Остров Укенор

Анна Удьярова

А. К., И. С., Р. М., О. А., А. Я., Д. Ф., М. М., Ю. Т., М. К., А. Н.,

А. К., А. Г., Т. В., Я., В., М., Ю. М., С. К. и всем, настоящим и будущим,

читателям первой части истории Шестистороннего Королевства

Птицы всех разновидностей наличествовали в изобилии, и мы с восторгом швырялись в них камнями и комьями земли. Особенно малиновок, пользуясь их доверчивостью, мы уничтожали в несметных количествах. А гнезда жаворонков, заполненные яйцами, ещё тёплыми от материнской груди, мы с особенным наслаждением растаптывали ногами в пух и прах в соответствующее время года.

Но главными нашими друзьями были крысы, жившие за ручьём. Длинные такие, черные. Мы приносили им такие яства с нашего стола, как сырные корки и вкусные хрящики, ещё мы притаскивали им птичьи яйца, лягушек и птенцов. Восприимчивые к этим знакам внимания, они сновали вокруг при нашем появлении, выказывая доверие и признательность, взбирались по нашим штанинам и повисали на груди. Тогда мы усаживались посреди них и скармливали им с рук славную жирную лягушку или дроздёнка. Или же, внезапно схватив упитанного крысёныша, отдыхавшего после трапезы у нас на животе, мы отдавали его на растерзание его же мамаше, или папаше, или братцу, или сестрице, или ещё какому-нибудь менее удачливому родственничку.

Именно в таких случаях, решили мы после обмена мнениями, мы становились ближе к Богу.

С. Беккет. Уотт

© Анна Удьярова, 2019

ISBN 978-5-4496-8335-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Форин, бывший Мастер Реальнейшего.

Флейтист, бывший Мастер Игры.

Каменистая дорога в пустыне, освещённая лучами уходящего солнца. Вдалеке виднеется единственное засохшее дерево. Форин и Флейтист медленно идут по дороге, то и дело оглядываясь.

Флейтист (вздыхая). Нет, эти декорации мне не нравятся… То ли дело в Шестистороннем, помнишь? Всё это… великолепие! Города, горы… Море, наконец!

Форин усмехается и идёт быстрее. Флейтист пытается не отставать.

Флейтист. Послушай, я знаю… знаю, что ты сердит на меня… и понимаю, что у тебя… что для этого есть некоторые… основания. Но… даже по меркам Шестистороннего… прошло уже столько лет… ты мог бы… мог бы… Да подожди же ты, стой!

Форин, ушедший вперёд, садится на дорогу, скрестив ноги.

Флейтист догоняет его и, помедлив, садится рядом.

Флейтист. Так вот, за всё это время. Ты не сказал мне ни слова. Это невозможно. Даже камни в этой пустыне — и те проявили бы сочувствие. Я хожу за тобой, как пёс. А ты до сих пор не привёл меня к морю. А зачем иначе ходить за человеком? Если он даже к морю не приводит? Совершенно ведь незачем, да. Играть ты не хочешь… (Опустив голову, неразборчиво бормочет.)

Флейтист. Знаешь, я часто вспоминаю Шестистороннее. Нет, правда! Даже с людьми, представляешь? Скучаю, видимо. Интересно, как там королева справляется. И твой мальчишка — чем теперь занят? Ах да, он ведь одолжил все свои монеты Выбора тебе, теперь наверняка обрастает ракушками на маяке.

Форин поднимается и снова идёт к горизонту. Флейтист, ругаясь, плетётся следом.

Флейтист. Ну ладно, извини, больше не буду. Прости меня. Ты ведь тоже боишься, я знаю. Что мы здесь навсегда. На целую вечность. (Усмехается.) Как будто бывает половина. Или там четверть… Не может быть, чтобы вот так всё закончилось. Чтобы нас не забрали отсюда. Совсем. Никогда. Что никто не придёт, когда мы заплачем от отчаяния — а знаешь, я уже близок к тому. Я могу теперь поверить в кого угодно. Нет, правда, в любого, кто заберёт нас отсюда. А тебе, кажется, всё равно. Если бы мы играли в ту весёлую игру — помнишь, кто первым докажет, что он не галлюцинация, — ты бы уже давно проиграл, проиграл!

Форин останавливается и, улыбаясь, смотрит на горизонт пустыни. Флейтист забегает вперёд и заглядывает ему в лицо.

Флейтист. Ну что ты там видишь? Что? Там ведь ничего нет!

Форин. Море. Я вижу море. Мы ведь играем в игру «Кто первый увидит море», забыл? И ты проиграл. (С улыбкой.) И да, не плачь слишком громко, а то ещё явится хор тебя утешать.

Глава 1

Не своё место

Осеннее море медленно каменело. Становилось строгим, тёмно-серым и будто квадратным. Море взрослело — чтобы бесстрастно бушевать после Дня осенних привидений, когда можно становиться самим собой.

Надежды на крошки тепла, которые принцесса Лето ради забавы каждый год бросала земным птичкам из окна своей высокой башни, исчезали. Принцесса скучала, засыпала, чёрствый хлеб с глухим стуком выпадал из её тонких рук и доставался крысам. А птички, отчаявшись получить хоть немного пищи, умирали. У осенних сказок всегда был один и тот же скучный финал.

Унимо сидел на любимом месте Смотрителя Маяка — на окне, открытом горизонту. Если смотреть из этого окна, то маячная башня кажется кораблём. Как фрегат, на котором Нимо провёл несколько дигетов двенадцать лет назад, избегая после этого морских путешествий.

Новый смотритель маяка на Исчезающем острове занимал не своё место. Не чужое — поскольку тот, кому оно принадлежало по праву, навсегда исчез из этого мира, оставив щедрое наследство, — но именно не своё. Унимо улыбнулся этим скрипучим мыслям, и его улыбка была под стать: такая же старая и ржавая. Хорошо, что на маяке не было никого, кто мог бы выступить в роли критика улыбок. А ещё у нового смотрителя не было никого, подобного Триксу, кто был бы способен научить его улыбаться правильно, не пугая единственное старое зеркало над умывальником, которое временами ворчало голосом Мицы: «Только посмотри, что у тебя с лицом».

Осеннее море холодело с каждым днём, запахи мёртвых водорослей и мокрых камней мешались с мятой первых заморозков, принесённой с побережья Островной стороны.

Нимо плотнее закутался в старый зелёный плащ и вспомнил страшный сон, который приснился ему утром, когда он спал, как все смотрители маяков, перевернув замершие песочные часы ночи. Возможно, из-за того что смотрители не совпадали с другими людьми в этом чередовании сна и бодрствования, он и был так одинок. «Ну да, конечно!» — ещё одна неудачная улыбка. Трикс непременно расхохотался бы.

Во сне смотритель так же сидел на галерее маяка, вглядываясь в горизонт. Вроде бы это был сон, поскольку потом Нимо увидел Птиц. Белых птиц, похожих на чаек, но раза в два больше и с железными клювами-серпами. Птицы летели на свет маяка, как мотыльки на забытый в саду ручной фонарь. Но вместо того чтобы погибать, как и полагается созданиям, бездумно стремящимся к свету, они залетали в широкие окна галереи и набрасывались на беззащитного смотрителя. Нимо во сне забрался под стол, опрокинув масляную лампу, но это не помогло: Птицы хлопали крыльями и резали воздух клювами. Мир состоял из мельтешения белых крыльев (и запах, запах мокрых перьев — этот запах беды!) и лязга голодных клювов. Впрочем, усилия чаек-переростков не были бесплодными: они не один раз достали трусливого смотрителя в его убежище. Больше всего досталось рукам, которыми Унимо из последних сил закрывал лицо. И мысли были всё такие простые: чтобы не задели глаза, чтобы не вцепились в волосы, чтобы не поняли, что ещё живой…

Вытянув перед собой руки, Нимо рассматривал в свете ярких ламп длинные багровые линии, проведённые по коже кистей, пястей и пальцев, неровные из-за застывшей крови. Шкура животного, по ошибке такая тонкая и непрочная, легко принимающая отпечаток любой жестокости. Тот, кто создал этот холст, наверняка знал толк в современной живописи. И в боли. Третья за ночь улыбка предназначалась Ему.

Стряхнув сонную оторопь, Нимо спрыгнул с галереи, проверил лампы и отправился ставить на огонь чайник. По пути прихватил листы, исписанные прошлой ночью: пойдут на растопку очага. На полях черновиков переводов с синтийского и заметок по хронологии летописей Шестистороннего щерились пришедшие на запах крови бесполезные строчки. Их Нимо сожжёт с особым удовольствием.

Окна, снаружи

покрытые солью

ушедшего моря.

Покрытые кровью

чудовищ, которые

ночью отчаянно бились

в твои безответные стёкла,

попались в сети зари

и сдохли…

Вода из бочки, как всегда, пахла старым деревом и морем. Унимо набрал чайник, зажёг огонь в очаге — воспроизводя этот нехитрый ритуал, слишком простой, чтобы на нём можно было сосредоточиться и спрятаться от мыслей. Мыслей-чаек. Чаек-переростков с острыми клювами.

Кофе давно закончился. Мица обещала привезти, когда они с мужем поедут на ярмарку урожая в Навитер — ближайший город Островной стороны, в котором кофе не отдавал утренним уловом.

Мица. Нимо смотрел в огонь, ожидая, пока закипит вода. Мица приходила вчера с шестилетней Фиолой, они так же сидели и ждали, пока приготовится чай. Унимо водил девочку полюбоваться видом с галереи маяка, тонкими стёклами ламп и огромной изогнутой линзой — ей, казалось, никогда не надоедало это единственное развлечение, которое мог предложить «дядя Нимо». Она спрашивала про дельфинов, и про корабли, и про ночь. То, что смотритель мог не спать ночью, было для Фиолы, видимо, неоспоримым доказательством избранности и недостижимой мечтой.

Мица приходила к смотрителю маяка два или три раза в месяц, приносила почту и договоры, сыр, хлеб, сушёные травы, передавала просьбы из посёлка. Они, как взрослые, пили чай и обсуждали погоду (о, эта тема у моря была неисчерпаема!) и нехитрые новости местных жителей. Иногда вспоминали Трикса, совсем редко — Форина, никогда — Мицу и Нимо.

Как-то давно, ещё в другом мире, Мица сказала, что Нимо уедет с маяка. А она останется. Она и осталась. Спустя пять лет вышла замуж за молодого рыбака (Нимо даже был на свадьбе — он помнил раздражающее ощущение песка в надетых по случаю новых ботинках, когда он вместе с другими плёлся вдоль берега в праздничном шествии, держа на нитке рвущегося в небо воздушного змея с блестящим на солнце хвостом), переехала от отца-старика Петрела, который стал ещё более угрюмым и теперь почти не выходил из дома, через год — родила дочку, а сейчас ждала второго ребёнка. Она осталась, да.

Сначала Унимо пытался общаться с жителями посёлка, но потом, устав натыкаться на отражение Форина в каждом их взгляде, стал всё реже приходить на большую землю. А затем и вовсе ограничился походами к Петрелу за новыми письмами для перевода и припасами. Мица сначала пыталась выманить Унимо, звала его гулять, притворялась, что всё как раньше, как в детстве. Потом обижалась. А потом поняла, что её друг действительно уехал — и тогда первый раз почувствовала, каково терять друзей, впервые чуть отошла в сторону и с научным любопытством смотрела на себя, одиноко сидящую на скалах там, где тонкой линией протягивалась узкая песчаная полоска от Исчезающего острова. В нужное время появился молодой красивый рыбак, который не собирался никуда уезжать — разве что на ярмарку в город, чтобы продать сушёную рыбу и купить янтарные бусы для самой красивой девушки побережья.

Чайник вскипел. Задумавшись, Унимо машинально протянул руку и тут же одёрнул её, наткнувшись на горячий железный бок. Хранитель реальнейшего часто так обжигался. Реальность была строга, как будто он тянулся за счастьем, а не за парой кружек горячей воды с запахом летних лесных трав.

Когда бледный рассвет нехотя выбрался на небо из-под одеяла моря, Унимо потушил неуместные лампы и тут же заснул, положив голову на стол рядом с остывшим чаем.

Но насладиться дневным отдыхом смотрителю маяка не дали: не прошло и пары часов, как он проснулся, заслышав посетителей. Эхо маячной башни сообщило, что их было двое, они поднимались по длинной спирали лестницы быстро и уверенно, как не поднимался на маяк никто из посёлка.

Впрочем, Унимо ошибся: один из незваных гостей был местным жителем. Примар рыбачьего посёлка Томэр Стор, с которым смотритель виделся всего несколько раз (и всегда это были случаи, когда жителям угрожала опасность и требовалась срочная помощь), осторожно поднялся на галерею и замер у входа, испытывая очевидную неловкость. Раньше он никогда не приходил на маяк сам, присылал кого-нибудь из подросших сыновей. Тар Томэр удивлял Унимо своей деятельной силой и предприимчивостью. «Мастера реального» — называл таких людей Форин. С долей уважения, которое редко доставалось от него кому-нибудь вне реальнейшего. И всё равно Нимо, признавая за ними право на реальное, не мог до конца доверять людям, которые так демонстративно не сомневаются ни в чём. Возможно, каждый такой человек просто хорошо прятал все сомнения, как сказочный колдун Лесной стороны прятал свою смерть. Унимо не знал, поскольку не считал себя вправе искать намеренно скрытое — во всяком случае, без необходимости.

Другой посетитель вёл себя куда более уверенно, хотя и в рамках снисходительной вежливости. Он сразу, как только поднялся, сделал несколько шагов в сторону Унимо, кивнул и сказал:

— Доброго утра, лори Ум-Тенебри. Простите за беспокойство. Шэйлир Оре Лейтери, недавно назначен королевским квестором при наместнике Островной стороны — вот, объезжаю все поселения.

Лори королевский квестор был высок, строен, одет в удобную и изысканную дорожную одежду точно по размеру — и будто весь мир так же был ему точно по размеру. Лицо его любому, кто в своё время имел дело с птичниками, не оставило бы сомнений в том, что он из этой породы. И хотя Общество Королевских Птицеловов было распущено на следующий день после вступления на престол королевы Тэлифо, с уничижительными формулировками «за превышение дарованных полномочий, незаконные преследования подданных Шестистороннего Королевства, в том числе приведшие к трагическим последствиям», но птичники, очевидно, никуда не делись. Все двенадцать лет у затворника-смотрителя просто не было случая в этом убедиться — а теперь, верно, пришло время.

Бросив взгляд на хмурого Томэра, Нимо едва не шагнул назад, к стене: казалось, лори квестор сразу занял изрядную часть пространства на галерее и не собирался отступать. Унимо постарался как можно быстрее отыскать одну из сотен невозмутимых улыбок Форина, словно актёр, опаздывающий на представление и на ходу цепляющий бумажную бороду.

Обдумывая ответ, смотритель отказался от вариантов предложить располагаться (он никого в гости не приглашал!), спросить, чем обязан неожиданному визиту (он не должен спрашивать то, что ему и так обязаны сказать), поэтому просто молча изобразил готовность слушать, раздражаясь ещё и от того, что теперь жители посёлка будут знать о его шейлирском происхождении.

Лейтери, не встретив заискивающего фальшивого гостеприимства, обычного для тех, к кому он приходил в качестве квестора, на мгновение сбился, но тут же понимающе улыбнулся:

— Мы постараемся не занять много вашего времени, лори.

Унимо всё-таки указал на табурет и кресло в углу — всё, что было на галерее, — а сам устроился на окне, больше напоминающем раму для морского пейзажа.

— У вас тут очень красиво, — вежливо заметил шейлир. Но никто его не поддержал, поэтому ему пришлось продолжить: — Я просматривал книгу жителей посёлка и с удивлением обнаружил, что вашего имени там нет. Мне даже пришлось пересмотреть книгу дважды. У меня были точные сведения из Тар-Кахола о месте вашего пребывания — ну, понимаете, такие люди, как вы, имеют особое значение для Королевства, — тут его улыбка стала таинственной, а Унимо словно вылили за шиворот кружку ледяной воды, — и вдруг, представьте себе, я не нахожу вашего имени в списке местных жителей. Хотя, как вы, конечно, знаете, по Правилу для поселений каждый, кто останавливается в какой-либо местности Королевства более тридцати шести дигетов непрерывно, должен быть внесён в книгу жителей, — тут лори, очевидно довольный этим обстоятельством, впервые взглянул на примара, неловко пристроившегося в кресле в углу.

Разумеется, Унимо никогда не задумывался об этом. Его практическое знакомство с законами Королевства закончился давным-давно, когда в Ратуше Тар-Кахола ему отказали в поиске работы из-за его шейлирского титула. С тех пор он не мог даже подумать, что к чему-либо из его мира можно применить вот эти чудовищные слова, которые с таким серьёзным видом произносил квестор.

— Поэтому, — выдержав паузу, продолжал Лейтери, — для установления меры вины тара примара в указанных нарушениях, обстоятельств, тому способствовавших, и мотивов, побудивших к этому деянию, я непременно должен был встретиться с вами.

На мгновение Унимо показалось, что это неудачная шутка. Но примар Томэр действительно был напуган, хотя и старался держаться со всем самообладанием рыбацкого характера.

Нимо разозлился: ему надоел этот глупый разговор, эта пустая трата времени, эти замысловатые угрозы. Захотелось освободиться от этого душного квестора. Вдохнуть воздуха реальнейшего.

— В таком случае могу вас заверить, лори королевский квестор, что это полностью моя вина, — притворно погрустнел Унимо. — Я отказывался сообщать тару примару своё имя, хотя он много раз просил меня это сделать, поэтому никакой возможности записать меня в книгу жителей не было, кроме как под чужим именем, что, согласитесь, недопустимо. Не могу сказать, что я сожалею, поскольку слышал ещё в детстве, что подданные Шестистороннего могут перемещаться между землями и сторонами по своему усмотрению, не спрашивая дозволения кого бы то ни было, и у меня есть надежда, что это и до сих пор так.

На самом деле, примар никогда не спрашивал ничего подобного. С тех пор как исчез Форин, жители посёлка вообще не докучали вопросами новому смотрителю — и его это полностью устраивало.

Квестор был рад началу разговора. Он оказался в своей стихии.

— Конечно, лори Ум-Тенебри, вы совершенно правы. Запись в учётной книге производится исключительно для нужд королевских служащих и не имеет цели ограничивать права подданных или контролировать их перемещение. Но хочу сообщить вам, лори, что все жители посёлка, кроме вас, записаны в книгу. Это выглядит очень похожим на злоупотребление положением, хотя и объяснимым, но едва ли оправданным.

Унимо прикрыл глаза. Чтобы почувствовать равновесие, покачнуться, но устоять на шатких мостках через весенний ручей. Вода играет, пробует свои молодые силы, плавится на солнце, но это обманчивое тепло: пока ещё слишком ранняя весна…

— Я думаю, что у вас уже достаточно сведений для того, чтобы принять решение, лори квестор, и если других вопросов ко мне нет…

Квестор улыбнулся — и Унимо, покачнувшись, упал в ледяную воду. Нет, так просто этот бывший птичник уходить не собирался, глупо было надеяться. Он из тех людей, у которых всегда есть вопросы.

— Лори Ум-Тенебри, ещё один небольшой вопрос, связанный, впрочем, с предыдущим. Хотелось бы уточнить основания пользования этим… хм… жилищем. Маяк принадлежит казне, как любое сооружение древнее двух сотен лет. А любой, кто пользуется таким имуществом как своим, должен получать письменное разрешение полномочного претора и уплачивать взносы. Могу ли я взглянуть на ваше разрешение?

Унимо мысленно отправил квестора к Окло-Ко. А сам вспоминал Форина, его точные движения, холодные усмешки. Интересно, посмели бы они явиться вот так к настоящему Смотрителю? Вспомнил и Трикса — даже взглянул в тот угол, в котором так любил сидеть немой, используя любую возможность выразить болтливым людям своё презрение.

Квестор ещё что-то говорил, но слов не было — Унимо видел только старательно вылепленные интонации, а потом и они исчезли, растворившись в мерных ударах волн.

Нимо закрыл глаза. Форин был здесь, рядом, стоял в недоумении, что кто-то занял его любимое место на окне. С ним ничего не случилось — да и что могло случиться с Мастером Реальнейшего в любом из миров? Лицо Смотрителя в свете ламп было бледным, словно крыло чайки в свете луны. Унимо усмехнулся своим наивным сравнениям, но тут же услышал звук, с которым крыло взрезает воздух. Чайки из сна — они возвращались. Они были неподалёку, стремились к маяку, не в силах противостоять его фотонному зову… Нимо ощутил волну злой радости, представив, как огромные птицы набросятся на самодовольного квестора, сдёрнут с него маску привыкшего только спрашивать, заставят отвечать страхом на бессловесные вопросы длинных острых клювов. Взорвут кожу, доберутся до беззащитных костей, заливая пресный мир квестора мятным сиропом боли…

И тут примар, набравшись, наконец, смелости, негромко кашлянул и решился вступить в разговор:

— Лори квестор… Разрешение полномочного претора есть, у нас в архиве. Выдано на смотрителя маяка. На смотрителя, без указания имени. А взносы мы ежегодно во время осенней ярмарки платим, из казны посёлка…

Смотритель открыл глаза и с удивлением взглянул на примара. На мастера реального, который, сам того не ведая, спас заносчивого квестора.

— Я вынужден буду проверить, тар Стор, все ли жители посёлка разделяют вашу уверенность в необходимости тратить казну на поддержание маяка, который не указывает путь ни одному кораблю…

— Довольно! — Унимо спрыгнул с окна и смотрел прямо на квестора, не скрывая своего раздражения. — Вы и так сказали слишком много, лори Лейтери. Здесь, на маяке, который не указывает путь ни одному кораблю, это не принято.

Квестор поднялся, сохраняя ту самую улыбку, которая потом снилась его незадачливым собеседникам. Ту, от которой — жди беды.

— Разумеется, здесь всё устроено по вашим правилам. И никто не смеет вам перечить, даже вот тар примар покрывает вас.

Не дать квестору уйти. Не позволить ему так безнаказанно ухмыляться на маяке! Окунуть его с головой в реальнейшее и смотреть, как он будет захлёбываться, смешно разевая рот… Нет, Унимо не думал об этом всерьёз, не думал (ведь не думал?). Лучше уж злиться на себя: привык жить в своей раковине, самодовольный моллюск! Забыл, что кто-то может прийти и вытряхнуть тебя, и наблюдать, как смешно ты сокращаешь чувствительное тельце, жалкий, лишённый убежища.

Сердце колотилось камнем в железной банке, выброшенной на берег прибоем.

Краем взгляда Нимо заметил длинное белое перо, которое порыв ветра бросил в окно галереи. Это была удача, это было спасение: он смотрел на стержень и опахало и размышлял о том, как перо южного альбатроса могло оказаться так близко к берегу. Если бы перо было с тёмными пятнами, то было бы понятно: северные альбатросы часто пролетали над Исчезающим островом, устремляясь домой после путешествий в тёплые края. Но ведь перо было абсолютно белое…

Лори Лейтери, вероятно, понял, что ему больше ничто не угрожает.

— Не зря мне советовали быть осторожным, — сообщил он, отступая к лестнице, по которой уже спускался, уходя по-синтийски, осмелевший примар. — Но берегитесь, лори Ум-Тенебри, ваше время вышло.

Как много лет назад, Унимо сидел на полу галереи, прижимаясь спиной к стене — так, чтобы никто снаружи не мог бы его увидеть. Не мог бы насладиться зрелищем беспомощного Мастера Реальнейшего, который вдруг скорчился на полу, не выпуская из рук длинное белое перо.

Унимо закутался в тёплое тёмно-зелёное покрывало, которое в прошлом году подарила Мица, и выбрался на галерею маяка с кружкой крепкого травяного чая. Солнечные лучи, выжатые в кружку. Компресс на сердце. Которое теперь стучало через раз, не попадая даже в ленивый ритм волн.

Кто из них ни обернулся белой птицей и потерял перо — отец ли, Форин, кто-то ещё, — он спас квестора. А Унимо должен теперь спасать себя сам. Как умеет.

Подумать только — у него требуют налоги, разрешение и прочее. Как будто он, Унимо, должен об этом думать. Какая наглость. Но он не мог ничего им противопоставить — даже не знал, что посёлок платит за него сбор. Не за него, впрочем, а за смотрителя маяка. Маяка, который не указывает путь ни одному кораблю. Но за всё нужно платить — так, кажется, они говорят? Тем более за излишества и сказки.

Унимо устало прикрыл глаза и чувствовал на веках лёгкое касание неуловимого осеннего света, который то пробивался из-за низких туч, то снова исчезал. Вдруг стало совсем темно: на мгновение по лицу смотрителя мелькнула тень.

Ласточка! Чёрный блестящий комок на камнях галереи. Откуда ей было взяться на осеннем Исчезающем острове?

Нимо всегда пропускал тот самый момент: слишком медленно двигались его веки. Вот и теперь — увидел только, как Тэлли поправляет сбившееся от ветра чёрное платье и медлит, поднимая взгляд. Очень медленно, так что он уже перестаёт удивляться, успевает перепроверить: ну да, всё верно, двенадцать лет не виделись.

— Привет, Нимо, — сказала она и хотела было обнять друга, но не решилась.

Неловкость незаконченного объятия. Птенец, который так и не смог взлететь, обречён на смерть.

Зачем сама королева Шестистороннего появилась на маяке на окраине Островной стороны — вот что было важно. Поэтому Унимо не думал о том, какой измученной выглядит Тэлли, как она нервно сжимает руки, как радостно и как невыносимо снова видеть её. И как не разбудить бы от такой встречи призрак Форина.

— Привет, Тэлли, — ответил смотритель, собрав всё тепло, которое ему оставил осенний день.

Он сбежал из Тар-Кахола. Он хотел быть один. Он спрятался на маяке. Она охраняла это одиночество — только присылала письма раз или два в год, на которые Унимо отвечал безобразно короткими записками.

— Нужна твоя помощь, — выдохнула Тэлифо.

— Чай ты не будешь, да? — обречённо уточнил Унимо.

Королева покачала головой. Не было времени. Если смотритель согласится, она напоит его лучшим чаем или кофе в Шестистороннем. Только бы он согласился.

— В Тар-Кахоле появился мастер, который может делать с людьми, что угодно. Понимаешь, совершенно что угодно, с любой толпой. И никто из нас не может его остановить. Он… непонятно, что ему нужно, но я сама его видела. Заглянула ему в глаза. Мне не было так страшно уже давно, с тех пор как исчез Флейтист. Но тот был игрок, а этот не играет. Он будет убивать просто так, потому что ему этого захочется… Мы не справимся без тебя.

В силе неизвестного мастера королева и члены Королевского Совета имели возможность убедиться лично. Тэлли и лори Мэлл — председатель Совета — получили одинаковые записки, автор которых предпринял все возможные меры, чтобы остаться неизвестным. «На открытии осеннего сезона в Королевском театре вас ждёт по-настоящему удивительное зрелище. Не пропустите». Мэлл сразу же, по своей привычке не советуясь с королевой, распорядился выставить охрану у театра, приказал лучшим квесторам прибыть на представление под видом зрителей и быть настороже.

На срочном совещании решено было попытаться не допустить распространения слухов (отчасти это удалось) и выяснить, кто дерзнул угрожать королеве Шестистороннего и её Совету (эта задача оказалась непосильной).

Тэлли, повинуясь своей тревоге, пригласила Мастера Врачевателя. Она чувствовала, что автор записок — из реальнейшего. Поэтому хотелось, чтобы рядом был кто-то из сильных мастеров. Грави был так искренне рад неожиданному приглашению вечно занятой королевы, что ей стало совестно открывать истинную причину.

Сначала представление шло своим чередом. Грави, далёкий от театрального искусства, старательно разглядывал сцену, не замечая, как нервно озирается его спутница.

А потом, когда даже Мэлл немного успокоился, на сцену поднялся он. Ничем не примечательный молодой горожанин. «Что-то у вас тут скучно. Не хватает драматизма», — заявил он, усаживаясь в кресло, с которого вскочил перепуганный актёр. И тут же в проход между рядами рухнула огромная тяжёлая люстра с серебряными подсвечниками. К счастью, никто не пострадал.

— Вот так будет поживее, — улыбнулся он. И пояснил, повернувшись к публике: — Демонстрация искусственности этой границы, которая кажется такой незыблемой. Естественной. Ограждающей зрителей от всего плохого, что может произойти. Только за ней можно проявить великодушное сочувствие героям…

Паника не началась исключительно потому, что он не любил панику. Заставил зрителей замереть и молча смотреть на него. Те немногие, которым он оставил возможность что-то предпринять, тратили время на беспомощное оглядывание, поэтому он снова заскучал — и поджёг занавес.

Тэлли встала и направилась по проходу в сторону сцены. Грави бросился за ней.

В его глазах было пусто. Не за что зацепиться. Ничего не узнать. Нечем защититься. Тэлифо и Грави стояли на сцене безоружные, и запах горящего пыльного занавеса был невыносим.

— Мэйлири, — он изобразил в кресле галантный поклон. — Правда, вы раньше такого не видели? Все эти куклы, — тут он вполне театрально обвёл рукой зал, — слушаются вас, но станут ли они за вас гореть? Станут? Не думаю. А вот смотрите — если я им прикажу сидеть и не двигаться, пока этот огонь не перекинется на стены зала, на эти бархатные тряпки, которыми здесь всё увешано, а вы будете стоять и смотреть, как тогда…

— Довольно! Чего вы хотите? — Грави шагнул вперёд, закрыв застывшую Тэлифо, которая всё пыталась что-то разглядеть в зрачках незнакомца.

— Мастер лекарь, — улыбнулся он, — невежливо вмешиваться в чужой разговор. Занимайтесь лучше своим делом, любитель безумцев, а к нам, нормальным людям, не лезьте.

Занавес рухнул с грохотом, но ни один зритель не моргнул, не вздрогнул.

Незнакомец захохотал и в несколько шагов-прыжков очутился около Тэлифо, тронул её за подбородок рукой в тонкой перчатке и, что-то быстро прошептав, скрылся за сценой…

— Он сказал, что в следующий раз мы встретимся на ярмарке Дня урожая на площади Рыцарей Защитника, и тогда мы увидим его во всей красе. А это уже завтра. Только ты можешь помочь, — повторила Тэлли.

Унимо смотрел на море. Он не знал, что сказать. Слова мешались с туманом у подножия башни, который с каждым осенним дигетом пробирался всё выше.

— Я не могу, — придумал он. — Если даже Мастер Врачеватель не справился, то я… почему ты думаешь…

Силы покинули Тэлифо резко, как сходит вода после высокого прилива. Весь ужас, пережитый в театре, надавил на плечи когтистыми лапами, зашептал ветром в уши злое, жестокое. Она не отказывает в помощи, она оберегает Тар-Кахол, как ей велел Форин, она делает всё, что ожидают от неё другие — и это не имеет никакого значения для неё самой. Они с такой лёгкостью отказывают ей, хотя она так редко о чём-нибудь просит.

— Форин не отказал бы. Не стал бы красоваться своими сомнениями, он бы…

Такого Унимо не ожидал. Он удивлённо посмотрел в глаза Тэлли, и она зажмурилась, потому что увидела перед собой взгляд мальчишки, которого выгнал из дома отец. Дважды. А потом — выгнал из своего мира Форин, да. И все знали, что никогда новому смотрителю не стать кем-то похожим. И Унимо это знал, мешая обвинения и горячие мольбы в письмах к Форину, которые тут же отправлялись в огонь. Письмах, о которых смотритель не рассказал бы и под пытками.

Это был запрещённый приём.

Закономерное неотвратимое чудовище реальнейшего бесшумно бросилось на Тэлифо и смяло её…

Маленькая Тэлли сидит на высоком табурете в окружении сестёр приюта. Одна из них, самая строгая, цепко схватив воспитанницу за подбородок, отчитывает её: «Опять ты играла на дороге, посмотри, во что превратилось новое платье! Ты же девочка! Посмотри хотя бы на Литу, как она всегда аккуратно одета, ты хоть раз видела, чтобы она испачкала платье?» Воспитательница что-то ещё говорит, а Тэлли сидит и ждёт, и боится упасть с высокого стула, потому что перед глазами у неё какие-то зелёные круги, расплывающиеся от слёз… Снова приют, только несколькими годами позже: её вызывает на беседу начальница приюта. Даже предлагает чай, на что Тэлли привычно мотает головой. «Я хочу помочь тебе, — мягко говорит лири О-Тано, и её голос напоминает тёплое молоко. С пенкой. — От того, как мы себя ведём, зависит, как будут к нам относиться другие люди. Ты ведь понимаешь, — здесь лири тщательно вздыхает, — что для девочек из приюта это особенно важно. А ты ведёшь себя очень недальновидно. Вот взять хотя бы Матини: она не упускает случая показать себя, а ты дичишься любого постороннего…»

Унимо умел так — выдёргивать из темноты прошлого, как Форин не раз спасал его самого.

— Тэлли, перестань, всё хорошо, что ты, — он крепко обнимал её, пока она бесконечно шептала: «Прости, прости, прости».

— Проблема в том, — задумчиво произнёс Унимо, когда королева немного успокоилась, — что я так и не научился превращаться в птицу.

Тэлли засмеялась:

— Тогда я помогу тебе: едва мы окажемся в Тар-Кахоле, я угощу тебя кофе в «Кофейной соне». Хочешь?

— Это мне подходит, — улыбнулся Унимо. — Но сначала нужно попросить кое-кого присмотреть за маяком. Это недолго. Подождёшь здесь?

Тэлли с готовностью кивнула, удивлённо отметив: «Кое-кого»?

Унимо спустился с маяка, пробежал широкой в это время песчаной косой на берег и направился в сторону хижины на окраине посёлка. Загадочный «кое-кто» был всего лишь человеком, обязанным Мастеру Реальнейшего жизнью. Такие уж отношения связывали Унимо с реальным До отвращения деловые.

В хижине ещё не спали: окна полнились медовым в морских сумерках светом. Унимо даже помедлил, любуясь мирной картиной — и ощущение того, что он пришёл её разрушить, заставило его скорее постучать. Когда Ноэ открыл и увидел на пороге смотрителя, он улыбнулся так радостно, что любому стало бы не по себе.

Теперь Ноэ почти упирался головой в низкий потолок и, по меркам посёлка, мог бы уже жениться, но когда Унимо впервые его увидел, шесть лет назад, он был самым маленьким и самым несносным мальчишкой на побережье. И одна проделка едва не стоила ему жизни. Тогда он придумал соорудить из камней и ручного фонаря свой маяк и установил его на Чёрных скалах. Началась буря (что, конечно, только раззадорило мальчишку), и одна из рыбацких лодок, ожидавшая условный знак — костёр на безопасном берегу, направилась прямо на свет игрушечного маяка к опасным Чёрным скалам. Только счастливая случайность спасла рыбаков.

Когда выяснилось, кто зажёг предательский огонь, жители посёлка обступили Ноэ и намеревались столкнуть его в бурлящие волны, на острые камни. Мать Ноэ кричала, просила не трогать сына, но даже она знала: море не терпит легкомыслия, беспечность здесь равна предательству. Её сын был убийцей — и по всем законам он должен был отдать свою жизнь морю и людям. В глубине души (Унимо сказал бы — в реальнейшем) она уже оплакала его. Всё было понятно и просто.

И тут вмешался Унимо со своими прихотями. С пренебрежением к древним законам. Сначала он встал между морем и Ноэ. Потом между мальчишкой и толпой. «Отойдите, тар смотритель!» «При всём уважении, это наше дело», — звучали вокруг голоса рыбаков. Буря внутри и снаружи. Обжигающие капли дождя, ветер в лицо: такому реальному можно было доверять. «Я могу сделать так, что он окажется в лодке, которую буря несёт к Чёрным скалам. Это будет справедливо», — Унимо старался, чтобы его голос звучал спокойно, как у Форина в реальнейшем, когда возможно только то, что сказано.

Жители посёлка притихли, стали переглядываться. «Это будет справедливо», —повторил кто-то. Идея тут же сбросить мальчишку в море уже не казалась такой привлекательной. Да и отправлять его на лодке в бушующее море с этим странным смотрителем…

Дракон Толпы положил огромную пасть на лапы и закрыл один глаз…

Унимо протянул мальчишке руку, услышал доверчивое: «Спасибо! Меня зовут Ноэ, я не хотел…» — и оба они оказались на лодке, которую бросало из стороны в сторону и неумолимо влекло к Чёрным скалам. Потому что в реальнейшем нельзя говорить неправду. Во всяком случае, нынешний Мастер Реальнейшего этого не умел.

Ноэ тогда с ужасом смотрел на своего несостоявшегося спасителя. Человек, которые выкрадывает жертву из рук палача, чтобы самому совершить казнь — поступает слишком по-человечески.

Унимо удобно устроился в лодке и спросил: «Так что, зачем ты зажёг огонь? Ты ведь знал, что в бурю разводят костры на безопасном для лодок берегу». «Я просто играл, — буркнул Ноэ, — я забыл! Не подумал об этом». Смотритель кивнул, видимо, удовлетворившись таким объяснением, задумчиво наблюдая зубцы Чёрных скал, которые медленно увеличивались. «Мы разобьёмся!» — не выдержал Ноэ, когда намерения смотрителя стал очевидны. «Да? Почему ты так думаешь?» — Унимо изобразил искреннее любопытство. Ноэ покачал головой, но принялся объяснять: «Потому что волны, они несут нас к берегу. А мы ничего не делаем. А берег здесь — из острых камней, о которые нашу лодку разобьёт! И в такую погоду мы не сможем выбраться из воды». Тогда Унимо понял, что он мог бы как раз сказать: «Прекрасно, теперь, я вижу, ты всё обдумал». Или, например, изобразив удивление: «Да, и правда, а я не подумал об этом». Он вспомнил, как Форин, когда Унимо не уследил за маяком, показал ему гибель целого корабля, которая могла бы произойти по его вине. После этого Нимо действительно старался быть очень внимательным. Но ему стало тоскливо при мысли, что придётся говорить что-то такое. Это было не то, что он хотел произносить в реальнейшем. Поэтому Унимо молчал, к ещё большему ужасу Ноэ, а потом взял вёсла и стал изо всех сил грести в сторону от Чёрных скал. Ноэ тут же присоединился, и вдвоём, после часа изнуряющей борьбы с ветром, они вышли к безопасному берегу. Они были без сознания, когда их нашли рыбаки. После, насколько Унимо знал, Ноэ остался жить в посёлке, а историю с фальшивым маяком никто больше не вспоминал. Во всяком случае, вслух.

Ноэ пытался было навязать смотрителю свою благодарность, но Унимо был непреклонен. Разве что разрешал иногда приносить себе чай и угощал этим чаем самого Ноэ, слушая обо всём на свете, и иногда, когда было особенно хорошее настроение, рассказывал что-нибудь или давал осторожные советы.

— Ноэ, мне нужна твоя помощь, — признался Унимо с порога.

Он вспомнил, что многие из тех, кто приходил к нему за помощью, сначала спрашивали «Как дела?» или заговаривали о погоде. И каждый раз ему хотелось выдернуть их в реальнейшее, но он послушно отсчитывал ничего не значащие слова, сдерживаясь, чтобы не попросить скорее сказать, что от него требуется.

Ноэ ждал этого момента все шесть лет:

— Конечно, Айл-Унимо! — лицо Ноэ было таким радостным, что Унимо не выдержал и увёл взгляд в сторону.

— Мне нужно уехать. Можешь, пожалуйста, присмотреть за маяком?

Теперь Ноэ стремительно помрачнел, но повторил:

— Конечно, да, я… не беспокойтесь.

И замолчал. Он всё ещё слышал «мне нужно уехать».

— Будет удобнее, если ты сможешь поселиться на маяке. Там есть запас воды, еды, деньги, если что-то нужно будет, то можешь обратиться к Мице… — деловито припоминал Унимо.

— Айл-Унимо, всё будет в порядке. Я постараюсь, точнее.

Унимо улыбнулся. Подумал, что для Ноэ это может быть лишним доказательством того, что он заслуживает доверия. Но тут же отогнал эту мысль, поскольку обратился к своему должнику только потому, что знал: он не сможет отказать.

— А вы… надолго уезжаете? — наконец спросил Ноэ.

— Я не знаю, Ноэ, — покачал головой смотритель, — теперь я совсем ничего не знаю.

Тэлли, оставшись одна на маяке, думала о Форине. О том, как она часами сидела на галерее и любовалась его руками с длинными пальцами, что так точно разливали масло, протирали лампы — и застывали в нерешительности, когда их хозяин вынужден был что-нибудь говорить.

Чтобы не соскользнуть в прошлое, Тэлли стала думать о предательстве. О том, что ей снова приходится обманывать старых друзей. Нет, не так — это называется «не договаривать». Потому что незнакомец в театре на самом деле прошептал ей: «Приведите мне Мастера Реальнейшего. Иначе на ярмарке Дня урожая всё закончится не так скучно, как сегодня».

«А что ты хотела, дышать воздухом реального и никогда никого не обмануть?» — она почти услышала насмешливый голос Форина, но, к счастью, вернулся Унимо: промокший насквозь, но неожиданно весёлый. «Вот теперь самое время для чашки кофе, — улыбнулся он и произнёс про себя: — Я хочу оказаться в Тар-Кахоле с Тэлли».

Эписодий первый

Форин, бывший Мастер Реальнейшего.

Флейтист, бывший Мастер Игры.

Комната без дверей и без окон, с белыми стенами. Форин сидит на полу и вертит в руках кубик Рубика. Флейтист ходит из угла в угол.

Форин. Опять твои скучные игры. Для бывшего Мастера Игры слишком много предсказуемого. И любопытства.

Флейтист. Ничего-ничего, начнём играть, а там ты втянешься. Вот как уже разговорился! Паникуешь, да?

Форин пожимает плечами

Ладно, это ещё не вопрос, так, разминка. А вот теперь внимание, вопрос: ты скучаешь по Шестистороннему?

Форин (помолчав). Иногда.

Флейтист. Шучу, это тоже ещё не вопрос. Вопрос нам задаст некий Унимо Ум-Тенебри из Тар-Кахола. Точнее, несколько вопросов. У нас что-то с видео, но мы дословно записали его вопросы, вот они. (Делает вид, что перелистывает записи, монотонно читает.) «Что мне делать, почему Форин бросил меня, что мне делать…» Ну и так далее. Ску-учно.

Форин. Перестань.

Флейтист. Как скажешь.

Письма из Комнаты. Письмо первое

(написано на тетрадном листе в клетку)

Здравствуй, сын! (Зачёркнуто.)

Эти письма — всё, что у меня есть, чтобы не сойти с ума. Я уверен, что никто их не прочтёт. И это, знаете, неплохой задаток для искренности. Записать, чтобы самому не забыть, не запутаться. Раньше я часто так делал. Иногда останавливался посреди улицы, доставал потрёпанный блокнот и записывал. А потом — открывал «заметки» в телефоне и печатал, но это было уже не так хорошо. И обычно ничего не перечитывал. Но теперь мне придётся. Перечитать всё, что я когда-либо написал.

А ещё мне кажется, что если я напишу, как было на самом деле, правдиво до последней точки — то меня, наконец, отпустят. Учитель проверит, кивнёт: «Да, всё верно». И позволит открыть дверь. Чтобы впустить её…

Впрочем, лучше по порядку, пока сознание моё ещё послушно глазам.

Если оглядеться, то можно понять, что я сижу в комнате. В своей детской комнате. С полками пыльных книг, короткой тахтой и бесценными сокровищами с помойки. Даже запах тот же самый: пыли и фруктовой жвачки — такой, в жёлтых фантиках с машинками-наклейками.

И вот в чём странность: на самом деле я уже умер.

Но опять забегаю вперёд… теперь это письмо — мой мир, и надо хотя бы здесь соблюдать видимость порядка.

Не знаю, кто, какой цезарь и за какие грехи меня сюда сослал, но это ужасно остроумно! Если отвлечься. Если бы это был не я. Нет, правда: отправить того, кто привык повелевать мирами, сидеть в своей детской комнате и ждать, пока родители соизволят сменить гнев на милость (и гадать: а вдруг родители вообще про тебя забыли?).

В моей голове до сих пор звучит это недовольное: «Иди в свою комнату!» А ещё вот: «Посиди подумай». Слышали вы такое в детстве? Признаться, я сам иногда говорил так Унимо, моему сыну. О, это наивное высокомерие! Подумай! Пойми, какой замечательный, интеллигентный отец тебе достался: не бьёт тебя, не кричит, а всего лишь просит подумать и не мешать взрослым. Разве это так сложно — вести себя удобно?

Теперь вот я сам сижу и пытаюсь «подумать». И ничего-то у меня не выходит.

Ещё немного условий задачи. У меня есть тело, но никаких потребностей, свойственных живому человеку. Чувствую лёгкость, как в детстве, когда почти не замечаешь, где заканчивается твоя рука и начинается крепко сжатый — так, что горькая белая кровь пачкает пальцы, — в маленьком кулаке одуванчик.

Весь мир стал теперь для меня «своей комнатой». Ребусом. Кубиком, Окло-Ко его обними, Рубика. Я чувствую, что должен разгадать эту загадку. Хотя иногда прихожу в отчаяние от мысли, что никакой загадки нет, я просто оставлен, забыт здесь, один, беспомощный, в этой пытке осознающей себя пыли, как что-то простое и понятное. А можно ли больше унизить человека, чем отказав ему в сложности? Как в том рассказе про ночь перед решающим экзаменом, когда студенты ужасно переживают — и весь день и всю ночь катаются на трамвае, ходят в театр и пьют вино. А потом оказывается, что дипломы им выдадут просто так — потому что это уже совсем не важно, на город всё равно надвигается эпидемия, все обречены…

Но я не жалуюсь: во всяком случае, не банька с пауками. Не колодец и маятник. И даже не Чёрная Храмина. А всего лишь детская комната. Вокруг — всё моё, до последнего найденного на улице солдатика-дезертира.

В тумбочке я обнаружил бесконечный склад видеокассет: как только берёшь одну, вместо неё сразу появляется другая. Сейчас таких уже нет — тоже привет из моего детства (такие чёрные кирпичи, деловито мотающие хрупкую хрустящую, как листы нори, плёнку). На них белые наклейки, на которых красным маркером неаккуратно написаны цифры. От одного и — мне пока не удаётся сосчитать, до какого числа. Из чистого упрямства я взял номер шесть и включил. Видеомагнитофон с довольным урчанием проглотил кассету, пожевал её, а потом выплюнул на экран изображение. Такое, как в моём детстве: зернистое, приглушённое, приятное для взгляда.

О, да, это была моя жизнь. Порезанная на куски, превращённая в плёнку бездарного фильма. И — да, они меня перехитрили: знали, что я из упрямства не буду смотреть по порядку, по хронологии, повинуясь всесилию времени. И записывали они не по порядку.

Когда-то я действительно подумал о том, что было бы забавно снимать на камеру всю жизнь человека, а потом, в аду, заставить его пересматривать. И более скучного фильма никто не мог бы придумать. Чудо жизни. Уникальный сюжет. Красочные декорации.

Конечно, я выключил магнитофон. Достал кассету и бросил её об стену. А потом валялся на кровати, на короткой теперь тахте с Микки Маусом. Чёрно-белый мышонок отчаянно улыбался мне, перекошенный сбившейся простынёй…

Я жду, что умру по-настоящему.

Но смерть не приходит. Она стоит за дверью и прислушивается. Не звонит в звонок, только посмеивается в сморщенный кулачок. Когда она заглядывает в замочную скважину, я дёргаю неподатливую дверь, кричу: «Откройте! Ну откройте!» — и слушаю, как за дверью она играет куриной лапкой. Царапает гнилое дерево. Осторожно стучит. А потом — и это хуже всего — начинает хныкать и детским голосом просить впустить её.

Но дверь всегда закрыта кем-то снаружи.

Кем-то, у кого есть ключи.

Звук видеокассеты в магнитофоне.

— Унимо, иди в свою комнату, — Астиан устало посмотрел на сына. — Пожалуйста.

Серые в чёрную крапинку глаза были тусклыми от страха. Как речные камушки в пасмурный день.

— Я хочу к маме. Можно я подожду маму? — таким голосом спрашивают, зная ответ.

И Астиан разозлился:

— Нет. Уже поздно. Завтра пойдёшь к маме.

Титры: «Нимо уже знал, что „завтра“ — это то, как взрослые называют „никогда“. А „никогда“ — это то, с чем ему не справиться».

Нимо заплакал.

Титры: «Понимая, что это разозлит отца ещё больше».

Астиан молча взял сына за руку, отвёл его в комнату и закрыл дверь. Затем спустился вниз по крутой деревянной лестнице, зачем-то стараясь не скрипеть, огляделся и осторожно сел в кресло.

Она вернулась через час. Медленно, стараясь не шуметь, сняла туфли и на цыпочках стала пробираться через комнату — но тут заметила мужа и беззвучно рассмеялась. Он ответил кривой полуулыбкой.

Титры: «— У меня был знакомый птицевед, который подкармливал птиц в парке зимой. А потом увлёкся философией.

— И что?

— Ничего. Перестал подкармливать птиц.

— А у меня в детстве у меня был целый план по спасению Спасителя.

Сосед Астиана по залитой закатным светлым элем веранде ухмыльнулся. Вокруг был уютный приморский городок с домиками из лего, и не верилось, что где-то там бушевала настоящая жизнь.

— Да, мне казалось диким, что никто даже не попытался этого сделать. Просто так взять и сдать своего Бога толпе невежественных, глупых, злобных, трусливых, самодовольных палачей. И я придумал план. У меня всё было расписано по минутам.

— И что бы ты стал делать после?

— Об этом я не думал.

— А ещё раньше, в школе, мы, конечно, мечтали спасти Пушкина.

— Забавно. А мы Ван Гога.

— Это было бы несколько сложней.

Они помолчали.

— Знаешь, странно, что ты не остался там, где каждый выдумывает что-нибудь такое, прячет в рукаве план спасения мира. А потом вдруг избивает свою жену.

Астиан долго молчал.

— Мы так привыкли. С детства. В школе нам говорили постучать себе по голове. Но стучать по голове соседа — удобнее.

Собеседник Астиана пожал плечами, вздохнул и отправился за вином».

— Нимо спит? — спросила она.

Астиан кивнул.

Она стала подниматься по лестнице. Её вечернее платье легко шуршало.

Титры: «Он давно уже привык врать. Да и она спросила только потому, что так надо. Ей было скучно здесь, в этом сонном доме — как в клетке, как в склепе. Ей — какая пошлость — хотелось немного пожить.

Он много раз говорил ей, что не нужно понапрасну мучить себя. Но всё было бесполезно».

— Он ждал тебя, плакал, — сказал Астиан ей в спину.

Титры: «Зачем было это говорить? Да ещё таким тоном — смешного опереточного мужа. Когда зал взрывается от хохота. Это пошло, жестоко, ни на что не похоже. В твоей жизни не должно быть таких сцен. Сотри сейчас же!»

Она медленно развернулась, стоя на последней ступени. В свете лампы вспыхнули и погасли хрустальные серьги.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она почти ласково.

— Ничего, забудь, — он отвёл глаза. Уставился на нелепый светлый ковёр у лестницы.

Титры: «Я сказал глупость. Непозволительную глупость. И если существует ад для защитников — можно считать, что я уже в нём».

— Ещё о чём мне забыть? — её глаза сверкали, как в настоящем кино.

Титры: « (Осторожно: дешёвая мелодрама!) Может быть, о том, что ты меня не любишь? Или о том, что никогда не любил? Может быть, о том, что я плохая мать? Или о том, что ты тоже — не лучший отец?»

— Пожалуйста, не нужно…

Она развернулась, чтобы уйти, но её нога соскользнула, она неловко изогнулась всем телом, стараясь ухватиться за перила — не успела и стремительно покатилась по ступенькам вниз. Платье испуганно прошуршало и стихло.

Титры: «Это ты навсегда запомнишь. Это — твоё, забирай!»

Астиан бросился к жене, но увидел только ковёр. Светлый ковёр, на котором так хорошо было видно маленькое алое пятно.

Титры: «Я не виноват, это не я, ЭТО НЕ Я, ЭТОНЕЯ, ЭТОНЕЯНЕЯНЕЯ…»

Хлопок — отключилось электричество, словно кто-то выдернул видеомагнитофон из розетки.

Глава 2

Неурожай яблок

На ярмарку Дня урожая в Тар-Кахол приезжали жители всех окрестных деревень и городков. Крестьяне привозили оранжевые тыквы, похожие на синтийские фонари, мешки сушёной зеленики и терпкий лавандовый сыр, мастера раскладывали перед жителями и гостями города острейшие ножи, незаменимые осенью тёплые плащи с капюшонами, украшения — от бус из речной гальки до причудливых серебряных зверей и птиц с изумрудными глазами, уличные актёры, фокусники, певцы состязались за внимание праздничной толпы. Запахи кофе, корицы и свежего хлеба, мелькание разноцветных лент в волосах, красных карамельных яблок на палочках в руках уставших смеяться детей, улыбки, разговоры на улице — со столицы Шестистороннего Королевства в дни осеннего фестиваля впору было писать картину счастливого города.

Но Унимо не был бы тар-кахольцем, если бы дал себя обмануть. Он бы расстроился, увидев Тар-Кахол таким — как с открыток, которые студенты Академии изображений рисовали и продавали тут же, на улицах, словно в рассказах путников о «Серебряном городе», которыми они щедро расплачивались за еду и ночлег в отдалённых краях Королевства. Нет, даже в детстве Нимо не верил в эту обманчивую лёгкость, с которой жизнь порой кружила на городских улицах. Он чувствовал следы боли, умело запутанные в переулках, видел время, стёртое в пыль мостовых. Когда Нимо читал про Бесконечную войну и осаду Тар-Кахола, он потом ещё долго представлял, как с крепостной стены падают лучники с цепкими перьями стрел в горле, как растёт стена из тел, а враги всё не отступают. И не мог просто наслаждаться прекрасным видом на город, когда отец водил его на смотровую площадку Западных ворот…

Он открыл глаза в реальнейшем и увидел то, что должен был увидеть: нити тревоги, свисающие вместо гирлянд из фруктов с балконов центральных улиц, стянувшие небо в узких переулках, опутавшие город не мягкой осенней паутиной — но смертоносной сетью вероятностей.

— Теперь ты видишь, — прошептала Тэлли, когда они с Унимо, как некогда с Форином, вышли утром из булочной спасать город.

«Булочная Тэлифо Хирунди» — перекошенная табличка провожала кратких постояльцев кротким укором и стариковским благословением.

Став королевой, Тэлли с тяжёлым сердцем перебралась во дворец. Такова была необходимость, которая теперь часто нависала мечом Кодия над её решениями. Но королева Хирунди не продала булочную. С тем же чувством, с которым люди, бывает, хранят свои детские игрушки, она оставила себе ключ от прошлого. И в особо тоскливые или суетливые времена ночью сбегала из королевского дворца, чтобы пробраться домой, захлопнуть дверь и притвориться, что единственная её забота — это чтобы тесто для утренних пирожков хорошо поднялось.

Оказавшись в темноте булочной, вдохнув запах нежилого — такой непохожий на запах кофе и тёплого дерева, который остался в памяти об этом месте, — Унимо всё равно вспомнил, как начался его путь на Исчезающий остров. Именно здесь он впервые услышал имя Форина — к счастью или нет, до сих пор так и не понял. Впрочем, какое счастье…

Нимо помог хозяйке растопить печь и наотрез отказался подняться наверх, в комнату для гостей, в которой его некогда приютила Тэлли. Сидел сердитой птицей, кутаясь в плащ, словно в последнее прибежище. И не заметил, как в руках у него оказалась глиняная чашка: чай с мятой и зеленичным сиропом. Так он когда-то любил. И королева Шестистороннего помнила это, все двенадцать лет.

Двенадцать лет, которые тянулись для Унимо намного дольше, пока он пестовал своё одиночество длинными ночами на маяке, который не указывает путь ни одному кораблю. Нужно было спросить: «А как ты провела эти двенадцать лет?» Именно поэтому Унимо старательно смотрел в чашку. Чтобы не видеть ничего, кроме радостных ярко-зелёных листочков мяты, которые кружились медленным хороводом.

— Всё так и получилось, как он хотел. Я стала королевой, ты — смотрителем маяка.

Голос Тэлли был темнотой, что пряталась по углам от нервного огня свечи.

Унимо вспомнил, как они познакомились: у костра, который взвился до неба, когда он, отставной наследник Ум-Тенебри, первый раз попробовал на вкус лакрицу падения в неизвестность. И распробовав, не смог отказаться от этого горького угощения.

— А Грави? Кора? Морео? Нам нужно их позвать, — пробормотал Унимо.

Королева покачала головой. Свеча дрогнула, тень метнулась в угол и замерла там, как мышь.

— Теперь у всех свои дела. Защитить Тар-Кахол — это только наше дело. Даже город нам не поможет. Здесь есть Мэлл — глава Совета — и горожане, которые уже устали от несуществующей магии. Они были бы рады, если бы нас тоже не существовало.

Тэлифо признала это, когда Мэлл по-дружески посоветовал ей никогда не показывать, что она тоже «из этих». «Понимаете, Мэйлири, — улыбнулся Мэлл, — люди любят вас. Но не любят, когда их мир превращают в игру». И Мастер Помощи научилась притворяться. Что не хочет никому помогать — просто исполняет свой долг.

Унимо и Тэлли шли по улице Весеннего Ветра. Медленно, словно жители Дальней стороны, впервые попавшие в столицу. Вертели головами, запоминая волшебство одной из красивейших улиц города.

Охра осенних листьев ещё мешалась с неаккуратными каплями зелёной краски: деревья городских аллей сражались с холодами до последнего. Ветер крался вдоль мостовых, обнюхивая мокрые камни и стылую землю клумб, не решаясь подняться выше. Статуи в нишах домов кутались в тёмно-серые дождевые плащи, барельефы с неувядающими цветами и неулетающими птицами весной напоминали кладбище, а глубокой осенью, напротив, внушали оптимизм.

Дорога до площади Рыцарей Защитника не могла быть бесконечной. Она стремительно иссякла, как вода из опрокинутого кувшина. Оставалось только смотреть на продрогший фонтан, праздничную толпу, ожидающую представления, и не вспоминать о том, как они с Тэлли и Форином проходили здесь двенадцать лет назад, в последний день Смотрителя в этом мире…

Унимо научился побеждать страх. Точнее, научился сражаться тем оружием, которым располагал. И пока даже можно было рассчитывать на победу в большинстве случаев. Но на этот раз всё было гораздо хуже, чем обычно. Нимо не видел ничего впереди, стоял словно перед огромной белой стеной. И знал, что единственный человек, который мог бы ему помочь, всегда с другой стороны стены.

Возникал соблазн как-то подготовиться, придумать, обсудить план — все эти уловки, которые помогают оправдать себя после, когда подсудные проигравшие будут осуждены. Которые нужны тем, кто допускает возможность поражения.

Реальнейшее не терпело планов (во всяком случае, в том виде, как их понимают в реальном) — это было одним из правил, хранителем которых Нимо теперь являлся. Оставалось только смотреть, как редкое осеннее солнце умывается в жёлто-красной воде фонтана. И чувствовать острое желание затеряться среди осенних листьев. И бороться с этим желанием, как храбрый Диар в сражении с пятиглавым великаном.

Новые и новые невидимые противники появлялись из чёрного омута ожидания встречи с незнакомцем из реальнейшего. Поэтому смотритель закрыл глаза и пожелал, чтобы всё началось.

— Знаете, что я не люблю больше всего? — голос стекал сверху, но вряд ли хоть один отступник захотел бы признать в нём голос Бога: слишком незавидной была бы тогда судьба людей.

За день до представления небо над площадью Рыцарей Защитника расчертили светло-серые, в тон осеннего неба, тросы, закреплённые на крышах — воздушные дороги для невесомых циркачей.

Унимо послушно поднял голову и увидел, что на канате сидел, беззаботно болтая ногами, он. То есть он. Тот, кого не получится не узнать, как бы этого ни хотелось. А рядом стоял удивлённый мальчишка-канатоходец.

— Больше всего я не люблю публику. Падких до зрелищ простаков. Которые втайне всегда мечтают подсмотреть настоящую трагедию. Ведь так? — произнося эти слова, он не шелохнулся. Но мальчишка вдруг опасно пошатнулся и, балансируя на одной ноге, с трудом вернул равновесие. Толпа на площади не позволила себе даже вздоха.

— Прекрати, — тихо сказал Унимо и закрыл глаза.

Тех, кто возносится над морем людей, солёные ветры терзают, океанские птицы оглушают своими криками. Нет жизни там, за пределами волн — только вечный рёв стихии. Пасть на дно, раствориться, мудростью Океана затопить мятущийся разум…

Лёгкий брамсельный ветер пролетел над канатом и скрылся за мачтами труб.

— Эй! — крикнул он сверху. — Так нечестно, эта история слишком древняя!

Нимо улыбнулся и пожал плечами. Если человек отказывается от путешествия на Корабле — о чём можно с ним разговаривать в реальнейшем?

Он присмотрелся.

— Мастер Реальнейшего! Вот это встреча! Честно говоря, не думал, что у королевы получится тебя уговорить. Не думал, что без Форина ты осмелишься покинуть маяк.

Что-то ткнулось в ботинок Унимо. Он открыл глаза и посмотрел вниз: блестящее ярко-красное карамельное яблоко, обронённое стоящим рядом малышом.

— Чего ты хочешь? — спросил смотритель, поднимая яблоко. Не отрывая глаз от блестящей карамели с налипшими на неё осенним листом и двойной иглой хвои.

Он не видел, но почувствовал, как сердце Тэлли раненой птицей ухнуло вниз с высоты. И поморщился. Не время переживать предательство. Никому не станет лучше. «Я хочу, чтобы ты не чувствовала себя виноватой», — подумал Унимо и отпустил свою мысль нахохлившимся воробьём.

— В отличие от вас — ничего. Поэтому я сильнее вас всех. Мне ничего не нужно.

— Да, ты только хочешь, чтобы мы все поняли, как тебе больно, — смотритель задумчиво крутил в руках липкое яблоко. — Только никому это не интересно.

Он на мгновение перестал болтать ногами — и в ту же секунду мальчишка-канатоходец полетел вниз. Вниз с огромной скалы в море, с башни, с которой сбрасывали преступников, с крыши дома, слишком высокого, чтобы предназначаться для жизни…

Толпа, наконец, выдохнула, а Унимо ударился о вскрикнувшие камни мостовой. Больно, о Защитник, как же больно! Так же, как в тот день, когда Форин не подал руки, когда пришлось разбиться, чтобы никто не подумал, что Смотритель может дорожить кем-то. Нимо был плохим учеником, очень плохим — поэтому он стоял на канате, еле живой от страха, крепко ухватив ледяную руку циркача.

Он присвистнул — видимо, признавая мастерство. «Ты у меня ещё узнаешь. Ты заплатишь мне за всё», — внутри Унимо поднималась волна настоящей злости, и он вовсе не собирался её останавливать.

— Посмотрите, Мэйлири, как трогательно! — он отыскал взглядом королеву и заговорил, постепенно ускоряясь и не отрывая взгляда от Тэлли: — А теперь ваш ход: кто-то из них сегодня умрёт. Я так хочу, и так будет. Мальчишка-циркач, который и жизни-то ещё толком не видел. Не видел ничего, кроме этих пёстрых пятен внизу, жаждущих острых ощущений, ожидающих, когда канат неудачно качнётся… или великой Мастер Реальнейшего. Куда нам без него. Ведь его завещал нам сам великий Форин. За неимением лучшего, но всё равно, всё равно. Другого-то у нас нет. Решайтесь, Мэйлири! Или умрут оба! Считаю до трёх: раз…

Унимо хотел было крикнуть «Нет!», но язык не повиновался. Тэлли должна была знать, что нельзя выбирать. Но не могла вспомнить от этом, заворожённо наблюдая, как Нимо быстро отпустил руку мальчишки, перехватив его удивлённый взгляд, и шагнул назад, как будто уходя со сцены.

Второй раз нельзя было сделать всё красиво. «Запрет повторений», — один из законов реальнейшего. Сломанные ноги выглядели отвратительно. Боль была огромной и унизительной. «Ты даже упасть нормально без Форина не можешь», — подумал Унимо.

— Ты даже упасть нормально без Форина не можешь, — он заслонил осеннее солнце. — Вот. Ты уронил, — он протянул яблоко.

Только не поднимать головы. Не дать ему прочитать то, что дальше глаз и ушей.

Унимо протянул руку за яблоком. Нож ударил точно в центр, взорвав сладкую красноватую мякоть. Вытирая лицо от яблочных брызг, смотритель улыбался, стараясь, чтобы улыбка не получалась торжествующей — потому что реальнейшее не терпит торжества.

Нимо резко схватил его за руку и дёрнул на себя — и они кубарем скатились в пахнущую яблоками темноту…

Трактир у дороги в горах Дальней стороны, обычно пустующий, набит до отказа. Начало осени: тяжёлые корзины переспелых яблок стоят во всех углах. Жар очага, сытный суп, яблоки. Сладкий тёплый воздух жилого, как сидр, ударяет в голову после дорожной прохлады.

Королевские птицеловы празднуют победу: поймали семью шинти. Под видом бродячих артистов шинти разъезжают по Шестистороннему и воруют детей. Все это знают.

Выпито уже изрядно, кто-то предлагает поупражняться в стрельбе. Со смехом говорят про подходящую мишень. Разбойник шинти, который вздумал отстреливаться, когда за ним погнались. Ничего не стоит сказать, что он был застрелен при сопротивлении. Никто не будет возражать. Посетители трактира — жители деревни, из которой пропала девочка.

Разбойника развязывают, ему на голову с хохотом ставят яблоко. Сначала оно падает, но его поднимают и ставят снова. Думают, что это отличная шутка. Но один из офицеров птичников действительно начинает целиться. Мальчишка шинти вдруг поднимается, связанными на запястьях руками вытаскивает из сапога нож и метает его в сторону птичника. Нож пролетает в дюйме от головы стрелка и впивается в стену.

Мальчишку хватают и начинают избивать, но птичник, чудом избежавший смерти, поднимает ладонь, призывая остановиться.

— Что вы, такое мастерство, напротив, должно быть вознаграждено, — говорит он с улыбкой, подходя ближе к шинти. — Предлагаю такую игру: я отпущу вас на все шесть сторон, клянусь Защитником, если ты так же ловко, как в стену над моей головой, попадёшь в это яблоко на голове разбойника.

Мальчишка бледнеет и смотрит на отца. Отец едва заметно, чтобы не уронить яблоко, кивает.

— Я даже развяжу тебе руки. Но, — произносит птичник, выдёргивая нож из стены и с любопытством разглядывая узор на рукоятке, — если ты попадёшь куда-либо, кроме яблока, вы оба и эта девчонка, — он указывает пистолетом на девочку-шинти, которая неподвижно сидит в углу, завесив лицо тёмными волосами, — умрёте.

Нож ему подарил отец на четырнадцатилетие. Рукоятка из чёрного дерева таго, закалённая сталь. Он мог часами тренироваться метать нож, расчерчивая под мишени все деревья вокруг стоянки. Он уже делал это много раз. Ничего сложного.

Отец ободряюще улыбается.

Яблоко, красное с зеленоватым боком, становится вдруг огромным.

Замирает на мгновение и с глухим стуком падает на пол, катится под стол, оставляя яркий красный след, словно карамельное яблоко на ярмарке Дня урожая…

— Это не я уронил, это ты уронил, — Унимо ласково взглянул на него. — Промахнулся, бывает.

Он побледнел. И засмеялся:

— Поверил, да? О, это ведь слишком театрально. Даже для прошлого века. Но никто не хочет знать, как было, все хотят знать, как было на самом деле. Впрочем, неважно, — нахмурился он. — Я хочу, чтобы ты помог мне. Иначе я не отстану от этого города.

Унимо взглянул на него удивлённо, предоставляя возможность остановиться на границе. Но он уже не хотел ничего замечать.

— Всего лишь одно маленькое исключение из правил реальнейшего. Мне нужно то, что принадлежит мне по праву. Мне нужна моя смерть.

— Что готов ты отдать за мою помощь?

— Всё что угодно! — мальчишка смотрит решительно и прямо. Даже ответ «жизнь» не пугает его. Он ведь действительно готов на всё. Глаза его горят, и Мастер с трудом удерживает улыбку.

Кровь на стенах, на деревянном полу — чёрная, смешанная с весенней грязью. Птичники дрожащими руками стреляют друг в друга, надеясь остаться в живых. Но тщетно. Самый меткий мучается дольше всех.

Когда трактир сгорает дотла, мальчишка ещё долго сидит на пригорке, вдыхая волшебный запах гари.

— Ну что, теперь доволен? — спрашивает Мастер, устраиваясь рядом.

Мимо лениво проплывает шмель. Мальчишка срывает и мнёт в руках цветок клевера, хмурится.

— Да, — отвечает он.

— Отлично, — бормочет Мастер, роясь в карманах. Достаёт красное карамельное яблоко. Протягивает: — Это тебе. А мне отдашь то, чего у человека нет, пока он есть. Если захочешь вернуть, разыщи меня или Мастера Реальнейшего.

Не дожидаясь ответа, он легко сбегает с пригорка. Унося в кармане угли.

Уже на дороге Мастер Смерти оборачивается и машет ему.

Если бы ты был Форином — настоящим Мастером Реальнейшего, — что бы ты сделал? Унимо видел, как пылает надежда в глазах мальчишки. Но в море реальнейшего этому пожару не суждено было разгореться.

— Пойдём, — тихо сказал Нимо, поднимаясь и заставляя себя поверить в то, что ноги не были сломаны совсем недавно.

Разумеется, он не покорился. На горизонте вскипала гроза — не те цветочные облака, которые вырастают от самого горизонта каждую весну, а бурая, наполненная злобой туча.

Унимо грёб, стараясь не смотреть на горизонт. Ботинки промокли: волны уже то и дело захлёстывали лодку. Грёб, грёб, грёб. Нимо стал руками, гладкими обводами лодки, криком чайки, улепётывающей от грозы.

Он успел: в тот момент, когда волны с рёвом опрокинули лодку, Унимо уже держал в руках скользкую стеклянную бутылку.

Оказавшись в воде, он отчаянно заработал ногами и одной рукой. Зубами выдернул пробку — почувствовал водоросли, рыбу и дерево, а ещё боль от того, что сжал зубы слишком сильно, — и, отбиваясь от удушающего морского объятия, прочитал: «Тьер».

— Тьер! Тьер! — весело захохотал Унимо. В носу всё ещё щипало от солёной воды и близости опасной глубины, но дело было сделано.

Он остановился. Непонимающе уставился на Мастера Реальнейшего. С обидой ребёнка, которого отругали за то, чего он не делал.

— Ну всё, Тьер, пойдём, — Унимо позволил себе тон победителя.

— Я уничтожу всё, что тебе дорого. Сначала — этот город, улицу за улицей, я… — зашипел Тьер.

День уже давно не был праздничным. И ему пора уже было закончиться, Окло-Ко его забери!

— Довольно! Я хочу, чтобы ты пошёл со мной, Тьер, чтобы ты делал то, что я тебе скажу, чтобы ты не причинял никому вреда, ясно? — прошептал Унимо.

Тьер кивнул. Мысли липли одна к другой, как синтийские сладости. Он не мог вспомнить, почему оказался на площади: он ведь терпеть не может толпу. Знал только, что ему нужно куда-то идти. Вот за этим хмурым молодым таром, который уже сворачивал в сторону Королевского дворца…

Потрескивая, горел камин. Это было очень кстати: Унимо дрожал от холода, даже пересев на пол совсем близко к огню. Его не смущало, что в комнате в тяжёлых бархатных креслах сидели Сейлири и Первый советник.

— Тар Ум-Тенебри, от лица Королевского Совета я хочу выразить вам благодарность за исключительную храбрость, находчивость и самоотверженность, проявленные в деле защиты жителей Тар-Кахола от… неизвестной угрозы, — сбился Мэлл.

Унимо усмехнулся и поёжился. Он чувствовал, как там, за двумя каменными стенами, дрожит от холода «неизвестная угроза». Ощущения двоились — и он не мог уже понять, где его холод становится холодом Тьера, поэтому тянулся к самому огню — за двоих.

— Рад быть полезным Королевству, — отозвался Унимо. — Теперь я могу идти, Мэйлири?

Королева вздрогнула и, виновато взглянув на Мэлла, забралась в кресло с ногами, как в детстве.

— Нимо, ты ведь понимаешь, что мы… что ты… что этот… — совсем не по-королевски начала Тэлли.

— Тьер.

— Тьер, да… очень опасен?

— Ну, кто не опасен, — хмыкнул Унимо, возвращая взгляд в огонь. Хотелось закрыть глаза и молчать, пока огонь уютно хрустит свежей темнотой.

Мэлл откинулся на спинку кресла и переплёл короткие цепкие пальцы.

— Прежде чем уйти, скажите мне вот что, тар Ум-Тенебри. Если сейчас тар… Тьер решит продолжит своё представление и вознамерится выйти из дворца, сможет ли стража его остановить? Задержать?

— Нет, — признал Унимо.

— А вы?

— А я смогу.

— А как, если не секрет? — Мэлл даже подался вперёд, как будто ему действительно было крайне любопытно. — Вы знаете… то, что я слышал. Вы можете просто сказать ему «я хочу…», и он будет беспрекословно подчиняться?

Унимо ещё не встречался с тем, чтобы человек реального пытался разобраться.

— Вовсе не «просто», — пробормотал он.

Мэлл улыбнулся.

— Прошу прощения, тар, за мои профанные домыслы. Но вы, мастера, так не любите рассказывать о своём искусстве, поэтому нам ничего не остаётся, как строить догадки… но вы ведь сами понимаете, что единственный, кто может сдерживать Тьера — это вы?

Унимо хмуро взглянул на Первого советника. Тьеру хотелось завыть — и Мастеру Реальнейшего вместе с ним.

— С меня хватит. Я устал. Я сделал всё, что мог, и я не обязан… — Унимо попытался подняться. Ноги мстительно припомнили два перелома в реальнейшем. Слишком много «я» стучало в ушах.

Мэлл попытался было изобразить, что спешит на помощь, но Унимо быстро и невежливо замахал на него руками, шагнул к стене и неловко сел. Тьер за двумя стенами прислушивался.

— Тар Унимо, вы помните, сколько людей было сегодня на площади? — сразу пошёл в наступление Мэлл. — Многие наслышаны о реальнейшем. Для тех, кто хоть что-то знает, Тьер — один из «ваших». И сегодня они лишний раз убедились, как вы опасны.

— Мы опасны, — повторил Нимо.

Да, именно так. Ради игры Флейтист мог уничтожить Тар-Кахол. Да и Форин…

— Нужно показать людям, что мы… — продолжал Мэлл, — что королева может контролировать мастеров.

Людям. Люди стояли на площади, их лица сливались в одно — липкое, карамельное лицо толпы, растянутое в неестественной улыбке. Оно приближалось, раскрывая огромный детский рот с редкими зубами, поглощающий всё на своём пути — чем больше, тем лучше…

Унимо помотал головой, стряхивая мысли Тьера. Нестерпимо хотелось умыть лицо ледяной водой.

— Нимо, — королева опустилась рядом, положила руку ему на лоб.

Мама. Последние дигеты осени. Унимо промочил ноги, гуляя по берегу Кахольского озера. Мама осторожно кладёт руку ему на лоб — и рука кажется ледяной. Она хотела бы покачать головой — «ну я ведь тебе говорила!» — но только бесконечно гладит мокрые волосы Нимо, приговаривая что-то успокаивающее…

Унимо вздрогнул.

— Чего вы хотите от меня?

Просто он устал. Поскорее выбраться отсюда, вернуться на маяк…

— Нимо, мы хотим, чтобы жителям Королевства не угрожала опасность от Тьера. Он непредсказуем и очень силён. Только Мастер Реальнейшего сейчас может сдерживать его, — призналась Королева.

Когда его жизнь стала такой? Или все самозванцы рано или поздно попадают в эту ловушку?

Унимо вздохнул.

— То есть я должен стать тюрьмой, так? Новая королевская ходячая тюрьма для особо опасных мастеров, да?

Много резких и язвительных слов просилось на язык — а это означало, что он сдался. Можно было бы возмущаться, но он молчал и слушал, как мышью в углу копошится тишина. А потом закричал Тьер — словно зверь, угодивший в капкан: отчаянно, безнадёжно. Стоило порадоваться, что новому Мастеру Реальнейшего удалось вызвать такой ужас. Но радоваться чужому ужасу Унимо пока не привык.

— Ну а как же… ваши законы, суд… то есть просто так взять человека и отдать другому человеку. Я ведь могу сделать с ним вообще всё, что захочу, это вы тоже знаете? — Унимо посмотрел на Мэлла, который снимал и надевал перстень с изумрудом и рубином — цветов Шестистороннего.

— Суд приговорил бы Тьера к смерти или к длительному заключению, в зависимости от таланта обвинителя. Но и то и другое неисполнимо, вы знаете. И мы с Сэйлири, разумеется, уверены в том, что вы не станете использовать свою власть больше, чем необходимо.

Уверены они. Вот как.

— И разумеется, я сам объявлю ему решение Сэйлири и Королевского совета, — добавил Мэлл.

Королева как будто собралась что-то сказать, но промолчала.

Унимо встал и, пошатываясь, побрёл к выходу. К горлу подступала та самая тошнота, от которой невозможно было смотреть на людей. Даже на таких, как Тэлли. Тем более на таких, как Мэлл.

— И ещё мы просили бы вас остаться жить с Тьером в Тар-Кахоле. Так мы сможем… при необходимости… убедиться, что всё в порядке, — сказал Мэлл, неожиданно резво догоняя Унимо. — Вы можете выбрать любую из комнат дворца…

— Нет! — Нимо в страхе обернулся.

Он слышал, как бывший главный королевский птичник забирался на башню. Видел, как потом его нашли на мостовых внутреннего двора для прогулок. Короткая получилась прогулка.

Он знал, почему прежний король сошёл с ума. И почему Тэлли такая бледная.

Поэтому — нет, он не останется во дворце.

— Если хочешь, можешь жить в булочной. Там ключи за окном справа от двери, — предложила королева.

Нимо поспешно кивнул. Главное — не во дворце.

Они вышли.

Унимо пошёл вперёд. Ему не нужно было искать Тьера: поворот, ещё поворот, лестница вниз, дверь… Чутьё охотника вело его, как исправный компас. Чужое ещё вчера чутьё — никогда не был Унимо охотником, ненавидел их всей душой.

— Пойдём, — дёрнул подбородком, не смотря на дрожащего от холода Тьера, который успел запугать королевских стражников: вон как они обрадовались, завидев лори Мэлла и этого странного молодого тара.

— Тар… Тьер, — заговорил Первый советник, — за ваши преступления против подданных Шестистороннего вы будете находиться под надзором тара Ум-Тенебри.

«Под надзором, надо же», — отстранённо подумал Унимо.

— До тех пор, пока ваше поведение… не будет свидетельствовать о том, что вы не представляете опасности, — закончил Мэлл.

— А когда он умрёт? — спросил Тьер, поднимаясь по стене. Бледный, худой, жалкий мальчишка.

— Кто умрёт? — насторожился Мэлл.

— Ну, ваш тюремщик. Не вечно ведь он будет жить. Он умрёт, а я-то останусь, — любезно пояснил Тьер, растирая затёкшее плечо.

— О, не беспокойтесь, мы что-нибудь придумаем. Пока слушайтесь тара Ум-Тенебри и ведите себя хорошо. Если у вас будут жалобы, то можете отправлять их в Королевский дворец по почте, мы изучим и направим вам ответ в установленные сроки, — Мэлл ласково улыбнулся (Унимо против воли восхитился самообладанием Первого советника: в это время Тьер смотрел на него настоящим волком). — А сейчас мне пора возвращаться к Сэйлири. Ещё раз благодарю вас, тар Ум-Тенебри, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, — Мэлл поклонился Унимо и с неожиданной лёгкостью взбежал по крутым ступенькам. Только его тень запоздало мелькнула в свете факелов стражников.

— Ну вот, ушёл, а как же последнее желание? — покачал головой Тьер.

— Ты перепутал. Последнее желание полагается приговорённым к смерти, — прошептал Унимо. И улыбнулся.

Несомненно, эту улыбку Тьер ему припомнит при первой же возможности. Главное теперь, чтобы у него такой возможности не оказалось.

Ранний вечер уносил лодку осеннего дня в открытое море ночи. Холодный, с запахом листьев на мокрых камнях, вечер поселился в городе.

Унимо вышел из дворца, быстро пересёк Дворцовую площадь и выбрался на улицу Университета. Редкие прохожие возвращались с праздника: несли домой карамельные яблоки, ленты, улыбки и смех. Наверняка это были не те, кто праздновал на площади Рыцарей Защитника. Хотя Унимо и попытался наскоро смазать воспоминания о безобразном представлении, полностью это ему не удалось. Горожане успели почувствовать страх — тот, от которого неприятно выходить на улицу, от которого нервно оборачиваешься и спешишь выбраться из мирной праздничной толпы. Страха, который отделяет тебя от камней мостовой, на которой ты спотыкался ещё ребёнком, от нежных вечерних огней города, от мира. Тьер, на самом деле, выиграл. Он выпустил вечно голодного зверя рыскать по улицам Тар-Кахола.

Унимо нахмурился и покосился на своего спутника: Тьер следовал за ним, как верный оруженосец, на шаг позади за левым плечом. Конечно, эта покорность была обманом: Нимо чувствовал глухое сопротивление своей воле, но не слишком упорное — Тьер благоразумно решил поберечь силы. Сейчас Мастер Реальнейшего победил, они оба это знали. Но всё могло поменяться. Реальнейшее непредсказуемо, как погода в Островной стороне.

Дорога к булочной Тэлли вела через центральную площадь Всех Дорог, мимо подсвеченного белыми огнями, уходящего в темноту осеннего неба Собора Защитника, через паутину переулков улицы Горной Стороны. В одном из таких переулков Унимо, мысленно сидевший на окне маяка, услышал резкий хлюпающий звук удара и вздрогнул. Конечно, он не должен был так пугаться: Мастеру Реальнейшего вообще не положено бояться. Тем более удара яблока о стену: Тьеру под ноги попалось карамельное яблоко, видимо, обронённое кем-то из праздничной толпы, испачканное в осенней грязи, с помятым боком. И Тьер изо всех сил пнул его, и оно, набрав скорость, врезалось в каменную стену дома — одного из тех, что застыли в трёх шагах друг от друга, оставив людям узкий проход переулка. Камень оказался прочней — и несчастное яблоко разлетелось красными брызгами. Брызгами ненависти Тьера к этому наглому городу, в котором каждый день умирали люди.

Унимо обернулся и шагнул к своему пленнику. Тот уже понял, что дело плохо, и попытался раствориться в стене. Но, конечно, ему это не удалось. В этом городе ему ничто не поможет, даже камни, обречённые вечности, как он сам.

Солёная волна ненависти затопила Унимо. Своей и чужой. В ней были страх за Тэлли и картины унизительного представления в театре, отрешённый взгляд мальчишки-канатоходца, да и боль от перелома ног — эта ненависть жила, требовала своей формы, жаждала воплотиться. Он хотел ударить Тьера. Разбить, как яблоко, его беззащитное лицо с полными ужаса глазами. Но не смог. Всё его воспитание в доме Ум-Тенебри встало на дыбы. И тогда он сделал хуже: он заставил Тьера снова целиться в яблоко на голове отца. Минуту, а может, дольше — снова пережить всё это, только ещё мучительнее — зная финал.

Чувствовать, как дрожат руки, тщетно стараться дышать ровно, убеждать себя, что всё получится… и главное — не смотреть ниже, в лицо отца (благодарение Защитнику, он догадался закрыть глаза!), смотреть только на яблоко, красное с зелёным, в цветах Королевства…

— Ненавижу тебя, ненавижу! — рыдал Тьер, скорчившись в грязи переулка.

Пошёл колкий осенний дождь, длинный, заунывный, беспросветный.

— Во всяком случае, это взаимно, — пробормотал Унимо, усаживаясь рядом.

Его гнев исчез. Сквозь усталость и болезненный озноб он равнодушно отметил, что превращается в чудовище. «Не станете использовать свою власть больше, чем необходимо», — о, нет, лори Первый советник, что вы! Разумеется, никогда.

Эписодий второй

Капитан Форин, капитан фрегата «Неустрашимый».

Мистер Эо, первый лейтенант фрегата «Неустрашимый».

Матросы фрегата «Неустрашимый».

Палуба фрегата «Неустрашимый».

Северное море. Широта: 56°47’37.1"N Долгота: 2°52'2.8»E

«Неустрашимый» идёт курсом норд-тень-ост. Вдалеке виднеется эскадра Звёздного флота. Капитан Форин стоит на баке и смотрит в подзорную трубу.

На бак поднимается первый лейтенант.

Первый лейтенант Эо. Сэр… простите, что прерываю. На этом курсе, если ветер не зайдёт, через четверть часа мы столкнёмся нос к носу с их флагманом. Прикажете отвернуть?

Капитан Форин (не оборачиваясь). Нет.

Первый лейтенант Эо (переминаясь с ноги на ногу, в нерешительности). Сэр?

Капитан Форин (складывая подзорную трубу). С каких это пор в славном Королевском флоте «нет» капитана требует пояснений?

Первый лейтенант Эо. Да, сэр… простите, сэр. (Достаёт часы.) Через десять минут мы столкнёмся с самым большим кораблём Звёздного флота. Если они не уничтожат нас раньше.

Капитан Форин (прячет руки в карманы, затем вынимает). О нет, не думаю. Им будет интересно наблюдать. Но потом, когда мы будем угрожать их носовой фигуре, они, конечно, потопят нас одним залпом. (Оборачиваясь.) Не уходите? Хотите всё-таки знать, для чего мы умрём? Какое малодушное желание для офицера Королевского флота! Впрочем (Форин шагает в сторону первого лейтенанта, тот отступает.), у вас могут возникнуть подозрения, что я сошёл с ума. Где это… А, вот же. (Достаёт из-за пазухи мятые листы бумаги с золотистой печатью, протягивает их Эо.) Видите, у меня приказ. Совершенно секретно! Читайте же!

Первый лейтенант Эо читает приказ.

Первый лейтенант Эо (шёпотом). Это немыслимо… Негодяи.

Капитан Форин. Вы имеете в виду лордов, мистер Эо? Оскорбление вышестоящих офицеров, не помню какой пункт устава. Но там точно расстрел и отдача на съедение пираньям. (Смеётся.) Но не беспокойтесь, я никому не скажу.

Первый лейтенант Эо (в волнении). Но ведь это безумие! И главное, безо всякой пользы. Бессмысленность и глупость! Нам всё равно не победить.

Капитан Форин. Конечно. Но зато в газетах напишут, что Королевский флот героически сражался с превосходящими силами противника. Героически — вы понимаете, что это значит? Вот эту часть, это наречие и поручили нам.

Первый лейтенант Эо (качая головой). Ладно мы. Но матросы.

Эскадра Звёздного флота уже хорошо видна. Матросы на главной палубе недоумённо переглядываются.

Первый лейтенант Эо. Я думаю, вы должны сказать речь.

Капитан Форин. Вы думаете? Ну что ж, я попробую.

Капитан взбирается на руслень и, держась за ванты, машет рукой, привлекая к себе внимание.

Капитан Форин. Сограждане! Позвольте мне обращаться к вам так, потому что сейчас, в этот самый момент, родина смотрит на нас с умилением…

Скоро мы станем просто кусками мяса в этом крепком холодном бульоне. Я, это именно я отправлю вас на смерть, и только для того, чтобы меня не обвинили в трусости и нарушении приказа. Звёздный флот расстреляет нас, как загнанных на опушку лис в старинной охоте. Но делать нечего. Так всё устроено здесь. И пока есть немного времени, я могу сказать вам, что вы не обязаны это терпеть. Вы можете делать, что хотите. Понимаете? Но что же вы, пойдёте на убой, как стадо? Сколько стоят ваши жизни? Неужели не больше, чем моё тщеславие?

Первый лейтенант Эо усмехается, отбирает у капитана подзорную трубу, идёт на нос и направляет её в сторону вражеского флагмана.

Капитан Форин. Ну что же вы, в самом деле, что же…

Матросы безмолвствуют

Письма из Комнаты. Письмо второе

(немного обгорело внизу справа)

Я как Робинзон, только у меня нет этой спасительной уверенности в силе человеческого разума. Я не могу разделить листок на «хорошо» и «худо», чтобы тут же не запутаться. Я не испытываю радости созидания, покорения, приручения. Так что я скорее как Пятница — в тот момент, когда он спрашивает, почему всемогущий Бог заносчивого чужака допускает зло. И не получает ответа.

Хотя зарубки мне очень пригодились бы — жаль, что я не начал отмечать дни, хотя бы по своим ощущениям. Сначала время стояло мутным аквариумом с мёртвыми рыбками: было ясно, что за ним никто не присматривает, но почему и как долго — этого я понять не мог.

Теперь я научился делить время на мои привычные утро-день-вечер. Только ночь остаётся за скобками: она наступает сама по себе. Когда я сажусь на тахту и закрываю глаза. Когда спотыкаюсь о торчащую дощечку старого паркета — всегда одну и ту же — и падаю на пол, а темнота падает сверху.

Чтобы наступило утро, нужно встать и идти. Свет здесь не даётся просто так, как пропитание птичкам в подлунном мире. Здесь нужно ткать и прясть, чтобы просто ходить по кругу. Как и всегда, впрочем: ткать и прясть время, обматываться им и поджигать. Чтобы оно каждый раз вместе с тобой сгорало без остатка. Ёлочка, гори!

Чем бы поджечь время?

Поднести руку к свече.

Кассета номер 2037.

Почему бы и нет?

Звук видеокассеты в магнитофоне.

Защитник шёл по мостовой Тар-Кахола. Светило солнце, пели птицы. Деревья тихой аллеи стояли именинниками, как в последние дигеты весны. Ласточки передавали приветы всем-всем-всем.

Астиан Ум-Тенебри улыбался. Помахивал ясеневой тростью в такт шагов.

Титры: «Когда ты защитил свой мир, можно и улыбаться. Можно прохаживаться по его переулкам, воровать улыбки прохожих, смотреть на солнце в калейдоскоп весенних дней. И думать, что вполне заслужил это».

Вдруг раздался тихий, но отчётливый и полный отчаяния крик. «Не хочу!» — кричал кто-то. «Не хочу, нехочунехочунехочу!» Астиан огляделся и увидел на пороге одного из домов мальчишку, вцепившегося в дверь, и женщину, которая безуспешно пыталась вытянуть его на улицу.

— Могу я помочь вам? — вежливо спросил Астиан.

Женщина, сразу приняв предложение на свой счёт, сокрушённо покачала головой:

— Нет, видите, бесполезно. Целыми днями сидит один в комнате, перебирает какие-то камни. Ну как можно, когда на улице такая погода.

Титры: «Не все довольны твоим творением. Не все радуются солнцу и ласточкам. (Предупреждение: не задавайся, Защитник!)».

Астиан взглядом попросил у женщины разрешения поговорить с мальчиком. Она кивнула, утирая слёзы.

Защитник присел на корточки.

Титры: «Он где-то читал об этом, но вообще-то он просто не знал, с чего начать».

— Привет. Меня зовут Астиан. Почему ты не хочешь идти на улицу?

Мальчик перестал кричать, нахмурился, но ничего не ответил.

— Я волшебник, я могу сделать всё, что ты скажешь, — серьёзно и тихо произнёс Астиан.

Титры: «Он был готов на всё, поскольку убедить этого мальчишку сказать хоть слово вдруг стало самым важным делом в мире».

Мальчик молчал. Он уже не цеплялся за дверь, но рука его была так же сжата, как будто он пытался ухватить что-то невидимое.

— Я на самом деле могу всё, — ещё тише сказал Астиан.

Яркие тени вытянулись, расчерчивая пространство мостовой и по-южному белой стены дома.

Титры: «На этом поле не осталось других игроков».

Астиан ждал, опустив глаза.

Титры: «Вы слышали, как идут солнечные часы? На самом деле, очень громко».

Наконец мальчишка улыбнулся. Чуть-чуть, словно треснула тонкая белая скорлупа и крошечный птенец любопытства готов был вывалиться в мир.

— Я ничего здесь не хочу, — тихо и упрямо сказал мальчишка.

Титры: «Солнечные часы тикали всё громче, набирая ход, разгоняясь…»

От дома к мостовой вела садовая дорожка. Влажная от утренней росы, с крупными терракотовыми песчинками. Мальчишка разглядывал её почти вечность.

В солнечных лучах искрилась раздавленная раковина улитки. В чашечках осколков — перламутровая слизь.

Титры: «Совсем недавно шевелила рожками. Кто-то наступил на неё: садовник или, может, почтальон. Едва слышный хруст. Слишком резко переместилась она в двухмерный мир. Прекрасная, неоспоримая смерть».

— Я хочу, чтобы эта улитка ожила, — сказал мальчишка, поднимая взгляд с дорожки.

Титры: «Самое время отступить, бежать как можно дальше. Бежать, Астиан, слышишь? Поиграл немного и хватит».

Астиан вздохнул и пробормотал:

— Улиточный бог, проходящий мимо,

недоглядел, не учёл, не вывел,

не завязал себе, видимо,

узелок на память…

Титры: «Безответственный, безответственный бог! Особенно потому, что его, на самом деле, не существовало. Значит, следовало его выдумать».

Астиан закрыл глаза. Долго-долго ничего не говорил. Мальчик не уходил, но часто поглядывал на странного взрослого, который всерьёз собирался оживлять улитку.

Титры: «Была зима. Снег ложился белыми бинтами на раны земли, стыдил своей белизной пожелтевшие больничные стены. Дело было в больнице, да. Старой, прекрасной в своей искренности: оставь надежду, не кричи, не зови никого, приёмные часы закончились, врач в отпуске. Он лежал в коридоре около реанимации, и мимо постоянно кого-то несли. Иногда он развлекался тем, что пытался угадать, кого несли оттуда: живого или мёртвого.

Она была жива. Но это было делом поправимым: её пронесли мимо и положили умирать в палату подальше. Когда он смог вставать, он ходил по коридору и услышал, как она звала кого-то — но не было понятно, кого. Старая, как земля под снегом.

Он садился рядом и слушал, поскольку делать всё равно было нечего. И начал понимать: она просила нарядить ёлку и зажечь огоньки. Конечно, это был предсмертный бред. Возможно, она вспоминала своё детство. Теперь-то огоньки ей были ни к чему: она была слепой.

На следующий день его выписали, несмотря на то, что он до сих пор ходил, покачиваясь от слабости. Место нужно было для других неизлечимых. Да и он сам с радостью уплёлся, пообещав себе никогда сюда не возвращаться.

И в тот же вечер нарушил обещание, притащившись в приёмные часы с еловой веткой, обмотанной дешёвой гирляндой. Он включил гирлянду в её палате, несмотря на ухмылку медсестры (что-то вроде: «Безумец помогает безумной в её безумии — как мило»). Впрочем, она даже не стала напоминать, что старуха слепа. И на том спасибо.

У этой истории мог бы быть конец в духе рождественских рассказов: и тогда она успокоилась, улыбка умиротворения застыла на её пергаментных устах, и она умерла с миром — а её благодетель сидел, держа почившую за руку и заливаясь слезами светлой скорби…

Но нет, ничего такого: его просто вытолкали из палаты, когда закончилось время. «Вы ей вообще кто?» — грозно спросил врач с красными глазами и велел убираться. И гирлянду наверняка сразу же выключили.

В ту же ночь она умерла, в сумерках своего сознания и в свете снега за окном. И, возможно, в свете пластмассовой раздражающе яркой гирлянды.

Во всяком случае, Астиан хотел в это верить».

— Повтори, пожалуйста, — сказал Защитник, открывая глаза. — То, что ты сказал. Если это действительно то, чего ты хочешь.

Мальчишка молчал долго.

Титры: «Но людям нужно верить хотя бы кому-то».

— Я хочу, чтобы эта улитка ожила.

И она ожила.

Титры: «И деловито поползла в мире реальнейшего, ничего не ведая о волшебстве и о новом мире, невольным поводом создания которого стала».

Звук выключения видеокассеты.

Глава 3

Ненависть

Теперь перед сном Унимо неизменно думал: «Я хочу, чтобы Тьер спал и не просыпался раньше меня». Это стало для него обязательным ритуалом, чем-то вроде Вечернего Обряда служителей Защитника. С тем отличием, что, если вдруг забудешь — можешь оказаться в своей постели с перерезанным горлом. Или ещё что похуже. И каждый раз Унимо тоскливо думал о том, как хорошо было бы отправить Тьера спать вечно — и здесь желания пленника и его тюремщика совпадали. Но это было бы слишком просто для Реальнейшего.

Необходимость постоянно контролировать себя и носить в кармане призрак Тьера превращала жизнь в непростое дело. Унимо ещё на маяке привык обходиться без людей, но лишь теперь, в центре Тар-Кахола, стал настоящим отшельником. На людей не было сил. Только на улыбки для булочника, зеленщика и хозяек «Кофейной сони».

Тьер превратился в тень, молчал, читал целыми днями (всё, что находил в небогатой библиотеке булочной: от сборников предсказаний по полёту птиц до разрозненных томов «Истории Королевства Шестистороннего») или смотрел в окно — тогда Унимо вспоминал немого Трикса, спутника Форина, и это совпадение казалось ему насмешкой. Тьер был на редкость удобным заключённым. Унимо чувствовал беспокойное движение совести: как удары хвостом огромной глубоководной рыбы, вздымающие со дна ураганы песчинок. Он стал чаще заходить в Невесёлый квартал и приносить новые книги для библиотеки. Унимо заметил, что выбирает книги, которые, как ему казалось, могли бы помочь Тьеру взглянуть на свою судьбу иначе — и ужасно разозлился на себя («Давай-давай, учитель, воспитывай его, обучай хорошим манерам, а если не будет слушаться — всегда можно вытащить в реальнейшее и припугнуть»). Назло купил сказку о мальчике-дельфине с кошмарными иллюстрациями и сборник статей «О природе Защитника», изданный ещё при прошлом Айл-просветителе.

Мастер Реальнейшего постоянно чувствовал своего пленника. Мог узнать его мысли и ощущения, но старался не злоупотреблять: только осторожно наблюдал, чтобы Тьер не задумал какой-нибудь своей обычной шутки. И сначала — довольно успешно.

Стоял тёплый солнечный день — из тех, что осенью кажутся последними и потому особенно ценными. Жители старались выбраться в окрестности столицы или хотя бы дойти до Кахольского озера, чтобы любоваться шафранными корабликами листьев на чёрной воде, тонким узором паутины, пойманной в мягкие лапы света, бледными мотыльками, упрямо летающими в поисках несуществующих цветов.

Унимо вспомнил, что в такие дни они с отцом уезжали в горы или уходили в рощу неподалёку, чтобы там ночевать у лесного озера, дрожа от холода и слушая глухие всплески осторожных сомов, измеряя время движением солнечного луча по серебристому стволу бука…

Воспоминания об отце снова перепутали мысли. Встряхнули душу, как стеклянную игрушку с падающим в шаре снегом. И запустили её в стену.

Так или иначе, Унимо решил, что он любит осень, и может тоже — как все — прогуляться до озера.

Тьер тоже бродил по городу, но в другой части, ближе к Ратуше. Унимо попробовал его горькую, как полынная настойка, грусть, и сам едва не поморщился. Хорошо, что Тьер не мог так же легко читать мысли и чувства Мастера Реальнейшего: вряд ли ему понравилась бы эта смесь жалости и невольного покровительства.

Скитаясь по городу, Нимо вышел к своему любимому месту на пристани: насыпь, дубовые деревянные скамейки, вид на причал и редкие лодки, узкие и длинные, снующие, как водомерки, по озёрным дорогам.

Унимо устроился на одной из скамеек. Солнце пригревало. Тепло можно было даже увидеть: если закрыть глаза, то под веками пульсировала кружевная золотистая кровь.

Конечно, нельзя было просто сидеть и радоваться хорошему дню, приятной погоде, тому, что никуда не нужно спешить. Хотя отец учил его этому — даже более старательно и терпеливо, чем древним языкам. Вероятно, хотел и сам научиться. Это Унимо понимал уже сейчас, но тогда он просто держал Астиана за руку, пока они сидели на каком-нибудь холме и любовались закатом, закрывал глаза и улыбался, чувствуя на веках осторожное прощальное касание солнца. Или вспоминал маму, как она целовала его в лоб перед сном, когда была дома. И тогда испуганно открывал глаза — и волшебство исчезало.

Унимо знал, что это бесполезно и вредно. Но ведь такое знание мало кого останавливает. И он снова и снова думал о том, что его бросил отец (конечно, он бросил и весь этот мир — но мир покатился дальше, а единственный сын единственного отца на свете, даже став Мастером Реальнейшего, даже спустя двенадцать лет — готов разреветься, если эта мысль застаёт его врасплох). Что мать перестала целовать его перед сном задолго до того, как он понял, что это не обязательно. Что настоящий Мастер Реальнейшего и вроде бы его учитель тоже его бросил. Ушёл играть и не вернулся. Никогда не вернётся.

Потом Нимо не мог объяснить, как это произошло. Может, сказалась привычка долгие годы засыпать днём на маяке. Может, Мастер Сна играл на стороне Тьера. Может, миру надоели одни и те же жалобы. Так или иначе, Мастер Реальнейшего заснул неожиданно для себя — и в тот момент на другом конце города вздрогнул и распахнул глаза Тьер. А затем по лицу Бессмертного поползла, теряя от запаха удачи всякую бдительность, длинная хищная улыбка…

Проснулся Унимо от запаха гари. Всё было в дыму, ничего не разглядеть. Открыл глаза, несколько секунд смотрел в прозрачный воздух осенних сумерек, чуть блестящий от дыхания озера. И рухнул вниз, кубарем скатился с холма с единственной мыслью: «Хочу оказаться там, где Тьер».

А Тьер стоял на крыше Собора Защитника и прекрасно смотрелся в лучах осеннего солнца на фоне неба и шпиля восточной башни, обращённой к площади Всех Дорог. Тьер раскачивался с пятки на носок, чуть придерживаясь за изящный пинакль. Стоя в толпе на площади, Унимо не мог оторвать взгляда от белых пальцев на каменных завитках. А Тьер тем временем заканчивал проникновенную речь:

— Защитник оставил нас! Оставил этот мир! Теперь мы все — только игрушки для мастеров. Я так не хочу, нет, я отказываюсь! О, вот и музыканты, прекрасно!

В этот момент в центр площади действительно вышли, опасливо озираясь, уличные музыканты: два скрипача, флейтист и певица.

— Играйте! Как только вы остановитесь, я прыгну вниз. Так закончится моя музыка. Играйте, ну же! Считаю до трёх: раз…

Музыканты заиграли. Все затаили дыхание. Причудливая мелодия, казалось, забиралась вверх по колоннам Собора, обвивала их зелёными побегами, тянулась в серое небо, чтобы там распуститься цветком звонкого голоса девушки-певицы. Унимо успел подумать, что эта песня напоминает ему песню «О всех ушедших» Вечернего Обряда служителей Защитника.

Какой самый быстрый способ забраться на крышу? Конечно, захотеть полюбоваться на Тар-Кахол с высоты Собора. Унимо вздохнул, ощутил тяжесть воздуха в лёгких, стук сердца в голове, предметы потеряли свой объём и словно окрасились закатными лучами — и вот он не виртуозно, но вполне сносно для воробья-новичка взмыл в осенний воздух и с фальшивым чириканьем забрался по воздушным потокам на крышу Собора. Уцепился лапками за каменный завиток. Укоризненно посмотрел на Тьера блестящим глазом.

— Проснулся? — усмехнулся Тьер, не переставая позировать.

Птичьим зрением Унимо заметил, как со стороны западного трансепта на главную башню по стене карабкается человек в чёрной одежде — вероятно, служитель Собора. Движения человека были неловки, он то задумчиво застывал на неудобном выступе, то вдруг карабкался вверх изо всех сил. Как раз в тот момент, когда человек поднял голову, он встретился взглядом с Тьером. Ярко-голубые глаза, светящиеся от ужаса — это всё, что запомнил Тьер, а вместе с ним и Унимо.

Человек сорвался и, захлёбываясь криком, полетел вниз. Со звуком перезревшего яблока ударился о крышу галереи и безжизненным свёртком покатился вниз — во двор Собора.

— И предвечная Тьма пусть будет тебе колыбелью в Тёмной Комнате, пока Защитник не откроет Дверь и не скажет: «Вставай», — почти серьёзно проговорил Тьер финальные слова погребального обряда.

Воробей прикрыл глаза. Словно задремал на осеннем солнце. На самом деле — Мастер Реальнейшего впитывал боль того, кто разбился, его родных, людей на площади, согнанных как стадо, возмущение музыкантов, которые никогда не играли так — по принуждению, каменную печаль самого Тар-Кахола…

Услышав крик, музыканты перестали играть. Толпа на площади заволновалась. Тьер помахал шляпой с облезлыми чёрными перьями и прыгнул вниз. В тот же момент воробей незаметно отлепился от крыши и полетел, петляя между башенками Ратуши. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, что чёрный коршун гонится за ним. Замирая от страха, Унимо резко поменял направление и бросился к улице Холма с её высокими домами и узкими переулками. Между Ратушей и домами улицы было свободное пространство для полёта, и коршун сократил расстояние — но воробушек успел резко свернуть и спрятаться за дымоходом, затем — за башенками, облетел флюгер в виде ласточки, затерялся в открытой галерее другого дома (попутно Унимо оценил преимущества южного стиля со множеством излишеств и украшений).

Да, он знал, что Тьер не упустит возможности поквитаться. И сколько воробушку ни петлять — исход один, против коршуна у него нет шансов. Унимо представил, как в нежный горячий пух под крыльями впиваются чёрные когти, как хищник, торжествуя, взмывает со своей добычей в осеннее небо.

Нет, нужно бороться, нужно…

Солнце ослепляет. Крылья. Неясно, зачем они. Мама приносит еду. Выталкивает из гнезда. Воздух больно бьёт в нос. То есть в клюв. Хочется плакать, но птицы, кажется, этого не умеют.

Весеннее солнце пригревает. Песок тёплый. Лужи прогреваются до дна. Розовые капли сверкают в воздухе.

Тепло скоро закончится. Но пока ещё солнце быстро нагревает тёмные перья между крыльев. Самое время искупаться. В луже — спелое яблоко. В два раза больше тебя.

Звёздочки зёрен в чёрном взрытом поле. Открытое место. Опасность. Чёрная туча коршуна. Ха, эта громадина думает, что его не видно?

Коршун всё приближался. С каждым поворотом, с каждым головокружительным зигзагом воробей летел к смерти.

Унимо приметил на противоположной стороне улицы стеклянное чердачное окно с маленьким, едва различимым окошком — возможно, для домашних птиц. Последний шанс. Нужно было разогнаться, но так, чтобы коршун не успел выпустить когти. Ширины улицы должно было хватить. Или нет? Оставалось только проверить.

Воробушек резко повернул и вылетел на открытое пространство улицы. Коршун свернул за ним. Вот-вот — и расстояние сократится до броска лап с гарпунами когтей. Коршун торжествовал. Казалось, воробей летит прямо в стеклянное окно чердака, не сворачивая. Коршун на мгновение замедлился — но только на мгновение. В следующий миг воробей проскользнул в чердачное окно, а коршун со всей силы стремительного полёта врезался в стекло и упал на чердак, придавленный оглушительным звоном. Стеклянные осколки налипли на перья, мокрые от крови.

Унимо сидел в углу чердака, привыкая к тому, как лениво бьётся сердце, как тяжелы кости и мысли человека. Хотелось улететь: туда, где каменные карнизы, нагретые осенним солнцем, где вода фонтана рассыпается сверкающей пылью, где тянутся сжатые поля, где время измеряется взмахами крыльев…

Но сначала нужно было покончить с этим. Навести порядок. Восстановить равновесие.

Унимо вздохнул.

Тьер лежал на полу, пряча под мышками изрезанные руки. Его лицо тоже было в крови.

— Это всё твоя любовь к дешёвым фокусам. Чёрный коршун! Для коршуна в городе нет места, мог бы и сообразить, — сказал Унимо, поднимаясь и прислушиваясь.

Хозяева наверняка уже идут на звон стекла.

— Воробушек, — фыркнул Тьер. С долей горького уважения.

«Воробушек, воробушек, на крыше он сидит», — вспомнил Унимо начало своего первого (и последнего) детского стихотворения. И улыбнулся тому, как неожиданно, бывает, отзываются слова.

Но следовало скорее убраться с чердака. А до этого — снова стать сторожем чужого сознания. Это было несложно: все силы Тьера в реальнейшем ушли на представление и погоню. Унимо ощутил чужие жгучую боль, досаду, разочарование и поспешил забраться на свой любимый холм для наблюдения.

— Пойдём домой, — Мастер Реальнейшего выглянул в разбитое окно чердака и убедился, что путь по крышам свободен.

Тьер не шевельнулся.

Этот глупый, бессмысленный протест выбил из-под ног Унимо мостки равновесия. Всё вместе: глаза того человека, который сорвался со стен Собора, злость на себя, вид беззащитной толпы на площади, унизительный страх птички, выполняющей манёвры перед клювом хищника, — слепилось в комок чёрной смолы, нещадно липнущей к рукам.

— Я хочу, чтобы ты шёл за мной, не отставая, до булочной Хирунди, — бросил Унимо через плечо, перешагивая осиротевшую оконную раму.

Конечно, Тьер поднялся. И, не успев даже стереть кровь с лица, должен был спешить за своим тюремщиком в сумерки крыш Тар-Кахола, прихрамывая и морщась от боли. В реальнейшем Унимо легко мог бы вылечить его. Да и сам Тьер мог бы, если бы у него были время и силы.

Но Мастер Реальнейшего мстительно шёл по крышам всё быстрее. Не оглядываясь, зная, что за ним следует неловкая страдающая тень.

В реальном Унимо не мог бы столь ловко ходить по крышам: он никогда так не передвигался, хотя знал, что почти по всем большим улицам города можно путешествовать на высоте, перепрыгивая и балансируя. Спускаться пришлось всего несколько раз — там, где нужно было перебраться с улицы Холма на улицу Летнего Ветра, и дальше — свернуть в переулок прямо до булочной.

Где-то за пару кварталов Тьер не выдержал.

— Пожалуйста, Унимо, не так быстро!

Нимо не обернулся, но стал идти чуть медленнее.

Как только они добрались до булочной, в дверь постучали. Унимо не успел даже разжечь огонь: из-за птичьих превращений тепло покинуло его, хотелось сесть поближе к огню и уснуть.

На пороге стояли Тэлли и Грави.

— Можно? — робко уточнила королева.

— Это твоя булочная, Тэлли, — улыбнулся Унимо. — Здравствуйте, Айл-врачеватель.

Грави смотрел с тревожным участием. На мгновение Нимо подумал, что они пришли забрать его в Дом Радости, и в груди успела расцвести и рухнуть целая ледяная империя.

— Располагайтесь, пожалуйста. Хотя я, знаете, не ждал гостей, поэтому… — Унимо стал ходить кругами по комнате, пока Тэлли не подошла и не взяла его осторожно за руку.

«Всё прошло, не больно, ты победил, ты справился», — вот что было в тепле её пальцев. Унимо это почувствовал — и освободил руку. Слишком резко. Как будто выдернул. Но он не хотел. Просто день выдался такой, нервный.

Она, конечно, всё понимает. Понимающе смотрит. Не обижается на мальчишку.

И Грави — тоже. Пациенту нужен покой. И тепло. Поэтому Грави стал разводить огонь в очаге.

Унимо не пытается притворяться хозяином дома. Сидит в кресле, прячет руки, чтобы не было видно, что они дрожат. Смотрит, как Тэлли готовит свой замечательный чай. Словно двенадцать лет назад, когда он, испуганный, прибежал к ней, спасаясь от острых зубов реальнейшего. Тогда был Форин — там, на далёком маяке, тот, кто придёт и всё поправит. Теперь его нет, вместо него — жалкий мальчишка. Жалкий мир, в котором никого лучше не нашлось.

Тэлли протянула Унимо чашку. Чай с мятой и осенним дождём.

— Зеленичный сироп закончился, — улыбнулась она.

Конечно, не время для зеленики.

Не время для радости.

Горячий ароматный чай, тепло огня — но Унимо долго не мог согреться. Потому что у него, кроме своего холода, был ещё «метаморфозный озноб» Тьера. А тот превращался, видимо, ещё реже, чем Мастер Реальнейшего, поэтому попытка притвориться коршуном стоила ему дорого.

Тьер сидел в углу за стойкой, прямо на полу, сотрясаясь от дрожи — но ему никто не предлагал горячего чаю. Никто не заботился о нём. Горе проигравшим в реальнейшем.

Мастер Помощи и Мастер Излечения могли бы пожалеть, что отогрели Мастера Реальнейшего. Потому что как только его руки перестали дрожать, он сказал:

— Я виноват, я знаю. Я уснул, подвёл всех. Хорошо бы вы нашли кого-то другого.

Королева вздохнула:

— Ты знаешь, что никто, кроме тебя, не может.

Врачеватель сказал:

— Ты не виноват.

Разговаривают, как с ребёнком. Как с пациентом. Взрослые и врачи — те, кто всегда знает, как тебе лучше. Те, кого хочется отправить к Окло-Ко.

Унимо смотрел в огонь и невежливо молчал. Хорошо бы радушные гости скорее ушли. Оставили его в покое.

— Кора спрашивала о тебе. Она была бы рада, если бы ты зашёл. И я тоже, — сказал Грави.

— Кора? — Унимо не смог сохранить бесстрастный тон. — Она в Доме Радости?

— Да, — кивнул Грави, — учит Верлина словам. По одному каждый день.

Вот как. Мастер Слов, который потерял все слова.

— Я зайду, — пообещал Унимо.

Молчание разгоралось всё ярче. Гости выпили чай и могли бы уже уходить.

Могли бы уже уходить, слышите?

— Меня позвали, как только всё началось, — Грави решился дать горькое лекарство. — Я был в толпе и не мог ничего сделать. Только потом я заставил их думать, что это обычное дело. Что ничего необыкновенного не произошло. Что люди не превращаются в птиц, падая с башни.

— Спасибо, — пробормотал Унимо. Это он, Мастер Реальнейшего, должен был замести следы. Но времени и сил не было: он думал только о том, чтобы обезвредить Тьера.

Ну, мы пойдём.

Конечно. Спасибо за всё. Дверь можете не закрывать.

Какое-то время Унимо сидел, наслаждаясь тишиной и неподвижностью. Но потом в дверь опять постучали.

Это невозможно. В реальнейшее Мастера Реальнейшего приходили все, кто хотел.

На пороге стоял Мэлл. Первый советник. При виде Унимо даже человек из реального понял, что лучше не злоупотреблять гостеприимством, поэтому советник отказался от чая и перешёл сразу к делу.

— О нет, что вы, я ни в чём не обвиняю вас — напротив, могу отметить, что вы действовали решительно и храбро и снова спасли город, — хитрое и умное выражение лица. Наклон головы мышкующего лиса. — Но хочу вас предупредить, что горожане стали беспокоиться. Понимают, что есть люди, которые могут сделать с ними всё, что захотят. Это, знаете, не так легко принять.

Тьер хмыкнул из своего тёмного угла. «Пришёл в себя», — отметил Унимо.

— Ведь погиб человек. Это не так просто забыть. Нет, я, конечно, вас не виню в этой трагической случайности. Но всё равно. Общее впечатление. Это служитель Защитника, его звали Инвар Ге. У него осталась только сестра. Я уже принёс ей свои соболезнования. Обряд Восхождения завтра в полдень в Соборе.

Унимо закрыл глаза. Веки вспыхнули разноцветной паутиной. Думать о том, что имел в виду Первый советник, было невыносимо. «Подумаю об этом весной, когда будет много света и тепла», — пообещал себе Унимо.

Наконец Мэлл смилостивился и ушёл. В осенние сумерки, что спустились с крыш по водосточным трубам и теперь заглядывали в окна.

Унимо не открывал глаза. Реальнейшее лежало огромной живой картой, пульсировало, переливалось. Словно вид сверху на город зрением ночной птицы. Таких карт, конечно, не бывает в реальном.

Форин как-то говорил, что реальнейшее представляется ему детской комнатой без окон и дверей. Нимо тогда решил, что это мрачноватая шутка. Но теперь он знал, что Мастер Реальнейшего складывает пространство, как умеет — лишь бы оно поместилось в карман и не потерялось. И тут все средства хороши.

Одно неловкое движение — и карта порвалась в самом центре. Там, где красно-зелёными огоньками был отмечен Тар-Кахол.

Мастер Реальнейшего распахнул глаза. Не спать.

Тьер перестал дрожать. Снова притворялся послушным, прятался за тепло и тишину булочной.

— Пойдём, — сказал Унимо, надевая плащ.

Как будто в реальнейшем он мог замёрзнуть. Но он предпочитал подчиняться там, где нет смысла спорить. Там, где холод и грусть ничуть не хуже тепла и веселья. Закон экономии сил.

— Куда? — испуганно спросил Тьер. Чудовище смотрело совсем по-детски.

— На улицу, — усмехнулся Мастер Реальнейшего.

Тьер чуть было не сказал «не хочу». Но вовремя сообразил, как жалко в реальнейшем звучит «не хочу» того, чьи желания ничего не стоят.

Накрапывал дождь. Мостовые Тар-Кахола блестели, почерневшие деревья наперебой рассказывали новости запоздалым прохожим. Люди, завёрнутые в плащи, казались огромными листьями, сорванными с веток. В воздухе чувствовалось приближение Дня осенних привидений.

Унимо любил гулять в непогоду. Любил серое небо, дождь, ворчливый ветер и глянцевые, как маленькие пирожные, политые сахарным сиропом, камни под ногами. Он шёл очень медленно. Тьер не смел возражать, но ему прогулка давалась с трудом.

Ум-Тенебри стал рассказывать историю улицы Холма. Тьер не слушал. Ему было холодно, страшно и хотелось домой.

Между тем, история была занимательная: раньше, до строительства стены, когда эта часть города была ещё пригородом, здесь действительно возвышался Красивый холм. Место, с которого можно было увидеть весь Тар-Кахол. Давным-давно на этот холм напоследок приводили преступников, приговорённых к изгнанию, и оставляли любоваться городом, который они предали своим преступлением. И некоторые, согласно преданиям, так и оставались на холме умирать. Они не хотели покидать город, но никто из жителей не должен был подниматься и помогать им. По другим версиям этой легенды, которые нравились Унимо гораздо больше, они просто исчезали, как утренний туман, унесённые призраками Тар-Кахола.

Тьер не слушал. А ему было бы полезно это знать. Не так уж часто Мастер Реальнейшего что-то рассказывает. Унимо остановился и отправил Тьеру готовый образ знания: с лицами людей на вершине Красивого холма, с видом Тар-Кахола — почти как с башни Собора, — с ощущением спрессованного времени и горечи вечного изгнания. Тьер вздрогнул и с укором взглянул на Мастера Реальнейшего. Унимо пожал плечами: надо было слушать, слова милосердны и осторожны, мгновенное знание — мучительно. «И просили люди Защитника о великом знании Всего, но Защитник только рассказывал им истории о мире, каждый день — новую».

По мере того как они приближались к Трактирной стороне, навстречу попадалось всё больше людей: те, кто пробирался домой, перемещаясь не вполне прямо. Между камнями мостовой лежала солома, а переулки напоминали сельские дороги. Осень здесь пахла подогретым дешёвым вином.

Трактир «Новый мир» был средним по всем параметрам: средние цены, среднее качество, средние — между приветливыми и презрительными — улыбки хозяина.

Конечно, никто не стал спрашивать Унимо, куда он направляется, и они с Тьером благополучно поднялись на второй этаж, где Мастер Реальнейшего постучал в одну из одинаковых дверей. Послышался звук отодвигаемой мебели, и только потом дверь открылась, открывая взглядам человека со спутанными седыми волосами в чёрном халате, который мог оказаться также и мантией.

— Приветствую, Мастер Познания, — произнёс Мастер Реальнейшего.

Никто не любит гостей в реальнейшем. Ещё бы: каждый, кто может здесь найти дорогу к твоему дому, знает о тебе больше, чем написано в «Королевской правде»,

— Давно хотел познакомиться с вами, — Мастер Познания неловко составил на пол пустые бутылки со стульев, предлагая гостям садиться.

Унимо устроился на стуле, Тьер остался стоять у двери.

— Айл-Форин рассказывал мне о вас, профессор Иллиари — сказал Мастер Реальнейшего.

— Сам Смотритель, — усмехнулся Мастер Познания, — вот это да. Только я уже давно не профессор. Да и вообще, видите ли, — тут он обвёл руками комнату, засмеявшись каким-то своим мыслям, — не очень преуспеваю. Кто стал бы искать Мастера Познания здесь, а не, скажем, в кабинетах Университета, в библиотеке или лабораториях…

— Я, — сказал Унимо.

— Ну да, верно, верно, Мастер Реальнейшего, вы знаете всё. Но, согласитесь, это забавно. Забавно.

Профессор — бывший профессор — Иллиари сидел, опустив голову. Унимо слышал, как ему хочется рассказать историю. Свою историю. Рассказанную, наверняка, полной луне, осеннему ветру и не одной сотне полупустых бутылок вина. «Я хочу выслушать его», — подумал Унимо.

— Знаете, меня выгнали. Исключили за нарушение этих… правил этики, да. И я с радостью ушёл от них — от всех этих людей, которые вместо «хочу» говорят «хотел бы», которые всегда «полагают», с таким, знаете, видом перезрелого винограда, который вот-вот лопнет. Сначала, когда у меня ещё оставалось родительское наследство, я снял дом с подземной лабораторией. И это было счастливое время. Я почти не выходил на поверхность. Раз в несколько дней, за едой. А потом пришёл он. О, с людьми я мог справиться, во мне было много силы. Когда я проводил эксперимент, мне казалось, что сама Окло-Ко не сможет остановить меня. Но он, конечно, другое дело. Он одним своим взглядом превращает мысли живого человека в камень. Дракон Естественного Порядка Вещей — видели вы его когда-нибудь? Нет? Ну да, наверное, не было случая, и хорошо. Форин видел. Как-то он спасал такого же незадачливого, как я. Да. Так вот, дракон сказал мне, чтобы я перестал этим заниматься. А я, мне казалось, был уже близок к разгадке самой главной тайны. И не мог остановиться. Он обратил меня в камень. И оставил лежать у дороги. Пока кто-то не пройдёт мимо, не возьмёт в руки, не посмотрит с интересом, — Иллиари засмеялся. — Мыслящий камень. Осознающий себя в пыли у дороги. Стал частью этого мира, но это как-то не принесло мне радости. Сколько прошло времени, не знаю. Но однажды деревенский мальчик подобрал меня и сунул в карман, чтобы при случае запустить в кого-нибудь. И я был спасён. Но в следующий раз дракон обещал отправить меня на дно моря. А там никто не ходит, и вероятность, что кто-то подберёт и взглянет с интересом — я даже рассчитал, пока сидел здесь, привыкая дышать, — ужасающе мала. Много миллионов лет можно там пролежать. А я не хочу, не хочу…

Бывший профессор замотал головой.

— Вы занимались изучением бессмертия? — спросил Унимо, незаметно отгоняя его кошмары: длинные, извивающиеся как угри, мысли о жизни камней.

— Да, — кивнул Иллиари. — И пределов времени. Дракон тогда ещё сказал, что камень — это твёрдое время. Посоветовал мне изучать камни. Методом самонаблюдения. И засмеялся. О, слышали бы вы этот смех — пронизывающий, жуткий, как предсмертный вой угодившего в капкан снежного волка. Поэт, который сказал, что природа милосердна, ничего не знал ни о природе, ни о милосердии. Я умолял его. Но ему было всё равно. Просить перьев у птиц — и то было бы легче. Он заставил меня признать, что бессмертия не существует. Я сказал это.

Внизу, в общем зале трактира началось веселье: голоса звучали всё громче, музыка — такая, которая заставляет пьяных людей бездумно притопывать, — отрабатывала свои гроши. Унимо подумал, как тяжело здесь, верно, размышлять о бессмертии.

Унимо даже не взглянул в сторону Иллиари, проявляя столь ценимое тем милосердие, но тот всё равно вскинулся, защищаясь:

— Да, а что оставалось делать? Что?

Мастер Реальнейшего улыбнулся:

— И тем не менее бессмертие существует.

Иллиари вскочил и угрожающе придвинулся к Унимо.

— Вздумали дразнить меня? Вам, конечно, всё позволено, вы можете, но я и так унижен, раздавлен, и даже Форин…

— Вот этот человек, что пришёл со мной — бессмертен, — перебил бывшего профессора Ум-Тенебри.

Иллиари застыл на месте. На его пыльном лице мелькнули все стадии долгого научного поиска: от недоверия до лихорадочного охотничьего азарта. Он не сказал «не может быть»: всё-таки он был настоящим Мастером Познания. Он спросил:

— А вы проверяли все способы?

Мастер Реальнейшего растерялся.

— Какие способы? О, конечно, нет.

— Неужели вам не интересно? — лихорадочно оживился Иллиари. Он почему-то совсем не обращал внимания на Тьера, впиваясь взглядом в Мастера Реальнейшего. — Узнать, как всё устроено? Как именно это проклятие в реальнейшем действует в реальном? Мы с вами могли бы…

— Нет, — наконец пришёл в себя Унимо. Он не ожидал такого напора от этого похожего на пустой стакан человека. И сердился на то, что не был готов. Забыл, что мастер — это всегда мастер, даже если его голова заставлена бутылками из-под вина, а взгляд похож на осеннюю муху, с тупым упорством бьющуюся в стекло.

— Мы могли бы узнать то, что никто не знает! Вместе мы могли бы обмануть самого Дракона Естественного Порядка Вещей! — продолжал наступать Иллиари. Он совершенно преобразился, и в его движениях, в его словах проявилось что-то паучье.

Тьер шагнул к двери. Он хотел броситься прочь и бежать без остановки от этого безумца, который до дрожи в руках хочет заполучить его, обычного, ничем не примечательного живого человека, для своих экспериментов. Этот безумец убьёт его. А потом ещё раз. И ещё. Исключительно в научных целях.

Унимо тоже шагнул в сторону выхода.

— Хорошо, — Иллиари лукаво улыбнулся, показывая свои ладони с длинными синеватыми пальцами. — Я понимаю, что у вас другие дела, тар Унимо. Но я вижу, что вы не против избавиться от него. Так чего проще? Если вы только захотите, он останется здесь, а уж я позабочусь о том, чтобы не упустить его.

Тьер испуганно посмотрел на Мастера Реальнейшего. Он ведь не станет так делать? Ведь нет?

Но Ум-Тенебри, казалось, задумался.

— А что, — заметил он, разговаривая словно сам с собой, — почему бы и нет. Хоть какая-то польза от этого злобного бессмертия.

— Отлично! — Иллиари светился, как рыба-фонарь, и выглядел лет на десять моложе. — Вот и договорились. Вам не о чем будет беспокоиться, совершенно не о чем!

Его липкая, суетливая радость была неприятна, и Унимо поморщился. Но пробормотал:

— Да, хоть какая-то польза.

И когда Иллиари закивал головой, Тьер, наконец, не выдержал:

— Эй, почему вы так говорите? Как будто меня здесь нет? Но я ведь здесь, слышите? Я здесь! Я здесь!!

Иллиари и Унимо ещё о чём-то разговаривали, а Тьер кричал, кричал, пока не потерял сознание.

Воздух осенней ночи после душной комнаты трактира чудо как хорош — словно горячий ягодный чай после долгой прогулки в зимнем лесу. В конце ночной вахты неожиданно прояснилось. Мятные леденцы звёзд были щедро рассыпаны по чёрной скатерти неба, и только внизу, в долине Кахольского озера, поднимался, скрывая крыши спящих домов, густой сливочный туман.

Унимо захотел оказаться подальше от Трактирной стороны — именно поэтому они с Тьером сидели на холме неподалёку от Университета, на смотровой площадке в садике, где студенты Факультета Трав и Деревьев выращивали диковинные, привезённые с дальних островов растения. Осенью, впрочем, обитатели сада напоминал скорее толпу неопытных путников, которых холода застали в дороге: зябко кутались они в свои огромные южные листья и посматривали, не появится ли вдалеке огонёк жилья.

Пока Тьер приходил в себя, Унимо вспоминал стихи — кажется, бывшего Мастера Слов.

Но больше всего он хотел бы

стать маленьким белым мышонком,

чтобы кто-то пришёл и вынес его,

спрятав в кармане пальто,

с чёрного хода

этой лаборатории.

Но безмолвие лучше всего отвечает

на любой из немых вопросов,

и секунды молчания

капают на висок

расплавленным воском.

Так что лучше кричи,

человеческий сын,

что есть силы,

топи корабли,

круши города,

насылай эпидемии,

провоцируй войны —

чтобы они

хоть немного поняли,

как тебе больно.

Унимо вздохнул. Тьер открыл глаза. И спросил:

— Ты ведь не отдашь меня ему, да?

Унимо вздохнул ещё раз. Нужно было сделать то, что не нравится. Добить белого мышонка, угодившего в мышеловку.

Человек, говорят, — не вещь. Все эти «не отдавай, не бросай» едва ли уместны, всё это правильно. Но попробуйте объяснить это тому, кто говорит вам: «Не бросай меня…»

— Почему это не отдам? — Вопрос на вопрос — опасная игра даже для Мастера Реальнейшего. Унимо сидел на кованой скамейке, запрокинув голову. Его полосатый шарф, связанный самой королевой, легко соскользнул на землю. — Мне будет проще, Мастер Познания будет счастлив. Тар-Кахол будет в безопасности. Всем будет лучше. Идеальный вариант, — продолжал Унимо, поднимая намокший шарф.

— Не всем! — горько возразил Тьер.

— Ах да, не всем, — улыбнулся Унимо, заглядывая в лицо Тьера. Серые в крапинку камешки на дне моря, которые лежат, пока какой-нибудь ловец моллюсков не перепутает их с раковинами… — Тебе будет плохо. Но кому-то всегда плохо, так уж всё устроено. Минус и плюс. А тут, если посчитать, скольким людям при этом будет хорошо, получается выгодное дело.

— Но ты так не считаешь! — воскликнул Тьер.

Унимо снова улыбнулся (говорить, что считает или не считает Мастер Реальнейшего, не разрешается даже ему самому):

— Кстати, интересно было бы узнать, как к искусственному бессмертию отнесётся Дракон Естественного Порядка Вещей…

Тьер понял свою ошибку.

— Ладно, я обещаю, что больше не буду… устраивать ничего такого, — предложил он, кутаясь в плащ, который Унимо заставил его надеть. — Я буду сидеть тихо-тихо, как мышонок. Как будто уже умер. Могу всё время молчать, если тебе так нравится. Что пожелаешь.

Мастер Реальнейшего легкомысленно рассматривал звёзды. Он нашёл Северную звезду и теперь пытался найти Корону Королевы, едва заметную в это время года.

— Знаешь, что прежде всего изучают студенты Факультета Звёзд и Светил? — спросил Унимо. — Поэзию. И старые сказки. Чтобы знать, как называть новые звёзды.

Тоскливый ужас Тьера стал практически осязаемым, патокой лип к рукам, иглами — к мокрым собачьим лапам. Какие уж тут звёзды.

— Предлагаю сделку, — произнёс Унимо в осеннее небо.

Тьер насторожился, в его глазах блеснула хвостом форели надежда.

— Ты не причиняешь вреда никому в Тар-Кахоле и вообще в Шестистороннем и мире, кроме меня. Со мной можешь делать, что хочешь. Но если ты станешь вредить городу, даже просто угрожать жителям, я тут же отправлю тебя к Мастеру Познания.

— Я согласен, — закивал Тьер.

Унимо рассеянно смотрел на небо. Он вспомнил, как однажды, по воле Форина, оказался на одной из этих звёзд. Совсем один. Ему всегда хотелось узнать, на какой именно, есть ли у этой звезды имя, но Смотритель не говорил.

Мастер Реальнейшего закутался в плащ: к утру становилось холоднее. Где-то внизу, на улице у холма, звякнул колокольчик: кто-то пришёл домой слишком поздно или вышел слишком рано. Ночной город замер перед прыжком в предрассветную темноту.

— Пойдём домой? — робко предложил Тьер, стуча зубами от холода, когда Унимо просидел неподвижно целую вечность и ещё чуть-чуть.

Так оно и появлялось — это «домой». Тёплое и безопасное. Самое ненастоящее. Следовало всего лишь запугать человека, и вот он уже хочет «домой», даже если никакого дома у него нет и не было.

Место для конца истории. Поздней осенью лесные крошки возвращались домой, под корягу, грелись, пили чай и рассказывали, как прошло лето — самый долгий день в году…

— Домой? — улыбнулся Мастер Реальнейшего. — Как скажешь.

Будить человека вообще — худшая из забот. А тем более будить для того, чтобы пойти на похороны. На похороны того, в чьей смерти этот человек повинен, если совсем точно.

Секретарь отца, которого старший Ум-Тенебри иногда просил разбудить Унимо, говорил всегда что-то вроде: «Вставайте, лори Унимо. Вам нужно заниматься». Конечно, вставать от таких слов совершенно не хотелось. Утренний мир и без того жесток. Но некоторым людям не понять, ибо они сами — плоть и кровь этого миропорядка, где-то между «надо» и «должен».

Унимо вздохнул. Он успел сварить и выпить кофе два раза, поэтому все возможные утренние причины медлить были истрачены.

— Вставай, Тьер. Нам нужно идти на похороны Инвара Ге.

Тьер распахнул глаза мгновенно — Унимо поморщился от мутного потока реальности, который затопил всё вокруг.

— Зачем я там? Меня узнают! Будет только хуже! — запротестовал Тьер.

— Тебя не узнают, об этом я позабочусь, — сказал Унимо и попытался перевести дело в обычный утренний ритуал сопротивления неизбежному: — если ты встанешь прямо сейчас, я успею сварить для тебя кофе.

Но нет — Тьер уже проснулся и принялся за своё спасение всерьёз.

— Унимо, пожалуйста, можно я не пойду! Я ведь обещал, что больше не буду, мы ведь договорились. Зачем ещё мучить меня? Кому это поможет?

Лучше всего — не отвечать вообще. Но Мастер Реальнейшего не мог. Слишком часто его вопросы оставались без ответа — и эта тишина всё время потом была с ним, даже когда он уже ничего не спрашивал.

— Мы должны там быть.

Должны. Реальность не прощает должников, даже в последний дигет зимы, когда по традиции списывают безнадёжные долги. Ты прощаешь — и тебе простят. Как просто.

— Я ужасно себя чувствую, — сказал Тьер. И это было правдой: суетливая холодная ночь не прошла даром.

— Зато Инвар Ге теперь чувствует себя прекрасно, благодаря тебе, Бессмертный, — Унимо ощутил, как у него вырастают когти хищника. И крылья большой совы, что высматривает белых мышат. — И я хочу, чтобы ты встал и пошёл со мной на похороны.

Конечно, Тьер не смог сопротивляться: ветер реальнейшего подхватил его, как ком грязного пуха. Швырнул из кровати прямо на мокрые мостовые Тар-Кахола.

В Соборе Защитника яблоку негде было упасть. Унимо и Тьер стояли у восточной арки. Впереди Нимо заметил королеву: она опустила голову, скрыв лицо под капюшоном. Мэлл, проходя мимо, приветливо кивнул и скромно встал неподалёку от входа.

Серый свет, бережно собранный хитроумной системой окон, плескался в чаше Собора. Служители начали Обряд Восхождения: и шорохи стихли, даже дышали осторожно. А слова падали в чашу и смешивались со светом, с болью и радостью, с прошлым и настоящим.

Унимо слушал слова: они были те самые, подаренные Защитником. Служителям действительно удавалось их сохранить, повторяя столько раз — и это было волшебство реального.

Обряд подходил к концу, когда Тьер дёрнул Унимо за рукав и хрипло прошептал: «Он там, он там, смотри!» Мастер Реальнейшего недовольно вынырнул из моря света и слов. Посмотрел, куда указывал Тьер.

— Это Мастер! И с ним этот… мёртвый человек. Они разговаривают. И смотрят на меня, — Тьер попытался спрятаться за Унимо, но в толпе это выходило плохо.

Мастер Реальнейшего прикрыл глаза, позволил себе увязнуть в тысячах своих и чужих желаний. И почувствовал запах дыма — такого, когда горит чья-то жизнь. В толпе стоял Мастер Смерти.

Но Инвара Ге с ним рядом, разумеется, не было. У него было занятие получше: он лежал на летнем лугу и внимательно смотрел в синее небо.

— В любом другом городе тебя отправили бы в Дом Радости. Но в Тар-Кахоле каждый может видеть, что хочет, — наставительно прошептал Унимо на ухо Тьеру. — Это всего лишь Мастер Смерти. Пришёл на Обряд Восхождения. Как и мы.

Тьер замотал головой, но промолчал.

«Тьма пробирается в Город, ходит по Городу, ищет тебя, но мы спрячем тебя в лесу, как лучшее дерево, как воплощённый Свет. Солнцем взойдёшь на небо, травой взойдёшь на холмы. Будешь лежать неслышим и недвижим. Будешь лежать, вдыхая осенний дым. Станешь совою и мышью в когтях совы, станешь луною и светом на дне реки…»

Толпа в Соборе медленно обретала движение. Нужно было дождаться своей очереди и подойти к мёртвому. Посмотреть на него. Понять, что этот дом пуст — что хозяин его ушёл по шаткой кривой деревянной лестнице вверх.

Тьер малодушно затерялся в толпе, и Унимо не стал его искать. Он подошёл, когда наступил его черёд, к белому камню, на котором лежало тело Инвара Ге. Скользнул взглядом по разбитой голове (чаша Собора качнулась, расплёскивая свет) с тёмными налипшими на лоб волосами и долго смотрел на руки: пальцы были переплетены с холодной, невозможной правильностью. Унимо коснулся их, забирая немного холода. Прикрыл глаза и продолжал видеть эти пальцы, сжатые в мёртвом порядке. «Это не Инвар Ге», — произнёс Унимо и отошёл, уступая место другим.

Когда он пробирался к выходу из Собора, то почувствовал жар свечей. Свечи горели всё ярче, переливались, налипали на глаза. От дыма щипало в носу. Люди шли прямо на него, толкая и нависая, закрывая друг друга. Пришли поживиться чужим горем. Подобрать кости со стола скорби… Падальщики-плакальщики. Зажечь бы огромный костёр — прогнать их всех…

Унимо высмотрел Тьера — тот был почти у самого выхода. Замер под взглядом Дракона Толпы. Мастер Реальнейшего поспешил на помощь.

— Я потерял тебя, — пробормотал Тьер.

На выходе, к ужасу Тьера, стояла сестра Инвара Ге. Она благодарила каждого, кто пришёл.

Унимо великодушно вышел вперёд: поклонился, пряча своё любопытство. Но успел заметить, что у неё были такие же голубые глаза, как у Инвара Ге. «Это был мой хороший брат, — тихо сказала она. — Он хотел помочь. Наш отец тоже когда-то так погиб. И брат думал, что сможет помочь. Спасибо, спасибо вам, что пришли».

И тут она посмотрела прямо в глаза Тьера. Унимо был уверен, что со стороны они выглядели своими самыми непохожими двойниками. И тем не менее она узнала. Смотрела, не отрываясь, и люди в Соборе уже начали выглядывать из-за голов тех, кто стоял впереди. Настороженно присматривались к этим странным людям. Тьер попался, как лис в капкан: поздно было притворяться мудрым, презирающим жизнь и смерть кроликом…

А потом она повторила слова благодарности и опустила взгляд.

Они тянулись вереницей, тёмной лентой по размокшей дороге. Тар-Кахольцы, знакомые друг с другом по виртуозным диалогам о погоде на площадях и в лавках, соседи по столикам в «Кофейной соне» и очереди в Ратуше, серьёзно и неторопливо шли из города. В рощу в Невысоких горах, где заканчивался Обряд Восхождения. Где бывший человек прорастал в землю, обращался в дерево. На берегу ручья Времени.

Унимо и Тьер шли рядом. Мастер Смерти поравнялся с ними.

— Какой мрачный день, не находите? Даже для осени: эти тучи, цепляющие деревья, и этот ветер, что грызёт черепицу крыш, — он приподнял зелёную походную шляпу и улыбнулся. — Мастер Смерти. Всегда мечтал познакомиться с вами, новый Мастер Реальнейшего. Привет, Тьер.

Мастер Реальнейшего почувствовал себя стеной. Он не мог точно сказать, кого из двоих ограждал.

— Тьер, я должен кое-что вернуть тебе, — Мастер Смерти выглянул из-за стены, продолжая любезно улыбаться.

Тьер перестал дышать. Стал деревом на ветру мироздания: одиноким, умирающим без света. Вокруг была темнота, и дерево не могло знать, когда взойдёт солнце. Но солнечный свет всегда был в его коре, в его ветвях, в его дрожащих листах…

Иногда дети ещё так говорят: «Ну пожалуйста!» И смотрят при этом не на тебя, а прямо в огромный щедрый мир у тебя за спиной. И — что делать — приходится соответствовать…

Мастер Смерти протянул Тьеру нож. Тот самый. Лёгкий, острый, пронзающий яблоко времени насквозь.

Улыбнулся.

Кивнул Унимо.

Приподнял шляпу.

Ушёл.

И мир рухнул на Тьера, как шкаф на ребёнка.

Эписодий третий

Павел Андреевич, генерал Объединённой армии.

Зоил, лейтенант Отряда Освободителей.

Палатка на берегу моря. Около палатки горит костёр. Вдалеке видны огни Города. Поздняя осень. Глубокая ночь. Заморозки. В небе — круглая яичная луна. Перекрикиваются часовые.

Зоил (сидит у костра, греет руки). Так и знал, что вы явитесь, господин генерал. Наслышан, мечтал познакомиться. Как всё-таки холодно у вас тут!

Павел Андреевич (стоит в стороне, за кругом света от костра). Вы знаете, зачем я здесь. Сколько вы хотите за тело нашего разведчика?

Зоил. Полегче, господин генерал! Вы не в лавке. Телами мы не торгуем, если хотите знать. А если хотите поговорить, то милости прошу, садитесь поближе к костру. Сейчас вскипит чай. Как его звали?

Павел Андреевич (решительно шагает к костру и садится напротив Зоила). Инвар Ге.

Какое-то время оба молчат. Слышны шум волн и потрескивание дров. Поднимается ветер.

Зоил (поднимает воротник чёрного пальто с пришитыми наспех погонами — разноцветными звёздами, похожими на детские наклейки). Нет, как всё-таки холодно! Пронизывает насквозь. У вас здесь всегда так?

Павел Андреевич. Так вы отдадите тело?

Зоил. С чего бы, господин генерал?

Пауза.

Зоил (внезапно раздражаясь). Молчите? Убирайтесь в Город! Иначе я крикну часовых.

Павел Андреевич. Чего вы хотите?

Зоил. Убирайтесь! Считаю до трёх: один…

Павел Андреевич. Да, осенью здесь всегда так. Рано начинаются заморозки. Скоро выпадет снег.

Зоил кивает, помешивает чай в котелке. Затем наливает в две кружки, одну протягивает генералу.

Зоил (греет руки о чашку). Ну вот, так-то лучше. Зачем, вы говорите, вам его тело?

Павел Андреевич. Инвар — табариец. Они закапывают своих мёртвых в землю. И верят, что если этого не сделать, то душа навсегда остаётся в этом мире. А ничего хуже для души нет.

Зоил. Понятно, варвары. Но вы, надеюсь, в это не верите?

Павел Андреевич (помолчав). Я — нет.

Зоил. Тогда зачем вам его тело?

Павел Андреевич. Чтобы родственники знали, что он зарыт в землю.

Зоил. Поощряете невежество дикарей?

Павел Андреевич. Не считаю себя вправе их переубеждать.

Зоил (с усмешкой). Может быть, поэтому мой маленький отряд через день-два захватит ваш огромный город?

Павел Андреевич. Так вы… отдадите тело?

Зоил. Не так быстро, господин генерал. Я понимаю, вам привычнее приказывать. Но пока не очень получается, верно?

Павел Андреевич. Вы хотите, чтобы я умолял? Встал на колени, целовал вам руки, может быть? Я могу. Мне понятно это вполне цивилизованное желание унизить, почувствовать свою власть…

Зоил. Да бросьте вы. Просто хочу поговорить. С умным человеком. Ну ладно — понять психологию противника, если угодно. Верите ли вы, к примеру, в бессмертие души?

Павел Андреевич. Я полагаю, что, во всяком случае, это не имеет отношения к нашей повседневной жизни.

Зоил. Да, и поэтому вы пробирались сюда, рискуя оставить гарнизон без командующего накануне решающего сражения. И беседуете с человеком, которого ненавидите и охотно убили бы. Впрочем, возможно, всё это тоже имеет мало отношения к нашей… как это вы так ловко выразились? Повседневной жизни.

Пауза.

Зоил. Уговорили, так уж и быть, отдам вам тело этого Инвара Ге. Оно нам без надобности, знаете ли. Никакой практической пользы в нём нет. Но только при одном условии, конечно. (Пристально смотрит на Павла Андреевича, смеётся.) О, вот вы и оживились, наконец. Смотрите внимательно, ловите каждое слово. Живёте, в общем. Ну да ладно, не благодарите. Так вот, я отдам вам тело Инвара Ге, если вы сейчас, здесь же выроете для него могилу. (Внезапно раздражаясь.) Ну что смотрите так удивлённо? Не пристало генералу руки марать? Или дикари не поверят генеральскому слову?

Павел Андреевич (поднимаясь, проливает чай). Мне копать так? Руками?

Зоил. О нет, что вы: у меня в палатке есть лопата. Отличная лопата. Поищите там.

Павел Андреевич уходит в палатку, через минуту возвращается с лопатой и пытается копать рядом с костром. Мёрзлая земля не поддаётся.

Зоил (участливо). Ужасная мерзлота! Не пробить, да?

Павел Андреевич молча продолжает стучать лопатой. Наконец, ему удаётся пробиться сквозь верхний слой, он копает, погружаясь всё глубже.

Зоил. Вот вы, к примеру, генерал. Можете приказать солдату пойти умирать, так? А если солдат ослушается, трибунал приговорит его к расстрелу. Пиф-паф, выбор у тебя невелик, дружок! Поразительно. Удивительно. Нет, правда. Мне вот тоже пришлось, чтобы соответствовать, нацепить (показывает на свои погоны). И заметьте мою скромность: я назвался только лейтенантом, хотя довольно легко могу уничтожить вашу планету целиком. То есть отправить умирать всех, кто здесь живёт. Забавно, да?

Павел Андреевич продолжает сосредоточенно работать, останавливаясь только для того, чтобы стереть пот со лба. Он уже почти скрылся в яме.

Зоил. Господин генерал, а вы уверены, что этот Инвар Ге действительно существовал? Ну хорошо, что он действительно попал в плен и убит? Может быть, он вообще сбежал, как только вы дали ему задание? Ведь всем уже понятно, что вы проиграете…

Павел Андреевич останавливается, затем медленно продолжает выбрасывать землю.

Зоил. Эй, господин генерал, для кого вы там роете могилу?

Глава 4

Не спать

Унимо мечтал поступить в Университет. Но никому в этом не признался бы. И не только потому, что в Университет поступали люди младше его лет на сто. Он не смотрел на мир так — как на чудо, как на лабораторию, как на теорему. Только как на старого приятеля, который может вывезти тебя на середину озера и опрокинуть лодку, зная, что ты не умеешь плавать. Со злыми глазами. Как у Флейтиста или даже иногда у Форина. С таким приятелем лучше не ссориться и вежливо здороваться при встрече. И главное — не садиться с ним в одну лодку.

Как-то во время прогулки Тьер (когда Унимо запретил ему ходить по городу, он заявил, что даже заключённым полагается прогулка в тюремном дворике, и кто же виноват, что его тюремным двориком стал Тар-Кахол? В общем, Унимо осознавал, что совершает ошибку, но предложил Тьеру выходить в город вместе с ним.) заметил, как Унимо провожает взглядом студентов в тёмно-синих мантиях Университета, которые, весело переговариваясь, шли в «Кофейную соню». «Тебе нельзя играть с другими детьми, потому что ты всегда ломаешь их игрушки, да?» — улыбнулся Бессмертный.

В своих мечтах Унимо даже выбирал факультет. Самым притягательным был, разумеется, факультет Звёзд и Светил. После казни профессора Голари — самый популярный факультет. Туда шли те, кто зачитывался стихами, и те, кто критиковал устройство власти в Шестистороннем, и те, кто больше всего в жизни любил математику — настолько, что не поступил на факультет Математики. Ещё факультет Языков. Выкапывать тёмные корни слов из земли времени, читать самую обычную вывеску как послание из другого мира, а древнюю грамматику — как увлекательный роман. Даже факультет Врачевания — сложно представить что-нибудь более полезное…

Но нет, всё это было слишком хорошо. Унимо как-то решился зайти в Университет, прошёлся по гладким камням дворика имени пьяного студента, выбрался по одной из узких улочек к двухэтажному зданию с табличкой «Здесь можно записаться в Книгу Желающих Учиться, если хотите. Но лучше идите прямо на экзамен (десять шагов вперёд и налево), и да поможет вам хоть кто-нибудь». Разглядывая расписание экзаменов, Унимо вздрогнул, услышав доброжелательный вопрос служительницы: «Могу я вам чем-то помочь, тар?» И позорно сбежал.

Конечно, Унимо обходил Университет стороной. Но в тот день задумался — а потом было уже поздно сворачивать. Проходя мимо ворот, он заметил большое объявление: «Лекция профессора Трувима „Кто такие мастера и как нам защититься от них?“ состоится в пятый день десятого дигета осени».

Унимо подумал о королеве. Вспомнил предостережения Мэлла. И понял, что должен пойти на эту лекцию и что-то предпринять, иначе бессмысленное и ненасытное чудовище вины заворочается в своей норе.

Подсмотрев мысли Мастера Реальнейшего, Тьер стал уговаривать взять его с собой. Можно было просто сказать «нет», как взрослые говорят детям, но именно поэтому Унимо мрачно кивнул, хотя и опасался какой-нибудь выходки.

Послушать о защите от мастеров хотели многие: большой зал Университета был набит студентами и горожанами, которые перешёптывались в тревожном возбуждении. Унимо удалось найти места только на дополнительной скамейке в проходе, и Тьер, окружённый людьми со всех сторон, страшно нервничал. «Видишь, как все боятся мастеров, — прошипел он на ухо Унимо. — Скоро вас начнут топить, как котят».

Профессор Трувим не выглядел высокомерным и глупым — к сожалению. Он выглядел почти как Мастер Познания, за исключением идеально небрежного костюма и располагающей улыбки. «Если ты учёный, почему ты улыбаешься, как первый актёр балагана?» — ворчливо подумал Унимо.

— Вы здесь, потому что знаете то же, что и я, — начал профессор в пересушенной тишине. И, приветливо улыбнувшись, добавил: — Но я, по привычке всех зануд, хочу это проверить и доказать. Пока я в начале пути и рассчитываю на вашу помощь. Но кое-что могу сказать и сейчас. И вот вам моя гипотеза: мы все живём во власти людей, которые могут некоторым неизвестным способом воздействовать на материю. Нет, нет, не я написал это на Стене Правды, не я. Но надпись осталась, — счастливо и даже как-то по-детски улыбнулся лектор. («Фигляр!» — в бессильной тревоге подумал Унимо, наблюдая, как весь зал отзывается улыбками.) — Они называют себя мастерами. («Мы не называем!») Я изучил отзывы свидетелей того представления в театре, ярмарки Дня урожая и недавнего случая на площади. Проанализировал, сопоставил, даже нарисовал графики — но, конечно, не буду перед такой внимательной аудиторией развлекаться наглядностью, — ещё одна улыбка. («Да сколько можно?!») — Итак, мастера — это люди, которые каким-то способом могут изменять реальность. Тот мир, в котором мы живём и умираем, для них что-то вроде игрового поля. Они говорят «хочу, чтобы…» — и происходит так, как они хотят…

Профессор рассказывал, что мастера могут причинять вред, хотя обычно этого не делают. Могут помогать. Могут даже кого-то спасти. Но всегда — только по собственной прихоти. Мастера опасны. («О, да!») Опасны тем, что ничего не воспринимают всерьёз. Когда ты можешь почти всё, действительно, трудно оставаться серьёзным.

Лектор намекнул, что мастера могут быть везде. «Лавочник, ваш сосед, мальчишка, продающий газеты, кто-то из дворца».

Унимо подумал о Тэлифо. О её взгляде — падающем камнем поверх всякого слова. «Мастера ничего не воспринимают всерьёз», — почувствовал, как из-за закрытой двери дует морской ветер, повертел в руках и спрятал в карман перо чайки.

К счастью, перешли к вопросам. И Унимо не успел, конечно, остановить Тьера. Тот поднял руку раньше всех. Выжидающая улыбка профессора поблекла, когда он услышал вопрос. «А что бы вы стали делать, если бы вы могли то же, что они? Основали приют для безногих котов? Прекратили все войны? Женились бы на самой красивой девушке Королевства?»

Профессор Трувим почему-то покраснел, ответил что-то о неверифицируемости гипотетического выбора.

Слушатели оживились. Неодобрительно посмотрели на Тьера. Некоторые предлагали тут же объединиться, чтобы противостоять мастерам, но было неясно, что можно им противопоставить.

Унимо молчал бы и молчал. Но он поднял руку. Встретился взглядом с профессором. Подумал, что мог бы заставить его показывать фокусы и изображать собаку. («Это ведь мысли Тьера, да?») И спросил:

— А что вы предлагаете делать с мастерами? Уничтожать?

Профессор Трувим знал ответ.

— Конечно, нет.

— Попросили бы их никогда не говорить «я хочу»?

— Конечно, нет. Это было бы наивно.

— Что же тогда?

На этот вопрос у профессора Трувима не было ответа.

Пришлось дожидаться, пока все желающие подошли к профессору рассказать и свои истории тоже. Унимо наблюдал, как тот слушает — с этой выученной внимательностью, на которую умному гордецу так легко было купить славу «совсем не высокомерного» человека.

Когда они остались вдвоём (как Тьер ни хотел остаться, Унимо проявил твёрдость и отправил его домой тем самым «я хочу»), профессор сказал:

— Вы ведь из этих, верно?

Верно. Но, профессор, эта задача не слишком сложная для такого выдающегося ума, как ваш.

— Чего вы хотите от меня?

Вот, уже вопрос посложнее.

— Предложить сделку. Я рассказываю вам всё, что вы желаете знать о мастерах. А вы больше не проводите такие лекции, не говорите об этом.

— А если я откажусь, что? Заставите меня? — профессор стоял у окна, и свет осеннего заката ложился ему на плечи тёплым шарфом.

— Это может вам показаться странным — скатился до мелкой язвительности Унимо, — но я уважаю свободу выбора. Если не хотите, не нужно. Но никто из мастеров не предложит вам такого. Вам не узнать ничего настоящего о реальнейшем.

— Это может вам показаться странным, — мальчишески передразнил профессор, восстанавливая равновесие, — но я не люблю обманывать согорожан.

— По-моему, это не обман, а попытка предотвратить войну, — отозвался Унимо. — В любом случае, вам остаётся только решить, что вам больше дорого, слава пророка в своём городе или поиск истины. Если что, можете найти меня в булочной Хирунди, — Унимо развернулся, чтобы уйти.

Профессор не стал его удерживать. «Надо было поблагодарить за лекцию», — с опозданием, как обычно, подумал Унимо. Но все эффектные слова достались профессору.

Потом профессор всё-таки заглянул в булочную. Они пили чай и обсуждали новый выпуск журнала факультета Звёзд и Светил.

— И в День осенних привидений —

Скажи, чьей тенью станешь ты? — то ли спросил, то ли похвастался знанием старинной обрядовой поэзии Тьер.

Унимо ответил:

— Властительницы отражений —

Луны.

Он тоже знал старую поэзию. Эти четверостишия, похожие на пирожки с зеленикой.

— А вот я буду тенью одного очень важного человека, — не дождавшись вопроса, сообщил Тьер, загадочно улыбаясь.

Можно было спросить: «Мастера Смерти?» — и смотреть, как темнеет взгляд Тьера, как его наигранная увлечённость сходит клочьями, пока не остаётся только гладкий череп безысходности. Унимо не стал спрашивать, вместо этого он подыграл:

— У меня будет целый день, чтобы задавать тебе вопросы, и к ночи я наверняка отгадаю.

— Ты ведь не собираешься запереть меня здесь? День осенних привидений — мой любимый праздник, и я не сделал ничего, чтобы ты имел право так поступить!

— Кроме того, что родился, — пробормотал Унимо и, завидев, что Тьер готовится к невыносимым упрашиваниям, поспешно добавил: — Хорошо, хорошо! Можешь ходить по улицам и пугать прохожих, это будет хотя бы уместно.

Чтобы отметить День осенних привидений в Тар-Кахоле, нужно совсем немного — выйти на улицу. С учётом того что этот праздник отмечают в самом сердце осени, это может быть уже непростым заданием. Нужно не забыть надеть тёплый плащ и непромокаемую обувь: гулять придётся долго. Возвратиться раньше, чем закончится первая ночная вахта, считается плохой приметой.

Некоторые кофейни и магазинчики работают всю ночь, так что можно зайти погреться и выпить кофе или чаю с шиповником. В «Кофейной соне», к примеру, даже готовят специальный «Кофе осенних привидений». Хозяйки кофейни говорят, что это самый бодрящий и согревающий кофе, и каждый раз добавляют в него что-то новое: сироп из корицы, синтийский перец или морскую воду.

Не нужно переодеваться или раскрашивать лицо мелом (хотя раньше так делали, но театральное искусство, даже самодеятельное, не стоит на месте, и со временем стало важным только поверить в то, что вы — это не вы, а теперь и вовсе достаточно только убедительно рассказать об этом), нужно просто выбрать себе «жертву» — человека, чьим призраком вы становитесь на один день. Точнее, пока вас не выведут на чистую воду. Поскольку любой, кто встретит вас, может спросить (важно спросить первым):

— Кто ты, поздний прохожий, гонимый осенним ветром?

И человек отвечает, что он «только тень от света бледного солнца (яркой луны)» — и говорит, чья.

Если «хозяин» находит свою тень, то тень должна ответить:

— Я — твоя тень, но вижу, что мы совсем не похожи. Я — это только я.

После этого он перестаёт быть тенью и выбывает из игры (впрочем, многие «отгаданные» тени оседали в кофейнях и тавернах и подсказывали оставшимся, где искать других привидений). Удачей считалось найти все свои тени и самому не попасться «хозяину тени».

Можно было стать тенью только тому, кто жив. Часть страшных историй, которые дети Шестистороннего рассказывают друг другу перед сном — это описание случаев, когда человек (по незнанию или по легкомыслию) становился тенью умершего и оставался тенью навсегда, бродя по улицам ночного Тар-Кахола и напрасно призывая того, кто его «отгадает». Такие истории нравились поэтам.

Все дети дома. Только не успели

вернуться в крепость горе-счетоводы

вороньих стай. Тяжеловесный прочерк

уже привратник ставит. Королева Осень

вздыхает, но не терпит опозданий…

В тот День осенних привидений было ясно, а вечером сияла луна — так, что прохожим было сложнее скрывать свои лица и прятаться. Ветер гнал по небу тёмную кавалькаду туч, и этот стремительный бег захватывал дух. Тревожный ритм света и тени звучал над крышами и мостовыми, сухие листья выглядывали из партера садов.

Унимо сначала думал остаться в булочной, но потом вспомнил, что День осенних привидений — и его любимый праздник тоже. В детстве это была возможность гулять ночью, когда город сам становится чьей-то тенью, когда открываются другие магазины, зажигаются фонари и выходят другие люди, совсем не те, которые спешат по делам при свете дня. Он с отцом бродил по улицам, крепко держась за его руку и поминутно оборачиваясь. Потом День осенних привидений полюбился ему своей мрачной красотой и неожиданной близостью к реальнейшему. Хотя на Исчезающем острове каждый день был почти таким — когда нужно угадывать, чья ты сегодня тень.

Он завернулся в тёплый плащ, закрыл булочную и оставил ключ за оконным украшением — для Тьера. И пошёл в сторону улицы Горной Стороны, оборачиваясь и выбирая переулки потемнее. Он боялся сказать, чья он на самом деле тень. Но и притворяться в такую ночь было невозможно.

— Кто ты, поздний прохожий, гонимый осенним ветром? — услышал Унимо за спиной голос тени.

Конечно, во всём Тар-Кахоле не нашлось места, чтобы спрятаться от него.

Можно было не отвечать. Это ведь не реальнейшее, на самом деле. Унимо молчал.

— Дай угадаю. Тень Форина, да? Тень того, кто забрал твои Монеты Выбора, без которых каждый человек — только тень от листа, гонимого ветром случайностей?

Унимо молчал.

Поздняя весна или даже лето. Солнце сидит на плече, как дрессированная кошка. Тепло. Он идёт из Университета после экзамена — конечно, сдал отлично. «Приходите ко мне на факультатив, — сказал седой профессор факультета Звёзд и Светил. — Что значит, для старшекурсников? Я сам внесу вас в список, и только попробуйте не ходить!»

Унимо старается, но не может сдержать улыбку. Скорее домой, рассказать отцу. И маме.

Астиан Ум-Тенебри читает книгу. Перед ним — привычная послеполуденная чашка кофе. Он только кивнул, когда услышал, что его сын сдал экзамен отлично. Иначе и быть не могло.

Мама обнимает. Так же, как обняла бы, если бы он провалил экзамен.

— Отец, они хотят назвать новую звезду в честь Защитника. Говорят, раньше так называли бога.

— Да, очень давно, — рассеянно отзывается отец…

Исчезающий остров. Время зажигать фонарь маяка.

Но в свете восходящих звёзд видно, что море отступило далеко. И остров теперь — не остров. Вокруг маячной башни бегают рыбацкие мальчишки, но исчезают, как вьюрки, завидевшие коршуна, когда наверху появляется силуэт сумасшедшего старика.

Он всё время с кем-то разговаривает, и довольно громко. Но как только кто-нибудь поднимается по ступеням башни (чтобы принести ему еды или — самые смелые — попытаться позвать вниз, в посёлок), тут же умолкает и не произносит ни слова. Только глаза его, цвета серых камней с брызгами чернил, на долю мгновения с тоскливой надеждой замирают на вошедшем, но потом снова мёртвыми рыбами болтаются на поверхности лица. И посетитель, поставив у лестницы корзину с хлебом и сыром, стремится только скорее убраться подальше.

— Не боишься плохой приметы? Кто знает, жив ли ещё Смотритель…

— Вот и проверим, — пробормотал Унимо и быстро зашагал прочь, надеясь, что они с Тьером больше не встретятся до рассвета, — вот и проверим.

Тьер, довольный своей шуткой, медленно шёл по улице Горной Стороны, словно желая встретить непраздного прохожего.

Но собеседники в День осенних привидений всегда появляются неожиданно.

— Чья ты тень? — бесцеремонно спросил кто-то за спиной.

Тьер в раздражении обернулся и увидел человека, внешность которого он не запомнил. Поскольку сразу закрыл глаза.

— Я тень королевы, — пробормотал он.

Человек расхохотался.

— Королева сама своя тень. А вот я тень того, кто никогда не умрёт и будет вечно скитаться по этим улицам. Мне кажется, это хорошая примета, как думаешь?

Тьер распахнул глаза.

— Чья ты тень? — он вцепился руками в лоснящиеся рукава рваного пальто незнакомца, едва удерживаясь, чтобы не трясти его. — Чья ты тень??

Незнакомец смеялся и не отвечал, так что Тьер действительно стал трясти его, и голова незнакомца качалась, как будто была приделана к телу на пружине. При этом он не переставал смеяться.

Унимо сидел в «Кофейной соне», за своим любимым столиком в углу, пытался согреться и перестать дрожать. «С чем на этот раз?» — спросил он у хозяйки, которая принесла ему «кофе осенних привидений». «С книжной пылью», — ответила она. «Разве пыль бодрит?» — удивился Унимо. «О да, если это, к примеру, книги о морских приключениях».

— Видели вы человека, который живёт в лодке?

Разговоры с незнакомцами — хуже могут быть только случайные встречи со знакомыми. Унимо посмотрел на того, кто так бесцеремонно нарушил его уединение, и переспросил без удивления:

— В лодке?

— Да, в старой лодке на причале Кахольского озера. Он появился летом, все думали, что уплывёт по реке, но он до сих пор здесь, — незнакомый собеседник придвинулся ближе к столику Унимо и поставил чашку с кофе на край, словно спрашивая разрешения. — Восхитительная пыль, да? — улыбнулся он.

Унимо отодвинулся и хмуро спросил:

— Так что человек в лодке?

— Он говорит, что прибыл из какого-то города, где все люди живут в лодках, а дома строят только бедняки, у которых нет лодок. Сомневаюсь, впрочем, что такой город существует, — незнакомец выглядел как шейлир, который хочет казаться простым горожанином, и от этого был ещё более неприятен. — Но он предсказывает будущее.

— Будущее? — глупо переспросил Унимо, как будто услышав незнакомое слово.

— Да, будущее — но не всем, нужно знать подход.

Унимо смирился с утратой кофейного одиночества и в знак нейтралитета подвинул свою чашку так, чтобы его любимый тёмный угол стал «столиком на двоих».

— И вы, вероятно, этот подход нашли, — с усмешкой уточнил он, — и теперь знаете будущее.

Все эти истории ночных сплетников мира. Эти отточенные приёмы. Зачины и интриги. Вероятно, они коллекционируют беззащитных слушателей, находя в этом своеобразный азарт. Тот, кому действительно есть что рассказать, будет запинаться и бормотать. А потом и вовсе умолкнет. Зато, например, своему коту или дереву в саду расскажет самые невероятные истории…

Что же, не так и сложно им подыграть, а если совсем надоест — встать и уйти (возможность встать и уйти Унимо вообще считал наиболее реальным определением свободы).

Колокольчик «Кофейной сони» звякнул, знаменуя приход новой потерпевшей крушение тени. Тьер быстро разглядел в темноте столик Унимо и, кивнув, бесцеремонно устроился третьим. Унимо недовольно взглянул на своего подопечного, но тут же заметил, что и ему этой ночью досталось — что он там ни загадал.

— Я рассказывал о человеке, который живёт в лодке на Кахольском озере и видит будущее, — любезно пояснил незнакомец Тьеру.

— Будущее? Правда? — Тьер пытался отогреть руки о чашку своего любимого кофе с молоком и корицей, которую бесшумно, не хуже тени, принесла ему хозяйка.

— Не знаю, — пожал плечами незнакомец, — мне он сказал, что я сегодня умру.

Унимо и Тьер уставились на него с удивлением и завистью. «Конечно, придумать можно всякое, тем более для того, чтобы поразить случайных собеседников…» «Нет! Вряд ли кто-то станет такое выдумывать».

— Если это правда, то поздравляю вас, вы гораздо счастливее многих смертных. Вас не бьют обухом по голове, как древние люди овец, а вежливо уведомляют, присылают пригласительный на такой специально состаренной бумаге… — Тьер остановился, невежливо вглядываясь в лицо незнакомца. — Вы, кажется, боитесь?

— Почему вас это занимает? — незнакомец, видимо, и сам не рад был, что начал разговор. Он разрывал на мелкие кусочки салфетку со стола. Точнее, его пальцы разрывали, а глаза смотрели в тёмное окно.

«Потому что он завидует», — подумал Унимо, но великодушно промолчал.

— Потому что большинство людей очень забавно боятся смерти. Я люблю за этим наблюдать, — улыбнулся Тьер.

Незнакомец побледнел и поднялся.

— Счастливо оставаться, — произнёс он и направился к выходу.

Унимо пошёл за ним.

— Постойте! Вы ведь зачем-то сюда пришли…

— Хотел провести последнюю ночь с людьми, — сказал он, не оборачиваясь. — Говорят, что люди зачем-то нужны друг другу. Скоро я уже не смогу это проверить.

В реальнейшем Унимо ясно видел, что предсказание верное. Мир аккуратно выставил незнакомца за порог и готовился закрыть дверь.

Большие стеклянные окна кофейни дышали светом фонарей, разбавленным каплями росы. До нового дня оставалось часа четыре.

— Если вы не передумали, я могу быть с вами, — Унимо остановился на пороге. — И хочу.

Незнакомец не сказал ни слова, но плечи выдали его, и смотритель шагнул в темноту.

— Что ты делаешь! — догоняя, прошипел Тьер. — Решил спасти его? Тебя не учили, что смотритель не должен оживлять мертвецов в реальном? Ты уничтожишь реальнейшее! Весь этот мир основан на смерти…

— Он не умер, — шёпотом возразил Унимо.

Хорошо, что тот, о ком они говорили, шёл впереди и ему в уши жаловался сердитый осенний ветер, вынырнувший из туманов Кахольского озера.

— Но ведь и я не живу, но ты отказываешься убить меня, — Тьер не смог воспользоваться своим моральным преимуществом, потому что незнакомец вдруг остановился, повернулся к Унимо и улыбнулся:

— Я всё это придумал. Никакого человека в лодке нет.

— Теперь есть, — улыбнулся в ответ Унимо. — Понимаете, я захотел, чтобы вы спаслись. А то, что я хочу, обязательно существует. Так уж сложилось. Так что вы сегодня действительно умрёте, если не станете сами человеком в лодке.

Наверное, его учили не спорить с сумасшедшими. Проявлять благоразумие.

— Вы мне не верите, — вздохнул Унимо. — Но я, например, хочу, чтобы мы прямо сейчас оказались на пристани Кахольского озера. Я люблю сидеть там, вон на той скамейке на пригорке, — Унимо взмахнул рукой, Тьер и незнакомец повернули головы туда, где была скамейка.

Подгнившие доски причала пахли дождём в лесу.

— А вот и лодка, — одинокая лодка действительно качалась на волнах, её тень билась о сваи причала, как штормовой фонарь — о каменное осеннее небо.

— Вы это очень хорошо придумали. Я люблю лодки. Путешествовать в лодке может только тот, кто доверяет миру вполне. Это вам не фрегат с пушками, — Унимо забрался в лодку первым.

За ним, помедлив, неловко перелез через борт незнакомец. И Тьер легко шагнул с пристани.

Никто не взялся за вёсла, и лодку подхватили волны. Унимо устроился удобнее и стал смотреть на зыбкое отражение луны.

Пристань была пустынна. Только всплёскивали изредка большие рыбы. «И как они не мёрзнут в такой воде?» — подумал Унимо, опустив руку за борт.

Озеро и небо пахли одинаково. И даже если долго всматриваться — горизонта, грани, предела не увидишь. Везде чьи-то отражения, отражения звуков — шорохи, поскрипывания.

Последнюю свою рубашку лес

уже отдал земле. Ворона на сосне

съедает тишину. Иди, куда ведёт тебя

сомнения тропа, где светят темноты

болотные огни, где спящая вода

озёр укрыта от дождя

туманным одеялом…

Унимо решил взять вёсла. Он возился с уключинами, когда услышал вдруг спокойный голос Тьера.

— Берегись, — сказал Бессмертный.

Всё решилось в пару мгновений: незнакомец воспользовался неустойчивым положением Унимо и опрокинул его в воду. Тьер лениво прыгнул следом.

Поздне-осенняя вода обожгла, стало трудно дышать, но Унимо вспомнил свои поездки с отцом к холодным горным озёрам и приказал руками и ногам двигаться. Вдох — размеренный выдох, точные и необходимые.

Только когда руки вместе с водой стали загребать листья, Унимо поддался панике. «Как холодно, холодно, холодно, холодно, холодно», — кругами по воде расходились мысли. Такие же прозрачные и ясные. Практические идеально чистые. Был только холод и ничего больше.

Выбираясь на берег, Унимо споткнулся и разбил колено.

Тьер уже сидел на его — Унимо — любимой скамейке.

Мокрый плащ давил на плечи, одна нога двигалась с трудом, голова кружилась.

День осенних привидений подходил к концу.

Унимо проснулся от боли в горле. Как закончился праздничный день, он не помнил.

— Неужели смотритель не может вылечить осеннюю лихорадку? — приветствовал его Тьер, наблюдая, как Унимо пытается подняться.

Солнце светило в предсмертном приливе сил, расцвечивая тисовый пол благородным золотом.

— Пустяки, — поморщился Унимо, — скоро пройдёт.

— Конечно, — Тьер сердито занавесил окно, — ты просто не хочешь. Болеть так приятно. Все жалеют тебя, заботятся…

— Всем нет до меня дела, — не берёг горло Унимо.

— Может быть, ты надеешься разжалобить меня?

— Сохрани Защитник, нет! — испугался Унимо и снова попытался подняться.

Тьер заварил липовый цвет с тимьяном и даже сходил на соседнюю улицу к лекарке за «волшебными леденцами от горла». «И в чём их волшебство?» — хмуро спросил Тьер. «Вы покупаете их для себя?» — уточнила хозяйка лавочки. «Конечно, нет!» — фыркнул Тьер. «Вот в этом примерно, — загадочно ответила она. — Ну, и ещё они очень нравятся детям».

— Волшебные леденцы, спасибо, — прошептал Унимо. — Где ты их взял?

Всё началось с того, что кто-то кому-то рассказал свой страшный сон. «Мне приснилось то же самое», — мрачно отозвался другой кто-то. А к вечеру на Стене Правды появилась надпись: «Нам всем приснился ОДИН И ТОТ ЖЕ СОН».

Это было немыслимо, невероятно. Кто-то решил зло посмеяться над тар-кахольцами. Отобрал у них все сны и выдал один — общий. Как тюремную одежду.

Каждый смотрел на других как на грабителей. С полувзгляда прохожие понимали, что да, всё так и есть, и отводили глаза. Что бы ни происходило, но сны раньше всегда оставались только твоими, тем более кошмары. Теперь ни в чём нельзя было быть уверенным.

Конечно, тебе не найти сочувствия: как только начнёшь рассказывать то, что напугало до птичьего сердца и холодного пота, обязательно выяснится, что это не так уж страшно на самом деле. Разумеется, если рассказывать человеку, которому вообще могут быть интересны твои сны.

Первый сон Тар-Кахола

Тяжелее всего — перешагивать через лошадиные трупы с высокими раздутыми животами, наваленные у ворот. Особенно если твои ноги пока ещё не такие длинные, как у папы.

Особенно если не у кого спросить, что случилось с лошадками.

«Смотри, что они сделали!» — кричат стены. Слишком громко. Кажется, что твои уши слишком маленькие для такого крика. И вообще, при чём здесь ты?

Западные ворота Тар-Кахола не закрываются, поскрипывают на ветру. «Скррр—ти, скрр-ти, скрр—бум!» — слишком сильный порыв ветра захлопнул одну створку ворот.

Последний дигет лета: трава такая жёлтая, кузнечики стрекочут из последних сил.

Пахнет так странно. «Как в мясной лавке, — кто-то подсказывает тебе, — в которой растаял ледник».

Ты вздрагиваешь. Потому что в Тар-Кахоле не было никаких мясных лавок.

Может, это сыр так пахнет?

Спотыкаешься о чью-то ногу. Нет, уф, это всего лишь кукла! Какой-то ребёнок забыл…

Нет. Не какой-то. Девочка с чёрными волосами и серыми глазами: это ведь её голова лежит рядом, на тонкой шее, как сорванный диковинный цветок.

Ты кричишь так долго, как только можешь, когда у тебя такое маленькое горло. А потом не можешь говорить. Не можешь шептать. Не можешь даже разговаривать с кузнечиками. Можешь только идти вперёд.

Руки. Ноги. Внутренности (ты их ни разу не видел, но сразу понял: это они).

«Как в фильмах про войну, — кто-то подсказывает тебе. — Только в фильмах потом камера переносится куда-нибудь вверх, в небо, или герой начинает куда-то бежать и что-то делать».

Но в Тар-Кахоле не бывает войны.

И тебе нечего делать. Ты просто пришёл домой.

«Они их всех убили», — говорит тебе каждый дом.

«Я понял, понял», — хочешь ответить ты, но голоса нет.

А потом ты просто идёшь домой. Выбираешь кратчайший путь и идёшь домой. Но всё равно ужасно долго: потому что поскальзываешься на чём-то липком и буром, потому что часто закрываешь глаза, потому что не узнаёшь свой город. Как будто кто-то затеял в городе ремонт и решил поменять жителей, а для начала — убрать старых. Во время ремонта всегда бывает грязно, что поделать.

Но стараешься идти быстро, чтобы скорее оказаться дома, ведь ты пришёл домой, ты так долго шёл, так торопился…

А потом понимаешь, что идти туда тебе лучше не стоит.

Что ничего хорошего там ты не найдёшь точно.

Идти туда тебе совсем не рекомендуется.

Даже, можно сказать, нельзя.

Строго запрещено.

Сто-о-ой!..

Ну вот, тебя ведь предупреждали…

— Что, тебе тоже приснился ваш общий сон? — с лисьей улыбкой уточнил Тьер.

— Это ты придумал? — Унимо помотал тяжёлой головой, но остатки сна налипали на мысли мокрыми опилками с рыночной площади маленького городка.

— Почему сразу я! — притворно возмутился Тьер. — Конечно, нет. Мне вообще нет дела до снов, я предпочитаю видеть страдания людей наяву. Но все уверены, что это проделки мастеров, и я рад этому.

От такого заявления Унимо окончательно проснулся.

— Горожане недовольны. Горожане даже возмущены, — смеялся Тьер. — Надеюсь, когда придут бить стёкла в булочной королевы мастеров, ты не будешь изображать библиотекаря, а что-то предпримешь? — это он прокричал уже в спину Унимо.

На улицах, действительно, было неспокойно. Впервые, наверное, те, кто не спал всю ночь, утром вызывали зависть. Для них ещё звучало беспечное вчера.

«Это из-за того, что королева покрывает мастеров. Они делают в Тар-Кахоле, что хотят, хозяйничают в наших снах», — шептались в кофейнях.

— Нет, общие сны не лечатся, — разводил руками Грави. — И никакие не лечатся. Строго говоря, сон — это попытка живого человека выглянуть в птичье «окошко для души».

К нему в Дом Радости приходили люди, которые просили вылечить их от «общего сна» или хотя бы дать «что-нибудь, чтобы спать без снов». Грави никогда не умел закрывать двери, поэтому ему приходилось много раз повторять одно и то же.

Унимо знал, что ему нужно найти Мастера Снов. Но захотеть увидеть его было очень сложно. Ссориться с Мастером Снов — не посоветуешь никому, это точно. Он может забрать все твои сны, так что сначала ты будешь долго лежать, смотря в потолок, пока темнота не начнёт разбухать, пульсировать, давить на глаза. А потом провалишься в пыльный мешок ночи, из которого тебя вытряхнут где-нибудь посреди ярмарки дня, где зазывалы уже вовсю расхваливают новое утро. Или заставить тебя видеть то, что ты забывал столько лет — да так, что ты будешь просыпаться от ледяных прикосновений ужаса чуть ниже ключиц, будешь вместо кофе вспоминать, кто ты и как зовут твою собаку, как идти, не оглядываясь, и говорить не шёпотом…

В общем, лучше было не злить Мастера Снов. Тем более что у него, как говорили, скверный характер и великолепная память.

Тем более что Мастер Снов сам пришёл к нему.

Когда пытаешься не заснуть. Но ничего не получается. Но ты всё равно стараешься, как тебя приучили.

Что, думаешь, хорошо бы встретиться поговорить со мной? Но вот уж нет. Встретимся только на дуэли, если ты будешь так самонадеян. Но тогда уж, пожалуйста, собери всю свою смотрительскую (смотрительную?) силу. Или что там осталось после того, как Форин обокрал тебя, а Защитник лишил наследства? О, вот ты уже и злишься. Это очень мило, право. Забыл зажечь фонарь на маяке, забыл зажечь фонарь! Хаха-ха, я только пошутил, а ты уже успел окунуться в ледяной кипяток, так? А это ещё даже не сон. Лучше не встречаться со мной во сне. Так что придётся тебе разрешить мне немного поиграть с людьми. Что? Плохо звучит? Не хочешь разрешать? Похоже на со-участие? Ну ладно, ты ничего не можешь со мной сделать. Или, пока ты будешь что-то предпринимать, я сделаю людям ещё хуже. Они привыкли к хорошему, привыкли получать щедрый урожай снов. Практически даром. Так что можно и поволноваться немного. Задуматься. Будет не лишним, как считаешь? О, вот ты уже тоже думаешь, как я: «Эти люди». Не возмущайся, всё правильно. Всё так и должно быть. Не переживай. Ешь леденцы от кашля. Передавай привет Тьеру. Вот уж кому досталось, бедняге. Его бы пожалел лучше.

Ну всё. Не спи себе дальше. Сопротивляйся неизбежному. Когда-нибудь ты попросишь меня остановить, сделать реальным прекрасный сон. И тогда мы встретимся в моём мире.

Твои веки смазаны мёдом из страны смерти, и каждый раз когда наступает ночь, ты слышишь флейту из этих прекрасных мест, и не можешь противиться, не можешь…

Спи и смотри.

— И потом пришла она, — Грави сидел, прикрыв глаза, за столиком булочной Хирунди.

Ставни было плотно закрыты, темнота и лунный свет тщетно пытались что-то подсмотреть.

Тэлли сварила кофе уже несколько раз. Лекарство от сна. Но не от снов, увы.

— Да, и потом пришла она. И попросила порошок от кашля. Я ещё удивился: кому понадобился порошок от кашля, когда в городе эта эпидемия? И я спросил. Хотя обычно, знаете, стараюсь не спрашивать.

Унимо сидел на полу у стены: он перенял эту привычку у Тьера. Сам Бессмертный где-то бродил в радостном оживлении от плохих новостей.

— И тогда она сказала: это не для меня, это для старого лиса. Он кашляет в саду, мешает мне придумывать.

Что-то ударилось в закрытые ставни. Летучая мышь отбилась от стаи. Тэлли вздрогнула. «Тин-н-н!» — проскрежетали часы Ратуши. Приближалась полночь.

— Тогда я спросил, не беспокоят ли её сны. Она так удивлённо на меня посмотрела. «Какие сны? Сны снятся тем, кто в них не верит. К тому же, у меня есть ловушки для снов».

— Я узнал, где она живёт, — медленно добавил Великий Врачеватель.

Тэлли остановилась. Её движение по диагонали булочной прервалось ровно посередине. На слабой доле. Унимо открыл покрасневшие глаза и поднялся.

— Ну вот, хорошо, мы тогда пойдём к ней, попросим сделать для всех ловцов снов и всех спасём.

Грави с тревогой посмотрел на Мастера Реальнейшего.

— Тебе надо поспать.

Унимо рассмеялся, прислонившись к стене.

— Посмотреть ещё один замечательный сон? Новую поделку Мастера Снов? Впрочем, конечно, вы правы. Утро вечера безнадёжнее, как говорил мой отец. А он знал в этом толк, он знал…

Грави и Тэлли переглянулись.

Очаг потух, и сразу стало холодно. Тэлифо принесла из кладовой старые одеяла, которые пахли чабрецом и сушёным диким укропом. Засыпая, можно было представить себя на лугу после жаркого, душного дня Середины лета.

Второй сон Тар-Кахола

Ты стоишь на мостовой и смотришь, как чёрные птицы с жадностью, хлопая крыльями, поедают зёрна, упавшие между камней. И зёрна, упавшие на камни. Никакие зёрна не спасутся.

Жарко. Тонкие подошвы нагреваются и жгут стопы. В голове слишком ясно. Привычная слабость в ногах заставляет пошатываться, как только ты останавливаешься. Но ты не можешь уйти, ты занят: плачешь так горько, как никогда раньше.

Тебе поручили принести меру зерна. Как единственному в доме, кто может ходить. И ты всё рассыпал. Ты не справился.

Теперь больше не дадут. Всё взвешивается на точных медных весах.

«Не время для ошибок», — говорят люди. И думают о том, что мёртвые не едят.

Приходится возвращаться домой. Ты идёшь так долго, что твои тёмные волосы становятся горячими, словно камни очага.

Отец сидит за столом. Он равнодушно дёргает плечом, когда ты рассказываешь, стараясь, чтобы рассказ звучал буднично, стараясь не плакать: отец этого не любит.

Под ногами у тебя крутится белый кот Фелиш. Почти котёнок. Тебе подарили его на прошлый День рождения.

— У нас есть кот, — неожиданно говорит отец, поднимая опухшее лицо.

Ты вздрагиваешь.

Отступаешь к двери.

Мотаешь головой из последних сил.

— Ни у кого из соседей нет котов, — поясняет он со странной улыбкой. — Как ты думаешь, почему?

Унимо стоял в комнате пациентки Грави, которой мешал кашель лиса. Свет почти не проникал в окна: сад вокруг дома напоминал полномочное представительство Лесной стороны в Тар-Кахоле. Неудивительно, что лис решил здесь поселиться.

— Меня зовут Лика-Лу. То, что вы говорите, сложно понять, — задумчиво сказала она. — Но я вам верю. Видеть не свои сны — такого и врагу не пожелаешь.

Комната Лики-Лу напоминала склад каких-то детских сокровищ: бутылки и бутылочки, сломанные зонты, пробки, камни и камешки, бусы, фигурки из бумаги, деревянные бруски, ленты, таблички с непонятными надписями и множество вещей, которым трудно было дать название.

— Может быть, эти ловцы снов вам помогают? Может, они и другим помогут?

Она глубоко задумалась. Унимо стал рассматривать ближайшего к нему ловца снов: тонкие переплетения серых нитей, основа из серебристой проволоки, синие неровные бусины и крошечные воробьиные перья.

— Может быть, — наконец серьёзно сказала она.

Несмотря на сумрак, Унимо на мгновение показалось, что за окном пробудился весенний лес: капель, птичий гомон, солнечные зайчики, прыгающие из луж… Он удивлённо посмотрел на хозяйку дома: даже не верилось, что она не из реальнейшего.

— Хорошо, — бодро отозвался Унимо, выступая в непривычной для себя роли ловца последней надежды. — Но как сделать ловца снов для каждого жителя города?

— Легко, если каждый сделает сам. Нужно только не жалеть переплетений основы и найти то, что нравится. Мне, например, нравятся перья, стеклянные шарики и буквы.

— Это заметно, — улыбнулся Унимо.

Во всех ловцах снов, что висели в комнате, были перья: от длинных чернильно-чёрных вороньих до воробьиного пуха, к которому так и тянуло прикоснуться, чтобы ощутить, какой он мягкий. Стеклянные шарики голубого, синего и зелёного цветов, оплетённые, как большие стеклянные поплавки в сетях рыбаков Островной стороны. И буквы: поодиночке и целыми надписями, лаконичные и с немыслимыми завитками.

— А что нравится вам?

Унимо растерялся. Но следовало постараться вспомнить.

— Ракушки. Такие, которые остаются на песке после прилива, блестящие на солнце после шторма.

Она покачала головой:

— Ракушки. Пустые дома. Плохо.

Унимо улыбнулся:

— Не так плохо: значит, дома были.

Она подумала и кивнула.

— И пуговицы, — быстро добавил Унимо.

Которые она пришивала к игрушкам, круглолицым совам и зайцам, и они оживали.

Лика-Лу снова кивнула и принялась искать что-то.

— Посидите пока, я скоро, — донеслось из дальнего угла, заваленного вещами.

За окном была весна.

Потом наступило лето.

Потом пришла осень.

— Вот! — Лика-Лу сияла.

И было из-за чего: на тонкой верёвочке она держала самого прекрасного ловца снов: причудливо изогнутый прут остролиста трогательно пытался изобразить круг, серебристые нити переплетались в прихотливом узоре, нежно обнимая перламутровые ракушки и большие чёрные, похожие на глаза рыб, пуговицы. Несколько пуговиц и ракушек покачивалось на нитках внизу, украшенные воробьиными перьями.

— Перья — от меня, на счастье.

Унимо улыбался.

— Теперь-то мне не страшны кошмары.

Лика-Лу покачала головой:

— Свои — не страшны. Но ведь есть ещё чужие.

— Чужие?

— Как в той детской считалочке, помните?

Унимо помнил.

Они входят без стука и смотрят так,

будто кровь котят на моих руках:

с омерзением,

с презрением,

требуя справедливости.

Дом улыбается уголками стен,

щёлкают ставни-челюсти:

«Съем! Съем! Съем!»

Не поможет спрятаться под кровать:

«Вот и всё, дружок, мы идём искать!»

Улучив момент, я бегу к тебе —

так, что сердце плещется в голове,

по ступенькам —

вверх,

открываю

дверь…

Вот теперь не страшно,

теперь,

теперь…

Обниму тебя,

как в последний раз —

и кошмар отступит,

сбежит тотчас.

И наступит утро,

и включат свет.

Ты проснёшься поздно,

почти в обед.

И со вздохом скажешь:

«Совсем нет сил.

Мне приснилось,

что кто-то

меня

душил».

Он поблагодарил Лику-Лу за ловца снов и договорился с ней о том, что она научит всех желающих защищаться от незваных кошмаров.

— Это всего лишь пуговицы и ракушки, — Тьер сердито уставился на ловца снов.

Унимо улыбнулся.

— Это то, что тебе нравится? Хорошо, что мне не снятся ваши сны. Иначе пришлось бы искать воробьиные черепа, — пробормотал Бессмертный. — Черепа и бубенцы, как у шутов в старом театре. Смерть и веселье, каждый сезон на сцене…

Каким был третий сон Тар-Кахола, Унимо так и не узнал. Этот сон застрял в паутине ловцов снов, невесомые храбрые тени которых сторожили теперь каждое окно Тар-Кахола.

Унимо шёл по улице Весенних Ветров, пряча руки в карманах пальто: перчатки он опять забыл, а позднеосенняя погода нетерпима к растяпам. Рассеянно наступив несколько раз прямо в лужу, Унимо понял, что и ботинки его никуда не годятся. И едва сдержался, чтобы не рассмеяться вслух: человек, который не может сохранить в тепле свои ноги, должен заботиться о целом реальнейшем.

Вот, например, он направлялся как раз поблагодарить Лику-Лу за спасение снов горожан. Конечно, они не забыли те два сна, как не забыли и о том, что мастера могут забрать у них всё — раз уж даже сны невозможно спрятать. Но главное — удалось остановить Мастера Снов.

Так что это была почти официальная благодарность, грамота от посольства реальнейшего в реальности, и кто как не он, Мастер Реальнейшего, должен был её вручить. Всё так, но Унимо вынужден был бы сам себя изгнать из реальнейшего, если бы стал отрицать, что ему ужасно хочется снова увидеть дом плетельщицы ловцов снов, смотреть, как за окном заплутавшая весна сменяется удивлённым летом, прислушиваться, не кашляет ли снова старый лис, смотреть на стеклянные шарики, перья и буквы, на то, как серьёзно они покачиваются в сумерках комнаты…

Уже на пороге, ещё не открыв дверь, Унимо понял, что случилась беда. Непоправимая, как треск улитки под ногой. Такая, от которой невыносимая чёрная обида садится у ног и преданно смотрит в глаза. «Почему я?» — других слов она не знает и не хочет знать.

В маленьком доме всё было переставлено с места на место — так, словно кто-то решил сдвинуть его, запутать следы, чтобы тот, кто ушёл, никогда не вернулся назад. В доме никого не было. Стеклянные бусы виновато звякнули на сквозняке. Ловцы снов не смогли спасти свою хозяйку от мести Мастера Снов.

Унимо было жарко на осеннем ветру. Запоздалая проницательность сгорала отчаянной злостью. Ничего нельзя было исправить. Раздавленный червяк на дороге — и тот управляет своей судьбой больше.

Он не заметил, как вернулся в булочную.

— Это ты рассказал о ней Мастеру Снов. Прокрался в мои мысли и рассказал ему.

Унимо прикрыл глаза, чтобы не смотреть на Тьера.

Тот сначала торжествовал:

— Ну, ты сам виноват. Не нужно было так глупо улыбаться. Влюбляться тебе вообще совсем не подходит. Видел бы ты себя со стороны…

Но потом Тьеру стало страшно. Когда молчание комнаты стало покрываться тонким льдом, обманчиво прочным, острым. Его руки и ноги стали превращаться в лёд, его мысли стали такими тонкими и хрупкими, он весь обратился в лёд, и кто-то шёл по нему, так небрежно и неосмотрительно. Вода под ним была непроглядно чёрная, обжигающая, огромные хищные рыбы разевали пасти, и в их стеклянных глазах был только замурованный голод. Тьер разозлился, что кто-то идёт по нему, беспечно, почти пританцовывая, ему захотелось треснуться, сломаться и смотреть, как рыбы будут равнодушно пожирать своё тёплое блюдо, свалившееся с небес. Он даже улыбнулся — так, что извилистая трещина пробежала по льду. Человек наверху остановился. Прислушался. Затаил дыхание. Лёд торжествовал. «Это едва различимое потрескивание — оглушительная музыка твоей смерти!» — злорадно думал он. Но вдруг в зрачках проплывающей мимо рыбы отразилось лицо неосторожного путника.

«Нет, нет, только не она, пожалуйста! В наших краях никогда не бывает льда, она не знает, как это опасно!» — ни один лёд ещё не молился так горячо своему ледовому богу. И ни один весенний кошачий лёд не проявлял столько твёрдости. Тьер старался не дышать, любое движение было лишним, не в твою пользу, как в той игре «Кто разрушит башню». Но всё было напрасно: трещина продолжала своё путешествие, отделяя девочку-шинти от мира живых…

Но вдруг всё прекратилось, лёд стал человеком, который сидел на полу булочной Хирунди и стучал зубами от холода. Унимо закрыл дверь, и сквозняк, покрутившись ещё немного на полу, улизнул в дымоход.

— Ты прав, я сам виноват, — сказал Мастер Реальнейшего. — Больше я никогда, никогда не буду так улыбаться. Я постараюсь.

Ночью все лужи в Тар-Кахоле покрылись тонким, пробующем свои силы льдом.

Приближалась зима.

Эписодий четвёртый

Мастер Эо, уличный музыкант.

Оля-Ули, девочка-скрипачка, его ученица.

Большая площадь перед Собором. Дни Зимнего праздника: в окнах видны ветви деревьев, украшенные маленькими свечами. Стеклянные палочки, вывешенные с балконов, чуть звенят на ветру. На площади Рыцарей Защитника собралась весёлая толпа.

Мастер Эо (сидя у замёрзшего фонтана). Играй. Да что-нибудь повеселее.

Оля-Ули. Нет.

Мастер Эо (криво усмехнувшись). Забыла, как я вышвырнул твоего щенка на улицу, когда ты плохо играла? Молчишь? Наверное, он умер. Сдох где-нибудь, никому не нужный. Всё из-за тебя.

Оля-Ули (стуча зубами). Нет.

Мастер Эо. Ну, сыграй хотя бы гамму. Может, согреешься.

Оля-Ули начинает играть гамму a-moll, но сбивается.

Мастер Эо. Вот опять. А тогда тебе ничего не угрожало. Ты всё знала. Ты поднялась на сцену, сама ростом с ножку рояля. В блестящем платье. Думала, что вот сейчас-то им покажешь. Что они будут плакать от радости, заслышав настоящее искусство… Но не тут-то было. Ты сбилась, сыграла фальшиво — и всё, волшебства нет. Ты просто девочка в красных башмачках на сцене. Все пожалели тебя и тут же забыли. А ты думала, что мир рухнул.

Оля-Ули медленно убирает скрипку в футляр и собирается уходить.

Мастер Эо. Давай. Катись. Уходи, так проще. Проще думать, что это не ты убила щенка. Помнишь, я сказал, что он умрёт, если ты ошибёшься? И ты ошиблась. Забыла си-бемоль. Всего-то. Но я выкинул щенка на мороз. Потому что мастера всегда выполняют обещания. Ты плакала, такая жалкая. Фу. Как будто не знала, что искусство требует жертв.

Оля-Ули бредёт по улице, всё дальше от праздничной площади. Мастер Эо идёт за ней. Начинается метель.

Мастер Эо. Ну ладно, ты зря уходишь. Они ждут тебя. Ведь ты — лучшая скрипачка города, забыла? Они следят за твоим смычком больше, чем за новостями со Стены Правды. Они все пришли сюда в надежде услышать твою Снежную сонату. Нет? Убегаешь? Презираешь их? Вот это правильно, да.

Оля-Ули сворачивает в безлюдный переулок и забирается на перевёрнутую пустую бочку. Сидит, поджав ноги. Мастер Эо садится рядом на снег.

Мастер Эо. Помнишь, как ты играла в переходе? В грязном заплёванном переходе. Там с двух сторон — бетонная обочина с брызгами проезжающих мимо машин. В какую сторону ни выходи. Ночью там сидели подростки, жевали жвачку и приклеивали её на стену с хриплым смехом. Толкали друг друга и проливали дешёвое пиво — и от запаха этих пивных клякс под ногами тебя мутило. Тогда ты играла лучше всего. Снежную сонату. И Весеннюю песню. И Безумие. Оно, помнится, удавалось тебе лучше всего. Подростки хлопали, притопывали, но просили сыграть гимн их любимого клуба.

Наступила ночь. В переходе светом фар пробежал облезлый белый кот — и пришли Они. Ни песчинки не хрустнуло под их ногами, но Они были там. Садились рядом, свешивали красные языки, щурили глаза, тянули к тебе куриные лапки. Кидали в тебя огрызками карнавальных яблок и сушёными тараканами. Плевались вязкой слюной. Их становилось всё больше. Целая толпа: вновь прибывшие теснились на ступенях.

Ты закрывала глаза, но это не помогало: их чешуйчатые пальцы касались шеи, тараканьи лапки щекотали веки, под ногами хрустела скорлупа змеёнышей, шелестели крылья мёртвых мотыльков с чёрными мохнатыми телами… А уж запах! Что, до сих пор морщишься? (Смеётся.)

Да, если бы ты тогда остановилась, перестала играть, они набросились бы на тебя и сожрали. Вместе с талантом и мастерством. Но ты не остановилась. Нет. Ты играла, пока не прокричал петух. Хотя откуда ему там было взяться? И правда, откуда. (Неразборчиво бормочет.)

Мастер Эо замолкает, опускает голову, приваливается к бочке и засыпает. Оля-Ули начинает играть. Сначала тихо, затем всё громче и громче. Из соседнего переулка выбегает огромный чёрный пёс. Скалясь, медленно подходит всё ближе.

Мастер Эо (просыпаясь). Эй, что ты делаешь? Ну перестань, перестань! Это было давно, это неправда! Пошутил я, не было никакого щенка, я его придумал, придумал, понимаешь? Не было! Нет! Прекрати! Слышишь? Перестань играть!

Оля-Ули (с улыбкой). Нет.

Письма из Комнаты. Письмо третье

(набрано на компьютере)

В одной далёкой-далёкой галактике, когда мониторы были квадратными, а кот, рождённый раньше меня, живым, я не боялся темноты…

Теперь боюсь — потому что в темноте они приходят и садятся рядом. Я замечаю это по тому, что темнота начинает немного искрить. Как акриловый свитер, если его резко стянуть через голову. Я узнаю их по запаху — чучел в зоологическом музее.

Садятся и начинают вздыхать. Они ничего не говорят, но я уже всё знаю: они пришли молчаливо укорять меня. И я не могу, как древние старцы, прогнать их силой своего омерзения. Не могу им рассказать о Боге.

Всё, что я могу — это рассказывать истории о себе.

Как зажигать спички морозной ночью у чужого окна.

Одну за одной.

Они слушают, затаив дыхание, но это только так говорят: на самом деле я отлично слышу их дыхание. Всегда слышу: воздух моей комнаты сопротивляется им. Поэтому получается громко. Словно они дышат через маски. Средневековых докторов чумы. С улыбкой, похожей на трупного червя, под изысканным клювом. Они знают про меня всё. Они знают, как отделить мою кожу от мяса — и я прячу руки под мышками. Знают, как смотрится моё лицо без глаз. Видели, как былинный бунтарь и принц-мизантроп осматривали мой череп. Они не пожалеют меня.

И я бросаю им кости историй.

Они сгрызают и просят ещё.

И я не знаю, что они станут делать, когда ни одной истории у меня не останется.

И не знаю, что тогда стану делать я.

Звук видеокассеты в магнитофоне.

— Нельзя всё время оставаться в реальнейшем, — сказал Астиан, строго взглянув на мальчишку.

Титры: «Но Форину, конечно, не было дела до взглядов. И даже до слов. Временами Защитник впадал в отчаяние, пытаясь объяснить ему самые простые вещи».

— Почему? — Форин терпеливо ждал, пока его учитель скажет всё, что хочет.

Титры: «Он уже выучил эти слова, которые они обычно говорят, чтобы другие люди подумали, что всё под контролем. Хотя провести Защитника удавалось не всегда».

— Потому что это ненастоящий мир. Я создал его только для того, чтобы тебе не было грустно. Но в большом мире тоже есть немало хорошего.

Форин молчал. Он сидел на высоком табурете и болтал ногами.

Титры: «Так похоже на настоящего ребёнка».

— Ну так что, ты согласен попробовать? — хмуро спросил Астиан. Он сидел на подоконнике с кружкой кофе и тоже не доставал ногами до пола.

— Нет, — сказал Форин.

Титры: «Он выучил это слово первым, потому что оно было очень полезным. После этого слова взрослые вздыхали, качали головами, иногда — очень долго, но потом всё равно оставляли его в покое».

— Я могу забрать у тебя реальнейшее и спрятать его, — перешёл к угрозам Астиан. — Всё-таки я Защитник, понимаешь, у меня есть целый мир, который нужно защищать. А ты не хочешь даже слушать меня.

Титры: «Когда-то Астиан думал, что не будет никого ни к чему принуждать. Любая власть представлялась презренным делом, подходящим только для жалких людей с воспалённым самолюбием и отсутствием воображения. Но теперь у него был целый мир и один мальчишка. И с миром, надо признать, было проще».

— Что я должен делать? — Форин застыл, перестал болтать ногами.

Титры: «Со взрослыми можно было пытаться договориться. Главное — что-нибудь им пообещать. Взрослые любили обещания, потому что это были те слова, которыми они пытались пришить будущее к настоящему. Но эти нитки постоянно рвались».

— Для начала почему бы тебе не поиграть с другими детьми?

— Они не хотят играть со мной. Смеются.

— Они не смеются, они улыбаются тебе. Это совсем другое. Это значит, что ты им нравишься. Но ты ведь не понимаешь разницу. Вот улыбнись, попробуй.

Форин смотрел на Астиана, почти не мигая. Его взглядом можно было раздавить не одну улитку.

— Стоп-стоп, я понимаю. Но я могу помочь тебе научиться. Я кое-что придумал. Точнее, у меня для тебя подарок. Сейчас, подожди, я…

— Подарок? Что такое подарок?

Астиан, который собирался выйти из комнаты, остановился.

— Подарок… Ну, это что-то, что дают другому человеку просто так, не требуя ничего взамен.

— Такого не бывает, — решительно заявил Форин.

Защитник не стал спорить. Он вышел и вскоре вернулся, и не один. С ним был мальчик примерно одного с Форином роста. Только ещё более бледный.

— Это, например, Трикс, — сказал Астиан.

Форин смотрел удивлённо.

— Привет, например Трикс, — сказал он.

Трикс мгновенно улыбнулся.

— Ты забыл улыбку, — пояснил Астиан. — Трикс знает, что делать с лицом, когда говоришь. Он тебе поможет. Наблюдай и делай, как он.

Форин внимательно посмотрел на Трикса.

И попытался так же растянуть губы. Выходило плохо: один уголок рта съезжал вверх, другой — вниз.

Титры: «Как, например, когда пробираешься по тропинке в лесу, в котором только-только растаял снег, то и дело соскальзываешь в грязь».

Трикс терпеливо улыбался, и улыбался, и улыбался.

И Форин, наконец, улыбнулся почти так, как обычно улыбаются люди.

Звук выключения видеокассеты.

Глава 5

Нездоровье

Когда выпадает снег, можно начать настоящее путешествие. Ты оставишь следы — но вскоре белая страница перевернётся и скроет их. А к весне уж точно не останется ничего. «Иди, куда хочешь», — как написано на путевом камне у ворот Университета.

Путешествие требует забыть о том, что ты не увидишь ничего нового. Именно поэтому любимый герой Унимо путешествовал не далее ближайшей пивной — и умудрялся теряться и открывать неизведанные места. Путешествие требовало доверия миру, но доверять миру реальнейшего было весьма опасно.

Унимо стоял на пересечении улицы Горной Стороны и Морского переулка, раздумывая, не повернуть ли назад. Снег засыпал его, присваивал себе пространство чужой жизни. Руки без перчаток мёрзли, и смотритель сдался, спрятал их в карманы. Холодом ужалил ключ от булочной. Ключ самой Королевы. «Ты бы проведал Грави, с ним что-то происходит, мне кажется», — как-то сказала Тэлли, заглянув в свою булочную в гости. Теперь Унимо приходилось готовить чай — впрочем, это он научился ещё на маяке, мог даже составить несколько подходящих случаю композиций из летних трав. «Может, то же, что со всеми?» — сказал тогда Унимо ворчливо.

Он скучал по зимам на маяке. Бесконечным, тоскливым — и с Форином, и потом, в одиночестве. Настоящим зимним зимам. Без растаявшего снега на мостовых. Без посиделок в «Кофейной соне», когда древняя темнота за огромными окнами всего лишь удачно оттеняет самонадеянный уют. Котрил Лийор писал, что зимой небо сходит на землю и бродит в поисках друзей. Но к кому прикоснётся — тот умирает от холода. И весной, разочарованное, карабкается по стене Собора, прыгает на первое облако из тумана Кахольского озера и улетает в своё горнее царство.

Унимо вздохнул, сжал в кармане потеплевший ключ и зашагал в сторону Дома Радости. Он не хотел идти, и это было плохо. Грави — один из самых сильных обитателей реальнейшего, и кто знает, чем обернётся встреча. «Я хочу увидеть Кору и Верлина», — всю дорогу думал Унимо.

Кора больше не писала стихов. Некоторые думали, что она умерла. Или уехала в Синтийскую Республику, переодевшись в мужскую одежду. Или нанялась матросом на фрегат Просперо Костина. Но на самом деле она стала книгой, живым тезаурусом для проклятого Флейтистом поэта. Унимо знал это, но боялся увидеть. И почувствовать запах костров древних человеческих жертвоприношений.

Привратник не хотел пускать Унимо в Дом Радости. Он требовал какой-то пропуск, без которого «не положено». «Куда?» — спросил Унимо. «Что?» — отозвался привратник. «Куда не положено?» — пояснил посетитель. Привратник, сообразив, что над ним издеваются, произнёс ещё более угрюмо: «Не положено. Отправляйтесь домой».

Не следовало указывать смотрителю, что ему делать. Унимо сказал «я хочу» без малейшего сожаления. И едва удержался, чтобы не оглянуться на растерянного привратника. «Не положено, не положено, вот тебе», — бормотал Унимо.

В саду Дома Радости не было людей, это сразу бросалось в глаза тем, кто бывал здесь раньше. Конечно, погода стояла не самая подходящая для прогулок, но местных отважных обитателей это не должно было напугать. Не было видно и Грави, который обычно сам выходил встречать посетителей из реальнейшего.

Унимо обернулся и посмотрел на свои следы. Он хотел знать, где Кора и Верлин, поэтому закрыл глаза, покрутился на месте и уверенно пошёл к небольшой странной постройке, стоявшей в стороне от главного здания.

В окне горел свет, падал прямоугольником на снег, в рыхлые сумерки.

Унимо обошёл дом несколько раз, наматывая цепочку следов на ворот колодца сомнений. Наконец, когда пустое ведро звякнуло о цепь, он постучал.

Тишина. Молчание. Шаги.

«О Защитник, Кора, что с тобой стало?»

— Привет, Кора!

— Привет, Смотритель, — Кора прижалась щекой к дереву двери. Она приманивала свою улыбку: «Ну посмотри, это ведь Унимо, малыш Унимо, как он вырос, какой он стал прекрасный».

— Заходи, пожалуйста, — сказала она. И, когда смотритель перешагнул порог, быстро обернулась и прошептала: — Правило этого дома — никаких стихов.

— Никаких стихов, — послушно пробормотал Унимо, — да я и не люблю стихи, что вообще такое стихи, — и едва не споткнулся, налетев на взгляд Верлина. Бывший Мастер Слов сидел с ногами на кровати и смотрел с напряжённым вниманием на дверь.

— Это Унимо, он пришёл в гости, — мягко объяснила Кора и тронула Верлина за руку.

— Гости, гости, — произнёс он, взял лежащую рядом толстую тетрадь и принялся листать её, пока лицо его не прояснилось. — Гости, — убеждённо повторил он.

Чтобы не смотреть на бывшего Мастера Слов, Унимо осматривал комнату. Печь, окно, стол, стены… На стенах были слова: написанные чёрными ровными буквами, крупными и не очень. Унимо попытался сосчитать, сколько здесь было слов, но сбился. У него вдруг закружилась голова, во рту пересохло.

— Хочешь чаю? — своевременно спросила Кора, пододвигая стул.

Унимо только кивнул. Он хотел чаю, всё, что угодно, только не слова.

Но слово «чай» было здесь, рядом. Кора разливала его по чашкам.

Тот, кто пьёт чай, не страшен, но страшен ли чаю тот, кто пьёт его? Унимо перевёл дух и улыбнулся. Слова по-прежнему подчинялись игре. Слова были безопасными, приручёнными зверями, обученными прыгать через горящие обручи мыслей.

Разлив чай, Кора смотрела прямо перед собой. Даже в молчании копошились слова.

— Может, прогуляемся? — предложил Унимо.

Кора посмотрела на Верлина: тот замер, словно собираясь искать слово «прогуляемся», но затем медленно кивнул и отвернулся к стене, к знакомым словам.

Кора поспешно встала и потянула Унимо за руку.

— Вообще-то, гулять без разрешения нельзя, — сказала она, когда они с Унимо уже шли по занесённой снегом тропинке.

— Что? Почему? — изумился смотритель. Это казалось невозможным.

Кора пожала плечами.

— Не знаю, Грави запретил пациентам гулять без разрешения. А нарушителей закрывает на замок.

Унимо даже остановился.

— Подожди, Кора, и ты вот так спокойно об этом говоришь?..

— А что, предлагаешь мне покричать, чтобы больше походить на сумасшедшую?

Кора разозлилась и стала более похожей на себя прежнюю.

Унимо вздохнул и медленно двинулся вперёд.

— Но ведь это ненормально.

Кора усмехнулась.

— А ещё ненормально, что ты больше не пишешь, — Унимо был рад, что сказал это. Сквозь не очень близкое знакомство и страх забраться в чужой дом и что-нибудь разбить.

— «Моя милая давно умерла, осталась ракушка, что она носила на шляпе», — тихо пропела Кора.

Как быстро это происходит: колесо скрипит, и ты уже смотришь назад, пока не заболит шея.

— Да, я хотел, — Унимо остановился посреди дорожки и стал рыться в карманах плаща. — Вот, я хотел подарить тебе, но теперь не знаю, можно ли…

— Котрил Лийор. Прижизненное издание, — сразу определила она. Закрыла глаза и открыла книгу, ближе к началу:

Весна. Маяки фонарей

мерцают в проливах улиц,

влюблённые робко целуются

на островах люцерны

и горицвета.

— Какая прекрасная несвоевременность. Как всегда у него, — улыбнулась Кора.

Унимо улыбнулся и посмотрел на Кору так, как двенадцать лет назад — как на лучшую поэтессу Тар-Кахола, которая издавалась только в лучшем журнале столицы — на Стене Правды.

— Мой отец говорил, что поэзия появилась раньше слов. Может быть, это правда. И вы с Верлином как раз могли бы это проверить.

Смотритель отправился на поиски Грави. Он не хотел видеть Мастера Врачевателя, поэтому упрямо блуждал по темнеющему саду Дома Радости: если бродить без цели достаточно долго, то обязательно попадёшь туда, куда не хочешь.

— Ты без перчаток. И без шарфа. Весьма легкомысленно при такой погоде.

Унимо вздрогнул: ему показалось, что этот голос прозвучал прямо перед ним, в сторожких, словно дикая лошадь, сумерках. Подмороженные и присыпанные снегом листья под ногами хрустели, как тонкие бумажные пакеты из булочных, и простому сумасшедшему невозможно было подойти неслышно.

Конечно, это был Великий Врачеватель, бессменный хозяин Дома Радости.

Унимо обернулся.

Грави стоял на расстоянии примерно пяти шагов, спрятав руки в карманы длинного чёрного пальто. Фонарь и недавно взошедшая луна надёжно скрывали его лицо.

Страх потёрся о ноги. С ухмылкой Тьера снисходительно потрепал Унимо по плечу, словно не в меру самонадеянного ребёнка.

Забор сада Дома Радости исчез, как и городская стена Тар-Кахола. Остался только Сад.

— Не подскажете, который час? Знаете, у меня есть некоторые дела, и не хотелось бы… я обязательно зайду в другой раз! — жалкая попытка Унимо растворилась без следа в невидимой улыбке Грави.

— Торопиться — вредно для здоровья, — пояснил Врачеватель. И добавил великолепно светским тоном: — В такой вечер я не могу отпустить гостя без чая.

Ничего не оставалось, кроме как следовать за неслышно ступающим Грави.

— Говорят, здесь когда-то, ещё до меня, жил один безумный поэт. У него были превосходные часы, которые никогда не отставали. Но всем, кто спрашивал у него: «Который час?» — он всегда отвечал непонятными стихами. Часы у него забрали, конечно, и спрятали. И поделом.

Великий Врачеватель засмеялся своей истории, а Унимо продолжал молча идти и наблюдал за стремительным ростом своего страха: вот он стал уже размером с большую собаку.

Они подошли к ступеням у входа в пристройку главного здания — в которой Унимо разглядел единственное на весь дом освещённое окно, убранное еле заметной решёткой.

— Теперь везде так, вопросы безопасности, — пояснил Грави, проследив за взглядом своего гостя.

Внутри в комнате было невероятно уютно: круглый стол, совсем как в булочной Тэлли, шкафы с книгами (такими монументальными, как издавали раньше), кресло, камин…

Унимо нехотя снял плащ (он предпочёл бы остаться к нём и укутаться как можно плотнее, хотя в комнате было тепло, даже жарко), сел за стол и послушно ждал, пока Грави в соседней комнате готовил чай.

Чаепитие прошло за газетными разговорами, зеленичным вареньем и булочками с корицей.

Унимо без остановки думал о том, что предпринять. Может, следовало действовать неожиданно — например, спросить, почему Дом Радости так изменился? Или выждать время.

Не успел смотритель решить, что лучше, как Грави поднялся и сообщил, что вынужден уйти, так как имеет много дел. Унимо тоже поспешно поднялся, опрокинув недопитую чашку.

— Хорошего отдыха, я зайду завтра, — сказал Великий Врачеватель, надевая пальто.

Унимо оставил, наконец, попытки вернуть разлитый чай в чашку.

— Я не хочу здесь оставаться, — тихо сказал смотритель.

Грави внимательно посмотрел на него, сложив руки перед собой. Унимо заметил, что Великий Врачеватель совсем не изменился с тех пор, когда они с Форином приходили в Дом Радости попрощаться.

— Это для твоего же блага, — мягко сказал Мастер Излечения. — Ты болен, просто не осознаёшь этого. Я не враг ученику Форина. Я обещал ему, что присмотрю за тобой. Он знал, что ты можешь… что у тебя могут возникнуть трудности. Но вместе мы справимся.

Унимо молчал. Только смотрел, как чайные капли падают на пушистый ковёр и теряются в нём. Одна, вторая, третья… Форин попросил присмотреть за ним, зная, что рано или поздно это случится. Как сам Унимо попросил присмотреть за маяком.

— Сам посуди, — продолжал Грави, ободрённый отсутствием сопротивления, — в твоей голове живёт враждебное существо, которое в любой момент может наброситься на тебя. Ты даже имя ему придумал. Тьер, кажется. И думаешь, что тебе поручили им управлять. Чтобы спасти целый город. Понимаешь, как это выглядит?

Унимо понял — и на всякий случай закрыл глаза.

— Тебе станет лучше, я обещаю. Поживёшь здесь, наберёшься сил, — продолжал Грави.

Унимо не отвечал. Чай перестал капать. Темнота за окном звучала на полтона ниже.

— Ну вот и славно, — Грави сделал едва заметное движение в сторону двери.

Это, несомненно, было его реальнейшее: люди вдруг начинали хотеть выздороветь. И сам Мастер Реальнейшего не был исключением. И в самом деле, почему бы ему не побыть больным? В его положении это едва ли не лучше всего.

Унимо смотрел в окно. Решётки, которые снаружи казались тонкими, выглядели так, будет их нарисовали углём.

— Если что-то понадобится, зови меня. Если просто захочешь поговорить — тоже. Обо всём остальном не беспокойся, — сказал Грави на прощание и закрыл дверь.

Однажды мама не пришла пожелать ему спокойной ночи. Даже если она возвращалась поздно, когда сын уже спал, она тихо заходила в его комнату и касалась губами лба. Или гладила по волосам. Унимо изо всех сил делал вид, что спит. Он боялся, что мама подумает, что разбудила его, и перестанет приходить вовсе.

А в ту ночь она не пришла. Унимо ворочался в постели, и едва он останавливался и пытался уснуть, тут же его поза становилась самой неудобной на свете.

Он думал о том, почему мама могла не прийти. Придумал шестнадцать правдоподобных версий и ещё шесть — фантастических.

Но ни одна из них не была верной. И что хуже — ни одна не помогла.

«Всё потому, что ты не желаешь признавать очевидное. Ты болен!» — Унимо вздрогнул, услышав этот голос за левым плечом, обернулся, но никого не увидел. Зато понял, что сидит в кресле, за окном идёт снег, мыши полночи уже опрокинули чернильницу.

Унимо представил, как снег засыпает его следы. Теперь ни за что не найти дороги обратно. Как те бедные дети из сказки, которые отмечали дорогу зёрнами, а зёрна — вот неожиданность! — склевали птицы. Глупые, глупые дети! Они уверены, что в мире никого кроме них нет. Пока великан не бросит их в пыльный мешок, они так и думают.

Итак, всё, что говорил Грави, было правдой. Унимо был уверен, что спасает Тар-Кахол, а на самом деле просто сходил с ума.

Унимо захотелось вдруг поговорить с Грави, но он не стал звать его в реальнейшем, решил подождать до утра. Столько нужно было рассказать: столько, что нужно взять карандаш и составить список. Иначе непременно что-нибудь забудешь. Унимо встал и растерянно оглянулся в поисках бумаги. Нашёл старую записную книжку, осторожно вырвал страничку. Отложил записную книжку, вытер пальцы от пыли. Потом снова взял её в руки: стало любопытно, кто вёл эти записи.

«Сегодня День середины лета. Небо похоже на молоко. Море неспокойно: поднялся норд-норд-вест. В посёлке говорят, что это ветер безумных скитальцев, но Айл-Форин только улыбнулся, когда я спросил у него, правда ли это. Хочется сбегать увидеть Мицу: вода всё прибывает, и скоро маяк превратится в остров.

Я знаю, что в один из таких дней я уйду. Пойду искать что-то важное и не вернусь. Чтобы не забыть об этом, я всегда ношу в кармане раковину, похожую на лепесток розы. Такую, какие носят путешественники в храм Защитника в Островной стороне…».

Почерк был его, без сомнения. Но он не помнил, чтобы когда-нибудь писал такое. Даже похожее. А вот ракушку в кармане носил. Просто так.

Всё так быстро забывалось. Только рассказы людей оставались в памяти. Крупная рыба чужих слов. Мама рассказывала о том, как он убежал из дома, чтобы посмотреть на работу гончара. Мица рассказывала в письме о том, что маяк исправно зажигается каждый вечер. Отец… Впрочем, довольно. Нет смысла помнить что-то, кроме света лампы.

Унимо походил по комнате, бессмысленно толкнул дверь: конечно, она была заперта. В реальнейшем Грави. В царстве безопасности.

Стоило запустить чем-нибудь в стену. Просто так.

Унимо сел на пол и стал думать, как выбираться.

«Я хочу, я хочу…» — бормотал он. Но хотел он только лечь и уснуть — и в мире Грави сделать это было очень легко.

«Нет, как же, я не могу…» — всё было тщетно, дверь оставалась закрытой.

Унимо просидел в кресле всю ночь. Пока не пришёл осенний рассвет — брат-близнец ночи.

Когда-то отец вот так же отправлял его в комнату. «Иди в свою комнату», — устало говорил он. И Унимо шёл. И так же не мог выйти, хотя дверь не была заперта. Не чувствовал ничего, кроме обиды, которая занимала примерно полкомнаты. И всё-таки не выходил.

Унимо ощутил злость. Как призрачное движение ветра после бесконечного штиля. Как стойка лисы, которая учуяла мышиную нору.

В закрытую дверь постучали. Грави принёс кофе.

— Вы всем пациентам приносите кофе? — равнодушно уточнил Унимо. — А где же рвотный камень и камфорный раствор? Какое лечение без лекарств?

Грави улыбнулся. Пациент мог говорить, что угодно — на то он и пациент.

Кофе был очень хороший. Слишком хороший. Унимо пил, не торопясь.

Грави был доволен. Настолько, что на пол комнаты лёг бледный осенний луч. Наступало погожее утро.

Никто не может закрывать Мастера Реальнейшего в комнате.

Приказывать ему.

Распоряжаться его временем.

Знать, как ему будет лучше…

И тут смотритель увидел: ранняя осень, Грави задумчиво идёт по тропинке сада. Доживает последние дигеты аптекарский огород: мята, розмарин, пустырник, рута. Зябко. Обитатели Дома Радости разошлись по своим делам. На одной из глухих тропинок Мастер Излечения встречает его. Точнее, его ноги в нелепых красных башмаках. На высоте полуметра над землёй. Великий Врачеватель не справился. Не спас. Допустил.

Ему всегда говорили, что это неизбежно. Что так случается всегда, рано или поздно. Что он не виноват. Что это глупость — начинать винить себя. Что он отличный врач.

Но эти полметра теперь всегда оставались с ним, куда бы он ни шёл.

Не поднимать взгляд выше. Запретить всем выходить бродить по осеннему саду…

— Хорошо-хорошо, уходи, мне тебя не вылечить, — поспешно пробормотал бледный Грави, открывая дверь.

Злость утихла, затерялась на осенних дорожках, спряталась под снегом, но Унимо теперь вполне мог справиться сам.

— Я хочу, чтобы Дом Радости закрылся.

Грави не поверил, но поднял взгляд и понял, что не ошибся.

— Нет, ты не можешь… все эти люди. Им некуда идти.

— Пусть остаются, — пожал плечами смотритель. — Но Дома Радости здесь больше не будет.

Грави стоял перед открытой дверью. Ветер раздувал его плащ, как брамсель. «А что же делать мне?» — прошептал он едва слышно, но заботливый норд-норд-вест передал его слова в целости и сохранности. Грави знал, что как только он не сможет вылечить ни одного пациента — а этот момент уже наступал, неумолимый, как прилив, — он сойдёт с ума. Все закрытые двери в его голове распахнутся, все птицы будут беспорядочно искать выход, бить крыльями в клетке головы…

Унимо вспомнил лицо капитана «Люксии» — в тот момент, когда он узнал, что ему нужно разлучиться с кораблём. Тогда он думал, что Форин поступает жестоко.

— Форин никогда бы так не сделал, — сказал Грави.

Унимо шагнул к двери. Почти вышел, но обернулся на пороге:

— Возможно. Но я не Форин.

Грави улыбнулся. Но его улыбка была та самая — повисшая в полуметре от мёрзлой земли.

— Я могу оживлять мёртвых. Помни об этом. И передай Тьеру — или я сам ему расскажу.

Ингер Им-Онте, восемнадцатилетний сын небогатого шейлира, чей дом стоял на самой границе с Тёмным городом, но всё-таки в центральной части Тар-Кахола, был в отчаянии. Он смотрел на себя в зеркало, слышал предрассветный звон бокалов, шмелиный гул весёлой компании. Но сам он не мог больше пить. Да и веселиться тоже. От выпитого вина осталась только неприятная тяжесть. Или это была тяжесть на сердце. Он только что проиграл всё состояние своих родителей и немного больше. На что теперь нанимать учителей младшим брату и сестре, содержать дом в Тар-Кахоле?

Когда Ингер попросил об отсрочке, его противник сказал: «Ну к чему же, я уверен, что семья Им-Онте не оставит своего наследника в беде и соберёт нужную сумму».

Ингер даже умолял — и от этих воспоминаний хотелось крепко зажмуриться.

Выхода не было, куда ни пойдёшь — только тёмный угол с пауками.

«Остаётся одно», — подумал он и невольно вздрогнул. Так думать было даже немного приятно.

«Глупо, очень глупо», — фыркнул кто-то над ухом, заставив Ингера вздрогнуть.

Он обернулся и увидел — в дверном проёме, гораздо дальше, чем казалось по звуку голоса, — незнакомца.

— Ваша сестра будет сидеть за фортепьяно. Разучивать вариации, улыбаться каким-то своим мыслям. И тут придут и сообщат. В гостиной не будет больше никого, поэтому она узнает первой. Нет, конечно, ей не скажут подробностей, но, когда родители будут спускаться по лестнице с такими — взятыми напрокат вместо своих, потрескавшихся — лицами, она будет знать уже всё-всё. И никогда больше не притронется к фортепьяно. Впрочем, может, и невелика потеря для музыки: я-то не знаю, хорошо ли играет ваша сестра.

Незнакомец приблизился почти вплотную, а Ингер не сообразил даже отшатнуться: он видел свою сестру, слышал, как она кричит: так немелодично, оглушающе…

— Или по-другому. Пусть продадут дом. И купят другой, поменьше. За городской стеной — так дешевле. Но вам ничего не скажут, ни единого слова. Только, может, посмотрят. Но и то — скорее грустно, чем осуждающе. И будут жить, как ни в чём не бывало — нарочито как ни в чём не бывало, понимаете?..

— Что вам нужно? — Ингер отстранился, придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть.

— Мне? — улыбнулся Тьер. — Ничего. Но что-то нужно вам. Вы, я вижу, человек азартный. Предлагаю игру, в которую вы никогда раньше не играли.

Улыбка Ингера была гораздо мудрее его самого.

— Я не играю, — ответил Им-Онте и отвернулся, словно тут же потерял интерес к собеседнику.

— И давно ли? С тех пор как решили, что оставить семье долг вместо предсмертной записки — это очень благородно?

— Как вы смеете! — вспыхнул Ингер. От запахов вина, духов и догорающих свечей его начало мутить.

— Вижу, вы ничего не соображаете здесь, — нахмурился Тьер. Он знал, когда можно покровительственно взять под руку так, чтобы это казалось естественным. — Пойдёмте-ка на воздух.

Снег был волшебный. Только что выпавший, молчаливый, затактовый. Ингер изумился, как эта простая мысль — выбраться на воздух — не пришла ему в голову. Часто очевидные решения — как следы на снегу: их хорошо видно, только если обернуться.

В детстве Ингер с сестрой, когда выпадал снег, наперегонки бежали в сад и загадывали желания. Мама готовила праздничный пирог, посыпанный сахарной пудрой, а ночью Ингер то и дело подходил к окну: убедиться, что снег всё ещё здесь. Но он всё равно таял. Первый снег был слишком хорош для этого мира.

— Я предложил вам отыграться, — строго напомнил Тьер, — но если вы не хотите, то я поищу других игроков.

И, конечно, развернулся, чтобы уйти.

— Стойте, подождите, я… — Ингер наконец-то выглядел жалко, как ему и подобало. — Мне нечего поставить, я всё проиграл.

— Даже то, что вам не принадлежит. Знаю, — Тьер принял вид строго учителя. — Но у вас осталось то, что вы хотели отдать просто так. И что вам, кстати, тоже не принадлежит.

Ингер внимательно посмотрел на незнакомца. В бокал солнечного сплетения плеснули ледяной воды.

— Если вы согласны, жду вас в шесть у дома номер шесть по улице Фиалок, это в Тёмном Городе.

Тьер пошёл прочь, не оглядываясь: игра началась. И улыбнулся, вспомнив строчки из ранних стихов Котрила Лийора (кажется, он тоже был игроком):

Главное — улыбаться. Иное

проигравшему неприлично.

— Улица Фиалок, ну и название! — фыркнул Унимо.

Тэлли сидела в кресле булочной, поджав ноги. Ей всегда хотелось вот так прийти к кому-нибудь в гости, чтобы было почти как дома, но чтобы о ней позаботились, приготовили кофе или травяной чай. Как она сама много раз готовила для посетителей «Булочной Хирунди» и для случайных гостей. Потерпевших поражение. Несчастных. Обездоленных.

— Будешь кофе или чай? — уточнил Унимо, забредая за стойку и растерянно оглядывая полки: в присутствии Тэлли он так и не научился вести себя как хозяин.

— Чай с мятой. Там на полке справа, в маленькой жестяной банке, синей в белый горошек.

Чай разлит. Боги гостеприимства нежатся в тепле очага.

— А тяжело быть королевой? — спросил Унимо.

— О, ужасно! — тут же ответила Тэлли. — Вот хотя бы сегодня. Ко мне приходил посол Солнечного Королевства — того, что граничит с Лесной стороной. Сказал, что по нашей территории проходит безопасная тропа, по которой зимой только и могут проехать повозки. Спрашивал, могут ли они использовать эту тропу. Конечно, я сказала да. Разумеется. О чём речь. Тогда он побледнел, упал на колени и принялся просить, чтобы я ответила «нет»!

Унимо посмотрел удивлённо, Тэлли горько усмехнулась.

— Да, он сказал, что его господин ожидает отрицательного ответа, чтобы захватить неохраняемую тропу силой и воодушевить подданных, изнывающих от поборов. Я ответила, что его господин может отправляться к Окло-Ко. Мэлл был очень недоволен.

Смотритель налил своей гостье ещё чаю.

— А недавно мне пришло письмо. Вот. Прочти.

Унимо взял сложенный вчетверо лист бумаги, потёртый на сгибах, развернул и прочёл (да, он на мгновение почувствовал, как будто разворачивает то самое письмо — которым отец лишил его наследства):

«Дерзну обращаться к вам, моя королева, ибо потерял надежду увидеть в служителях Королевства что-либо кроме законничества и безразличия.

Я человек чрезвычайно маленький. Настолько, что, пройдя мимо, вы и не заметили бы меня. Говорю без преувеличения. Отовсюду гоним, как сор, как вредное насекомое. Скитаюсь по свету, перебиваюсь росой и мёдом, как птицы Защитника… Но довольно обо мне.

Зачем, спросите вы, пишу я, дерзновенный? А затем, что уповаю на ваше чуткосердечие, знаю, что не прогоняете вы просящих, не закрываете дверь, не отводите взгляд, не бросаете на дороге, не отворачиваетесь от горя, не убиваете птиц, не давите улиток. И должна же и вам быть от этого какая-то польза, верно? Вот и решил я, недостойный подданный (ну, зато честный, что тоже редкость), написать вам о вас. Все пишут о себе, просят, умоляют, требуют, а я — о вас. Неожиданно, правда? «Вот это да, вот это высокомерие!» — скажут. И будут правы: высокомерия тут в избытке.

Но не в том дело. Вас окружают дураки или лжецы, как в детской задачке. Да вы и сами знаете, верно, ибо к первым вас не отнести, несмотря на всю доброту.

Они все вас съедят довольно скоро. Приготовят жаркое из ласточки и скажут, что так наши предки много лет назад ели. И никто и не подавится.

Бегите, плывите, летите, наконец! Подальше, и не оборачивайтесь!

Только вы ведь ни за что совета доброго человека не послушаете, знаю.

Значит, и поделом вам.

Пропадайте же».

— Ты, надеюсь, не собираешься? — спросил Унимо.

— Пропадать? — улыбнулась королева.

— Не сжигать это письмо немедленно в очаге.

Ингер прибыл раньше срока и теперь корил себя, поскольку ему приходилось прохаживаться с независимым видом вдоль тёмной, заваленной хламом улицы Фиалок, названной так не иначе как в насмешку. Но являться раньше — это было ещё более невежливо, чем опаздывать. Вежливость и тактичность ценились в его семье весьма высоко, поэтому приходилось вышагивать вдоль пустынной улицы Тёмного Города, туда и обратно, всё больше замерзая. Зимнее небо смотрело на Ингера снисходительно, а затем даже благословило коротким вечерним снегопадом.

Мимо прошёл какой-то человек, закутанный в тёмный плащ. Судя по походке — военный. И скрылся в тени дома номер шесть.

Тут Ингер, сбиваясь на бег, направился за ним.

Поморгав, чтобы глаза привыкли к свету, Ингер осмотрел дом номер шесть. Изысканный для Тёмного Города подвал. Неэкономно освещённый множеством свечей. Хотя обстановка была скромная: несколько перевёрнутых деревянных ящиков, один из которых, впрочем, был накрыт белой скатертью и уставлен бокалами и бутылками с дорогим игристым вином.

На одном из ящиков сидел утренний незнакомец. Он посмотрел на Ингера и приветливо улыбнулся:

— Рад, что вы пришли! Хотя не стоило так долго мёрзнуть, я предполагал, что кто-то придёт раньше, кто-то — позже. Зимой не до правил хорошего тона. Угощайтесь вином, мы ещё немного подождём и будем начинать.

Ингер огляделся: окна были заколочены, но, вероятно, оставались щели, через которые можно было наблюдать его нелепую прогулку. Он покраснел и поспешил воспользоваться предложением. Только прислонившись к стене с бокалом прозрачного, цвета зимнего яблока, вина, он присмотрелся к тем, кто был вокруг. Пять человек — так же, как и он, старались отойти в тень, не снимали плащи. Только двое о чём-то шёпотом беседовали. Ингер почувствовал приятное покалывание любопытства и азарта, будто действительно перед игрой.

Наконец гостеприимный хозяин встал и, пройдясь вдоль стены с заколоченными окнами, сказал:

— Не знаю, верите ли вы в мастеров, но они на самом деле существуют.

Все шестеро стояли и ждали. Они пришли сюда не ради лекции.

— Да-да, и могут сделать с вами всё, что захотят. Вот, например, меня они сделали бессмертным.

Тьер прищурил глаза, и свечи стали гореть ярче. Ровно настолько, чтобы увидеть все до одной снисходительные усмешки. Они принимали его за постояльца Дома Радости. Впрочем, нет, женщина, которая собиралась продать себя, чтобы спасти то ли брата, то ли сына — Тьер так и не понял, — только побледнела.

— Не верите? Что ж, это ожидаемо. И даже обязательно для умного человека — не верить. Но мы проверим, что нам стоит? Как учёные. Будем применять самый простой и наглядный метод — проведём эксперимент. Там, под столом с вином, дуэльные пистолеты. Вам, лори Кримс, вероятно, не составит труда их зарядить? И выстрелить в меня — с двух шагов, полагаю, не промахнётесь?

Все шестеро тревожно переглянулись. «Если бы у меня было чуть больше времени, я бы сколотил из них отличную команду», — усмехнулся про себя Тьер.

— Если я военный, это вовсе не значит… — пробормотал лори Кримс и запнулся.

— Вы о том, что не можете стрелять в безоружного? Значит, вы плохо читали ваш устав. Точнее, то, что написано между строк. Забавно: рассказывают, что один тар-кахолец пришёл на дуэль голым. И его противник отказался стрелять. Может быть, кто-нибудь, кроме лори военного? Может быть, вы, тари?

Женщина испуганно отступила. Все молчали. Свечи чуть подрагивали на сквозняке

— Ладно, не хотите, не нужно. Вы все пришли сюда из-за денег. И деньги у меня есть — это я продемонстрировал всем, кроме лори Им-Онте, который поверил мне на слово. И я могу дать каждому необходимую сумму. Но, разумеется, не просто так. Как я сказал, я бессмертен. Поэтому приходится искать развлечений, приправленных более остро.

Тьер достал из кармана плаща сложенный вчетверо листок бумаги, подошёл к стене справа от окон, развернул листок, полюбовался на него и повесил на ржавый гвоздь, который торчал в стене на уровне глаз человека среднего роста. Поправил листок, отошёл и сел в углу, скрестив ноги.

На листке бумаги был портрет какого-то молодого человека в зелёном плаще.

— Ваша помощь, лори Кримс, всё равно потребуется. Тем, кто не знает, поможете зарядить и покажете, как стрелять. Каждому, кто выстрелит, я дам обещанную сумму.

Шестеро молчали. И это начало раздражать Тьера.

— Куда выстрелит? — уточнил лори Кримс.

— В него, конечно, — Тьер сердито дёрнул плечом в сторону портрета.

Они снова молчали. Неинтересная получалась игра. Кто-то наверняка думал, как бы незаметно унести ноги.

— Это что-то значит, да? — хрипло спросила женщина.

— А как вы думаете? Значит ли это что-то, кроме того, что я сказал? Может быть, между бумагой и стеной спрятан живой человек, которого я предлагаю вам убить? — зло проговорил Тьер. — Хотите всё понимать, да? Тем, кто всё понимает, не платят денег. Не слышали?

Тьер закашлялся, и в это время Ингер решил выбираться. От азарта не осталась и следа. Он шагнул к выходу, но столкнулся с новым гостем и отступил. Опоздавший вышел на свет, откинул капюшон — и оказался тем человеком с портрета. Ингер даже не удивился.

— Ты опоздал, — скривился Тьер. — И зря явился: ничто твоим трусливым согорожанам не угрожает. Даже не испортил игру, потому что и портить-то было нечего. Вон в твой портрет стрелять отказались. Могу я хотя бы рассказать последнюю сказку?

Унимо кивнул, налил себе вина и устроился на одном из ящиков.

— Так вот, я вам говорил про мастеров. В детстве мы с другом любили по весне разорять птичьи гнёзда. Забираться на тополя и со смехом скидывать вниз перламутровые сокровища или устраивали шутливую перестрелку, пока эти пеночки заполошно хлопали крыльями, летая вокруг нас. Потом, конечно, мы поняли, что это нехорошо, и перестали. Но тогда мы были для этих птичек настоящими мастерами. Понимаете?

Тьер замолчал. Он смотрел в пол, не отрываясь.

Гости стали расходиться. Тари чуть задержалась на пороге, словно не решаясь уйти. Но потом обменялась взглядами с новоприбывшим и всё-таки ушла.

— Дай им, пожалуйста, потом деньги, которые ты обещал, — сказал Унимо.

— Но за что? — возмутился Тьер. — Они так ничего не сделали!

— Как раз за это. А ещё потому что я прошу, — ответил Мастер Реальнейшего.

— Ты просишь! — горько воскликнул Бессмертный. И тут же сник: — Хорошо, конечно, как скажешь.

Птицелов просит птичек летать пониже. Но ох уж эти птички: ничего-то не понимают.

— Пойдём домой? — примирительно улыбнулся Унимо.

Огонь потух, холод мышиными перебежками занимал пространство. Дом опускался на дно зимней ночи. Свечи одна за другой гасли, словно почувствовав, что игра закончена.

Тьер медленно поднялся и пошёл снимать портрет со стены.

— Вообще-то он хотел учиться в Университете. Так и говорил. Кто ему это внушил, не знаю. А там ведь, сколько ни готовься, поступает один из десяти. А заканчивают и того меньше. Так чем время тратить, лучше дело изучить. Он и согласился, — женщина смотрела прямо перед собой и рассказывала монотонно, словно пересказывая «жизнеописание» Защитника.

Тэлли осторожно взяла её за руку. Женщина взглянула удивлённо.

— Ему ведь там нравилось, у плотника. Он сам говорил. И получаться стало.

Тари совсем сникла, как солнечный цвет в ненастную погоду.

Унимо прикрыл глаза и попытался отыскать надежду. Она всегда оставалась, стоило пройти чуть дальше в пещеру, осторожно скользя руками по ледяным камням…

От открыл глаза и едва заметно качнул головой. Тэлли поняла.

— Тари Исли, вы, наверное, слышали про мастеров?

Тари вздрогнула. Конечно, она слышала. Например, говорили, что мастера похищают детей и превращают их в птиц.

— Унимо — самый сильный мастер из тех, кого я знаю. Он может почти всё. Он может найти вашего сына.

Смотрителю хватило — он увидел свет, мелькнувший зарницей. Этого было достаточно.

— Я нашёл, — сказал он и вышел, забыв плащ.

Возвращаться Унимо не стал: вместе с надеждой в том доме жило отчаяние, золотое, блестящее, словно крыши богатых домов в Илайском Королевстве. Оно могло ослепить, сбить с пути.

Пришлось спрятать руки в карманах пальто, надвинуть шляпу и идти быстро — так, как позволяли ранне-вечерние улицы Тар-Кахола. Фонари в тумане одевались в нарядные пышные платья — и словно бы начинали кружиться, подстраиваясь под ритм шагов случайных прохожих (как будто даже в ритме этой старой городской песенки: «Гори, гори, как фонари, не говори, не говори…»). Пройти по улице Горной Стороны — но не подниматься выше, туда, где неподалёку от Ратуши светилась «Кофейная соня». Не было времени даже на кукольную чашку очень крепкого кофе, который называли «маленькой смертью». Нужно было идти без остановки, чёрными переулками, в которые не добирался даже снег, пересечь улицу Весенних Ветров, прикрывая глаза от жадных огней витрин, выбраться к пустынной площади Морской Стороны, пройти по самому краю Тёмного Города, всматриваясь в заброшенные дома, пойманные в рыбачьи сети, как огромные киты, и наконец выйти к Западным воротам. Потому что именно там, за поворотами и подъёмами неприветливой каменистой дороги — так не похожей на оживлённый, стремительный Восточный тракт — в холодной пещере жил страшный великан, ворующий детей Тар-Кахола.

Великан оказался худым и невзрачным: только чёрные глаза, словно выходящие за пределы лица, могли бы помочь желающим составить портрет чудовища. Он макал кисточку в чёрную тушь и водил ей по бумаге, изредка прищуриваясь и замирая, словно от усталости. В пещере, где жил злодей, горели светильники, а по углам сидели дети, обняв колени руками. Они не выглядели напуганными — скорее напряжённо чего-то ожидали. А совсем рядом к похитителю сидела девочка лет двенадцати — точнее, не сидела, а то и дело нетерпеливо подскакивала и заглядывала рисующему через плечо. Он, впрочем, не был против.

Когда Унимо зашёл в пещеру, то остановился в растерянности. Он ожидал увидеть что-нибудь страшное: детей в клетках или даже убитых, — но вместо этого попал на урок рисования. Потому что, коротко взглянув на непрошенного гостя, хозяин пещеры протянул кисточку девочке и что-то шепнул ей на ухо. Она вмиг подобралась, села на пятки и, долго примериваясь, начала рисовать. Унимо просто неловко наблюдал: он не знал, что делать.

И когда на смотрителя с глухим рычанием двинулось странное существо, похожее на огромного кота с длинным чешуйчатым хвостом и кожистыми крыльями, он тоже не сразу сообразил, что правильнее всего было бы отступить. Но, упустив момент, когда выход в пещеру был свободен, Унимо прижался к стене — и постарался только не закрывать глаза, когда морда с тонкими, как трещины, зрачками оказалась около его лица. Это было удачно, поскольку он успел рассмотреть тончайшие чернильные штрихи, из которых была соткана шерсть чудовища…

Хозяин пещеры что-то прошипел — и крылатый кот нехотя, с ворчливым рычанием, отступил и уселся рядом, застыв в виде прекрасной кошачьей вазы. Унимо моргнул и отлепился от стены, в которую вжался так, что мелкие камешки осыпались с лёгким шорохом, когда он шагнул вперёд. Огляделся. Дети смотрели с любопытством — и совершенно без сочувствия.

— Вы всегда так… встречаете гостей? — спросил Унимо, обводя взглядом всех.

— Вы не гость. Вы пришли испортить праздник и забрать всех домой, — когда художник это сказал, некоторые из детей испуганно вскочили на ноги.

— Нет-нет, — смотритель для верности помахал руками — словно в подтверждение того, что у него нет с собой мешка, сачка или ещё чего-нибудь, чем ловят сбежавших детей. — Я не буду никого забирать. Я хочу только проверить, что с вами всё в порядке.

Похититель тем временем быстро что-то чертил на листе бумаги — и вот уже дети восторженно провожали глазами птичку с полосатым, как у шмеля, телом, и серебристыми крыльями. Девочка, которая до этого рисовала, со смехом побежала за странным летающим существом.

Унимо шагнул ближе к художнику. Реальнейшее состояло из тонких штрихов — и это было плохо. Смотритель, игнорируя колокола опасности, звучавшие в голове, сделал ещё шаг. Он старался, чтобы это не выглядело угрозой — но художник уже широко раскрыл глаза, видимо, осознав, что перед ним Мастер Реальнейшего.

— Мы можем поговорить? Пожалуйста, — Унимо опустил взгляд.

— Говори, — пожал плечами художник. И отвернулся.

— Я имею в виду — наедине, — ещё тише сказал Унимо.

А художник, напротив, заговорил чуть громче:

— Я ничего не скрываю от своих гостей.

Унимо начал злиться. Кто бы ты ни был, но прятаться за детей — это уж слишком.

— Хорошо, — как можно спокойнее произнёс Унимо, чувствуя даже через закрытые веки прицельные взгляды десятков глаз, — я пришёл сказать, что родители ищут вас, что они думают о самом плохом — и постоянно плачут. Вот, например, тари Исли — я только что от неё, — незаметно наблюдая, Унимо без труда определил, кто из мальчишек её сын.

Место девочки около художника занял мальчик лет тринадцати — бледный, с тонкой шеей и грустными глазами. На этот раз художнику пришлось сложнее: он работал, не отрываясь, минут пять. И потом в руку мальчишке ткнулся странный зверёк, похожий на пушистого поросёнка. Когда мальчик ласково почесал его за ухом, зверь завилял хвостом, совсем как щенок. Мальчик вдруг стал всхлипывать, но быстро затих, обняв своего питомца.

— Родители могут заниматься своими делами. Дети им нужны только для того, чтобы отметиться в книге. Они не знают даже, что их дети любят рисовать больше всего. А когда говорят с ними — будто одновременно доказывают в уме теорему равноотносительных треугольников, такие умные… — бормотал художник, снова что-то рисуя.

Унимо теперь смотрел только на детей, он сказал:

— Возможно, ваши родители действительно не могут или не хотят услышать вас, причиняют вам боль — и вы хотите сделать им больно в ответ. Ну что же, это понятное желание, да…

Тут дети стали переглядываться, их отважное единство распадалось на глазах.

— Осторожно, — прозвучал насмешливый голос за спиной.

Унимо обернулся и услышал, как звякнули цепи: в углу пещеры вставал во весь рост воробьиный лев. Так, во всяком случае, показалось Унимо с первого взгляда: крылья, такие, как у воробьёв, только огромные, острый клюв и большие глаза, закрытые третьим веком. Существо поднялось и застыло, слегка покачиваясь на львиных лапах. От каждого крыла тянулась длинная цепь. Унимо подошёл ближе: существо выглядело вполне безопасным, несмотря на свои размеры и лапы хищника.

Но потом оно открыло глаза.

А Мастер Реальнейшего быстро закрыл — но долю секунды на него смотрела пустота. Большая чёрная комната без окон. В которую забросили свинцовый шарик боли: повинуясь непонятным законам, он катился по полу и ударялся в стены. Эти глухие удары Унимо продолжал слышать, когда закрыл глаза.

— Вам не понравился мой рисунок? — насмешливо спросил Мастер Изображения. — Но говорят, что у меня неплохо получается. Хотя да, я ведь рисую только то, что каждый заслуживает — поэтому ко мне приходят дети и не приходят взрослые. Это существо создано специально для вас. Оно ужасно страдает, Бог — то есть я — сделал его таким. Но вам ведь это привычно. Понятно. Может быть, даже нравится. Когда вы на другой стороне.

Унимо слышал его голос внутри своей головы, между ударами шарика. На висках выступил пот, губы пересохли.

Ни одной спасительной мысли. Тьер уселся на полу пещеры и улыбался. Хотя Унимо не был в этом уверен: он так и не решался открыть глаза.

— Пожалуйста, не надо, ему же больно.

Шарик удивлённо застыл в середине комнаты.

Унимо улыбнулся и открыл глаза.

«Пожалуйста, не надо, ему же больно», — какое прекрасное заклинание. Записанное где-то на нитях основы реальнейшего. И теперь смотритель знал, что спасён.

Девочка, получившая в подарок шмелиную птичку, стояла перед ним и строго переводила взгляд с Унимо на художника.

— Ты специально сделал его таким, — обвиняюще сказала она, указывая на воробьиного льва. Теперь она смотрела только на художника — и таким взглядом, что Унимо даже ему посочувствовал.

Потом она шагнула к существу и, достав из кармана бумагу и карандаш, что-то быстро нарисовала. Не было видно, что, но птицезверь вдруг расправил крылья, словно примеряясь: крылья доставали до противоположных стен пещеры. Огоньки ламп заплясали, многие дети вскрикнули от страха. Затем он аккуратно сложил крылья, потёрся клювом о руку девочки и по-львиному побежал к выходу из пещеры. Когда все сообразили побежать за ним, то увидели только точку в небе.

— Я хочу домой, — сказала девочка.

За ней потянулись другие дети, и Унимо, не оборачиваясь, повёл их по каменистой дороге. Чувствуя себя флейтистом из старой легенды.

В Тар-Кахоле приближался Зимний праздник. Его отмечали на сороковой день после первого снега. Когда ночи становились длиннее, когда света оставалось совсем мало, жители столицы зажигали ручные фонари и выставляли их на подоконники, вешали стеклянные фигурки на окна и крепили маленькие свечи на искусственные деревца, которые создавали особые мастера, состязаясь в совершенстве формы. Кто-то стремился сделать очертания ветвей и ствол совершенно похожими на настоящие деревья, кто-то, напротив, предпочитал удивительные формы и цвета, лишь при хорошем воображении напоминающие деревья.

— А где здесь… зимнее дерево? — сердито спросил Тьер, оглядывая булочнуюю, когда до Зимнего праздника оставался дигет, а Унимо, очевидно, не собирался ничего предпринимать, чтобы эстетически приобщиться к празднованию.

— Не знаю, — пожал плечами смотритель. И удивился: — А ты что, любишь Зимний праздник?

Тьер нахмурился.

— Люблю, — мрачно сообщил он. — С детства, когда в этот день было так легко раздобыть бесплатные угощения. И бродячих артистов никто не прогонял на холод… Но нет так нет, забудь.

На следующий день Унимо отправился на главный рынок Тар-Кахола. Торговая площадь между Ратушей и Трактирной стороной оживала к Зимнему празднику: горожане присматривали подарки и охотно отзывались на крики торговцев: «Самые тонкие, самые тёплые ткани Горной стороны!.. Кофе! Лучший синтийский кофе!.. Яблочный сыр к празднику! Самый ароматный! С орехами, с лавандой, с корицей!» И, конечно, целый переулок был занят деревцами, фонариками и другими украшениями.

Унимо долго ходил между рядами, стараясь не вставать на пути снующих повсюду детей с ярко-красными леденцами и деревянными трещотками и не привлекать внимание торговцев настолько, чтобы они начали нахваливать ему свой товар. Иначе придётся улыбаться, кивать и обманывать надежды — все эти раздражающие мелочи.

Он никогда не покупал дерево к Зимнему празднику — и даже не думал, что когда-нибудь будет это делать. В детстве это делал отец, а он, Унимо, только смотрел свысока на предпраздничную суету. Хотя зажигать крохотные свечи на дереве Зимнего праздника никогда не отказывался.

Теперь никто не заставлял Унимо радоваться, никто не спрашивал у него, отнимая драгоценное время, какого цвета фонарики поставить в его комнате, никто не пробивался раз за разом через презрительное «мне всё равно», никто не дарил ему рисунки снежинок или звёзд — как дочка Мицы. Он ни для кого не должен был выглядеть счастливым — и это было немного похоже на счастье. Холодное, зимнее, тронутое инеем.

В итоге Унимо принёс и поставил на стол деревце, тонко вылепленные ветви которого напоминали картины мастеров неореализма, но при этом были ярко-красного цвета.

— Как тебе? — спросил смотритель, выкладывая на стойку булочной коробки со стеклянными украшениями, фонариками и свечами.

Тьер, который, как обычно солнечным днём, задёрнул все шторы, зажёг лампу и устроился на полу с книгой, удивлённо застыл, смотря не на красное деревце — на Унимо. Насмотревшись, он фыркнул и вернулся к чтению.

— Ну, не хочешь, не надо, — сказал Унимо, сдвигая украшения, чтобы смолоть кофе.

Смотритель успел сварить кофе, когда Тьер встал и лениво подошёл к стойке. Он доставал и разглядывал фигурки из стекла.

— Раз ты уже это всё купил, — протянул Бессмертный, — не выкидывать же.

Унимо усмехнулся:

— Да, было бы глупо.

Тьер привязывал к фигуркам тонкие серебристые нити и развешивал их на окнах: стеклянные ласточки, звёзды, парусники, колокольчики занимали свои места. Он забрался на табурет и увлечённо пристраивал на одном из окон фигурки закрученных спиралью ракушек и перьев с тонким узором бородок на белом стекле, когда почувствовал затылком взгляд Мастера Реальнейшего. Не сумев вздохнуть, Тьер ухватился за плотные занавески, чтобы не упасть. Он не мог обернуться, но осторожно покосился на окно: ракушки и перья, словно на ловце снов, ну конечно!

— Я сейчас уберу их… — предложил Тьер стене перед своим носом.

Стена не отвечала.

За окнами пошёл снег. Пух и перья космических птиц.

— Оставь, красиво ведь, — тихо сказал Унимо и высыпал на стойку маленькие свечи для красного дерева. На их мягкий восковой стук Тьер решился обернуться.

Вечерние прохожие за окнами тоже оборачивались: смотрели на заботливо подвешенные искусные фигурки, на свет разноцветных фонариков.

Эписодий пятый

Дуэлянт 1.

Дуэлянт 2.

Узкая скала над морем. Дуэлянт 1 сидит на краю. Дуэлянт 2 быстро поднимается на скалу.

Дуэлянт 1. Я заждался. Думал, вы спрятались за пнём.

Дуэлянт 2 вынимает и показывает часы. Дуэлянт 1 бормочет извинения.

Дуэлянт 1. И где ваш секундант? Что, никого не нашли? Да, вот и я тоже. Не нашёл. Когда есть выпивка, друзья рядом. А труп вылавливать никто не хочет.

Дуэлянт 2 садится на край скалы, спиной к Дуэлянту 1, и смотрит на море.

Дуэлянт 1. Тем не менее, вопросы чести требуют… (Дуэлянт 2 громко смеётся.) Требуют своего разрешения, да.

Дуэлянт 2. Вопросы, требуют, разрешения… Так не говорит даже мой дядя — охранник в Ратуше.

Дуэлянт 1 (раздражаясь). У вас нет дяди!

Дуэлянт 2. У вас нет мыслей, но вы, тем не менее, думаете, что есть.

Дуэлянт 1 вскакивает в ярости

Дуэлянт 1. Я… я вас!..

Дуэлянт 2 (насмешливо). Вызовете на дуэль?

Дуэлянт 1. О, нет. Я не желаю драться с человеком, который похож на раздавленную лягушку. Вот когда в вас появится хоть немного жизни… Когда хоть что-то будет приносить вам удовольствие, тут я и появлюсь, и потребую своего.

Дуэлянт 2. Ну вот и договорились. Предлагаю за это выпить. Только без удовольствия. У меня есть вино.

Дуэлянт 1 махает рукой и устраивается на скале рядом с Дуэлянтом 2.

Глава 6

Непогода

Тьер мог часами смотреть на снег, пока руки не замерзали на подоконнике — тогда он перемещался поближе к очагу. Затем всё повторялось в обратном порядке. Унимо варил кофе, просматривал газеты, читал книги, выходил купить хлеба, сыра и вина и тут же возвращался. Начались метели. Ледяная крошка забивалась в рукава свитера, на мостовых снег подтаивал, и старые ботинки намокали через две улицы или четыре переулка. А потом снег замерзал, и неловкие прохожие добавляли работы врачевателям. Огни в домах зажигались рано. Те, у кого не было дома, каждую ночь играли в опасную игру.

Зима поселилась в Тар-Кахоле, как и каждый год, навсегда.

Однажды днём в дверь постучали. Унимо побрёл открывать, заранее зная, что стук в дверь не мог означать ничего хорошего.

На пороге стоял тот самый квестор, который явился когда-то на маяк — Оре Лейтери.

— Добрый день, лори Ум-Тенебри! Ну и погода сегодня, — нагло заявил он.

Унимо молчал.

— Я хочу поговорить с вами, — пояснил квестор.

Унимо молчал. Тьер с интересом смотрел в окно на непрошенного гостя.

— Не впустите меня? Очень, знаете, холодно тут стоять, — пожаловался Лейтери.

Унимо посторонился, приглашая войти, и захлопнул дверь за птичником чересчур, пожалуй, сильно.

— Вы не пожалеете, — заявил Лейтери.

Его холёное лицо напоминало натёртую до блеска серебряную монету.

— А, и вы здесь, конечно, — усмехнулся Лейтери, окинув взглядом Тьера. Когда-то такой взгляд мог стать поводом для вызова на дуэль.

Тьер что-то прошипел, но тут в комнате поднялся солёный ветер, и птичник был вынужден прикрыть глаза — но всё равно не успел защититься от песка. И пока он тёр глаза, Унимо и Тьер улыбались почти счастливо.

— Говорите, что вам нужно, и уходите, — нахмурился Унимо.

Не дождавшись приглашения, птичник сел за ближайший столик.

— Хорошо, — кивнул он. — Знаете ли вы, что Королевские Птицеловы снова существуют?

Унимо удержался от бесполезного «не может быть»: Форин научил его не использовать слова, которые выдают чувства.

Но у Лейтери, видимо, тоже были хорошие учителя:

— Вижу, что не знали. И думаете сейчас: как же так, ведь этих мерзких птичников наша прекрасная королева уничтожила первым делом! За все злодеяния. И никогда снова, и вот теперь-то заживём, думали. Отринем тёмное прошлое. А оказалось, что без нас-то не обойтись. Теперь мы называемся «Общество защиты единства». Так что нас можно называть защитниками, — квестор ухмыльнулся, и Унимо с трудом сдержался, чтобы не вызвать новый порыв ветра. — Королева в курсе. Но вам, как я понимаю, не сказала. Не хотела, видимо, беспокоить напрасно, — Унимо стал считать ухмылки «защитника». — Но даже вы не могли не заметить, конечно, что в Тар-Кахоле не любят мастеров. Даже, я бы сказал, ненавидят. В других сторонах то же самое. Пока страх ещё останавливает людей, но это ненадолго. Видели вы, как муравьи нападают на змей?

Унимо прислонился к стене. Горло сжимали руки утопленника: холодные, слабые, не до смерти — до тошноты.

Ухмылка номер три.

— Чтобы защитить мастеров — тех, кто не вредит обычным людям, конечно, — мы и работаем. Уже разоблачили подпольную организацию студентов. Сначала они, разумеется, всё отрицали, говорили, что занимаются поэзией, но потом, когда мы провели с ними работу, они рассказали, что замышляли убить королеву.

Тишина булочной стала весить во много раз больше, словно дом погрузился на дно моря.

— Пожалуйста, уходите, — попросил Унимо.

— Сейчас-сейчас, уже почти всё, — понимающе кивнут птичник-защитник. — Чтобы защитить мастеров, как вы понимаете, нам нужно знать, где они. Королева сказала, что Мастер Реальнейшего должен знать всех.

— Уходите, — повторил Унимо.

— Если с ними что-то случится, вы будете виноваты. Но может произойти и нечто худшее: загнанные в угол мастера начнут защищаться самостоятельно. И это тоже будет на вашей совести, Мастер Реальнейшего.

Лейтери ушёл, отогревшись, вытянув из булочной Хирунди всё тепло. Очаг погас, но Унимо не спешил разжигать его.

— Какой неприятный тип, — сказал Тьер. — Из тех, кто может, проходя мимо, пнуть кота.

На следующий день Унимо получил официальное приглашение во дворец. Королева в безупречно вежливых выражениях просила своего подданного Унимо Ум-Тенебри явиться на встречу в королевскую резиденцию, когда тому будет удобно.

Бланк с тонкой рамкой цветов флага Королевства, печать с изящно перевитыми «Т» и «Х». Сначала Унимо хотел положить письмо в карман, но потом сердито бросил его на стол. Хватит уже, сколько можно писать ему письма, которые он не может забыть.

Мастер Реальнейшего несколько раз прошёлся по булочной, потом сердито стянул с вешалки тёплый плащ и шарф.

— Подожди-подожди, ты что, собираешься пойти во дворец в этом? — Тьер спрыгнул с подоконника, подошёл к Унимо и обвиняюще ткнул в него пальцем.

— А что такого? Подумаешь, во дворец, — голос Смотрителя звучал не так мальчишески бесстрашно, как ему бы хотелось.

Немного растянутый, но прочный, как сеть, сине-зелёный рыбацкий свитер, подаренный Мицей, действительно, был не самым подходящим нарядом для королевской аудиенции.

— Конечно, как Мастер Реальнейшего, ты можешь заявиться во дворец хоть голым — фыркнул Тьер, — и никто тебе слова не скажет. Все знают, чем это может грозить…

— Чем это может грозить? — от резкого порыва ветра Тьер едва удержался на ногах и не мог вдохнуть.

Мастер Реальнейшего увидел страх, взгляд выброшенного на берег кита, и тошнота подступила с новой силой.

— Прости, — пробормотал Унимо, — я устал слышать о своих привилегиях, которые мне не нужны.

Тьер мрачно покачал головой:

— «По праву земли и крови», как записывали раньше в книгах подданных. Из этой грязи и слеплено всё наше наследство.

Унимо сходил в ближайшую лавку с одеждой и купил тонкую белую рубашку и простой чёрный камзол.

— Всё-таки я лишённый наследства шейлир, так что мне простительно явиться во дворец без серебряных пуговиц, — решил он.

Тьер только вздохнул. И когда Унимо уже накинул плащ и взялся за ручку двери, быстро спросил:

— А можно мне пойти с тобой во дворец?

Это была плохая идея — уступать Тьеру, когда он хотел куда-то пойти. Очень плохая идея. Но чувство вины всегда становилось для Унимо магнитным отклонением компаса правильных решений.

Проблем с одеждой у Тьера не возникло: пользуясь разрешением Унимо, он тратил королевское жалование своего тюремщика, и купил несколько весьма дорогих нарядов.

— Не слишком ли роскошно для королевского преступника? — Тьер как будто и правда смутился, обнаружив на своём камзоле серебряное шитьё.

— В самый раз, — улыбнулся Унимо.

Тьер сбежал, как только они беспрепятственно прошли все охраняемые посты. Унимо не удивился, только понадеялся на то, что, если будет что-то совсем уж ужасное, он почувствует. Но королева сама виновата: не надо было вызывать его сюда, где он до сих пор слышал шаги Форина, видел лицо Малума за несколько минут до прыжка с крыши, чувствовал недовольство Грави, который не мог противиться воле Смотрителя… Королева знала всё это, и тем не менее вызвала его во дворец.

— По вашему приказанию явился, Мэйлири, — поклонился Унимо, когда они остались вдвоём в одной из рабочих комнат дворца — обставленной скромно, во вкусе нынешней королевы.

— Зачем ты это сделал, зачем уничтожил Грави? — Тэлли выглядела несчастной, как озеро ранней весной. Серый лёд лица и тёмные проруби глаза.

Захотелось оправдаться, рассказать всё, что произошло, рассказать о том, что Грави стал запирать пациентов, что грозился оживлять мёртвых…

— Ты знаешь, потому что захотел, — ответил Мастер Реальнейшего.

Большие напольные часы споткнулись. Королева не смотрела на него. Мальчишка Унимо, которого она когда-то знала, сбежал. Вместо него пришёл кто-то другой — и стал распоряжаться по-своему.

— Хорошо, — королева выпрямилась в кресле. — Я поняла. У меня к тебе просьба. Я чувствую, что становится всё хуже. Может, они захотят сделать что-то непоправимое. Меня не станут слушать. Я хочу, чтобы в Тар-Кахол приехал Тео или Инанис.

— Служители Защитника не вмешиваются, ты ведь знаешь, — Унимо был удивлён. А потом подумал, что был бы не против увидеть Тео.

— Да, поэтому я прошу тебя, — пояснила Тэлли.

— Сына моего отца? — кивнул Унимо. — Конечно, как скажешь. Я постараюсь.

— Спасибо.

Хотелось что-то сказать Тэлли. Сделать что-то специально для неё. Не для Королевства, не для памяти Форина, не в благодарность за всё то, что… просто для неё, для Тэлифо Хирунди. Унимо незаметно скользнул в реальнейшее и застыл: в комнате никого не было.

За дверью послышались крики и топот. Что-то произошло.

Кто-то сбросил с крыши дворца во внутренний двор скатанный в рулон ковёр в камзоле с серебряными пуговицами. К нему была крепко привязана табличка с надписью: «Новым птичникам не следует забывать славные традиции своих предшественников».

— Ты ведь и сам так думаешь, — сказал Тьер, когда они стремительно шли из дворца в булочную Хирунди. Он был в одной рубашке под плащом — и стучал зубами от холода.

Унимо молчал и шёл всё быстрее.

Вечер был морозным,+ снег под ногами поскрипывал.

— Никто не пострадал! — продолжал Тьер, из последних сил стараясь не отставать.

Во дворце пришлось договариваться с начальником охраны, который собирался тащить Тьера к «защитникам». Помогло только вмешательство королевы, и Унимо был вынужден пообещать ей, что они с Тьером завтра же покинут Тар-Кахол.

— Ты ведь не сердишься, да? Уверен, они покажут этому Лейтери, и его лицо перекосится от злости! — сказал Тьер и остановился, прислушиваясь к своему страху.

Унимо тоже остановился.

Тишина захватила переулок. Звёзды были хорошо видны: стеклянные фигурки в чужом окне. Светлячки в банке на празднике Середины лета, забытые детьми в траве. Болотные огни в зарослях осоки.

Унимо спрятал улыбку и обернулся:

— Завтра мы должны уехать из Тар-Кахола.

— В Ледяной Замок? Там ещё холоднее, чем здесь? — уточнил Тьер, отогревая онемевшие пальцы у очага булочной.

Он терпеть не мог холод.

Унимо кивнул.

— Почему королева выставляет нас из города? Кто дал ей право? — продолжал Тьер.

— Если бы мы спросили горожан, они бы и вовсе запретили нам возвращаться, — Унимо поставил на огонь кофейник.

Вода брызнула в очаг, пламя недовольно зашипело, тишина качнулась в котле комнаты и снова застыла.

— Горожане! — фыркнул Тьер. — Это те, кто из города выгоняет святых. И бродячих артистов. Те, кто думает, что город принадлежит им. Самодовольные и трусливые, стоит им только сойти с освещённой улицы. Они читают утренние газеты и пьют вино после работы. Притворяются, что всё в порядке. Ненавижу!

— Они тебя тоже, — мрачно усмехнулся Унимо, приподнимая кружку. — Да здравствует взаимность!

Оставалось только пить горячий кофе маленькими глотками и ждать ночи.

Не одеваясь, Унимо вышел на крыльцо. Прохожих не было совсем. Морозный воздух заманивал идти дальше, но не следовало поддаваться.

Взошла сахарная ломкая луна.

Мыши ночных облаков доедают коржик луны,

бледными крошками звёзд усыпая небесный пол…

Последняя ночь в Тар-Кахоле должна была быть особенной. Надо было сделать что-то, что не успел.

Замёрзнув любоваться звёздами, Унимо вернулся домой и лёг спать.

Чтобы добраться до Ледяных гор, нужно было проехать всю Центральную сторону с юга на север. Середина зимы была в этих краях худшим временем для путешествий. Мороз и постоянные ветры заставляли пассажиров забиваться в угол дилижанса, а на станциях выстаивать очереди за горячим чаем или кофе.

Тьер старался занимать место у окна — и потом всё смотрел на леса, поля, холмы и замёрзшие реки. Но больше всего ему нравилось ночью, когда видны только редкие огни деревень, да фонарь дилижанса выхватывает из Придорожья его причудливых жителей: угольный куст, заросли зонтичника, тень птицы.

Крутятся колёса, разматывается пряжа дороги, уронишь что-то — не найдёшь. Кто-то затягивает песню, всегда о смерти. Кибитка трясётся на ухабах — и они сбиваются, смеются, проверяют, не выпал ли кто-нибудь…

Унимо пытался читать, но его взгляд тоже часто застывал в окне. А когда окно промерзало, то он тянулся через Тьера и отогревал обзор: следы от ладоней медленно захватывали ледяной мир окна, и боль в немеющих руках ещё долго напоминала о победе.

На станциях они с Тьером пили неправдоподобно горячий кофе и смотрели на других путешественников. Более приветливо, чем они привыкли смотреть на людей. Тьер — без ненависти, Унимо — без страха и скуки. «Путник — всегда немного лошадь», — говорили шинти, а уж они знали в этом толк.

По мере приближения к Ледяным горам дорога давалась всё тяжелее. Приходилось то и дело оставаться на станциях ждать, пока закончится метель или найдётся местный житель, который сможет провести дилижанс еле заметной тропой между холмами.

Когда они уже добрались до ближайшей к Ледяному Замку деревни, вот-вот должна была начаться сильная метель: местные жители всматривались в горизонт и тревожно качали головами, замечая, как потеплел воздух. Ветер гнал ледяную крошку по опустевшим улицам, набирал силу, метался из стороны в сторону. Жители деревни приглашали к себе пассажиров дилижанса: метель продлится весь день, говорили они, нужно переждать, ничего не поделаешь. Унимо и Тьера пригласила переночевать одна из жительниц деревни. Её дом стоял на окраине, на склоне горы возле дороги.

В доме было хорошо натоплено, ветер и холод за тёмными стёклами казались ненастоящими. Запахи нагретого дерева и сохнущей у огня одежды окутывали тело одеялом жилого, убаюкивали. Унимо едва успел поблагодарить хозяйку за гостеприимство, как уснул на широкой скамье вдоль стены.

Смотритель понял, что Тьер ушёл, и открыл глаза. Огонь в очаге по-прежнему горел, но не так ярко, словно в полусне. Хозяйка сидела за столом.

— Он ушёл, — тихо сказала она. — Запретил мне будить вас. Сказал, что если я… — она вдруг заплакала. — Он колдун, да?

— Нет, он просто наглый избалованный мальчишка, он ничего не сможет вам сделать, — Унимо сел напротив и улыбнулся, пытаясь почувствовать, как далеко ушёл Тьер. И добавил: — Но я — могу. Сделать что-то, чего вы хотите больше всего.

Хозяйка поднялась и подошла к огню, завернулась в шаль и обхватила ладонями локти. Унимо ждал.

— Больше всего я хотела бы жить в центре горы, — наконец сказала она. — В самом центре, где нет никого, где темно и тихо…

Она замолчала.

— Там не то чтобы совсем никого нет, — задумчиво произнёс Унимо. — Конечно, можно попытаться их выселить…

Хозяйка вздрогнула и обернулась.

— Кого?

— Гархли, — пояснил Унимо. — Тех, кто живёт внутри горы. Маленькие человечки. В разных сторонах из называют по-своему, но они сами называют себя «гархли», поэтому я тоже их так называю. Вы что, не верите в них? — удивлённо спросил Унимо, заметив улыбку своей собеседницы.

— Нет, отчего же, верю, — отозвалась она. — И раз центр горы уже занят, не стоит им мешать. Знаете, я тут вспомнила, что у меня прохудился котёл. А до следующей осенней ярмарки мне не собрать денег на новый…

Когда странный гость ушёл, она обнаружила на полке над очагом новый блестящий котёл. И, увидев своё отражение, радостно засмеялась, представляя, как маленькие гархли варят кашу в самом центре горы.

Метель вступила в свои владения, её всадники проносились по всем ущельям, высматривая тех, кто дерзнул нарушить указ не выходить из дома.

Унимо зажмурился и опустил голову, пытаясь вдохнуть между двумя порывами ветра. Немного привыкнув, он стал осторожно продвигаться. Выбрать направление теперь не составляло труда: Тьер попал в беду, и его страх был так же явно различим, как мышь полёвка, выскочившая на первый снег.

Приходилось идти почти вслепую, поэтому ущелья, пропасти или глубокой ямы, скрытой снегом, можно было избежать только случайно.

Унимо нашёл Тьера на небольшой площадке, с одной стороны закрытой от ветра скалой. Бессмертный стоял неподвижно, а его шею и плечи обвивали длинные бледные руки. Рядом в облаке пара покачивались льдистые глаза и хищная улыбка Окло-Ко.

Она легко обнаружила свою жертву: того, кто заблудился, кто отстал, кто не мог найти себе места. Окло-Ко подходила очень медленно. Её было видно издалека. Даже в метель Тьер мог видеть, как она подбиралась, и не думая скрываться, как сплетались, подрагивая в предвкушении, её тонкие пальцы, как снегом лавины сияла улыбка. Она знала, что ему никуда не деться. Её ровное глубокое дыхание заставляло нервничать камни — а животных и людей застывать в ужасе. Окло-Ко приближалась на расстояние вытянутой руки, на расстояние дыхания, на расстояние сломанного взгляда — и крепко обнимала свою жертву. Ничего нельзя было сделать, никак не защититься, границы были сломаны, игрушечный замок растоптан. Окло-Ко обнимала крепко, стискивая рёбра до ледяного потрескивания. Ещё немного — и сломаются. Но она всегда знала, когда остановиться, чтобы продлить мучения.

Тьеру оставался только взгляд. Он смотрел на Унимо, но между ними было словно замёрзшее стекло, которое не отогреть, если твоя рука заледенела.

Унимо не торопился на помощь. Он наблюдал. Вспоминал приютившую их хозяйку, Лику-Лу, Инвара Ге и его сестру, Тэлли. Участь Бессмертного была справедливой: холодные объятия мира, в котором не осталось любви и сострадания, только бесконечные попытки согреться, воруя чужое тепло.

Мальчишка шинти смотрит испуганно. В этот раз им не дадут так просто уйти: местные жители обступили их, держа в руках факелы. Кто-то говорит, что нужно поджечь повозку, и Тьер думает о том, что в повозке остался спать старый пёс Сэт, который не может ходить. Ему хочется закричать, но голос пропал. Да и глупо рассчитывать на то, что эти люди кого-то пожалеют. Он зажмуривает глаза. «Колдуны! Похитители детей! Воры!» — несётся со всех сторон. Тьер открывает глаза, когда чувствует запах горящей ткани: пламя расцвечивает небывалыми праздничными красками их старый, латанный-перелатанный красно-белый шатёр…

— Подумай о чём-нибудь тёплом. Но не таком, — мягко сказал Унимо, приближаясь, привлекая внимание Окло-Ко.

Тьер дёрнулся навстречу — и ледяные пальцы сжались силками на его шее.

Теперь Унимо мог разглядеть Окло-Ко: круглые, спрятанные в прозрачной плёнке глаза, чёрные губы, звериный нос.

— Во мне больше тепла! — сказал Унимо, беспечно улыбаясь Окло-Ко. — И ты можешь получить его.

Он вспоминал, как они с отцом шли по Тар-Кахолу. Было начало весны, когда ещё не очень понятно, куда скатится колесо нового дня: в зимний морозный вечер или в солнечные ванны для пыльных воробьёв, — когда свет уже понемногу греет. Унимо запрокинул голову и закрыл глаза, и сквозь веки солнце казалось пульсирующим красным шаром, который бился вместе с сердцем, прогоняя холод. Унимо боялся выглядеть глупым, но, когда он открыл глаза, увидел, что отец остановился и смотрит на него с улыбкой. И почувствовал, что у зимнего холода не осталось шансов, сколько бы заморозков ни было впереди.

Каждый год таким неточным способом он определял, что наступила весна.

Окло-Ко заворожённо смотрела на волны тепла, которые казались разноцветным сиянием, окружавшим Унимо. Она ослабила хватку, а затем и вовсе отпустила Тьера, потеряв к нему интерес. Шагнула в сторону неподвижного Унимо. Потом ещё. Вздрогнула от скрипа снега, словно испугавшись своей удачи. Унимо шагнул навстречу. Окло-Ко в недоумении остановилась. Унимо раскрыл руки для объятия.

— Я хочу, чтобы ты согрелась, — сказал он.

Окло-Ко застыла на месте. Она поднесла свою руку к щеке — и тут же одёрнула. А когда вокруг её босых ног стал подтаивать снег, развернулась и быстро побежала прочь.

— Ты не очень-то торопился! — пожаловался Тьер, держась руками за горло.

— Хотел, чтобы ты понял, что значит выражение «Окло-Ко тебя обними», которым ты так любишь разбрасываться, — ответил Унимо. Он по-прежнему ощущал несытый взгляд Окло-Ко и расточительное тепло своей крови.

Метель поднялась с новой силой. Прошуршала по насту, поднялась выше и бросила в лицо острую ледяную крошку. Через пару минут не было видно ничего, даже лица того, кто шёл рядом. И тем не менее Унимо почувствовал усмешку, когда Тьер поинтересовался:

— Мы идём к Ледяному Замку, да?

Бессмертный успел уже почуять растерянность и страх Мастера Реальнейшего, который не знал, куда идти.

— В каком-то смысле да, — ответил Унимо.

— В каком-то смысле мы заблудились, — понял Тьер и довольно улыбнулся.

Унимо не стал возражать. Они шли молча, берегли дыхание, отворачивались, когда ветер особенно яростно швырял в лицо ледяные искры.

— Только не думай… что ты… сможешь так просто избавиться от меня, — сказал Унимо между залпами снежной шрапнели. — Если я замёрзну здесь… усну… и всё закончится… а ты будешь ходить здесь кругами… вечность. Это будет моё последнее желание, и реальнейшее его исполнит, не сомневайся.

Они продолжали идти в молчании. Их неровные следы тут же заносило снегом. Огромная белая паутина, в которую попали незадачливые путники, была сродни таким явлениям, как море, смерть, свет — и Унимо невольно любовался, вытягивая ноги из высоких сугробов.

Тьер первым выбился из сил:

— Давай остановимся ненадолго, пожалуйста. Сядем, отдохнём, а потом пойдём снова.

Унимо остановился. Сесть, а лучше лечь в мягкий снег казалось ужасно притягательным. Сесть, прикрыть глаза, слушать колыбельную вьюги, пока время не опрокинется в одну из пропастей, которые они чудом обходили.

— Можно, — кивнул Унимо, — но это намного повысит твои шансы остаться здесь навсегда. Подумай об этом. Вряд ли здесь ходят люди, поэтому…

— Вон, там! — Тьер дёрнул смотрителя за рукав и указал куда-то в ту сторону, c которой они пришли (хотя без компаса, стоило только остановиться, и ты уже ни в чём не мог быть уверен, словно сразу попадал в реальнейшее).

Со временем и Унимо смог заметить в белом мареве фигуру, напоминающую человека. Незнакомец медленно приблизился: можно было различить плащ цветов королевского флага и бледное молодое лицо. Он смотрел внимательно, но, казалось, приветливо.

Тьер отшатнулся, а Унимо сказал:

— Рад встретить вас, тар. Не знаете ли вы, как добраться до Ледяного Замка?

— Знаю, и отлично. Я ходил по этой дороге много раз, — ответил путник. Метель, казалось, совсем не мешала ему. И, помолчав, добавил: — Могу проводить вас. Меня зовут Тибир.

Тьер смотрел недоверчиво. Унимо представился и поблагодарил, не спрашивая больше ни о чём. Словно они встретились на улицах Тар-Кахола, а не в ущелье Ледяных гор в метель.

Так они шли: сначала Тибир, затем Унимо, потом Тьер. Вскоре они действительно выбрались к Ледяному замку: из метели выплыла его скалой нависшая над долиной громада.

— Здесь я должен вас оставить, — сказал Тибир.

— Вам нужно пойти с нами в замок и отогреться! — настаивал Унимо. — Уверен, просветители будут рады.

Тибир печально покачал головой.

— Нет, не думаю. Когда-то давно я принёс им плохую весть.

Унимо не стал дальше спорить, поблагодарил и едва заметно шепнул Тьеру: «Подари ему самое ценное, что у тебя есть». Бессмертный взглянул возмущённо, хотел было возразить, но споткнулся о непроизнесённое «я хочу». Полез в карман и протянул проводнику нож. Тот самый.

Тибир поблагодарил, повернулся и исчез в молочной пене спадающей метели.

— Между прочим, я сейчас помог тебе, — сообщил Унимо.

— Как это? — Тьер задумчиво смотрел вслед проводнику.

— Ты что, сказки не читал? Настоящие, я имею в виду. В которых боги ходили по земле и смеялись над смертными.

— Зачем мне читать, — Тьер, наконец, повернулся и посмотрел в глаза Унимо, — я жил в них.

Когда они подошли к воротам Ледяного Замка, метель унялась, из облаков даже появилась луна. Крыши башенок замка, покрытые снегом, выскользнули из темноты.

Унимо переминался с ноги на ногу несколько вскриков больших горных птиц, пока решился постучать. Было неловко приходить без приглашения и так поздно.

На башне над воротами показался человек с фонарём, потом скрипнула дверь — и закрылась за ночными гостями. «Мы к Айл-просветителю Инанису», — пробормотал Унимо, и привратник кивнул, ничего не спрашивая. «Неужели они пускают всех? Разбойники могли бы легко перерезать ему горло», — мысль отразилась удивлением на лице Тьера. «Они не могут не пускать тех, кто приходит зимой в горах», — шёпотом пояснил Унимо. «А то что, Защитник рассердится?» — пробормотал Тьер, надеясь, что Унимо его не расслышит.

Привратник разбудил своего напарника и попросил провести посетителей в свободные комнаты. Незваные гости шли за молчаливым слушателем тёмными и холодными каменными лестницами, галереями и переходами с высокими витражными окнами. Унимо то и дело запрокидывал голову: монументальная, подавляющая красота. Величие человека, бредущего в темноте с ручным фонарём. Человека, который громоздит камень на камень, чтобы быть ближе к небу, но в итоге всегда оказывается в склепе.

Унимо не помнил, как заснул: усталость от сражения с метелью навалилась и смяла, как чёрный горный медведь. А утром, когда невозмутимое солнце золотило вершины украшенных свежим снегом гор, в дверях он обнаружил записку с любезным приглашением на кофе («в любое удобное для вас время, только предупредите, пожалуйста, кого-нибудь из хранителей») от Айл-просветителя Инаниса.

Ноги, руки и голова слушались неохотно, и Унимо пришлось несколько раз умыться ледяной водой, слушая жалобы Тьера, которому не нравилось решительно всё. Бессмертный сказал, что от холода и «этих мрачных стен» не смог даже заснуть. «Будешь ходить со мной, пить кофе и молчать, — распорядился Унимо. — Много сил это не потребует».

Тьер недовольно плёлся следом, а когда они вышли на галерею, где морозный воздух выбивал лёгкие, как старую подушку, прошипел проклятия. Но Унимо упрямо остался любоваться на горы и замёрзшие ущелья и ждать, когда по галерее пройдёт кто-нибудь из слушателей. Вскоре из темноты замка вынырнул мальчишка в форме слушателя. Судя по блестящим глазам и сердитой порывистости движений, он был чем-то не на шутку расстроен. На вопрос Унимо: «Не подскажете, где можно найти просветителя Тео?» — он вежливо ответил, что, к сожалению, не знает такого просветителя. Но потом вернулся и сказал:

— Наверное, вам нужен библиотекарь Тео! Я вас к нему отведу, пойдёмте!

«Библиотекарь? Ваш бог — библиотекарь?» — смеялся Тьер в голове Унимо. «Библиотекарь и винодел — это всё он, наш бог», — вспомнил Унимо раннего Котрила Лийора и тоже засмеялся, почти счастливо.

Библиотека Ледяного Замка действительно стоила тех слов, которые о ней говорили в Шестистороннем. Лучшее место в реальном. Высокие шкафы, доверху уставленные книгами, в три яруса. Книги в золотистых, красных, тёмно-зелёных одеждах заполняют шкафы, как залы дворца. Лучи солнца падают из высоких окон, мозаика на стенах оживает: скачут куда-то всадники, бегут волки, летят совы. Сколько задумчивых, ещё наполненных далёкой жизнью взглядов гостей библиотеки поймали эти яркие, бесхитростные мозаичные картины — подарки безымянных строителей Ледяного Замка.

В библиотеке захватывало дух. У того, кто ребёнком читал тайком при свете ручного фонаря, кто знал о выдуманных людях больше, чем о рождённых, кто радовался перекличкам поэтов на мостах времён, кто из нескольких полок книг мог получить даже не золото, а снег давностью в тысячелетие. Пилигримы утраченной жизни, сказочники последней ночи перед казнью, рыцари прекрасного смысла.

Мудрость и отчаяние всех времён, спелёнутые и отнесённые в лес слов. Мир, который выжил.

В залах библиотеки не было расставленных ровными рядами столов, как в библиотеке Университета. Столы, стулья, табуреты, кресла, подушки напоминали о гостиной в каком-нибудь столичном доме. Лучшими местами, вероятно, считались широкие подоконники на каждом из ярусов: все они были заняты.

— Вы не подумайте, раньше всё было в порядке: столы, зелёные лампы. Это из-за меня тут теперь вот так, — на пороге маленькой комнаты в глубине первого яруса библиотеки стоял Тео.

Унимо сразу его узнал, нового Защитника. Такого же, как он сам, не на своём месте. По этому взгляду дерева, надломленного ураганом.

И Тео его, конечно, тоже узнал.

— Айл-Тео, вот, тут к вам гости! — сообщил слушатель.

— Я вижу, Лирц, — усмехнулся Тео. — Спасибо, что проводил. И не забудь вернуть мне моего Котрила Лийора.

— С надписью Айл-просветителя? — улыбнулся Лирц.

— Именно.

В маленькой комнате хранителя не было ни одной книги, зато — очень удобные стулья, стол, камин, чашки и кофейник. И запах кофе, почти как на пороге «Кофейной сони».

— Здесь очень хорошо, — осторожно сказал Унимо.

— Очень, — охотно согласился Тео.

Он вспомнил, как тогда, двенадцать лет назад, стоял над мёртвым Защитником, оглушённый и немой, пока доктор Квид не отстранил его, бережно и аккуратно потянув за руку. Как впервые пришла Зримая Темнота — и завыла под стенами Ледяного Замка, и новоявленный Защитник не придумал ничего лучше, чем выйти к ней и завыть в ответ. Забывая с каждой секундой языки человеческие. Вспомнил безжизненный голос Инаниса: «Совет просветителей разрешает тебе остаться, Тео Гранций». Конечно, не слушателем, но в Ледяном Замке, в сердцевине надтреснутого мира. Тео выделили крошечную комнату в башне Серых Стражей, где никто не беспокоил — лучшего он не мог и желать. А потом, когда Инанис стал Айл-просветителем и у него не осталось времени, чтобы следить за библиотекой, Тео назначили «исполняющим обязанности» хранителя.

— Быть хранителем такой библиотеки — это похоже на чью-то мечту, — продолжал Унимо, не слишком старательно скрывая зависть.

— А я всё чаще думаю о себе как о драконе, который сторожит сокровище, но не может им воспользоваться. Я теперь почти не читаю книг. Не то чтобы чтение не приносит мне удовольствие — напротив, слишком большое, так что я даже забываю, с какой полки взял книгу. Ещё слова: иногда мне кажется, что они смеются надо мной, — добавил Тео, покосившись на открытую дверь.

Унимо серьёзно кивнул:

— Одна поэтесса говорила мне, что в такие моменты она открывает тезаурус и читает вслух, как заклинание.

— Интересно, — пробормотал Тео, — надо будет попробовать. Но вообще, конечно, ты прав: это лучшая из работ, и я бесконечно благодарен Айл-Инанису. Хотя Совет Просветителей на каждом заседании рассматривает вопрос о моём увольнении. Вот, например, сейчас они недовольны тем, как расширился раздел книг «приблизительного и описательного свойства». Я действительно стараюсь покупать все новые книги. Во всяком случае, в Шестистороннем и Синте. Просветители сначала хотели запретить, но потом махнули рукой.

— Почему запретить? — спросил Тьер.

Тео и Унимо улыбнулись.

— Потому что непонятно, какие из них останутся, — объяснил Тео, — какие из них достойны пыльной полки лучшей библиотеки Королевства. Забавно, что люди, эти следы птиц на снегу, так любят распоряжаться вечностью. Кстати, коллекция поэзии нашей библиотеки теперь тоже самая большая в Шестистороннем. Ну, из общеизвестных, конечно.

В комнату хранителя заглянул кто-то из слушателей, но, увидев гостей, тут же исчез.

Пробили часы на башне: их удары падали камнями в полыньи, ломали тонкий лёд времени, который тут же затягивался размеренным ходом обрядов, занятий и дел.

— Это всё хорошо, — поднялся вдруг побледневший Тьер, — библиотека, книги, поэзия. Но вы ведь Защитник, верно? — в реальнейшем он стал бы вопросом, вечно голодным, с шипением поводящим изогнутой шеей. Или ещё хуже: вопросом ребёнка, вызывающим снисходительный смех взрослых. — Вы разве не видите, что мир не в порядке? Что он уже не умещается на полках, а валяется как попало, словно библиотека, завоёванная неграмотным королём Солнечного Королевства? Когда книги — и люди — никому не нужны, кого вы можете защитить?

Тео смутился. Он и сам об этом думал и даже представлял, какой голос будет у Задающего Вопросы.

Унимо пришёл на помощь:

— Тьер заключил договор с Мастером Смерти. Только не очень внимательно прочитал условия, и теперь злится на всех, кто может умереть.

Это было жестоко — говорить так, и Унимо никогда не стал бы, если бы не растерянное лицо его почти что брата Тео. Ради родственников приходится идти на то, что для себя никогда бы не позволил, таковы законы реального.

Но Тьер не остановился, хотя упоминание его изъяна обычно заставляло его замолчать.

— Да, теперь я должен оставаться здесь, в вашем мире, а я не хочу, не хочу! Не нужен мне этот ваш мир — да и вам, видимо, не так уж и нужен. Вас, конечно, никто не спрашивал, дали в руки коробку с котятами, попросили посторожить и не вернулись. Но вы-то всё равно можете в любой момент уйти. А я нет. Разве это справедливо? Посмотрите мне в глаза, Айл-Защитник, и скажите, что так и должно быть! Просто скажите, и тогда я…

Бледность Тьера стала серой, как тени на весеннем снегу. Он выбился из сил, подыскивая слова, балансируя на канате над площадью насмешек.

— Я хотел бы помочь… — пробормотал Тео.

— Но не получится: время чудес прошло, Защитник — это не фокусник и не книжка с картинками «Ответы на все вопросы», — снова вмешался Унимо, чувствуя, что ещё одного такого разговора в роли Всезнающего Автора за день он не выдержит.

— А кто такой Защитник? — сердито спросил Тьер. Он уже сдался и продолжал разговор только из упрямства.

— Тот, кого мы называем Защитником. Тот, кого мы благодарим. Мы, понимаешь?

Унимо почему-то вспомнил, как улыбался его отец: чуть удивлённо, как будто сам себе не веря.

— Спасибо, Айл-Тео! Спасибо вам за всё! — язвительная улыбка Тьера вышла кривой, как горизонт со стены Ледяного Замка, и обречённой, как выросшее между камнями деревце.

Беседа с Инанисом получилась куда более светской. Унимо передал просьбу Тэлли, и глава Ледяного Замка кивнул, ничего больше не спрашивая. Они пили кофе, ходили осматривать Замок, причём Унимо довольно быстро запутался в лестницах и переходах, но послушно кивал, слушая рассказ просветителя об истории Школы — на самом деле, весьма занимательный, но после разговора в библиотеке Ум-Тенебри не чувствовал в себе никаких сил для познания.

Они вышли даже во двор Замка. «Здесь хоронят просветителей Школы, которые того желают. Остальных спускают вниз, в долину», — произнёс Инанис, когда они вошли в небольшой сад у южной стены Замка. Несколько десятков чёрных камней, которые заменяли жителям гор деревья, возвышались над сугробами: было заметно, что кто-то чистит их от снега. «Айл-просветитель Люмар», — прочитал Унимо на камне, который был к нему ближе всего. Рискуя показаться неучтивым, Инанис отвернулся и прошёл вперёд, застыв у самого камня. Унимо смотрел на следы просветителя, стараясь не отрывать от них взгляд.

Он не успел даже сосчитать их, как Инанис вернулся к гостям.

— Его могила тоже здесь неподалёку. Вот там, на вершине, — Инанис указал на невысокую гору, которая едва поднималась над стенами Замка. — Так он сам пожелал. Мы каждый день чистим тропинку к ней, так что если вы хотите…

— Нет, спасибо! — быстро ответил Унимо. И в ответ на удивлённый взгляд просветителя пояснил с подкупающей безоружностью: — То, чего я не вижу, не существует.

— Можно я схожу ещё раз осмотрю библиотеку? — спросил Тьер, когда они уже попрощались с Инанисом и добрались до своих комнат.

Унимо посмотрел недоверчиво, пытаясь понять, чем рискует.

Столько книг сразу Бессмертный никогда ещё не видел, поэтому в его желании побыть в библиотеке подольше не было ничего странного. Там был Тео, так что вряд ли Тьер сможет выкинуть что-нибудь ужасное. На всякий случай Унимо осторожно коснулся сознания своего спутника (тот вздрогнул и передёрнул плечами, но возмущаться не стал), не увидев никакого вреда обитателям Ледяного Замка, кивнул, мечтая только скорее закрыться в своей комнате.

Нужно было много всего обдумать и решить, куда отправляться дальше. И хотя Инанис, от лица всех просветителей, сказал, что они с Тьером могут оставаться в Ледяном Замке столько, сколько захотят, но злоупотреблять гостеприимством такого рода — вежливо-добродетельным — это словно просить у того, кто не может отказать. Эффективно в реальном, но опасно для тех, кто бывает в реальнейшем. Унимо как раз обдумывал, могут ли они выехать завтра утром, как в дверь его комнаты тихо постучали. Тьер не стал бы стучать так осторожно. Кого-то другого он не ждал. Смотритель открыл дверь и увидел на пороге того слушателя, который утром проводил их с Тьером в библиотеку. Лирц, кажется.

— Простите за беспокойство, Айл-Унимо, я… у меня… — слушатель замолчал и нахмурился. Видимо, не смог произнести подготовленную речь.

— Хорошо, прощу, если ты будешь называть меня Унимо и не будешь стоять на пороге, а зайдёшь, — вздохнул смотритель.

Поскольку кофе или чая не было, в качестве знака гостеприимства он предложил гостю кресло у камина. Лирц пристроился на краю, как воробей на карнизе.

— Как только Айл-Тео рассказал мне о вас, я надеялся, что когда-нибудь вы приедете сюда. Я верил в это, — заметив, как дрогнула вежливая улыбка смотрителя, Лирц поспешно добавил: — Айл-Тео не виноват, он был уверен, что я никогда с вами не встречусь! Иначе он не стал бы рассказывать. С тех пор я только и думаю, что об этом мире. А тут никто… тут даже вроде бы запрещено. Айл-просветитель запретил мне говорить об этом. Айл-Тео сказал, что ничего не знает. Но ведь это нечестно — прятать целый мир!

Нечестно. Несправедливо. Когда-то с такими словами Унимо пришёл к Форину. И остался, чтобы выучить совсем другие слова. Чтобы научиться языку немого, языку моря и языку отчаяния — праязыкам любого волшебства. Он шёл искать человека, который знает что-то необыкновенное. Казалось, что ничего важнее нет и быть не может, кроме этого ненужного другим людям излома реальности, в котором мечтаешь когда-нибудь — но об этом лучше было молчать! — увидеть своё отражение.

— Что ты хочешь узнать? — устало спросил смотритель. Ему показалось, — разумеется, только показалось, — что в темноте окна мелькнула чайка. К счастью, он вовремя заметил, как Лирц, опьянённый неожиданной свободой, вдыхает воздух для бесконечного разговора, и поспешил добавить: — Но только три вопроса! Я слишком устал, а завтра собираюсь отправиться в путь сразу после Утреннего Обряда.

Лирц задумался. Но потом вдруг улыбнулся, соскользнул с кресла и поклонился:

— Тогда не буду вас задерживать. И правда, так поздно уже. Простите, я не подумал об этом.

Запоздалая светскость не предвещала ничего хорошего. Унимо вздохнул.

На пороге Лирц всё-таки на секунду засомневался. Потому что был вопрос, который он хотел задать больше всего. Унимо чувствовал это, как разрежение воздуха. Всегда, когда в дело вступал его отец. Нет, Защитник. «Напиши, наконец, Жизнеописание, — говорил Тьер. — Во-первых, обогатишься, во-вторых, сможешь всех любопытствующих отсылать к первоисточнику».

Но Лирц, благодарение Защитнику, не стал ничего спрашивать, только пожелал мирной ночи и скрылся в созерцательный и книжный вечерний Ледяной Замок.

Тьер постучал, когда сон беспокойной птицей уже сел на карниз комнаты Унимо. Бессмертный попросил погреться: пожаловался, что в его комнате камин погас, и дыхание превращается в пар, как на улице. В руках у Тьера был ржавый уличный фонарь, который поскрипывал от малейшего движения. Унимо кивнул на гостевое кресло, а сам устроился на кровати, завернувшись в одеяло: хотя камин горел исправно, он вдруг почувствовал озноб. А затем, немного согревшись, закрыл глаза — только на мгновение.

И оказался на кладбище возле Ледяного Замка, среди чёрных камней. Только Айл-просветителя рядом не было, и на небе разыгрывалась одноактная пьеса зимнего заката. Хорошо, что в руке покачивался — и ужасно скрипел при этом — уличный фонарь. Унимо вышел за невысокую каменную ограду, чуть спустился по склону, на котором стоял Ледяной Замок, а потом стал подниматься на соседнюю вершину по протоптанной тропинке. Местами она слишком резко уходила в гору, и нужно было ступать аккуратно, ставить ногу боком и, сгибаясь, ловить равновесие. К вечеру после метели стало морозно, нужно было дышать неглубоко, прогревая стылый воздух. Какая-то птица резко взлетела, отделилась от тёмного пятна придорожного камня, словно ожившая искусная скульптура.

Вершина, как и многое в горах, была не такой, как виделась снизу: не точка, а длинная и узкая площадка с редкими камнями. Как будто специально созданная для памятника. Унимо увидел чёрный камень издалека, но остановился, не спеша подходить. Он несколько раз вдохнул, приручая дыхание. Потом шагнул, ещё раз — и снежные королевства рушились с прощальным скрипом, вторым голосом к скрипу фонаря. Огромный камень притягивал, не давал задержаться. И Унимо остановился только тогда, когда смог прочитать буквы. Странные знаки, похожие на людей: задумчивых, занятых, взмахивающих руками. Или животных, которые живут на той стороне мира, куда нужно долго плыть на самом быстром корабле. Или цветов, которыми заваливают траурное покрывало, и запах их увядающих лепестков потом невозможно забыть, или зелёных стеблей, пробивающих себе путь из темноты каждую весну даже здесь, в горах… Унимо не смог долго притворяться, что не способен сложить эти знаки в буквы и слова. «Астиан Ум-Тенебри» — прочитал он красноречиво краткую надпись. Обитатели Ледяного Замка оберегали Защитника и после смерти. Сдержанность и благородство. Светлые буквы на чёрном памятнике. Унимо старался дышать глубоко, уже не задумываясь о морозном воздухе, обжигавшем лёгкие. Вдох и бесконечный выдох, сердце испуганно тормозит, как лошадь перед рекой. Кружилась голова, лучше всего было бы потерять сознание. Но нет, реальнейшее немилосердно, рысьими глазами наблюдает, как бледнеет человек, как теряет последнюю надежду, утекающую водой из треснутого стакана. Мастер Реальнейшего должен был посмотреть навязанное Тьером воспоминание до конца: он не смог сказать, что не хочет этого. Поэтому ему пришлось увидеть, как пришёл отец, недоумённо огляделся с выражением лёгкого раздражения. Нахмурился, завидев сына: ну что ещё произошло? Но разглядев выражение лица Нимо, ничего не спрашивая, крепко обнял его. И превратился в камень, ледяной чёрный камень, который Унимо обнимал, сжимая посиневшими пальцами, и обнимал, и что-то шептал, стараясь сдерживать слёзы: отец этого не любил. Камень, должно быть, недоумевал от такого обращения. И зима сменилась весной с неоперившимися звёздами эдельвейсов, весна сменилась летом с облаками-путниками из Дальней стороны, осень рассыпалась красными яблоками и янтарём по шкатулкам предгорий. Снова наступила строгая зима из волчьего воя и волшебства, и Унимо понял, что беззвучно рыдает в подушку, как в тот вечер, когда мама не пришла пожелать ему спокойной ночи, но нельзя было плакать, чтобы не расстраивать родителей. Можно ли плакать Мастеру Реальнейшего — ответ на этот вопрос Унимо не знал. Но он не хотел видеть торжествующее лицо Тьера, поэтому подушка тоже оказалась кстати.

Через много-много вдохов и выдохов Унимо показалось, что в комнате никого нет. Огонь в камине погас, холодный воздух медленно пересыпался в песочных часах каменных стен Замка. Унимо поднял голову и осмотрелся. Тьер всё так же сидел в кресле, и его страх наполнял комнату вместе с холодом. Тьер ожидал гнева бога Реальнейшего, и Унимо действительно почувствовал в себе силы уничтожить Бессмертного. Но следовать чужим ожиданиям Мастер Реальнейшего уж точно не мог себе позволить. Он сказал:

— Я хочу… я хочу, чтобы ты…

Бессмертный обречённо закрыл глаза, а Унимо согнулся в приступе кашля: рыдания на морозном воздухе — слишком опасное развлечение в реальном.

— Я хочу, чтобы ты принёс мне горячего чаю. Пожалуйста, — попросил Унимо.

Тьер удивлённо застыл, но потом соскользнул с кресла и вышел. И довольно скоро вернулся с чайником, в котором, судя по запаху, был ромашковый чай с мёдом. Достал из шкафа кружку, налил и протянул Унимо. Смотритель заметил, что рука Тьера дрожит.

— Холодно, — сказал Унимо и кивнул в сторону шкафа: — Там есть ещё кружки. Возьми себе.

Тьер послушно пошёл к шкафу, но на полпути остановился.

— Что же мы, будем вот так, пить чай?..

— Пить чай и говорить о смерти, — улыбнулся Мастер Реальнейшего.

Утро вынырнуло из-под тёмной воды и сразу стало задыхаться от яркого света солнца. Обманчивого зимнего солнца. «Хорошее утро для путешествия», — попытался поверить себе Унимо. Он собрал вещи, постучался в комнату Тьера («Через час мы отправляемся в путь!» — чтобы потом сказать: «Я же тебя предупреждал!»), а затем отправился попрощаться с Инанисом и Тео. Айл-просветитель снова заверил Унимо, что отправится в столицу при первой же возможности и поддержит королеву, пожелал счастливого пути и предложил взять из кладовых Ледяного Замка всё, что может потребоваться для путешествия.

В комнате Тео смотритель встретил Лирца. Библиотекарь виновато улыбнулся:

— Прости, Унимо, этот слушатель невыносим. Я всё утро пытаюсь ему объяснить, что ты слишком занят, чтобы обращать внимание на людей, но он уверен, что для него ты сделаешь исключение.

Невыносимый слушатель сидел неподвижно и тихо и выглядел несчастным.

Унимо вздохнул, устроился в кресле и взял кружку предложенного Тео кофе.

— Родственники Лирца живут в Лесной стороне, и поскольку ты всё равно туда направляешься… — продолжил своё ходатайство Айл-библиотекарь.

Смотритель попытался вспомнить, когда он успел проговориться. А потом мрачно взглянул на слушателя:

— Ну, а как же учёба, Ледяной Замок?

— Я решил, что это не для меня. Я не хочу быть служителем Защитника, — проговорил Лирц.

— А кем же ты хочешь быть? — вопрос невольно прозвучал насмешливо.

Слушатель поднял взгляд и решительно посмотрел на Тео и его гостя:

— Я хочу быть писателем. Хочу написать книгу о вашем мире.

Тео притворно покачал головой, а Унимо помрачнел ещё больше. Кофе они допивали в молчании.

Тепло попрощавшись с Защитником, Мастер Реальнейшего посмотрел на слушателя и сказал:

— Мы с Тьером отправляемся через пятнадцать минут.

Когда смотритель ушёл, Лирц с Тео переглянулись и слушатель умчался, боясь опоздать. Хорошо, что свои вещи он собрал уже с вечера.

Мучительный день, просияв на вершине Вечернего Обряда, катился к ночи. Тео обошёл библиотеку, помог слушателям найти книги из длинных списков, которыми любили запугивать новичков просветители (наиболее изощрённые даже включали в списки несуществующие книги — и наиболее ловкие слушатели умудрялись их даже находить), сварил кофе и устроился в кресле с видом на огонь. На столе лежала книга, но Тео не спешил её открывать. Просто наблюдал, как раскрываются красные, жёлтые, оранжевые лепестки огня. Он заметил, что всё больше времени может проводить так — не думая ни о чём. И всё меньше беспокоится о том, что должен делать Защитник.

В дверь постучали. Тео с сожалением взглянул на остывающий кофе и поднялся с кресла. На пороге стоял Айл-просветитель, улыбка которого заставила вспомнить о старинных гравюрах «Жертва Защитника», поэтому прежде всего следовало уступить место у огня и приготовить кофе. Так сложилось, что Тео оказывал полагающееся главе Школы почтение со всей серьёзностью, хотя сам он был тем, ради кого существовал Ледяной Замок, кому посвящались Вечерний и Утренний обряды, кто был предметом благодарности — ежедневной практики служителей и религиозных подданных Шестистороннего.

После второй чашки кофе выяснилось, что Совет Просветителей отказался поддержать королеву и не одобрил поездку главы Школы в Тар-Кахол. «Они сказали, — возмущался Инанис, — что знают про мастеров. Что мастера опасны, и королева — сама из них — ничего не предпринимает для защиты подданных. Конечно, они не прямо так сказали, но смысл был такой».

Тео молчал. Он чувствовал, что Инанис хочет сказать что-то ещё, но не решается. Молчание библиотекаря словно устилало пол комнаты мягкими ароматными еловыми ветками, которые могут спасти путника от холодной смерти в лесу. Айл-просветитель встал с кресла и прошёлся по комнате, сжимая руки.

— Я решил всё равно ехать. Они меня исключили, да, из Совета. Из Школы. И отметили, что моё пребывание в Ледяном Замке видится им нежелательным. Нежелательным! И я подумал. Ну, знаешь, что это вроде бы несправедливо, после стольких лет, отданных… и так далее, — Инанис вдруг рассмеялся. — Ведь я никогда не знал ничего, кроме Школы. Всю жизнь положил, как говорят. Теперь пришло время её забрать.

Тео молча смотрел, как Айл-просветитель (точнее, бывший Айл-просветитель) мечется по комнате, пытается отогреть руки, смеётся этим невесёлым смехом. Тео вышел на занесённое снегом крыльцо и поставил фонарь.

— И я сразу вспомнил о тебе, — Инанис остановился. — Как мы тогда выгнали тебя. И подумал, что у меня вряд ли что-то получится. Потому что я… потому что у меня нет ничего, кроме этих камней. Серых и чёрного. Это всё, что мне дорого. Это вся моя жизнь. Но я решил попробовать. В общем, завтра утром я уезжаю. И прошу Защитника благословить меня, да. За тем и пришёл, — Айл-просветитель улыбнулся Тео.

И Защитник улыбнулся ему в ответ.

Когда Инанис ушёл, Тео хотел было снова забраться в кресло у камина. Но поддаваться этому искушению не следовало: нужно было успеть собрать вещи. Иногда и камням приходится отправляться в путь.

Письма из Комнаты. Письмо четвёртое

(написано на жёлтых стикерах, которыми обклеен погасший монитор компьютера)

Я только жду, когда это закончится.

Не знаю, могу ли я просить о чуде. Я в этом не уверен. Значит, скорее всего, нет.

У каждого из нас тоже был отец. И это отличное оправдание. Бесконечная лестница виновных во всём (рисунок лестницы).

Унимо, привет! Скоро наступит осень и мы опять поедем на горное озеро.

Я не сошёл с ума, нет, спросите у Грави. Впрочем, своё безумие всегда кажется не таким безумным. До того момента, пока тебе не принесут зеркало. И ещё одно. Если смотреть на своё отражение в зеркальном коридоре (точнее, в зеркальном тупике), верили мы в детстве, в нём появится чёрт. Тогда я не знал, что это правда.

Теперь-то я его хорошо вижу.

Звук видеокассеты в магнитофоне.

Астиан обошёл весь дом. Зашёл в комнату Унимо, взял в руки игрушку-совёнка с глазами-пуговицами, поставил на стол. Вышел, запер комнату на ключ. Быстро спустился по лестнице, постоял у окна.

Титры: «Он видел, как Скрим вышел из калитки сада. Знал, что в сумке секретаря лежит письмо „Любимому сыну“. Он словно нажимал кнопку „отправить“. У неторопливых времён был свой интерфэйс. С окном в сад и уходящим за угол столичной улочки вестником».

Астиан прошёлся по комнате два раза. Недовольно посмотрел в камеру. Прошёлся ещё раз. Задёрнул шторы. Вышел, закрыл дверь на ключ, ключ положил в тайник под окном справа от двери. Сошёл с крыльца и отправился в сторону Ратуши.

Светило солнце. От крыш Тар-Кахола поднимались облака.

Титры: «Такие, какие часто бывают весной: словно их можно потрогать, будто они только сейчас прыгнули с земли на небо и стояли там недоумённо и легко, нетерпеливо подпрыгивая на одной ножке, как дети, ожидающие своей очереди в игре в классики».

Астиан добрался до площади Всех Дорог и устроился на скамейке под раскидистым дубом. Почки ещё не распустились, по веткам прыгали хорошо различимые серые птички.

Титры: «Этот дуб помнил, наверное, Котрила Лийора, который мерил своими торопливыми шагами площадь по дороге во дворец и обратно. Огромный дуб без листьев выглядел почти прозрачным, невесомым. Зелёные птенцы листвы уже пробовали свои силы: ещё немного — и вырвутся на свободу, но пока можно было запрокинуть голову и смотреть на парящий над мостовой Собор Защитника. Астиан вдохнул мятно-зеленичный воздух, улыбнулся… Но эту улыбку Трикс точно не одобрил бы».

Ум-Тенебри вскочил и зашагал в сторону площади Рыцарей Защитника. Свернул в «Кофейную соню». Быстро выпил свой «мне как обычно» и вышел.

Титры: «Привычная бархатная горечь немного успокоила его. До первого перекрёстка. Астиану вдруг показалось, что солнце светит слишком ярко».

Астиан закрыл глаза и прислонился к стене. И вздрогнул, когда услышал:

— Вам плохо?

Титры: «Какой неприятный высокий голос. Как будто его булавками прикрепляют к вискам. Защитник уже и забыл, что бывают другие люди. Что он разрешил им быть. Как всегда, в самый неподходящий момент».

Ум-Тенебри открыл глаза улыбнулся доброй девушке, которая смотрела испуганно и крепко прижимала к груди книгу.

Титры: «Вдруг захотелось рассказать ей свою историю. И Защитник вспомнил, как он познакомился с нитроглицеринщиком: по пути домой от метро как-то увидел мужчину алкогольно-неопределённого возраста, который сидел на железной трубе перил и держался за сердце. Астиан подошёл и спросил, не нужна ли помощь. Человек поднял мутные от страдания глаза и покачал головой: «Ничего… Спасибо… Сейчас пройдёт». Ему нельзя было верить, и Астиан проявил настойчивость. «Можно в аптеке. Купить лекарство», — сдался несчастный, медленно и мучительно доставая из кармана монеты. «Какое лекарство?» «Нитроглицерин». Астиан, конечно, помчался в ближайшую аптеку и купил упаковку нитроглицерина. В ближайшем магазине — бутылку воды. Вручил это всё покорно ожидавшему больному. Тот послушно открыл упаковку и съел одну таблетку, похожую на маленькую мятную конфету. «Больше нельзя», — пояснил он. И попытался отдать монеты, которые ему удалось извлечь из карманов затёртого пиджака, на что Астиан возмущённо замахал руками. «Вы лучше носите с собой лекарство», — деловито посоветовал он. Но когда спаситель, убедившись, что всё благополучно, собрался уходить, сердечник попросил: «А вы не дадите мне… немного денег?» Отказать человеку, который только что хватался за сердце, Астиан не мог. И после этого случая стал носить с собой нитроглицерин. И как-то снова встретил этого человека на том же месте, так же хватающегося за сердце. И молча протянул ему упаковку с лекарством. Удивление пробилось через муть взгляда: «У вас тоже больное сердце?» Астиан усмехнулся, и потом ещё несколько раз встречал нитроглицеринщика — и проходил мимо, чтобы не мешать.

Весь мир — сплошное надувательство. Самое искреннее — вовремя хвататься за сердце».

— Ничего… Спасибо… Сейчас пройдёт, — сказал Астиан с улыбкой.

И вдруг стремительно направился в сторону Западных ворот, вышел из Тар-Кахола и, всё ускоряя шаг, пошёл дальше.

Звук выключение видеокассеты.

Глава 7

Не забывать

Постепенно горные пейзажи, нарисованные чёрной и белой тушью, сменялись акварелями предгорий, лугов и низкорослых лесов. Даже под снегом как будто хранилось летнее луговое сияние этих мест — спрятанное под подушку от страшной Окло-Ко. Хотя мороз ещё по-хозяйски устраивался в ботинках путников на долгих переходах, но иногда, сразу после рассвета или в лиловых сумерках, вслушиваясь в прозрачность воздуха, можно было уловить ту самую ноту, с которой начинается безумие весенних песен.

На маяке весна всегда приходила ночью. Оставляла кошачьи следы на крепком ещё прибрежном льду, гонялась за стайкой серебристой плотвы в тёмном небе, принюхивалась к неуловимому запаху сырой земли. И тогда Унимо варил кофе, выходил с чашкой на галерею, мёрз и отмечал свой собственный праздник — День Весенних Следов.

Лирц, отравленный дисциплиной Ледяного Замка и страхом не оправдать доверие Защитника, не жаловался ни на что, не задавал вопросов, собирал ветки для костра и не доставал свою любимую флейту, однажды заметив, что Унимо не нравится вид и звук этого инструмента. Мастер Реальнейшего молчал и выглядел мрачным, хотя и старался проявлять вежливость и даже заботу. Он раздумывал о том, чего ждёт от него этот мальчишка, вспоминал Форина, себя на маяке, и от этих мыслей было тоскливо. Взаимные невысказанные ожидания словно связывали их, лишали того непринуждённого приятельства, которое так легко возникает в пути. Только Тьер казался весёлым и довольным жизнью: он то и дело насвистывал песенки, словно какой-нибудь островной мальчишка-пастух, улыбался и щурился на проглядывающее временами предвесеннее солнце.

Почти на самой границе с Лесной стороной они остановились ночевать на склоне холма, среди огромных серых камней, расцвеченных тинно-зелёным и лиловым лишайником. Отблески костра выхватывали его яркие пятна, красочные тени плясали на весеннем снегу. После ужина Унимо сварил кофе, и горький запах, вместе с дымом костра, поднимался к небу, в котором покачивались доживающие последние дни заботливо протёртые зимние звёзды.

Лирц взял кружку и поднялся по склону холма. Наступало время Вечернего Обряда, время благодарности Защитнику. В Ледяном Замке обряды иногда казались ему унижающими человека упрощениями, костылями реальности. Но здесь, наедине с безответной дремлющей природой, в компании спутников, слишком занятых своими словами и своей болью, Лирц ощутил острую тоску. Тоску, сводящую плечи и рассыпанную чёрным бисером по земле — так что можно бесконечно сидеть, опустив голову, и не собрать ничего.

— Почему ты не играешь на флейте? — Тьер не стал подходить слишком близко, чтобы не испугать бывшего слушателя, но тот всё равно вздрогнул.

— Я… не хочется.

Тьер криво улыбнулся, признавая право на любое враньё — в том случае, когда он знает правду.

— В реальнейшем ты бы уже превратился в камень за такие слова, — сказал он, устраиваясь на плоском валуне, влажном от подтаявшего снега. — Но, если так пойдёт, в реальнейшее тебе не попасть, так что можешь не беспокоиться.

Это Лирц умел — не злиться и не поддаваться праздному любопытству, умел как нельзя лучше. Поэтому он только вздохнул и уставился вверх, отыскивая Корону Королевы и Шляпу Шута.

Но он не умел другого — не умел не слушать, когда человек так хочет рассказать свою историю.

Бывает, хочется

рассказать историю.

Свою историю.

В которой

никто не умер

(а и умер —

не долго мучился).

В которой

ты сам дурак.

Бывает, хочется,

чтобы тебя послушали.

Просто так,

по-хорошему.

Но вокруг,

как на зло,

ни одной

лошади.

Хорошо быть лошадью или, например, собакой: можно слушать молча, только не забывать смотреть внимательно, будто всё-всё понимаешь.

Но Лирц был человеком, и ему пришлось спросить:

— А что случилось с тобой?

Дороги назад не было. Не сбежать с этого холма у подножия Ледяных гор.

Тьер доверчиво протянул руку — и Лирц почувствовал холод и дрожь пальцев, уже не понимая, своих или чужих…

Сломалось колесо. Старое дерево рассохлось — так часто случалось. Приходится стаскивать повозку на обочину и устраиваться на ночлег. Мальчишка, похожий на Тьера, радостно бежит искать хворост и сухую траву. Босоногая девочка закуталась в разноцветную шаль и сооружает на земле что-то вроде пещеры из цветных покрывал и ковров. Как только появляется хворост, высокий седой мужчина разводит костёр, бережно прикрывая большими загорелыми руками новорождённое пламя от вечернего степного ветра.

Лирц беспомощно оглянулся: Тьер стоял за его левым плечом и чуть заметно кивнул: смотри. Но смотреть не хотелось. В голове было гулко, хотелось сесть на траву и закрыть глаза, но почему-то Лирц понимал, что не сможет этого сделать, не стоит и пытаться.

Земля под ногами дрожит, и Лирц спешит уйти с дороги, в ту же сторону, что и семья шинти. Они тоже услышали этот звук: мужчина поднимается на ноги, опрокинув в костёр чашку с чаем, так что огонь недовольно прошипел что-то, выплёвывая горьковатый чайный дым, и указывает детям на повозку. Мальчик слушается не сразу, нахмурив брови что-то отчаянно шепчет. Девочка мгновенно исчезает в ворохе цветных покрывал, с привычной ловкостью ребёнка тревожной жизни.

Но это ей не помогает.

На королевской дороге показываются птичники: их красно-зелёная форма видна издалека. Приметив повозку, они сначала ускоряются, но потом замедляют ход и подъезжают с вальяжной неспешностью стаи. Их пятеро. На чёрных породистых лошадях — и когда они спускаются с дороги и окружают повозку, кажется, будто синее небо скрывается за тучей.

Лирц закрывает глаза. И слышит красноречиво короткий звук схватки: топот коней, вскрик, удар, падение. А потом — запах горящей повозки. Лирц никогда его раньше не чувствовал, но безошибочно определяет: так горит чей-то мир. Бывший слушатель открывает глаза, чтобы увидеть, как мечутся перепуганные кони из повозки, под смех птичников, которые долго куражатся, прежде чем позволяют «отпустить лошадок» (чумазая девочка всё повторяет и повторяет это, пока её вместе с братом и отцом связывают и волокут на дорогу).

Придорожный трактир. Запах яблок от огромных корзин, расставленных по углам. Смех, суета, звон бокалов: птичники празднуют победу. Бледный мальчишка Тьер со связанными руками и острым, как нож, взглядом. Отец, успевший постареть лет на двадцать: высокий худой старик, теперь и навсегда не уберёгший. Девчонка, зажимающая уши, точно до сих пор слышит треск занявшейся огнём соломы повозки…

Весёлая игра: яблоко на голове пленника. Птичники делают ставки, подначивают друг друга, пока над головой одного из них не застывает впившийся в дерево нож. Мальчишка шинти стоит, потирая связанные руки.

Главный птичник предлагает новую игру, интереснее прежней: отец и сын, доверие и страх, смерть и жизнь. Шанс на спасение.

«А ты бы согласился?» — шепчет Тьер из-за левого плеча. И Лирц отворачивается — как раз в тот момент, когда яблоко с оглушительным стуком ударяется о грязный пол. Бывший слушатель не отрываясь смотрит на яблоко и видит, как яркие красные брызги ложатся на его глянцевый бок.

Белая квадратная комната, в которой не было ничего, кроме табурета и стула. Тьер поспешно стёр рукавом белой рубашки брызги крови с одной из стен, завёл руки за спину и ободряюще улыбнулся Лирцу.

— О чём это мы? Да, реальнейшее. Вот, собственно. Нравится?

Лирц сел на высокий табурет — такой, что ноги не доставали до пола, — и обхватил плечи руками.

— Да, сначала тут всё кажется не очень уютным. Но со временем привыкаешь. Чего-нибудь хочешь?

Бывший слушатель попытался помотать головой, но сил хватило только на одну сторону, поэтому показалось, что он как будто дёрнулся.

— А вот это зря, — продолжал Бессмертный. — Здесь вообще существует только то, что ты или кто-нибудь хочет. Вот, например, я хочу чашку кофе — и пожалуйста, — с этими словами он, как балаганный фокусник, накрыл одну ладонь другой, а потом у него в руках появилась чашка горячего кофе. — Хочешь? — Тьер протянул кофе своему собеседнику, но, как только тот попытался взять чашку, она исчезла, и Лирц облился горячим кофе.

Тьер виновато развёл руками:

— Не очень-то и хочешь, значит. Тут так бывает.

Лирц равнодушно подул на ошпаренные пальцы.

— Это твоя семья? — спросил он.

Тьер вздрогнул. Потом рассмеялся. Потом стал ходить по комнате из угла в угол.

— Неправильный вопрос. Неважно, чья это семья. Важно, что ты хочешь, помнишь? Что ты хочешь с ними сделать?

Лирц поднял голову, его голубые глаза подёрнулись чёрным осенним льдом.

— Сжечь, — сказал он и улыбнулся одной стороной.

Огненный дождь, пепел, извержение. Неизбежность и неразборчивость зла.

Тьер снова расхохотался.

— По заветам Защитника, да? Чему тебя только учили, бывший слушатель, очнись! — Тьер стал ходить кругами вокруг Лирца. — Не говорили тебе, что желать людям смерти нехорошо, ну?

Бессмертный резко остановился.

— Но я сказал то же самое. Точнее, сделал. То есть здесь это одно и то же, — сказал он серьёзно и тихо. — И они выставили меня за дверь. Закрылись в своём мудром взрослом мире, а я остался один на тёмной лестнице. И даже спичек мне не оставили. Спички детям не игрушка. А то они того и гляди начнут поджигать тополиный пух и отправлять его на небо. И небо, их небо, где на облаках сидят философы, сгорит. Вот чего они боятся. И поэтому я здесь, в этой тюрьме. Разве это справедливо?

— Нет. Нет, нет, — отозвался Лирц.

Тьер улыбнулся.

— Что это я. Ты извини. Каждому в реальнейшем хочется рассказать свою неинтересную историю. Выклянчить сочувствие. Не нужно на это поддаваться. Нужно думать о себе, о том, чего хочешь ты. Это важно. Только это важно. Вот тебе второе правило.

Лирц осмотрел белые стены, везде одинаковые, застывшие, как прошлогодний снег. Закружилась голова.

— Я хочу, чтобы никто не страдал. Чтобы всё было справедливо, — сказал он.

И тут увидел, как Тьер с первой за всё время знакомства настоящей улыбкой медленно опускается на пол. И на стене за его спиной появляется яркий алый след — словно на картине позднего Обновления. Только два цвета и две линии, между которыми легко проскользнуть птичкой смысла — из клетки мастерства на свободу.

Лирц подбежал к Тьеру и осторожно приподнял его голову, проверил пульс — но машинально, потому что он уже знал, что рана смертельна. О том, что в реальнейшем лучше избегать бессмысленных действий, он уже догадался сам. И всё же осторожно уложил Тьера вдоль стены и закрыл ему глаза.

Вдруг комната заполнилась людьми и странными существами с птичьими головами, рыбьими хвостами и длинными когтями на руках. Они требовательно обступили Лирца и, поскольку посетители всё прибывали, постепенно сужали круг и подступали ближе. Наконец, кто-то коснулся его руки холодной лягушачьей лапкой. Случайно. А потом — намеренно. (Лирц с отвращением заметил, что лягушачья лапка оторвана, из неё торчит прозрачная косточка, и кто-то использует эту чужую конечность так, как он когда-то использовал палочку, чтобы проверить, жива ли жаба, или мышка, или червяк — словом, те, кого не хочется касаться рукой.) А потом они все разом заговорили. На непонятных языках. Бессмысленные горошины звуков отскакивали от белых стен, мешаясь с хлопаньем крыльев и щёлканьем зубов. Лирц закрыл руками уши.

— Они хотят, чтобы ты рассудил их, — Лирц услышал это так ясно, словно кто-то налил воду в чистейший хрустальный бокал.

Мастер Реальнейшего стоял рядом, совершенно, казалось, не удивлённый карнавалу диковинных существ вокруг.

— На самом деле, ничего необычного в этом нет, — пожал он плечами. — Они истосковались по справедливости.

В этот момент один из просителей — маленький мальчик на длинных и тонких птичьих ногах — потянул Лирца за рукав и захныкал. В то же время другой, огромный, с шеей, покрытой лиловой рыбьей чешуёй, осторожно приподнял на руках странный головной убор, похожий на картонную корону в форме огромного листа. Лирц замотал головой, но верзила без труда нацепил на него корону, что встретило одобрительный рёв присутствующих. Кто-то принёс кресло, в него усадили безвольного бывшего слушателя и почтительно поволокли к выходу (от зыбкости этого живого средства передвижения подступала тошнота). Лирц в панике оглянулся и заметил, как Унимо, оттеснённый к белой стене, ободряюще улыбнулся.

И тогда бывший слушатель в первый раз пожалел, что когда-то услышал о реальнейшем.

Комната сменилась комнатой побольше, даже очень большой: стен её не было видно. И всё пространство, сколько его можно было охватить взглядом, было заполнено толпой.

Лирца в его кресле поставили на помост, принесли и поставили рядом низкий столик с вином и фруктами. Перед помостом, грубо отодвигая толпу назад, верзила с рыбьей шеей освободил небольшую площадку. Затем вперёд выступил кто-то, кто выглядел как человек. Он поклонился и, опустив взгляд, стал нараспев произносить что-то, но этого языка Лирц тоже не знал — хотя он знал десять диалектов Шестистороннего и ещё шесть иностранных языков, включая синтийский. Спустя некоторое время, наполненное требовательным завыванием, к помосту вытолкнули ещё одного человека, который очевидно не хотел такого внимания. Одетый в чёрное, высокий, немного похожий на Тьера. Сначала он пытался вырваться из круга, но его не пускали, сплетая руки, крылья, лапы, и он смирился, застыл и с наглой улыбкой уставился на Лирца.

Тем временем тот человек, который что-то произносил, замолчал и стал тоже смотреть на бывшего слушателя. А с ним — и все, кто был в толпе. И это было невыносимо. Они все ждали чего-то, но Лирц не мог ничего понять. Он растерянно огляделся и вздрогнул от неожиданно близкого мелодичного перезвона бубенчиков, волшебного в этой суете громких и яростных звуков.

Шутовская шляпа Унимо была украшена бубенчиками, как полагается. И он сам смиренно устроился у подножия трона бумажного короля.

— Этот человек, который стоит перед тобой, убил своего брата. И они просят тебя рассудить по справедливости, что с ним сделать, — не смотря на Лирца, тихо произнёс Унимо. — Но это ещё не всё. До этого его уже осудили за убийство того же брата и по законам Королевства приговорили к смерти. Тут всё было просто. Столкнули с обрыва в море. Но он случайно выжил, выплыл, выбрался на берег. А потом выяснилось, что и брат жив: подстроил своё исчезновение и улики против брата, чтобы получить в наследство лавку отца. И вот этот брат возвращается, узнаёт и убивает брата уже по-настоящему. Как тебе?

Лирц зажмурился и помотал головой.

— Надо что-то решить, — заметил Унимо. — Они ждут, Мастер Справедливости.

О да, они ждали: из этой толпы можно было бы сделать картинку для энциклопедии к слову «ожидание».

Лирц почувствовал своё сердце лисой в клетке, когда она снова и снова бросается на решётку рёбер, теряя шерсть и когти.

Мастер Справедливости.

Как это (не) справедливо!

— Я не могу, мне нужно подумать, — прошептал Лирц, чтобы отпугнуть волка времени горящей головёшкой из костра бессмысленных действий.

Унимо пожал плечами, а существа в толпе стали переглядываться и перешёптываться.

— Тот, кто медлит, уже принял решение, — обернулся Мастер Реальнейшего. — Но не беспокойся: любое твоё решение будет справедливым, ты ведь Мастер Справедливости. Довольно простая роль, согласись.

— Я не хочу, — едва слышно произнёс бывший слушатель.

— Не хочешь? — зло прошептал Унимо. — А я не хочу из-за тебя быть теперь в несправедливом реальнейшем. И поверь, пока моё желание стоит больше твоего.

Лирц молчал. Он представлял, как раз за разом перед ним выталкивают странных существ, и тот человек гнусавым голосом читает и читает их прегрешения, а потом все смотрят на него, а потом наступает справедливость и всё повторяется. В Шестистороннем меняются короли, восходят и заходят звёзды, океан пустоты выносит на берег новые миры — а он всё сидит здесь в этой дурацкой шляпе и слушает непонятные гневные речи. Это несправедливо! Скорее сбежать домой, из школы, на каникулы, а из дома — в лес, весенний лес, промочить ноги и греться у костра, а потом, когда надоест в лесу — вернуться домой. Возможность уйти оттуда, где плохо — удача, оттуда, где хорошо — искусство.

Раньше Лирцу всегда везло. В по-настоящему важных вещах.

— Неужели ничего нельзя сделать? — он снял корону и устроился на помосте рядом с Унимо. Под угрожающий ропот толпы, нарастающий, как гул далёкой лавины, Лирц смотрел только на Мастера Реальнейшего, который отводил взгляд.

Кто-то кинул на помост гнилое яблоко. Первое — укатилось за помост, второе — брызнуло переспелым соком в лицо Лирца. Он заметил, что кто-то карабкается к нему. Первым — верзила с рыбьей шеей. Затем все остальные.

Лирц смотрел только на Мастера Реальнейшего. Даже когда холодные скользкие руки схватили его за рукав и дёрнули, повалили, а кто-то замахнулся для удара. Пришлось зажмуриться — и только тогда он оказался снова в первой комнате с мёртвым Тьером. Уютной маленькой комнате.

— Есть один способ, — сообщил Унимо, аккуратно снимая шляпу шута. — Но он тебе не понравится. Я могу сделать так, что всё, что здесь произошло, станет сном. Конечно, Мастер Сна будет недоволен. Но я могу. Если ты готов будешь поверить в это. Чем плох этот способ? Для тебя реальнейшее навсегда останется сном. Но можно сделать так, что ты об этом не вспомнишь, не придётся жалеть, будешь радоваться тому, какие странные сны тебе снятся…

— Нет! — Лирц стоял, прислонившись к стене — противоположной той, на которой подсыхала настоящая кровь.

— Не хочешь? — понимающе кивнул Унимо.

— Не хочу забывать. Хочу помнить, как это всё превратится в сон.

Мастер Реальнейшего улыбнулся. Всё-таки Тео не зря давал слушателю свои книги.

Горы остались позади и напоминали о себе только редкими горными первоцветами на лесных полянах. Настало время искать дорожки в ранних сумерках, оглядываться и собирать ветки для ночлега: путники добрались до Бесконечного леса. Серые стволы буков подходили всё ближе к тропинкам и тянулись всё выше к облакам. Цветные капли ирисов и белые звёзды сердечника весело выглядывали из прошлогодней листвы. Серебро деревьев тонким узором вилось по глазированной глине неба.

Даже сейчас, когда зелёные шатры лежали ещё сложенные в сундуках последних дигетов весны, все стороны леса перемешивались в лиловых сумерках и золотистой дымке дня, без компаса разобраться было сложно. Разве что влезть на вершину самого высокого бука. Мох на деревьях рос, как ему вздумается: не только с северной, но и с восточной, западной и даже южной сторон. Как будто деревьям наскучило стоять на одном месте и они крутились, переговариваясь с соседями.

В лесу всегда идёшь по краю чужого праздника. Ступаешь тише, боишься потеряться, осторожно останавливаешь задетую ветку, сам останавливаешься, заслышав птичий перестук. В лесу всегда превращаешься в самого младшего брата из сказки — и знаешь, что предстоит пройти через заколдованный лес, что назад дороги нет. Замечаешь детали, слушаешь, слышишь… и в какой-то момент лес отвечает тебе старинной весенней песней — в переложении для невидимого оркестра колокольчиков.

После сна о реальнейшем, который не был сном, Лирц почти перестал разговаривать. Он словно стал старше на несколько лет. На привале, если была не его очередь дежурить у костра, сразу ложился спать. И долго лежал с открытыми глазами. Тьер при любой возможности шептал «ненавижу!» Мастеру Реальнейшего, который и ему сохранил воспоминание о произошедшем в белой комнате. Унимо пожимал плечами и шёл искать ветки для костра. Он не мог позволить себе чувство вины — яд в реальнейшем. Поэтому старался дышать глубоко и внимательно смотреть по сторонам. В пути это никогда не было лишним.

О произошедшем они не говорили. Мёртвый Тьер всегда был с ними, и когда они смотрели друг на друга, то видели его. А о чём говорить с мертвецом? Вынести и похоронить его по обычаю уже не получилось: пропущен срок, пропущен день, и луна уже новая, ничего не помнит…

— Что тебе снилось, Лирц? — спросил Унимо, помешивая утренний чай в котелке.

— Мне снилось, как мы с родителями сидим за столом в нашем доме. И начинается шторм, и старый дом скрипит, и мы с отцом выходим вытащить нашу лодку подальше на берег. И среди выброшенных рыбьих скелетов и похожих на разваренный шпинат водорослей находим в песке настоящую бутылку с письмом. Я прыгаю от радости, с трудом выкручиваю пробку, достаю сложенный вчетверо лист бумаги и читаю…

Лирц взял протянутую Унимо чашку с чаем и замолчал.

— И что там было написано? — напомнил Тьер, грея руки у костра после умывания в ледяном ручье.

— Ничего, — спокойно ответил Лирц и впервые посмотрел Бессмертному в глаза. «Вот тебе, и твою белую комнату, и твоё желание, и твою историю. Помни. Запиши, выучи наизусть», — и Тьер отшатнулся, как будто это было реальнейшее.

Унимо сделал глоток чая из пустой чашки, чтобы спрятать улыбку и не слышать очередное «ненавижу».

Деревня, в которой жили Морео и Сола, стояла на границе Бесконечного леса. А их дом, как подсказал встреченный по дороге мальчишка, стоял на краю деревни. Большой деревянный дом, окружённый садом.

Унимо не смог бы точно сказать, для чего он решил отправиться к Морео и Соле. Ведь не предупредить о грозящей всем мастерам опасности — хотя, может, отчасти для этого. И не для того чтобы попросить о помощи, но даже если такая идея у него возникла бы, то исчезла бы тотчас же, едва он увидел этот дом. Кусочек стеклянной мозаики на серой стене. Украшение реального.

Сола уже стояла на крыльце и щурилась на закатное солнце, высматривая Мастера Реальнейшего.

— Здравствуй, Мастер Музыки, — улыбнулся Унимо.

— Здравствуй, Мастер Реальнейшего, — ответила Сола. — Мы с Морео ждали тебя. Проходите, прошу вас! — пригласила она, ободряюще улыбнувшись, Тьера и Лирца, которые не решались подняться на крыльцо.

Унимо познакомил Солу со своими спутниками, и несколько минут спустя они сидели за большим деревянным столом и пили чай с яблочно-зеленичным пирогом.

— Морео укладывает младшего, но скоро присоединится к нам, — сказала Сола, и тут в комнату с хохотом влетели мальчик и девочка, измазанные первой весенней травой. Увидев гостей, они смущённо остановились, но в их смущении всё равно было что-то неуловимо озорное.

Сола умыла детей и напоила их горячей тиреной с оладьями. И когда мальчик стал клевать носом, отправилась рассказывать им сказку на ночь («Вы меня извините, — так же озорно улыбнулась она, — это очень-очень важно», на что гости согласно закивали). К тому времени вернулся Морео и сменил жену на вахте гостеприимства.

Измученный Кошачий Бог исчез навсегда. Впрочем, как и Мастер Любви. Но любовь осталась: в букете первоцветов на столе, в чае долгими зимними вечерами и самом осторожном на свете вальсе по скрипучим половицам, в том, что дети смеялись и плакали, когда им вздумается, что все сбивались с ног, если кому-то одному плохо, и переглядывались, прикладывая палец к губам, если кто-то просто хотел побыть один…

Позже, когда дети уснули, хозяева и гости пили вино и вспоминали прошлое. Форина и Флейтиста, «Люксию» и войну с Синтом, которую остановила Сола. Они смеялись странным вещам под удивлённые взгляды Лирца и Тьера. А потом вдруг все замолкали и смотрели в свои бокалы и глиняные кружки с вином.

— Я больше не играю. Не доставала скрипку с тех пор. Так и лежит на чердаке, — Сола посмотрела прямо на Унимо. На Мастера Реальнейшего. Он отвёл взгляд. Поймал в своём бокале рубиновое отражение восходящей в открытом окне луны.

— И в реальнейшем мы больше не бываем, — тихо сказал Морео, — как-то некогда и… незачем.

Унимо рассказал им, что происходило в Тар-Кахоле, но они все знали, что он не затем приехал, чтобы пересказывать «Королевскую правду» или даже «Стена-ния».

Он мог заставить их вернуться в реальнейшее. Это они тоже знали.

Поэтому Сола вертела в руках медную ложечку для мёда, а Морео поминутно переставлял свой бокал.

— Я приехал только за этим вечером, — мягко улыбнулся Унимо, — не больше.

Сола попыталась улыбнуться в ответ.

— Знаете, что я заметила. У каждого есть такое, что-то, что было дорого в юности, и поэтому становится мотивом самой жизни. Когда ты ещё думаешь, что жизнь имеет мотив. Что-то, что ты никогда не забудешь, даже если никогда больше не сможешь пережить. От чего всегда спотыкается сердце, от чего становится тревожно и радостно. Даже если это простой пастушеский напев. А тем более если это фуга Реальнейшего, — она снова подняла глаза и посмотрела на Унимо, но теперь в её взгляде не было страха: — Я помню каждую ноту.

Мастер Реальнейшего кивнул. Он получил даже больше того, на что рассчитывал.

Они вышли с рассветом. Сола приглашала остаться, но Унимо чувствовал, что на самом деле она рада, что он уезжает. Не забирая, как и обещал, ничего, кроме одного вечера и свёртков с орехами, яблоками, сыром и пирогами, от которых невозможно было отказаться.

Унимо расспросил Лирца, где живут его родители, и определил приблизительное направление. Нужно было пройти Лесную сторону и выйти к Восточному морю, а затем, в зависимости от точности навигации, пройти больше или меньше вдоль берега.

Дни становились всё длиннее и теплее, так что даже ночами можно было обходиться без костра. И к тому времени, когда они вышли на побережье, морской ветер был ещё холодным, как вода из растаявшего льда, но уже с запахом шафранового солнечного света.

Лирц сказал, что прекрасно помнит это место: нужно пройти около пятнадцати миль на юг, перейти небольшую реку без имени — там будет дом родителей.

И они шли по тропе вдоль каменистого пляжа, кутались в плащи от холодного морского ветра, но всё равно не сворачивали дальше от берега. Останавливались и сидели на огромных серых камнях, покрытых солью, с трудом разводили костёр, чтобы выпить горячего кофе с пирогами Солы, смотрели на небо с растревоженными весной сердитыми облаками и слушали крики голодных чаек.

Лирц улыбался своим воспоминаниям, оглядывался, а когда дошли до реки, радостно кивнул Унимо («Вот, река, как я и говорил!»).

— До реки дошли, но теперь надо бы её перейти, — заметил Унимо.

— Да, да, — кивнул Лирц, — там, чуть подальше, есть мост, нужно только свернуть вправо.

Но моста поблизости не оказалось. И когда они уже шли так долго, что жемчужная полоска моря была не видна, пришлось остановиться.

— Но мост точно был здесь, я помню, — растерянно прошептал Лирц.

— Его могло унести паводком, — предположил Унимо.

— Да, — поспешно кивнул Тьер, — могло.

Весенняя безымянная река, рождённая в горах, дышала полной грудью и выглядела внушительно, хотя летом, в засушливые месяцы, наверняка напоминала ручей.

— Может быть, где-то есть брод? — спросил смотритель.

— Брод… — Лирц задумался. — Да, вот там, но нам придётся вернуться.

— Брод ты помнишь так же хорошо, как мост? — проворчал Тьер.

Но другого пути не было. И медленно, держась друг за друга, балансируя на скользких ледяных камнях, они перебрались на ту сторону.

— Ну вот, теперь уже рукой подать! — радостно сообщил Лирц, надевая ботинки на мокрые ноги.

Унимо и Тьер переглянулись у него за спиной.

Когда они подошли к тому месту, где река впадает в море, никакого дома они не увидели.

— Дом стоял здесь. Я помню, — сказал Лирц.

— Да, его, наверное, унесло ветром… — язвительно заметил Тьер и замолчал под взглядом Мастера Реальнейшего.

— Дом был вот здесь, — всё повторял Лирц, — я помню. Вот здесь отец вешал сушиться свои сети. А вот здесь был мамин аптекарский огород. А вот здесь в песке стояла наша лодка. А здесь я строил дом из песка для кролика и его семьи…

Бывший слушатель шагал по мокрому песку, и по его беспорядочным следам можно было узнать больше, чем по словам.

— Постой, — Унимо осторожно взял Лирца за руку, — расскажи мне о своих родителях. Всё, что ты помнишь.

Они сели на мокрый песок, и он рассказывал, и рассказывал, пока не стемнело и на горизонте не задрожали топовые огни стоящих на рейде кораблей.

Какой-то рыбак причалил, ткнулся чёрной тенью лодки в песок и принялся деловито сматывать снасти.

Унимо старался загородить эту картину от взгляда Лирца, но ничего не вышло. Бывший слушатель бросился к рыбаку. Побежал, размахивая руками, словно оставшийся на необитаемом острове при виде проплывающего мимо корабля.

В сумерках фигуры рыбака и Лирца напоминали вырезанных из бумаги актёров синтийского бумажного театра. Ночной бриз уносил слова в море, но кое-что оставалось и для стоящих на берегу: «Огромная волна… все уехали, только они… ничего не осталось, ни щепки…» И тех слов, что остались, было, пожалуй, слишком много.

Лирц медленно вернулся к Унимо и Тьеру. Теперь его следы напоминали прямую, прочерченную в тетради старательным учеником.

— Нет, оказывается это не то место. Как я мог забыть, — он покачал головой, разглаживая и разглаживая песок носком ботинка.

И прежде, чем Тьер успел набрать воздуха, Унимо проговорил, глядя прямо в лицо Лирца:

— Ничего страшного, все время от времени что-то забывают. Даже Мастер Памяти.

Эписодий шестой

Издатель

Писатель

Издатель. Никуда не годится, понимаешь. Никому это не интересно. Никто в такое давно не верит. Никого это не цепляет. Даже фриковатых лонгридеров.

Писатель (хмуро). Но это было на самом деле.

Издатель вздыхает и какое-то время молча потягивает кофе из одноразового стаканчика.

Издатель (раздражаясь. Постепенно начинает активно жестикулировать). Напиши о том, как стать миллионером на спасении слепых котов или как ты работал в морге. Вот это будет интересно хоть кому-нибудь. Расскажи внятную историю, понимаешь? Внятную, понятную, нормальную, ясно? Из которой можно взять цитаты для репоста в паблике. С большой картинкой! Историю, которую можно пересказать офисным друзьям в редкий свободный вечер за пивом. Понимаешь, о чём я?

Писатель. Я не работал в морге.

Издатель закатывает глаза. Проливает кофе, ругается. Молчит.

Издатель. Ну хоть понял?

Писатель. Кажется, да. До свидания.

Писатель встаёт с задумчивым видом и уходит.

Большая картинка: «Лето, двор в „отдалённом центре“, старый дом, на балконе которого старушка, большой кот и голуби. По двору идёт задумчивый молодой человек в шляпе».

«Пожалуйста, пожалуйста, мне плохо. Подойдите».

Он слышит не сразу: наушники. Но почему-то поднимает голову. Видит её. Предлагает вызвать врача. «Нет-нет, не надо врача, я сейчас спущусь», — быстро говорит старушка и, действительно, довольно быстро спускается. Стоит, держась обеими руками за железную дверь.

Он снова предлагает врача, но она говорит, что нет, что станет лучше, что ей нужно просто поговорить с человеком, просит зайти в гости.

Немного опасаясь, он поднимается в её квартиру.

Большая картинка: «Комната в „советском стиле“. С портретами на стенах, сервизом в шкафу и огромным, как Байкал, котом».

Бабушка говорит и плачет.

Я одна. Я всё время одна.

Как мне одиноко.

Как одиноко.

Как одиноко.

Хочу умереть.

Не надо.

На балконе бьют крыльями голуби: делят крупу.

Крупу приносит соцработница, и сердится, что крупа так быстро кончается.

Раньше я ещё выходила.

Но в какой-то момент перестала.

Не знаю, почему. Не могу.

Боюсь заблудиться.

Боюсь людей.

Голуби бьют крыльями. Кот лениво грызёт корм.

Как одиноко.

Старики никому не нужны.

Раньше на лестнице все здоровались.

Теперь — нет.

Я пробовала спускаться вниз по лестнице.

Стою, они проходят мимо меня.

Смотрят удивлённо: откуда такое чучело?

Такое чучело.

Чучело.

Знаете, как одиноко?

Может, кто бы жил со мной.

Просто рядом.

А так вот — как нищая.

Заманиваю кого-то с улицы.

Никто не идёт, смеются.

Как стыдно мне тогда становится.

А я была актрисой.

Работала в театре.

(Замечает статуэтки балерин из пожелтевшего фарфора в шкафу и на столе.)

Большая картинка: «Спектакль „Лебединое озеро“, фотография».

Теперь ничего не помню.

Я одна. Всё время одна.

(Плачет.)

Хочу умереть.

Не надо.

Хочу умереть.

Не надо.

Посиди ещё.

Хорошо.

Я никуда не тороплюсь.

(Я буду сидеть с вами, сколько нужно, даже если наступит конец света, скорей бы уж какой-нибудь симпатичный астероид врезался в нашу неповоротливую планету.)

Флейтист

Форин

Флейтист. Как легко ты попался! Просто невероятно. А старушка ничего не помнит. Как только перестанет тебя видеть, снова останется в своём одиноком аду. Все усилия напрасны. Кого-то напоминает, да?

Форин (задумчиво). Да. Тебя.

Флейтист возмущённо отворачивается.

Большая картинка: «Чёрный квадрат в большом разрешении».

Письма из Комнаты. Письмо пятое

(набрано на компьютере без пробелов)

Этоникогданезакончится, ивовсенепотому, чтоясошёлсума, вовсенет, инепотому, чтосломалсяпробел, нет, номестаоченьмало, слишкоммаломеста, нужноуместитьвсёнаодинлист, иядумал, чтооставить, запятыеилипробелы, запятыеилипробелы, иоставилзапятые. Говорят, чтоеслидолгодолгодолгонабиратьвсеподрядзнаки, томожнослучайнонаписатьроман. Например, романобостровеслучайныхклавишУкеноре, гдевремяидётвобратномнаправлениииможноегоостанавливать, какплёнку, всматриваться, выбирать, любоватьсядеталями. Вотдочегоядошёл. Ктотооткрылдверьснаружи, яслышал, каклязгнулключ, какскрипнуладверь. Ктотозашёлисидитнамоейтахте (и, мнекажется, вмоёмсвитере, ноянемогузаставитьсебяобернутьсяипосмотреть).Еслионпрочтётэто, топоймёт, чтонужноделать. Но, можетбыть, унегонетрук, чтобыпользоватьсяклавиатуройилимышкой. Кажется, онвключаетвидеокассеты…

Звук видеокассеты в магнитофоне.

Астиан ходил кругами в гостиной. Потом поднялся на несколько ступенек по деревянной лестнице и остановился. Спустился, поднялся снова. Решительно зашагал наверх. Остановился возле закрытой двери. Затем постучал.

— Унимо, открой, пожалуйста!

Прислушался. Вздохнул. Стал ходить вдоль двери, заведя руки за спину.

— Унимо, ну послушай, я не хотел тебя обидеть.

Прислушался. За дверью было тихо.

Титры: «Вот ведь упрямый мальчишка! И ничего ведь такого не сказал ему».

— Нимо, я ужасно устал, ты должен ведь понимать, что…

Астиан остановился у двери, приложил ухо и прислушался.

— Ладно, прости меня, я был неправ. Прости, слышишь?

Титры: «Ну что же мне, на колени встать? Что он о себе возомнил! Зачем заставлять другого человека унижаться, даже если ты прав, что за малодушное удовольствие!»

Астиан ещё несколько раз прошёлся вдоль двери, потом сел на верхнюю ступеньку лестницы.

— Унимо, ты ведь помнишь, как мне… как нам пришлось тяжело, когда ушла мама. Признаю, я не лучший отец в мире, но, знаешь, я старался. Больше, чем когда-либо для каких-то дел, которые имеют отношение к людям. Я думал что со мной такого не случится, да, но потом встретил твою маму. В такие моменты думаешь, что делаешь именно то, что хочешь — как будто оказываешься в реальнейшем. Но я с самого начала знал, что это обман, знал, к чему это ведёт. И потому я виноват вдвойне. Но иногда, бывает, хочется принять неправильное решение, только для того, чтобы понять, что ты можешь. Унимо?..

Титры: «Белый свет энергосберегающей лампочки в садовом фонаре заливал веранду в аккуратном, словно расчерченном по линейке мелом, европейском пригороде. С белыми игрушечными заборами, газонами и семейными автомобилями («Для семьи я выбираю вместительность и надёжность…»). Вдалеке кричали лягушки.

— Я начал понимать, что меня обманывают, когда они все стали заводить собак, жён, детей. «А как же всё то, что вы говорили?» — думал я, стоя в растерянности у очередного пылающего семейного очага.

Собеседник усмехнулся, налил ещё вина в старинный серебряный кубок и порезал на дольки зелёное яблоко.

— Но хуже всего, когда они «приходили к Богу». Шли-шли и пришли, вот они мы, здравствуйте! Ничего не понимали, а теперь поняли. И такое сразу самодовольство, смотреть противно. Слова, наши слова, уже ничего не значат. И это меня ужасно злило, потому что у меня не было ничего, кроме тех слов. Кроме того, что мы рассказывали друг другу, пьянея от собственной наглости…

— Ну-ну, кого винить в том, что ты так и не смог повзрослеть?

На верандеу деловито шурша, выбежал голодный весенний ёжик, остановился, принюхиваясь смешной усатой мордочкой к запаху земли, мокрого дерева и людей, а затем утащил упавшую на пол кожуру яблока.

— Нет, теперь-то я понимаю. Но тогда я злился, отлучал отступников от церкви нашей дружбы…

— Теперь не злишься?

— Теперь — нет, но…

— Вот и хорошо, — собеседник придвинул кубок с вином и блюдечко с дольками яблока. — Как лягушки кричат, слышишь? Наверное, будет дождь».

Астиан снова встал и приблизился к двери, но стучать не стал.

— Унимо. Унимо, я люблю тебя, — сказал он.

В комнате было пусто. Окно открыто, ветер раздувал белые занавески с крошечными рисунками парусников.

Титры: «Их Унимо сам выбрал, когда они с отцом ходили на городской рынок».

Звук выключения видеокассеты.

Звук видеокассеты в магнитофоне.

Астиан шёл по длинному коридору, выкрашенному грязно-голубой краской. Из открытых дверей падал тусклый электрический свет.

Титры: «Каждая комната была набита детьми. Но они молчали. И эта тишина, если вдуматься, была самым страшным звуком. Бесполезно кричать, если тебе всё равно не помогут. Это усваиваешь здесь довольно быстро. Хорошие и глупые дяди и тёти говорили, что чужих детей не бывает, но они были здесь, сложенные в кладовку, как зимние вещи».

Астиан зашёл в одну из комнат. Огляделся, нашёл в углу его (он сидел, поджав ноги и закрывая ладонями уши). Подошёл. Улыбнулся.

— Привет, Форин!

Он молчал.

— Я принёс тебе конфет. Заграничных. Ты таких никогда не пробовал. Мне мой приятель-моряк привёз.

Он молчал.

— Пойдём гулять?

Он молчал.

— Хочешь, почитаю тебе сказку?

Он осторожно, сначала одну, потом другую, убрал руки от ушей.

В комнату заглянула санитарка с красным лицом:

— Да что вы с ним разговариваете, он же овощ, ничего не понимает! И охота вам, молодым, время тратить.

Он зажал ушами руки крепко-крепко и закричал.

Титры: «— Друзья для таких, как мы — те, кто тоже всё понимает, но старательно поддерживает наши нелепые привязанности к жизни.

Они сидели на балконе и наблюдали, как на улице мальчик мастерски запускает воздушного змея.

— Как-то я навещал одного пожилого профессора. У него вдруг стало плохо с головой: словно щёлкнули выключателем, и свет погас. А такой был умница. Я приезжал к нему два раза в месяц, по старой памяти привозил «Астрономию и жизнь», которая копилась у него на тумбочке, пока не приходило время сдавать макулатуру, и его любимый чай с чабрецом, который у него не залёживался. Заведение, куда родственники отправили профессора, этакая смесь больницы и гостиницы, было из лучших: во всяком случае, пациентам позволяли уединяться и в обед готовили несколько десертов на выбор. Но всё равно в комнатах жили по несколько человек. Соседом моего профессора был «капитан»: каждый раз, как я приходил, он рассказывал, как был капитаном крейсера, побывал на всех океанах и морях. Показывал на картину у него над кроватью — какое-то море, из северных: серые волны, придавленные небом, — и говорил: «А вот это мои ребята мне подарили. Когда провожали. С моим здоровьем-то уже не походишь в моря, конечно. Но не хотели отпускать. Ну да пришлось…» Когда «капитан» вышел из комнаты, третий сосед, мрачный и молчаливый, как-то сказал: «Враньё всё это. Эту картину один сумасшедший нарисовал, который тут раньше жил. И капитаном он никогда не был, всю жизнь проработал в банке». И знаешь, что? Думаю, в аду обязательно должно быть место, где такие вот смогут рассказывать друг другу правду.

— Ну, он хотя бы дождался, пока «капитан» вышел, — хмыкнул собеседник.

— Ладно, в чистилище, — великодушно махнул рукой Астиан. И закурил, глядя, как на черепичные крыши чужого рая опускается ранний осенний закат».

— Когда-нибудь мы уйдём отсюда, — сказал Астиан. — Я тебе обещаю.

За окном густели ранние сумерки. Из коридора доносились крики «Полдник!», громыхание половника и шарканье тяжёлых шагов.

Титры: «Больше всего он боялся не успеть. Как в том рассказе, в котором рабочий напивается и не успевает в больницу к умирающему мальчишке. А когда приходит (всё-таки приходит, и даже с гостинцем!), то уже поздно. И эта жалость, нелепая, отвратительная, бессмысленная, всегда была с ним».

Звук выключения видеокассеты.

Глава 8

Небо на горизонте

Несколько дней они просто шли по берегу: без слов, без цели, навстречу холодному вечернему, ночному и утреннему морскому ветру и редким слепящим лучам солнца.

Когда вокруг всё чаще стали появляться люди, а потом вдалеке показались стены приморского городка, Тьер заявил, что он отказывается куда-то идти, пока не выпьет нормального кофе и не умоется, наконец, пресной водой. Лирц с Унимо переглянулись и свернули в сторону города.

Отыскать единственную гостиницу не составило труда: она возвышалась на центральной площади, над трактиром с изысканным названием «Жемчужина». Редкие комнаты были заняты столичными путешественниками, успешными торговцами и морскими офицерами. Публика попроще искала приюта у местных жителей.

— Мне и моим братьям нужны комнаты, — старательно улыбнулся Унимо.

Хозяин гостиницы смотрел недоверчиво, хотя Унимо сразу же выложил деньги. Он как будто оценивающе посмотрел на «братьев», потом кивнул, взял деньги и рассыпался в обычных угодливых любезностях.

— Ты видел, видел, как он посмотрел на нас? — зашипел Тьер, когда они поднимались на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице. — Как будто уже успел продать нас на синтийском рынке и пропить вырученное.

Унимо усмехнулся. Он подумал о хозяине гостинице то же самое.

— «Братья»! — фыркнул Тьер. — Братья, которые приехали делить наследство и поняли, что от отца не осталось ничего, кроме долгов.

Отдохнув, они спустились на первый этаж трактира, который к вечеру наполнялся желающими выпить чашку кофе или кружку эля, и Унимо заказал на троих сырный суп, кофе и тыквенный пирог.

Кто-то оставил на столе вчерашнюю газету — Унимо бросил взгляд между глотками кофе. А потом кофе безнадёжно остыл, потому что на первой странице «Королевской правды» поглощало удивлённые взгляды сообщение: «Со дна Северного моря поднялся остров. Историки Университета заявляют, что этот остров принадлежит Шестистороннему Королевству». Адмиралы Королевского флота срочно собрали экспедицию: то государство, которое первым установит на острове свой флаг, получит эту землю в своё владение. Унимо усмехнулся. На второй странице было опубликовано постановление Королевского Совета о запрете писать на стенах в Тар-Кахоле. Дальше Унимо читать не стал.

— На Стене Правды написали: «Смерть Мастерам!» — тихо сказала Тэлли.

Они с Грави, закутанные в дорожные плащи, неслышно подошли и заслоняли свет из окна.

— Садитесь, — Унимо придвинул два табурета.

— Я сделала так, что хозяина пока занимают другие мысли, — продолжала королева, — но будьте осторожны. На мастеров объявлена охота. Бывшие птицеловы ищут нас — якобы для того, чтобы защитить от гнева подданных. Но они пока не знают, как определить мастера. Были случаи, когда хватали просто странных людей, — Тэлли перевела дух. Она не смотрела на Мастера Реальнейшего, она рассматривала свои руки. Её голос звучал приглушённо и бесцветно, как крылья белых осенних бабочек, что рассыпаются от любого прикосновения.

— Рано или поздно кому-то из мастеров надоест постоянно скрываться. И тогда ты знаешь, что будет. С твоим Реальнейшем, — Грави, напротив, смотрел прямо в глаза своего несостоявшегося пациента. Великий Врачеватель быстро, словно уронив монету в колодец, взглянул на Тьера, а потом добавил с улыбкой: — Надеюсь, ты не забыл, что я могу воскрешать мёртвых. Когда тебе надоест обниматься с камнями, обращайся.

Тэлли вздрогнула. И Унимо постарался запомнить именно это, когда кровь прилила к лицу и стало тяжело дышать.

— Так волноваться вредно, — заметил Грави на прощание, потому что королева поспешно поднялась и направилась к выходу из трактира.

Унимо вспомнил осенний сад Дома Радости, увидел, как бредут по нему пациенты, похожие на тени, как все уходят и Грави остаётся один, как открываются все двери и невыносимо громко хлопают на ветру. Все злые слова, которые он собирался сказать, остались там, лежали гнилыми листьями в опустевшем саду. Грави немного помедлил, но Мастер Реальнейшего молчал, и Великий Врачеватель стремительно вышел вслед за королевой.

Тьер уставился в окно, не решаясь взглянуть на Унимо. К счастью, толпа мальчишек пробежала вниз по улице, ведущей к морю, размахивая руками и крича.

— Они кричат, что в город зашёл какой-то фрегат, — сообщил Тьер.

— И я даже знаю, какой, — улыбнулся Унимо.

Когда они вышли на пристань, где толпилась, казалось, половина городка, «Люксия» уже пришвартовалась. Немногочисленная команда стояла на главной палубе, не получив, видимо, разрешения сойти на берег. Капитан Просперо Костин был тут же: сидел на планшире с морской стороны и болтал ногами.

Под удивлёнными взглядами толпы Унимо, кивнув Тьеру и Лирцу следовать за ним, прошёл по трапу и весьма ловко для сухопутного человека спустился на палубу.

— Это же мальчик-дельфин! — улыбнулся боцман Дажден — постаревший, но не потерявший своей внушительности.

— Осторожнее, боцман, теперь это наш Мастер Реальнейшего, — отозвался капитан, не слезая с планширя. Он криво улыбался, разглядывая гостей. — Очень рад, очень рад, конечно, такая честь для нас, но, сожалею, не могу оказать вам приём по всем правилам морского гостеприимства: мы с боцманом немедленно отправляемся искать матросов вместо тех, которые остались в Западном море, а потом сразу же отчаливаем на остров Укенор.

Седая борода боцмана удивлённо приподнялась, но он тут же закивал.

— Но вы пока можете поболтать с моим помощником — кажется, когда-то вы были приятелями, — продолжал Просперо.

И действительно, теперь старшим офицером стал Кинли, с которым Унимо подружился, хоть и не сразу, во время своего первого путешествия на «Люксии». Впрочем, Кинли, который тоже был на палубе, старательно не смотрел на Унимо, делая вид, что изучает горизонт в подзорную трубу.

— Сколько матросов вам нужно? — вдруг спросил Унимо.

— Как минимум трое, — усмехнулся капитан.

— Нас трое, — заметил Ум-Тенебри.

При этом Тьер покачал головой, а Лирц только пожал плечами.

Просперо спрыгнул с планширя и обошёл непрошенных матросов, придирчиво их осматривая. В его движениях чувствовался азарт охотника.

— Подходим? — улыбнулся Унимо.

— Подходите, — кивнул Просперо, — но с испытательным сроком, конечно. До первого шторма. Не справитесь — спишем вас на берег, и вам повезёт, если этот берег будет хотя бы в пределах видимости.

— Договорились, Мэй-капитан, — отозвался Унимо.

— Вот и отлично, значит, не будем терять времени. Отходим через десять минут, а то что-то мы задержались в этом чудесном городке, — Просперо помахал своей щегольской чёрной шляпой толпе на пристани.

За десять минут можно было успеть присмотреть себе места для гамаков и бросить вещи. Унимо потащил своих спутников знакомым путём под бак, стараясь на ходу рассказать хотя бы то, что может пригодиться сразу же: на экскурсию по кораблю рассчитывать не приходилось.

— Что ты задумал? — под баком было темно, поэтому Унимо не сразу увидел, что к ним подошёл Кинли.

— Мэй-первый помощник, мы ищем место, где оставить вещи, — бодро доложил Унимо.

— Капитан хочет найти этот остров раньше Королевского флота. И, я надеюсь, ты понимаешь, что это значит, — мрачно прошептал Кинли.

В темноте нельзя было разобрать его лица. Но запах смолы и старого дерева в одно мгновение перенёс Унимо на много-много лет назад, когда они с Кинли сидели на баке ночью, под лакричным летним небом, укутавшись в одеяла, и рассказывали друг другу истории, которые никогда больше никому не рассказывали.

Унимо аккуратно разложил вещи и медленно повернулся:

— Не беспокойся, Кинли, я знаю. Надеюсь, что ты тоже.

— Через пять минут отдаём швартовы. Займите свои места и постарайтесь быть полезными, — распорядился первый помощник и скрылся на залитой светом главной палубе.

Как самого опытного матроса, Унимо на первой же морской вахте поставили за штурвал. Просперо задумчиво прохаживался по шканцам, а Кинли, уступив капитану подветренную сторону, сжимал в руках подзорную трубу и машинально посматривал на паруса грота и фока, которые ровно наполнялись ветром, но, стоило рулевому отвлечься, могли бы захлопать о мачту крыльями огромной птицы — и тогда фрегат потеряет ход.

Любимым курсом капитана Просперо по-прежнему был курс «на горизонт». Но сейчас он подходил как нельзя больше, потому что остров Укенор располагался «где-то в Северном море».

— На мостике! — встревоженно закричал вперёдсмотрящий.

Кинли изобразил внимание.

— Прямо по курсу корабль. Или даже два… Нет, скорее, четыре…

— Ты не умеешь считать? — раздражённо крикнул капитан.

— Пять топовых огней, — раздался с бака голос боцмана.

«Отлично, отлично», — забормотал капитан, потирая руки.

Пять фрегатов Королевского флота с открытыми пушечными портами быстро окружили «Люксию», забирая весь ветер. Идеальная мышеловка.

Флагман Шестистороннего стал сигналить, и даже Унимо, за двенадцать лет позабывший значения сигналов, понял, что они предлагают сдаться.

— Что это они там кричат? — осведомился капитан и тут же перебил Кинли, который собирался ответить: — Принеси-ка мне сигнальную книгу. А, нет, стой, я ведь выкинул её за борт. Какая жалость! Но ничего не поделаешь, — сложив руки рупором, капитан Просперо закричал: — Ничего не понятно, повторите!

На квартердеке флагмана можно было различить офицеров, которые явно были обескуражены таким поведением противника.

Пока они решали, что делать, капитан Просперо заскучал.

— А куда, интересно, делся ветер? — раздражённо спросил он, обводя взглядом свою немногочисленную команду: даже те, кто не был на вахте, поднялись на палубу, почувствовав неладное. Но никто не хотел отвечать на очевидный вопрос.

— Ничего, это мы сейчас исправим! — пробормотал Просперо — и тут же нижний фок шевельнулся, словно пёс, настороживший уши, а потом все паруса «Люксии» щедро наполнились ветром. Ветер всё усиливался и за несколько минут превратился в шквалистый: чуть-чуть сильнее — и при скверном стечении обстоятельств может перевернуть парусник.

На палубах фрегатов началось движение, ветер приносил обрывки команд.

Унимо и Кинли тревожно переглянулись.

Но кто мог остановить Мастера Моря, если он решил показать свою силу?

— Так что же, Мастер Реальнейшего, затопить их? — усмехнулся Просперо, взявшись за штурвал напротив Унимо. Ветер ревел уже с такой силой, что приходилось кричать, даже стоя на расстоянии вытянутой руки. Но слова Мастера Моря, конечно, были слышны отчётливо. — Что, страшно? Они узнают, непременно, что это дело рук мастеров. И тогда начнётся война. Что у тебя с лицом, Мастер Реальнейшего? А, да, это же чувство ответственности, оно всегда уродует людей. Но подумай, это ведь будет только справедливо: они напали на мой маленький корабль впятером, вооружённые этими тяжёлыми пушками, они угрожали мне, они думали, что на море нет никого сильнее. Но не тут-то было!

Просперо расхохотался. Унимо молчал. Он вцепился в штурвал и старался только не отпустить его, чувствуя каждую волну, каждый порыв ветра на дрожащей струне штуртроса. Лирц и Тьер безмолвно стояли за его спиной.

— Мы забыли поднять флаг, — заметил капитан. — Какое упущение!

Кто-то из команды сбегал в штурманскую и достал из рундука с флагами большое тёмно-синее полотно — любимый флаг капитана Просперо. Флаг ни одного государства.

Флаг стали поднимать на грот-мачте, но у самого грот-брамселя он зацепился за блок и безнадёжно застрял, так что сдвинуть его с палубы не было никакой возможности.

— Нужно поправить, — задумчиво проговорил капитан, и все посмотрели вверх, на то, как клотик качается в мутном небе с огромной амплитудой.

Кинли вздохнул и стал выбираться на ванты.

— Не вздумай! — остановил его капитан. — Это дело матросов. Кто-то из вас, — он кивнул стоящим на юте Унимо, Лирцу и Тьеру.

Унимо заметил, что у одного из фрегатов Королевства оторвалась и упала в море стеньга. Люди на палубах в отчаянии смотрели туда, где должен был быть горизонт, не зная, что сердце этого шторма — на корабле капитана-чудака, который они собирались захватить без боя.

Унимо понял, что Мастеру Моря нужна жертва. Кто-то, кто сорвётся, не удержавшись на мачте, исчезнет без следа в бурлящем море или разобьётся о палубу и забрызгает кровью борта, традиционно предусмотрительно выкрашенные в красный цвет. Чтобы не смущать живых слишком откровенным видом крови.

— Так уж и быть, пусть это будет Бессмертный, хотя это и нечестно, раз у него бесконечное количество попыток. Рано или поздно у него получится, и тогда я отпущу вас, — предложил Просперо, опираясь на нактоуз и запрокинув голову — словно занимая своё место в зрительном зале.

— Я поправлю, — поспешно сказал Унимо.

Он передал штурвал застывшему воском в ледяной воде Тьеру и стал осторожно перебираться к выходу на ванты. От ветра едва можно было стоять на палубе — о том, что было там, на высоте брамселя, лучше было не думать. Смотреть перед собой. Передвигать ноги вперёд, удерживая равновесие. Многие называют это жизнью.

Даже выбраться на руслень оказалось сложной задачей: ноги то и дело соскальзывали с мокрого дерева, а держаться за огромные снасти было тяжело. Кое-как выбравшись на ванты, Унимо застыл: казалось, если приподнять ногу или отпустить руку, он тут же упадёт в кипящие волны.

Двигаться вверх, где ещё тяжелее, было бессмысленной глупостью. И невозможно было вспомнить, почему его жизнь стала такой невыносимой. Стоило ли сопротивляться той силе, которая тянула его вниз, в беспокойный, но понятный мир сердитых волн и безгласых рыб. Унимо попробовал нырнуть в реальнейшее, но почувствовал только плотную, непроходимую темноту. Ударился головой о переборку в трюме затопленного корабля.

Он зажмурился и вспомнил Маяк. Вспомнил, как впервые поднимался по высокой винтовой лестнице. И потом — много раз, чтобы вовремя зажечь свет, который не указывал путь ни одному кораблю. Он поднимался, ступенька за ступенькой, на каждый шаг повторяя шёпотом слова детской считалки:

Когда ничего не помнишь —

даже того, что только,

даже того, что что и,

даже того, что даже,

даже того, что важно,

даже того, что больно,

даже того, что ты бы, —

нужно вести допросы

и не гнушаться пыткой,

и проявлять упорство,

и пресекать попытки…

Он добрался до последней ступеньки. Поднялся, опираясь на каменную стену. В темноте нащупал спички. Первая лампа упала и разбилась. Осколки впились в правую руку, на которую пришлось опереться, чтобы не упасть.

И когда, наконец, огонь, перебираясь от лампы к лампе, отразился в линзе Маяка, ослепил чаек и без следа растворился в синтийском кофе полночного неба, Унимо сел под окном галереи, испачкав стену кровью. «Ты всегда запоминаешь не то, что нужно», — вспомнил он ворчание Форина.

Стараясь не смотреть вниз, Унимо поднялся до путенс-вант — к самой тяжёлой части пути. Не чувствуя рук, он подтянулся и неловко перелез на круглую площадку, где можно было немного отдышаться, вцепившись в мачту и раскачиваясь вместе с ней, как белка на дереве.

Выше качало ещё сильнее, но это перестало быть важным. Захотелось выиграть в эту игру — тем более что злосчастный блок был уже хорошо виден. «Только не торопиться, не спешить», — повторял Унимо, стараясь дышать глубоко, насколько позволял крадущий воздух прямо из-под носа ветер.

Вытащить флаг-фал из блока казалось нерешаемой задачей. Для этого требовалось как минимум две руки, а отцепить от вант даже одну представлялось верной гибелью. Пришлось использовать зубы — и вкус мокрого пенькового троса Унимо не мог забыть ещё долго.

Наконец, тёмно-синий флаг скользнул в темноту. С палубы закричали: «Ура!» — и Унимо едва не упал, удивлённо посмотрев вниз.

Как спустился, Унимо забыл. Запомнил только насмешливый голос Просперо: «Ладно, ладно, ты снова заслужил шлюпку, матрос Ум-Тенебри».

Когда Унимо, Лирц и Тьер отчалили, кто-то с главной палубы тёмной тенью поднялся на ют. Просперо обернулся.

— В трюме вода, Мэй-капитан, — сообщил Кинли, за спиной которого переминался с ноги на ногу боцман.

— Да, правда? Какая неожиданность, — покачал головой Просперо. — Вода! Вот это да, подумать только! Что же нам делать, что нам делать? — расхохотался он.

Кинли шагнул к наветренному борту и схватился за ванты. Силуэты фрегатов Королевского флота были едва различимы. Шлюпка стремительно удалялась. Кинли поспешно отвёл от неё взгляд, чтобы не повторять безмолвное «нет» всё понимающему Мастеру Реальнейшего.

Невыносимо сильно хотелось увидеть горизонт, но это было неисполнимое последнее желание.

К рассвету течение отнесло шлюпку на несколько десятков миль от места, где затонула «Люксия». От шторма не осталось и следа: только лазоревое поле, вышитое серебряными цветами, как в старинных песнях о морюшке-море.

— Зачем ты это сделал? — спросил Тьер.

— Потому что не хочу, чтобы ты умер, — ответил Унимо.

— Я не могу умереть.

— Теперь можешь, — сказал Ум-Тенебри и прикрыл глаза.

Тьер не удивился: он почувствовал это ещё там, на «Люксии», когда, вцепившись в бесполезный штурвал, смотрел, как смертный безумец забирается всё выше на грот-мачту.

— Только не думай проверять: вспомни, сколько любви на тебя потрачено, — предупредил Лирц.

— Остров, вон там! — обрадованно закричал Тьер.

Мастер Реальнейшего лениво приставил руку к глазам: солнце, отражаясь от утренней ряби, слепило.

— Остров, — равнодушно повторил он.

— Но нам надо… плыть к нему, — растерянно сказал Тьер, доставая вёсла.

— Нет, не надо, — ответил Унимо, надвигая шляпу на лицо.

Лодка двигалась прежним курсом — и остров постепенно смещался вправо, пока совсем не исчез из виду.

— Почему не надо? — нахмурившись, спросил Тьер.

— Потому что я не хочу, — отозвался Унимо из-под шляпы.

Обида на отца не проходила, и тогда он закрыл дверь изнутри. Но и этого казалось мало, поэтому он открыл окно, выпрыгнул в сад и убежал в сторону Кахольского озера. Шептал себе под нос те самые слова, которые никогда не приходили в голову вовремя. Несправедливый мир нежился в лучах летнего солнца.

Когда он — довольно быстро — вернулся и тихо зашёл в гостиную, он услышал, как отец с кем-то разговаривает наверху. «Ну вот, уже и забыл про меня», — подумал Унимо. Но прислушался.

«Унимо, я люблю тебя».

Большие часы в гостиной остановились.

Нимо вздрогнул и стремглав выбежал из дома, словно вор.

— Спасибо, Мастер Памяти, — улыбнулся Мастер Реальнейшего.

Лирц, наблюдающий с кормы шлюпки за полётом чайки, едва заметно кивнул.

Тёплый ветер кошкой тёрся о бока лодки. На горизонте вырастали белые-белые, как первый снег, облака.

В Шестистороннем наступало лето.

Эпилог

Форин, бывший Мастер Реальнейшего.

Флейтист, бывший Мастер Игры.

Небольшой каменистый остров в Северном море. Форин и Флейтист сидят на берегу на большом камне.

Флейтист (раздражённо). Как мы здесь оказались, скажи на милость? Кого ты попросил нас сюда отправить?

Форин. Я загадал желание.

Флейтист. Дурацкие у тебя желания!

Форин пожимает плечами

Флейтист (вздыхая). Как хоть называется этот остров?

Форин. Укенор.

Флейтист. Что за дурацкое название!

Форин. Если никто не найдёт нас в течение сорока восьми часов, мы исчезнем вместе с этим островом. Так что не беспокойся.

Флейтист. Что это ещё за игры, почему?

Вдалеке видна шлюпка. Флейтист вскакивает, кричит и машет руками. Постепенно шлюпка скрывается на горизонте.

Флейтист (падает на песок и смотрит в небо). Я хотел бы никогда, никогда, никогда не знать тебя.

Чайки кружат над островом. Солнце поднимается всё выше.

Форин. Через три часа наступит лето.

Флейтист (приподнимаясь на локте, удивлённо). Откуда ты знаешь?

Форин (насмешливо). Ты прожил в Шестистороннем столько лет и не запомнил? Вон, видишь, облака на горизонте поднимаются уже чуть выше Собора Защитника. Если смотреть на него с улицы Холма. Лето здесь всегда начинается так.

Content

Остров Укенор
Анна Удьярова

Пролог

Глава 1 Не своё место

Эписодий первый

Письма из Комнаты. Письмо первое

Глава 2 Неурожай яблок

Эписодий второй

Письма из Комнаты. Письмо второе

Глава 3 Ненависть

Эписодий третий

Глава 4 Не спать

Эписодий четвёртый

Письма из Комнаты. Письмо третье

Глава 5 Нездоровье

Эписодий пятый

Глава 6 Непогода

Письма из Комнаты. Письмо четвёртое

Глава 7 Не забывать

Эписодий шестой

Письма из Комнаты. Письмо пятое

Глава 8 Небо на горизонте

Эпилог