец».

54

Сильное обезболивающее.

55

По-английски созвучно jackal – шакал.

56

Lurch – громила.

57

Больше похоже на фантазию автора.

58

Об этом рассказывается в романе Д. Хатчисон «Дети лета».

59

Сын? (исп.)

60

Я знаю (исп.).

61

«Вашингтон нэшнлс» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге.

62

«Колорадо рокиз» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге. «Нэшнлс» и «Рокиз» играют в одной конференции.

63

В германо-скандинавской мифологии – молот бога Тора.

64

«Тампа-Бэй рэйс» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге.

65

Сеть быстрого питания.

66

Зд.: милая (ивр.).

67

Лекарственный препарат, основное действующее вещество в котором – парацетамол.

68

Традиционный американский десерт.

69

Шевелись, парень (исп.).

70

Дорога в Тампе, штат Флорида.

71

Вьющееся лиановидное растение.

72

Скажи-ка, на скольких языках разговариваешь ты, а после уже поговорим об акцентах (исп.).

73

Братом (исп.).

74

Бедные девочки (исп.).

75

Сеть парфюмерно-косметических магазинов.

76

По Фаренгейту; ок. 27 градусов по Цельсию.

77

Призрак из фильма и мультсериала «Охотники за привидениями».

78

Здесь и далее – героини комиксов «Марвел».

79

Посмотри на себя (исп.).

80

Конечно, я знала (исп.).

81

Семью (исп.).

82

Пусть они перестанут! (исп.)

83

Малыш (исп.).

84

Маленькое утешение (исп.).

85

Прадедушка (исп.).

86

Да. Одна мысль о нем переполняет меня любовью (исп.).

87

Название кинологических отрядов.

88

Furious – яростный (англ.). Также Фуриоса – женский персонаж из фильма «Безумный Макс: Дорога ярости».

89

Иудейская поминальная молитва: «Бог, исполненный милосердия, Тебя молим, пребывающий в небесах, даруй истинный покой под сенью присутствия Твоего, средь святых, чистых и славных, блистающих словно небосвод, душе Фейт, за которую молимся в память о душе ее. Прими ее навеки под сень Твою и удостой жизни вечной. Нетленна будет память о ней, и обретет она вечный покой, и скажем: Аминь».

90

Младшим сестрам (исп.).

91

Сеть закусочных быстрого питания.

92

Я люблю тебя (исп.).

93

Благодарю тебя от всего сердца (исп.).

94

Жизнь моя (ивр.).

95

Разновидность пельменей в китайской кухне.

96

Маленькое стеклянное украшение, отражающее свет.

97

Язык евреев-сефардов.

98

Американкой (исп.).

99

Коллекция предметов, которую выставляют напоказ во время мексиканского праздника Дня Мертвых, сопровождая это ритуальными обрядами.

100

Иди к черту (исп.).

101

Индийское блюдо из курицы, тушенной в соусе карри.

102

Тесто из кукурузной муки, обернутое кукурузными листьями и приготовленное на парý.

103

Жареные пирожки.

104

Двуслойное печенье с джемом или карамелью.

105

Кокосовый пудинг.

106

Сердце мое (исп.).

107

По-английски означают Судьбу и Надежду соответственно.

Content

Дот Хатчисон
День всех пропавших

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Благодарности

Примечания