САМЫЕ ТРУДНЫЕ ДНИ

В. И. Чуйков,

Маршал Советского Союза

САМЫЕ ТРУДНЫЕ ДНИ

Родина у человека там, где он родился. Я родился в селе Серебряные Пруды. Когда-то село относилось к Тульской губернии, теперь это Московская область. Родная земля… Но есть в нашей огромной стране и еще земля, к которой всегда влечет мое сердце, — город на могучей реке Волге.

Каждый раз, когда я подъезжаю к этому городу, меня охватывает волнение — годы войны отдалены стремительным бегом времени, но память властно возвращает меня к страдным дням битвы на Волге, и я все переживаю сызнова.

Сегодня город стал местом паломничества людей со всех континентов планеты. Здесь, на Мамаевом кургане, юношам-волгоградцам вручают комсомольские билеты, молодые воины принимают присягу, а машины с молодоженами из Дворца счастья обязательно приезжают к подножию кургана. Сюда, к братским могилам, идут и едут люди поклониться героическому подвигу тех, кто остановил войска Гитлера, сломал хребет фашистскому зверю, определил пути истории.

1

Меня часто просят более подробно рассказать о битве под Сталинградом, когда немецкие фашисты подходили к берегу Волги и были, казалось, совсем близки к победе и вдруг потерпели сокрушительное поражение.

Вот как это было.

К началу сентября немецко-фашистские войска, расколов боевые порядки 62-й и 64-й армий на южной окраине города в районе Купоросное и на северной — в районе поселков Рынок и Спартановка, вышли к Волге на флангах обороны Сталинграда. Образовав охватывающую подкову, они прижали войска 62-й армии танками, придавили с воздуха авиацией, город горел, а за спиной оборонявших его бойцов текла широкая Волга без постоянных на ней переправ.

Танковые части противника уже врезались в его окраины, в центре нашей обороны, им оставалось 5-10 километров, чтобы выйти к Волге по всему фронту.

Казалось, что 6-й армии генерала Паулюса и 4-й танковой армии генерала Гота достаточно совсем незначительных усилий, чтобы окончательно смять, отбросить, а точнее, утопить в Волге немногочисленные наши подразделения, защищавшие Сталинград.

Перед 62-й и 64-й армиями была поставлена необычайно ответственная задача — принять в пригородах и в городе на себя всю концентрированную силу ударов гитлеровских войск, навязать противнику изматывающие бои, сковать его и отстоять Сталинград. 64-й армией командовал генерал М. С. Шумилов, я принял командование 62-й армией 12 сентября 1942 года.

Вряд ли можно себе представить более тяжелую обстановку, чем ту, которая сложилась в десятых числах сентября. Обескровленные в двухмесячных боях части 62-й армии отошли непосредственно в город. В ее дивизиях едва насчитывалась десятая часть активных штыков против нормы, а на вооружении — лишь десятки пулеметов и считанные орудия. Танковые бригады имели по 6-10 танков. Танковый корпус генерала А. Ф. Попова имел лишь 30–40 танков. Многие из них были подбиты и могли действовать только в виде неподвижных огневых точек.

Надо отметить серьезные затруднения при маневре войсками по горящим улицам, среди рушившихся зданий.

Что касается снабжения наших войск, то чем ближе отходили они к Волге, тем труднее становилось обеспечивать их боеприпасами, горючим, необходимым снаряжением, ремонтом боевых машин, потому что противник с каждым днем все усиливал обстрел переправ и судов на реке.

Маршал Советского Союза В. И. Чуйков за рабочим столом.

Помнится, я добирался ночью до Мамаева кургана, где располагался тогда командный пункт армии. Начальник штаба армии генерал Н. И. Крылов (впоследствии Маршал Советского Союза) держал в руках телефонную трубку, отдавал командирам распоряжения на следующий день. Прислушиваясь к его словам, я одновременно изучал рабочую карту. Обстановка, как я сразу понял, была очень опасная.

В тот же час собрался Военный совет армии и я ознакомил его членов с поставленной армии задачей удерживать Сталинград до последнего человека и последнего патрона. Такова была воля народа, таково было требование Государственного Комитета Обороны, требование партии. Нами был выработан план действий на ближайшие два-три дня, намечены неотложные мероприятия, приняты важные решения, без которых нельзя было про должать борьбу за город. Они сводились к следующему:

1. Нам нужно было изменить имевшиеся настроения, что борьба за город безнадежна, сказать всему личному составу армии, что дальше отступать некуда, и убедить, что враг должен быть и будет разбит. Бой за город, как за последний рубеж обороны на Волге, должен стать беспощадным для врага, и мы, советские воины, обязаны выполнить требование партии и народа — должны отстоять этот рубеж или умереть. Третьего пути у нас нет.

Это решение в первую очередь было передано через командиров и политработников всем партийным и комсомольским организациям, всем бойцам армии.

2. Военный совет армии принял решение, по согласованию с партийными и советскими организациями, укрепить на крупных предприятиях города из рабочих и служащих вооруженные отряды, которые продолжали бы ремонтировать подбитую боевую технику, а в нужный момент выступали бы на защиту своих заводов совместно с красноармейцами. Эти отряды получали вооружение, снабжение наравне с кадровыми подразделениями армии. Трудящиеся города оправдали наши надежды и работали, несмотря на налеты авиации и артиллерийские обстрелы, и вступали в бои на ими же отремонтированных танках.

3. Военный совет поручил начальнику гарнизона — командиру 10-й дивизии НКВД полковнику А. А. Сараеву иметь в особо прочных домах гарнизоны войск или военизированных отрядов трудящихся с задачей оборонять дома и кварталы до последнего патрона, не боясь окружения.

4. Было категорически запрещено кому бы то ни было отходить с занимаемых позиций без ведома командующего или начальника штаба армии. Все переправочные средства были сосредоточены в распоряжении ее Военного совета.

5. Было решено Военному совету и штабу армии оставаться на правом берегу, в Сталинграде, и на левый берег или на острова ни в коем случае не уходить.

Эти решения Военного совета доводились до каждого бойца силами командного состава, политработников, коммунистов, комсомольцев и были правильно восприняты личным составом армии.

Не буду греха таить: почти в первый день мы столкнулись с тем, что один хороший командир не выдержал массированного обстрела противника и ушел с высоты 107,5, поближе к берегу Волги. Провинившийся был тут же вызван вместе со своими помощниками на командный пункт армии на Мамаев курган и там под адскую музыку фашистских мин, снарядов и бомб так «пропесочен», что запомнил на всю жизнь. Больше этот командир ни разу не делал попыток отойти без разрешения.

Все поняли, что об отступлении не надо думать. И поскольку на месте оставался Военный совет армии, и глядя на него и командиры дивизий, а на них равнялись командиры полков, то и все звенья командования, все штабы оставались на своих местах.

А когда солдаты убедились, что рядом с ними их командиры и руководящий состав армии, увидели, что командиры и политработники разделяют с бойцами смертельную опасность, несут те же окопные лишения, а в труднейшие моменты лежат с солдатами за пулеметами, бьют из винтовок или автоматов, то и приказы, и призывы командования становились действенными, и стойкость войск становилась непреодолимой для врага.

Каждый сталинградец понял, что на его город гитлеровцы нацелили главный удар и что каждый боец отвечает перед Родиной и народом за его оборону. Мы знали, что никто не хотел умирать, но мы знали также, что на нас идут отборные гитлеровские головорезы, от которых не жди пощады, и, только беспощадно уничтожая их, можно отстоять город и жизнь близких и свою жизнь, а если придется умереть, то «на миру и смерть красна».

Перед нами был выбор: победа Родины, свобода и жизнь или поражение, рабство народа и смерть. Само собой разумеется, что бойцы душой и разумом были за победу.

Призывы партии, приказы командования становились реальной силой, потому что их поняли и выполняли массы. Вот выписка из протокола собрания, проведенного в самые тяжелые дни обороны Сталинграда:

«Слушали: О поведении комсомольцев в бою.

Постановили: Лучше умереть в окопе, но не уходить с позором с занимаемой позиции. И не только самому не уйти, но и сделать так, чтобы не ушел и сосед.

Вопрос к докладчику: Существуют ли уважительные причины ухода с огневых позиций?

Ответ: Из всех уважительных причин только одна будет приниматься во внимание — смерть».

Это было не пустое обещание, а клятва, которую бойцы выполняли ценой своих жизней.

…Восемь фашистских танков атаковали советский танк КВ, которым командовал Хасан Ямбеков. Он принял неравный бой и подбил четыре вражеских танка. На помощь гитлеровцам подошло подкрепление, и танк Ямбекова был подожжен. Вражеские автоматчики окружили его и поджидали, когда советские танкисты откроют люки и вылезут из машины. Но советские воины не думали сдаваться. Дым и пламя проникали в боевое отделение, накалялась броня, но экипаж сражался, пока дежурный радист нашей танковой части не услышал в наушниках знакомый ему голос Ямбекова: «Прощайте, товарищи! Не забывайте нас!» В эфире зазвучали голоса танкистов, певших «Интернационал». Их было четверо: Хасан Ямбеков, механик-водитель Андрей Тарабанов, командир орудия Сергей Феденко и радист Василий Мушилов.

А вот выдержки из обращения бывалых бойцов-танкистов 133-й тяжелой танковой бригады, которой командовал Бубнов и где комиссаром был Калустов.

«Дорогие друзья! Родина приказала нам отстоять Сталинград, народ призывает нас жестоко и беспощадно мстить врагу за истоптанную русскую землю, за разрушенные города и села… Герои Царицынской эпопеи призывают нас невзирая на жертвы и лишения отстоять Сталинград. Это они — ветераны героической обороны Царицына пишут нам: „Не отдавайте врагу наш любимый город, бейтесь так, чтобы слава о вас гремела в веках“. И мы выполним этот наказ…»

Это было воззвание бойцов, идущих в атаку.

Вручение гвардейского знамени 39-й гвардейской стрелковой дивизии.

2

Я никогда не забуду 14 сентября 1942 года. Для 62-й армии этот день был несчастливым и счастливым. В этот день гитлеровцы ворвались в Сталинград большими танковыми колоннами западнее вокзала. Они уже считали, что город ими захвачен. Фашисты выскакивали из машин, играли на губных гармошках, приплясывали, врывались в жилые кварталы с целью пограбить, поживиться тем, что еще уцелело от пожаров.

И здесь на них обрушились огнем и контратаками советские воины. «Непобедимость» фашистов растаяла как дым. Они шли на Сталинград после недавних успехов, под гипнозом своего всемогущества и гибли на наших глазах массами, как ошпаренные кипятком тараканы. Началось отрезвление гитлеровцев.

А наши бойцы убеждались, что можно и меньшими силами бить большие силы врага — для этого нужны смелость, умение сражаться в уличных боях, готовность на любые жертвы для победы!

И вот сейчас, когда нас отделяет от тех событий почти треть столетия, вспоминая, как много пережито, надо сказать, таково мнение большинства участников обороны Сталинграда, что именно советский человек, воодушевленный своей родной Коммунистической партией, своим народом, подойдя к Волге, понял, что дальше отступать некуда, и стал у ее берегов насмерть. Результаты первых же уличных боев, в которых наметились и первые победы, укрепили его дух, его волю. Это было тогда главным в сражении, вошедшем в историю военного искусства.

Нас могут спросить: как оценивать действия командиров, штабов, политорганов в этой битве?

Отвечаю: заслуживают самой высокой оценки. Они сразу заметили этот назревающий перелом, стояли насмерть рядом с бойцами и руководили ими непосредственно в ближних боях, понимая, что в этом сражении решают не широкие оперативные маневры крупных войсковых масс, а моральный их дух и организация каждого боя за квартал, улицу, дом, его материальное обеспечение.

В один из самых напряженных моментов битвы с левого берега Волги переправилась 13-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал А. И. Родимцев. Несмотря на сильный артиллерийский огонь противника, гвардейцы стремительным наступлением отбросили прорвавшиеся в центре города части гитлеровцев и совместно с другими подразделениями обороны очистили Мамаев курган. Резервы Ставки Верховного Главнокомандования прибывали нам на помощь не раз и определяли дальнейший ход борьбы.

Центральный Комитет Коммунистической партии, Государственный Комитет Обороны принимали решительные меры, чтобы сорвать наступление захватчиков, помочь отразить врага. Мы знали и чувствовали, что вся страна поднялась на защиту Сталинграда.

Это придавало силу обороне на Волге, обеспечило успехи войск 62-й и других армий и определило поражений 6-й армии Паулюса.

Некоторые немецкие генералы уже тогда стали прозревать. Вот что пишет об этих боях первый адъютант армии Паулюса В. Адам:

«Советские войска сражались за каждую пядь земли. Почти неправдоподобным показалось нам донесение генерала танковых войск фон Виттерсгейма, командира 14-го танкового корпуса… Генерал сообщил, что соединения Красной Армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда, проявляющего исключительное мужество. Это выражается не только в строительстве оборонительных укреплений и не только в том, что заводы и большие здания превращены в крепости. Население взялось за оружие. На поле битвы лежат рабочие в своей спецодежде, нередко сжимая в окоченевших руках винтовку или пистолет. Мертвецы в рабочей одежде застыли, склонившись над рулем разбитого тапка. Ничего подобного мы никогда не видели». (Подчеркнуто мною. — В. Ч.).

И с каждым днем рос не только героизм войск, но и боевое их мастерство, умение вести ближний бой, находить, вырабатывать новые тактические приемы борьбы в городе при том, что превосходство в силах и средствах оставалось на стороне противника.

Особенно угнетающе действовало на наши войска еще при отступлении к Сталинграду и в самом городе превосходство вражеской авиации в наступлении на направлении главного удара.

Нужно откровенно сказать, что у немцев было неплохо отработано взаимодействие сухопутных войск с авиацией. Их бомбардировщики успевали нанести удар перед атакой своей пехоты и тем самым приковать наши войска к земле, а наблюдательные пункты загнать в укрытия. Артиллеристы, зенитчики вынуждены были прекращать огонь и укрываться в ровиках, воронках. Пользуясь этим, танки противника вместе с пехотой врывались в наши боевые порядки, и дело кончалось тем, что мы вынуждены были отходить. Мы много ломали головы над тем, как избавиться от превосходства авиации противника. Нам нужно было нарушить взаимодействие его войск, расстроить их боевые порядки. Думали в этом направлении все, начиная от солдата и кончая Военным советом армии. Способ выйти из безвыходного, казалось, положения был найден самими солдатами. Они знали, что отступать больше некуда, что, лишь уничтожая противника, можно выполнить поставленную боевую задачу и предотвратить собственную гибель. И нашими командирами и солдатами был навязан противнику ближний бой. Бойцы сближались с противником на десятки метров. При этом авиация врага не могла бомбить наши траншеи, наносить потери занимавшим их войскам. А если и пытались наносить удары, то они попадали и по своим. Огонь наземной артиллерии противника, который давил наши боевые порядки, разрушал наблюдательные пункты, обстреливал артиллерийские позиции, теперь нередко приходился и по боевым порядкам гитлеровских же войск. Тактика ближнего боя была безоговорочно принята и успешно применена командованием, войсками 62-й армии.

Зародившаяся в войнах прошлого боевая традиция русской армии, непревзойденное умение русских солдат вести ближний бой, их готовность к рукопашной схватке были обогащены защитниками Сталинграда, и сила их умножилась.

Непрерывные, порой круглосуточные бои в непосредственном соприкосновении с противником при удалении на бросок ручной гранаты, внезапные действия подразделений держали противника в постоянном напряжении, изматывали его, он нес большие потери, его боевой дух заметно снижался, настроение немецких солдат явно портилось.

Но одной лишь обороной, при том, что превосходство во всех родах войск было на стороне противника, добиться успехов мы не могли. Надо было бдительно, неотвязно за ним следить, лишать его инициативы, срывать планы, парализовать в зародыше попытки сосредоточивать войска и наносить нам удары. В войсках 62-й армии утвердилось тогда правило: «Обороняясь — наступай».

Сама специфика уличной борьбы потребовала новой организации подразделений, особой их тактики.

В огне сталинградских боев родилась новая боевая организация — штурмовая группа и штурмовые отряды, а с ней и новая тактика действий. Ее породили опять-таки сами защитники Сталинграда. Штурмовая группа была небольшой по численности, гибкой в маневре, пробивной при штурме. Она шла на сближение с противником до броска ручной гранаты, просачивалась, как вода, через подвалы и проломы в стенах и среди развалин зданий. Она наносила внезапные удары с фронта, с флангов, с тыла, не давала немцам отдыхать, изматывала морально и физически, не дав опомниться, навязывала невыгодный врагу стремительный бой. Улицы и площади Сталинграда нередко пустовали, а ожесточенные бои велись внутри зданий.

Против таких штурмовых групп, при такой их тактике, противник не мог применить ни свою авиацию, ни массированный огонь своей артиллерии. Этим он лишался важнейших своих преимуществ.

Должен сказать, что во всех частях 62-й армии существовала и крепла спайка, которая называется взаимодействием войск. Когда артиллерист плечом к плечу сражается с пехотинцем, а оба они чувствуют поддержку действующих рядом танков и в небе, пусть даже изредка, появляются наши самолеты и все это увязывается соответствующим командованием или штабом в единый боевой кулак, четко нацеленный на самые уязвимые пункты врага, тогда каждый ощущает поразительную мощь объединенного оружия. Так мы боролись с противником, наносили огромные, порой неподдающиеся учету потери. Взаимодействие всегда было и будет «богом победы».

Существовало политическое единство воинов всех национальностей, которые сражались в Сталинграде. В 62-й армии насчитывалось больше всего русских воинов, которые представляли русский народ, наиболее многочисленный в Советском Союзе, и вместе с русскими героически обороняли город на Волге украинцы, белорусы, узбеки, татары, таджики… Трудно сказать, какой национальности солдат не было в 62-й армии! Известный Дом Павлова обороняли под командованием русского сержанта украинцы, грузины, казахи, литовцы и воины других республик.

Всех их объединяла и цементировала единая воля Коммунистической партии, все они выполняли задачи, поставленные Советским государством — своей Родиной.

Но враг не отказывался от своих коварных планов и, несмотря на потери, рвался вперед, к Волге.

Я часто задумываюсь: почему Гитлер так упорно, несмотря на небывалые потери, напрягал все силы, чтобы занять весь Сталинград. Почему он, выйдя на Волгу севернее города еще в августе, решил добиваться захвата всего города? В конце октября и тем более в ноябре он мог перейти в Сталинграде к обороне и большую часть сил вывести в свой резерв. Имея в резерве 15–20 дивизий, он мог бы ими маневрировать не только между Волгой и Доном, но и значительно шире по растянувшемуся фронту.

Некоторые буржуазные военные историки видят в этом стремление Гитлера, давшего заверения, что город, носящий имя Сталина, будет взят, сохранить свой престиж. Другие утверждают, что Гитлер имел замысел после овладения Сталинградом развить наступление вдоль Волги на север и тем самым отрезать центральные промышленные районы нашей страны от Урала и Сибири.

Нельзя сказать, что вышеизложенные соображения историков и военных обозревателей не имеют оснований. Я думаю все же, что концентрация сил для захвата Сталинграда, ведение таких упорных боев имеет и другие глубокие причины.

Если проанализировать обстановку, сложившуюся осенью 1942 года, то можно увидеть, что гитлеровские войска были растянуты в одном эшелоне и не имели стратегических резервов. Осенью 1942 года Гитлер уже не имел сил не только для завоевания мирового господства, но и для дальнейшего решительного наступления на каком-либо участке советско-германского фронта.

На всех основных стратегических направлениях группы армий Гитлера были растянуты и скованы советскими войсками.

Бросив свои армии на Кавказ, он тем самым подставил их фланг и глубокий тыл контрударам советских войск, и нужно было брать Сталинград, чтобы обезопасить наступление на Кавказском направлении. И чтобы бросить немецкие войска на север, отрезать промышленный район страны от Урала и Сибири, необходимо было опять-таки взять Сталинград. А город на Волге не давался. Время шло. Лето было упущено.

Гитлеру нужно было сломить нашу оборону, объявить всему миру, что Сталинград в его руках, и побудить своих союзников выступить против СССР. В первых числах октября Геббельс, собрав в министерстве пропаганды представителей стран, правительства которых желали победы Германии, заявил дипломатам, что фюрер лично руководит наступлением на Волге и победа над Советами, как никогда, близка.

Но идет октябрь, Сталинград держится, престиж Гитлера и вермахта снижается, воинственное настроение империалистов в Турции и Японии, которые готовы были выступить против Советского Союза в случае капитуляции Сталинграда, падает.

Гитлер снова не учел потенциальные силы советского народа, просчитался и оказался в еще худшем положении, чем зимой 1941/42 года.

Гитлеровское командование идет на крайние меры, собирает со всех фронтов, в том числе и с западноевропейского, все возможные силы и средства на Сталинградское стратегическое направление. Достаточно сказать, что в июле на Сталинградском направлении в группе армий «Б» действовали 42 дивизии, в конце августа — около 70, а в конце сентября — до 81 дивизии. Оно готовит новый удар.

3

Военный совет 62-й армии знал о предстоявшем крупном наступлении врага. Наша разведка своевременно и правильно информировала командование о создаваемой противником группировке северо-западнее Сталинграда в районе балки Вишневая. Мы готовились к отражению нового натиска, но не могли предполагать, что последует удар такой колоссальной мощности.

Военный совет армии решил в этом сражении находиться непосредственно за войсками, оборонявшими завод «Баррикады», чтобы надежней управлять их действиями. Туда противник направлял свой главный удар. Если Паулюс со своим штабом находился в 120 километрах от поля сражения в станице Нижне-Чирской, то Военный совет и штаб 62-й армии с командирами соединений были в трех километрах, а к концу боев в 300 метрах от переднего края. Да, это обстоятельство сыграло определенную положительную роль в успехе нашей обороны. К началу этого октябрьского сражения мы фактически были уже отрезаны от своего заволжского тыла. Вся Волга хорошо просматривалась и простреливалась противником из крупнокалиберных пулеметов, не говоря уже о минометном и артиллерийском огне, которым противник обстреливал все дороги и тропинки, подходившие к Волге с востока. Только ночью, да и то с большим риском быть разбитыми и потопленными, могли подходить к правому берегу, в Сталинград, наши пароходы с необходимым для армии грузом и увозить обратно раненых.

Моральное, да и физическое напряжение работников штабов армий и соединений было доведено до предела. Днем надо было обеспечивать ведение боя, а ночью — разводить войска по полю боя, распределять между ними не только районы обороны, но даже отдельные позиции, ориентировать в боевой обстановке, организовывать связь. И все это происходило в нескольких сотнях и даже десятках метров от переднего края, под наблюдением и огневым воздействием противника.

Никто, кроме меня, члена Военного совета Гурова и Крылова, не знал тогда, что мы опасались, как бы, проснувшись, не очутиться под дулами немецких автоматов, не успев взять в руки свое оружие. Поэтому мы поочередно дежурили по ночам.

Наступила ночь с 13 на 14 октября. В эту ночь мы меняли свой командный пункт армии, приближая его к войскам. Командный пункт был подготовлен на северо-восточной окраине завода «Баррикады». Но переходить даже какие-нибудь 500–600 метров мы не рискнули все сразу. Работники штаба армии были разделены на три группы. С первой пошел член Военного совета Гуров, чтобы проверить на новом пункте связь с войсками и дать нам сигнал. Они выступили в 24 часа ночи, а только в два часа мы получили данные, что на новом пункте все готово.

Вторая группа во главе со мной выступила в третьем часу. Пройти эти несколько сот метров по обрывистому берегу было не так-то легко и просто людям, не спавшим несколько ночей подряд. Мы не шли, а в буквальном смысле слова ползли по камням, спотыкаясь и падая. Когда я пришел в блиндаж, а он был один на весь штаб, то свалился и тут же заснул, а возможно, и потерял сознание. Не слышал, как и когда пришел Н. И. Крылов с третьей группой. Проснулся около 7 часов утра, рядом лежит Крылов. Он тоже спал как убитый.

Проснулся я рано утром по какому-то интуитивному предчувствию. Возможно, сказывалось нервное напряжение от ожидания готовившегося удара противника. Оно пересилило сон, усталость и подняло меня на ноги.

Мой ординарец Борис Скорняков тут же налил мне стакан крепкого чаю. Выпив его, я вышел из блиндажа на воздух. Меня ослепило солнце. При выходе из блиндажа встретился с комендантом штаба и командного пункта майором Гладышевым. Мы прошли с ним несколько десятков метров к северу, где были расположены отделы штаба. Они ютились в спешно вырытых щелях или в норах, выдолбленных в крутом правом берегу Волги.

В одной из таких нор стоял тульский самовар с самодельной трубой. Он попыхивал дымком. Около самовара сидел, готовясь к чаепитию, генерал Пожарский — командующий артиллерией армии. Сам туляк, он всю войну не расставался со своим земляком — самоваром. Это была его слабость — крепкий чаек…

Поздоровался с ним.

— Как, Митрофаныч, — спрашиваю, — успеешь скипятить чайку до начала фрицевского концерта?

— Успею, — уверенно отвечает он, — ну, а не успею, самовар с собой на наблюдательный пункт захвачу, там и…

Договорить ему не пришлось. С запада донесся сильный гул. Мы подняли головы и «навострили» уши. И тут же услышали шипение снарядов и мин над головой. Вскоре близкие разрывы потрясли землю, в воздух выплеснулись султаны огня. На оборонявшиеся войска посыпались десятки, сотни тысяч снарядов и мин разных калибров. Взрывными волнами нас прижало к обрывистой круче берега. Самовар был опрокинут, так и не успев закипеть. Но буквально кипела от взрывов вода в Волге. Пожарский показывал рукой в небо. Над головой появились фашистские самолеты. Их было несколько групп. От взрывов снарядов и мин, шума авиационных моторов невозможно было говорить. Я взглянул на Пожарского. Он меня понял по взгляду, схватил планшет, бинокль и бросился бежать на свой командный пункт. Я поспешил на свой.

Солнца не стало видно. Дым, пыль и смрад заволокли небо. Подойдя к блиндажу, собрался ногой открыть дверь, но получил такой удар взрывной волны в спину, что влетел в свой отсек. И тут же услышал голос Гурова: «Получил, и поделом: не ходи, куда не надо». Крылов и Гуров уже сидели на скамейках и держали оба телефонные трубки. Тут же стоял начальник связи армии полковник Юрин, докладывая что-то Крылову.

Я спросил:

— Как связь?

Юрин доложил:

— Часто рвется, включили радио, говорим открытым текстом.

Кричу ему:

— Этого мало… Поднимите и задействуйте запасный узел связи на левом берегу. Пусть дублируют и информируют нас.

Юрин понял и вышел. Я прошел по всему п-образному блиндажу-туннелю. Он достался нам от штаба 10-й дивизии НКВД, который отвели на левый берег несколько дней тому назад. Все командиры штаба армии, связисты и связистки были на местах. Они глядели на меня, пытаясь по моему лицу угадать о моем настроении, о положении на фронте. Чтобы показать, что нет ничего страшного, я шел по блиндажу спокойно и медленно, так же вернулся и вышел на улицу из другого выхода блиндажа.

То, что я увидел на улице, особенно в направлении Тракторного завода, трудно описать пером. Над головой ревели пикирующие бомбардировщики, выли падающие бомбы, рвались снаряды зениток в воздухе, а их трассирующие траектории расчеркивались в небе красивым пунктиром. Кругом все гудело, стонало и рвалось. Пешеходный мостик через Денежную протоку, собранный из бочек, был разбит и отнесен течением. Вдали рушились стены домов, полыхали корпуса цехов Тракторного завода.

Захожу в блиндаже в свой отсек. Те же Крылов и Гуров с телефонами в руках рассматривают план города. По синим стрелам и цифрам, а также по красным изогнутым линиям оцениваю положение на направлении главного удара противника. Вопросов не задаю, знаю, что полученные 5—10 минут тому назад данные об обстановке уже устарели. Вызываю к телефону командующего артиллерией армии Пожарского. Приказываю дать два дивизионных залпа «катюш». Один по силикатному заводу, другой — перед стадионом. Там, по-моему, должно быть скопление войск противника. Прошу хоть немного угомонить фашистских стервятников. Генерал Хрюкин сказал откровенно, что сейчас помочь нечем. Противник плотно блокировал аэродромы армии. Пробиться нашей авиации к Сталинграду пока невозможно.

После короткого обмена мнениями между членами Военного совета стало ясно… Противник бросил свои главные силы против 62-й армии. Имея явное превосходство в живой силе, технике и огне, он будет стараться разрезать армию и уничтожить ее по частям. Сейчас главный удар он наносит между заводами Тракторным и «Баррикады». Ближайшая его цель — пробиться к Волге. По силам и средствам, введенным в бой, было видно, что он приложит все силы, чтобы не допустить переправы из-за Волги к нам сильных подкреплений, и будет стараться сорвать подвоз боеприпасов в Сталинград. В ближайшие несколько дней нам предстояла небывало жесточайшая борьба только имеющимися в распоряжении 62-й армии силами, но, независимо ни от каких причин, мы не могли отойти за Волгу, так как поклялись перед партией и народом удержать Сталинград. Наш блиндаж трясло как в лихорадке, кругом гудело, ухало, и в уши иголками впивались эти звуки, с потолка сыпался песок, в углах и на потолке под балками что-то потрескивало, толчки от разорвавшихся вблизи крупных бомб грозили развалить наш блиндаж. Уходить нам было некуда. Лишь изредка, когда совершенно нечем было дышать, несмотря на близкие разрывы бомб и снарядов, мы по очереди выходили из блиндажа.

В тот день мы не видели солнца. Оно поднималось в зенит бурым пятном и изредка выглядывало в просветы дымовых туч.

Под прикрытием ураганного огня три пехотные и две танковые дивизии на фронте около шести километров бросил Паулюс в наступление. Главный удар наносился по 112-й, 95-й, 308-й стрелковым и 37-й гвардейской дивизиям. Все наши дивизии были сильно ослаблены от понесенных потерь в предыдущих боях, особенно 112-я и 95-я. Превосходство противника в людях было пятикратным, в танках — двенадцатикратным, его авиация безраздельно господствовала на этом участке. Около трех тысяч самолето-вылетов насчитали мы в тот день.

Пехота и танки противника в 8 часов утра атаковали наши позиции. Первая атака противника была отбита, на переднем крае горели десять танков. Подсчитать убитых и раненых было невозможно. Через полтора часа противник повторил атаку еще большими силами. Его огонь по нашим огневым точкам был более прицельным. Он буквально душил нас массой огня, не давая никому на наших позициях поднять голову.

В 10 часов 109-й полк 37-й гвардейской дивизии был смят танками и пехотой противника. Бойцы этого полка, засевшие в подвалах и в комнатах зданий, дерутся в окружении. Против них противник применяет огнеметы. Нашим бойцам приходится отстреливаться, переходить в рукопашную схватку и одновременно тушить пожары.

На командном пункте армии от близкого взрыва авиабомбы завалило два блиндажа. Бойцы роты охраны и несколько офицеров штаба откапывают своих товарищей. Одному офицеру придавило ногу бревном. При попытке откопать и поднять бревно верхний грунт осаживается и еще больше давит на ногу. Несчастный офицер умоляет товарищей отрубить или отпилить ногу. Но у кого поднимется рука? И все это происходит под непрерывным обстрелом артиллерии и бомбежкой авиации.

В 11 часов наблюдатели доносят: левый фланг 112-й стрелковой дивизии также смят. Около 50 танков утюжат ее боевые порядки. Эта многострадальная дивизия, принимавшая участие во многих боях западнее реки Дон, на Дону, между Доном и Волгой, к 13 октября, имея в своем составе не более тысячи активных бойцов во главе со своим командиром полковником Ермолкиным, не отступила. Она сражалась геройски разрозненными подразделениями, гарнизонами в отдельных зданиях, в цехах Тракторного завода, в Нижнем поселке и на волжской круче. Ее сопротивление долгое время не было сломлено, но она буквально истреблялась превосходящими силами противника. Не случайно немецкий генерал Дёрр в своей книге «Поход на Сталинград» вспоминал: «Если нашим войскам удавалось днем на некоторых участках фронта выйти к берегу, ночью они вынуждены были снова отходить, так как засевшие в оврагах русские отрезали их от тыла». Признание врага — лучший свидетель тех событий.

В 11 часов 50 минут противник захватил стадион Сталинградского тракторного завода и глубоко вклинился в нашу оборону. До Тракторного завода осталось менее километра. Южнее стадиона находился так называемый шестигранный квартал с каменными постройками. Он был превращен нашими войсками в опорный пункт. Гарнизон его — батальон с артиллерией 109-го гвардейского стрелкового полка. Этот квартал несколько раз переходил из рук в руки. Командир полка товарищ Омельченко лично сам возглавил контратакующие подразделения.

По радио открытым текстом неслись донесения, которые перехватывались узлом связи штаба армии. Привожу их дословно:

«Фрицы везде наступают с танками… Наши дерутся на участке Ананьева. Подбито четыре танка, а у Ткаченко — два, гвардейцами 2-го батальона 118-го полка уничтожено два танка. Третий батальон удерживает позиции по оврагу, но колонна танков прорвалась на Янтарную». Артиллеристы 37-й гвардейской дивизии доносили: «Танки расстреливаем в упор, уничтожено пять».

Начальник штаба 37-й гвардейской дивизии товарищ Брушко докладывал в штаб армии: «Гвардейцы Пуставгарова (114-й гвардейский полк), рассеченные танковыми клиньями противника, закрепившись группами в домах и развалинах, сражаются в окружении. Лавина танков атакует батальон Ананьева. Шестая рота этого батальона под командованием гвардии лейтенанта Иванова и политрука Ерухимовича полегла полностью. Остались в живых только посыльные».

В 12 часов передают по радио из 117-го гвардейского полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии: «Командир полка Андреев убит, нас окружают, умрем, но не сдадимся». Полк не умер, около командного пункта полка валялось больше сотни гитлеровских трупов, а гвардейцы продолжали жить и крошить врага.

Из полков 308-й стрелковой дивизии Гуртьева доносят: «Позиции атакуют танки с севера, идет жестокий бой. Артиллеристы бьют прямой наводкой по танкам, несем потери, особенно от авиации, просим отогнать стервятников». Но отогнать их было нечем.

В 12 часов 30 минут командный пункт 31-й гвардейской дивизии бомбят пикирующие бомбардировщики. Командир дивизии генерал Жолудев завален в блиндаже. Связи с ним нет. Управление частями 37-й гвардейской дивизии штаб армии берет на себя. Линии связи и радиостанции перегружены. В 13 часов 10 минут в блиндаж Жолудева «дали воздух» (просунули металлическую трубку), продолжая откапывать генерала и его штаб. В 15 часов на командный пункт армии пришел сам Жолудев. Он был мокрый и в пыли, и доложил: «Товарищи Военный совет! 37-я гвардейская дивизия сражается и не отступит!». Доложил и тут же присел на земляную ступеньку и закрыл лицо руками.

На участке 95-й стрелковой дивизии В. А. Горишного с 8 часов утра также шел жесточайший бой. Командир взвода третьей батареи лейтенант Владимиров Василий Владимирович вспоминает: «14 октября ясное утро началось с такого землетрясения, которого мы никогда не ощущали за все бои до этого. Сотни самолетов выли в воздухе, всюду рвались бомбы и снаряды. Клубы дыма и пыли окутали небо. Дышать было нечем. Все поняли, что немцы перешли в новое мощное наступление. Телефонная связь сразу порвалась. По радио от командира батареи услышали команду: „НЗО-6“, „ПЗО-1“ и т. д. Эти команды менялись одна за другой. Рискуя каждую минуту жизнью, люди выходили к орудиям и выпускали серию снарядов. Наш наблюдательный пункт батареи оказался в окружении, но командир батареи товарищ Ясько не растерялся. Он всю ночь бил фашистов огнем своей батареи, вызывая огонь на себя, когда фашисты очень близко подходили к наблюдательному пункту. От бомбежки и от обстрела у наших орудий осталось по 2–3 человека, но мы не дрогнули. Командир батареи Ясько был засыпан, многие оглохли, бомбежка, обстрел не прекращались. Все горело, все перемешивалось с землей, гибли люди и гибла техника, но мы стреляли и стреляли».

Так вели себя в бою артиллеристы, стоя плечом к плечу с другими родами войск.

В 13 часов 10 минут докладывают, что на командном пункте армии завалило два блиндажа, есть убитые и раненые.

Около 14 часов телефонная связь порвана со всеми войсками, работают только радиостанции, но и те с перебоями. Дублируем связь, посылая офицеров, но эта связь медленная, их данные весьма запаздывают.

К 15 часам танки противника глубоко вклинились в наши боевые порядки. Они вышли на рубеж заводов Тракторного и «Баррикады». Пехоту противника отсекают от танков огнем наши гарнизоны. Они хотя и разрозненные, но сражаются в окружении и сковывают действия врага. Танки противника без пехоты вперед не идут. Они останавливаются и становятся прекрасными целями для наших артиллеристов и бронебойщиков. Все же к 15 часам дня танкам противника удается пробиться к командному пункту армии. Они оказались от нас в 300 метрах. Рота охраны штаба армии вступила с ними в бой. Сумей противник подойти еще ближе, нам бы пришлось драться с немецкими танками самим. Иного выхода не было. Мы не могли куда-либо отойти, ибо лишились бы последних средств связи и управления.

В парке Скульптурный было зарыто в землю до десятка танков 84-й танковой бригады. Им было приказано не переходить в контратаки, а быть в засаде на случай прорыва немцев. В 15 часов волна немецких танков прорвалась к парку Скульптурный и напоролась на танковую засаду. Наши танкисты били немецкие танки без промаха. Этот опорный пункт немцы пытались атаковать, но не взяли ни 14, ни 15 и ни 16 октября. И только 17-го он был разбит авиацией противника. Несколько сот самолето-вылетов «юнкерсов» и «хейнкелей» пришлось предпринять авиации Паулюса против танкового опорного пункта.

Несмотря на колоссальные потери, враг рвался вперед. Его автоматчики просачивались в образовавшиеся разрывы между боевыми порядками наших частей. За эти дни немцы неоднократно вели бои с охраной штаба армии. В эти часы, на наше счастье, у Паулюса не нашлось ни одного свежего батальона, чтобы захватить командный пункт армии. Скорее всего Паулюс не знал, где он расположен. Думаю, знай он точно, где мы находились, он не пожалел бы для этого целой дивизии.

В 16 часов 35 минут командир полка подполковник Устинов просит открыть огонь по его командному пункту, к которому вплотную подошли фашисты и забрасывают его ручными гранатами. Открыть огонь по своему командиру было не так-то просто решиться. И все-таки пришлось генералу Пожарскому дать залп дивизиона «катюш». Накрыли огнем фашистов удачно. Их полегло немало.

Для обороны заводов Тракторного и «Баррикады» были созданы отряды из рабочих и охранников. Они с подразделениями войск армии должны были оборонять заводы до последнего патрона. В этих отрядах сталинградских рабочих находились и защитники Царицына в годы гражданской войны, в большинстве коммунисты. Они были вожаками и проводниками по Сталинграду и по цехам заводов. Их присутствие крепило боевую дружбу бойцов и рабочих. Во второй половине 14 октября отряды, оборонявшие заводы Тракторный и «Баррикады», вступили в бой с подошедшими передовыми подразделениями врага. Части и подразделения 112-й и 37-й дивизий Ермолкина и Жолудева надежно опирались в боях на рабочие отряды Тракторного завода, уничтожали противника на площади перед заводом и улицах, ведущих к нему. Части 95-й и 308-й дивизий Горишного и Гуртьева, опираясь на цехи завода «Баррикады», совместно с вооруженными заводскими рабочими уничтожали противника на улицах, ведущих к заводу. Им помогали танкисты 84-й танковой бригады Белова. Тысячами трупов фашистов были покрыты площади и улицы, несколько десятков танков, горящих и разбитых, перегораживали проезды. Но все же отдельным подразделениям противника удавалось пробиваться к берегу Волги, но закрепиться им там не удавалось. Артиллерийский огонь с левого берега и дружные атаки наших войск с флангов отбрасывали фашистов назад с большими потерями.

Танки и пехота противника иногда рассекали нашу оборону на отдельные очаги, да и 62-я армия была также рассечена пополам. Пространство между заводами Тракторным и «Баррикады» шириной около полутора километров прочно контролировалось противником. Его огнем простреливались все овраги и Денежная воложка. Наши офицеры связи не могли проникнуть к Тракторному заводу. Со своего командного пункта мы хорошо просматривали Тракторный завод, но не могли видеть бой, который происходил в заводских цехах. У нас не было с ними связи, и мы не всегда могли им помочь в том, в чем они так нуждались. Мы могли их поддержать лишь огнем артиллерии. Управление ею находилось непрерывно в наших руках. Судьба подразделений и людей, находящихся в окружении, в цехах заводов, была для нас долгое время неизвестной. Это тяжелым камнем лежало на моей совести.

4

Прошло 30 лет со дня разгрома отборных гитлеровских войск на Волге. За это время вышел в свет целый ряд документов, исторических описаний и воспоминаний об этой грандиозной битве, которые вскрыли и внесли ясность во многие вопросы.

Ведя непрерывные бои, отражая бесконечные атаки гитлеровцев, стремившихся сбросить нас в Волгу, Военный совет армии не мог знать, какие меры помощи оказывались нам соседями с севера и с юга. Мы были отрезаны от них и связи с ними не имели.

Отражая главный удар немецко-фашистских войск на Сталинград, внимание Военного совета и штаба 62-й армии было всецело поглощено боями, которые в октябре переместились из центра города на север, в заводской район. Гитлеровцы, по-видимому, узнали, что, несмотря на бомбежку и артиллерийские обстрелы, рабочие заводов продолжали ремонтировать танки, пушки и другое оружие. Поняв это, Паулюс и его штаб начали готовить удар всеми силами армии и большими средствами усиления всей группы армий «Б».

Да так оно и было. Рабочие сталинградских заводов Тракторного, «Баррикады», «Красного Октября», не жалея сил и жизни, не отходили от станков, ремонтировали боевую технику, с оружием в руках входили в боевые отряды и совместно с бойцами 62-й армии отбивали атаки озверевших фашистов. Я не могу забыть заместителя Председателе Совета Народных Комиссаров тов. Малышева, а также заместителя министра вооружения тов. Агеева, которые вместе с рабочими СТЗ и «Баррикады» под огнем противника давали армии все то, что могли сделать на этих заводах. Некоторые подбитые противником танки и пушки по нескольку раз возвращались на ремонт на эти заводы и снова оттуда уходили, как вылечившиеся бойцы, в бой.

Нанося главный удар по заводам СТЗ и «Баррикады», враг понимал, что эти заводы дают сталинградцам немалую помощь в обороне города. Но он, по-видимому, не знал, что цехи этих заводов, стены и ограждения превращены нами в опорные пункты, которые будут обороняться войсками и самими рабочими до последнего патрона. В результате такого еще небывалого до этого удара по заводам и их поселкам авиацией, артиллерией и танками 14 октября он не мог захватить с ходу ни СТЗ, ни «Баррикады». Противник подошел вплотную к этим заводам, на СТЗ кое-где просочился в цехи, а между СТЗ и «Баррикадами» кое-где проник до Волги. Авиацией, артиллерией и танками он разрубил боевые порядки 112-й, 37-й гвардейской, 95-й и 308-й стрелковых дивизий. Поселки СТЗ и «Баррикады» были сожжены и разрушены. Некоторые районы были превращены в пустыри, но противник не ожидал, что бойцы этих дивизий, засевшие в подвалах и кучах щебня, не сдадутся и будут наносить наступающим тяжелые потери. Их лозунг был «Умрем, но не сдадимся!»

Прорвавшись отдельными группами танков и пехоты к заводам, противник тут встретил упорное сопротивление вторых эшелонов и резервов полков и дивизий, а также вооруженных отрядов рабочих. На СТЗ противник был встречен группами бойцов 112-й и 37-й гвардейской дивизий и рабочим отрядом завода, а у «Баррикад» и стадиона Стахановцев он был встречен подразделениями 95-й, 308-й стрелковых дивизий, танкистами полковников Белого, Удовиченко (84-я и 137-я танковые бригады), а также рабочим отрядом завода. Севернее речки Мокрая Мечетка стрелковые бригады Андрюсенко, Болвинова и Горохова с отошедшими остатками частей 112-й стрелковой дивизии успешно отражали атаки наступающих танков и пехоты противника. От балки Вишневая и реки Мокрая Мечетка до Волги — 3–4 километра; несмотря на колоссальное превосходство в силах, за целые сутки противник не мог преодолеть оборону бойцов и рабочих отрядов, решивших умереть, но не отдавать этот клочок земли.

Несколько лет спустя мне стало известно от работника политотдела 112-й стрелковой дивизии подполковника в отставке В. В. Гусева, что 13 октября между фланговыми полками 112-й стрелковой и 37-й гвардейской дивизий было заключено письменное соревнование. Инициатива исходила от офицеров 37-й гвардейской, которые прибыли на КП 385-го стрелкового полка с запиской примерно такого содержания: Мы решили умереть, но ни на шаг не отступить. Призываем вас, боевые друзья, последовать нашему примеру. Затем следовали подписи гвардейцев. Эту клятву подписали офицеры 385-го полка 112-й стрелковой дивизии, в том числе заместитель командира дивизии, Герой Советского Союза Михайлицын.

Героизм и упорство наших бойцов, несмотря на тяжелые потери, выдержали удар противника такой силы, какой он не наносил до этого и после 14 октября.

С картины худ. Ю. Галькова «Бой на площади Павших борцов».

На следующий день, 15 октября, противник вынужден был вводить в бой свежие силы. Появились на фронте подразделения, а затем части 305-й пехотной дивизии со многими средствами усиления. Не овладев полностью Тракторным заводом, противник не мог развивать удара на юг и на север, чтобы свернуть нашу оборону по берегу Волги. На Тракторном заводе, в его цехах сражались бойцы 112-й стрелковой, 37-й гвардейской дивизий и рабочие завода, сформированные в отряд.

Трудно сказать, какие подразделения и каких частей сражались в том или другом цехе. Так же трудно определить, какие части и каких дивизий наступали в том или другом цехе. Там бой длился несколько суток. Противником были пущены все виды оружия, включая огнеметы. Во многих помещениях и цехах завода образовались груды металла, арматуры и цемента. Оступись или поскользнись, и ты повиснешь на арматуре, как рыба на крючке.

Мы знали так же, как и противник, что на самом заводе идет ближний бой, но мы не знали, как и чем можно помочь сражающимся. Мы, как и противник, не могли ударить по цехам артиллерией или авиацией, потому что не видели, какой цех кем был занят. Мы не имели свободного батальона или хотя бы роты, чтобы перебросить ее на завод для поддержки своих бойцов и подразделений. Противник мог бросить подмогу на усиление своих сил в цехи завода, но это шло за счет тех сил, которые должны были развивать наступление на флангах, на завод «Баррикады» и на Спартановку.

Все же гитлеровцы, ведя бой в цехах СТЗ, сумели повернуть крупные силы пехоты и танков на юг, на завод «Баррикады». Наши танкисты, подпустив противника на прямой выстрел, открыли огонь и били вражеские танки без промаха. Пехоту противника, следовавшую за танками, отсекли огнем наши автоматчики. Такие огневые удары из засады, как правило, бывают для противника внезапными. В разгаре боя эти удары не скоро доходят до наступающих войск, и особенно до старших командиров. Обычно получается так: передних бьют, а идущие позади напирают с тыла, а старшие командиры, не видя, что творится впереди, подхлестывают позади идущих. И вот тогда и получается мясорубка, колоссальные потери, пока не разберутся, в чем дело, но понесенные потери не восстановишь.

14 октября гарнизон завода «Баррикады», бойцы армии и рабочего отряда своим огнем отсекали противника, рвущегося между заводами к Волге, во фланг и тыл били по наступающему противнику и готовились к отражению ударов на «Баррикады». Восстановить плечевую связь с СТЗ было невозможно. Более недели шли бои день и ночь на территории этих двух заводов и в поселках того же названия. Дымились цехи заводов и жилые постройки. Дым и гарь черной тучей висели над этим районом боя. Казалось, там не осталось ничего живого и целого. Но на самом деле там сражались десятки тысяч людей, сотни и тысячи боевых машин и орудий.

Когда во много раз превосходящие силы фашистов выбили наших защитников с Тракторного завода, они не ушли от него далеко. Они отошли к самому берегу Волги и продолжали сражаться. Их девиз был: «За Волгой для нас земли нет!». Это была их последняя боевая позиция.

Мы, ветераны 62-й армии, в 1963 году по приглашению партийной организации области прибыли в Сталинград. Прошло 20 лет со дня разгрома гитлеровцев на Волге. Мы встретились с теми, кто остался жив: кто был юношей — возмужал, кто был молод — постарел, а некоторые поседели.

Только сам город помолодел, расцвел и продолжает процветать. Мы пошли, вернее, нас потянуло к местам жестоких и кровопролитных боев, на те места, где люди отдали самое ценное — свои жизни, чтобы дать жизнь другим.

Вот мы подходим к площади завода СТЗ, где юный Ваня Федоров бросился под фашистский танк с гранатой и подорвал его. Вот цехи завода, которые были превращены бомбами и снарядами в груды металла и бетона, но они продолжали работать, выпуская через свои ворота сотни и тысячи тракторов.

Мы идем через территорию завода к берегу Волги, к круче. На этой круче даже двадцать прошедших лет не размыло и не стерло окопы, врезанные в берег. Эти одиночные окопы имели землю как защиту от пуль и снарядов спереди, справа и слева. С тыла земли не было. С тыла был обрыв и Волга — широкая и глубокая, родная и прекрасная.

5

Мне представляется целесообразным посмотреть, как оценивали боевые действия в Сталинграде наши противники, и прокомментировать то, что они об этом писали.

Немецкий генерал Дёрр в своей книге описывает наступление на Сталинградский тракторный завод так:

«14 октября началась самая большая в то время операция: наступление нескольких дивизий (в том числе 14-й танковой, 305-й и 389-й пехотных) на Тракторный завод имени Дзержинского, на восточной окраине которого находился штаб 62-й армии русских. Со всех концов фронта, даже с флангов войск, расположенных на Дону и в калмыцких степях, стягивались подкрепления инженерных и противотанковых частей и подразделений, которые были необходимы там, где их брали. Пять саперных батальонов по воздуху были переброшены в район боев из Германии. Наступление поддерживал в полном составе 8-й авиакорпус.

Наступавшие войска продвинулись на два километра, однако не смогли преодолеть сопротивления трех дивизий русских, оборонявших завод, и овладеть отвесным берегом Волги. Если нашим войскам удавалось днем на некоторых участках фронта выйти к берегу Волги, ночью они были вынуждены снова отходить, так как засевшие в оврагах русские отрезали их от тыла».

Надо полагать, не очень приятно было признаваться бывшему гитлеровскому генералу в беспомощности своих войск, но факты остаются фактами. Однако, истины ради, следует сказать читателям, что Тракторный завод обороняли не три дивизии, как считает генерал Дёрр, а в основном одна — 37-я гвардейская Жолудева и человек 600 из 112-й стрелковой дивизии.

А вот как оценивает ход боев Гельмут Вельц в книге «Солдаты, которых предали» (Издательство «Мысль», 1965).

«Сегодня, 8 ноября, — пишет Вельц, — Гитлер должен обратиться с речью к своей „старой гвардии“. До сих пор Гитлер имел обыкновение выступать перед каждым крупным событием. Правда, его прошлогодние пророчества не сбылись. Диктор объявляет выступление фюрера. И вот мы слышим голос, которого так ждали…

„Я хотел достичь Волги у одного определенного пункта, у одного определенного города. Случайно этот город носит имя самого Сталина. Но я стремился туда не по этой причине. Город мог называться совсем иначе. Я шел туда потому, что это весьма важный пункт. Через него осуществлялись перевозки тридцати миллионов тонн грузов, из которых почти девять миллионов тонн нефти. Туда стекалась с Украины и Кубани пшеница для отправки на север. Туда доставлялась марганцевая руда. Там был гигантский перевалочный центр. Именно его я хотел взять, вы знаете, нам много не надо — мы его взяли! Остались незанятыми только несколько совсем незначительных точек. Некоторые спрашивают: а почему же вы не берете их побыстрее? Потому, что я не хочу там второго Вердена. Я добьюсь этого с помощью небольших ударных групп!“

Военный совет 62-й армии знал об этом выступлении Гитлера и знал, что и до этого обращения фюрера его приказы о взятии Сталинграда разбивались о стойкость наших бойцов. Ведя непрерывные оборонительные бои, мы вели ответные контратаки, наносили контрудары.

12 ноября мною был подписан боевой приказ: „Противник пытается прорвать фронт в юго-восточной части завода „Красный Октябрь“ и выйти к реке Волге. Для усиления левого фланга 39-й гвардейской стрелковой дивизии и очищения всей территории завода от противника приказываю ее командиру за счет сменяемого левофлангового батальона 112-го гвардейского стрелкового полка уплотнить боевые порядки в центре и на левом фланге дивизии, имея задачей полностью восстановить положение и очистить территорию завода от противника“».

В это же время по приказу Гитлера командир 79-й пехотной дивизии генерал фон Шверин ставил своему командиру саперного батальона капитану Вельцу задачу:

«Приказ на наступление 14 ноября 1942 года.

1. Противник значительными силами удерживает отдельные части территории завода „Красный Октябрь“. Основной очаг сопротивления — мартеновский цех (цех № 4). Захват цеха означает падение Сталинграда.

2. 179-й усиленный саперный батальон овладевает цехом № 4 и пробивается к Волге…»[1]

Эти два приказа, отданные почти одновременно, наиболее точно отражают главные усилия воюющих сторон в то время. Из них становится совершенно ясно, с чем связана напряженность боев того периода в Сталинграде.

Борьба за мартеновский цех длилась несколько недель, а за завод и внутри его — больше двух месяцев. Было бы неправильно говорить, что противник не знал, что такое штурмовые группы и отряды. Капитан Вельц утверждает, что в боях за завод «Красный Октябрь» его батальон действовал штурмовыми группами, но неудачно.

Вельц пишет:

«Собрал своих командиров и объясняю им свой план. Брошу четыре сильные ударные группы по 30–40 человек в каждой… Врываться в цех не через ворота или окна. Нужно подорвать целый угол цеха. Через образовавшуюся брешь ворвутся первые штурмовые группы. Рядом с командирами штурмовых групп передовые артнаблюдатели. Вооружение штурмовых групп: автоматы, огнеметы, ручные гранаты, сосредоточенные заряды и подрывные шашки, дымовые свечи… Отбитая территория немедленно занимается и обеспечивается идущими во втором эшелоне подразделениями…»[2]

Когда я читал эти строки в книге Вельца, невольно подумал, не взял ли он это из описаний о действиях и вооружении наших штурмовых групп. Но потом, внимательно разобравшись, нашел не только общее, но и существенную разницу. У немцев при действиях штурмовых групп не упоминается о строительстве подземных и траншейных ходов к объектам штурма. Согласно их тактике действий за штурмовыми группами идут вторые эшелоны, как в полевом бою, а не группы закрепления, как у нас. Есть и другие различия в использовании оружия и методов ближнего боя. И все же следует признать, что в действиях наших и их штурмовых групп есть сходство. Оно и не может не быть, так как бои протекали в одних условиях, на той же местности, при одном и том же климате.

Итак, гитлеровцы бросают свои последние силы, чтобы захватить завод «Красный Октябрь». В их понятии он означает последний опорный пункт Сталинграда. Мы же стремились в это же самое время очистить всю территорию завода «Красный Октябрь».

Когда противники наступают одновременно друг против друга, то по теории военного искусства это называется встречным боем. Обычно он происходит на большом пространстве, с широким использованием таких видов маневра, как обход и охват флангов и выход в тыл. В данном случае встречный бой городского типа ограничился частью территории одного завода. Как он происходил? Об этом капитан Вельц пишет следующее:

«Уже стало светло, неуютно. Кажется, орудийные расчеты русских уже позавтракали: нам то и дело приходится бросаться на землю, воздух полон пепла… Бросок — и насыпь уже позади. Через перекопанные дороги и куски железной кровли, через облака огня и пыли бегу дальше… Добежал! Стена, под которой я залег, довольно толстая… От лестничной клетки остался только железный каркас… Рассредоточиваемся и осматриваем местность… Всего метрах в пятидесяти от нас цех № 4. Огромное мрачное здание… длиной свыше ста метров… Это сердцевина всего завода, над которым возвышаются высокие трубы… Обращаюсь к фельдфебелю Фетцеру, прижавшемуся рядом со мной к стене:

— Взорвите вон тот угол цеха, справа! Возьмите 150 килограммов взрывчатки. Взвод должен подойти сегодня ночью, а утром взрыв послужит сигналом для начала атаки.

Даю указания остальным, показываю исходные рубежи атаки»[3].

Это был план наступления гитлеровцев. Конечно, они могли бы наделать нам очень много хлопот. Захватив основные цехи завода «Красный Октябрь», они стали бы обстреливать все наши переправы через Волгу и даже пристани на правом берегу, которые играли у нас роль временных складов. Этому замыслу противника помешала наша разведка, которая бдительно следила за всеми участками как вблизи, так и в глубине боевых порядков противника. За несколько дней до наступления гитлеровцев мы имели пленных, захваченных на этом участке, а их данные о готовившемся наступлении были подтверждены наблюдением. Поэтому приказ об уплотнении боевых порядков на заводе и в его цехах не был случайным, а преднамеренным и целеустремленным.

Далее Вельц сообщает:

«Поступает последний „Мартин“ — донесение о занятии исходных позиций. Смотрю на часы: 02.55. Все готово. Ударные группы уже заняли исходные рубежи для атаки. В минных заграждениях перед цехом № 4 проделаны проходы… батальон хорватов готов немедленно выступить во втором эшелоне… Пора выходить… Еще совсем темно… Я пришел как раз вовремя. Сзади раздаются залпы наших орудий… Попадания видны хорошо, так как уже занялся рассвет… И вдруг разрыв прямо перед нами. Слева еще один, за ним другой. Цех, заводской двор и дымовые трубы — все исчезает в черном тумане.

— Артнаблюдателя ко мне! Черт побери, с ума они спятили? Недолеты!..

Но что это? Там, на востоке, за Волгой вспыхивают молнии орудийных залпов… Но это же бьет чужая артиллерия! Разве это возможно? Так быстро не в состоянии ответить ни один артиллерист в мире… Значит, потери еще до начала атаки»[4].

Вот тут произошло то, чего немцы не ожидали. Зная о наступлении противника, командир дивизии Степан Савельевич Гурьев, находясь на правом берегу Волги в 300 метрах от мартеновского цеха, не только уплотнил боевые порядки на заводе, но и подготовил артиллерию дать в любую минуту и даже секунду огонь по заранее пристрелянному месту, перед цехом № 4.

«Но наша артиллерия, — продолжает Вельц, — уже переносит огневой вал дальше. Вперед! Фельдфебель Фетцер легко, словно тело его стало невесомым, выпрыгивает из лощины и крадется к силуэту здания, вырисовывающегося перед ним в полутьме. Теперь дело за ним…[5]

Фетцер возвращается…

— Горит, — восклицает он и валится на землю. Ослепительная яркая вспышка! Стена цеха медленно валится… Нас окутывает густой туман, серый и черный… В этом дыму, преодолевая заграждения, устремляются штурмовые группы. Когда стена дыма рассеивается, я вижу, что весь правый угол цеха обрушился. Через десятиметровую брешь карабкаюсь по только что образовавшимся кучам камня, в цех врываются саперы… Мне видно, что левее в цех уже пробивается и вторая штурмовая группа, что наступление на открытой местности развивается успешно… Теперь вперед выдвигаются группы боевого охранения. И все-таки меня вдруг охватывает какой-то отчаянный страх… вскакиваю в зияющую перед собой дыру и карабкаюсь по груде щебня… Осматриваюсь из большой воронки… У обороняющегося здесь против того, кто врывается, заведомое преимущество… Солдат, которому приказываю продвигаться здесь, должен все время смотреть себе под ноги, иначе он, запутавшись в этом хаосе металла, повиснет между небом и землей, как рыба на крючке. Глубокие воронки и преграды заставляют солдат двигаться гуськом, по очереди балансировать на одной и той же балке. А русские пулеметчики уже пристреляли эти точки. Здесь концентрируется огонь их автоматчиков с чердака и из подвалов. За каждым выступом стены вторгшихся солдат поджидает красноармеец и точно бросает гранаты. Оборона хорошо подготовлена…

Выскакиваю из своей воронки… Пять шагов — и огонь снова заставляет меня залечь. Рядом со мной ефрейтор. Толкаю его, окликаю. Ответа нет. Стучу по каске. Голова свешивается набок. На меня смотрит искаженное лицо мертвеца. Бросаюсь вперед, спотыкаюсь о другой труп и лечу в воронку… Наискосок от меня конические трубы, через которые открывают огонь снайперы. Против них пускаем в ход огнеметы… Оглушительный грот хот: нас забрасывают ручными гранатами. Обороняющиеся сопротивляются всеми средствами. Да, это стойкие парни!

Ползу вперед, наподобие ящерицы…

Через несколько секунд кто-то сваливается мне на спину и сразу откатывается в сторону… Дело не двигается. Цеха нам не взять! Половина людей уже выбита… Я побыстрее отскакиваю назад. Обороняющиеся бьют со всех сторон. Смерть завывает на все лады. Из последних сил добираюсь до воронки в углу цеха… Три часа боя, а продвинулись всего на 70 метров. Посылаю Эмига:

— Первой роте выступить немедленно…

Рассредоточенным строем следуют человек сто солдат. С ожесточенными лицами они устремляются к цеху № 4. В этот самый момент над цехом как раз взвивается красная, за ней зеленая ракеты. Это значит: русские начинают контратаку…

Донесение от фельдфебеля Шварца. Обер-фельдфебель Лимбах тяжело ранен в голову… Половина штурмовой группы перебита. Оставшиеся залегли, не могут сделать ни шагу ни вперед, ни назад. Сопротивление слишком сильное. Фельдфебель Шварц просит подкрепления.

Даю… приказ: лежать до наступления темноты, потом отойти назад на оборонительную позицию!.. Итак, конец. Все оказалось бесполезным. Не понимаю, откуда у русских еще берутся силы. Просто непостижимо… Мы прорывали стабильные фронты, укрепленные линии обороны, преодолевали оборудованные в инженерном отношении водные преграды — реки и каналы, брали хорошо оснащенные доты и очаги сопротивления, захватывали города и деревни. А тут, перед самой Волгой, какой-то завод, который мы не в силах взять!.. Я увидел, насколько мы слабы»[6].

Я привел эти выдержки из книги капитана Вельца не случайно, хотя лучше для полноты впечатления прочесть всю книгу. В бою мы видим только низовое звено фашистского воинства: солдата, фельдфебеля и офицеров в младших чинах — лейтенанта, капитана. Где же находятся гитлеровские генералы? Как я уже говорил, командир 39-й гвардейской дивизии генерал С. С. Гурьев, его комиссар Чернышев и начальник штаба подполковник Зализюк находились в трехстах метрах от цехов завода. А генерал фон Шверин — командир дивизии, которая наступала на завод «Красный Октябрь», отсиживался в поселке Разгуляевка — в десяти километрах от завода и от поля боя.

Вот тогда-то Гитлер стал заявлять, что он не хочет превращать Сталинград в верденскую мясорубку, а сейчас буржуазные историки также сравнивают Сталинградскую битву со сражением, развернувшимся под Верденом во время первой мировой войны.

Как сталинградец я горжусь этим сравнением, но в то же время не могу согласиться с ним по двум причинам. Во-первых, Верден был крепостью с долговременными фортификационными сооружениями, подготовленными для длительной войны. Сталинград был мирным промышленным городом. В нем не было никаких укреплений, кроме полевого типа, построенных во время боев окопов, траншей, огневых позиций. Во-вторых, Верден выстоял против наступления кайзеровской армии, за что честь ему и слава его защитникам. Сталинград не только выстоял, но и перемолол самую сильную группировку гитлеровской армии и вместе с войсками других фронтов участвовал в окружении и уничтожении более чем 330-тысячной немецко-фашистской группировки.

* * *

«Гитлер сказал:

— Я не уйду с Волги!

Я громко ответил:

— Мой фюрер, оставить 6-ю армию в Сталинграде — преступление. Это значит гибель или пленение четверти миллиона человек. Вызволить их из этого котла будет уже невозможно, а потерять такую огромную армию — значит, сломать хребет всему Восточному фронту.

Гитлер побледнел, но, ничего не сказав и бросив на меня ледяной взгляд, нажал кнопку на своем столе. Когда в дверях появился адъютант — офицер СС, — он сказал:

— Позовите фельдмаршала Кейтеля и генерала Иодля…»

Эти строчки из послевоенных воспоминаний генерала Цейтцлера, бывшего начальника гитлеровского генерального штаба сухопутных войск. Он рассказывает о той минуте, когда для Гитлера наконец настала пора задуматься всерьез об исходе войны, об исходе его вторжения в Советский Союз.

Цейтцлер продолжает:

«…Он был все еще бледен, но внешне держался торжественно и спокойно. Он сказал:

— Я должен принять очень важное решение. Прежде чем сделать это, я хочу услышать мнение. Эвакуировать или не эвакуировать Сталинград? Что скажете вы?»[7]

Если верить Цейтцлеру, Гитлер спрашивал мнение своего высшего генералитета. Цейтцлер утверждает, что Гитлер принял решение вопреки мнению многих генералов, тем самым перекладывая на него всю ответственность за последующее.

Решение известно…

Гитлер оставил 6-ю армию Паулюса в Сталинграде, запретив ей покидать город, покидать захваченные рубежи…

Я не знаю, правдиво ли передает Цейтцлер эту сцену, имело ли место на самом деле такое совещание. Может быть, так все это и было, может быть, и не так! Достоверно другое!

Оборона Сталинграда, удар наших войск по флангам группировки войск противника поставили перед гитлеровским режимом вопрос: «Быть или не быть?» Дело сводилось отнюдь не к вопросу, оставлять или не оставлять Сталинград. Вопрос вставал шире: проиграна ли кампания года или проиграна война, остаются ли какие-либо шансы у немецкой армии на победу в Советской России или сегодня, сейчас они потерпели полное и бесповоротное поражение?

Мы не знаем, из каких рассуждений исходил Гитлер, принимая решение, к мнению кого именно из своих советчиков он прислушивался, а на какое вовсе не обращал внимания.

Но с того часа, как наши танковые клинья отсекли стальными клещами крупную группировку немецко-фашистских войск, гитлеровское командование оказалось сразу перед несколькими проблемами военного и политического характера.

Я не верю, чтобы в немецком генеральном штабе в то время, в сорок втором году, не нашлось бы генералов, которые могли бы трезво оценить сложившуюся обстановку. Наверное, были такие. Реалисту, военному человеку не составляло труда сообразить и рассчитать, что с того часа, как наши войска завершили окружение фашистских войск под Сталинградом, над гитлеровской Германией нависла угроза поражения, наметился перелом в ходе второй мировой войны.

Сегодня бывшие гитлеровские генералы пытаются изобразить дело так, что решение об оставлении армии Паулюса в Сталинграде принято единолично Гитлером, продиктовано лишь его соображениями престижного характера, чуть ли не капризом диктатора, преступлением… Безусловно, ответственность за бессмысленную гибель, за бессмысленное медленное умирание, за агонию трехсоттридцатитысячной армии несут фашистские правители Германии, но вместе с ними и генералы немецкой армии.

Это они толкнули немецких солдат на Восток, это они привели их на Волгу, в Сталинград, подставив под неизбежный и неотразимый удар возмездия свои лучшие отборные армии.

6

«Правда» от 5 октября 1942 года писала: «С затаенным дыханием следит мир за гигантской битвой, развернувшейся на берегах Волги. Каждое сообщение мгновенно облетает весь свет. Газеты всех стран на первых страницах печатают телеграммы о положении в районе Сталинграда, о ходе небывалого в истории сражения. Мировая печать единодушно отмечает беспримерный героизм защитников города. Турецкая газета „Икдам“, высмеивая болтовню о непобедимости германской армии, пишет: „Один только Севастополь боролся больше, чем французская армия, один только Сталинград оказывает более упорное и сильное сопротивление, чем вся Европа“».

Фашистская газета «Берлинер берзенцейтунг» от 14 октября 1942 года так характеризовала бои в Сталинграде: «У тех, кто переживает сражение, перенапрягая все свои чувства, этот ад останется навсегда в памяти, как если бы он был выжжен каленым железом. Следы этой борьбы никогда не изгладятся… Наше наступление, несмотря на численное превосходство, не ведет к успеху».

В мае 1944 года президент США Рузвельт прислал грамоту Сталинграду, в которой писал: «От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Сталинграду, чтобы отметить наше восхищение его доблестными защитниками, храбрость, сила духа и самоотверженность которых во время осады с 13 сентября 1942 года по 31 января 1943 года будут вечно вдохновлять сердца всех свободных людей. Их славная победа остановила волну нашествия и стала поворотным пунктом войны Союзных Наций против сил агрессии»[8].

Можно привести еще много документов, которые иногда и вопреки желанию их авторов давали и дают объективную оценку Сталинградской битвы. Все эти документы сходятся на одном: Сталинградская битва положила начало коренному перелому в ходе второй мировой войны. Некоторые зарубежные историки и журналисты и после войны, сохраняя объективность, признавали за Сталинградской битвой ее первостепенное значение для мировой истории XX столетия.

Роберт Шервуд в своем двухтомном труде «Рузвельт и Гопкинс» писал, что «завершение грандиозной русской победы в Сталинграде изменило всю картину войны и перспективы ближайшего будущего. В результате одной битвы — которая по времени и невероятному количеству потерь была фактически равна отдельной крупной войне — Россия стала в ряды великих мировых держав, на что она давно имела право по характеру и численности своего населения».

Сегодняшние фальсификаторы истории в надежде, что время размыло человеческую память, стараются изобразить дело так, что Сталинградская битва была чуть ли не рядовым событием второй мировой войны, сражением, стоящим в общем ряду многих других сражений.

Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, бывший командующий группой армий «Дон» и затем «Юг», мемуарам которого на Западе придается особое значение, в поисках «документальной основы» для искажения истории пишет: «Несмотря на то, что немцы потеряли в общем пять армий, все же нельзя говорить, что эта утрата уже имела решающее значение для исхода всей войны».

В этой концепции нет ничего нового, она целиком повторяет установки гитлеровской пропаганды в дни разгрома гитлеровских войск под Сталинградом. Известен случай с инженером гитлеровской 6-й армии Зелле. Он в качестве курьера вылетел на самолете из Сталинградского «котла». Вскоре же он был заключен Гитлером в концлагерь за «пропаганду, наносящую ущерб вермахту».

Не отстают от гитлеровских генералов английские генералы, военные теоретики и историки в своих попытках принизить значение Сталинградской битвы.

Вместе с тем фальсификаторы истории всячески преувеличивают роль вооруженных сил союзников на второстепенных театрах военных действий. Так, генерал-лейтенант З. Вестфаль, упоминая о высадке 8 ноября 1942 года союзных войск под командованием генерала Эйзенхауэра в Марокко и Алжире, говорит, что «именно теперь и началась борьба не на жизнь, а на смерть», что «вооруженные силы именно этим начали теперь активные, прямые военные действия против Германии»[9].

Тем, у кого так коротка память, я считаю необходимым напомнить, что немецкое наступление в Северной Африке началось 21.января 1942 года. Итало-немецкие войска под командованием Роммеля вытеснили англичан из Киренаики и достигли Эль-Аламейна в ста километрах от Александрии. Наступление велось без привлечения сколько-нибудь значительных сил и резервов. Вся техника, все резервы были сосредоточены Гитлером на Восточном фронте, в России. Наступление Роммеля затормозилось. Он просил неоднократно у Гитлера резервов в июле — августе. Гитлер уже ничем не мог помочь Роммелю — шла битва на Волге. Не в пустынях Северной Африки, не на Среднем и Ближнем Востоке искал Гитлер победы — важнее театра военных действий, чем в России, для него не было во всю вторую мировую войну, важнее участка, чем под Сталинградом в 1942 году, для него не было на всем Восточном фронте.

Это можно было объяснить тем, что Гитлер связывал с победой на Волге далеко идущие цели. Нацистские правители и немецкое главное командование все еще рассчитывали на победоносное завершение развязанной ими войны против СССР. Кроме того, гитлеровское руководство считало, что после захвата Сталинграда ему удастся втянуть Турцию и Японию в войну против Советского Союза. Это могло дать Гитлеру возможность снять часть дивизий с Восточного фронта и, перебросив их в Северную Африку, развернуть и там широкие наступательные операции. И вместе с тем, несмотря на столь напряженный момент для хода всей второй мировой войны, Сталинградская битва носила характер поединка Советских Вооруженных Сил с гитлеровской военной машиной, в состав которой входили войска и гитлеровских сателлитов.

Наши союзники не торопились выполнить свое слово о создании второго фронта в Европе в 1942 году. Английская разведка информировала свое правительство: «Положение на Восточном фронте таково, что можно ожидать любого исхода, и поэтому трудно сказать, какой из противников потерпит поражение»[10].

На совместном заседании штабов в Вашингтоне английские генералы заявили: «Сумеют ли русские удержать фронт — в этом главное. От решения этого главного вопроса зависят наши планы на остающийся период 1942 года»[11].

Выжидательная позиция наших союзников позволила гитлеровскому командованию без особого труда создать на юге нашей страны значительное превосходство в людской силе и технике. К стенам Сталинграда подходил сильный враг, владеющий военным искусством, оснащенный военной техникой, накопивший богатый опыт в проведении сложнейших военных операций.

Казалось бы, все шло, как шло и до этого. На узком участке фронта были сосредоточены превосходящие силы для нацеленного удара на Сталинград. Благоприятствовала и погода для маневра танковых и моторизованных войск, стояло сухое, ясное лето — степь лежала укатанной дорогой.

…В гитлеровском генеральном штабе начертили на карте красивые разноцветные стрелы на рассечение советских армий. Удары нацеливались, как обычно, на стыки войсковых соединений, как на самые уязвимые в оперативном отношении места, в прорывы намечались переброски крупных танковых соединений, воздушные армады обеспечивали действия наземных войск, полевые штабы уточнили в деталях стратегические расчеты.

Советское Верховное Главнокомандование правильно и точно раскрыло направление главного удара противника и своевременно сделало из этого выводы. Исходя из реальной расстановки сил, Советское Верховное Главнокомандование приняло решение на этот раз не только остановить врага, но, остановив, перемолоть в оборонительных боях его живую силу и технику. Разгадав замысел противника, наше Верховное Главнокомандование разработало план разгрома основной группировки противника в районе Сталинграда.

Сталинградское сражение распадается на два периода: в каждом из них решались отдельные составные части общего стратегического замысла Советского Верховного Главнокомандования по разгрому противника.

Оборонительный период длился с 17 июля до 18 ноября 1942 года. В этот период входили оборонительные бои на дальних и ближних подступах к Сталинграду и оборона города.

Под мощными, концентрированными ударами противника 62-я и 64-я армии медленно, оказывая ожесточенное сопротивление, отходили к Сталинграду. Основная группировка врага нацелилась в грудь 62-й армии.

Второй период Сталинградского сражения начался 19 и 20 ноября мощным контрнаступлением Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов. 62-я и 64-я армии получили приказ также о наступлении и уничтожении окруженного в Сталинграде противника.

Этот период закончился 2 февраля 1942 года уничтожением и пленением окруженной группировки в Сталинграде и под Сталинградом.

В процессе мощного контрнаступления зародились и были созданы предпосылки для развития общего наступления советских войск на юге страны. В декабре 1942 года все южное крыло советско-германского фронта пришло в движение, гитлеровские войска начали откатываться на Курск, Харьков, Ворошиловград, Ростов-на-Дону и на Тамань. Разгром Сталинградской группировки создал благоприятные условия для изгнания врага с Северного Кавказа. Фашистские войска и здесь вынуждены были отступать на Ростов-на-Дону, на Новороссийск и далее на Тамань.

Вся сталинградская операция, когда выявились контуры этого сражения, была проведена, как грандиозные Канны, она превратилась в Канны двадцатого столетия.

Канны навечно вошли в классику военного искусства. Не раз известнейшие полководцы всех времен пытались повторить искуснейший маневр Ганнибала в битве против римских легионов, превосходивших его войска почти вдвое по численности. Но Канны по своей классической завершенности оставались единственным сражением на протяжении всей истории войн.

Я хотел бы напомнить главные моменты этой военной операции.

Римская армия, состоявшая из 80 тысяч пехоты и 6 тысяч конницы, преградила дорогу карфагенским войскам. Под командованием Ганнибала в то время было 40 тысяч пехоты и 10 тысяч конницы.

Римский полководец Варрон решил нанести сосредоточенный удар по центру противника, используя свое подавляющее численное превосходство. И не только численное превосходство спешил использовать Варрон. Самый принцип построения легионов и их боевая выучка позволяли ему действовать своими войсками как тараном. Римский легион мог вести сражение, словно бронированная машина.

Передние ряды выставляли впереди себя щиты. Щитами прикрывались и фланги легиона. Второй ряд закрывал возможные просветы в первом ряду щитов. В одно мгновение щиты могли сдвинуться или раздвинуться. И лишь только они раздвигались, как между ними выставлялся лес копий и почти синхронно наносились удары мечами. Бил первый ряд, наносил удары и второй ряд, удары противника принимались на щит. Сдвинув щиты, закрывшись ими, как сплошным обводом из брони, римский легион давил на противника своей тяжестью, вынуждал его пятиться, расстроить ряды и опять, открывшись, наносил удары.

Для концентрированного удара Варрон увеличил боевой порядок римлян в глубину. Таранный удар утяжелился. Для отражения возможных ударов карфагенской конницы с флангов Варрон выставил на свои фланги конницу.

Ганнибал противопоставил Варрону свой замысел, который требовал от войск, конечно, высокой выучки и решимости. Он решил нанести удар по римским боевым порядкам усиленными флангами, сжать как в тисках тяжелые, неповоротливые легионы и, сжав их, создать тесноту для римлян на поле боя, разрушить их строй.

Ганнибал поставил в центре своего боевого порядка 20 тысяч лучшей своей пехоты, построив ее в несколько шеренг в глубину. Усиленные в глубину фланги из тяжелой африканской пехоты подбирались так, чтобы выстоять при давлении римских легионов. Карфагенский боевой порядок имел форму дуги, обращенной своей выпуклой стороной к противнику. Сам Ганнибал стоял в центре, считая силу сопротивления центра основой успеха в задуманном плане сражения.

Римская пехота атаковала центр карфагенских войск. Под ударами и давлением тяжелых легионов карфагенский центр начал пятиться и отступать. В то же время фланги карфагенской армии устойчиво держали фронт, ибо на них не приходилось столь тяжелого давления, как на центр. Дуга карфагенских войск прогнулась, выгнулась в обратную сторону. Теперь карфагенские войска охватывали с флангов римские легионы, потерявшие свою ударную силу.

В этот момент карфагенская конница, используя свое численное превосходство над римской конницей, атаковала ее и вышла в тыл римским легионам. Тяжелая пехота Ганнибала начала давление на легионы с флангов. Римские легионы оказались не только окруженными, но и стиснутыми со всех сторон. Ломались их бронированные фронт и фланги, скована была их маневренность, начался полный разгром. Римляне потеряли до 70 тысяч человек, из 16 тысяч оставшихся в живых, больше половины попали в плен, остальные были рассеяны. Потери Ганнибала не превышали 6 тысяч человек.

Отметим, что были уничтожены прошедшие классическую выучку римские легионы, имевшие богатый боевой опыт, боевое построение которых опиралось на законы геометрии.

В августе-октябре 1942 года окончательно определились не только стратегические планы гитлеровского командования в излучине Дона, но и выявилось в ходе боев направление главного удара на Сталинград. 62-я и 64-я армии отжимались превосходящими силами противника к Сталинграду, в то же время ослабевало давление гитлеровцев на наши фланги, на севере и юге, ибо все их основные резервы сосредоточивались на направлении главного удара, удара на город. Наши войска получили возможность стабилизировать фронт на левом берегу Дона по линии Вешенская — Серафимович — Кременская — Трехостровская на северном фланге и по линии Бекетовка — Цаца — Малые Дербеты — озеро Сарпа на южном фланге. Дуга вполне отчетливо прогибалась в нашу сторону, немецкие фланги в то же время открылись для удара.

По своим масштабам, по введенным в действие войсковым соединениям и технике Сталинградское сражение, конечно же, не идет в сравнение ни с Каннами, ни с какими-либо другими сражениями давнего и недавнего прошлого. Но внешняя схема складывалась по классической схеме Канн.

Будет ли остановлен враг в Сталинграде? Вот вопрос, который волновал тогда весь наш народ, весь мир. Гитлер с нетерпением ждал сообщения о падении Сталинграда.

А в армии у наших бойцов, у командиров, в генералитете зрело убеждение, что на этот раз враг будет остановлен невзирая ни на что.

«Ни шагу назад!» Эти слова обрели реальный смысл, они стали действенны для каждого солдата, для каждого офицера. Это стало внутренней убежденностью каждого защитника Сталинграда:

Огромная работа была проделана в войсках после событий под Харьковом (Центральный Комитет партии, Советское правительство, Государственный Комитет Обороны потребовали от рядовых, от командиров, от генералов, от военачальников всех рангов неукоснительного выполнения воинского долга, укрепления дисциплины, исполнения военной присяги. Была проделана огромная работа по улучшению партийно-политической учебы в войсках, широко вскрыта опасность, которой подвергалась страна.

Недавно мне пришлось прочитать такие строчки в книге Маршала Советского Союза Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления»: «Со всей ответственностью заявляю, что если бы не было настойчивых контрударов войск Сталинградского фронта, систематических атак авиации, то, возможно, Сталинграду пришлось бы еще хуже»[12].

Речь идет об ударах по северным флангам гитлеровской группировки армий.

Я несколько дополнил бы здесь Георгия Константиновича Жукова. Диалектика учит нас рассматривать исторические явления не изолированно, а лишь в тесной взаимосвязи с окружающей действительностью. Безусловно, противоборствующей силой немецкому наступлению в районе Сталинграда было взаимодействие всех советских войск под Сталинградом, а также и на всем протяжении советско-германского фронта.

Каждая из войсковых частей решала свои задачи и вместе с тем общую задачу — отстоять Сталинград.

Я склоняю голову перед мужеством солдат и офицеров 1-й гвардейской, 24-й и 66-й армий, которые вступили в бой прямо с пятидесятикилометрового марша, не ожидая полного сосредоточения и подхода артиллерии усиления. Отборные комсомольские части, наши десантники шли на штурм укрепленных вражеских позиций, обильно поливая родную землю своей кровью, в то время как армия Паулюса втягивалась в изматывающие ее уличные бои в Сталинграде.

И, склоняя голову перед героизмом гвардейцев, я должен сказать, что в те дни и часы вся страна поднялась на защиту Сталинграда. Тыл взаимодействовал с фронтом, фронт взаимодействовал с тылом, народ помогал всеми силами своей родной Красной Армии, посылая на защиту Отечества лучших своих сынов…

Центральный Комитет партии и Государственный Комитет Обороны приняли решительные меры, чтобы сорвать вражеский удар по Сталинграду, сорвать наступление захватчиков.

Активно в оборону города включились трудящиеся Сталинграда, и города и области. Более полутораста тысяч рабочих и колхозников строили оборонительные сооружения. Тысячи коммунистов и комсомольцев пришли добровольцами в войска.

В середине июля ЦК и ГКО дали Сталинградскому обкому партии указание увеличить выпуск военной продукции. Тракторный завод немедленно увеличил выпуск танков, которые прямо из заводских ворот шли на фронт. Завод «Баррикады» увеличил выпуск орудий. Завод «Красный Октябрь» давал больше металла. Ни один из защитников Сталинграда не перешел бы с правого берега на левый. Мы дали клятву партии и народу: «Стоять насмерть!» От этой клятвы нас могла освободить только смерть. Это убеждение было продиктовано не только необходимостью удержать город. Это было веление сердца. Оно отражало тот перелом в сознании советского солдата, который произошел в нашей армии у стен Сталинграда: отступать хватит!

Однако в современной войне одного убеждения, одной решимости не отступать мало. Нужны к этому и военное мастерство, и хладнокровие, и выдержка, и организация материального обеспечения, которым заниматься было отнюдь не легко, учитывая, что боеприпасы, технику и продовольствие надо было доставлять через Волгу под прицельным огнем вражеской артиллерии, под непрестанными бомбежками.

Штаб 62-й армии, наша разведка всех видов, всех родов войск внимательно следили за перегруппировкой немецких войск днем и ночью. Мы знали о всех маневрах противника, где он сосредоточивался и с какой целью. Зная, что немцы ночью не наступают, а только в светлое время, мы перед рассветом производили контрподготовку. Ночные удары нашей авиации, артиллерии, минометов и «катюш» накрывали изготовившиеся к наступлению войска; противник перед наступлением нес потери и, зная, что его замыслы нам известны, шел в наступление уже морально подавленным. Гитлеровские солдаты быстро физически и морально изматывались, теряли веру в успех.

Не имея превосходства в силах, мы не могли применять мощных контратак, но мы должны были действовать активно. Наша пассивность была бы на руку врагам. Отсюда и было принято решение контратаковать противника мелкими группами, но при сильной огневой поддержке. Так родилась сталинградская штурмовая группа, малая по численности, гибкая в бою и управлении, грозная своей неожиданностью. Действия этой штурмовой группы не терпели шаблона, они требовали грамотных и решительных командиров, грамотных и решительных воинов.

Для штурмовых действий со многим разнообразием объектов атаки нужен сознательный, волевой, обученный и натренированный солдат, который часто один, без команды, решал бы сложные вопросы в лабиринте улиц, домов, коридоров и комнат, на ступеньках лестничной клетки. Это были воспитанники партии и комсомола, наша молодежь сороковых годов, воспитанная и обученная Советской властью. Мы могли им довериться, зная, что они не дрогнут перед опасностью, решат трудные задачи, встающие перед ними в бою. Опыт боев в Сталинграде еще раз показал, что нужно верить в ум и способность советского солдата, за эту веру солдат оплатит с лихвой.

Каждый солдат понял простую истину войны — истреблением противника можешь завоевать себе и другим людям жизнь. Это понимание и создало для противника «сталинградский ад», «волжскую мясорубку», «огнедышащий и всепожирающий вулкан».

Несмотря на все трудности, становилось очевидным, что враг города не возьмет, наступательные операции немцев на фангах успеха не имеют.

7

18 ноября Закончился оборонительный период Сталинградского сражения.

19 ноября войска Юго-Западного и Донского фронтов начали контрнаступление.

20 ноября начали наступление и войска Сталинградского фронта. Фланги советских войск пошли на сближение в районе Калач — Советский.

Днем 23 ноября 45-я танковая бригада подполковника П. К. Жидкова из 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта вышла к населенному пункту Советский и здесь соединилась с 36-й мехбригадой подполковника М. И. Родионова из 4-го мехкорпуса Сталинградского фронта. Кольцо окружения фашистских войск в междуречье Дона и Волги сомкнулось. В окружение попали 6-я полевая и часть 4-й танковой армии в составе 22 дивизий и 160 отдельных частей общей численностью 330 тысяч человек.

Канны XX столетия состоялись.

Когда же события предопределили гибель армии Паулюса?

Уже в августе и сентябре на карте боев на дальних подступах к Сталинграду, приглядываясь к определившемуся главному направлению удара гитлеровских войск, можно было увидеть хотя бы вероятное развитие последующих событий. Немецкая армия сильно вклинивалась в расположение наших войск и неимоверно растянула свои коммуникации. Когда же враг вошел в Сталинград, сосредоточив на узком участке фронта свои ударные силы, когда стабилизировались фланги на севере и на юге Сталинграда, каждый, кому знакомы основы военного искусства, не мог не видеть, что для немецких войск создается ситуация, похожая на Канны.

Гитлеровцы, конечно, что-то знали о сосредоточении сил Красной Армии в районе Сталинграда, но не имели ясного представления о мощи готовящегося нашего контрнаступления. Внезапным для них явилась организованность этого удара, его эффективность, мастерство советского командования.

Трагедия армии Паулюса началась не в те дни, когда замкнулось за ней кольцо окружения, и не тогда, когда попытка Манштейна при помощи танковых клиньев Гота деблокировать окруженные части в Сталинграде окончилась провалом. Трагедия армии Паулюса под Сталинградом началась тогда, когда защитники Сталинграда отбили первый штурм города. Дуга наших войск вогнулась, и ее фланги зависли над флангами немецких войск… Генералы не выражали в тот час недовольства Гитлером, они спешили отсылать в его ставку победные реляции, вместо того чтобы призадуматься, чем же все это кончится.

Начальник генерального штаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдер включительно до 21 сентября 1942 года отмечает успехи в Сталинграде и ни слова тревоги о флангах. Наоборот, он 31 августа пишет о решении Гитлера: «Сталинград: мужскую часть населения уничтожить, женскую — вывезти». Людоедством Гитлера был заражен и генеральный штаб.

* * *

Советское наступление велось в трудных природных условиях. Стояли жестокие морозы, лежал глубокий снег, метеорологические условия затрудняли действия авиации. Итоги первых же крупных наступательных операций показали, что советский генералитет, советские командиры и солдаты способны быстро преодолеть все трудности, связанные с ведением сложных и крупных наступательных операций. Это позволило Ставке день ото дня ставить все более усложненные задачи. Боевой практический опыт приобретался в ходе операций.

В ходе наступательных боев выявилось превосходство советского военного искусства над гитлеровским военным искусством.

Были разрешены проблемы прорыва укрепленного фронта и непрерывно нарастающего развития наступательных операций на большую глубину.

Огромное значение имел правильный выбор места для нанесения ударов.

Советское Верховное Главнокомандование сумело обеспечить взаимодействие фронтов и всех родов войск на огромном оперативном просторе.

В ходе контрнаступления под Сталинградом теория глубокой наступательной операции получила блестящее практическое воплощение.

* * *

Разговор этот состоялся летом 1952 года. Я отдыхал в Сочи. В то время я был главнокомандующим Группой советских войск и председателем Советской контрольной комиссии в Германии.

Время было послеобеденное. Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку. Незнакомый голос спросил:

— Это вы, товарищ Чуйков?

— Да, это я. С кем имею честь разговаривать?

С другого конца мне ответили:

— Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.

От неожиданности я даже растерялся. Вскоре услышал негромкий и спокойный голос со знакомым каждому грузинским акцентом. Сталин спросил:

— Как отдыхаете, товарищ Чуйков, как себя чувствуете?

— Отдыхаю хорошо, чувствую себя прекрасно, — ответил я.

— Вы могли бы приехать ко мне? — спросил Сталин.

— Как прикажете, товарищ Сталин! Я готов приехать в любую минуту.

— Сейчас за вами придет машина. Приезжайте! Только не понимайте это как приказ!

На сборы у меня ушло не более десяти минут. Подошла машина. Ехали мы недолго. Сталин встретил меня у подъезда. Я вышел из машины и, подойдя к Сталину, отрапортовал:

— Товарищ Сталин, по вашему приказанию прибыл!

Он мягко отвел мою руку от козырька и сказал:

— Зачем же так официально?! Давайте проще!

— Хорошо, товарищ Сталин. Но это у меня по привычке.

Сталин улыбался в усы.

— Если по привычке, то я тут ни при чем!

Мы прошли в большую комнату, в бильярдную. Сталин начал меня расспрашивать о положении в Германской Демократической Республике.

Ужин был собран на открытой веранде. Непринужденная обстановка за столом располагала к откровенности. Я спокойно отвечал на все вопросы, которые возникали у Сталина. Он вспомнил о Сталинградской битве и вдруг спросил:

— Скажите, товарищ Чуйков, как вы думаете, можно ли было нам в декабре сорок второго года пропустить в Сталинград группу Манштейна и там ее захлопнуть вместе с Паулюсом?

Мне приходилось думать о такой возможности в дни Сталинградского сражения. Мы не могли не принимать в расчет возможности прорыва войск Манштейна к Паулюсу, то есть возможности деблокировки окруженных частей. Скажем прямо, полной уверенности у нас, сталинградцев, что танковый клин Гота не протаранит фронт внешнего обвода нашего окружения, не было. Могла позже пробиться к Сталинграду и группа армий «Дон». Не исключено, что, деблокировав армию Паулюса, противник не дал бы нам возможности захлопнуть за ним дверь.

Однако мы тогда знали четко, что полное окружение не так часто бывает и не так часто повторяется в военной истории. Мы отчетливо тогда понимали, что рисковать — выпустить из Сталинграда немецкую армию — мы не могли.

Могло ли случиться так, что, прорвавшись в Сталинград, Манштейн мог влить окруженным силы и надежду на спасение, на выход вместе с деблокирующей группировкой из окружения? Это сковало бы еще надолго наши силы вокруг Сталинграда. Уничтожение такой крупной группировки отчаявшихся людей дело нелегкое и затяжное.

В духе этих размышлений я и ответил Сталину.

Сталин вздохнул и задумался. Тихо проговорил:

— Это было очень рискованно. Рисковать нельзя было. Народ очень ждал победы!

Он встал. Прошелся по веранде, остановился. Раскуривая трубку, вдруг спросил:

— Скажите, товарищ Чуйков, что такое окруженный противник?

Слишком уже нарочито простым показался мне вопрос. Я искал за ним какой-то скрытый смысл, но Сталин не ждал моего ответа. Он сам отвечал, развивая свою мысль:

— Если окружен трус и паникер, — он тут же бросит оружие, даже не удостоверившись, есть ли выход из окружения. Если окружен ожесточившийся враг, — он будет отбиваться до последнего. История войн знает очень мало примеров полного окружения противника. Многие полководцы пытались провести полное окружение противника. Почему же это не удавалось? Им это не удавалось потому же, почему Кутузову не удалось окружить Наполеона. Царь Александр требовал от Кутузова, чтобы он окружил, отрезал французские войска. Кутузов этого сделать не мог только потому, что бегство французов было стремительнее движения за ними Кутузова. Мне во время войны после Сталинграда не раз представлялись проекты окружения немецких войск. На меня, наверное, даже обижались, когда я отклонял такие проекты. Товарищи, предлагавшие операции по окружению противника, часто не принимали в расчет такие моменты. Первое. Немецкое командование после Сталинграда не желало ждать, когда мы ударим по флангам той или иной группировки, сведем кольцо окружения, и торопливо выводило войска из-под опасности окружения, очищая при этом нашу территорию. Второе. Памятуя о Сталинграде, немецкие солдаты не желали попасть в окружение. Если солдат не захочет попасть в окружение, он всегда сумеет вырваться из любого «котла» или заблаговременно отступить. Лишь только намечалось окружение, немецкие солдаты покидали позиции и отступали, опять же очищая нашу территорию. Это совпало с нашей главной задачей: изгнать врага с нашей земли.

Разговор наш закончился в первом часу ночи. Сталин проводил меня до выхода. Мы распрощались…

* * *

«Правда» от 25 ноября 1942 года писала:

«В Народном Комиссариате Обороны

Народный Комиссариат Обороны вошел в Президиум Верховного Совета СССР с ходатайством учредить специальные медали для награждения всех участников обороны Ленинграда, Одессы, Севастополя, Сталинграда…»

В ходатайстве, где упомянуты армии, защищавшие Сталинград, подчеркивается особая роль 62-й армии, отразившей главные удары немцев на Сталинград…

Обращаясь к защитникам Сталинграда, М. И. Калинин говорил:

«За этот срок вы перемололи много вражеских дивизий и техники. Но не только в этом выражаются ваши достижения. Мужество бойцов и умение командиров в отражении врага сделали то, что инициатива противника в значительной мере была парализована на остальных участках фронта. В этом — историческая заслуга защитников Сталинграда».

Город на Волге выстоял и победил, а город на Шпрее в предчувствии возмездия задрожал. В начале февраля 1943 года там уже разливался скорбный, погребальный звон колоколов.

Чем закончилась великая Сталинградская битва — это известно всему миру. Она явилась переломным сражением второй мировой войны. Уничтожено и взято в качестве трофеев огромное количество боевой техники и военного имущества врага. В том числе до двух тысяч танков и самоходок, свыше десяти тысяч орудий и минометов, до двух тысяч боевых и транспортных самолетов и свыше ста семидесяти тысяч автомашин.

Таков итог авантюристического похода гитлеровских войск в район большой излучины Дона и среднего течения Волги.

И. К. Ребров, гвардии майор в отставке, участник окружения гитлеровских войск под Сталинградом

ТАНКИ ЗАМЫКАЮТ КОЛЬЦО

Помнится, 17 ноября 1942 года день был морозный и вьюжный. На дворе мела поземка. Ветер хлестал в лицо мелкими колючими снежинками. Выйдя из госпиталя, я как-то сразу ощутил неприятное угнетающее одиночество и неловкость перед всеми встречными, а особенно перед женщинами. Мне, молодому, крепкому офицеру, неудобно было находиться не при деле в то время, когда в каких-то двадцати километрах стонал в огне невиданной битвы истерзанный Сталинград. Тогда на подобных мне «слоняющихся» в тылу военных граждане частенько посматривали как-то искоса: «Вот, мол, баклуши бьют, а там кровью истекают».

Я не знал, где находится танковый полк, в котором служил до ранения. Да и существует ли теперь он, этот изрядно потрепанный полк? Я был готов пойти на любую должность в любую часть, сражающуюся на передовой. Только бы не влипнуть в тыловой офицерский резерв, расквартированный где-нибудь в тихой деревушке, куда не долетают отзвуки боя.

Конечно, лучше бы попасть в свой полк. Ветераны войны знают, как тяжко расставаться со своей частью, с боевыми товарищами. Это, пожалуй, то же, что покидать давно обжитое место, семью. А ведь с дружной семьей однополчан мне пришлось с боями и без боев отходить почти от самой границы до Волги.

Куда же теперь пошлет меня судьба?.. К вечеру я предстал перед начальником штаба бронетанкового управления Сталинградского фронта. К счастью, мне не дали здесь долго засиживаться. Молодой капитан, вручая мне пакет, сказал, что я направляюсь в распоряжение полковника Аксенчикова.

— А где его найти? — спросил я, несколько озадаченный моим скоропалительным оформлением.

— Спуститесь вниз, к речке Ахтубе, там ждет вездеход, — последовал короткий ответ.

Нас, считая водителя, ехало пятеро. Позади меня, рядом с женщиной-военврачом, сидел худой угрюмый майор с эмблемами артиллериста в петлицах шинели. Свою соседку он называл Анной Федоровной. В углу кузова поместился автоматчик.

Полковника Аксенчикова мне удалось разыскать быстро. Когда я подошел, он беседовал с каким-то военным около поваленного дерева на отлогом берегу Волги. Я еще не знал, куда забросила меня судьба, хотя догадывался, что нахожусь в расположении части, где есть танки, а значит, возможно, есть и знакомые сослуживцы.

Спросив разрешения обратиться, я доложил полковнику о своем прибытии.

— О вас мне «сверху» уже сообщили, — сказал он сухо, словно я так некстати подошел. — Пакет при вас?

— Да.

— Последнее время служили в 13-м танковом корпусе в должности командира батальона?

— Так точно!

— Знаете, куда вас направили и на какую должность?

— Нет, не знаю.

— Это мне нравится, — сказал он не то с осуждением, не то с похвалой. — Вас назначили инженером по ремонту подвижной боевой техники семнадцатой мехбригады. А пока мой заместитель по технической части находится в госпитале, его обязанности будете выполнять вы. Ясно?

— Вполне.

— Предупреждаю, — продолжал холодно Аксенчиков. — Предупреждаю, если во время переправы через Волгу утонет хоть один танк или броневик, вы поплатитесь не только своим званием. — Кто был командиром корпуса? — вдруг неожиданно спросил он.

— Генерал Шуров, после его гибели комкором стал полковник Танасчишин.

— Тебе, можно сказать, повезло, — перешел комбриг неожиданно на «ты», чем сразу показался мне не таким уж черствым. — Тебе снова придется воевать в корпусе Танасчишина. У начальника штаба Воронина был?

— Еще нет.

— Сдай ему пакет и в 23.00 вместе с ним ко мне.

Взяв военного за руку, Аксенчиков направился вдоль берега.

Ночь не позволила мне хорошо рассмотреть моего нового командира. Но своим разговором со мной Аксенчиков произвел на меня не совсем приятное впечатление: высокомерный, пренебрежительный тон в обращении с подчиненным. «Бывает, однако, что при первом знакомстве к человеку появляется необъяснимая неприязнь, а потом с ним завязывается дружба», — рассуждал я, шагая по безмолвному лесу к землянке начальника штаба. Меня удивляло и занимало то, что все здесь молчало, как на необитаемой земле: где же люди, танки, минометы, пушки?

В землянке начальника штаба было так безбожно накурено, что, войдя, я не удержался и чихнул, чем, возможно, и обратил на себя внимание командиров, что-то вычерчивавших за столами.

— A-а, военный инженер! — сказал круглолицый майор, мельком взглянув на меня. — Тебя немного знаю. Появился бы часика на четыре раньше, тоже бы сидел над своей схемой. А теперь сиди и жди. — Хотя вот что: с ходу познакомься со своим хозяйством, — добавил он, передавая через сидевших маленькую бумажку последнего донесения.

Не преувеличивая, скажу, что даже сейчас, спустя три десятка лет, я вспоминаю те минуты у начальника штаба с чувством особой радости. А вызвана она была текстом той маленькой бумажки. Вместо старых марок легких танков я увидел в одной строке незнакомое наименование «Татра 3/4». На мой вопрос Воронин, усмехнувшись, с нотками гордости объяснил:

— Нужно понимать Т-34. Доволен? Вижу, вижу! Теперь, батенька, мы богаты, как никогда. Есть у нас отличные танки, самоходки и еще кое-что…

— А главное, замечательные люди, — дополнил немолодой подполковник, оказавшийся начальником политотдела Смолеевым.

Я был на седьмом небе: наконец-то, мы сможем потягаться с хвалеными немецкими танками Т-3. Раньше мне не удалось видеть тридцатьчетверку, но мы знали, у нас уже есть новый средний танк, показавший замечательные боевые качества. В тяжкие дни отступления мы, танкисты, ждали этот танк.

Только после того, как все разошлись, начальник штаба соизволил смерить меня своими покрасневшими от бессонницы глазами и подать руку.

— У хозяина был?

Я кивнул.

— Давай-ка сходим в танковый полк, который расположен на краю нашей зоны, — предложил Воронин. — Меня там ждут, а тебе все равно, откуда начать знакомство с техникой.

Снег перестал. В лесу все так же стояла тишина. Казалось, одетые в белое вековые дубы притаились в каком-то тревожном ожидании. Где-то далеко, по ту сторону Волги, изредка взлетали ракеты.

— Это на переднем крае, — заметил начальник штаба. — Думаю, тут будет как раз наше направление.

Его разговор вдруг прервал веселый перебор гитары. Звуки неслись, как из-под земли. Я невольно остановился, прислушался.

— Тут рота лейтенанта Зотова, — пояснил Воронин. — Зайдем? У Зотова танкисты почти все комсомольцы. Ох, батенька, беспокойный это народ! Рвутся в бой. Я им, конечно, сочувствую: сидим, как взаперти, а рядом дрожит земля от побоища. В нашем положении даже трус застыдился бы.

В просторной землянке было полно парней в комбинезонах. На земляной лежанке около девушки сидел чубатый парень и виртуозно наигрывал на гитаре плясовую. Один из танкистов, в котором я сразу узнал Ломакина, лихо выбивая трепака, припевал:

Танька козырем ходила,

Пыль по полю мела.

Страх на фрицев наводила,

И палила и давила,

Очень грозная была.

Второй голос подхватил:

Ах, ты, фюрер, ты наш фюрер,

Куда ты, подлец, нас втюрил?

Аж под самый Сталинград,

В этот чертов руссиш ад.

Гитарист увлекся игрой, но, заметив нас, вскочил и, крикнув «смирно», доложил Воронину:

— Товарищ майор, вверенная мне рота готова выполнять боевые задачи!

— Вижу… — усмехнулся Воронин, пожимая руку старшему лейтенанту. — Сколько для «танек» у тебя быков?[13]

— Два, товарищ майор.

— Учти, сегодня еще подвезут. Плясать, конечно, можно, но сейчас лучше было бы спать или уж еще разок проштудировать действие танковой роты в бою при прорыве переднего края.

— Значит, скоро начнем? — встрепенулся Зотов, расплывшись в улыбке.

Воронин неопределенно развел руками. Потом, кивнув в мою сторону, сказал:

— Знакомьтесь, ваш бригинженер! Зотов, проведи-ка меня к командиру полка.

Как только за Ворониным захлопнулась дверь, Ломакин бросился ко мне, мы обнялись. Наша трогательная встреча захватила внимание всех. Нас обступили.

— А я-то, дуралей, думал, вас тогда, под Суровикино, совсем искалечило, — говорил Ломакин сбивчиво от избытка чувств. — Вы остались такой же, только вот полоса на щеке.

— Значит, похоронил? Нет, Андрей, сейчас умирать рановато. Мы еще повоюем, крепко повоюем.

…В назначенное время я явился к комбригу. Была полночь. В землянку уже сошлись основные командиры, среди них мне посчастливилось увидеть моего старого приятеля, танкиста майора Филатова. Так как сейчас было не до личных излияний, мы просто переморгнулись.

— Что, бывшие однокашники? — спросил Аксенчиков, заметив это. Он предложил мне сесть на скамейку слева от начальника политотдела.

Сейчас Аксенчиков был совсем непохож на того высокомерного человека, которому я представлялся на берегу Волги. Он попросту, но серьезно беседовал то с одним, то с другим командиром. Внимательно выслушивал их.

— Все в сборе! — доложил дежурный офицер.

Аксенчиков кивнул Воронину.

— Слушайте приказ! — объявил начальник штаба.

Все встали. Эти минуты, в которые мы узнали о начале активных действий нашей бригады, никогда не изгладятся из моей памяти. Помню, как от сердца отхлынула все время давившая его неопределенность. Сразу повеселевшие командиры старались не пропустить мимо ни одного слова из приказа, в котором частям бригады предлагалось 18 ноября в 19 часов начать скрытно переправу через Волгу в районе поселка Татьянка и Светлый Яр и к утру сосредоточиться в таких-то отметках у восточного склона Ергенинской возвышенности. И так далее. Я смотрел на строгий вид своих сослуживцев и по суровым лицам читал их общую мысль: скорее бы грянул час расплаты! Филатов смотрел куда-то мимо меня. По его чисто выбритому мужественному лицу то пробегала тень печали, то едва заметно выдавливалась улыбка.

Майор Филатов сейчас командовал танковым подразделением резерва корпуса, которое условно называлось отдельной ротой. Мы были знакомы еще с 1941 года, и я помню, что еще тогда в нашем полку к Филатову прижилось прозвище танкового лихача. Однажды, получив задачу прикрывать танковой ротой переправу, Филатов вместо оборонительных мер повел танки в атаку, выдвинувшись своей командирской машиной вперед. Его сразу обнаружили немцы, и десятки снарядов обрушились на командирский танк. Филатов заметался по полю и, каким-то чудом уцелев, скатился в укрытую от противника низину. За ненужное лихачество и самовольство ему был объявлен выговор. А через несколько дней за отважное действие роты по разгрому немецкого танкового батальона он был награжден орденом.

Филатов был в бою решительным и не в меру дерзким. Смело шел на риск и безудержно потом хохотал, вспоминая, как обвел вокруг пальца фашистов. Особенно потешно он рассказывал о боях с итальянцами и румынами.

…Мы медленно шли с Филатовым по лесу. За долгую разлуку у каждого из нас накопилось много пережитого, о котором хотелось поделиться, но сейчас беседа так или иначе сводилась к свежим волнующим событиям.

— Через денек-два начнем колотить немцев, — говорил Филатов возбужденно. — Уж теперь-то с этими танками мы на них отыграемся.

— Уверен?

— Как в себе. С такой техникой и с такими людьми!

Мы остановились под раскидистым дубом у самого берега Волги. Время приближалось к рассвету. Изредка на реке слышался глухой треск. Мороз все сильнее сковывал воду.

— У тебя есть подруга, Иван? — спросил неожиданно Филатов.

— Почему спросил? Ты же сам знаешь, что есть. Вот только не отвечает на письма.

— Не отвечает, говоришь… — произнес он задумчиво. Сегодня ночью все мои танкисты пишут письма. Солдатская душа чувствует, что эта ночь будет для многих последней. А мне, кроме матери, писать некому, и, может, поэтому всегда перед боем грызет тоска. Вот и сейчас… Впрочем, скорее бы начинать!

— Не понимаю! Ты же мне писал об Анне Федоровне. Между прочим, я с ней ехал ночью в машине, но не мог ее разглядеть.

— Да, брат, писал… Она хирург в госпитале, прекрасная женщина. Чувствую, любит меня искренне. Но беда в том, что я ей этим же ответить не могу. Понимаешь, она для меня то же, что свет для слепого. Ты, вероятно, подумаешь: вот, мол, чудак, даже в войну идеализирует любовные чувства… Нет, Иван, легче перетерпеть боль ран, чем обманывать такую женщину!

Я молчал. Да, я знал и не знал своего друга.

— Любишь другую?

— Ладно. Хватит щипать собственные души, — заключил он, посмотрев на свои светящиеся часы. — Надо поспать еще хоть часика два на этой земле. Будь здоров, дружище! Встретимся, наверное, после сталинградской драки. Заберемся в теплую хатенку, тяпнем по чарочке и поговорим еще…

Как только на землю пала ночная мгла, в займище взревели моторы, зазвякали гусеницы. Колючий порывистый ветер гнал снег вдоль реки. Я знал, что инженерные части уже подготовили переправу для пехоты и легкой подвижной техники по дороге, проложенной по льду, которую назвали ледяным мостом. Этот «мост» представлял собой навал хвороста на льду. Мощными судовыми насосами эта хворостная лента обливалась водой, а крепкий 25—30-градусный мороз услужливо цементировал ее.

Перевозкой танков и бронетранспортеров занимались военные речники. Я регулировал очередность погрузки на баржи. Хорошо помню ту ночь и восхищаюсь решительностью и отвагой речников. В темноту и сатанинский холод они ломали почти метровый лед, и по водному «коридору» двигались баржи с танками. Льдины сжимали баркасы с танками. Тогда армейцы цепляли канатом баркас и дежуривший на льду тягач помогал судну двигаться дальше.

Нам отводилось сжатое время занимать переправу. К часу ночи, оставив тылы там, где они располагались, боевые части и подразделения уже двигались к месту сосредоточения, к подножию Ергенинского хребта, вблизи поселка Сарепта. К утру в садах, оврагах и в заранее выкопанных капонирах стих рев моторов. Как позже стало известно, гитлеровцы в эту ночь проглядели сосредоточение наших ударных сил у себя под носом.

Мой броневик подкатил к хатенке с сорванной крышей и прижался к ее стенке. Водитель набросал на машину снег. Так требовал помощник Воронина, занимающийся в дополнение к своим обязанностям и размещением штабных машин.

Я не спал вторую ночь и не помню, как, склонившись на сиденье, уснул. Проснулся оттого, что меня крепко тормошили за плечи.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан, вас срочно вызывают в штаб.

Я еле вылез из машины. Озябшие ноги слушались плохо. В спину словно вбили кол. Как хотелось полежать хотя бы немного в тепле, но до того ли было тогда…

Две закрытые штабные машины расположились в саду косогористого двора. В одной из машин я застал Воронина за кипой новых полевых карт. Местность этих карт сама по себе уже говорила, где нам предстоит наступать. В машине было тепло. По ту сторону печурки молодой штабист прилежно строчил на пишущей машинке. На бортовой полке спал радист.

— Я не мог утерпеть, чтобы не сказать тебе скорее очень важную новость, — сказал Воронин, загадочно ухмыляясь. — Угадай, какую? Нет, лучше скажу. Сегодня в восемь часов пятьдесят минут начали наступление Юго-Западный и Донской фронты общим направлением с северо-запада на Калач. Представляешь, сразу два фронта ударили по сталинградской группировке Паулюса! Не веришь? Вон посмотри радиограмму.

…Аксенчиков застал нас за завтраком. Он был в хорошем настроении, но, как обычно, задумчив. Не сказав ни слова о результатах поездки к генералу Танасчишину, он не отказался разделить с нами завтрак: комбриг не мог терпеть, когда за едой начинали обсуждать служебные дела. И нам с Ворониным, естественно, хотелось скорее покончить с консервами и чаем. Так хотелось подробнее услышать о наступлении за Доном!

Позавтракав и поняв, что мне сейчас здесь делать нечего, я вышел. Моему примеру последовал и Смолеев.

— Ты сейчас куда? — спросил он.

— В танковый полк, к Тулову. Я у них еще не был.

— Значит, утром начнем!..

— Да, пора, Ефим Иванович. Юго-Западный и Донской уже пошли.

…В эту ночь вряд ли кто из бригады сомкнул глаза. Командиры уточняли по картам направление удара своих частей, взаимодействие с соседями, изучали менее опасные коридоры минных полей. Мы знали, что в этом районе передний край гитлеровцев имел целую систему глубоких траншей, много дотов и сильные противотанковые средства. Даже представить трудно, как в ту ночь в снегу минеры обеспечивали нам проходы через полосу переднего края. Помнится такой случай: в полночь привезли с передовой молодого минера с покалеченными пальцами одной руки. Он жаловался на то, что ему не удалось посмотреть на плоды своих трудов при наступлении.

К четырем часам ночи нам передали, что на немецких позициях началось какое-то подозрительное оживление. Участилась пальба из пушек в направлении нашего сосредоточения, но снаряды летели через бугор, не причиняя нам вреда. С нашей стороны не откликнулось ни одно орудие. Гитлеровцы успокоились, стихли.

— Пошли, наверное, погреться, — заметил Тулов, посмотрев на часы. — Минут через пятнадцать снова начнут швыряться снарядами для смелости.

Мы с подполковником стояли около командирского танка, с другой его стороны трое танкистов тихо о чем-то беседовали.

— Хотелось бы увидеть, как через часок гитлеровцы запляшут под музыку наших артиллеристов, — продолжал Тулов. — Да-а, каша, чувствую, будет густая…

О, какой этот час был длинный! Мы частенько поглядывали на часы, встряхивали их, думая, что они остановились. Шалили немного нервы. Угнетала напряженная тишина. Сотни обрывистых мыслей путались в голове.

— Анайко! — позвал Тулов своего механика-водителя. — Ты бы на дорожку рассказал нам что-нибудь из своих приключений. Все скорее время пройдет.

Танкист поспешно направился к нам, но не успел промолвить и слова, как где-то по ту сторону Волги раскатисто грохнула дальнобойка, и над рекой прокатился оглушительный гром сотен пушек. Стукнув рукой по броне, Тулов воскликнул:

— Итак, начался суд!

А грохот быстро нарастал, сливаясь в общий, никогда мною не слыханный гул, от которого вздрагивал воздух, шумело в ушах. Постепенно пальба пушек началась и на правобережье, ближе к нам, и казалось, будто вся низина излучины Волги кипит огненным извержением. Над нами шипело и выло. Длинные раскаленные языки реактивных снарядов зловеще неслись за бугор. Я был изумлен такой мощью артподготовки, которая бушевала, все нарастая.

— Ах, молодцы! Молодцы! — воскликнул Тулов, топчась на снегу. — Это же черт знает что! Слышат ли нас Донской и Юго-Западный.

— Оце ж вам русски яйки и курки! — прокричал Анайко, погрозив кулаком в сторону запада, и пропел:

На «катюшу» фриц озлился:

На тот свет переселился,

Чтобы там, в стране чудес,

Забыть к «кате» интерес.

Светало. Туман прятал небо. Грохот минут через тридцать неожиданно оборвался, и тотчас, словно по какому-то таинственному велению, со стороны Волги послышался нарастающий гул множества самолетов. А ведь немцы везде трезвонили, что они уничтожили нашу авиацию.

Гениально продуманная операция окружения была в действии. В просветах тумана мы видели возвращающиеся стройные косяки наших бомбардировщиков. Приветствуя своих воздушных соратников, танкисты подбрасывали ушанки, кричали: «Давай, братишки, давай!».

4 февраля 1943 года. Сталинград. Марш победителей. Фото Ю. Чернышова.

Летчики бороздили небо около часа. Временами доносился яростный воздушный бой. Два неизвестно чьи самолета, вывалившись из тумана, окутанные дымом, рухнули в ближайшее болото.

— Через четыре минуты будет нам сигнал, — напомнил я, видя удивительное спокойствие Тулова.

— Знаю… — отрезал он и внезапно грубо обнял меня и поцеловал. — До встречи, капитан! Ты уж того… не суйся без нужды в пекло.

Он привычно влез в башню, махнул мне рукой и захлопнул люк.

В это время над бугром дважды взлетали три зеленые ракеты. Все косогорье ожило, закопошилось, как растревоженный муравейник. Пехотинцы поспешно садились на танки: их мы должны были высадить на переднем рубеже укреплений противника, а сами безостановочно прорываться в глубину позиций. Как и следовало ожидать, враг встретил наши танки частым обстрелом. Но стрельба была беглая, бесприцельная. Чувствовалось, что внезапность такого наступления внесла панику в передовые части гитлеровцев. Правда, сильный бой разгорелся с правой стороны нашего подвижного КП, где, по сведениям разведки, держала оборону 29-я моторизованная дивизия гитлеровцев.

Если не ошибаюсь, первую радиограмму комбриг получил от Тулова: его полк, смяв передовые узлы сопротивления фашистов в районе Ивановки, вышел в зону второго рубежа укреплений.

— Не отрывайся, чувствуй локоть соседа, — радировал ему Аксенчиков. Соседом у Тулова был механизированный стрелковый полк, усиленный самоходными пушками и танками. Полк действовал на узкой полосе прорыва, на правом фланге Тулова.

Скоро был принят приказ от генерала Танасчишина: «„Оленя“ (отдельная танковая рота Филатова) немедленно использовать для усиления правого крыла».

Узнав об этом от Воронина, я невольно подумал: «Вот и тебе, друг, нашлась работа».

Первых пленных и убитых мы увидели сразу же за Ивановкой, от которой осталось, пожалуй, только название. Румыны, истощенные, испуганные, многочисленными группами стояли с поднятыми руками, не зная, кто же из кативших на машинах победителей возьмет их под свое покровительство. Но советские воины стремились вперед, мало обращая внимания на обезоруженных союзников немцев.

Наши артиллеристы и летчики здесь так усердно потрудились, что все оборонительные сооружения выглядели опрокинутыми вверх дном. Зияли пасти изуродованных дзотов, кругом валялись бревна от блиндажей. Вся земля на поле была так усеяна воронками от бомб и снарядов, что броневикам почти невозможно было пройти.

Комбриг остановил свой бронетранспортер вблизи разнесенного в прах блиндажа и стал всматриваться в поле боя. Не отрываясь от наблюдения, он бросил адъютанту:

— Пятому перенести огонь PC в квадрат десять, отметка сто пять. Там концентрируются гитлеровцы.

— Слушаюсь!

— Уточни координаты Филатова. Почему он задерживается с выходом в указанное место. Ах, черт подери, как он сейчас нужен!

Тревога за Филатова передалась и мне. Что же с Виктором? Такой не мог опаздывать. Неужели какое несчастье?

Вблизи разорвался снаряд, затем ближе — второй. Машину Аксенчикова обдало землей и снегом. Было ясно, нас засекли пеленгаторы. Быстро спустились в укрытие.

— Девятый молчит… — доложил тревожно радист.

У Аксенчикова, словно от боли, скривилось лицо. Он посмотрел на меня, и в его суровых глазах я прочитал приказ действовать.

— Лети к Филатову. Он уже должен быть где-то здесь, — ткнул он пальцем в карту. — Как он подвел нас, мерзавец! Чего ждешь? Марш! «Олень» должен действовать! — притопнул он ногой.

Через четверть часа я уже стал свидетелем непоправимого несчастья с Филатовым. Его танк стоял на пригорке без башни, которая валялась перевернутой метрах в пяти. Угольно-черные трупы танкистов уже перенесли в распадок овражка. Здесь же с закрытыми глазами, завернутый в плащ-палатку, лежал и сам Филатов. Я подошел к нему.

Филатов с трудом открыл глаза.

— Иван?.. — посмотрел он печально на меня. — Я сам виноват: не сдержался, выскочил вперед. Похорони около Волги…

— Что ты, Виктор! Умереть тебе не дадим, — проговорил я, почувствовав будто кто-то мне сжимает горло.

— После войны зайди ко мне и помяни по-танкистски, — слова его были все тише. — Маме письмо… Анне Федоровне скажи все, как тебе гово… говорил, — стал он заикаться. — Веди рроту! Скооррее веди, Иван!..

Он умирал в полном сознании.

Я занял место в командирском танке, где механиком-водителем был Ломакин, и через некоторое время вывел роту на правый фланг механизированного полка.

Даже сейчас, спустя тридцать с лишним лет, я не могу без волнения вспоминать умирающего Филатова. Самое тяжкое для солдата — потерять друга в бою, именно в бою, когда его теплое слово нужнее всего на свете.

— Девятый! Девятый! — прохрипело в моем шлемофоне.

Я отозвался. Комбриг предупреждал, что в моем направлении выходит вперед «Носорог» (отдельный танковый полк) и что я должен к семнадцати часам с ходу ворваться в село Гавриловну, очистить его от противника и ждать там дальнейших распоряжений.

Я знал, что по плану наступления ударные части бригады должны были обойти Гавриловку и продвигаться в сторону села Варваровка. Откровенно говоря, мне было не очень приятно застревать в Гавриловке в то время, когда основной бой уйдет в сторону. Но мои размышления прервались сообщением командира правого крыла роты:

— Девятый, я «Заря»! Справа вижу много танков.

— Снарядов не жалеть! Иду на помощь.

Не успел я отдать приказ остальным танкам роты поспешить на поддержку «Зари», как из мглы вынырнули два немецких Т-3. Видимо, от неожиданности такой близкой встречи они остановились. Нас разделяло всего метров сто. Первый же наш снаряд угодил в один из танков. Экипаж второго, словно опомнившись, стреляя, ринулся нам навстречу. Два наших снаряда попали в башню танка, но он продолжал нестись на нас с большой скоростью.

— Андрей, круто влево, подставь корму немцу, — приказал я Ломакину.

Перед самым носом немецкого танка наша машина сделала крутой разворот. Т-3, не ожидая такого подвоха, дернулся в сторону и прогромыхал метрах в шести от борта нашего танка. Было бы непростительно упустить удобный момент, и наш снаряд, угодив в бок танку, сделал свое дело: фашистская машина завертелась на месте и застыла, склонившись, на откосе овражка.

Вокруг снаряды взметали снег. Из тумана выползло еще несколько танков. Их встретили снарядами подоспевшие тридцатьчетверки роты. Я понимал, что нам не устоять перед большим количеством танков противника, и доложил об этом комбригу.

— Отведи «Оленя» назад на полкилометра. Твой огород начнет пахать «Носорог».

Я подумал, что для фашистов на нашем участке комбриг готовил ловушку: используя туман, Аксенчиков пытался заманить отходом роты гитлеровскую часть в глубь полосы нашего наступления, а потом разгромить ее. Так потом и получилось. Отстреливаясь, рота пятилась назад. Повредило командирский танк. Наши танки были уже на линии моей беспомощной машины, которую я уже решил покинуть. И вдруг в перископе я увидел мчавшиеся на полном ходу в атаку тридцатьчетверки. Это начал «пахать» «Носорог». Танков было так много, что от восторга у меня перехватило дыхание. Удар был дерзкий, напористый. Сплошная стрельба пушек, казалось, вздыбила все снежное поле. Немцы повернули обратно, но, судя по обстановке боя, поздно: со стороны Гавриловки в левый фланг отступающих врезался наш танковый клин. Множество разноцветных ракет пронизывало редеющий туман. Грохот боя быстро нарастал, смещался влево, в центр коридора прорыва. Тут неожиданно из ложбины показался какой-то шальной Т-3.

— Болванкой по фашисту! — скомандовал я через ларингофон.

Танки устремились вперед.

Получив сразу несколько снарядов, танк задымил. Из него выскочили немцы и, подняв руки, бросились бежать к ближнему нашему танку.

Мы вылезли из машины. Ломакин с ключом в руках сидел около танка и рассматривал разорванную гусеницу. Взглянув на меня, сказал:

— Простите, товарищ капитан, думал, что тут какой пустяк, а оно, вишь, трак перебило.

— Я-то прощу, да вот смерть могла не простить за такое.

— Умереть мне в войну не показано, — усмехнулся он. — Через часок моя «Танька» снова будет козырем ходить. Ну-ка, ребята, за дело. Давай запасной трак.

К нам подвели четырех пленных танкистов. Один из них шага за три до меня вытянулся по команде смирно и прокричал:

— Гитлер — капут! Сталин — виват!

Ломакин выхватил из кобуры пистолет.

— Отставить! — сказал я. — Мы пленных не убиваем…

Я показал немцам в направлении нашего тыла и махнул им туда рукой. Гитлеровцы не поверили такому легкому исходу дела. Тот, кто прокричал «Гитлер — капут!», упал на землю и зарыдал, вздрагивая всем телом. Я дал знак: «По машинам!» Для меня до сих пор осталось загадкой: почему рыдал немецкий танкист.

Смеркалось. Все четче сверкало алмазами морозное небо. Где-то вдали, в направлении Дона, разрасталось пунцовое зарево пожаров. Не стихающий гул боя уходил за Гавриловку. Танки роты были рассредоточены на западной стороне села. Я доложил комбригу. Не знаю, где он находился в этот час, но в шлемофоне его голос слышался, будто он совсем рядом:

— Сдай «Оленя» девятому.

Приказ комбрига вернул меня к действительности. За день я так свыкся с людьми роты, что хотелось быть здесь до конца войны. С этими отважными ребятами можно воевать. С таким грустным настроением я встретил нового командира роты, стройного симпатичного капитана. Мы не знали друг друга и говорить нам особенно было не о чем. Представив капитану командиров взводов, я попрощался со своим экипажем, обнял на прощание Ломакина.

— Опять разлука… — сказал он и отвернул лицо.

— Война, Андрей. Наше место там, куда пошлют. Иди, вон, кажется, подкатила кухня. До встречи на Дону.

В селе было всего две-три хатенки, но из-под глубокого снега то там, то тут торчали трубы блиндажей и землянок, капитально устроенных гитлеровцами. Подкатывали штабные машины, связисты прокладывали провода, тут же устанавливали зенитки. Неожиданно мне навстречу выбежали из подземелья с телефонными аппаратами двое военных. Узнав мое звание, они, перебивая друг друга, сообщили, что в землянке, где им поручено установить телефоны, находится немецкий генерал.

Я не поверил. Какой тут может быть немецкий генерал?

— Не верите, товарищ командир? Идемте с нами.

Приоткрыв дверь блиндажа, один из связистов включил фонарь, другой держал наизготовку автомат. В первый момент я и сам был готов признать правоту ребят, но, всмотревшись, рассмеялся. На вешалке висела новенькая генеральская шинель, возможно, приготовленная для победного парада в Сталинграде, над ней — такая же щегольская фуражка. Мы вошли в помещение какого-то видного командира. В кармане шинели перчатка, очки. На походном столике тикали маленькие часики. Видимо, бедный генерал так спешил унести ноги, что успел взять только одну перчатку. На стене — карта Сталинграда, под столом — чемодан, термос и другие предметы обихода. Под подушкой — фотография пожилой женщины. Только теперь она улыбалась не генералу, а мне.

Отдав распоряжение, чтобы здесь все сохранилось, как есть, я поспешил на КП, который находился в блиндаже. Вскоре сюда вошел Аксенчиков. Сбросив на ходу полушубок, он устало сел, задумался. Потом как-то исподлобья взглянул на меня, тряхнул головой.

— Спасибо за службу! Ты, конечно, не представляешь, что сделал «Олень» для нормального разворота «Носорога». Ладно, об этом потом… Самых отважных представь к награждению. Тела Филатова и погибших с ним танкистов отправлены в Сарепту. Похороны взяла на себя врач госпиталя. Она хочет повидаться с тобой.

«Анна Федоровна», — мелькнула у меня мысль.

— Приступай к своему делу, — продолжал полковник. — У нас появились «больные» танки, броневики. Все, что можно, нужно срочно вернуть в строй. Действуй! Большим ремонтом займется тыл.

…Начиналась пурга. Солнце спряталось за снегопадом, по степи катились волны поземки. Вокруг все потускнело.

Аксенчиков, показав Воронину место на карте, коротко бросил:

— КП передвинуть сюда. Я буду там.

— Тулов доложил, что полк отдохнул и готов действовать, — сказал Воронин.

— Через час прикажи ему выйти в полосу «Носорога».

— Павел Алексеевич, — сказал поспешно Смолеев, — надо бы передать командирам частей об успехе наступления.

— Вот ты и передай, Ефим Иванович, и объясни, что до Калача осталось сорок шесть километров, что фашистов нужно бить еще крепче.

На второй день мы с радостью узнали, что 26-й танковый корпус Юго-Западного фронта разгромил часть сил румынской танковой дивизии, стремительным продвижением ночью внезапно захватил немецкую понтонную переправу через Дон и переправился на левый берег. В то же время 4-й танковый корпус, переправившись выше Калача через Дон, стал с боем расширять оперативный простор для удара с севера.

Это известие быстро облетело части бригады и, конечно, все войска Сталинградского фронта. Наши товарищи с запада уже протягивали нам руку встречи. Ни усталость, ни яростное сопротивление противника не снижали у людей боевого настроения: днем и ночью, в беспросветную пургу и мороз воины шли в бой. Все их стремления были направлены к тому, чтобы быстрее пробиться к Калачу, быстрее запереть в междуречье врага.

С увеличением глубины наступления расширялась и его полоса, в бой вводились все новые и новые соединения. Нас радовала дерзость летчиков. Вначале господство в воздухе было переменчиво, но уже на второй день наступления советские самолеты стали хозяйничать в небе. Штурмовики в буквальном смысле не давали гитлеровцам опомниться.

В полдень 22 ноября я приехал на КП доложить о ходе восстановления пострадавшей техники. Мне сообщили, что комбриг легко ранен. Полковник был не в духе, заметно нервничал. Вместо того, чтобы выслушать мой доклад, он заявил, что малосильные разрозненные группы ремонтников практически не справятся с объемом работ.

— В Калаче имеется немецкая ремонтная база, ты включен в комиссию по созданию армейского полевого восстановительного батальона в районе Калача, — говорил он, не отрываясь от карты.

— Но в Калаче еще немцы, товарищ полковник.

— Не позже, чем завтра, Калач будет очищен от фашистов. Словом, отправляйся в корпус на инструктаж. Потом доложишь. Да, вот еще что: ты кто по должности?

— Инженер бригады, — ответил я, не понимая, что хочет от меня комбриг.

— Инженер, говоришь. Тогда какого черта разъезжаешь без автоматчика около боевых порядков и щупаешь еще не остывшие подбитые танки и самоходки?

— У нас с водителем есть автоматы, Павел Алексеевич.

— Это почти такое же никому не нужное лихачество, стоившее жизни Филатову. Я и его предупреждал. Командир должен командовать, а не рисоваться смелостью там, где не нужно.

Я молчал.

— Давай, хоть на бегу, пообедаем. Я чертовски прозяб. — И он повел меня в свой бронетранспортер, стоявший в укрытии около КП.

За обедом комбриг с нескрываемой удовлетворенностью рассказал, что коридор прорыва раздвигается и уже имеет проход около 70 километров. Но Аксенчикова не покидало беспокойство о том, что немецкое командование наверняка готовит мощный фланговый удар со стороны Сталинграда.

Нам не пришлось доесть обед. Доложили о приезде генерала Танасчишина. Он здесь был не такой уж частый посетитель. Видимо, и его беспокоило правое крыло корпуса…

Подменяя на ходу свои части, бригада упорно пробивалась вдоль Червленой на северо-запад. Ясное утро 23 ноября принесло радостную весть: четвертый мехкорпус, левый сосед нашего корпуса, вышел в район поселка Советский и между его передовыми частями и идущим навстречу четвертым танковым корпусом Юго-Западного фронта оставалось всего около полутора десятков километров. Ликовать, однако, было рано: подполковник Тулов радировал, что на его фронтальном направлении со стороны Сталинграда появилась многочисленная группа танков. Там сразу завязался сильный бой.

Как потом стало известно, стараясь помешать соединению наших фронтов, немецкое командование решило нанести внезапный удар силами 24-й и 16-й танковых дивизий по нашему флангу.

До конца войны мне, пожалуй, больше не довелось видеть такого плотно насыщенного артиллерийского удара по узкому участку, как это произошло в тот раз. Огонь сотен орудий встретил атакующую массу немецких танков. Земля стонала от гула. Орудия били буквально со всех сторон. Довершали контратаку летчики и танкисты.

Попытка Паулюса сорвать окружение провалилась. В 16 часов 23 ноября 36-я танковая бригада четвертого мехкорпуса Сталинградского фронта сомкнула кольцо окружения, соединившись с 45-й танковой бригадой четвертого танкового корпуса у поселка Советский около Калача-на-Дону.

Как известно, в окружении оказалось 22 дивизии и 160 отдельных частей отборной гитлеровской армии.

Участникам этой мастерски выполненной операции «Уран» никогда не забыть тех морозных минут, когда от поселка Советский и почти до самого Калача в воздух взлетала масса разноцветных ракет, оповещавших о завершении первого этапа разгрома фашистских войск под Сталинградом.

П. А. Беляков, подполковник запаса

СОКОЛ УМИРАЕТ В НЕБЕ

Грузноватый мужчина шел по аэродромному полю. Шел тяжело и шатко, неестественно четко печатая шаг, словно проверял твердость почвы под собой. Он был невысокого роста, худ и бледен. Крупные черты лица — большой с горбинкой нос, крутой подбородок — выдавали в нем человека незаурядной силы, воли и решимости. Ярко светило солнце. На аэродроме буйно зеленела трава. Лето было в самом разгаре. Человек часто останавливался и, каждый раз подставляя лицо теплому солнцу, счастливо улыбался. Голубое небо и солнце наполняли его сердце трепетом. Отчего же так волновался человек? Почему так влюбленно смотрел в небо?

Вот он подошел к офицеру-летчику, стоявшему у взлетной полосы.

— Капитан Кузьмин. Прибыл в ваше распоряжение. Из госпиталя, — пояснил он.

Командир полка майор Курочкин, совсем молодой и энергичный человек, засыпал вопросами:

— Воевал? Сколько сбил самолетов?

— Воевал. Вначале под Брянском, затем на Калининском направлении. Самолетов сбил мало, — скупо отвечал Кузьмин. — Всего четыре.

— Мало, говоришь?! — удивился офицер. — Да ты, я вижу, не лишен чувства юмора. Иди в штаб, оформляйся. Комэском будешь.

— Есть! — козырнул Георгий и неуклюже повернулся на месте. Командир посмотрел ему вслед с укором: «Со строевой выправочкой, видно, не в ладу живет капитан».

В штабе Кузьмина встретили с радостью.

Комиссар эскадрильи Валовой, статный мужчина лет под тридцать, стоял перед строем летчиков, одетых в новые комбинезоны.

«Держись, дружище!» — шепчет Георгий и торопится на выручку, но ведомый ровным маневром уходит из зоны огня и сам атакует подвернувшийся бомбардировщик. Вражеский самолет «хейнкель» вспыхивает и падает вниз, оставляя за собой грязно-серый след.

— Так его! Молодец! — Кузьмин обрадован успешным действием друга. Он бросает свой истребитель в сторону для новой атаки, но тут замечает, как к машине ведомого крадется фриц с каким-то ярким знаком на фюзеляже.

«Гитлеровский ас, верно».

Георгий метнул истребитель «горкой» вверх и с небольшой высоты спикировал на него. Фашист трусливо отвернул в сторону и вышел из боя, а Георгий Кузьмин устремился к бомбовозам.

— Не пропустим врага! Не дадим сбросить бомбы на нашу землю!

В воздухе чадная гарь.

Грязные шлейфы дыма сбитых стервятников тянутся к земле.

Враг обращен в бегство. Семь минут, а какой успех! Наверное, не только смелость, но и вид новых самолетов придал гитлеровцам страха. Кузьмин дает сигнал эскадрилье возвращаться. И время, и горючее были на исходе. Истребители победно колыхнули крыльями, возбужденные, летят, соблюдая порядок.

Вот он, полевой аэродром. На длинном шесте колышется полосатый «колдун». Показались рулежные дорожки, посадочное «Т» на краю травяного поля, бегущие навстречу друзья. В полку уже знали об успешном выполнении задания эскадрильей и о том, что комэск лично сбил два немецких «хейнкеля».

А вечером комиссар эскадрильи Григорий Валовой решил зайти к Кузьмину на квартиру. Тот жил один и почему-то сторонился друзей. «Что с ним?» — Этот вопрос не раз вставал перед комиссаром. Валовой знал о Кузьмине мало. Знал, что воюет с первого дня войны, что родом из Саянского района Красноярского края, в 1930 году поступил в летное училище в городе Вольске, в истребительный полк прибыл из госпиталя. Вот и все. «В сущности, почти ничего не знаю, — заключил по дороге Валовой. — А ведь мне о человеке надо знать все. Ну, вот, к примеру, он малоразговорчив, замкнут. Отчего это? Если характер такой, это одно, а если что другое?..»

Валовой приоткрыл дверь. В комнате было тихо. На столе горела керосиновая лампа с разбитым стеклом, заклеенным газетным обрывком. Кузьмин сидел на кровати и с каким-то особым усердием растирал ноги. Брови Валового удивленно поплыли вверх: «Ноги… Без ступней?!)…» Заметив комиссара, Георгий смутился, покраснел и стал быстро натягивать на себя одеяло, но Валовой взял его руку.

— Георгий, что у тебя с ногами?

Кузьмин молча откинул одеяло.

Глаза комиссара еще больше расширились, а лицо слегка побледнело.

— Без обеих ступней летаешь… И сбил два самолета… — Валовой сдвинул фуражку на затылок. — Да… ты герой, Кузьмин!

Георгий смущенно улыбнулся.

Комиссар подсел к нему.

— Расскажи, Георгий, что с тобой произошло, как потерял ступни ног?

— Сбили меня под Брянском. В ноябре сорок первого года. Морозы стояли. Все б ничего. Ранен-то я был в бедро. Идти не мог. Пришлось ползти. Пока добрался — ступни почернели.

Кузьмин потянулся к стакану с водой. Валовой опередил его и подал сам. Глотнув воды, Георгий продолжал рассказ о себе.

— В госпитале врачи долго уговаривали ампутировать пальцы и часть обеих ступней. Чуть дуба не дал. Нет, не от боли, а от горя, что не буду летать. Заказали мне специальные протезы. Научился ходить. Не сразу, конечно. Месяца три падал, как ребенок. Да что там говорить: упаду, гляну в небо… слезы в глазах. А сейчас ничего… Хожу! Какое это счастье иметь ноги! Да, обыкновенные ноги. Когда их имеешь здоровые, то как-то забываешь, что они есть. Зато теперь всегда помню, что ноги у меня есть. И радуюсь. Только когда шел на комиссию, то очень боялся, что заметят мою хромоту, не допустят к полетам. А ведь я, Григорий Павлович, — улыбнулся Кузьмин, — натренировал свои культи так, что хожу на них, как на настоящих ногах. Не так ли?

— Да, конечно, — слабо улыбнулся Валовой.

Кузьмин сел на кровать, поджав под себя ноги, прикрыл их одеялом.

— Вот такой случай со мной произошел, — заключил он и, скривив губы, грустно усмехнулся, словно извиняясь за свой физический недостаток.

— Случай действительно редкий. Летчика, управляющего боевой машиной без ступней ног, да еще такой, как истребитель, вижу впервые. — Комиссар на минуту задумался. И Георгий решил, что безобразный вид его ступней вызвал у комиссара какое-то сомнение.

— Врачебная комиссия признала меня годным, — поспешил он заверить и постарался скрыть смущение.

— Верю, верю… — согласился Валовой, но с лица его по-прежнему не сходила задумчивость.

Тогда Кузьмин встал с кровати и заходил по комнате, как бы демонстрируя свою полную способность ходить на ногах без обуви.

Дверь с шумом распахнулась. В комнату быстро вошел командир полка. Вид у него был возбужденный.

— Почему ты сразу не сказал? — заговорил он.

«Значит, и командир узнал, — догадался Кузьмин. — Из госпиталя, верно, документы пришли…»

В голосе майора звучали металлические нотки.

— Россия еще не изошла здоровыми сынами, чтобы посылать в небо…

— Калеку, хотите сказать? — перебил Кузьмин.

— Я не имею права рисковать жизнью людей.

— Выходит, пилот Кузьмин — спетая песенка. Конченый человек. — Георгий энергично заходил по комнате. Затем встал против Курочкина.

— Вам ли мне говорить, товарищ командир. Что хотите делайте со мной, а от боевой машины не отрывайте. Я еще не закончил счет сбитым фашистским самолетам. А что касается моих ног, они у меня в норме. Разве я не доказал это?

— Доказал, согласен. А если посложней обстановочка будет?

— Справится, — поддержал летчика Валовой.

— За тебя, дурья голова, беспокоюсь, — совсем другим тоном заговорил майор Курочкин, подойдя вплотную к Кузьмину.

Алексей Иннокентьевич Курочкин был отходчив. Вот и сейчас в глазах его появились теплые искорки.

— Я ведь командир и не имею права рисковать жизнью Людей… Хорошо, убедил. А теперь получай, — подал он свернутый вчетверо лист бумаги Кузьмину. — Тебе прислали. Пехота благодарит за помощь. Я тоже не остался в долгу. Написал на тебя наградной лист. Спасибо за службу. Восхищаюсь тобой, Кузьмин. Это просто здорово! Без обеих ступней летать, и не только летать! Но смотри мне! А зол не оттого я, что ты скрывал от меня свою тайну. Нет! Понимаешь…

Курочкин нахмурился. В голосе командира послышалась нотка искреннего беспокойства.

— Немцы наступают. Приказано полку срочно перебазироваться.

Сможешь лететь?

— Смогу, конечно, — ответил Кузьмин.

— Тогда с рассветом первым вылетаешь со своей эскадрильей. Под Сталинград.

В конце августа 1942 года на подступах к Сталинграду шли ожесточенные бои. Боевые порядки гитлеровцев плотно прикрывались авиацией. Расстроить ряды наступающих войск, нанести им максимальный урон в приволжской степи и было одной из главных задач советской авиации.

239-й истребительный авиационный полк совершал вылет за вылетом. То вылет на прикрытие «илов», то самостоятельный полет на перехват очередной партии фашистских бомбовозов. Зачастую истребители атаковали гитлеровцев, круша огнем из пушек и пулеметов мотопехоту, артиллерию, автомашины и танки противника.

Капитан Кузьмин только что вернулся с очередного задания. Это был его 200-й боевой вылет с начала войны. Отойдя в сторону, Георгий с трудом снял сапоги и не удивился, что культи распухли. Боясь, что кто-нибудь увидит их, Кузьмин тотчас обулся. Поправил планшетку, пистолет и решительно шагнул к радиостанции, у которой сидели командир и начальник штаба. Подойдя, нагнулся к динамику. В эфире творилось невообразимое. Немецкие наводчики предупреждали своих пилотов.

— Ахтунг! В воздухе Алелюхин! Лавриненков!

Алелюхин и Лавриненков были прославленными летчиками соседнего гвардейского истребительного полка, которым командовал подполковник Лев Львович Шестаков. На помощь им вылетело звено из эскадрильи капитана Кузьмина. Возглавил его старший лейтенант Кравчук, ведомым у него был Чантурия.

Завязавшийся бой приближался к аэродрому. В воздухе стоял сплошной рев. Иногда прослушивались голоса, команды летчиков, командиров звеньев. Но из этого шума трудно было понять, чья сторона побеждает, только догадывались по восторженным возгласам:

— Бей! Заходи в хвост!

— Круши гада!

— Так его!

— Витя, «фоккер» сзади! Лечу на помощь.

— Чантурии голос, — угадал майор Курочкин.

Через несколько минут на аэродром сел истребитель старшего лейтенанта Кравчука. Пилот скорее упал, чем вылез из кабины. Техники увидели, как нервно задергались плечи летчика.

— Убили… Убили Чантурию, — а потом крикнул: — Скорее заправляйте баки!

— Разрешите и мне, — попросил капитан Кузьмин, обращаясь к командиру полка.

— Не разрешаю. Не время.

Но вот посты ВНОС сообщили о подлете новой партии немецких бомбардировщиков. Майор Курочкин посмотрел в глаза Кузьмина, полные гнева и решимости.

— Давай! Всей эскадрильей!

К городу летели «хейнкели». Летели группами, уверенно, нагло, не скрывая своих намерений.

Развернувшись, эскадрилья Кузьмина набирает высоту. Команды выполняют четко, почти мгновенно. Забыта боль в ногах. Прошла усталость. Ее нет. Есть ненависть. Жгучая, беспредельная, как сама сталинградская степь.

Когда в небе показались вражеские машины, командир оставил одно звено для прикрытия, а другое повел в атаку. Кузьмин видит, как самолеты врага принимают боевой порядок для бомбометания. «Успеть бы!»

— Атакуем! — услышали приказ Кузьмина.

Трассы пуль впиваются в моторную часть «хейнкели». Бомбардировщик клюнул, но продолжал лететь к цели.

«Добью гада!» — Новый заход — и снова трасса пуль впивается в мотор.

Огромный неуклюжий «хейнкель», вобрав в себя порцию свинца и металла, сваливается на плоскость и летит прямо в воду.

— Принимай подарок, Волга!

Гитлеровцы не выдерживают натиска эскадрильи Кузьмина и, свернув с курса, беспорядочно сбрасывают бомбы.

19 ноября советские войска перешли в контрнаступление. С новой силой разгорелись воздушные бои над Волгой, над широкой сталинградской степью. Немецкие радиостанции теперь передавали в эфир тревожные предупреждения:

— Ахтунг! Ин дер люфт ас Кузьмин!

(Внимание! В воздухе ас Кузьмин!)

Наступление развивалось успешно. 239-й истребительный полк срывал попытки врага наносить удары с воздуха по наступающим войскам, крепко удерживал инициативу на своем направлении. Не внесла растерянности в души летчиков потеря бесстрашных пилотов Чантурии, Кочкина, Бондаренко. Гибель каждого друга отмечалась увеличением счета сбитых «юнкерсов», «хейнкелей», «мессеров», «фоккеров», «дорнье». Каждый день приволжская степь жадно поглощала в свою толщу разбитые части стервятников Геринга. Наступление наших войск продолжалось.

…Это утро выдалось особенно холодным. Стоял лютый мороз. В приволжской степи гуляла пурга. Вздымая тучи сухого снега, на аэродромное поле въехал «виллис». У рулевой дорожки машина остановилась. Из нее с трудом выбрался генерал-майор Т. Т. Хрюкин — командующий 8-й воздушной армией. Отряхнув меховой воротник комбинезона от снега, оглянулся. К нему навстречу бежал командир авиаполка.

— Есть у вас виртуоз? — поздоровавшись, спросил генерал.

— Кто? — переспросил командир.

— Найдется в полку летчик-виртуоз, который в такую погоду мог бы вылететь на разведку?

Командир полка опасливо покосился. На аэродроме бесновался снежный буран. Завихрения снега высоко поднимались к небу, и небо от этого казалось серым и тревожно-мрачным.

— Нелетная погода, — нехотя выговорил Курочкин.

— Сам вижу, что нелетная.

Генерал выжидающе посмотрел в сосредоточенное лицо командира. «Суровая погода, — думал генерал, — опасно летать в такое время, но иного выхода нет».

— Летчик такой есть, — наконец твердо произнес командир полка.

— Кто он?

— Кузьмин.

— Зовите его сюда.

Через несколько минут к генералу Хрюкину подошел Георгий Кузьмин, в унтах и реглане.

— Вот что, товарищ Кузьмин. Время на разговоры терять не будем. Командующий фронтом приказал разведать противника вот в этом районе. — Хрюкин, прикрываясь от ветра со снегом, развернул карту. — Есть предположение, что фашистское командование накапливает здесь танки и мотопехоту, — ткнул он пальцем в угол листа. — Важно узнать, так ли это? Кроме того, крайне необходимо уточнить, вышла на рубеж атаки наша конница или нет?

— Есть! — коротко ответил Кузьмин. — Будет выполнено.

Генералу понравился спокойный и уверенный тон летчика. «Этому доверить можно», — тепло подумал он о Кузьмине.

— Удачного полета, сокол! — Хрюкин пожал летчику руку.

Генерал дождался, пока истребитель поднялся в воздух и скрылся в снежной коловерти, и только тогда направился к своей машине.

Георгий летел на низкой высоте. Самолет бросало из стороны в сторону. Земля проглядывалась плохо. Приходилось сильно напрягать зрение, кружиться по нескольку раз возле каждого подозрительного объекта. Над станцией Котельниково он развернулся. Заметив в завитках метели скопление конницы, сделал крутой разворот и, снизившись на предельную высоту, с большим креном пронесся над полем. Раз, другой… По нему не стреляли. Группы конников стеною двигались вперед. «Наша конница или нет? — Георгий сбавил скорость и снова развернулся. — Паники не замечается. Конники идут на запад, значит, наши». Посмотрев на карту, Кузьмин окончательно убедился, что это и есть заданный район, куда должна выйти конница.

«Теперь надо узнать, где скапливаются фашисты: танки, пехота».

Сектор газа отведен до отказа. Самолет, набрав высоту, уносится в кромешную мглу. Проходит минута, другая. Время снизиться. «Ястребок» прижимается к земле.

Крутит поземка. Она мешает наблюдать, из-за нее почти ничего не видно. Неожиданно Георгий Кузьмин вздрогнул: под крылом танки. Они движутся длинной колонной. Здесь же горюче-заправочные машины. «А не наши ли это танки?» — усомнился летчик. Краснозвездный истребитель проносится вдоль колонны, и Георгий торопливо ведет счет машинам. На втором заходе по нему открывают огонь. «Ага, фашисты… Хорошо!» — обрадованно шепчет он и, не обращая внимания на обстрел, делает круг, уточняя количество вражеских машин. Память работает четко. Надо высмотреть и запомнить все до мелочи. Это важно! Из его донесения будет складываться план дальнейшего наступления, определяться направление главного удара.

Закончив разведку, Георгий Кузьмин направляет свой «ястребок» вдоль колонны и длинно бьет из пушек. На третьем заходе замечает на одном из фашистских танков пламя: «Загорелся, фриц!» Но еще не кончен боезапас, и Георгий обрушивает пулеметный огонь на машины с мотопехотой. «Ага, забегали! — торжествует он. — Знай наших!»

О результатах разведки Кузьмин доложил лично генералу Хрюкину.

— Молодец! — похвалил летчика генерал. — Сегодня же представлю вас к награде.

Через некоторое время разведданные лежали перед командующим фронтом. Штаб внес в оперативный план наступления существенные поправки.

…Во второй половине января битва под Сталинградом достигла апогея. Окруженная группировка гитлеровских войск сопротивлялась с отчаянностью обреченных. К ней пытались прорваться фашистские самолеты, чтобы доставить срочный груз: боеприпасы, продукты, медикаменты. Фашисты торопятся. Тревожно загудела сирена. Наблюдатели заметили в хмуром небе новую армаду вражеских самолетов.

Навстречу ей взмыла пятерка капитана Кузьмина. Это было 22 января 1943 года.

Бой длился пятнадцать минут, а о нем узнала вся страна.

В сводке Совинформбюро от 29 января 1943 года сообщалось: «Пять советских летчиков во главе с капитаном Кузьминым атаковали 14 немецких самолетов, пытавшихся бомбить боевые порядки наших войск. В ожесточенном бою советские летчики сбили шесть вражеских самолетов. Наши истребители вернулись на аэродром без потерь».

Сталинградская операция подходила к концу…

14 февраля Советская Армия освободила Ростов. Враг отступал.

Георгий Павлович Кузьмин направляется в гвардейский истребительный авиационный полк на должность помощника командира по воздушно-стрелковой службе. Здесь Георгий лично знакомится с Героями Советского Союза, о которых много слышал и с которыми взаимодействовал в боях за Волгу: Алексеем Алелюхиным, Аметханом-Султаном, Владимиром Лавриненковым, Павлом Головачевым, впоследствии дважды Героями Советского Союза, братьями Королевыми и другими прославленными асами.

— Часть наша славная, — с теплотой в голосе рассказывает о боевых традициях гвардейского полка заместитель командира по политчасти подполковник Николай Андреевич Верховец, — сокол на соколе. Одних Героев Советского Союза более двадцати.

— Будьте уверены, не подведу, — с улыбкой, но вполне уверенно заверяет Георгий Кузьмин.

Замполит крепко жмет ему руку.

— Не хвалюсь. Сам обо всем знаешь. Под Сталинградом вместе сражались.

— Как не знать. Знаю.

Николая Андреевича Верховца знали в полку как способного, уравновешенного человека, чуткого к людям. Встречи с ним всегда приятны.

«Чем-то он мне напоминает комиссара эскадрильи Григория Валового. Такая же лучистая улыбка, крепкие рукопожатия. Долго я тебя, Гриша, помнить буду, — вздохнул Георгий. — У настоящих комиссаров, видно, много общего».

С командиром гвардейского полка встреча была короткой. Известный еще по воздушным боям в Испании и под Одессой, Герой Советского Союза Лев Львович Шестаков умел видеть в летчиках лучшие черты и быстро располагал к себе.

На снимке: Герой Советского Союза гвардии капитан Г. П. Кузьмин (крайний справа) среди боевых друзей.

Вот он идет к Кузьмину, словно к давно знакомому. Заметив нашивки тяжелых ранений на груди и орден Красного Знамени, уважительно замечает: — Боевик. Рад, что у меня будет такой помощник. Прибытие в полк Кузьмина совпало с годовщиной присвоения полку звания гвардейский. На празднике отметили и 260-й боевой вылет Георгия Павловича. На фюзеляже его «Яка» художник подрисовал девятнадцатую красную звездочку — количество сбитых немецких самолетов.

— Рисуй поярче, — советовал Верховец, — пусть «рихтгофены» знают, с кем имеют дело.

28 апреля 1943 года Георгий Павлович Кузьмин был удостоен звания Героя Советского Союза. К этому времени он совершил 276 боевых вылетов и сбил 21 самолет противника.

И снова ежедневно бои в воздухе. И снова, как под Сталинградом, в хаосе позывных и команд в эфире слышится тревожное:

— Ахтунг! В воздухе ас Кузьмин!

— Знали, гады.

— Атакую! Прикрой!

Это голос командира. Кузьмин выполняет команду. Он весь — внимание. Ищет врага. Где он?

Уничтожив в многодневных упорных боях еще несколько гитлеровских стервятников, Георгий Павлович Кузьмин утром 18 августа 1943 года вылетел с эскадрильей на свое последнее боевое задание — прикрыть начавшие наступление наземные части в районе Саур-могилы у реки Миус…

На родине Георгия Павловича Кузьмина в городе Заозерном Красноярского края одна из улиц названа его именем. Восьмилетней школе, где учился Г. П. Кузьмин, также присвоено его имя. Под портретом отважного летчика, написанным школьным художником, начертаны слова:

«Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером!..»

С. Ф. Осипов, бывший заведующий отделом транспорта и связи Сталинградского горкома КПСС

СЫНЫ ВОЛГИ

В упорных, кровопролитных боях гитлеровцам летом 1942 года удалось потеснить наши войска к Волго-Донскому междуречью. Правобережные железные и шоссейные дороги, идущие на Сталинград, были перерезаны. Волга стала единственной магистралью, связывавшей Сталинградский и Юго-Западный фронты со страной. Фашистское командование отлично понимало, что представляла тогда река для обороны города. Прервать по ней движение — значит, оставить защитников Сталинграда без продовольствия и боеприпасов. Вот почему гитлеровцы предпринимали поистине отчаянные усилия, чтобы прервать сообщение на этой «дороге жизни». Уже в июле, когда бои шли еще в придонских степях, фашистская авиация стала бомбить и обстреливать суда и пристани, минировать реку. Мины, оснащенные магнитными и акустическими механизмами, сбрасывались в реку на парашютах. Причем ставились эти мины на наиболее узком фарватере.

Речники вместе с моряками Волжской военной флотилии тралили судовой ход, ограждали заминированные участки красными бакенами. Несмотря на это, уже в первые дни на минах подорвалось несколько судов. Беззащитные грузовые и пассажирские суда гибли и при бомбежках. В связи с этим по распоряжению Государственного Комитета Обороны речные суда начали оснащать вооружением — зенитными пушками и пулеметами. Результаты такой меры не заставили себя долго ждать. Вооруженные суда стали отражать атаки фашистских стервятников и даже сбивать их.

Но враг неистовствовал. Ему нужно было во что бы то ни стало разбить волжский флот, прервать движение по реке. Только в этом случае фашисты могли рассчитывать на полную блокаду города. В ответ на это советское командование, партийные организации города и области предприняли ряд мер по упорядочению работы речников. Обком и горком партии в помощь политотделу Нижне-Волжского пароходства направили ответственных уполномоченных — секретаря горкома по транспорту И. Н. Хлынина и автора этих строк. Часть работников горкома были посланы на суда, перевозившие раненых бойцов и вооружение, в качестве комиссаров. Вместе с политотделом посланцы горкома партии провели большую политическую работу среди волгарей, поднимая их на борьбу с трудностями военного времени.

В конце июля политотдел пароходства обратился к речникам Нижней Волги с письмом. В нем говорилось о большой опасности, нависшей над Сталинградом, и выражалась уверенность в том, что «не дрогнут и не отступят речники-сталинградцы, воспитанные на славных боевых традициях участников обороны Царицына. Город-герой при боевой поддержке речников-патриотов может и должен выдержать все испытания». В письме подчеркивалась главнейшая задача речников: «Ни в коем случае не дать врагу ни на минуту остановить движение транспорта по реке. Волга должна быть и будет важнейшей артерией, питающей фронт всем необходимым».

Это письмо, повсеместно обсужденное коммунистами, комсомольцами, всеми речниками, стало для них боевой программой действий. Волгари, воодушевленные любовью к Родине, лютой ненавистью к врагу, вершили чудеса героизма.

Огромную роль в мобилизации водников на славные трудовые и ратные дела сыграли комиссары — активисты береговых партийных организаций, присланные на суда. Личным примером и словом они воспитывали речников в духе высокого патриотизма и бдительности, всемерно крепили трудовую дисциплину.

Катер «Вторая пятилетка» работал на самом ответственном участке реки — переправе. Команда доставляла боеприпасы и пополнение защитникам города, вывозила отсюда раненых воинов и эвакуированных жителей. Действовала она умело и отважно.

Душой коллектива здесь был комиссар — бывший заведующий машиностроительным отделом горкома партии В. И. Егоров. Он всегда находился среди людей, в минуты досуга знакомил их со сводками Совинформбюро, рассказывал о героях фронта, о самоотверженном труде героев тыла.

С. Ф. Осипов.

В опасные моменты Василий Иванович сам брался за дело, увлекая за собой экипаж. Однажды ночью катер попал под сильную бомбежку. Осколками бомбы смертельно ранило капитана В. А. Кадомцева.

Погиб на боевом посту и комиссар Егоров. Он посмертно удостоен ордена Ленина.

Комиссары всегда и всюду были впереди. Пароход «Грозный» подвергся бомбежке, резко накренился. В машинное отделение хлынула вода. Вот-вот судно затонет. В машинное отделение бросился комиссар тов. Семанин. Находясь по грудь в ледяной воде, он пробрался к запасному ящику, через отверстия которого хлестала вода, и закрыл их. После откачки воды из корпуса пароход остался на плаву и продолжил рейс.

Таких примеров было множество. Об авторитете комиссаров среди водников довольно убедительно говорит такой хорошо известный мне случай. М. А. Горшенина, который был комиссаром на пароходе «Моряк Матюшенко», потребовалось перевести на береговую работу. Узнав об этом, команда судна написала в политотдел пароходства целую «петицию» с просьбой не отнимать у них комиссара, к которому она привыкла, словно к родному отцу…

Бои за город ожесточались с каждым днем. Угроза Сталинграду нарастала. Но еще мужественнее сражались его защитники. Вместе с ними боевую вахту отважно несли и речники.

День 23 августа на всю жизнь запомнился сталинградцам. Тогда сотни самолетов налетели на город, сбросили на него тысячи килограммов смертоносного груза. Пылал Сталинград, окутанный облаками едкого дыма. Горело буквально все: жилые дома, причалы, лабазы. Взрывались железнодорожные составы с боеприпасами и горючим.

Огонь объял даже воду. Собственно, горела не вода, а нефть, разлившаяся по ней. Но издали казалось, что пылала сама Волга.

В этот день особенно суровое испытание выпало на долю команды пожарного парохода «Гаситель». Возглавляемая опытным капитаном, старейшим речником П. В. Воробьевым, она мужественно сражалась с огнем. Двое суток, без единой передышки, действовала команда, устраняя наиболее опасные очаги пожаров на Волге и на берегу. Пожарники потемнели от копоти, некоторые из них были ранены или сильно обожжены.

После того, как основные пожары были ликвидированы, «Гаситель» превратился в транспортное судно. Команда перевозила на правый берег людские пополнения, боеприпасы, снаряжение; на левый — раненых воинов, женщин, детей. Самолеты противника вели постоянное наблюдение за Волгой. Их привлекало малейшее движение. Когда «Гаситель» выходил из затона с очередной партией оружия, на него спикировали самолеты. Судно вздрогнуло от взрывов. Замертво пали на палубе механик Ерохин и кочегар Соколов. Четверо были ранены. Пароход получил множество пробоин, вышло из строя рулевое управление. Команда бросилась устранять повреждения. Пробоины забили деревянными штырями, исправили рулевое управление. Десятки рейсов совершил экипаж «Гасителя». И каждый из них был равен настоящему бою.

Добрую славу заслужила среди защитников города команда катера «Тринадцатый». Командовал ею 59-летний волгарь П. И. Колшенский. Вот что писал он в своих воспоминаниях, помещенных в сборнике «Волгари в боях за Сталинград»:

…Нам, пожилым людям, предложили эвакуироваться в тыл. Жил я тогда в Красной Слободе.

— Отправляйтесь подальше от реки, — сказал нам представитель райкома партии. — Там будет безопаснее. Вы свое сделали.

Признаюсь, очень обидно мне стало. Как же это? Сорок шесть лет на Волге плаваю, из них не один десяток лет капитаном, и вдруг… езжай подальше от Волги. А чем я хуже молодых?

…И решил обратиться к товарищу из райкома с просьбой оставить меня на месте. Для порядка поднимаю руку.

— Слушаю вас, дедушка? — кивнул в мою сторону товарищ из райкома.

Меня прямо-таки взорвало. Хотя мне и было тогда 59 лет, но стариком себя не считал. Подумаешь, внучек какой нашелся! Дедушка… Я вскочил и, не сдержавшись, выпалил:

— Во что… внучек. Ты, может, и вправду в два раза меньше на свете живешь, чем я на Волге плаваю. Но на счет эвакуации вот что тебе скажу: разлучать меня с рекой ты не имеешь никакого права. Никуда я со своего катера не уйду.

Смотрю, товарищ стушевался и начал оправдываться:

— Я только советую…

— Вон моей Елизавете Константиновне да ребятишкам советуй, а меня не тронь, — рассердился, надел фуражку и ушел на вахту.

Так и остался ветеран на родном катере. В тот же день капитан получил приказ доставить ценный груз в Астрахань. В пути катер трижды попадал под яростную бомбежку, миновал несколько заминированных участков. По возвращении в Сталинград катер направили на переправу. Ходили под ливнем пуль и градом осколков. А тут еще на палубе и в трюме буксируемого дощаника — взрывоопасный груз. Малейшая искра — и взлетит все на воздух.

Приспособились было пересекать Волгу ночью. Но и фрицы не простаки: они стали «ощупывать» Волгу прожекторами. Как попадется судно в луч, начинается пальба. На воде, понятно, прятаться от огня намного труднее, чем на земле. Тут машину, например, можно поставить в лес, отрыть для нее капонир, который спасет ее от бомб, наконец, использовать для маскировки овраг, лощину. Речная же поверхность, что стекло: на ней негде укрыться. Вот почему много судов было повреждено взрывами, немало — затонуло.

От капитанов требовалось большое искусство, чтобы вывести суда из зоны обстрела, уберечь их от пробоин. Удавалось это, конечно, не часто, тем более, что фашистские орудия и минометы стояли уже вблизи Волги.

Беда случилась и с «Тринадцатым». В сентябрьскую ночь, когда катер пересекал реку, «засек» его прожектор и не отпускал до тех пор, пока один из многочисленных снарядов не угодил прямо в корпус. Катер стал накреняться, вода заливала палубу. Вскоре судно пошло на дно.

А капитан Колшенский на следующий день повел по бурлящей от взрывов реке другое судно — «Капитан Иванищев»…

Более 700 рейсов совершил под яростным огнем противника экипаж баркаса «Абхазец». Тысячи тонн боеприпасов перевез он на правый берег, а отсюда вывез на левый берег сотни раненых воинов. И все это время на капитанском мостике стоял А. Н. Хлынин, мужественный и находчивый командир. Мне хорошо помнится рассказ речников об одном из многочисленных рейсов этого маленького судна.

Ночью, когда луна скрылась за облаками, «Абхазец» подошел к барже с боеприпасами, стоявшей у заросшего лесом левого берега. Нужно было забуксировать ее и отвести на правый берег. Баркас не успел подойти к барже, как луна выскользнула из-за облаков. Фашисты тут же открыли по речникам орудийный огонь. Выстрел, второй, пятый… Но как будто пронесло. Забуксировав баржу, баркас повел ее через Волгу. И вдруг с баржи раздались крики. Капитан застопорил ход машины, сдал баркас назад, пристал к барже. По ней метались военные, сопровождавшие груз.

Оказывается, в баржу еще на стоянке попали снаряды, причем пробоины были чуть выше уровня воды. Едва баржа двинулась вслед за баркасом, вода ринулась в эти пробоины. Военные, люди, далекие от речной профессии, растерялись и, не зная, что предпринять, подняли крик.

Осмотрев трюм, залитый водой, Хлынин вскоре обнаружил две пробоины. Но где взять материалы, чтобы забить их. Под рукой нет абсолютно ничего. В этот раз подкачал даже обычно запасливый капитан. Раньше на баркасе он всегда имел либо лес, либо кошму для закрытия пробоин. Накануне же Анатолий Николаевич отдал все материалы команде другого тонувшего судна. А нового запаса сделать не успел. Как быть?

Раздумья были недолгими. Хлынин обратился к военным с призывом сбросить шинели. Приказал матросу принести висевшую в его каюте телогрейку. Одежду кинули в трюм. Вымокший с ног до головы, вконец замерзший капитан сам взялся за дело. Орудуя ломиком, он крепко забил отверстия шинелями и телогрейкой. Работа разогрела Хлынина. Он поднялся на палубу, собираясь побыстрее перейти на баркас. Но вдруг раздался подозрительный треск, за палубой потянулась полоска дыма.

— Палуба горит! — раздался испуганный голос.

Некоторые военные рванулись к ящикам с песком. Двое, наоборот, кинулись к носу баржи, намереваясь, видимо, ринуться в ледяную воду. Ведь на палубе — сотни тонн боеприпасов.

— Стой! Назад! — раздался гневный голос капитана, и, когда бежавшие остановились, Хлынин крикнул им: — Снимайте буксирный трос! Отцепляйте баржу.

Военные рванулись к тросу. Многие из них подумали, что капитан, чтобы не рисковать баркасом и людьми, хочет оставить баржу, готовую в любое мгновение взлететь на воздух. Действительно, Анатолий Николаевич хотел сохранить баркас и людей. Но покидать баржу он не собирался. Сам он остался с военными и продолжал руководить борьбой с огнем. На пламя сыпали из ведер песок. Горящие места вырубали топорами, пылающее дерево сбрасывали в воду.

— Мины! Мины! — этот крик заставил Хлынина обернуться.

Пламя подкрадывалось к ящикам с минами. Капитан на мгновение опешил. Вероятнее всего, в его голове в эти жуткие секунды мелькали мысли: что делать — гасить пламя песком, водой, оттаскивать ящики? Как быстрее пресечь страшную опасность?

Решив, Хлынин рванулся к ведру с песком. Однако буквально из-под его рук кто-то выхватил его и бросился к опасному очагу. Песок забил пламя.

И только теперь Анатолий Николаевич понял, что человек, опередивший его, является ни кем иным, как его помощником Голдобиным. Но откуда он взялся? Капитан осмотрелся. Были тут и другие речники из команды «Абхазца». А сам он стоял у борта баржи. Хлынин понял все: пока он был занят тушением пожара, Голдобин принял новое, хоть и рискованное, но, пожалуй, правильное решение — подойти к барже и помочь военным и капитану в борьбе с огнем.

Хлынин, вспотевший, с темным от копоти лицом, благодарно кивнул своему помощнику…

Рассказывая о судах, невозможно умолчать о знаменитой «Ласточке». Она была широко известна не только речникам, но и многим сталинградцам еще до войны. Известна в основном своим аляповатым довольно смешным внешним видом. Представьте себе старенький, построенный еще в прошлом столетии, буксирный пароходик. По бокам его — два огромных колеса. Пароходик кособок. Один его борт все время кланяется воде. Ко всему этому пропитанная копотью, допотопная машина «Ласточки» издавала какой-то мощный утробный гул, и ее слышно было издалека. Бывало, еще до боев на Волге, стоишь на берегу. И вдруг откуда-то издали начинает нарастать гул. Те, кому он неизвестен, с удивлением переглядываются: что за чудище плывет? А потом появляется на глади речной оно само: маленькое, кособокое, гудящее. Люди не могут скрыть улыбок, слышатся остроты, шутки.

Так вот, эта самая уродливая «Ласточка» во время битвы на Волге доводила фашистов до белого каления. Уж и злы они были на нее!

«Ласточка» доставила на правый берег почти 20 тысяч бойцов, перевезла обратно в Красную Слободу тысячи детей. Выполняла много других заданий.

Днем пароходик отстаивался где-нибудь в затоне, в тени деревьев. А ночью выходил на «Волгу». Фашисты часто не видели «Ласточку», но ее выдавал гул машины. Противник открывал яростный огонь, ориентируясь на этот гул. А на следующую ночь он повторялся.

В сентябре «Ласточку» передали военным морякам. На корме судна вместо бронеколпака установили большой чугунный котел, невдалеке разместилась пушка с длинным стволом. «Ласточка» стала еще уродливее. Но боевая слава ее экипажа все возрастала.

Посадка на борт парохода «Радист Кренкель» эвакуируемого населения из Сталинграда. Август 1942 г.

Как-то команде дали задание создать дымовую завесу для бронекатеров. Для этого «Ласточке» надо было по-над левым берегом пройти километра четыре, а потом обратно — уже посередине реки. Как только стемнело, пароход двинулся в путь. Когда он шел в дыму обратно, навстречу пронеслись наши бронекатера, поливая фашистов огнем из «катюш». Противник открыл по дымовой завесе лютый огонь. Но он пришелся уже не по катерам, которые умчались в укрытия, а по «Ласточке», гудевшей в дыму. Потом операция повторилась.

Много хитростей проявляла небольшая команда «Ласточки», чтобы уберечься от огня врага. Часто ее подводили искры, вылетавшие из трубы. Экипаж перепробовал много способов для их устранения. В частности, обвязывали трубу мокрым брезентом. Но при этом дым шел в машинное отделение. В конце концов нашли лучший вариант: перед рейсом расшуровывали топку до того, чтобы пар в котле доходил до предела. Затем гасили топку и на скопившемся пару переплывали реку.

С конца сентября «Ласточка» находилась в распоряжении легендарной дивизии генерала Родимцева. Судно причаливало у Соляной пристани. Его экипаж отдыхал в землянке на берегу вместе с гвардейцами.

Вскоре неуловимую «Ласточку» все-таки настигла бомба. Осколки своротили левое колесо. Машина встала. Механик В. Д. Григорьев, сильно оглушенный, с трудом завел ее. Под скрежет погнутых спиц медленно, словно черепаха, «Ласточка» неуклюже доползла до судоремонтного завода.

Кстати, кроме капитана В. Крайнова, заменившего погибшего от случайной пули Блохина, «Ласточку» обслуживала семья Григорьевых: механик Василий Дмитриевич, ему помогал сын Николай, кочегаром была дочь Мария. Все они были отмечены правительственными наградами.

Немало примеров мужества и на счету речников — связистов, путейцев, судоремонтников и других. Путейцы, обеспечивая судам безопасный путь, в трудных условиях бомбежек и обстрелов, успевали перевозить на своих лодках раненых воинов, всячески помогать военным. Вот лишь один факт.

В районе поселка Купоросный враг прорвался к Волге. Его нужно было уничтожить во что бы то ни стало. Иначе противник закрепится на берегу. Но выбить его нашим войскам, находящимся на берегу, было невозможно. Требовалось высадить десант с бронекатеров Волжской военной флотилии. Но на реке имелись отмели, и катера, маневрируя, могли сесть на них.

Командование обратилось к старшему бакенщику Н. И. Субботину: «Сумеет ли он ночью провести катера к берегу?»

— Смогу! — сказал Субботин.

— Без остановочных огней, но под обстрелом, — напомнили ему.

— Знаю, — повторил Николай Ильич.

И он в темени, нарушаемой лишь всполохами выстрелов, провел бронекатера к берегу. Высаженный с них десант, поддержанный огнем катеров, очистил берег от противника…

Командующий Сталинградским фронтом, впоследствии Маршал Советского Союза А. И. Еременко так оценивал роль речников в великой битве:

«Солдаты, в кровопролитной схватке разгромившие на берегах великой русской реки полчища ненавистного врага, никогда не забудут подвига речников. В подвиге волжан-речников слился воедино ратный и трудовой героизм. Они, не щадя своей жизни, доставляли на судах на правый берег бойцов, технику, боеприпасы. Тысячи раненых бойцов останутся навсегда благодарны водникам, которые вывезли их из ада невиданной битвы». И далее: «О мужестве водников Волги можно написать не одну книгу».

Вот почему я с великой радостью поделился воспоминаниями об участии в Сталинградской битве наших речников, с которыми позже я еще больше сроднился по совместной работе.

М. И. Кирдянов, бывший начальник разведотдела артиллерии 21-й армии, ныне гвардии полковник в отставке, член Союза журналистов СССР

РАСЧИЩАЯ ПУТЬ ПЕХОТЕ

Нещадно палит июльское солнце. Едкий пот, перемешанный с пылью, застилает глаза. А мы все едем, идем бесконечными степными дорогами, преодолевая балки, овраги, речки. Наши войска отходят к Дону. Беспрерывное передвижение мешает нам хорошо организовать артиллерийскую разведку.

Рядом со мной, неразлучный со своим автоматом, находится артиллерийский разведчик Степан Жежера. Украинец по национальности, он родился и жил в Сибири. Коренаст и несколько нескладен, но расторопен и весел. Степан располагает к себе с первой встречи. Его четкие доклады с сильным украинским акцентом невольно вызывают улыбку у окружающих.

Степан сидит рядом со мной в окопе, смотрит в бинокль, вытирая рукавом маскировочного халата пот с лица.

— Товарищ майор! У ориентира пять и дальше слышу шум моторов, — доложил Жежера и, не дожидаясь распоряжений, быстро выбежал из окопа, который был на опушке леса, и начал взбираться на самое высокое дерево. Вскоре с вершины векового дуба уже послышался его звонкий голос:

— За высотой танки противника, идут прямо на нас, а за танками — пехота. Блестят каски.

Вражеские танки, разделившись на две группы и обходя высоту, стали спускаться в лощину. За ними на бронетранспортерах двигалась пехота. Набирая скорость, танки устремились на нас. Конечно, в лес они не пойдут и обойдут его. Опушка леса, где притаились артиллеристы, хранила зловещее молчание. Казалось, что здесь нет ни одного человека.

Головные танки вышли из лощины и начали обходить лес. Вот они совсем близко от нас, но выстрелов нет.

Разведчики хватаются за головы, ругают артиллеристов: «Скорее, скорее огонь, нельзя пропускать!» Наконец с опушки рощи грянул долгожданный выстрел, второй, третий…

Полковник в отставке М. И. Кирдянов.

Обе танковые группы были взяты под перекрестный огонь орудий прямой наводки. Танки тоже отвечали огнем.

Поднялся невообразимый грохот. Головные машины горели, окутывая долину черным дымом. Противник получил неожиданный и сильный удар и был вынужден отойти.

Вместе с пушкарями ликовали разведчики. Жежера сиял от восторга и попросил разрешения закурить…

2 июля мы оставили Новый Оскол. Город разбит бомбежками и совершенно опустел. Население в основном ушло на восток, а часть его скрывалась в оврагах, ютилась по подвалам и землянкам.

Укрепленный район на Дону не мог противостоять превосходящим силам врага. Несмотря на большие потери, он бросал на этом направлении все новые и новые резервы. В районе Коротояк мы были прижаты к Дону. Под непрерывными бомбежками и артиллерийским огнем Коротояк горел. По узким улицам, охваченным сплошными пожарами, невозможно было двигаться. Но другой дороги к мосту через Дон не было, и части двигались по горящему селу.

Самолеты непрерывно бомбили мост. Фашистские танки подошли к высоте и в упор обстреливали берег и мост. Уже десятый раз за день наши саперы восстанавливали мост.

Одна стрелковая часть нашей армии, которой командовал генерал П. Ф. Лагутин, была оттеснена к берегу Дона. Знамя полка оказалось в опасности. Группа комсомольцев бросилась с красным стягом к реке. Под ураганным огнем воины достигли противоположного берега и спасли знамя.

— Вот мы и на Дону, а сзади нас Волга. Неужели мы еще будем отходить? Нет, дальше некуда, — говорили горестно бойцы.

Да, это был наш последний рубеж обороны. «Ни шагу назад! Стоять насмерть!» — таков был приказ Верховного Главнокомандующего…

На мосту Коротояка продолжается тяжелый и кровопролитный бой. Военный совет армии поручает мне навести порядок на мосту. Пока пехота и танки занимали оборону по берегу Дона, надо было переправить на ту сторону в первую очередь реактивные минометы и всю артиллерию. Потом нужно было пропустить через мост колесные машины и обозы.

Немецкие самолеты непрерывно бомбили мост. Часть Коротояка была уже захвачена противником, и на берегу, в районе моста, шел бой. Военный совет предоставил в мое распоряжение двух офицеров и разведывательную роту. Под мостом непрерывно дежурили саперы. Мы расставили регулировочные посты не только на мосту, но и на всех выходящих к нему улицах Коротояка, откуда шли к переправе сотни машин. Предупредили их водителей о порядке пропуска техники через мост.

До 15 часов с трудом переправили реактивные минометы и артиллерию. Через каждые 10–15 минут бомбы выводили мост из строя. Саперы быстро восстанавливали его, и переправа продолжалась. Я с группой разведчиков и с Жежерой стоял на мосту и шашкой, словно жезлом, регулировал движение.

Некоторые переправленные батареи уже заняли позиции на левом берегу и открыли огонь по противнику. Началась переправа колесных машин. Со всех улиц Коротояка устремились к мосту десятки автомобилей. Никакие регулировочные посты, наделенные чрезвычайными правами, не смогли навести порядок в их потоке. За короткое время около моста скопились сотни машин. Образовывались «пробки», которые «рассасывались» лишь при налетах вражеской авиации. И все же к вечеру мы выполнили свою задачу и переправили основную массу машин на тот берег Дона.

Я стоял на мосту до тех пор, пока не прошли последние машины и повозки. Вконец обессиленного, потерявшего голос, Жежера и санинструктор перенесли меня, будто тяжелораненого, на носилках на тот берег Дона.

Переправившись через Дон, авангардные части армии заняли оборону на широком фронте около 100 километров. Удержать такой участок незначительными силами было очень трудно. Пришлось пойти на хитрость, чтобы ввести противника в заблуждение. С наступлением темноты мы установили пулеметы на несколько автомашин и пустили их вдоль берега по всему фронту обороны. Эти «кочующие» пулеметные точки останавливались в заранее намеченном пункте, вели огонь по противнику, затем переезжали дальше. Появились также у нас «кочующие» орудия, минометы и танки. Под покровом ночи остальные наши части перешли Дон и к утру заняли прочную оборону.

На Дону враг был остановлен. Но четыре части нашей армии еще дрались за рекой, они потеряли ориентировку и связь со штабом. По решению Военного совета на самолете через линию фронта к этим частям был послан один из отважных артиллеристов — начальник штаба армии, полковник К. Н. Самборский. Под его руководством все части отошли с боями за Дон.

В середине июля крупная группировка противника вышла к большой излучине Дона. С этого времени, как принято считать, и начинается историческая Сталинградская битва…

В половине августа гитлеровцы начали новое наступление. В районе хутора Вертячего они форсировали Дон и вышли на северную окраину Сталинграда.

Наше соединение в это время вело тяжелые оборонительные бои на Дону, севернее Сталинграда. Враг изо всех сил стремился прорваться через Дон и выйти во фланг войскам 62-й армии генерала В. И. Чуйкова, которая героически обороняла город. Мы вели ожесточенные бои в районе станицы Клетской, куда противник подтягивал крупные силы.

В ночь на 24 октября дивизии нашей армии под сильным огнем противника переправились через Дон. В упорном бою захватили Клетскую, а затем метр за метром начали расширять плацдарм. Это помогло нашему командованию сосредоточить крупные силы с тем, чтобы позже, 19 ноября, бросить их на окружение немецко-фашистской группировки в Сталинграде. В нашу армию был переброшен с южного участка фронта артиллерийский полк, которым я впоследствии командовал долгое время.

…Туманное утро 19 ноября 1942 года. Плацдарм за Доном. Сотни ракет взвились в небо. Началась артиллерийская подготовка. Залпы орудий и минометов известили о начале гигантской битвы. Кто был тогда за Доном, тот никогда не забудет величественной картины этого прорыва. На рубежах передовой части грянул духовой оркестр. Под торжественные звуки марша поднялись бойцы и устремились на врага. А оркестр все играл и играл, и далеко разносился победный звон меди. Потом эти звуки смешались с криком «ура» и, наконец, все растаяло в шуме боя.

Огромен был подъем морального духа в наступающих частях в те памятные дни. Многие из нас уже давно не слушали военного оркестра.

С 19 по 23 ноября шли непрерывные бои. 23 ноября в районе Калача соединились войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов, тем самым было завершено окружение немецко-фашистских войск.

…Идут бесконечные вереницы пленных. Целые батальоны и полки бродят в поисках советских комендантов, чтобы сдаться в плен. В их рядах немецкие, итальянские, румынские солдаты и офицеры. Только вчера они отчаянно дрались на этих рубежах, а фашистские пропагандисты кричали в рупор: «Хайль Гитлер!», «Руссиш капут!». А сегодня «пластинки» повернуты обратной стороной. За них уже кричат их пленные: «Гитлер капут!», «Муссолини капут!», «Антонеску капут!». Все дороги и овраги заполнены пленными.

Артиллеристы, прокладывая своим огнем путь пехоте и танкам, шли вперед. Правда, в первые два-три дня противник, используя заранее подготовленную оборону, упорно сопротивлялся. Но массированным огнем артиллеристы выкуривали его с насиженных мест. Была прорвана линия обороны.

Нашими частями захвачен хутор Вертячий. Здесь фашисты в лагере смерти истребили сотни советских людей. Сердца наших воинов горели ненавистью к злодеям. Они шли по вражеским трупам, освобождая хутор за хутором. Особенно дерзко действовал артиллерийский дивизион под командованием Г. Н. Ковтунова. Командир дивизиона и комиссар — опытный политработник Тарасов всегда находились в боевых порядках. Орудия, прикрывая друг друга огнем, уничтожали фашистские танки и быстро меняли свои позиции. Нередко расчеты попадали в окружение вражеских танков. Тогда они принимали круговую оборону и выходили из этих поединков победителями.

В разгар Сталинградской битвы Ковтунов был назначен начальником штаба артполка. В огне боев он быстро сколотил свой штаб и умело обеспечивал непрерывное управление огнем. Опыт сталинградских боев пригодился в будущем. Когда мне в битвах под Курском и на Украине летом 1943 года довелось командовать 138-м гвардейским артиллерийским полком, начальник штаба этого полка майор Ковтунов был уже зрелым артиллеристом. В дальнейшем он сам командовал частями и соединениями, заслужил звание Героя Советского Союза.

За время наступления артиллерийский полк подбил и уничтожил 13 танков, 4 бронемашины, подавил огнем 8 пушечных и 6 минометных батарей, истребил много вражеских солдат и офицеров. Были захвачены значительные трофеи: тракторы, автомашины, радиостанции и многое другое. Полк всегда действовал в войсках первого эшелона. В тяжелых условиях безлесной степи, в глубоких снегах, в сильные морозы батареи никогда не отставали от пехоты. Особенно трудной в этом районе была борьба с дзотами и блиндажами в населенных пунктах и многочисленных балках вокруг Сталинграда. Чтобы их разрушить, приходилось подводить орудия на 200–300 метров для стрельбы прямой наводкой.

Зима 1943 года выдалась холодной. Степные бураны валили с ног людей, заметали дороги. Единственным спасением были глубокие овраги и балки, где укрывали людей и боевую технику.

Мы сражались на внешнем обводе, перед нами был сильный опорный пункт Мариновка. Сегодня нам сопутствовала большая удача. При наступлении захватили немецкий полевой артиллерийский склад. В нем было около 16 тысяч снарядов 75-миллиметрового калибра. А у нас недоставало боеприпасов. Как это было кстати! Но где взять немецкие орудия? Начальник артиллерийского снабжения 21-й армии полковник Алгасов, его помощники подполковники Брук и Жаденов проявили инициативу. Они привезли захваченную у противника батарею 75-миллиметровых пушек и поставили ее на позиции прямо к складу. Несколько дней батарея вела огонь. Все 16 тысяч снарядов были израсходованы.

Опорный пункт Мариновки и хутор Атамановский были захвачены частями генерала Н. Т. Таварткиладзе и артиллеристами полковника Бобровникова. И немалую роль в этом сыграло умелое использование трофейной техники и снарядов.

В боях под Сталинградом еще больше совершенствовалось боевое мастерство наших воинов. В огне сражений наша армия стала кадровой. Были организованы и умело применены крупные соединения — бригады и дивизии не только полевой, но и реактивной, зенитной и истребительно-противотанковой артиллерии. Здесь родились новые, оригинальные формы и способы артиллерийской разведки. Было установлено непрерывное наблюдение за полем боя, круглосуточное дежурство на наблюдательных пунктах. Разведчик был как часовой. При смене проводили прием и сдачу дежурств. Были открыты личные счета разведчиков по обнаружению целей, которые записывались в журнале разведки.

Созданы были специальные команды из квалифицированных разведчиков, которые по осколкам определяли калибр орудий противника, изучали те «облюбованные» им районы в нашем расположении, по которым он обычно вел артиллерийский и минометный огонь. Эти места мы хорошо знали, и там наши части не располагались. Эти районы были оборудованы ложными инженерными сооружениями с макетами орудий, танков, минометов, пулеметов и даже чучелами солдат. Ложные позиции были оборудованы по всему фронту и в глубину. Сотни, тысячи снарядов и бомб противник бросал по пустому месту.

Наши разведчики научились хорошо строить наблюдательные пункты. Вместо колодцев для наблюдения делали окопы с амбразурами. Кроме ячейки для наблюдения, оборудовали места для командиров, радистов, телефонистов, комнаты отдыха, туалеты и т. д. Это были огромные подземные сооружения, где приходилось работать и жить порой долгое время.

На участке соседа для увязки и обмена разведданными мы широко использовали для наблюдения колокольни церквей, высокие здания, чердаки, заводские трубы, водокачки, деревья. На земле в направлении на цели и ориентиры устанавливали колышки.

Вот мы пришли на наблюдательный пункт командира истребительно-противотанкового полка майора К. П. Чернова. Он располагался на окраине разбитого хутора, где сохранилось единственное высокое дерево. Начальник штаба полка капитан Макарычев доложил, что наблюдение организовано с дерева.

Капитан пригласил нас подняться по лестнице на дерево, где была сооружена площадка для наблюдения. Мы ступили на нее и поразились мастерству и сметке истребителей: из длинной хворостины они сделали полукруг-сектор, а на нем стрелками из палочек были обозначены все танкоопасные направления, цели и ориентиры. На стрелках были записаны буссоли и расстояния до целей. Эти же данные написаны на щитах орудий, орудия направлены на вероятные места появления танков противника. Изрядно продрогнув на дереве, мы спустились в блиндаж.

Во избежание напрасного кровопролития советское командование 8 января предъявило фашистским войскам ультиматум: прекратить сопротивление и сдаться в плен… Но гитлеровское командование отклонило это предложение.

После этого наши войска 10 января начали генеральную атаку. На отдельных участках мы продвинулись на 25–30 километров и заняли ряд важных населенных пунктов, в том числе и Питомник. На подходе к нему среди пустынной степи в ночной темноте различили множество каких-то черных силуэтов, словно перед нами был крупный населенный пункт. Между тем на карте он помечен не был.

— Перед нами таинственный город в степи, — сказал кто-то.

Но эти черные точки оказались не зданиями, а машинами. Перед нами был огромный парк. Около пяти тысяч машин фашисты бросили, так как не было горючего. Они стояли стройными рядами, по маркам, и издали напоминали населенный пункт с множеством улиц. Здесь были крытые машины-будки, мастерские, ремонтные летучки, бронетранспортеры, легковые машины всех марок, а также танки. Остроумный ефрейтор Жежера не преминул пошутить:

— Товарищ подполковник! Каких только машин нет: «оппель-капитаны», «оппель-адмиралы». Нет только «оппель-ефрейтора», поэтому мне, Жежере, наверное, до конца придется воевать пешком.

…Уже вечерело. Части генерала Лагутина наступали на Дмитриевку. Со стороны противника велась беспорядочная стрельба.

Разведка донесла, что в Дмитриевке остались отдельные группы противника, которые прикрывают отход главных сил. Лагутин приказал:

— Кухни — вперед! Ужин будет в Дмитриевке!

Дымя трубами, несколько батальонных и ротных кухонь двинулось в село. Повара, рабочие по кухне, расположившиеся на передних сиденьях, на ходу стреляли в направлении противника, кричали «ура!». Насидевшись в тылах, они с большим рвением шли на немногочисленного, сильно потрепанного и деморализованного врага, стараясь хоть тут как-то отличиться перед своими товарищами-огневиками. И это им удалось. Фрицы, видимо, перепугались этой странной колонны, которая в дыму двигалась на них, и мгновенно оставили село. Уставшие бойцы появились в этот раз в населенном пункте не первыми, как обычно, а вслед за кухнями. То-то было тогда за ужином разговоров о бравых поварах, обративших со своими кухнями в бегство противника!..

Операция приближалась к концу. 18–21 января в боях была небольшая пауза: подтягивали резервы, готовились к последнему штурму. На наш наблюдательный пункт прибыли представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов и командующий Донским фронтом генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. Они находились у нас целый день, обстоятельно изучали обстановку, душевно беседовали с офицерами, солдатами. Я им доложил о положении противника перед нашим фронтом, а начальник оперативного отдела штаба артиллерии подполковник Попов ознакомил их с группировкой наших войск и состоянием артиллерии.

Могучая фигура Воронова привлекала всеобщее внимание. Район обстреливался пулеметным огнем противника. Н. Н. Воронов и К. К. Рокоссовский, нагибаясь, продвигались по неглубокой и узкой траншее от опушки рощи к наблюдательному пункту. Здесь они наблюдали в стереотрубы за расположением противника, лично проверяли схемы ориентиров и целей. Вместе с ними на НП были командующий артиллерией Донского фронта генерал В. И. Казаков, командующий 21-й армией генерал И. М. Чистяков и другие генералы и офицеры.

Перед нами был поселок Гумрак, где противник занимал прочную оборону. Мы знали, что фашистские изверги в этом населенном пункте организовали концлагерь и жестоко издевались над советскими людьми. Каждый боец перед наступлением имел на руках листовку политотдела, где описывались зверства фашистов и страдания наших людей в Гумраке и Вертячем…

Последняя артиллерийская подготовка по ликвидации окруженной группировки немецко-фашистских войск на Волге началась могучими залпами артиллерийского соединения генерала Игнатова. Пехотные части пошли в атаку. 24 января они взяли Гумрак.

Здесь, в холодной степи, за проволочными заграждениями, мы увидели зверски замученных советских людей. Бойцы, обнажив головы, шли через этот лагерь. Их сердца наполнялись гневом и ненавистью к фашистским извергам.

Пехота и танки прорвали оборону противника и быстро продвигались вперед. За наступающими частями в боевом порядке стрелковой роты шел корректировщик артиллерийского огня солдат А. Каширин. Он обнаружил огневые точки и сообщил по радио на батарею. Но вот прозвучал выстрел вражеского снайпера. Командир пехотного подразделения упал. Получилась заминка. Каширин подал команду:

— Вперед, за мной!

Его властный, уверенный голос поднял бойцов в атаку. Не выдержав удара, гитлеровцы бежали. Храбрый артиллерист в этом бою сам лично уничтожил двенадцать врагов.

Другой артиллерист — комсомолец В. Протасов выдвинулся далеко вперед и, находясь в 100–150 метрах от противника, корректировал огонь своей батареи. Фашисты, собрав силы, пошли в контратаку. Они подошли к месту, где укрылся Протасов. Разведчик вызвал огонь на себя. Загремели залпы, атака противника была сорвана. К контуженному разведчику подползли на помощь сержант Таран и боец Носулов. Они помогли ему вырваться из обстреливаемого района.

Наступление наших войск продолжалось. Перед нами — руины героического многострадального города-героя. Кольцо окружения вокруг вражеских войск все больше сжималось. И артиллеристам Донского и Сталинградского фронтов опасно было вести огонь, так как можно было поразить свои войска. Почти вся артиллерия стреляла прямой наводкой. Кроме батарейных, дивизионных и полковых залпов реактивной артиллерии, здесь впервые применили огонь отдельных реактивных установок, которые буквально прожигали наиболее важные цели. Противник был сбит с высоты, и наши бойцы ворвались на западную окраину города-героя. Завязалась жестокая схватка.

Командир взвода управления гвардии младший лейтенант В. Брунов и несколько бойцов забрались в подбитый танк, откуда вели наблюдение за противником. Но гитлеровцы подбросили свежие силы, перешли в контратаку, потеснили наш правый фланг и направились к танку, в котором сидели Брунов с бойцами.

Фашисты были уже рядом. Брунов начал обстреливать их из ручного пулемета через смотровую щель танка. Подбитая машина превратилась в неприступную крепость для врага. Наша пехота поднялась в атаку и добила противника, артиллеристы-разведчики вместе со стрелками пошли вперед.

26 января одна наша часть, сломив сопротивление противника, вышла в район Мамаева кургана и соединилась с войсками легендарной 62-й армии генерала Чуйкова. В этот же день соединения 21-й армии генералов Козина и Таварткиладзе ворвались на улицы города и соединились с войсками генерала Родимцева. Крепкие рукопожатия, объятия, поцелуи — эти минуты незабываемы…

26-30 января шли ожесточенные уличные бои за каждую развалину, за каждый подвал. Немецко-фашистскую группировку в городе разделили на две части. Велика была ярость воинов и местных жителей к фашистским захватчикам. Орудия двигались вместе с пехотой и прямой наводкой уничтожали огневые точки. Пехотные и артиллерийские разведчики врывались в подвалы, на чердаки, в рукопашной схватке уничтожали вражеских солдат, которые не сдавались в плен. Нередко вместе с нашими воинами местные жители, вооруженные топорами и вилами, добивали гитлеровцев.

Находясь в окружении, гитлеровцы были полностью изолированы и потеряли всякую ориентировку в обстановке. Уличные бои продолжались. С возвышенности видны руины города. Среди развалин то там, то здесь взлетают вверх дымки разрывов, слышится автоматная и пулеметная стрельба. В северной части города наши бойцы еще штурмуют отдельные здания и развалины, где засели гитлеровцы. Из подвалов и землянок выходят измученные жители. Как узники, проведшие долгое время в подземельях, щурятся они от яркого солнечного света. Не раздумывая долго, помогают нашим солдатам обезоруживать гитлеровцев, охранять их и сопровождать пленных в комендатуру. Одну такую колонну пленных в несколько сот человек сопровождали два наших солдата. Один — впереди, второй — сзади. По бокам шли старики, женщины и даже подростки, помогая нашим солдатам довести до назначенного места битых вояк.

В городе еще идет бой, а жители освобожденных улиц везут на санках имущество, выкопанное из потайных мест, в уцелевших домах и квартирах скребут и моют. Приглашают в гости своих освободителей, почерневшие от копоти костров и времянок, забывших, когда они ночевали под крышей дома.

1 февраля сопротивление врага было сломлено. Но северная группировка немцев все еще вела бой, даже переходила в контратаки. Это были уже последние отчаянные попытки обезумевших от страха гитлеровцев и их приспешников.

2 февраля в 12 часов дня советское командование приказало прекратить огонь по всему участку фронта. Но стрельба повсюду продолжалась. Ни команды по телефону и радио, ни личное вмешательство командиров, ничто не могло остановить ярости советских воинов.

Только к вечеру наступила тишина. После непрерывного грохота боев она казалась странной до жути.

Сталинград праздновал победу. Площадь Павших борцов, как и другие улицы и площади, вся изрыта бомбами и снарядами. Рядом распластан разбитый вражеский бомбардировщик. На трамвайной линии стоят вагоны, пробитые пулями и снарядами. Повсюду развалины, нет ни одного целого дома. Каким-то чудом уцелел памятник 54 красноармейцам, погибшим в годы гражданской войны при обороне Царицына, и лев у подъезда театра, с пробитой осколками головой. Сурова и величественна площадь. Холодный ветер тихо колышет красные знамена. На трибуне — члены Военных советов фронтов, командующие армиями, руководители областных и городских партийных и советских органов.

После каждого выступления на площади гремит «ура» в честь родной Коммунистической партии, Советской Армии, мужественных защитников города-героя.

Зимняя ночь спускается над городом. Множество костров и ракет освещает развалины. Повсюду слышатся боевые красноармейские песни.

В. П. Скоробогатов[14], майор в отставке

ЮЖНЕЕ СТАЛИНГРАДА

В годы войны так получалось, что я каждый раз после ранения на фронте и излечения в госпитале попадал в Москву, в резерв Главного политического управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии, или, как тогда сокращенно называли, ГлавПУРККА, там получал назначение и отбывал к новому месту службы. В сентябре 1942 года я снова в столице. Но в резерве находился недолго. Время было тревожное, ожесточенные бои шли под Сталинградом, на Северном Кавказе, и потому в войска все время отбывало пополнение политработников, кадровых, а также призванных из запаса.

Теперь предстояло ехать на работу в политотдел 28-й армии Сталинградского фронта. На беседе в ГлавПУРККА меня предупредили, что армия одновременно и формируется и ведет бои южнее Сталинграда на дальних подступах к Астрахани. Не скрою: назначение на работу в войска, которые сражались в тех местах, очень взволновало меня. До этого я много читал и слышал о героической обороне Астрахани в годы гражданской войны. Революционный подвиг ее защитников, свершенный под руководством С. М. Кирова, был для нас, комсомольцев 30-х годов, одним из ярких примеров беззаветного служения Советской Родине. Взволновало меня и то, что фашисты так далеко проникли в глубь страны.

Добраться из Москвы в Астрахань оказалось делом нелегким. Поскольку железная дорога Саратов — Астрахань, питающая Сталинградский фронт войсками, боеприпасами, была до предела перегружена и подвергалась варварской бомбардировке фашистской авиацией, то мне предложили ехать окольным путем: сначала ташкентским поездом до ст. Кандагач, что в Актюбинской области, там сделать пересадку и снова железной дорогой до Гурьева. Из Гурьева в Астрахань предстояло добираться самолетом. Не стану подробно рассказывать, какой сложной и долгой выдалась дорога. Но самым тяжелым, едва не окончившимся трагедией, оказался последний отрезок пути. Где-то через полчаса после того, как наш «Ил-14», следовавший из Гурьева в Астрахань, набитый до отказа военными, был уже в воздухе, его начали преследовать фашистские истребители. Экипаж вел самолет мужественно, маневрируя, каждый раз выводил машину из угрожаемой зоны. Однако вражескому стервятнику удалось пулеметной очередью полоснуть по корпусу «Ил-14». В машине оказалось несколько убитых и раненых пассажиров. От гибели самолет спасли подоспевшие на выручку наши истребители. Так после тяжелых испытаний мы все же попали в Астрахань.

До лета 1942 года Астрахань, как и весь Астраханский округ, входивший тогда в состав Сталинградской области, находилась в глубоком тылу. И хотя город в устье Волги относился к разряду тыловых, его большое стратегическое значение, его трудовой пульс с самого первого дня войны не могла не ощущать страна.

Через Астрахань, являющуюся воротами на Кавказ и в Закаспий и расположенную на стыке Волжского речного и Каспийского морского путей, железнодорожных линий, в военное время транспортировалось большое количество войск, грузов, среди которых особую ценность имели бакинская и грозненская нефть и нефтепродукты. В районе Астрахани происходила перегрузка, с морских на речные суда, с судов в железнодорожные составы, и наоборот, многих грузов, в которых крайне нуждались советский тыл и фронт.

Стратегическое значение города в устье Волги еще более возросло с осени 1941 года, когда в результате наступления немецко-фашистских войск были выведены из строя железнодорожная магистраль Москва — Курск — Харьков — Ростов, а затем Юго-Восточная железная дорога, связывающая южные районы с центром страны. Чтобы обеспечить бесперебойный подвоз к линии фронта войск, горючего, боеприпасов, продовольствия, по постановлению Государственного Комитета Обороны были построены скоростным методом в конце 1941 года железнодорожная линия Владимировка — Сталинград, а осенью 1941 года — летом 1942 года железнодорожная линия Кизляр — Астрахань с паромными переправами через Волгу. Первая из них (вступила в строй в декабре 1941 года) соединила железную дорогу Саратов — Астрахань со Сталинградом, вторая позволила с начала августа 1942 года продвигать поезда с Грозного, Кизляра на Астрахань, Сталинград, Саратов. Все это еще более расширило транспортные возможности Астрахани, особенно в снабжении наших войск нефтепродуктами в дни Сталинградской битвы. Трудовая эпопея строительства этих железнодорожных линий с участием гражданского населения Астраханского округа уже давно ждет своего летописца.

Население округа не только всем, чем могло, помогало Красной Армии, но и готовилось само к защите своей Родины, своего края. Осенью — зимой 1941–1942 гг. героическим трудом воинов саперных частей и населения на правом берегу Волги на дальних подступах к городу был сооружен оборонительный обвод протяженностью 70 километров. Рабочие, колхозники, трудовая интеллигенция состояли в формированиях МПВО, истребительных батальонах, батальонах народного ополчения. Взрослое население было охвачено всеобщим военным обучением. Бойцы всевобуча являлись пополнением для формировавшихся на территории округа соединений и отдельных частей Красной Армии. Всю полноту гражданской и военной власти сосредоточивал Городской комитет обороны (председатель — секретарь Астраханских окружкома и горкома ВКП/б/ В. А. Голышев). Его постановления и распоряжения были также обязательными для выполнения во всех районах округа. Он решительно вмешивался во все стороны жизни.

В самой Астрахани размещался небольшой военный гарнизон (начальник полковник И. С. Шапкин). В его состав входили Первое и Второе астраханские пехотные училища, военная школа авиамехаников, а также несколько отдельных подразделений обеспечения. С 25 мая 1942 года войска гарнизона были приведены в боевую готовность. В июне по приказу командования начал формироваться специальный военно-морской отряд Каспийской военной флотилии (командир контр-адмирал А. Т. Заостровцев). Как теперь достоверно известно из документов, гитлеровское верховное главнокомандование, планируя наступление своих войск летом 1942 года, считало одной из важнейших его задач: выход к Волге и захват Сталинграда и Астрахани. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, анализируя планы немецко-фашистского командования, писал, что «в общих чертах политическая и военная стратегия Гитлера на ближайший период 1942 года сводилась к тому, чтобы разгромить наши войска на юге, овладеть районом Кавказа, выйти к Волге, захватить Сталинград, Астрахань и тем самым создать условия для уничтожения СССР как государства»[15]. Более детально, чем раньше, задача по захвату Сталинграда и Астрахани была определена в директиве ОКВ № 45, изданной Гитлером уже на шестой день Сталинградской битвы. Из этого документа явствует, что немецко-фашистское командование, переоценив успехи своих войск, решило развивать наступление одновременно на двух направлениях: на Сталинград — Астрахань и на Кавказ. При этом основные силы направились на завоевание Кавказа. Что касается Сталинграда и Астрахани, то считалось, что они будут захвачены силами только одной 6-й армии еще до выхода войск группы армий «А» к Главному Кавказскому хребту.

Гитлеровцы в первую очередь ставили задачу вывести из строя Сталинград как важный стратегический пункт и крупнейший промышленный район. Но чтобы твердо закрепиться на Волге, отрезать Кавказ от центра Советской страны, им было недостаточно повергнуть только этот город и в его районе перерезать реку. Противник не мог не учитывать, что еще оставалась Астрахань, являвшаяся также важным транспортным узлом, через который могли осуществляться перевозки с севера на юг и наоборот. К тому же нельзя было не учитывать и военно-промышленного потенциала Астраханского округа. Поэтому не случайно в директиве ОКВ № 45 указывалось, что вслед за захватом Сталинграда «танковые и моторизованные войска должны нанести удар вдоль Волги с задачей выйти к Астрахани и там также парализовать движение (Подчеркнуто нами. — В. С.) по главному руслу Волги»[16].

Уже первые бои на Сталинградском направлении показали, что планы гитлеровцев с ходу захватить Сталинград потерпели крах. Наши войска упорно отстаивали каждую пядь советской земли, изматывали и обескровливали противника. Миновали 25 июля — день, на который было назначено взятие Сталинграда, и 28 июля — день, на который было назначено взятие Астрахани, а легендарный город на Волге оставался недостижимым для врага. Бои за Сталинград превращались в одно из главных сражений войны, от исхода которого зависела судьба всей Советской страны, в том числе и Астрахани.

В связи с предпринятым немецко-фашистскими войсками наступлением на Кавказ и Сталинград между левым флангом советских войск, оборонявших Сталинградское направление, и правым флангом советских войск, оборонявших Кавказское направление, образовался большой разрыв. В центре его находилась Астрахань и прилегающая к ней с запада огромная территория (правобережные по Волге районы Астраханского округа, Калмыцкая АССР). Учитывая это, Ставка 5 августа приказала командующему Юго-Восточным фронтом генерал-полковнику А. И. Еременко и командующему Сталинградским военным округом[17] генерал-лейтенанту В. Ф. Герасименко прикрыть войсками район Астрахани. Во исполнение этого приказа из состава 51-й армии был выделен сводный отряд, получивший наименование Восточного, который 6–9 августа занял оборону западнее города Элисты. С 9 августа Восточным отрядом командовал полковник М. К. Зубков. Одновременно 6–7 августа на Астраханский оборонительный рубеж были выведены 1-й и 2-й курсантские полки (командиры полковники И. С. Шапкин, М. С. Юргелас), сформированные штабом СТВО на базе астраханских пехотных училищ и военной школы авиамехаников. Курсантским полкам было приказано во взаимодействии с кораблями Волжской военно-морской флотилии прикрыть город с запада и северо-запада на случай прорыва мотомехчастей и пехоты противника.

По указанию Ставки осуществлялись и другие мероприятия. 12–13 августа в полосе оборонительного обвода были также размещены части 78-го и 116-го укрепрайонов (коменданты полковник Г. Д. Сорокин, подполковник П. Т. Петрюк), передислоцированные из других участков обороны. Указанные укрепрайоны вошли в состав войск СТВО. В первой половине августа под Астраханью из числа полков, уже ранее участвовавших в боях, формировалась 289-я штурмовая авиадивизия (командир подполковник Л. Д. Рейно). В последующем она вела активные боевые действия на Астраханском направлении.

12 августа после ожесточенных боев ценой больших потерь части 111-й пехотной дивизии 52-го армейского корпуса противника захватили Элисту. Восточный отряд с боями вынужден был отходить на север на соединение с войсками 51-й армии. Дорога на Астрахань через калмыцкие степи на большей части своей протяженности снова оказалась не прикрытой советскими войсками. Как писал бывший начальник штаба 52-го армейского корпуса генерал-майор Г. Дёрр: «111-я пехотная дивизия, захватив Элисту, получила опорный пункт, позволивший ей контролировать калмыцкие степи»[18]. И действительно, сразу же после 12 августа разведывательные отряды противника начали двигаться по дорогам восточнее Элисты, заняли Троицкое, Улан-Эрге. Они перехватывали обозы с эвакуированным населением и имуществом, стада скота колхозов и совхозов, которые направлялись к переправам через Волгу. Вражеская авиация обстреливала движущиеся колонны, поджигала высохшие травы, чем устраивала пожары в степи. Все это еще более осложнило обстановку в районе Астрахани.

Ставка внимательно следила за развертыванием событий и принимала решительные меры. Она задержала в Астрахани перегружавшуюся с железнодорожных составов на морские суда для следования из Москвы на Северо-Кавказский фронт 34-ю гвардейскую стрелковую дивизию (командир генерал-майор И. И. Губаревич) и включила ее дополнительно в состав войск СТВО. 13 августа гвардейские полки заняли оборону в полосе обвода, прикрыв направление Элиста — Астрахань. Небезынтересно отметить, что это соединение было сформировано в конце июля — начале августа 1942 года на базе одного из воздушно-десантных корпусов, находящихся в резерве Ставки. Дивизия в основном состояла из коммунистов и комсомольцев, часть которых уже имела боевой опыт первых месяцев войны. О том, насколько великой была уверенность Ставки в этом соединении, свидетельствовал тот факт, что ему еще до участия в боях под Астраханью было присвоено звание гвардейского. И Ставка не ошиблась в дивизии. Она сыграла большую роль в разгроме вражеских войск в калмыцких степях, о чем будет кратко рассказано далее. Дивизия с честью пронесла свое гвардейское знамя через многие фронты Великой Отечественной войны.

В обороне района Астрахани усиливалась роль Военно-Морского Флота и Войск противовоздушной обороны. 12 августа была объявлена действующей Каспийская военная флотилия, в том числе отдельные военно-морские отряды. Основной задачей флотилии являлось обеспечение оперативных и народнохозяйственных перевозок по одной из важнейших в то время для страны коммуникаций Баку — Астрахань — село Замьяны (на Волге, выше Астрахани). На Астраханском рейде, на Волге, выше Астрахани, сопровождая караваны судов, теперь действовали дивизионы плавучих зенитных батарей, тральщиков, сторожевых катеров и другие части и корабли. Они смело вступали в бой с фашистскими пиратами, прикрывая транспорты. Для охраны с воздуха водных и железнодорожных коммуникаций, промышленных и других важных объектов в район Астрахани во второй половине августа были передислоцированы отдельные подразделения войск ПВО (командующий полковник А. И. Купча). Чтобы обеспечить стык Сталинградского и Кавказского направлений, Ставка с 15 августа подчинила войска СТВО в оперативном отношении командующему Юго-Восточным фронтом. На него была возложена ответственность за оборону Астраханского направления, Астраханского укрепленного района и подступов к Волге на участке Сталинград — Астрахань.

Начиная с 14 августа, оборона нашими войсками района Астрахани носила активный характер. В этом поначалу важную роль сыграли передовые отряды старшего лейтенанта В. М. Алябьева, гвардии капитана А. И. Овчинникова, капитана А. А. Постного и другие, которые по приказу командования СТВО направлялись на запад и северо-запад от Астрахани для того, чтобы установить силы и направление движения противника, и для перехвата узлов основных дорог в районах Яшкуля, Чилгира, совхоза № 10 «Сарпа» и других. Несмотря на сложные климатические условия (стояла большая жара, время от времени дули суховеи), отсутствие достаточного количества автотранспорта, что затрудняло маневренность, передовые отряды с честью справились с поставленными перед ними задачами. Вскоре начала действовать 289-я штурмовая авиадивизия. Она наносила бомбовые удары по гарнизонам противника.

Первый бой противнику западнее Яшкуля навязал на рассвете 20 августа передовой отряд 34-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием гвардии капитана А. И. Овчинникова. Поддерживаемый танками и самолетами, он повел наступление на Улан-Эрге, который занимали части вражеской 111-й пехотной дивизии. В результате решительных действий гвардейцев гитлеровцы были выбиты из населенного пункта и бежали в сторону Элисты. Только на второй день они, перегруппировав силы, повели наступление, чтобы вернуть Улан-Эрге.

С 20 августа в калмыцких степях разгорелись бои. Астраханский округ стал прифронтовым тылом.

Активные боевые действия войск СТВО вызвали тревогу в стане врага. Тот же Ганс Дёрр писал: «Гитлер опасался, что противник может атаковать восточный фланг 4-й танковой армии со стороны Астрахани»[19]. Поэтому гитлеровское командование вынуждено было внести корректив в свои первоначальные планы. Оно решило предпринять наступление через калмыцкие степи с целью захвата Астрахани, не ожидая окончания сражения за Сталинград, которое с каждым днем приобретало все больший размах. В «Великой Отечественной войне Советского Союза. Краткой истории» указывается: «В период боев у излучины Волги противник перебросил на Астраханское направление 16-ю моторизованную дивизию, часть сил 6-го румынского корпуса и пытался прорваться в район Астрахани. Но оборонявшиеся здесь части Сталинградского военного округа, усиленные резервами Ставки, остановили врага. Позднее из этих частей была сформирована 28-я армия генерала В. Ф. Герасименко, которая задержала противника в 150 км западнее и северо-западнее Астрахани»[20].

Астрахань, как и двадцать три года назад, стала прифронтовым городом. На повестку дня снова со всей остротой встал вопрос о ее обороне.

После 20 августа передовые отряды войск СТВО и части 289-й штурмовой авиадивизии почти ежедневно вели бои против немецко-фашистских войск. В это время в районе Элисты происходила смена войск противника. 111-я и 370-я пехотные дивизии 52-го армейского корпуса были переброшены под Моздок. На их место к 25 августа прибыли 16-я моторизованная дивизия, а также части 6-го румынского корпуса. 16-я моторизованная дивизия генерала Шверина была передана из группы армий «А», ведущей бои на Кавказском направлении, в состав 4-й танковой армии. Это соединение было усилено танковыми подразделениями и имело полный комплект транспортных средств для перевозки мотопехоты и боевой техники в условиях труднопроходимых дорог. Готовясь к наступлению, противник имел превосходство в людях и боевой технике, особенно в танках (74 машины). Что касается войск СТВО, то в них особо остро ощущался недостаток таких машин. На то время насчитывалось всего 14 танков устаревшей марки «Т-26», из них 11 было передано 78-му и 116-му укрепрайонам, расположенным в полосе Астраханского оборонительного обвода, и 3 танка — 107-му гвардейскому стрелковому полку, выдвинутому на запад от Астрахани, в район Яшкуля, Утты, Хулхуты. Во всех частях был некомплект автотранспорта, лошадей, а в ряде частей даже артиллерии.

Уже в первый день прибытия в новый район дислокации вражеский 156-й полк 16-й моторизованной дивизии вынужден был восточнее Улан-Эрге вести бои с отрядом Овчинникова, имевшим задачу разведкой боем установить силы противника. Остановив под Улан-Эрге наступление нашего отряда, гитлеровцы несколько раз пытались перейти в контрнаступление. Но гвардейцы прочно удерживали рубежи. Особенно напряженный бой шел на участке, который обороняла рота под командованием гвардии лейтенанта Алексея Иванова. Здесь несколько раз доходило до рукопашной. Бойцов личным примером на борьбу вдохновлял бесстрашный командир. Во время отражения одной из контратак вражеская пуля сразила гвардии лейтенанта. После боя товарищи нашли в кармане гимнастерки, в пробитом пулей и залитом кровью комсомольском билете записку. В ней говорилось: «Товарищ! Если я погибну за Родину, прочти эти строки и расскажи всем, что мне всего 22 года и мне очень и очень хочется дожить до тех пор, пока я бы своими глазами не увидел на русской земле последнего убитого гитлеровца, который ворвался в наш дом разбойником. Расскажи, что волжский комсомолец Иванов до последней минуты мстил фашистам и погиб в бою, считая себя коммунистом»[21].

Утром 27 августа 16-я моторизованная дивизия гитлеровцев из района Улан-Эрге начала наступление. На следующий день она должна была захватить Астрахань. Германский генеральный штаб отвел дивизии на проведение операции всего 34 часа. В Берлине спешили поскорее разделаться с Астраханью, там уже предвкушали сладость победы. 29 августа фашистская газета «Берлинер цейтунг» писала: «Можно считать, что дорога нефти пролегающая через Астрахань, отрабатывает на русских свои последние часы… Голод моторов будет едва ли не самым страшным ударом по Советам». Но события развивались не по планам гитлеровского командования, а вопреки им.

Уже в первый день наступление 16-й моторизованной дивизии потерпело неудачу. Восточнее Улан-Эрге передовой отряд 34-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием гвардии капитана А. И. Овчинникова, умело используя природные условия[22], преградил путь противнику. Гвардейцы артиллерийским, минометным, пулеметным огнем раз за разом отбивали атаки фашистов. С воздуха части дивизии бомбила наша авиация. Хотя силы были далеко не равными, сражение длилось весь день. Один из его участников, в то время пулеметчик, а ныне Герой Советского Союза, полковник Ф. И. Матвеев вспоминает: «От отряда требовалась колоссальная стойкость, мужество, чтобы остановить наступление, заставить вражескую моторизованную дивизию топтаться целый день на месте. И отряд оказался на высоте положения. О том дне могу свидетельствовать следующее: гвардейцы воевали по-геройски. Не было убегающих с поля боя. Были только или сражающиеся или убитые. Противнику удавалось продвигаться там, где уже никого из гвардейцев не оставалось в живых». Выполнив свою задачу, отряд Овчинникова по приказу командира дивизии под покровом ночи на 28 августа отошел к Яшкулю, где соединился с подразделениями 107-го гвардейского стрелкового полка (командир гвардии полковник Н. Е. Цыганков).

Расстояние от Улан-Эрге до Халхуты 16-й моторизованной дивизии надлежало пройти уже в первый день наступления. Однако это ей едва удалось с тяжелыми боями преодолеть за 4 дня. 28 августа продвижение дивизии было задержано под Яшкулем, затем 29 августа под Уттой и 30 августа под Халхутой. Гвардейцы сделали все возможное, чтобы выполнить приказ командования СТВО: обескровить противника еще на подступах к астраханскому оборонительному обводу, где были сосредоточены главные силы войск округа, готовые нанести по гитлеровцам сокрушительный удар.

Каждый раз гвардейцы действовали смело. О том, что происходило под Халхутой 30 августа, начальник политотдела 34-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии батальонный комиссар В. Е. Корчажкин в донесении в Политуправление СТВО сообщил так: «Ожесточенный бой длился на протяжении всего дня. Обороняющиеся подразделения 107-го гвардейского стрелкового полка проявляли исключительное мужество, стойкость. Предпринимая одну за другой контратаки, отбрасывая противника на исходные позиции, они нанесли ему тяжелый урон»[23]. В тот день настоящий подвиг совершили 11 гвардейцев под командованием сержанта Чимяна. Они при поддержке артиллерийской батареи пулеметным и ружейным огнем, гранатами отбили атаки до двух батальонов пехоты противника. Но удержать гвардейскому полку Халхуту не удалось. К вечеру 30 августа на исходе оказались боеприпасы. С разрешения командования СТВО полк в течение ночи вышел из боя и к утру 31 августа сосредоточился в районе Давсны и Красного Худука.

После того как гитлеровцы понесли большие потери, захватили Халхуту, они не могли не учитывать, что при дальнейшем наступлении по дороге Халхута — Астрахань сопротивление советских войск еще больше возрастет. Поэтому 31 августа они попытались прорваться к Астрахани в обход этой дороги. Вражеский отряд в составе 10 танков, 5 бронемашин и мотоциклистов повел наступление на Юсту с тем, чтобы, достигнув этого населенного пункта, повернуть на юго-восток и дальше следовать на Астрахань. Первое сопротивление врагу в 35 км севернее Халхуты оказали воины постов № 1441, 1442 и 1443 14-го отдельного батальона ВНОС Астраханского дивизионного района ПВО. Противнику удалось окружить небольшой советский гарнизон. Гитлеровцы под дулами танков начали допрашивать красноармейцев, какой они части, требовали указать ближайшую дорогу на Юсту. «Никто из бойцов и командиров, несмотря на угрозы, — указывалось в донесении политотдела диврайона в Политуправление СТВО, — не ответил на поставленные вопросы. Красноармеец комсомолка Рябцева Надежда Романовна, обращаясь к бойцам, сказала: „Товарищи! Ничего не говорите гитлеровцам. Они нас все равно расстреляют!..“»[24]. Советские воины, среди которых было 2 коммуниста, 14 комсомольцев, 14 девушек, предпочли смерть, но не изменили Родине. Фашисты расстреляли воинов и двинулись далее.

Кто же был очевидцем этого героического поведения советских патриотов? В политдонесении указывается, что среди расстрелянных чудом осталась в живых красноармеец комсомолка Вера Никонова. Во время расстрела ее ранили в руку и спину. Потеряв сознание, она упала. Через некоторое время пришла в себя. Обливаясь кровью, начала ползти в сторону советских войск. На второй день ее в степи подобрали наши разведчики. Когда она в медсанбате снова пришла в себя, то и рассказала эту страшную историю. Есть и другой источник информации. В начале сентября под Юстой к нам в плен попал вражеский ефрейтор. Как выяснилось, он был одним из тех, кто учинил 31 августа кровавое злодеяние над советскими воинами. На допросе он показал: «Ваши вели себя мужественно все время. Вот в них будут стрелять, а они смотрят на нас с презрением. Даже было жутко от их взглядов… Одна фрау начала кричать. Я сначала подумал, что ее нервы не выдержали. Но переводчик Курт сказал, что фрау призывала своих не просить пощады. Видимо, она была коммунисткой. Майор Миллер выстрелил в нее…» Из показания также известно, что фашисты расстреливали советских воинов не одновременно, а поодиночке. Они надеялись, что остающиеся в живых будут просить пощады. Но этого не произошло.

Вражеский отряд не захватил Юсту. Западнее населенного пункта гитлеровцам дал бой передовой отряд 1-го курсантского полка под командованием капитана А. А. Постного. Когда один из танков прорвал нашу оборону, под его гусеницы со связкой гранат бросился курсант комсомолец С. Шелухин. Всего в том бою гранатами было подбито 5 вражеских танков и 2 бронемашины. Противник, потерпев поражение, отступил. С того дня западнее Юсты пролегла линия фронта.

В районе Халхуты 31 августа происходили большие воздушные бои. В тот день звено под командованием лейтенанта З. С. Хиталишвили (232-й штурмовой авиаполк 289-й штурмовой авиадивизии) сбило 7 вражеских самолетов. Когда звено в пятый раз шло на выполнение боевого задания, самолет Хиталишвили подбили. Командир звена вынужден был посадить машину в тылу врага. Все это видел летчик другого самолета, старший сержант комсомолец Л. Савельев. Желая помочь командиру, попавшему в беду, Савельев принял смелое решение. Он посадил свою машину рядом с подбитой командирской и вывез Хиталишвили.

Ставка внимательно следила за событиями под Астраханью. Из своего резерва во второй половине августа она выделила и включила дополнительно в состав войск СТВО 152-ю отдельную стрелковую бригаду (командир полковник В. И. Рогаткин) и 565-й отдельный танковый батальон (командир майор К. Н. Карпов). Эти части 31 августа — 1 сентября были выдвинуты в район Давсна, Красный Худук в помощь 107-му гвардейскому стрелковому полку. Важным мероприятием также стало решение Ставки о переформировании управления Сталинградского военного округа в полевое управление 28-й армии. Командующим этой армией был назначен генерал-лейтенант В. Ф. Герасименко, членами Военного совета — корпусной комиссар А. Н. Мельников и бригадный комиссар Д. П. Семенов, начальником штаба — полковник Я. Ф. Еременко, с 27 сентября — генерал-майор С. М. Рогачевский. В состав армии включили 34-ю гвардейскую стрелковую дивизию, 152-ю и 52-ю (начала формироваться с 17 августа 1942 г.) отдельные стрелковые бригады, 116-й, 78-й укрепрайоны, 565-й отдельный танковый батальон. Для пополнения войск армии было решено обернуть 1-й, 2-й курсантские полки и другие части на формирование 248-й стрелковой дивизии (командир полковник Л. Д. Алексеев), а также сформировать 159-ю отдельную стрелковую бригаду (командир подполковник А. И. Булгаков). Ставка включила 28-ю армию в состав Юго-Восточного (с 28 сентября Сталинградского) фронта. В оперативном отношении командующему 28-й армии было подчинены отдельные подразделения войск ПВО Сталинградского корпусного района и 289-я штурмовая авиадивизия 8-й воздушной армии. Войска, обороняющие дальние подступы к Астрахани, взаимодействовали с Волжской военно-морской флотилией.

В дни, когда управление СТВО переформировалось в полевое управление 28-й армии (в первых числах сентября), на дальних подступах к Астрахани произошли большие сражения. 1 сентября во второй половине дня противник 35 танками с мотопехотой снова предпринял наступление по дороге Халхута — Астрахань. 10–12 км западнее населенного пункта Давсна гитлеровцев контратаковали 152-я отдельная стрелковая бригада, 107-й гвардейский стрелковый полк, 565-й отдельный танковый батальон. С воздуха их поддерживала 289-я штурмовая авиадивизия. Советские воины проявили массовый героизм. Противник потерял 15 танков, 19 орудий, 47 броне- и автомашин, до 700 солдат и офицеров убитыми. Наступление дивизии захлебнулось, и она перешла к обороне, начала окапываться западнее Давсны.

Наше командование разгадало, что противник начал окапываться под Давсной потому, что ему нужно было время, чтобы подтянуть резервы, накопить силы. И действительно, в последующие дни шло усиленное сосредоточение частей дивизии и румынских войск в районе Халхуты, Утты. В целях выявления прочности нашей обороны северо-западнее и юго-западнее Астрахани вражеские войска вели разведку боем. 2 сентября подразделение гитлеровцев, проникнув в район ст. Зензели, перерезали железную дорогу Кизляр — Астрахань и в районе Михайловки — грунтовую дорогу Улан Хол — Басы. Однако непрошеные гости в тот же день были выдворены подразделениями 103-го гвардейского полка.

Чтобы захватить инициативу в свои руки, утром 4 сентября в соответствии с приказом штаба СТВО 152-я отдельная стрелковая бригада, 107-й гвардейский стрелковый полк в сопровождении танков и авиации перешли в наступление. В ходе боя противник пытался снова прорваться танками и мотопехотой к Астрахани, но успеха не имел. Преследуемые нашими войсками и неся большие потери, гитлеровцы отступали к Халхуте. В ночь на 5 сентября 152-я отдельная стрелковая бригада и 107-й гвардейский стрелковый полк нанесли новый контрудар по врагу и вышли на подступы к населенному пункту. Однако нашим войскам не удалось выполнить задачу, поставленную командованием 28-й армии, — окружить и уничтожить халхутинскую группировку врага. Пользуясь этим, гитлеровцы стали превращать населенный пункт в опорный пункт обороны.

И сегодня не меркнут героические подвиги, свершенные советскими воинами, которые преградили путь врагу к Астрахани. В те дни на боевых рубежах 152-й отдельной стрелковой бригады гремела слава о расчете противотанкового орудия под командованием сержанта комсомольца И. Сипалова. Сипаловцы, как с гордостью многие называли расчет орудия, во врем боев под Халхутой уничтожили четыре немецких танка, не пропустив ни одного через боевой рубеж. В одном из боев смертельно ранен был сержант Сипалов. Умирая на руках товарищей, он призывал их:

— Бейте фашистов до последнего! Ни шагу назад!

В 107-м гвардейском стрелковом полку в любых условиях обеспечивал телефонную связь между подразделениями гвардии красноармеец А. Бутвин. А когда нужно, он становился разведчиком и тоже отлично выполнял задания командования. Героя-комсомольца в дни боев за Халхуту первичная парторганизация приняла в ряды партии. В затишье между боями гвардеец писал в письме: «Дорогой отец! Недавно меня приняли в ряды ВКП(б). Тебе, члену партии с 1918 года, должна быть понятна моя радость… Партия оказала мне, красноармейцу, большое доверие, и я жизни не пожалею, чтобы высокое звание коммуниста носить с честью, оправдывая его везде и всюду»[25].

4 сентября в районе Халхуты повторил бессмертный подвиг Николая Гастелло командир авиаэскадрильи 806-го штурмового авиаполка 289-й штурмовой авиадивизии капитан В. А. Ширяев. Когда наши войска вели наступление на Халхуту, авиаэскадрилья Ширяева западнее населенного пункта обнаружила большое скопление вражеских войск. Несмотря на сильный заградительный огонь, который вели вражеские зенитки, Ширяев первым пошел на бомбежку. Один, второй заходы. Но вот он почувствовал, как вздрогнула его машина и неуверенно качнулась с крыла на крыло. Вскоре появилось пламя. Было ясно: от прямого попадания снаряда самолет загорелся. Еще можно было повернуть машину обратно на свой аэродром, выброситься из кабины с парашютом, но Ширяев, собрав все свои силы, продолжал вести машину вперед. Он отыскал скопление танков и пехоты противника и направил туда горящий самолет. Вскоре огромный столб дыма и огня вперемежку с обломками вражеской техники потряс все вокруг. Так, отдав самое дорогое — жизнь, геройски погиб за нашу Советскую Родину капитан В. А. Ширяев. Президиум Верховного Совета СССР посмертно присвоил ему звание Героя Советского Союза.

В боях под Халхутой навеки обессмертил себя политрук одной из рот минометного батальона 152-й отдельной стрелковой бригады И. Я. Зиновьев. Однажды наши позиции начали атаковать танки и автоматчики противника. Зиновьев выдвинул вперед станковый пулемет и метко разил живую силу врага, а гранатами подбил два танка. Фашистам удалось окружить политрука в тот момент, когда он был тяжело ранен и потерял сознание. Отступая под нашими ударами, фашисты захватили в плен Зиновьева и учинили над ним беспримерную расправу. Тяжело раненного советского воина они прибили гвоздями к столбу, подняли над окопами, облили бензином и на виду наших войск подожгли. Зверский поступок гитлеровцев вызвал величайшую ярость в сердцах бойцов и командиров. Они открыли ожесточенный огонь по противнику, ринулись в атаку и выбили гитлеровцев с их позиций. На том месте, где был сожжен политрук, бойцы бережно собрали на плащ-палатку пепел вместе с песком. Темной ночью при свете звезд похоронили боевого товарища. «На кратком митинге, — писала „Правда“, — посвященном памяти сожженного фашистским зверьем политрука, командиры и бойцы поклялись жестоко отомстить гитлеровским разбойникам»[26].

Воинская доблесть защитников Астрахани сливалась с мужеством тружеников прифронтового тыла. Они не дрогнули перед лицом нависшей опасности. С каждым днем все строже и напряженнее становился ритм жизни в приволжских городах, поселках, селах. Еще недавно у трудящихся округа были только заботы о том, чтобы всем необходимым обеспечить страну, Красную Армию. Затем их непосредственная помощь понадобилась и сражающемуся с врагом Сталинграду. А теперь надо было дополнительно находить и время, и силы, и возможности, чтобы также помогать и защитникам Астрахани.

По улицам города и в окрестностях все чаще шагали отряды гражданских с оружием. По постановлению Астраханского комитета обороны в окружном центре было сформировано в помощь войскам Красной Армии несколько народных полков. Во всех крупных населенных пунктах и их предприятиях дополнительно к существующим создавались новые истребительные отряды, формирования противовоздушной обороны, санитарные дружины. В то время партийными организациями в каждом районе на случай фашистской оккупации создавались партизанские отряды. В ряды народных мстителей зачисляли коммунистов, комсомольцев, участников гражданской войны. Будущие народные мстители давали клятву, которую затем скрепляли подписью. В Волгоградском областном партийном архиве хранится клятва партизана владимировского отряда «Большевик» члена партии В. А. Леонтьева. В ней есть такие волнующие слова: «…Я клянусь, что умру в жестоком бою с врагом, но не отдам тебя, моя Астрахань, с многоводным богатым устьем р. Волги на поругание фашистам»[27].

В конце августа — начале сентября астраханские речники выполнили исключительной важности задание Государственного Комитета Обороны. Это задание обуславливалось рядом серьезных обстоятельств. Дело в том, что после того, как 23 августа немецко-фашистские войска на узком участке фронта в районе Сталинграда вышли к Волге и транзитное судоходство из Астрахани до Саратова и далее было прервано, в устье Волги скопилась большая часть нефтеналивного флота пароходства «Волготанкер» и судов Нижне-Волжского пароходства, которые представляли собой заманчивую цель для фашистской авиации. Учитывая это, ГКО принял решение срочно перебазировать значительную часть нефтеналивных, сухогрузных и пассажирских судов в район Гурьева. При этом ГКО подчеркивал, что переход речных судов сначала по обмелевшему в ряде мест Волго-Каспийскому каналу, а затем по морю, поскольку они не приспособлены к этому, сопряжен с известным риском.

Астраханские водники под руководством заместителя наркома речного флота РСФСР Г. В. Харитонова в деталях продумали план осуществления впервые в мировой практике такого массового перегона речных судов. Начиная с 28 августа, буксиры с баржами ежедневно уходили в море. Основная часть судов, груженная нефтепродуктами, оборудованием судоремонтных заводов, эвакуированным населением, покинула Астрахань в начале сентября. На палубах нефтеналивных барж эвакуировалось более 35 тысяч человек. Переход происходил в условиях осеннего бурного Каспия. Но точный расчет и отвага судовых команд победила. Все суда без единой аварии прибыли в район Гурьева. В то же время оставшиеся в устье Волги суда нефтефлота «Волготанкер» продолжали участвовать в транспортировании горючего к нефтебазам и пунктам перекачки в железнодорожные цистерны.

В конце августа — начале сентября в результате упорной обороны частями Красной Армии Астраханского направления продвижение немецко-румынских войск было задержано за много километров до внешнего оборонительного обвода. Гитлеровцы, отступив в район Халхуты, а также закрепившись западнее Юсты, глубоко зарывались в землю, с лихорадочной быстротой возводили укрепления. Более 2,5 месяца, вплоть до контрнаступления войск Сталинградского фронта, 16-я моторизованная дивизия и другие части противника находились на одних и тех же рубежах, хотя неоднократно предпринимали попытки перейти в наступление.

Вести оборонительные бои в калмыцких степях было исключительно сложно. На всем протяжении от Сарпинских озер и до Халхуты не было сплошной линии фронта. Оборона нашими войсками осуществлялась по принципу отдельных опорных пунктов. Каждый полк, батальон, рота занимали круговую оборону, чтобы отразить возможное нападение противника не только с фронта, но и флангов, тыла. Сама Халхута замыкала левый фланг Юго-Восточного (с 28 сентября Сталинградского) фронта. Войска 28-й армии этого фронта и 44-й армии Северной группы Закавказского фронта не были смежными и на несколько месяцев оказались отделенными друг от друга. Ко всему этому следует добавить, что театр военных действий в районе Халхуты представлял собой полупустынную степь. Бывало, куда ни глянешь, а кругом на десятки километров — песчаная равнина.

Вот и получалось: подует сильный ветер, и перемещаются буквально на глазах массивы подвижных бугристо-барханных песков. Тогда и засыпает песок все на своем пути: и окопы, и входы в блиндажи, и людей, и боевую технику. Но более всего наши воины страдали из-за отсутствия воды. В тех местах, где проходила оборона, редко можно было найти колодец с пресной водой.

По-разному было в период обороны. В большинстве части 152-й отдельной стрелковой бригады, 34-й гвардейской стрелковой дивизии, 52-й отдельной стрелковой бригады (с середины октября она обороняла юго-западные подступы к Астрахани) и другие вели разведку боем в целях установления огневых средств противника. Но бывало, что и протянувшаяся на многие десятки километров в глубину оборона наших войск, в районе Халхуты, Юсты и в других местах, то сжималась под напором гитлеровских войск, то разжималась, как стальная пружина невиданной силы. И тогда бушевали ожесточенные сражения.

7 сентября фашисты при поддержке танков предприняли наступление на левый фланг нашей обороны, который удерживал 107-й гвардейский стрелковый полк. Гвардейцы стойко отбивали натиск противника. Известны имена героев того сражения. Лейтенант Мисько, красноармейцы Глухарев, Елистратов, Мельников уничтожили 4 танка, до взвода пехоты противника. Чтобы остановить бронированные чудовища, Глухарев и Елистратов бросились под них со связками гранат. Мисько и Мельников в бою были ранены, но в медсанбат не ушли. Когда выбыл из строя командир одной из рот, парторг сержант Докшин возглавил подразделение и личным примером увлек его в контратаку, в результате чего противник был отброшен на исходные позиции. Не будет преувеличением сказать, что в том бою все его участники воевали храбро. В донесении политотдела дивизии указывается, что «многие бойцы, командиры и политработники пали смертью храбрых. Несмотря на натиск превосходящих сил врага, поддерживаемых танками, они выполнили приказ Наркома обороны СССР № 227: занимаемого рубежа не оставили, дрались до последней минуты жизни»[28].

Чтобы вернуть утраченные позиции, гитлеровская дивизия 21 и 22 сентября стремилась обойти теперь уже правый фланг нашей обороны в районе Халхуты. Снова разгорелись кровопролитные бои. По десять-двенадцать атак предпринимал противник. Борьба доходила до рукопашной. Но наши части нигде не отступали. В ночь с 23 на 24 сентября они перешли в контратаку и нанесли мощный удар по гитлеровцам. В результате активных боевых действий наших войск было уничтожено более 2 тысяч немецких солдат и офицеров, уничтожено и повреждено 18 танков, 7 батарей, более 200 автомашин, взорван склад боеприпасов, взят в плен штаб 3-го батальона 156-го мотопехотного полка. 28 сентября Военный совет армии от имени Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение боевых заданий и проявленные при этом доблесть и мужество удостоил 45 воинов правительственными наградами. Это были первые герои боев на дальних подступах к Астрахани. Во всех частях состоялись митинги. Личный состав приветствовал отличившихся в боях товарищей. В их родные места воины посылали коллективные письма.

За сентябрем наступил октябрь, ноябрь. Они также были тревожными. В эти дни, как и ранее, внимание всего советского народа, прогрессивного человечества было приковано к Сталинграду. Там решалась судьба будущего. С думой о городе-герое начинали каждый свой ратный день и воины 28-й армии, оборонявшие дальние подступы к Астрахани.

28-я армия действовала во взаимодействии с отдельными подразделениями войск ПВО и отдельным военно-морским отрядом (с 18 сентября 1942 года им командовал капитан 1 ранга Д. Г. Жмакин) Каспийской военной флотилии, на которые была возложена охрана обширного района Астрахани, и особенно его железнодорожных и водных магистралей, от воздушных нападений врага.

Чем дальше усиливалась Сталинградская битва, тем все острее ощущал противник необходимость вывести из строя Астрахань как важный транспортный узел, соединяющий центральные районы страны с Кавказом и Закаспием, парализовать в районе Астрахани все перевозки по железнодорожным и водным магистралям, уничтожить здесь все хранилища с горючим, которое отсюда в достаточном количестве получали войска Сталинградского и других фронтов. Именно об этом, уже после войны небезызвестный Ганс Дёрр писал: «В середине сентября 1942 года выяснилось, что двум армиям[29], участвовавшим в операции, не удалось взять Сталинград в клещи… Важнейшая часть Сталинграда с паромной переправой находилась в руках русских. Немецкие позиции в Сталинграде были обращены, по крайней мере с тактической точки зрения, пока еще в основном к Дону, а не к Волге. Роль этих позиций как опорного пункта на Волге или клина, отрезающего Северную Россию от Кавказа и перерезающего русские коммуникации, по которым доставлялась нефть, носила чисто теоретический характер, так как для этого было необходимо взять Астрахань и овладеть районом устья р. Урал»[30]. Поэтому не случайно уже к октябрю стала все более отчетливо наблюдаться разница в интенсивности боевых действий наземных и воздушных войск противника. В то время как его сухопутные войска на Астраханском направлении, потерпев поражение, а также из-за отсутствия резервов, которые гитлеровское командование направляло в первую очередь в район Сталинграда, чем дальше, тем все больше переходили к обороне, авиация врага продолжала усиленные налеты.

Личный состав отдельных подразделений войск ПВО, в которых было много девушек-комсомолок, бдительно и мужественно нес службу, часто действовал под огнем самолетов и артиллерии противника. Случалось, что при прорыве вражеских сил личный состав размещенных в прифронтовой полосе постов ВНОС и зенитных расчетов вливался в наши стрелковые части и вместе с пехотинцами вел бои. Когда требовала обстановка, зенитчики вели бои на танкоопасных направлениях. Тяжелым и разнообразным являлся повседневный ратный труд воинов противовоздушной обороны.

Мы вспомнили о девушках-комсомолках, ибо они ни мужеством, ни храбростью не уступали воинам-мужчинам. Нет спора, трудно было им на фронте, но они преодолевали все. В частях диврайона на комсомольских собраниях часто говорилось о многих юных героинях. Красноармеец Зина Вострецова во время артобстрела противником Юсты тяжело была ранена, но сдать пост ВНОС было некому, и она продолжала вести наблюдение. Красноармеец Кислова при прорыве вражеских танков не растерялась, а поползла по-пластунски вперед и отрезала линию связи, которой могли воспользоваться гитлеровцы. Яркой страницей в боевую летопись соединения вошел поединок расчета зенитной установки под командованием красноармейца комсомолки Аси Светляковой (ей тогда едва исполнилось 19 лет) с 6 самолетами противника. Шесть раз бомбовыми ударами они пытались подавить нашу огневую точку. Расчет зенитного орудия не дрогнул. Все бойцы были ранены, но продолжали вести огонь. Они сбили одного из фашистских пиратов, остальные, сбросив в беспорядке смертоносный груз, ушли.

Особенно часто подразделения ВНОС, зенитной артиллерии, а также авиаторы диврайона ПВО участвовали в боях в полосе железнодорожных участков Астрахань — Верхний Баскунчак, Верхний Баскунчак — Ахтуба, Астрахань — Кизляр, по которым осуществлялись перевозки войск и грузов для Сталинградского и других фронтов. Противник, стремясь сорвать оперативные перевозки, продолжительное время буквально беспрерывно под воздействием огня держал эти железнодорожные линии. Совершал он налеты и на саму Астрахань. Во всех этих местах безупречно несли службу все подразделения диврайона ПВО. Но особое слово хочется сказать о летчиках истребительной авиагруппы, которой командовал майор Г. В. Диденко, впоследствии ставший Героем Советского Союза. На их счету в сентябре — октябре было 49 сбитых вражеских самолетов. Во время самых напряженных боев летчики комсомолец С. Бокарев, лейтенант коммунист А. Сидоровский, сержант Р. Мишин таранили три фашистских самолета.

Крайне напряженное положение было и на водной магистрали. Как уже указывалось, после 23 августа судоходство от Астрахани вверх по Волге осуществлялось только до Владимировки, но и этот участок был исключительно трудным, ибо фашистские самолеты, главным образом по ночам, продолжали ставить мины на фарватер реки. Гитлеровские пираты также совершали налеты на караваны судов, корабли, находившиеся на Астраханском рейде, Волго-Каспийском канале и на участке от Астрахани до Владимировки. Особенно гитлеровцев интересовал Астраханский рейд, где иногда скапливалось до 30 и более транспортов с нефтью.

Учитывая обстановку, по указанию Ставки на Астраханском рейде было сосредоточено до 90 процентов всего корабельного состава Каспийской военной флотилии для охранения транспортов и барж. Для непосредственного руководства боевыми действиями Военный совет флотилии (командующий контр-адмирал Ф. С. Сидельников, член Военного совета корпусной комиссар С. П. Игнатьев) был временно переведен из Баку в Астрахань.

Созданные военные отряды, усиленные боевыми кораблями и частями, прикрывали фланги войск 28-й армии, вела противоминную и противовоздушную оборону. Специальный бронеотряд моряков воевал в составе 28-й армии. Летчики авиаэскадрильи флотилии наносили бомбовые удары по гарнизонам противника в Халхуте, Элисте и других местах. Благодаря мужеству и бесстрашию моряков, в самый напряженный период боев за Сталинград и Астрахань судоходство в северной части Каспия и в устье Волги не прерывалось.

Славные ратные дела творили моряки сторожевых катеров. Бывший заместитель командира 3-го отдельного дивизиона СКА, капитан 1 ранга А. Каспирович вспоминает: «Вражеская бомбардировка Астраханского рейда часто не прекращалась сутками. В моей памяти сохранился такой эпизод. Однажды около 70 фашистских самолетов начали бомбардировку транспортов. Комендоры дивизиона открыли по врагу пулеметно-артиллерийский огонь. Одному катеру бомбой оторвало носовую часть. Тяжело раненный при этом командир орудия старшина II статьи В. Поляк не оставил боевого поста и продолжал стрелять до тех пор, пока его руки могли держать оружие, а в груди билось горячее сердце патриота. Был дважды ранен рулевой старшина II статьи Гусыхин, но и он не оставил боевого поста. Катера дивизиона отразили налет фашистских пиратов, несколько из них нашли могилу в водяной пучине»[31].

Силой, которая цементировала ряды защитников района Астрахани, были армейские и флотские партийные организации. В октябре во всех войсках, на кораблях и частях базы работало 256 первичных партийных организаций, объединявших более 6700 коммунистов, Они являлись примером для беспартийных в выполнении требования партии: «Упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию!» У коммунистов не было никаких преимуществ кроме одного: первым идти в бой, в случае вызова добровольцев на опасное мероприятие — первым предлагать себя. Это имело огромное мобилизующее значение. Гвардии ефрейтор П. Лагно в те дни в дивизионной газете 34-й гвардейской дивизии писал: «Враг жесток и свиреп. Его натиск могут остановить только люди с железной силой воли, с сознанием великих и благородных целей. Я уже несколько раз был в жарких боях. Рядом со мной находились воины исключительно скромные, но которые сражались с беззаветной храбростью. Они презирали смерть, встречали ее без дрожи, не отступая ни на шаг. Большинство из них являлись коммунистами. Мне захотелось быть таким же, как эти товарищи». Поэтому не случайно — чем сложнее становилась обстановка на фронте, тем все более увеличивался поток заявлений командиров, солдат, моряков в ленинскую партию. Только в сентябре — октябре партийные организации приняли в партию 794 воина, а всего за весь период боев на Астраханском направлении — более 1600 человек.

Огромное значение имело вручение от имени трудящихся прифронтового Астраханского округа дивизиям и бригадам Красных знамен с наказом пронести их через все бои до Берлина. Такие знамена были вручены 34-й, 248-й стрелковым дивизиям, 52-й и 159-й отдельным стрелковым бригадам. Личный состав трех последних стрелковых соединений состоял в основном из добровольцев и призывников Сталинградской области. Конечно, не всем этим соединениям военной судьбой было предназначено принимать участие в боях за Берлин, но все они до победного конца с честью донесли памятные знамена. Непосредственно принимала участие в боях за Берлин, штурмовала имперскую канцелярию 248-я Краснознаменная Одесская стрелковая дивизия, в которой служили немало астраханцев. Этим соединением с ноября 1942 года и до конца войны командовал подполковник, а затем генерал-майор Н. 3. Галай. Памятное знамя астраханских трудящихся, которое они вручили дивизии, сейчас хранится в городе-герое Одессе, в областном краеведческом музее.

В начале октября в войсках, на кораблях и в частях базы прошли митинги, посвященные обращению участников обороны Царицына в годы гражданской войны и письму бойцов, командиров и политработников соединения, которым командовал генерал-майор А. И. Родимцев, к воинам Сталинградского фронта. Эти документы глубоко взволновали личный состав. Воины 107-го гвардейского стрелкового полка приняли письмо, в котором писали защитникам Сталинграда: «Бейте, дорогие друзья, еще сильнее врага! Стойко защищайте Сталинград! Мы поможем вам в этом, утроим силу наших ударов»[32].

Приближался великий праздник — 25-я годовщина Великого Октября. Как и в глубоком тылу, так и на фронте каждый советский человек стремился чем-то важным отметить эту знаменательную дату. Одним из подарков воинов 28-й армии явилось развитие в частях массового снайперского движения. Инициатором этого выступили комсомольцы 902-го стрелкового полка 248-й стрелковой дивизии. 15 октября в этой части состоялось делегатское комсомольское собрание. Обсудив вопрос об авангардной роли комсомольцев в подготовке к предстоящим боям, собрание приняло постановление, в котором говорилось: «Наши отцы в декабре 1917 года завоевали власть для рабочих и крестьян, а в гражданскую войну разгромили внутреннюю и внешнюю контрреволюцию. И сейчас, когда фашисты хотят уничтожить социализм, мы клянемся, что все сделаем для разгрома немецких фашистов».

Инициатива комсомольцев 902-го стрелкового полка была одобрена Военным советом армии и нашла горячую поддержку не только в частях, занимающих оборону в полосе обвода, но и в частях, расположенных на передовой. Тысячи воинов, добровольно записавшихся в учебные группы, под руководством опытных командиров овладевали сложными специальностями, так крайне необходимыми на войне. Это умножало боевую силу войск, что все мы ощутили в последующих боях.

В трудной борьбе с врагом и армейцев и моряков активно поддерживал прифронтовой тыл. Он исключительно быстро и организованно откликался на все нужды фронта. Население Астраханского округа не только самоотверженно трудилось. Когда требовала обстановка, оно также непосредственно принимало участие в вооруженной борьбе, что проявилось в защите промышленных объектов, железнодорожного и водного транспорта от нападения вражеской авиации и наземных отрядов. Летом и осенью 1942 года с новой силой были приумножены героические традиции защитников Астрахани периода гражданской войны.

Всю многогранную сложную жизнь прифронтового тыла возглавляла окружная партийная организация. В октябре в ее составе насчитывалось 736 первичных организаций, объединяющих более 10 тысяч членов и кандидатов в члены партии. В те дни партийные организации всюду являлись боевыми штабами, в которых быстро и смело решались большие и малые, но всегда важные вопросы, связанные с оказанием всемерной помощи войскам, обороняющим район Астрахани.

Промышленность Астрахани и округа изготовляла вооружение и боеприпасы, продовольствие и обмундирование, строила новые и ремонтировала побывавшие под огнем суда, переоборудовала речные буксиры, сейнеры и другие суда и боевые корабли. Часто рабочие, инженеры и техники по нескольку дней не выходили из цехов, ибо заказы фронта, несмотря на всю сжатость сроков их выполнения, надо было сдавать с опережением. И поэтому они не раз получали благодарность командования. В разгар битвы за город на Волге командующий Сталинградским фронтом генерал-полковник А. И. Еременко прислал рабочему коллективу судоверфи им. С. М. Кирова такую телеграмму: «Благодарю за помощь. Понтоны очень нужны для Сталинграда. Ждем новых»[33]. В отделении Центрального военно-морского архива в Москве хранится один приказ командира боевой военно-морской базы капитана I ранга Д. Г. Жмакина от 5 октября 1942 года. Вот несколько строк из этого документа истории, который не требует комментариев:

«Коллектив завода им. К. Маркса 28 сентября с. г. получил срочное задание: произвести ремонт важного объекта. В мирных условиях на производство работ потребовалось бы более 7 суток напряженной работы. Однако коллектив завода, учитывая всю важность поставленной задачи, путем правильной организации работы, не теряя ни минуты, выполнил задание за двое суток… Указанному коллективу выношу от лица службы благодарность и желаю дальнейших успехов в работе»[34].

В период битвы на Волге значительную часть перевозок для Сталинградского фронта выполняла Рязано-Уральская железная дорога, в состав которой входило Астраханское отделение. Сообразуясь с нуждами фронта, в начале октября оно было преобразовано в военно-эксплуатационное отделение (начальник полковник В. Г. Панасенко). 4 августа 1942 года Государственная комиссия приняла в эксплуатацию железнодорожную линию Кизляр — Астрахань, а 6 августа вступила в строй ее паромная переправа через Волгу у Астрахани.

Работа Астраханского отделения проходила в обстановке непрерывных налетов фашистской авиации, частых перерывов движения и связи. Особенно варварской бомбардировке подвергались станции Верхний Баскунчак, Верблюжье, Владимирова. На линию Гмелинская — Астрахань было совершено около 400 налетов вражеской авиации, ею было сброшено более 8500 бомб. Налетам подвергалась и железнодорожная линия Астрахань — Кизляр. И несмотря на это, железнодорожники, постоянно рискуя жизнью, прилагали все усилия, чтобы скорее доставить войска и грузы на фронт. Машинисты водили поезда с высокотехнической скоростью без захода в локомотивное депо, при нападении вражеской авиации искусно маневрировали составами и выводили их из зоны опасности. Когда гитлеровцам удавалось все же обстрелять наливной поезд, паровозники и кондукторы, чтобы не допустить потери горючего, забивали в цистернах пробоины деревянными колышками. Большим был перечень фронтовых дел, совершаемых железнодорожниками. Но нередко бывало, что, спасая составы и грузы, они гибли смертью героя.

Когда на дальних подступах к Астрахани развернулись бои, окружком партии и Городской комитет обороны, опираясь на партийные организации, советские органы, всех трудящихся округа, начали осуществлять ряд дополнительных военно-мобилизационных мероприятий.

В условиях нависшей угрозы над Астраханью первоочередное значение приобретало ускорение строительства на правом берегу Волги оборонительных обводов, а внутри города — оборонительного рубежа. Чтобы сооружение оборонных объектов превратить во всенародную стройку, Городской комитет обороны 25 августа опубликовал обращение, в котором говорилось: «В годы гражданской войны трудящиеся Астрахани под руководством незабвенного Сергея Мироновича Кирова своей сплоченностью, стальной волей к победе, самоотверженным трудом и преданностью Родине отстояли устье Волги от наседавших со всех сторон врагов. Ныне, как и в те годы, трудящиеся нашего округа как один, должны стать грудью на защиту своего родного края. Городской комитет обороны ставит задачей закончить строительство оборонительного рубежа. Все возможности для этого имеются. Необходимы лишь самоотверженная и беззаветная работа, величайшая организованность и железная дисциплина».

Партийные организации повсюду разъясняли населению этот документ. В ответ на обращение новые тысячи людей включились в армию строителей. В конце августа — начале сентября здесь уже трудились ежедневно более 20 тысяч населения. К исходу октября два из трех обводов и городской рубеж были готовы. Последний, третий обвод вступил в строй к началу декабря.

* * *

Правильно сказал поэт: из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд! В дни Сталинградской битвы район Астрахани от врага отстояли совместными героическими усилиями воины Красной Армии, Военно-Морского Флота и труженики прифронтового тыла. Но решающее значение для исхода его обороны имела героическая борьба Сталинграда. Об этом всегда помнили защитники города в устье Волги. Еще в те грозные дни, накануне 25-й годовщины Великого Октября, они в письме сталинградцам писали: «Мы твердо знаем, что оборона Сталинграда есть в то же время оборона Астрахани»[35].

В дни контрнаступления войск Сталинградского фронта 28-я армия прочно удерживала в своих руках астраханский обвод и ударной группировкой продвигалась с боями на Яшкуль, Элисту. Вражеские войска были разгромлены. С освобождением 31 декабря 1942 года столицы Калмыцкой АССР от немецко-фашистских захватчиков Астраханское направление было ликвидировано. В этих боях тысячи воинов проявили мужество и героизм. А сколько было героев в частях 28-й армии, когда они в январе 1943 года, прокладывая себе путь к Ростову-на-Дону, в морозную стужу вброд форсировали соленый незамерзающий Маныч и захватили на противоположном берегу плацдармы в тех местах, где этого меньше всего ожидали гитлеровцы. Уже потом, присутствуя на допросе пленного немецкого полковника в Сальске, я слышал, как он говорил: «То, что совершили ваши солдаты, непостижимо уму!» Это признание говорило само за себя. Противники, как известно, комплиментов не говорят.

Героическая оборона района Астрахани в дни Сталинградской битвы — одна из ярких страниц истории Великой Отечественной войны.

Сканирование — Беспалов, Николаева.

DjVu-кодирование — Беспалов.

Примечания

1

Гельмут Вельц. Солдаты, которых предали. М., изд-во «Мысль», 1965, стр. 70.

2

Гельмут Вельц. Солдаты, которых предали. М., изд-во «Мысль», 1965, стр. 69.

3

Гельмут Вельц. Солдаты, которых предали. М., изд-во «Мысль», 1965, стр. 74–75.

4

Гельмут Вельц. Солдаты, которых предали. М., изд-во «Мысль», 1965, стр. 75–77.

5

Ему было приказано заложить большой заряд под стену цеха № 2 (Прим. ред.).

6

Гельмут Вельц. Солдаты, которых предали, М, изд-во «Мысль», 1965, стр. 77–82.

7

А. М. Самсонов. Сталинградская битва. М., 1968, стр. 420.

8

Великая Отечественная война Советского Союза. Краткая история. М., 1970, стр. 225.

9

Роковые решения. М., 1958, стр. 150.

10

М. Мэтлоф и Э. Снелл. Стратегическое планирование в коалиционной войне 1941–1942 гг. М, 1955, стр. 276.

11

Там же.

12

Г. К. Жуков. Воспоминания и размышления. М., 1960, стр. 406.

13

Бык — боевой комплект снарядов.

14

В. П. Скоробогатов работал помощником начальника политотдела по комсомольской работе 28-й армии Сталинградского фронта.

15

Битва за Сталинград. Волгоград, 1969, стр. 13.

16

«Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. Москва, 1967, стр. 388.

17

Во второй половине июля штаб Сталинградского военного округа был переведен из Сталинграда в Астрахань.

18

Г. Дёрр. Поход на Сталинград (оперативный обзор). Москва, 1957, стр. 60.

19

Г. Дёрр. Поход на Сталинград (оперативный обзор). Москва, 1957, стр. 39.

20

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. Краткая история. Москва, 1970, стр. 173.

21

Газета «Комсомольская правда», 31 декабря 1942 года.

22

Неподалеку от усадьбы совхоза «Революционный долган» по обеим сторонам единственной в то время дороги Улан-Эрге — Яшкуль лежали огромные песчаные массивы, которые были труднопроходимыми даже для человека. В силу этого участок дороги, пролегавший между песчаными массивами, представлял собой нечто похожее на горловину. Эту горловину и использовал отряд, чтобы преградить путь гитлеровской дивизии.

23

Архив МО СССР, ф. 1122, оп. 4807, д. 1, лл. 1–2.

24

Архив МО СССР, ф. 382, оп. 8523, д. 29, л. 1.

25

В боях за Родину. Лучшие люди нашей армии. Выпуск первый. Издание политотдела армии, 1942, стр. 44.

26

Газета «Правда», 15 октября 1942 г.

27

Партийный архив Волгоградской области (ПАВО), ф. 171, оп. 1, д. 69, л. 73.

28

Архив МО СССР, ф. 382, оп. 8523, д. 17, л. 13.

29

Речь идет о 6-й полевой и 4-й танковой.

30

Г. Дёрр. Поход на Сталинград (оперативный обзор), стр. 51–52.

31

Газета «Каспиец», 3 июля 1960 г.

32

Газета «Сталинградская гвардия», 8 октября 1942 года.

33

АПА, ф. 345, оп. 345-2, д. 15, л. 7.

34

Отделение ЦВМА в Москве, ф. 171, д. 16332, л. 92.

35

АПА, ф. 6, оп. 3, д. 285, л. 31.

Content

САМЫЕ ТРУДНЫЕ ДНИ

В. И. Чуйков, Маршал Советского Союза САМЫЕ ТРУДНЫЕ ДНИ

И. К. Ребров, гвардии майор в отставке, участник окружения гитлеровских войск под Сталинградом ТАНКИ ЗАМЫКАЮТ КОЛЬЦО

П. А. Беляков, подполковник запаса СОКОЛ УМИРАЕТ В НЕБЕ

С. Ф. Осипов, бывший заведующий отделом транспорта и связи Сталинградского горкома КПСС СЫНЫ ВОЛГИ

М. И. Кирдянов, бывший начальник разведотдела артиллерии 21-й армии, ныне гвардии полковник в отставке, член Союза журналистов СССР РАСЧИЩАЯ ПУТЬ ПЕХОТЕ

В. П. Скоробогатов, майор в отставке ЮЖНЕЕ СТАЛИНГРАДА

Примечания