История Смотрителя Маяка и одного мира

Анна Удьярова

художник Дмитрий Исакевич

© Анна Удьярова, 2020

ISBN 978-5-4496-5834-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

1.1 Realiora[1]

1.1.1 Ab intestato[2]

В тот день Унимо Ум-Тенебри впервые почувствовал себя самым одиноким человеком на свете. И впал в такое сильное отчаяние, словно все свои четырнадцать лет только и ждал подходящего повода. Хотя если оценивать произошедшее с Унимо по меркам Шестистороннего Королевства, даже взятого вместе с Шельетскими холмами Дальней стороны, то наверняка почти каждый подданный согласился бы, что отчаяние было вполне обоснованным.

Так или иначе, в тот день повод этот лежал, свернувшись ядовитой змеёй, в кармане тёмно-зелёной мягкой куртки с капюшоном и узором из настоящих серебряных колец, которую Унимо надел, отправляясь в гости к своему приятелю — шейлиру[3] Майти Ор-Корвули, а потом много раз проклинал за её притягивающую лишние взгляды вызывающую роскошь. Семья Майти владела (точнее, как говорили со свойственной жителям Шестистороннего дипломатичностью — «управляла») одной шестой всей земли в окрестностях столицы, а их особняк славился своими садами, гостеприимством и ежедневными праздниками. Как раз во время вечерней игры «в пиратов», когда по дорожкам сада расставили фонари и гости, разделившись на команды «кораблей» и уткнувшись в карты, искали тщательно спрятанное «сокровище» в виде бутылки старого вишнёвого вина из погребов не менее старого деда Ор-Корвули, кто-то негромко окликнул Унимо из-за высокой изгороди:

— Лори[4] Ум-Тенебри, у меня для вас письмо, от отца. Могу я просить вас выйти ко мне?

Унимо остановился, узнав голос Скрима, секретаря отца, и почувствовал лёгкий холодок беспокойства, которое, впрочем, перебивалось раздражением из-за того, что кто-то прервал его любимую игру, тем более что он почти уже напал на след сокровища. «Я занят, подождите немного», — кинул он через изгородь, не прекращая игру. Выследив сокровище и великодушно подарив его команде проигравших, Унимо незаметно проскользнул мимо взбудораженной игрой толпы гостей, вышел за ворота сада и огляделся. Скрим с унылым видом сидел под изгородью и задумчиво перебирал свою походную сумку с перьями и чернилами. Услышав шаги, он резко поднялся, так что перья рассыпались по влажной от вечерней росы траве. Чувствуя неловкость оттого, что заставил себя ждать, Унимо стал помогать собирать рассыпанные инструменты. В какой-то момент их взгляды встретились над руками, занятыми сбором перьев, и часы в солнечном сплетении Унимо начали громко отсчитывать секунды: во взгляде Скрима, на самом дне его тёмно-серых, как речные камни, глаз рыбьей чешуёй мелькнула жалость.

Действительно, это было письмо от отца, запечатанное фамильной печатью, подписанное знакомым не очень ровным почерком. «Моему любимому сыну» — значилось на конверте. Унимо невольно усмехнулся: выбирать любимого сына его отцу не приходилось, так как Унимо был, насколько он знал, единственным ребёнком отца и наследником рода Ум-Тенебри. Не то что, например, в семье Ор-Корвули, где было семь или восемь детей, половина которых переехали в особняк из городского приюта, — даже Майти, кажется, сбился со счёта после третьего брата.

Не обращая внимания на Скрима, отступившего на несколько шагов назад и замершего в ожидании, Унимо преувеличенно медленно разорвал конверт и стал читать послание отца, которое не могло подождать часа дороги от особняка Ор-Корвули до дома.

Письмо это Унимо сначала хранил, а потом сжёг в приступе гнева, но оно всё равно отпечаталось в его памяти навсегда, оставалось ярким и чётким, как будто огонь, вместо того чтобы поглотить эти слова, выжег их изнутри на веках младшего Ум-Тенебри, так что в любое время дня и ночи он мог бы повторить его слово в слово.

«Дорогой мой сын!

Вот и настало время сказать тебе что-то на самом деле важное. То, что ты слышал от меня уже не раз, но никогда не воспринимал всерьёз: мне стало нестерпимо скучно, и я ухожу. Знаешь ли, местная жизнь, которая тебя пока так привлекает, не оставляет выбора людям вроде меня, поэтому рано или поздно мы уходим. Я честно терпел всё это время, чтобы у тебя было то, что называют «счастливым детством». Не подумай, что я напрашиваюсь на благодарность — вовсе нет, с тех самых пор как нас бросила твоя мать, я знал, что вырастить тебя — моя почётная обязанность. Почётная и даже иногда приятная, но обязанность. Не мне решать, хорошо или плохо я с ней справился, — а впрочем, в таких делах я всегда полагался на судьбу, так что даже этой ответственности не хочу оставлять на дне своей походной сумки, собираясь в далёкий путь.

Скорее всего, мы с тобой больше не увидимся, хотя наверняка говорить не берусь. Всё возможно — запомни это как одно из немногих наставлений твоего непутёвого отца. Если мы когда-нибудь встретимся на одной дороге, обещаю, я не буду переходить на другую сторону и делать вид, что не знаю тебя, и не важно, с чем ты подойдёшь ко мне, с распростёртыми объятиями или с глазами, горящими жаждой мести. Но, ещё раз повторю, я не считаю нашу будущую встречу вероятной. Так что привыкай жить без меня. Это будет совсем несложно, поверь.

Хотя, конечно, даже теперь ты ещё не вполне взрослый, чтобы воспринять моё письмо спокойно и вдумчиво. Зная тебя, могу предположить, что ты успел уже нахмуриться, а к этому месту у тебя на глазах и вовсе выступили слёзы. Так вот, смахни их и читай дальше — я постараюсь рассказать тебе то, что считаю полезным знать.

Чтобы отвлечь тебя от грустных мыслей, я придумал кое-что и очень надеюсь, что ты оценишь: я составил предварительное завещание на случай внезапного исчезновения, по которому наш дом и всё имущество Ум-Тенебри в пределах Шестистороннего Королевства направляется на благие цели. Так, наш дом станет новым приютом для городских сирот: старый приют на окраине стал уже довольно тесным и быстро разваливается. Имущество, которое направляется на благие цели, не обременяется обязательной долей наследования, это совершенно точно, так что советую тебе не тратить время в Зале Правил и Следствий, а принять как данность, что к тому моменту, когда я допишу это письмо, у тебя уже не будет ничего, кроме того, что на тебе надето. Ты должен насладиться этим ощущением и почувствовать свободу, которую я тебе подарил на прощание. Это очень ценный подарок, береги его. Думаю также, ты согласишься со мной, что вполне справедливо поделиться с другими тем, чем ты пользовался все свои четырнадцать лет. В любом случае, даже если моего воспитания оказалось недостаточно, чтобы ты этим восхитился, тебе придётся признать как факт: от рода Ум-Тенебри у тебя осталось только имя. Не думаю, что тебе стоит пытаться использовать его и троюродное родство с королевской семьёй — хотя, конечно, ты можешь попытаться сдаться на милость богатым дальним родственникам. Но я всё-таки надеюсь, что ты не станешь так делать, сынок. Однако теперь решать, куда идти и что делать, предстоит только тебе. Надеюсь, что это не станет для тебя непосильным бременем и ты сделаешь правильный выбор. Да что там, он в любом случае будет правильным, и уж точно лучше, чем тот, что ожидал тебя без этого письма.

Если все те ужасные вещи, которые я написал, ещё оставляют мне возможность дать тебе несколько бесполезных отцовских советов, то я ей воспользуюсь. Старайся учиться чему-нибудь, пока ты молод (потом тоже можно, но будет сложнее). Чему-нибудь, что кажется тебе важным, занятным или красивым. Даже если ты не будешь заниматься этим всю жизнь, знания останутся с тобой и позволят, в случае необходимости, отказаться от того, что ты знаешь, чтобы увидеть новое.

Если когда-нибудь полюбишь кого-нибудь, будь очень внимательным к себе. Не давай обещаний, забудь слово «навсегда». Будь искренним и великодушным к миру, что бы ни случилось. А если кто-то полюбит тебя — будь благодарным миру, но честным с собой. Впрочем, надеюсь, тебе хватит благоразумия не влюбляться слишком сильно, а то, что у тебя не будет за плечами тяжести наследства Ум-Тенебри, даст тебе шанс встретить своего человека, а не довольствоваться решением чужой хитрости и расчётливости. Любовь, которая может стать важной, тоже существует, но она такая редкость, что не стоит всерьёз об этом думать. Если судьба решит наказать тебя настоящей любовью, ты сразу поймёшь это и тебе придётся приложить все силы, чтобы просто выжить. Но, надеюсь, если такое и произойдёт с тобой, то не в ближайшие лет десять.

Кстати, я тебе никогда не говорил этого, но, наверное, важно, чтобы ты знал: я любил твою мать, и люблю, несмотря на то, что она нас бросила. И каждый раз, когда я видел твои серые глаза с чёрными точками, как будто нагретые солнцем камни в брызгах свежих чернил, я вспоминал её и в моей душе не было ненависти или обиды — только радость от того, что моему сыну достались самые прекрасные на свете глаза. Глупо так говорить, да и все так говорят, я знаю, но когда-нибудь ты поймёшь, что по-другому она не могла поступить. Она тоже любила нас с тобой, по-своему. Уж ты мне поверь, это одна из тех немногих вещей, которые я могу тебе гарантировать — из-за которой, возможно, мы и не стали идеальной семьёй. Но что есть, то есть, мы все друг друга стоим, и ты сможешь вскоре в этом убедиться.

Впрочем, я отвлёкся. Ещё советую тебе путешествовать, пока ты не найдёшь места, где тебе нужно будет задержаться, где ты каждое утро будешь просыпаться с лёгким удивлением и завистью к самому себе. Нет, вовсе не значит, что это место будет приятным и спокойным, скорее всего, наоборот, оно сначала покажется тебе мрачным и неприветливым, но — не зря ведь у тебя её глаза — я уверен, что ты сможешь разглядеть его, где бы оно ни было.

Если ты встретишь то, что будет казаться тебе невозможным, то прислушайся к себе и если услышишь, как твоё сердце с готовностью замирает, словно лодка перед порогом горной реки, — без раздумий бросайся в воду. Научись доверять своему голосу, но только тогда, когда этот голос действительно принадлежит тебе, а не тому, кто внутри тебя постоянно наблюдает, в надежде получше приспособиться к этому миру, запоминает чужие слова и советы вроде моих. Его слушай только в неважных вещах — надеюсь, со временем всё больше из того, что тебя окружает, перейдёт в этот разряд, освободив место для того, что ты действительно захочешь оставить себе.

Будь великодушен и милосерден, как настоящий Ум-Тенебри, даже в безвыходной ситуации. Признавая глупость фамильной гордости, я всё-таки не могу припомнить ни одного нашего предка, который был бы мелочным, злопамятным, расчётливым или жадным. Все, какие угодно пороки, только не эти.

Но пора завершать письмо. Слишком долгие наставления всегда становятся своей противоположностью. И тебе, и мне пора уже отправляться в путь. Цени, что у тебя есть отличный шанс совершить много ошибок — уверен, ты не преминешь им воспользоваться.

И знай, что я люблю тебя всем сердцем, сын. Даже если я не делаю этого так, как тебе бы хотелось. Мне, правда, очень жаль, что я не могу сказать тебе: «Что бы ни случилось, ты всегда можешь вернуться домой». Нет, ты не можешь, но у тебя есть целый мир, который — снова просто поверь мне — стоит намного большего, чем ты ожидаешь.

Астиан Ум-Тенебри, твой отец».

Унимо перечитал письмо ещё несколько раз, напрягая глаза в загустевших сумерках. Затем аккуратно сложил и сунул в карман куртки. Потом снова достал, развернул, пробежал взглядом — и положил обратно.

И тогда он впервые почувствовал это — то, как плавно и неодолимо мир уходит из-под ног, как падаешь в темноту, открываешь глаза, потом ещё раз, в ужасе, и ещё, и ещё — а потом замираешь на долю мгновения, чувствуя всем телом, что воздух вокруг разрежается, начинаешь задыхаться, а потом как будто выныриваешь — и видишь перед собой всё с кристальной чёткостью. Это уже много позже Унимо смог выделить эти этапы, но тогда, в первый раз, он почувствовал всё это вместе, будто скомканное в один большой шар весенней грязи, который сорвался с горы и со свистом прокатился по отставному наследнику Ум-Тенебри. Тогда ему показалось, что он почувствовал злость, жгучую ненависть к отцу, но, как ни странно, оставалось ощущение, что это было во многом всего лишь то, что он должен был почувствовать, то, что он думал, что должен почувствовать, — и одновременно дикий страх, реальный, как приставленный к горлу нож, страх, который не могут вызвать просто безрадостные картины будущего, возникающие в лишённом опоры воображении.

Он беспокойно оглянулся и вздрогнул, наткнувшись взглядом на Скрима, всё ещё неподвижно стоящего в стороне. Унимо удивился, как он не замечал раньше, какой устрашающий вид у секретаря отца. Как он мог считать его безобидным добряком? Теперь Унимо ясно видел, что перед ним чудовище. Такая перемена была тем более странной, что во внешности отцовского секретаря, кто бы он ни был, не поменялось ничего: те же прямые светлые волосы, вытянутое лицо, внимательные голубые глаза, тонкая линия губ… впрочем, да, на губах обозначилась лёгкая усмешка.

— Похоже, у вас проблемы, лори Ум-Тенебри? — произнёс Скрим скорее утвердительно, и его тон, как всегда, безукоризненно вежливый, показался Унимо весьма презрительным.

— Это не ваше дело! — воскликнул он.

Раньше у них никогда не было неприязни, Скрим даже учил Унимо письму и языкам, когда не был занят поручениями отца. Трудно было описать, что произошло, но Унимо знал точно: теперь перед ним совсем другой человек. Возможно, даже оборотень или наёмный убийца — эти нелепые мысли пронеслись в голове Нимо, оставив за собой неприятную мелкую дрожь.

— Вам не стоит меня бояться, я слишком многим обязан вашем отцу, — равнодушно заметил Скрим, смотря себе под ноги, — но на будущее я посоветовал бы вам быть более вежливым в той ситуации, в которой вы оказались. Вы в большой опасности, и это никак не связано с письмом вашего отца.

Унимо ничего не ответил, только продолжал молча смотреть на нескладную фигуру секретаря, которая раньше казалась ему смешной, а теперь будто излучала пугающую необъяснимую силу.

Не дождавшись ответа, Скрим продолжил:

— Вообще-то, сейчас следовало бы присмотреть за вами, но у меня нет на это ни времени, ни желания. Поэтому в течение ближайшего дня советую вам спрятаться подальше в лес и переждать. Если на это не хватит ума, то как можно меньше встречаться с людьми и как-то замаскировать этот невыносимо удивлённый вид, который выдаёт вас даже больше, чем куртка, украшенная серебром, которую я советовал бы хотя бы вывернуть наизнанку, — тут Скрим утвердил своё короткое наставление усмешкой и с интересом посмотрел на Унимо.

Младший Ум-Тенебри снова ничего не ответил, хотя в горле у него застряли слова возмущения вперемежку с вопросами об отце.

Кивнув — больше сам себе, чем собеседнику, — Скрим развернулся и быстро зашагал в сторону города. Когда печальный вестник скрылся из вида, Унимо прошёл несколько шагов по дороге, но быстро скатился в придорожную канаву, насколько это возможно было сделать бесшумно; ему казалось, что из-за каждого куста за ним наблюдает кто-то, похожий на Скрима. У него было такое ощущение, что его тошнит — он припал к земле и скорчился в судорожных, выворачивающих наизнанку рыданиях…

Когда Унимо поднялся, было уже совсем темно. Он выбрался, цепляясь пальцами за комья земли и глины на дорожной насыпи — и это показалось ему восхождением на маленькую гору. Тяжело дыша, Унимо оглянулся, но не увидел ничего. Точнее будет сказать, увидел ничего.

Он не первый раз оказывался ночью за городом: часто специально задерживался у Майти допоздна, чтобы пройти домой по дороге, которая в свете луны и звёзд казалась покрытой тонким слоем серебра, вдыхая свежий, пахнущий далёкими кострами пастухов и холодными ночными озёрами воздух, слушая всплески больших рыб и любуясь перемигиванием светлячков.

Унимо не сразу, но понял, в чём дело: не было ни луны, ни звёзд, ни даже светлячков. Напрасно он запрокидывал голову и кружился, рискуя тут же упасть от головокружения: ни луны, ни звёзд, ни ночных облаков, которые могли бы их скрывать, не было. Как не было никаких звуков, никаких проявлений жизни, кроме громкой и тяжёлой, словно кузнечный молот, работы его сердца. Унимо даже приложил руку к груди, надеясь успокоить его бешеное биение, — всё напрасно. Казалось, будто тяжёлая повозка потеряла управление на горной тропе и с грохотом неслась вниз, задевая по пути камни и вырывая с корнем низкие горные кустарники, чтобы неминуемо разбиться внизу, в ущелье.

Поскольку плоская поверхность под ногами была единственным, что ему осталось привычного, он пошёл по ней, наугад выбрав направление и надеясь, что идёт в сторону города. Впрочем, теперь было совершенно всё равно, куда направляться: в столицу его вели только невидимые нити воспоминаний, которые следовало разорвать как можно скорее.

Каждый шаг по тёмной дороге давался с трудом, как будто Унимо шёл по дну неподвижного озера и столп холодной воды давил на него, стремясь раздавить в мелкий речной песок и развеять по дну. Ум-Тенебри медленно и долго шёл и думал о том, что за почти пятнадцать лет так и не научился ничему важному или хотя бы полезному. У него не было тех изысканных знаний, которые для немногих избранных составляют радость человеческого бытия: он не разбирался ни в поэзии, ни в музыке, не знал древних языков и науки звёзд, науки рождения и превращения веществ, как не знал и многого другого. Так, читал урывками отовсюду — то, что его вдруг заинтересовывало, но через дигет[5] или два уже забывал о своём увлечении. Не имел он также и полезных людям занятий, которые могли бы помочь ему прожить без отцовского наследства и заслужить своё место в городе: он не знал ни искусства врачевания, ни кузнечного дела, ни каменного, ни пекарского, ни счетоводного, ни охранного… он не знал ничего, рассчитывая всю жизнь прожить на наследство Ум-Тенебри, когда-нибудь потом найти какую-нибудь подходящую должность, или пойти учиться, или путешествовать, или ещё что-нибудь придумать. От ясной картины своего недавнего будущего Унимо стало ещё хуже: если бы он и так не брёл в полной темноте, то наверняка бы заметил, что у него потемнело в глазах. Он видел себя таким ничтожным — очевидно, и мир перестал замечать его, не желая тратить на него драгоценный свет звёзд. Унимо вдруг почувствовал, что темнота никогда не закончится, что жизнь его закончена и он только по ужасной ошибке остался в этой непонятной пустоте, в которой каждый шаг приближает его к безумию. Но он всё равно упрямо шёл, по дороге, которая никуда не вела, такой одинокий и ненужный даже самой смерти…

Вспоминая ту ночь, Унимо никогда потом не мог точно сказать, сколько времени он шёл: время, казалось, тоже забыло о нём и ощутимо растягивалось, словно нити горячей сахарной патоки, превращая настоящее в нескончаемую пытку. В какой-то момент младший Ум-Тенебри решил сдаться, лечь прямо на пыльную дорогу и уснуть. Тогда единственная его надежда была на то, что он заснёт и никогда больше не проснётся, — потом он с удивлением вспоминал, какой светлой и притягательной казалась такая возможность. Скорее всего, ничего бы не произошло, если бы Унимо остановился, но он всерьёз боролся с этим искушением: ещё упрямее брёл вперёд, ещё чаще смотрел на небо в ожидании хотя бы одной звезды — и всё чаще спотыкался. В конце концов он спотыкался уже на каждом шагу, каждый раз — как маленькое прерванное падение, и снова, и опять. Унимо всерьёз разозлился на себя: «Ну хоть что-нибудь ты можешь сделать? Жалкий ты тип, ну хоть что-нибудь?!»

Бормоча как сумасшедший, Унимо вдруг увидел — как награду или наказание за своё упрямство — неяркий тёплый свет вдалеке. В любом случае нельзя было не идти на свет, совершенно невозможно: тогда Унимо до последней капли понял, как себя чувствуют мотыльки, фанатично летящие ночью на свет садовых фонарей.

Подойдя ближе, он разглядел, что это был свет костра, вокруг которого, судя по теням, сидели люди. За эти вечер и ночь Унимо потратил столько страха, что ничего не осталось, чтобы запретить ему приближаться к огню. Разбойники в Шестистороннем давно были редкостью, особенно в окрестностях столицы, а эти люди могли быть кем угодно: рыбаками, пастухами, компанией молодых горожан, выехавших на ночной пикник, заговорщиками. Унимо было всё равно — он решительно свернул с дороги, сбежал с насыпи и направился к костру. Стали слышны негромкие звуки флейты: вокруг костра сидели несколько человек, не больше десяти, и все они молча слушали флейтиста, белые, раскрашенные отблесками костра глаза которого выдавали слепого.

Унимо подошёл совсем близко, но никто не обратил на него внимания. Тогда он сел рядом с ближайшим человеком и огляделся. Соседкой Унимо в этом концертном зале под открытым небом оказалась женщина; огонь выхватывал из темноты её бледное лицо, крепко сжатые губы и широко распахнутые зелёные глаза. Она не отрываясь смотрела на флейтиста, отгороженного от неё костром, поэтому в глазах её плескались тёплые отсветы, а зрачки сжались до чёрных точек. Других зрителей Унимо не удалось разглядеть, и он попытался сосредоточиться на музыке. Флейтист играл хорошо: это можно было понять по тому, как не похоже на флейту было звучание этой волшебной мелодии. Казалось, как будто ему кто-то подыгрывает — но нет, все остальные были только слушателями. Даже ночные птицы с их тонкими скрипучими стонами-жалобами не были слышны. Даже рыбы, казалось, залегли на дно, чтобы всплеском не нарушить лёгкое течение музыки.

В тот самый момент, когда Унимо уже поддался этой волшебной атмосфере, создаваемой флейтой, костром и отступившей темнотой, почувствовал близость уютного сонного забытья и радость от своего волшебного освобождения, флейтист вдруг вскочил и бросил флейту в костёр, который радостно подхватил её и сгрыз, как пёс брошенную кость. Тут же, как будто сломалась главная деталь механизма, все вокруг посыпались, словно фигурки из картона от ветра. Унимо едва успел увидеть, как женщину рядом с ним бросило в костёр, словно она была тростниковой флейтой, как она невозможно медленно выбиралась из костра, так что даже Унимо успел броситься ей на помощь. Но женщина посмотрела на него таким злым взглядом, что он отпрянул от неё как от огня, который, впрочем, к тому времени уже едва тлел.

— Как ты смеешь мне мешать! — угрожающе прошипел слепой флейтист, шагнув через угли прямо к женщине, и его голос звучал таким чудовищным диссонансом, почти малой секундой, к ещё звенящему в воздухе голосу убитой флейты, что слушать его было физически невыносимо.

— Я хотела защитить его. Он здесь по ошибке, ты ведь видишь, — с трудом поднявшись и машинально вытирая перемазанные золой пальцы о чёрное платье, сказала она.

— Возможно, как и ты? — скривил губы флейтист.

Женщина полностью выпрямилась, и теперь было видно, как дрожат её плечи, руки, как вздрагивает подбородок. Дрожал и её голос, когда она ответила с вызовом:

— Возможно. Только это не тебе решать.

— Конечно, — неожиданно спокойно отозвался флейтист, — конечно, не мне, а ему. Ему решать. Только ошибки здесь — единственное, что невозможно, ты ведь знаешь это лучше других.

С этими словами он повернулся и зашагал в темноту. Его понурые плечи и безжизненно повисшая голова выражали, казалось, такую безысходность, что Унимо невольно пожалел этого вспыльчивого маэстро. Но едва он успел это ощутить, как его лицо обдало жаром от внезапно взвившегося столпа горящего воздуха, заставив его отпрянуть. Столп стремительно рос вверх и в стороны, победно потрескивая, окружая Унимо и женщину в чёрном стеной жадно шипящего огня. Унимо одёрнул руку, когда в неё попала шипящая искра. Взгляд женщины беспомощно метался по кольцу огня — она крутилась на месте, очевидно, пытаясь загородить собой Унимо, но ничего не получалось, потому что огонь был повсюду. Густой дым уже пробрался в лёгкие, от жара Ум-Тенебри закрыл глаза в ожидании неизбежного, чувствуя приятно прохладную ткань платья. Когда огонь стал уже лизать ботинки Унимо, как будто какая-то сила вздёрнула его вверх, всё выше и выше, — он открыл глаза и поразился, как высоко поднимался туннель из огня — казалось, до самых звёзд, которые теперь сияли привычной и такой непередаваемо возвышенной световой музыкой. Унимо чувствовал, как ветер развевает его волосы, но не мог понять, что с ним происходит. Рядом с собой он видел чёрного стрижа, отчаянно летящего к выходу из этой ловушки. Затем огненное кольцо стало бледнеть и распадаться — и где-то уже у самых-самых звёзд Унимо почувствовал, как жар отступает, оставшись ни с чем, а чёрный стриж рядом как будто ныряет, с наслаждением купаясь в холодном высоком воздухе.

И тут Унимо наконец потерял сознание, ничуть не заботясь о том, на какой необыкновенной высоте над землёй он находится.

1.1.2. Heu quam est timendus qui mori tutus putat[6]

Морео Кошачий Бог пробирался по центральной канализации Тар-Кахола, оправдывая своё прозвище: к нему, как тени, сбегались многочисленные коты и кошки — обитатели городских подвалов. Он каждой уделял внимание, говорил какие-то только ему и, возможно, кошкам понятные слова и выдавал изысканное угощение из свежих рыбьих голов и внутренностей, которые он выпросил у знакомого рыбака на причале Кахольского озера. Огромный мешок, в котором он тащил своё богатство по скользким подземным туннелям, порвался в нескольких местах, так что вся одежда Морео была испачкана в слизи и чешуе, и, когда он проходил под люками, в которые проникал свет луны, он светился и сиял не хуже, чем Рыцари Защитника. Под одним из таких люков он остановился и посмотрел вверх, прислушиваясь. Неизвестно, что он там увидел, но он тут же сел на корточки чуть в стороне от полосок света и принялся ждать. По его лицу трудно было определить возраст: он был давно не брит, а отросшие волосы падали на лицо. Только вблизи можно было понять, что волосы светлые: настолько они были испачканы в земле и ржавчине; видимо, в поисках своих друзей ему приходилось пробираться по самым узким ходам.

Кошки сначала сновали вокруг, но со временем, когда поняли, что угощение закончилось, стали исчезать по своим делам в узких, расходящихся паутиной туннелях. Только одна кошка — маленькая и чёрная, с белым пятном на груди — забралась на колени к Морео. Он ласково гладил её, приговаривая всё такие же непонятные слова.

Через какое-то время в тишине бегущей воды и возни крыс в туннелях послышался посторонний металлический звук. Морео аккуратно взял на руки кошку, бесшумно поднялся и отступил чуть дальше в темноту. Его движения были точными, но по-кошачьи бесшумными и непринуждёнными.

Тем временем металлический звук усилился и стало ясно: кто-то наверху открывал люк, причём делал это торопливо и весьма неумело. Наконец люк поддался и с лязгом отлетел в сторону. Наверху замерли: видимо, взломщик канализационных люков остановился прислушаться, не привлёк ли чьё-нибудь внимание своими неловкими действиями. Морео по-прежнему стоял в темноте, только выпустил из рук кошку, которая тут же скрылась по следам своих сородичей, и был похож на кота, застывшего перед прыжком.

Голова того, кто затаился наверху, опасливо сунулась в открытый люк. Морео видел, как человек поморщился от запаха и принялся шарить взглядом по туннелю. Когда он нашёл то, что нужно было — неширокую, но глубокую канаву со сточными водами, главную реку этого подземного царства, — он спустил в люк небольшой серый свёрток и, размахнувшись, бросил его точно в воду, а затем, с суетливой поспешностью вора, отпрянул и стал закрывать решётку люка.

«Меткий, мерзавец», — подумал Морео и одним широким прыжком очутился у свёртка, который уже подхватило зловонное течение. Ткань начала намокать: ещё немного — и она со всем содержимым опустилась бы на дно этого сточного могильника. Морео одной рукой выхватил свёрток, бережно положил его подальше от канавы и развернул, с трудом осилив туго завязанный узел. В свёртке было четверо новорождённых котят: они тут же жалобно запищали и стали ползать, перебирая маленькими и прозрачными, словно у древних подводных ящериц, лапками, натыкаясь друг на друга и на руки Морео. Слепые и беспомощные, они уже успели увидеть и жестокость, и милосердие мира, в который их швырнула равнодушная жизнь.

Услышав писк, не успевшая далеко убежать чёрная кошка, повинуясь древнему материнскому зову, вернулась и тут же принялась вылизывать и кормить котят, а Морео сел рядом и прикрыл глаза. Но отдыхал он недолго: прошептав чёрной кошке что-то, что можно было понять как: «Ты ведь о них позаботишься, правда?» — он встал и полез вверх, к люку, цепляясь за скользкие каменные выступы.

Отодвинуть решётчатый люк снизу было не так легко, как сверху, — но Морео, привычный к таким приключениям, справился с этим и выбрался, тяжело дыша, на пустынную улицу ночного города, воздух которой, после сырого и затхлого воздуха канализаций, казался свежее знаменитого воздуха Горной стороны. Если бы кто-то суеверный увидел картину появления Кошачьего Бога, он бросился бы бежать со всех ног, на ходу повторяя имя Защитника. Но никого не было: тот, кто совершил своё чёрное дело, уже скрылся за поворотами старинных извилистых улиц центра Тар-Кахола.

Тем не менее хищная улыбка на лице Морео не оставляла сомнений: ничто не поможет убийце укрыться от божественного гнева. Кошачий Бог закрыл глаза и сосредоточился, протягивая нить своей ненависти от места злодеяния к человеку, и стремительной тенью бросился в лабиринт улиц, безошибочно выбирая кратчайшую дорогу.

Морео нагнал убийцу на площади Рыцарей Защитника — небольшой и уютной, с изящным фонтаном, возле которого вечерами часто собирались уличные музыканты и поэты и их поклонники. Увидев свою жертву, Кошачий Бог остановился и стал осторожно пробираться вдоль стены. Можно было даже не особенно таиться: звуки падающей воды удачно скрадывали все перемещения. Дождавшись, когда человек стал, озираясь, переходить площадь, Морео скользнул к фонтану, незаметно обошёл его, скрываемый потоком воды, и неспешно вышел под свет фонаря. Человек чуть не налетел на Морео, резко остановился и закричал. Кошачий Бог едва удержался, чтобы не зевнуть от скуки: вся эта последовательность неловких и бессмысленных действий человечков была ему хорошо известна. Он протянул руку, взял свою добычу за шкирку, как котёнка, и оба они провалились в сырую, пахнущую кошками и стоячей водой темноту.

Постепенно глаза привыкали к окружавшему мраку и жадно улавливали частицы света из далёкого люка, позволяя выхватить из черноты небольшое пространство вокруг. Морео, привычный к подземному мраку, уже вовсю разглядывал своего пленника, когда тот только беспомощно протирал глаза и крутил головой, словно стараясь сбросить невидимую повязку. Он был молод, его аккуратная стрижка, чистые, ухоженные руки и удобная, но не лишённая претензий на изысканность одежда выдавали человека не богатого и не бедного, не занятого физическим трудом: возможно, писарь или охранник (нет, охранник всё-таки вряд ли, слишком слабоват на вид), или лавочник. Впрочем, это было всё равно: Морео лениво прокручивал в голове эти наблюдения только по привычке, ожидая, пока человечек придёт в себя.

— Кто… кто вы? Что это всё значит?! — сдавленным шёпотом произнёс кошачий убийца, всё ещё воображая, будто имеет право задавать вопросы.

— Я — тот, кто хочет убить тебя за то, что ты сгубил ни в чём не повинные кошачьи души, — сказал Морео. И тут же поправился, вспомнив о законах здешнего мира: — Точнее, бросил их в сточные воды, чтобы они утонули.

Пленник снова закрутил головой — на этот раз, видимо, в надежде разорвать пелену безумия, которую на него набросил этот страшный тип из подземелий. И неожиданно для себя стал сбивчиво оправдываться:

— Сам я не хотел этого делать, но жена… сказала, что малышу будет вредно, столько кошек в доме, а нашу Мару она не хотела выбрасывать, хотела, чтобы та оставалась ловить мышей… поэтому нельзя было просто оставить их во дворе. Она бы убежала…

Человек замолчал, уставившись на Морео, который стоял рядом, прикрыв глаза. Он слышал немало таких историй, и эта ничем не отличалась: была такой же жалкой, как и все остальные, если бы их слышал тот, кто может испытывать жалость. А для того, кто может испытывать удивление, показалось бы удивительным, насколько быстро грозные убийцы превращаются в дрожащих, заикающихся и беспомощных жертв. Для Морео детали были несущественны, и он резюмировал:

— То есть ты хотел убить невинные души для собственного удобства.

Поняв наконец, что перед ним сумасшедший, пленник Кошачьего Бога решился на отчаянное сопротивление, несмотря на то, что его ужас в этой темноте был ощутим на ощупь. Он оттолкнул подземного безумца и бросился бежать в сторону тусклого света — но в то же мгновение Морео широко открыл глаза, а его удирающая добыча свалилась на пол, скорчившись от боли.

— Ты не сможешь убежать от меня здесь, — спокойно сказал Морео, подходя к нему. — Твоё отчаянное желание выжить гораздо слабее моей самой обычной ненависти, так что всё кончено.

Человек в ужасе посмотрел на Кошачьего Бога и понял со всей непоправимой ясностью, что к нему пришла смерть.

Морео усмехнулся, подумав, что был бы отличным помощником Смерти. Если бы у него хватило на это воображения, выдержки и чувства юмора настоящего волшебника. Но для такого даже он был слишком слаб. Поэтому приходилось импровизировать и заниматься самоуправством.

— Твоя жалкая душа не заслуживает этого роскошного тела, — сказал Морео, — а твой страх потерять его настолько велик, что не вмещается в него. Поэтому вот тебе новое, подходящее тело — хочу, чтобы оно стало твоим! — с этими словами Кошачий Бог со скоростью смертельного прыжка бросил в свою жертву неизвестно откуда взявшуюся дохлую крысу.

Человек только коротко дёрнулся и тут же застыл, а выражение его лица ни у кого не оставило бы сомнений: он умер от ужаса.

Крыса, которую бросил Морео, напротив, пискнула и зашевелила лапами. Со свойственной её роду живучестью, спустя секунду она уже поднялась на лапы и деловито потягивала воздух, выбирая, откуда доносится самый аппетитный и свежий запах разложения.

— Хочу, чтобы ты жил тут, — пробормотал Морео, оценивающе смотря на крысу, — один месяц. И если тебя не поймают мои друзья, можешь вернуться в своё прежнее тело, которое останется тут и будет невредимо. Но будь осторожен, — добавил он, невесело усмехнувшись, — они все уверены, что имеют полное право съесть тебя, если ты снова окажешься слабее.

Крыса ещё немного покрутила головой, затем, видимо, выбрав самый заманчивый запах, нырнула в один из узких туннелей канализации.

Кошачий Бог, наконец, мог позволить себе отдохнуть: он тяжело опустился у каменной стены, не замечая, как за воротник рубашки с камней стекают ледяные капли. Он думал о том, во что превратилась теперь его жизнь. Что же, он не мог жаловаться: он сам последовательно выбирал всё это. Здесь всегда выбираешь сам, в отличие от жизни там, на поверхности, где всё уже решено за тебя, — но вернуться туда означало для него предательство. Да и сил на это уже почти не оставалось. Смерть казалась ему такой желанной, но пока, видимо, сила его ненависти была ещё несравнимо больше, не оставляя ему надежды на скорое избавление.

Течение сумрачных мыслей Морео снова потревожил какой-то звук. «Что, опять?» — в ярости подумал он. Но на этот раз не нужно было гнаться за нарушителем спокойствия: тот явился к Кошачьему Богу сам. Человек был уже близко, он шёл в темноте — не так ловко, как Морео, но сносно для обитателя поверхности. Морео тяжело вздохнул, узнавая походку, и поднялся навстречу непрошенному гостю.

— Здравствуй, Морео Кошачий Бог, — сказал гость. Его голос звучал спокойно, хотя путешествие в темноте давало о себе знать: дыхание немного сбивалось, взгляд долго блуждал вдоль стены, прежде чем различить силуэт человека.

— Здравствуй, Грави Эгрото, Великий Врачеватель Душ, но мою душу ты не получишь, — решительно ответил Морео. И, помолчав, добавил тише: — По крайней мере, так просто.

Конечно, он ясно видел в этой темноте, что вздумай Грави действительно сейчас забрать его душу, у него бы это получилось. Конечно, это было бы не так легко, как справиться с убийцей котят: Морео сопротивлялся бы изо всех сил, — но результат был бы тот же самый.

Грави Эгрото мрачно разглядывал Кошачьего Бога, как будто действительно решал, не стоит ли направить этого несговорчивого пациента на принудительное лечение — скольких проблем тогда можно было бы избежать. Но всё-таки Врачеватель сказал, что и собирался, когда задумывал направиться сюда:

— Я пришёл к тебе как друг. Прошу, не искушай меня, — добавил он предостерегающе.

Но Морео не послушал предостережения — слишком уж он вжился в свою роль и слишком долго общался только с теми, кто слабее.

— Конечно, мне очень лестно слышать, что Великий Врачеватель считает меня своим другом. Но, боюсь, у меня давно уже нет друзей, — с картинным сожалением покачал головой Морео.

Грави был в ярости — это стало понятно, как только он заговорил.

— Я сказал, что пришёл к тебе как друг, — с нажимом повторил Врачеватель. — Я хочу, чтобы ты меня выслушал. И я хочу, чтобы ты перестал вести себя как избалованный ребёнок.

Этих спокойно произнесённых слов оказалось достаточно, чтобы Морео почувствовал себя крысой, загнанной в угол десятком котов. Давно забытое ощущение перекрученных нитей болезненно ясного сознания, концентрированного страха, упущенных возможностей, запоздалой досады на самого себя, невыносимое, обжигающее прикосновение чужой воли, сминающей твою реальность как ненужный черновик… это было только предупреждение, но Морео мгновенно вспомнил всё — и, как ни странно, ему захотелось вернуться.

«Шоковая терапия в тяжёлых случаях бывает оправданной», — отметил в своём внутреннем врачевательском блокноте Грави, наблюдая за тем, как Морео возвращается, с трудом приходит в себя. Бедолаге пришлось так долго зализывать раны после произошедшего с ним три года назад (Эгрото мог бы сравнить это с одновременным переломом всех костей тела), что вряд ли можно было бы сейчас требовать от него большего. Врачеватель внутри Грави привычно взял верх над Игроком, и он повторил третий раз, уже гораздо мягче:

— Я хочу, чтобы ты считал меня своим другом, если захочешь, — и выдохнул.

Игрок в нём запротестовал: ну как же, победа была так близка — рукой подать — и так всё испортить, поддаться этому мальчишке, да ещё дать ему парочку козырей в придачу! Не сомневайся, он бы тебя не пожалел! Но Врачеватель уже привык к такому возмущённому недовольству своего Игрока — и всегда оказывался сильнее. Не зря он был Великим Врачевателем: его жалость, в отличие от жалости других, никогда не была только ядом, но всегда — ещё и лекарством.

— Я что-то подзабыл: друзья всегда выкручивают руки, чтобы доказать свою дружбу? — спросил побледневший Морео.

Это был всё тот же язвительный и диковатый Кошачий Бог, но за его словами теперь не было той стены, о которую разбивались все чужие слова. И он, несомненно, оценил жертву Игрока Грави. На языке кошачьих образов он мог бы сравнить это с чувствами кота, у которого прямо из пасти вырвали перепуганную, но живую и невредимую мышь.

— Как это ни странно, с моими друзьями — приходится довольно часто, — усмехнулся Грави.

Теперь, когда Морео был готов слушать, напряжение немного отпустило Врачевателя.

Кошачий Бог стоял, прислонившись к стене, и ждал. Более того, ему, казалось, было интересно, что скажет Великий Врачеватель, для чего он лично явился в эти грязные подвалы.

Это было даже больше, чем Грави мог представлять в своих самых смелых прогнозах, поэтому — лекарский опыт подсказывал ему — начинать следовало с самого горького лекарства:

— Я знал много… немало тех, кто пытался жить здесь ненавистью. Иногда они были даже сильны… сначала… иногда им удавалось зайти довольно далеко, удавалось побеждать. Но всегда это были люди болезни. Поэтому я всегда был сильнее рядом с ними — хотя вообще-то не очень люблю эти игры. И я думаю, что так нельзя получить настоящей силы — все эти люди просто пытались заглушить свою боль, вот в чём была их истинная цель.

Как и предполагалось, Морео это не понравилось. Очень не понравилось. Но он, скривившись, всё же проглотил тошнотворное снадобье, горькое, как порошок корня аира. И, как полагается, отыгрался на лекаре.

— Если бы я не знал, кто ты, подумал бы, что со мной говорит не знающий правил новичок, — прошипел Морео.

— Я знаю, — тихо отозвался Грави, — поэтому я никогда больше не скажу тебе этого.

Какое-то время два человека в грязном полумраке городской канализации просто молчали, избегая смотреть друг на друга. Их молчание было неловким и напряжённым, и все местные кошки чувствовали это высокое напряжение, опасаясь приближаться теперь к своему богу. «Кажется, у него неприятности», — могли бы подумать они. Когда у богов неприятности, впору ожидать самого худшего: возможно, и рыбьих голов больше не будет. Но одно из главных правил кошачьей мудрости гласило: может появиться и новый бог, а потерянную даже одну из жизней уже никогда не вернёшь.

— Если ты… я хотел предложить тебе кое-что — за этим, собственно, и пришёл, — произнёс наконец Грави. Он всегда становился немного косноязычным, когда приходилось долго разговаривать с пациентами, вместо того чтобы лечить их. — Здесь многие из тех, кто собирает знания, хотели бы научиться говорить с животными. И я знаю только одного человека, который действительно это умеет.

Губы Морео растянулись в широкой улыбке, которая напомнила Грави свежий разрез скальпелем на голом бледном теле утопленника, а яркие голубые глаза стали темнее мрака, клубившегося по углам, когда Кошачий Бог сказал:

— О, передай им, что это очень просто. Достаточно всего лишь превратить самого дорогого им человека в какое-нибудь животное.

1.2 Realibus[7]

1.2.1. Auspicia sunt fausta[8]

Унимо Ум-Тенебри проснулся от головной боли, острой, как иглы хорошего портного. Он поморщился, но всё же приподнялся, чтобы понять, где проснулся; то, что вчера он лишился отца и дома и чудом избежал смерти в огне, не пришлось вспоминать долго — это знание стояло теперь прямо перед его носом каменной стеной, в которой он мог разглядеть мельчайшую трещину. Но в то же время недавнее прошлое как будто отдалилось — точнее, как будто он только что прочитал об этом в книге, и эхо прочитанных слов ещё звучало в его голове. «Причиняя ужасную боль, гораздо хуже того случая, когда я на спор с Майти выпил вина», — мысленно отметил Унимо. Думать было очень сложно и — снова к нему явился этот образ — напоминало написание слов и предложений на бумаге. Как будто в его голове завёлся собственный секретарь, который сердито махал руками, давая знак мыслить медленнее, чтобы в точности записать каждую незначительную фразу, всплывающую на поверхность сознания. «Секретарь», — вспомнив Скрима, Унимо снова поморщился и подумал, что если секретарь отца так изменился, то, может, и отец тоже был вовсе не тем, кем притворялся все эти годы. Хотя это было ясно и по письму: собственный сын оказался настолько глуп, что отцу пришлось излагать всё в письменном виде. Это, конечно, сам Унимо подумал так, как и то, что всё-таки вряд ли это было справедливо. И даже чуть улыбнулся, представив, как должен был справиться секретарь с записью таких нескладных мыслей.

На нём по-прежнему была зелёная куртка, но он заметил, что несколько серебряных колец оторвались — видимо, когда он спасался от огня. «Когда меня спасали от огня», — мысленно поправил себя Унимо. Письмо всё ещё оставалось в кармане куртки, но Ум-Тенебри, нащупав его, не стал доставать и разворачивать.

Комната, в которой он проснулся, была небольшой и небогатой, вся мебель — кровать, стол и два стула — была сделана из склеенного дерева, окна были открыты и выходили на городские улицы, скорее всего, где-то в центре, поскольку то и дело раздавались крики утренних уличных торговцев, которые обычно сначала обходили окраины, терявшие волшебство утреннего сна раньше, а потом, двигаясь по спирали столичных улиц, приходили в центр, гружённые свежими витыми пирожками с ягодным кремом, солёными рогаликами, свежим молоком из окрестных деревень, жареными горными орехами и высокими кувшинами с кислым соком зеленики[9].

Унимо заснул в одежде, но кто-то, очевидно, принёс его сюда и снял с него ботинки, которые обнаружились тут же, под кроватью. Этот кто-то оказал ему большую услугу, поэтому следовало найти его и поблагодарить: вежливость и благодарность за любое добро была сильной стороной Ум-Тенебри, странно сочетаясь со вспыльчивым и упрямым характером некоторых предков. Унимо надел ботинки, расправил помятую одежду и, обнаружив в углу кувшин с водой, стал умываться, с наслаждением погружая лицо с по-прежнему горящими от боли висками в прохладную воду. Увлечённый этим занятием, он не заметил, как кто-то вошёл. Только услышав негромкий перестук пальцами по стене, он вздрогнул, опрокинув глиняную чашу для умывания, и резко развернулся. На пороге стояла женщина — несомненно, та, которую он видел вчера, но выглядела она гораздо спокойнее и увереннее, по-хозяйски. Унимо заметил, что на ней был передник, весь в муке, о который она небрежно вытирала руки, и вспомнил, как вчера она таким же движением вытирала о платье длинные белые пальцы, испачканные в золе.

Женщина заговорила первой, продолжая насмешливо смотреть на испуганного мальчишку:

— Извини, после того как мне пришлось тащить тебя на руках, а потом разувать, как какая-нибудь верная жена напившегося до беспамятства муженька, я позволила себе войти, не услышав ответа на стук. Проверить, всё ли с тобой в порядке. Вчера это было… неочевидно.

Её зелёные глаза, хоть и были насмешливо прищурены, но излучали колючую, грубоватую доброту, известную Унимо по взгляду, которым иногда смотрел на него отец, будто говоря: «Да, ты натворил неизвестно чего, но ты мой любимый сын, и как вот прикажешь на тебя сердиться».

— Лири[10], я… меня… моё имя Унимо Ум-Тенебри, и я очень благодарен вам за то, что вы спасли меня, и сожалею о причинённых неудобствах, — наконец совладал с собой Унимо. Сначала он хотел умолчать о своём настоящем имени, но потом подумал, что это будет несправедливо по отношению к той, которая спасла его от смерти.

Женщина удивлённо приподняла брови, потом нахмурилась и, наконец, усмехнулась:

— «Лири», надо же… Меня зовут Тэлифо Хирунди, можно просто Тэлли, но уж точно не «лири». В приюте, в котором я воспитывалась, такое обращение считалось верхом издевательства. И кстати, давай уж на «ты», иначе мне придётся величать тебя «лори», что, согласись, в наших обстоятельствах несколько неуместно. Я — владелица этой маленькой булочной с двумя комнатами — убежищами для нежданных постояльцев вроде тебя. И ещё я делаю самые вкусные на этой стороне старого города пирожки с зеленикой. Это всё, что тебе нужно знать обо мне, а теперь пойдём — поможешь мне по хозяйству. Хоть ты и шейлир, но у меня такое чувство, что заплатить за комнату тебе нечем, — проницательно добавила она.

— У меня есть серебряные кольца, — смущённо сказал Унимо, показывая на свою куртку, — они из настоящего серебра.

В ответ Тэлли фыркнула, развернулась и бросила уже через плечо:

— Советую тебе никому не говорить об этом. И не разбазаривать всё, что у тебя осталось, при первом удобном случае. Всё равно их не хватит, если ты действительно задумаешь расплатиться со мной. И — да, лучше надень куртку наизнанку.

— Я вовсе не… я просто… я буду рад вам помочь… тебе помочь, — запинаясь, Унимо убрал чашу для умывания и поспешил вслед за насмешливой хозяйкой.

Внизу было прохладно и сумрачно: ставни на окнах, выходящих на солнечную сторону, были предусмотрительно прикрыты от по-весеннему яркого утреннего солнца. Булочная была небольшой, немалую часть её занимала печь, украшенная разноцветной каменной плиткой, посередине стоял массивный низкий стол из тёмного дерева, ближе ко входу — несколько столов поменьше с мягкими плетёными креслами, отделённые от кухни высокой деревянной стойкой с баночками и бутылками всевозможных форм и размеров.

— Как тебе? — спросила Тэлли, когда они спустились вниз по крутой, как трап на корабле, деревянной лестнице: очевидно, при её устройстве удобство постояльцев уступало соображениям экономии места.

— Очень… уютно, — вежливо ответил Унимо. Он напряжённо думал, как лучше задать вопрос о произошедшем вчера — так, чтобы получить ответ.

— Не роскошно, конечно, но зато я здесь сама себе хозяйка, — бормотала она, принявшись месить брошенное тесто.

— Чем вам… тебе помочь? — спросил Унимо.

Тэлли коротко взглянула на него и улыбнулась:

— Можешь подмести здесь, метла вон там, — кивнула она в сторону небольшой низенькой двери, ведущей, видимо, в чулан. — А потом поможешь мне перебрать зеленику.

Унимо с готовностью кивнул. Разумеется, дома он никогда не занимался ничем подобным, хотя несколько раз отец заставлял его самого убираться в комнате, когда после очередной его шалости оставалось слишком много перьев, обрывков бумаги, рассыпанных по ковру конфет. Но, конечно, не было ничего сложного в том, чтобы подмести такое небольшое помещение, тем более Унимо, видимо, следовало теперь привыкать к физической работе. Закончив подметать, он, по просьбе Тэлли, расставил на столах свежие цветы на высоких ломких стеблях из одной большой вазы на стойке и принёс из чулана корзину свежей зеленики. Эта ягода появлялась из-под снега с первыми лучами солнца в горах, и её терпкий кислый вкус был знаком всем жителям Тар-Кахола как вкус весны.

Когда они с Тэлли принялись перебирать зеленику от черешков, Унимо наконец решился:

— Тэлли, ты… могла бы рассказать мне о том, что произошло вчера?

Женщина усмехнулась:

— Долго же ты решался. И правильнее будет сказать: «Я хочу, чтобы ты рассказала мне о том, что произошло вчера», особенно… особенно в местах вроде того, где мы были вчера. Просто запомни.

— А где мы были вчера? — мгновенно уцепился Нимо. — И кто был тот человек с флейтой? И как нам удалось спастись? Это магия, да?

Тэлли засмеялась и замахала руками, но Унимо заметил, что её глаза были печальны.

— Эй, не так быстро. Тебе ведь нужна правда? — загадочно уточнила она.

— Ну конечно! — наивно воскликнул Унимо.

— Так вот, правда состоит в том, что я не могу об этом говорить, — хмуро закончила Тэлли, хотя её немного позабавило то, как легко Ум-Тенебри попался на приманку.

Унимо, как и полагалось, разочарованно и удивлённо посмотрел на неё:

— Почему не можешь?

— Потому что мне нельзя, — ещё более угрюмо отозвалась Тэлли, давая понять, что это не шутка.

— Никто не может запретить человеку говорить, ты просто не хочешь мне рассказывать, — нахмурился Унимо. Всё-таки ещё совсем недавно он получал ответы на все свои вопросы. Ну, или почти на все.

Тэлифо вдохнула и положила перепачканные в зеленике руки на колени:

— Я понимаю, что это звучит не очень. Меня саму в детстве ужасно раздражало, когда мне говорили: «Вырастешь — узнаешь», но это не тот случай. Я действительно не могу рассказать тебе ничего, иначе меня ждут серьёзные неприятности, — тут она снова нахмурилась. — Просто поверь мне.

Унимо заметил, что в последнее время его часто просят «поверить», не давая ни объяснений, ни других вариантов. Как в игре «верю-не-верю», когда ты понимаешь, что любой твой ответ приведёт к поражению, и всё равно должен выбрать.

— Но зато, — продолжала Тэлли, — зато я знаю человека, который лучше всех мог бы тебе это объяснить. Который может объяснить всё на свете.

«Но никогда не станет этого делать. Если не захочет», — закончила про себя Тэлли. Её совсем чуть-чуть мучила совесть, оттого что она так легко обводит вокруг пальца почти ребёнка, но упустить этот шанс она не могла.

— Кто он? — спросил Унимо без особой надежды, хорошо помня вопрос про «правду».

— Он? Ну, он великий человек. Он знает всё, или почти всё. Он мог бы управлять миром, но ему это не нужно.

«Странно тогда, что про него не пишут в газетах», — мрачно подумал Унимо, но вслух спросил:

— Он маг?

— Магии не существует. Ты разве не знаешь? — лукаво поинтересовалась Тэлли.

— Тогда как мы вырвались из того огня вчера? Может быть, сам Защитник прилетел за нами, бросив все дела, чтобы вытащить нас? — огрызнулся Нимо.

— Да ты ещё и безбожник, оказывается, — укоризненно заметила Тэлли.

— Нет, я… я только… я знаю, что вчера это была магия, — упрямо сказал Унимо.

— И так мы вернулись снова в первый акт, действующие лица те же, — вздохнула Тэлли и занялась тестом для пирожков, которое к тому времени уже поднялось. Ловкими движениями она раскатала тесто и разделила его на ровные прямоугольники, приготовила начинку, добавив к зеленике сахара, немного соли и пряностей, вылепила красивые завитые с двух сторон пирожки и отправила их в печь.

— Сегодня получатся не самыми вкусными, — вздохнув, сказала она. И добавила вдруг совершенно серьёзно: — А магии действительно не существует, можешь мне поверить.

По крайней мере насчёт пирожков Тэлли ошиблась: они были превосходны. Самые вкусные пирожки, которые пробовал Нимо — а он перепробовал немало, когда гулял по городу, забывая об обеде, а в кармане всегда звенели отцовские монеты.

Закончив работу, оба пристроились за одним из столов для посетителей и пили кофе с горячими, только из печи, ароматными пирожками, щедро наполненными ягодами и чуть кисловатым пряным сиропом. Несмотря на лёгкое взаимное недовольство от недавнего разговора, они пили кофе и болтали вполне по-дружески. Унимо вкратце рассказал свою историю, умолчав об ужасе, который сковал его на дороге. Тэлли слушала внимательно и заинтересованно, задавала вопросы. Особенно её интересовало, как именно он оказался на дороге, которая привела его к костру.

— Тэлли, не могла бы ты… то есть я хотел спросить, можно ли мне остаться у тебя на несколько дней, пока… пока я не найду что-нибудь? — дожевав третий пирожок, спросил Унимо.

— Конечно, можно, — великодушно согласилась Тэлли. — Мне даже нравится твоя компания, хотя обычно я предпочитаю быть одна. Если будешь себя хорошо вести, я, возможно, даже буду угощать тебя кофе с пирожками по утрам.

Ровно в полдесятого, когда даже аристократы центра Тар-Кахола начинали ворочаться в своих постелях и неспешно просыпаться, Тэлифо открыла двери своей булочной для первых посетителей, а Унимо, помахав ей и пожелав удачи, отправился в город по совершенно непривычным для себя делам: искать работу и ночлег. Он вывернул свою куртку наизнанку, перед этим срезав пару серебряных колец, чтобы продать их и получить деньги на первое время.

Вся пружинистая уверенность в своих силах, предоставленная в долг молодостью и невероятным везением, испарялась по мере того, как Унимо уходил дальше от приветливой булочной Тэлли. Вчера он был слишком напуган и сбит с толку, чтобы до конца осознать своё новое положение в неформальной, но довольно строгой иерархии гильдии горожан (разобраться в ней тому, кто не прожил всю жизнь в Тар-Кахоле, было довольно сложно, потому что учитывалось очень много различных факторов, так что в итоге сын фонарщика, например, мог занимать положение выше капитана королевского гарнизона, но ниже трубочиста). Теперь настало время признать, что оно было незавидным. Если бы Унимо родился в семье лавочника, или пекаря, или рыбака, он бы точно знал, что рано или поздно придётся зарабатывать на хлеб самому, да и выбор достойного занятия не был бы для него так сложен. Отец или мать передали бы ему секреты своего мастерства или отправили в ученики к более успешному соседу — но в любом случае он бы занимался тем, что успел принять как свою судьбу. А если бы и выбрал что-то другое, — например, уйти бродить по городам Королевства с уличными музыкантами, — то это был бы его собственный выбор. Унимо же не дали ни выбора, ни знакомой дороги, просто вытолкнув его на полном ходу из кареты.

Неудивительно, что такие мысли незаметно привели Унимо прямо к своему дому. То есть к фамильному дому Ум-Тенебри в центре Тар-Кахола. «Отличное всё-таки место», — подумал Унимо, как будто первый раз смотря на возникший в конце улицы трёхэтажный дом с башенками. Дом стоял через два переулка от Кахольского озера, на холме, так что даже со второго этажа открывался замечательный вид на разноцветные черепичные крыши, ступеньками скользящие к тёмно-синей глади озера, окружённого изумрудным кольцом деревьев, а с башенок можно было разглядеть даже покрытые туманом вершины Невысоких гор. Унимо всегда нравилось, что Тар-Кахол вырос на холмах: так даже высокие и скучные здания окраин не скрывали его красоты, достаточно было только забраться чуть повыше и покрутить головой, а вечерами, когда туман от озера постепенно поднимался выше, казалось, что огоньки фонарей и окон висят в воздухе, и город смотрелся волшебным и невесомым. Хотя многие ругали первого короля Шестистороннего Королевства за такой выбор места для столицы, особенно когда наступало снежное время и некоторые мостовые превращались в ледяные горки, на радость Тар-Кахольских детей.

Да и сам дом был бы прекрасен, даже если бы он стоял в пустыне: прадед Унимо заказал проект этого дома у знаменитого мастера Орбина, который был известен тем, что отказался работать над новым королевским дворцом, когда король заявил ему, что предложенный мастером проект «немного простоват». Зато у мастера появилось время, чтобы создать несколько десятков домов для понимающей тонкое монументальное искусство градостроения столичной знати — теперь эти дома были разбросаны по всему центру и были легко узнаваемы, несмотря на то, что были похожи друг на друга не больше, чем ноты одной гаммы.

Дом Ум-Тенебри напоминал маленький замок, в нём сочетались строгость Горной стороны и свежий, терпкий воздух далёких путешествий, принесённый с морского побережья. Стены дома были из светло-серого камня, шершавая, нарочно не обработанная поверхность которого создавала видимость настоящей дикой скалы, что потрясающе смотрелось посередине шумного города, а отделка ворот, высоких окон и крыш разной высоты, которые, как волны, плавно набегали одна на другую, из разноцветной мозаики самых удивительных оттенков жёлтого, зелёного и синего и тщательно вырезанных фигурок морских обитателей не давала ни малейшей возможности усомниться: эту скалу создавал настоящий мастер своего дела.

В общем, Унимо стоял и совершенно по-детски любовался домом, который когда-то был его домом — со всеми башенками, в которых было так удобно прятаться и смотреть на звёзды по ночам, фигурками морских коньков и глубоководных рыб, которые казались маленькому Унимо сказочными чудовищами, с небольшим заросшим садом, по тропинкам которого он делал свои первые шаги…

— Доброе утро, могу я вам чем-то помочь, тар[11]?

Из-за невысокой ограды сада (старший Ум-Тенебри всегда говорил, что не дело отгораживаться от города, являясь его частью, когда ему предлагали сделать забор повыше, как у соседей) показалась женщина в белом переднике с вышитым птенцом иволги — символом служителей детского приюта в Тар-Кахоле, знаменитого во всём Шестистороннем Королевстве. Нередко несчастные матери проделывали значительный путь из других сторон Королевства, чтобы оставить своего ребёнка именно в Тар-Кахоле, поскольку знали, что тогда он обязательно попадёт в лучший в Королевстве городской приют. Женщина обратилась к Унимо вежливо, но в её словах слышались лёгкое раздражение и тревога от визита странного мальчишки: служительницы приюта, как наседки, оберегали сирот, проявляя даже больше беспокойства, чем многие родные матери.

— Здравствуйте, простите за беспокойство, тари, — начал Унимо, пытаясь сообразить, что следует отвечать. «Я пришёл посмотреть на дом, который ваши сиротки отняли у меня?» — нет, это явно не годилось.

— Я ищу работу, — неожиданно сообразил Ум-Тенебри.

— Работу? — удивилась женщина, но в её голосе явственно слышалось облегчение: работу искать нормально, сиротам ничего не угрожает, но, конечно, этому странному типу не светит работа здесь, что он сам должен понимать. Поэтому она строго ответила, обведя рукой пустой сад: — Простите, тар, ничем не могу вам помочь, у нас хватает людей.

Унимо успел разглядеть, что в окнах его детской комнаты на втором этаже уже возникли любопытные головы, заинтересованные ранним посетителем. Над центральным входом он заметил табличку со свежей краской: «Приют для сирот имени Айлори[12] Астиана Ум-Тенебри» — и подумал, что отцу это не очень-то понравилось бы.

В глубине сада показался человек — видимо, садовник приюта, — и Унимо узнал в нём старого слугу дома Ум-Тенебри Прэта. Как будто почувствовав его взгляд, старик поднял голову от кустов, которые постригал, посмотрел на Унимо, кивнул ему и тут же вернулся к работе, больше уже не отвлекаясь.

Унимо ещё раз обвёл взглядом весь дом, в котором прошло его счастливое детство, словно хотел унести с собой как сувенир, а потом резко развернулся и быстро пошёл прочь по круто уходящей вверх улице.

Смотрительница приюта почувствовала некоторое сожаление, заметив, как расстроился ранний посетитель — ей даже показалось, что в глазах его блеснули слёзы. Но не могла ведь она, в самом деле, брать на работу первого встречного.

Унимо шёл так быстро, как только мог, не срываясь на бег. Лишь на площади Горной Стороны он остановился перевести дух и напиться воды из каменной колонки, выточенной в форме горного источника. Ледяная вода немного освежила и успокоила его. Он вспомнил слова о ледяной воде в письме своего отца — и горько подумал, что его выкинули в воду Тар-Кахола совершенно в согласии со старинным способом обучения плавать, который, несмотря на эффективность, иногда приводил к утоплению.

Пора было, действительно, искать работу, и Унимо решил отправиться в Ратушу: каждый день туда приходили люди, желающие найти место, и королевские служители заявляли, что всем горожанам могут найти подходящее занятие.

Путь в главное здание городской Ратуши проходил мимо Стены Правды, и Унимо не смог удержаться, чтобы не подойти и не почитать новости.

Стена Правды представляла собой действительно стену из гладких ровных камней: говорили, что раньше это была стена дома, но постепенно дом разрушился, а одна стена почему-то осталась. Особенность её заключалась в том, что если на стене писали ложь, то написанное тут же исчезало, а если правду — то оставалось, чем бы ни были написаны те и другие слова. Никто не мог этого объяснить, но многие поколения горожан уже убедились в том, что это действительно так, и это принималась как факт. Как только открылась такая особенность стены, она стала каждый день покрываться надписями: некоторые из них сразу исчезали, а те, что оставались, исчезали только спустя пару дней под новыми надписями. Раз в три дигета со Стены смывали все надписи, но вскоре она снова покрывалась посланиями «столице и миру». Постепенно Стена превратилась в основной источник новостей и сплетен Тар-Кахола: её главное и уникальное отличие от всех остальных источников состояло, конечно, в том, что эти новости были правдой — по крайней мере в пределах Тар-Кахола и Центральной стороны точно. В какой-то момент горожане стали злоупотреблять Стеной Правды и засорять её малозначительными сообщениями, пытаясь вывести на чистую воду своих родственников и соседей, спровоцировать ссоры или отомстить кому-нибудь, поэтому был принят «Указ о Стене» (он же — «Указ о ста»), по которому на Стене можно было писать только то, что может быть интересно хотя бы ста горожанам, не связанным между собой родственными отношениями.

Впрочем, совсем искоренить злоупотребление Стеной с тех пор так и не удалось: подойдя ближе, Унимо смог узнать, что «Катерлен Мия — наглая врунья и предательница», «Соним Туар с площади Морской Стороны разбавляет вино водой», и даже что «судья Ловий Ли несправедлив». Но были на Стене и другие новости, читать которые было интересно: «В порт Мор-Кахола прибыл фрегат „Люксия“, чтобы набрать команду для нового годового плавания без захода в какой-либо порт. Капитан ждёт желающих первые три дигета первого месяца весны»; «В Горной стороне уже расцвели серебристые тюльпаны — я сам их видел!»; «Королевская армия и количество птичников в городе увеличилось в полтора раза с прошлого года. Скоро, сдаётся мне, в Тар-Кахоле введут налог на дома».

Унимо увлечённо рассматривал надписи, а люди вокруг него подходили и, прочитав то, что им было интересно, шли дальше по своим делам: было время начала работы у писарей и служащих. Ум-Тенебри вспомнил, что и ему пора бы уже приняться за дело, и продолжил свой путь к Ратуше.

На площади Всех Дорог, на которой, напротив центрального городского Собора Защитника, стояло высокое здание Ратуши, украшенное позолоченными фигурками всевозможных птиц, которые только обитают в Королевстве (за это, а ещё за то, что вокруг ратуши всегда было шумно и многолюдно, тар-кахольцы называли площадь вокруг неё «птичий рынок»). Самые разные люди сновали вокруг: курьеры с бумажными пакетами, запечатанными толстыми сургучными печатями, королевские служащие, солдаты и офицеры городского гарнизона, всевозможные просители-горожане.

Унимо пристроился в одну из очередей для входа в ратушу и довольно быстро оказался внутри. Раньше он уже бывал в этом здании с отцом, но обычно кто-то из служащих тут же подходил и спрашивал, что им угодно, а затем провожал в нужном направлении. Теперь Унимо пришлось ловить и расспрашивать служителей самому. Только на третий раз ему повезло: девушка, бежавшая с большим пакетом, сказала, что ей тоже нужно в Зал Поиска Занятий, поэтому, если успеет, молодой посетитель может бежать за ней. Унимо не успел даже предложить ей понести пакет, как они взбежали на третий этаж и оказались в огромном Зале Поиска Занятий, вдоль стен которого сидели ищущие работу горожане. «Спасибо!» — сказал Унимо, но служительница не услышала его: она уже мчалась со своим пакетом куда-то дальше. Он вздохнул и пристроился в конец очереди, сразу после одноглазого бородатого матроса (о его занятии — или, скорее, бывшем занятии — красноречиво свидетельствовали старая матросская куртка и до невозможности затёртая, потерявшая форму чёрная шляпа излюбленного только моряками фасона), который сердито и нетерпеливо постукивал по полу своей тёмной узловатой тростью. Унимо вспомнил объявление про набор на фрегат «Люксия» и подумал, что это могло бы быть интересным моряку, который в Тар-Кахоле вряд ли найдёт нормальную работу, но заговорить первым не решился.

Наблюдая, как люди вокруг вздыхают, нервничают и злятся, Унимо принялся размышлять о том, что очередь чем-то похожа на жизнь: сидишь, ждёшь чего-то, как тебе кажется, важного, пренебрегая тысячей прекрасных занятий, растрачивая минуты и часы, да и мысли твои уже далеко — там, на пороге заветной двери, а потом оказывается, что ждал ты только очередного «мест нет». Но — поздно. И вроде бы винить некого: ты ведь сам ждал, да и не просто так — а потому что вокруг люди, которые ждут того же, всё по правилам, всё справедливо. Хотя, конечно, ни одного шейлира в такой очереди не встретишь…

Наконец, после нескольких мучительно медленно тянувшихся часов ожидания, после матроса, который вышел, злобно поминая Окло-Ко[13], стуча палкой и возвещая всем, что Тар-Кахол — это жалкий городишко, в котором даже нет моря, Унимо получил долгожданное право войти в маленькую комнату, отгороженную тёмно-зелёным бархатным занавесом, и сесть на стул перед служительницей Ратуши. Это была молодая женщина в служебном платье цветов королевского дома, которая даже не посмотрела на Унимо, когда он вошёл, и только привычно произнесла:

— Здравствуйте, тар. Родовое имя, собственное имя? — перо со свежими чернилами в её руке замерло, она приготовилась записывать новое личное дело.

— Ум-Тенебри, Унимо, — тут же отозвался посетитель.

— Ум-Тенебри… Ум-Тенебри, — служительница отложила перо, взяла с края стола какую-то довольно толстую книгу в серебристом переплёте и стала деловито её листать. Унимо заметил, что в книге было что-то вроде таблиц с именами.

— Ум-Тенебри… рождённый в браке сын шейлира Астиана Ум-Тенебри? — уточнила служительница.

Унимо кивнул, чувствуя, что наткнулся на какое-то невидимое препятствие.

— Сожалею, но в этом случае не могу вам ничем помочь, лори, — с вежливой улыбкой ответила женщина, и за непроницаемой внешней почтительностью Унимо ясно услышал насмешку.

— Доброго дня, лори, — ещё более вежливо сказала она, давая понять, что юный Ум-Тенебри уже может убираться по своим делам, когда заметила, что посетитель не двинулся с места,

— Но… но почему? Мне правда нужна работа… я… я хочу найти работу! — запротестовал Унимо совершенно неподобающим для шейлира возмущённым и отчаянным тоном.

Служительница сжала губы, чуть заметно нахмурилась и отчеканила:

— Согласно пункту третьему части второй раздела десятого Устава о Городской Ратуше, в Зале Поиска Занятий может получить помощь любой житель Тар-Кахола, за исключением членов семей шейлиров и иных жителей Королевства, обладающих имуществом, достаточным для поддержания ежедневного существования в течение предполагаемой средней продолжительности жизни.

Унимо не ожидал такого поворота дел. Он пытался придумать что-нибудь, но в голову не приходило ничего, что можно было бы противопоставить этим чудовищным формулам, которые так легко слетали с языка служительницы.

— Но я… но у меня нет имущества, так вышло, и мне, правда, работа необходима, — попробовал Унимо ещё раз перейти на человеческий язык. Но напрасно он пытался своими неловкими словами разбить глыбу Устава Городской Ратуши, что незримо нависала над ним.

— Во-первых, в процитированной статье речь идёт о титуле шейлира или об обладании имуществом, а не об обязательном одновременном обладании тем и другим, — со снисходительной улыбкой пустилась в объяснения женщина. — Кроме того, существует ещё пункт шестой части десятой десятого раздела Устава, согласно которому горожанин, из числа перечисленных в пункте третьем части второй раздела десятого Устава Городской Ратуши, лишившийся возможности пользоваться своим имуществом для повседневной жизни по причинам, не связанным с природными и человеческими непреодолимыми бедствиями, пожарами, болезнями и войнами, лишается права обращения в Зал Поиска Занятий и в том случае, если поиск работы является для него необходимым. Непреодолимое бедствие, в свою очередь, должно быть подтверждено письмом из Башни Записей. А у вас ведь такого письма нет?

— Это… это нарушение правил Равного Обращения и Свободы Выбора Путей подданных Шестистороннего Королевства! — Унимо наконец вспомнил свои немногочисленные уроки по основам устройства Королевства, которые ему давал Скрим (немногочисленные, так как Унимо старался избежать их любыми способами, поскольку ничего скучнее не мог себе представить, а ни Скрим, ни отец не были достаточно настойчивы, видимо, в глубине души признавая, что эти сведения вряд ли пригодятся Унимо, а отец всегда придерживался правила, по которому не стоит мучить ни одно живое существо без видимой для этого существа практической пользы).

— Вовсе нет, это всего лишь допустимое исключение, необходимое по сочетанию правил Распределяющей Справедливости и Разумной Соразмерности, — легко парировала служительница.

Унимо понял, что ничего здесь не добьётся, и поднялся, стараясь сохранить независимый и невозмутимый вид. «Как бы там ни было, такой скучной работы, как у вас, тари, я не пожелал бы, даже если бы умирал с голоду. Лучше уж помогать Тэлли печь пирожки», — подумал Унимо. Но вслух сказал, изобразив даже вежливую улыбку:

— Доброго дня, тари.

Выйдя на ступени здания, Унимо, как ни странно, почувствовал какую-то лёгкость. Возможно, он на самом деле и не хотел, чтобы из его затеи что-то получилось. Но теперь у него было прекрасное оправдание своей беспомощности — они сами отвергли его, не дали возможности устроиться даже каким-нибудь писарем. По крайней мере до тех пор, пока у него не закончатся серебряные кольца, это оправдание могло быть вполне хорошим, хотя вряд ли во всём мире кому-то вообще будет интересно слушать его оправдания. Тем не менее со ступенек ратуши Унимо спускался, чувствуя с досадой, что самостоятельная жизнь пока является для него непосильной ношей, с которой любая малейшая потеря равновесия может привести к краху — и нельзя рассчитывать на то, что рядом всегда будет кто-то вроде Тэлли, чтобы его поддержать.

Спускаясь по ступенькам вместе с этими тяжёлыми мыслями, Унимо заметил группу синтийцев — они легко узнавались по одинаковым чёрно-синим одеждам, которые носили все граждане Синтийской Республики, даже дети. Они выглядели измождёнными — как будто добирались до Шестистороннего Королевства пешком. Впрочем, возможно, так оно и было: в Синтийской Республике были очень строгие правила, поэтому те, кто, по разным причинам, не мог их соблюдать, вынуждены были искать себе убежище в других землях и часто в своих скитаниях приходили в Шестистороннее — хотя чаще они всё-таки оседали в Морской и Дальней сторонах, которые были ближе всего к стране синтийцев.

В Тар-Кахол мог приехать любой человек: городской гарнизон проверял только, чтобы у пришедшего не было оружия больше, чем необходимо для защиты одного человека. Но получить работу или вообще какую-то помощь в ратуше иноземцы могли только после того, как все желающие из числа горожан, а затем из числа прибывших из других сторон Королевства, смогут в этот день получить то, за чем пришли. Поэтому у ступеней ратуши часто допоздна толпились беглецы и путешественники издалека, ожидая своей очереди войти внутрь — хотя было бы куда проще раствориться в Тёмном городе, куда не сунется ни один служитель.

Рассматривая синтийцев, Унимо подумал, что это устроено довольно несправедливо, и собственные неудачи показались ему мелкими. «Если моё место писаря достанется кому-нибудь из них, это будет вполне справедливо», — подумал Унимо, шагая прочь от ратуши, и его настроение стремительно поднялось до утренней отметки.

Для успокоения совести Унимо зашёл в несколько ближайших к ратуше заведений, на окнах которых висели объявление о наборе писарей. Это были две библиотеки, дом переписчика рукописей, школа и архив Собора Защитника. Но ни в одном из этих мест Унимо не могли предложить работу — то ли из-за его юного возраста, то ли из-за странного вида, который выдавал в нём попавшего в переплёт наследника знатной семьи, — в любом случае в его услугах нигде не нуждались. Настроение Унимо опять упало, он даже почувствовал злость на отца и на весь род Ум-Тенебри, из-за которого он не только остался один на улице, но и вынужден был носить с собой знатное имя, которое теперь тянуло его вниз, как балласт. Можно было бы попробовать назваться другим именем, но, во-первых, даже лавочник при приёме работника потребовал бы привести кого-то из родственников, кто мог бы подтвердить родовое имя, или обратился бы к служителям Башни Записей с её архивом книг записей рождений горожан, а во-вторых, Унимо всё-таки не хотел так легко расставаться с тем единственным, что у него осталось от прежней жизни.

Впрочем, были ещё серебряные колечки — и он отнёс два из них к скупщику серебра, получив в обмен несколько серебряных монет и россыпь медных. День уже клонился к вечеру, и Унимо почувствовал, что проголодался и устал от этого бессмысленного обивания порогов. Он потратил половину медной монеты на бумажную кружку холодного молока и, пристроившись на скамейке под ближайшим деревом, достал пирожок, который дала ему с собой Тэлли. «Если подводить итоги дня, то сегодня меня прогнали из шести мест, включая ратушу», — мрачно подумал Унимо. Отец говорил ему, что каждый день вечером нужно подводить «итоги дня»: вспоминать, что было хорошего и что плохого (но о плохом думать меньше, как будто записывать в свой внутренний блокнот и тут же перелистывать страницу), чего тебе удалось достичь, к чему приложить усилия. «А вообще, это не обязательно — главное, засыпать в хорошем настроении», — легкомысленно добавлял старший Ум-Тенебри. Мысли об отце снова причиняли боль, в памяти всплывала табличка на доме для сирот, а детская горькая обида на то, что его просто бросили, как ненужную вещь, росла где-то внутри, как опухоль. Унимо знал, что нельзя позволять ненависти управлять своими мыслями и чувствами: её прикосновения были сначала неприятными и холодными, но она легко могла заставить человека поверить, что её желания — это его собственные желания, и поработить его. Так было написано в книгах отца, но и сам Унимо видел людей, с которыми это происходило, и не хотел бы стать одним из них.

Когда он уже собирался встать и отправиться в обратный путь, рядом возникла маленькая чёрная кошка с белым пятном. Она требовательно смотрела на человека снизу вверх, и понять её требование было совсем несложно. Унимо с готовностью поставил перед ней чашку с остатками молока, аккуратно оторвав край бумажной кружки, чтобы кошка могла спокойно лакать. Почесав занятую едой кошку за ухом, он отправился в сторону булочной, раздумывая, что бы купить в подарок Тэлли, пока у него ещё есть деньги.

На улицах Тар-Кахола в это время было довольно людно: поток возвращающихся с работы домой горожан только-только начинал редеть, а любители вечерних прогулок уже осторожно выходили на разведку. Унимо шёл, погружённый в свои мысли, но время от времени смотрел по сторонам, чтобы заметить какую-нибудь открытую допоздна лавку. Наконец он обнаружил то, что искал: между двумя глухими стенами домов на улице Весенних Ветров был устроен импровизированный прилавок, на котором старик с длинной белой бородой, похожий на синтийца, разложил свои сомнительные сокровища. Унимо остановился рассмотреть огромные раковины с Морской стороны, бусы из ложных горных опалов, странного вида медальоны, погнутые серебряные ложки, стеклянные шарики в зелёной бутылке… наконец Унимо нашёл то, что нужно было. Он едва не засмеялся от радости, настолько удачной была его находка: он потянул за железную цепочку и вытащил из груды вещей одну единственную, которая была нужна — небольшие часы в простом железном футляре, на длинной цепочке. Крышка футляра была покрыта эмалью: на фоне тёмно-лилового неба — летящая ввысь птица, очень похожая на стрижа.

Не торгуясь, Унимо выложил за часы половину того, что выручил сегодня за серебряные кольца — старик стазу смекнул, что вещица серьёзно приглянулась молодому покупателю. Когда Ум-Тенебри, аккуратно сложив часы в карман, повернулся, чтобы идти дальше, он застыл от ужаса: прямо на него шёл тот страшный старик флейтист, который едва не сжёг их с Тэлли прошлой ночью. Несомненно, это был он. Унимо хорошо запомнил это лицо — но теперь движения старика не отличались той уверенностью, теперь он шёл, как и подобает слепому: не спеша, осторожно выставляя вперёд длинную деревянную палку и сильно сжимая под мышкой резной футляр от флейты, словно боясь выронить его при неловком движении и разбить.

Унимо затаил дыхание и вжался в стену, насколько это было возможно, хотя слепой флейтист прошёл довольно далеко от него. «Он меня не заметил», — подумал Ум-Тенебри, и тут события прошлой ночи пронеслись у него перед глазами с поразительной чёткостью. Он ведь до сих пор так и не знал, что произошло в ту ночь, и шансов узнать, учитывая решительное молчание Тэлли, оставалось не так много. Унимо послушал замирание сердца, решился и осторожно пошёл за флейтистом, прыгнув в ледяную воду за ключом от загадки, которая интересовала его теперь, пожалуй, больше всего на свете.

Следуя за флейтистом на значительном расстоянии (для чего приходилось идти очень медленно, как почтенному пожилому шейлиру на прогулке после обеда в своём поместье), Унимо прошёл несколько кварталов и вышел к площади Рыцарей Защитника. Раньше он не раз бывал на этой площади — не очень большой, с высоким фонтаном в центре и беспорядочно расставленными по мостовой каменными скамейками. Восемнадцать небольших торговых улиц брали своё начало на площади (или впадали в неё), что делало место удобным для тех, кому может потребоваться мгновенно скрыться и затеряться в этой многолюдной части города. Унимо увидел, что флейтист вышел на площадь и остановился, а затем как-то определил ближайшую пустую скамейку и сел, продолжая напряжённо сжимать свой футляр с флейтой. Ум-Тенебри осторожно вышел на площадь, на которой собралось уже немало людей: большинство скамеек были заняты, некоторые горожане устраивались прямо на камнях мостовой. Унимо не мог сказать, что это за люди: они были похожи на часть обычной вечерней публики Тар-Кахола, разве что уличных музыкантов и людей в дорожной одежде, — видимо, только прибывших в столицу, — здесь было немного больше. Унимо вышел на середину площади, стараясь всё время находиться за спиной флейтиста. Впрочем, тот сидел сгорбившись, опустив голову, казался маленьким и жалким, и если бы Унимо не шёл за ним с самой улицы Весенних Ветров, то не поверил бы, что это тот самый грозный злой волшебник, которого он видел у ночного костра.

Младший Ум-Тенебри выбрал себе место для наблюдения — так, что между ним и флейтистом вставал фонтан, шум которого превращал все звуки вечерней толпы в общий поток, из которого даже слепому трудно было бы выловить что-нибудь, принадлежащее отдельному человеку. Унимо уселся на мостовую, прислонившись к стене, и стал ждать. Он стал даже нетерпеливо поглядывать на часы, купленные для Тэлли, как вдруг понял, что ждёт того, что уже происходит — и улыбнулся своей невнимательности. Он ждал, как они с родителями в Королевском театре ожидали выступления: вот сейчас откроется занавес и актёры, одетые в красивые костюмы, начнут представление. Но тут всё было по-другому: представление начиналось, как только все забывали о нём. Уличные музыканты, в том числе флейтист, готовились к выступлению, а рассказчики историй и поэты уже собирали вокруг себя неровные круги слушателей. Унимо пересел поближе к одному из таких кругов и прислушался. Казалось, это просто встреча друзей, которые обсуждают последние новости и поэзию, но несколько человек Унимо узнал — прежде всего, известную уличную поэтессу Кору Лапис. Она была знаменита даже среди знати, многие её ценили и зазывали на королевские поэтические вечера и состязания, но она всегда отказывалась со словами: «У меня для выступлений — целый город, сами приходите послушать, если хотите».

Её тёмные короткие волосы были небрежно прикрыты капюшоном синего дорожного плаща, а внимательные глаза цвета ивовой коры горели, как будто отражая какое-то только ей видимое пламя. И круг, в который попал Унимо, несомненно, образовался на её орбите. Но пока сидящие только непринуждённо переговаривались друг с другом, а Кора сидела молча.

— А вы слышали новую песенку, которую тар-кахольские мальчишки сочинили про нашего Сэйлори?[14] Вот ведь наглецы, никакого уважения к королевской особе! — с притворным возмущением спросил всех красивый, изящно одетый молодой человек с серебряными колокольчиками в длинных светлых волосах, которые на удивление не делали его смешным, а, напротив, своим мелодичным звоном как будто дерзко насмехались над теми, у кого таких колокольчиков не было.

— Давай уж, Сорел, не томи, знаем мы твоих «тар-кахольских мальчишек», — усмехнулся сидящий рядом с ним мужчина в пыльном дорожном плаще.

— Да я сам только вчера услышал, — продолжал свой маленький спектакль юноша с колокольчиками. — Вот если мне Квирил подыграет, я, может, вам и спою эту песенку, только шшшш, — тут он приложил палец к губам и оглянулся, так что если и был кто-то, кто ещё не обратил на него внимания, то теперь все взгляды были обращены на него, — люди короля повсюду, так что будьте осторожны.

Квирил — огромный скрипач с густой чёрной бородой — важно кивнул и устроился поудобнее, настраивая свою скрипку, которая в его огромных руках казалось совсем маленькой. Когда Сорел запел, его голос звучал насмешливо и серьёзно одновременно, колокольчики позвякивали в такт, а Квирил подпевал некоторые слова своим густым басом, что всё вместе придавало простой песенке театральный объём и наполненность.

— Какому королю,

какому королю,

какому королю

придётся по нраву —

быть только первым

быть только первым,

быть только первым,

первым среди равных.

Рано или поздно,

рано или поздно,

рано или поздно —

увы и ах, —

всё кончится новым,

всё кончится новым,

кончится новым

Указом о снах[15].

Когда Сорел закончил песню, все вокруг засмеялись и зааплодировали, а певец скромно раскланивался, уверяя, что тар-кахольские мальчишки сочинили ещё и непристойный вариант, но его он представлять ни за что не будет, даже не просите, нет-нет-нет, разве что потом, в более подходящей обстановке…

Унимо было интересно наблюдать за происходящим, которое напоминало Королевский театр по существу гораздо больше, чем внешне. Он не очень любил разные представления, разве что музыкантов и рассказчиков, которые умеют рассказывать длинные волшебные и грустные истории, но небрежная и слегка пьянящая атмосфера на этой площади постепенно затягивала всех, и этого нельзя было не почувствовать.

— Что же ты не расскажешь, Сорел, как тебя завербовали в королевские офицеры? Как же твоя поэтическая душа приноровится к ежедневной муштре? — насмешливо спросил мужчина в дорожном плаще, когда овации и оживление, вызванные песенкой, немного стихли.

— Да что рассказывать, — досадливо махнул рукой Сорел, и колокольчики коротко и сердито звякнули, — стихами мне не разрешают расплачиваться за комнату… а судья, только послушайте, взглянув на мои долговые расписки, написанные аккуратной катрэнской строкой, сказал, что, если я не найду себе занятие для оплаты долга, он будет вынужден обвинить меня в намеренном уклонении, и пригрозил темницей. И Окло-Ко бы с ним, конечно, но он обещал, что лично позаботится о том, чтобы мне в камеру не разрешили брать с собой перо и бумагу! Вы можете себе это представить, каков? Так что придётся выкручиваться. Я ведь по молодости закончил гарнизонную школу, имея некоторые… романтические представления о военном деле.

— «По молодости», — фыркнул первый собеседник.

— Ничего, не унывай, Сорел! — послышалось со всех сторон.

Но видно было, что Сорелу не очень нравилась перспектива вступить в строй доблестной Королевской армии — слишком уж старательно он храбрился.

— Да и правда, чем не работа? — вступил в разговор Квирил, видимо, желая поддержать своего напарника по весёлому дуэту. — Войны никакой не предвидится, а платят королевским офицерам исправно. Будешь вот обучать отряды юных тар-кахольцев песенкам про короля, флиртовать с девушками, а на гарнизонных дежурствах — знай себе стихи сочиняй и рассказывай с крепостной стены ласточкам.

Сорел криво улыбнулся такой сказочной перспективе.

— А ты что думаешь, Кора? Удастся нашему Сорелу остаться поэтом под офицерским мундиром? — спросил тот, кто затеял этот разговор. Видно было, что спросил он её неспроста — может, и сам разговор завёл, только чтобы вроде как невзначай ввести Кору в беседу. К тому же все знали, что поэтесса ненавидит военных и Королевскую армию.

Кора то ли пожала плечами, то ли поёжилась от холода, помолчала немного, улыбнулась и заговорила, тихо и медленно:

— Сочинять стихи не сложнее,

чем, к примеру,

командовать армией.

Для слов настоящий поэт —

больше, чем для солдат генерал.

Отправляешь разведку вперёд —

и не ждёшь, что она вернётся,

бросаешь отважных бойцов

с ружьями против солнца,

подбираешь размеры штыков

и убойную силу рифм,

а потом —

в могиле окопа

всегда

остаёшься один.

Помни, Мэй-генерал:

когда исчезают враги —

ты проиграл.

Кору Лапис слушали, затаив дыхание. Унимо даже показалось, что вся площадь замерла, ловя каждое её слово, хотя в другой части в это время играли музыканты. Но по крайней мере сам Унимо точно смотрел на Кору во все глаза, не замечая ничего вокруг. Он впервые слышал, как она читала свои стихи (раньше он читал их на бумаге; кто-то — говорят, что это точно не была сама Кора, — часто писал их на Стене Правды, а затем горожане их переписывали и передавали друг другу — так они быстро расходились по Тар-Кахолу), впервые слышал её голос, такой взволнованный и спокойный одновременно, такой бархатный и острый…

— Она потрясающая, правда? Сколько бы ни говорили королевские поэты, что это не стихи, — Унимо вздрогнул, услышав за плечом смутно знакомый, полный ощущения скрытой опасности голос. Голос продолжал насмешливо: — Но я бы не советовал вам так на неё смотреть. Вы ведь читали её стихи? Она — настоящий камень, не женщина. Разобьёт сердце любому.

Унимо повернул голову, и его опасения подтвердились: рядом с ним сидел не кто иной, как Таэлир — единственный сын короля Оланзо, наследный принц Шестистороннего Королевства. Унимо без труда узнал его: как шейлир, он с детства должен был посещать некоторые придворные мероприятия, на которых всё внимание, конечно, было приковано к королевской семье. Принц Таэлир был старше Унимо года на два и выше на голову. Его внешность была узнаваемой: лицо с резкими скулами, острым подбородком, большим носом и такими тёмными глазами, что они казались чёрными, — что не давало Таэлиру ни малейшего шанса остаться неузнанным тем, кто хоть раз его видел. На придворных приёмах принц всегда держался в стороне, был неприветливым, а если его вынуждали говорить — язвительным, что не способствовало его популярности среди шейлиров: о принце говорили как о заносчивом и избалованном ребёнке — хотя, конечно, только между собой, соблюдая внешнюю почтительность. Общение Унимо с принцем всегда ограничивалось поклоном и обменом взглядами: ни младший Ум-Тенебри, ни его отец никогда не стремились приблизиться к королевской семье и на королевских приёмах держались нелюдимо, сообщая друг другу заговорщицким шёпотом, сколько времени осталось до того момента, когда прилично будет откланяться.

Унимо успел сообразить, кто сидел рядом с ним на площади Рыцарей Защитника, но ещё не успел придумать, зачем принц заговорил с ним и что можно ответить, когда Таэлир продолжил, немного насмешливо, и стало ясно, что он тоже узнал Унимо:

— И что же шейлир рода Ум-Тенебри делает в таком… хм… неподходящем месте?

Уже пришедший в себя Унимо подумал, что он мог бы спросить принца о том же самом, но шейлирское воспитание не позволило ему ответить вопросом на вопрос.

— Слушаю стихи, Мэйлорис[16], — произнёс Унимо с вежливой улыбкой.

Принц огляделся по сторонам, а потом кивнул. Некоторое время они сидели молча, слушая какого-то молодого поэта, который читал свои красивые и гладкие, но без того внутреннего огня, как у Коры, стихи.

— Слышал, что отец лишил вас наследства, — снова заговорил Таэлир.

Унимо поморщился: «Неужели все уже знают? Хотя да, кому, как не королевской семье, знать о том, что происходит в семействах их столичных шейлиров. К тому же и городской приют в фамильном доме Ум-Тенебри — красноречивее всяких слухов».

— Это правда, Мэйлорис, — ответил Унимо, не глядя на собеседника. Он решил, что в таких экзотических условиях некоторыми правилами этикета можно поступиться.

Тем более что и сам наследный принц вёл себя не по Придворному уставу.

— Ка же вам повезло! — воскликнул принц, и Унимо удивлённо повернулся к нему.

Лицо и тон Таэлира не выражали ни капли насмешки — разве что немного горечи. Нет — очень, очень много горечи.

Принц снова осмотрелся и, заметив что-то в толпе справа, доверительно сообщил Унимо:

— Королевские ищейки. Очень несообразительны, но упорства им не занимать. Так что мне пора, — вздохнул принц. И добавил, вспомнив, наконец, об этикете: — Приятно было с вами встретиться, лори, в такой… необычной обстановке.

— Взаимно. И… удачи вам, Мэйлорис, — с совершенно не придворной искренностью сказал Унимо.

Перед тем как окончательно раствориться в толпе, принц добавил с неожиданно серьёзным видом:

— Если понадобится помощь, Унимо Ум-Тенебри, я к вашим услугам. То есть, если это ещё будет в моих силах, конечно. Прощайте.

Унимо сидел, не слыша ни слова из того, что вдохновенно произносил очередной поэт, и думал о том, что стоило ему оказаться на улице, как он постоянно узнаёт какие-то удивительные и невероятные вещи. Неужели всё это время, все почти пятнадцать лет, он просто не замечал их, запертый в темнице своего благополучия?

Когда Унимо снова стал различать, о чём говорили вокруг, какое-то слово прокатилось по кругу и вернулось к Коре — кажется, кто-то спросил её, что такое — быть поэтом.

— Если у меня

получится рассказать слепому,

какое оно — небо,

только тогда я

признаю себя поэтом,

а до этого —

просто пастух я

в чудесной долине, где эхо

подбирает мне рифмы,

а ветер

шепчет на ухо

самые красивые

слова этого

света.

Когда Кора замолчала, в разлитой в ночном воздухе тишине, состоящей из журчания фонтана и внимания всех, кто был на площади, вдруг зазвучал на удивление звонкий и твёрдый голос слепого сгорбленного флейтиста, который встал со своей скамейки и сказал, осторожно, как грудного ребёнка, протягивая футляр с флейтой вперёд:

— Неплохо, совсем неплохо, девочка. Но в одном ты ошибаешься, — ухмыльнулся он, — показать, какое бывает небо, под силу только музыке.

Унимо не стал дожидаться, пока слепой начнёт играть — он быстро, но осторожно, стараясь не привлекать внимания, выбрался с площади и помчался по ночному Тар-Кахолу, не останавливаясь до самых дверей булочной. Радость и благодарность переполняли его, когда Тэлли, немного сердитая, открыла дверь и, увидев его на пороге, ни слова не говоря отправилась заваривать чай.

1.2.2 Primus inter pares[17]

Король Шестистороннего Королевства Оланзо Озо ожидал ежедневного доклада своего Первого советника. Он сидел, удобно устроившись в кресле приёмного зала королевского дворца и наблюдая, как солнечная полоса из узкого и длинного, словно бойница, окна медленно подбирается к нему: сначала по паркету из тёмного дерева, затем по ковру цветов королевского дома — пурпурно-красного и травяного. Оланзо раздражённо поджал ноги, когда солнечная полоска почти коснулась его туфлей, и посмотрел на часы. Конечно, такого не могло быть, чтобы Голари опоздал к докладу, но в последнее время Сэйлори всё чаще становился нетерпеливым. Да ещё и этот мальчишка… король тяжело вздохнул. «Правитель должен быть подобен чёрной глади воды, в которой каждый не мог бы разглядеть ничего, кроме собственного отражения — до тех пор, пока вода, по своему разумению, не поднимет волны свои и не обрушит их на голову того, кто всматривается слишком долго», — вспомнил Оланзо «Книгу правителя стороны Штормов», которую они с братьями часто читали в детстве, чтобы от души посмеяться.

Слуга доложил о том, что лори Первый советник Голари Претос прибыл для доклада, и король надел свою обычную маску делового равнодушия.

— Мэйлори[18], моё почтение, — Голари вошёл и застыл в церемонном поклоне.

Он был совсем не стар и даже по-своему хорош собой, но всегда выглядел очень уставшим и напряжённым, как будто его терзала болезнь, которую он изо всех сил пытался скрыть. Это было слишком даже для профессора логики и древних языков и главного консультанта самого скучного отдела Королевской ратуши — Зала Правил и Следствий. Говорят, никто ни разу не видел улыбки на его вытянутом лице. Оланзо до сих пор не мог понять, доверяет ли он этому человеку: он назначил его Первым советником только за неимением других кандидатур, и, что самое скверное, Голари это прекрасно понимал. Была ещё Регана Фэтч — строгая и властная вдова генерала Фэтча, которая отлично справилась бы с обязанностями Первого советника короля, но Оланзо не стал назначать её по личным причинам: в глубине души он был уверен, что женщина не может быть настолько же хороша в государственных делах, как мужчина (если только эти дела не касаются придворных интриг, разумеется). Смотря на свою жену, королеву Эйрил, он видел только бесконечные мечты о путешествиях «всей семьёй» (как будто Сэйлири не знает, что король не может просто так отправиться в путешествие), балах, платьях, украшениях, перемежающиеся порывами облагодетельствовать каких-нибудь несчастных (впрочем, не очень продолжительными) и уверениями в вечной любви и верности, от которых Оланзо начинало порядком подташнивать.

Осторожно взглянув на короля, Голари заметил, что Сэйлори страшно не в духе, и замер у входа в почтительной нерешительности. Он знал, что сын Оланзо — принц Таэлир — исчез из дворца два дня назад и до сих пор о нём не было никаких известий, хотя столичное Общество Королевских Птицеловов[19] почти в полном составе отправилось на его поиски. Оланзо раздражённо махнул в сторону кресла напротив своего и отвернулся к окну, приготовившись слушать очередное произведение аналитической мысли Зала Всеобщих Донесений.

Советник сел в предложенное ему кресло прямо, как школьник, и открыл папку, которую держал в руках.

— Мэйлори, я, как обычно, начну с межгосударственных дел, — утвердительно-вопросительно сказал Голари и, дождавшись короткого кивка, продолжал:

— В Синтийской Республике, в связи с остановкой добычи горной руды из-за угрозы обвалов, ухудшилось положение с рабочими местами. И хотя всё ещё не так плохо, как было десять лет назад, во время Железной забастовки, существенно увеличилось число синтийцев, пересекающих границы Шестистороннего Королевства в поисках работы…

Оланзо поморщился и зло пробормотал:

— Что же они едут сюда, если у них там самое справедливое государство…

— У нас тоже справедливое, — после молчания нерешительно отозвался Голари, не зная, можно ли ему продолжать.

Король раздражённо взглянул на советника, и тот поспешно заговорил:

— Многие синтийцы из Морской и Дальней сторон направились прямо в Тар-Кахол — мы предполагаем, что кто-то распространил слух, что здесь легко получить работу. Теперь они осаждают ратушу, устраиваясь на ночлег на её ступенях, чтобы попасть в Зал Поиска Занятий и получить хоть какую-то работу, поскольку горожане неохотно берут синтийцев, не имея возможности проверить, кому из них можно доверять.

— И что вы думаете предпринять? — резко спросил Оланзо, заставив Голари вздрогнуть.

— Мы… мы увеличили часы работы Зала Поиска Занятий, а также отправили резерв служащих Ратуши на поиск пригодной работы и ведения бесед с синтийцами о преимуществах жизни в сторонах по сравнению со столицей.

Король нахмурился: это было явно не то, что он хотел услышать.

— А нельзя ли каким-то образом… сделать так, чтобы они не появлялись в столице? — спросил Сэйлори, заставив советника запаниковать.

Голари поёрзал в кресле, вцепился в листки доклада, как утопающий в воду, и заговорил, попытавшись совладать с дрожью в голосе:

— Но, Мэйлори, мы не можем… у нас нет… нет законных оснований для этого… соглашение с синтийцами всё ещё в силе, и оно распространяется на всю территорию без каких-либо изъятий и оговорок, так что если мы попытаемся сделать… ммм… исключение для Тар-Кахола, то это, несомненно, вызовет протест со стороны синтийцев и мы… боюсь, не сможем противопоставить им должных аргументов.

В Голари боролись уверенность в невозможности отступления от установленных правил и необходимость выполнять любые распоряжения короля. Он чувствовал, что Сэйлори им недоволен, но не мог придумать ни одного способа удалить синтийцев из Тар-Кахола, не нарушающего десятки правил и соглашений. Он мог воспроизвести текст последнего соглашения с Синтийской Республикой, мог привести несколько вариантов толкования и как минимум десять причин невозможности изменения условия о взаимных поездках, но он не знал, не мог сообразить, что следует отвечать королю. Голари подумал, что король презирает его как человека штатского: он никогда не служил не только в Королевской армии, но и на близких к военным службах, вроде «птичников» или разведки, начальником которой он теперь стал по своей должности.

Оланзо пожалел уже о том, что своим вопросом ввёл несчастного советника в состояние, близкое к потери сознания. С трудом подавив раздражение, он сказал довольно мягко:

— Я всё понимаю, профессор, просто спросил. А кстати, кто там сейчас правит, в Синтийской Республике?

— Вы имеете в виду, кто носит маску Непременного Консула, Мэйлори? — спросил Голари немного спокойнее, входя в привычные для него воды. — Вычислить его довольно сложно: как известно, правители под этой маской часто меняются. Они утверждают, что у них нет постоянного правителя, более того — что нет правителя вообще. Но, по последним сведениям нашей разведки, недавно, — видимо, в связи с кризисом — Непременным Консулом стал некий военный, в должности что-то вроде нашего полковника. Но имени его мы не знаем.

— Прекрасная работа Королевской разведки, — усмехнулся король, и непонятно было, действительно он так считает или это скрытое неодобрение.

На всякий случай Голари посчитал необходимым вступиться за своих подчинённых:

— Мэйлори, в Синтийской Республике принят довольно жёсткий стиль… хм… частного хранения информации. Так что беседы с местным населением не всегда приносят желаемый результат. Малейшая настойчивость может привести к серьёзным подозрениям.

— Да, не то что у нас: каждый лавочник расскажет любому посетителю парочку весёлых историй про своего короля, — с горькой усмешкой прокомментировал Оланзо.

«Не существует правителя, которому подданные оказывали бы должное почтение, не имея страха в своём сердце. Любовь подданных ненадёжна и переменчива, подобно весеннему ветру, тогда как страх подобен кораблю, управляемому надёжным кормчим. И горе тому правителю, который не может вызывать страх, когда это необходимо», — снова вспомнил Оланзо слова из «Книги правителя стороны Штормов».

Голари побледнел, как будто он сам был этим лавочником, и поспешил продолжить доклад:

— Если позволите, Мэйлори… в Илайском Королевстве, куда вы в первом дигете третьего месяца зимы распорядились направить золото для поддержания пострадавших от урагана, обнаружилась растрата золота королём на личные нужды. Оставшиеся без домов крестьяне ворвались в королевский дворец и убили короля, всю его семью и свиту…

— Правильно сделали, — заметил Оланзо. И пояснил, заметив удивлённый взгляд советника:

— Король, ворующий деньги у своих подданных, хуже разбойника на дороге. А разбойника в Илайском Королевстве каждый, кто поймает, может повесить без суда на первом попавшемся дереве, вместе с его шайкой.

Голари ещё более удивлённо поднял брови. Он не знал, что его король может, не моргнув, произносить такие сомнительные сентенции в духе народного права. Или он проверяет Голари? Или смеётся над ним? Советник почувствовал, что голова у него идёт кругом, и тоскливо подумал о том, что нужно срочно найти подходящий предлог для отставки — во всём этом ему явно не разобраться.

— Мэйлори, из Илайского Королевства поступила просьба о новой… ммм… денежной поддержке. Они утверждают, что всё золото бесследно исчезло, что, обыскав весь дворец, они не нашли и следа тех денег, — сказал Голари, попытавшись на этот раз угадать, что может приказать Сэйлори. — Направить им новую партию?

Оланзо улыбнулся, и за этой улыбкой Голари почудился оскал хищника, увидавшего свою добычу в безвыходном положении.

— О, нет, ни в коем случае, советник. Если они согласны были так долго терпеть вора — короля, значит, их положение было не таким уж плохим. Пусть разбираются сами, — махнул рукой король, — к тому же было бы неприлично поддерживать убийц.

Доклад советника уже начинал утомлять его. Оланзо не хватало присутствия Малума — единственного человека, которому он доверял в своём новом окружении. Тара Малума он знал ещё с тех пор, когда тот был начальником отдела контроля Стены Правды в Обществе Королевских Птицеловов, куда Оланзо, семнадцатилетнего третьего сына шейлира Такена Озо, отправили на службу. Этот факт, конечно, не способствовал особой популярности Оланзо среди жителей Шестистороннего, но в то время о его популярности никто не заботился, поскольку не предполагалось, что третий сын одной из шейлирских семей когда-нибудь станет королём. Но внезапная и трагическая смерть короля Такена и двух его старших сыновей спустя несколько лет после выбора Озо Королевским домом, внесла свои изменения. С тех пор Оланзо стал нежеланным королём своих подданных, как раньше он был неприметным младшим сыном, которого надо было куда-то пристроить, чтобы он не путался под ногами у старших братьев. «Несчастливая судьба подобна бурной реке, которую возможно переплыть, если ты умеешь плавать так же хорошо, как выдра, или обойти, если ты обладаешь таким же терпением, как затаившаяся в засаде рысь. Если ты не можешь ни того, не другого, тебе остаётся только научиться любоваться её разрушающей силой…»

Голари понял, что король не слушает, но всё равно продолжал доклад. Он перешёл ко внутренним делам, начиная с обстановки в Тар-Кахоле: представил короткий отчёт от Общества Королевских Птицеловов о новых надписях на Стене Правды, упомянул подтверждённые слухи о том, что глава дома Ум-Тенебри Астиан Ум-Тенебри исчез, оставив своё имущество городскому приюту. Его единственный сын также исчез — и, если король прикажет, можно попытаться его найти, но начальник Королевских Птицеловов Малум в своём сообщении отмечает, что вмешательство в это семейное дело в настоящее время находится за пределами королевской необходимости.

Тут Оланзо кивнул, соглашаясь со своим наставником.

Ободрённый вниманием короля, Голари продолжил доклад о положении в сторонах: Центральной, Морской, Островной, Лесной, Горной и Дальней. Когда советник докладывал о происшествиях в Горной стороне, Оланзо прервал его:

— А есть ли какие-то новости о Ледяных горах? Точнее, о Школе просветителей, конечно.

Советник нервно пролистал доклад в части сообщений о Горной стороне, а также на всякий случай о просветителях, но не нашёл ничего подходящего.

— Мэйлори… информация из Школы просветителей приходит крайне редко, в основном в официальных письмах Айл-просветителя Люмара и уведомлениях о назначениях в городские соборы молодых просветителей.

— Я знаю это! — не выдержав, раздражённо перебил король. — И прошу вас подготовить для меня доклад о состоянии дел в Школе просветителей, из тех данных, которые есть в распоряжении Зала Всеобщих Донесений. Всё-таки Ледяные горы — часть Шестистороннего, и я смею надеяться, что смогу получить хоть какую-нибудь информацию, советник?

К счастью для Голари, в дверь нерешительно постучали, и вошедший после разрешения слуга доложил о том, что прибыл посланник из Общества Королевских Птицеловов со срочным известием. «Пусть войдёт», — сказал Оланзо, и на пороге появился один из людей Малума — король видел его пару раз, но не запомнил имени. Впрочем, одежда и вид прибывшего выдавали желание быть как можно более неприметным — профессиональное качество Птицеловов, которое нередко имело прямо противоположные результаты: желание оставаться незаметным в Тар-Кахоле было таким же вызовом, как в Синтийской Республике одежда любых других цветов, кроме синего и чёрного, поэтому для успешной маскировки требовалось виртуозное владение этим приёмом и знание пристрастий и настроений горожан.

— Мэйлори, — поклонился посланник, — Мэй-Малум просил передать вам своё искреннее почтение и сообщить, что нам удалось найти принца и… сопроводить во дворец. Сэйлорис[20] ожидает вас в приёмной.

— Очень хорошо, передайте тару Малуму моё искреннее восхищение и благодарность за прекрасную работу, — ответил Оланзо. Он хорошо знал, каким неприятным заданием было для главы Птицеловов всё, что связано с принцем-наследником: высокая важность и срочность и одновременно ограниченность в выборе средств. — Можете идти. И будьте любезны передать Сэйлорису, что я хочу встретиться с ним, как только закончу дела, — пусть ожидает в приёмной.

Пришедший откланялся, и Голари выжидающе посмотрел на короля: неужели ради ежедневного доклада тот заставит своего сына скучать в приёмной?

— Продолжайте доклад, советник! — в гневе почти крикнул Оланзо и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

«Всё. Это конец», — подумал Голари о своей службе Первым советником. Напрасно в Зале Правил и Следствий надеялись, что его назначение поможет привести политику Шестистороннего Королевства к более закономерному и безопасному течению. Он не годился для этой роли: он мог проанализировать и систематизировать практически что угодно, но он не знал, что нужно говорить королю — а значит, и всё остальное не имело смысла. Он только ещё больше убедит короля в непригодности мастеров Правил и Следствий для каких-либо дел, кроме систематизации архивов. Тем не менее Голари мужественно продолжил доклад и остановился, только когда дошёл до перечня свадеб, рождений и смертей в Тар-Кахоле за день.

Король слушал, не перебивая. Затем молчал какое-то время, наблюдая, как вечернее небо в прямоугольнике окна ненадолго становится цвета чистой голубоватой воды, в которую упало несколько капель крови.

— Очень хороший отчёт, советник Претос. Благодарю вас, — сказал Оланзо.

Голари удивлённо вскинул голову и не по уставу взглянул прямо в лицо короля, желая поймать насмешку или скрытое осуждение — но не увидел ни того, ни другого.

«Любое благодеяние от того, от кого не ожидаешь, кажется благодеянием вдвойне, нежели благодеяние человека добросердечного. Мудрый правитель должен использовать это, чтобы управлять приближёнными».

— К вашим услугам, Мэйлори, — спохватился советник.

— Можете идти. Доброго вечера, советник Голари. И не забудьте про доклад о Школе просветителей, — напомнил Оланзо.

Голари кивнул и поспешил откланяться. Он был счастлив покинуть королевские покои. Уже в дверях его поймал голос правителя:

— И будьте так добры, если вас не затруднит, пригласите ко мне принца.

Голари нашёл принца сидящим на низкой обитой зелёным бархатом скамейке в узком и длинном зале для ожидающих приёма у короля. Сэйлорис Таэлир был страшно бледен, его одежда была испачкана и разорвана во многих местах. Рядом с ним не было никого, но, выходя затем из зала ожидания, Голари увидел на входе нескольких хмурых охранников, которых не было, когда он приходил.

— Мэйлорис Таэлир… Сэйлори передаёт вам просьбу зайти к нему, — с поклоном неловко пробормотал Голари, пряча глаза от внимательного и неприятного взгляда.

— Благодарю вас, советник, что передали просьбу отца, — любезно, но чуть насмешливо отозвался принц и направился на аудиенцию к королю.

По всей вероятности, юный наследник престола играл в прятки с людьми Малума по-настоящему: выглядел он в точности как преступник, пойманный после побега из тюрьмы. Не хватало только нескольких живописных синяков и ссадин на лице, но даже у беглых принцев оставались свои привилегии.

Оланзо медленно оглядел вошедшего и отвесившего церемонный поклон принца, но зная, что его суровый королевский взгляд на сына не действует, сразу нарушил молчание, не предлагая, впрочем, принцу сесть:

— Дорогой сын мой, не соизволишь ли ты объяснить, где пропадал всё это время?

— Я гулял по городу, Мэйлори. Всего лишь, — опустив глаза в пол, ответил Таэлир. Его голос был чуть хриплым: вероятно, он простыл, проведя ночь в каком-нибудь сыром подвале.

— А ты не мог предупредить меня? — с трудом сдерживая гнев, спросил Оланзо. — Или ты считаешь, что Птицеловам больше нечем заняться, кроме как разыскивать тебя, опасаясь покушения на наследника престола, пока ты изволишь прогуливаться?

Голос отца на поверхности отражал раздражение и злость, но за верхним слоем Таэлир уже научился узнавать спокойные волны бесконечной усталости и апатии, поэтому не мог воспринимать этот гнев всерьёз, а, напротив, мечтал хоть раз вывести отца из себя по-настоящему.

Оланзо снова с неудовольствием вспомнил о королеве Эйрил, поскольку он не мог даже сказать своему сыну что-то вроде: «Твоя мать чуть с ума не сошла от беспокойства, пока тебя не было», потому что это было очевидной неправдой; Эйрил только сказала, что Оланзо должен как можно скорее найти их сына. «У тебя ведь есть всё для этого, ты же король», — добавила она.

— Значит, больше нечем, — Таэлир поднял голову и посмотрел на Оланзо. Встретившись с суровым взглядом, который приводил в трепет советников, но принца совершенно не пугал, добавил, чуть улыбнувшись: — Хотя скоро у них должно прибавиться дел, судя по тем песенкам, которые твои подданные распевает про своего короля.

Разглядев нехитрую тактику принца, Оланзо улыбнулся в ответ:

— Надеюсь, что эти песенки остроумные. Тогда я только рад за своих подданных. И, кстати, если ты вдруг забыл — это и твои подданные тоже.

Таэлир усмехнулся, но промолчал, ожидая, когда отец выговорится и отпустит его. Хотя он и храбрился изо всех сил, но две ночи практически без сна и беспощадная погоня по узким торговым улочкам Тар-Кахола давали о себе знать железной, сбивающей с ног усталостью.

Оланзо тяжело вздохнул.

— Знаешь, после каждой твоей выходки я всерьёз жалею о том, что Эдуктий Первый подписал Указ о повсеместном запрете телесных наказаний и ограничении родительской власти, — признался он.

— Ну, Эдуктий Первый был великим и мудрым правителем, Мэйлори, — отозвался принц. И, хитро прищурившись, добавил: — К тому же, насколько я знаю, в отношении членов королевских семей этот запрет действует уже более четырёх сотен лет.

— Верно, — кивнул король, — но я-то думал, что ты предпочитаешь не пользоваться привилегиями, предоставленными принцу. Во всяком случае, свои обязанности принца и сына ты игнорируешь вполне успешно.

Принц скривился и промолчал, что на языке Таэлира означало если не извинение, то признание причинённых им неудобств. И отец перешёл в наступление:

— Когда тебе исполнится девятнадцать, а у меня закончится терпение, смотри, женю тебя на какой-нибудь знатной зануде, чтобы она присматривала за тобой.

— Это будет неразумно, Мэйлори. Я вам не раз уже говорил, что меня не привлекают девушки и, тем более, семейная жизнь.

Король махнул рукой: продолжать взаимные попытки уязвить друг друга не имело смысла.

— Когда у меня закончится терпение, твои предпочтения не будут иметь никакого значения, — устало пригрозил Оланзо. — Ладно, Таэлир. По крайней мере посадить тебя под домашний арест пока ещё в моих силах. Два дигета, будь любезен, не выходи за пределы своих покоев.

— Как прикажете, Мэйлори, — равнодушно отозвался принц, но втайне был доволен: он не сомневался, что ему легко удастся сбежать из-под домашнего ареста. В общем-то, всю свою сознательную жизнь он только этим и занимался.

— Дашь мне слово, что не сбежишь, или приказать выставить охрану? — спросил Оланзо.

— Слово принца! — мгновенно отозвался Таэлир.

И всё-таки король не настолько плохо знал своего сына. Он покачал головой:

— Нет, мне нужно настоящее слово — слово Таэлира, моего непутёвого сына.

Оба замолчали.

— Такого слова у меня нет, — сказал, наконец, Таэлир. Король вмиг развалил его прекрасную комбинацию и забрал себе все козыри: теперь он знал, что Таэлир собирается сбежать, и утвердился в том, что принц не нарушает слова, данного от собственного имени.

— Хорошо, значит, охранять тебя будут Птицеловы, — улыбнулся король.

Сэйлорис про себя помянул Окло-Ко и повторил, уже без улыбки:

— Как прикажете, Мэйлори.

«Если правитель сверх меры самоуверен, то рано или поздно он ошибётся, и враги обнаружат его слабую сторону. Если правитель недостаточно самоуверен, то он сам становится своей слабой стороной».

Глава 2

2.1 Realibus

2.1.1 Alea jacta est[21]

Когда Тэлли увидела на пороге Унимо, дрожащего и испуганного, весь её гнев от того, что он явился так поздно и заставил её волноваться, исчез, растаял без следа, как лёд, брошенный в стакан горячего чая. Этот мальчик совсем не был виноват в том, что она лежала без сна, думая, что с ним что-то приключилось, что она подходила к окну и, щуря глаза, всматривалась в лиловые сумерки до тех пор, пока тёмные фигуры людей не начинали появляться повсюду, дорисованные воображением в густевшей, как сметана в маслобойке, темноте, что теперь перед её взглядом снова проносились воспоминания — те, которые она так старательно и кропотливо зарисовывала мелкими узорами повседневной суеты все последние два года. Поэтому Тэлли только вздохнула и отправилась заваривать согревающий и успокаивающий чай из мяты, шалфея и листьев зеленики.

— Тэлли, ты не поверишь, я видел того флейтиста! — с порога воскликнул Унимо, возбуждённо размахивая руками. — Того, который хотел нас убить.

Тэлифо стояла, облокотившись на стойку, и в ответ только пожала плечами:

— Я тоже его видела — он часто бывает в Тар-Кахоле, вроде бы он из Лесной стороны, но путешествует с тар-кахольскими бродячими музыкантами. Он, пожалуй, лучший флейтист Королевства.

Унимо непонимающе уставился на Тэлли, его серые глаза в чёрную крапинку удивлённо расширились:

— И ты… и ты не хочешь узнать, почему он напал на нас?

Тэлли отвернулась, шумно поправляя в печи большой чугунный чайник, и не ответила. Унимо забрался на высокую табуретку перед стойкой и беспокойно забарабанил пальцами.

— Мята помогает от бессонницы и тошноты, шалфей и можжевельник — от больного горла и простуды, ромашка — от боли в животе, а зеленика и зверобой — от грустных мыслей. Запомни, может пригодиться, — сказала Тэлли, устраиваясь напротив Унимо за стойкой.

Ум-Тенебри молчал, нахмурившись, поскольку Тэлли опять играла в игру «не-могу-об-этом-говорить».

— А кстати, ты действительно хотел устроиться на работу в приют для сирот? — спросила Тэлли, и Унимо растеряно посмотрел на неё, почувствовав на мгновение, что у него нет друзей в этом городе. Возмущение накрыло его с головой.

— Откуда ты знаешь, ты следила за мной? — с горечью воскликнул Унимо, вспыхивая от воспоминаний о своём позорном бегстве от дома сирот.

— Много о себе воображаешь, лори, — холодно ответила Тэлли. Её зелёные глаза блеснули и на секунду стали похожими на те, которые Унимо видел ночью у костра. — Я каждое утро приношу свежих пирожков в приют к завтраку, как и сегодня, и матушка Жизейла рассказала мне о том, что приходил какой-то странный бледный юноша и хотел устроиться на работу, а получив отказ, так расстроился, что убежал со слезами на глазах. Несложно было догадаться, что это ты.

Слышно было, что Тэлли нарочно не смягчает свои слова — чтобы отомстить Унимо за мнительность.

— К сожалению, это правда, — опустив взгляд, мрачно сказал он. — Конечно, я не думал получить там работу, а просто стоял и смотрел, как дурак, на свой старый дом. Вспоминал своё детство. Но потом я пошёл в ратушу, откуда меня прогнали, и ещё в пять домов, где требовались писари, но у меня ничего не вышло, — сбивчиво закончил Ум-Тенебри и, решившись (холодная вода), быстро произнёс: — Тэлли, прости меня, я не думал, конечно, что ты следила за мной, и вообще… извини, пожалуйста.

Извинения всегда давались ему с трудом. Даже понимая, что неправ, Унимо предпочитал отмалчиваться, ожидая, что всё пройдёт и забудется само собой. Отец не умел долго на него сердиться, и младший Ум-Тенебри этим беззастенчиво пользовался. Однако, ради справедливости следует отметить, что Унимо старался, по возможности, не делать ничего такого, за что ему пришлось бы извиняться. Как оказалось, его метод работает без сбоев только в закрытой системе шейлирского дома.

Тэлли кивнула, принимая извинения:

— Не расстраивайся: сложно найти работу в первый же день. Но ещё у меня есть некоторые подозрения, что ты не знаешь, чего хочешь. А в этом случае найти что-то подходящее ещё сложнее. Но здесь у тебя всегда будут еда и ночлег, так что можешь не торопиться с поисками.

Унимо вздохнул и вынужден был признать: так оно и было. Он не знал, чего хотел, но догадывался, что не должности писаря в пыльном архиве — а ничего другого он не умел. Разве что наняться уборщиком в булочную. Если это будет булочная Тэлифо Хирунди — он согласен, но вряд ей действительно нужна помощь, а устраиваться на работу из жалости он не собирался.

Вскипел чайник, и хозяйка достала глиняные чашки, покрытые глазурью цвета морской волны, пирог со щавелём и орехами, сушёные яблоки и печенье с корицей. Унимо был ужасно голоден и, поблагодарив Тэлли, протянувшую ему кружку с чаем запаха солнечных предгорий, потянулся уже за пирогом, как вспомнил про часы.

— Совсем забыл! Надеюсь, они не… — Унимо сосредоточенно рылся в карманах своей вывернутой куртки и наконец, торжествующе улыбаясь, вытянул из кармана длинную железную цепочку, на которой висели чудесные часы со стрижом. — Это тебе, Тэлли!

Не так часто Тэлли преподносили подарки. То есть на главные праздники года ей дарили положенные всем безличные сувениры, немногие хорошие знакомые и те, кому она помогала, старались дарить ей что-нибудь полезное в хозяйстве, зная, как тяжело ей одной, без родственников в столице, управляться с булочной. Но такую нелепую, ненужную, но выбранную специально для неё и, вообще-то, великолепную вещь ей дарили впервые. Такой подарок мог бы вручить восторженный семнадцатилетний юноша своей возлюбленной — и ещё поэтому у Тэлли не могло быть таких подарков. Она улыбалась совершенно искренне, когда осторожно взяла часы, полюбовалась на то, как они смотрятся в её ладони, ощутила холодок металла и приятную тяжесть и повесила их на шею.

— Спасибо тебе! Они замечательные, — смущённо пробормотала Тэлли.

Когда они выпили по две чашки чая, с пирогом и печеньем, Унимо рассказал подробно о своей неудаче в ратуше и о вечере на площади Рыцарей Защитника — умолчав только о встрече с принцем, поскольку подумал, что это не его тайна и он не должен рассказывать об этом даже друзьям.

— А что собираешься делать завтра? — спросила Тэлли, когда он закончил рассказ.

Унимо молчал, не зная, как правильно сказать о том, что он решил для себя раз и навсегда, ещё когда слушал Кору Лапис на площади.

— Я бы мог продолжить искать работу и даже, возможно, в конце концов нашёл бы должность писаря в какой-нибудь пыльной конторе или лавке, — начал он, — а потом, например, накопить денег и попытаться поступить в Университет. Но я понимаю, что не хочу этого. То есть, знаешь, иногда «не хочу» — это просто каприз, когда лень прикладывать какие-то усилия. Но сейчас мне кажется, что я не хочу упускать какую-то возможность — пока ещё не знаю, какую. Мой отец… в письме, которое он мне оставил, он советовал мне слушать своё сердце — ну, то есть то, что так называют в стихах и рассказах, — улыбнулся Унимо.

— Необычный совет для отца, — ободряюще улыбнулась в ответ Тэлифо. — И что же оно говорит, твоё «так называемое» сердце?

— Оно говорит, что я должен узнать о том, о чём ты не можешь мне рассказать, а ещё говорит, что я должен узнать всё о магии, которой не существует, — выдохнул Унимо и осторожно взглянул на Тэлли.

— Какое у тебя… решительное и амбициозное сердце, — покачала головой Тэлли, и на лице её уже не было улыбки. — Но ты уверен, что ты правильно понимаешь то, что оно тебе нашёптывает? И что последствия его едва слышного шёпота непременно накроют всего тебя с головой?

— Да, тари Тэлли, и я готов прыгнуть в эту воду, — Унимо даже кивнул для убедительности.

Тэлли снова с сомнением покачала головой:

— Но ты ведь даже не знаешь, насколько там глубоко и холодно.

— Никогда не знаешь до того, как прыгнешь, — пожал плечами Ум-Тенебри. — А после это перестаёт иметь значение: ты просто плывёшь, пока не выплывешь или не утонешь.

— Кажется, вы с отцом стоите друг друга — по крайней мере по части сравнений и методов, — наконец кисло улыбнулась Тэлли, и Унимо мгновенно отозвался радостной улыбкой, понимая, что заполучил союзника на пути к своей мечте.

— Ты ведь поможешь мне? Ты говорила, что знаешь человека, который мог бы объяснить мне, что произошло в ту ночь, и объяснить ещё много всего, — ринулся в бой Унимо, чтобы скрыть свой озноб от ледяной воды принятого решения.

На этот раз Тэлли молчала, раздумывая. Она видела себя в возрасте Унимо, узнавала этот блеск в глазах и эту готовность сделать всё, чтобы… но она знала и то, что бывает потом. Что обязательно случается. Чего невозможно избежать. И липкие нити страха заставляли её плести мягкий защитный кокон вокруг чужой души, так радостно летящей в ловушку. «Ну уж нет, оставь свои воспоминания для сопливых мемуаров, будь любезна!» — мысленно прикрикнула она на себя. Ей с трудом давалось признание того, что другие люди имеют право на собственные ошибки, что их судьба зависит от неё не больше, чем приготовление пирожков — от желания печи. Всё, что она может — это предостеречь и немного унять боль потом, когда предостережения будут отброшены.

Унимо смотрел на Тэлли с беспокойством, ожидая очередного «я не могу об этом говорить», но она сказала:

— Да, я знаю такого человека. И, честно говоря, если ты решил пойти по тому пути, о котором говоришь, он — тот, кто тебе нужен.

— Кто же он? — Унимо в нетерпении подался вперёд, чуть не опрокинув чашку с остатками чая.

— Форин Кастори, смотритель маяка на Исчезающем острове, — серьёзно ответила Тэлли.

— Исчезающий остров? Никогда о таком не слышал, — пробормотал Унимо, опасаясь, что этот остров существует там же, где магия и всё остальное, о чём нельзя говорить. Название тоже было подходящим для такой гипотезы. А значит, с тем, чтобы туда добраться, могли возникнуть большие проблемы. Впрочем, географию Королевства он тоже изучал не слишком прилежно, так что надежда на то, что этот остров всё-таки можно отыскать на карте, оставалась.

Правильно разгадав озадаченный вид Унимо, Тэлли усмехнулась:

— Не беспокойся, это совершенно реальный, только очень маленький, остров в океане, в Островной стороне. Исчезающим он назван потому, что остров появляется только во время высокого прилива, когда тонкая полоска суши, соединяющая его с материком, скрывается под водой. То есть остров то появляется, то исчезает, превращаясь в полуостров.

Унимо радостно улыбнулся: значит, до этого острова вполне можно добраться обычным способом.

— Хотя когда мы впервые обнаружили его, он не показался нам таким уж реальным, — добавила Тэлли.

Унимо напряжённо уставился на неё, ожидая продолжения. «Кто — мы? Как это — не таким уж реальным?» — звучало у него в голове.

— Пожалуй, я могу рассказать тебе эту историю, — помолчав, медленно произнесла Тэлли. — Она поможет тебе понять, стоит ли связываться с таким человеком, как Форин Кастори, и что тебя может ожидать. Только предупреждаю, что мне придётся изменить кое-что в этой истории, чтобы не нарушить данного мной слова. Немного исправить… ммм… место действия. Но на ходе событий это не отразится, — заверила Тэлли.

Унимо был так рад, что она решила хоть что-то рассказать, что согласно закивал головой и приготовился слушать.

Тэлли снова замолчала, чтобы подобрать подходящие слова, играя роль собственного цензора. Это было нелегко, потому что настоящая история всплывала в её воспоминаниях с такой поразительной яркостью, как будто это было вчера…

Когда Тэлли закончила свой рассказ, Унимо не мог сказать ни слова. В нём боролись самые разные чувства, и сильнейшим было, пожалуй, необъяснимое восхищение смотрителем маяка. И желание во что бы то ни стало побывать на Исчезающем острове. Хотя голос разума сухо напоминал Унимо, что поведение Форина Кастори нельзя было назвать безупречным, и он представал человеком опасным и непредсказуемым, если не безумным.

— Это отличная история, Тэлли. Мне ещё больше захотелось отправиться на этот остров. Но знаешь… — взгляд Унимо стал немного (самую малость!) хитрым, — мне показалось, что ты… что тебе… что ты влюблена в смотрителя… или что-то вроде того, — храбро закончил Унимо.

Тэлли возмущённо взглянула на малолетнего наглеца, который вот так, между прочим говорит о ней, Тэлифо Хирунди, «влюблена»! Да что он понимает! Хотелось рассказать, что это по милости (точнее, по немилости) Форина Кастори она уже два долгих года (и, видимо, все оставшиеся ей годы) обречена жить здесь, в этой ссылке среди пирожков и наивных горожан, с каким трудом она привыкала к этому, как дрессировала свою память и как хладнокровно убивала свои мечты, стремления и надежды всей жизни, — и всё это только по одному короткому повелению Смотрителя, брошенному между его великими делами. Но по его же воле она не могла ничего этого рассказать, так что приходилось теперь ещё выслушивать обвинения во «влюблённости» от этого желторотого лори.

— Вообще-то, это не твоё дело, но то, что ты имеешь в виду, произнося эти слова — нет, — немного недовольно, но спокойно ответила Тэлли. И мстительно добавила: — Когда вырастешь, поймёшь.

Унимо только фыркнул, но возражать не стал. «Магии не существует», — вспомнилось ему почему-то.

— Кстати, если ты всё-таки доберёшься до смотрителя, я прошу и советую не говорить ничего обо мне, вообще не упоминать меня, — сказала Тэлли.

— Почему? Вы что, поссорились? — разочарованно спросил Унимо. Он-то надеялся, что рекомендация Тэлли поможет ему убедить смотрителя взять его в ученики и рассказать всё, что он знает. Но, выходит, ему придётся выдумывать что-то самому.

— Вроде того, — нахмурилась Тэлли, и стало ясно, что она не хочет об этом говорить.

— Тэлли, а как назывался тот фрегат? Ты не сказала, — напомнил Унимо, чтобы её молчание не затянулось.

— Не сказала? — растерянно спросила Тэлифо. — «Люксия», он назывался «Люксия».

Унимо едва не подпрыгнул на месте от такого — всё складывалось так, как и должно было. Значит, он сделал правильный выбор, раз всё вокруг, от мелких примет до больших знаков, так ловко собирается в большую мозаику.

Тэлли удивлённо посмотрела на него, и он пояснил:

— Сегодня на Стене Правды я видел объявление о том, что фрегат «Люксия» стоит сейчас в Мор-Кахоле и набирает команду для годового плавания! Наверняка они будут проходить мимо Исчезающего острова, ну, или где-нибудь в Островной стороне точно!

— Это прекрасно, — скептическим тоном заметила Тэлли, — но ты уверен, что сможешь наняться на корабль, не имея ни малейшего представление о морском деле, и притом ещё убедить капитана высадить тебя в нужном месте, как будто это какой-нибудь парадный береговой парусник для катания богатых шейлиров?

— Я… я мог бы попросить капитана высадить меня где-нибудь поближе к острову — а там бы уже добрался по берегу или на лодке… я бы заплатил ему серебряными кольцами, — стал придумывать Унимо, пытаясь удержать так удачно сложившиеся кусочки мозаики.

— Капитан Просперо Костин никогда не берёт пассажиров, — покачала головой Тэлли.

В отчаянии, Унимо пытался придумать хоть что-нибудь, и тут неожиданно в голове у него возник план, который мог бы сработать:

— Тэлли, я знаю, что делать! В ратуше передо мной сидел старый матрос, который, как и я, не смог найти работу. Я тогда ещё подумал, что он мог бы устроиться на «Люксию». Если бы я его нашёл и предложил вместе пойти в Мор-Кахол, он мог бы рассказать мне основные вещи, чтобы я на первое время мог сойти за ученика матроса. А потом… потом я как-нибудь договорился бы с капитаном, чтобы он высадил меня.

— Унимо, что ты говоришь, ты хоть слышишь себя? Даже мне этот план кажется безумным. Узнав, что ты его обманул, капитан Костин может заковать тебя в кандалы и посадить в трюм на всё время плавания — на целый год! И ты ведь слышал, что я рассказала тебе о нашем с ним знакомстве.

— Вообще-то, во многом Айл-Форин был сам виноват, что так получилось, — заметил Унимо, но Тэлли озвучила его худшие опасения. Обманом проникать на корабль, капитан которого не отличается уравновешенностью и благоразумием, а в открытом море обладает абсолютной властью над всеми, кто находится на корабле, было в высшей степени рискованно. Шанс на успех тоже был, к тому же Унимо почему-то казалось, что к нему капитан отнесётся лучше, чем к Тэлли и Форину, но всё равно голос разума надрывался от предупреждений.

— Я… я попробую завтра снова сходить в ратушу и найти адрес того матроса. Если не получится, значит, и говорить не о чём. А если получится — значит, такова воля судьбы, — торжественно заключил Унимо, и его серые глаза засияли.

— Точнее, своеволие одного безумного юного шейлира, — проворчала Тэлли, но в её взгляде явно просвечивала гордость за своего постояльца. — Я пойду завтра в ту же сторону, в Дом Радости[22], так что можем пойти вместе.

— В Дом Радости? А зачем тебе в Дом Радости? — обеспокоенно спросил Унимо.

— Навестить друзей, — коротко ответила Тэлли, и Ум-Тенебри решил дальше не спрашивать.

Как и большинство тар-кахольцев, он относился к обитателям Дома Радости со смесью жалости, страха и желания никогда их не видеть с горячей убеждённостью в том, что они такие же люди, как и все остальные, просто немного… непонятные, поэтому их нужно защищать и оберегать от окружающего мира.

— А теперь — спать, — распорядилась Тэлли, заметив, как медленно и часто Унимо моргает.

Он не стал возражать. Поднимаясь в свою комнату, Унимо слышал, как Тэлли, убирая посуду, напевала себе под нос старинную тар-кахольскую колыбельную, которую несколько раз пела его мать, но ему никогда не удавалось дослушать её до конца:

— Скорей засыпай,

глаза закрывай,

не знай, не гадай,

не ходи, не смотри,

как там, за рекой,

зажигают огни,

ставят силки

и капканы

не на лис,

не на птиц,

а на тех,

кто ночами

ходит пить чай

с волками,

нарушая

покой окраин

тоскливым своим

молчанием.

«Не ходите

гулять ночами

за стеной городской», —

скажут потом,

если поймают их,

охотники-рыболовы,

отрубая ноги

бессмертной души

с красными башмаками,

без которых,

как ни пляши,

ни в Лесную сторону

не уйти,

ни до дома

дойти,

без которых

всего пути:

с мостовой,

по кривой,

в канаву…

В ту ночь Унимо спал крепко и проснулся, когда лучи солнца уже ясно обозначали золотистую полоску на стене над его головой и даже на втором этаже чувствовался утренний запах свежеиспечённых пирожков.

Когда они с Тэлли позавтракали и вышли из булочной, повесив большую табличку «Выходной», столичные улицы уже полностью проснулись и наполнились потоками спешащих по делам горожан. По дороге к ратуше Унимо рассказывал свой нехитрый план: он собирался заглянуть в Зал Поиска Занятий и спросить адрес одноглазого матроса, которому он должен вернуть забытую вчера трость — для убедительности по пути Унимо подобрал подходящую корягу. Тэлли не верила в успех этого плана, но пожелала Ум-Тенебри удачи.

Когда они добрались до площади Всех Дорог, Тэлли сказала, что будет ждать здесь под высокими дубами — их саженцы были когда-то подарком столице от Лесной стороны. «Не люблю этот птичий базар», — пояснила она, кивнув в сторону ратуши.

На этот раз Унимо быстро добрался до Зала Поиска Занятий. Очередь уже была большой, и он остановился в нерешительности: неужели придётся снова провести несколько часов в приёмной? Но теперь его ждала Тэлли, и он решился, хотя чувствовал себя крайне неловко: подкараулив, когда очередной проситель вышел, сердито нахлобучивая шляпу, Унимо раньше других юркнул к двери и обернулся с вежливой улыбкой: «Простите, пожалуйста, мне только спросить!» Не дожидаясь ответа, он ринулся в Зал Поиска Занятий, услышав за спиной: «Всем вам только спросить!», «Держите его!», «Лезут без очереди!» — но бежать следом и скандалить в Зале Поиска Занятий никто не решился.

— Доброе… опять вы, лори? — служащая, которая вчера выпроводила Унимо, была неприятно удивлена. Она с нетерпением ждала, что скажет навязчивый проситель, чтобы тут же вежливо выставить его или позвать охрану, если он будет упрямиться.

— Нет… да… тари, я хотел только спросить, — растерялся было Унимо, но тут же вспомнил заготовленную речь. — Вчера передо мной приходил матрос, помните? Он забыл свою трость в приёмной. Я побежал за ним — но было поздно. Вчера я уже не стал возвращаться, а вот теперь решил всё-таки сделать доброе дело. Мне кажется, что эта трость дорога ему, она не простая, а сделана из легчайшего и прочного дерева таго. Думаю, он ужасно расстроился, потеряв её. Но если бы вы были так любезны и сказали мне адрес, я бы вернул бедняге его трость, — Унимо для убедительности потряс перед изумлённой служащей узловатой корягой, надеясь, что она не станет проверять её на лёгкость.

Служащая, видимо, не сразу смогла вспомнить статью Устава Ратуши, которая подходила бы для забытых тростей. Но в конце концов она с победной улыбкой произнесла:

— Статья сорок шесть заключительной части Устава Королевской ратуши: «То, что проситель говорит о себе один на один служащим Короля, должно составлять секрет двоих, за исключением случаев, когда его раскрытия требуют королевская необходимость или повеления квесторов».

— Так что же делать с тростью, тари? — криво улыбнулся Унимо, и служащая совершенно по-человечески пожала плечами.

Выходя из Зала Поиска Занятий, Ум-Тенебри не мог скрыть разочарования: ещё бы, чуть только он обрёл, наконец, настоящую мечту, как тут же столкнулся с непреодолимым препятствием. Такой блестящий план нужно было оставить из-за какой-то ерунды. Даже поджидавшие у дверей просители не стали высказывать свои претензии: настолько несчастным он выглядел. Да и времени на то, чтобы получить очередной отказ, действительно, потребовалось совсем немного.

Унимо почти спустился к выходу, как вдруг в голове у него возник запасной план. Поскольку в ратуше терять ему было уже нечего, он повернулся и решительно направился обратно: нужно было найти библиотеку.

Библиотека Королевской ратуши оказалась на самом высоком этаже. Когда Унимо зашёл, только несколько посетителей сидели с книгами за столами в просторном зале, а у входа скучал молодой библиотекарь — видимо, направленный на практику студент Университета. Унимо успел подумать, разрешается ли библиотекарям читать во время работы, и если нет, то это, должно быть, ужасно жестоко.

— Доброе утро! Чем могу вам помочь… тар? — оживился библиотекарь, заметив посетителя.

Ум-Тенебри не был уверен, что не существует какого-либо внутреннего правила Ратуши, которое запрещает выдавать книги шейлирам («…у которых в собственности есть свои библиотеки», да), поэтому был рад, что библиотекарь не пытается выяснить его имя.

— Доброе утро! Тар библиотекарь, мне нужен всего лишь Устав Ратуши, — как можно любезнее улыбнулся Унимо, рассчитывая на быстрое исполнение такой простой просьбы.

— Устав Королевской ратуши? — раздражающе переспросил библиотекарь.

— Да, именно. Надеюсь, в библиотеке Королевской ратуши найдётся несколько экземпляров Устава Королевской ратуши? — нетерпеливо повторил Унимо, по привычке последнего дня ожидая отказ даже в такой простой просьбе.

Но библиотекарь только улыбнулся ещё шире и указал рукой на полку за спиной Унимо:

— Вот там вы легко найдёте Устав и все основные законы в редакции Зала Правил и Следствий, тар.

Пробормотав благодарность, Унимо взял с полки Устав в обложке из переплетающихся полосок ткани зелёного и пурпурного цветов и устроился в самом дальнем углу библиотечного зала.

Листая этот памятник искусства описания сложными словами простых вещей, Унимо горько пожалел о том, что не был внимателен на уроках Скрима. Возможно, тогда этот птичий язык показался бы ему более понятным. К тому же в Уставе отсутствовало оглавление в привычном смысле, и текст был разбит на бесконечные главы, части и параграфы, система которых ускользала от Унимо. Но упорство и азарт последнего шанса не позволили Ум-Тенебри отступить, и уже через три четверти часа он нашёл, что хотел. Поставив книгу на место, он попытался незаметно выскользнуть из библиотеки, но в дверях его догнал насмешливый голос библиотекаря:

— Надеюсь, вы нашли, что искали, тар?

— Да, благодарю вас, — не оборачиваясь, произнёс Унимо и со всех ног бросился вниз: Тэлли и так уже непростительно долго ждала его.

У выхода из ратуши сидел старик охранник. Видимо, это был ветеран войны с Илайским Королевством, которого отправили на эту лёгкую службу в качестве награды: на его форме виднелись знаки сержанта Королевской гвардии. Он дремал, закрыв лицо форменной зелёной шляпой.

— Тар Королевский сержант, — кашлянул Унимо, приближаясь к нему.

Вздрогнув, старик открыл глаза и уставился на молодого просителя, которому взбрело в голову потревожить его сон.

— Что угодно, молодой тар? — немного ворчливо спросил охранник, как бы говоря: «Конечно, я понимаю, что по своим обязанностям должен разговаривать вежливо со всеми просителями, которым вздумается что-то спросить у заслуженного солдата, но не слишком ли ты наглый, юнец?»

Унимо ответил ему невозмутимо вежливо:

— Тар сержант, простите, что беспокою вас, мне на самом деле очень жаль, но я вынужден обратиться к вам, поскольку это предусмотрено в Уставе Ратуши. Пункт шесть раздела семнадцать части третьей Устава: «В случае, если кто-либо из подданных Шестистороннего Королевства или иностранных гостей по рассеянности или недосмотру забудет в Королевской ратуше вещь, которая может представлять ценность как вообще, так и исключительно для её обладателя, охране Королевской ратуши надлежит немедленно предпринять все меры для розыска хозяина вещи и, если потребуется, доставить означенную вещь в место нахождение оного, проявив всю возможную заботливость о её сохранности».

Охранник слушал Унимо, и даже его усы, казалось, возмущённо подрагивали.

— И что же вы потеряли, тар? — ядовито спросил он.

— Не я, тар сержант, — терпеливо пояснил Унимо, — а посетитель, который был здесь вчера. Одноглазый матрос, он потерял вот эту трость, — тут Ум-Тенебри протянул охраннику трость из «дерева таго».

Когда охранник даже не попытался поднять руку, чтобы взять протянутую трость, Унимо нетерпеливо встряхнул ей и продолжил:

— Я хотел сам вернуть трость посетителю, но служители Зала Поиска Занятий отказались сообщать мне, где я могу его найти. Поэтому будьте любезны взять у меня трость и доставить её хозяину, как того требует Устав.

— Вы что, правда думаете, что я буду бегать по городу за матросом с его тростью? — наконец рассердился охранник. — Этот Устав писали, верно, когда в ратуше был свой гарнизон охранников, чтобы бегать за каждым просителем! А теперь, как видите, я один.

Унимо сочувственно покивал, но руку с тростью не опустил:

— Понимаю, тар сержант, но соответствующая статья Устава не отменена и её толкование определённо указывает на вашу обязанность вернуть забытую вещь владельцу. И служительница была совершенно права, когда отказалась сообщать мне адрес просителя — ведь я не имею чести служить в охране Королевской ратуши. Так, хотел помочь, — Унимо небрежно пожал плечами и, поставив трость рядом с охранником, повернулся, чтобы уйти.

— Так вы что, согласны были сами передать эту трость? — недоверчиво переспросил охранник.

— Да, потому что старик матрос вчера запомнился мне, пока я ждал в очереди, и я представляю, как он расстроился, обнаружив пропажу. Но правила есть правила, я понимаю…

— Значит, если я узнаю адрес, вы передадите трость? — продолжал охранник.

Унимо всеми силами старался скрыть свою радость за невозмутимостью, даже добавил чуть-чуть беспокойства, протянув:

— Ну, я, право, не знаю… если вы не думаете, что это будет нарушением.

— Уверен, что нет. Будем считать, что я… эээ… делегировал вас действовать во благо Королевской ратуши! — с неожиданным энтузиазмом заявил сержант и со всей возможной в его возрасте поспешностью отправился в Зал Поиска Занятий узнавать адрес матроса, пока странный проситель не передумал.

— Не забудьте сказать, что этого требует Устав! — крикнул ему вдогонку Ум-Тенебри.

Сержант вернулся с победой: довольный своей хитростью, он сказал Унимо адрес старика и протянул обратно трость.

— Спасибо, тар. Королевская ратуша вас не забудет! — серьёзно заявил охранник, и Ум-Тенебри с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться.

— Уж я надеюсь, — пробормотал Унимо и почти выбежал на улицу, где его полтора часа как ждала Тэлли.

Впрочем, Тэлифо ничуть не скучала: она устроилась на одной из лавочек под дубами и наблюдала, как воробьи купаются в лужах, оставшихся после ночного дождя, смывая с себя зимнюю пыль и грязь уныния. «Хорошо бы и люди так могли», — грустно думала она.

— Тэлли, у меня получилось, получилось! — воскликнул Унимо, подбежав и усевшись на скамейку рядом с ней.

— Ну-ну, это всего лишь адрес, — Тэлли попыталась немного охладить юного Ум-Тенебри, но не смогла скрыть улыбку.

На совете, проведённом в походных условиях под дубами площади Всех Дорог, было решено, не теряя времени, пойти к матросу, а в Дом Радости зайти на обратном пути. Как удалось выяснить разведке в лице Унимо, старика матроса звали Силур Бравир, он остановился в трактире «Шмелиный мёд» в старом трактирном районе Тар-Кахола, расположенном на левом склоне холма, на вершине которого стояла ратуша.

По улице Дорога Холма Тэлли и Унимо быстро спустились в район трактиров, где, спрашивая прохожих про «Шмелиный мёд», вышли к небольшому двухэтажному зданию с покосившимися воротами и прогнившей табличкой, которая подтверждала, что они не ошиблись. Во дворе трактира паслись козы, которые тут же перестали жевать длинные сухие стебли лебеды и с испугом смотрели на незнакомцев агатово-блестящими глазами. В Шестистороннем коз и коров держали только на молоко, так что часто старые козы свободно разгуливали, где им вздумается, в поисках своей смерти, но в самом Тар-Кахоле коз Унимо видел впервые. Должно быть, трактирщик решил, что держать коз будет дешевле, чем покупать молоко у деревенских жителей из окрестностей Тар-Кахола, которые каждый день привозили свежие продукты в город. Козы жалобно заблеяли, и на пороге появился хозяин трактира — сгорбленный старик с клюкой и длинной неухоженной бородой: в ней отчётливо виднелись жёлтые соломины и хлебные крошки.

— Мест нет! — рявкнул он с порога неожиданно громким для старика голосом.

— Тар, доброе утро и удачи вашему делу! — вежливо поприветствовал старика Унимо. — Мы ищем одного человека — матроса Силура Бравира, нам сказали, что он снял комнату в вашем трактире.

— А мне что за печаль, кого вы там ищете? — прокаркал трактирщик.

Спасая положение, в беседу вступила Тэлли. Она улыбнулась своей самой милой улыбкой и произнесла голосом сладким, как мёд:

— О, простите нас, почтенный тар, мой братишка, видимо, не так выразился. Мы ищем нашего дядю Силура — идём за ним с самой Морской стороны. Он остался нашим единственным родственником, — тут Тэлли скорбно покачала головой, давая понять, что этому предшествовали трагические события, описывать которое она, впрочем, не станет, чтобы сберечь время почтенного тара, — и вот наконец мы нашли его, чтобы отвести в наш дом, чтобы он не скитался больше по морям.

Злой старик всё ещё смотрел сердито, но исповедь зеленоглазой племянницы явно настроила его на большую снисходительность.

— Тут он, ваш Силур, — проворчал трактирщик. — Только сейчас вы вряд ли его добудитесь, судя по тому, сколько он вчера залил в себя вина. И, кстати, за последнюю бутылку так и не заплатил, — сверкнул глазами трактирщик.

— Мы заплатим, — быстро заверила Тэлли. — Только бы попасть к нему скорее! Мы так переживаем.

Унимо оставалось только кивать, играя роль глупого братишки.

— На втором этаже, первая комната слева, — буркнул старик. — И не забудьте напомнить про вино, иначе больше ни капли не налью ему! — добавил он уже вслед быстро поднимающимся по лестнице посетителям.

Тэлли решительно постучала в первую комнату слева, но никто не ответил. Потом постучала сильнее, потом постучал Унимо — ответа не было, но дверь, тихонько скрипнув, легко отворилась. В приоткрытую дверь Унимо и Тэлли с удивлением увидели, что матрос не спит, а сидит на единственном в комнате стуле, уставившись единственным глазом в одну точку, а по всему полу разбросаны пустые бутылки.

«Я сейчас», — шепнула Тэлли и спустилась на первый этаж. Вернулась она с бутылкой лёгкого фруктового вина и подносом с тремя бокалами.

Пока Унимо изумлённо наблюдал за её манёврами, Тэлифо распахнула дверь и вошла с небрежностью официантки трактиров средней руки, в которых официантками обычно были родственницы или подруги хозяина, и поставила поднос на подоконник, поскольку никакого стола в комнате не было.

— Подарок от заведения, — улыбнулась она, протягивая матросу бокал вина.

Силур удивлённо поднял голову — он явно не понимал, что происходит.

— Я… я заплачу, чуть позже… как только найду работу… как только я… — забормотал он, принимая протянутое вино. И тут же нахмурился: — Вас ведь прислал хозяин? Передайте ему…

— Нет-нет, тар! — запротестовала Тэлли. — Мы пришли к вам по своей собственной воле, потому что мой друг хочет с вами поговорить. Если мы пришли в неподходящее время, то можем уйти…

— Нет, всё в порядке, — Силур любезно уступил Тэлли единственный стул, перебравшись на кровать. И горько усмехнулся, разведя руками: — Теперь для меня, видите, всё время — неподходящее. А где же ваш друг?

Тэлли позвала Унимо, который стоял за приоткрытой дверью, и он нерешительно протиснулся в проход, встретив насмешливый взгляд ярко-голубого глаза. Унимо подумал, что матрос был не так стар, как ему показалось в Зале Поиска Занятий — его старили выражение лица, болезненная худоба и неаккуратная клочковатая борода, но глаз смотрел внимательно и цепко, несмотря на выпитое вино. У матроса в ушах болтались серебряные серьги-кольца разного диаметра — единственное, что украшало его неказистый вид.

— Тар Силур, меня зовут Унимо Ум-Тенебри, и я пришёл к вам за помощью, — начал Унимо.

— За помощью? — неприятно усмехнулся матрос, обнажив гнилые зубы. — Думаю, вы ошиблись дверью, почтенный молодой тар. Впрочем, если ваша прекрасная подруга для этого решилась самолично принести мне вина, то я к вашим услугам, — не вставая, он отвесил шутовской поклон.

Унимо погасил вспыхнувшее раздражение. Он стал сомневаться, что действительно хочет путешествовать с этим человеком даже до Мор-Кахола. Но внутренний голос строго напомнил: ещё не хватало, чтобы из-за шейлирских капризов он отступился от своего решения.

— Тар Силур, у меня есть к вам просьба, и если вы согласитесь, то очень мне поможете. Дело в том, что мне нужно попасть на корабль — фрегат, который стоит сейчас в Мор-Кахоле и набирает команду. Мне нужно добраться до одного острова, до которого не ходит ни один другой корабль. Но капитан этого фрегата — Просперо Костин, — говорят, не берёт пассажиров, так что мне придётся попытаться устроиться матросом. Но я ничего не смыслю в морском деле, поэтому, если бы вы согласились пойти со мной, по дороге вы могли бы объяснить мне что-то основное, чтобы я мог хотя бы на первое время сойти за ученика матроса, — Унимо замолчал.

Матрос слушал его внимательно, чуть наклонив голову набок и улыбаясь. Тэлли обеспокоенно смотрела то на него, то на Унимо.

— Ого, ты вздумал провести самого Просперо? Да ты парень не промах! — хмыкнул Силур. — Ещё и меня хочешь в это втянуть.

— Но ведь капитан не узнает, что это вы помогли мне — в Мор-Кахоле мы можем разойтись и не подавать виду, что знакомы, — убеждал Унимо («Хотя, конечно, лучше будет, если мы утроимся на „Люксию“ вместе, а вы назовёте меня своим учеником», — добавил он про себя, легкомысленно надеясь, что сможет договориться об этом уже по пути в Мор-Кахол).

Силур с явным удовольствием отпил немного вина: вероятно, Тэлли не поскупилась, и оно было куда лучше того, которым в долг потчевал его хозяин трактира.

— Интересно, что может заставить человека сделать это? Я имею в виду — прийти к подозрительному неприятному незнакомцу с таким авантюрным планом. С безумным планом на свой страх и риск пробираться на саму «Люксию»? Причина должна быть такая… существенная? — улыбнулся Силур, утомлённый долгой речью, и вопросительно уставился в лицо Унимо.

Ум-Тенебри взглянул на Тэлли, ища поддержки: в его планы не входило рассказывать почти не знакомому и, действительно, неприятному человеку про свои планы.

— Ммм… мне надо навестить кое-кого на Исчезающем острове, — решился он.

Но моряку, видимо, нужно было видеть все карты:

— Кого навестить? Там никто не живёт, насколько я знаю. Не хочешь — не говори, но тогда я с тобой не пойду.

Унимо не знал, что делать. Ему очень не хотелось доверять незнакомцу свою заветную мечту, но тот явно дал понять, что иначе им не договориться. Удовлетворение любопытства странного матроса было непременным условием этого договора, и нужно было либо платить, либо уходить. Почему-то Унимо был уверен, что соврать сейчас у него не получится. Он не готовился к этому.

— Я хочу попасть к человеку, который знает всё на свете, и научиться чему-нибудь необыкновенному. Это моя мечта, и это правда, — произнёс он.

Силур смотрел удивлённо, но в его взгляде уже не было насмешливости и высокомерия. Как будто он услышал то, что хотел услышать. Помолчав немного, он серьёзно кивнул:

— Хорошо, я согласен. До Мор-Кахола день пути — я как раз успею растолковать тебе морские премудрости. Но на самом деле, — усмехнулся он, — от матроса требуется только два умения: делать то, что говорят, и делать вид, что тебе всё нипочём, кроме дефицита выпивки.

Не ожидая такого ответа, Унимо удивлённо замолчал. Он не верил своей удаче. Но Тэлли и тут пришла на помощь:

— Отлично, вот и договорились, — радостно утвердила она.

Силур ещё раз сосредоточенно кивнул.

— Встречаемся завтра в шесть утра у Восточных ворот, — как будто опасаясь передумать, он добавил: — Всё, а сейчас идите-идите, мне нужно собираться и… собираться.

С этими словами он поднялся и оглядел грязную пустую комнату, как будто впервые её увидел. Унимо и Тэлли решили не злоупотреблять гостеприимством матроса и поспешили к двери.

— Спасибо за вино, прекрасная тари, — на прощание сказал он и добавил насмешливо: — До встречи, ученик матроса Унимо.

Когда Тэлли и Унимо покинули двор трактира — при этом взгляд коз был такой же удивлённый, а хозяин уже не казался таким сердитым и лично проводил их до ворот, задумчиво почёсывая бороду, — Унимо сдавленно зашептал:

— Тэлли, Тэлли, что это было?

Тэлифо ободряюще сжала его руку.

— Всё хорошо, Унимо, кажется, мир играет на твоей стороне, — сказала она.

«Но это вовсе не значит, что по твоим правилам», — обеспокоенно мысленно прибавила Тэлли, стараясь, чтобы её лицо не выражало ничего, кроме радости от победы своего юного друга.

2.1.2 Credendo vides[23]

«Я говорю с вами, Айл-Защитник, и тут же замираю от мыслей о том, как это эгоистично и самоуверенно с моей стороны — отвлекать вас за границами слов Обряда. Поверьте, никогда бы не посмел я звать вас своими собственными словами, но что я могу ещё, Айл-Защитник? Только уповать на ваше великодушие. Больше всего на свете я хотел бы хранить в своём сердце надежду хоть раз вас увидеть… Они говорят, что это грех сомнения, но это не так! Я твёрдо знаю, что вы существуете. Но также я знаю, что вы человек, или были когда-то человеком — а скажи я им такое, они бы с презрением отвернулись от меня. Но это было бы не важно, если бы я только мог увидеть вас. Нет, не подумайте, они тоже верят в вас всем сердцем и всем разумом, они уважают вас и верно служат вам, но они не видят того дара, который вы нам дали. И я слишком слаб, чтобы изменить это. Но я буду пытаться», — увлёкшись своими мыслями, кто-то бормотал вслух, стоя один в морозной темноте огромного Зала Обряда. За ночь все помещения Ледяного Замка, кроме спален, промерзали насквозь, а стены в Зале Обряда и вовсе покрывались тонким слоем инея. Причудливые узоры из мелких белых ледяных пластинок таяли, как в легенде о Сошествии Света, только в пять часов утра, когда служители зажигали яркие светильники из горного хрусталя и все обитатели Школы просветителей, как один, являлись на Утренний Обряд. Но до этого момента оставалось ещё несколько часов, и только неприкаянные беспокойные души бродили по замку, безвозвратно теряя драгоценные минуты сна.

Потрескивающую от холода тишину Зала Обряда дерзко нарушал Тео Гранций, в прошлом — сын богатого купца Морской стороны, а ныне — один из слушателей третьей ступени Школы просветителей Горной стороны Шестистороннего Королевства. Точнее будет сказать — лучший слушатель за многие годы, как считали почти все просветители. Хотя для многочисленных родственников Тео его выбор стать служителем Защитника был необъясним и на шкале опасных безумств располагался где-то между самоубийством и переездом в Синтийскую Республику.

Подданные Шестистороннего не были религиозны, но с уважением относились к вере и к её служителям. Немногие из них стали бы отрицать существование Защитника, но они как бы делегировали почётную обязанность богослужения тем немногим, кто может делать это со страстью и полной отдачей. Поэтому духовенство официальной религии в Шестистороннем напоминало скорее небольшой монашеский орден, лишённый очевидных привилегий, но обладающий огромным моральным авторитетом.

Обряды служения Защитнику являлись такими сложными и запутанными, требовали знания нескольких языков и множества древних законов и правил, кроме того, часто предполагали лишения и испытания воли служителей, а взамен предоставляли весьма призрачные преимущества, что желающих обучаться искусству хранения знаний о Защитнике всегда было мало. Поэтому во всём Шестистороннем Королевстве существовала только одна школа для будущих служителей Защитника — затерянная в холодных и безлюдных Ледяных горах Горной стороны Школа просветителей.

По иерархии служителей Защитника желающий идти по этому пути сначала становился слушателем и должен был несколько лет слушать все обряды, не пропуская ни одного (к слову, на каждый дигет года приходился отдельный обряд, поэтому неудивительно, что год уходил только на то, чтобы запомнить их все, да и то при должном старании), впитывая знания, необходимые для поддержания славы Защитника. Затем, если слушатель сдавал все экзамены, то где-то через четыре года он становился хранителем и получал право самостоятельно проводить обряды в любом соборе Королевства. В случае, если хранитель проявлял выдающиеся способности, мог увидеть что-то новое, соединить разрозненные сведения о Защитнике в единое гармоничное полотно, он становился просветителем и мог преподавать слушателям и хранителям, а также навсегда остаться в Школе просветителей, с её самой богатой в Шестистороннем библиотекой, что для многих само по себе было наградой.

Не имея влияния на дела Королевства, формальной власти в отношении его подданных и какой-либо поддержки со стороны короля, кроме уважительного отношения и невмешательства в дела служения Защитнику, просветители обладали значительной автономией в установлении своих собственных правил. Так, Совет просветителей Школы обладал верховной властью в отношении всех слушателей и хранителей — до тех пор, пока они не покинут навсегда путь служения Защитнику. Законы Королевства также распространялись на Ледяной Замок только в части, которая не противоречит внутреннему Уставу, принятому четыреста лет назад и с тех пор хранимому в неизменном виде.

Несмотря на суровые ограничения, которые сопровождали жизнь в Ледяном Замке (помимо бесконечной учёбы и мучительного холода, царившего в Ледяных горах большую часть года, отступая ненадолго только на летние месяцы, среди некоторых просветителей была популярна идея о недостаточности этих испытаний для проверки силы духа будущих хранителей, поэтому они то и дело придумывали дополнительные сложности, которые слушатели должны были преодолевать во славу Защитника, вроде ночных чтений Порядка Прославления или многократного подъёма на самую высокую башню замка), за два года Тео ни разу не пожалел о выбранном пути. Учёба давалась ему не только легко, но и приносила радость: казалось, что каждое новое знание приближает его к цели, к тому, чего он желает всем сердцем — по-настоящему служить Защитнику. Он уже воспринимал Ледяной Замок как свой настоящий дом и любил его, со всеми служителями, многие из которых были очень странными для мира за стенами Школы, но здесь находили своё место и свою семью, объединённую верой и пройденными вместе испытаниями.

Но этой весной, в начале третьего года обучения, что-то случилось: Тео впервые было неуютно в огромном Зале Обряда, впервые он чувствовал себя одиноким и впервые страдал бессонницей: мысли, как волны ночного прилива, к вечеру становились больше, настойчивее и шумно накрывали Тео с головой, не давая уснуть, заставляя барахтаться в вязком, мутном иле непонимания. Не в силах лежать неподвижно и слушать мерное дыхание спящих, он выбирался из кровати, закутывался в одеяло и бродил по ночному Ледяному Замку, как призрак Замёрзшего Хранителя, стуча зубами от холода. Тео не мог больше оставаться с этими мыслями один на один — ему, призванному слушать, нужен был свой слушатель. И подходящим слушателем мог быть далеко не каждый — Тео мысленно усмехнулся своей притязательности. По правилам, он должен был рассказывать о любых сомнениях своему хранителю-наставнику, но это было невозможно потому, во-первых, что его хранитель-наставник уже месяц назад отправился в главный собор Дальней стороны с поручением от Айл-просветителя, а во-вторых и главных, что это было бы нечестно — взваливать на того, кто не может отказать в помощи, свою ношу. По здравому смыслу, в таких случаях принято разговаривать с друзьями, но Тео приходилось признать, что он вряд ли встретил бы понимание у своих друзей-слушателей: в отличие от него, они тратили всё время на изучение основного, и у них не оставалось времени для чтения дополнительных книг из библиотеки, а выводы Тео были пока ещё очень далеки от того, что можно легко представить тем, кто не знал всего, что он вычитывал долгими зимними вечерами. Его мысли пока напоминали озарение, которое происходит иногда, если постоянно сосредоточенно читать и напряжённо думать о чём-то, как случайный проблеск в конце тёмной пещеры, по которому ещё нельзя выйти на свет, но который ясно указывает на то, что выход есть. Даже Мариона, знавшая больше других, не смогла бы понять. Но Марионе он тем более не мог рассказать ещё и потому, что она была склонна ему восторженно верить, а это опасно. Очень опасно.

Итого, у Тео оставался только один человек, с которым можно было поделиться своими тяжёлыми мыслями, не опасаясь при этом требовать слишком многого — просветитель Инанис Сервил. Этот человек был дорог Тео, его мнение имело для слушателя слишком большое значение, поэтому говорить с ним прямо — означало идти на риск. Следовало хорошо подумать, прежде чем говорить что-либо Инанису Сервилу, потому что если Тео ошибается, то он очень об этом пожалеет. Но другого варианта не было. Бродя по холодным коридорам своего сознания, Тео так и не отыскал другого пути и только уверился в том, что нужно рассказать кому-то из просветителей. Точнее, не кому-то — а именно просветителю Инанису Сервилу, которого, если бы он не был просветителем, Тео мог бы назвать своим другом. В том значении этого слова, которое означает глубокое понимание, ненавязчивую заботу и уважительное взаимопризнание. Но Инанис Сервил был просветителем, а значит — дружба в Ледяном Замке для него была делом почти запретным.

Окончательно замёрзнув от своих мыслей, Тео вернулся в спальню, стараясь не шуметь. Трое слушателей, с которыми он делил комнату, спали, натянув одеяла до носов и сжавшись в клубок — поза, к которой быстро привыкают все, заброшенные в Ледяные горы. Тео, выросший под южным морским ветром, который даже ночью не успевал остывать, долго не мог привыкнуть к тому, что спать нужно, укутавшись с головой и надев тёплые вещи, но теперь ему было странно представить, как может быть по-другому. Укрывшись колючим шерстяным одеялом, Тео пообещал себе, что завтра же расскажет обо всём просветителю Инанису, и с этой мыслью, впервые за дигет, быстро заснул.

Тем не менее ночные прогулки не могли оставаться безнаказанными: утром Тео чувствовал себя так, как будто его засунули в бочку с колотым льдом и хорошенько потрясли.

— Выглядишь, как что-то замороженное и потом размороженное, — поприветствовал его сосед по комнате Ройф, когда Тео выбрался в маленькую кухню-столовую, где они по очереди готовили еду.

— И тебе доброго утра, — кивнул Тео, наливая крепкого чая из горных трав и запихивая в себя ложку за ложкой горячую кашу. Есть совсем не хотелось, но стоило помнить о трёх часах предстоящего Утреннего Обряда.

— Вчера заходила Мариона, искала тебя, но ты уже отбыл на своё вечернее паломничество по пустым залам.

Тео рассеянно кивнул, занятый своими мыслями.

— Отчего судьба так несправедлива ко мне? — бормотал Валион, присоединившийся к невесёлому утреннему чаепитию. — Даже сны мне сняться только про Ледяной Замок, лишая меня тем самым единственной возможности путешествовать.

Тео сочувственно протянул товарищу кружку с горячим чаем.

После Обряда началась учёба, и только ближе к вечеру появилось немного свободного времени. Обычно Тео проводил его в библиотеке или пил чай с друзьями, замученными дневными занятиями, но на этот раз он отправился в ту часть замка, в которую редко заходил кто-нибудь посторонний — ту, где жили просветители. Холодные каменные коридоры, освещённые редкими настенными лампами, были пусты, навстречу уже не попадались шумные слушатели и задумчивые хранители. Звук шагов отражался от стен и звучал чуть впереди, словно забегая вперёд.

Тео снова почувствовал себя неуютно: наглым выскочкой, который направляется отвлекать просветителя, пока его товарищи зубрят очередное Правило Обряда. Хотя вообще-то он не первый раз заходил в эту часть замка, к просветителю Инанису, на кофе и разговоры. Поэтому он легко нашёл нужную дверь на верхнем этаже, куда никто не мог зайти случайно — и куда мало кто из слушателей согласился бы прийти по собственной воле.

Перед дверью из гладкого тёмного дерева с резными металлическими петлями Тео остановился на долю мгновения, которую он выделил себе для последних сомнений, а затем осторожно постучал и, услышав знакомое «Войдите», прикоснулся к ледяной ручке и решительно открыл дверь.

Просветитель Инанис сидел за своим огромным письменным столом, как всегда, занятый важными делами. Тео казалось, что у просветителя не было ни одной свободной минуты — и тем ценнее для него было то, что он всегда мог прийти к Инанису и рассказать о чём-то важном, поговорить о поэзии или просто помолчать за чашкой горячего кофе.

Просветитель был красив той строгой и утончённой красотой, которая во многих вызывает неприятные чувства, придавая образу человека невольное высокомерие. Его тёмные волосы и резко очерченные скулы делали Инаниса похожим на синтийца. Движения его, немного резкие, всегда как будто обозначали каждую точку пространства вокруг и определяли ей своё место, в том числе и тем точкам, которые составляли людей. Но самыми примечательными были глаза: цвета жжёной бумаги, способные пронизывать собеседника до самого дна и затем презрительно сужаться, если это дно было недостаточно глубоко или скрыто в мутной воде.

В ответ на приветствие Инанис привычно кивнул в сторону кресел у низкого столика, показывая, что ему нужно десять минут, чтобы закончить важное дело, которое невозможно было прервать. И Тео, как обычно, взял из огромного книжного шкафа в кабинете просветителя книгу на свой вкус — на этот раз это была «Тёмная материя» Эли Онира — и уютно устроился в кресле. Хотя в комнате горел камин и было довольно тепло, Тео почувствовал, что у него дрожат руки, и никак не мог сосредоточиться на словах в книге. Он боялся того, что хотел сделать. И хотя это никак не могло повлиять на его решение, страх рос в нём перед последней чертой, заставляя выдумывать всё новые аргументы, которые, на самом деле, Тео и так знал. Например, всем было известно, что просветитель Инанис Сервил — ревностный приверженец строгого следования всем, даже устаревшим, правилам Устава Школы. Шёпотом это объясняли легендой о том, что Инанис был младенцем подкинут в Школу и выращен просветителем Люмаром, поэтому он не знал иного дома, кроме Ледяного Замка. Возможно, так и было, но Тео, разумеется, никогда об этом не спрашивал. Так или иначе, но просветитель Инанис был хранителем дисциплины в Школе, чем вызывал страх и трепет у слушателей первого года, являясь для них как бы воплощением нового порядка, в который они так опрометчиво ввязались, променяв домашний уют на ледяные стены.

Как это ни странно, именно с вопиющего нарушения дисциплины началась их с Тео дружба. Со знаменитого «Библиотечного бунта», который устроил слушатель Гранций в первый же год своего обучения.

А началось всё, как всегда, с поэзии. Точнее, с того, что Тео не нашёл в библиотеке Школы — самой большой библиотеке Шестистороннего Королевства! — стихов своего любимого поэта Котрила Лийора. Да и вообще вся литература «описательного и приблизительного свойства» была в Школе помещена в особый раздел библиотеки, свободный вход в который был разрешён только хранителям и просветителям. Это объяснялось человеколюбивым желанием избавить слушателей от искушения отвлекаться от освоения огромного объёма знаний, необходимых будущим хранителям, на книги выдуманных историй и красивых слов. «Они не понимают, — возмущался тогда Тео, — что выдуманные истории нужны не меньше, чем история принятия Конкордата! И вообще, любые знания — это свобода, которую никто не вправе ограничивать!» Тео было мучительно находиться рядом с самой большой библиотекой и не пройти её всю, благоговейно оглядывая огромные, уходящие к высокому потолку шкафы, каменные полки и хитросплетения лестниц и резных перил, составляющие несколько этажей. Многие слушатели разделяли возмущение Тео, но когда он предложил пойти к просветителю Инанису Сервилу, который ко всему был ещё бессменным смотрителем Школьной библиотеки, и попросить открыть все разделы библиотеки для слушателей, на него уставились с откровенным ужасом. Никто не поддержал идею делегации слушателей первого года, но Тео это не остановило — он пошёл один. Тогда он первый раз побывал в кабинете просветителя Инаниса, впервые поразился количеству великолепных книг в книжном шкафу и скромности остальной обстановки. Когда юный Тео, стоя перед просветителем, от одного взгляда которого дрожали даже хранители, с жаром доказывал необходимость доступа ко всем книгам библиотеки для всех, увидел прижизненное издание Лийора, прекрасно сохранившееся, в прочном переплёте, стоящее на полке личной библиотеки просветителя, он запнулся, изумлённый. «Вот вы ведь можете в любой момент взять и почитать гениального Котрила Лийора. Потому что он великолепен. А поэты библиотеки спрятаны в секретном разделе. Это несправедливо!» — сказал Тео. «Значит, ты считаешь, что у просветителей не должно быть никаких привилегий?» — с улыбкой спросил тогда Инанис. Кажется, вся эта история с возмущённым слушателем его забавляла, но он видел и что-то ещё, что не позволило ему просто выставить вон наглого ученика. «Должны быть, наверное, — пробормотал Тео, — но не в поэзии. В поэзии все равны!» Потом они незаметно перешли к обсуждению ранних стихов Лийора, который оказался любимым поэтом и просветителя Инаниса тоже. Тем не менее, несмотря на сходство поэтических вкусов, на прощание просветитель строго сказал, что порядок доступа в библиотеку установлен давным-давно и менять его нет никаких объективных причин.

Тео не оставалось ничего, кроме обращения к радикальным мерам: он стянул запасные ключи от хранилища запретных книг и объявил «тайные вечера свободной поэзии», состоящие в том, что с наступлением ночи он на два часа открывал дверь в секретный раздел, и все слушатели могли прийти, выбрать книгу и почитать при заговорщицком свете ручных ламп.

Секретный раздел оказался огромным, как будто всё, что было когда-то написано в Шестистороннем и за его пределами, было тут — стоило только хорошо поискать. А собрание старинной и современной поэзии Шестистороннего не поддавалось вообще никакому описанию: Тео тогда застыл на месте и несколько минут просто смотрел на бесконечные ряды книг, не веря своим глазам. В родительском доме у него была богатая библиотека, особенно для удалённого от Тар-Кахола городка Морской стороны: отец Тео, кроме того, что занимался морской торговлей, собрал самую большую в их городе библиотеку, выстроил для неё отдельный флигель и пускал всех желающих в любое время дня и ночи. Все удивлялись, как чудака Гранция до сих пор не ограбили, а он только отшучивался — и за всё время не пропало ни одной книги. Но даже для сына Гранция библиотека Школы казалась невероятной — невозможно было поверить, что все эти сокровища собраны здесь, они превышали предел допустимого под этим небом волшебства.

Сначала желающих посетить «тайные вечера» было совсем мало — несколько храбрецов, — но на третий день пришло уже довольно много слушателей, которые со страхом и восторгом брали в руки запрещённые днём книги, читали вслух любимые стихи, спорили шёпотом, и Тео чувствовал себя почти королём ночной библиотеки. А на четвёртый день кто-то рассказал о библиотечном подполье просветителям…

Этот кто-то знал, что во всём виноват Тео Гранций, что именно он вероломно украл ключи и дерзко и сознательно нарушал Устав Школы, так что на следующий день Тео вызвали к самому Айл-просветителю Люмару.

В кабинете старейшего просветителя — фактически, главы Школы, хотя формально все просветители считались равными, — кроме самого Люмара был просветитель Инанис Сервил, который буквально дрожал от бешенства. Просветитель Инанис допросил Тео с применением запрещённых в Королевстве пыток — ибо именно так следовало расценивать его неотрывный взгляд, который, казалось, прожигал Тео насквозь. К счастью, Тео удалось убедительно признаться в том, что он действовал один, без сообщников, и запрещённые книги читал в гордом одиночестве. Просветитель Инанис нахмурился, но такая правда его, видимо, устроила. Он обвинил Тео в нарушении десяти пунктов Устава Школы, среди которых: кража общего имущества Школы, тайное проникновение в библиотеку, неуважение к хранителям библиотеки и просветителям, создание угрозы уничтожения книг из раздела «приблизительного и описательного свойства». В своё оправдание Тео сказал только, что никогда не допустил бы, чтобы с книгами что-то случилось, признал, что методы его, возможно, были не самыми лучшими, но… — и вовремя замолчал, встретив пылающий гневом взгляд Инаниса. За все эти немыслимые преступления по Уставу полагалось что-то вроде нескольких смертных казней или исключения из Школы, так что девять ударов плетью, которые назначил ему просветитель Инанис, должны были показаться ему очень мягким наказанием. Хотя вообще в Школе довольно редко применяли телесные наказания, особенно со времён старшинства просветителя Люмара, который был известен своим снисходительным отношением к нарушениям Устава слушателями-первогодками. Но даже просветитель Люмар не стал возражать, услышав приговор. Он всё время молчал, с интересом разглядывая Тео, и по его лицу, как всегда, нельзя было понять, насколько он разделяет негодование просветителя Инаниса.

Так или иначе, в тот же день Тео, лучшего слушателя первого года, безжалостно выпороли в подвалах замка, и потом он ещё пару дней валялся в школьной больнице, не в силах пошевелиться из-за боли в спине, но, как ни странно, настроение у него было хорошее. К тому же школьный врач — доктор Квид, один из немногих светских людей, живущих в замке, — сразу проникся сочувствием к своему пациенту — жертве варварства обитателей Ледяных гор. Оказалось, что доктор Квид, как и Тео, родился в Морской стороне, и к тому моменту, как слушатель смог покинуть больницу, они стали друзьями, беседуя о море, кораблях, тёплом лете и шумных портовых городах их родного края.

На второй день заточения навестить Тео пришёл сам просветитель Инанис. Он молча положил на тумбочку перед удивлённым слушателем книгу, пожелал не скучать и выздоравливать и ушёл. Это была та самая книга стихов Котрила Лийора, из личной библиотеки просветителя Инаниса, и, бережно открыв её, Тео прочитал:

«То, за что ты готов сражаться изо всех сил, уже принадлежит тебе, даже если ты не можешь этого увидеть».

«Изречения Защитника, записанные неизвестными», том 2, параграф 6.

Тео улыбался, осторожно держа в руках книгу. Это был, пожалуй, лучший подарок в его жизни.

А через месяц после этого случая особым распоряжением Люмара слушателям был разрешён доступ во все разделы библиотеки в каждый последний день дигета. Причём это распоряжение имело длинное обоснование со ссылками на Устав Школы, которое мог написать только настоящий знаток школьных правил…

Как раз с тех времён как-то само собой сложилось так, что Тео заходил к просветителю раз или два в дигет, и они пили кофе и говорили, в основном о поэзии и о книгах. Для обоих это были важные встречи, потому что оба они, на самом деле, проживали своё одиночество, осознанное и принятое каждым из них как благо, но всё-таки — одиночество.

— Кофе? — спросил просветитель, закончив дела.

Тео радостно кивнул. Горячие напитки, особенно кофе и шоколад, ценились в Ледяном Замке на вес золота. Долгими холодными вечерами или мучительным морозным утром невозможно было выжить без чашки чего-нибудь горячего и вкусного, поэтому даже чай из собранных недолгим летом горных трав быстро заканчивался. А кофе, привозимый в Шестистороннее из Синтийской Республики, был только у тех немногих слушателей, кому родственники присылали посылки.

Инанис, как радушный хозяин, поставил на огонь кофейник, достал из шкафа две тонкие глиняные чашки, коробку тар-кахольского шоколадного печенья с лесными орехами и, разместив всё это на столике перед Тео, сел в кресло напротив, сплетя длинные тонкие пальцы перед собой.

— Как твоя учёба? — спросил просветитель, отмечая начало разговора. Он видел, что Тео что-то сильно тревожит — так, что он вряд ли дождётся, пока приготовится кофе.

— Всё хорошо, Айл-Инанис, — ответил Тео. С учёбой проблем у него не было никогда — возможно даже, если бы обучение давалось ему большим трудом, было бы лучше: он не отвлекался бы на всякие старые книги и не задавал бы себе вопросов не по программе. То есть не был бы Тео Гранцием.

— Просветитель Тирэм восхищён твоими эссе. Он уверен, что уже осенью ты сможешь сдать экзамен на хранителя — раньше всех остальных, — продолжал Инанис, вынуждая Тео перейти к разговору по существу: тревога слушателя передалась и ему, нужно было скорее узнать, в чём дело, и успокоиться или впасть в отчаяние.

— Просветитель Тирэм слишком добр ко мне, — с притворной скромностью сказал Тео. — Но, на самом деле, я боюсь, что скоро не смогу написать даже самого простого эссе. Поэтому и пришёл сегодня к вам.

Просветитель снял кофейник с огня точно в тот самый трудноуловимый и единственно подходящий момент, когда кофе уже вот-вот готов закипеть, но не закипел, и налил Тео целую чашку идеального для раннего вечера тяжёлого холодного дня напитка.

— Так что может помещать тебе написать ещё много гениальных эссе? — мягко напомнил Инанис, когда Тео маленькими жадными глотками выпил почти весь кофе.

Тео неглубоко вздохнул, покрутил в руках чашку, поставил её не стол, посмотрел в огонь и сказал:

— Если рассказывать с начала, то как раз при написании одного эссе я отправился в библиотеку искать рукописное издание Жизнеописания, поскольку у меня появились некоторые… ммм… сомнения в точности изложения.

— Ну конечно, как у тебя могли не возникнуть сомнения в правильности Жизнеописания, веками создаваемого лучшими просветителями Школы и вот уже шестьдесят пять лет как признаваемого окончательным и наиболее полным вариантом доступных нам знаний о воплощении Защитника, — ворчливо прокомментировал Инанис. Если бы перед ним был не Тео, просветитель серьёзно разозлился бы от такой наглости.

Тео только улыбнулся, прекрасно зная, что у него есть чем удивить самого просветителя, так что оправдания можно было оставить на потом. Сначала — о главном.

— Да, и поэтому я стал изучать первоисточники…

— Жизнеописание — это и есть первоисточник, — упрямо заметил Инанис.

Тео знал, что лучше не спорить. Инанис был сумасшедшим по части терминов.

— Да, то есть я хотел сказать, что начал читать те старые рукописные книги из раздела свидетельств, которые использовались при создании Жизнеописания, ещё на том забавном старокахольском, который похож на язык детей, когда они только начинают понимать, что всё на свете как-то называется, и дают то слишком буквальные, то слишком метафоричные имена.

Инанис поморщился от такого вольного сравнения, но перебивать не стал.

— Кстати, это имеет большое значение — составители Жизнеописания, очевидно, при сборе материалов мыслили на современном им языке, что было ошибкой, — Тео начал увлекаться и забегать вперёд. — Так вот, я прочитал около ста рукописей, сравнивая их с окончательным текстом, и понял, что в результате… ммм… излишне правильного перевода исчезла очень важная деталь. То есть я бы даже сказал — основная деталь, которая, как искра, зажигает лампаду, другую, третью, пока не становится светло. А саму искру в темноте никто бы не заметил. И потом, когда свет уже разгорелся — её тоже не видно.

Просветитель Инанис усмехнулся: он всегда считал манеру Тео говорить излишне словозатратной, но, когда понял, что Тео, в отличие от большинства людей, всегда говорит осознанно, думая о каждом слове, переписал её из недостатков в особенности.

— В общем, у меня появилось предположение, что Защитник был человеком, — вдруг быстро и скомкано проговорил Тео, доставая из кармана лист бумаги. — Вот, тут я выписал цитаты рукописей, с указанием авторов и страниц. Например, вот это: «И взял он себе тело человека, но никаким именем называться не пожелал» — везде переводят так, как будто Защитник создал себе человеческое тело, чтобы не пугать людей своим истинным обличием. Но ведь старокахольское выражение «взять себе человеческое тело» означало сначала просто «родиться», а «никаким именем называться не пожелал» — это старая канцелярская формулировка записи сирот. То есть получается, что Защитник родился, и что он был сиротой.

Тео замолчал и со страхом посмотрел на просветителя. Лицо Инаниса было непроницаемо, словно каменная маска замковых барельефов.

— Дай мне твои записи, я их изучу. Так сложно аргументированно тебе возразить, — мрачно сказал тот, протягивая руку за бумагой, которую Тео держал перед собой. — Но сейчас объясни мне, зачем ты это делаешь? Ты хочешь прославиться, во что бы то ни стало, или любой ценой уличить просветителей в ошибке? Чего ты хочешь?

Внутри Тео тоскливо поник тот слушатель, который восхищался гениальным просветителем Инанисом, ловил каждое его слово и радовался даже нечастому насмешливому одобрению. Но теперь Тео был уже другим — он так же чувствовал боль от слов Инаниса, но шёл с этой болью дальше, не останавливаясь.

— Нет, просветитель, я просто хочу знать правду, — сказал Тео.

— Не используй слова «просто» и «правда» в одном предложении, это во-первых! — зло оборвал его Инанис. — А во-вторых, правду не знает даже Защитник. А ты хочешь знать. Ну, давай, вперёд! Может, гениальный Тео Гранций докажет нам, наконец, что Защитника не существует, и мы, сирые и убогие, разойдёмся наконец по домам, заниматься полезными делами, когда великий слушатель явит нам всю правду.

Тео очень редко плакал — точнее, никогда. Даже в детстве, когда он падал и до крови раздирал коленку, мама приучила его не плакать. Даже когда он прощался с родителями, прощался навсегда, потому что Тео — любимый сын переставал существовать, он не проронил ни слезинки. Даже во время унизительного, жестокого и несправедливого наказания за «Библиотечный бунт», даже после, когда остался один в палате — он не плакал. Но теперь ему хотелось свернуться под одеялом и завыть, как воют маленькие горные волки в особо суровые зимы, когда пища заканчивается и они своим звериным чутьём остро, как запах, понимают, что до весны им не дожить.

Но сейчас ему нельзя было плакать, как никогда. Сейчас ему надо было собраться и говорить, попадая в каждое слово.

— Вера в Защитника никогда не была основана на отрицании поиска правды, — сказал Тео.

— Ты хочешь поучить меня, на чём основана наша вера? — холодно осведомился просветитель.

— Я хочу только сказать, что не делал ничего, что позволило бы усомниться в моей вере в Защитника, — парировал Тео.

Инанис молчал, отведя взгляд в огонь. Тео тоже смотрел в пламя камина, надеясь, что глаза щиплет именно от его яркого света. Где-то в раскалённых углях их взгляды встречались, перегорали и становились золой.

— Я не посмел бы сомневаться в твоей вере, Тео, — мягко сказал просветитель, — но прошу тебя честно спросить себя, зачем ты делаешь то, что делаешь. Действительно ли твоя цель чиста и достойна Защитника? Не увлекаешься ли ты самим процессом поиска, что так естественно для острого ума вроде твоего? Не держишься ли ты, наконец, высокомерно по отношению к своим товарищам, не так щедро одарённым? Я ничего не утверждаю, но лишь прошу тебя подумать.

— Я подумаю, просветитель, — пробормотал Тео и вдруг вскинул голову и посмотрел прямо в глаза Инаниса. — Но только и вы скажите мне, почему те, кто приходят сюда за ответами, так легко их получают? Почему они приходят и говорят: «Моя жизнь бессмысленна, давайте я буду славить Защитника» — и остаются? Приходят и говорят: «Меня никто не понимает, но уж вы-то должны, потому что мы с вами верим в одного Защитника, а я, так уж и быть, выучу все эти сложные обряды»? Или даже: «У меня всё так хорошо, что я не знаю, чего желать. Наверное, мне нужно благодарить за это Защитника. Научите меня, как». Неужели вы сами не считаете себя выше их? Неужели вы правда думаете, что здесь везде стоят знаки равно, что тот каменщик, который таскает камни, и тот, который строит самый прекрасный собор, делают одно и то же?..

— Всё во славу Защитника, — сказал Инанис, таким тоном, каким произносят формулы Обряда, и Тео понял, что разговор окончен.

Он поклонился просветителю и вышел, впервые не допив кофе.

Инанис ещё долго сидел и смотрел в огонь, хотя у него было много дел и просветитель Люмар просил его зайти, «если будет время» (старейший просветитель Люмар по возможности всегда формулировал свои приказы подчёркнуто необязательно, что придавало им ещё большую значимость).

Просветитель Инанис был всерьёз обеспокоен признанием Тео. У него было такое ощущение, как будто в старом рассохшемся деревянном доме дети зажигают спички, одну за одной, и рано или поздно дом обязательно загорится, хотя никто не делает это специально и все будут очень удивлены.

Просветитель Люмар искренне обрадовался Инанису, когда тот пришёл в его кабинет на самом верху Башни Просветителей, усадил гостя поближе к огню и налил чашку горячего шоколада. Люмар прекрасно помнил, как он, ещё при прежнем старейшем просветителе Нетвере, нашёл у ворот Ледяного Замка корзину с маленьким пищащим свёртком и испуганно отнёс его просветителям. В свёртке оказался недавно рождённый мальчик, которому от родителей или от тех, кто о нём заботился, досталось только тёплое шерстяное одеяло. «Что делать, придётся нам вырастить его, во славу Защитника, — сказал тогда старейший просветитель и, лукаво улыбнувшись, добавил: — поручаю это тебе, просветитель Люмар. Думаю, это будет для тебя испытанием, достойным имени Защитника. И я уверен, что ты справишься». Люмар тогда почти впал в искушение отчаяния — хорошо, что среди просветителей были две женщины, которые помогали Люмару, пока ребёнок был мал. А потом оказалось, что у ребёнка, названного Инанисом Сервилом, внимательные глаза, пытливый, проницательный ум и прекрасная память, так что, слушая обряды, он уже к шести годам сам по себе научился старокахольскому, и больше всего на свете он любил книги и горячий шоколад…

— Что-то случилось, Айл-просветитель? — спросил Инанис, наблюдая, как Люмар пристально смотрит на него, чуть улыбаясь.

Волосы просветителя Люмара уже побелели, глубокие морщины, словно горные тропы, пролегли по его лицу, но ничто в нём не было признаком слабости, каждая деталь его облика была наполнена величием.

— Извини, Инанис, я просто вспомнил, как в детстве, лет в семь или восемь, ты сидел в этом же кресле, пил шоколад и с восторгом рассказывал, что уже можешь легко читать на старокахольском.

Инанис не мог не улыбнуться, хотя даже приятные воспоминания почему-то вызывали в нём беспокойство. Как будто его детство принадлежало кому-то другому, как будто всё это ему когда-то рассказали, как сказку на ночь. Впрочем, Инанис никогда не сожалел о том, что не знал своих родителей. Лучшего дома, чем Ледяной Замок, он не мог бы и пожелать, а его способности идеально подходили к обучению в Школе просветителей, так что тот, кто принёс его к стенам Замка, сыграл не самую плохую роль в судьбе будущего просветители Инаниса.

— Теперь эта способность не вызывает во мне того восторга, — грустно улыбнулся Инанис.

— Да, теперь ты взрослый серьёзный просветитель, — вздохнул Люмар. — К тому же чем-то не на шутку обеспокоенный — так, что даже забыл принести мне королевские грамоты за последние пятьдесят лет.

Инанис, который никогда ничего не забывал, досадуя на себя, резко поднялся:

— А ведь правда, забыл. Простите, Айл-просветитель, я сейчас схожу и принесу их — они остались у меня на столе…

— Нет, — остановил его Люмар, — подожди. Это не срочно. Сейчас мне нужно знать, что тебя так тревожит.

Просветитель Инанис остановился и, взглянув на Люмара, в который раз подумал, что старейший видит всё, что происходит в Школе, как будто с вершины горы рассматривает долину в солнечный день.

— Меня беспокоит Тео. Он… слишком много на себя берёт. А при его уме это может быть очень опасно. Для него самого, я имею в виду, — Инанис говорил медленно, с трудом подбирая слова.

— Тео, значит, — кивнул Люмар, как будто он тоже об этом думал. — Опасаешься, что повторится история с библиотекой?

— Нет, совсем нет, — покачал головой Инанис. — Думаю, будет что-то совсем другое, не связанное с нарушением Устава, но гораздо, гораздо хуже.

Люмар удивлённо посмотрел на своего воспитанника. Если уж Инанис говорит, что может случиться что-то хуже нарушения Устава, то это должно быть что-то действительно ужасное. Надо было подумать об этом, и Люмар мысленно поместил образ Тео в раздел, где хранились важные для жизни Школы дела. Этот талантливый ученик был ему очень близок — возможно, потому, что он немного напоминал Инаниса в детстве. Но гораздо более самоуверенный и решительный. Это редкое сочетание ума и упрямой смелости делало Тео действительно опасным для самого себя. Нужно было подумать, как осторожно направить его на безопасную дорогу, не разбудив дремлющий пока дух противоречия.

— Я подумаю об этом, — сказал Люмар, и Инанис почувствовал, как будто гора свалилась с его плеч. Нет, конечно, он не перестал беспокоиться из-за Тео, но если Айл-просветитель обещал о чём-то подумать, то это означало, что он предпримет всё, что возможно.

— Хотя в последнее время мои мысли занимает одно внешнее обстоятельство — а это, как ты знаешь, сильно отвлекает, — после молчания тяжело проговорил Люмар. Казалось, что с этими словами морщины на его лице проступили яснее, а от улыбки не осталось никакого следа.

Инанис внимательно и обеспокоенно смотрел на старейшего просветителя. Немного было на свете проблем, с которыми Люмар не мог бы справиться, а если его что-то беспокоило — значит, это должно было быть что-то вроде катастрофы.

— Поэтому я и просил тебя собрать все королевские грамоты — думаю, мы должны подготовиться, — продолжал Люмар.

— Подготовиться к чему? — осторожно спросил Инанис, не выдерживая молчания, чувствуя себя снова маленьким мальчиком в кабинете взрослого и умного просветителя.

— Думаю, что скоро новый король потребует от нас платы за все века независимости и невмешательства в наши дела, а нам нечем будет заплатить, — сказал просветитель Люмар, и его голос вдруг зазвучал решительно и резко: — Точнее, я никогда не готов буду заплатить ту цену, которую он наверняка назначит. А ты знаешь, что бывает в таких случаях?

Инанис в ужасе смотрел на Айл-просветителя. Он прекрасно понимал, о чём тот говорит, хотя довольно редко думал об этом, привыкнув выставлять границы мира по стенам Ледяного Замка. Всё остальное существовало как будто в умозрительной проекции, которую нужно было иногда включать в формулы для правильного расчёта, но в реальности Школы не имеющую заметного влияния.

— Вижу, что ты понимаешь, о чём речь, — горько усмехнулся Люмар. Его голос стал жёстким и глухим, как удары тревожного колокола. — И мне, вполне вероятно, понадобится твоя помощь, скорее всего, за пределами Школы, что, я знаю, очень для тебя неприятно, но такая необходимость может возникнуть. Впрочем, конечно, пока это ещё только мои предположения.

«Предположения!» — в отчаянии подумал Инанис. На его памяти предположения Люмара всегда становились самой настоящей реальностью. Так что глупо было надеяться, что в этот раз будет по-другому.

За окнами Башни Просветителей догорал холодный весенний закат, и ярко-красный свет уходящего солнца, предвещая новые морозы, подсвечивал снежные склоны Ледяных гор, размывая и без того зыбкую здесь границу между землёй и небом.

2.2 Realiora

2.2.1 Diagnosis ex juvant bus[24]

Отодвинув тяжёлый канализационный люк, на мостовую спящего Тар-Кахола выбрались двое: Морео Кошачий Бог и Великий Врачеватель Грави Эгрото. Оба они были с ног до головы перепачканы ржавчиной, следами седой плесени и подземельной слизи. Врачеватель тут же стал отряхиваться, но довольно скоро понял тщетность таких действий. Морео, для которого городская канализация последние три года была домом, насмешливо наблюдал за действиями своего спутника. Профессор, Великий Врачеватель, глава Дома Радости выглядел довольно необычно после своего ночного путешествия в поисках Морео. Но Кошачий Бог, при всей своей браваде, и вовсе выглядел как рыба, выдернутая на берег одним ловким движением опытного рыбаря. Несмотря на то, что он, сам не зная зачем, принял предложение Грави помочь собирателям знаний, он всё равно чувствовал неуверенность и страх, когда пришлось выбираться из уютного подземелья и идти к незнакомым людям, которые, как и он, могли жить в реальнейшем, в отличие от беспомощных убийц котят. Долгое время он был настоящим королём своего подземного царства, и никто не мог оспорить его право распоряжаться собой и другими по-своему. А теперь он вынужден был безропотно идти за Грави. Впрочем, безропотно — не обязательно…

— Прогуляемся? — предложил Грави, с наслаждением взглянув на безоблачное ночное небо с яркими, умытыми дождём звёздами, особенно прекрасное после каменного потолка канализации, на котором можно было разглядеть только узоры плесени.

— Как скажешь, ты ведь меня куда-то ведёшь, — пожал плечами Морео, всем своим видом показывая, что он гораздо охотнее прогулялся бы по подземелью, а ещё лучше — остался бы там, окружённый своими бессловесными друзьями, чтобы никто его не трогал.

Грави привык к тому, что пациенты не хотят лечиться. Точнее, что им приятно считать, что они не хотят, и на результат лечения им плевать, и делают они что-то только для родственников, любимых или навязчивого доктора, от которого никуда не деться. Врачеватель Эгрото настолько часто встречался с этим, что в своём докторском блокноте уже внёс это в раздел «особенности поведения больных, не связанные напрямую с симптомами болезни».

Они прошли через площадь Рыцарей Защитника, вышли на ярко освещённую улицу Весенних Ветров — Морео, непривычный к яркому свету, поморщился. Навстречу попадались редкие прохожие — в основном влюблённые парочки или хмурые закутанные в плащи мужчины, работающие допоздна на каких-то очень важных работах.

— Мы можем свернуть куда-нибудь в тень? — спросил Кошачий Бог.

Идти по городу в реальнейшем ему было тяжело: любой свет казался в несколько раз ярче, а шум — громче.

— Конечно, можем, — кивнул Грави. — Нам нужно спуститься к озеру, так что мы можем свернуть на улицу Горной Стороны.

Соответствуя своему названию, улица Горной Стороны находилась в тени ярко освещённых соседних центральных улиц, была немноголюдной и тихой. Традиционно это была улица торговцев книгами — то и дело из темноты выплывали таблички с названиями вроде «Пыль времён» и призывно темнели полки с книгами от пола до потолка за широкими окнами. С высокого дерева, напоминающего прислонившегося к стене великана, от шума шагов маленькой стремительной тенью сорвалась летучая мышь.

Улица Горной Стороны вела вниз, к озеру, и воздух становился всё более свежим. Из переулков вдоль стен пробирался туман, похожий на стаи пушистых белых горных волков.

Морео глубоко вдохнул воздух, наполненный сыростью, и почувствовал себя гораздо лучше. Глаза его вдруг блеснули азартом настоящего охотника реальнейшего, и если бы Грави не шёл беспечно немного впереди, то он бы заметил эту перемену. Но Великий Врачеватель, решив, что уделил достаточно внимания несговорчивому пациенту, шёл, занятый своими мыслями. Он думал о своих пациентах из Дома Радости, разнося замеченные им недавно детали их состояния по соответствующим графам своих мысленных записей. Занятый этой работой, Грави не сразу понял, что больше не слышит за собой пружинистых шагов Кошачьего Бога. Он обернулся и тут же почувствовал, как будто горячая темнота коснулась его лица, обожгла глаза — так, что он мгновенно ослеп. И уже после этого его очки, теперь уже бесполезные, с жалобным звоном неправдоподобно медленно упали на мостовую и разбились на чёрные осколки…

Морео выбрал самую тёмную часть пути — ту, где улица Горной Стороны петляла перед холмом, с которого уже шла прямая дорога к озеру. Он неприятно сощурился и понял, что врачеватель ведёт его в Дом Радости. Он чувствовал также, что Грави Эгрото не врал ему, когда говорил о собирателях знаний, которые ждут его помощи. Но это был Дом Радости, Окло-Ко его забери, и Кошачий Бог не позволит хитрому врачевателю так просто заточить его с безумцами! Морео ясно видел, что Грави расслабился после своей победы: врачеватель думал, что дело сделано, но у охотника на этот счёт было своё мнение. Кошачий Бог изо всех сил представил темноту городской канализации, всю без остатка — так, что на мгновение у него самого потемнело перед глазами. Но он был привычен к темноте, к тому же мог видеть кошачьими глазами.

— Кажется, мы немного заблудились? — издевательски прошипел Морео у самого уха ослепшего Грави.

Великий Эгрото выглядел вполне беспомощно: он напоминал подслеповатого старика, который не может найти свои очки. Сначала он протянул руки вперёд, как будто надеясь разогнать эту кромешную темноту, но потом понял, что это бесполезно, и просто стоял неподвижно, шире расставив ноги, чтобы не упасть.

— Ну что, врачеватель, может, для начала вылечишь себя? — продолжал Морео, скользя тенью вокруг Грави. Голос Кошачьего Бога окружал доктора, звучал с разных сторон, и от этого начинала кружиться голова. — Или ты решил, что можно просто привести меня в Дом Радости, как новый дешёвый организм для твоих опытов? Если я и привык общаться с теми, кто слабее меня, то ты, вероятно, привык общаться с безропотными безумцами. Но я не такой. Нет, я совсем не такой, слышишь?

Грави всё не отвечал — он стоял, сосредоточенно смотря перед собой пустыми остановившимися глазами. Он думал, как выбираться из этой ловушки, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту от голоса охотника.

— Что же ты молчишь? Скажи что-нибудь, ты ведь так хорошо умеешь убеждать! — воскликнул Морео, и в голосе его слышалось раздражение. Он хотел поиграть со своей жертвой, но с Грави было не так интересно. — Я хочу, чтобы ты говорил со мной!

Врачеватель почувствовал липкие, пропахшие кровью нити чужого страха и отчаяния, которые стали опутывать его, подбираясь к горлу.

— Ты… отличный охотник, — выдохнул он и покачал головой, — но ты болен, ужасно болен.

Морео только расхохотался в ответ.

— Добрый доктор хотел вылечить меня, — пропел отвратительным тонким голоском Кошачий Бог. — Добрый, добрый доктор. Но доктору следует всё-таки признать, что есть случаи, которые нельзя вылечить. Я хочу, чтобы даже Великий Врачеватель это понял.

Ядовитые слова попадали в кровь Эгрото — он уже чувствовал эту слабость и дуновение неподвижного ветра, который размывал силуэты представляемых вещей в его голове, лишая этой последней связи с миром. Так подступало безумие.

Врачеватель увидел вдруг длинный тёмный коридор с рядом закрытых дверей. Из-за некоторых из них слышались крики, стоны, шорохи, скрипы, смех. Грави осторожно шёл по коридору, прислоняясь к холодной каменной стене, прислушиваясь, осторожно переставляя ноги, шаг за шагом. Весь пол был усыпан невидимым мусором, и Грави приходилось напрягать все свои силы, чтобы не упасть. Остановившись перевести дух, он оказался возле двери, за которой была тишина. Сначала врачевателю очень захотелось открыть эту дверь и отдохнуть от беспорядочных звуков, которые лезли в его голову со всех сторон, но потом он резко отшатнулся и побежал прочь, не обращая внимания ни на свою слепоту, ни на завалы мусора под ногами, ни на оглушительный хохот, который преследовал его. Он не оборачивался, но чувствовал, что дверь открылась — и то, что было заперто в ней, вырвалось на свободу.

И всё-таки Грави не зря был Великим Врачевателем и давним обитателем реальнейшего. Он остановился и медленно досчитал до пяти, вспоминая свои собственные теории и записи и стараясь представить плотно закрытую дверь. Но было поздно: вся ненависть, всё раздражение, вся брезгливость, которые когда-либо вызывали в нём люди, тут же разом нахлынули на него снова, сбивая с ног. Он всегда знал, что опасно относиться ко всем людям хорошо, считая это своей обязанностью — подавлять любое неподобающее врачу чувство, знал, что это рано или поздно припомнится врачевателю, но всё не находил времени придумать защиту. Воистину оружейник без оружия. Да он и не думал, что какой-нибудь охотник сможет оказаться сильнее.

Отплёвываясь от чёрной воды ненависти, слушая издевательства Морео где-то далеко на поверхности, Грави-игрок и Грави-врач решали дилемму о врачебной этике. Грави-игрок справедливо упрекал Грави-врача в том, что это по его милости они оказались в такой ситуации, и тому, кто так много времени проводит в реальнейшем, неплохо бы научиться слушать своего игрока хотя бы иногда. На что Грави-врач справедливо возражал, что без него не было бы вообще никакого реальнейшего. Наконец Грави-игрок сказал: «Он напал на тебя со спины, подло, как и подобает хищнику. Он сначала согласился пойти с тобой, обманул тебя, а потом напал. Если ты не будешь сопротивляться, ты повредишь реальнейшему». Не то чтобы Грави был очень возмущён поступком Морео или очень заботился о законах реальнейшего, но всё это, вместе с желанием выжить, перевесило чащу весов в сторону игрока. К тому же Грави-врач нехотя признал, что для этого пациента, возможно, это тоже последний шанс вернуться из той темноты, в которую он сам себя загнал. Собрав все свои силы, Грави вынырнул на поверхность неподвижной, маслянистой воды.

Морео-хищник чувствовал себя победителем. Справиться с доктором оказалось не так сложно. Конечно, охотнику в реальнейшем не подобает нападать со спины, без предупреждения — но выбора у Кошачьего Бога не было. Это был всё-таки не убийца котят, а сам Великий Врачеватель. Был, да сплыл.

Морео моргнул — и внезапно оказался в своём старом доме у Западных ворот Тар-Кахола. Доме, который он собственноручно сжёг три года назад. В панике Кошачий Бог вскочил и огляделся: в окне разливались мёдом тёплые поздне-весенние сумерки, в комнате были разбросаны листки бумаги с обрывками стихов, одежда, на столе стояли собранные вечером цветы — лиловые фрезии. Он собирался идти к ней, стоять под окном и ждать, когда она выглянет и засмеётся, и скажет, как всегда: «Ну что ты опять там стоишь, иди чай пить!» То есть, конечно, она не могла ничего сказать, потому что она была кошкой. Точнее, стала именно в этот день. Ровно три года назад…

Морео сел на кровать и схватился за голову. Внезапно он почувствовал, что не один в комнате — но, быстро оглянувшись, никого не увидел. Тот, кого не было в комнате, приказал ему пойти и посмотреть на себя в зеркало. Морео повиновался и в ужасе отпрянул от своего отражения: и как он мог хотя бы подумать, что в таком виде можно показаться ей на глаза? Из зеркала на него смотрела ухмыляющаяся морда охотника. Три года Кошачий Бог не видел своего отражения, отворачиваясь даже от мутной воды канализации.

— Может быть, из-за этого она и превратилась в кошку — поняла, что ты всё равно, рано или поздно, станешь охотником? — послышался насмешливый голос. — Может быть, та старая маска — благородного рыцаря — была, на самом деле, слишком хороша для тебя?

Морео резко обернулся, но никого не увидел. Схватив зеркало со стены, он размахнулся и бросил его об пол. Зеркало разлетелось на множество кусочков, которые сияли в последних лучах закатного солнца.

— Ну что ты так переживаешь, успокойся, — посоветовал невидимый доброжелатель. Предусмотрительно невидимый, поскольку, если бы Морео мог увидеть его, он легко перегрыз бы ему горло. — У тебя есть такой шанс — иди к ней, поговори, расскажи, как живёшь теперь. Не многим удаётся проделать такое.

— Да пошёл ты! — закричал Морео, закрывая лицо руками.

— Я хочу как лучше. Всё ради пациентов — такое у меня правило. Хочу, чтобы ты мог ещё раз обнять её. Разве не об этом мечтают все влюблённые? — этот мягкий голос, конечно, принадлежал Грави Эгрото.

Морео даже не смог удивиться, как тому удалось выбраться из-под затопившей его с головой темноты. Кошачий Бог сполз по стене на пол рядом с кроватью и спрятал лицо в руках, сотрясаясь от бесшумных рыданий. Казалось, что на каком-то большом приборе его жизни за ненадобностью выключили звук.

— Забери меня отсюда, куда угодно забери, пожалуйста, — слышалось бормотание Морео.

— Это всего лишь прошлое. Твоё прошлое. Чего ты так боишься? Я не понимаю, — продолжал Эгрото, расхаживая по комнате. От взмахов его плаща разлетались исписанные глупыми стихами листки. — Одна моя пациентка — там, в Доме Радости, который ты так презираешь, — как-то сказала, что любовь — это когда после смерти человека ты живёшь так, будто он жив. Впрочем, я ничего не понимаю в любви. И она, думаю, тоже. Мы ведь все там немного не в себе. Иногда даже очень. Разумеется, тебе там не место. Здоровым, сильным людям, да ещё и таким ловким охотникам в реальнейшем — не место в Доме Радости. Прости, что потащил тебя к нам. Признаю, что это была моя ошибка.

Слова врачевателя всё звучали, постепенно сливаясь с миром, становились уличным шумом, который стих, как только наступила ночь.

Почувствовав тишину, Морео поднял голову и увидел на полу след от луны, большой жёлтой луны, висящей прямо напротив окна. Кошачий Бог поднялся, стирая грязными рукавами слёзы, бегущие по щёкам, отчего на его лице остались чёрные полосы, напоминающие кошачьи усы. Он подошёл к окну и вдохнул свежий тёмный воздух с ярким запахом лунного света. Точно такой же запах был у того воздуха в городском саду, где он бродил, не находя себе места от какого-то необыкновенного чувства, давящего изнутри, как росток дуба на твёрдую оболочку жёлудя. Тогда он совершенно случайно забрёл в реальнейшее. И увёл за собой её. И реальнейшее поглотило их обоих — каждого по-своему. Хотя был шанс, очень маленький шанс, что они могут остаться невредимыми. Но он ничего не смог сделать. «А если она ждёт, когда ты её спасёшь? Или не читал в детстве сказок про драконов и принцесс в заколдованных пещерах и башнях, а, Морео?» — этот голос принадлежал уже не врачевателю. Тот, кажется, ушёл насовсем, оставив Кошачьего Бога в том прошлом, в котором ему настоящему не оставалось никакого места.

Морео лёг на пол под окном, прямо в лужу лунного света, свернулся в клубок и закрыл глаза. Если бы он бы Собачьим Богом, он бы тихо заскулил, но он был Кошачьим Богом, поэтому он только лежал неподвижно, отсчитывая удары своего сердца и мечтая о том, чтобы все девять жизней прошли как можно скорее.

2.2.2 Licentia poetica[25]

На Тар-Кахол медленно опускались долгие весенние сумерки, которые удлиняли тени и размывали контуры вечерних городских зарисовок. По улице Весенних Ветров быстро шли двое: статный высокий юноша с длинными светлыми волосами и закутанная в тёмно-синий плащ девушка небольшого роста, лицо которой скрывал широкий капюшон.

— Что ты чувствуешь здесь? — спросил юноша, повернув голову к своей спутнице, так что серебряные колокольчики в его волосах коротко звякнули.

— Я чувствую, как тысячи слов подкарауливают меня в переулках, хватают меня за руки, как нищенки у собора Защитника, я чувствую, как гудит в моей голове огромный колокол, как, несмотря ни на что, прекрасен этот город, сколько здесь цветов, линий, запахов, звуков, которые только и ждут, чтобы я подарила им вечную жизнь, а ещё чувствую досаду на то, что ты отвлекаешь меня.

— Ну прости меня, — обезоруживающе развёл руками Сорел. — Но вообще, я имел в виду не Тар-Кахол.

Кора вздохнула — она ещё помнила себя, когда только начинала свои путешествия в реальнейшем. И удержалась от язвительного замечания.

— Я поняла, — коротко сказала она.

В голове звучали слова, постоянно, на разные голоса, как будто она сбежала из Дома Радости. Так что для того, чтобы слышать за этим шумом внешний мир, ей приходилось прилагать немалые усилия.

— На самом деле, я хотел у тебя кое-что спросить, — сказал Сорел.

«С этого и надо было начинать», — ворчливо подумала Кора, но тут же снова одёрнула себя: невозможно требовать от человека, чтобы он сразу понял все правила.

— Со мной тут на площади недавно познакомился один человек — с виду, обычный горожанин, всё восторгался стихами, расспрашивал, потом мы пошли в таверну, выпили…

— Точнее, он тебя угостил, — многозначительно заметила Кора.

Сорел только улыбнулся.

— Ну, потом мы ещё несколько раз встречались в тавернах, я читал ему стихи, он восторженно слушал. Нет, ну а что такого? — защищаясь, спросил Сорел, заметив взгляд Коры Лапис. — Я считаю, что если человек хочет меня угостить, то не мне ему запрещать. Тем более, что он получает от этого гораздо больше удовольствия, чем я. Можно подумать, у тебя нет поклонников.

Кора неопределённо хмыкнула, но ничего не сказала.

— Но потом я почувствовал что-то, знаешь, какой-то слишком внимательный взгляд, даже когда он пил, то всегда так внимательно слушал, ловил каждое моё слово. А потом так осторожно стал забрасывать камешки: про вечера поэзии, про то, как его привлекает всё тайное, про то, что поэты, как он сказал, больше всех страдают от несовершенства земного мира. В общем, есть у меня подозрение, что он из птичниковых выкормышей.

— Мышей, — задумчиво отозвались Кора.

— Что? — не понял Сорел.

— Ничего. Приводи своего поклонника вечером в дом, там и проверим, что за зверь.

— Ты серьёзно? — удивлённо спросил Сорел.

— Тут только «серьёзно» и можно, я же тебе говорила, — вздохнула Кора, — а сейчас я хочу погулять в одиночестве.

Сорел молча откланялся, оставляя в воздухе мелодичный перезвон колокольчиков.

До вечера Кора бродила по городу, как солнечная тень: она любила гулять по Тар-Кахолу в реальнейшем, поскольку никто её не узнавал. Ближе к вечеру она вышла на улицу Весенних Ветров, свернула в переулок Мастеров и оказалась на площади Морской Стороны, за которой постепенно начиналась «тёмная» часть города, самая удалённая от королевской резиденции и ратуши.

Тар-Кахол, в отличие от большинства столиц, не имел славы криминального города: преступления против горожан совершались достаточно редко, и воспринимались как неприятная случайность. И то, что в «тёмных» кварталах вероятность такой неприятности немного повышалась, составляло знание, подобное тому, что у озера ночью может быть холодно, поэтому стоит захватить плащ. Тем не менее именно в этой части столицы оседало большинство бродяг, мелких воришек, уличных артистов и музыкантов. Здесь была своя атмосфера, ночь почти не разнилась ото дня, в отличие от предсказуемого распорядка «благопристойных» районов, постоянно слышалась музыка, крики, завывания бродячих собак и мяуканье кошек.

И именно в этой части Тар-Кахола был самый знаменитый «поэтикс» — дом для чтения стихов. Он находился в огромном заброшенном недостроенном особняке, который имел дурную славу дома с привидениями, и бродячие поэты успешно этой славой пользовались, как плащом-невидимкой, для своих собраний.

Кора Лапис не спеша подошла к «Поэтиксу». Уже наступили сумерки, и Тёмный город как будто ворочался, вздыхал и расправлял плечи, погружаясь в свою привычную среду. В темноте дом приобретал причудливые очертания, напоминая постоянно меняющее форму чудовище, с которым, по легендам, сражался Защитник.

Кора постучала в едва различимую дверь четырёхстопным дактилем, дверь тут же отворилась, и внутренняя темнота с жадностью поглотила её.

Здание казалось пустым. Но Кора уверенно направилась по крутой лестнице на второй этаж, не глядя переступая пустоту на местах сгнивших ступеней. На втором этаже был большой зал с колоннами, по углам которого, как пауки, прятались тёмные силуэты. Длинные трубы масляных ламп на стенах не могли вытеснить всю темноту, гости которой заходили в особняк без стука. «Рад видеть Вас, принцесса», — прошептал кто-то Коре. Она вздрогнула, узнавая голос своего главного партнёра и противника здесь. «Приберегите слова для поединка, Айл-мастер», — шепнула Кора в темноту и направилась на поиски Сорела. В середине зала она замерла на секунду и двинулась в сторону едва слышного звона колокольчиков. Сорел, необычно напряжённый, стоял в углу, вместе с незнакомым Коре человеком. Из-под тени капюшона можно было разглядеть только аккуратные усы и тонкие губы, сжатые чуть более плотно, как будто удерживающие неуместную насмешливую улыбку.

— Кора, познакомься, это лори Нимеон, из Дальней стороны. Он услышал твои стихи на площади и был поражён, сказал, что это лучшее, что он слышал в столице.

Вежливая улыбка.

— Кора Лапис, — кивнул Кора.

Вторая вежливая улыбка. Сорел многозначительно уставился на Кору, но это было излишне: она и так прекрасно поняла, что это тот самый человек, который вызвал его подозрение. Теперь Кора точно видела, что подозрения оправдались: в реальнейшем было очевидно, что этот человек пришёл не слушать стихи. С отвращением она чувствовала, что он вообще не любит стихи. Точнее, ему всё равно. Значит, он явно пришёл что-то разнюхать, использовать их. Но он за это поплатится. Теперь уже Коре пришлось скрывать хищную улыбку, чтобы не вспугнуть дичь раньше времени.

— Сорел, первый поединок твой? — спросила Кора, и тут же выражение лица её приятеля стало серьёзным, черты лица заострились: Кора знала, что Сорел изо всех сил прячет от неё свой страх.

По традиции новички выступали первыми. Противником Сорела был насмешливый Квиррел, по прозвищу «шут». Он мог бы легко стать шутом при дворе самого взыскательного короля — настолько тонкими и изысканно-ядовитыми были его шутки, — но развлекал обычно только толпу городских босяков. Если бы в реальнейшем можно было бы шутить всерьёз, никто не сравнился бы с Квиррелом, но в поэзии он был новичком. Впрочем, это всё равно был очень сильный противник. «Удачи», — шепнула Кора и ободряюще улыбнулась Сорелу, когда его вызвали на арену, а зрители притихли в ожидании первой крови. Сорел, всегда такой самоуверенный и даже заносчивый, выглядел, как испуганный ребёнок.

— Поединок, тари? — спросил лори Нимеон. — Поэтическое состязание, в котором зрители решают, кто победит? Я прошу прощения, что задаю такие вопросы, тари, я первый раз в столице — человек, можно сказать, дикий, — тут он улыбнулся такой изящной улыбкой, что Кора поняла: по крайней мере титул этого шпиона настоящий. Что же, тем приятнее будет проучить его.

— Вы правы, лори, всё так и есть, — вежливо улыбнулась Кора.

И она даже не солгала, чего в реальнейшем не позволялось: со стороны человека в реальности всё должно было выглядеть именно так.

Затем она подошла чуть ближе и стала с беспокойством вглядываться в центр зала, поскольку настоящие правила поединков были далеки от того, что представлял себе лори Нимеон. Впрочем, как таковых правил почти не было, кроме правила о том, что победитель поединка вызывает любого из присутствующим на следующий поединок, а выбранный не может отказаться. Поэтому случайных людей здесь не было. Также по неписаному правилу поэты выбирали поэтов, но слушатели здесь тоже были сильнейшие — другие не выдерживали. В остальном действовали правила реальнейшего. А сочинять стихи в реальнейшем было почти невозможно, поскольку требовалось верить в каждое своё слово, в каждую запятую, иначе ни одно слово просто не могло прозвучать. А верить — означало быстро и крепко пришивать каждое слово к тонкой ткани настоящего, и в этом занятии часто было не до красоты слога, так желанной поэтам. Но если ты не мог ничего сказать в реальнейшем, то в реальном не мог зваться поэтом, как бы изящны и точны не были твои рифмы.

Каждый поединок заканчивался непредсказуемо: проигравший мог вообще исчезнуть, измениться настолько, что его не узнают даже друзья, сойти с ума (то есть то, что так называли в реальном), могло случиться вообще что угодно — и зрители-слушатели тоже рисковали. Но в этом и был азарт.

Сорел и Квиррел вышли в центр зала (Коре всегда казались лишними эти церемонии), и Мастер провозгласил:

— Вы стоите на эшафоте. Вас осудили, кажется, за пьяную драку. Возможно, вы даже убили человека. Вашей шеи вот-вот коснётся грубая пеньковая верёвка, и мир навсегда уйдёт из-под ног. Но пока вы видите перед собой толпу пьяных ожиданием зрелища лиц…

Кора закрыла глаза и сглотнула: Сорел выглядел на эшафоте совсем ребёнком. Он беспомощно оглядывался под огнём сотен взбудораженных ожиданием скорой смерти взглядов, в воздухе остро пахло злорадным любопытством.

«Ну же, Сорел, ты можешь», — думала Кора, хотя прекрасно знала, что выступающие надёжно защищены от посторонней помощи.

Сорел нервно откашлялся, что подействовало на толпу, как запах барсука в норе на гончую. Кора закрыла глаза ещё раз.

— Хм… Принесите, пожалуйста, мне

табуретку для вдохновения,

и я расскажу вам историю

одного знакомого гения —

печальную,

но короткую.

Когда он был маленьким, —

ростом примерно

с крупного дога, —

то больше всего на свете

мечтал научить попугая

говорить свободно

на трёх языках,

стихами и прозой,

придумал даже свой собственный

авторский метод для этого —

а тот попугай за неделю

взял да и помер.

С того самого времени

я опасаюсь о чём-то

мечтать серьёзно.

Хорошо, что теперь

уже поздно.

Толпа зрителей улыбнулась в хищном ожидании, но кто-то принёс табуретку: Кора, не открывая глаз, услышала короткий деревянный стук, когда все четыре ножки опустились на пол. Сорел улыбнулся и легко забрался ногами на табуретку, становясь выше всех. Посмотрел в тёмный потолок и словно сощурился от лучей невидимого солнца. Резко звякнули колокольчики.

— Посмотрите: я выше вас всех,

я словно король на троне.

Скоро смогу передать привет

самому Котрилу Лийору,

лучше которого

нет никого на свете,

и вряд ли будет.

Помните, что он сказал,

про тех, кто его осудит?

Я знаю, что скоро болтаться мне,

на радость вранам, на страх детворе.

Покрошите хлеба под ноги —

от вас не убудет.

Чтобы птицы склевали мои глаза

не сразу.

Чтобы я мог подольше

смотреть на вас, любоваться,

как ваше стадо

разбредается по домам.

Как вы обсуждаете,

что приготовить на ужин

и с кем сейчас

готовится воевать ваш король.

Будете вспоминать драчуна,

что болтается нынче с петлёй

на шее. «И поделом, — скажете, —

вот я-то бы никогда…», —

а я буду просто

смотреть на вас свысока,

пока

добрые птицы

не выклюют мне

глаза.

Любители падали

в этом мире всегда

получают своё.

Вокруг меня — настоящее вороньё,

и я знаю, что наступает финал,

но это меня не пугает.

Я знаю, что все вы скоро

завидовать будете мёртвым —

тем, у кого вместо глаз

тёмное дно колодца.

Когда обернусь я в огромного ворона

и чёрным крылом навсегда

закрою от вас

солнце!

Кора резко открыла глаза: темно. Ещё раз: снова темно. Ещё и ещё. Вместе с ужасом она испытывала огромную радость и гордость за своего друга. «У тебя получилось, Окло-Ко тебя не забери никогда! Хоть ты и рисковал, как мальчишка», — хрипло улыбалась она, карабкаясь в темноте. Но пора было выбираться: Кора обратилась в сокола и взвилась в высь, в самую темноту, где летела до тех пор, пока не увидела солнце и не почувствовала запах горящих перьев. Открыла глаза, ещё раз, и ещё…

Кора огляделась: другим зрителям приходить в себя было тяжелее. Кто-то, цепляясь за стену, спускался вниз. Кого-то держали за руки у открытого окна. Лори Нимеон испуганно озирался и нелепо дёргал Кору за рукав. Но она, не обращая на него внимания, быстро прошла через пустую середину зала к табурету, на котором всё ещё застыл Сорел, и протянула ему руку.

— Спускайся, ворон, — усмехнулась она, — не представляю даже, как тебе удалось поверить в такое безумие. Больше так не делай.

Сорел соскользнул вниз с эшафота и крепко обнял Кору, и она услышала нежное позвякивание колокольчиков прямо у своего уха.

— Как трогательно, — раздался знакомый холодный голос. — Тебе повезло, мальчишка. А сейчас, если позволите, мы всё-таки выслушаем другую сторону.

Сорел и Кора поспешно отошли в тень стены и замерли. Спорить с Мастером не было сил. К тому же, действительно, пора было уже выслушать Квиррела, который тем временем уже выбирался в центр зала — огромный и бородатый, он напоминал боцмана на торговом корабле.

Квиррел удивлённо посмотрел на табурет, как будто не видел недавнего представления, затем чуть подвинул его и сел, смотря под ноги.

Зрители уже пришли в себя и снова обступили эшафот. Толпа привычно замерла в ожидании жестокого зрелища. Но Квиррел, казалось, не обращал внимания на зрителей. Многие из них привыкли видеть его в шутовском обличии и ожидали очередной остроумной выходки.

— Как всегда, мне повезло:

я чувствую себя уверенней

с этой петлёй на шее,

честное слово.

Два раза меня уже вешали —

и всё безуспешно.

Верёвка не выдерживала

моего веса.

Или моей удачи.

Или, скорее всего,

пенька дешёвая,

купленная на сдачу

палачами-скрягами,

оказывалась негодной.

Я не хочу никого обвинять,

прошу за меня помолиться —

тем, кто верит.

И пожертвовать мне свой пояс

или ремень, или галстук,

или подвязку —

кто что может.

Ну же, смелее! Что же вы?

Неужели вам жалко?

Представляете, каково это:

третий раз оказаться в яме

под эшафотом.

А потом эти гуманисты

вытащат меня — и скажут:

«Второй раз нельзя

вешать, такая традиция», —

им наплевать, что меня

с каждым разом

остаётся всё меньше.

Так что теперь я живой

только на треть всего.

И справиться с этим мной

под силу даже ребёнку.

Ну, кто хочет побыть палачом? Смелее!

Вы ведь знаете: я осуждён справедливым судом.

Только предупреждаю: если опять

оборвётся верёвка, я легко

любого из вас задушу

одной левой.

Кора улыбнулась: она всегда радовалась, когда поединки заканчивались вничью. А Квиррелу действительно повезло: кажется, как-то в реальном он был приговорён к смерти, но в последний момент помилован. Иначе он не смог бы произнести в реальнейшем такие слова — никто бы не смог, даже Кора. Как бы там ни было, проигравших в этом поединке не было, и все вроде бы остались живы и даже при своём уме.

Кора посмотрела на улыбку Сорела и поняла, что не зря считала его своим другом: он улыбался успеху соперника в реальнейшем, а это дорогого стоило. Тем не менее для новичка это было слишком, и Кора потащила своего друга на первый этаж, где, после долгих блужданий, можно было найти что-нибудь выпить.

Вечно спящий бармен налил им апельсинового сока с каплей солнечного света, и они, устроившись на высоких стульях, зажмурились, чтобы увидеть рассвет на побережье Островной стороны. Крики чаек и мерное дыхание океана. Солёное спокойствие и кисло-сладкая радость…

Кора очнулась от тревожного звона колокольчиков: следовало вернуться. Они могли пропустить все поединки, но теперь наверняка Мастер остался один и уже обводит оставшихся зрителей и поэтов своим колючим взглядом в поисках жертвы.

— Я уж думал, ты сбежала, наша бесстрашная Кора Лапис, — громогласно приветствовал её Мастер, как только она ступила на верх прогнившей лестницы, — но рад, что ошибся. Мы тут немного развлеклись, и вот теперь моя очередь выбирать себе жертву. То есть соперника, я имел в виду.

Мастер был единственным здесь, кто мог позволить себе язвить в реальнейшем. Кора вжалась в стену и почувствовала едва уловимое ободряющее прикосновение Сорела к своему холодному, как лёд, запястью.

— Я выбираю тебя, Кора Лапис, — произнёс Мастер.

И ей не оставалось ничего другого, кроме как выйти в центр уже почти опустевшего зала. Краем взгляда она заметила, что лори Нимеон всё ещё здесь: видимо, он не мог вернуться к тем, кто его подослал, ни с чем. Это означало, что ставки для неё в этом поединке удваивались.

— Дорогая Кора, я столько раз побеждал тебя, что на этот раз хочу дать тебе шанс, — прозвучал издевательский голос. — Ты знаешь, что я ненавижу стихи о любви. Поэтому сегодня у тебя, кажется, появилось небольшое преимущество. Потому что наша тема — любовь несчастного трубадура к даме сердца.

«Ты знаешь, мерзавец, что я не пишу о любви», — с ненавистью подумала Кора, но в голове у неё тут же сдвинулись и пришли в движение огромные плиты, заставляя перепрыгивать ручьи лавы и бежать на вершину вулкана: сегодня она не могла проиграть.

— По правилам, ты первый! — торопливо проговорила Кора. Она смотрела на Мастера, не отводя взгляда.

— О, не переживай, я знаю правила. И тему эту придумал только что. Но и ты помни, что мне в этом случае достанутся все козыри: ты не можешь использовать ничего из того, о чём скажу я.

Кора только кивнула. Мастер и сам никогда не писал стихов о любви — это правда, — поэтому он был слишком занят непростой и для себя самого задачей, чтобы заметить, как странно на него смотрит Кора. «Ну что же, ты сам выбрал свою смерть, я не буду тебя жалеть», — подумала она.

Луна повисла прямо под потолком. Нежный пьянящий аромат жасмина разлился в воздухе — и никто пока не догадывался, что это запах пыли осыпающихся стен. Зазвучала музыка, далёкая и щемящая. На этом фоне неприятный, скрипучий голос Мастера проступал ещё резче.

— Ступайте, Айлири, уж лучше молиться в храме —

всё меньше вреда от этого будет, право.

Вы мне желанны, как рыцарю — смерть бою,

но то, что сейчас говорю я — себе не прощу.

И вам не прощу никогда, поэтому лучше

бегите и прячьтесь, ищите яму поглубже.

Не спрятаться вам всё равно от мести моей:

я вас утоплю, повешу, сожгу на костре.

Я вас поцелую, а после выставлю вон —

за то, что посмели вы думать, что я влюблён,

за то, что так нежно сияют ваши глаза,

за то, что ваш профиль так тонок в рамке окна.

Вы просто воровка печальных, красивых слов:

вам кажется, я сейчас говорю про любовь.

Но вы глубоко ошибаетесь, милая лири —

по счастью, любви не бывает в реальнейшем мире.

Кора смотрела и видела на верхнем этаже башни девушку с длинными волосами, которая испуганно вглядывалась в темноту ночного сада. «Кто вы?» — как можно тише прошептала Кора. Но девушка в башне услышала и, ответив: «Я не знаю. Я просто оказалась здесь, этот человек привёл меня», указала на Мастера, увидев его тень между деревьев. «Неплохо, Мастер, — подумала Кора, — очень неплохо. Но ты небрежно замаскировался».

Мастер продолжал говорить, и в его голосе уже звучала настоящая ненависть, когда девушка в башне под неотрывным взглядом Коры стала бледнеть, исчезать, а вместо неё Кора вдруг увидела своё отражение, вскрикнула и, не удержавшись за стену башни, полетела в кусты, больно оцарапав руки.

— Ай-ай-ай, как жаль, — притворно сочувственно произнёс Мастер, когда Кора поднялась на ноги посреди тёмного зала, — но подсматривать нехорошо, принцесса.

Кора зло взглянула на своего противника. У неё было совсем мало времени, чтобы решиться, но она опять заметила в глубине зала лори Нимеона, и это добавило ей смелости.

— Ты знаешь, Мастер, лучше многих,

что тот, кто выше всех чертогов

своей вознёсся головой —

тот легче попадает в сети

своих придуманных миров

и кружит там, подобно сому:

холодный, скользкий и немой.

Не в силах совладать с собой,

ты оставляешь за чертой

привычного тебе порядка

всё то, что не проходит гладко,

всё то, что прямо пред тобой —

и оттого невероятно.

Как у поэта нет стихов,

как у портного нет портов,

как у студента нет долгов,

а у ростовщика — врагов,

как нет при короле льстецов,

так у тебя — любовных слов.

Ты говоришь мне: «Ненавижу»,

я слышу: «Ты моя любовь».

И я тебе отвечу вновь:

ты величайший из богов,

что нынче правят этим миром,

но зря испытываешь силы

мои — мне больше повезло:

я просто птица в небе синем,

и если ловкий птицелов

меня когда-нибудь поймает,

я просто перестану петь,

и никогда он не узнает

того, что можно подсмотреть

лишь осторожно наблюдая.

Переведя дыхание, Кора с тревогой огляделась: ни башни, ни Мастера не было, она осталась одна в ночном саду, под огромной жёлтой луной.

— Кора, ты победила! — Сорел едва не сбил её с ног, обнимая.

— Будет тебе, будет, — проворчала она.

Её радость омрачалась исчезновением Мастера. Жестокость не была её сильной стороной, и она даже в реальнейшем умудрялась испытывать угрызения совести. Тем не менее нужно было завершить то, ради чего она пожертвовала Мастером и немного собой. Кора оглядела публику, поредевшую, как город после чумы, и сказала хриплым голосом:

— Кажется, я победила. Поэтому могу выбрать себе противника.

В зале прошелестел удивлённый шёпот: все знали, что здесь больше нет достойных противников Коре Лапис. Но возражать никто не посмел.

— И я выбираю того, кто назвался лори Нимеоном из Дальней стороны, но кто он на самом деле — мы сейчас узнаем.

Лори Нимеон выдал себя тем, что растерянно оглядывался, как будто не узнавая своё выдуманное имя и рассчитывая, что сейчас кто-то из зрителей выйдет вперёд вместо него. Тем временем остальные почувствовали интересную развязку вечера и со смехом вытолкнули лже-Нимеона вперёд. Кора быстро подошла, взяла своего бледного, как свежий творог, противника за руку и выдернула его за собой в реальнейшее. Капюшон слетел с его головы, и кто-то среди зрителей негромко присвистнул. Но Кора видела этого человека впервые: неприметная внешность, волосы не светлые и не тёмные, черты лица правильные, глаза бесцветные, но умные.

— Вот теперь мы поговорим, лори, — сказала Кора.

Надо было признать, что он держался неплохо для человека, против воли попавшего в реальнейшее.

— Что вам от меня нужно? — лори Нимеон попятился к стене под горящим взглядом этой маленькой странной женщины.

— Для начала я хочу, чтобы вы сказали своё имя и кому вы служите, — приказала Кора. И добавила, наблюдая, как пойманный в ловушку человек пытается незаметно достать кинжал из своего высокого сапога: — Здесь вы не сможете сделать ничего, чего я не хочу. Не сможете убежать. Так что отвечайте, я не буду повторять.

— Меня… я шейлир Лейтери, служу в Обществе Королевских Птицеловов, в Зале Словесных Злоупотреблений, — с ненавистью проговорил лори Лейтери.

— Так и знала, птичник, — презрительно заметила Кора.

— Что вам от меня надо? — повторил Лейтери.

— О, не паникуйте так, лори, — издевательски улыбнулась она. — Я всего лишь хотела узнать, что вам понадобилось на нашем скромном вечере поэзии. Вы ведь не любите стихи, правда?

— Терпеть не могу, — с отвращением кивнул птичник.

— Значит, вы хотели что-то разнюхать здесь и доложить своему начальству? — спросила Кора и тут же добавила: — Можете не отвечать.

Лейтери посмотрел на неё с ненавистью.

— Думаю, вам будет что рассказать. Но, раз уж вы попали в наш клуб, я хочу попытаться привить вам любовь к поэзии. Хочу, чтобы вы прониклись искусством рифмованных слов, — ласково проговорила Кора.

Здесь Лейтери предпринял вторую попытку сбежать, но только растянулся на полу, разбив себе нос, так что из него полилась кровь. Он достал белый шёлковый платок, приложил его к лицу — и на платке тут же расцвели причудливые алые цветы.

— Аккуратнее, лори, — пропела Кора. — Но вот нам как раз и тема для начала: придумайте мне пару строчек про кровь. Только без рифмы «любовь», умоляю вас.

Лейтери непонимающе уставился на Кору. Кажется, он уже понял, что от этой безумной ему так просто не отделаться. Стараясь не думать о том, почему кинжал, припрятанный в сапоге, исчез, почему при попытке уйти рядом с ним вырастает невидимая стена, а в груди растёт и волнами подбирается к горлу непонятная тошнота, Королевский Птицелов мучительно соображал, что делать.

— Ну же, это просто, — подбадривала тем временем Кора. — Стихи — это просто ритмичная речь. Как полк солдат на марше — так вам, наверное, будет понятнее. Слова идут в одном ритме, иногда сбиваясь, иногда устраивая перекличку созвучными словами — рифмами — вот это и есть стихи.

— Я… я не могу. Я никогда не сочинял стихи, — выдавил Лейтери.

— А вы попытайтесь, — не унималась Кора. — Всё когда-то бывает в первый раз, верно? Вот я никогда раньше не разговаривала всерьёз с настоящим птичником. Но, похоже, вы действительно не можете. Тогда я вам помогу. Вот, например, можно сказать так: «Кровь — это жизни изменчивый жаркий поток». Дальше?

Лейтери оглушительно задумался. С его лица впору было рисовать картину медленного пробуждения мысли в каменном изваянии.

— «Кровь из раны без остановки течёт», — сказал он, и тут же кровь из разбитого носа, которая почти остановилась, начала идти с новой силой.

Платок из белого превратился в красный, а кровь всё не останавливалась. Лейтери в ужасе закричал, закрывая нос рукавом своего щегольского костюма, полами плаща — но всё было тщетно.

— Ты задумала убить его? — встревоженно прошептал Сорел над ухом Коры.

Она недовольно оглянулась, но ничего не сказала. Другие зрители застыли, как мыши при виде ядовитой змеи.

Птичник ещё некоторое время корчился на полу, истекая кровью, когда Кора произнесла — перед тем как, взяв Сорела за руку, выйти из «Поэтикса» в беспокойную ночь Тёмного города:

— Облечённые властью обречены:

приручённые ими псы

не знают пощады,

терзая ночами своих хозяев.

Наречённые смертными именами,

пойманные во лжи, шпионы,

охотники за головами,

топчущие цветы со зла —

им по этой тропе не пройти:

облучённые светом седьмой луны

упадут они замертво в яму —

в ту, которую рыли для.

Когда-нибудь, но пока

ваша кровь — седьмая вода,

так пусть ночь не оставит следа,

кроме шрама в душе — на память.

Глава 3

3.1. Realibus

3.1.1. Divinum opus sedare dolorem[26]

Дом Радости находился в нижней части Тар-Кахола, достаточно далеко от центра, в низине Кахольского озера. Белое здание просвечивало сквозь густые заросли сирени, высокие стволы лип и дубов. Даже ранней весной, когда голые ветки деревьев и кустов ещё дрожали по ночам и только готовились покрыться крошечными и словно политыми сиропом листьями, в этой части города было прекрасно. Унимо любил гулять здесь, по старым сказочным аллеям, выходить на берег огромного озера, закаты на котором могли сравниться даже с морскими, вдыхать этот терпкий воздух живой земли, который почти не чувствуется в центре города. И хотя Унимо был горожанин всем сердцем (или, скорее всего, благодаря этому), такие острова проявленной природы по соседству с камнем мостовых всегда радовали его.

Окрылённый видимым успехом своего безумного плана, Унимо с энтузиазмом вызвался сопроводить Тэлли в Дом Радости. Он чувствовал, во-первых, свой долг перед Тэлли, которая так помогла ему в неприятной встрече с матросом, а во-вторых, чувствовал беспокойство оттого, что она пойдёт в такое место одна. «Нимо, спасибо, конечно, но тебе вовсе не обязательно меня сопровождать, — заверила его Тэлифо. — И вообще, Дом Радости — такое место, куда никто не должен идти по любой другой причине, кроме собственного желания». Желания такого Унимо не имел, но предпочёл об этом умолчать, сделав вид, что недоверие Тэлли его обижает. «Я всё-таки пойду, если ты не против», — упрямо повторил он, и Тэлифо только махнула рукой. Она уже успела узнать об упрямстве Ум-Тенебри достаточно, чтобы не пытаться спорить.

И вот они стояли у невысокого забора, за которым виднелись небольшие белые здания Дома Радости, похожие на загородные дома Морской стороны.

— Тэлли, ты что, не скажешь мне, что делать, как себя вести? Я, честно говоря, никогда… не бывал в таких местах, — запаниковал Унимо перед входом.

Тэлли не смогла удержать улыбку «ну-я-же-тебе-говорила», но сказала:

— Веди себя как обычно, как ещё. А вообще, таким вопросом ты уже возносишь себя над этими людьми, как будто ты настоящий слишком хорош или слишком сложен для них, так что им непременно нужно подсунуть подделку.

— Вовсе нет, — ответил Унимо, но задумался и решительно замолчал, показывая, что готов встретиться с неизвестностью.

Тэлли ободряюще кивнула ему, смягчая свою отповедь, и, взяв Ум-Тенебри за руку, шагнула за ворота.

Привратник узнал Тэлли, и они обменялись приветствиями, как старые знакомые.

За воротами Дома Радости Унимо увидел людей, которые гуляли, сидели на земле под деревьями или на скамейках. Только по их затуманенным взглядам, замедленным движениям и отсутствию попыток общаться друг с другом можно было понять, что это не просто горожане, решившие отдохнуть в тихом парке, а пациенты городских душевных врачевателей.

Тэлли уверенно зашагала к одному из трёхэтажных домов, которые соединялись друг с другом и с выходом за ворота уютными узкими тропинками. Унимо старался не отставать от неё, замечая, что тревожно оглядывается, как будто ожидая нападения, и злясь на свою мнительность.

Вблизи здание больницы выглядело совсем как обычный дом («А ты что ожидал?» — строго спросил себя Унимо). Дверь была открыта, и Тэлли с Унимо почти уже вошли, как кто-то окликнул Тэлифо, заставив её вздрогнуть. Голос был спокойный и мягкий, а обернувшись, Ум-Тенебри увидел высокого человека средних лет с небольшой аккуратной бородой и чёрными очками слепого, щадящего взгляды окружающих. Вероятно, это был один из местных обитателей — так же бесцельно и одиноко бродил он в саду. Но Тэлли отчего-то смотрела на него с наспех скрытым страхом.

— Рад, что ты здесь, Тэлифо, — приветливо произнёс он.

Но Тэлли, казалось, вовсе не была так же рада встрече: она вся подобралась, как будто ожидая нападения.

— Приветствую вас, Айл-врачеватель, — сказала она с поклоном, давая понять, что ей не терпится уйти, но из вежливости она должна подождать ещё немного.

— Ты давно не заходила, я начал уже беспокоиться, — снова мягко сказал «врачеватель».

Унимо подумал, что таким тоном, наверное, разговаривают с больными, и с тревогой посмотрел на Тэлли. Она сказала со скрытым раздражением (видно было, что она очень старается сохранить почтительный тон, но это даётся ей нелегко):

— Я была в прошлом дигете, Айл-врачеватель Грави. Если позволите, я пойду, а то мы немного торопимся, — тут она взяла Унимо за руку, и он подыграл ей, согласно кивнув.

— Конечно-конечно, — задумчиво отозвался Грави. — Не смею вас задерживать.

Когда они зашли в дом, а врачеватель остался снаружи, Унимо, разумеется, сразу спросил:

— Кто это?

— Великий Врачеватель Грави Эгрото, — вздохнув, ответила Тэлли.

— Он доктор? — изумился Унимо.

— Да, и очень хороший, — нахмурилась Тэлли и пробормотала себе под нос: — Теперь вот притворяется слепым, надо же.

Но пока они поднимались по лестницам на третий этаж и шли по длинному коридору, встречая медленно идущих навстречу местных обитателей, которые даже не смотрели в сторону пришедших, погружённые, казалось, в свой мир, где-то далеко за пределами этих стен, Тэлли всё-таки рассказала ещё немного о докторе Грави Эгрото.

— На самом деле, он лучший в Королевстве специалист по душевным болезням. Ну, то есть по сравнению с остальными: хотя бы некоторые из его пациентов излечиваются. Он разработал метод «включённого наблюдения» и применяет его здесь, в Доме Радости. Тут врачи живут вместе со своими пациентами, так же гуляют, едят, общаются или молчат — но всё вместе с ними. Так что неопытный человек, вроде тебя, даже не отличит врача от пациента.

— Неужели правда? — воскликнул Унимо, прикидывая, сколько из тех людей, которых они встретили, были врачами.

— Да, — улыбнулась Тэлли, останавливаясь у двери в самом конце коридора, у окна, заштрихованного снаружи тонкими ветками весеннего дерева. — А если тебе непременно нужны инструкции, то ты — мой друг, они — тоже мои друзья, я вас представлю, а дальше вы вправе вести себя как хотите.

Унимо кивнул в ответ на эту странную инструкцию, и Тэлли постучала в дверь, окрашенную в цвет мятного мороженого. Стук был необычным — скорее всего, привычный друзьям Тэлли и сообщающий им, что пришла именно она.

— Войдите! — послышался хриплый голос из-за двери.

Тэлли открыла дверь, и Унимо увидел просторную светлую комнату, обставленную, впрочем, довольно скромно. По углам располагались четыре кровати: две из них пустовали, на одной кто-то лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, а на четвертой сидел, видимо, тот, кто отозвался на стук. Он выглядел как злой волшебник на картинках новых изданий тар-кахольских городских сказок: не молодой и не старый, с резкими чертами лица, большими глазами цвета воды Кахольского озера в ясный день, светлыми волосами — не длинными и не короткими. И при этом он выглядел очень несчастным. Унимо даже поразился, насколько этот странный холодный тип выглядел несчастным. Впрочем, если бы не это, то Ум-Тенебри, после рассказов Тэлли, подумал бы, что перед ним врач: ничего безумного в его облике не было. Впрочем, Унимо ещё много раз предстоит убедиться в том, что грань между безумием и не-безумием весьма тонка, к тому же всегда проходит по-разному, как граница между Морской и Островной сторонами.

Едва взглянув на вошедших, этот человек тут же отвернулся к окну, как будто пришли не к нему. Но Тэлли такое поведение, кажется, не смутило — она подошла к его кровати и положила на тумбочку пакет с пирожками, который прихватила ещё утром из булочной.

— Пирожки с зеленикой, тут на всех хватит, — сказала она. И добавила, подойдя ещё ближе: — Привет, Верлин.

— Привет, — отозвался он, не поворачивая головы.

— Познакомься вот, это Унимо, мой друг, — сказала Тэлли, и на этот раз Верлин обернулся, окинув младшего Ум-Тенебри презрительным взглядом, но ничего не сказал.

Унимо сдержал своё возмущение, вспомнив, что этот человек болен.

— Твой друг думает, что я сумасшедший, — спокойно произнёс Верлин, отвернувшись к окну, а Унимо в панике взглянул на Тэлли. Ему казалось, что он всё испортил. Но Тэлифо была невозмутима.

— Конечно, мой дорогой Верлин, что ещё думать, когда в первый раз оказываешься в сумасшедшем доме, — сказала она. — Вспомни хотя бы себя в первый день здесь.

Унимо было неловко, он думал только о том, как бы быстрее убраться отсюда. В его жизни опыт посещения больниц ограничивался походом к своему другу Майти, который как-то умудрился заболеть настолько тяжело, что его отцу пришлось срочно везти его в лучшую тар-кахольскую больницу, а потом, когда Майти стал уже выздоравливать и к нему начали пускать посетителей, перепуганный Унимо заявился с целой корзиной оранжинов и чувствовал себя настолько неловко, что не смог остаться с лучшим другом дольше пятнадцати минут. С тех самых пор он запомнил этот особенный запах, который обитает в любой, даже самой чистой и дорогой больнице — запах притаившейся за углом смерти, смерти, шаркающей в белых больничных туфлях. Смерти в запахе картофельного супа и яблочной запеканки. И даже оранжины сразу стали пахнуть ей. Поэтому Унимо был рад, что больше ему ни разу не приходилось бывать в больницах.

— Пойдём-ка найдём Долору и посидим где-нибудь в тихом месте, — предложила Тэлли.

— Тишина! — горько усмехнулся Верлин, немного оживившись. — Скажи мне, где в этом галочьем гнезде обитает тишина?

— Вот здесь, — Тэлли с улыбкой легко постучала по своей голове. — В любое время и в любом месте.

— Хорошо тебе, — проворчал Верлин, — у меня там полным-полно шумных летучих мышей. А уж ночью…

Он досадливо махнул рукой, но тем не менее поднялся, чтобы пойти в «тихое место». Унимо с удивлением переводил взгляд с Тэлли на этого странного человека и никак не мог сообразить, что за игру они ведут.

Верлин накинул какой-то тёмный плащ, хотя было не настолько холодно, и они втроём вышли из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. Тот человек, который лежал на кровати и изучал потолок, за всё это время не сделал ни одного лишнего движения, но при этом не оставался неподвижным, а просто вёл себя так, как будто был совершенно один.

— Это любимый доктор нашей комнаты, — с нехорошей улыбкой сказал Верлин, когда они шагали по коридору. — Кажется, мы все немного утомили его. Если не свели с ума, — тут усмешка светловолосого красавца стала совсем уж неприятной.

— И где же мы найдём Долору? — раздражённо спросил Верлин, щурясь от яркого предвечернего солнечного света на крыльце дома. — Может быть, ты знаешь, где её искать, всеведущая Тэлифо?

Тэлли усмехнулась.

— Я могу помочь тебе найти её, — многозначительно сказала она. — Помнишь, Форин говорил, что каждого можно найти там, куда влечёт его представление о том, что важно. Хотя обычно именно с этим у многих людей и возникают проблемы — они почти никогда не видят, что важно для другого человека, даже прожив с ним полжизни. С Долорой тут сложностей никаких.

— Думаешь? — удивился Верлин.

— Ну, что самое важное для Долоры? Или ты забыл? — продолжала Тэлифо, запутывая клубок волшебных ниток всё больше.

— Нет, конечно, но я не представляю, где найти самую большую печаль здесь — разве что везде, — театрально оглянулся Верлин.

— Ну надо же, — проворчала Тэлли, — ты не все свои слова растерял за ночь. Мог бы и побыстрее догадаться. А поскольку торопиться нам некуда, то мы успеем обойти всё.

Тэлли оглянулась испуганно, ожидая увидеть в саду Грави, но его, к счастью, уже не было.

Они шли по дорожкам сада, и Унимо вдруг остро почувствовал, как пахнет весенняя земля: каким-то тёмным обещанием счастья. И хотя в свои годы он уже знал, что это обещание всегда к зиме так и остаётся невыполненным — но здесь, среди деревьев, которые готовы вот-вот опериться и взлететь, это было прекрасно.

— Долоре повезло: здесь отличное место для того, чтобы собирать скорбь, — сказала Тэлифо, и Унимо удивился, насколько по-разному может восприниматься людьми одно и то же место.

В свои годы он ещё не знал, что они с Тэлли чувствовали тогда примерно одно и тоже. Но даже Мастер Слов не может выразить свои чувства так, чтобы другой понял их хотя бы наполовину. Даже на четверть.

Долора сидела под деревом, прямо на прохладной ещё подснежной земле. Она просто сидела и смотрела на свои руки в старом чёрном пальто, которое изрядно протёрлось и выгорело на солнце.

— Долора, привет! — сказала Тэлли, и они с Верлином сошли с дорожки и подошли к ней.

Унимо остался стоять в стороне, не отрывая взгляда от этой женщины. Ему вдруг показалось, что она — злая колдунья, которая только и ждёт, когда путники сойдут с тропы и заблудятся. Унимо сам удивился, какие нелепые мысли приходят здесь ему в голову. И одна мысль была ещё на редкость глупой: «Я схожу с ума».

Долора подняла голову и посмотрела на тех, кто нарушил кокон её уединения. Унимо был уверен, что никогда прежде не видел таких грустных глаз. Они были цвета осенних листьев — какими они безропотно падают на подмороженную первыми холодными ночами землю. И ещё они были огромными. Или показались такими юному Ум-Тенебри — как показалось, что Долора смотрит только на него, её глаза заслоняют собой небо, переливаются через край, как кленовый сироп с блюдца рассеянного ребёнка, и вот уже он завяз в них и не может оторвать взгляд, как бы ему ни хотелось. Но ему, кажется, и не хотелось, потому что эти грустные глаза как будто что-то открывали ему — он словно видел весь мир с высоты птичьего полёта, мир, окрашенный в тёмные цвета, страдающий и не знающий покоя…

Вдруг Унимо увидел перед собой спину Тэлли и удивлённо заморгал.

— Найди себе другой объект для практики, хорошо? — сердито сказала Тэлифо. — Это мой друг.

— Ничего ему не будет, твоему другу, — устало сказала женщина, поднимаясь и отряхивая землю со своего длинного пальто, которое придавало ей сходство с чёрной птицей.

Она выглядела не молодой и не старой — возраст как будто терялся, без остатка растворяясь в её странном облике. Вокруг глаз были морщины, но когда она смотрела прямо, то их не было видно, поскольку казалось возможным смотреть только в её огромные печальные глаза. Несмотря на мрачный вид, она казалась доброй. Унимо внезапно почувствовал, что зря сравнивал её с ведьмой.

Теперь они шли уже вчетвером, и Ум-Тенебри вслушивался в разговоры троих друзей, стараясь понять, кто они такие. Но их слова было очень сложно понять: он снова чувствовал себя маленьким мальчиком — сыном хозяина дома, которому разрешено сидеть со взрослыми и слушать разговоры отцовского клуба подпольных интеллектуалов, но никто не будет стараться говорить так, чтобы он понял. Или когда попадаешь в компанию ребят, которые знают друг друга с детства, — например, соседи по загородному дому его друга Майти — и, как бы все ни старались показать, что ты тоже свой, всё равно чувствуешь эти невидимые нити, на которых, словно на причудливом музыкальном инструменте, они играют музыку своего разговора. А ты становишься просто слушателем.

Долора повела всех в укромное место сада, «куда никогда не заходят местные, потому что оно находится на пересечении трёх тропинок, что считается дурным знаком», — пояснила она со смехом. Это место оказалось действительно безлюдным, и даже длинная широкая скамейка была пуста. Тэлли с Верлином расположились под деревом (Верлин пожертвовал своим плащом, чтобы Тэлли не замёрзла), а Унимо и Долора устроились на скамейке (потом Унимо подумал, что Тэлли тогда сделала так специально, чтобы Мастер Скорби не могла смотреть ему в глаза). Из своей бездонной сумки Тэлли достала термос, в котором оказался горячий травяной чай с мятным сиропом, и они по очереди пили из маленькой металлической кружки, сначала, по зимней привычке, грея руки. В какой-то момент со стороны ближайшего дома донеслись страшные крики, переходящие в вой, так что Унимо, державший в это время кружку, чуть не уронил её. Остальные же не обратили на это никакого внимания.

— Кстати говоря, — небрежно сказала Тэлли, — Унимо собирается завтра уезжать. И не куда-нибудь, а к Айл-Форину.

Верлин, который как раз поднёс к губам чашку с чаем, поперхнулся, Долора оторвалась от созерцания своих рук и посмотрела на Тэлли.

— Что? — хрипло спросил Верлин.

— Ты стал плохо слышать, Мастер Слов? Неудивительно, ведь поэтам куда больше нравится говорить, чем слушать, — неожиданно язвительно заметила Тэлли.

Унимо не знал, что и думать: он сердился на свою подругу за то, что она рассказала о его планах, и не мог понять, зачем она это сделала, но больше всего был напуган их реакцией на эти слова.

— А что такого? — впервые за прогулку произнёс он.

— Что такого? — насмешливо переспросил Верлин. — Отправляясь к самому Айл-Форину, вы говорите «что такого»?

— Ну да, конечно. Что в этом такого? Я хочу, чтобы он научил меня тому, что знает. Что в этом необычного?

— Видите ли, Унимо, — вступила в разговор Долора, — мы все отчасти — его ученики, поэтому так реагируем. Не обращайте внимания.

— Не обращать внимания? — воскликнул Унимо. — Возможно, у вас так принято, но вообще-то, это не очень вежливо! Ничего не сказать, но дать понять человеку, что он дурак и совершает какую-то глупость, которую он всё равно не поймёт.

Верлин и Долора отреагировали одновременно.

— У кого это — у нас? У психов? — это Мастер Слов.

— А зачем позволять себе чувствовать себя дураком? — это Мастер Скорби.

Тэлли помалкивала, как экспериментатор, соблюдая чистоту наблюдения.

— У вас — у вас троих, я это имел в виду, — дипломатично ответил Унимо, впрочем, излишне убеждённо, и это выдавало, что «у вас, психов» он тоже невольно подумал. — Я ведь ничего не знаю про вас, кроме того, что вы, видимо, давно знакомы. А чувствую себя дураком — ну, потому что совершенно не понимаю, что происходит и о чём вы говорите.

— Вот вам совет на будущее, — наставительно сказал Верлин, — задумываться о том, что, может быть, чего-то не понимаешь или не слишком умён, стоит как раз тогда, когда всё кажется простым и понятным.

— Я запомню, — пробормотал Унимо. Весь его пыл исчез, и теперь ему хотелось только, чтобы его оставили в покое, извинив эту вспышку раздражения.

И тут заговорила Тэлли:

— Унимо, прости меня, если тебе не хотелось об этом говорить. Но я хочу помочь — и, возможно, когда-нибудь ты поймёшь, что это для меня значит. Я хочу, чтобы в этом городе были ещё люди, которые действительно могли бы помочь тебе. После того как ты отправишься в своё путешествие, и, особенно, если ты успешно достигнешь цели, таких людей останется совсем мало. И, кстати, мои друзья умеют хранить секреты.

Ум-Тенебри всё ещё сидел нахмурившись, но слова Тэлли подействовали на него, как травяной чай на усталого путника. Он хотел верить её словам, и этого было достаточно. Верлин и Долора наблюдали молча.

— Хорошо, да, я понял. Я верю, что ты желаешь мне добра, Тэлли, ты и так уже столько мне помогла. Но просто всё это так неожиданно, и я многого не понимаю. Прошу прощения, если я сказал что-то не то, — медленно проговорил Унимо, вспомнив свою шейлирскую вежливость.

Верлин усмехнулся, но сказал серьёзно:

— На самом деле, мы просто страшно завидуем вам. Поэтому так ведём себя. В качестве компенсации могу предложить предельно честно ответить на вопросы, которые, вижу, так и вертятся у вас на языке. Сразу предупреждаю, что не на все, но на те, на которые возьмусь отвечать — отвечу как можно более честно. То есть как в реальнейшем, да. Насколько смогу здесь подобрать слова, конечно — здесь слова часто оставляют меня. Представляете, иногда забываю совсем простые вещи: вот, например, сегодня забыл, как называется эта кислая ягода, компот из которой нам обычно дают на полдник…

— Я тоже отвечу на ваши вопросы, — сказала вдруг Долора.

— И я, — добавила Тэлли.

Унимо удивлённо обвёл взглядом эту странную компанию. Опять какие-то игры. Десятки мыслей носились в его голове, причудливо переплетаясь друг с другом. Ему хотелось знать так много вещей, и в то же время он боялся разрушить ту конструкцию будущего, которую создал у себя в голове со вчерашнего дня и которая пока оказывалась вполне устойчивой. То, что он не знал почти ничего о своём предполагаемом будущем, вовсе не печалило его. Скорее, наоборот, он боялся узнать что-то такое, что ему совсем не понравится — как вид того матроса, с которым ему предстояло завтра отправиться в Мор-Кахол. Но раз он всё равно не понимает правил — почему бы не попробовать сыграть?

— Хорошо, — сказал Ум-Тенебри. — Тогда скажите мне, почему вы здесь, в Доме Радости, вы ведь… не больны?

— А вы случайно не доктор? Или сомневаетесь, уж не рехнулись ли вы сами, раз не можете сходу распознать психов? — не удержался Верлин и тут же сам себя перебил, примирительно поднимая ладони: — То есть хорошо-хорошо, если это действительно тот вопрос, который вас интересует больше всего, то у меня, например, где-то в их карточках записан диагноз «дислексия», а у Долоры — «резистентная депрессия». Считайте, что сейчас у нас период ремиссии, если вам так спокойнее. Если не знаете какое-то из этих слов — посмотрите в словаре, мне лень объяснять.

Для убедительности он даже зевнул, и Унимо решил, что он хочет скорее услышать другие вопросы.

— Что такое реальнейшее? — спросил он.

— Это слова… очень много слов. И все они не на своих местах, но можно попытаться немного упорядочить их. Даже не знаю, как объяснить. Слишком сложно, — покачал головой Верлин.

— Это бездна скорби, тёмное-тёмное бесконечное небо, космос. Это когда думаешь о том, что жизнь в этом мире когда-нибудь — и, по настоящим меркам, очень скоро — прекратится, и везде, где бы она ни начиналась — прекратится, а потом забудешь о том, что ты когда-то, ещё в детстве, уже смирился с этим.

— Это люди, много людей, которым нужна помощь. Всегда нужна помощь, а ты иногда можешь им помочь, а иногда — нет. И тогда ты чувствуешь себя полным ничтожеством, тогда ты ненавидишь всех этих людей.

Унимо внимательно посмотрел на Тэлли, пытаясь понять, что она имеет в виду. Он слышал, что все они говорят правду, и что он должен как-то обдумать всё это. Возможно, он поймёт позже.

Верлин тоже посмотрел на Тэлли:

— Тебе ведь нельзя об этом говорить? — удивлённо спросил он.

— Да, конечно, — преувеличенно резко сказала она. — И что, пожалуешься Айл-Форину? Ты-то ведь можешь не только говорить.

Верлин казался смущённым:

— Нет, что ты… я вовсе не… я просто не думал, что ты…

Поскольку Мастер Слов не нашёл слов, чтобы продолжить, Унимо решил задать следующий вопрос:

— Чему может научить меня Айл-Форин?

— Всему, чему ты захочешь научиться, — без промедления ответила Тэлли.

— Согласится ли он учить меня?

— У нас тут не клуб оракулов, — отозвался Верлин.

Унимо задумался. Ему казалось, что спрашивать больше не о чем. Точнее, нет ничего, что он хотел бы узнать прямо сейчас. Но нельзя было упускать такую возможность. Мельком взглянув на Тэлли, он спросил, смотря на Верлина:

— Айл-Форин — хороший человек?

— Что за дурацкие вопросы, — пробормотал Верлин.

Но Долора ответила:

— Если следовать вашему вопросу буквально, тому, что вы в него вкладываете — то, вероятно, нет. Совсем нет. Но, на самом деле — да, он очень хороший.

— Понятно, — саркастически усмехнулся Унимо, отдавая должное такому прекрасному ответу.

На самом деле, его вопрос был подготовительным для следующего.

— Почему Айл-Форин и Тэлли поссорились? — спросил он, и Тэлифо впервые посмотрела на него ненавидящим взглядом, от которого у него почти потемнело в глазах и неприятно заныло где-то в солнечном сплетении.

— Из-за того, что она нарушила правила реальнейшего, — нехотя сказал Верлин.

— Из-за того, что Тэлли слишком хорошо к нему относилась, — это Долора.

— Тэлли, не злись на меня. Я хотел помочь тебе — точнее, хотел узнать, смогу ли я помочь тебе. Ты не сердишься? — спросил Унимо, понимая с ужасом, что это выглядит как самая примитивная месть, хотя он совсем этого не хотел. — Тэлли, пожалуйста…

Тэлли красноречиво промолчала, поднимаясь на ноги. Все поднялись следом за ней и побрели в сторону зданий Дома Радости, которые уже светились окнами в упавших на сад фиолетовых весенних сумерках.

Когда Унимо с Тэлли уже выходили из Дома Радости, они снова встретили врачевателя Грави Эгрото.

— Был рад убедиться, что ты здорова, тари Тэлифо, — учтиво сказал он, приподнимая шляпу. — Хотел бы, чтобы ты заходила к нам чаще.

Тэлли от этих простых слов передёрнуло, и она вышла за ворота так быстро, что Унимо с трудом поспел за ней.

К булочной они подошли уже в полной темноте. Ближайший фонарь находился за пару кварталов, так что Тэлли долго искала в своей сумке ключ и пыталась открыть замок.

Унимо, окружённый враждебной темнотой, чувствовал себя ужасно: ему казалось, что он страшно виноват перед Тэлли, с которой ему вот-вот предстояло проститься, может быть, навсегда.

Но когда они молча поужинали и стали пить чай, Тэлли вдруг засмеялась и сказала:

— Ну что, как тебе понравился Дом Радости? Не страшно?

Унимо облегчённо вздохнул и рассказал всё, о чём думал во время их разговора с Верлином и Долорой.

Так они болтали до самой полночи, пока Тэлли не сказала строго, что Унимо пора спать, поскольку завтра его ждёт важный день.

3.1.2 Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas[27]

Первый советник короля Голари Претос, профессор логики и древних языков, в условленный час вошёл в зал преподавателей кафедры логики и грамматики столичного Университета. Он очень хотел остаться незамеченным, но это ему не удалось: казалось, вся кафедра собралась специально, чтобы его поприветствовать, и даже сам ректор Мэлл — полный, добродушный на вид профессор грамматики — пожаловал к приходу Первого советника.

— Я не покривлю душой, если скажу, что вы, дорогой друг — самый успешный из ныне живущих мастеров нашей скромной гильдии торговцев звёздами и морскими раковинами! — излишне торжественно провозгласил ректор Мэлл, когда нескладная фигура Голари появилась в дверях.

Выражение страдания на лице профессора логики и древних языков только усилилось, когда остальные профессора со смехом затянули старинную величальную песенку «Когда наш храбрый друг отправился служить королю». Ни слова не говоря, он с мрачным видом налил себе чая и уселся в свободном кресле, взяв в руки недавно отпечатанный «Вестник Тар-Кахольского университета».

— Вот, полюбуйтесь, друзья: трёх дигетов не прошло, как нашего коллегу назначили Первым советником, а он уже сторонится нашей компании, — насмешливо заметил маленький и едкий профессор математики Нумт.

— Смею заметить, что вы сами, мои драгоценные коллеги, настояли на том, чтобы я предложил свою кандидатуру. И поэтому мне странно видеть на ваших лицах это, не побоюсь такого слова, злорадство, — ответил Голари, поднимая свой вечно уставший взгляд от «Вестника».

— О, ну что вы, профессор, — мягко сказала лири Даннис, высокая, статная дама — профессор логики, — мы вовсе не имели ни малейшего желания вас уязвить. Вы же знаете, как учёные бывают неловки и непоследовательны в выражении простых человеческих чувств. Мы действительно гордимся вами и собрались здесь исключительно в вашу честь. Представляю, как утомительна эта королевская служба, — сочувственно заметила она, ласково оглядывая всего Голари проницательными зелёными глазами.

— Вы правы, лири, — смущаясь, пробормотал Голари, — очень утомительна. Поэтому прошу коллег проявить снисхождение и извинить мою нелюбезность.

«И оставить меня в покое», — мысленно добавил Голари, но коллеги, напротив, принялись изливать на него все свои поздравления, советы и пожелания. Когда этот поток наконец иссяк, ректор Мэлл подошёл к Голари и вполголоса многозначительно заметил:

— Вы теперь — наша надежда, профессор Голари. Гарант соблюдения правил, так сказать.

Профессор Претос испуганно посмотрел на ректора, но тот только широко улыбался своей улыбкой сытого кота.

— Но я всего лишь советник, и вы сами прекрасно знаете, что полномочия принадлежат Совету, куда вы изволите входить, а Первый советник всего лишь…

— Да-да, конечно, — махнув рукой, перебил ректор и повторил: — Мы очень рассчитываем на вас.

Возможно, Голари показалось, и его замутнённое непрерывным напряжением нескольких дигетов сознание подвело его, но тогда он мог бы поклясться в том, что после этих слов ректор подмигнул ему.

Не успев даже прочитать названия статей в новом «Вестнике», Голари поспешил откланяться, ссылаясь на важные дела, и его поспешный уход слишком напоминал бегство. Но Первого советника действительно ждали дела: ему нужно было лично подготовить доклад о Школе просветителей, — поэтому он поспешил в Королевскую ратушу, в Зал Всеобщих Донесений.

В Ратуше, которую он раньше недолюбливал за суетливость и многолюдие, теперь ему показалось гораздо спокойнее, чем в Университете: охранник и служащие почтительно приветствовали его, никто не задавал лишних вопросов, все готовы были исполнить любое из поручений Первого советника.

Голари распорядился принести себе в кабинет ежедневный доклад на сегодня, всё, что можно найти в архивах о Ледяном Замке, чёрный кофе с корицей, и никого не принимать — он занят.

Долгое время профессор просто смотрел в окно, через которое, поскольку его кабинет находился в одной из самых высоких башен, было видно только небо. Башенные ласточки, почуяв весну, иногда пролетали стремительными росчерками, как будто примеряясь к свежепокрашенному весеннему небу.

Голари чувствовал, что устал от своей службы, не успев ещё вполне в неё вникнуть. Он чувствовал себя постаревшим и больным. Он дорого отдал бы, чтобы никогда больше не видеть никого: ни профессоров-хранителей правил, ни короля, ни тар-кахольцев, которые идут себе беззаботно через площадь Всех Дорог где-то внизу башни. Но никакой другой дороги у него не было.

Тяжело вздохнув, Голари принялся изучать всё, что ему принесли о Ледяном Замке, пролистывая совсем уж древнюю историю и сосредоточиваясь на деяниях ныне правящего Айл-просветителя Люмара.

И всё же не из-за своего шейлирского титула Голари стал профессором логики: довольно скоро он уже составил первичный анализ реального места Школы просветителей в системе управления Шестистороннего Королевства, формальных и фактических пределов автономии, отсутствия подчинённости наместнику Горной стороны, влияния просветителей на подданных Королевства — и множества других факторов, а свои выводы кратко и ёмко изложил в записке, адресованной Сэйлори («Так, чтобы даже король мог понять», — ворчливо и не без самодовольства подумал Голари). Затем, взглянув на часы, он с новым вздохом стал собирать бумаги для ежедневного доклада королю, а потом вышел, забыв шляпу и почти не притронувшись к остывшему кофе.

Никем не узнанный, Первый советник быстро добрался до Королевского дворца. Стража не сразу пропустила его: они не верили, что Первый советник пришёл пешком. После унизительной процедуры подтверждения личности его пропустили, со множеством извинений, разумеется, но неприятный осадок остался. Как нахохлившаяся птица, Голари быстро шёл по коридору, поэтому не сразу заметил какое-то странное тревожное оживление во дворце: по коридорам шаталось в разы больше Птицеловов, чем обычно, мелькали напряжённые лица.

У королевской приёмной тоже было больше людей, чем всегда. Первый советник скромно расположился в комнате для посетителей и стал ждать, слушая обрывки разговоров. Впрочем, ничего узнать так и не удалось: большая часть посетителей состояла из птичников, а они, что ни говори, умеют держать язык за зубами даже в Королевском дворце

Наконец, с опозданием на пятнадцать минут, из приёмной вышел слуга и попросил Первого советника пожаловать к Сэйлори.

Когда Голари вошёл к королю, он увидел, что обстановка в приёмной не совсем обычная: шторы были задёрнуты, на столе стояла большая лампа. И Сэйлори был не один: в том кресле, в котором обычно сидел Голари, теперь устроился Малум, начальник Королевских Птицеловов. Малум сделал не очень настойчивую попытку уступить своё место Первому советнику, но король очень быстро кивнул в ответ на приветствие Голари и велел открывавшему дверь слуге принести ещё одно кресло. Первый советник не подал виду, что уязвлён таким отношением: по придворному этикету, Малум, фактически, конечно, обладавший большой властью, но не имевший даже титула шейлира, должен был приветствовать Перового советника стоя, не говоря уже о том, что должен был уступить ему место.

— Простите, профессор, что заставил вас ждать, но ночное происшествие в Тёмном городе требует срочного реагирования, — сказал Сэйлори. Таким тоном, которым говорят «простите», совсем не чувствуя себя виноватым. Впрочем, король говорил таким тоном почти всегда.

Голари понимающе склонил голову и застыл с выражением вежливого ожидания: он ждал, что король расскажет о происшествии, которое взбудоражило весь дворец.

— А… как я понимаю, вы, профессор, ещё ничего не знаете? — с притворным удивлением сказал Оланзо, переглянувшись с Малумом, и Голари в очередной раз почувствовал неприязнь к этому «королю-птичнику», как его шёпотом называли в Шестистороннем.

— Всё верно, Мэйлори, я прибыл сразу из ратуши, и мне пока ещё никто не сообщил о происшествии, — смиренно отозвался Голари, слегка склонив голову. Но тут же выпрямился и посмотрел на Малума неожиданно вызывающе: — А судя по количеству Королевских Птицеловов во дворце, у тара Малума вряд ли нашёлся бы свободный человек, чтобы меня проинформировать, как того требует Устав.

Король нахмурился, но он не мог не признать, что Первый советник умело указал начальнику Королевских Птицеловов на его место и в то же время дал понять королю, что не намерен терпеть совсем уж несправедливые обвинения. Ни одна мышца не дрогнула на лице Малума, — напротив, его улыбка стала ещё более любезной, — но Оланзо прекрасно знал, что птицелов открыл список заметок с названием «Первый советник Голари».

— Малум, расскажи лори Голари о происшествии — несомненно, второй человек в Королевстве должен об этом знать.

— Тут, в общем-то, и рассказывать особо нечего, если не вдаваться в подробности: минувшей ночью в одном из заброшенных зданий Тёмного города напали на одного из моих людей. Да так, что он до сих пор не может до конца прийти в себя — врачи говорят, что он больше не годится для службы, — небрежно поведал Малум.

Голари удивлённо приподнял брови:

— Его ранили? Известно ли что-либо о нападавших?

Малум снисходительно улыбнулся, как всегда, когда штатские строили из себя детективов: всё равно они задавали не те вопросы.

— Можно сказать, что ему нанесли очень серьёзные повреждения, хотя применение какого-либо оружия не выявлено. Предположительно нападавшей была женщина, известная в городе как бродячая поэтесса Кора Лапис.

— Кора Лапис? — простодушно удивился Голари.

— А что, вы с ней знакомы? — тут же спросил король.

Первый советник помимо воли стал оправдываться в присутствии этих двух птичников:

— Нет, конечно нет. Но её стихи знают, наверное, все в Тар-Кахоле. Я видел её однажды — такая миниатюрная женщина. В голове не укладывается, как это она могла напасть на Птицелова? Может, это какая-то ошибка?

Малум нахмурился. Ему не нравилась перспектива очередной байки про его службу: на этот раз наверняка будут говорить, что офицера Птицеловов с лёгкостью победила женщина.

— Возможно, у неё были сообщники, — веско сказал Малум, — и к тому же она использовала какое-то тайное средство — может быть, яд. Пока врачи не могут ничего сказать. Сама Кора Лапис, судя по всему, скрылась: мои люди обыскали весь Тар-Кахол, но не нашли её.

— Я приказал объявить Кору Лапис в розыск и назначить награду за информацию о ней, — сказал король. — То, что она личность довольно-таки известная, может сыграть нам на руку.

Голари посмотрел на собеседников и всё-таки решил высказать своё опасение:

— Но, Мэйлори, это может вызвать… некоторое недовольство среди подданных… ну, то есть я хочу сказать, что, не зная, как было дело, люди могут решить, что это необоснованное преследование… — Первый советник сбился и замолчал под тяжёлым взглядом короля и насмешливым — Малума.

Профессор мысленно попросил себя успокоиться и не лезть не в своё дело. Всё равно его голос никто не станет учитывать.

— Вот вы, лори Первый советник, и позаботитесь о том, чтобы подданные поняли нас правильно и с подобающим подданным усердием принялись исполнять просьбу своего короля. На этом, я полагаю, мы закончим обсуждение нашего плана, действуйте, со своей стороны, как считаете нужным, — Оланзо благосклонно кивнул начальнику Птицеловов. — Пожалуй, время перейти к ежедневному докладу.

Не успел король договорить, как в приёмную осторожно постучали. Появившийся на пороге перепуганный слуга сообщил, что Сэйлорис просит немедленной встречи с Сэйлори и, в противном случае, «грозится ворваться силой», — с ужасом произнёс королевский слуга.

Король откинулся в кресле с невозмутимым видом.

— Ну что ж, пусть Сэйлорис войдёт, — распорядился он.

Лампа на столе короля, хотя и была почти полностью укрыта стеклом, отозвалась на сквозняк от открытой слугой двери, и тени на стенах дёрнулись, будто в каком-то странном танце.

Переступив порог приёмной своего отца, принц Таэлир застыл в нерешительности. Видимо, он не ожидал, что его примут так скоро и, как всякий, настроенный на долгое сопротивление, чувствовал беспокойство от неправдоподобно лёгкой победы. Но, вспомнив о цели своего вторжения, юный принц решительно шагнул вперёд, поклонился отцу, Малуму и Голари, которые встали со своих мест, чтобы приветствовать наследника (Голари искренне желал, чтобы король поскорее попросил их выйти).

Принц Таэлир, видя, что отец не торопится отсылать своих советников, нерешительно произнёс:

— Мейлори, я хотел бы говорить с вами наедине. Лори Голари, тар Малум, надеюсь, вы извините нас.

Пока Сэйлори и Сэйлорис смотрели друг другу в глаза, состязаясь в этой почти детской игре, Голари с любопытством оглядел принца: юному наследнику было семнадцать лет, и выглядел он одновременно и старше и младше своего возраста. Крупные черты на узком лице с острыми скулами напоминали больших кукол городского кукольного театра или бродячих актёров с их ярко накрашенными чёрными глазами на белых лицах. Тёмные волосы нарочито небрежно падали на лицо. Чёрная, расшитая серебряными каплями рубашка была спрятана под старым, истёртым тёмно-зелёным плащом. Всё в этом мальчике было сплошное противоречие.

— Ты действительно думаешь, что двое высших лиц Королевства, явившихся во дворец по делу, должны убираться по первому твоему слову, чтобы мы могли насладиться семейным общением? — тем временем спросил король.

Принц смутился, но тут же вскинул голову и запальчиво произнёс:

— Дело, по которому я пришёл, не относится к семейным, оно касается того происшествия, которое привело сюда половину штата Королевских Птицеловов.

— В таком случае говори, у меня нет секретов от моих приближённых, — сказал король, жестом приказывая Голари и Малуму сесть.

Хотя это была не совсем правда, он всегда мечтал сказать эту фразу. «Всегда, когда это только возможно, показывайте своим советникам, как велико ваше доверие к ним. И никогда не испытывайте ни к одному из них даже десятую часть того доверия, которое вам удастся показать», — поучала «Книга правителя стороны Штормов».

Таэлир всё ещё стоял, поскольку никто не позаботился о том, чтобы принести ему кресло. Плотнее сжав губы на слишком узком подбородке, он, видимо, решил, что терять ему уже нечего.

— Кора Лапис ничего не сделала, нельзя объявлять на неё охоту, это нечестно! И незаконно, — сказал принц, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Короля всё это, казалось, забавляло.

— Приятно видеть, что ты, наконец, немного заинтересовался государственными делами, — сказал Оланзо.

— Так вы… отмените это, да? Розыск Коры Лапис? — спросил Таэлир, и надежда в его голосе даже Голари показалась наивной.

— Конечно, нет, — сказал король. — Если бы ты видел немного дальше того, что происходит в твоей голове, ты бы знал, что Кора Лапис — опасная государственная преступница, она напала на офицера Королевских Птицеловов, который находился при исполнении своих обязанностей. Так что всё законно. Верно, лори Голари?

От неожиданности Голари вздрогнул и пробормотал что-то неопределённое. По правде говоря, он не мог пока давать заключение о законности, поскольку не успел изучить всех обстоятельств дела. Но поспешно возражать самому королю тоже не стал.

— Она ничего не сделала! Кора Лапис ничего ему не сделала, этому Птицелову, — сказал принц дрогнувшим голосом.

Король чуть склонил голову набок — его тень за спиной сделала то же самое, с видимым удовольствием наблюдая занятную сценку.

— Я понимаю, дорогой мой, что эта девушка — твоя любимая поэтесса. Хотя я и не понимаю ничего в поэзии, но, наверное, её стихи действительно неплохие. Но это не значит, что я должен из-за твоего каприза отменять справедливый приказ. Верно ведь, лори Первый советник, что все подданные Королевства равны перед лицом королевского правосудия? Нет исключения… ну, скажем, для любимых поэтесс наследного принца, я прав?

На этот раз Голари с готовностью кивнул. Король уже откровенно издевался, но это было их дело, семейное королевское дело.

Принц отступил назад, с ненавистью оглядев всех троих. Малум, как всегда, казался невозмутимым.

— Так знайте же, что ваши подчинённые просто слабаки! — зло сказал принц в лицо начальнику королевской секретной службы. — Этот офицер испугался простых стихов. Его никто и пальцем не тронул — Кора просто прочитала свои стихи! Я был там и всё видел, и я всем расскажу…

Тут принц сбился, заметив, каким взглядом смотрят на него отец и Малум. Одинаковым взглядом ищейки, напавшей на след.

— Так-так, ты, значит, был там? — уточнил король.

Принц угрюмо молчал, ещё не понимая, что произошло.

— В таком случае, Мэйлори, думаю, необходимо добавить к списку обвинения ещё и покушение на особу королевской крови, — деловито заметил Малум.

— Да-да, — кивнул Оланзо, — и теперь к тому же у нас есть свидетель.

Принц застыл на месте — Голари в какой-то момент даже решил, что он может наброситься на своего отца или выкинуть что-либо подобное, столько тихой ярости было в его взгляде.

— Вы что же, не слышите меня? Я говорю, что Кора Лапис ни в чём не виновата! — воскликнул он.

— Не надо кричать, мы тебя прекрасно слышим, — поморщился король. — И хотя ты сбежал из-под ареста и шатался непонятно где, я рад, что теперь у нас есть человек, который может подтвердить слова офицера.

— Так вы не будете объявлять её в розыск? — устало спросил Таэлир.

— Тому, кто не делал ничего дурного, незачем скрываться от правосудия, — тут же ответил король. — А о том, что ты видел, ты расскажешь на Королевском суде.

Принц с ненавистью посмотрел на отца:

— Не расскажу, — и повернулся, чтобы уйти. Но когда принц уже подошёл к дверям, его остановил голос отца.

Такой ровный и спокойный королевский голос:

— Может быть, тебе придётся рассказать.

— Придётся? — обернулся принц. — Вы что же, прикажете меня пытать, отец? Уверен, что птичники были бы только рады такому приказу.

Малум едва заметно улыбнулся — репутация его службы давно уже не задевала его. Рассказы о птичниках приписывала им то, что они никогда не делали, но не касались того, чем они действительно были опасны. Создать такую репутацию было сложно, но она защищала их, как выкованный мастерами Горной стороны защитный жилет защищал тело от случайных пуль.

— Нет, зачем же, — ещё более спокойно возразил Оланзо. — Мы же не чужие люди, уверен, мы сможем договориться. Если твоё свидетельство будет единственным, что сможет снять ужасное обвинение с этой девушки — думаю, ты не станешь отказываться.

Принц ничего не ответил, шагнул к двери, но уже на пороге обернулся:

— Попробуйте сначала поймать её.

Когда принц исчез, Оланзо и Малум долго сидели молча, что-то обдумывая, видимо, выверяя в своих птичниковых мозгах, как бы получше использовать ошибку принца, а Голари просто тоскливо смотрел на занавешенные окна и ждал момента, в который можно будет уйти. Задумавшись, он вздрогнул, когда король заговорил. Плохая привычка для Первого советника — задумываться в присутствии короля.

— Так что с докладом о Ледяном Замке? — спросил Оланзо.

— Ммм… Мэйлори, я проанализировал все доступные сведения за двести лет, вот краткая справка — но по любому из тезисов могу представить дополнительную информацию, если таковая потребуется.

Профессор протянул королю бумаги, стараясь, чтобы его рука не дрожала.

— Хорошо, я почитаю вечером. Спасибо, — неожиданно благосклонно кивнул Оланзо. — А пока скажите мне, что вы сами думаете о Школе просветителей?

Голари не ожидал такого вопроса. Он мог перечислить все приказы просветителя Люмара в хронологическом порядке, но не мог предположить, что королю будет интересно его мнение. К тому же это было самое опасное — высказывать своё мнение.

— Судя по тем сведениям, которые мне удалось получить, хранители, просветители и слушатели Ледяного Замка ведут весьма уединённую жизнь, их связь с внешним миром происходит, по большей части, за счёт хранителей, направляемых в храмы по всему Королевству. Просветители ведут себя довольно осторожно, точно соблюдают свои правила и обязательства по Конкордату. Почти никакие слухи и скандалы не касаются служителей Защитника, у подданных хранители, как правило, вызывают уважение.

Голари замолчал, ожидая, что король уточнит, что именно его интересует. Поскольку Оланзо молчал, то Первый советник спросил:

— Мэйлори, может быть, вас интересует что-то определённое? Я мог бы…

Король усмехнулся — и Голари с неприязнью отметил, что эта улыбка тут же отразилась на непроницаемом лице Малума.

— Да, лори Голари, меня, в сущности, интересует только один вопрос: можем ли мы рассчитывать на служителей Защитника как на союзников, если это будет необходимо?

Первый советник не смог скрыть удивление: для чего королю понадобились союзники — служители? Сложно представить себе просветителей, охраняющих, к примеру, границы с Синтийской Республикой вместе с королевскими солдатами.

— Думаю, что да. Конечно, можете, Мэйлори, ведь существует Конкордат…

Олинзо досадливо махнул рукой:

— Да-да. Но мне бы хотелось убедиться в этом. Поэтому я решил направить в Ледяной Замок своего человека. Королевского посланника, официально — чтобы засвидетельствовать верность принципам Конкордата и своё почтение просветителям, а дополнительные распоряжения я дам непосредственно самому посланнику. Вас, лори Голари, я попросил бы подготовить этот визит — с соблюдением всех этих формальностей и согласований.

— Да, Мэйлори, — кивнул профессор. — А кого прикажете направить? Кого-то из Зала Представителей?

— Нет, я выберу из людей Малума и сообщу вам о своём решении. Разумеется, официальные бумаги должны быть на кого-нибудь из Ратуши, и чтобы просветители ничего не заподозрили. Поручаю это вам обоим, — сказал король, устало проводя рукой по голове и давая понять, что совещание окончено. — Малум, и не забудь уже сегодня распорядиться, чтобы к утру листовки с розыском Коры висели на всех углах Тар-Кахола.

Малум отсалютовал по-военному, Голари церемонно поклонился. У входа Малум любезно, но с едва заметной усмешкой, пропустил Первого советника вперёд.

Оставшись один, король долго смотрел на свет настольной лампы, затем машинально взял в руки доклад о Ледяном Замке и, не дочитав, с неожиданной злостью отбросил его в сторону.

В это время на другом конце дворца Таэлир, дрожащий от возмущения и гнева, шёл в сторону покоев своей матери. Он не стал бы искать помощи королевы, если бы у него была хоть какая-то надежда найти помощь где-то ещё. Но из-за характера и положения принца друзей у него не было.

С самого раннего детства Таэлира, ещё когда его мать была всего лишь молодой женой шейлира, она мало интересовалась жизнью сына — точнее, ровно столько, сколько требовали приличия для того, чтобы казаться заботливой матерью. Она улыбалась и гладила его по волосам, но в глазах её всегда была скука, стоило ей хоть ненадолго остаться с сыном наедине. Потом, когда Таэлир подрос, а Эйрил стала королевой, она и вовсе отодвинулась от него на расстояние светских манер. Он никогда не говорил с матерью о том, что было для него действительно важно.

Но теперь идти было некуда. И принц, повинуясь какому-то безотчётному порыву, решил попросить помощи у своей матери. «Ведь это она привела меня в этот мир. Но она ни разу не показала мне, для чего, или хотя бы, что она просто рада тому, что я есть», — горько и запоздало думал Таэлир, идя по длинному коридору в покои королевы, украшенному тошнотворными картинами-сценками придворной жизни в кремовых тонах.

Одна из фрейлин королевы присела в почтительном реверансе, но решительным заговорщицким шёпотом заявила принцу, что у королевы «утренние процедуры омоложения», с таким видом, как будто это были дела государственной важности. «Мне нужно срочно увидеть Мэйлири, это очень важно для меня, просто передайте это», — терпеливо объяснял Таэлир, уже проклиная себя за эту дурацкую затею и за то, что приходится объясняться, чтобы просто увидеть свою мать. «Утренние процедуры — вечером?» — успел машинально удивиться принц.

Так или иначе, королева приняла его только через полчаса, каждую секунду которых Таэлир нервно измерил шагами в небольшой приёмной. И когда он предстал перед прекрасными голубыми, как весеннее небо, глазами Мэйлири, его порыв стал казаться ему ребяческим и безнадёжным. Но просто развернуться и уйти не позволяли ни приличия, на которые наследник никогда, впрочем, не обращал особого внимания, ни, что было более важно, маленькая надежда хоть раз увидеть в глазах матери интерес к его, Таэлира, настоящей жизни.

Видимо, «утренние процедуры омоложения» были действительно эффективны, поскольку королева выглядела прекрасно. Для своих лет, и вообще — она выглядела, как женщина, которая знает, что её задача — вызывать восхищение, покорять и очаровывать. Она знала, что придворные дамы ждали от неё безупречного стиля в нарядах, а придворные шейлиры — безупречного цвета кожи и высокомерного и властного, но в то же время женственного и осознающего свою красоту взгляда. И она не жалела времени и сил на то, чтобы быть идеальной королевой. В особо тяжёлых ситуациях: например, когда надо было отказываться от пирожных с кремом к утреннему кофе, часами сидеть неподвижно с питательными маслами на лице и шее или не позволять себе неженственно злиться на бесчувственного мужа, — она ощущала себя почти мученицей.

— Здравствуй, дорогой мой, — сказала королева, благосклонно взглянув на принца, удивлённая его неожиданным визитом, но рассчитывая потратить совсем немного времени на выполнение материнских обязанностей. — Как ты поживаешь? Отец говорит, что ты не слишком хорошо ведёшь себя в последнее время. Позавтракаешь со мной? Сейчас принесут кофе.

— Мама, я… пришёл попросить тебя о помощи, — принц решил покончить с этим делом сразу. — Одна моя знакомая… известная поэтесса, её зовут Кора Лапис… в общем, отец считает, что она напала на Птицелова, но это не так. Отец велел объявить её в розыск. Я могу за неё поручиться, могу дать слово — но отец мне не верит. И… возможно, ты могла бы попросить отца хотя бы прислушаться ко мне, — сказал Таэлир.

Его голос звучал как никогда искренне — и будь королева хоть немного внимательнее к своему сыну, она поняла бы, как важна для него эта просьба, раз он сменил удобный насмешливо-светский тон на тон настоящего разговора — того, в котором приходилось запинаться и с трудом подбирать слова.

— Ты что, влюблён в неё, в эту девушку? — нахмурившись, спросила королева.

Принц вспыхнул в возмущении от хода мыслей своей матери, но быстро взял себя в руки и произнёс:

— Нет, мам, вовсе нет.

— Тогда я не понимаю, в чём тут дело. Если она действительно не виновата, как ты говоришь, Королевский суд разберётся, с ней ничего плохого не случится. В любом случае странно, что ты так заботишься о судьбе малознакомой тебе девушки, в которую ты даже и не влюблён. Так что я не вижу причин обсуждать этот случай с Сэйлори. И к тому же ты ведь знаешь, что женщинам не пристало вмешиваться в государственные дела, — добавила королева.

— Ещё бы, конечно, ведь именно ты ввела это в моду, — не сдержавшись, пробормотал принц.

— Что ты имеешь в виду? — холодно уточнила королева.

— Ничего, приятного завтрака, мама, — сказал принц, заметив, как у двери нерешительно застыла служанка с подносом, на котором дымился кофейник.

Не дожидаясь ответа, он стремительно вышел, чуть не сбив с ног девушку с кофе и фруктами.

Когда Голари, зайдя по делам в ратушу, возвращался домой в сумерках, он заметил, что Птицеловы с завидной оперативностью уже приступили к делу и развешивают всюду объявления с портретом Коры Лапис. «Разыскивается за вознаграждение, по подозрению в преступлении против Королевства, жительница Тар-Кахола, известная как поэтесса Кора Лапис», — сообщалось в объявлении, с которого грустно, но чуть насмешливо щуря свои тёмные, почти чёрные глаза, улыбалась любимая городская поэтесса.

3.2. Realiora

3.2.1 Qui ventum seminat, turbinem metet[28]

— Форин, пожалуйста, не так быстро, я не успеваю! — хрипло взмолилась Тэлифо, обращаясь к своему спутнику, который шёл впереди по тропе из Тар-Кахола в порт Мор-Кахол. Её горло пересохло от жары и быстрой ходьбы по пыльному тракту.

Форин не обернулся, но стал идти чуть медленнее. Когда они взобрались на последний холм перед тем, с которого открывались уже морские просторы Мор-Кахола, он вдруг резко остановился — так, что Тэлли чуть не налетела на его спину, — и сказал, что самое время немного передохнуть.

Оказалось, что Форин Кастори хотел ещё раз проверить все детали плана.

— Ты, я вижу, всё ещё сомневаешься? — тяжело взглянув на Тэлли, спросил он.

Как ужасно неудобно, что здесь нельзя врать. Ну, по крайней мере, не с её, Тэлли, уровнем. Даже умалчивать, недоговаривать, обращать в шутку — ничего из этих прекрасных приёмов, которые так милосердно упрощают жизнь. Когда люди славят искренность, они, видит Защитник, не ведают, о чём говорят.

Тэлифо вздохнула.

— Да, — только и сказала она.

Даже просто находиться здесь рядом с Форином было тяжело, как будто идёшь по дну, под толщей воды, или забираешься высоко-высоко в горы, туда, где трудно дышать, где кружится голова. Воля Форина заполняла всё вокруг, не оставляя никому ни единого шанса. Но только здесь Тэлли чувствовала себя живой — только здесь хоть что-то происходило.

— В таком случае я хочу услышать твои предложения о том, что нам делать, — холодно произнёс Форин, прикрыв глаза и откинувшись на нагретую солнцем и такую тёплую, что она казалась пульсирующей, кору каштана.

Предложений у Тэлли не было. Ноющая боль в голове — такая, как будто виски сдавливает руками какой-то цирковой силач, — мешала сосредоточиться и подобрать слова даже для простого ответа.

— Если бы ты перестала сомневаться, было бы легче, — сказал Форин. — Давай попробуем ещё раз, ладно?

Тэлли кивнула — пробовать она была готова сколько угодно раз, пока не потеряет сознание. Требовалось всего-то сломить свою волю — то есть, конечно, признать необходимость того плана, который придумал Форин, как своего собственного. Поверить в то, что этот план единственно возможный и необходимый. «Необходимый», — подумала Тэлли и представила огромную серую стену, которая простиралась, насколько хватало взгляда. Не было необходимости идти вдоль стены, чтобы понять, что её не обойти. Можно было только забраться по ней и спрыгнуть на другую сторону. Тэлли провела рукой по поверхности стены — она было прохладная и гладкая, как те камни, которыми выкладывали фонтаны в Тар-Кахоле, но камни стены были неестественно ровными, без какой-либо малейшей трещины или выступа. Тэлли запрокинула голову и увидела, что высота стены около пяти пар шагов, и впала в отчаяние: ей ни за что не забраться по такой стене без помощи! Тэлифо оглянулась назад, но увидела только равнину, на которой росла ярко-зелёная трава, настолько ровная, что, казалось, весь штат королевских садовников поработал над ней. «Не смотри назад, смотри вперёд!» — сердито шепнул кто-то у самого уха. Тэлли вздрогнула и посмотрела вперёд: ничего не произошло, перед глазами была всё та же глухая стена. Но присмотревшись, она увидела, что от серого пространства стены отделилась пеньковая верёвка, измазанная в золе, и повисла прямо перед её лицом. Верёвка уходила до самого верха стены, но того, кто держал её с другой стороны, видно не было. Тэлли осторожно прикоснулась к верёвке, ощутив её пористую, шершавую прочность. Она дёрнула за верёвку — и тут же отлетела и упала на спину, больно ударившись затылком. Стало ясно, что проверять невидимого помощника на надёжность не следовало. Она встала, взяла в руки верёвку и поставила ноги на стену. Забираться было невероятно сложно: верёвка сразу же до крови содрала кожу на ладонях, а ближе к верху стены уже становилась красно-серого цвета после того, как Тэлли перехватывала её и двигалась дальше. Ботинки то и дело соскальзывали с гладкой поверхности стены, и Тэлли повисала на разном расстоянии над землёй, думая только о том, как бы не разжать горящие руки…

— Как я уже говорил, я не вижу другого пути для нас, после того, что мы сделали в Шестистороннем, — спокойной и размеренно говорил Форин, как будто зачитывал написанное. — Сторонники старого порядка развесили листовки с нашими портретами по всему Тар-Кахолу. А в Мор-Кахоле, я знаю, каждому капитану выдают такую листовку на руки с инструкцией о том, что нужно делать, если эти подозрительные люди попросят взять их на борт. И вознаграждение там обещано такое, что мало кто сможет от него отказаться. Конечно, справиться со мной они не смогут. И тебе, пока ты со мной, тоже ничего не грозит. Но ради безопасности Шестистороннего нам всё равно необходимо исчезнуть на какое-то время. Сейчас все хотят узнать, как именно пришла к власти новая династия скромных шейлиров Озо. И если хоть один из любопытных будет достаточно сильным, чтобы увидеть нас, и достаточно сообразительным, чтобы провести элементарные логические связи, он сможет узнать много интересного об особенностях местного престолонаследия. И тогда безобидные Озо недолго будут править, им на смену придут куда более опасные, хорошо знающие вкус власти люди. И тот хрупкий порядок, который я устанавливал несколько лет, рухнет, и придётся всё начинать заново. А это мне уже наскучило. Поэтому мне нужно отправиться в Синтийскую Республику и остаться там на какое-то время. А ближайший путь туда — по морю. Ты, если хочешь, можешь остаться, но я хотел бы, чтобы ты тоже уехала. Так будет разумнее.

Форин выглядел утомлённым такой длинной речью.

— Я знаю, — тихо сказала Тэлли, — и я хочу поехать с тобой. Я не хочу только, чтобы мы принуждали капитана взять нас. Это неправильно.

— Я так понимаю, ты никогда не делаешь ничего неправильного? И никого никогда не принуждала? — резко спросил Форин, и Тэлли снова почувствовала, как воздух вокруг неё сгущается, мешая дышать, как вырывается из рук верёвка…

— Я… нет, то есть для себя — нет. Для себя я такого не делала, никогда, — пробормотала Тэлли.

— Понятно, — вздохнул Форин. — Тогда сделай это для меня. Точнее, просто не мешай мне, пожалуйста. Прошу тебя.

Тэлифо вздрогнула и посмотрела на Форина. Никогда она не слышала, чтобы он кого-то о чём-то просил. Значит, ему действительно это нужно было. Значит, она должна…

Забравшись на самый верх, Тэлли села и посмотрела вниз, на другую сторону, которую не было видно из-за стены. Внизу виднелась такая же стриженая трава и равнина, настолько похожая, что если бы закрыть глаза и покружиться, стоя на стене, то Тэлли не смогла бы сказать, с какой стороны она забралась. Пока эта идея не стала слишком заманчивой, Тэлифо оттолкнулась от привычной уже гладкой каменной поверхности и полетела вниз, к земле. Полёт был недолгим и завершился хрустом в ноге и ожидаемой вспышкой боли, от которой Тэлли на мгновение даже ослепла.

— Неплохо, — услышала она в белой пустоте голос Форина. — Только в следующий раз будь аккуратнее.

К счастью, у Тэлли не было сил что-либо отвечать. Она молча и страшно сосредоточенно поднялась из-под каштана и побрела по дороге, заметно прихрамывая на левую ногу. Форин Кастори так же молча пошёл следом: теперь детали плана можно было не обсуждать, всё и так должно было получиться.

С вершины холма, на который они поднялись, открывалось, как всегда великолепное, море. Залив Сольар, омывающий юго-восточное побережье Шестистороннего, простирался до самого горизонта, справа и слева обрамлённый скалами. Вода залива казалась серебристо-серой — того самого цвета, который поэты сравнивали с цветком эдельвейса в свете луны. Такой эффект создавали волны, зажатые в тисках скал, всегда бурлившие, как вспененный лимонад, но не представляющие серьёзной опасности для кораблей — до тех пор, пока они находятся под покровительством Сольара. Но стоило им только выйти в океан, как их тут же подхватывало сквозняком северо-восточных ветров.

— Ты видела море раньше? — неожиданно спросил Форин, когда они, не сговариваясь, застыли на вершине холма, рискуя привлечь внимание немногочисленных обитателей Мор-Кахола.

— Конечно, — удивлённо ответила Тэлли и обернулась. Если бы это не был Форин, и вокруг не был бы сгустившийся мир реальнейшего, она подумала бы, что в глазах её учителя плещется восторг — такого же цвета, как бесконечное, убегающее к горизонту море. — А ты разве нет?

— Нет, я вижу Море впервые, — бросил Форин через плечо, уже шагая в сторону Мор-Кахола.

И Тэлли ничего не оставалось, кроме как, хромая, стараться поспевать за ним. «Никогда не видел море! — подумала она. — Что ж, это многое объясняет».

В Мор-Кахоле величественный вид, который открывался с холма, разбивался на множество морских деталей, которые шумели, ударяли в нос, слепили глаза: запах рыбного рынка, откуда ежедневно увозили рыбу для жителей Тар-Кахола, крики чаек и глухие удары волн о причалы, ругань матросов и солнечные лучи, растворённые в морской воде, которая сияла расплавленным серебром в конце каждой из немногочисленных улиц.

Мачты кораблей, устремлённые ввысь, с аккуратно укатанными парусами, стояли, словно лес, над низкими зданиями Мор-Кахола — их было видно отовсюду. Два фрегата и четыре торговые шхуны стояли в порту, не считая рыбацких баркасов. Один фрегат готовился к отплытию: на нём суетились матросы, на мачте в спешке доделывали такелаж фор-бом-брамселя. Это была «Люксия» — самый большой частный фрегат в Шестистороннем, — её всегда можно было узнать по самым высоким мачтам более тёмного, чем обычно, цвета. Капитан «Люксии» Просперо Костин имел славу чудака, и, после того как несколько раз отказывался участвовать в королевских морских парадах, он быстро впал в немилость у новой династии Озо. Впрочем, и сам Просперо Костин предпочитал не задерживаться в портах Шестистороннего. Как, впрочем, и в любых других. Говорили, что после дигета на берегу он становился непредсказуемым и то впадал в лихорадочную активность и заставлял матросов перезаводить весь бегучий такелаж, то запирался в комнате какого-нибудь трактира и не выходил оттуда несколько дней, вызывая беспокойство хозяев, которые боялись, как бы их заведение не снискало дурную славу.

В команде Костина было несколько «офицеров» и матросов, которые не менялись из плаванья в плаванье, и множество тех, кто попадал на «Люксию» на одно плавание и потом исчезал в одном из портовых городов. Но всегда это были те, кто по каким-либо причинами не находил себе места на берегу. Ещё Просперо Костин славился тем, что никогда не брал пассажиров, какие бы деньги ему ни предлагали. А желающих было довольно много, поскольку маршруты замысловатых бесцельных плаваний «Люксии» пролегали там, куда другие не заходили, чем привлекали эксцентричных путешественников. Но попасть на борт они могли только в одном случае — если становились простыми матросами. Немногие из путешественников были готовы на это.

Форин спросил, где капитан Костин, у первого попавшегося трактирщика, и тот махнул руками в сторону «Люксии». Судя по суете на палубе, по огромным тюкам с провизией, которые переносили матросы, корабль готовился к отплытию.

Сквозь сеть извилистых улочек Форин и Тэлли легко вышли к пристани: высокие мачты вели их надёжнее компаса. Форин решительно зашагал к широкому трапу, а Тэлифо остановилась, восторженно осматривая «Люксию». Борта фрегата были покрашены в тёплый медовый цвет, мачты и такелаж придавали ему сходство с соборами Защитника — в их лучших формах, устремлённые ввысь, но надёжно уравновешенные хитрой системой блоков. Раньше она уже видела этот фрегат, но только теперь смогла рассмотреть его полностью, с морем в каждой детали и бесконечным стремлением к горизонту, растворённым в плавных обводах, в напряжённо сложенных крыльях парусов…

Сердитый взгляд заставил Тэлли поторопиться: Форин, конечно, уже без колебаний зашёл на палубу. Взгляды и люди расступались перед ним, как волны под носом «Люксии». Как только они спустились с крутого трапа на палубу, ощутив едва заметную лёгкую неустойчивость от нескольких футов воды под килем, то без труда определили капитана. Он и в реальном мире, без сомнения, приковывал все взгляды на своём корабле — хотя ничего примечательного в его невысокой сутулой фигуре не было. Просперо Костин стоял на юте и насмешливо смотрел на незваных гостей. Тэлли тогда стало не по себе от этой насмешливости: по законам реальнейшего, он должен был либо удивиться, либо вести себя как ни в чём не бывало. Форин, если и смутился от такого поведения капитана, не подал виду, а ловко поднялся по кормовому трапу и остановился перед Просперо с видом исполненного достоинства почтения (да, в реальнейшем Форин умел даже такое). Тэлли покорно поспешила за ним.

— Приветствую вас, Айл-капитан! Мы так много слышали про «Люксию», но никогда не верили, что сможем увидеть ваш легендарный фрегат, — торжественно произнёс Форин. — Меня зовут Номен Оме, а это моя супруга Кларис, — здесь Форин запоздало взял «супругу» под руку.

В этот момент Тэлли продемонстрировала неуклюжий реверанс, возмущённо отметив про себя: «Супруга!» — и ещё с завистью подумав о том, что Форину ничего не стоило врать в реальнейшем. Единственному из всех, кого она знала.

Капитан продолжал насмешливо рассматривать посетителей, ответив, впрочем, на приветствие лёгким кивком.

— Я прошу вас, Айл-капитан, о чести разделить с вами плавание, на пути до побережья Синтийской Республики. Ммм… некоторые обстоятельства вынуждают нас спешить, поэтому мы будем вам несказанно признательны, если вы согласитесь принять нас на борт. Конечно, мы заплатим серебром.

— Мне не нужны ваши деньги, — величественно произнёс капитан. — Я возьму вас просто так. Но подумайте, готовы ли вы к такому путешествию: море полно превратностей. И в пути может приключиться что угодно. Собственно, поэтому я почти не остаюсь на берегу. Но для людей вроде вас, у которых обычно всегда есть планы, это может стать неприятной неожиданностью.

Тэлли с тревогой посмотрела на Форина, поскольку слова капитана показались ей опасными, обычно в реальнейшем люди вели себя по-другому. Но лицо Форина было, как всегда, непроницаемо.

— Я чрезвычайно благодарен вам, Айл-капитан, — улыбнулся он.

Просперо только кивнул одному из матросов — тот направился к Форину и Тэлли и предложил показать им каюту.

Перешагивая через аккуратно разложенные по палубе швартовые, они оказались в носовой части корабля, где находилась их каюта. Открыв перед ними дверь и убедившись, что новых распоряжений нет, матрос-проводник исчез.

Когда они остались одни в маленькой, но уютной каюте, обитой дешёвым зелёным бархатом, со столом и кроватью и даже пушистым ковром под ногами, Тэлли возмущённо прошептала:

— Почему именно «супруга»?

— Первое, что пришло в голову, — пожал плечами Форин.

— Этот капитан странный, — сказала Тэлли, но Форин в ответ снова пожал плечами. Теперь он был немногословным, как будто в реальном, когда не нужно было ни о чём сообщать. И Тэлли почувствовала, что тоже не в состоянии говорить. Оставалось надеяться, что им не придётся слишком часто выходить на палубу.

Форин стянул с кровати бархатное покрывало и одну подушку и устроился на ковре, сложив его пополам. Тэлли хотела было запротестовать: не дело великому Форину спать вот так, — но только махнула рукой и с наслаждением упала на прикрученную к палубе кровать, закутавшись в невесомое одеяло: реальнейшее не оставляло никаких сил. Но нельзя было вернуться в реальное, поскольку это могло бы привести к потере контроля, и неизвестно, что бы предпринял капитан, увидев на борту двух пассажиров-самозванцев. Зато можно было спать, не опасаясь, что кто-то их потревожит: в реальнейшем всё здесь подчинялось их воле.

Как только на небе появилась первая звезда, «Люксия» плавно и величественно отошла от причала Мор-Кахола. На берегу собралась пёстрая толпа: трактирщики, торговки рыбой, уличные музыканты и путешественники, — все провожали «Люксию» с неожиданно искренними чувствами.

Капитан устроил торжественный ужин в честь отплытия, и Форин с Тэлли оказались среди приглашённых. Ничего не стоило внушить капитану, что он не хочет видеть своих пассажиров, но Форин предпочёл не использовать реальнейшее сверх того, что требовалось для реализации плана. Поэтому они молча сидели в каюте Просперо Костина, обмакивали губы в дорогое вино и ждали удобного случая, чтобы уйти. Впрочем, другие приглашённые были не более многословны, говорил один капитан, говорил о море, о том, что единственно достойная моряка цель — это бесконечно плыть к горизонту.

Возвращаясь из каюты капитана, Тэлли остановилась на палубе, запрокинув голову: огни Мор-Кахола уже давно скрылись из виду, верхушки мачт покачивались среди звёзд, которые густо усеивали бархатную ткань неба. Едва различимо гудели наполненные попутным ветром паруса, поскрипывал такелаж, и Тэлли почувствовала, как растворяется в этих звуках, в этой заброшенности в океан, и подумала, что ночью, если не опускать голову, можно плыть не только к неразличимому горизонту, но и к звёздам.

Вдруг она услышала со стороны бака негромкое хрипловатое пение вперёдсмотрящего:

— Уходишь в море —

значит, оставь

берег на берегу.

Оставь надежду,

оставь любовь —

иначе

пойдёшь ко дну.

Уходишь в море —

значит,

живи только им

одним.

Оставь своё имя,

оставь свою родину,

стань другим.

Когда Тэлли вернулась в каюту, Форин уже крепко спал.

В течение трёх дигетов, пока «Люксия» упрямо огибала восточную часть Шестистороннего Королевства, им удавалось почти не выходить из каюты. Экипаж и капитан были заняты ловлей переменчивых ветров, на непрошенных пассажиров, казалось, никто не обращал внимания.

В один из дней Форин устроил поход в штурманскую — и, вернувшись, сообщил, что через три часа пятнадцать минут они будут находиться в ближайшей к берегу Синтийской Республики точке путешествия.

Тэлли не ожидала, что придётся покинуть гостеприимную «Люксию» так скоро. Она уже привыкла к убаюкивающему распорядку корабельной жизни, так что даже пребывание в реальнейшем не казалось таким тяжёлым, как обычно.

Ровно через три часа они собрали вещи и вышли на палубу. Оставалось финальное усилие — и они окажутся в Синтийской Республике, подальше от всех любопытствующих Шестистороннего. Чтобы начинать там новую жизнь. Новую старую добрую жизнь.

На море опускались сумерки, размывая линию горизонта и высвечивая на дымчатом небе искры первых звёзд. Капитан Просперо Костин неподвижно стоял на полуюте, как вышедшая побродить по кораблю причудливая носовая фигура, и смотрел вперёд.

— Айл-капитан, — тихо позвал Форин с палубы.

Просперо перевёл взгляд на Форина и Тэлли, и этот взгляд показался Тэлифо пугающим — как будто само море лилось из его глаз, затапливая всё вокруг, водяным каскадом спадая по трапу и заливая палубу.

— Я хочу, чтобы вы спустили для нас шлюпку, Айл-капитан. Я хочу покинуть корабль здесь.

Капитан, как и все, не смог сопротивляться «я хочу» Форина и приказал своим матросам спустить одну из шлюпок, а ещё принести запасы воды и еды.

— Я оставлю вам деньги, на которые вы сможете купить отличную шлюпку в любом порту, — сказал Форин.

Просперо Костин ничего не ответил. Он молчал, пока Форин и Тэлли не оказались в шлюпке, и матросы, повиснув на планшире, не оттолкнули её подальше от борта фрегата.

— Ну вот, теперь мы, наконец, можем поговорить, — неожиданно громким и резким голосом произнёс капитан.

Форин, который, решив, что все дела с «Люксией» улажены, принялся деловито разбирать вёсла, застыл и удивлённо запрокинул голову — туда, где над палубой возвышался совсем другой Просперо Костин. Тэлли вздрогнула, услышав глухой деревянный звук упавшего весла. Форин схватил Тэлифо за руку и сильно потянул — так, что она оказалась у него за спиной.

— Итак, мои наглые и бесцеремонные пассажиры, наконец-то мне удалось от вас избавиться. Вы заставили меня взять вас на борт, нарушив моё правило не брать пассажиров, терпеть ваши отвратительные самодовольные лица. Вы использовали меня и «Люксию» в своих целях — о которых я, впрочем, не хочу ничего знать. Но вы упустили одну маленькую, но существенную деталь, как это часто бывает с такими самовлюблёнными людьми, как вы, — его слова рассыпались гвоздями на жестяной крыше, звенели рындой, искрились огнём зажжённого фитиля бочки с порохом.

Форин держался невозмутимо, но Тэлли ясно видела его тревогу — и старалась не думать о том, что это-ведь-тревожится-сам-Форин!

— Вы забыли, что мы в море, — победно провозгласил Просперо, и глаза его заблестели. — Вы думали, что в этом своём мире всесильны, и там, на берегу — так и есть. Но только не здесь.

Капитан Просперо Костин расхохотался, и звук его смеха был похож на звук порывов ветра, треплющих одежду.

Сам ветер, ещё недавно легко и ласково перебиравший волосы Тэлли, теперь налетел и сильно ударил сзади — волосы и капюшон дорожного плаща закрыли глаза. И мгновенно она почувствовала в воздухе приближение бури, закрученные в воронку и сплюснутые в пружину воздушные потоки. Тэлифо подняла руку и протянула её в сторону Форина, но тут же опустила и только взялась за борт лодки, которую стало ощутимо качать.

— Так вот, дорогие мои незваные гости. Вы, наверное, думали, что здесь не найдётся никого, кто может вам противостоять. И вы не заметили, что моя цель — это плыть к горизонту, а значит, море помогает мне. И если я скажу, что я хочу, чтобы поднялась буря…

Налетел порыв ветра, сильнее предыдущих, и Форину пришлось тоже схватиться за борт, чтобы не упасть в воду. Они с Тэлли благоразумно сели на дно лодки.

— Так вот, я сделал, что вы просили. Точнее, что вы приказали: я дал вам лодку и высадил вас в точке, ближайшей к Синтийской Республике. Но теперь я сделаю ещё и то, что я хочу: я хочу, чтобы подул резкий норд-вест, чтобы началась буря, чтобы вас отнесло туда, куда вы заслуживаете. Если вас отнесёт обратно к побережью Шестистороннего, то вы наверняка погибнете: побережье в этом месте очень коварное. Но, может быть, вам повезёт. Я хочу, чтобы море само решило, куда вас направить. А буря пусть научит вас не быть такими самодовольными и понять, что если используешь людей так легко в своих целях, то всегда найдётся тот, кто использует тебя. А я всегда мечтал дать морю возможность справедливо решить чью-то судьбу — поэтому у меня никогда не было ни одного погибшего матроса и поэтому вы теперь не можете мне противостоять. Потому что это моя настоящая мечта. Показать тем, кто думает, что может всё, что их возможности ограничены, что вся их власть в море не стоит ничего!

Тэлли приподняла голову и попыталась посмотреть на капитана Просперо. Ей вдруг стало интересно, как выглядит его истинное лицо.

— Я думаю, что вы безумны, капитан. И ужасно страдаете, — сказал Форин. Было довольно трудно сохранять вид, исполненный достоинства, в шлюпке, которую качало на волнах, как будто кто-то недобрый и сильный решил во что бы то ни стало вытолкнуть людей из их скромного убежища. Но Форину это удавалось. — Вы думаете, что можете, служа морю, управлять им, но это лишь иллюзия. На самом деле, вами управляют страх и слепая жажда власти. Но на берегу вы беспомощны — поэтому используете море. В этом Вы ничуть не лучше нас. Даже хуже — вы оскверняете совершенное в своём безразличии море.

Капитан нахмурился, и сразу же ветер ослаб, так что Тэлли удалось даже немного приподняться со дна шлюпки. Она могла только наблюдать за этим поединком, у неё не было сил помочь Форину: всё, что у неё было, она потратила, чтобы попасть на «Люксию».

— Я знаю ваши приёмы! — зло воскликнул капитан. Тэлли услышала в его голосе неустойчивые ноты и с уважением посмотрела на Форина: капитан неожиданно оказался сильнейшим противником, и здесь, посреди бушующих волн, в его стихии, было почти невозможно победить. Но радость Тэлли была преждевременной, поскольку капитан, с силой сжав руки и закрыв глаза, добавил: — Море забрало у меня всё, и сейчас я хочу только, чтобы вы попали в настоящую бурю. И море не может отказать мне в таком скромном желании. Не может.

Видимо, море было с этим согласно, поскольку ветер мгновенно усилился, огромная волна хлестнула через борт и окатила Форина и Тэлли с головы до ног. Намокшая одежда липла к телу, ветер стал обжигающим, со всей силы бросал в лицо острые солёные капли. Тэлли облизывала губы и чувствовала это вкус — горько-солёный вкус беды.

— Мне нужна твоя помощь, — прошептал Форин, наклонившись к самому уху Тэлли — но всё равно она скорее почувствовала эти слова, чем услышала их за рёвом ветра. Она отчаянно, обречённо помотала головой. Здесь, в реальнейшем, неспособность помочь означала для неё полное поражение. Она могла быть только мёртвым грузом, балластом, могла быть спасённой, но больше — никем. Форин, устроившись рядом с Тэлифо на дне шлюпки так, что его ноги упирались в противоположный борт, неожиданно улыбнулся и взял руку Тэлли. Она вздрогнула от тёплого прикосновения и с ужасом посмотрела на учителя: он вёл себя так, как будто не было вокруг бушующего моря, «Люксии» и её безумного капитана. Даже в реальном Форин старался избегать любых излишних прикосновений. «Он тоже сошёл с ума», — поспешно подумала Тэлли, но тут же мысленно выругалась. Ну надо же, как всё-таки медленно ворочаются мысли в её голове: теперь она ясно поняла и позволила Форину вести себя дальше от этого моря, от шлюпки, по твёрдой земле, сырой от утренней росы…

Наверное, это было где-то поблизости от Мирихского леса и крохотной деревушки, в которой, как говорили служительницы приюта, она родилась. Форин на удивление неторопливо вёл её за собой, но она смотрела только под ноги — туда, где переплетение трав и цветов перетряхивалось, словно камешки в калейдоскопе. Утренние трудяги шмели несколько раз перелетали ей дорогу в поисках своей порции нектара. Глаза разбегались, травы и земли было слишком много, поверхность была восхитительно устойчива, не качалась от движения ног, не стремилась стряхнуть её, выдернуть, как застрявший репей. Всей ступнёй Тэлли чувствовала теплоту земли, её объём и мягкую тяжесть.

— У вас не получится так просто сбежать! — прогремел голос капитана Просперо.

Форин продолжал идти вперёд, но Тэлли вздрогнула и выпустила его руку. Она оглянулась и не увидела капитана, но пейзаж вокруг стал стремительно съёживаться, небо заволокло тучами и стал накрапывать дождь. Потом он превратился в ливень, и Тэлли бежала по земле, которая расплывалась в скользкую грязь прямо под её ногами. Она не видела ничего вокруг — только сплошную стену дождя. Не заметив яму, Тэлли поскользнулась и упала в огромную лужу, которая казалась неправдоподобно глубокой даже для такого сильного дождя. Кто-то легко поднял её и поставил на землю — но земля была уже деревянным дном шлюпки, где они и начали своё путешествие.

— Всё в порядке, успокойся, — предостерегающе произнёс Форин, заметив, что Тэлли готова была расплакаться. Это было бы совсем незаметно на её лице, поскольку капли дождя щедро смешивались с солёными морскими брызгами.

Форин посмотрел на Просперо, сияющего детской радостью превосходства. Кастори гневно сощурил глаза, как будто только сейчас наглый капитан наконец разозлил его.

— Давайте, покажите, капитан, — прокричал Форин. — Я хочу видеть, кого море забрало у вас! Чьими жизнями вы оплатили наглость выставлять морю счёт!

Тэлли вжалась в шлюпку так, что деревянные шпангоуты словно вросли в её рёбра. Вдруг капитан Костин вскочил на планширь и прыгнул в море. Несколькими большими гребками он доплыл до шлюпки и вцепился в борт, рискуя перевернуть её.

— Давайте, столкните меня обратно в воду — вы же видите, что я утоплю вас! — кричал Просперо. Шлюпка опасно накренилась, но Форин не двинулся с места.

— Так вот в чём дело… вы сбросили кого-то, кто цеплялся за вашу лодку? Потому что иначе было не спастись?

— Иначе было не спастись! — воскликнул Просперо. — Но я не… я не..

— Конечно, ведь он сам отпустил руки, разжал посиневшие пальцы и пожелал вам счастья, да?

— И пожелал счастья, — эхом отозвался капитан.

— Слишком дорогая цена за спасение, да? — спросил Форин. Перекрывая шум ветра и моря, его голос всё равно казался спокойным.

Он поднялся и протянул руку капитану, который сразу перестал карабкаться. Но это был вовсе не капитан: лицо было неуловимо похоже на лицо Просперо, но старше и с более мягкими чертами. Форин ещё дальше протянул руку, рискуя выпасть в море и ничуть не заботясь об этом, и человек судорожными движениями утопающего схватился за неё. Кастори не удержал равновесие, качнулся, и шлюпка накренилась настолько, что зачерпнула воду. Второй рукой утопающий схватил Форина за плащ и потянул к себе — и в этот момент шлюпка перевернулась. Оба её пассажира оказались в бурлящих волнах. Тэлли могла неплохо держаться на воде, но плавала не очень хорошо. Вынырнув, она стала хватать ртом воздух, как рыба, вытащенная на палубу. Форин, выплывший рядом, указал в сторону перевёрнутой шлюпки. Доплыв, они схватились за поросшее ракушками дно и замерли, стараясь сохранить равновесие и перевести дух. Человека, который спрыгнул с «Люксии», нигде не было. Подняв головы, Форин и Тэлли увидели капитана Просперо там же, где он и был — на левом борту «Люксии».

— Иногда лучше, чтобы лодка перевернулась! — неожиданно весело прокричал ему Форин. — Чтобы лодка перевернулась, слышите вы меня, капитан?

Просперо Костин не отвечал ничего. По крайней мере, Тэлли не слышала — впрочем, она была занята только тем, чтобы держаться за скользкое днище шлюпки, а когда немного перевела дух и огляделась, то «Люксии» рядом уже не было. Но ветер всё равно не утихал, хотя теперь его порывы не казалось враждебными. Это был просто сильный ветер. Просто буря, которая не редкость на море.

Форину, после долгих попыток, удалось перевернуть шлюпку. Он забрался сам и легко вытянул за собой Тэлли. Она тут же, не переводя дух, принялась вычерпывать воду, чтобы хоть что-нибудь сделать для их спасения. Кастори сидел на шлюпочной банке, опираясь на борт и прикрыв глаза. Тэлли даже представлять не хотела, сколько сил он должен был потерять: проявление прошлого было одним из самых сложных приёмов в реальнейшем.

— Лучше побереги силы, — своим обычным тоном сказал Форин, не открывая глаз, — прямо сейчас мы не станем тонуть: я этого не хочу. Ничего не хочу.

Тэлли отложила железную кружку, которой вычерпывала воду, и села на соседнюю банку. Ветер гнал шлюпку куда-то в только ему известном направлении, подбрасывал её на волнах и окатывал людей водой — так, чтобы они не забывали вкус моря, но теперь Тэлли ясно видела, что опасность миновала.

— Ты победил его, — то ли спросила, то ли констатировала, то ли восхитилась она.

— Это было довольно легко, — усмехнулся Форин, и Тэлли только покачала головой от такой самоуверенности.

Впрочем, это означало, что он окончательно пришёл в себя, и у Тэлли отлегло от сердца то неприятное и холодное, что напоминало ей о собственной бесполезности и неспособности помочь своему учителю.

— И куда мы теперь плывём? — спросила она.

— А куда ты хочешь? — улыбаясь, спросил Форин. Обычно в реальнейшем он был страшно серьёзен, но теперь почему-то вёл себя так, как если бы они были в реальном и у него было хорошее настроение.

Куда хочет Тэлли, на самом деле, не имело ровным счётом никакого значения. Важно было только, куда хочет Форин. Поэтому спрашивать её было не очень вежливо. Впрочем, в реальнейшем вежливость тоже не действовала так, как в реальном.

— Разве это имеет значение? — буркнула Тэлифо.

— Нет, — не дрогнув, отозвался Форин. — Разве что я мог бы захотеть туда, куда хочешь ты, если бы ты убедила меня. Помнишь эту детскую мор-кахольскую считалку?

Помни, что, брошены в реку времени,

все мы обязаны плыть по течению,

но в море грёз и в море мечты

плыви туда, куда хочешь ты.

Тэлли улыбнулась. Первый раз она слышала, чтобы Форин рассказывал что-то такое. Море качало её, как в колыбели. И она заснула, потому что точно хотела спать.

Проснулась Тэлли от яркого света, как будто десяток звёзд слились в одну. Она с тревогой огляделась, заметив со странным чувством, что укутана в плащ Форина. Сам Кастори стоял на носу шлюпки, лицом к свету, который то появлялся, то исчезал, как морская птица, плывущая на больших волнах.

Ветер всё ещё был сильным, но теперь шлюпку качало меньше, поскольку она шла определённым курсом. В реальнейшем так обычно и происходило, тогда как в реальном человек часто только определив цель начинал видеть препятствия.

— Вон наш маяк, мы плывём к нему, — не оборачиваясь, произнёс Форин.

Тэлли только сильнее завернулась в плащ и стала смотреть на яркую, то исчезающую, то вновь выплывающую из туманной темноты точку. Глаза привыкли, и свет не казался уже таким ослепляющим.

— Откуда ты знаешь, что это маяк? — спросила Тэлли, осторожно перебираясь поближе к носу.

Форин только недовольно взглянул на неё, но ничего не ответил. Он не любил, когда спрашивали о том, о чём можно не спрашивать, а ещё — когда ему рассказывали что-то, что он уже знает. По этим причинам Форин Кастори предпочитал молчание, и в реальнейшем это становилось правилом.

Молча, слушая свист ветра и перекаты волн, они приблизились настолько, что стала различима высокая тёмная башня маяка. Справа и слева по борту то и дело появлялись чёрные скалы, блестящие, как ртуть, когда на них падал свет. Шлюпка счастливо выискивала безопасный путь, повинуясь воле Форина, ведомого маяком.

— А где мы сейчас? Это Синтийская Республика? Или Королевство? — задумавшись, спросила Тэлли.

И тут же прикусила язык. Но Форин на этот раз ответил:

— Это не важно, — обронил он.

— Не важно, — эхом повторила его спутница.

Ей свет этого маяка совсем не казался манящим. Не было никаких оснований думать, что это не тонко подстроенная ловушка.

Наконец стал различим и берег — точнее, огромная скала, которая с моря казалась неприступной. Тэлли подумала, что они разобьются об эту скалу — так целенаправленно и не снижая скорости двигалась шлюпка. Она вдруг увидела всё очень медленно, как огромная глыба твёрдой материи неспешно надвигается на неё, заполняет пространство вокруг, и успела спокойно подумать о том, что Форин, вероятно, захотел разбить шлюпку о скалы и утонуть — и именно это последнее желание вело их вперёд. Но за секунду до того, как послышался царапающий голову изнутри треск умирающей шлюпки, Форин схватил Тэлли за руку, и они оба прыгнули в бушующее море.

Окунувшись в воду с головой, Тэлли вынырнула, отплёвываясь и хватая ртом воздух. Форин всё ещё держал её за руку, тянул за собой по волнам, гребя свободной рукой. До того, как вторая волна накрыла бы их с головой, он уцепился за выступ скалы -не такой крутой, как показалось сначала, — подтянулся и выбрался на камень, не выпуская руку Тэлли. Затем он осторожно подтянул и её — и как раз вовремя, чтобы они успели укрыться за небольшим каменным выступом от волны, которая с медвежьим рёвом обрушилась на скалу.

Там они сидели, прижавшись друг к другу и к холодному спасительному камню, ожидая, когда стихнет буря. И буря стихла. Постепенно ветер всё ослабевал, волны уже не разбивались с высоты о скалы, а мирно толпились внизу.

Выбравшись из маленького грота, Форин и Тэлли поднялись выше, на довольно широкую плоскую площадку, от которой каменная лестница вела к высокой серой двери в башню маяка. Хотя ещё не начало рассветать, вблизи можно было различить величественный силуэт тёмно-серой башни с рядом узких окон, расположенных одно над другим, увенчанный круглой площадкой-галереей с небольшими прямоугольными колоннами. Маяк казался довольно старым, его каменные плиты выглядели прочными, но было заметно, что они пережили не одну сотню тысяч штормов.

Видя, как Форин решительно направляется ко входу в башню маяка, Тэлли остановилась и позвала его.

— А если там кто-то есть? — с тревогой спросила она.

Уже у самой двери Форин обернулся:

— Кто-то есть? В маяке, который появился несколько часов назад среди бушующего моря?

— Но кто-то ведь зажёг в нём огонь? — тихо спросила она, и Форин ничего не ответил, только решительно толкнул дверь и, пройдя сквозь её протяжный скрип, исчез в темноте Маяка.

3.2.2 Ars est celare artem[29]

Утирая слёзы, Сола стояла, не в силах поднять смычок, как будто его выковали из железа. Она не думала, что всё окажется настолько плохо.

Сначала она, как обычно, играла старинную песню про путешествие храброго Элора-морехода, в которой вой и свист морской бури перемежались скрипом такелажа и звоном наполненных до предела парусов. Песня была очень сложная, и Сола выучила её хорошо: она хотела показать Мастеру Эо, как здорово у неё получаются виртуозные переходы от стремительных звуков ветра к протяжным и тоскливым крикам буревестников, — но Мастер вдруг вскочил и ударил по столу своей костлявой рукой — да так, что стакан упал на бок, покатился и разлетелся вдребезги на полу, завершающим аккордом в неудавшемся выступлении Солы.

Она никогда не могла сказать заранее, понравится ли старику её игра или нет. Бывало, что она запиналась на каждом шагу, а он только благосклонно кивал своей седой головой, а бывало, как теперь: она выучила всё очень хорошо, но Мастер приходил в бешенство и кричал, что это никуда не годится.

— Ты слышишь себя? В блеянии козы больше моря, чем в твоём пиликанье! Самовлюблённая цапля!

Мастер вскочил и уставился на Солу белёсыми глазами. Она уже давно привыкла к этому невидящему взгляду, полному боли и гнева. Он протянул руку вперёд, как будто настоящий слепой старик в поисках опоры — но, как только Сола протянула руку, чтобы поддержать его, он резко потянул её на себя, и оба они упали на пол, открывая глаза уже в реальнейшем.

— Вот теперь сыграй-ка ещё раз, — деловито произнёс старик, уверенно поднимаясь на ноги и усаживаясь в единственное в комнате кресло.

Сола уже бывала в реальнейшем — но обычно она просто слушала, как старик играет на флейте, и незаметно для себя соскальзывала в темноту, растворялась в необыкновенной музыке, заполняющей всё пространство. Но теперь, в наступившей тишине, она почувствовала какую-то неодолимую тяжесть, которая наполняла её, мешала поднять руки, даже просто держать скрипку на плече. Она видела перед собой только злого насмешливого старика — и как это раньше он казался ей таким великим? Она встряхнула головой, отгоняя наваждение, и, не поднимая руку со смычком, стала вспоминать, как этот безумный старик играет на флейте. Как божественно он играет. Его музыка становится настоящим светом, которому никто не может противостоять. Сола подняла голову и почувствовала на щеках тёплое касание этого света. Но это ощущение тут же пропало, как только снова зазвучал скрипучий голос Мастера:

— Ну и что, ты долго собираешься стоять, уставившись на меня, как Первер Завоеватель на Стену Правды?

— Я не могу, — прошептала Сола.

— Что ты не можешь? — не унимался Мастер. — Немедленно играй!

Сола честно попыталась ещё раз поднять руку — но рука, совершенно точно, отказывалась слушаться. И в ушах её вдруг зазвучала та самая песня, которую она играла до того, как попасть в реальнейшее. Она ужаснулась, как фальшиво дребезжали её тщательно разученные ноты. Сола осторожно положила скрипку и смычок на стол и изо всех сил зажала уши руками. Но это не помогло: мелодия звучала в её голове, не желая останавливаться, словно основательно заведённая музыкальная шкатулка.

Мастер Эо, глядя на это, только ухмыльнулся.

— Ну, раз уж ты не хочешь играть, то хотя бы спустись принеси вина, — развалившись в кресле, вдруг сказал он.

Сола удивлённо посмотрела на Мастера, и ужасная музыка в её голове, к счастью, прекратилась. Ещё немного помедлив, она развернулась и пошла выполнять поручение. И только на пороге решила уточнить:

— А… деньги? Трактирщик сказал, что ничего больше не даст в долг.

— Мы ведь в реальнейшем, если ты забыла, — раздражённо проговорил старик. — И если ты не можешь даже этого, то убирайся и оставь меня в покое.

Сола развернулась и, не говоря ни слова, шагнула за порог, уже из-за двери услышав: «И кстати, ты не безнадёжна — в плане музыки, в смысле, теперь я в этом убедился».

Мысли девушки и так путались из-за пребывания в реальнейшем, поэтому трудно было сообразить, что имеет в виду Мастер. Может быть, он снова смеётся над ней. А может быть, действительно, у неё со временем что-то получится. Впрочем, такие мысли лучше было сразу прогонять прочь. Поэтому Сола, медленно спускаясь по скрипучей трактирной лестнице на первый этаж, старалась сосредоточиться на том, как именно ей раздобыть вино у несговорчивого трактирщика. Но в голове у неё, помимо воли, возникли слова слышанного на улицах столицы стихотворения:

Право владения

этой волшебной скрипкой —

лучшей скрипкой на свете —

три с половиной улыбки

на птичьем рынке

в прошлом дигете.

Потому что

знают и дети:

если начнёшь играть,

то чудовища все на свете

станут тебе послушны, но

если хоть на мгновенье

опустишь руку,

то…

Познания Солы о правилах реальнейшего были интуитивны и обрывочны: Мастер не утруждал себя какими-либо объяснениями, просто время от времени выдёргивал её из реальности, как теперь. Тем не менее она знала, что для того, чтобы что-то получить или заставить человека сделать то, что ты хочешь, нужно сказать: «Я хочу». Но, видимо, этого было недостаточно, потому что когда Сола, представ перед жутким владельцем «Шмелиного мёда» — стариком с косматой бородой, произнесла как могла уверенно: «Я хочу, чтобы вы дали мне вина», трактирщик только ухмыльнулся беззубой улыбкой и сказал:

— А не рано ли тебе пить вино, деточка? А если твоему безумному старику — то передай, что он ещё за старое не расплатился.

Сола заметила, что в тёмном, несмотря на ясный день, зале трактира, который служил одновременно залом небольшой таверны и кабинетом хозяина для приёма редких постояльцев, за грязным деревянным столом сидел человек и наблюдал за ней единственным ярко-голубым глазом. Этот взгляд показался ей очень неприятным — как, впрочем, и любой человеческий взгляд, который останавливался на ней дольше, чем на другом предмете обстановки. Возможно, именно поэтому она выбрала себе в учителя слепого.

Скрипачка уже развернулась, чтобы уйти, так и не выполнив поручения старика, как вдруг услышала очень громкий скрип отодвигаемого стула и неожиданно звонкий голос незнакомца:

— Я хочу, чтобы вы дали ей вина, тар трактирщик, — сказал незнакомец.

Обернувшись, Сола с удивлением посмотрела на непрошенного помощника, потом перевела взгляд на старика-трактирщика, который несколько секунд выглядел таким же удивлённым, затем вдруг нырнул под деревянную стойку с застарелыми винными разводами и достал бутылку вина.

— Вот, забирайте, — пробормотал он, выставив бутылку перед изумлённой девушкой.

Та посмотрела на незнакомца, но он только пожал плечами, как будто ничего необычного не произошло. Может, он просто решил произвести впечатление на незнакомую девчонку — но такие люди обычно не заходили в заведения вроде «Шмелиного мёда».

— У меня нет денег, — сказала Сола.

— У меня тоже, — снова пожал плечами посетитель. — Ты ведь ученица Мастера Эо? Он мой старый приятель.

По крайней мере, это объясняло его странный поступок, и Сола решилась протянуть руку и взять бутылку. Трактирщик, казалось, перестал замечать кого-либо вокруг, смотря прямо перед собой.

— Думаю, он был бы рад меня видеть. Передай ему, что Ловец Снов здесь и не прочь разделить с ним эту бутылку, а то и ещё одну.

Сола медленно кивнула и быстро поднялась по ступенькам. Как она и предполагала, Мастер был недоволен тем, что она возилась так долго, но как только он услышал стук, с которым полная бутылка опустилась на стол, и упоминание о Ловце Снов, то тут же его ворчание сменилось лихорадочным возбуждением.

— Ну же, зови его скорее сюда, что ты стоишь! — прикрикнул старик, и Сола побежала за Ловцом Снов.

Потом, когда она вернулась вместе с незнакомцем, то бесшумно скользнула вдоль стены и устроилась на полу, поближе к едва тлевшему очагу. Ей было страшно и неуютно, как всегда в реальнейшем, но выходить сама, без помощи флейтиста, она пока не умела. А просить старика не хотелось.

Незнакомец сходил в свою комнату за табуретом, и старые приятели откупорили вино и увлеклись разговором, а Сола невольно слышала всё, о чём они говорили, хотя и не всё понимала.

Они оба, казалось, чувствовали себя в реальнейшем как рыбы в воде. Когда закончилась одна бутылка, Ловец Снов сходил и принёс ещё одну. Он пытался было предложить Соле вина, но она так решительно замотала головой, что он не стал настаивать, а позже галантно преподнёс ей чашку горячего чая.

— И чем же ты теперь занимаешься, беглый матрос? — развалившись в кресле, после нескольких стаканов вина спросил флейтист.

Ловец Снов пожал плечами — так, как будто слепой старик мог увидеть его жест, и, помолчав, ответил:

— Тем же, чем раньше. А ты всё так же пугаешь людей? — насмешливо спросил он.

Эо нахмурился:

— Только тех, кто ничего не понимает в музыке.

— То есть почти всех, — понимающе кивнул Ловец Снов.

— Уж не охотнику проповедовать человеколюбие, оставь это слугам Защитника, — начал сердиться старик.

Сола понемногу согрелась от горячего чая и огня в очаге и задумчиво смотрела в затылок незнакомца, пытаясь представить, кто он и чем занимается, как вдруг он резко обернулся к ней и насмешливо произнёс:

— Невежливо разглядывать человека, который тебя не видит!

Сола покраснела до кончиков ушей, но было совершенно непонятно, как он мог её заметить.

— Никакой магии, дорогая, — со смехом он указал на небольшое мутное зеркало, висевшее напротив. И спросил, поворачиваясь к Мастеру: — Это твоя ученица? Что это она такая запуганная? Как ты умудрился заставить её таскаться с тобой по таким жутким дырам?

Неожиданно для себя Сола ответила, и собственный голос показался ей незнакомым и таким неприятно тонким, как волосок кошачьей шерсти.

— Никто меня не заставляет! — сказала она.

— Ого! Не думал, что такая крошка может что-то сказать в реальнейшем, — заметил Ловец Снов, изучающе посмотрев на неё.

Под этим взглядом Сола вдруг почувствовала, как будто у неё начинает неметь горло, закашлялась и поспешно отхлебнула глоток ещё тёплого чая.

— Смотри только не усни, а то наш гость украдёт у тебя хорошие сны, оставив одни кошмары, — посоветовал ей Мастер.

Сола не могла понять, что из этого было правдой, но на всякий случай решила замолчать и не отрывать взгляда от огня. Если бы этот странный человек действительно захотел украсть её хорошие сны, ему нечем было бы поживиться: последний хороший сон ей снился ещё до того, как она попала в Тар-Кахольский приют. Поэтому она не стала особенно сопротивляться тёплым волнам дремоты, которые ласково накатывали на неё. За окном улицы дрожали от ранневесенней зябкой сырости, но в комнате было довольно тепло, и даже голоса Мастера и страшного гостя казались усыпляющими…

— Как всё это надоело, ты бы знал, — с горечью сказал Ловец Снов.

— Что тебе надоело? Воровать? Охотиться? Ты ведь живёшь в своё удовольствие, — неожиданно резко отозвался слепой.

— Не рассуждай о чужом удовольствии, старик, Окло-Ко тебя забери! Ты-то сам, видимо, только и делаешь, что страдаешь от несовершенства мира. Только миру-то всё равно, — огрызнулся гость.

Сола вздрогнула и проснулась: она испугалась, что сейчас учитель и гость накинутся друг на друга, но всё обошлось.

— Я не хотел тебя задеть, — примирительно пробормотал старик.

— Но по-прежнему считаешь себя всё таким же важным? — уточнил Ловец Снов.

— Разумеется, — хмыкнул флейтист.

Они замолчали, потягивая вино. Сола заметила, что тени, которые они отбрасывали на грязные, забрызганные вином разных сортов стены, были на удивление похожими.

— Слышал, что птичники взъелись на Кору? — спросил матрос. — Её портреты украшают теперь все центральные улицы.

— Нет, а что случилось? Она убила кого-нибудь на поединке?

— Ну, почти. Не кого-нибудь, а самого птичникового офицера.

Флейтист одобрительно присвистнул. Ему всегда нравилась эта смелая девчонка.

— Я тут задумал небольшое путешествие, — многозначительно начал Ловец Снов.

— Помню твою страсть к путешествиям, — отозвался Мастер Эо. — Как мальчишка, на самом деле. Даже удивляюсь иногда, как ты умудрился попасть в реальнейшее. Путешествовал бы себе по разным странам и горя не знал.

Матрос нахмурился, но не стал отвечать старику, а продолжил:

— В Мор-Кахоле сейчас Просперо Костин со своей «Люксией» — вот, думаю прогуляться на восток.

— Да, это я слышал, — кивнул флейтист. — Но он ведь безумный, этот Просперо. Сам Смотритель еле от него удрал, помнится.

— Ну, не совсем так, — сказал матрос, — хотя, в общем, да.

Они ещё о чём-то говорили, но Сола уже не слушала: перед глазами у неё разливались оранжевые, красные, золотистые волны тепла, а в голове звучала прекраснейшая музыка — такая, которую она слышала только от Мастера Эо, но эту музыку, совершенно точно, играли на скрипке.

Когда туман за окном сменился вязкими, как черничный кисель, сумерками, матрос поднялся, собираясь уходить.

— С чего это ты так расщедрился? — спросил флейтист, кивнув в сторону спящей у очага Солы, на губах которой застыла редкая улыбка.

Ловец Снов пожал плечами.

— Да так, жалко её стало — всё время терпеть тебя. Мне пора, утром надеюсь убраться отсюда. И тебе советую. Кстати, в следующий раз ты угощаешь.

— Договорились. Счастливого пути, Силур, — сказал старик, когда его гость, с неожиданным для выпившего столько вина человека проворством, скрылся в скрипучей темноте грязного коридора «Шмелиного мёда».

Глава 4

4.1 Realibus

4.1.1 Cantabit vacuus coram latrone viator[30]

Тэлли разбудила своего единственного постояльца, когда несмелый весенний рассвет не мог ещё преодолеть даже тонкую преграду стекла и в комнате было темно. Унимо недовольно отвернулся к стене: ему снилось, что это мама в особняке Ум-Тенебри будит его, чтобы он отправился с отцом по каким-нибудь ранним делам. Впрочем, такое случалось нечасто, и в родном доме Унимо мог спать, сколько ему было угодно, хотя никогда не злоупотреблял этим.

И всё-таки полпятого утра — это слишком рано, во сколько бы ты ни лёг. Унимо заморгал, пытаясь понять, что происходит.

— Кто-то отправляется сегодня в опасное и увлекательное путешествие, а выглядит при этом как ребёнок, которого разбудили в школу после каникул, — насмешливо сказала Тэлли.

На сонном лице Унимо появилась вполне осмысленная улыбка.

— С добрым утром, Тэлли! Я сейчас встану, — произнёс он как можно бодрее, уже почти веря в свои слова.

Тэлли только фыркнула, оставила Ум-Тенебри свежую воду для умывания и вернулась к печи, от которой на всю булочную уже пахло пирожками.

Унимо чувствовал то самое весёлое возбуждение, как всегда перед их путешествиями с отцом. Он тогда сначала долго не мог заснуть, а потом, проспав несколько часов, тёр глаза и не верил, что вот оно уже наступило — то самое долгожданное утро. Но сейчас к его чувствам примешивалась сжимающая сердце тревога: на этом пути он мог рассчитывать только на себя, не ожидая, что отец, такой сильный и умный, просто поведёт его за собой, показывая удивительные уголки Королевства.

Собирая свои вещи, Унимо порадовался, что, по крайней мере, ему не нужно будет беспокоиться о багаже: всё, что у него было, умещалось в холщовую пастушью сумку на лямках, которую подарила ему Тэлли. Он срезал со своей куртки все серебряные кольца: часть из них, оглянувшись, засунул под покрывало своей постели, а остальные сложил в маленький узелок. Надел плотные серые брюки с большими карманами (тоже подарок Тэлли), свою куртку, которая без серебра выглядела вполне прилично, намотал на горло тёплый коричневый шарф, надел шляпу, с которой также убрал все украшения, и самые удобные на свете ботинки с медными пряжками. Эти ботинки подарил ему отец, чтобы было бродить по окрестностям Тар-Кахола, в имении Майти: они не промокали, не натирали и почти не пачкались. Волшебные ботинки. Хорошо, что в тот день Унимо надел именно их. Впрочем, возможно, отец ждал именно этого момента, поэтому и выбрал время, когда его сын отправится в гости за город. Заметив, что любые мысли об отце моментально превращаются в какую-то игру в шарады, Унимо приказал себе обдумывать лучше своё путешествие с неприветливым матросом.

Когда Унимо спустился вниз, Тэлли уже разливала чай. С корнем инула, известным как дающий силы, радость и ясный взгляд.

— Вот, я приготовила тебе в дорогу, — кивнула Тэлли на кувшин молока, плотно закрытый крышкой, рядом с пирогами со шпинатом и орехами и с зеленикой. — А теперь садись пить чай.

— Спасибо тебе, Тэлли! — сказал Унимо, усаживаясь и с удовольствием вдыхая запах инула — запах долгих странствий и приключений.

Тэлли хлопотала у печи, но во всех её движениях в то утро была какая-то нарочитая, неискренняя деловитость.

— Ну вот, — наконец сдалась она, остановившись и смотря на Унимо, — ты уезжаешь.

— Но я ведь не навсегда, Тэлли! А когда я вернусь в Тар-Кахол, знаешь, куда я зайду первым делом? — как можно бодрее сказал Унимо.

А про себя добавил ещё: «И я постараюсь сделать так, чтобы Айл-Форин простил тебя, чтобы ты не грустила больше».

Тэлли только покачала головой с мягкой, но такой печальной улыбкой, что сердце Ум-Тенебри сжалось. Но как он ни старался, он так и не смог придумать ничего ободряющего, пока допивал чай и оглядывал скромную булочную Тэлифо Хирунди, прощаясь.

— Может быть, я провожу тебя до Восточных ворот? — с надеждой спросила Тэлли.

— Ну что ты, я ведь не маленький! — ответил Унимо и рассмеялся: — Так я всегда говорил своей маме. Хотя сейчас я совсем не против был бы почувствовать себя так же, как тогда, когда говорил эту глупость. Но, на самом деле, до Восточных ворот не так уж далеко — и лучше нам попрощаться здесь.

Тэлли не плакала — нет, это просто капли росы с паутины упали на её лицо, когда она открывала дверь, провожая Нимо. Она незаметно смахнула их.

Выйдя за порог, Ум-Тенебри обернулся и вдруг бросился на шею Тэлифо. Он ни капельки не боялся показаться глупым, только боялся, что обнимет свою подругу недостаточно крепко — так, что она не поймёт, как много для него значит в этом новом мире, в котором несколько дней растянулись на целые месяцы.

— Спасибо тебе, Айл-Тэлли, за всё, — прошептал Унимо на прощание.

Он шёл и не чувствовал уже того волшебного возбуждения от предвкушения пути. Он шёл один, совсем как взрослый, но не мог радоваться этому так же искренне, как тогда, когда действительно был ещё ребёнком.

Когда Унимо добрался до Дороги Холма и, обогнув Трактирную сторону, вышел на прямую дорогу до Восточных ворот, рассвет уже набрал полную силу и затушил огоньки звёзд, нежные призраки которых ещё таяли в небе.

Восточные ворота были самыми красивыми в Тар-Кахоле: с двух сторон их украшали высокие башни с изразцами, изображающими Возвращение Защитника. В детстве Унимо любил разглядывать эти тщательно вылепленные фигуры волшебных животных и птиц, гигантских деревьев и цветов, морских волн и быстроходных кораблей. Его всегда удивляло, что украшения башен называются «Возвращение Защитника», но самого Защитника он, как он ни старался, найти не мог.

К Восточным воротам вёл самый оживлённый тракт Королевства. Сразу за воротами на юго-восток уходила дорога к Мор-Кахолу, по которой в столицу привозили огромные поклажи корабельных грузов, шли пути в Морскую и Лесную стороны.

Унимо вышел за ворота и услышал, что колокола в ратуше прозвонили шесть утра. Отсюда их перезвон был едва различим, но утренняя тишина ещё не успела затеряться в многозвучии дневной суеты — хотя самые первые поклажи с товарами уже въезжали в Тар-Кахол, чтобы успеть к открытию рынков и таверн. Оглядевшись, Ум-Тенебри не увидел матроса, поэтому решил пока сойти с дороги — и устроился под огромным дубом, разглядывая сонных возниц и хмурых странников в запылённых плащах. Он вдыхал запах дорожной пыли и смотрел на ворота своего родного города, который вот-вот должен был оставить — возможно, надолго. Задумавшись, Унимо не услышал, как Силур подошёл в нему и произнёс почти над самым ухом:

— Не успели мы выйти, а ты уже не прочь бы обратно, а? — раздался его неприятный скрипучий голос.

Унимо вздрогнул и посмотрел на своего спутника:

— Нет, просто дожидался, пока мой попутчик, наконец, выспится, — парировал Ум-Тенебри, и матрос только одобрительно хмыкнул.

На нём была добротная дорожная одежда — может быть, поэтому он выглядел гораздо лучше, чем вчера. Впрочем, путешественники всегда выглядят превосходно: в любых обносках, пропахшие запахом ночных костров, с завязанными волосами, в которых застряли сухие листья после лесного привала…

Смерив друг друга оценивающими взглядами, они отправились в путь. Справа от основной дороги на Мор-Кахол лежала живописная тропинка, летом утопающая в предгорном разнотравье. Но и сейчас, в начале весны, вдоль тропинки уже появились ярко-зелёная трава и молочно-голубые бутоны первоцветов. Когда путники отошли немного от города, в небе над дорогой всё чаще мелькали ласточки, а из придорожных кустов взлетали серые растрёпанные сычики.

— Итак, когда мы начнём твоё обучение? — спросил Силур.

— Прямо сейчас? — предложил Унимо. — Времени у нас не так много.

До Мор-Кахола можно было дойти к позднему вечеру, если выйти за ворота столицы рано утром и сделать один не очень долгий привал. Путники шли не медленно, но и не быстро, чтобы не выбиться из сил раньше, чем будет разумно устроить остановку.

Силур Бравир рассказывал Унимо об устройстве фрегатов вроде «Люксии», о том, как называются мачты и паруса. Пытался даже рассказать, как называются все снасти и что нужно делать, чтобы поставить парус или повернуть рей, но махнул рукой, посмотрев на круглые от ужаса глаза Нимо, и пробормотал что-то о том, что нарисует схему, когда они остановятся передохнуть. Увлёкшись, матрос начинал вспоминать случаи из своих плаваний, и Ум-Тенебри не торопился напоминать своему учителю о том, что он отвлёкся от объяснений — настолько эти истории были увлекательными.

Все страхи Унимо растаяли вместе с утренним туманом: теперь Силур Бравир не вызывал в нём никаких подозрений, казался очень подходящим попутчиком. Ум-Тенебри наполнила какая-то неожиданная уверенность в том, что у него всё получится, что он вполне сойдёт за ученика Мор-Кахольской корабельной гильдии и попадёт на «Люксию».

Солнце поднялось над Центральной стороной, поджигая росу на траве, и Унимо с удовольствием почувствовал на своей щеке касание ласковых лучей. Он всегда любил солнце, любил смотреть на мир, залитый солнцем — и всегда почему-то немного стеснялся этого. Но сейчас он шёл и улыбался, чувствовал пружинистую лёгкость в ногах.

— Что же, тебе совсем не страшно было уходить из дома? — спросил вдруг Силур после очередной истории о том, как он ходил в Синтийскую Республику на торговом коче.

— Меня выгнали из дома, — ответил Унимо, хмуро взглянув на матроса.

Вообще-то он твёрдо решил ничего о себе не рассказывать, да и Тэлли советовала ему то же самое. Но почему-то ему захотелось сочувствия от этого незнакомого взрослого человека — пусть даже он ни за что бы в этом себе не признался.

— Вот это да, — присвистнул Силур, весело посмотрев на Унимо, — и что же ты натворил?

Ум-Тенебри рассказал свою историю — но о случае на дороге он упомянул вскользь, как о встрече с простыми разбойниками. Он не очень хорошо умел врать, потому что жизнь в родительском доме в Тар-Кахоле не требовала от него таких умений. Максимум, на что он был способен — это с невинным видом говорить отцу о том, что прочитал положенные страницы в скучной книге «История Королевства Шестистороннего», когда ему хотелось поскорее заняться более интересными делами. Поэтому врать Унимо совершенно не умел. И он с неприятным чувством понял, что Силур не поверил истории про разбойников — но расспрашивать не стал, а снова вернулся к описанию устройства парусов и различия «наветренной» и «подветренной» сторон.

Когда они прошли уже больше половины пути, и солнце сияло высоко над головой, готовое начать медленно, но неумолимо катиться к воротам вечера, матрос решительно остановился.

— Думаю, самое время устроить привал, — сказал Силур. — До темноты мы легко успеем добраться.

Нимо только кивнул: он чувствовал усталость от непривычно долгого путешествия и к тому же не прочь был подкрепиться.

Путники устроились под одиноко стоящим у дороги вязом. Унимо достал пироги и молоко, матрос выложил хлеб и засохший сыр. Они с аппетитом пообедали и сидели, прислонившись к дереву, болтая о каких-то пустяках. Ум-Тенебри снова почувствовал себя почти счастливым: первое его самостоятельное путешествие проходило весьма успешно. Если к вечеру они будут в Мор-Кахоле, то на следующее утро — в последний день третьего дигета весны — как раз смогут отправиться на «Люксию», чтобы в спешке последних приготовлений никто не успел заподозрить Унимо в том, что он не совсем матрос.

Под эти мысли Ум-Тенебри сам не заметил, как заснул на тёплой, согретой солнцем земле. Потом, когда он вспоминал об этом, ему казалось, что он не мог бы заснуть так быстро и незаметно для себя.

Как бы там ни было, но Унимо заснул и увидел один из самых ужасных снов в своей жизни. Самый страшный из всех, что были у него прежде. После его детских кошмаров достаточно было убедиться, что в комнате никого, кроме него, нет, зажечь свет или в крайнем случае пойти пожаловаться маме — и от страха не оставалось и следа. Но тот сон, который приснился Унимо по дороге в Мор-Кахол, запомнился надолго и не желал забываться. Несколько раз потом он пытался кому-то рассказать о том ужасе, который испытал, но собеседники никогда не могли понять, что в этом сне было такого пугающего. Людям вообще трудно бывает понять чужие страхи. Они так и говорят: «Ну что ты, это ведь всего лишь сон!» И ты думаешь, что действительно ведь, всего лишь сон — и боишься дальше в одиночестве.

Если попытаться описать то, что приснилось Унимо, это выглядело бы примерно так: сначала он увидел себя в родительском доме, в своей комнате, мог рассмотреть даже все свои детские вещи и почувствовать тот запах горных первоцветов, которые больше других цветов любила его мать. Потом он почувствовал под ногами холодный пол коридора и увидел себя, застывшего на лестнице в гостиную. Перила лестницы из светлого гладкого дерева были где-то на уровне подбородка, и маленький Нимо держался за них руками, высматривая внизу маму или папу. Он увидел то, что хотел: в гостиной были оба его родителя. Только вот папа стоял с растерянным видом, а мама лежала на светло-сером ковре, и вокруг её головы темнело пятно крови. Не успел Унимо набрать в лёгкие воздуха, чтобы закричать, как кто-то тронул его за плечо. Мальчик обернулся и закричать уже не смог: на ступеньке выше стоял флейтист. Старик вытащил свою флейту и заиграл — но вместо музыки послышались чудовищные звуки, как будто тысячи когтей скреблись по стеклу, а Унимо побежал вниз по лестнице, споткнулся и кубарем покатился по ступенькам. Всё вокруг исчезло в темноте — только ступеньки чувствительно ударяли по его рукам, ногам, голове. Потом темнота разделилась на чёрные птичьи крылья и лапы с когтями, которые били и царапали его с остервенением. Но хуже всего было то, что внизу, — во сне он знал это точно, — его ожидает встреча с отцом, который убил его мать. И продолжалось это, по ощущениям Унимо, бесконечно долго. Как будто отключили измерение времени, и сон растянулся и повис бесформенными обрывками.

Проснулся Унимо от собственного крика, отбиваясь от чёрных крыльев, и какая-то маленькая хищная птица, присевшая передохнуть на дереве, испуганно взмыла в небо и скрылась в стороне леса. Отдышавшись, он почти не удивился, что Силура рядом не было. И, конечно, когда Унимо полез в карман, он убедился, что мешочка с серебряными кольцами — всем его состоянием — тоже больше не было. Вместо этого он вытащил из кармана скомканную записку, развернув которую, прочитал:

«Слишком долго спишь, Ум-Тенебри, я устал тебя ждать. Советую тебе повернуть обратно — ты не готов к настоящим путешествиям. Но не расстраивайся, возможно, тебе ещё улыбнётся удача.

С.

Да, кстати, сны у тебя скучные».

Унимо невесело усмехнулся, подумав о том, что он мог бы уже начать собирать коллекцию писем людей, которые его бросили. Но тут же он со злостью тщательно разорвал записку и выбросил на ветер.

Странно, но он совсем не расстроился. Не подумал, что это было несправедливо, не стал возмущаться вероломством матроса. Ум-Тенебри знал, что теперь это ничего не изменит, а он всё ещё должен добраться до Мор-Кахола. И чем легче будет у него на сердце, тем быстрее он сможет идти.

Унимо шёл по дороге в Мор-Кахол, чувствуя, как в его венах кровь уже смешивается с морской водой, своей солёной сестрой. И ветер, который долетал до этой части пути, приносил запах смолы и нагретых солнцем пеньковых сетей.

Когда Нимо добрался до холма, на котором многие, кто видел море первый раз, застывали от изумления и восторга, ему открылось огромное звёздное небо, не имеющее берегов, в котором топовые огни торговых кораблей казались просто очень медленно падающими звёздами. Созерцая эту картину, Ум-Тенебри провёл слишком много времени для того, кто видел море уже не первый раз.

Унимо не стал ночью пробираться в город, а пошёл напрямик к воде, по линии отлива, и устроился на ночлег между огромных камней в пустынной на вид части побережья. Хотя день был по-весеннему тёплым, у моря ночью было холодно, и Унимо с головой укутался в свой плащ. Немного повернув лицо набок, через щель между валунами можно было видеть, как бесследно море растворяется в линии горизонта ясного ночного неба.

Благодаря усталости от долгого путешествия, Унимо удалось сразу заснуть и проснуться только на рассвете, от негромких разговоров рыбаков и скрипа песка под днищами рыбацких лодок. Дождавшись, пока все рыбаки отправились на промысел, Ум-Тенебри осторожно выбрался из своего укрытия. Свежий сольарский ветер потрепал его по волосам, и он почувствовал прилив сил, несмотря на раннее утро, в которое дома он обычно спал, после того как полночи читал какую-нибудь интересную книгу.

Не мешало позавтракать, но для этого нужно было что-то придумать: молоко и пироги, как и все деньги, унёс матрос. Но Унимо всё равно пошёл в сторону города, надеясь, что там, где есть булочные со свежим хлебом и многочисленные трактиры для моряков, для человека без денег тоже что-нибудь найдётся.

Унимо шёл по остывшему за ночь песку в сторону темнеющих на рассветном небе домов и невысокой башни Мор-Кахольского магистрата с флагом Королевства. Рыбаки с первым уловом устриц тянулись к городу, а мальчишки и девушки-подростки с босыми загорелыми ногами уже выкрикивали своими звонкими голосами: «Свежие устрицы, мидии, ракушки!»

У Мор-Кахола не было стен, и город расползался по берегу свободно, как полипы на камнях. Каменные здания перемежались деревянными приземистыми домами рыбаков, а улицы и площади образовывались беспорядочно там, где людям оказывалось удобно ходить или сидеть в тени, обсуждая погоду.

После дня в пути и ночи, проведённой на побережье, вид младшего Ум-Тенебри не напоминал уже не только сына шейлира, но даже и приличного добротного горожанина. Нимо снял свою куртку, которая стала ещё-более-тёмно-зелёного цвета, и вытряхнул из неё дорожную пыль, пригладил рукой свои непослушные, торчащие в разные стороны волосы, которые тоже от пыли стали куда более тусклыми, и почувствовал себя готовым ко встрече с Мор-Кахолом.

Унимо довольно часто бывал здесь с отцом, поскольку из Мор-Кахола отправлялись корабли во все порты Шестистороннего и Синтийской Республики. Когда отец брал его с собой в поездки по делам или просто в путешествие — Нимо был счастлив. Мор-Кахол тогда был для него просто продолжением Тар-Кахола, из которого можно было уплыть в разные удивительные места. Тогда они с отцом останавливались всегда в одном и том же трактире «Навион», поскольку это был единственный по-настоящему хороший трактир в Мор-Кахоле. Сейчас его многоэтажное здание насмешливо возвышалось над Унимо, напоминая, что он не мог бы оплатить даже половину чашки кофе, что здесь подают на завтрак. Точнее, сейчас он не мог бы оплатить даже стакана воды. Нимо сунул руки в карманы брюк и с независимым видом направился по одной из главных улиц Мор-Кахола — улице Морской Славы. С удивлением он обнаружил, что в карманах у него завалялось несколько монет: один серебряный полусолид и три медных плима. Унимо вертел в руках монеты, вспоминая, когда же успел забыть о них. И улыбнулся, поняв, что это наверняка Тэлли. В любом случае теперь он был почти сказочно богат. На эти деньги можно было себе позволить роскошный завтрак в любой здешней таверне, но Унимо только зашёл в булочную купить горячую лепёшку с зеленью и несколько сладких булочек про запас, а у уличного торговца взял большой стакан кофе с молоком, после чего направился в сторону пристани — так, чтобы можно было понаблюдать за «Люксией», но самому пока не попадаться на глаза. Такое место он отыскал на городской набережной — как Мор-Кахольцы гордо именовали небольшую дорогу вдоль линии прибоя, выложенную плоскими камнями. В ранний час здесь почти никого не было, поскольку праздные прохожие появлялись только ближе к вечеру.

На одной из скамеек набережной можно было устроиться так, что были видны все мачты стоящих в порту кораблей, а самого наблюдающего скрывали густые кусты акации.

Потягивая кофе, Унимо разглядывал высокие мачты «Люксии», её палубу, на которой сейчас стояли только пара вахтенных матросов. Он мог различить даже их лица — сонные и недовольные. Он принялся сверять знания, полученные от Силура, с макетом в натуральную величину. Увлечённый этим занятием, Унимо не сразу обнаружил, что на палубе появился ещё один человек — он поднялся на ют и стоял там, смотря в сторону моря. Скорее всего, это был кто-то из офицеров: на плечах у него был небрежно накинут мундир, в руках он держал бинокль. Ум-Тенебри стал присматриваться к нему, как вдруг матрос, стоящий на трапе, повёл на «Люксию» двух человек, которые поднялись на ют и стали о чём-то разговаривать с офицером. Хорошее настроение Унимо мгновенно растаяло, как сахар в горячем кофе, когда он увидел: один из тех, кто зашёл на корабль — флейтист.

4.1.2 Asylum ignorantiae[31]

Часы на главной башне Ледяного Замка давно пробили полночь. В это время слушателям полагалось спать, укутавшись тёплыми одеялами, или готовиться к занятиям, тихо сидя в своих комнатах. Но никак не бродить по тёмным коридорам и крутым лестницам Замка, перетряхивая свои мысли, как разноцветное стекло в калейдоскопе, в бесконечные странные узоры. Поэтому Тео выбирал для своих ночных прогулок наиболее глухие переходы, арки и башни, где был невелик риск встретить кого-нибудь из хранителей или просветителей. Он шёл медленно, и его закутанная в одеяло одинокая фигура казалась иллюстрацией к ранним балладам Котрила Лийора — о Рыцаре в Плаще из Одеяла. Но для обитателя Ледяного Замка такой плащ был не данью поэтическим символам, а прозаической необходимостью: дотрагиваясь до стен, можно было чувствовать покрывающие их маленькие иголки инея.

В таком бесцельном скитании Тео Гранций добрался до своей любимой башни — бастиона Серых Стражей. По своей высоте она уступала только Главной, но находилась в отдалении от залов, вынесенная на противоположную сторону окружающей Замок стены: раньше, давным-давно, её использовали для просмотра ущелий на восточных склонах Ледяных гор — не притаились ли в них неприятели. Но времена, когда недруги Королевства заходили в Горную сторону, давно прошли, поэтому теперь эта башня обычно пустовала.

Чтобы попасть в бастион, нужно было пройти по галерее замковой стены, которая продувалась всеми ветрами Ледяных гор. Натянув одеяло до самых глаз, Тео старался идти как можно быстрее, что было совсем не просто: камни под ногами покрылись наледью, так что приходилось идти очень осторожно, а луна, уже сиявшая высоко в небе, то и дело скрывалась за набегавшими тучами, и нужно было пробираться почти наощупь. Добравшись до Бастиона, слушатель Гранций остановился перевести дух и прислушался: тишина плескалась в чаше из древних стен Замка, были различимы её глухие перекаты, как медленные взмахи хвостов странных плоских рыб в чёрной глубине горных озёр. Где-то на верху бастиона гудел ветер.

Тео поднимался по крутой винтовой лестнице, слушая, как звук его шагов падает вниз. Забравшись на верхнюю площадку бастиона, Тео сел, обхватив колени, у одной из узких бойниц, и долго смотрел на Ледяные горы. Небо очистилось, и луна теперь ярко сияла в морозной вышине, серебрила горные склоны, которые напоминали застывшие штормовые волны древнего моря. Воздух был такой холодный и насыщенный ветром, что нельзя было различить запахов, но Тео всё равно показалось, что он чувствует запах приближающейся весны — запах подтаявшего снега и влажной земли предгорий. В Морской стороне в это время первые цветы уже пробивались вдоль дорог, моряки пробовали ветер, вовсю готовясь к летним плаваниям…

Воспоминания о стороне, в которой он родился и провёл детство, промелькнули, как тень птицы в свете луны, и сменились привычными тяжёлыми мыслями. Тео представил огромную водяную мельницу, которая работает без остановки, вращаясь в одной и той же воде — что-то похожее происходило в его голове. Но не было понятно, имеет ли это бесконечное движение какой-либо иной смысл кроме того, чтобы терзать его бессонницей и медленно сводить с ума.

Тео не мог поверить, что просветители — авторы «Жизнеописания» — могли не заметить того, что увидел он. Может быть, они узнали ещё что-то, что заставило их замолчать и оставить всё так, как есть. Вероятно, признание того, что Защитник — человек, разрушило бы стройное здание веры, которое с таким трудом возводили многие поколения служителей. Снова и снова слушатель прокручивал в голове те факты из первоисточников, пересматривая и перекладывая их, как лишние части мозаики, но приходил всегда к подтверждению своей догадки.

В надежде хотя бы немного освободиться от этого бесконечного движения, Тео прикрыл глаза и подставил лицо ледяному ветру, от которого было трудно дышать, -надеясь, что это его отвлечёт. Стал пытаться сочинить очередное подражание Котрилу Лийору — это давалось с трудом, поэтому занимало все мысли на какое-то время.

Горы закрывают глаза

и засыпают.

Их ледяные вершины

от нас скрывают

тёмную сторону дня

и светлую — ночи.

Не очень

надейся уснуть, пока

горные птицы клюют

кофейные зёрна сна,

а гончие

нового дня,

как барсука,

загоняют тебя

в глухую нору

утра.

Возвращаясь к спальням слушателей, Тео почти обрёл равновесие, достаточное для того, чтобы попытаться уснуть. К тому же долгие переходы и подъёмы по лестницам давали о себе знать усталостью, что тоже повышало шансы хотя бы немного поспать.

Тео всегда знал, как опасно терять бдительность, но ему слишком хотелось поскорее добраться до своей кровати, сохранив по пути то чувство приглушённой пустоты, которое позволит, наконец, лечь, закрыть глаза и, возможно, заснуть… и вот, перед очередным поворотом в лабиринте залов Главной башни, Тео не услышал звук шагов — и только повернув за угол запоздало вздрогнул, когда в конце коридора увидел двух человек, которые быстро шли в направлении к той части, где жили просветители — то есть как раз навстречу слушателю. Потратив все свои силы на освобождение от терзающих мыслей, Тео не смог даже придумать подходящего оправдания, когда двое служителей с удивлением уставились на него, подняв лампу так, что ему пришлось сощуриться от её яркого света. Когда он смог рассмотреть тех, кого он встретил, то оцепенение тут же сменилось страхом и досадой на своё невезение: ему повстречались просветитель Инанис Сервил и Плиний Фиделио — хранитель-наставник Тео. На мгновение слушателю показалось, что он всё-таки уснул, поскольку Плиния здесь быть никак не могло: он уехал с миссией в Дальнюю сторону и не успел бы так быстро вернуться.

Инанис не стал ничего говорить — только взглянул на Тео пронизывающим взглядом, ослепляющим не хуже масляной лампы, внезапно зажжённой в темноте. Лицо Плиния не выражало ничего, кроме удивления. Тео успел заметить, что его наставник был в дорожном плаще, выглядел уставшим и печальным — что так не шло к его доброму и почти детскому, несмотря на возраст и статус хранителя, лицу. Они едва успели обменяться непонимающими взглядами, как Инанис, а вместе с ним и Плиний, снова исчезли в мерцающей редкими лампами на стенах полутьме Главной башни, а Тео поплёлся в спальню с тяжёлым предчувствием. И дело было не только в том, что просветитель Инанис наверняка припомнит ему бесцельные ночные прогулки и теперь точно не забудет поговорить с Плинием о том, что его подопечный слушатель не так хорош, как это может показаться по отзывам других просветителей, — было что-то ещё, какая-то неуловимая тревога, которая недавно поселилась в Замке.

Осторожно, чтобы не разбудить спящих соседей, Тео пробрался к своей кровати, лёг, не раздеваясь и укутавшись одеялом, и лежал с открытыми глазами почти до самого рассвета, заснув только за час до того, как служителям полагалось вставать и готовиться к Утреннему Обряду.

А просветитель Инанис и хранитель Плиний тем временем осторожно стучали в двери комнаты Айл-просветителя Люмара. Глава Школы на удивление быстро открыл ночным гостям. Он был полностью одет и, казалось, даже не ложился ещё. Инанис, который начал было бормотать извинения за то, что потревожил Айл-просветителя в такой поздний час, изумлённо замолчал.

— Кажется, как будто я ждал вас, да? — усмехнулся Люмар, смотря в растерянные лица своих посетителей. — Не переживайте, просто бессонница одолела старика в последнее время. Так что рад гостям, — Люмар пропустил их в комнату. — И рад твоему возвращению, Плиний, — добавил он, изучающе, но тепло взглянув на хранителя.

Хранитель смущённо опустил взгляд. Он подумал, что Айл-просветитель не может не понимать, что ему не удалось выполнить поручение.

Люмар указал своим гостям на два кресла и стул, стоящие возле круглого стола у камина, а сам достал с полки две чашки и поставил их на стол.

— Даже чай у меня есть, успокаивающий, кажется, одобренный самим доктором Квидом, — улыбнулся Айл-просветитель, как будто, и правда, встречая гостей и развлекая их беседой.

Сидя с двумя просветителями, Плиний, от природы застенчивый, чувствовал себя, как на экзамене. Люмар, на правах хозяина, затеял светский разговор о последних новостях, чтобы дать хранителю время хоть немного прийти в себя.

— Я так понимаю, тебя не пустили в Дальнюю сторону? — наконец спросил он, переходя к делу.

— Да, Айл-просветитель, — кивнул Плиний и рассказал, как он выехал с поручением передать послание настоятелю главного собора Дальней стороны, как быстро и без препятствий ему удалось пересечь Морскую сторону и как на границе с Дальней стороной вежливые преторы сообщили служителю, что они сожалеют, но не могут позволить ему проехать, поскольку Полномочный претор Дальней стороны издал распоряжение не пускать никого из служителей Защитника с официальными визитами.

Оправдываясь, Плиний рассказывал, как он пытался взывать к законам, к Эдикту, к единству Шестистороннего, — но всё тщетно. Как он пробовал попасть по другой дороге, говоря, что едет к своей семье — но другие преторы только качали головой с многозначительным видом и не пропускали Плиния. «Вы можете обратиться с жалобой к королю», — неизменно повторяли они. Видимо, у них у всех была информация с подробным описанием внешности хранителя и целей его поездки. Плиний начал было сокрушённо придумывать несколько планов проникновения через границу, которые не пришли ему в голову сразу, но Люмар остановил его:

— Прекрати винить себя, ты всё сделал правильно. И не дело хранителю Защитника пробираться через границу тайно, словно контрабандисту. А моё поручение утратило силу в связи с невозможностью исполнения, как записано в Уставе.

Инанис кивнул, а Плиний ещё больше смутился.

— Хранитель, скажи лучше, есть у тебя какие-то идеи о причинах такого негостеприимства Полномочного претора Дальней стороны? — спросит Люмар.

Плиний смутился ещё больше, но над этим вопросом он думал всю дорогу обратно, поэтому ответил сразу:

— Полномочный претор Дальней стороны — родственник короля, и он никогда не принимает решения самостоятельно, особенно важные. Я думаю, что всё это произошло не без ведома Сэйлори, — произнёс Плиний.

«А скорее всего, по приказу», — подумал Люмар и кивнул.

— Я думаю, Сэйлори рассчитывает на то, что мы пожалуемся ему на самоуправство Дальней стороны, — сказал Инанис.

Люмар снова кивнул.

— Но зачем это ему? — удивился Плиний.

— Знаешь, как раньше охотились на лис, забившихся в нору так, что собаки не могли их достать? — спросил Люмар у побледневшего хранителя. — Разводили костёр и заполняли нору дымом, пока несчастное животное, лишённое воздуха, не выскочит на поверхность, навстречу верной смерти.

Инанис и Плиний с ужасом смотрели на Люмара, но он продолжал как ни в чём не бывало:

— Думаю, следующим шагом короля будет прислать к нам шпиона. Переговорщика, который будет пытаться нас образумить. Помните, как в той старинной песне:

Король послал гонца,

Король послал гонца

С приказом ни за что

Домой не возвращаться

Без ответа.

С тех пор и сам гонец,

И сам гонец, и конь его

Давно лежат в земле

Строптивого соседа.

«Лучше бы я совсем не спал», — обречённо думал Тео, натягивая одежду и выбираясь на кухню в надежде, что кто-то уже сварил кофе. Даже Ройф не стал шутить, как обычно, а только налил побольше кофе в кружку товарища.

Заснуть на Обряде — это было одно из самых страшных преступлений. Поэтому Тео благодарил всех просветителей-свидетелей за то, что большую часть Утреннего Обряда нужно было стоять, держа в руках светильник, — так заснуть было очень сложно. К тому же слушатель Гранций всегда добросовестно выполнял все мысленные Правила Обряда, что также не оставляло сну ни одного шанса пробраться в его сознание.

Но на занятиях после Обряда всё стало куда хуже. Как назло, первой была риторическая практика с Инанисом Сервилом — непростое дело даже для тех, кто хорошо выспался и не занят посторонними мыслями. Как обычно, Инанис немногословно сообщил слушателям вводные для диспута: триста пятьдесят лет назад, правление короля Лукида Мирного, столица Королевства, в Совете обсуждается текст Эдикта Школы просветителей, а делегация служителей — авторов Жизнеописания представляет в столичном Университете свой труд и доказывает необходимость автономии в обучении и ведении внутренних дел Школы.

Просветитель Инанис разделил слушателей третьего года на две команды: делегация «служителей» и «королевская» делегация из преподавателей Тар-Кахольского университета и членов Совета. Тео оказался в числе «служителей». «У вас полчаса на то, чтобы составить диспозицию, по одной от каждой из сторон, и выбрать делегата для её представления», — сообщил Инанис и, помолчав, добавил: «Каждый из проигравшей в диспуте стороны после занятий расскажет мне историю принятия Эдикта».

Слушатели разбрелись по двум сторонам небольшого зала для практик, в котором стулья и столы постоянно перемещались, образуя то заседание Королевского Совета, то штаб военачальников в Трёхдигетной войне, то границу Синтийской Республики и Шестистороннего Королевства. В группе «служителей» все взгляды тут же устремились на Тео. Все знали его талант к риторике — ни в одном из диспутов Тео Гранций не проигрывал. Лист бумаги он привычно расчертил на шесть частей: эксордия, изложение, пропозиция, доказательство, опровержение, заключение, — и стал записывать предложения товарищей. Когда идеи у них иссякли, Тео добавил несколько своих соображений и стал перечитывать диспозицию. Дойдя до аргументов об «окончательности и неизменности» Жизнеописания, о том, что просветители изучили и сравнили тысячи первоисточников, чтобы составить истинное повествование о явлении Защитника в мир, Тео почувствовал, как мысли его снова мечутся, словно кони при виде пожара. Он не мог сосредоточиться, почувствовал, как во рту у него пересохло, и не мог представить, как ему удастся произнести правильные слова вслух. Он в отчаянии посмотрел на слушателей своей команды — и увидел, что все они спокойны, шёпотом обсуждают что-то между собой и уверены, что их сторона точно победит. Тео попытался привлечь к себе внимание и быстро заговорил хриплым голосом:

— Пожалуйста, давайте сегодня кто-нибудь вместо меня выступит. Здесь всё написано, — указал он на лист с диспозицией. — Я не могу сегодня выступать, мы точно проиграем, если я буду делегатом.

Слушатели с удивлением и страхом уставились на Тео. Он и сам понимал, что его слова звучат несколько странно, но, в конце концов, он не обязан был постоянно выступать за них. И ещё он имеет право на то, чтобы они поверили ему без объяснений.

— Тео, что с тобой? — обеспокоенно спросила Раенна, подруга Марионы.

— Если я начну объяснять, мы потратим всё время, — нетерпеливо ответил Тео. — Давайте решим, кто будет нашим делегатом.

Слушатели переглянулись. Никому не хотелось становиться делегатом и выслушивать каверзные вопросы Инаниса. И тут Лон-Лимм, который, вероятно, почувствовал себя лидером сопротивления упрямому Тео Гранцию, сказал, стараясь, чтобы его голос звучал строго и веско:

— Тео, не знаю, что произошло, но ты не можешь отказаться. Мы рассчитывали на тебя. Неужели ты хочешь подвести нас всех?

Внезапно Тео почувствовал, как в нём нарастает раздражение, ему захотелось съязвить, ответить что-нибудь резкое этому самодовольному Лон-Лимму, но вместо этого он глубоко вздохнул и терпеливо повторил ещё раз, обведя взглядом всех товарищей:

— Я никогда не обманывал вас, у вас нет причин мне не верить. И я говорю вам, что сегодня не смогу быть делегатом, и если вы не передумаете, то мы проиграем.

Тео прикрыл глаза и услышал, как его слова получили отклик, услышал шёпот сомнения. Но Лон-Лимм поспешно вмешался:

— Мне кажется, что ты просто выдумываешь и набиваешь себе цену. Ты не можешь заранее знать, что проиграешь. Мы рассчитывали на тебя. Если ты не хочешь выполнять свои обязательства, предлагаю голосование. Кто за то, чтобы нас представлял слушатель Тео Гранций, поднимите руки. Но, чтобы наше голосование было конструктивным, те, кто не поднимет руки, должны будут предложить свою кандидатуру в качестве делегата.

Тео изумлённо смотрел на товарищей, но постепенно все они подняли руки. Даже его друзья Ройф и Раенна.

— Я вас предупредил, — пожал плечами Тео. Он уткнулся в лист с диспозицией и попытался успокоиться, принуждая себя дышать медленно и глубоко, задерживая выдох.

Тридцать минут истекли, и просветитель вызвал в воображаемый зал делегаций Тар-Кахольского университета представителей двух сторон. Со стороны профессоров и королевских советников делегатом была Сави — умная и честолюбивая слушательница, которая всегда выделялась на фоне других обитателей Ледяного Замка своей самоуверенностью и неподдельной манерой держать себя с осознанным спокойным превосходством. Её легко можно было представить придворной дамой или преподавательницей в столичном Университете. В ней внешность и содержание гармонично дополняли друг друга, и всё, что она делала, она делала великолепно. Многие задавались вопросом, почему такая девушка, как Сави, отправилась в Школу просветителей, где она не могла рассчитывать на что-то большее, чем должность хранительницы в одном из храмов Королевства или просветительницы в добровольном заточении Ледяного Замка.

Тео поднял взгляд на свою соперницу: Сави решительно сощурила чёрные и блестящие, как у горных птиц, глаза в ожидании серьёзной битвы. И Тео принялся как можно уверенней излагать эксордию.

По правилам диспутов, вопросы делегатам могли задавать по очереди слушатели любой из команд, а также просветитель — в любом количестве и в любое время. Но обычно Инанис большую часть времени молчал, с показным безразличием наблюдая за происходившим, но, на самом деле, запоминая мельчайшие детали, которые потом подробно безжалостно разбирал.

Сначала Тео с лёгкостью отвечал на вопросы команды противников и парировал выпады Сави. Он хорошо знал историю составления Жизнеописания и принятия Эдикта — пожалуй, даже слишком хорошо. Потому что когда Сави и вся команда столичных учёных стали подбираться к вопросам верификации Жизнеописания, он почувствовал колючий холод в груди, который пробирался всё выше и выше. Почти не слыша, что ему говорят, Тео посмотрел на Инаниса в поисках если не поддержки, то хотя бы понимания. Просветитель мог одним точным вопросом уничтожить его. Но Тео знал, что Инанис не будет использовать искренность и доверие слушателя против него. Впрочем, этого и не потребовалось.

— Тар просветитель, как вы можете доказать истинность Жизнеописания нашим подданным? — спросила Сави.

Это был обычный вопрос, после которого слушателю следовало перейти к любой выбранной им системе доказательств, тщательно разработанных многими поколениями просветителей. Но Тео почему-то молчал. За спиной послышался возмущённый шёпот товарищей, а Сави посмотрела на своего оппонента с недоумением.

Все терпеливо ждали, пока Тео заговорит, но комок колючего холода уже поднялся и застрял в его горле, не давая произнести ни слова.

— Что же, вам нечего сказать? — наконец, когда молчание так растянулось, что вот-вот готово было порваться, растерянно спросила Сави.

Тео покачал головой. А потом всё-таки сказал:

— Нечего.

Товарищи по команде служителей отчаянно переглядывались, но сделать ничего не могли: по правилам диспута, после выбора делегата представлять общую позицию мог только он. Поэтому просветитель Инанис, ещё немного подождав, объявил, что побеждает команда преподавателей Университета и советников, а слушателей проигравшей команды он ждёт сегодня после занятий в этом же зале. Тео кивнул Сави, признавая поражение, и направился к своему месту. Он с тревогой отметил, что не без мрачного удовлетворения смотрит на недовольные лица товарищей по команде.

— Тео, подожди! — Мариона догнала Тео в одном из переходов на следующее занятие. — Ты так быстро ушёл…

— Сомневаюсь, что меня могли вызывать на бис, — мрачно ответил он, резко разворачиваясь к слушательнице, — оваций я тоже что-то не слышал.

Машинально убрав с лица растрёпанные от быстрой ходьбы волосы, Мариона посмотрела Тео в глаза. Она была слишком умна, чтобы задавать все те вопросы, которые можно было задать. Но всё-таки они были друзьями, и поэтому она решилась:

— Я не понимаю, что с тобой происходит. И если ты не хочешь мне говорить, то это твоё дело. Конечно. Но я хочу, чтобы ты знал, что всегда можешь рассчитывать на меня, что бы ни случилось.

После бессонной ночи и тяжёлого начала дня, а ещё — из-за того, что он знал, что все эти слова Мариона говорит совершенно искренне, Тео хотелось ответить резко, язвительно, зло, чтобы её яркие янтарные, как у совы, глаза больше не смотрели на него — вот так. Но вместо этого он сказал только:

— Я знаю.

На остальных занятиях Тео откровенно засыпал, не пытаясь привести свои мысли в порядок и настроиться на учёбу, что обычно удавалось ему даже после двух бессонных ночей. Теперь всё это казалось не таким уж важным.

Вечером слушатели третьего года из проигравшей команды собрались в коридоре около зала для диспутов, ожидая, пока просветитель Инанис по одному вызывал их и допрашивал о принятии Эдикта. Слушатели устроились на широких подоконниках с раскрытыми книгами истории Школы, отчаянно надеясь в последний момент запомнить все имена и даты. Многие бросали возмущённые взгляды на виновника их страданий, но ничего не говорили. Сам Тео даже не стал делать вид, что повторяет историю — он и так всё прекрасно помнил, поэтому просто сидел у окна и смотрел, как весенний снегопад быстро заносит каменные карнизы. Задумчиво наблюдая за тем, как размеренно и целеустремлённо падают большие снежные хлопья, влекомые непреодолимой силой, он незаметно для себя положил тяжёлую голову на руки и заснул.

Когда Тео проснулся, вокруг уже разлилась акварельная сумеречная темнота, только из зала для диспутов, дверь в который была распахнута настежь, виднелся неяркий свет, как от настольной лампы. С трудом возвращаясь в реальность, Тео пытался сообразить, что произошло, и понял, что он должен был идти к Инанису, но заснул — и никто почему-то не стал будить его. Всё тело затекло, в голове все мысли как будто засыпало снегом, и очень хотелось выпить чего-нибудь горячего: у окна к ночи стало совсем холодно. Встряхнув головой, которая тут же отозвалась недовольным ворчанием дремавшей в висках боли, Тео поднялся и заглянул в зал.

Инанис сидел на прежнем месте и читал книгу. Услышав шаги, он поднял голову и насмешливо посмотрел на застывшего на пороге слушателя.

— Айл-просветитель, простите, я заснул и не слышал, как все ушли, — сказал Тео.

— Я сам попросил, чтобы тебя не будили. Раз уж ты не желаешь спать ночью, то, конечно, было бы слишком жестоко лишать тебя возможности спать хотя бы после занятий, — всё так же насмешливо проговорил Инанис, и Тео не мог понять, сердится ли просветитель на самом деле, поэтому только смущённо молчал.

Просветитель закрыл книгу, отложил её в сторону и кивнул Тео на стул напротив. Слушатель пожалел, что они сейчас не в комнате самого Инаниса: там непременно был бы горячий кофе. Просветитель помолчал, смотря куда-то в сторону, в темноту окна, и наконец сказал с тяжёлым вздохом:

— Я начал изучать твои записи…

— И как? — не удержался от нетерпеливого вопроса Тео, получив в ответ холодный взгляд просветителя.

— Я нашёл, что твои выводы не лишены внутренней логики, — сухо продолжал Инанис.

На этот раз Тео промолчал, но взгляд его говорил красноречивее всяких слов: «Ну что, значит я прав, да?» Просветитель не спешил с ответом.

— Также твои исследования показывают, что у тебя много свободного времени, чтобы изучать дополнительные источники, которые могут иметь полезное применение только в работе просветителя, — невозмутимо сообщил Инанис.

— Но Айл-просветитель, если я прав, то какое это имеет значение? Я ведь не думал о том, чтобы прославиться или обрести незаслуженные привилегии! — горячо возразил Тео. — Я только хотел, чтобы об этом узнали. Это ведь важно!

Просветитель предчувствовал, что будет нелегко. Но он всё равно нахмурился, поддаваясь раздражению от поведения этого талантливого и такого легкомысленного мальчишки.

— Я поговорю с Айл-просветителем, когда будет возможно. А до тех пор советую тебе обратить внимание на твои основные обязанности: ты ведь сам видишь, что чрезмерная увлечённость одной идеей мешает тебе идти по пути служения.

Тео нечего было возразить, поэтому он сидел, смотря в пол, на носки своих ботинок.

— Я думаю, что ты сможешь преодолеть это испытание, Тео, — уже мягче сказал Инанис. — И я хочу тебе в этом помочь. Я советовал бы тебе на время не посещать ту часть библиотеки, которая предназначена для хранителей и просветителей.

Слушатель поднял взгляд:

— Вы… вы запрещаете мне, Айл-просветитель?

Раздражение всё-таки проступило на остром и строгом лице просветителя Инаниса.

— Надеюсь, пока этого не требуется, — резко сказал он, — и мой совет будет хотя бы рассмотрен тобой, если не принят во внимание.

Тео понял, что задел просветителя, забыв, что он ещё и его друг. Настолько, насколько просветитель может быть другом слушателю.

— Простите, — пробормотал он, отводя взгляд.

— К тому же, — добавил Инанис чуть мягче, — я знаю, что запрещать тебе что-либо, связанное с библиотекой, бесполезно.

Слушатель осторожно улыбнулся, почувствовав, что пространство разговора немного потеплело.

— Кстати, Плиний очень хотел тебя видеть — думаю, будет хорошо, если ты зайдёшь к нему, пока не совсем поздно, — сказал просветитель, завершая неприятный разговор.

— Я и сам собирался навестить Плиния, — искренне заверил Тео. Во-первых, он действительно соскучился по своему хранителю-наставнику, а во-вторых, ему было интересно узнать, отчего тот вернулся так рано из своего путешествия в Дальнюю сторону.

Просветитель кивнул.

— И вот ещё что, — как бы между прочим сказал Инанис, — я попросил Плиния позаниматься с тобой теми упражнениями на концентрацию внимания и упорядочивание мыслей, которыми занимаются хранители перед своим первым обрядом. Думаю, они будут тебе полезны.

— Хорошо, — без энтузиазма покорно отозвался Тео.

Вот, значит, как. Просветитель думает, что он недостаточно дисциплинирован и не может контролировать свои мысли. Возможно, просветитель Инанис прав. Или ищет простое решение своей задачи под названием «Тео Гранций и его неуместные мысли».

Просветитель проницательно посмотрел на Тео и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Тео, я хочу, чтобы ты понял: я не сомневаюсь в твоей честности, преданности Защитнику, в твоей добросовестности и в твоих талантах. И я вижу, что ты знаешь гораздо больше других слушателей твоего года. Но знания — это не всё, что у нас есть. Система Школы не случайно построена таким образом, что сначала служитель получает те знания, которые ему преподносят, оттачивая свой ум и свою веру, а уже потом ему даётся возможность отправиться в самостоятельное плаванье. Но не раньше того, как он осознает свою ответственность и почувствует, что под ним — смертельная глубина. Да, тебе это может показаться занудством скучного просветителя, утратившего огонь истинной веры, но ответственность за других людей и за наше общее дело — то, что мы не можем игнорировать ни для какой цели. И я думаю, что об этом ты пока думаешь слишком мало — по сравнению с теми знаниями, которые тебе удалось получить.

Тео слушал и понимал, что просветитель действительно говорит с ним как друг. И от этого ему почему-то становилось тоскливо, как тогда, когда он увидел Мариону, почувствовал её беспокойство и заботу. Лучше бы они все отвернулись от него, в самом деле.

Закончив свою дружескую проповедь, Инанис снова взял в руки книгу, сказав помрачневшему слушателю:

— Надеюсь, ты оценил, что я не стал расспрашивать тебя об истории принятия Эдикта?

— Да, конечно, — с улыбкой отозвался Тео. — Хотя вообще это похоже на неоправданные привилегии.

— Тогда будем надеяться, что ты их оправдаешь, — усмехнулся Инанис, возвращаясь к чтению. Он как будто и не замечал, что находится в холодном плохо освещённом зале — сидел здесь, как за своим собственным рабочим столом.

Выскользнув из зала для диспутов, Тео направился в Башню Хранителей, размышляя о просветителе Инанисе. Как ни странно, но иногда у него сжималось сердце при мыслях об этом человеке, который всю свою жизнь провёл в стенах Ледяного Замка, отдавая всего себя служению. Несмотря на безупречную репутацию и безоговорочное уважение, которым пользовался просветитель Инанис в Школе, Тео не заметил, чтобы хоть кто-то из просветителей проявлял к нему тёплые чувства. Кроме, конечно, просветителя Люмара. За этой выстроенной за годы жизни в Ледяном Замке стеной душевного аскетизма Тео видел страдающего и уставшего человека — из тех, которые никогда не признаются в своей слабости, надевая маску холодной неутомимости. Впрочем, Тео тут же строго сказал себе, что его попытки думать, будто он хорошо знает Инаниса и то, что творится у просветителя в сердце, непростительно высокомерны. И недопустимы по отношению к другу.

Комната хранителя Плиния находилась на предпоследнем этаже Башни. Пробираясь наверх, Тео встретил двух мрачных хранителей первого года, которые рассеянно кивнули в ответ на вежливый поклон слушателя. Многие хранители, насколько Тео мог наблюдать, становились похожими на собственные тени, особенно в первый год своего хранительства. Наверное, так проявлялась та самая почитаемая Инанисом ответственность.

Постучав и услышав знакомый голос, Тео зашёл в комнату Плиния. В Школе у каждого слушателя был свой наставник из числа хранителей. Старший товарищ, который должен был помогать, утешать, подсказывать, контролировать обучение и поведение неразумных слушателей, резко перенесённых из большого мира в строгую упорядоченность Ледяного Замка. Для хранителей это было серьёзное испытание — помимо собственных занятий возиться ещё и с младшим поколением служителей, особенно учитывая то, что большинство из тех, кто приходил в Школу просветителей, не очень высоко ставили человеческие связи и общение с другими людьми.

Хранителем Тео был Плиний Фиделио — и можно было справедливо считать, что слушателю повезло. Плиний был похожим на солнечный луч: высокий, светловолосый уроженец побережья Дальней стороны, — даже в Ледяном Замке он не растерял свою открытую, спокойную теплоту по отношению к людям. Пожалуй, с возрастом только стал более сдержанным. По сравнению с ним Тео часто казался себе мрачным, нервным, злым стариком. Впрочем, они сразу подружились, и, поскольку ни с учёбой, ни, после случая с «Библиотечным бунтом», с поведением у слушателя Гранция проблем никогда не было, ничто не мешало им просто радоваться обществу друг друга. Иногда Тео ловил себя на мысли, что именно так представлял себе старшего брата, о котором мечтал в детстве.

Сейчас Плиний выглядел гораздо хуже, чем обычно: он исхудал, под глазами легли тени, а волосы уже не сияли подобно солнечным лучам. Но всё равно, едва увидев Тео на пороге, хранитель, как прежде, искренне и тепло улыбнулся ему.

— Привет, — сказал он в ответ на поклон Тео, на лице которого тоже светилась редкая в последнее время искренняя улыбка.

И всё-таки от взгляда хранителя не укрылось то, каким уставшим и тревожным выглядел его подопечный.

Когда постучал слушатель, Плиний был занят тем, что разбирал книги и рукописи, которыми были усыпаны все горизонтальные поверхности небольшой комнаты. Он ловко вытащил из-под бумажных завалов два стула и придвинул их к столу.

— Я не помешал тебе? — машинально спросил Тео.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, — покачал головой хранитель. Ещё в первую их встречу Плиний сказал, что Тео может приходить к нему в любое время, когда слушателю будет нужно. И что он всегда найдёт для него время. Но пока ещё не было сложности, с которой слушатель не мог бы справиться самостоятельно. Судя по тому, что сказал хранителю просветитель Инанис, это скоро могло измениться. — Я тут решил разобрать свои записи за все годы — и вот, — Плиний развёл руками и улыбнулся своей детской улыбкой.

Тео пытался по выражению лица наставника угадать, что именно рассказал про него Инанис. Но пока мог с точностью сказать только, что Плиний рад ему.

— Я рад, что ты вернулся… раньше, чем я думал, — сказал Тео, устраиваясь на одном из стульев и сложив локти на стол по своей детской привычке долго сидеть у широких подоконников в доме отца и смотреть в окна, парящие над морем.

— И я, на самом деле, рад вернуться домой, — сказал Плиний, но голос его звучал грустно.

Тео был уверен, что это связано с причинами его скорого возвращения, но начинать расспросы первому было неловко.

— А ещё я думаю, что ты хочешь кофе, — предположил хранитель и, услышав в ответ: «Очень!» — отправился в кухню и поставил на огонь кофейник.

Пока закипал кофе, они разговаривали о мелочах: Тео рассказывал последние новости Школы, Плиний вспоминал забавные детали начала своего путешествия. Когда кофе был готов, хозяин комнаты достал ореховое печенье и знаменитые карамельные узелки — любимое лакомство детворы Морской стороны. «Специально для тебя захватил, когда проезжал через города вашей стороны», — пояснил Плиний как ни в чём не бывало, а Тео только благодарно посмотрел на него, удивляясь, как хранителю удаётся всегда помнить те детали, которые могут быть важны для других людей, так естественно проявлять эту ненавязчивую заботу и внимание, приятные любому человеку.

Но время простых и радостных разговоров закончилось вместе с кофе. Тео поставил чашку на стол и выжидающе посмотрел на хранителя. Тот нервно вертел свою чашку в руках, понимая, что пора бы уже переходить к настоящему разговору. Чтобы смягчить вопросы, которые он должен был задать слушателю, он решился даже на откровенность о том, что было не в его власти.

— На самом деле, моё путешествие не было таким уж удачным, — сказал Плиний, смотря в свою пустую чашку.

Хранитель рассказал, что с ним произошло, как его не пустили на территорию Дальней стороны («Они сказали, что им не нужны служители Защитника и моё пребывание будет нежелательным — в моей родной стороне!» — с горечью вспоминал Плиний).

— Ну и в итоге я не выполнил поручение Айл-просветителя, да ещё и выяснилось, что в Шестистороннем происходит что-то неладное, — к концу своего рассказа хранитель совсем сник.

Тео тоже одолевали тревожные мысли и беспокойство за Плиния.

— Но ты ведь не виноват в этом, — пробормотал слушатель.

— Конечно, — зло усмехнулся Плиний, — обычно так и бывает: никто не виноват, но всё получается очень плохо.

Тео замолчал и был даже рад, когда Плиний сменил тему — пусть даже и на не очень приятную слушателю.

— А как у тебя дела? Как учёба? — спросил хранитель.

— С учёбой всё в порядке, — напряжённо ответил Тео.

— А с чем не в порядке? — хранитель посмотрел в лицо слушателя, и тот поспешно отвёл глаза.

Тео помолчал, а потом ответил, позволив горечи испортить вкус слов:

— Тебе ведь наверняка уже просветитель Инанис всё рассказал. Что ты спрашиваешь.

Взгляд хранителя стал холодным — таким взглядам он научился в Ледяном Замке.

— Во-первых, «всё» Айл-просветитель Инанис мне не рассказал, во-вторых, если я спрашиваю у тебя, то хочу услышать ответ от тебя.

Слушатель хотел было сказать что-то в своё оправдание, но Плиний продолжил:

— Впрочем, если ты хочешь знать, что мне сказал Айл-просветитель Инанис, то он сказал, что, раз уж я всё равно вернулся, то мне неплохо было бы обратить внимание на своего подопечного слушателя. Сказал, что сейчас тебе нужны помощь и поддержка более опытных служителей, что твоё состояние очень тревожит его. И что он просит меня позаниматься с тобой упражнениями концентрации для хранителей — а эти упражнения предназначены для тех случаев, когда в жизни служителя происходит какое-то событие, которое не позволяет ему сосредоточиться на ведении Обряда. А когда я, сбитый с толку и растревоженный, попытался узнать у него, в чём именно дело, он сказал, чтобы я поговорил с тобой. Вижу, вы с просветителем стали мыслить очень похоже, — с раздражением заключил Плиний.

Тео стало совестно, что он вздумал упрекать своего прекрасного, доброго, понимающего хранителя, который и так вынужден беспокоиться из-за него, отчитываться перед Инанисом и ещё выслушивать недовольство своего подопечного. Надо было рассказать Плинию всю правду — лгать ему или отмалчиваться Тео не мог, — но и рассказывать всё то, что он поведал просветителю, не было сил. Так, как будто, рассказав о своих сомнениях Инанису, он захлопнул на время тяжёлую дверь, открывать которую снова совсем не хотелось. Значит, предстояло решить сложную задачу: рассказать хранителю правду, которую тот заслуживал, но при этом не взваливать на него страх за судьбу слушателя. Довольно было одного Инаниса.

Плиний действительно сердился. Они оба — и просветитель, и Тео — играли в какую-то игру, в которой простому хранителю не было места. Но игра эта была опасна: он видел это по выражениям лиц «игроков». По тому, как сосредоточенно Тео пытается подобрать слова.

— Я не хотел бы тебя расстраивать, — начал Тео, — и мне совсем не нравится, что всё это выглядит как наши с Инанисом секреты. На самом деле, это всё скверное дело. И когда тебя не было, я пришёл к Инанису. Хотя что там: даже если бы ты был здесь, я пошёл бы к нему, — покачал головой Тео. Плиний слушал, не перебивая. — Но не из-за того, что больше ему доверяю или что-то такое, — поспешно добавил слушатель, — просто мне показалось, что это будет правильно.

— Не переживай так, я не собираюсь ревновать тебя к просветителю Инанису, — с улыбкой заметил хранитель.

Тео улыбнулся в ответ и продолжил:

— В общем, дело в том, что я не могу теперь верить в некоторые вещи, в которые верить обязан. И всё кажется логичным и правильным до тех пор, пока я не понимаю, что не должен так думать. Но поделать ничего не могу. То есть это не просто мои выдумки или желание почувствовать себя особенным: ты знаешь, что я в состоянии заставить себя делать всё, что нужно для пути служения, — но сейчас вот как будто появилась какая-то одна деталь, которая разрушает всё — как, знаешь, эти картины-перевёртыши, где с одой стороны овечки на лугу, а всего лишь посмотришь под другим углом — и уже лесные чудовища или что-то вроде того.

Слушатель замолчал, переводя дыхание, а хранитель серьёзно кивнул на это путаное объяснение и только заметил:

— Вряд ли тебе помогут упражнения на концентрацию.

— Я думаю, просветитель Инанис просто не знает, что со мной делать, — сказал Тео. — Ещё он просил меня подумать об ответственности.

— И ты подумаешь? — спросил Плиний.

— Не знаю, — честно ответил Тео.

Хранитель кивнул:

— Но упражнения нам придётся делать. Скажи, какие у тебя пожелания по расписанию. Чтобы обучить тебя, мне нужно по два часа твоего времени хотя бы два раза в дигет.

— Но ты же сам сказал, что они не помогут! — возмущённо воскликнул Тео. — Зачем заниматься бесполезным делом? Лучше будем, как раньше, обсуждать книги и историю, ты мне расскажешь принцип этих упражнений — и я сам их быстро изучу, а если ты беспокоишься, что просветитель Инанис узнает…

— Изволь не решать за меня, слушатель Гранций! — резко произнёс Плиний. — Я буду обучать тебя упражнениям концентрации, а если тебя это не устраивает — можешь обратиться к просветителям.

Тео непонимающе уставился на Плиния. Хранитель никогда с ним так не говорил. Тем более, дело было не такое важное: если бы Плиний продолжал настаивать на этих дурацких упражнениях, Тео не стал бы спорить. Но он просто использовал свою власть: согласно Уставу Школы, любой слушатель обязан был либо подчиниться приказу хранителя, либо, если приказ кажется ему неразумным, сразу же обжаловать его просветителям.

— Как прикажешь, Мэй-хранитель, — сказал Тео, опуская взгляд.

Так они сидели, не смотря друг на друга, наблюдая только холодную, тоскливую пустоту, которая свернулась в углу маленькой комнаты.

Первым замёрз хранитель, осторожно перебрался взглядом в пустую чашку, стоящую на столе напротив Тео.

— Я сварю ещё кофе, — полувопросительно-полуутвердительно сказал Плиний и, услышав допускающий примирение вздох слушателя, ушёл на кухню.

Когда они молча пили по второй чашке кофе, пустота повела носом и, почуяв потепление, поспешила покинуть комнату.

— Ты никогда раньше так не говорил со мной, — горько констатировал Тео, смотря в глаза хранителю.

Плиний кивнул:

— Кажется, наступают тяжёлые времена, Тео.

4.2 Realiora

4.2.1 Diagnosis ex observatione[32]

Морео приоткрыл глаза и увидел неяркий свет, который плескался вокруг, как вода в стакане, если его неаккуратно нести по лестнице. От этого подвижного света Кошачий Бог почувствовал, что к горлу подкатывает тошнота, а в голову как будто втыкают сотни длинных тонких иголок. Очень хотелось пить. Он попытался что-то сказать, но услышал только хриплую тень собственного голоса. С трудом пробравшись через блики света, Морео увидел, что лежит, укутанный одеялами, в незнакомой комнате с высоким потолком, и попытался приподняться. В комнате кто-то был: он услышал шорох одежды, а потом увидел высокую девушку, которая раскладывала что-то на столике рядом с кроватью Кошачьего Бога. В реальнейшем от неё явственно исходили волны острой неприязни, она прямо-таки светилась от ненависти, и Морео с удивлением внимательнее посмотрел на девушку, чтобы понять, где он успел ей досадить. Но ничего не мог припомнить. Впрочем, собственная голова напоминала ему сейчас решето, через которое просеяли все мысли и воспоминания, оставив только самые крупные.

Поднявшись и сев в кровати, Морео понял, как он ослабел, и ужаснулся: он не чувствовал себя так с тех самых пор, как ушла Фелина. Он мечтал хотя бы о глотке воды, но не решался попросить девушку, злость которой осязаемо давила на плечи. Но она сама неожиданно протянула ему большую глиняную кружку, полную тёплой жидкостью с травяным запахом.

— Выпейте, это поможет. Надеюсь, вы придёте в себя как можно скорее и уберётесь отсюда, — процедила она, и голос её звучал таким ядом, что Морео, инстинктивно вцепившись в кружку, поднял глаза на протянувшую её девушку.

Она была очень молода, и чрезмерная серьёзность выражения её лица только подчёркивала это, длинные чёрные волосы были аккуратно собраны на макушке, и весь её облик был строгий и резкий, как будто выведенный углём на бумаге.

— Саната, разве можно так говорить с пациентом? — послышался у двери знакомый мягкий голос, звучащий всегда на удивление властно.

Морео вздрогнул, узнав этот голос, и кружка выскользнула из слабых пальцев — отвар вылился на одеяло, а посуда, чудом не разбившись, покатилась по полу.

Девушка и Кошачий Бог одновременно повернулись и увидели Великого Врачевателя Грави, стоящего в дверях, очень бледного, словно выведенного мелом на чёрной лекарской мантии, но вполне живого и здорового.

— Он ведь ослепил вас, Айл-врачеватель! Что теперь будет с вашими пациентами? Я не понимаю, почему после этого мы должны его выхаживать, — сказала Саната, сверкнув глазами. Было заметно, что это настолько мучает её, что она не может удержать себя в руках.

— Такие мысли неподобающи в нашем деле, Саната, — строго и холодно сказал Грави. — Для тебя он — просто пациент, и если ты не можешь побороть свои чувства, то тебе ещё рано становиться врачевателем. Иди приготовь ещё отвар, а я побуду здесь.

Саната только кивнула, подняла кружку и направилась к двери, когда Айл-врачеватель добавил уже мягче:

— В реальнейшем я вижу по-прежнему хорошо. Не стоит за меня беспокоиться.

Саната недоверчиво покачала головой, но ничего не сказала. Когда дверь за сердитой девушкой закрылась, Грави деловито убрал мокрое одеяло, налил из кувшина воды в глиняный стакан и протянул его Морео.

Кошачий Бог к тому времени вспомнил уже почти всё. Трудно было определить, сколько часов прошло с тех пор, как они с врачевателем шли по улице Горной Стороны в направлении к Дому Радости, но он прекрасно помнил, как пытался утопить Грави в темноте, как потом оказался в своём прошлом, как лежал, свернувшись от боли, под окном своей старой комнаты. Морео провёл в реальнейшем достаточно, чтобы понимать, что просто так вернуться обратно он не мог, что поединок закончился победой Грави, который был вправе просто оставить его там, в том страшном месте, но зачем-то спас, вернул в настоящее и теперь выхаживал. Судя по тому, что сказала юная целительница, поединок не прошёл бесследно и для Айл-врачевателя: от той темноты, которую набросил на него Кошачий Бог, Грави потерял зрение в реальном. Конечно, тогда, на улице Горной Стороны, Морео намеревался убить врачевателя — малодушно было бы говорить, что это не так, поскольку Кошачий Бог прекрасно знал действие своего любимого приёма, который он сам называл «колодец тьмы». Но узнав, что из-за него великий Грави лишился зрения, Морео почувствовал угрызения совести. Вспомнил, что напал неожиданно, из-за спины… «У меня не оставалось выбора!» — запротестовал внутренний голос Морео-хищника и тут же натолкнулся на презрительную и безразличную к любым оправданиям гримасу Кошачьего Бога.

Но все эти неприятные размышления успешно приглушались чувствами болезненной слабости и мучительной жажды, поэтому Морео взял протянутый ему стакан и жадно выпил всё. Он сделал слишком большой глоток, от которого тут же заболело горло.

— Через день-два силы вернутся к тебе, но ещё пару дигетов лучше соблюдать осторожность и не тратить слишком много энергии, — докторским тоном невозмутимо сообщил Грави.

Едва ли мудрый врачеватель ждал, что Кошачий Бог начнёт извиняться, но если он хотел бы вызвать у Морео болезненное чувство раскаяния, то сделал бы это весьма успешно.

— Зачем ты… — хрипло произнёс Кошачий Бог, и губы его мгновенно пересохли.

Врачеватель протянул ему ещё воды и устроился на табурете рядом с кроватью. Его внимательные умные глаза осторожно изучали пациента, и сложно было представить, что в реальном этот человек слеп.

— Я должен извиниться, что пришлось принести тебя сюда: как я понял, ты не очень жалуешь Дом Радости. Но не мог ведь я оставить тебя на дороге, — сообщил Грави тоном светской беседы. — Наша обязанность как врачевателей Дома Радости — поставить тебя на ноги. А потом уже можешь идти, куда хочешь. И прошу прощения за Санату: она всё принимает слишком близко к сердцу.

Морео только удивлённо смотрел на врачевателя. Если бы его кто-то попытался убить, вероломно напав из-за спины, он вряд ли стал бы спасать этого человека и выхаживать его. Но в том-то и дело, что Грави в реальнейшем был врачевателем, а Морео — охотником. Вспомнив своё недавнее возвращение в прошлое, Кошачий Бог остро почувствовал, что охотником он был не всегда, а до этого был наивным влюблённым, поэтом, любопытным исследователем… но долгое время всё это казалось далёким, как будто рассказанной кем-то историей, и только поединок с Грави заставил его вспомнить, что эта история — про него, про Морео, и, как бы ему ни хотелось, он не сможет вырвать из этой книги самые чёрные страницы, утопить память в темноте канализаций. Тот, прежний Морео, которого Кошачий Бог ненавидел все три года, никуда не делся, и фокус Грави только помог ему увидеть стоящего за спиной брата-близнеца. Именно того Морео — смелого, благородного, безрассудного, наивного — любила Фелина, да так, что доверилась ему и не побоялась пойти с ним в реальнейшее — что закончилось катастрофой… Это воспоминание никогда не переставало причинять боль; даже когда Морео, израненный и умирающий, лежал на решётке канализации, он вспоминал о том злосчастном дне и морщился от боли куда более реальной, чем боль от множества ран, покрывавших его тело. И Грави был прав, когда заставил Морео посмотреть на себя в зеркало: он предал её память, превратившись в жестокого охотника, и не оставил ничего от того, прежнего, юного исследователя. Но, как бы там ни было, охотник Морео был уже реальностью, даже более того — он был частью реальнейшего, и избавиться от него можно было только вместе с самим Кошачьим Богом. В том кошмаре Грави говорил, будто остаётся надежда, что Фелину ещё можно спасти — но Морео не мог верить в это, хотел думать, что такие слова — просто вполне оправданная месть Врачевателя за ужас, который ему пришлось пережить в «колодце тьмы». Должно ведь в этом человеке быть хоть что-то человеческое…

Грави сидел молча, но Морео не удивился бы, узнав, что Айл-врачеватель прекрасно видит все его мысли. Но ему было всё равно, хотя раньше такая возможность привела бы его в ярость.

— Мне… жаль, что так получилось, — хрипло произнёс Кошачий Бог. Он действительно не испытывал больше никакой неприязни к Врачевателю, и то, что лучший лекарь столицы по его вине ослеп, вызывало в нём не гордость, а угрызения совести.

— Поединки в реальнейшем непредсказуемы, — великодушно пожал плечами Грави. «Ну да, особенно если нападают из-за спины!» — возмущённо заметил Грави-игрок.

— Вряд ли можно назвать поединком вероломное нападение хищника, — безжалостно констатировал Морео.

— Думаю, ты уже достаточно поплатился за это там, — произнёс Грави, поднимаясь и собираясь уходить. — А сейчас я советовал бы тебе направить все мысли на выздоровление и поспать. Саната принесёт тебе отвар, который поможет уснуть.

Когда Врачеватель уже стоял на пороге, Морео решился спросить:

— Можно мне остаться в Доме Радости какое-то время? Ты говорил, что собирателям знаний нужна помощь в изучении языка животных… Я мог бы помочь.

Утомлённый долгой и непривычной для себя речью, Морео упал на подушку и лежал, не в силах пошевелиться. И хотя он не видел лица Грави, но почувствовал, что тот улыбался, когда ответил:

— Конечно, Морео. Моё предложение в силе.

Когда Саната вернулась с кружкой, полной горячего отвара, то уже не была такой грозной — скорее, напоминала взъерошенную птицу. Хотя, возможно, она просто старалась соответствовать представлению своего учителя о настоящем врачевателе. Она протянула Кошачьему Богу кружку, предупредив, что отвар ещё горяч, и внимательно следила, чтобы пациент не уронил её второй раз и не обжёгся.

— Спасибо, Саната. Мне кажется, ты станешь отличным врачевателем, — сказал Морео, погружаясь в глубокий целительный сон.

Проснувшись в следующий раз, Морео увидел весеннее солнце, которое водопадом струилось из окна, заботливо занавешенного светлой тканью, чтобы сияние не было слишком резким, и почувствовал себя вполне хорошо для того, чтобы встать.

Кто-то принёс и оставил на табурете его одежду, чистую и аккуратно сложенную. Он снова ощутил царапающую душу неловкость от того, что его принимают тут как дорогого гостя.

В дверь постучали. Морео хотел сказать: «Входите!» — но смог произнести это только шёпотом, поэтому поднялся с кровати, накинул плащ и, почувствовав холод каменного пола, медленно, но вполне уверенно добрался до двери и открыл её.

На пороге стояли двое: мужчина с надменным выражением лица и женщина с большими тёмными глазами. Морео не успел ничего сказать — только взглянул в её лицо, как слабость вмиг вернулась к нему, а женщина резко повернулась к своему спутнику и, прошептав: «Верлин, это слишком, я пойду», развернулась и быстро пошла прочь. Надменное выражение на лице посетителя сменилось сочувствующим, и он как ни в чём не бывало сказал:

— Привет! Меня зовут Верлин, иногда меня называют Мастер Слов, и Айл-врачеватель попросил меня рассказать тебе о местном распорядке, отвести на завтрак, а потом в наш дом для занятий. Ты готов?

Морео удивлённо смотрел на Мастера Слов, ещё не оправившись от странного поступка женщины. Верлин правильно истолковал замешательство Кошачьего Бога и сказал с усмешкой:

— Да, мы все тут странные, привыкай. Сумасшедший дом, как-никак. И я не собираюсь тратить на тебя всё своё время, так что поторапливайся, Кошачий Бог.

Морео не стал спорить, хоть манера его провожатого была весьма раздражающей. В то же время они находились в реальнейшем, и Кошачий Бог прекрасно видел, как силён этот насмешник.

Верлин подождал, пока Морео оденется и умоется, а затем они пошли по коридорам Дома Радости по направлению к столовой. На ходу Мастер Слов рассказывал ему о расположении зданий, о местных правилах — вроде того, что, какой бы больной сюда ни попал, врачеватели не могли выгнать его и обязаны были лечить. В Дом Радости приходили и шейлиры, и бедняки из рыбацких деревень: талант врачевателя Грави и его учеников был известен далеко за пределами Центральной стороны. Аристократы и купцы, родственников которых спасли в Доме Радости, щедро платили врачевателям, что позволяло содержать больницу. Но главным делом врачевателя Грави были, конечно, «сумасшедшие». Именно те, кого в городе побаивались, а родственники старались забыть об их существовании, находили свой приют в Доме Радости. Тут были и дети, которые казались иностранцами, и люди с неподвижным стеклянным взглядом, и те, кто постоянно смеялся, раскачиваясь, подобно старинной игрушке, и даже те, кого считали агрессивными и опасными там, за пределами больничной стены. Грави не прогонял никого, а благодаря его методу «включённого наблюдения», при котором пациенты жили вперемежку с врачами, ему иногда удавалось вылечить тех, кого считали неизлечимыми…

— Ну, это ты сможешь прочитать в любом справочнике Тар-Кахола, так что лучше перейдём к более интересному, — сказал Верлин, когда они уже шли по тропинкам сада, пленённым яркой сочной зеленью и первыми цветами.

Морео старался не отставать от своего проводника, хотя он всё ещё чувствовал слабость, а от свежего воздуха у Кошачьего Бога вмиг закружилась голова. Тем не менее он с любопытством взглянул на Верлина, ожидая, что же будет «более интересным».

— Многие из тех, кто живёт здесь — обитатели реальнейшего. Одна из теорий нашего Врачевателя Грави состоит в том, что среди тех, кто может попадать в реальнейшее, большой процент составляют люди, которые в реальном не отличается душевным здоровьем. Айл-врачеватель собирал здесь всё новые и новые доказательства своей правоты, а затем понял, что нас незачем лечить. Что с нами можно разговаривать, вместе бродить в реальнейшем, совершать всякие невообразимые вещи, и чтобы хоть как-то упорядочить всё это безумие, создал что-то вроде Университета Реальнейшего, — Верлин бросил короткий взгляд на Морео и усмехнулся: — Господа из столичного Университета со стульев попадали бы от возмущения. Но с нашим Университетом этим замшелым индюкам не сравниться — ты ещё сам увидишь.

Кошачий Бог шёл по дорожкам весенней земли и удивлялся себе: откуда в нём взялись силы выздоравливать? С чего, казалось бы, ему выздоравливать и шагать тут, среди всего этого бесхитростного цветения, слушая невероятную болтовню сумасшедшего? Может, это место так устроено хитрым Грави, что все, попадая сюда, цепляются за свои жалкие жизни и спешат выздоравливать по желанию Врачевателя? Но как Морео ни пытался разозлиться — у него не получалось. Попытки только напрасно отнимали силы. Грави уже заронил в его сознании зёрна сомнения — которые для Морео были семенами надежды.

На завтрак можно было выбрать что-то себе по вкусу: столовая больше напоминала городское кафе, только варить кофе, заваривать чай и мыть посуду нужно было самостоятельно. В длинных шкафах вдоль стен стояли большие банки и коробки с надписями вроде: «овсянка для завтрака», «варенье из больших красных ягод», «соль из моря», «какие-то сушёные травы (кажется, это тимьян) (нет, вовсе не тимьян!)». Мастер Слов, молча кивнув немногочисленным посетителям, повёл Морео за стол у окна, а затем, спросив у Кошачьего Бога: «Чай или кофе?» — исчез за дверью на кухню, так и не услышав ответа. Пока Верлина не было, Морео незаметно посматривал на тех, кто сидел за соседними столами, ожидая увидеть безумцев, пускающих слюни или поливающих друг друга чаем. Но ничего необычного в местных обитателях не было.

Мастер Слов вернулся с подносом, на котором дымились две чашки кофе, стоял большой графин с водой, лежала гора неаккуратных бутербродов с белым сыром и зеленью. «Я хотел сварить тебе кашу как выздоравливающему, но потом пожалел тебя», — сообщил Верлин и пояснил с усмешкой: «Здесь все, кто болеет, должны есть кашу — считается, что это поможет им быстрее выздоравливать и стараться не болеть». «Хитро», — буркнул Морео, который после жизни в подземельях, впрочем, научился есть всё.

— Расскажи мне, какие здесь занятия. Надеюсь, не что-то вроде совместных жалоб неудачников с финальными очищающими объятиями? — Морео начинал понемногу приходить в себя.

— Ну ты даёшь, откуда ты вообще это взял? — фыркнул Верлин.

— Чего только не услышишь, живя в канализации такого города, как Тар-Кахол, — ответил Морео, и Мастер Слов на это только головой покачал.

Закончив завтракать, Морео, под мудрым руководством своего проводника, помыл посуду, и они отправились к зданию, которое в Доме Радости именовали «университетом», хотя оно больше напоминало небольшую школу в каком-нибудь стороннем городке: два этажа, большие комнаты со стульями и диванами, широкие окна и скрипучие лестницы.

«Вот и мы!» — громко сообщил Верлин, когда они зашли в одну из комнат. Морео огляделся, но никого не увидел.

— Здесь никого нет, — сказал он, нерешительно застыв в дверях.

— Ты поразительно наблюдателен, — язвительно усмехнулся Мастер Слов, устраиваясь в единственном кресле — в самом тёмном углу комнаты. — Впрочем, это неудивительно — ты ведь охотник.

Морео не ожидал такого: он взглянул в лицо Верлина, но не смог разглядеть его в темноте, потому что сам стоял так, что яркие солнечные лучи из окна слепили его. Он понял, что никто больше не придёт.

Почувствовав преимущество позиции противника, Кошачий Бог не стал отвечать, а прошёл дальше в комнату и выбрал себе место спиной к окну. Он не в силах был сейчас противостоять кому бы то ни было в реальнейшем, тем более такому, как Верлин. Морео думал только, зачем было устраивать это всё — неужели, чтобы отомстить за Айл-врачевателя? Хотя почему нет — это было бы правильно.

— Нет-нет, вовсе нет! — раздражённо заметил Мастер Слов.

Ну конечно, продемонстрировать чтение мыслей — первейший приём для запугивания в реальнейшем. Только что им всем было надо от него? Кошачий Бог тяжело вздохнул.

— Не драматизируй, всё не так уж плохо. Хотя по части страданий тебе удалось впечатлить даже нашу Мастера Скорби — а это немногим удаётся.

— Мастера Скорби? — машинально переспросил Морео, зная, о ком идёт речь.

— Ты знаешь, — закономерно ответил Верлин.

Так они сидели довольно долго. Кошачий Бог уже мог различить лицо своего противника в темноте — но это ему не очень помогало. Он сидел и смотрел на то, как лучи солнца ложатся на старый пол, оживляя и заставляя петь засохшее дерево.

— Никто больше не придёт, да? — тихо спросил наконец Морео.

— А ты хотел консилиум? — поинтересовался Верлин. — Или, правда, думал, что у нас тут клуб взаимопомощи и бесплатной любви для неудачников?

— Нет, я… — растерялся Морео.

— На самом деле, кто-то может прийти, если захочет. Никогда не знаешь заранее. Это ведь реальнейшее, — снисходительно пояснил Верлин. — Библиотека на втором этаже. Отличная библиотека. И если ты возьмёшься описывать общение с животными в реальнейшем или расскажешь кому-нибудь, мы все будем очень рады. Расскажи про то, как ты впервые почувствовал, что можешь говорить с животными.

— Нет! — испуганно воскликнул Морео. Потому что он прекрасно это помнил, слишком хорошо. И если Верлин будет настаивать…

— Я хочу, чтобы ты… — медленно начал Верлин, и Кошачий Бог по-детски зажмурился, ожидая худшего, — хочу, чтобы ты не делал такое несчастное лицо! — Мастер Слов весело рассмеялся из своего угла.

«Ну всё, это уж слишком! — подумал Морео. — Пользуется моей слабостью, потешается надо мной». Он решительно встал, но тут же пошатнулся, едва не упав. В голове словно запустили что-то тяжёлое в большую хрустальную люстру, и её сверкающие лепестки падали, и падали, и падали на пол с громким звоном…

— Я, пожалуй, пойду в библиотеку, — сказал Кошачий Бог, с отвращением услышав, как жалко звучит его голос.

— Лестница наверх справа от выхода, — пояснил Мастер Слов, с интересом наблюдая, как Морео осторожно идёт по полу, словно переступая через невидимые стеклянные осколки.

4.2.2 Hoc volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas[33]

Проводив Унимо, Тэлли чувствовала пустоту. Привычную уже за два года, бесцветную, беззвучную, «ничего особенного», но от этого не менее мучительную.

Она закрыла булочную изнутри, повесив снаружи табличку «Уехала в отпуск. Завтра вернусь, если не случится чуда», и сидела у окна на втором этаже. Пила терпкий горьковатый чай со зверобоем и смотрела, как мягко клубятся весенние сумерки, стелются у ног вечерних прохожих, как резко и радостно ласточки чертят в долго не темнеющем небе свои узоры, как парит над городом серебристый шпиль ратуши.

Тэлли думала о том, что Унимо, должно быть, уже почти добрался до Мор-Кахола. Она закрыла глаза и попыталась представить его мальчишескую взъерошенную голову и серые глаза в крапинку, похожие на речные камни, и вздохнула: слишком серьёзный и в то же время доверчивый, надо ему быть осторожным — но никто этому не научит, кроме жизни. Тэлифо мысленно попыталась защитить его: она знала, что такое возможно иногда только в реальнейшем, но всё равно верила, что если думать о ком-то и желать ему добра, то с человеком всё должно быть хорошо — по крайней мере в эту минуту. Ещё с детства у неё была такая уверенность, поэтому она часто думала обо всех, кто был ей дорог, а если иногда забывала или засыпала не вовремя, то потом очень расстраивалась и винила себя, если происходило что-то плохое. Сёстры приюта думали, что девочке часто снятся страшные сны, поэтому давали ей мятный отвар и рассказывали на ночь сказки. Теперь вот Тэлифо уже сама научилась заваривать чай и знает множество сказок и почти-волшебных историй. Снова и снова натыкалась она на мысль о том, что пора бы уже с кем-то этим всем поделиться. Тем более что в Тар-Кахольском приюте у неё столько любимцев — выбирай любого и создавай эту тонкую нить настоящей, как в реальнейшем, связи. Хотя правильнее всего будет, конечно, бросить жребий. Тэлли не сомневалась, что сможет заботиться о ребёнке, а то и нескольких, главное было — понять, что она действительно этого хочет, но пока, за все эти два года, она не смогла освободить своё сердце для новой жизни. Не хотела сдаваться. Не могла признать, что теперь уже сама она никогда не будет жить в реальнейшем…

Ну вот, стоило только немного позволить мыслям скользнуть в эту сторону — и всё, от прекрасной, спокойной, доброй Тэлли не осталось и следа. Она всеми силами старалась не думать о том, как удивительно, как великолепно бродить в реальнейшем. Это ощущение неподдельной радости — такой, которую, видимо, мог испытывать творец этого мира, создав апрельское небо и взглянув на него первый раз, — и в то же время страха и отчаяния, огромного, как океан. Тэлли сжала руки в кулаки от бессилия, от того, что не может, как прежде, легко закрывать глаза и открывать уже в реальнейшем, как в удивительном подводном мире, который пленяет каждого, кто родился и вырос на суше. Не может не потому, что силы покинули её, что жизнь в реальном стала казаться ей куда привлекательнее или она боялась всегда непредсказуемых возвращений из реальнейшего — нет, всего лишь потому, что великий Форин так пожелал. «Так я хочу, так я велю, пусть будет по-моему». Тэлли не могла сердиться на Смотрителя — это было всё равно, что сердиться на грозу за то, что она бушует в небе.

Сумерки скатывались к вечеру и сначала белели, а потом окрашивались сиреневым, как будто в молоко по ягодке добавляли чернику. Тэлифо чувствовала себя как в детстве, когда читала под одеялом с маленькой ручной лампой книгу выдуманных историй, ожидая, что в любой момент могут нагрянуть воспитательницы. Этому чувству было почти невозможно сопротивляться. Тэлли ощущала так же реально, как тепло чашки с чаем в своих руках, что всё, имеющее значение в реальности, бледнеет и прячется по углам. Она понимала, что снова нарушает запрет, и прекрасно помнила, что в прошлый раз, когда она скользнула в реальнейшее, ей пришлось спасать ни в чём не повинного Унимо от смертельной опасности. Неизвестно, что случится в этот раз. Но Тэлифо вдруг стало всё равно. Она просто закрыла глаза и открыла их уже в реальнейшем…

Звон ложечки о чашку показался ей оглушительным. Тэлли вздрогнула и поняла, что это трезвонит колокольчик внизу, у двери булочной. «Ну вот, начинается», — обречённо подумала она, потому что случайные люди не смогли бы даже подумать о том, чтобы позвонить в её дверь, пока она этого не захочет. Значит, нужно было идти открывать.

Тэлли не стала спрашивать, кто там, а просто распахнула дверь. И почти не удивилась, когда увидела на пороге городских поэтов — Кору Лапис и Сорела. Некоторое время они просто стояли и смотрели друг на друга: карие, зелёные и голубые глаза смешивались в немом разговоре, — а затем Тэлифо отступила назад, открывая дверь для незваных гостей, и сказала со вздохом:

— Написано ведь, что я в отпуске. Так что пирогов не ждите. Хотя чаю, из уважения к вашим талантам, налью.

Маленькая Кора улыбнулась, а Сорел поблагодарил хозяйку звоном своих колокольчиков.

Тэлли как ни в чём не бывало усадила гостей за столик в углу комнаты, который посетители всегда занимали первым, поставила на огонь чайник, достала свои самые красивые чашки с нарисованными по-детски синими стрижами, сухое печенье, варенье из зеленики и села рядом.

— Ну, в чём именно вам нужна помощь? — спросила Тэлли.

Сорел, непривычный ещё к реальнейшему, удивлённо посмотрел на неё, а Кора понимающе кивнула и сказала:

— Нам нужно спрятаться от птичников.

— И вы подумали, что моя булочная в центре Тар-Кахола — лучшее место для этого, да? — поинтересовалась Тэлли.

Гости смутились.

— Мы подумали, что ты сможешь нам подсказать, где лучше спрятаться, — тихо сказала Кора.

А Сорел вдруг задал вопрос, который интересовал его с тех пор, как Кора объявила, что они идут «к той самой Тэлифо»:

— Тэлли, а как ты можешь быть в реальнейшем, ты ведь…

Кора бросила на своего друга злой взгляд, но Тэлли только усмехнулась:

— Ну да, ведь мне запретил сам великий Форин. Так что лучше вам не рисковать, а то вдруг его гнев упадёт и на вас тоже.

— Ерунда, — решительно сказала Кора. — Тэлли, конечно, мы пришли к тебе, потому что знали, что ты сможешь помочь. Точнее, не сможешь не помочь. Но у нас действительно не было другого выхода. Реальность, к сожалению, никуда не исчезает просто так, — горько добавила юная поэтесса, и Тэлли почувствовала, что она должна сделать всё возможное, чтобы с этими чудаками-поэтами ничего плохого не случилось.

— Я что-нибудь придумаю, — сказала Тэлифо, разливая чай. Мысли её, настроенные опасностью, грозившей двум людям, за которых она теперь чувствовала свою ответственность, работали слаженно, переплетаясь чёткими узорами на полотне возможностей.

В реальнейшем опасность была меньше, но долго находиться здесь было опасно: уже сейчас она видела, какими усталыми и измученными выглядели поэты. Если рассуждать как птичники, то логично было бы предположить, что беглые преступники должны пытаться покинуть город, причём как можно быстрее и дальше — значит, они могли решить, что беглецы отправятся в Мор-Кахол на отходящий корабль. Значит, скорее всего, все капитаны уже получили письмо с королевской печатью и обещанием награды за поимку Коры Лапис. И это же значит, что им ни в коем случае нельзя отправляться в Мор-Кахол, а лучше всего было бы вообще отправить птичников по ложному следу. Но это могло и подождать, главное было понять, что делать сейчас.

В дверь слишком громко и решительно постучали. Так, как стучат те, кто не очень уверен в тёплом приёме. Тэлли, Кора и Сорел переглянулись.

— Это они! — сказал Сорел.

Тэлли только молча поднялась и направилась к двери.

— Что ты делаешь? Не открывай, это же птичники! — сдавленно закричал Сорел, в ужасе пытаясь остановить хозяйку булочной.

— Ты что, не знаешь, что в реальнейшем нельзя не открывать тому, кто стучит в твою дверь? — сощурив свои зелёные глаза, спросила Тэлли.

Кора покачала головой и потянула своего приятеля на место, что-то быстро шепча ему на ухо. Она-то знала, что им оставалось только сидеть и наблюдать.

Тэлли тем временем подошла к двери и так же, не спрашивая, приоткрыла её. Ночной прохладный воздух мгновенно скользнул в булочную, и тени от огня в печи заплясали по стенам.

— Чем могу быть полезна тарни[34] Королевским Птицеловам? — послышался вежливый голос Тэлли.

— У нас королевский приказ, подписанный Мэй-Птицеловом Малумом, об обыске в вашем доме, тари, — послышался решительный голос птичника.

— Я хочу посмотреть, — сказала Тэлли.

Некоторое время было тихо — видимо, Тэлифо изучала королевский приказ.

— Мне очень жаль, тарни, — сказала она, небрежно возвращая королевскую бумагу, — но приказ неверно оформлен, я не могу вас пропустить — это было бы нарушением закона.

За дверью засопели, Кора и Сорел с тревогой переглянулись. Тэлли, как и полагалось в поединке в реальнейшем, была невозмутима.

— Что именно вас не устраивает, тари? — рявкнул один из птичников, разом потеряв своё напускное терпение. Не для того они выслеживали беглецов весь день, чтобы теперь спорить с этой наглой горожанкой. — Вот подпись, вот приказ, вот ваш адрес! Что ещё нужно? Если вы будете препятствовать Королевским Птицеловам при исполнении поручений Сэйлори, вы за это ответите!

— Нет печати! — с радостной улыбкой сказала Тэлли, как будто это был ответ на простую загадку. — Но я, так уж и быть, согласна подождать и не ложиться спать, пока вы сходите и поставите личную печать Сэйлори. Только, мне кажется, Сэйлори не будет доволен, если его разбудят из-за того, что кто-то забыл поставить печать.

Некоторое время за дверью снова молчали. Не так-то легко разговаривать с человеком в реальнейшем, особенно если ты думаешь, что всё происходящее — привычная и знакомая реальность.

Наконец кто-то из птичников не выдержал и, грубо оттолкнув Тэлли, вошёл в булочную. Уставившись на Кору, он застыл в изумлении: это был тот самый шейлир Лейтери, который, видимо, уже оправился от злополучной ночи в «Поэтиксе». Кора Лапис только сочувственно посмотрела на него, поскольку она уже видела лицо Тэлифо, которая, едва не ударившись в стену, стояла теперь около двери и смотрела в затылок птичнику.

— Никто из самоуверенных дураков, которые думают, что сильнее всех, не смеет хватать меня. И никто на свете не смеет врываться в мой дом и угрожать моим друзьям, — медленно проговорила Тэлли.

На лице птичника промелькнул ужас: ему показалось, что он опять очутился в том тёмном зале с сумасшедшей поэтессой. Он обернулся и смотрел теперь в лицо Тэлифо, не узнавая в ней ту булочницу, которая открыла дверь. Его товарищ почему-то не спешил прийти на помощь, а топтался снаружи.

— Я хочу, чтобы вы убрались из моего дома, по дороге в резиденцию птичников съели свой приказ без печати, а потом доложили своему начальнику, что в доме булочницы Хирунди никого не обнаружено, — сказала Тэлли. И, сощурив глаза ещё больше и смотря теперь прямо в лицо шейлиру Лейтери, добавила: — И чтобы каждую ночь тебе снилось, как в твой дом врываются разбойники и убивают всю твою семью. Каждую ночь, пока тебе не надоест врываться в чужие дома.

Кора и Сорел не успели заметить, как Тэлли медленно сползла по стене на пол. Когда они подбежали к ней, то оба птичника исчезли и об их визите напоминал только ветер из открытой двери, который, как радостный пёс, носился между столами. Сорел поспешно закрыл дверь на засов, а Кора опустилась на пол рядом с Тэлифо и положила её голову к себе на колени.

— Она… она жива? — шёпотом спросил Сорел.

Кора кивнула.

Они осторожно положили Тэлли на лавку рядом в углу, подложив под голову зелёный плащ Коры и укутав её длинным плащом Сорела.

Тэлли пришла в себя довольно быстро. Она огляделась и, убедившись, что её гости в безопасности, улыбнулась:

— Реальнейшее для меня теперь — как вино для трезвенника.

Кора и Сорел с благодарностью смотрели на свою спасительницу.

— И тем не менее вы сами видите, что здесь не вполне безопасно, — сказала она, с трудом поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но нельзя было терять время.

— Где лучше всего спрятать дерево? — спросила Тэлли, задумчиво стоя посреди комнаты.

— Ну Тэлли, в лесу, конечно! — хмыкнул Сорел.

— Хорошо, — серьёзно продолжила она, — а где лучше всего спрятать обитателя реальнейшего?

Кора понимающе взглянула на Тэлли и стала надевать плащ.

— Куда мы идём? Неужели нельзя объяснить? — возмущённо спрашивал Сорел, не успевший ещё оправиться от явления птичников. Но он тоже надел плащ, и все трое, скрываемые темнотой и волей троих людей реальнейшего, вышли из дома.

А наутро жители Тар-Кахола обнаружили на Стене Правды свежую надпись:

Птичники нашего короля

врываются в наши дома,

забирают наши тела

и души. Слушай,

слушай, слушай:

грядёт беда!

Глава 5

5.1 Realibus

5.1.1 Caelum, non animum mutant, qui trans mare currunt[35]

Унимо сидел на скамейке и наблюдал, как флейтист на «Люксии» сначала о чём-то долго говорил офицером, а затем, пожав ему руку, в сопровождении матросов спустился в трюм. В день отплытия это с большой вероятностью означало, что слепой музыкант решил отправиться в морское путешествие.

Остывший кофе с молоком капал из стакана на тёплые камни набережной, но Ум-Тенебри не замечал этого: он смотрел только на палубу «Люксии», и вся его бравада таяла, словно кружево морской пены на береговом валуне. Хотелось расплакаться и закричать, что это нечестно. Встать и идти подальше от этого всего, сердито пиная не успевшие отскочить с дороги мелкие камешки. Но Унимо только сидел, потерянно смотря вдаль, пока изображение парусника не стало расплываться.

— Красивый, правда? — послышался голос, от которого Нимо вздрогнул, выронил стакан с кофе и вскочил со скамейки.

Говоривший испугался не меньше: он во все глаза смотрел на дёрганного мальчишку. С клочковатой бородой и серебряными серьгами в ушах, он напомнил Силура. Но, приглядевшись, Унимо увидел, что между ними было совсем мало сходства. У незнакомца был добрый, хоть и немного рассеянный взгляд.

— Извини, не хотел тебя пугать. Извини, — смущённо пробормотал он. — Обычно я прихожу сюда ночью. Ночью никого нет. Ночью пусто. Никому не мешаю. Тут лучше всего видно корабли. И эти огни в море, очень красивые. Но сейчас не ночь, не ночь, я всё перепутал! — незнакомец схватил себя за волосы и стал качать головой — казалось, он уже не замечал Унимо.

— Ничего страшного, тут хватит места, — приходя в себя, вежливо ответил Ум-Тенебри, отодвигаясь на край скамейки.

Незнакомец больше не пугал его, хотя было ясно, что он не в себе. Он с благодарностью взглянул на Унимо, как будто тот правда сделал ему какое-то одолжение, и устроился на скамейке, сгорбившись и подперев подбородок руками. Унимо почувствовал запах вина.

— Эта скамейка — лучшая для того, чтобы наблюдать, как возвращаются корабли, — тихо сказал незнакомец. — Ты ведь тоже это понял, да?

Унимо пробормотал что-то утвердительное. Он не очень любил случайные разговоры, общение с незнакомыми людьми было для него не таким простым делом. Но «сумасшедший моряк», как про себя прозвал незнакомца Ум-Тенебри, почему-то вызывал желание поддержать разговор. Впрочем, как часто бывает при разговоре трезвого с пьяным, говорить ничего особо не приходилось — в основном слушать.

«Моряк» удивлённо посмотрел на успевшее уже высоко подняться ясное весеннее солнце, ещё обрамлённое утренней морской дымкой, как будто, и правда, удивляясь тому, что наступил день, и сказал:

— Когда-то давно, в молодости, — при этих словах Унимо посмотрел на незнакомца, которому, несмотря на бороду, нельзя было дать больше тридцати лет, — я знал одного синтийца. Он приезжал к нам торговать парусиной. У него была своя мастерская в северной части города. Ну так вот, мы как-то случайно познакомились с ним. Не помню даже, как… ну, не важно, потом он стал рассказывать мне всякие странные вещи. Он учил меня своим синтийским премудростям. Но я тогда не совсем понимал, что это. Я думал, что старик синтиец просто чудак. Ну, так все думали. Так вот, он говорил, когда мы с ним, бывало, сидели и смотрели на закат или восход солнца. Говорил, что можно научиться дышать солнечным светом, вдыхать все эти золотистые частицы вечного сияния, которые струятся над морем, это тепло, эти сверкающие брызги, и что если этому однажды научиться, то потом солнечный свет всегда будет в тебе. Внутри то есть. Вот здесь, — он постучал по груди. — И этот старик, мне кажется, умел так делать. А у меня, сколько я ни пробовал — ничего не получалось. Ну, теперь уже и не нужно, — незнакомец вдруг скомкал свой рассказ и опустил голову.

Унимо слушал молча, смотря на незнакомца, и боковым зрением заметил, что над морем поднялись чайки, которые до этого мерно покачивались на волнах у берега.

— Видишь, — поднял голову мор-кахолец, — они часто кружат тут, потому что рыбаки вон там, на скалах, выбрасывают рыбьи головы и всё то, что попало в сети, но нельзя продать.

Как будто услышав эти слова, чайки стали издавать свои жалобные кошачьи вскрики.

— Вот так они всегда кричат, когда я прихожу. Мне кажется, что они всё хотят рассказать мне, как умер мой мальчик, — он снова посмотрел вниз, туда, где на камнях ещё оставался след от разлитого кофе.

Ум-Тенебри почувствовал, что сердце его сжалось, — видимо, именно это чувство испытали те, кто впервые произнёс слово «жалость», — и беспомощность: он ничем не мог помочь этому человеку, не знал даже, что ему сказать. Вспомнил Тэлли и подумал, что она точно знала бы, что делать. Но Тэлли рядом не было, поэтому он просто тихо сидел рядом с этим одетым горем человеком.

— А ты почему сидишь здесь один? — наконец сказал незнакомец.

— Я хотел попасть на «Люксию», — отозвался Унимо, неопределённо взмахнув рукой в сторону причала, где на палубе фрегата уже суетилось около десяти матросов.

— На «Люксию»? — удивлённо поднял брови «моряк». — Неужели у тебя всё так плохо? Даже я пока не решаюсь отправиться с Просперо к Окло-Ко.

Казалось, что незнакомец вдруг протрезвел и с ужасом смотрел на собеседника. Это было не очень-то приятно.

— Мне нужно попасть на один остров, — угрюмо сказал Унимо. — А что не так с «Люксией»? Это ведь хороший корабль?

— Да, отличный, — мрачно ответил «моряк», — только в команду капитан набирает исключительно тех, кто отчаялся и потерял всё на берегу. В прошлый заход я почти записался матросом, но в последний момент напился и опоздал к отплытию. Думаю, кто-то обо мне позаботился.

Серые с чёрными точками глаза смотрели изумлённо, а затем сузились, совсем как глаза Тэлли, когда она сердилась, и Ум-Тенебри сказал:

— Ну, тогда это мне подходит. Думаю, я вполне отчаялся.

Сказал — и сам удивился своей наглости. Как он может говорить об отчаянии человеку, потерявшему сына? Впрочем, его-то отец выкинул сына из жизни добровольно и вряд ли горевал об этом. Подумав эту очевидную злорадную ложь, Унимо снова удивился и ужаснулся самому себе. Он представил, как иногда делал в таких случаях, что резко и сильно ударяет себя по голове — и почти почувствовал боль.

Незнакомец тем временем смотрел на него сочувственно и, кажется, даже отвлёкся от переживания своего горя. Он вдруг стал рыться в карманах огромной куртки (а, надо сказать, карманов у него было, как у какого-нибудь чёрного торговца из Тёмного города) и извлёк какой-то маленький предмет, весь в налипших на него крошках, опилках, нитках. Когда «моряк» протёр улов, тот оказался ручным компасом.

— Вот, — с крайне довольным видом произнёс он, протягивая находку Унимо, — так у тебя будет хотя бы верное направление.

Ум-Тенебри взял протянутый ему компас и почувствовал в руке холод металла. Во внутреннем круге были вырезаны румбы и буквы, соединённые линиями наподобие остроконечных украшений, которые дети мастерят на День Падающих Звёзд, а снаружи, на внешнем корпусе, пристроился треугольник солнечных часов, напоминающий плавник акулы.

Маленькая стрелка, поколебавшись немного от путешествия из рук в руки, уверенно замерла.

— Спасибо. Надеюсь, он показывает туда, куда мне нужно, — улыбнулся Унимо, вспомнив одну из легенд Морской стороны, — иначе напрасно дарить мне такой чудесный предмет: я ничего не смыслю в навигации.

Незнакомец только фыркнул:

— Ну, эти штучки оставь для этих чудаков из Морской стороны. Мы, мор-кахольцы, доверяем своим рукам и своим глазам.

Нимо невольно улыбнулся: у самого этого гордого мор-кахольца руки заметно дрожали.

— Так что стрелка, конечно, указывает на север. И где бы ты ни оказался, хоть в пещере самой Окло-Ко, она всегда будет указывать на север. И если я правильно понял, какой остров ты ищешь, то при таком ветре, — тут незнакомец повернул голову, как будто для того, чтобы лучше услышать ветер, — ровно через десять дней после отплытия тебе нужно будет взять шлюпку и грести на север до тех пор, пока не увидишь маяк. Если вдруг потеряешь компас, то при ясной погоде найди на небе ковш, вроде тех, которым молочницы разливают молоко по кувшинам, и от самого ковша, от отрезка его глубины в стороне от ручки, отмерь расстояние в пять раз большее, чем глубина ковша — увидишь Северную звезду, на которую тебе и нужно плыть.

И снова первому встречному оказался известен его замысел. Унимо подумал, что ему это совсем не нравится. Но он был рад, что теперь у него появился хоть какой-то план действий на корабле, — он ведь рассчитывал на помощь одноглазого матроса, — и шанс справиться без Силура.

— Хотя я не представляю, как тебе удастся уговорить капитана Просперо дать тебе шлюпку, — пробормотал «моряк». Который теперь отнюдь не казался Нимо сумасшедшим.

— Спасибо, — сказал Ум-Тенебри, сжимая в руке компас и добавил, поднимаясь со скамейки: — Мне, наверное, пора уже идти. Сегодня последний день.

— Боишься не успеть? — насмешливо поинтересовался незнакомец. Теперь он не казался Унимо даже немного пьяным, и на мгновение в его голове промелькнула тревожная мысль о том, что этот моряк заговорил с ним не случайно. — Если не успеешь, приходи в таверну «Морской ёж» и спроси старика Гривела — это я — можешь жить со мной, у меня двухэтажный пустой дом в центре, места хватит, да и мне будет не так тоскливо там.

Унимо только грустно улыбнулся и покачал головой, хотя жалость к этому молодому старику снова коснулась его сердца.

— Спасибо за компас! — ещё раз поблагодарил он на прощание.

— Компас, — грустно поправил его Гривел, оставаясь сидеть на скамейке в одиночестве.

Унимо улыбнулся в ответ и зашагал по крутой дороге вниз, к берегу, где на причале его ждала неизвестность. Оттого что он сжимал маленький латунный компас в руке, тот нагрелся и теперь, казалось, сам излучал тепло. «В любом случае я всегда буду знать, где север, — подумал Нимо, — и ещё буду знать, к кому нужно будет зайти, как только я когда-нибудь вернусь в Мор-Кахол».

«Если вернусь», — мрачно додумал он, когда «Люксия» уже возвышалась над ним всем великолепием точного переплетения своих снастей, аккуратно укатанных парусов и реющего на ветру тёмно-синего флага. На юте, как и полагалось, был вывешен пурпурно-травяной флаг Королевства — флаг, который должен был поднимать любой корабль, заходящий в порт Мор-Кахола, а вот тёмно-синее полотно не соответствовало ни одному государству и было выдумкой капитана Просперо. Говорили, что он отказался ходить под флагом Шестистороннего и каким-то невероятным образом выторговал себе право поднимать на грот-мачте свой собственный знак.

Вблизи матросы уже не казались муравьями, но они так же деловито и ловко перемещались с берега на палубу и обратно по шатким сходням и крутому трапу, видимо, в последних приготовлениях к отплытию. Праздно любопытствующих на причале хватало, поэтому Унимо мог рассматривать команду «Люксии», не привлекая особого внимания. После слов Гривела он внимательно вглядывался в их лица и, действительно, замечал в них какую-то общую обречённость. Напрасно голос разума подсказывал, что это может быть всего лишь «эффект смотрящего»: когда человек видит то, что, как он думает, он должен увидеть.

Унимо стоял, не в силах хоть что-нибудь предпринять, и тихо поддавался панике. Ему всегда было трудно идти куда-то, где нужно разговаривать с людьми, что-то объяснять, а временами подобная перспектива вообще вводила его в ступор, как тогда на причале Мор-Кахола. Какие-то люди задевали его, стремительно проходя мимо, и от этого ощущение заброшенности и неуместности сделалось физически ощутимым.

По счастью, в это время коренастый мужчина в странном костюме, который представлял собой сочетание щегольского сюртука и матросских широких штанов, заправленных в грязные сапоги, спустился с трапа «Люксии» на берег, забрался на деревянный ящик и, перебирая в руках мятые бумаги, в которые он и не посмотрел ни разу, стал зычным голосом созывать желающих вступить в команду фрегата. «Лорни[36] и тарни! — кричал он на радость портовым оборванцам. — У вас есть последний шанс записаться в команду на уникальный корабль, единственный и неповторимый фрегат Свободного флота, и отправиться в незабываемое путешествие за своей мечтой на край моря! Если ваша жизнь потеряла смысл, если ваши дни унылы и похожи один на другой, то путешествие с нами — как раз для вас! Не сомневайтесь в свои силах: мы всему научим. Главное и единственное — это ваше искреннее желание! Ну же, смелее!»

Тут Унимо резко шагнул вперёд, как будто его кто-то подтолкнул, и оказался прямо перед глазами зазывалы.

— Желание… у меня есть желание, — произнёс он, задирая голову.

Моряк смотрел на него сверху вниз во всех возможных смыслах — изучал, как какое-нибудь насекомое, и вся эта сценка немало забавляла портовую толпу. Наконец зазывала скривил рот в приветственной усмешке и произнёс:

— Это прекрасно, молодой тар! Или, может быть, лори? — вкрадчиво переспросил он, на что Унимо слишком поспешно замотал головой. — В любом случае там, — мужчина указал рукой за спину, — это не будет иметь никакого значения. Ещё одна формальность: есть ли у вас родственники, которые могли бы предъявить претензии относительно вашей судьбы?

Нимо снова помотал головой, чувствуя, что начинать что бы то ни было с обмана — всегда плохой знак. А тем более думать о чём-то, как о дурном знаке, но ничего не мог с собой поделать.

— Отлично, тогда заполните это, — сказал моряк, протянув Унимо смятый лист бумаги, а затем принял даже какой-то торжественный вид и произнёс: — И, наконец, последняя формальность. Пока вы ещё на берегу. Кстати, скажите, молодой тар — как ваше имя?

Ум-Тенебри хотел придумать себе другое имя (и даже какое-то придумал), но под взглядом этого человека смог произнести только своё настоящее имя.

— Тар Унимо, так вот, я хочу узнать у вас, пока вы ещё пребываете на берегу душой и телом: является ли ваше желание путешествовать с нами свободным и искренним?

Почти без дрожи в голосе Нимо ответил: «Да», — и услышал над собой приветственное:

— В таком случае добро пожаловать на борт!

Моряк, который представился как «боцман Дажден», сам повёл Унимо на корабль, словно только его одного и ждал, выходя на берег и выкрикивая свои призывные речи. Он шёл так быстро, что Нимо с трудом поспевал за ним. А уж когда боцман ловко сбежал на палубу, то смог даже остановиться и полюбоваться, как новоприобретённый матрос неловко спускается по длинному и почти отвесному трапу.

— Итак, матрос Унимо, — начал Дажден, скрестив руки на своей широкой груди и уставившись на новичка, — теперь вы — часть нашей команды. Это большая честь для каждого, и я надеюсь, что вы будете ей соответствовать.

Произнося эти напыщенные слова, он не переставал наблюдать за Унимо, который стоял среди снующих по своим делам моряков и старался только не поддаваться панике.

— Да, Мэй-боцман, — сказал он.

— Вот и отлично, — кивнул Дажден и вдруг, резким движением выбросив вперёд руку, ухватил за плечо пробегающего мимо мальчишку, как лягушка — пролетающего мимо комара.

— Куда это ты так спешишь, юнга Кинли?

На вид ему было столько же лет, сколько и Нимо. С недовольным видом пробурчав что-то вроде «никуда», мальчишка поглядывал то на боцмана, то на своего сверстника.

— Вот и отлично: значит, ты сможешь показать нашему новому матросу, как тут всё устроено, и рассказать обо всём, о чём ему надлежит знать — так, как если бы от этого зависела и твоя жизнь тоже.

Кинли кивнул на это странное распоряжение, и боцман Дажден стремительно исчез — Унимо даже не успел понять, в каком направлении, поэтому стал вертеть головой. В этот же момент он вдруг понял, что стоит теперь не на твёрдом берегу, а на нескольких слоях дерева, под которыми — живая подвижная глубина.

— Не суетись и не верти головой понапрасну — а то быстрее потонешь, вот тебе первое правило, — со вздохом сказал Кинли, и Нимо посмотрел на своего инструктора.

Он был небольшого роста, но шире в плечах, чем Унимо. Его лицо, руки и босые ноги покрывал неровный загар, светлые волосы были такими, как будто их не один раз вымачивали в солёной воде, а потом выставляли сушиться на солнце.

— Долго ещё будешь пялиться на меня? — недовольно спросил Кинли. — Скажи лучше, как твоё имя, несчастный?

— Унимо, и я не несчастный, — сказал Ум-Тенебри.

— Угу, ну да. Наверное, прямиком из столицы? — продолжал выспрашивать мальчишка.

— Какая разница? — нахмурившись, произнёс Унимо. Такая бесцеремонность со стороны сверстника начинала раздражать его.

— Конечно, никакой, — усмехнулся Кинли. — Ну хорошо, давай я тебе тут расскажу и покажу, что пригодится первое время, а ты спрашивай, если что.

Унимо с готовностью кивнул, и они отправились в путешествие по всему кораблю: от юта до бака, от марсовой площадки до трюма с матросскими гамаками.

Несмотря на несколько презрительный взгляд, юнга выполнял поручение боцмана добросовестно и рассказывал обо всём, что они видели на пути — так, что у Нимо почти сразу же разболелась голова от множества новых слов. Удивляясь себе, он не испытывал страха, когда проводник потащил его на мачту: погода была ясная и солнечная, корабль почти не качался на волнах, и Ум-Тенебри забрался по вантам на марсовую грот-мачты довольно быстро. Конечно, он не мог делать это так же ловко, как Кинли, и чрезмерно аккуратно соблюдал сообщённый ему на ходу принцип «трёх точек опоры», обеспечивающий не быстрое, но безопасное перемещение, а, забравшись по путенс-вантам, излишне крепко вцепился в борт деревянной марсовой площадки, но всё равно, для первого раза это было неплохо. Даже язвительный Кинли бросил только что-то вроде: «Выше, до брам-рея, забираться не будем — хватит с тебя на первый раз».

Унимо молча выслушивал объяснения юнги, изредка задавая вопросы. Он старался всё запомнить, хотя и надеялся, что эти знания не пригодятся ему больше десяти дней. Ему было неуютно постоянно ощущать вокруг себя людей, многие из которых уже рассматривали новичка c выражениями лиц в вариациях от презрительного до снисходительно-понимающего. Слушая про морские премудрости, Унимо успевал отмечать, что да, все те, кто был на корабле у Просперо Костина, имели как будто какую-то общую тайну, общий повод для беспокойства — и скрывали его в трюмах своих привычных к невозмутимым усмешкам физиономий.

— Ну вот и всё, — сказал Кинли, когда они с Нимо остановились на главной палубе, у борта, обращённого к морю, — теперь ты всё знаешь.

И широко улыбнулся в ответ на полный сомнения взгляд новичка. Спохватившись, Унимо всё же сказал:

— Спасибо.

Юнга снова улыбнулся.

— Да не за что. Осталось только показать, где ты будешь спать, — сказал Кинли и, оглядевшись, добавил: — Только мне сейчас нужно ненадолго отлучиться. А ты посиди пока здесь, чтобы не путаться под ногами, хорошо? — с этими словами он указал на широкий деревянный планширь рядом с огромным, больше человеческой головы, просмолённым юферсом.

Унимо кивнул и, ухватившись за вант-путенс, послушно забрался на планширь.

Когда Кинли скрылся в неизвестном направлении, Унимо, прислонившись щекой к нагретому дереву, стал разглядывать людей на палубе и думать, что всё начиналось не так уж плохо. По крайней мере, слова Силура о том, что в матросы берут кого попало, оправдывались. Вряд ли с ним стали бы возиться, показывать корабль, если бы собирались оставить на берегу. О том, что он будет делать спустя десять дней в море, Унимо старался не думать…

— Так-так, надеюсь, это не ты — наш новый матрос? — от этого голоса, прозвучавшего где-то над ухом, Унимо вздрогнул и резко обернулся, ударившись головой о вант-путенс.

С полуюта по трапу спускался моряк невысокого роста, с неприметным лицом, длинными и узкими, как линия горизонта, губами, придававшими ему неприятный вид, и цепким взглядом зелёно-синих глаз. На его плечи был небрежно наброшен чёрный сюртук с отрезанными пуговицами, а белая рубашка с кружевами — местами, впрочем, оторванными — была застёгнута на все петли, несмотря на тёплую погоду и пригревающее дневное солнце.

Нимо молча смотрел на него, чувствуя, как во рту мгновенно пересохло. Он попытался найти взглядом Кинли, но мальчишки нигде не было.

— Изволь отвечать, когда к тебе обращается капитан, — с улыбкой произнёс Просперо. Его улыбка стала ещё шире, когда он заметил мелькнувший в глазах Унимо ужас.

Ум-Тенебри неловко сполз с планширя и стоял теперь на палубе рядом с капитаном.

— Меня… меня наняли сегодня, Мэй-капитан, — сказал он. — Меня зовут Унимо.

— Значит, всё-таки ты наш последний матрос, — задумчиво произнёс Костин, смотря вдаль, в сторону моря. И вдруг он уставился прямо на Нимо и резко проговорил:

— И ты думаешь, что правила на тебя не распространяются, да?! Что ты можешь сидеть на планшире на виду у всей команды, как бывалый моряк?

— Нет, Мэй-капитан… я… я не знал… мне сказали сесть здесь и подождать, — пробормотал Нимо, начиная понимать, почему Кинли так быстро исчез.

— Кто же тебе сказал? — притворно спокойно спросил капитан.

Унимо молчал. Он понял, что не станет говорить про Кинли, и удивлялся про себя, почему. «Потому что я — не Кинли», — гордо подумал Нимо. Капитан тем временем всё больше хмурился.

— Я… я не запомнил, Мэй-капитан, — сказал Ум-Тенебри, опустив голову и рассматривая гладкие и светлые от частого мытья деревянные доски палубы.

— Так-так, — голос капитана теперь не оставлял ни малейшего сомнения в том, что Просперо в бешенстве. В голове Унимо возникли все те истории, которые он слышал о безумном капитане, и он ощутил неприятное прикосновение страха — как будто за шиворот кто-то вылил что-то холодное и липкое. — А если бы тебе сказали прыгнуть за борт, ты бы прыгнул?

В детстве Нимо не раз слышал разные варианты похожего предложения — призванного, вероятно, отучить детей от бездумного послушания взрослым, которые часто делают куда больше глупостей.

— Нет, Мэй-капитан, — сказал он, для убедительности покачав головой.

— А вот и не так! — торжествующе воскликнул капитан. — Если это тебе скажу я, то ты прыгнешь.

Сценка на палубе сразу же привлекла внимание проходящих мимо или работающих поблизости моряков. Они не решались открыто глазеть на несчастного матроса и капитана, но у многих вдруг нашлись дела на главной палубе, и Унимо чувствовал их бросаемые вскользь взгляды, полные неожиданного злорадства. Краем глаза он с удивлением заметил девушку, которая быстро пересекла палубу, не поднимая головы с длинными волосами, но не был уверен — не привиделась ли она ему.

Нимо не знал, что отвечать, поэтому просто стоял и ждал, не решаясь взглянуть в лицо капитана.

— Сообщаю тебе, матрос Унимо, — сухо начал Просперо, — что на «Люксии» запрещено сидеть на планшире, даже когда корабль стоит в порту, что бывает, к счастью, редко. Это ясно?

— Да, Мэй-капитан, — с готовностью ответил Унимо. Появилась надежда, что всё это закончится обычной для всякого рода начальников театральной демонстрацией своей власти, а их подчинёнными — трепета и послушания.

— Хорошо, тогда залезай на планширь и прыгай за борт, — спокойно продолжил Просперо, — поскольку ещё одно правило состоит в том, что слово капитана здесь — закон. И если тебе это не нравится, то пока ещё есть трап с другого борта.

Тут Унимо посмотрел на капитана, и внезапно его лицо показалось похожим на лицо Скрима в ту ночь, когда он принёс письмо от отца. Это сходство явилось настолько неожиданным, что Ум-Тенебри застыл, с безотчётной наглостью рассматривая Просперо Костина.

Было очевидно, что капитан испытывает его, проверяет на что-то. Но как правильно вести себя с этим великолепно владеющим собой безумцем — было совсем не ясно. Может, он проверяет, настолько ли глуп или труслив Унимо, чтобы прыгать в воду — или, действительно, слепое подчинение сумасбродному капитану было условием существования на этом корабле. Но если он так и будет стоять молча и хлопать глазами, то его наверняка вышвырнут с «Люксии» — а допустить этого Ум-Тенебри не мог.

Безнадёжно было пытаться собрать метущиеся от страха мысли и принять правильное решение — следовало делать что-то, и Унимо подумал, что лучше всего сделать что-то неожиданное для самого себя. Поэтому он улыбнулся через силу, неожиданно ловко забрался на планширь, посмотрел на капитана сверху вниз и сказал:

— Как скажете, Мэй-капитан. Да я и сам хотел искупаться.

Несмотря на то, что солнце припекало, вода, конечно, оказалась очень холодной — как и должна была быть ранней весной. Унимо не мог считать себя первоклассным пловцом, но держался на воде он достаточно уверенно: его отец, в отличие от многих других шейлиров, которые считали плавание бесполезным умением, каждое лето возил своего сына на разные озёра и реки Центральной стороны, где они оба проводили немало времени в прохладной воде. Поэтому, оказавшись в море, Унимо быстро вынырнул, покрутил головой в поисках ближайшего берега, в несколько сильных гребков добрался до пристани и выбрался, уцепившись за большое ржавое кольцо для швартовки. На воздухе стало совсем холодно, но он старался не стучать зубами, приближаясь к трапу «Люксии», откуда на него уже глазели десятки лиц. Зеваки на берегу тоже не остались равнодушными к такому зрелищу. Вид у него был весьма жалкий: он шёл, оставляя мокрые следы на камнях пристани, волосы закрывали лоб и липли к лицу. Приняв как можно более невозмутимое выражение лица, он зашёл по трапу на борт «Люксии», тут же встретившись с ухмыляющимся капитаном.

— Рановато ещё для купания, — произнёс тот и, оглянувшись и увидев замершего Кинли, распорядился: — Покажи ему, где взять сухую одежду, напои горячим чаем и смотри, чтобы он не заболел: матросы с воспалением лёгких мне не нужны.

Кинли кивнул, стараясь не встречаться взглядом с Унимо. Так они вдвоём спустились в трюм, где Ум-Тенебри поразился тесноте, количеству гамаков, которые были развешаны так плотно, что, казалось, если матросы займут все, то они просто не поместятся, темноте и запаху множества людей, живущих в тесном помещении.

Юнга исчез где-то в тёмном углу и вернулся с ворохом одежды.

— На вот, переоденься, — буркнул он, протягивая одежду Унимо. Если он и был рад, что его шутка так блестяще удалась, то не подавал виду.

Ум-Тенебри переоделся в широкие штаны и тёплую куртку на пуговицах — поношенную, но чистую, — а свою одежду, по указанию Кинли, развесил под баком, где лежали старые швартовые и серые стопки запасной парусины.

Потом юнга повёл своего подопечного в тёмное помещение в другой стороне трюма, где оказались длинные столы и скамейки, а за небольшой перегородкой — множественные приспособления для приготовления пищи. Сидевшие за одним из столов матросы мрачно посмотрели на мальчишек. Не обращая на них внимания, Кинли велел Нимо сесть за стол, а сам ушёл и скоро вернулся с двумя чашками чая и металлической тарелкой с сухарями из белого хлеба. Поставив одну чашку перед Унимо, он порылся в карманах и вытащил какой-то маленький свёрток.

— На вот. Это мёд из Лесной стороны. Он твёрдый, как камень, но его можно бросить в чай. Здорово помогает от простуды, — сказал Кинли, протягивая мёд Ум-Тенебри.

Нимо с удивлением взглянул на юнгу и поблагодарил, думая, что этот шутник-юнга, скорее всего, действительно не притворяется, и он сумел найти на корабле первого приятеля.

В тот же день вечером Унимо уже участвовал, вместе с другими матросами своей вахты, в отплытии из Мор-Кахола. Видел, как отдают швартовые, и бежал вместе со всеми брасопить реи и раздавать горденя. Когда фрегат наконец расправил свои крылья-паруса и, поймав попутный ветер, всё удалялся от берега, Унимо смог даже полюбоваться вечерним ясным горизонтом с одной стороны и далёкими теперь трепетными огоньками мор-кахольских домов, которые постепенно растворялись в серебристой взвеси морского вечера.

Про эпизод с купанием ни Кинли, ни кто-либо другой на корабле не вспоминал, но Унимо с ужасом думал, что капитан теперь точно запомнил его — и старался не попадаться ему на глаза лишний раз. В остальном жизнь на фрегате оказалась не такой ужасной, как себе представлял Ум-Тенебри: бытовые неудобства и вечная тошнота скрадывались надеждами на краткость путешествия, а также перебивались постоянными мучительными мыслями о том, что делать через десять дней.

Дня через три Унимо окончательно привык к морскому распорядку и понял, как моряки могут проводить так долгие месяцы: на то, чтобы думать посторонние мысли, совсем не оставалось времени. В этом смысле жизнь на корабле напоминала мыслительные упражнения мудрецов Синтийской Республики, о которых Нимо читал в библиотеке своего отца. Смена вахт, мелькание человеческих лиц, постоянное недосыпание и усталость, море, с видимым равнодушием катящее свои волны, разрезаемые прихотью горстки людей на борту корабля, постоянно изменчивый ветер — всё это неизбежно настраивало на принятие мира как он есть. Людям деятельным и не склонным полагаться на судьбу это могло бы показаться тягостным, но имело, определённо, своё очарование. Вместе с тем фрегат был неплохой метафорой жизни в обществе: человек перемещается по коварным, но прекрасным, особенно на горизонте, волнам мира, имея определённую, так или иначе принимаемую всеми цель, которая определяет курс корабля и, как правило, озвучивается признаваемым всеми капитаном. А ещё каждый член команды — от первого помощника до матроса — имеет свою собственную цель, которая может быть абсолютно какой угодно — до тех пор, пока она не мешает ему выполнять свою роль в слаженном механизме парусника.

К слову о целях и капитане: в один из дней своего плавания Унимо услышал рассказ, — являющийся, видимо, местной легендой, — о том, как после посещения одного из дальних морских королевств, в котором все вопросы обсуждают на собрании делегатов жителей и, говорят, прекрасно обходятся без правителей, на борту начал назревать бунт. Точнее, до открытого противостояния не дошло, но офицеры и некоторые из матросов кидали намёки и двусмысленные замечания и смотрели на капитана так, как будто впервые его видели. Капитан Просперо тогда, как только они вышли в море, заявил своей команде, что по приглашению присутствовал на собраниях жителей королевства и нашёл превосходным их способ управления, поэтому предлагает всем немедленно перенять его. Надо ли говорить, что команда была немало удивлена таким предложением, но перечить капитану никто не стал. Все хоть немного значимые решения предлагалось обсуждать на общем собрании моряков, все различия упразднялись, и капитан первый демонстративно переселился в трюм, к большому неудовольствию матросов. Хотя на первом же собрании приняли единогласное решение о том, что капитан, его помощники и боцман, как самые опытные в морском деле, ради общего блага обязаны управлять кораблём — но курс и решения по другим важным вопросам будут определять все вместе после обсуждения. В итоге, когда разыгралась сильная буря и нужно было выбрать такой курс, чтобы спастись, моряки перессорились и чуть было не поубивали друг друга раньше, чем это сделает шторм. После этого случая на общем собрании было единогласно решено передать всю власть капитану — и всё стало как прежде.

«Он надул нас, этот хитрец»,  — сокрушённо качал головой старый матрос рассказчик, а Унимо, читавший старокахольских философов, улыбнулся наглядности этой истории и в очередной раз подумал, что Просперо Костин вовсе не такой сумасшедший, каким хочет казаться.

Слушая рассказы моряков, в которых реальность переплеталась с рассказами о птицах с человеческими голосами, Унимо убедился, что каждый здесь имеет свою собственную цель, которая часто совершенно чужда окружающей действительности, и причудливое переплетение этих миров составляло удивительное поле для наблюдений.

В целом, отношения с командой у него сложились неплохие: никто не приставал с расспросами, — личное пространство тут весьма уважалось, — общая работа объединяла, а умение признавать свои ошибки и старательность оберегали его от излишних насмешек над новичками и гнева начальства. Но неизменно приближался десятый день.

Как и предсказывал Гривел, ветер в начале плавания был по большей части попутный, и «Люксия», покинув залив Сольар, довольно быстро двигалась в сторону Синтийской Республики, приближая Унимо к цели путешествия — и одновременно к непреодолимой сложности её достижения.

Вечером восьмого дня Унимо сидел на баке, спрятавшись и от офицеров на мостике, и от вперёдсмотрящего, и отдыхал перед ночной вахтой, любуясь кротким весенним закатом. Задумавшись, он вытащил из кармана компас и стал вертеть его в руках, разглядывая и прикасаясь к нему почти с нежностью. Любуясь подарком, он не заметил, как Навин, один из матросов его вахты, вышел на бак раскурить вечернюю трубку — и тоже не смог оторвать взгляд от компаса. Унимо поспешно убрал подарок, но было уже поздно.

— Ты знаешь, что это за штука? — после молчания спросил Навин.

— Компас? — уточнил Унимо.

— Это Компас Защитника, — спокойно произнёс Навин, попыхивая трубкой в темнеющем небе над «Люксией».

— Тот самый? — не поверил своим ушам Унимо. Навин был не из тех, кто станет шутить или говорить что-либо просто так — он вообще почти всегда молчал. Поэтому странно было — с чего теперь он решил разыграть своего младшего товарища?

— Но ведь это всего лишь легенда? — осторожно произнёс Унимо.

Легенда о «Компасе Защитника» бродила по всему Шестистороннему Королевству в разных вариациях, но все они сходились в описаниях свойств этого волшебного предмета, который помог Защитнику спасти свой корабль в страшный шторм. Говорили, что компас был взят морем вместо того корабля, но потом один рыбак нашёл его в желудке огромной рыбы — и с тех пор каждый моряк Шестистороннего стремится получить его, поскольку корабль, на борту которого есть этот компас, никогда не погибнет в шторм. Так, по крайнем мере, утверждалось во всех легендах.

Но ведь это были всего лишь легенды. Больше, чем реальность. В стороне от реальности. А тяжесть компаса была вполне осязаема в кармане реальной до последней пуговицы матросской куртки Унимо. Он даже не стал просить Навина не говорить никому — зачем умножать ложь, которой и так предостаточно. Как бы там ни было, на следующий день все на «Люксии» знали, что за сокровище хранит мальчишка матрос.

— Покажешь? — заискивающе попросил Кинли, но Унимо только хмыкнул, вспоминая, как тот подставил его в первый день на корабле.

Остальные не проявляли столь открытого интереса, наблюдая издалека.

Видимо, морская жизнь настолько поглотила Ум-Тенебри, что он и сам поверил в то, что этот маленький предмет способен ограждать корабль, на котором путешествовал его хозяин, от превратностей судьбы. Когда никто не видел, Унимо доставал компас и долго разглядывал его, размышляя, знал ли Гривел о том, какой именно подарок он вручил первому встречному. И Унимо почему-то казалось, что знал. Или он хотел, чтобы так было.

Наступил день десятый. Точнее, десятая ночь, когда Унимо с зевающими товарищами по вахте, как обычно, поднялся на полуют для того, чтобы принять вахту. Капитан и первый помощник что-то обсуждали, передавая друг другу подзорную трубу, а боцман Дажден стоял тут же, недовольно поглядывая на сонные лица команды.

Унимо — единственный из всех, у кого сна не было ни в одном глазу. Вместо этого обе серые в чёрных точках радужки были затоплены ужасом. Потому что за всё время путешествия он не придумал ничего лучше, чем просто попросить у капитана Просперо шлюпку. Попросить — у этого хитрого безумца, умелого манипулятора, непредсказуемого, как само море.

Ум-Тенебри стоял на полуюте бледный, словно паруса на корабле-призраке. Но его решимость только возрастала от безнадёжности затеи. Отчаиваться, как и не отчаиваться — никогда не поздно.

На небе ярко горели звёзды, и, если смотреть с палубы, казалось, что верхушки мачт качались где-то там, среди этих неизвестно кем и для кого зажжённых фонарей. Унимо выпал черёд первым стоять на штурвале, и он призвал всю свою выдержку, чтобы сосредоточиться на этом деле. К счастью, ветер ровно наполнял паруса, и нужно было только следить, чтобы волны не сбивали «Люксию» с курса.

Сразу после смены вахт матросы улизнули на своё законное место — на бак, курить и перемывать косточки начальству. Унимо остался на полуюте с капитаном, его помощниками и боцманом. Он чувствовал, что в этом спокойном море его накрывает волна паники: и как он только мог представить, будто из его затеи может что-то получиться — она была безумием с самого начала. Капитан только посмеётся над ним, и это ещё в лучшем случае. В реальности не было ничего, что могло бы заставить капитана помогать ему. Теперь стремление во что бы то ни стало попасть на «Люксию» казалось Унимо зовом злой судьбы. «А также моих глупости и упрямства», — добавил он из своего пристрастия к справедливости.

От упивания собственным отчаянием его отвлёк злой крик Даждена: «Фок полощет! Эй, на штурвале, ты что, уснул?!» Погружённый в свои мысли, Нимо, действительно, перестал следить за тем, чтобы фрегат не потерял ветер. С трудом, осторожно перемещая спицы штурвала, он восстановил равновесие под тяжёлым, как якорь, взглядом боцмана. Капитан, который в это время вышел на мостик из штурманской, наоборот, беспечно улыбался.

— Просто наш новый матрос слишком увлечён размышлениями о том, как бы обмануть меня, — сказал он, ещё шире улыбаясь и смотря в упор на рулевого. — А когда чем-то слишком увлекаешься, то, бывает, теряешь управление.

Капитану, казалось, было всё равно, что корабль рискует снова потерять ветер. Унимо уже стал видеть эти повадки охотников и игроков, которые переставали замечать окружающий мир, как только на горизонте появлялась очередная жертва.

«Ну что же, если ты хотел попросить у доброго капитана шлюпку и отпустить тебя с миром, сейчас самое время», — зло подумал Ум-Тенебри, вцепившись в штурвал так, что пальцы побелели.

— Ты ведь обманул нас, когда сказал, что хочешь путешествовать с нами? — вкрадчиво продолжал капитан.

— Нет, Мэй-капитан, я действительно хотел, чтобы вы взяли меня в плаванье, — проговорил Унимо, не отрывая взгляда от горизонта, который нужно было удерживать в определённом положении относительно нижнего рея.

— Это не одно и то же! — сердито фыркнул капитан. — Ты не хочешь плыть к горизонту.

Ум-Тенебри молча держал штурвал.

— Нет, — наконец сказал он. И, перехватив торжествующий взгляд капитана, добавил: — Но я понимаю, что значит хотеть плыть к горизонту.

Капитан с интересом посмотрел на рулевого и отвернулся к морю, подняв высокий ворот своего сюртука. Ветер немного усилился, и теперь натянутый до предела такелаж поскрипывал.

Когда Унимо наспех привёл в порядок свои мысли и курс корабля, его ждало новое потрясение: на ют поднялся слепой флейтист. С ним рядом шла девушка — но он шёл вполне уверенно и, казалось, не нуждался в сопровождающем.

— Мастер Эо! — приветствовал его капитан. — А у меня тут один матрос решил устроить бунт прямо за штурвалом.

Старик безошибочно развернулся к Унимо и уставился на него блестящими в свете луны белыми глазами. Девушка подошла ближе и что-то шепнула ему.

— Ааа, так этот матрос — известный любитель появляться там, где его не ждут. Впрочем, сейчас, насколько мне известно, его не ждут нигде.

Нимо попытался разглядеть лицо девушки, которая являлась, вероятно, глазами старика, но оно было надёжно скрыто под капюшоном.

— Так ты его знаешь? — удивлённо спросил капитан.

— Ну, в Тар-Кахоле он личность известная, — нехорошо усмехнулся старик. — Ещё бы, родной отец-шейлир отказался от него и лишил наследства — в надежде, видимо, что его сынок хоть так поумнеет.

Штурвал чуть дрогнул, но на этот раз фрегат не потерял управление и ветер так же ровно наполнял паруса.

Капитан с интересом посмотрел на Унимо, каменное лицо которого лучше всего подтверждало правдивость слов флейтиста.

— Мэй-капитан, пожалуйста, прошу вас дать мне шлюпку. Я уверен, что в будущем смогу отблагодарить вас сполна, — сказал Унимо.

— Одно сегодня стоит двух завтра, — с видом завзятого дельца заявил капитан.

— Но… у меня сейчас ничего нет, — продолжал Унимо этот бесполезный разговор.

Просперо только пожал плечами, а флейтист продемонстрировал очередную отвратительную усмешку, очевидно наслаждаясь спектаклем.

— Если хорошенько потрясти, то у каждого найдётся что-то, припрятанное за пазухой на чёрный день, — заметил старик.

«Компас, — подумал Унимо, — они хотят мой Компас». И неожиданно для себя почувствовал, что ему страшно не хочется расставаться с Компасом Защитника. Даже если это был бы самый обычный компас — ведь его подарил ему, Унимо, человек, который потерял самое важное. Откупиться этим подарком от капитана и флейтиста казалось почти предательством. С другой стороны, возможно, Гривел каким-то образом знал, что компас поможет Унимо в трудной ситуации. В любом случае ничего другого у него не было.

— Я могу отдать вам за шлюпку Компас Защитника, — сказал Унимо, не отрываясь от штурвала. Поэтому он не увидел, как блеснули глаза капитана, когда тот ответил:

— Кто верит в эти легенды! Обычный компас. В любом случае цена слишком мала — ведь на кону твоя мечта. А люди, бывает, жизни отдают за свои мечты

Тут Унимо забыл о страхе и разозлился, быстро взглянув в сторону капитана. Он вспомнил рассказ Тэлли о том, что произошло на «Люксии» семь лет назад и понял, что Форин был не так уж и неправ в том, как поступил с несговорчивым капитаном.

— Этот компас подарил мне человек, который потерял сына в море. Который с радостью отдал бы жизнь за то, чтобы иметь возможность спасти самого дорогого человека. Но у него не было такой возможности. Поэтому он решил, что для него самого Компас Защитника бесполезен. Поэтому он отдал его мне. И если вы, Мэй-капитан, считаете, что это неподходящая цена за маленькую шлюпку — то это ваше право.

Унимо не выпускал штурвала из рук: как раз в этот момент ветер стал заходить и всё его внимание поглотила ловля ветра осторожными, почти как при игре на каком-то замысловатом музыкальном инструменте, перемещениями спиц штурвала.

— Ты забываешься, матрос! — воскликнул капитан, когда Нимо успешно поймал ветер. — Я могу приказать просто отобрать у тебя компас, и это мне ничего не будет стоить!

Ум-Тенебри пожал плечами. Ему всё-таки удалось всерьёз вывести капитана из себя, раз тот нарушил такие красивые правила игры.

— Конечно, можете, Мэй-капитан, — сказал Унимо. «Но это ведь вам будет так ску-у-чно», — добавил он про себя.

Какое-то время на юте царило молчание. Помощники капитана, ставшие вдруг удивительно одинаковыми, притихли и стояли у борта, не произнося ни слова. Матрос, который должен был сменить Унимо на штурвале, поднялся было на ют, но, почуяв, что дело неладно, не спешил появляться перед носом капитана.

— Ладно, — сказал наконец Просперо, — я согласен, если к компасу ты добавишь кое-что ещё. Самую малость.

Нимо без особой надежды ждал, что скажет капитан, уверенный, что это будет что-нибудь невозможное. Краем глаза он увидел, как флейтист выжидающе уставился на капитана своими неподвижными глазами.

— Кого-нибудь дорогого из твоего прошлого, с приятным воспоминанием о ком ты готов расстаться, — продолжал капитан. — Самому человеку при этом ничего не будет. Просто у тебя не останется воспоминаний о нём. Как будто его никогда и не было в твоей жизни. Согласись, что часто даже хорошие воспоминания только мешают. Особенно они.

Ум-Тенебри слушал капитана, и в голове его невольно возникали образы отца, мамы, Майти, Тэлли и других — менее значимых, но всё равно дорогих ему людей. Он не представлял, каким образом капитан предлагает расплачиваться такой странной монетой — но это было неважно.

— Нет, — чуть слышно за скрипом натянутого такелажа сказал он.

— Что? — не поверил капитан. И тут как будто какое-то безумие охватило его: — Ты не согласен пожертвовать даже какой-то тенью? Ведь это всё только слова — ты должен уже понимать. Нельзя отнять то, чего нет. То, что тебе только кажется. Но тебе жаль даже этого, упрямый тщеславный мальчишка! Ведь я знаю, куда ты хочешь попасть, знаю! Только знай и ты, что у тебя ничего не выйдет. Если ты не можешь даже такой малости — Форин не станет с тобой разговаривать.

На глазах Нимо выступили слёзы. Он не мог ничего поделать с этим — хорошо, что Кинли, храбро решивший подняться с главной палубы в это осиное гнездо, успел подхватить штурвал, и матрос Ум-Тенебри стоял теперь, опустив руки, на гладких досках полуюта под горящим взглядом капитана и под изучающими взглядами всех остальных, как бабочка на булавке. И слёзы его видны были, несомненно, тоже всем. Он никогда не чувствовал ничего подобного: возможно, если бы он ходил в школу и весь класс ополчился против него, после очередной жестокой шутки товарищей он чувствовал бы себя так же. Но нет — его всегда окружали только те, кто смотрел на юного Ум-Тенебри по меньшей мере с приязнью.

— Ладно, — прошипел капитан, с ненавистью глядя в лицо Унимо, — предлагаю тебе последний вариант. Все вы, любители необычного, воспитанные в своих иллюзиях, избалованные привычностью хорошего, презрительно относитесь к реальности. Думаете, что важнее всего то, что происходит здесь, — тут он постучал себя по голове длинным узловатым пальцем. — Да, да, я сам люблю такие развлечения. Но море — море не даёт мне забывать, что реальность тоже любит шутить с людьми великолепные шутки. Чтобы не забывали о своём месте. Жалком месте на берегу — там, куда море выбрасывает дохлую рыбу и прочий мусор. Там вам самое место! Кстати, матрос Унимо, знаешь ли ты сказку про мальчика-дельфина, которую так любят слушать дети в Морской стороне?

Ум-Тенебри покачал головой, всё ещё сражаясь с душившими его слезами.

— Ну так послушай: говорят, что жил как-то в море мальчик-дельфин. Он резвился в тёплых морских водах, выныривал, подставляя ласковому солнцу свои гладкие бока, плавал в морских садах со своими друзьями. Но однажды он подплыл близко к берегу, в бухту, где играли рыбацкие дети. И так ему понравилось, как весело они играли на берегу и плескались солёной водой, что не находил он себе больше покоя, когда вернулся к своим родным в синее море. И отправился он к мудрому киту, и кит сказал: «Ты тоже можешь играть с ними и ходить по земле, но обратно в море тебе дороги уже не будет. Если они не примут тебя как своего, ты умрёшь». Мальчик-дельфин, конечно же, всё равно согласился. «И ещё, — предупредил кит, — поскольку ты рождён для моря, то каждый твой шаг на земле будет наполнен болью, словно ты ступаешь по острым камням». Но и на это мальчик-дельфин, по своей глупости и юности, не обратил внимания. Ну, дальше вроде как понятно: люди не приняли его, дети из бухты закидали камнями, он прыгнул с высокой скалы в море и утонул.

Унимо слушал, заворожённый этим небрежным рассказом. Возможно, капитан придумал эту сказку на ходу — или, вполне вероятно, она действительно существовала. Но предупреждение в ней содержалось прозрачное, как родниковая вода.

— Так вот, моё последнее предложение, матрос Унимо, — насмешливо продолжал Просперо, который, казалось, увлёкшись своим рассказом, постепенно успокоился. Во всяком случае, его ярость теперь была температуры воды в заливе Сольар ранней весной. — Я отдам тебе шлюпку с вёслами взамен Компаса Защитника и одной шутки, которую я позволю морю сыграть с тобой: отныне ты сможешь свободно ходить только по палубе корабля в море, а на земле каждый твой шаг будет причинять боль — как если бы ты ходил по битому стеклу. Возможно, со временем ты привыкнешь — возможно, и нет.

Улыбка капитана в этот момент была такая искренняя, что Унимо невольно содрогнулся.

— Я согласен, — поспешно сказал он.

— Что? — удивился капитан. — Ты хорошо меня расслышал, мальчик-дельфин?

— Я хорошо вас расслышал, Мэй-капитан, и я согласен.

Флейтист повернул голову в сторону говоривших и застыл, как ищейка, почуяв добычу. Услышав ответ Ум-Тенебри, он сложил губы в многозначной усмешке и покинул палубу — так, что его проводница еле успела за ним.

Капитан не разрешил никому из команды помогать Унимо, поэтому он потратил немало времени и стёр кожу на ладонях, отвязывая, передвигая и осторожно спуская тяжёлую шлюпку за борт, не имея в этом деле совершенно никакого опыта.

Когда Унимо уже был в лодке и с облегчением из последних сил оттолкнулся от борта «Люксии», капитан издевательски помахал ему компасом — а затем, широко размахнувшись, закинул его, кротко сверкнувшего латунным боком, в чёрные ночные волны.

По мере того, как «Люксия» отдалялась, Унимо понемногу погружался в то глухое оцепенение, которое часто следует за большой опасностью или тяжёлой работой. Ему хотелось только лечь на дно шлюпки и уснуть — чтобы проснуться где-нибудь далеко-далеко отсюда. Он уже не был уверен, действительно ли хочет найти загадочный Исчезающий остров и Форина, о котором все говорят, но никто — ничего настоящего. В ужасе думал он, что за заклятие наложил на него злобный капитан — неужели и правда каждый шаг по земле для него теперь будет вызывать боль? В любом случае, чтобы проверить это, следовало сначала добраться до земли, а ничего похожего на горизонте не было. Собрав остатки своих сил, Нимо нашёл на небе Северную звезду, как его учил Гривел (и снова вспомнил о нём с благодарностью и с раскаянием — словно ещё раз увидел, как «Компас Защитника» исчезает в морских волнах), и, взяв вёсла, направил к ней шлюпку. И когда он уже совсем выбился из сил, то увидел на горизонте точку света: сначала она казалась отражением не самой яркой Северной звезды, а затем, по мере того, как шлюпка Унимо приближалась к ней, усилила своё тёплое сияние, и Ум-Тенебри увидел, что это свет маяка, высокая тёмная башня которого ясно выделялась на фоне предрассветного морского неба.

5.1.2 Barbarus hic ego sum, quia non intelligor ulli[37]

Король Оланзо сидел в своём секретном кабинете в Северной башне, где он не принимал посетителей. Обычных посетителей, которые ждали там, внизу, в королевской приёмной. Ждали и надеялись, не зная, сможет ли Сэйлори сегодня принять их.

Голова правителя Шестистороннего болела так, как будто её сдавливал раскалённый железный обруч: виски, лоб и темя при малейшем движении как будто вспыхивали чёрными искрами боли, а ни одно из средств, которые советовал ему придворный врач, не помогало. Король приказал занавесить окна тяжёлыми бархатными портьерами, поэтому, хотя был ещё день, на столе горела лампа.

Оланзо думал о государственных делах — так он называл для себя все мысли, которые беспокоили или тяготили его. «Думать о делах Королевства» было чем-то вроде ежедневной повинности, которую он исполнял не с большим прилежанием, чем в детстве учился у профессоров Тар-Кахольского университета, которые им со старшими братьями заменяли школьных учителей. От Оланзо, младшего, никогда и не требовали многого: все знали, что ему вряд ли доведётся занять высокий пост на королевской службе, а чтобы сделать карьеру офицера, не нужно было ничего, кроме фамилии.

Воспоминания о детстве, тягучие, как чёрный горный мёд, но далеко не такие сладкие, мешались с ощущением недовольства тем, что происходит в Королевстве. Оланзо не мог точно определить, в чём причина этой тревоги, но всё чаще и чаще стал замечать у себя мысли о том, что власть, так неожиданно полученная, так же легко может и покинуть его руки. И предотвратить это никак нельзя: можно собрать огромную армию, построить крепости, но как сдержать то, что разрушается изнутри? «Книга правителя стороны Штормов» не давала ответа на этот вопрос: для мифического Правителя такая ситуация была невозможной.

Явился Малум. Об этом сообщил слуга, которому Оланзо велел пригласить начальника Королевских Птицеловов и принести вина. Когда капитан вошёл, он, несмотря на то, что в кабинете никого, кроме них, не было, поклонился королю со всей серьёзностью следования придворному этикету — так, как простой офицер, хоть и личной королевской службы, должен кланяться своему правителю. Хотя ведь ещё совсем недавно младший лейтенант Оланзо Озо, поступивший на службу в ведомство Королевских Птицеловов, был одним из многих младших офицеров, подчинённых Малуму. Оланзо удивлялся этой манере капитана держаться естественно в любых обстоятельствах и ценил ту дружескую почтительность, с которой он относился к своему бывшему подчинённому. Не то что это молчаливое трусливое неодобрение Первого советника и подобострастие или дерзость всех остальных. Люди словно разучились вести себя достойно и знать своё место с тех пор, как он стал королём: как будто понимают, что младший сын погибшего короля сам не на своём месте.

— Приветствую тебя, Малум, — как можно более тепло произнёс Оланзо и поднялся навстречу своему посетителю.

Указав тому на кресло рядом со своим, король внезапно подошёл к окну и резко отодвинул в сторону портьеру, закрывавшую почти всю стену — солнечный свет ворвался в кабинет, ослепив обоих.

— Что-то не так, Мэйлори? — щурясь, вежливо поинтересовался Малум.

— Что-то не так… — эхом отозвался король, возвращаясь на своё место.

Только после этого капитан Птицеловов тоже утроился в кресле, деликатно отводя свой слишком цепкий взгляд от лица Оланзо.

— Что-то не так со мной, кажется, — продолжил король, но тут в кабинет постучал слуга и, услышав разрешение, вошёл с серебряным подносом с вином, сыром и фруктами.

Пока слуга неслышно расставлял бокалы и блюда, король и его посетитель молчали, а когда снова остались одни, Оланзо сказал:

— Друг Малум, у тебя никогда не возникало ощущения, как будто мы знаем совсем не всё, что происходит в Королевстве? Нет-нет, — махнул рукой король, заметив, что капитан собирается возражать, — я уверен, что всё, что возможно знать, я знаю — и во многом благодаря тебе. Я имею в виду то, что невозможно узнать… обычными способами.

Малум слушал внимательно и почтительно — но по его лицу было ясно, что он считает, что правитель просто переутомился.

— Ну взять хоть тот случай с твоим несчастным лейтенантом — не могла ведь эта девчонка, действительно, с ним справиться?

На это начальник Птицеловов поморщился и сказал:

— Если Мэйлори позволит, я мог бы высказать своё мнение: я думаю, что этот лейтенант совершил какую-то ошибку, а теперь дурачит нас. Но, конечно, это лишь моё предположение — и мне не хотелось бы признавать, что кто-то из моих людей не справился со своей задачей.

— То есть ты считаешь, что любому происшествию можно найти разумное объяснение? — уточнил Оланзо.

— Конечно, — кивнул Малум. — Если не сейчас, то в будущем. Даже умники из Университета так считают. К тому же я склонен видеть причину много в самом человеке — точнее, в его слабостях и пороках.

Король с улыбкой откинулся на спинку кресла:

— Удивительно, насколько ты, дорогой Малум, подходишь для своей должности.

Капитан птичников слегка улыбнулся этой похвале и отпил вина, разлитого слугой в высокие бокалы из тончайшего горного хрусталя.

— Кстати, как дела с розыском той поэтессы? — спросил Оланзо.

Малум едва заметно нахмурился.

— У неё, видимо, немало друзей в городе и за его пределами — моих людей направили по ложному следу. Пришлось даже проникнуть на один отплывающий фрегат: была информация, что она там. В городе вроде бы тоже был один след — но он неожиданно оборвался. Впору поверить в вашу, Мэйлори, магическую теорию.

Оланзо улыбнулся:

— Нет-нет, пожалуйста, только не ты. Ведь как раз для того, чтобы получить советы от здравомыслящего человека, я и позвал тебя. Так что прошу выслушать меня, мои опасения, и выбрать способы действия на свой вкус — в этом я доверяю тебе.

Птицелов кивнул, но не смог удержаться, чтобы не спросить:

— А как же ваш Первый советник, Мэйлори?

Оланзо прикрыл глаза, как человек очень уставший, и тихо произнёс:

— Он — одно из моих опасений. Но тебе пока не стоит с ним ссориться.

Малум снова кивнул. Ему понравилось это слово «пока» — такое многообещающее. Наблюдая придворные интриги уже давно, Птицелов понимал, что Первый советник справится с собственным устранением лучше всех Птицеловов вместе взятых — такой уж тип людей. Учёный сноб, возомнивший себя способным изменить мир, калека, ковыляющий на костылях своих книжных принципов.

— Так вот, раз уж мы заговорили о бедняге Голари, то меня больше беспокоят те умники из Университета. Мне кажется, они обманывают меня — так, что я не могу этого понять, поскольку они прикрываются этими устаревшими правилами. Они имеют огромное влияние на Совет — а без этого сборища сумасшедших я не могу и шага ступить, как ты знаешь. Но игнорировать их я тоже не могу: приходится сражаться их оружием. Но у меня, как ты понимаешь, здесь очень мало шансов.

Король замолчал. Малум тоже ничего не говорил, разглядывая свой бокал. Но король знал, что все его слова, даже самые неопределённые, упадут на плодотворную почву.

— Ну, тут я понимаю, что даже тебе не под силу что-то сделать — но пока это не самое важное. Есть враги и вполне нам по зубам. Мне не нравится, что горожане ведут себя так распущенно в столице: эти клубы по интересам, изучение книг и законов, песенки про короля, Стена Правды, наконец. Получается, что если дать им свободу и более или менее сносную жизнь — то вот, одни претензии и никакого уважения. Попробовал бы кто-нибудь из синтийцев сочинить куплеты про своего правителя — думаю, этого смельчака не нашли бы потом даже собственные родственники. Разумеется, я не говорю, что это правильно, — тут же добавил король. — Да, и кстати, про синтийцев: мне кажется, что они собираются напасть на нас.

— Напасть, Мэйлори? — удивлённо спросил Малум. «Если бы это было так, я давно бы уже предупредил вас об этом», — правильно понял его король.

— Ну, или соберутся в будущем, — сказал Оланзо. — В любом случае нам лучше к этому подготовиться. Подготовить людей.

Малум медленно и неуверенно кивнул.

— Даже в столице достаточно синтийцев, чтобы можно было тихо и постепенно показать горожанам, что не стоит так доверчиво относиться к людям из другого государства. С другими представлениями.

Малум кивнул уже более уверенно.

— Ещё меня беспокоят служители Защитника — но об этом мы уже говорили. Надеюсь, когда мы получим более полную информацию, то поймём, что с ними делать, — продолжал свои рассуждения вслух король. — Хотя тут тоже мы связаны Конкордатом, Окло-Ко его забери, не могу ведь я просто объявить его недействительным. Так что нужно будет найти их слабое место.

Капитан птичников кивнул.

— У нас в столице меня беспокоит врачеватель Грави Эгрото.

Малум кивнул и произнёс:

— Да, я тоже к нему присматриваюсь.

— И его Дом Радости не мешало бы проверить. Под благовидным предлогом, разумеется.

Капитан птичников в очередной раз кивнул.

Оланзо отпил вина и прикрыл глаза: высказав свои страхи, он почувствовал себя в безопасности, и за это чувство, пусть и краткое, он всегда был безмерно благодарен начальнику Королевских Птицеловов.

Поэтому, когда в кабинет вошёл офицер охраны королевского дворца и, переминаясь с ноги на ногу, сообщил, что Сэйлорис Таэлир опять сбежал, Оланзо только пожал плечами. В ответ на невысказанный вопрос Малума король сказал, едва офицер исчез за дверью:

— Нечего тратить на него людей, есть дела и поважнее.

Первый советник Голари Претос обладал замечательной внешностью: он мог легко затеряться в толпе. Покончив с государственными делами, он вышел из ратуши через чёрный ход на площадь Всех Дорог и отправился прогуляться по вечернему Тар-Кахолу. Дома, в его родовом шейлирском особняке, его ждали только старый слуга и кот. Оба, впрочем, прекрасно могли обойтись и без внимания второго лица государства.

Голари надел шляпу с широкими чёрными полями: во-первых, чтобы не выделяться среди тар-кахольских модников, наполняющих улицы города по вечерам, во-вторых, чтобы скрываться в её тени от яркого света фонарей.

Недолгая служба Первым советником уже приучила его к той форме осторожности, которая так легко переходила в мнительность и манию преследования: гораздо чаще, чем нужно, Голари оборачивался или пропускал вперёд прохожего, если ему вдруг начинало казаться, что тот следит за ним. В такие моменты он невольно проникался сочувствием к королю, которому приходилось жить так всё время.

Голари любил размышлять на ходу: несмотря на беспокойство, ему почти всегда удавалось погружаться в свои размышления, настраивая их в ритме шагов. Вывески, витрины магазинов, лица, экипажи — всё проносилось мимо мягким размытым фоном, а мысли скользили легко и непринуждённо, как огромные рыбы в прозрачной воде. Именно во время прогулок Голари приходили самые свежие идеи по теории языкознания, по структуре статей и книг. Он надеялся, что и государственные дела окажутся не сложнее. Стоило только представить всё это в качестве научной задачи: правильно ввести константы и переменные, правильно поставить вопросы, выделить тезисы — и вот оно, готовое решение. Но за то немногое время, которое Голари провёл в Королевском дворце, он уже знал, что стройные теории могут разрушиться от одного только плохого настроения или глупости правителя — и его это безмерно раздражало, как любая несообразность.

Первый советник прошёл мимо центрального храма Защитника, лаконичные и в то же время величественные стены и башни которого всегда нравились ему своей сдержанной, упорядоченной красотой. Да и к самим служителям Защитника он испытывал глубокое уважение — и с тревогой думал о том, что король в приступе своей мнительности может сделать их жизнь в Шестистороннем невыносимой.

Выйдя на шумную улицу Весенних Ветров, Голари направился в сторону площади Рыцарей Защитника и шёл уже без разбора по запутанным переулкам и коварным неприметным, но длинным улицам, которые могли привести ничего не подозревающего прохожего прямиком в Тёмный город. Но Голари хорошо знал этот район, неподалёку от холма с шейлирскими особняками, где стоял и его собственный пустующий большую часть времени дом.

Пробродив по улицам около двух часов, Голари почувствовал, что совсем не прочь выпить чашку кофе, и стал присматриваться к многочисленным кофейням и булочным, которые каждый дигет, казалось, меняли свои вывески — в зависимости от настроения горожан. Первый советник уже заметил несколько «Поэтиксов» и один «Приют Поэтессы» — видимо, в связи с последними безумным решением короля объявить в розыск всеобщую любимицу Кору Лапис. Но выбор его остановился на менее подверженной современным веяниям старой доброй «Кофейной соне». Мягко звякнул колокольчик над головой — и вот Первый советник уже оказался в море ароматов кофе, апельсиновой цедры, корицы и миндаля. Каждый раз здесь пахло по-своему, и хотя это было связано исключительно с тем, какие напитки заказали искушённые посетители в этот вечер, но всё равно придавало заведению очарование новизны. Голари слышал, что бывают такие люди, которые ощущают запахи так, как другие видят записанные на бумаге буквы, ноты или цвета — и они, несомненно, в «Кофейной соне» могли бы черпать бесконечное вдохновение.

Первый советник заказал себя кофе по-синтийски (крепкий, с ароматной пенкой) и оставил деньги на пару чашек кофе для любого из гостей на усмотрение хозяйки: он знал, что в «Кофейную соню» часто захаживали студенты, прогуливая занятия в Университете, которые могли сидеть с одной чашкой кофе весь день, представляя себя очень взрослыми и очень самостоятельными. На вторую чашку кофе — которую, как Голари прекрасно знал, очень хочется выпить где-то через час после первой, — у них почти никогда не было денег.

Первый советник искренне надеялся, что никто его не узнает. Впрочем, если бы и узнали, то вида не подали бы: публика «Кофейной сони» в этом смысле была безупречна. Поэтому когда он устроился в самом дальнем от широких окон кресле, то даже рискнул снять шляпу. После Голари не мог точно вспомнить, что произошло затем, когда он выпил примерно полчашки вкуснейшего кофе: он обычно говорил себе, что задремал после тяжёлого дня, — но это было не очень правдоподобно, поскольку после синтийского кофе, да ещё и в кафе, каким бы усталым ни был Первый советник, он не мог настолько потерять бдительность. Но, так или иначе, в какой-то момент Голари обнаружил на своём столе записку, аккуратно пристроенную под блюдцем. Профессор покрутил головой, но увидел только тех посетителей, которые были в кафе и раньше — и все они были заняты своими делами: кто-то читал вечернюю газету, кто-то книгу, кто-то смотрел в огромные окна и улыбался прохожим. Ещё раз оглянувшись, словно мальчик-воришка в саду соседа, Голари аккуратно достал записку и развернул её. Он понимал, что записка может быть отравлена — но тогда эта опасность затерялась на фоне самого неожиданного появления этого послания. «Может, ничего важного», — малодушно понадеялся Первый советник — но нет, ещё и не прочитав записки, он знал, что неплохой вечер будет безнадёжно испорчен.

«Будь как дерево: даже возносимое милостивой судьбой высоко, подобно соснам Горной стороны, оно всегда корнями в земле, в её чёрной тяжёлой полноте жизни, его породившей». Дорогой друг, мы соскучились по вашим глубоким познаниям древнекахольского и неожиданным трактовкам! Будьте так любезны — посетите нас сегодня вечером. Наш кофе ничем не хуже местного. Р.Ф.»

Не допив прекрасный синтийский кофе, Голари встал и побрёл к выходу, надвигая шляпу как можно ниже на глаза, чтобы не было видно, как он побледнел. На улице Первый советник изо всех сил старался идти ровно и не оглядываться — как будто продолжая прерванную прогулку. Но он-то знал, что теперь его прогулка превратилась в последнее шествие осуждённого: из каждого окна ему виделся соглядатай или тюремщик.

Первый советник вернулся на улицу Весенних Ветров и пошёл по Верхней дороге в сторону Университета — туда, где в огромном студенческом городке было так легко затеряться и можно было без всяких подозрений проводить собрания учёных обществ — особенно такого представительного, как «Клуб любителей древнекахольской поэзии». В этот клуб принимали только самых искушённых — тех, кто мог, не задумываясь, переложить на древнекахольский любую современную поэму и наоборот — того, кто мог прочитать любое древнекахольское произведение так, чтобы оно звучало понятно даже для первокурсников. А ещё требовалось знание математики, позволяющее переводить каждую строчку в цифры, а затем — в другую строчку…

Голари Претос, на ходу здороваясь со студентам, пересёк двор университетского городка и вошёл в огромное здание библиотеки Университета. В этот час многие студенты уже спешили провести вечер в весёлой компании, но самые упорные зажигали лампы и сидели в читальных залах — так, что в высоких окнах библиотеки, как маяки в море, горели яркие фонари. Голари на мгновение остановился, залюбовавшись.

— Айл-профессор, могу ли я чем-то вам помочь? — услышал он звонкий голос.

Оглянувшись, Голари увидел рядом с собой студента старшего курса, с которым он недавно (точнее, уже в прошлой жизни — до назначения Первым советником) писал работу по логике построения древнекахольской баллады. Этому студенту удалось удивить даже самого профессора — его выводы были почти открытием. Но студентам не полагалось делать открытия, поэтому его работу просто записали в общую Книгу Достижений. Сеттум-Ли его звали — припомнил профессор. Уроженец Синтийской Республики, судя по виду и по имени.

— Спасибо, Сеттум-Ли. Всё в порядке, — мягко сказал Голари. — Как ваши успехи? Вы, помнится, собирались написать статью по проблемам современного языковедения?

Студент кивнул и улыбнулся совсем по-детски: он не ожидал, что сам профессор помнит про его планы.

— Отлично. Когда допишите, дайте мне прочитать, пожалуйста. Хорошо?

— Да, конечно! — просиял Сеттум-Ли.

Голари кивнул, прощаясь, и пошёл дальше в сторону библиотеки. Он завидовал этому талантливому студенту. И себе самому — лет пятнадцать назад.

Первый советник вошёл в зал, где проходило заседание «Клуба любителей древнекахольсой поэзии», последним. Жёлтые цветы десятков свечей потянулись к нему, как к солнцу, едва он открыл дверь. Всё дело в сквозняке. Десятки взглядов устремились на него из темноты — всё дело в свете: яркий свет, неожиданно проникающий в тёмную комнату, всегда привлекает внимание.

Голари как можно быстрее закрыл дверь и сел на ближайший к выходу стул. Но это не избавило его от всеобщего внимания. Это была не «Кофейная соня», увы.

— Простите, что оторвали вас от вечернего кофе, — низким голосом проговорила Регина, изображая светскую львицу — что, впрочем, было несложно среди этих книжных червей. Её чёрные крупные локоны были собраны в высокую причёску, напоминающую корону. Она встала и с улыбкой протянула Первому советнику чашку кофе. Тот вынужденно улыбнулся и попытался сделать вид, что готов включиться в общий разговор. Беда была в том, что никакого общего разговора не было: все ждали только его.

— Дорогой друг, — начал ректор Мэлл, — мы ждали вас, чтобы получить ваше компетентное мнение по одному из отрывков «Поэмы странствий», по которому мы все не можем прийти к общему мнению. Вот, послушайте.

Голари прикрыл глаза и сосредоточился, готовый переводить шифр с древнекахольского. Суть состояла в том, чтобы каждую первую букву слова на древнекахольском заменять буквой современного алфавита, сдвигая его на двадцать шесть позиций. По мере того как ректор читал отрывок из «древней поэмы», Первый советник сложил из букв, как в детстве, когда его учили читать по вырезанным из бумаги карточкам, вот что: «Становится всё хуже. Война с синтийцами. Преследования поэтов и служителей. Что дальше? Нужно подготовить заседание Совета и ограничить полномочия О. Мы найдём нужные правила. Ваша задача — расположить нейтральных членов Совета».

Когда Мэлл закончил, все смотрели на Первого советника и ждали, мешая ему сочинять ответ.

— Ну что же, — медленно сказал Голари, — мне кажется, что трактовка этого эпизода неоднозначна и требует дальнейшего изучения. Думаю, этот отрывок очень похож на один эпизод из забытой ныне «Баллады ошибок»…

После того как Голари прочитал стихи, все присутствующие — кто раньше, кто, как Регана Фэтч, позже, записывая что-то на листе бумаги, который потом надлежало сжечь в камине, — услышали за торжественными древнекахольскими словами следующее: «Один человек ничего не может. О. не так прост. Нужна поддержка горожан».

Послышались сдержанные перешёптывания, многие хотели высказать своё мнение, но не все могли быстро придумать подходящую древнекахольскую стилизацию. «У нас слово всегда представляется умнейшему», — улыбался Мэлл, когда члены «Клуба любителей древнекахольской поэзии» ворчали, что не все успевают высказаться. Сам он почти всегда знал, какой подходящий случаю поэтический отрывок прочитать. Впрочем, часто он отражал общее мнение, как тогда, когда Голари услышал: «Горожане никогда нас не поймут. Рассчитываем только на вас, Первый советник».

На этом секретную часть все сочли закрытой и перешли к более приятному — обсуждению древней поэзии. Поскольку в этом клубе собирались действительно настоящие ценители.

Принц Таэлир чувствовал себя загнанным в клетку зверем, хотя птичники, напротив, потеряли к нему интерес и перестали охранять его комнату: видимо, у Малума не хватало людей для поисков Коры Лапис. Да и зачем сторожить принца: ни мать, ни отец не расстроятся особенно, если он навсегда исчезнет из их жизни. Главное, чтобы без скандала.

Сэйлорис лежал на своей кровати с зелёно-красным атласным покрывалом и смотрел в потолок, на котором ещё с детства остались наклеенные луна, солнце и звёзды — так, как они на самом деле расположены на небе за дворцовым потолком. Заметив, что сыну нравится вечером и ночью высовываться по пояс из окна и часами смотреть на звёзды, король (тогда ещё — сам принц, младший сын только-только восшедшего на престол шейлира Озо) велел дворцовому астроному изготовить модели созвездий, которые затем покрыли люминофором и приклеили на высокий потолок спальни Таэлира. Мальчик был в восторге: каждую ночь он засыпал под настоящим звёздным небом, представляя себя на палубе корабля, затерянного где-то в бескрайнем море.

Принц перебирал свои воспоминания о детстве, чтобы взять только самые необходимые, и вдруг резко встал с кровати и стал строить в центре комнаты пирамиду из мебели. Затем с природной ловкостью принц забрался на верхушку угрожающе покачивающейся башни и стал ожесточённо сдирать с потолка, специально выкрашенного в тёмно-синий цвет, звёзды и целые созвездия. Они падали на пол, превращаясь мгновенно из прекрасных светил в нелепые куски дерева и металла, покрытые белой краской. Руки и шея страшно затекли, но принц всё не останавливался, пока последняя — Северная — звезда не упала к подножию мебельной башни. Тогда принц, обессиленный, упал на кровать и долго лежал не двигаясь, смотря в тёмный потолок, на котором остались некрасивые пятна клея, похожие на плесень. Ему вдруг стало казаться, что эти пятна растут, заполняя собой весь потолок, стены, прорастая сквозь потолок ещё выше. Закрыв глаза и уткнувшись в подушку, Таэлир заплакал, сотрясаясь всем телом, как в детстве, когда отец дигетами не разговаривал с ним за провинности.

Собрав кое-какие вещи, принц привязал ручку двери плотным поясом к прикрученной к стене тяжёлой лампе и бесшумно выскользнул в окно: дорога по крышам королевского дворца, под светом настоящих звёзд, была ему хорошо знакома.

Петляя в окраинах района шейлирских особняков, принц, не встретив ни одного птичника, направился в каменную воронку Тёмного города.

— Мэйлорис! — говорил кто-то и тряс Таэлира за плечо.

От этого он мгновенно проснулся и вскочил на ноги — и тут же ослеп от света ручного фонаря. Голова была словно наполнена мокрой серой ватой, а под ногами покачивались неровные, плохо обточенные камни мостовой Тёмного города. Неужели он уснул прямо на улице? Или кто-то напал на него? В темноте принц нащупал стену и ухватился за её холодные мокрые камни. Шёл дождь. Но хуже всего было то, что кто-то узнал его: видимо, птичники выследили его и сейчас с ироничными почестями препроводят во дворец, как делали уже не раз. Поэтому Таэлир преувеличенно грубо отозвался:

— Кто бы ты ни был, у тебя в голове солома или ты пьян, раз на мокрых ночных улицах тебе может примерещиться принц, — сказал Таэлир, обращаясь к слепящему свету. — И убери, Окло-Ко тебя задуши, этот фонарь!

Человек с фонарём послушался и опустил руку — так, что теперь можно было различить его фигуру и лицо, причудливо искажённые отблесками огня.

— Прости, друг, обознался. Не горячись. Видно, и правда, так давно я ищу принца, что готов каждого встречного за него принимать, — фигура, похожая на актёра театра теней, преувеличенно сильно закачала головой.

— Не слушай его, этот пьяница сошёл с ума с тех пор, как наш маленький принц сбежал, — выступила из темноты высокая фигура, закутанная в плащ. На голове у говорящего было что-то странное, напоминающее корону. — Я думаю, что его давно уже прирезали — слишком он был нездешний и слабый.

— Не говори так! Не говори, заткнись, ты, жалкий выродок! Не говори!! — человек с фонарём закричал и бросился на второго, высокого, с кулаками. При этом фонарь выпал у него из рук, упал на мостовую и разбился. Пролитое масло ярко полыхнуло и погасло навсегда, погружая улицу во тьму.

Принц прижался к стене и с изумлением наблюдал (точнее, скорее, слышал) возню двух этих странных типов, которые катались по мостовой, мокрой и грязной от недавнего дождя. Но всё закончилось слишком уж быстро, и победитель первым поднялся на ноги. Глаза Таэлира уже достаточно привыкли к темноте, чтобы он увидел, что победу одержал тот, кто выше — и, судя по голосу, моложе. Он небрежно отряхнул руки в светлых перчатках, а затем обратился к принцу как ни в чём не бывало.

— Дитрикс Первый, к вашим услугам, — церемонно поклонился незнакомец.

Таэлир против воли улыбнулся, на что «Дитрикс Первый» ответил презрительной усмешкой, мгновенно растеряв своё добродушие.

— Прошу прощение за скверное представление, но, если нам доведётся встретиться ещё раз, думаю, мы сможем вас удивить, — с этими словами Дитрикс развернулся и зашагал в темноту.

Принц какое-то время стоял в оцепенении, а затем крикнул в сторону звука шагов:

— Постойте, а как же этот человек? Вы его тут одного оставите? — принц удивился, насколько детским прозвучал его голос.

Шаги прекратились. Казалось, сама темнота усмехнулась в ответ на эту наивную эскападу.

— Почему же одного? Он ведь остаётся с вами, — послышался ответ.

Таэлир с трудом разглядел на мостовой тело второго человека, опустился на корточки и стал переворачивать его, одновременно пытаясь нащупать пульс, как его учил однажды придворный лекарь. Человек напоминал брошенную кучу старого тряпья.

Принц с отвращением понял, что его руки теперь тоже в грязи, как одежда этого несчастного. «Почему я должен возиться с ним?» — возмущённо подумал Таэлир, пытаясь приподнять и усадить человека, чтобы он не захлебнулся в луже. Пульс, к счастью, прощупывался, да и сам незнакомец стал снова качать головой, словно безумный. Он схватился за руку принца и зарыдал, как ребёнок, всхлипывая и бормоча что-то о своём принце.

Таэлир чувствовал себя так, как будто к нему действительно привязался ребёнок: он никогда не знал, что делать с этими маленькими существами, столь не похожими на людей. Но отчаяние в голосе незнакомца тронуло принца, и он даже попытался успокоительно похлопать его по руке, чем вызвал новую бурю рыданий. Когда Таэлир уже смирился со своей ролью утешителя уличного пьяницы, вдруг ему показалось, что рыдания человека больше напоминают на смех. С удивлением взглянув ему в лицо, принц понял, что тот действительно смеётся.

— Неплохо мы тебя разыграли, лори? — сквозь смех произнёс он, вытирая лицо грязным, бывшим когда-то белым, шейным платком. — Но главное, главное — что я выиграл. Я ставил на тебя. Дитрикс был уверен, что лори вроде тебя не могут испытывать сострадания к тому, кто не похож на сироток из их детских книжек.

Принц поднялся с мостовой. Его походный костюм был измазан в грязи.

— Признаю, что я ошибся, — раздался насмешливый голос того, высокого. — Вы, лори, меня удивили. Идёмте, я угощу вас обоих.

Таэлир развернулся и зашагал прочь, в темноту. Незнакомые шутники ловко обступили его с двух сторон.

— Не обижайся, лори! — горячо воскликнул тот, который лежал на мостовой. — Мы ведь уличные артисты, нам положено дурачиться. Даже короли не должны обижаться на наши шутки!

Таэлир вздрогнул и сказал:

— Не называйте меня «лори». Моё имя Аэл.

— Отлично! — тут же отозвался артист. — Меня зовут Пойз, а его — ты уже слышал — Дитрикс Первый. И он на самом деле был нашим королём, пока не стал… плохо себя вести.

«Дитрикс Первый» фыркнул.

— Вы уличные артисты? — недоверчиво уточнил принц.

— И лучшие в этом городе! — воскликнул Пойз. — Мы ведь не сами придумали себе королевский титул. Ты наверняка слышал про наши проделки, только не знал, что это мы — ибо настоящие артисты скромны и незаметны.

Дитрикс снова фыркнул, подпортив впечатление от этого высокопарного заявления.

— А где-то там, за углом, наш фургон, — продолжал Пойз.

— За этим углом? — удивился принц, посмотрев вперёд. Приближалось время рассвета, и улицы уже обрели зыбкие геометрические границы. Но всё равно все повороты и углы Тёмного города казались одинаковыми.

— Нет, за другим. За каким-то углом точно. А сейчас надо выпить. Дитрикс задолжал мне. И тебя мы угощаем.

— Ты ведь с нами, да? — уточнил бывший король.

— Не знаю, наверное, — ответил Таэлир, с удивлением отметив, что уже совсем не сердится.

— Что я говорил! — торжествующе воскликнул Дитрикс. — Я говорил, что он согласится! Так что теперь ты угощаешь.

— Ничего подобного! — запротестовал Пойз. — Просто теперь одно пари перекрыло другое, и каждый платит сам за себя. Кстати, у тебя есть деньги? — обратился он к принцу. — А то наши остались там, в фургоне. Много сундуков с монетами, знаешь.

Таэлир сунул руки в карманы и обнаружил там сдачу со своих тар-кахольских прогулок.

— Да, есть немного, — кивнул он.

— Отлично! Тогда тут, за углом, я знаю отличное место, — потирая руки, сказал Пойз, потянув принца за рукав.

«Отличное место» оказалось подвальной пивной, скудно освещённой маленькими лампами на столах: хозяин явно экономил масло. Посетителей тоже было немного: в основном оборванцы разной степени потрёпанности жизнью — типичная публика Тёмного города.

Принц со странными приятелями расположились в углу.

— Ты ведь будешь вино, да? Тут можно достать превосходное вино — если знать, что спросить, — подмигнул принцу Пойз.

— Я буду чай, — твёрдо сказал Таэлир.

— Ооо, да ты, выходит, ещё маленький мальчик, — разочарованно заметил Пойз.

— Маленьким мальчиком он был бы, если бы тут же принялся доказывать тебе обратное, старина, — глубокомысленно заметил Дитрикс, развалившись на грубо сколоченном стуле так, как будто это было удобнейшее кресло.

В свете лампы принц смог получше разглядеть разжалованного короля: он был высок, надменен и, судя по всему, принадлежал к племени бродячих артистов — шинти, которые колесили по дорогам Шестистороннего. Все его движения — даже чуть замедленные движения век — казались небрежными и уверенными, что выглядело, действительно, аристократично, поэтому его королевский титул казался вполне уместным.

— Ты прав, ты прав, — пробормотал Пойз. — А я, пожалуй, выпью вина.

— Кто бы сомневался, — проворчал в ответ Дитрикс.

Когда принесли вино, чай в чайнике с побитой крышкой и кофе со сливками для Дитрикса, принц уже чувствовал себя вполне сносно в чужой компании. Можно было считать, что ему повезло, раз люди, которые увидели его без сознания в Тёмном городе, не обчистили его, не стукнули по затылку и не отправили на чёрный рынок торговцев головами. Неважно, что эти люди были похожи на безумцев: если они и хотели что-то получить от принца, то действовали уж очень осторожно. Если они узнали наследника короля, то, конечно, могли заманить его в ловушку, схватить и потребовать выкуп — но Таэлира не очень волновал этот вариант, поскольку это были бы уже проблемы его отца.

— И много у вас бывает зрителей? — вежливо спросил принц.

— О, да весь город! — взмахнул рукой Пойз, едва не опрокинув кувшин с вином.

— Бывает по-разному, — улыбнулся Дитрикс. — Люди не очень любят, когда над ними смеются. Иногда предпочитают не замечать этого — и нас заодно.

Принц промолчал, отметив про себя, что артисты говорят, ничего не проясняя.

— Вот взять хотя бы эту поэтессу, бедняжку, — сказал вдруг Пойз.

— Поэтессу? — чрезмерно обеспокоенно переспросил принц, что не укрылось от внимательного взгляда чёрных глаз Дитрикса.

— Ну да, Кору, Кору Лапис. Вот если бы она выступала с нами — мы бы никогда не допустили, чтобы эти птичники рыскали за ней по всему городу.

— Как, интересно, ты мог бы им помешать? — насмешливо спросил «Дитрикс Первый».

Принц ловил каждое слово.

— Как? Да очень просто! Да провести птичника — плёвое дело! Да я…

Пойз, разгорячённый вином, говорил громче чем обычно, привлекая внимание посетителей.

— Ну-ну, дружок, скоро мы это проверим… — пробормотал Дитрикс, как будто ни к кому не обращаясь.

Принц тревожно огляделся по сторонам, привлекая к их компании ещё больше внимания. В воздухе, в пропорции один к одному с винными парами, повисло стойкое ощущение опасности.

— Есть от кого прятаться, Аэл? — тихо произнёс Дитрикс, склоняясь к уху принца.

Тот вздрогнул и уставился на бывшего короля.

— Выходим через заднюю дверь, — так же тихо продолжал Дитрикс, причём смотрел исключительно на принца, — не суетимся и не бежим.

Пойз тем временем, казалось, вмиг протрезвел и молча сидел рядом.

Дитрикс выложил на грязный стол маленькую серебряную монету — раза в три больше того, что стоило всё заказанное, — и сделал едва заметный знак рукой в сторону, где, как оказалось, находилась задняя дверь. Стараясь не срываться на бег, все трое быстро встали и выскользнули за дверь, скрытую за кухонной занавеской.

Преследователи не растерялись: Таэлир, выходящий первым, услышал звук резко отодвигаемых стульев. Дверь открывалась наружу, и Дитрикс, замыкающий отступление, стремительным движением захлопнул её и уронил в проход башню тяжёлых ящиков из-под вина.

Дверь вела в узкий переулок — из тех, что вполне могут закончиться тупиком. Принц бежал за Дитриксом и надеялся, что он знает эти места. Сердце Таэлира колотилось, и не только от быстрого бега: наконец-то начиналось настоящее приключение. Пойз, несмотря на свою комплекцию, бежал рядом: принц слышал его тяжёлое дыхание в трёх шагах от стука собственного сердца.

Дитрикс менял направление движения так резко, что его спутники не успевали реагировать, теряли скорость и вынуждены были догонять его — и так до следующего поворота. Наконец, после очередного зигзага, бывший балаганный король резко затормозил и сделал знак остановиться. Таэлир осмотрелся: это была обычная улочка Тёмного города, грязная и прямая. Между похожими друг на друга трёхэтажными домами, набитыми, как улей сотами, маленькими окнами, не было никакого просвета. Так что обретающее краски рассветное небо можно было увидеть, только запрокинув голову, что принц и сделал. Северная звезда уже побледнела, но, если знать, где искать, можно было без труда найти её.

— Самое время любоваться звёздами, — не удержался от язвительного комментария Пойз, хотя его голос был всё ещё прерывистым после сумасшедшего бега по улочкам Тёмного города.

— Почему бы и нет, — заметил Дитрикс, который, казалось, совсем не устал. — Здесь мы в безопасности: птичники сюда не сунутся, а если и решатся, то им нас не найти. Сколько бы их главарь ни давал задания начертить карту Тёмного города, с этим пока никто не справился. Потому что это невозможно. Тари, как вы, не очень устали? — любезно поинтересовался вдруг Дитрикс, обращаясь куда-то за спину Пойза.

Он и Таэлир одновременно повернули головы и увидели, что чуть в отдалении от них стоит девушка небольшого роста, закутанная в зелёный плащ. Как только на неё обратили внимание, она шагнула вперёд, откинула капюшон, и принц не поверил своим глазам: это была сама Кора Лапис. Пойз присвистнул, и только Дитрикс остался невозмутим.

— Тари была с нами от самой пивной, но вы, друзья мои, были так увлечены нашей небольшой пробежкой, что не заметили. А из-за топота Пойза, конечно, ничего нельзя было услышать. Дитрикс Первый, к вашим услугам, — галантно поклонился он, улыбаясь девушке.

— Кора… Кора Лапис, — смущённо произнесла она. И принц узнал этот голос — этот голос он слышал, когда поэтесса читала свои стихи на площади Рыцарей Защитника.

Принц и Пойз тоже назвали себя. Таэлир и представить себе не мог такой удачи: он познакомился с самой Корой Лапис! Это было лучшее из всего, что с ним происходило.

— Это всё прекрасно, тарни, но, как вы видите, светает, и нам не мешало бы подыскать место, где мы могли бы переждать день, — заметил Дитрикс.

— А ваш фургон? — вспомнил принц.

Дитрикс фыркнул:

— Остался за одним из поворотов. Следуйте за мной.

И Дитрикс снова повёл их по извилистым и заваленным всяким хламом улицам Тёмного города. Раньше принц никогда не заходил так далеко в этот район и был уверен, что один точно не смог бы выбраться. Все дома и улицы были похожи друг на друга, тогда как в других частях города сложно было найти даже два одинаковых дома, не говоря о том, что каждая улица, каждая площадь выглядела по-своему и была легко узнаваема.

Наконец Дитрикс остановился около какого-то дома, который казался заброшенным.

— Жильцы уехали на острова, но оставили мне ключи, — легкомысленно заявил он, доставая отмычку.

Ржавый замок, который только чудом не рассыпался на части, легко поддался, и двери со скрипом открылись.

Внутри было темно, пахло сырой пылью и землёй. Дитрикс зажёг лампу и осмотрелся: всё выглядело так, как будто жильцы уезжали в страшной спешке. На полу были разбросаны тряпки, посуда и даже детские игрушки. Люстра с дешёвыми стеклянными украшениями лежала, как странный праздничный торт, в центре комнаты, и при каждом шаге под ногами хрустели её осколки. Людей в комнате не было.

Кора Лапис, как только они зашли в дом, взяла принца за руку — и он был страшно этим доволен.

— Тут, наверное, полно крыс? — сказала девушка, и Таэлир улыбнулся и ободряюще сжал её руку: даже такая храбрая поэтесса, как Кора Лапис, не была лишена типичных женских страхов. Но это придавало ей ещё больше очарования.

— Тут — нет, — ответил Дитрикс. — А вот там, куда мы пойдём искать прибежища — наверняка немало, — с этими словами он указал на лестницу вниз — вероятно, в подвал, поскольку они находились на первом этаже.

— Но зачем? Почему мы не можем остаться здесь? — запротестовал принц, вообразивший себя теперь защитником Коры Лапис.

Дитрикс холодно посмотрел на него и ответил — таким тоном, каким можно было бы объяснять очевидные вещи ребёнку:

— Потому что в подвале нет окон, и никто не заметит свет или подозрительные тени.

Подвал был наполовину залит водой, заставлен пустыми деревянными ящиками: вероятно, его использовали как кладовую. По указанию Дитрикса Таэлир с Пойзом соорудили из ящиков подобие помоста, на котором можно было сидеть, не опасаясь намокнуть. Дитрикс сходил наверх и притащил несколько одеял, лампу и даже пыльную книгу в красном переплёте. Книгу он протянул Коре:

— Вот, здесь, кажется, стишки — может, вам будет интересно.

— Котрил Лийор, — прочитала Кора название и кивнула. Но даже не раскрыла книгу, только положила её рядом с собой и забыла.

— А сейчас, — начал Дитрикс, когда все устроились более или менее удобно в креслах-гнёздах из старых одеял вокруг ящика с лампой — неожиданная обстановка располагала к торжественности, — может быть, вы соизволите объяснить нам, почему мы с моим другом должны рисковать ради вас своим спокойствием, необходимым для реализации наших великих творческих замыслов?

5.2 Realiora

5.2.1 Asylum ignorantiae[38]

Привычный свет масляных ламп, преумноженный специально устроенными линзами, успокаивал и придавал сил. Форин сидел на крытой галерее Маяка, положив подбородок на переплетённые длинные пальцы, и старался сосредоточиться только на свечении ламп. В огромных окнах за спиной ворочалось и вздыхало море. Ночные птицы проносились в темноте белыми тенями, похожие на призраков. Ветер, вечно живой на высоте двухсот одиннадцати ступенек, приносил громкие запахи моря и едва различимый аромат жёлтых первоцветов с близкого берега.

Днём Форин ещё ходил в рыбацкий посёлок, а сейчас прилив уже превратил скалу, на которой возвышался Маяк, в остров на ближайший дигет. Смотритель принёс с берега запас хлеба, белого козьего сыра и кислого варенья из зеленики, которые жители посёлка давали ему за то, что он писал и переводил им письма и торговые грамоты на разных языках Шестистороннего и Синтийской Республики. Воду Смотритель собирал во время частых дождей: на галерее были пристроены большие деревянные бочки, так что его чай всегда отдавал деревом, словно старое вино, и морем.

Когда был высокий прилив и волны с грохотом разбивались о камни внизу маячной башни, легко можно было представить себя на корабле. И Форин невольно вспоминал, как он путешествовал на фрегате Просперо Костина семь лет назад — и после этого ни одной ночи не провёл на берегу.

Незаметно скользнув в реальнейшее, Форин смотрел, как белеют на горизонте паруса. Тёплый уютный свет ламп, наполнявший башню Маяка, будто гостиную в доме где-нибудь в Тар-Кахоле, мечом разрезал чёрное небо за пределами башни. Там свет Маяка становился величественным и неукротимым, одновременно трепетным и ярким, как свет звёзд в весеннем небе после дождя. Каждый, кто видел его, обретал надежду и веру в невозможное. Невидимый днями реальности, этот свет, как любая достаточно сильная мечта, был более реален, чем целый берег, каждая песчинка которого была законченным произведением неоспоримой материи…

Сначала Смотритель увидел тень на стене — и уже тогда понял, что ничего хорошего можно не ждать. Тем не менее он, как всегда в таких случаях, испытал неистребимый человеческий трепет от присутствия того, кто пожаловал к нему в гости.

— У тебя теперь есть тень? — произнёс Форин, оборачиваясь к заслонявшему свет.

— Да, — ответил бледный, уставший и невыразительный человек средних лет с неожиданно очаровательной улыбкой, — решил прихватить её с собой. Извини за вторжение.

Форин тоже улыбнулся, давая понять, что оценил великодушную манеру своего гостя, который легко мог бы ворваться весенним штормом, блуждающей молнией или умирающей птицей.

— Хочешь чаю? — продолжая игру, предложил Форин. — Правда, он здесь больше напоминает отвар листьев бузины, который мы пили в детстве, когда запретили торговлю с Синтийской Республикой.

Смотрителю давно не приходилось оказываться в чужом реальнейшем. Он уже отвык от этого ощущения, похожего на попытки читать вслух при ураганном ветре. Надо было освежить в памяти ту часть сознания, которая отвечала за подчинение обстоятельствам.

Поздний гость улыбнулся и сказал:

— Если ты не против, я предложил бы кофе. Думаю, поблизости вряд ли можно найти тот, который не оказался бы какими-нибудь жареными корнями.

Форин скривился: действительно, кофе здесь был в дефиците. А его собственный тар-кахольский запас растаял ещё в первый месяц. Вспомнив, какой кофе подают в столичной «Кофейной соне», он не смог отказаться.

Едва Смотритель кивнул, на деревянном столе, за которым он наблюдал свечение ламп, возникли две чашки, и запах не оставлял ни малейшего сомнения в их содержимом — даже сами чашки были такими же, как тогда, когда он последний раз был в «Кофейной соне». «Продался за чашку кофе», — грустно подумал Форин, но это нисколько не помешало ему насладиться напитком.

На галерее был только один табурет — нарочно без спинки и ужасно неудобный, чтобы не заснуть, поддерживая длинными, похожими на вечность осенними ночами огонь в лампах. Поэтому гость взял свою чашку и забрался на высокий каменный подоконник, что придало ему какой-то мальчишеский вид.

— Уютно тут у тебя, — задумчиво отметил он. — Идеально, я бы даже сказал.

Смотритель напряжённо взглянул на своего собеседника: «Уж не затем ли ты явился, чтобы лишить меня этого?» И вспомнил, как они встретились в первый раз, когда Форин был ещё совсем молодым, а мир казался ему утекающим сквозь пальцы песком, который нужно во что бы то ни стало удержать. Сейчас он уже приспособился к тому миру, что существовал за пределами его головы, — выдумав для этого множество разных уловок, — а тогда это непонимание ещё вставало перед ним непреодолимой чёрной стеной, как только он решался сделать шаг в любом направлении. Разбив нос и лоб об эту стену, но не сумев понять мир, он решил научиться им управлять. Так и сказал тогда Мастеру Всего, впервые оказавшись в реальнейшем: «Я хочу управлять миром!» Мастер засмеялся и ответил: «Ну, будь по-твоему». Знай Форин тогда, что всё так обернётся — был бы поосторожнее с выражениями. Но никто ему не объяснил, как себя вести в реальнейшем. В реальности, по крайней мере, родители хотя бы пытаются объяснить ребёнку, как ему теперь жить в этом непонятном пространстве. Впрочем, своих родителей Форин тоже никогда не знал…

Мастер Всего внимательно смотрел из-за своей чашки. Он легко мог читать мысли в реальнейшем, но никогда этого не делал. «Мысли — как ветер, — говорил он. — Они создают волны на поверхности, но ничего не меняют на глубине». Слова он, как ни странно, почитал чуть больше. «Великодушие требует от нас, чтобы мы принимали то, что человек говорит, выбросив закопчённое стёклышко своих сомнений и домыслов».

— Что-то неладное творится в Королевстве, — вздохнул гость, аккуратно ставя чашку на каменный подоконник. — Люди не хотят быть счастливыми. И я не знаю, что им ещё нужно.

Форин усмехнулся:

— Значит, не всё в твоей власти?

— Не всё, — грустно кивнул Мастер Всего. — Вот, например, придумали себе Смерть — и никуда теперь от неё не деться. Может быть, и меня скоро найдёт.

Смотритель удивлённо уставился на собеседника.

— А что будет… со Всем? — тихо произнёс он.

— Беспокоишься? — усмехнулся Мастер Всего. — Чувствуешь ответственность?

Форин раздражённо передёрнул плечами.

— Нет, с чего мне. Так, любопытствую. Людям свойственно.

— Ну-ну, не сердись, — улыбнулся гость. — Я и сам не знаю — я ведь не умирал пока. Может, и ничего не изменится. А может, и Всё исчезнет.

Смотритель кивнул и забросил взгляд на горизонт — туда, где в свете луны сияли белые паруса.

— А твоя семья? — спросил Форин, и сам удивился своему вопросу.

Никогда его не интересовали чужие семьи. Да и какие-либо вообще семьи. Собрание святых людей, которые принимают тебя таким-какой-ты-есть (будь благодарен!), которые тебя понимают (да-да, ты ведь не силлогизм Олдеша) или ещё того страшнее — любят (а нужно ли тебе это — кому интересно?). Улица в твоих глазах вдруг разбивается на много-много разноцветных кусочков, которые забивают нос и рот так, что невозможно дышать, а они говорят своё «успокойся» — и ты понимаешь, что не успокоишься уже никогда…

А ещё он не мог понять, как тот, кому подвластен весь мир, мог отвлекаться на такие человеческие дела.

Мастер Всего молчал. А потом сказал, нахмурившись:

— Это оказалось сложнее, чем я думал. Сложнее, чем всё реальное и реальнейшее. Думаю, в этом я провалился, — он тяжело вздохнул — и море за окном, как будто эхо, повторило его вздох. — Но они — часть это мира. И я люблю их.

Смотритель вспомнил, как тогда, когда нужно было срочно найти нового короля, Мастер Всего, чтобы не тревожить сына, осторожно, словно вор, выбирался по ночам из своего дома, и они с Форином и Тэлли бродили по улицам ночного Тар-Кахола, споря и выбирая меньшее из всех зол шейлирских семейств столицы. «Они уже перестали преклоняться перед королём, но не перестали ещё желать во что бы то ни стало занять его место», — горько говорил тогда Мастер Всего.

— А что Тэлли? — спросил гость, как будто прочтя в его памяти то, какой решимостью и восторгом сияло тогда лицо Тэлифо — гордой оттого, что с ней обращаются не как с девочкой из приюта, а как с равной.

Форин помрачнел — и если бы это было его реальнейшее, то звёздное небо тотчас скрыли бы тучи.

— У нас был уговор, — тихо сказал он.

Мастер Всего кивнул, не став спорить.

— Кстати, об уговорах: Оланзо оказался не таким безобидным, как мы думали. Ещё чуть-чуть, и он начнёт убивать. Сначала воображаемых врагов, потом всех подряд.

Смотритель не хотел ничего такого знать. И пока ему это хорошо удавалось.

— Но ведь пока всё в порядке? — спросил он, упирая на слово «пока» — так, как спрашивают, заранее принимая только один ответ. Так, как не спрашивают в реальнейшем.

И Мастер Всего мгновенно указал Форину на его ошибку: горизонт, куда Смотритель поспешно отвёл взгляд, накренился, а все парусники съёжились, скатились по наклонной плоскости, цепляясь друг за друга спичечными мачтами, и покорно устремились к небытию, как бумажные кораблики в водовороте канализации.

— Потребуется твоя помощь, — бесстрастно сказал гость.

Когда нужно было, он умел говорить так, что спорить не приходилось.

— Но я не могу оставить Маяк. Здесь ведь корабли! — отчаянно воскликнул Смотритель. Он был похож на ребёнка, у которого грозятся отнять любимую игрушку. Точнее даже — единственную игрушку.

— Ты всё прекрасно устроил здесь. Думаю, и с этим придумаешь что-нибудь, — приговорил Мастер Всего, отворачиваясь в сторону моря.

В реальнейшем Форина море никогда не пропадало. Напротив, оно как будто выходило на первый план, вытесняло другие образы и переливалось через любые границы — стоило только дать ему волю. Море было внутри и снаружи, вверху и внизу, оно вздымало исполинские волны — и тут же стелилось зеркальной гладью. Море можно было даже брать с собой. Носить в кармане. Вешать на стену, засыпая в дешёвом трактире. Но Форину впервые в жизни не хотелось никуда уходить. Он нашёл своё место и грелся, как мокрый пёс у костра.

— Я не знаю, сколько ещё у нас времени, — сказал Мастер Всего. — Но, когда тебе нужно будет вернуться, ты не сможешь этого не понять, даже если море поднимется и навсегда отрежет твоё убежище от берега. Уверен, кстати, что ты ждёшь этого.

Молчание Смотрителя, в рамке пронзительных криков морских птиц, камнем упало на дно моря. И он горько сказал:

— Весь мир принадлежит тебе, а ты хочешь отнять у меня эту безделушку.

— Разве это не по-человечески? — улыбнулся Мастер Всего.

— Слишком. Слишком по-человечески, — кивнул Смотритель.

Где-то за горизонтом уже плыл рассвет, как бутылка с запиской о новом дне. Когда Форин долго смотрел на эту угольно-чёрную линию нераскрашенного рассвета, ему иногда казалось, что он видит и то, что находится дальше — там, где новый день уже наступил.

Мастер Всего легко спрыгнул с окна и прошёлся вдоль галереи.

— Тебе, правда, не бывает одиноко здесь? — спросил он.

— Нет! — слишком резко ответил Форин. — К тому же у меня есть Трикс.

Гость осуждающе покачал головой:

— Ты всё ещё таскаешь его с собой? Он тебе давно уже не нужен.

Когда-то Мастер Всего сам придумал для маленького Форина умного идеального Трикса — друга, который всегда знает, как люди должны реагировать на других людей, на слова, на пение птиц. Друга, который был гораздо лучше зеркала: смотря на него, можно было увидеть, какое выражение следует придать своему лицу, — и не забивать голову такими мелочами самому. Но при этом Трикс был немой. И ненастоящий.

Оба замолчали. Форин, не переставая следить за лампами, думал, что скоро ему придётся покинуть Маяк, и никак не получалось думать об этом равнодушно. Он ругал себя за излишнюю привязанность к месту. Он снова попался на этот крючок: когда тебе кажется, что ты поступаешь нормально, только потому, что твои поступки подчинены исключительно твоей воле. А потом понимаешь, что это было очередное наваждение. Но нет — корабли вдалеке были настоящими. Единственными настоящими здесь: Форин с благодарностью увидел, что его гость вернул на место парусники на горизонте.

А о чём думал Мастер Всего, знал только мир вокруг. Он взглянул в глаза Форину, кивнул с улыбкой и, превратившись в чайку, с пронзительными криками вылетел в огромное окно галереи, на котором только что сидел в человеческом облике.

Смотритель следил за птицей, пока она не окунулась всеми перьями в чернила предрассветного неба. «Удачи тебе, Защитник», — пробормотал он, задумчиво вертя в руках кофейную чашку из Тар-Кахола.

5.2.2 Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat. Quae vero ignis non sanat, insanabilia reputari oportet[39]

Как только Тэлли вышла в Тар-Кахол поэтов, у неё закружилась голова: казалось, что стены домов и булыжники мостовой расползаются, едва пытаешься остановить на них взгляд. С усилием приглядевшись, Тэлли обнаружила, что всё вокруг покрывают мелкие буквы, ускользающие от внимания — так, что ничего прочитать не удаётся. Но делать было нечего — приходилось идти в реальнейшем Коры, поскольку состязаться за право руководить пространством вокруг сейчас не было ни времени, ни желания. Кроме того, у Тэлли была слабая надежда на то, что в чужом реальнейшем Форин не сможет её заметить.

Поэтому приходилось терпеть: Тэлифо даже попыталась идти с закрытыми глазами, но это оказалось слишком сложно. Пришлось мириться с тошнотой и головокружением до самого Дома Радости. Зато никаких проблем с птичниками или любопытными прохожими: странные буквы были как будто какими-то заклинаниями, отгоняющими людей.

Когда все трое спустились в низину Кахольского озера, Тэлли остановилась и поэты обернулись, не услышав её шагов.

— Вы тоже видите эти буквы? — спросила она, прикрыв глаза.

— Нет, я ничего не вижу, — сказал Сорел.

— И я, — отозвалась Кора. — Хотя нет. Я вижу стихи. Чужие стихи, стихи мертвецов.

Сорел и Тэлли удивлённо посмотрели на поэтессу, но Тэлифо не стала дальше тешить своё любопытство: силы требовались совсем для другого.

— Врачеватель Грави, хозяин этого места, не так прост, как кажется, — сказала Тэлли.

— Что ты имеешь в виду? Он нас прогонит? — удивлённо спросил Сорел.

— Нет, — грустно покачала головой Тэлли, — скорее даже наоборот — обрадуется. Но у него там свои правила. В любом случае у нас нет выбора.

Сказав это, Тэлифо всё равно осталась стоять на месте, думая о том, что Грави, несомненно, выставит ей счёт за спасение поэтов. Именно это она имела в виду, но говорить такое испуганному Сорелу и храбрящейся Коре не стала. Потому что им незачем об этом знать — поскольку доброе дело, если оно жаждет быть услышанным, в реальнейшем перестаёт быть таковым.

— Пойдёмте, — решительно сказала она и направилась к хорошо знакомой ограде Дома Радости.

Не требовалось беспокоить охранника: Тэлифо знала, где можно было легко перелезть через стену, забравшись, как по лестнице, по выступам причудливых изразцов. Она надеялась, что и в реальнейшем это не составит труда. Сорел вызвался перебраться первым — и, едва на светлой ограде стали проступать чёрные буквы, Тэлли, а следом за ней и Кора, уже оказались в саду Дома Радости.

Было самое начало ночи, когда всё вокруг ещё полно блаженства от наступившей после долгого дня тишины и прохлады. Когда мир кажется загадочным и юным.

Спрыгнув с ограды, Тэлли почувствовала, как ночная роса мятным холодом обвила её лодыжки. И только потом, попытавшись сделать шаг, поняла, что одну ногу она подвернула. Скривившись от боли, Тэлли сказала Сорелу и Коре, которые с беспокойством смотрели на неё:

— У меня всегда так… проблемы со стенами, — и улыбнулась — настоящей, живой улыбкой.

Взгляды Сорела и Коры стали ещё более обеспокоенными, но тут все трое замерли, услышав в темноте сада мягкий мелодичный голос:

— Я ждал вас. Особенно приятно, что вы в реальнейшем: я и не думал когда-нибудь ещё увидеть величайших поэтов Тар-Кахола. Тэлли, как мило с твоей стороны, что ты снова зашла, да ещё и не одна. И я хочу, чтобы твоя нога перестала болеть. Теперь ведь лучше?

— Айл-врачеватель… — Тэлли всмотрелась в темноту, из которой слышался голос, но не увидела никого. На мгновение ей показалось, что темнота вокруг улыбнулась. А поскольку нога действительно тут же перестала болеть, ничего не оставалось, кроме как сказать (изо всех сил скрывая раздражение от того, что тебя лишают чего-то помимо твоей воли — пусть это даже твоя боль): — Спасибо.

Теперь это, несомненно, было реальнейшее Великого Врачевателя.

— Следуйте за мной, я угощу вас чаем, — сказал Грави.

Все трое безошибочно направились на звук голоса и вскоре вышли на тропинку, мягко освещённую сияющими одуванчиками газовых фонарей. Стволы деревьев окутывал туман, а их наполненные весенней силой узорные ветви призрачно серебрились в неярком свете: картина была прекрасная, сказочная и умиротворяющая. У летней веранды на деревьях висели на неразличимых в темноте нитях лампы из тонкого разноцветного стекла со свечами. Что было, пожалуй, слишком.

— Красиво, правда? — поинтересовался Грави, высокая, скрытая тёмным плащом фигура которого была уже вполне обрисована светом фонарей.

Тэлли только кивнула, не в силах побороть страх, пленявший её каждый раз в стенах Дома Радости. Но теперь у неё были подопечные — Тэлифо искоса взглянула на поэтов, которые зачарованно шли рядом, и судорожно вздохнула.

— Проходите, — любезно пригласил Грави, когда они поднялись на веранду деревянной летней кухни.

На первом этаже, заставленном большими столами, на каждом из которых красовалась ваза с весенними цветами, было тепло, светло и уютно от ярко горевшей печи. На одном из столов стояли чайник, четыре изящные белые чашки и тарелки с сыром, орехами, хлебом и печеньем. Вокруг стола дремали плетёные кресла.

Грави Эгрото, с видом заботливого хозяина, разливал чай, предлагал угощаться, но сам внимательно рассматривал своих гостей. Наконец, Кора не выдержала этого изучающего взгляда:

— Айл-врачеватель, я хотела бы объяснить…

Грави взмахнул рукой, как будто собирался её остановить. Впрочем, если бы действительно хотел — ему бы это удалось. Здесь, в Доме Радости, он мог заставить замолчать даже поэтов. Но врачеватель только махнул рукой в неопределённом жесте и приготовился слушать.

— Мы, то есть я, в розыске у птичников, поэтому я и мои друзья — мы просим у вас спрятать нас здесь на время.

Кора испытывала напряжение, сравнимое с написанием нового стихотворения. Так же мучительно сложно было находить нужные слова, хотя никто не требовал от неё рифм или ритма.

— Знаю, знаю, тари Кора. Я наслышан о вас и всегда знал, что нам доведётся встретиться, — сказал Грави тоном мудрого, но доброго дядюшки. — Разумеется, вы можете оставаться здесь столько, сколько нужно. И обещаю вам, что вы будете здесь в безопасности.

Кора удивлённо смотрела на Великого Врачевателя, не ожидав, что он так легко согласится. Всё-таки скрывать беглых поэтов от птичников было опасным занятием. Но Грави вдруг повернулся к Тэлли и с улыбкой сказал:

— Надеюсь, что и ты, Тэлифо, не откажешься пожить со своими друзьями.

Тэлли знала, что так и будет, но тем не менее нахмурилась и уточнила:

— То есть за то, что вы спасёте моих друзей, я должна буду поселиться в сумасшедшем доме? Конечно, вы знаете, что я согласна. Я ведь хочу помочь. Вы знаете.

Грави вздохнул и скривился. Его лицо стало печальным.

— Зачем же всё портить, дорогая Тэлли? Мудрость состоит не в том, чтобы говорить правду, а в том, чтобы знать, когда со своей правдой промолчать. А если ты так любишь называть вещи своими именами, то здесь у нас тебе найдётся немало полезных дел. Сумасшедшие любят всё перепутать — вот и займёшься, вернёшь словам их значения, а твои друзья-поэты тебе помогут.

Грави поднялся, заслонив собой лампу. Его благодушие мгновенно превратилось в прохладный гнев, и Тэлли запоздало пожалела о том, что не удержала язык за зубами.

— Пойдёмте, я познакомлю вас с нашими полуночниками, а потом найдём вам комнаты.

Они молча покинули веранду и направились через сад, в котором заметно похолодало, к другому зданию — небольшому и двухэтажному, с высокими окнами. В одном из окон на втором этаже горел свет и виднелись силуэты людей.

Дверь была открыта, деревянная лестница скрипела на все ноты малой октавы, поэтому, когда ночные посетители поднялись на второй этаж, те, кто был там, наверняка точно знали, сколько человек поднимаются к ним.

— Дорогие друзья, — произнёс Грави, когда они вошли в комнату, напоминающую небогатую школьную библиотеку, — позвольте представить вам наших новых гостей…

Великий Врачеватель остановился, почувствовав, что в углах библиотеки собирается самая настоящая буря. Обычно ничего такого в его реальнейшем не происходило. Гадать, в чём дело, было излишне: девочка-поэтесса и Мастер Слов уставились друг на друга так, что удивительно ещё, как не засверкали молнии.

Мастер Слов как раз пытался сочинить новое стихотворение — и ничего не получалось, как всегда, — когда увидел эти буквы на стенах и понял, что идёт она. Её реальнейшее было неповторимо и прекрасно, но другим поэтам в нём не было места, поэтому Верлин почувствовал, как последние слова утекают из его сознания, словно вода залива Сольар в отлив.

— Прекратите! — прогремел голос Айл-врачевателя. — Оставьте эти ваши поединки для развлечения скучающей публики и птичников!

Стены библиотеки чуть пошатнулись под взглядом Грави, и с них, как осенние листья на ветру, опали чёрные буквы, съёжились на полу пеплом и тут же развеялись в воздухе, оставляя только отвратительный запах жжёной бумаги. Всё остальное было привычным реальнейшим Дома Радости.

— Не вздумайте устраивать что-либо подобное здесь, — устало и тихо пригрозил Грави, — иначе ветер перепутает все слова, и вам долго придётся их собирать, чтобы сочинить хоть один стишок про кошку на окошке.

Мастер Слов улыбнулся своей кривоватой улыбкой белой маски:

— Не беспокойтесь, Айл-врачеватель, мы ведь с Корой старые друзья. Всё будет в порядке.

— Я надеюсь, — кивнул Грави. — В таком случае ты и покажи нашим гостям всё, что они пожелают видеть, но сейчас, наверное, лучше всего — свободные комнаты для сна. А я, пожалуй, пойду. Очень устал сегодня. Кстати, Морео, как ты, уже освоился? — спросил Грави у Кошачьего Бога, который неподвижно сидел в одном из углов с книгой в руках.

— Да, вполне, Айл-врачеватель. Здесь у вас отличная библиотека, — глухо отозвался он.

Грави задумчиво кивнул и вышел. Стены и шкафы с книгами тут же стали снова покрываться маленькими чёрными едва различимыми буквами.

Кроме Верлина и Морео за столом с зелёной лампой сидела Долора. Она, не отрываясь, смотрела только на Тэлли.

— Подойди сюда, — вдруг сказала ей Мастер Скорби, словно увидев её в первый раз, не обращая никакого внимания на остальных.

Тэлли подошла и села рядом с Долорой, которая молча продолжила смотреть ей в лицо, как будто читая в нём что-то очень важное.

— Рад тебя видеть, Кора, — тихо сказал Верлин. — Здесь ты в безопасности.

Кора кивнула и задумчиво прошлась вдоль книжного шкафа, разглядывая потрёпанные корешки книг. Она заметила, что книги меняют свои названия, поэтому, чтобы взять нужную, следовало смотреть очень внимательно и выбрать подходящий момент. Зато в такой скромной по размерам библиотеке умещалось, вероятно, немало всего.

Сорел один остался стоять у входа. Ему было неуютно, как будто он снова оказался в «Поэтиксе» в Тёмном городе перед своим выступлением, а когда Мастер Слов взглянул на него — то ли насмешливо, то ли презрительно, — он вдруг почувствовал острую неприязнь к этому самодовольному поэту, который так изводит Кору.

В реальнейшем Верлин легко почувствовал настроение молодого поэта — вязкую чёрную, похожую на смолу жидкость, разлитую по полу и липнущую к подошвам ботинок. Мастер Слов довольно оскалился: ему и самому хотелось поквитаться за то, что этот наглый юнец был свидетелем его поражения в «Поэтиксе», — и уже его собственная ненависть стала стекать по стенам густой чёрной краской.

— Слышал, ты любишь классическую форму, мастерски подбираешь рифмы и держишь размер. Это хорошо. Это всегда располагает публику, — вкрадчиво произнёс Верлин, наступая.

— Разумеется, тем, кто считает это устаревшим и скучным, приходится выкручиваться и бесконечно ныть и жаловаться, чтобы больше походить на поэтов, — вздёрнул подбородок Сорел.

— Ну да, конечно, ты ведь у нас Солнечный Сорел, протеже самой Коры Лапис! Цветочки-лепесточки, ладья луны, весна, и лето, и любовь — что ещё нужно, чтобы прослыть поэтом? — усмехнулся Верлин.

Теперь они остались в комнате вдвоём. Шкафы с книгами тоже исчезли, смола залила весь пол и была уже по щиколотку.

— Поэзия вокруг, но нынче только тот,

кто видит лишь себя, поэтом может думать

назваться — потому что у господ

ценителей на то свои причуды.

Но я так не хочу, не буду потакать

любителям поплакаться в подушку.

Пусть даже мастера себя ведут,

как малыши, сломавшие игрушки.

Кузнечики в траве и птицы в облаках,

всё остальное — вздор, нытьё и слякоть.

Не надо быть поэтом для того,

чтоб жизнь свою заранее оплакать.

— Вот оно что, дружок! — рассмеялся Верлин, хотя на мгновение стены комнаты, как будто занавес на сцене, дрогнули и разошлись, а за ними открылся чудесный летний луг и яркое голубое небо с лениво проплывающими облаками. — Ты что-то слишком серьёзен. Мы, любители чёрного стиха, конечно, не можем похвастаться такой серьёзностью. Ты помнишь детский стишок про тёмное королевство?

— В одном тёмном-претёмном городе

тёмного-тёмного королевства,

в тёмном-претёмном доме

с тёмной тюрьмой по соседству

живут тёмные-тёмные люди

пьют тёмную-тёмную кровь,

темнят и морочат друг другу

светлые-светлые головы.

Сорел покачал головой: такого детского стишка он не помнил, потому что его не существовало. Разумеется, Верлин его только что выдумал.

— Но ты, конечно, думаешь, что весь этот мир принадлежит тебе, и ты можешь свободно черпать из него прекрасные поэтические образы, осязаемые и ёмкие, как сама природа? Что же, счастливое заблуждение юности. Так зачем, ты говоришь, ты пришёл сюда с Корой — тебя ведь никто не разыскивает? — невозмутимо спросил Мастер Слов, но темнота, превратившая пол в бездну, не оставляла никаких сомнений в его истинных намерениях.

Первая гневная решимость пролилась, как вода из разбитого кувшина, без следа, и Сорел растерянно оглянулся — и, конечно, не увидел рядом никого. Только в углу из темноты поднималось, карабкаясь по стене, какое-то существо: оно, казалось, целиком состояло из зыбкого мрака, ежесекундно меняющего свою форму. Существо стремительно росло и приобретало очертания человека, длинные и тонкие руки и ноги которого, казалось, увязли в темноте пола и стен, а огромная уродливая голова беспорядочно и часто болталась, как иногда бывает со стариками.

Сорел с усилием отвёл взгляд от этой жуткой картины и глубоко вздохнул, стараясь унять бешеный стук сердца. Но тёмное дрожащее существо всё так же стояло у него перед глазами.

— Я пришёл с Корой, она мой друг, я хочу защитить её, — сказал Сорел, принуждая себя смотреть в лицо Мастера Слов.

Но голос его всё равно звучал жалко — почти так же жалко, как в детстве, когда он впервые читал свои стихи друзьям отца — профессорам Тар-Кахольского университета. Тогда ему говорили, что его стихи прекрасны. Но они лгали, всегда лгали, поэтому он ушёл туда, где никто не заботился о том, чтобы не ранить его чувства. И ничего удивительного, что оказался теперь в Доме Радости — спасение Коры, на самом деле, было просто предлогом, она прекрасно могла бы обойтись без него.

— Рад, что ты понимаешь, что ничем не можешь помочь Коре. Скорее уж она вынуждена таскать с собой приручённое юное дарование.

От этих слов Сорел вспыхнул, но его отвлёк чёрный человек в углу, который вдруг стал со всей силы биться головой о стену — да так, что голова его каждый раз разлеталась на множество тёмных осколков, а потом снова собиралась из темноты. При этом руки и ноги его оставались как будто привязанными к тени, довершая картину мучений. Это зрелище завораживало странной, извращённой красотой, но в тишине реальнейшего Сорел отчётливо слышал пронзительные крики этого существа: кем бы оно ни было, ему было больно.

— Как тебе моё творение? Вот истинный облик любого человека, если присмотреться, — как на лекции, сообщил Мастер Слов, небрежно сложив руки на груди.

— Неправда! — хрипло крикнул Сорел, отступая тем не менее в сторону — подальше и от чудовища, и от его творца.

В голове у него словно поднялись в небо тысячи птиц — и шум их крыльев оглушительно метался в колоколе черепа, не оставив ни одного другого звука, ни единого слова. Сорел закрыл глаза и попытался ухватить хотя бы несколько ускользающих слов.

— Птица нашего сердца

не поёт, только бесконечно

бьётся о стены тела.

Смерть раздирает когтями

прутья пожизненной клетки,

выпуская из плена птенца,

рождённого в темноте.

И он неизменно

устремляется к свету.

Темнота комнаты внезапно вспыхнула и загорелась, как будто это действительно была смола — а не то, что столичные аналитики поэзии называли «вменённой метафорой» и чего поэты реальнейшего боялись, как огня.

Огонь тем временем со странной для этой стихии неторопливостью подобрался к стене с чёрным человеком. Таким образом, Мастер Слов и Сорел оставались в относительной безопасности, а непонятное существо, порождённое безумной фантазией, замерло и растерянно взирало невидимыми глазами на пламя, которое методично пожирало темноту, оставляя он неё только холодное голубоватое свечение.

— Неплохо, — задумчиво произнёс Мастер Слов, как будто сам не понимая, как это у него получилось.

Чёрный человек между тем, осознав своё положение, стал дёргать руками и ногами, отчаянно пытаясь освободиться — но ничего не получалось, тьма крепко держала его.

— Отпусти его! — испуганно воскликнул Сорел.

Он с ужасом понял, что по его вине это нелепое существо, вызванное из мрака талантом Мастера Слов, должно теперь сгореть заживо. Было неясно, каким образом создание из темноты связано со своим создателем, ощущает ли оно боль так же, как человек, но в реальнейшем это не имело значения: все становилось реальным.

Мастер Слов, загнав соперника в ловушку, только с усмешкой покачал головой.

У Сорела оставалось очень мало времени: призрачный огонь уже подходил к ногам существа из темноты, которое в ужасе обречённо вжалось в стену, прекратив свои бессмысленные попытки освободиться. Но всё равно Сорел потратил несколько мгновений на сомнения, прежде чем использовал своё самое сильное средство: он представил, что вместо чёрного существа у стены стоит Кора Лапис. Реальнейшее тут же отозвалось, услужливо превращая темноту в знакомый образ. Тогда Сорел быстро произнёс:

— Когда весь мир начнёт гореть вокруг,

когда над городом взовьётся вечный смог,

когда, привычно и легко, я ускользнуть бы мог —

позволь с тобой остаться, милый друг, — и, зажмурившись, шагнул в огонь, беспомощно протягивая вперёд руки.

Он успел почувствовать страшную боль, как будто его бросили в яму с тлеющими углями, но кто-то тут же резко вытащил его, как котёнка за шкирку, сердито пробормотав что-то вроде «идиот». Уже лёжа на полу библиотеки, наблюдая, как кружится в диком вальсе потолок и чувствуя противную тошноту, Сорел услышал, как Мастер Слов произнёс где-то у него над головой:

— Учись спасать себя, спаситель всех,

твой чёрный человек ещё в пути,

когда с ним встретишься, то вспомнишь обо мне,

в лице его, как в зеркале кривом, узнав свои черты.

Снова закрыв глаза, Сорел подумал, что Мастер Слов победил. Хорошо ещё, что он, самонадеянный юнец, жив остался.

Когда он открыл глаза в следующий раз, то в комнате, как ему показалось, было полно людей. Кто-то бросился к нему, и, почувствовав на щеке мягкие волосы с запахом птичьих перьев, он понял, что это Кора.

— Ты в порядке? — в тревоге спросила она.

Не найдя сил снова говорить в реальнейшем, Сорел только кивнул как можно убедительнее, хотя пальцы всё ещё жгло, а голова была тяжёлой, как бочка с водой. Но Кору это, видимо, не убедило, поскольку она гневно обернулась к Верлину, встала и зло произнесла:

— Не обращай внимания, просто наш великий Мастер Слов давно и бессмысленно влюблён в меня, вот и бесится.

Не надо было никаких стихов, чтобы пригвоздить Мастера Слов: он прислонился к стене, где ещё недавно было распято тёмное существо, — бледный, как известковые скалы. Его лицо, казалось, стало полупрозрачным, и только кривая вымученная улыбка растянулась в маске Вечно Страдающего Поэта старинного театра. На лбу у Мастера Слов блеснули капельки пота, и он развёл руки в стороны, словно стараясь удержаться на корабле, попавшем в шторм.

Едва взглянув на Мастера Слов, Сорел понял, что Кора взяла реванш, принеся победу команде незваных гостей. Но сама поэтесса не выглядела довольной — она как будто тоже вмиг осунулась и заострилась, как после нескольких бессонных ночей.

Внезапно Тэлли, до этого неподвижно наблюдавшая за происходящим, стремительно подошла к Мастеру Слов и молча крепко обняла его. Тот удивлённо взглянул на неё, но потом обнял в ответ и не отпускал, пока не прошла мучительная дрожь и замёрзшие пальцы не потеплели.

Долора всё это время сидела за столом, отложив книги, и её улыбка становилась всё искреннее, так что в конце концов на её лице застыло редкое выражение счастья: сегодня выдался хороший вечер для Мастера Скорби. Даже лучше, чем вечера, когда ей разрешили посетить дом безнадёжных больных (за любовь к таким местам её за глаза называли «Тари Смерть»).

Кошачий Бог, сидевший в углу, никак не мог сосредоточиться на чтении. В конце концов он встал и направился к выходу из библиотеки, прихватив с собой книгу и сердито пробормотав: «Да вы психи настоящие».

— Книги запрещено выносить из библиотеки, — догнал его голос Верлина, который звучал уже почти как обычно насмешливо, хотя сам Мастер Слов всё ещё напоминал призрака.

— Почему это? — обернулся Морео.

— У врачебного начальства такая манера социализации пациентов, — с улыбкой отозвался Мастер Слов.

— Какая может быть социализация в библиотеке? — раздражённо спросил Морео, предполагая очередную насмешку. — Все ведь сидят, уткнувшись в свои книги?

— Самая хорошая, — убеждённо ответил Верлин, а Кошачий Бог резко поставил книгу на ближайшую полку и быстро вышел своей пружинистой мягкой походкой.

Сорел тем временем уже поднялся и вполне сносно стоял на ногах, хотя Кора всё ещё держала его за руку.

— Ну что, раз уж меня назначили вашим проводником, думаю, сейчас самое время проводить вас в ваши комнаты? — как ни в чём не бывало спросил Верлин.

Все, кроме Долоры, в энтузиазмом кивнули. И, когда они шли из библиотеки по дорожкам ночного сада, Верлин уже рассказывал смешную историю о том, как в Доме Радости пытались вызвать дух самого Котрила Лийора.

Глава 6

6.1 Realibus

6.1.1 Decipimur specie recti[40]

Море, обманчиво кроткое, задумчиво качало на волнах одинокую шлюпку. Холодное дыхание ночной воды свободно пробиралось под матросскую куртку Унимо, и он сидел на корме, подняв плечи, как взъерошенная птица. Оглядевшись, можно было увидеть, как справа и слева из воды выступают огромные острые скалы, похожие на клыки дракона. Морской рассвет уже выглядывал из-за горизонта, добавляя к темноте неба едва различимые зелёные, синие и фиолетовые краски. Но это была ещё, несомненно, ночь: свет маяка полноправно царил в небе, не затмеваемый ни побледневшими звёздами, ни первыми лучами рассвета. Теперь Нимо уже мог различить строгие обводы высокой маячной башни и чёрные камни Исчезающего острова, громоздившиеся у её подножия.

Руки Унимо неподвижно лежали на вёслах, и море, казалось, само несло его к острову. Вода смотрелась непрозрачной, как чернила, и, сливаясь с ночным небом, создавала ощущение бесконечного во все стороны пространства. Это ощущение завораживало, тянуло дотронуться до воды, чтобы почувствовать границу между двумя царствами темноты. С трудом преодолев оцепенение, Ум-Тенебри сделал несколько неуверенных гребков, приближая свою шлюпку к острову. Пора было уже обдумать, как он собирается выбираться на берег, но вместо этого в голову лезли неуместные мысли о том, зачем он вообще отправился к Исчезающему острову и как он объяснит Смотрителю своё неожиданное появление. Все остальные сложности отошли на второй план и, когда шлюпка приблизилась к отвесным скалам Исчезающего острова, Унимо не смог придумать ничего лучше, чем спрыгнуть в воду и попытаться уцепиться за камни. Брошенная непутёвым рулевым шлюпка растерянно и как будто с укоризной покачивалась на волнах. Унимо ругал себя за то, что даже не попытался спасти шлюпку: оставленная в море, она непременно разобьётся о скалы. Но Исчезающий остров был уже совсем рядом, а всё остальное казалось не таким уж важным.

Уцепившись за выступ, Унимо подтянулся и выбрался на берег прежде, чем волна ударила о камень, по которому он забирался, и окатила его брызгами, показавшимися тёплыми после холода весеннего моря. Едва ступив скалистый берег, он почувствовал, как ступни его стало жечь, словно он шёл по раскалённому железу. Ноги подкосились, и Унимо поспешно сел, держась руками за камни, которые здесь, вероятно, нужно было считать землёй. В голове гудело, как в колоколе Тар-Кахольского собора Защитника во время Утреннего Обряда: неужели сказки капитана Просперо оказались правдой? Ум-Тенебри упрямо поднялся снова, и боль в ногах вернулась. Стиснув зубы, он сделал несколько шагов и убедился, что слова капитана стали реальностью: каждый шаг на берегу, даже на таком сомнительном берегу, приносил самую настоящую боль. Нимо снова сел, сквозь зубы отправляя капитана в путешествие к Окло-Ко, и на глаза навернулись непрошенные слёзы. Теперь, когда он наконец добрался до своей цели, сказки какого-то безумца вмешиваются в его планы. Кроме того, возможность так легко управлять его реальностью приводила в ужас и одновременно злила — как будто Унимо был игрушкой в руках стихий, равных по силе морю и ветру, но обладающих вздорной человеческой волей. Не желая признаваться себе, что не на шутку испугался, Нимо обнял руками колени и стал смотреть на горизонт и дышать медленно и ровно, стараясь успокоиться. Когда это ему начало удаваться, вдруг он почувствовал, словно какая-то тяжесть легла ему на плечи, и, вздрогнув, завертел головой. У самой маячной башни стоял, скрестив руки на груди и смотря в сторону Унимо, какой-то человек. Точнее, не какой-то, а, без сомнений, сам Форин Кастори. «Ну что, теперь ты доволен? Добрался всё-таки? Давай теперь, иди и рассказывай, почему ты заявился сюда непрошенным гостем», — злые мысли кружили в голове Унимо, но это помогло ему подняться и, стараясь не замечать боли в ногах, пойти навстречу Смотрителю маяка.

Нимо подошёл и в свете луны смог разглядеть обитателя острова. Лицо Форина было наполовину закрыто чёрными волосами, но из-за них сверкали зелёные глаза, с интересом разглядывающие незваного гостя. Тонкие губы растягивались в странной усмешке.

Подойдя на расстояние вежливого обращения, Ум-Тенебри поклонился и сказал:

— Приветствую вас, Айл-Форин, — на этом его решимость иссякла, и он уставился себе под ноги, отчаянно подбирая слова.

Смотритель в ответ слегка поклонился, приподнимая невидимую шляпу и убирая с лица длинные волосы, растрёпанные морским ветром. Усмешка на его лице стала ещё более зримой.

— Я хотел бы учиться у вас тому, что скрыто, и тому, что составляет суть мира, — наконец произнёс Унимо, поднимая глаза на Форина.

На лице того отразились сначала удивление, затем раздражение, непонимание, и снова вернулась многозначительная кривая усмешка: как будто в воду бросили камень, и по спокойной до этого глади мгновенно разошлись круги, а затем исчезли без следа. Унимо подивился стремительной и богатой мимике Смотрителя. Но тот по-прежнему не проронил ни слова.

— Я прошу прощения, что явился к вам без приглашения, но я… но у меня не было выбора…

Усмешка Смотрителя расползлась шире, и Унимо стало не по себе. Мелькнула мысль о том, что его специально заманили на этот остров — а теперь, когда шлюпка наверняка уже разбилась о скалы, ему не выбраться. Липкие щупальца страха осторожно коснулись затылка, и Нимо даже безотчётно отступил на полшага, едва не поскользнувшись на мокрых от морских брызг камнях.

Усмехнувшись ещё шире — хотя это казалось невозможным, — Смотритель жестом поманил гостя за собой, развернулся и направился к башне.

Унимо чувствовал себя героем одной из тех страшных сказок, которые он читал в детстве — и всегда поражался, что их герои ведут себя так глупо и безрассудно, как будто специально отправляясь туда, куда точно ходить не нужно. Но с возрастом Нимо понял, что если бы все герои отличались благоразумием, то ни одной сказки бы не было.

Ум-Тенебри шагнул за Смотрителем, чёрная фигура которого уже скрылась за тяжёлой дверью. Дверь осталась открытой, и Нимо легко проскользнул внутрь, оказавшись в темноте и вдыхая запах сырости и подгнившего дерева. Форин исчез из вида, и только звук его шагов был слышен где-то вверху по лестнице, поэтому Унимо принялся осторожно, но быстро забираться вверх, цепляясь за шершавые холодные камни стен. Ноги стали болеть как будто ещё сильнее, но Нимо старался не думать об этом: и так его положение было незавидным.

Постепенно на лестнице стало светлее, и Унимо оказался на довольно большой площадке, напоминающей гостиную. Из неё вело несколько дверей, но только одна из них была открытой — и за ней виднелось продолжение винтовой лестницы. Теперь она казалась уже, а ступеньки — более крутыми. Дыхание Унимо сбилось, когда он добрался наконец наверх, до крытой галереи маяка. На галерее было очень светло, после полутьмы лестницы такой яркий свет ослеплял, поэтому Нимо остановился на последней ступеньке, ожидая, когда вернутся пропавшие в яркой вспышке очертания мира. Как только зрение восстановилось, Унимо попытался найти взглядом Смотрителя, но вместо него увидел сидящего посреди комнаты человека, который был совершенно не похож на того, которого он встретил внизу: у него был высокий лоб, большой нос и широкие губы, а глаза с тяжёлыми веками чуть прищурены, как будто презрительно. Впрочем, это могло быть также признаком не очень хорошего зрения. А всё вместе напоминало маску из белого гипса и равнодушия.

Ум-Тенебри оглядел галерею и, не увидев Смотрителя, беспомощно уставился на человека в центре.

— Если ты ищешь Трикса, то вот он, — сказал незнакомец, кивнув куда-то в сторону. Его голос напоминал сухой и гулкий звук удара камней друг о друга. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом, хотя говорил он довольно быстро и уверенно.

Взглянув, куда ему указали, Унимо действительно увидел своего проводника, который устроился на широком окне галереи и почти сливался с тёмными камнями стены. Поймав взгляд Нимо, он улыбнулся, повернув своё бледное лицо так, что на него упал свет луны.

— Трикс немой, — пояснил человек в центре, — но ты пришёл ко мне, а не к нему.

Нимо ещё раз посмотрел на Трикса — теперь ему стало понятно и загадочное молчание, и богатая мимика нового знакомого.

— Значит, Смотритель — это вы? — сказал Нимо, посмотрев на человека в центре.

Фигура на окне затряслась от беззвучного смеха, а человек только кивнул.

— Меня зовут Унимо, и я… — снова начал объяснять своё странное появление Ум-Тенебри.

— Я слышал, что ты рассказал Триксу, не нужно повторяться, — раздражённо перебил его Форин. — Скажи, чего ты хочешь от меня. Кроме тех глупостей, которые уже, увы, прозвучали.

Взгляд Смотрителя равнодушно изучал Унимо, как будто его лицо было всего лишь светлым пятном на фоне темноты, неизбежно механически притягивающим взгляд. Да и вообще, какая разница, на что смотреть.

Нимо благоразумно не стал уточнять, как Форин умудрился услышать их с Триксом разговор за шумом волн на расстоянии сотен ступенек. Ему казалось, что под взглядом Смотрителя язык во рту расплавился и не желал слушаться. Хотелось молчать и забиться в какой-нибудь тёмный угол, раствориться в пространстве. И ноги к тому же ни на секунду не переставали болеть. Унимо даже стал тоскливо размышлять, прекратится ли эта боль, когда он сядет или ляжет.

Форин встал и, поправив одну из ламп, сердито посмотрел на своего гостя и вдруг произнёс:

— Невозможно разговаривать с тем, кто думает только о том, как избавиться от своей боли.

Унимо испуганно уставился на Смотрителя, недоумевая, чем же он себя выдал.

— Люди и так ничтожно мало думают, и при этом умудряются устраивать себе в этом деле сложности, — сердито продолжал Форин, как будто разговаривая сам с собой.

— Но я не… это капитан, он наслал на меня проклятие! — начал оправдываться Унимо. Было обидно, что его отчитывают за то, в чём он уж точно не виноват.

Краем взгляда он заметил, как Трикс на окне согнулся пополам от смеха. А Форин смотрел прямо и равнодушно в лицо Ум-Тенебри, пока тот не отвёл взгляд.

— Ты из тех, кто любит придумывать себе трудности. Никакого проклятия нет и не было, — сказал Смотритель, снова поворачиваясь к лампам, осторожно поправляя их и доливая масло.

Это было действительно невероятно, но Унимо почувствовал, как боль в ногах слабеет, а затем исчезает без следа. Настолько, что даже сложно было сказать, была ли она вообще. Нимо испуганно пошевелил пальцами на ногах — но всё было в порядке, а затем испугался уже тому, что он не мог поручиться, была ли та боль, которую он испытывал, реальной. Если да — то, значит, Форин излечил его с помощью магии. Если нет — то, значит, он, Унимо, начинал сходить с ума.

Тем не менее, избавившись от боли, Унимо почувствовал, как его сознание проясняется.

— Спасибо, — прошептал Ум-Тенебри, подивившись, каким слабым и жалким был его голос.

Смотритель сердито дёрнул плечом, но даже не повернулся.

— Теперь говори, что ты хочешь, или уходи, — сообщил он, резко разворачиваясь и вытирая испачканные в копоти ламп руки.

— Я… я хочу научиться магии, — пробормотал Унимо.

— Магии не существует — ты что, плохо учился в школе? — язвительно поинтересовался Форин.

Но Унимо показалось, что эта язвительность была ненастоящая — как будто Смотритель где-то подслушал её и теперь использовал для защиты.

— Я… я не учился в школе, — зачем-то сообщил Нимо, не уточняя, что учителя приходили к нему домой, и решился на вторую попытку: — Я хочу знать о том, что является реальным, о сути всех вещей.

Трикс внезапно спрыгнул с окна и, скорчив какую-то невозможную гримасу, уселся на пол прямо перед Унимо, уложив подбородок на тонкие бледные пальцы. Так, как будто затевалось неплохое представление.

Ум-Тенебри готов был расплакаться. Он не представлял, что делать, и помощи ждать не приходилось, а эти двое явно были настроены его прогнать.

— Я не понимаю, о чём ты, будь добр говорить только о том, что знаешь, — равнодушно, но уже слегка раздражённо ответил Смотритель.

— Тогда мне придётся молчать! — горько воскликнул Унимо, и глаза его предательски заблестели — но с большим трудом ему всё-таки удалось не расплакаться.

Форин первый раз с интересом взглянул на своего гостя, продолжая молчать в ожидании ответа.

— Мне сказали, что вы знаете, как всё устроено в настоящем мире, куда я случайно попал, после того как мой отец… в общем, после того как я не знал, куда мне пойти. И я решил, что во что бы то ни стало встречусь с вами и попрошу научить меня необыкновенным вещам. Это моё единственное желание в жизни, и вот поэтому я здесь, — пробормотал Унимо, не поднимая взгляда. Во рту у него пересохло, в голове слегка шумело — но, возможно, это шумело море за стенами маяка, — и, произнеся эти слова, он почувствовал ужасную усталость.

Сидящий на полу Трикс переводил взгляд со Смотрителя на мальчика, как будто наблюдая за интересной игрой. Форин снова устроился на табурете, сложив руки на груди.

— Я не могу научить тебя тому, чего ты не знаешь сам, — произнёс Форин после долгого молчания.

Трикс с сочувствием взглянул на Унимо, который ещё ниже опустил голову.

Нимо не знал, что ещё сказать, и лишь мысль о том, что ему некуда идти с маяка — и даже когда появится полоска суши, соединяющая Исчезающий остров с большой землёй, для него ничего не изменится: весь мир как будто сжался до размеров неприветливого каменистого пространства посреди моря, — заставила его попытаться придумать что-то наиболее правдоподобное.

— Но кто-то ведь должен смотреть за маяком… если вы решите уехать, например. Вы могли бы научить меня, — сказал Унимо, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо.

Сидящий на полу Трикс повёл себя очень странно: он вдруг сердито замотал головой, да так сильно, что, казалось, он может повредить себе шею. Испуганно взглянув на него, Нимо шагнул назад, в сторону лестницы, но Форин неожиданно улыбнулся:

— То есть ты хочешь научиться быть смотрителем маяка?

— Да, — Унимо только кивнул, игнорируя отчаянные жесты Трикса.

Внезапно в окне мелькнуло что-то белое — наверное, чайка.

— Что — да? — требовательно проговорил Форин.

— Да, я хочу научиться быть смотрителем маяка, — ответил Унимо громче, чем следовало, и в его голосе зазвенело отчаяние.

Смотритель кивнул, а Трикс закрыл лицо руками — и было непонятно, плачет он или смеётся.

Форин сначала долго смотрел на лампы, дружно созидающие свет маяка, а затем, убедившись, что они горят ровно, обратился к Унимо, как будто только что его увидел. При этом он выглядел очень уставшим: в предрассветных сумерках были заметны серые тени вокруг глаз.

— Хорошо, тогда можешь остаться. Я научу тебя, как быть смотрителем маяка — впрочем, это совсем несложно, — сказал он.

Унимо кивнул.

— Спасибо.

— Раз уж ты будешь жить здесь, — произнёс Форин и, хотя он никак не выдавал своих чувств, Унимо показалось, что он вовсе не рад новому постояльцу, — Трикс покажет тебе комнаты прежних смотрителей — выбирай любую. Кухня ниже по лестнице, там есть какая-то еда. Советую тебе научиться готовить, поскольку я этого делать не умею, Трикс тоже, но что-то вроде хлеба и сыра здесь есть всегда. Можешь ходить в рыбацкий посёлок, когда сойдёт вода. Завтра покажу тебе, как устроен маяк, а сейчас иди.

Унимо не решился медлить или задавать вопросы, тем более что Трикс встал и стремительно скрылся в темноте лестницы вниз. Торопливо поклонившись Форину, который даже не взглянул больше на него, Нимо направился за своим немым проводником, спотыкаясь в темноте. Трикс ждал его на площадке внизу — той, из которой вело несколько дверей. Выражение лица помощника Смотрителя было на удивление каменным, когда он указал на те комнаты, из которых можно выбрать. Унимо не стал выбирать, а просто заглянул в ближайшую дверь, за которой увидел кровать, стол, окно — и подумал, что это прекрасное место, и больше всего он сейчас хочет остаться один и попытаться уснуть. Оглядев свою комнату, Нимо повернулся к Триксу, чтобы поблагодарить его. Тот стоял, небрежно прислонившись к двери и заведя руки за спину. Он приподнял брови и слегка дёрнул головой, что Унимо перевёл как: «Ну что, ты выбрал, устроился? Что-нибудь ещё нужно?»

— Спасибо, — сказал Нимо вполне искренне, но больше всего желая скорее остаться в одиночестве.

Трикс кивнул каким-то своим мыслям и вдруг, отделившись от серой в утреннем свете стены, коротко замахнулся и ударил Унимо по лицу. Сказать, что Ум-Тенебри не ожидал такого — значит явно преуменьшить изумление, возмущение и обиду, которые разом затопили его.

— Что?! Почему? Что вы?.. — Унимо хватал ртом воздух и машинально вытер кровь, которая закапала из носа.

Трикс не отвернулся, не ушёл, даже не отступил назад, а стоял прямо перед Унимо, сложив руки на груди и вызывающе ухмыляясь. Нимо попытался прожечь своего обидчика взглядом — но силы его детской злости явно не хватало для этого. Он упустил тот момент, когда можно было, не задумываясь, ударить в ответ, и теперь оставалось только с беспомощной злостью смотреть в его яркие зелёные глаза. «Он сумасшедший», — со страхом подумал Унимо, но это естественное предположение почему-то не казалось ему правдивым, а только удобным для его собственного измученного сознания.

Наконец, выждав какое-то время, Трикс поклонился на прощание и бесшумно удалился в один из тёмных выходов. Нимо отступил в свою комнату, толкнул дверь и машинально сел на кровать. А потом лёг, поджав ноги, на колючее одеяло и заплакал.

Морской рассвет расплывался по всему небу щедро разбавленной водой малиновой краской. Кроткие утренние облака висели высоко, как будто по краям монументальной картины. С юга прилетел тёплый ветер, принося солнечные брызги.

В галерее маяка свет утра постепенно побеждал свет догорающих ламп, которые потеряли уже своё ночное величие. Форин всё так же сидел на табурете, положив подбородок на руки. Слишком много гостей — с непривычки он устал.

За спиной послышались лёгкие шаги тени.

— Ты чего так разозлился? — не оборачиваясь, произнёс Смотритель.

Трикс возмущённо передёрнул плечами, устраиваясь на своём любимом окне.

— Люди все врут, это нормально, — задумчиво продолжал Форин, — но, конечно, редко кто из них при этом надеется обмануть меня. Не переживай, он сам ещё поймёт свою ошибку.

Рассвет — самое время засыпать. Но, когда последняя лампа с тихим шипением погасла, Форин по-прежнему сидел и смотрел на остывающее сердце маяка, пока за окнами галереи звучала многообещающая увертюра весеннего дня. «Слишком много гостей», — бормотал Смотритель, как будто оправдываясь.

Проснулся Унимо оттого, что солнце светило ему прямо в глаза: отражённое серебряными зеркалами моря, оно искрилось и переливалось в воздухе. Он вспомнил, как долго не мог заснуть, натянув на себя серое шерстяное одеяло, но потом ужасная усталость окатила его, как огромная волна, и он захлебнулся сном.

Приподнявшись, он почувствовал боль в голове, а прикоснувшись к носу, понял, что Трикс вчера действительно ударил его. Мысли ворочались, как мухи в патоке, легко разбрасываясь нитяными лапками реальности, но ничего из того, что он помнил о вчерашнем дне, не казалось ему невероятным.

Унимо без труда нашёл умывальник и туалет, которые приметил ещё вчера, умылся холодной, чуть солоноватой водой и вышел в круглую комнату, которую он для себя назвал «гостиной». В огромном потёртом кресле полулежал Трикс — его тёмная фигура и голубовато-бледная кожа смотрелись трагично на фоне выцветшего алого бархата. Унимо решил делать вид, что не замечает этого коварного безумца, хотя находиться рядом с ним было неприятно и страшно. Он заставил себя выйти в гостиную, а не сидеть в комнате, и устроился на табурете у окна — ждать, когда проснётся Смотритель. Трикс без стеснения изучал юного Ум-Тенебри, бесцеремонно ловил его взгляд. Нимо сидел как на иголках: у него никак не получалось вести себя так, будто в комнате никого нет. Отец обычно так наказывал его за серьёзные проступки: вёл себя, как будто Унимо не существует, как будто он — пустое место. У Астиана Ум-Тенебри это получалось так убедительно, что к вечеру такого дня Нимо обычно и сам начинал сомневаться: не превратился ли он в невидимку? Одного дня, как правило, было более чем достаточно, чтобы он сполна осознал любой свой проступок.

Одиночество и горечь захлестнули Унимо, когда он вспомнил об отце. Ещё совсем недавно у него был человек, который обязан был любить его и принимать таким, какой он есть. И учить — тому, что знает сам. Теперь же Унимо вступил в мир, где он уже никому не нужен просто так, только из-за того, что он есть на свете. И лучшее, что он смог придумать — навязаться Смотрителю маяка, который не прогнал его только из жалости и наверняка избавится от надоедливого мальчишки при первой же возможности. И совсем не собирается учить магии. И не обязан.

Свежий морской ветер из окна коснулся затылка Унимо. Такой ветер весной приносит с моря огромные облака, которые поднимаются от самого горизонта и плывут по небу, пробуждая дремавшее зимой древнее желание бродить по свету, от которого по всему телу — от макушки до пяток — неудержимо разбегаются мурашки предвкушения. Даже если ваше путешествие ограничивается дорогой от ратуши до Кахольского озера — всё равно этот весенний кочевой синдром не заставит себя ждать.

В эту весну Унимо успел уже устать от путешествий: слишком уж они были напряжённые, исполненные недостойной настоящего путешественника суетой. Но знакомый с детства весенний ветер с лёгкостью так некстати напомнил о счастливом прошлом, что Нимо судорожно вздохнул.

Увлечённый своими невесёлыми мыслями, Унимо не заметил, как появился Форин. Он стоял на пороге лестницы с верхней галереи и равнодушно взирал на собрание в гостиной. Нимо пробормотал что-то вроде утреннего приветствия, а Трикс сотворил какой-то совершенно неповторимый жест руками. Форин кивнул обоим, вошёл в гостиную и встал около окна. Поймав взгляд Смотрителя, Трикс сделал несколько изящных движений пальцами и остановился в странном жесте, похожем на то, как если бы кто-то со связанными руками попытался поймать бабочку.

— Трикс говорит, что сожалеет о том, что сделал вчера, — перевёл Форин.

Нимо удивлённо уставился на насмешливого немого, который теперь выглядел серьёзным и немного смущённым. Ничего не понимая, Нимо взглянул на Смотрителя.

— Он думал, что ты в ответ тоже ударишь его, и тогда вы были бы квиты, — невозмутимо пояснил Форин.

— Я не привык бить людей. Меня этому не учили, — нахмурившись, произнёс Унимо, с обидой вспоминая выходку Трикса.

— А может, ты просто испугался? — серьёзно спросил Форин.

— Может, и испугался. Откуда я знаю, какие у вас тут порядки, — ответил Ум-Тенебри, взглянув прямо в глаза Смотрителю.

Ощущение несправедливости всегда придавало ему смелости.

Трикс фыркнул, а затем мгновенно вернул своему лицу серьёзность и повторил то же движение, только ещё сильнее прижимая руки запястьями друг к другу.

— Трикс говорит, что он очень сожалеет, — прокомментировал Форин.

— Да ничего, всё в порядке, — смущённо пробормотал Унимо.

Он терпеть не мог, когда перед ним извинялись, чувствовал себя при этом очень неловко. И никогда не мог злиться на человека, который попросил прощения, что бы тот ни сделал, даже уверенный, что в следующий раз этот человек поступит точно так же, на что его друг Майти говорил, что он ведёт себя «как девчонка». Но Унимо также никогда не мог понять, что в этом плохого — как раз наоборот, девочки обычно вели себя куда лучше мальчишек.

Трикс изобразил радость, которая была понятна и без перевода.

— Айл-Форин, а можно выучить… этот язык? — спросил Унимо.

Оба они — и Смотритель и его странный друг — уставились на него удивлённо.

— Думаю, для тебя я ещё ничем не заслужил быть «Айл», поэтому лучше просто «Форин», — заметил Смотритель, — а язык Трикса можно выучить, конечно, но ещё не было человека, который бы захотел это сделать.

Трикс изобразил подтверждающий преувеличенно глубокий вздох сожаления.

— Но почему? — спросил Нимо.

— Во-первых, зачем учить язык, на котором говорит только один человек — это неразумная трата сил, так они считают, во-вторых, у людей обычно и так получается договориться с Триксом о том, что им нужно, — начал объяснять Форин.

Трикс откинулся на спинку кресла со скучающим видом, как будто и не о нём шла речь.

— Ну и в-третьих, Трикс прекрасно слышит, поэтому люди могут говорить ему всё, что хотят, и от этого не чувствуют неудобства — поскольку обычно людям гораздо важнее то, что говорят они сами, чем то, что говорят другие.

Трикс изобразил общепонятный жест согласия, а затем на его лице расплескалась странная смесь презрения и отчаяния.

— Но если ты хочешь, то Трикс тебя с радостью научит своим замысловатым знакам. Мне иногда даже кажется, что не для всех его жестов можно найти слова.

Трикс самодовольно улыбнулся.

— Да, я бы хотел, — пробормотал Унимо под удивлённым взглядом Трикса.

Некоторое время все молчали. Нимо чувствовал запах ветра, впитавшего солёные брызги волн, разбивающихся о скалы в подножии маяка. Морские птицы с пронзительными криками проносились за окном, но их голоса уже не казались такими жалобными, как ночью.

— Вы не завтракали ещё, пойдёмте, — сказал Форин и, не дожидаясь ответа, направился в одну из дверей круглой гостиной.

Дверь вела в небольшую комнату со столом около окна, очагом и широкими каменными полками, на которых стояли железные коробки и банки: все разных цветов, подписанные аккуратным почерком.

Смотритель зажёг огонь и повесил над ним ржавый чайник, достал из стеклянной банки и бросил в воду щепотку трав, которые здесь заменяли чай. Трикс сразу устроился на табурете в углу — видимо, это было его место. А Унимо остался стоять в нерешительности, соображая, что лучше — предложить помощь из вежливости или не мешать. Тем временем Форин достал и порезал золотистый хлеб и белый козий сыр. Налил в деревянную плошку зеленичное варенье, в другую насыпал орехов и сушёных лесных ягод. Достал с полки три массивные глиняные чашки и расставил их на столе. Унимо отметил, что движения Смотрителя были точные и быстрые, при этом ни одного лишнего. Казалось, что он раз и навсегда запомнил алгоритм действий и выполнял его с машинной неотступностью. И это немного пугало.

Нимо наконец решил, что лучше просто пристроиться к столу и не мешать. Он сел рядом с окном, которое было меньше, чем на галерее, но всё равно создавало ощущение открытого воздуха. Весна ещё не перешла в свою предлетнюю пору, поэтому даже на солнце от утреннего ветра было прохладно. Форин протянул Унимо висевший на стене широкий шерстяной шарф, в который можно было закутаться почти с головой. Ум-Тенебри поблагодарил, смущённый такой заботой. Происходящее казалось нереальным — несмотря на то, что заливавшая всё вокруг глазурь солнца не оставляла ни малейшего шанса представить мир вокруг туманным наваждением. Впрочем, солнечные наваждения обычно самые сильные.

Смотритель разлил ароматный чай и сам устроился на свободном табурете. Унимо чувствовал ужасный голод: вчера на корабле от волнения он едва съел кусок хлеба утром, а потом ему было и совсем не до еды, — так что теперь, увидев угощение, он почувствовал, как от голода слегка кружится голова. Но ему было неловко, что его, незваного гостя, кормят завтраком и поят чаем. С другой стороны, если он решил остаться на маяке, то так или иначе придётся пользоваться гостеприимством Смотрителя.

Трикс, добавляя в чай несколько ложек кисловатого варенья, сделал руками неуловимый жест, на что Форин строго ответил:

— Ты прекрасно знаешь, что кофе закончился. А тот, что продают в рыбацком посёлке, пахнет рыбным бульоном, словно в кофейнике варили уху.

Трикс сморщился и вздохнул по-детски. Унимо наконец решился и взял себе кусок хлеба с сыром. Потом ещё один, а на десерт — хлеб с вареньем и орехи. Всё казалось ужасно вкусным, даже чай, который был почти таким же, как у Тэлли. Подумав об этом, Нимо вспомнил Тэлифо, её заботу и то, как она рассказывала о Форине. Украдкой взглянув на Смотрителя, Унимо подумал, что в этом человеке, и правда, было что-то, что завораживало. Равнодушный взгляд льдисто-каменных серых глаз, резкие черты лица и высокий лоб создавали высокомерный образ, но всё равно что-то в нём напоминало ребёнка — такого серьёзного и грустного, какими иногда бывают дети.

Нимо поблагодарил за завтрак и выжидающе посмотрел на Форина: ему хотелось скорее научиться чему-нибудь, чтобы пребывание на маяке перестало казаться странным и обрело хоть какой-то смысл. Страх того, что Смотритель на самом деле не собирается его ничему учить, холодными руками неприятно касался потеплевшего солнечного сплетения.

— Трикс покажет тебе остров и, если захочешь, рыбацкий посёлок на берегу. Сегодня до него уже можно добраться по песчаной косе, — всё так же равнодушно сказал Форин, — а вечером я покажу тебе, как зажигать огонь на маяке.

— Да, конечно! — радостно отозвался Унимо.

Это было уже что-то. Он не сомневался, что Форин научит его не только зажигать лампы на верхней галерее, но и ещё множеству волшебных вещей.

Спустившись вслед за Триксом по даже теперь полутёмной лестнице, по которой он ночью с трудом поднимался, Унимо вышел из башни маяка — и тут же яркий солнечный свет, помноженный на блики волн, ослепил его, а резкий морской ветер перехватил дыхание. Когда глаза привыкли к буйству света, Нимо залюбовался зрелищем, которое открывалось с каменистого острова: всюду, насколько хватало глаз — море, с одной стороны плавно переходящее по узкой полоске песка в берег, а с другой стороны — вскипающее вокруг высоких скал, похожих на брошенные в море клыки огромного дракона. Глядя на эти скалы, нельзя было усомниться в правильности выбора места для маяка: в темноте они были смертельно опасны для любого корабля.

Трикс тем временем нетерпеливо помахал рукой перед носом Унимо, и тот оторвался от красоты и повернулся к своему проводнику. Было неловко задерживать его: наверное, у него были свои дела, и он спешил выполнить поручение Смотрителя и показать остров, поэтому Нимо с готовностью отправился в небольшое путешествие. Трикс повёл его по тропинке, которую трудно было угадать в беспорядочном нагромождении камней, составлявшем «землю» острова — но тем не менее тропинка действительно существовала и, ступая след-в-след за провожатым, можно было надеяться не упасть. На тонком слое дёрна, которым были покрыты некоторые скалы, уже прорезались зелёные иглы весенней травы, яркость которых особенно выделялась на фоне серого камня и тёмно-синего моря.

Они обошли остров вокруг, что заняло не больше двадцати минут. На той стороне, которая была обращена к океану, камни острова заканчивались резким обрывом, так что, оступившись, можно было навсегда остаться на острых скалах внизу. Нимо заворожённо подошёл к самому краю, слушая невольное замирание собственного сердца, а Трикс остался стоять на тропинке, сложив руки на груди, но Унимо с удивлением отметил, что тот, казалось, нервничал.

На Исчезающем острове не было ничего примечательного. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд: всё здесь безраздельно принадлежало морю, и только ему. Кроме разве что высокой строгой башни маяка, которая в своей значительности могла поспорить с беспредельностью водного пространства.

Когда они приблизились к узкой песчаной косе, ведущей к видневшимся вдали домам посёлка, Трикс вопросительно дёрнул подбородком в сторону берега. Унимо утвердительно кивнул: он намеревался сразу осмотреть своё новое пространство для жизни. То, что он пока видел, ему очень нравилось. Трикс пожал плечами и пошёл по необычно тёмному песку так ловко, как канатоходец по узкой верёвке в цирке. Унимо не мог похвастаться таким уверенным передвижением: его ноги то и дело увязали в мокром песке, он спотыкался на ровном месте и всё время рисковал упасть в воду. Остановившись и заметив, что его спутник отстал на десятки шагов, Трикс дожидался его, умудряясь даже своей позой демонстрировать насмешливое превосходство.

Когда они добрались до берега, Унимо уже немного устал. Ступив на твёрдую землю (камни острова он не мог воспринимать полностью как сушу), Ум-Тенебри невольно улыбнулся, почувствовав себя моряком после долгого плавания. Заметив это, Трикс скривился в странной улыбке и обвёл окружающий пейзаж широким презрительным жестом. Возможно, скромные ряды рыбацких хижин, дом общих собраний и маленький храм Защитника и не были самым замечательным зрелищем на земле, но было видно, что люди, которые здесь живут, любят своё скромное поселение. Да и близость моря с лихвой перекрывала все недостатки: близость моря придаёт особую значимость и глубину любому городу, любому посёлку, любому дому, который стоит на берегу. Близость моря раскрывает перспективу, раздвигает пространство — словом, делает то, что только умелый план и долгая история могут подарить срединному городу.

Перешагнув сваленные на берегу серые сети, Унимо поспешил за Триксом, уверенно шагающим по улице, которая, вероятно, была центральной улицей посёлка. Привычный уже запах моря резко сменился запахом рыбы, проснувшейся весенней земли, пыли и коз. Местные жители приветливо махали Триксу — удивительно, но, казалось, они были рады видеть этого странного немого.

Довольно быстро они вышли на центральную площадь (если можно назвать площадью площадку размером в четыре деревенских двора), заботливо выложенную ровными камнями, с большой неуклюжей клумбой посередине. В клумбе кто-то посадил ирисы, и теперь их фиолетовые огни были единственным скромным украшением деловитого посёлка.

Сурово покачав головой в ответ на попытку измазанных в золе мальчишек утянуть его за собой, Трикс направился к небольшому приземистому зданию на площади — видимо, местной таверне. Унимо плёлся за своим проводником, про себя возмущаясь, что тот ни разу даже не обернулся и не остановился, так что Нимо не мог как следует осмотреть посёлок.

В тёмной прохладной таверне Трикс сразу подошёл к стойке и кивнул бородатому хозяину, выложив на отполированное дерево несколько блестящих монет. Хозяин тут же ушёл и вернулся с большим бумажным пакетом, который протянул Триксу. Пошарив под стойкой, он также достал два стакана и бутылку с зеленоватой жидкостью — как оказалось, это был напиток из молодой зеленики. Трикс снова кивнул, протянул пакет Унимо, сам взял бутылку и стаканы и указал на стол в самом тёмном углу. Унимо сел, стараясь незаметно разглядывать немногочисленных посетителей. Ему было неловко, что он молча следует за Триксом, не оставляло ощущение, что он должен что-то сказать, хотя бы поздороваться, но почему-то опять ни слова не мог произнести. Судорожно глотнув приятного кисло-сладкого напитка, Унимо постарался успокоиться. Неожиданно к ним за стол подсел молодой рыбак, заказавший стакан зеленичного вина.

— Привет, друг! — сказал он, без церемоний устраиваясь напротив Трикса. — А этот малой кто? Новый ваш?

Трикс криво улыбнулся, даже не пытаясь сделать вид, что компания ему по душе, и как-то неопределённо взмахнул пальцами.

— Меня зовут Унимо, — сказал Ум-Тенебри, когда промолчать было уже невозможно.

Рыбак удивлённо взглянул на него, как будто был уверен, что спутник Трикса тоже должен быть немым, но затем, кивнув и осушив одним глотком полстакана, стал рассказывать об утреннем улове. Трикс изредка невпопад кивал головой, а Унимо произносил какие-то беззначные слова, которые принято говорить, показывая, что ты всё ещё делаешь вид, что слушаешь собеседника. Но молодого рыбака это не останавливало, и Унимо узнал о том, что весна в этом году ранняя, что, с тех пор как на маяке поселился Смотритель, Защитник его сохрани, здесь всегда хороший улов, что молодёжь всё чаще уезжает в Мор-Кахол, и много ещё чего.

Не дожидаясь даже паузы в разговоре, Трикс вдруг встал и, взмахнув невидимой шляпой, направился к выходу из таверны, которую постепенно наполняли рыбаки, отдыхающие после первого утреннего выхода в море. Унимо, которому поведение помощника Смотрителя показалось ужасно невежливым, пробормотал какие-то извинения и тоже поспешил на выход. Впрочем, рыбак, имени которого он так и не узнал, вполне приветливо улыбнулся и помахал им на прощание.

Солнце уже взошло настолько, что нужно было всё чаще опускать глаза к пыльной мостовой. Унимо пришлось пробежаться, чтобы догнать Трикса. Поравнявшись с ним, Ум-Тенебри попытался высказать своё недовольство, но слова снова застряли в горле — да и не было смысла обижаться на того, кто всё равно этого даже не заметит и чьи действия абсолютно непредсказуемы.

Они шли по узкой улочке, ведущей от главной площади к морю. Прохожие всё так же с готовностью улыбались и приветственно взмахивали руками при встрече. Почему-то это теперь казалось Унимо подозрительным, от солнца и быстрой ходьбы разболелась голова, перед глазами то и дело вспыхивали чёрно-золотистые пятна. Наконец Трикс остановился около одного из домов — каменного, с красной крышей и аккуратными занавесками на окнах — и замысловато постучал в деревянную дверь с широкими коваными петлями. В окне показалось чьё-то лицо, несколько секунд — и дверь открыл высокий мрачный мужчина. Он посторонился, пропуская Трикса и его спутника в тёмную прохладу дома.

— Подождите там, — кивнул хозяин на комнату с занавесками.

Трикс тут же скользнул в дверь и устроился на диване с вытертой обивкой, а Унимо осторожно присел на край стула, но тут же вскочил, заметив, что в комнате они не одни: у окна стояла и внимательно изучала его девочка примерно одного с ним роста. Её тёмные, цвета печёного каштана, волосы сверкали в лучах солнца, косо падающих сквозь неплотно закрытые ставни.

— Я — Мица, а тебя как зовут? — спросила девочка, и Унимо показалось, что она с едва заметной улыбкой переглянулась с Триксом.

Унимо не был дикарём, но за последнее время он быстро успел привыкнуть к тому, что его встречи с людьми становятся всё более неожиданными и всё менее подходящими под привычные правила вежливости. Поэтому он смутился и не сразу нашёл, что ответить:

— Я Унимо, мы с Триксом… пришли с маяка, — наконец произнёс он.

— Про тара Трикса я знаю, — фыркнула девочка, — мы с ним давно дружим. Он помогает Смотрителю помогать моему отцу с бумагами. Принести тебе печенья, Трикс? Или тебе, Унимо? Может быть, чаю? — видимо, вспомнив о роли хозяйки дома, деловито затараторила она.

Трикс покачал головой и изобразил какой-то жест — судя по всему, благодарность. Ум-Тенебри тоже замотал головой — но выглядело это совсем не так гармонично, как у немого.

— Ты живёшь на маяке? — продолжала допытываться Мица.

Унимо только кивнул, хотя понимал, что невежливо отвечать кивком на вопрос, но как будто манера общения Трикса в посёлке передалась и ему.

Тут в комнату вошёл открывший дверь мужчина и протянул Триксу кипу бумаг.

— Вот, это письма и чертежи синтийских кораблестроителей, — сказал он, — может, Смотритель поможет мне с переводом. Если бы это был обычный синтийский, мы бы нашли и у себя кого-нибудь, но это, видимо, старосинтийский — ничего не понять.

— Папа, это Унимо, он теперь живёт на маяке, представляешь! — с восторгом сообщила Мица.

Хмурый мужчина усмехнулся, и Унимо с удивлением заметил, как лицо девочки похоже на его — обветренное, чуть тронутое первыми морщинами. Усмешка отца мгновенно отразилась в озорном прищуре дочери, как деревья и небо отражаются в весёлой искристой воде весеннего лесного ручья. Унимо ощутил касание тоскливого сожаления: когда-то он радовался, — стараясь, впрочем, не подавать вида, — если кто-то в очередной раз отмечал, как он похож на отца. «Это всего лишь игра равнодушной природы, ничем, кроме крови, ты не близок своему отцу», — зло подумал Унимо.

Трикс тем временем взял бумаги, кивнул хозяину дома и шагнул к выходу, обратив к Мице какой-то, видимо, только им двоим понятный жест, от которого девушка тут же прыснула со смеху.

Хозяин проводил их до двери, и они направились обратно к морю. Оглянувшись, Унимо увидел, как занавеска на одном из окон дёрнулась, а потом он ещё долго чувствовал в весеннем воздухе запах чистого старого дома.

Почему-то на этой солнечной прогулке Унимо затосковал. Он был рад, что недалеко от маяка живут приветливые люди, с которыми можно поговорить, что Смотритель, кажется, взял его в ученики, что Трикс, хоть и ведёт себя странно, вроде бы не настроен против него. Но что-то было не так. Ум-Тенебри щурился на солнце и чувствовал, как из его глаз ветром и светом выжимаются слёзы. Ветром и светом.

Он вытирал лицо руками и шёл вслед за Триксом, стараясь не отставать, по вязкой земле берега, смешанной с песком и крупными белоснежными обломками раковин.

Когда они вернулись, Форин сидел в гостиной и читал книгу. Трикс отнёс в кухню пакет, в котором оказались печенье, сыр и сушёные яблоки, и передал Смотрителю письма с лёгким жестом, похожим на перебор струн арфы.

Форин кивнул, и тут Унимо, набравшись смелости, сказал, разрушая их безмолвное общение:

— Я мог бы перевести… со старосинтийского… отец учил меня, и я неплохо понимаю этот язык. Я мог бы помочь.

Нимо опять удивился, насколько неуверенно и жалко звучит его голос. Вероятно, всё дело было в акустике маяка.

Смотритель пожал плечами:

— Если хочешь, можешь попробовать, — и протянул ему несколько писем. — Чернила и бумага в столе.

Навязчивое желание ощущать себя нужным всегда преследовало Унимо. Даже живя с родителями в доме, в котором легко было совсем ничего не делать, он старался, что мог, делать сам, и помогать отцу, когда возможно. Старший Ум-Тенебри иногда мягко напоминал ему, что всё, что он делает, важно только ему самому, и не стоит забывать об этом и думать, что только делая что-то полезное, ты становишься нужным. Тогда Нимо обижался на отца, который зачем-то говорил ему, ребёнку, неприятные взрослые вещи, но сейчас отчётливо понимал, что дело, которым можно заняться, необходимо именно ему — чтобы как-то оправдать своё пребывание на маяке. Но он действительно неплохо знал старосинтийский — один из немногих языков, которые он успел выучить в доме отца без привычки напряжённо учиться.

Проведя экскурсию новому обитателю маяка, Трикс куда-то исчез. Унимо, занятый переводом торговых писем, даже не заметил, куда. Форин тоже ушёл на галерею маяка и явно не был бы рад, если бы его побеспокоили. Ум-Тенебри, предоставленный самому себе, с редким удовольствием погрузился в монотонную работу, отвлекаясь только на то, чтобы посмотреть в большие окна на море. Удивительно, но оно всегда было разное, подвижное, заливающее комнату, стоило чуть отвлечься. Солнечное марево полнилось криками морских птиц, ветер хозяйничал под сводами башни, как в каком-нибудь каменистом гроте прибрежных скал.

Вечером, когда небо стало тёмно-фиолетовым, Форин спустился с галереи. Его фигура, размытая весенними сумерками, казалось призрачной и величественной. Как будто сам Дух Моря нашёл пристанище на заброшенном маяке.

Унимо моргнул, отгоняя наваждение, а потом они с «Духом Моря» пили чай — на этот раз без Трикса, поэтому молчали. «Трикс не очень любит сумерки, старается спрятаться в это время», — пояснил Форин в ответ на единственный прозвучавший вопрос. Нимо хотелось спросить ещё много чего, но он не решался нарушать странную тишину весеннего вечера, когда само море, казалось, притихло в ожидании огромной звёздной ночи.

Когда черничный кисель морских сумерек загустел, Смотритель повёл затаившего дыхание Унимо наверх, в галерею с лампами.

Там Форин, не теряя времени, подробно объяснил устройство ламп и огромной изогнутой линзы, которая во много раз усиливала их свет. Унимо слушал внимательно и частично даже понял, поскольку его отец, в отличие от большинства других шейлиров, любил возиться с разными механизмами и охотно объяснял сыну, как они устроены и по каким законам действуют.

Устройство маяка было лаконичным и совершенным, так что можно было долго любоваться им. Поддерживать огонь было достаточно просто: нужно всегда держать определённый уровень масла в соединённых друг с другом лампах — не больше и не меньше. Стоило подлить масло в одну из ламп — и тут же оно мягким золотом перекатывалось во все остальные, и где-то час можно было не волноваться. Главное было не уснуть ночью, и Нимо удивился, как это Форин обходится без сменщика (Трикс, видимо, не занимался поддержанием света в маяке): ведь это ни одну ночь нельзя поспать.

Унимо заворожённо смотрел, как уверенно и аккуратно действует Форин. На то, как его длинные тонкие пальцы держат стеклянный сосуд с маслом, как он поправляет лампы, как тщательно протирает линзу. Сейчас Смотритель вовсе не казался равнодушным — напротив, его глаза горели, а губы были сосредоточенно сжаты. Он напоминал некоторых странных учёных или поэтов из числа друзей отца — когда они в переполненной гостиной вдруг начинали говорить о чём-то, что для них действительно важно, и в мгновение ока преображались.

Узнавать, как устроен маяк и как поддерживать огонь в лампах, определять наклон линзы по углу, с которым яркий луч маяка разрезал ночное небо, — всё это было очень интересно. Унимо не думал отлынивать от этой работы, — наоборот, проводить ночи, поддерживая свет маяка, казалось ему прекрасным занятием, — но он каждую минуту ждал, что Форин скажет что-нибудь о магии. Что-нибудь о том, зачем он на самом деле приплыл на маяк. Ведь они оба знали, что не затем, чтобы стать учеником смотрителя маяка, как бы ни притягательна была эта судьба.

— Главное — понять, что на маяке ты всегда один, что бы ни случилось, — сказал Форин, усаживаясь на табурет и неотрывно смотря на огонь ламп. — Мне это легко, но обычно людей это пугает. А не спать всю ночь совсем просто, ты увидишь. Но сейчас иди спать, ты почти не спал прошлую ночь, тебе нужно отдохнуть.

Унимо молчал, не решаясь ни заговорить, ни уйти. Наконец, когда Форин, видимо, решил, что его ученик ушёл, так что даже удивлённо обернулся, оторвав взгляд от сияния ламп, Нимо сказал:

— Я постараюсь. Но вы ничего не сказали о том, другом, чему я хочу у вас учиться.

Слова в голове как будто слиплись в один большой ком, так что отлепить нужные было очень сложно. Но Форин, видимо, понял, о чём хотел сказать Унимо, потому что, вернув взгляд на лампы, с обычным равнодушием произнёс:

— Ты сказал, что хочешь стать учеником смотрителя маяка. Ты ученик смотрителя маяка — значит, должен быть доволен. Спокойной ночи.

6.1.2 Omnes vulnerant, ultima necat[41]

В библиотеке Ледяного Замка легко было заблудиться. Огромные шкафы и каменные полки с книгами занимали всё пространство, а сложная система лестниц, переходов и галерей превращала поиск книги в увлекательное путешествие. Десятки хранителей ежедневно дежурили в секциях библиотеки, помогая в поиске книг и выдавая особо ценные под запись, но в целом никто не следил за тем, какие книги читают слушатели. Кроме, разумеется, «несерьёзных» разделов библиотеки, доступных слушателям только в определённые дни, да и то благодаря самоотверженным усилиям Тео Гранция.

Сам Тео любил приходить в библиотеку вечером, когда уже зажигались хрустальные лампы, но темнота ещё не скрывала величественную мощь собранных в одном месте знаний. Ройф и Мариона жаловались, что библиотека нагоняет на них ужасную грусть оттого, что одному человеку никогда не прочесть всех этих книг, даже если читать всю жизнь непрерывно. А ведь каждый день пишутся ещё и новые строки, страницы, тома… Однако на Тео это средоточие свидетельств человеческого разума действовало умиротворяюще: усилия не бесплодны, камень за камнем возводится собор бессмертной мудрости, чтобы когда-нибудь быть посвящённым Защитнику, показать ему, что всё не напрасно.

Но сейчас Тео был в каком-то постоянном раздражении и возбуждении — как ищейка, почуявшая след, но не нашедшая пока дичь. Он не смог последовать совету Инаниса и заниматься только тем, что полагалось делать слушателям. Точнее, он честно попытался — но, прочитав нужные для занятий книги, он не смог просто так уйти из библиотеки, не заглянув в секцию рукописей и первоисточников. Дежурный хранитель удивлённо взглянул на зашедшего на территорию старших слушателя, но ничего не сказал. «Может, пойти к Инанису и рассказать, что становится всё хуже. Или к Плинию», — с тоской подумал Тео, но тут же отогнал эти мысли. «Никто не может указывать мне, что читать, а что нет!» — возмутился он, вспомнив, что вынужден будет ещё тратить драгоценное время на упражнения с Плинием.

Поднявшись по узкой лестнице со светлыми перилами, украшенными замысловатыми растительными орнаментами, Тео зашёл в ту часть библиотеки, где хранились письменные свидетельства пребывания Защитника в Шестистороннем. Жёлтые хрупкие рукописи были бережно упрятаны в прозрачные стеклянные чехлы, так что перекладывать их приходилось с огромной осторожностью. Выбрав для себя стопку рукописей, которые он ещё не успел изучить, слушатель устроился за столом с неяркой хрустальной лампой. В эту части библиотеки читатели приходили редко, так что можно было разложить рукописи по всему столу в только Тео ведомом порядке. Он принялся читать строчку за строчкой на старокахольском, который до сих пор для многих его одноступенников был труднопостижимым, чтение на нём составляло для них немалый труд. Самому Тео тоже требовалась сосредоточенность, чтобы разбирать давно устаревшие слова, но он успел уже неплохо натренироваться в чтении таких текстов, работая в этой части библиотеки. За высокими узкими окнами наступал всё ещё ранний весенний закат в горах. Лампы как будто разгорались ярче, когда в них подливали заоконную темноту.

Постепенно Тео начал погружаться в то состояние, когда мир вокруг исчезал, оставляя только пустую рамку, в которой можно было без помех раскладывать свои мысли. В такие моменты Тео чувствовал себя счастливым, чувствовал себя творцом, соединяющим смыслы в огромное полотно, похожее на звёздное небо своей мнимой беспорядочностью, которая при должном понимании оборачивалась безупречным первозданным порядком.

Сейчас он шёл по тонкой нити своей догадки и нашёл целый лес фактов, подтверждающих его правоту. В долгожданном озарении он видел стройную систему доказательств, которая была прекрасна и неопровержима — по крайней мере теми, кто составил «Жизнеописание». На мгновение Тео почувствовал голос совести, напоминающий о том, что недостойно служителя Защитника соревноваться с мёртвыми. Но дрожь, с которой он поспешно записывал своё открытие, боясь упустить хоть какую-то деталь, была свидетельством против него. Он всё-таки не мог равнодушно принять то, что узнал что-то, что пропустили поколения просветителей…

— Тео, друг мой…

Звон разбитого стекла прервал голос просветителя Тирема: вздрогнув всем телом, Тео дёрнул рукой и локтём уронил стеклянную табличку на каменный пол библиотеки.

Злой на себя и на добрейшего просветителя Тирема, который появился так некстати, Тео, чтобы скрыть выражение своего лица, тут же нырнул за рукописью. К счастью, пожелтевший лист с большими витиеватыми буквами старокахольского не пострадал. Тео бережно положил рукопись на стол, а затем принялся собирать разлетевшиеся осколки, бормоча извинения замершему на месте просветителю.

— Я отнесу рукопись в стекольную мастерскую, — виновато сказал Тео, поднимаясь.

На звон сбежались хранители, но просветитель Тирем кивнул на слова Тео и взмахом руки велел им возвращаться на свои места.

— Тео, в последнее время ты сам не свой. Что случилось? — встревоженно спросил просветитель. — Я не хочу по-стариковски лезть в твои дела, но мне больно видеть, что талантливый слушатель сгорает, как свеча за Вечерний Обряд.

Тео вздохнул и устыдился раздражения и злобы, невольно испытанных им к старому просветителю. Просветитель Тирем всегда был добр к нему — да и к другим слушателям тоже, — но Тео всегда выделял и как ребёнок радовался его достижениям. «Что же происходит с тобой, Тео Гранций, раз ты теперь на каждого, кто отвлекает тебя от твоего исследования, готов шипеть от злости?» — грустно подумал слушатель.

— Да так, небольшие неприятности, Айл-просветитель, — пробормотал Тео, и тут только заметил, что порезался, собирая острые осколки, и теперь яркая кровь, такая неуместная в библиотеке, стекала по его пальцам, обвивая их тонкой красной нитью.

— Тебе нужно к врачу, немедленно! — строго сказал испуганный просветитель Тирем и, не желая слушать никаких возражений, увёл слушателя из библиотеки.

Тео успел только схватить со стола свои записи и, свернув их, сунуть в карман перепачканную кровью бумагу.

Тар Квид, школьный доктор, как всегда, встретил пациента спокойствием и своей кривой врачевательской усмешкой, заверил просветителя Тирема, что позаботится обо всём, и вежливо выпроводил его. Не теряя времени, он осмотрел порезы, аккуратно промыл их, обработал густой травяной мазью, в которой по запаху Тео распознал горный тимьян, и перевязал чистой белой тканью.

— Порезался, когда собирал стекло от разбитого футляра рукописи в библиотеке, — пояснил Тео в благодарность доктору Квиду.

Доктор сам никогда не спрашивал, что случилось, без необходимости. Просто делал своё дело. А случалось разное.

— Надеюсь, в вашем варварском уставе нет пункта о том, что нельзя разбивать стеклянные таблички, и тебе не грозит какое-нибудь наказание? — уточнил Квид, стоя у стены сложив руки и любуясь своей работой.

— Нет, насколько я знаю, пока нет, — улыбнулся Тео.

Его всегда умиляла эта светская гуманистическая неприязнь доктора к нравам и обычаям «диких служителей», как он их часто называл, особенно по контрасту с тем, как давно и добросовестно он врачевал раны и болезни всех обитателей Ледяного Замка.

— Знаете, Айл-доктор, я вспомнил такую забавную вещь: в детстве бабушка говорила мне, что если порезаться о разбитое стекло, то маленькие осколки непременно попадут в кровь, дойдут до сердца и человек умрёт, — сказал Тео. — В детстве мне не раз представлялась эта смерть.

— Даже не мечтай, — серьёзно отозвался доктор Квид, убирая инструменты и лекарства в большой стеклянный шкаф.

От звука маленьких серебряных ножниц, звякнувших о стеклянную полку шкафа, Тео нервно вздрогнул. Квид заметил это, внимательно посмотрел на слушателя, и тот вынужден был отвести взгляд.

— Смотрю, они тебя совсем замучили, — вздохнул доктор.

Желание всё рассказать и найти сочувствие у человека, мнение которого важно и ценно, накатило на Тео вместе с усталостью и переживанием от случая в библиотеке. Но он сдержался и позволил себе совсем немного:

— Это не они, я сам, — сказал он грустно.

Квид покачал головой и поставил на маленькую жаровню кофейник, даже не спрашивая, будет ли кофе его пациент. От такой удачи как кофе с доктором в Ледяном Замке не отказываются.

— Ну-ну, насколько я могу судить, любой упорядоченный культ как раз и сводится, по большому счёту, к тому, чтобы заставить человека думать, что он сам именно этого хочет.

Когда Тео попадал в больничное крыло, Квид всегда начинал спорить о вере в Защитника, но слушатель был искушён в поединках по риторике, поэтому чувствовал себя как взрослый в споре в ребёнком — то есть соглашался или переводил всё в шутку с мудрой такой улыбой. Впрочем, у доктора была какая-то своя правда, которая, вопреки всем законам построения спора, невольно покоряла пристрастного собеседника.

— А разве хоть какие-то отношения между людьми строятся на иной основе? — спросил Тео, не удержавшись.

— Ну хорошо, мастер слушатель, в таком случае я, как школьный доктор, хочу, чтобы ты хотел беречь немного своё здоровье. Прежде всего, от того, что у тебя здесь, — тут он коснулся своей головы с густыми и короткими чёрными волосами.

Кофе почти было закипел, но Квид ловким и точным движением, совсем как до этого перевязывал руку Тео, снял кофейник и поставил на стол тонкие глиняные чашки с контурами Ледяных гор — подарок кого-то из пациентов.

Слушатель улыбнулся, но оценил ненавязчивую заботу доктора.

— Я постараюсь, — сказал он.

— Не постараешься, — со вздохом произнёс Квид, разливая кофе, — но вы тут почти все такие. Мастера Грави на вас нет. Но ты, конечно, особенно.

— Мне кажется, вы ко мне несправедливы, — сказал Тео, бережно сжимая в руках горячую, почти обжигающую глину чашки.

— Ну да, предвзято отношусь к своему земляку, — хмыкнул Квид, пододвигая к Тео коробку печенья из Морской стороны.

Так они сидели, пили кофе и болтали ещё довольно долго для людей, у которых немало дел и обязанностей. И Тео, к своему удивлению, почувствовал, как тугой узел, которым в его голове завязались нити реальности, слегка ослаб. И хотя Квид смотрел немного свысока и советовал, — сам понимая бесполезность таких советов, — не доводить до крайностей, освобождать голову от мыслей, даже очень важных, не зацикливаться, как тот моряк Морской стороны, который обещал доплыть до горизонта, и прочие обычные докторские рекомендации, которым никто не следует (по крайней мере, точно не служители), но от общения с доктором почему-то становилось тепло на душе, как от имбирного чая зимним вечером.

С сожалением Тео взглянул на часы и понял, что пора уже идти на занятия к Плинию. На ненужные занятия по концентрации. Только чтобы его хранитель и просветитель Инанис чувствовали, что они сделали всё, что могли.

Тепло попрощавшись с доктором, Тео направился в крыло хранителей. С каждым шагом в нём снова поднималась волна раздражения и злости: он мог бы потратить время с большей пользой. И как они самоуверенно думают, что знают, в чём его проблема! Хотят помочь. Все говорят, что хотят помочь.

Плиний сразу почувствовал настроение слушателя, и приветственная улыбка быстро сползла с его лица. Он принял излишне деловой вид и повёл Тео в комнату для занятий: блёклые, сливающиеся в одно светлое пятно, стены, стол и пара стульев такой формы, как будто их специально создали для иллюстрации соответствующих слов в детской книжке с картинками: просто стол и просто стул. Чтобы ничто не цепляло взгляд, не отвлекало от занятий. Продуманно, как и всё в Ледяном Замке.

Хранитель в нерешительности остановился и посмотрел в глаза Тео, рассчитывая на поддержку. Но не тут-то было. Слушатель только усмехнулся и застыл с деланной почтительностью.

— Давай, я сначала расскажу тебе технику, а потом ты попробуешь, — предложил Плиний.

— Можешь не трудиться объяснять: я уже прочитал всё, что касается техники, это совсем несложно, — небрежно сказал Тео.

Любой другой хранитель не стал бы продолжать разговаривать со слушателем в таком тоне. Любой другой, но не Плиний Фиделио, на счастье или на беду Тео.

— Ну что же, хорошо, раз так. Будь добр тогда сказать, с чего следует начать, — спокойно произнёс Плиний.

— Как всегда — с того, чтобы не думать, — ответил Тео, прямо смотря на своего наставника.

— С того, чтобы контролировать свои мысли и убрать лишние, — поправил Плиний.

— Да, вы это называете так, — с вызовом произнёс Тео.

Хранитель с внутренним вздохом подумал, что ещё немного и у него не останется никакого пространства для манёвра.

— «Мы» — это кто? — спросил Плиний.

— «Вы» — это те, кто сначала готовы подчиняться любым бессмысленным правилам, а потом начинают сами с радостью и важным видом создавать их! — выпалил Тео.

Большей частью своего сознания Тео понимал, что поступает очень глупо и несправедливо. И что вовсе не правилам Школы противоречит такое поведение, а его собственным представлениям о том, что можно, а чего нет. Но он не мог остановиться, как будто какая-то пружина, долго сжимаемая где-то в груди, распрямилась, и её не удержать, как не избежать ран от её стремительного движения.

— Уходи, — негромко сказал хранитель, отвернувшись в сторону. Его добродушное лицо вмиг приобрело пугающее сходство с картинами древних просветителей со стен парадных залов Школы.

После стольких лет обучения в Ледяном Замке хранителю совсем не составляло труда сохранять самообладание даже в такой ситуации, когда жгучее ощущение обиды и несправедливости связывало мысли, как клей — книжный переплёт. Но впервые он не был уверен, что это нужно, что не лучше сорваться, накричать на слушателя, пригрозить ему, вывести из его мучительного мрачного равновесия.

— Что? — спросил Тео, как будто совсем не ожидал такого поворота событий.

— Ты прекрасно слышал, — ответил Плиний. — Если не хочешь учиться, уходи. Это тоже один из наших принципов. Или, если тебе так будет понятнее: убирайся, я не хочу тебя видеть.

Слушатель ощущал теперь только растерянность и сожаление. Злость и раздражение, сделав своё дело, предательски покинули его. Но исправить ничего уже было нельзя, и Тео молча развернулся и побрёл прочь.

У двери в его комнату слушателя поджидала Мариона. Она нервно дёргала кисти своей зелёной накидки, прислонясь к стене, а увидев Тео, просияла, как дерево Зимнего праздника. Хотя и как изрядно напуганное дерево Зимнего праздника. Тео, рассчитывавший скорее забраться в комнату и притвориться спящим, не смог скрыть досаду на своём лице.

— Привет, Тео, — как можно непринуждённее сказала Мариона, — не хочешь прогуляться?

Слушатель остановился напротив, сложив руки на груди и всем видом изображая вежливое терпение.

— Извини, Мариона, я очень устал, — сказал он.

Девушка ещё плотнее закуталась в свою накидку, защищаясь от сгустившегося вокруг холода.

— Ты теперь всегда так, совсем не говоришь со мной. Как раньше, по-настоящему, — произнесла она.

Терпения Тео хватило ненадолго.

— Ты говоришь так, как будто я тебе что-то обещал, — раздражённо бросил он.

— Не обязательно обещать доверие тому, кого назвал другом, — горько отозвалась Мариона, глядя в сторону.

Они замолчали.

— Я, правда, устал, Ари, — уже другим тоном сказал Тео.

— Понятно, — Мариона разочарованно скользнула взглядом по его лицу и развернулась, чтобы уйти.

Тео шагнул за ней и потянулся, как будто собирался её остановить, но тут же одёрнул руку.

— По-настоящему здесь не бывает. Пора бы тебе уже это понять, — зло прошептал он ей в спину.

Мариона не обернулась, только вздрогнула, стремительно спускаясь по высоким каменным ступеням.

Она почти бежала, пока дыхание её не сбилось, пока она не почувствовала, как что-то колючее, словно куст чертополоха, пробилось внутри и стремительно росло. Мариона прислонилась лбом к стене в пустынном коридоре и стояла так, пока ледяная белая корка не расплылась по грубо обтёсанному камню тёмным пятном, а онемевший лоб не стал мокрым. «Всегда не вовремя, я всегда не вовремя. Я всё только порчу. Он презирает меня, конечно, презирает», — думала она, пока остывала голова. «Впрочем, это неважно, — холод вернул мыслям желанную ясность. Такую, которая позволила обратиться к Защитнику: — Айл-Защитник, прошу тебя, защити его! Сделай так, чтобы он нашёл тебя, он достоин этого больше других! Больше таких, как я или как они, которые точно знают, что делать. Которые могут хотя бы немного отогреться, даже здесь. А он — нет. Прошу, Айл-Защитник, будь к нему справедлив и милостив по своей великой мудрости! Пожалуйста, прошу тебя…»

Когда часы на школьной башне глухо пробили семь вечера и закат уже налил в кувшины между горами тёмно-лилового вина, а ночные птицы, почистив перья, готовились подняться с насиженных за день скал, в высокие дубовые ворота Ледяного Замка постучали. Вежливо, но уверенно, как значилось в инструкции, полученной посланником в Тар-Кахоле.

Хранитель привратник удивлённо посмотрел вниз с башни над воротами и, увидев одинокого всадника в одежде цветов королевского флага, поспешил открыть. Обычно в такое время ворота Ледяного Замка уже закрывали на тяжёлый засов, поскольку мало кто решался так поздно путешествовать через горы без особой надобности, а если уходил, то оставался ночевать в ближайшем городке за перевалом. Недоумевая, что могло привести королевского посланника в Ледяной Замок, привратник открыл ворота и приветственно поклонился.

— Да пребудет с вами сила Защитника, тар хранитель, — с поклоном произнёс человек, соскочив с лошади. — Я — Милвус Им-Онте, служитель Зала Представителей Королевской ратуши. У меня письмо от Сэйлори к Айл-просветителю Люмару.

Служитель поклонился королевскому посланнику, велел отвести на конюшню его уставшую и напуганную горными переходами лошадь, а сам, передав свой пост подошедшему хранителю, вызвался проводить прибывшего к Айл-просветителю.

Люмар уже видел прибытие королевского гостя из окна своего кабинета. Лицо его было бесстрастно, но руки как будто сами с ожесточением комкали письмо — пока оно не превратилось в почти правильный шар.

Когда в дверь осторожно постучали, Люмар распахнул её с видом тщательно отмеренных самодовольства и вежливости. Именно таким, должно быть, представляет себе главного служителя Защитника этот тар-кахольский выскочка.

— Милвус Им-Онте, Айл-просветитель, к вашим услугам, с посланием от Сэйлори, — королевский посланник склонился в низком поклоне на пороге комнаты Люмара. — Прошу прощения, что потревожил вас так поздно: обвал задержал меня на переправе.

Люмар отпустил хранителя, велев приготовить ужин и комнату для лори Им-Онте, а затем позвать просветителя Инаниса, и с добродушной старческой улыбкой произнёс:

— Рады приветствовать вас в Ледяном Замке, лори, и в вашем лице свидетельствовать наше глубокое почтение Сэйлори, да хранит Защитник его долгие годы. В комнату вам подадут ужин, вино и что вы пожелаете, но, может быть, вы хотите сейчас выпить чего-нибудь горячего?

— Нет-нет, не стоит беспокоиться, — торопливо заверил Милвус, достал из внутреннего кармана тяжёлого дорожного плаща конверт, покрытый тонким слоем воска от дождя и других превратностей долгого пути, и с поклоном протянул его просветителю: — Послание от Сэйлори, Айл-просветитель.

Люмар кивком указал непрошенному гостю на кресло около окна, сам сел напротив и, осторожно надломив королевскую печать в форме правильного шестиугольника, прочитал:

«Айл-просветитель Люмар, приветствую Вас!

Для меня было бы радостью лично засвидетельствовать Вам моё глубокое уважение и верность принципам Конкордата, но, к сожалению, дела Королевства не позволяют мне надолго отлучаться из столицы. Поэтому я поручил шейлиру Милвусу Им-Онте выполнить это почётное поручение и постараюсь в письме выразить в полной мере то, что желал бы сказать Вам при встрече.

Прежде всего, примите мои искренние заверения в нерушимости Конкордата и готовности всех служащих Королевства и дальше тщательно соблюдать его мудрые правила. Со своей стороны, я хотел бы высказать пожелание о более глубоком созидательном взаимодействии высоко ценимых во всех Сторонах верных служителей Защитника нашего и служителей Королевства. В непростые для нас времена только взаимная поддержка приведёт к процветанию и укреплению государства. Во дни сомнений именно просветители и хранители примером своей праведной жизни могут направить метущиеся умы в сторону укрепления порядка и традиций нашего Королевства.

Разумеется, благополучие и процветание Школы и всех храмов является основой процветания нашего Королевство, поэтому, что бы Вы ни пожелали для этого — не встретите отказа, пока я ношу эту корону.

Не сомневаюсь, что Вы окажете лори Милвусу, верному мне человеку и добросовестному служителю Зала Представителей, радушный приём, но прошу Вас также предоставить ему возможность пожить в Ледяном Замке дигет или два, чтобы он мог передать мои приветственные слова всем просветителям, хранителям и слушателям, а также, если на то будет Ваша воля, прикоснуться к таинствам нашей веры в самом сердце её, коим, несомненно, является Школа просветителей.

Ваш верный друг, почитатель Защитника и доблестных его служителей,

Король Шестистороннего Королевства

Оланзо Озо».

Когда Люмар закончил читать, в дверь постучали. Явился вызванный им просветитель Инанис — как всегда, безукоризненно невозмутимый, но в его тёмных глазах Айл-просветитель без труда прочёл волны беспокойства при виде королевского посланника. Тем не менее их взаимные приветствия и обмены любезностями были безупречны.

— Просветитель Инанис, Сэйлори в своём приветственном письме выражает пожелание, чтобы мы показали лори Им-Онте жизнь в нашей скромной обители, — с улыбкой произнёс Люмар, обращаясь к Инанису. — Несомненно, мы будем рады видеть лори нашим гостем столько, сколько он пожелает, и расскажем и покажем всё, что он ни пожелает узнать. Поэтому я поручаю тебе, Инанис, как моему верному помощнику, сопровождать лори королевского посланника, выполнять все его просьбы и отвечать на все вопросы о Школе с полной откровенностью.

«И постарайся проследить, мальчик мой, что именно будет разнюхивать здесь этот птичник», — мысленно добавил Люмар.

Во взгляде Инаниса мелькнул вопрос, но он скрыл его от быстрого взгляда Милвуса в поклоне.

— Это честь для меня, Айл-просветитель. Добро пожаловать в Ледяной Замок, лори, — произнёс он.

Старик просветитель задумчиво посмотрел в огонь, затем встал и сказал, давая понять, что беседа окончена:

— Инанис, друг мой, будь добр проводить лори в его комнату в башне для гостей — я думаю, что после дороги через весенний перевал наш гость с ног падает от усталости.

Милвус с благодарностью наклонил голову, готовый следовать за своим провожатым в мир служителей Защитника.

— А скажите, лори, в библиотеке Зала Представителей всё ещё висит та картина углём, которую прошлый Глава Зала счёл оскорблением Защитника? — небрежно спросил Люмар, когда его посетители уже вышли за порог.

Милвус медленно повернулся и, мгновенно ответив понимающей улыбкой, сказал:

— Нет, Айл-просветитель, со временем её сняли — полагаю, чтобы не смущать служащих.

Люмар кивнул, видимо, удовлетворившись ответом, а затем, когда привратник, ожидавший у двери с переносной лампой, увёл гостя вперёд, Айл-просветитель шепнул Инанису:

— У Зала Представителей нет и никогда не было библиотеки. Служители пользуются книгами Зала Истории, — и, коснувшись головы просветителя, склонённой для вечернего благословения, почувствовал, как тот вздрогнул.

«Вся надежда на тебя, мальчик мой, да поможет тебе Защитник», — устало подумал Люмар вместо обычной обрядовой формулы.

6.2 Realiora

6.2.1 Malum discordiae[42]

Капитан «Люксии» ещё долго смотрел вслед уплывающей шлюпке, бормоча какие-то ругательства и пугая юнгу-рулевого своим настроением. Старший помощник и боцман старались не попадаться на глаза Просперо лишний раз, поэтому на юте он стоял в гордом одиночестве, напоминая серую цаплю с болот Лесной стороны.

— Неплохая ночь для музыки, — раздался над ухом капитана скрипучий голос, и он вздрогнул всем телом, выронив трубку, которую пытался набить.

Капитан не смог отказать своему старому приятелю — Мастеру Эо, — когда тот попросил взять его на борт. «Захотелось подышать морским воздухом», — пояснил слепой с одной из своих кривых ухмылок, которые как будто касались собеседника скользкими, но хваткими осьминожьими щупальцами, давая понять, что ничего больше не скажет. Просперо и не стал расспрашивать: в своё время, когда юный Костин только начинал приручать море, Флейтист не раз выручал его из беды. Но присутствие на борту этого старика с его молчаливой помощницей тревожило капитана почти так же, как тогда, прежде, путешествие самого Форина.

— Что ты так подкрадываешься, старик, — недовольно пробормотал Просперо, покосившись на Мастера Эо, который незаметно поднялся по трапу и теперь стоял на юте, осторожно держа в руках резной футляр своей флейты. Девчонка тенью стояла за ним.

— А что ты такой нервный на своём корабле, капитан? — хрипло парировал старик и засмеялся костяным смехом.

Просперо ничего не ответил, только молча наблюдал, как его пассажир бережно открывает футляр с флейтой, как достаёт её, мелькнувшую рыбьим серебром в свете луны, крепко ухватив обеими руками, как настраивается, прислушивается, заглядывает куда-то на изнанку мира своими огромными бесполезными глазами.

Матросы — из тех, кто помоложе, — с любопытством поглядывали на ют с бака и с главной палубы, ожидая концерта. Помощница Флейтиста, взяв у старика футляр, села на палубу, скрестив ноги и откинув капюшон. Капитан удивился, какая она была молодая и нежная — её образ никак не подходил для спутницы безобразного старика. А может быть, наоборот, в этом контрасте как раз и рождалась гармония, как в несхожих голосах фуги. Девушка выглядела уставшей, но её тонкое лицо, отмеченное печатью ранних невзгод, было лицом ребёнка.

Флейтист заиграл — и весь корабль вздрогнул от приглушённого, цепкого звука, с которым флейта забралась на до второй октавы, а затем стремительным пассажем, как сорвавшийся с горы камень, скатилась вниз, в пещеры самой Окло-Ко. И началось невообразимое: казалось, что всё вокруг покинуло свои привычные места, что корабль плывёт по небу, а луна сброшена с высокой башни Синтийской столицы на самое дно и теперь сверкает из глубины недосягаемым сокровищем. Что морские птицы набросились на матросов, пытаясь выклевать им глаза, и загнали людей в трюм, а сами как ни в чём не бывало мерно расхаживали по палубе, раскуривая трубки. Что капитан, наконец, забрался на воронье гнездо на вершине мачты и оттуда высматривал землю.

— Прекрати! — закричал Просперо, закрывая уши.

Ему казалось, что эти визгливые звуки, раз за разом окатывающие его ледяной водой, никогда не кончатся. Как настоящий моряк, он не любил воду как вещество. И когда на юте воды оказалось уже по щиколотку, понял, что старик Флейтист задумал потопить «Люксию» изнутри.

— Прекрати! Слышишь, чего тебе нужно? — тяжело дыша, Просперо схватил Флейтиста за узкие плечи и едва удержался, чтобы не встряхнуть, как старый пыльный мешок.

Мастер Эо убрал флейту от сухих, как старый пергамент, губ — и всё мгновенно вернулось на свои места. Едва заметным брезгливым движением он скинул со своих плеч сильные руки капитана.

— Мне нужно, мой дорогой капитан, — со светской улыбкой начал Эо, — точнее сказать, я даже хочу, чтобы мы изменили курс и направились к столице Синтийской Республики. Тебе ведь по прежнему всё равно, куда плыть?

У Просперо не было сил спорить с Флейтистом. Да что там, только Форин, пожалуй, смог бы пытаться справиться в реальнейшем с ворчливым слепым. И уж точно не капитан «Люксии», обессиленный после сражения с упрямым мальчишкой. Сейчас ему хотелось только передать корабль своему старшему помощнику, пойти на бак, с которого мгновенно как ветром сдует всех матросов, отпустить вперёдсмотрящего и устроиться поудобнее, прислонившись спиной к фок-мачте. Видеть только эту тонкую линию, с которой взгляд постоянно соскальзывает то в тёмно-синюю высь моря, то в чёрную глубину глазниц вселенной, называемую людьми ночным небом…

— Курс на столицу Синтийской Республики, говоришь? — переспросил Просперо с ноткой раздражения.

Он уже успел немного прийти в себя после непрошенного концерта, и теперь оттягивал время. Ничто так не раздражало его, как необходимость задать определённый курс. Как и любая определённость, кроме определённости горизонта. Офицеры «Люксии», по молчаливой договорённости, никогда не досаждали капитану расчётами, картами, проводками. А он лишь изредка приказывал вдруг поменять курс без всякой причины: как будто проверяя, послушно ли ему море по-прежнему. И море неизменно влекло «Люксию» туда, куда желал капитан.

— Кинли, ты слышал, что сказал Мастер Эо? Лори Навий, рассчитайте курс на Синт, будьте любезны, — невозмутимо распорядился капитан, со светской улыбкой обернувшись к слепому.

И только слепой мог разглядеть за этой улыбкой бурю.

Не дожидаясь ответа, капитан отправился на бак, спугнув хмурых матросов, как стаю предгрозовых чаек, и устроился на своём любимом месте за фок-мачтой. Если с этого места смотреть вперёд, на далёкую точку горизонта, то кажется, что нет никакого корабля, людей, замершего в безветрии такелажа, а вокруг только море. Это нравилось капитану Просперо больше всего.

Тем временем старший помощник Навий рассчитал курс, а рулевой Кинли с готовностью уставился в компас, осторожно перебирая спицы штурвала. Но это не могло обмануть Флейтиста: он резко шагнул в сторону рулевого и, наклонившись к самому нактоузу, угрожающе прошипел:

— Кажется, мы не двигаемся с места?

Кинли вздрогнул и отпрянул, насколько мог, не бросая штурвал. Хотя, действительно, «Люксия» почти не двигалась. Глаза флейтиста, казалось, прожигали насквозь, и спрятаться, отвести взгляд было невозможно. Юнга вспомнил почему-то этого мальчишку, Унимо, как он стоял на мостике против них обоих, Флейтиста и капитана. Кинли бросил взгляд на старшего помощника Навия, надеясь на защиту. Но тот не спешил вмешиваться, наблюдая за происходящим, прислонившись к борту полуюта. На «Люксии» особенно ценилась способность действовать самостоятельно в любой ситуации, поэтому Кинли только усмехался, когда его немногочисленные «земные» приятели говорили о том, как, вероятно, объединяет людей морская жизнь. Рулевой разочарованно вернул взгляд на компас перед штурвалом, тщетно стараясь не замечать старика, который хищной птицей нависал над ним и ждал ответа. Корабль тем временем полностью остановился из-за падения ветра — и это было явно не то, что старик рад был бы услышать.

— Айл-мастер, ветер совсем пропал. Как только будет хоть дуновение, мы тут же направимся в сторону Синта, — осторожно сказал Кинли, стараясь, чтобы его голос дрожал не сильно.

Флейтист неожиданно улыбнулся.

— И часто здесь вот так пропадает ветер? — вкрадчиво спросил он.

Юнга снова в отчаянии взглянул в сторону офицеров: он понимал, что вопрос был задан, на самом деле, про капитана, и не хотел брать на себя риск отвечать. Поэтому уклончиво произнёс:

— Случается.

Слепой наградил его второй усмешкой и наконец разомкнул тиски своего взгляда, развернувшись и направившись в сторону главной палубы. Девушка в капюшоне мгновенно последовала за ним, как тень за кошкой в лунную ночь.

— Перестань, — раздался над ухом Просперо глухой человеческий голос, нарушая блаженную тишину. Тишину, в которой явственно слышалось мерное дыхание моря, и можно было дышать всё реже и реже, пока наконец не подстроиться под него.

Капитан с усилием открыл глаза и подвинулся, освобождая место Флейтисту.

— Хорошо тут у тебя, — сказал старик как ни в чём не бывало, усаживаясь на свернувшуюся серой змеёй на палубе бухту какой-то снасти с фок-мачты.

— Неплохо, — улыбнулся Просперо.

Он вспомнил, как страшно и тяжело ему было давно, когда он не знал ещё, что бывает море. Он плакал каждый день, сам не понимая почему, и мать с отцом ругали его за эти слёзы без причины, и от этого он плакал ещё сильнее. Как рыба, выброшенная из воды на берег, извивается жидким металлом в обжигающих лучах земного солнца, не обретает покоя, пока снова не оказывается в воде или не умирает. То, что Просперо Костин родился на земле, было такой же ошибкой, как для рыбы — попасться в сети.

— Новый король ещё не беспокоит тебя? — помолчав, спросил Флейтист.

Просперо покачал головой и удивлённо взглянул на него: в реальнейшем не было принято говорить о королях.

Флейтист кивнул и сказал:

— Думаю, ещё доберётся. Он уже начал прибирать к рукам слуг Защитника. Ему слишком мало проявленной власти, он хочет управлять и тем, что скрыто.

Капитан снова с удивлением посмотрел в приправленное морщинами лицо Флейтиста, чем-то неуловимо напоминающее предгрозовое море, и пожал плечами. Он понимал, что старик ничего не делает просто так, но не хотел утруждать себя тяжёлыми земными мыслями о том, к чему тот клонит.

— Я задумал остановить его, — сказал Мастер Эо, опасаясь, что капитан впадёт в морской транс и его уже ничем нельзя будет вернуть в реальнейшее.

Просперо неопределённо хмыкнул, вглядываясь в горизонт, в густой тени которого уже таились искры нового рассвета, видимые пока только летающим высоко морским птицам.

— И для этого мне нужно попасть в Синт, — закончил Флейтист и выжидающе посмотрел на капитана.

Сола всё это время невесомой тенью сидела рядом, положив подбородок на планширь и не меняя направления взгляда, как будто ни капитана, ни Флейтиста рядом не было.

В другое время капитан был бы изумлён и не поверил бы тому, что услышал: чтобы Мастер в реальнейшем стал объяснять свои поступки — такого почти не случалось. Но Просперо только устало помотал головой, думая, как бы скорее закончить разговор.

— Так в чём же проблема, Мастер? — спросил он. — Тебе достаточно просто сказать «я хочу», ну, ты всё это знаешь…

— Да. Но мне нравится смотреть, как море подчиняется тебе, — усмехнулся Флейтист. Его белёсые глаза как будто, и правда, вбирали в себя всё вокруг: капитана, корабль, море, небо, — оно послушно тебе, как флейта послушна каждому хрипу музыканта. В моём мире останется только то, что совершенно, и вы с морем, несомненно, займёте там своё место.

«Мастер Эо умеет уговаривать», — с усмешкой подумал капитан, покачиваясь на волнах собственного воображения в мире, состоящем только из моря. Разбуженный ветер потянулся и постепенно наполнил все паруса «Люксии», до бом-брамселей, и фрегат, как чайка, поймавшая воздушный поток, лёг на курс к Синту.

Дигет пути прошёл в молчании. Корабль радостно летел на всех парусах, и брызги от его форштевня искрились на солнце, как хрустальный дождь. Весна уже вступила в свои права даже на море, и солнце уверенно сияло в ярко-голубом небе, и только к вечеру набегали лавандовые облака. Тем не менее капитан и его пассажиры были мрачны, а настроение капитана всегда передавалось команде. Поэтому, когда «Люксия», запросив заход в дружеский Синт, ошвартовалась у синтийского причала, зажатая между грузным торговцем и стайкой пугливых баркасов, многие были рады, что путешествие наконец закончилось и можно было избавиться от назойливых пассажиров. Капитан приказал коку закупить припасы на рынках Синта, а матросам разрешил осмотреться в городе, хотя желающих нашлось не много: на «Люксию» шли обычно те, кому на любом берегу было скучно.

Мастер Флейтист же повёл себя странно: он каждый день стал подолгу играть на пристани, усевшись на бочке, которую для него с грохотом выкатили по деревянным сходням «Люксии». Сола всегда стояла рядом, в своём чёрном плаще с капюшоном, не уходя в тень даже под безжалостным полуденным солнцем. Больше дигета в реальнейшем — это был, вероятно, её предел, но Флейтист не обращал внимания на свою ученицу, сосредоточенный только на музыке.

А музыка была лучшей из той, что существует на свете. И хотя портовые грузчики, хмурые работяги, рыбаки, измазанные с ног до головы рыбьей чешуёй, скромные служащие Синтийской Республики проходили мимо, не смея даже поднять глаза на заморского музыканта, они чувствовали, что музыка как будто касалась их, обнимала за плечи, завязывала глаза и шептала в уши вещи, от которых краснели добропорядочные семьянины, от которых хотелось бросить все дела, сидеть на берегу, любоваться цветущими облаками и смотреть на море или отправиться за горизонт с безумным капитаном вроде Просперо. Поэтому жители Синта поспешно проходили мимо, боясь отвлечься и забыть о том, что они должны были делать — изо дня в день, ради процветания Республики.

Но Флейтист был терпелив, и в один из дней к нему подошёл неприметный человек в костюме республиканских цветов Синта. Дождавшись, пока старик закончит очередную мелодию, посланник учтиво поклонился и произнёс на языке Шестистороннего с едва заметным акцентом:

— Лори, меня зовут Теннот-Лим, мне поручено приветствовать вас от маски Непременного Консула и пригласить в Дом Управления. Я могу проводить вас, когда вы будете готовы.

Мастер Эо кивнул, вежливо, но задумчиво. Как будто предложение посланника Непременного Консула не было чем-то необычным. Как будто он не этого желал в реальнейшем больше всего.

— Моя помощница пойдёт со мной, — то ли спросил, то ли предупредил Флейтист, едва дёрнув подбородком в сторону Солы.

Девушка встрепенулась, поднялась с пыльной пристани, на которой сидела, смотря в масляную воду порта, и остановилась в ожидании. Она услышала, что посланник что-то сказал про дом и думала только о том, что в доме наверняка есть тень — спасение от этого наглого солнца.

Теннот-Лим кивнул, дождался, пока Флейтист медленно и аккуратно уложил свою флейту в резной футляр, и повёл чужеземцев по вновь выстроенным длинным прямым улицам Синта.

Спеша вслед за Мастером Эо и стараясь не потерять из виду чёрно-синюю спину проводника, Сола не успевала рассматривать странную архитектуру Синтийской столицы. То, что она выхватывала боковым зрением, было необычно, так не похоже на здания Тар-Кахола: все дома здесь были как будто нарисованы, начерчены ровными линиями, сделаны из одинаковых заготовок — кругов, квадратов, прямоугольников, соединённых между собой. Ещё одна странность была в том, что в таком большом городе было очень мало запахов: кроме запаха каменной пыли, нагретой солнцем, не было почти ничего. В отличие от Тар-Кахола, пройдясь по улицам которого можно было стремительно перемещаться из облака запаха свежей выпечки с корицей и горьковатого запаха кофе в переулок тошнотворного запаха тухлой рыбы, которую какой-то нерадивый торговец выбросил прямо в городе, а затем среди запаха весенних цветов из щедро расставленных вдоль парадной улицы клумб вдруг почувствовать ледяное дыхание склепа из заколоченного шейлирского особняка.

— Дом Управления, — неожиданно объявил Теннот-Лим, остановившись возле неприметного трёхэтажного здания с треугольной крышей и квадратными пристройками.

Сола удивлённо взглянула на эту воплощённую безыскусность и подумала, что в Тар-Кахоле в таком доме не стал бы жить даже самый бедный шейлир. А здесь, судя по тому, что проводник привёл их именно сюда, располагался правитель всей Синтийской Республики.

— Прошу вас, — произнёс Теннот-Лим, распахнув дверь в благодатную тень.

Внутри было пусто: ни охраны, ни слуг. Широкая каменная лестница вела наверх, а вдоль стен были расставлены приземистые скамейки.

— Присядьте отдохнуть, пожалуйста, — предложил посланник, — мне нужно предупредить Непременного Консула, что вы прибыли.

Флейтист утроился на скамейке, не выказывая никакого любопытства, и Сола пристроилась рядом, стараясь тоже особенно не разглядывать скромное убранство Дома Управления. Через минуту к ним вышел человек в такой же чёрно-синей одежде, как и у проводника, и, поставив на маленький стол у стены поднос, безмолвно удалился. На подносе стоял кувшин с мятной водой со льдом, два стакана и блюдо с тонким печеньем, пахнущим специями. Сола не могла оторвать глаз от запотевшего кувшина, в котором, как зелёные рыбки, плавали листья молодой мяты, — жажда, которая мучила её ещё на пристани, стала невыносимой. Но она не смела налить себе воды, потому что Флейтист даже не взглянул на поднос. В реальнейшем всё было опасно, и Мастеру, разумеется, было лучше знать, что делать, поэтому следовало держаться в его тени. Чтобы отвлечься, Сола принялась разглядывать единственное украшение этой приёмной — смальту на потолке, в чёрно-синих тонах ночного неба, изображающую, вероятно, сцену Утверждения Республики на главной площади Синта. Даже тех книг, которых Соле удавалось перехватить в трактирах и доходных домах, где они останавливались с Флейтистом, хватило, чтобы запомнить историю Синта — настолько она была необычной.

Прошло не больше десяти минут, когда тот же человек, который провёл их с пристани, спустился по лестнице и пригласил гостей Непременного Консула следовать на второй этаж. В реальнейшем Флейтист даже не старался, чтобы его походка напоминала походку слепого — так, как это видится зрячим. Сола всё ещё изображала поводыря, но она выглядела неубедительно, поскольку не успевала за стариком, который уверенно поднимался по ступеням лестницы.

На втором этаже Теннот-Лим распахнул перед ними высокую белую дверь и, когда гости вошли, осторожно закрыл её, оставаясь снаружи.

В покоях Непременного Консула царила тень, как в густом саду: Соле пришлось поморгать, прежде чем осторожно осмотреться. Мастеру Эо, разумеется, этого не требовалось, поэтому он сразу же повернулся в сторону единственного человека в комнате и небрежно поклонился. Непременный Консул, — судя по маске, это был именно он — сидел в кресле и, вежливо кивнув на приветствие, указал гостям места напротив. Резной столик любезно предлагал гостям точно такое же угощение, которое Флейтист и его спутница оставили внизу.

Флейтист удобно устроился в кресле, а Сола неуверенно присела на край своего — и решилась осторожно рассмотреть хозяина этого места. Он был одет в чёрные брюки и длинную бесформенную тунику неизменных чёрного и синего цветов, разделённую цветами ровно пополам вертикальной чертой и украшенную несколькими одноцветными кругами и квадратами. Но самой примечательной в нём была, конечно, маска. Сделанная из непонятного светлого материала, похожего на очень плотную бумагу, она закрывала всё лицо и даже волосы. Маска напоминала маску бродячих актёров — ту, которая обычно изображала судью. Нарочито прямая линия рта, не изогнутая ни в сторону радости, ни в сторону печали и гнева, чёрные непроницаемые прямоугольники глаз, странно похожие на белые глаза слепого.

Какое-то время человек в маске рассматривал своих гостей, а Флейтист сидел на удивление скромно, потупив глаза. Наконец Непременный Консул заговорил, и в его голосе звучала лёгкая улыбка превосходства:

— Добро пожаловать в Дом Управления Республики, гости из Шестистороннего. Мне сказали, что вы на пристани смущали наших граждан волшебной музыкой.

Голос Непременного Консула был чуть насмешлив: видимо, он вообразил себе что-то опасное, когда ему доложили о флейтисте с «Люксии» — а это оказался обычный старик-музыкант, какое облегчение.

— Немного, Иене[43] Непременный Консул, — осторожно проговорил Флейтист, рискнув поднять глаза на правителя Синта.

Сола наблюдала за этой сценой, но взгляд её снова всё время соскальзывал к запотевшему кувшину с мятной водой. Заметив это, человек в маске осторожно налил немного воды в хрустальный стакан и протянул Соле. На мгновение ей показалось, что она ослепла — но это просто яркое солнце сверкнуло на стекле стакана.

— Спасибо, — пробормотала она, принимая стакан, но так и не решаясь отпить.

Флейтист за это время успел разглядеть за прорезями маски страшную скуку. С тех пор как синтийцы свергли своего жестокого императора, когда рёв толпы был подобен бушующему морю и совсем юный человек, похороненный ныне под маской Непременного Консула, с восторгом заворожённо смотрел из окон городской башни на ожившую людскую стихию, и потом, когда молодая Республика только вставала на ноги и было тяжело, и все жили впроголодь, особенно герои, каким был его отец, но все были наполнены этой силой созидания, прошло уже много лет. Непременный Консул не был ещё стариком, но он чувствовал, как старость стоит за его плечом, когда он слушает вполуха жаркие речи на заседаниях Консулата, когда думает о чём угодно, только не о том, сколько риса и фасоли вырастили в этом году крестьяне.

Мастер Эо ухватился за эту скуку и выдернул Непременного Консула в реальнейшее: это оказалось совсем не сложно. А затем уже медленно и обстоятельно открыл футляр и достал флейту. Мелодия, осторожная, но невыносимо настоящая, наполнила комнату в Доме Управления, срывая маску с Непременного Консула. Музыка говорила о том, что нельзя увидеть в мире — о том, что исчезает, как только появляется, о том, что нельзя назвать, чтобы оно не исчезло, испугавшись темницы имени. Флейта пела о величии Защитника. О том, что Он, великое и совершенное дитя вселенной, тратит всё своё время только на то, чтобы защитить людей, сбившихся на одной неприметной звезде. О том, что Защитнику не нужно от людей ничего: ни благодарности, ни почитания, — а только пребывания в мире с другими ютящимися рядом, чтобы его усилия не оказались напрасными. Как великаны из сказок Горной стороны, которые не позволяют упасть небесному шатру, Защитник удерживает всё, что есть в мире, от окончательного падения в пустоту и безвременье…

Любой просветитель позавидовал бы дару Флейтиста — несмотря на то, что в мире Защитника не должно быть зависти.

Конечно, Непременный Консул не мог устоять. Он был обречён. Чувствуя, как вера в Защитника наполняет её с головой, Сола удивлённо смотрела на старика: она не понимала, для чего ему это нужно, ведь он никогда не был предан Защитнику и с презрением отзывался о его служителях. Что-то зловещее почудилось Соле в прекрасной музыке. Что-то, пахнущее горящими просмолёнными досками военных кораблей. Что-то, похожее на крыло летучей мыши, коснувшееся щеки человека в темноте.

Рука Солы дрогнула — и запотевший холодный стакан выскользнул, разбившись с оглушительным негармоничным звуком. Музыка смолкла, а Непременный Консул с удивлением только что проснувшегося человека посмотрел на Солу и на сверкающие в лучах солнца осколки на каменном полу. Флейтист недовольно скривил губы, но ничего не сказал. Сола, бормоча извинения, принялась было собирать стекло, но правитель Синта осторожно придержал её руку:

— Ничего страшного, лири, не беспокойтесь, пожалуйста.

Сола с несчастным видом села на место. Флейтист, закончив играть, обстоятельно и осторожно разбирал флейту и прятал её в мягкие внутренности футляра.

— Это прекрасно, — неожиданно сказал Непременный Консул, — то, что вы рассказали мне о Защитнике. Я хочу, чтобы вы рассказали мне всё. Останьтесь здесь, будьте моими гостями, пожалуйста.

— Вы хотите? — уточнил Мастер Эо, не отрываясь от своего занятия.

— Да. Да, я хочу! — кивнула маска.

— В таком случае я хочу, чтобы вы сказали мне своё имя и сняли эту дурацкую маску. А потом показали наши комнаты: мы очень устали.

Непременный Консул откинулся на спинку кресла и помедлил, пока Флейтист не закончил своё дело и не поднялся, чтобы идти. Сола с готовностью вскочила, запоздав на целое мгновение от скорости тени.

— Меня зовут Орил. Точнее, звали, пока я не был Непременным Консулом, — с этими словами он стянул маску со своего лица, и Соле снова показалось, что она ослепла: нет, лицо Орила не сияло и не было вообще ничем примечательно, но, видимо, то, что так тщательно скрывают от взглядов, поневоле обретает особую силу в реальнейшем, — а ваши комнаты налево по коридору до конца. Можете пользоваться всем, что увидите в этом доме.

Флейтист одобрительно хмыкнул, откланялся и вышел, Сола за ним — она так торопилась, что не заметила, как прошлась по осколкам, и один из них намертво впился в деревянную подошву её дешёвых туфель.

Помощница слепого с трудом поспевала за ним в длинном коридоре. Дойдя до конца, Флейтист безошибочно взялся за ручку одной из дверей, выкрашенных в зелёный цвет, с пурпурным узором — как будто специально для гостей из Шестистороннего — и кивнул своей спутнице на противоположную дверь.

— Подождите! — взмолилась Сола, почти схватив руку Флейтиста, лежащую на ручке двери. — Я не могу больше… так.

Она всхлипнула совсем как ребёнок, что позволяла себе крайне редко. Мастер Эо нахмурился, резко взял Солу за руку и, втолкнув её в комнату и зайдя следом, захлопнул дверь.

— Что случилось? — грозно спросил он. — Мало того, что ты ничего не можешь, так ещё и мешаешь мне?

Сола снова всхлипнула, быстрым движением размазала слёзы, стоявшие в уголках глаз, и выпалила:

— Если бы вы хотя бы рассказали мне, что собираетесь делать, я могла бы попытаться помочь вам!

Мастер Эо нехорошо улыбнулся:

— Думаю, мне легче было бы просто избавиться от тебя.

Сола молча стояла, прижимая к себе старый потрёпанный футляр от скрипки. Реальнейшее Мастера Эо окружало её, как стена огня — древних воинов Шестистороннего, рискнувших напасть на синтийцев: нельзя сделать ни шагу, чтобы не обжечься.

— Но если хочешь, можешь завтра взять свою скрипку и попытаться помочь мне убедить Иене Орила в том, что больше всего на свете он хочет верить в Защитника, — произнёс старик.

Его глаза сияли мутным опаловым цветом, как всегда, когда он задумывал что-то грандиозное. Что-то, что перельёт воду из моря реальнейшего в море реального.

— Но… зачем? — спросила Сола, ещё больше напоминая ребёнка.

Старик усмехнулся:

— Хочешь всё знать? Точно? — а затем, без тридцать второй паузы, резко шагнув к своей ученице и схватив её за тонкие запястья, пробормотал прямо в ухо: — Чтобы у нашего дорогого короля был повод начать войну.

Из паучьих лап Флейтиста невозможно было вырваться. Поэтому Сола смотрела прямо в его глаза на расстоянии своего носа столько, сколько требовалось Мастеру. А потом он её отпустил, буквально швырнув на дверь. Волоча за собой футляр со скрипкой, Сола выбралась за порог и, привалившись к стене, осела на пол.

Так она сидела долго, когда Флейтист уже, вероятно, уснул. Перед глазами беспорядочно, как масляные пузыри в мутной воде, всплывали и лопались воспоминания из детства. Одно хуже другого. И редкие радостные, всегда связанные с хмурым Флейтистом. А ещё вспоминался Тар-Кахол — отдельно, как старый друг и утешитель. Его извилистые разноголосые улицы, дома, среди которых не найдёшь и двух одинаково сыгранных, торопливые прохожие, уличные музыканты на площадях… В голове у неё зазвучало стихотворение, которое она как-то услышала на одном из уличных концертов от Коры:

Эти волшебные звуки

сплетаются в тонкую,

невесомую сеть,

которой мы ловим ветер —

самую прочную

сеть на свете:

её не порвать киту,

её не разрезать мечом,

ей не истлеть в плену

солёной морской воды.

Всё потому,

что мы эти сети плетём

из нитей непрочных

своей судьбы.

Сола сидела, как ей показалось, несколько лет — всё то время, что она провела на улицах столицы Шестистороннего, скрываясь от служащих приюта, которые, впрочем, не проявляли особого желания её найти.

А потом, спотыкаясь, побрела в сторону выхода из Дома Управления, удивляясь тому, что и на этот раз её никто не стал удерживать. В голове звучала мелодия в ля миноре — довольно простая и неуклюжая, как бродячий пёс со сломанной лапой, но эту мелодию Сола, совершенно точно, слышала первый раз в жизни.

Стоило только выйти из Дома Управления, завернуть за угол, в пугающе прямой переулок без названия, как силы покинули её, и Сола, прислонившись к шершавой тёплой стене, уснула.

Проснулась она в полной темноте, судя по всему, в повозке: деревянные доски, на которых она сидела, то и дело подпрыгивали, слышен был скрипучий диссонанс колёс. Первым делом она ощупала футляр скрипки, который крепко сжимала в руках — к счастью, он был цел. Когда глаза немного привыкли к темноте, Сола разглядела напротив двух людей: они сидели, прижавшись друг к другу, и не издавали ни звука. Сола попыталась встать, но тут же упала от сильного толчка, больно оцарапав руки о грубо отёсанные доски. Не успела она подняться, как кто-то открыл дверцу и в повозку хлынул свет — так что пришлось даже закрываться руками. Открывший дверь что-то произнёс на синтийском, что — Сола не смогла разобрать. Но, видимо, это был приказ выходить, потому что люди из повозки, которыми оказались мужчина и женщина в каких-то грязных лохмотьях, торопливо, хоть и неуклюже, выбрались наружу. Сола последовала за ними.

Под ногами была каменная мостовая, вокруг — высокая каменная стена и знакомые безликие здания, но почему-то без окон, сверху — синее небо Синта. Сола посмотрела на человека в какой-то похожей на военную форме цветов Республики, и он ответил ей хмурым взглядом. Потом он сказал на языке Шестистороннего с заметным акцентом:

— Вы спали на улице, тари. Спать на улице запрещено.

— Но я… я не знала, — пробормотала она.

Пара бродяг испуганно жались к каменной стене. Синтиец строго посмотрел на Солу и сказал:

— Поскольку вы иностранка, то, на первый раз, мы можем простить вас.

Несмотря на ужасную усталость и страх, Соля услышала в своей голове возмущённое шипение: «Спать на улице запрещено? Почему? Что за дикость?»

— Отлично, тогда я могу идти? — произнесла она более дерзко, чем следовало в её положении.

Синтиец шагнул к ней, заложив руки за спину, окинул внимательным взглядом, и сказал нарочито медленно:

— Не торопитесь так, тари. Сначала мы должны посмотреть, что у вас в футляре.

Тут уж Сола даже не стала скрывать своего возмущения:

— Там всего лишь скрипка! Это что, тоже незаконно?

Синтиец стоял, чуть наклонив голову, и, кажется, был очень доволен своей ролью. В Тар-Кахоле Сола насмотрелась на таких отвратительных самодовольных птичников — видимо, он тоже был из этих.

— Играть на улице запрещено, — с улыбкой пояснил он.

Сола, которой всё это начинало надоедать («Я хочу уйти отсюда»), огляделась и заметила ворота в стене; она развернулась, чтобы уйти, но на этих словах удивлённо обернулась. Она не могла поверить, что такое может быть. Так вот почему на них с Флейтистом так смотрели на пристани! Если бы не реальнейшее, они уже давно оказались бы здесь в какой-нибудь камере без окон.

Занятную иностранку обступили уже человек пять в такой же форме, как первый синтиец. Двое из них схватили людей в лохмотьях и собрались их увести, но задержались, чтобы досмотреть любопытную сценку.

— Я буду иметь в виду, — прошипела Сола.

Мужчина улыбнулся ещё чуть шире:

— Тогда не смеем вас задерживать, тари. Ах, да! — с неправдоподобным озарением воскликнул он. — Только небольшая формальность: позволите взглянуть на ваши документы?

Скрипачка остановилась, с ненавистью смотря на окруживших её людей. Словно степные птицы-падальщики, они собрались, чтобы полюбоваться на унижение жалкой девчонки-иностранки. Их самодовольные ухмылки были похожи одна на другую — в них не было ничего, кроме чувства превосходства и тупости. И убеждённости в том, что они правы и сильны. Сола отстранённо наблюдала, как у неё внутри растёт ненависть: вот совсем маленький росток, потом молодое дерево — и вот уже огромный раскидистый дуб. В голове снова зазвучала та мелодия, которую она слышала в Доме Управления — незнакомая, негармоничная, но её собственная. Почувствовав свою силу, скрипачка улыбнулась и, демонстративно открывая футляр и проверяя, всё ли в порядке с её скрипкой, сказала:

— А я хочу играть на улицах Синта. И буду. И уж точно не вы мне помешаете, тупые чудовища, не способные отличить звук флейты от кваканья лягушки.

Синтийцы застыли, но вместо недоумения на их лицах читался страх, и Сола с трудом подавила мешавшее сейчас чувство превосходства: она ведь первый раз сама что-то делала в реальнейшем. И у неё получалось!

Осторожно потрогав гриф, проверив струны, Сола обернула скрипку мягкой тканью и уложила обратно в футляр. Потом деловито кивнула:

— А пока я хочу как следует подготовиться к выступлению. Так что мне пора идти. И ещё вот те двое — хочу, чтобы они были моими помощниками, — Сола кивнула в сторону бродяг.

Они испуганно косились на неё, но, как только охранники их отпустили, боязливо подошли, не веря в счастливое избавление.

— Я хочу, чтобы вы забыли про меня и про этих двоих, — кивнула Сола на прощание и, взяв бродяг за руки, как детей, вывела их за железные ворота, которые тут же с лязгом захлопнулись за ними, словно пасть зверя, упустившего добычу.

Флейтист сразу почувствовал, что она ушла — ещё до того, как услышал диминуэндо её шагов, которое потом долго звучало в воздухе глухим синкопированным ритмом отчаяния. Конечно, ему не нужна была проводница. Даже удивительно, как она могла терпеть его так долго. Девочка — бесполезный поводырь, девочка — уличная кошка, девочка — бездарная скрипачка. Вряд ли она сможет выжить в Синте. И в реальнейшем долго не выдержит.

Мастер Эо перевернулся на бок и, сам себе удивляясь, почувствовал внутри острую неприятную пустоту, похожую на неожиданно оборванную мелодию. Не мешало выпить вина.

На следующий день Непременный Консул впервые никого не принимал в Доме Управления. Говорили, что он заболел. Но жители Синта не поверили, потому что Непременный Консул не может болеть. Это повторилось и на следующий день, и ещё один.

А потом Непременный Консул вышел на главную площадь Синта, сорвал маску и сказал, что он теперь верит в Защитника.

6.2.2 Hic sunt dracones[44]

Таэлир и Кора не успели даже переглянуться в ответ на требование Дитрикса, потому что откуда-то сверху раздался громкий треск, как будто несколько пустых ящиков из-под вина рухнули из рук нерасторопного трактирщика. Послышались какие-то голоса, но их нельзя было различить. Дитрикс, как охотничий пёс, мгновенно замер и злобно сверкнул глазами на Пойза и остальных, которые были готовы повскакивать со своих мест. Он медленно и бесшумно поднялся и с ловкостью циркача забрался по лестнице наверх. Через минуту он вернулся, осторожно прикрыв за собой люк.

— Птичники, — сообщил он, — они как-то выследили нас, окружили дом и теперь дают нам, кажется, пять минут, чтобы сдаться. Теперь уже четыре.

Кора, Таэлир и Пойз смотрели на бывшего короля, ожидая распоряжений. Но он не спеша спустился с лестницы и задумчиво огляделся.

— Единственный минус подвала, который я упустил, — произнёс он, — это что из него нельзя уйти на крышу, к звёздам. Только под землю, если бы мы были кротами. Или червями.

— Прекрати, Дит! — заорал Пойз, забыв обо всякой осторожности. — Сейчас эти птичники засунут нас в мешки и отвезут на птичий двор, а ты тут разглагольствуешь! Что будем делать?

Дитрикс театрально откинул свои тёмные волосы и холодно ответил:

— Давайте за те две минуты, что у нас остались, выясним, кому стоит опасаться птичников больше всего. Этот человек нас всех и спасёт.

Не выдержав, Пойз вскочил, опрокинув ящик, который с тихим всплеском упал в воду.

— Давай без этого обойдёмся, у нас нет времени! — закричал он.

Дитрикс Первый окинул приятеля презрительным взглядом:

— И с кем я вынужден работать, — вздохнул он, — никакого любопытства. Никакого эстетического чувства. Увы, когда речь заходит о спасении собственной шкуры, все забывают об искусстве.

Таэлир и Кора молча наблюдали за перепалкой артистов. Принц не очень опасался птичников, но для Коры и, видимо, этих двух бродяг встреча с Королевскими Птицеловами не предвещала ничего хорошего. Таэлир почувствовал, как сердце его сжимается от неотвратимости и собственного бессилия: сколько бы он ни смеялся над птичниками, но справиться ни с одним из них он не сможет.

Наверху послышался страшный грохот: наверное, выломали дверь.

— И правда, времени нет, — с сожалением заметил Дитрикс, — поэтому, друзья мои, все срочно представляем, почему мы должны выбраться отсюда и оставить птичников в дураках. Тебе, Пойз, как всегда, нет равных в деле спасения собственного бренного тела, так что не нужно объяснять.

— Это инструмент искусства! Умру я — умрёт целый мир! — в негодовании воскликнул Пойз.

Дитрикс отмахнулся и уставился на Таэлира и Кору.

— А вы, ребятки, — произнёс он, смотря в упор своими яркими, как будто нарисованными глазами, — давайте-ка представьте то, что важнее всего для вас.

Внезапно Таэлир почувствовал, как стены подвала расплываются, сливаясь с ночной темнотой. Голова закружилась, во рту пересохло, и принц ощутил, как падает в какую-то нору — вокруг запахло землёй и сыростью. Так и не долетев до дна, Таэлир открыл глаза и с удивлением обнаружил, что сидит там же, на деревянном ящике.

Дитрикс тряс его за плечи, приговаривая:

— Э… да ты, я смотрю, тут в первый раз. Но у нас нет времени на сентиментальные штуки. Давай соображай скорее, вспоминай, о чём ты думал до падения.

Принц думал о Коре. О том, что птичники сделают с ней, когда поймают.

Он с беспокойством оглянулся и увидел, что поэтесса пропала.

— Кора! Кора ты где? — закричал он, падая с ящика в воду на полу подвала.

Кто-то бесцеремонно вытащил его за шкирку, а потом всё стихло и потемнело, и принцу стало казаться, что он слышит только стук собственного сердца, как-то даже со стороны, как будто его вынули из груди и бросили в жестяное ведро, где оно продолжало судорожно сокращаться, неаккуратно расписывая стенки кровью и производя этот глухой звук: тум, тум, тум…

— Эй, очнись! — теперь кто-то нещадно тряс Таэлира за плечи, и он действительно очнулся, чтобы возмущённо вырваться.

Вокруг по-прежнему был подвал, но теперь стало гораздо светлее. По колено в воде рядом стояли Дитрикс и Пойз, а принц лежал на сваленных в кучу ящиках.

— Они ушли, — с довольным видом сообщил Пойз, вытирая мокрые руки о верхнюю часть штанов.

— А Кора? Где Кора? — спросил Таэлир.

Каждое слово, каждая мысль в голове становились огромными, вытесняя всё остальное.

Кора Лапис была здесь. А теперь её нет. Она исчезла. Наверняка с ней что-то случилось. Вода капает. Подвал.

Дитрикс, убедившись, что принц пришёл в себя, отпустил его и усмехнулся:

— Вот, что спасло нас, старина Пойз. Старая добрая романтическая любовь.

Пойз, занятый тем, что забрался на ящик и пытался вылить воду из своих дырявых сапог, только фыркнул.

Таэлир нахмурился и повторил:

— Где Кора?

Кора. Это важно. Надо найти Кору.

Дитрикс Первый явно был в хорошем настроении. Он театрально закатил глаза и сказал:

— Исчезла, как только мы переместились в реальнейшее. А значит, это была и не Кора вовсе. Поскольку чего нет в реальнейшем, того не существует.

Таэлир прислонился к стене. Слишком много загадок свалилось на него после побега из дворца. И слишком больно было тут же потерять любимую поэтессу, которую он так удачно нашёл.

Вода капает. Сырость. Туман, грязно-серый туман.

— Что за ерунду вы говорите? — устало произнёс он.

Дитрикс сложил руки на груди в такой непринуждённой позе, как будто он был на светском приёме для уличных артистов, а не в полузатопленном подвале, и сказал, серьёзно и зло смотря на принца:

— Советую тебе подбирать выражения в реальнейшем. А лучше вообще молчать первое время. Это тебе не дом папочки-шейлира.

Таэлир вспыхнул, но промолчал. Странная, неприятная сила как будто сжимала его — так, что даже вздохнуть было тяжело. Что-то не то происходило с воздухом и с миром вокруг.

Трудно дышать. Какой-то другой мир. Неправильный мир.

— Но за то, что ты своей нелепой привязанностью к первой встречной девчонке помог нам избавиться от птичников, я, так уж и быть, постараюсь объяснить тебе, что к чему.

Принц по-прежнему молчал, понимая, что здесь он не может сказать ничего, что будет принято во внимание. Поэтому он с трудом, но удержал своё раздражение и щемящее беспокойство за Кору.

Кора исчезла. Ужасно пахнет сыростью. Наверное, так пахнет в королевских склепах.

— Давайте уже выберемся из этого подвала! — прогремел Пойз, в сердцах отшвыривая сапог, который окончательно разорвался у него в руках.

Наверху на самом деле никого не было: стояла полная предрассветная тишина. Был тот самый час, когда любители ночных развлечений и прогулок уже вернулись домой, а ранние работяги, булочницы и торговцы ещё не проснулись и не спешили по улицам столицы, поднимая с мостовых прибитую за ночь пыль.

— Как скажешь, друг мой. Я тоже не прочь сменить обстановку, — на удивление покладисто согласился Дитрикс.

— Люблю крыши, — через мгновение произнёс он.

И действительно, все трое оказались на одной из крыш центрального Тар-Кахола: оглядевшись, принц даже определил, что это где-то в районе площади Рыцарей Защитника, где сохранились старинные четырёхэтажные дома времён короля Эдуктия. Таэлир сам не раз прятался тут от птичников. Думать о том, как он здесь сейчас оказался, не хотелось. Достаточно было знать, что начались чудеса.

Звёзды. Даже если смотришь вниз — знаешь, что они тут. Ветер пахнет не так, как несколько этажей ниже.

— Потому что ближе к звёздам? — ехидно поинтересовался Пойз. Ему такое стремительное перемещение, кажется, совсем не понравилось.

Дитрикс, который лежал на спине, развернулся на бок и прищурил свои смоляные глаза:

— Сразу видно, Пойз, что ты чаще прикладываешься к бутылке, чем открываешь книгу. Звёзды находятся от нас так далеко, что расстояние в четыре этажа по сравнению с этим ничтожно. И вообще, это романтическая чепуха. Просто отсюда я могу смотреть на людей так, как должно — сверху вниз.

Пойз притворно замахнулся на отставного короля, но, покачав головой, замолчал.

Принц внезапно вспомнил, как падали фосфорные звёзды в его комнате во дворце. Как они, старательно нарисованные для него, лежали на полу, жалкие и некрасивые, — только потому, что перестали быть нужными человеку, который на них смотрел. И подумал, что настоящие звёзды в этом не многим отличаются от нарисованных. Но сам-то он любил крыши как раз за то, что здесь никто не мешал ему предаваться романтической чепухе. Как он любил ночь за то, что меньше людей могут тебя потревожить.

Ночь была на исходе. Где-то уже занимался восход, но за крышами и садами Тар-Кахола этого не было видно. Прохлада середины весны заставляла завернуться в тёплый плащ, но не загоняла людей в дома, как строгий холод осенних ночей.

Таэлир молчал, следуя совету Дитрикса. Да и говорить ему не хотелось: было очень трудно подбирать слова, как при разговоре на иностранном языке, который учил только по книгам.

— Итак, пока мы сидим здесь и теряем время, птичники расклеивают по всему городу объявления о розыске Коры. В нашем городе объявления о розыске нашей Коры, — произнёс Дитрикс, смотря на принца.

Ночной ветер забрёл на крышу и теперь фланировал между трубами: Таэлир чувствовал его прохладные прикосновения к своему горящему лбу. «Кора, Кора, Кора», — словно пульсировало у него в висках. Но ни одной другой мысли. Ничего нельзя сделать. Всё безнадёжно. Принц отвернулся от звёзд и уткнулся в старую потрескавшуюся черепицу, рассматривая причудливые узоры времени.

Дитрикс первый вздохнул. Потом ещё раз.

— Ну что с тобой делать, — сказал он. — Ладно, давай я подскажу, как можно помочь Коре. Точнее, ей, конечно, не нужна помощь, поскольку она под надёжной защитой города, но нужно ведь показать птичникам и королю, кто здесь хозяин.

Принц приподнялся и кивнул. Слова растягивались в его голове, как резина. «Ко-ора», — услышал он.

— Что ты задумал? — с тревогой проворчал Пойз, почувствовав, что спокойная жизнь заканчивается.

Дитрикс изящно облокотился о печную трубу и махнул рукой вниз.

— Там, — произнёс он, — я заметил троих птичников, которые расклеивают по городу объявления о розыске с портретами Коры. Утром горожане проснутся — и вот пожалуйста, разыскивается Кора Лапис — беглая преступница! Позор для Тар-Кахола. И кто-нибудь, какой-нибудь алчный старикашка или тщеславная тари, наверняка захотят продать свою душу за королевское вознаграждение.

— Что же делать? — в отчаянии спросил принц. Он почти не понимал, о чём говорит ему Дитрикс, но чувствовал, что нужно что-то предпринять («Что-то-пред-при-нять»).

— Идти вслед за птичниками и срывать эти листовки, что же ещё? — пожал плечами уличный король, шагнув к водосточной трубе. У края крыши он обернулся и сказал с усмешкой: — Никогда этим не занимался? Тебе повезло, что сможешь учиться сразу у маэстро в этом деле.

А потом — исчез. Принц шагнул за ним к краю крыши, слушая ворчание Пойза за спиной. Потом это ворчание переросло в рёв раненого зверя.

— Совсем сдурел что ли?! — Пойз схватил принца за рукав куртки — и так сильно сжал, что наверняка остались синяки.

Таэлир видел всё это, как картинку со стороны — даже боль в руке была как будто нарисованная. Он видел, что стоял на самом краю крыши и собирался шагнуть за Дитриксом, что казалось единственно правильным и необходимым, когда его бесцеремонно схватили за рукав.

— Ну Дитрикс, ну шутник, — сквозь зубы ворчал Пойз.

Он несколько раз сильно встряхнул принца, потом указал на водосточную трубу. Принц закивал: ну конечно, именно так, по трубе, спустился Дитрикс Первый, а вовсе не шагнул вниз, как сначала показалось. Таэлир ухватился за холодные жестяные бока трубы и стал спускаться, осторожно наступая на скобы. Хорошо, что он был в этом деле настоящий мастер — наверное, что-то новое далось бы ему тяжело с тем туманом, который стоял у него в голове. Но уж спускаться по водосточным трубам в старом городе он мог бы и с закрытыми глазами.

Уже внизу, на покачивающихся камнях мостовой, принц увидел Дитрикса, со скучающим видом прислонившегося к стене дома. Через некоторое время послышалось пыхтение Пойза, который с трудом одолел расстояние четырёх этажей. Если бы Таэлир был в состоянии удивляться, он удивился бы, что вообще такой человек, как Пойз, может спуститься с крыши по водосточной трубе.

— Если бы не реальнейшее, я бы умер, изверг ты, — не в силах отдышаться, прохрипел Пойз.

— Разумеется, — бросил Дитрикс через плечо и, как всегда без предупреждения, развернулся и зашагал куда-то в единственно возможном направлении.

На площади Рыцарей Защитника догорали ночные фонари, но никого из прохожих, кто мог бы воспользоваться их светом, не было. Таэлир пытался не отстать и не потерять из виду высокую чёрную фигуру Дитрикса.

— Итак, наша тактика такова, — остановившись, сказал тот, когда его спутники поравнялись со своим предводителем. Он держал в руках свежесорванную листовку, с которой сквозь потёки клея грустно и упрямо смотрела Кора Лапис, — вон там за углом трое птичников, которые только что расклеили здесь свои пасквили. Думаю, чтобы не тратить время и не срывать всё, что они успели расклеить, нам нужно убедить их самих убрать следы своей зловредной деятельности.

Слова с трудом пробивались через туман в голове Таэлира, хотя он изо всех сил старался понять, что делать. Но как можно заставить птичников что-то сделать, если ты не король и не Малум, он придумать не мог.

— Тебе, Аэл, — сказал Дитрикс, смотря в упор на принца, — нужно только одно: думать о том, как сильно ты хочешь спасти Кору. Справишься?

Таэлир неуверенно кивнул. Потом ещё раз, и ещё.

— Я побуду Рыцарем Защитника и наставлю эти заблудшие души на путь истинный, а Пойз будет мне ассистировать, — театрально объявил Дитрикс Первый. И добавил, снова взглянув на принца: — Но если ты не справишься, то всех нас схватят и отправят на птичий корм.

Принц ещё раз кивнул. Он медленно думал о том, что многие птичники за то время, пока он сбегал из дворца, успели узнать его в лицо. Но ничего сделать не мог: отступать было уже поздно, говорить своим уличным приятелям, кто он на самом деле, — тоже. Поэтому Таэлир послушно отправился вслед за Дитриксом, который тенью скользнул за угол.

Ну улице Весенних Ветров, действительно, трое птичников клеили листовки с портретом Коры. Точнее, один клеил, а двое смотрели по сторонам со страшно деловым и сосредоточенным видом. Как будто прямо сейчас они ожидали нападения как минимум шайки разбойников из Лесной стороны. Тем не менее принц знал, что недооценивать Королевских Птицеловов нельзя: они были куда сообразительней обычных офицеров, да и шестилетнее обучение почти любого человека превращало в какого-никакого профессионала. Все Королевские Птицеловы были напоказ вооружены шпагами, но у каждого в одежде было припрятано ещё несколько ножей, игл с ядом и других хитрых приспособлений «на всякий случай». Поэтому Таэлир с удивлением смотрел, как Дитрикс открыто подходит к птичникам, широко улыбаясь и спрятав руки в карманы. Двое из офицеров тут же выхватили шпаги и направили их в горло отставному королю. Таэлир и Пойз стояли чуть в отдалении, и на них не обращали никакого внимания. Принц вспомнил, что он должен думать о спасении Коры, почему-то это казалось важным, и он старался не отвлекаться, но всё равно с тревогой следил за сценой на улице Весенних Ветров.

Блеск шпаг в свете луны. Какие-то красные цветы на окне первого этажа.

Дитрикс удивлённо приподнял угольные, резко очерченные брови и примирительно вынул руки из карманов, всем своим видом показывая, что он отдаёт должное бдительности королевских слуг, но не имеет в виду ничего плохого. Не опуская шпаги, птичники резко спросили что-то — как будто вороны прокаркали. Дитрикс негромко ответил им и стал говорить, постепенно добавляя всё больше жестов. Принц не мог расслышать, что именно он говорил, но видел, как его приятель указывает на стену, на которой белела только что наклеенная листовка, показывает куда-то в сторону площади Рыцарей Защитника, взмахивает руками, как трагический актёр уличного театра. Сколько времени прошло, принц не мог сказать: каждая секунда растягивалась, поскольку он одновременно старался думать о Коре и с беспокойством следил за безумным представлением Дитрикса. Пойз стоял рядом, на удивление хмурый и сосредоточенный.

Королевские офицеры между тем вели себя на редкость странно. Они постепенно опустили шпаги, вложили их в ножны и стояли, внимательно слушая Дитрикса, как деревенские дети на представлении заезжего кукольного балагана. Только тот, который клеил, иногда удивлённо поглядывал на своих товарищей. После того как Дитрикс произнёс что-то, видимо, кульминационное, воздев руки в немыслимо картинном жесте, двое птичников закивали. Они аккуратно сняли ещё не присохшую листовку, взяли ведро с рыбным клеем и развернулись в сторону площади Рыцарей Защитника, когда третий, делая вид, что нагнулся поправить сапог, вдруг резко выпрямился и бросил что-то в сторону стоявшего в нескольких шагах Дитрикса.

Всё это Таэлир уложил в воспоминания уже потом, но в тот момент он как будто видел происходящее медленнее, чем текло время. Как иногда даже в бурных реках бывают участки, где вода вдруг замедляется, клубится, словно застыв в нерешительности. За мгновение до того, как птичник вытащил нож из голенища, принц откуда-то уже знал, что произойдёт. Он бросился вперёд и даже что-то крикнул, но звука своего голоса не слышал.

Возможно, Дитрикс всё-таки его услышал или просто обладал великолепной реакцией — в любом случае он успел поднять руки в теперь уже бесконечно естественном жесте, чтобы защитить своё лицо от сверкающей стремительной смерти. Нож, растеряв своё фатальное назначение, врезался в ладонь Дитрикса и застрял там, как огромная нелепая заноза.

То, что происходило потом, Таэлир, напротив, запомнил очень хорошо — как будто кто-то рисовал ему историю, оставляя время рассмотреть каждую картинку.

Не вынимая ножа, Дитрикс опустил руку, с которой, чуть помедлив, словно в нерешительности, закапала кровь. Затем улыбнулся — и эта улыбка в сочетании с яркими каплями крови, напоминающими уже весенний дождь, выглядела жутко. Птичник, метнувший нож, застыл на месте и не отрывал взгляда от руки Дитрикса, и на лице его читался такой ужас, как будто он первый раз видел кровь.

— Так даже лучше, — сказал Дитрикс, не переставая улыбаться, — надёжнее. С кровью всегда надёжнее, — несмотря на то, что ни одно движение не выдавало боль, он заметно побледнел, но продолжал так же спокойно: — Я хочу, чтобы твои приятели отправились, куда собирались, а ты, раз такой ловкий, останься здесь и не двигайся, пока какой-нибудь горожанин или горожанка не пожалеет тебя. Надеюсь, это случится не скоро, — прибавил Дитрикс, всё-таки скривившись от боли.

Птичник же превратился в статую. Таэлир читал в детстве, что в какой-то дикой стране был обычай по праздникам выставлять на улицах городов живые скульптуры — специально подготовленных людей, которые могли часами стоять неподвижно. И если прохожим нравилось их мастерство настолько, что они готовы были бросить монетку, «живая скульптура» могла поменять положение. Картинки в этой книге всегда пугали маленького принца — ему казалось, что эти люди действительно превратились в статуи и не могут ни пошевелиться, ни вскрикнуть, даже если внутри у них всё разрывается от боли.

Теперь он увидел такую статую на улице Тар-Кахола: птичник замер у стены почти по стойке «смирно», с выражением чистейшего изумления на лице. Несмотря на серьёзность происходящего, фигура застывшего птичника вызывала смех. И принц с удивительным для себя сочувствием подумал, что этот несчастный нескоро дождётся жалости от горожан.

Тем временем товарищи застывшего птичника уже скрылись за поворотом в стороне площади Рыцарей Защитника. Дитрикс опирался на встревоженного Пойза и, тяжело дыша, смотрел на свою руку. Принц вспомнил всё, что слышал от королевского доктора, и тут же в голове его как будто спустили какой-то механизм — он аккуратно, но быстро взял раненую руку Дитрикса за запястье и надавил на лучевую артерию. Размер капель крови, стекавших на мостовую, стал гораздо меньше. Показав Пойзу, как нужно пережимать артерию, Таэлир оторвал от своей рубашки на груди длинный лоскут.

— Надо вытащить, — хрипло сказал принц, указав на нож.

Он помнил, что до прихода врача лучше не вынимать нож из раны, но в их ситуации, видимо, ждать помощи было неоткуда.

Дитрикс, удивлённо наблюдавший за умелыми действиями надменного лори, кивнул, но принц всё медлил. Он не решался вытащить нож, причинив ещё большую боль — и тогда бывший король, с неизменной улыбкой, сделал это сам. «Будет тебе выделываться», — прокомментировал побледневший Пойз. Не теряя времени, Таэлир крепко перевязал ладонь, обернув ткань несколько раз. Первые три слоя ткани мгновенно окрасились кровью, но на следующих крови становилось всё меньше. «Вроде бы связки не задеты», — подумал принц, осторожно трогая перебинтованную руку. Он никогда не думал, что такие знания могут ему пригодиться — просто там, во дворце, это, в отличие от древних языков и пыльной истории, казалось частью той реальной жизни, которая идёт за стенами дворца.

— Оказывается, ты искусный лекарь, лори, — с усмешкой на бледном лице сказал Дитрикс. — Спасибо. Не буду даже ругать тебя за то, что это ты виноват в том, что случилось.

— Я виноват? — возмутился Таэлир.

— Конечно, — кивнул Пойз, — непонятно о чём думал, отвлёкся — и вот результат.

Принц не стал спорить, поскольку свои последние силы он потратил на перевязку.

Дитрикс предложил поскорее убраться, пока кто-нибудь не застал их с застывшим птичником. «Долго объясняться», — пожав плечами, сказал он. Таэлир не мог оторвать взгляда от птичника, так что Дитрикс сердито дёрнул его за рукав здоровой рукой: «Не вздумай жалеть его!»

Пойз повёл их дворами вдоль улицы Весенних Ветров вниз, к садам у Кахольского озера.

— Эти двое отправились снимать все листовки о поимке Коры, которые они успели расклеить за ночь — и те, которые кто-то успел расклеить ещё вечером. В общем, им придётся обойти весь город. Поэтому нам хорошо бы задержать рассвет как можно дольше, — сказал Дитрикс, когда они вышли к озеру и устроились на берегу, глядя на отражённые в тёмной глади озера чуть побледневшие к рассвету звёзды. — Если бы у нас было вино, это было бы легче, — со вздохом добавил он.

В ответ Пойз с хитрым видом вытащил откуда-то из глубин своих непонятных одежд бутылку зеленичного вина.

— Ты волшебник! — воскликнул Дитрикс, на что его приятель только самодовольно хмыкнул.

Таэлир старался навести порядок в своей голове — но голова напоминала ему кладовку, в которую кто-то пытался запихнуть слишком много вещей разом. Стоило открыть дверь — и на тебя обрушатся пыльные непонятные предметы, о которых ты уже давно забыл. Смотреть на спокойную, тягучую воду озера было приятно, и принц начал понемногу успокаиваться. Он старался не думать о том, что имели в виду эти невероятные уличные повесы, когда рассуждали о том, как задержать рассвет. Скорее всего, ничего невероятного.

— Я сначала хотел было, чтобы они, вместо листовок с Корой, нарисовали и расклеили портреты короля с пририсованными ослиными ушами, но потом подумал, что это несколько банально и недостойно настоящих художников, — рассказывал Дитрикс, а Пойз подавился вином, которое он щедрым глотком отхлебнул из бутылки, и зашёлся смехом.

Принц машинально улыбнулся, но ему, на самом деле, не было смешно.

— К тому же, — вдохновенно продолжал Дитрикс Первый, — наш король всё равно очень скоро своё получит.

Таэлир повернулся и почувствовал, как его сердце стало биться о грудную клетку так часто, как мячик, который со всей силы запустили в стену маленькой комнаты. Казалось, что этот стук слышат все, горло принца пересохло, и он не мог произнести ни слова. К счастью, Пойз, вытерев губы рукавом, полюбопытствовал:

— Да? Что же придумали?

Дитрикс внимательно посмотрел на принца, потом сказал:

— В День хорошей погоды, когда карета короля по традиции будет объезжать город, на улице Холма его ждёт сюрприз, — улыбнулся Дитрикс.

— Что, нападение? — с азартом уточнил Пойз.

— Лучше, — отозвался его приятель с таинственной улыбкой, — сама Арка Победителей обрушится на нечестивого короля гневом Защитника.

Пойз фыркнул и отпил ещё из бутылки. Вспомнив, что не один, он протянул вино Таэлиру, но тот слишком резко замотал головой и спрятал дрожащие руки в карманы.

— Это что, правда? — спросил принц как можно более непринуждённо.

Дитрикс взглянул на Таэлира с подозрением, но ответил:

— Конечно, правда.

— Ты чего, лори, в реальнейшем нельзя говорить неправду! — заметил уже изрядно захмелевший Пойз.

Дверь кладовки с предсмертным грохотом слетела с петель, и принца засыпало вещами, которые, казалось, копились всю жизнь, и едкая пыль стала разъедать глаза. Принц изо всех сил смотрел на чёрную гладь Кахольского озера, но видел только, как наследник Таэлир Озо отчаянно барахтается в непроницаемой тёмной воде, которая, словно щупальцами, цепляла свою добычу и тянула на дно, — и ему уже, видимо, никогда не выбраться было на берег.

Глава 7

7.1 Realibus

7.1.1 Lux ex tenebris[45]

Глубокая ночь — середина первой вахты на корабле — плескалась в окно прохладным ветром и удивительными, ни на что не похожими звуками. Существа из ночного мира проснулись и переговаривались, перешёптывались друг с другом на непонятном дневным обитателям языке. Ещё когда Унимо с родителями уезжал на лето в маленький дом в живописных предгорьях Лесной стороны, он поражался этой перемене всего мира звуков, запахов и цветов при ежедневном переходе от светлого времени к тёмному: в лесу просыпались и кричали детскими голосами неведомые птицы, которым, наверное, сами профессора Тар-Кахольского университета не дали ещё названия, шорохи и возня невидимых существ в траве не прекращались ни на секунду, даже привычные предметы, вроде садового фонаря, начинали себя вести как незнакомцы, устраивая немыслимые карнавалы всевозможных бабочек и мошек. Нимо любил тогда, приподнимая тяжёлую раму, потихоньку выглядывать в окно своей комнаты под самой крышей, оглядывать небо, землю и вслушиваться из своего убежища в эти нездешние звуки, испытывая одновременно страх и восторг от прикосновения к неизвестному.

Здесь, на крошечном острове, ночью тоже начиналась своя жизнь: море дышало ровнее, более глубоко, любуясь отражением в себе звёздного неба, чайки превращались из парящих в солнечных лучах деловитых крикунов в стремительные белые тени, метущиеся в только им ведомом порядке с редкими, но болезненными вскриками. Да и сам маяк ночью как будто оживал, раскрашиваясь всеми звуками, которые заглушала дневная жизнь. Унимо слышал, как где-то на лестнице капает вода, как потрескивает огонь в бережно хранимых Смотрителем лампах, как линза со скрипом поворачивается, посылая луч света в тёмное небо, к далёким безответным звёздам.

Не спалось. Нимо прижал к себе подушку, влажную от морского воздуха, и, хотя она приятно холодила горячее лицо, подумал, что завтра нужно будет вынести её на верхнюю галерею, на солнце. Хотелось плакать, но Унимо как будто смотрел на себя в зеркало — оценивающе и даже презрительно — и плакать под этим взглядом было бы катастрофой. Он положил руки на подоконник, подбородок — на руки и просто любовался морем. Ни одного корабля не показывалось на горизонте, но маяк исправно направлял в пространство свой спасительный луч.

Самому Унимо неоткуда было ждать помощи. Он, как взрослый человек, должен был предпринять что-то или смириться с тем, что есть. Счастье, как однажды прочитал Нимо в одной из отцовских книг, находится в прямой зависимости от сил и возможностей человека и в обратной — от его желаний. Автор — явно любитель математики — для улучшения любой ситуации советовал либо умножить усилия, либо уменьшить желания. Несмотря на то, что отец насмешливо прокомментировал написанное как «ещё один способ казаться умным, представляя очевидные вещи в непривычном виде», а также посоветовал поменьше думать о достижении счастья, формула была похожа на правильную. Всматриваясь в зыбкую тень маячной башни, Унимо попытался отстранённо разложить свою ситуацию на неизвестные и переменные. Итак, Смотритель не собирался учить его магии. Таким образом, всё путешествие, предпринятое для обучения у Форина, было предпринято зря. Скорее всего, Унимо сам что-то сделал не так, но это не имело особого значения — ведь самообвинение было ещё более бесполезно, чем сожаление. Из того, что было реально изменить: можно было просто уйти с Исчезающего острова и вернуться в Тар-Кахол, к Тэлли. Смотритель маяка и Трикс точно не расстроятся, а уж в столице, даже без наследства, Унимо так или иначе проживёт. Конечно, придётся преодолевать по суше всю Морскую сторону — снова путешествовать на корабле не было ни малейшего желания, — но весной и в начале лета путешествия по южным краям Шестистороннего были едва ли не самым прекрасным занятием из всех возможных.

Тем не менее этот вариант казался Унимо полным и безоговорочным поражением. Он всегда отличался немалым упорством, и бросать однажды начатое было для него мучением. Кроме того, он ясно видел, как встретит его Тэлли: приветливо, ласково, без лишних вопросов и без малейшей тени осуждения. Но она не сможет не подумать с лёгкой грустью о том, что у этого мальчишки ничего не вышло.

Можно было остаться на маяке и действительно попытаться стать смотрителем. Каждый вечер разливать по лампам масло и смотреть на горизонт, на котором никогда не появляются корабли. Но Унимо не чувствовал в себе силы заниматься этим всё жизнь, как Форин. Нужно было слишком мало значения придавать общению с людьми, путешествиям, возможностям, открытым для каждого в Шестистороннем. И хотя такая судьба выглядела вполне величественно, Ум-Тенебри прекрасно понимал, что он будет обманывать сам себя, пытаясь подражать Форину или Триксу.

Не придумав никакого решения, Нимо заснул.

А потом стало происходить то, что обычно случается, если ничего не предпринимать — ты очень быстро учишься делать вид, что всё и так в порядке. Унимо не раз за время жизни на маяке вспоминал, как некоторые разговоры в их с родителями доме были захлопнуты, словно окна — чтобы не было лишних сквозняков. По негласному правилу не говорили, например, о Защитнике, или о смысле жизни, и ещё о некоторых вещах, которые Унимо не понимал, — приближение таких разговоров всегда чувствовалось, как похолодание на несколько градусов температуры в комнате, и Астиан Ум-Тенебри всегда мог одним взглядом их прекратить. Мать вспоминала про срочные домашние дела, а Нимо отправлялся убирать не разбросанные ещё игрушки.

Так и теперь, на маяке, Унимо стал делать вид, что всё в порядке, стал учиться быть один, живя с другими, учиться быть взрослым. Но сказать, что это было легко, значило очень преувеличить силы Нимо: по ночам он часто плакал, как пятилетний ребёнок. Отец как-то говорил, что когда человеку тяжело и плохо, он начинает возвращаться к давно забытым привычкам, пока не вернётся к самой древней — пребыванию в небытии. Потому-то даже взрослые люди иногда, когда совсем устанут, начинают хныкать и капризничать, совсем как дети. Но днями Унимо был почти безупречен. Он превращался в ученика смотрителя маяка, и дни проходили, неразличимые и неразделимые в потоке времени.

Форин говорил очень мало и только то, без чего нельзя было обойтись, так что иногда Унимо казалось, что немой Трикс куда более многословен: тот по крайней мере возмещал отсутствие голоса мимикой и жестами, получше любого актёра пантомимы — из тех, которых Унимо не раз видел на улицах Тар-Кахола на фестивалях уличных театров. Точнее, дело было даже не в отсутствии слов, а в отсутствии отношения к происходящему: Форин как будто был частью механизма, исправно вращающего свои детали, но мыслями пребывал где-то далеко. Рядом с таким человеком всегда чувствуешь себя одиноким. И если сначала Нимо не понимал, как Смотритель уживается с невыносимым Триксом, то теперь он всё чаще проникался сочувствием к немому, который, кажется, был искренне привязан к своему другу.

Изучение языка жестов продвигалось довольно успешно: каждый день Нимо узнавал несколько десятков новых жестов и спустя дигет мог уже общаться с Триксом на доброгоутра-какдела-погодном уровне. Обычно они устраивались заниматься на кухне или, если ветер был не очень сильным, взяв кружки с горячим чаем, выбирали плоский камень на пологой стороне острова. Иногда к ним присоединялся Форин, и тогда было проще: Трикс показывал свои замысловатые жесты, а Смотритель называл слова или, чаще, несколько слов. Когда же немой и мальчик оставались вдвоём, то Нимо приходилось угадывать, что означает тот или иной придуманный Триксом знак из переплетений неуловимых движений пальцев, кистей, запястий, — и это временами превращалось в долгий процесс угадывания, напоминающий детскую игру «Рыба говорит, что…». Иногда Трикс злился на непонятливость своего ученика, быстро выходил из себя, но так же быстро снова возвращался к обучению, осознавая, вероятно, что у него не было и не будет такого шанса изменить мир, пусть и в лице одного-единственного столичного мальчишки.

Иногда Форин рассказывал что-нибудь из истории Шестистороннего, про морских птиц (Нимо дивился, сколько их, как оказалось, бывает разных видов, кроме чаек и альбатросов) и рыб южных морей, про мёртвые языки. Но если Унимо, забывшись, начинал задавать вопросы, Смотритель тут же замолкал и погружался в своё занятие: перевод писем жителей деревни, чтение книг, которых было немало в башне маяка (книги хранились в специальных мешках, пропитанных воском, чтобы они не намокли и не покрылись плесенью), дела по хозяйству.

От такой жизни Ум-Тенебри стал искать общества простых разговорчивых людей и часто ходил в рыбацкий посёлок, иногда с Триксом по делам, но всё чаще — один и просто так. Точнее, он всегда старался придумать какой-то повод пойти к рыбакам, поскольку, как ему казалось, такое поведение должно представляться Смотрителю легкомысленным.

В посёлке он бродил по улицам, которые заканчивались быстрее, чем Унимо мог подумать хотя бы одну стоящую мысль, сидел на берегу, наблюдая, как рыбаки распутывают и развешивают на солнце свои почерневшие сети, иногда заходил в таверну, покупал стакан лимонада и слушал бесконечные одинаковые истории местных жителей. Все уже знали Унимо и приветливо здоровались с ним, едва завидев ученика смотрителя маяка в конце улицы. Сначала это очень смущало Ум-Тенебри, привыкшего к столичной толпе, в которой легко оставаться незамеченным, но потом он освоился и даже стал вполне уверенно и радостно приветствовать людей в ответ.

Воспоминания о Тар-Кахоле преследовали на каждом шагу: Унимо вспоминал широкие улицы и разноцветные дома с изящными башенками, маленькие кафе, в которых прогуливали занятия студенты Университета, с важным видом обсуждая поэтику Котрила Лийора, высокие деревья «леса в городе» в низине Кахольского озера, мрачные легенды Тёмного города и даже пыль мостовых, кружащую в воздухе в солнечный день. Воспоминания эти были горькими и приятными, как первый глоток кофе. Но почему-то казались ещё более далёкими, чем расстояние от Островной стороны до Центральной.

Постепенно Унимо подружился с дочкой рыбака Мицей, которую встретил во время их первого посещения посёлка с Триксом. Потом Нимо несколько раз, по поручению Форина, относил в этот дом переводы писем и договоров с синтийцами, и каждый раз девочка упрашивала его остаться и выпить чая, а потом задавала самые невероятные вопросы, приводя своего гостя в замешательство. С каждый разом Унимо чувствовал себя всё свободнее в её обществе, и через пару дигетов они уже весело болтали, уплетая булочки с корицей и играя с огромным рыжим котом, который жил в доме рыбака. Теперь каждый раз, когда Унимо появлялся в посёлке, он непременно шёл к дому Мицы и либо тихонько стучал в окно её комнаты, вызывая на прогулку, либо заходил в гости. Если погода была хорошая, Мица складывала в мешок скромные припасы, брала бутылку заленичного сока и они направлялись в ближайший лес с причудливо изогнутыми из-за постоянного ветра соснами или просто шли по песчаному берегу далеко-далеко, пока рыбацкие дома не исчезали из виду.

Мица рассказывала о своей семье, о том, что маму она почти не помнит, что отец воспитывал её один, и что он только кажется таким угрюмым, а на самом деле очень добрый. «Это я уже понял», — подумал тогда Унимо. И ещё Мица говорила иногда странные вещи: о том, как после прибоя на берег, под палящее солнце, выбрасывает медуз, и ей хочется всех их успеть спасти, и она подбирает их и выкидывает обратно в море, но потом вдруг понимает, что всё равно не сможет спасти всех, и тогда становится мерзко брать в руки их студенистое тело. Или о том, как друзья отца часто рассказывают одно и то же несколько раз — особенно когда выпьют зеленичного вина — и отец кивает, а ей хочется подбежать к нему и громко сказать, чтобы он не притворялся, как будто слышит это в первый раз. Или про маяк — как ей нравится ночью смотреть на его свет, хотя она знает, что в этом свете нет никакого смысла. «Почему?» — спросил тогда Унимо. Неожиданно для себя он заметил, что его немного задели такие слова о маяке. Мица тоже удивилась — впрочем, как всегда, поскольку всё, что она говорила, казалось ей очевидным. «Ты видел здесь хоть один корабль?» — спросила она в ответ. И Унимо не знал, что сказать, потому что ни одного корабля он, действительно, ни разу не видел даже на горизонте. Эта мысль беспокоила его, потому что не мог ведь Смотритель зажигать маяк просто так, зная, что никаких кораблей здесь нет. Где-то рядом с этим утверждением были ещё более тревожные мысли о сумасшествии. «Ты хочешь сказать, что маяк бесполезен?» — хмуро спросил Нимо. «Нет, вовсе нет. Я думаю, что если Смотритель его зажигает, то, значит, кому-нибудь это нужно», — сказала она убеждённо. Унимо пробормотал что-то о вере в Защитника и не проронил в тот вечер больше ни слова о маяке.

Видимо, они стали друзьями. Несмотря на то, что ему очень нравилось проводить время с Мицей и даже одиночество маяка отступало перед мыслями о том, что завтра можно будет снова пойти гулять по отмели и собирать блестящие от воды ракушки, Унимо не мог наверняка сказать, что это правильно. Быть кому-то другом — ужасно хлопотное дело. Но если уж начал, то нельзя останавливаться, иначе кто-то может перестать верить в дружбу. А этого допускать никак нельзя. Поэтому Нимо раз за разом преодолевал тонкую песчаную дорогу, по которой приходилось идти, воображая себя цирковым канатоходцем, и только во время большого прилива, когда полуостров становился островом, их встречи прекращались.

Жизнь на маяке казалась вполне сносной. Унимо быстро привык проходить по ступенькам его крутой лестницы множество раз в день — ровно столько, сколько ты захочешь спуститься на землю, привык к дождевой воде с привкусом моря, привык к своей комнате, которая стала надёжным прибежищем для грустных мыслей, привык пить чай с молчаливым Форином, привык даже к беззвучным колкостям Трикса. Старался, как умел, помогать: мыл полы, выносил золу, переводил часть писем и торговых грамот со старосинтийского, перебирал и сушил книги, чтобы в них не завелись мокрицы. Унимо даже немного научился готовить. Когда он в очередной раз был в гостях у Мицы, то попросил научить его готовить и услышал в ответ её звонкий смех. «Каждый человек, который самостоятельно ходит, должен уметь приготовить для себя еду, — наставительно произнесла девочка. — Так говорит мой отец». Нимо пробормотал, что он умеет, но не очень хорошо. Отец как-то пытался научить его, но потом махнул рукой, договорившись о том, что Унимо будет сам делать бутерброды и разогревать суп.

Мица, со свойственной ей решительностью, потащила друга в большую чистую кухню, где она, видимо, безраздельно хозяйничала. И показала, как готовить несколько самых простых блюд. «Главное — не лениться, — приговаривала Мица, — если что-то нужно обжарить отдельно, например, то так и сделать. А не кидать всё вместе в кастрюлю, надеясь, что и так сойдёт». «Специй, если не уверен, добавлять не больше двух вместе, не жалеть зелени весной и летом», — продолжала наставлять девочка. Унимо смеялся, просил подождать, пока он всё запишет, чтобы не забыть, но в результате действительно научился готовить несколько блюд (особенно ему удавались сырный суп и острые тушёные овощи), к удивлению и благодарности невзыскательных обитателей маяка.

Смотритель, с тех пор как на маяке поселился Унимо, ни разу не покидал Исчезающий остров. Трикс временами неожиданно исчезал — и его нельзя было найти ни в башне, ни в посёлке, ни в его собственной комнате. Часто такие исчезновения происходили в то время, когда остров был отрезан от берега, что ещё больше запутывало Ум-Тенебри. Конечно, спрашивать у Форина было бесполезно. Впрочем, гораздо хуже было, когда Трикс впадал в необъяснимую тоску. Тогда уж его трудно было не заметить: он сидел в центре гостиной с самым мрачным видом, не реагируя ни на что происходящее, лишь изредка представляя непереводимый гневный жестовый монолог в пустоту. Сначала Нимо пытался заговорить с ним, спросить, что случилось, но, после того как Трикс однажды запустил в него тяжёлую глиняную чашку, оставил эти попытки. «Что это с ним?» — спросил он у Смотрителя. Форин только пожал плечами в своём любимом жесте и сказал: «Я не знаю. Наверное, он грустит. Или отчаивается. В любом случае тебе не о чём беспокоиться». «Но он ведёт себя так, как будто злится на меня», — возразил Унимо, думая с обидой о том, как тщательно он скрывает свою грусть от обитателей маяка. «Тогда тебе нужно перестать так думать. Каждый имеет право иногда быть неудобным для других», — ответил Форин.

За несколько дигетов на маяке Унимо научился молчать, не задавать вопросов, на которые сам мог найти ответы, часами неотрывно смотреть на море (это он умел и раньше, но значительно улучшил свои навыки), использовать жесты вместо слов, не замечать ветер, пока он не становится штормовым, предсказывать погоду по голосам птиц, думать дважды, прежде чем что-то сделать или сказать, узнал названия всевозможных видов рыб на старосинтийском, узнал, что не стоит ждать того, что и так произойдёт, и тем более того, что ты хочешь, что в дружбе всегда пытаешься подружиться с самим собой. Что тем, кому ничего не нужно, море иногда дарит подарки, которые сначала кажутся потерями.

— Ты становишься похожим на него, — как-то сказала Мица, когда они сидели на пригорке, поросшем прозрачно-зелёным, словно стеклянным, молодым клевером, и смотрели, как рыбацкие лодки возвращаются с дневным уловом.

Ветер изо всех сил трепал её тёмные волосы, но она будто не замечала этого.

— На него? — помолчав, уточнил Унимо.

— Ну да, на Смотрителя, — кивнула девочка, не отводя взгляда от тёмно-зелёных волн, предвещавших скорую бурю.

Унимо собрался было возмутиться, но, почувствовав, что не хочет ничего говорить, подумал, что она, наверное, права. В тот вечер ему было особенно грустно.

Надо было торопиться: вода поднималась быстрее, чем обычно, и к вечеру на Исчезающий остров можно будет попасть только вплавь или на лодке.

— Ты как тот сын трубочиста, который каждый вечер, после захода солнца, превращался в принца, — улыбнулась Мица на прощание.

— Да, и сбегал от своей подруги — дочки кондитера, чтобы она не узнала, кто он на самом деле и не отвернулась от него, — улыбнулся в ответ Унимо.

— Ладно, признаю, сравнение не очень, — засмеялась девочка, — хотя сладости у меня получаются неплохие, — с этими словами она протянула другу бумажный пакет с ягодно-сахарными булочками, которые они взяли с собой, да так и забыли съесть.

Унимо не стал возражать, потому что знал, что это бесполезно.

— Спасибо, — сказал он, разглядывая тонкую песчаную косу, которая с каждым часом сужалась на несколько дюймов, — увидимся через два дня.

Мица кивнула и принялась сосредоточенно отряхивать свои ноги от налипшего мокрого песка, чтобы надеть туфли, которые она несла в руках. А потом, когда Нимо ушёл, села и долго смотрела на море, пока волны не проглотили тонкую песчаную дорогу к маяку. Почему-то ей вспомнилась одна старинная песня моряков Морской стороны (моряки Островной стороны были слишком суеверны, чтобы петь грустные песни):

Свет маяка

сталью клинка

пронзил облака —

видишь, в тёмной воде

белеет рука.

Век моряка

недолог и полон

тревог.

Сердце его давно

бьётся на дне.

В море с небес

упала звезда,

что бы ни загадал ты, всегда

ответ —

нет.

Когда Унимо пришёл, Форин с Триксом пили вечерний чай. Немой, как обычно, насмешливо прокомментировал позднее возвращение Нимо и булочки, которые тот выложил на стол, присаживаясь рядом.

Горячий чай был очень кстати, потому что, пройдя по песчаной дорожке, он успел замёрзнуть, хотя дождь ещё только собирался, закипая в грозовых тучах на горизонте.

— Сегодня буря будет не очень сильная, — задумчиво сказал Форин, разглядывая волны на стремительно темнеющем горизонте.

Чайки и коричневые буревестники с большими изогнутыми клювами тревожно метались, сдавленные между тяжёлыми предгрозовыми потоками и неспокойной зелёной водой.

Нимо неуверенно кивнул.

Так они сидели и, казалось, ждали бури, прячась в крепкой башне маяка. Форин рассказывал, что, когда разыгрывались сильные штормы, волны заливали гостиную и комнаты. Но такое случалось редко, в основном осенью, и обычно высота маячной башни надёжно защищала её обитателей от серьёзных неприятностей.

Когда надвигалась буря, Трикс как будто преображался: с его губ не сходила диковатая улыбка, а жесты становились ещё более стремительными. Но всё равно, когда сумерки полновластно воцарились в сдавленном, напряжённом воздухе, Трикс, как обычно, незаметно исчез, и Смотритель с Унимо остались вдвоём.

Едва стемнело настолько, что на небе, если бы оно было чистым, показались бы первые плохо отпечатанные звёзды, Форин, как обычно, отправился на верхнюю галерею зажигать лампы маяка. Унимо последовал за ним, хотя как раз сегодня ему очень хотелось спать: всю прошлую ночь мысли, жалящие, как весенние пчёлы, не давали уснуть.

Каждый раз Ум-Тенебри любовался, смотря на то, как ловко, осторожно и уверенно Форин настраивает линзу, заливает масло и подносит огонь к широкому фитилю. И хотя Нимо сам уже умел управляться с механизмами маяка и знал, что это довольно просто, но каждый раз в действиях Смотрителя ему чудился какой-то ритуал.

Но в тот вечер ритуал был прерван: Форин и Унимо услышали грохот по ступеням маяка, который никак не мог производить бесшумный Трикс. В башню кто-то поднимался — кто-то попал на Исчезающий остров, уже отрезанный от берега морскими волнами. Непривычный стенам маяка грохот всё приближался, и наконец на галерее появился высокий широкоплечий человек в мокром рыбацком плаще. Когда он откинул капюшон, то Унимо узнал отца Мицы, рыбака Петрела. С его волос и усов стекала вода: видимо, неспокойное море уже успело обнять его, пока он добирался на своей лодке от берега.

Форин внимательно посмотрел на посетителя. Обычно на маяк никто не заходил без настоящей необходимости. Тем более, Петрел был одним из самых рассудительных людей, знакомых Смотрителю. И всё же, что-то привело его в непогоду на маяк.

Петрел ненадолго застыл в нерешительности, щурясь от слепящего света, но потом решительно сказал:

— Смотритель, выручай. Без тебя нам не справиться. У Навита сын сломал ногу, вытаскивая лодку на берег, и кость вышла наружу. Я его перевязал, как ты учил, кровь вроде не идёт. И дал лекарство от боли. Но нога вся опухла и посинела — наверное, что-то я не так сделал. Только ты можешь помочь.

Форин вздохнул, слезая с табурета, на котором уже было устроился наблюдать за лампами. Не обращая внимания на рыбака, он подошёл к Унимо и посмотрел ему прямо в глаза. Зрачки Смотрителя превратились в яркие точки замёрзших в ледяных каплях насекомых.

— Ты знаешь, как управляться с лампами. Главное, чтобы они не погасли. Эту ночь будешь следить за маяком вместо меня, — сказал Форин, — хорошо?

Унимо только кивнул. Он и раньше уже оставался следить за лампами на маяке — на несколько часов, на полночи, и это было совершенно не сложно. Ум-Тенебри был даже немного разочарован тем, что его новое ремесло не требует особых умений: достаточно просто быть внимательным и не спать. Но тогда он почему-то почувствовал тревогу — возможно, оттого что Форину предстояло плыть ночью в бурю в посёлок, оттого что какой-то несчастный мальчишка так неудачно поранился и, судя по всему, его состояние было очень опасным. Унимо не хотел себе в этом признаваться, но он боялся остаться один на маяке. Как будто эта высокая башня была слишком большой для него, как будто даже птицы, с криком проносившиеся мимо окон, знали, что это не настоящий Смотритель, а самозванец. Но он всё равно молчал и соглашался, потому что делать было нечего и детским страхам не было места в этой назревающей трагедии.

Смотритель кивнул в ответ, потом взял со стены плащ и, не оборачиваясь, стал быстро спускаться по лестнице. Петрел, не сразу сообразив, в чём дело, немного помедлил, но потом со всех ног бросился вниз, и его тяжёлые шаги заглушили едва слышную лёгкую поступь Форина.

Унимо попытался посмотреть с той части галереи, которая выходила к берегу, как маленькая рыбацкая лодка отчаливает от Исчезающего острова, но, как ни напрягал глаза, не мог разглядеть ничего. Оставив это занятие, он с тяжёлым сердцем подошёл к той стороне, которая выходила в открытое море, и стал смотреть, как луч маяка прочерчивает свой путь в грозовом небе. На горизонте, как обычно, не было видно ни одного топового огня. А рыбачьи лодки никогда не заходили ночью дальше линии Исчезающего острова. Вероятно, Мица была права, когда говорила, что свет маяка здесь бесполезен: моряки уже давно обходят стороной этот опасный участок. Да и незачем им сюда заходить: на двадцать миль западнее расположен прекрасный удобный порт, куда каждый день причаливают корабли из Синтийской Республики и из Морской и Островной сторон Шестистороннего.

Нимо забрался на табурет и стал наблюдать, как масло медленно, едва заметно исчезает, превращаясь в яркий луч, проникающий даже сквозь грозовые облака. Он беспокоился за Форина, о том, удастся ли ему спасти мальчика-рыбака. Почему-то Унимо привык думать о Смотрителе, как о необыкновенном человеке. Но ведь ничего необыкновенного в том, чтобы спрятаться от людей на никому не нужном маяке, не было. Скорее, это было признаком безумия — как у тех людей, которые живут в Доме Радости, представляя себя королями, драконами, великими поэтами. Разница была только в том, что Форин выглядел не очень счастливым, что делало его куда более близким к реальности.

Унимо одёрнул себя, осознав, как высокомерно он размышляет о Смотрителе маяка. «Давай-ка лучше о себе, — сердито подумал Ум-Тенебри, — отец отказался от тебя, потому что ты не оправдал его надежд и рос заурядным шейлирским сынком. Ты поверил, что тебя ждёт необычная судьба, и отправился в путешествие, которое ничем, кроме твоего упрямства, объяснить нельзя. И вот, наконец, ты навязался человеку, которому ты не нужен. Которому ты только мешаешь. Что ж, нужно довольствоваться местом смотрителя масляных ламп на маяке, который не освещает путь ни одному кораблю». Он и сам не знал, что на него нашло, но горькое, как осенняя полынь, отчаяние отравляло каждый вздох. Зато расхотелось спать. Нимо собирался ещё раз подойти к окну галереи, чтобы убедиться, что ни одного корабля на горизонте нет, как вдруг кто-то огромный и белый пролетел совсем близко к башне. Унимо увидел это только боковым зрением, поэтому разглядел лишь большое белое движение, а когда бросился к окну, то ничего, кроме швыряемых ветром первых капель дождя, разглядеть было нельзя. Скорее всего, просто огромный альбатрос пролетел совсем близко к башне маяка, но почему-то от этого происшествия сердце Унимо тревожно сжалось. «Что со мной происходит? — тоскливо подумал он. — Скоро буду пугаться любой чайки».

Он вернулся в центр галереи и заставил себя не смотреть в окно, сосредоточиться только на пламени ламп, отгоняя любые посторонние мысли, как учил его Форин. Постепенно тревога отступила. И ровно в тот момент, когда нужно было, Унимо осторожно залил в лампы масло, не пролив мимо ни капли. Сознание его было послушным и спокойным, так что он даже перестал замечать рёв ветра и шипение дождя за стенами башни.

А потом он уснул.

Проснулся Унимо от ощущения того, что случилось непоправимое. До этого похожее чувство он испытал лишь однажды — когда умерла бабушка Атка, которая всем говорила, что бессмертна. Ощущение не обмануло Унимо: он проснулся в абсолютной, полнейшей, беспросветной темноте.

Уже через несколько секунд, прежде чем Нимо оказался способен что-либо предпринять, он увидел слабый огонёк, который дрожал от порывов ветра, наполнявших галерею, но спустя какое-то время, добравшись до масла, огонь почувствовал себя увереннее — и вот уже все лампы маяка Исчезающего острова дружно занялись, созидая спасительный свет.

Унимо не мог ничего видеть от яркого света, слепившего глаза после благодатной темноты, но он точно знал, что это Смотритель: на широкой галерее как будто не осталось свободного места, воздух словно загустел, как яблочная пастила, да и кому ещё было дело до того, светит маяк или нет. Нимо чувствовал себя ужасно, катастрофически, неисправимо виноватым, и от этого, как загнанный в угол зверь, в нём обнажала клыки злость.

Смотритель подошёл к нему, схватил за куртку и, замахнувшись своим взглядом, напоминающим сломанный нож, шёпотом закричал:

— Что ты сделал? Ты хоть понимаешь, что ты сделал?!

Унимо словно видел себя со стороны: как он болтается тряпичной куклой в руках Смотрителя, который как будто стал выше ростом и сильнее, чем обычно. «Пусть бы он уже ударил меня», — тоскливо подумал Нимо, мечтая только поскорее убраться с маяка навсегда.

Но Форин внезапно разжал побелевшие пальцы и сел на пол, обхватив голову руками и закрыв лицо. Унимо показалось, что он плачет — и вот это было по-настоящему невыносимо. Настолько, что Ум-Тенебри сказал, скривив губы в самой мерзкой из подсмотренных у Трикса усмешек:

— Ничего такого и не случилось! Здесь никогда, никогда не проходят корабли! Ни один корабль! И этот маяк, этот свет нужен только вам, Смотритель! Никому больше он не нужен! Никому.

Унимо сжал руки в кулаки, чтобы они не тряслись, и улыбка, конечно же, сползла с его лица, как плохо прикреплённая декорация. Но он сказал то, что давно уже много раз говорил Смотрителю, разговаривая с ним в своей голове.

Форин поднял на него взгляд, полный боли и такой спокойной, холодной ненависти, что Нимо отшатнулся, тут же пожалев о сказанном.

— Значит, маяк никому не нужен? — тихо спросил Смотритель, поднимаясь с пола. — Говоришь, что здесь никогда не ходят корабли?

Ум-Тенебри почувствовал запоздалое раскаяние: если было хоть малейшее подозрение, что Форин болен, то не следовало так вот разрушать построенные им иллюзии, которые, вероятно, защищали его сознание от опасной стихии понимания, как крепкие каменные стены защищают маяк от волн. «Унимо Ум-Тенебри, ты чудовище», — сказал он себе.

— Значит, придётся показать тебе, как ты ошибаешься, — с улыбкой продолжил Форин, который, казалось, уже вполне овладел собой.

Нимо отшагнул к стене, но это, разумеется, не помогло: Смотритель стремительно, словно тень, метнулся к нему и схватил за руку. В то же мгновение сердце Унимо замерло от ужаса, потому что он почувствовал, что падает в наполненную невидимым дождём темноту, отчаянно сжимая в руке мокрые птичьи перья.

7.1.2 Rebus sic stantibus[46]

Никогда ещё в Синте не происходило события столь опасного, скандального и неприятного. Непременный Консул сорвал маску на многолюдной площади Революции и кричал, что он уверовал в Защитника, что в мире происходят необыкновенные вещи, которые никто не замечает. Синтийцы с прискорбием увидели, что под маской Непременного Консула скрывался знаменитый Орил, герой революции, чья верность Республике и честность уже вошли в поговорки жителей Синта.

Довольно быстро прибыли служащие Дома Управления и мягко, но настойчиво, увели Орила, сообщив обеспокоенным горожанам, что Непременный Консул болен. Впрочем, синтийцы были настолько дисциплинированны, что продолжили работу как ни в чём не бывало. Так что сторонний наблюдатель не заметил бы в городе ничего необычного. Но служащие Консулата видели весь масштаб произошедшей неприятности: горожане перебрасывались понимающими взглядами, всё чаще упоминали Защитника, как будто невзначай, а некоторые и вовсе задавали вопросы о том, почему отсталые жители Шестистороннего, которые до сих пор верят в Защитника, — лучшие учёные и мастера на всём континенте. Этих любопытных, конечно, можно было быстро заставить замолчать, но проблема была куда серьёзнее.

Поэтому в тот же день, когда Орил бесчинствовал на площади, вечером собрался Совет Консулата и кто-то внёс предложение включить в повестку подготовку к определению нового Непременного Консула. Советник Шал-Эр осадил торопливого коллегу, заявив следующее:

— Во-первых, иене Орила сейчас осматривает врач Республики, и только он может сказать, способен ли нынешний Непременный Консул продолжать исполнять свои обязанности. Во-вторых, проблема состоит не в том, что наш коллега, к всеобщему прискорбию, оказался несколько… неуравновешен, — точнее, не только в том. Главная проблема состоит в попрании устоев Республики. И в том, что мы до сих пор не знаем, кто спровоцировал такое состояние иене Орила. Есть обоснованные подозрения, что к этому причастны подданные Шестистороннего.

С этими словами Шал-Эр взглянул на советника, который отвечал за безопасность, но тот пробормотал только: «Мои люди работают над этим».

— Вы уже допросили всех, кто был с иене Непременным Консулом в последний дигет?

Советник по безопасности кивнул и неуверенно произнёс:

— Обычно иене Непременный Консул живёт в Доме Управления один, иногда ему помогает Теннот-Лим, но он верен Орилу, и мы не думаем…

— Прикажите позвать его прямо сейчас! Я хочу расспросить его сам, — перебил Шал-Эр.

Когда Теннот-Лима, испуганного и настороженного, как вытащенного из воды краба, привели в зал заседаний Совета Консулата, Шал-Эр, мгновенно оценив его вид, решил использовать тактику неожиданного нападения.

— Итак, иене Теннот-Лим, правда ли, что ты пустил к иене Непременному Консулу враждебных чужеземцев? — грозно спросил он.

— Нет, нет, иене Советник! — запротестовал Теннот-Лим. — Я только выполнял приказы, приказы иене Непременного Консула.

— И что же это были за приказы? — продолжал допытываться Шал-Эр, угрожающе сощурив свои чёрные глаза и раздувая ноздри, похожие на жабры.

Теннот-Лим понял, что Орилу грозит серьёзная опасность, и хотел поскорее предупредить его.

— Иене Непременный Консул пожелал видеть флейтиста с корабля из Шестистороннего. Чтобы узнать, зачем он смущает жителей. Я привёл флейтиста — это был слепой старик, совсем безобидный, а с ним девушка-поводырь.

— С корабля? — вскричал Шал-Эр, перегнувшись через стол и прожигая взглядом несчастного Теннот-Лима. — С какого корабля?

— Не знаю, иене Советник, я нашёл старика в порту… я не знаю, — забормотал тот.

Шал-Эр распорядился, чтобы сейчас же все корабли из Шестистороннего, пребывающие в Синте, под приемлемыми предлогами задержали в порту.

Но распоряжение советника запоздало: к тому времени «Люксия», поставив лунные паруса, уже неслась на запад, всё более удаляясь от побережья Синтийской Республики. Конечно, Шал-Эру доложили, что фрегат из Шестистороннего ещё совсем недавно был здесь, но отправлять в погоню за фрегатом Королевства корабли Республики означало дать идеальный повод начать войну. А Шал-Эр, хоть и пребывал в бешенстве, пока раздумывал, стоит ли эта игра поминальных свеч, которые придётся сжечь с той и с другой стороны.

Тем временем в комнатах Непременного Консула в Доме Управления главный врач Республики Цет-Нин беседовал с Орилом, пытаясь выявить причины его странного состояния.

— Говорю тебе, я здоров! — уверял Орил, со свойственной ему в молодые годы горячностью. — Я полностью здоров! Просто я раньше жил в заблуждении, а теперь прозрел.

Стол вокруг Непременного Консула был уставлен маленькими кофейными чашками из тёмно-синего стекла: казалось, что он начинал пить из одной, забывал, брал другую, и так на всём столе не осталось свободного места.

Цет-Нин привычно кивал, как всегда, когда выслушивал ничего не значащие слова больных. Болезнь следовало вылавливать не в словах, а в уголках глаз, в мелких, нервных движениях, в хриплом или, наоборот, слишком звонком голосе.

— Ты мне не веришь… я вижу, что ты мне не веришь, — качал головой Орил и внезапно схватил Цет-Нина за плечи и зашептал: — Но я знаю, что они задумали, знаю! Они хотят убить меня! С этой маской это так легко сделать! И ты, и ты согласился помогать им!

Цет-Нин мягко освободился из цепкой хватки Орила, посоветовал ему отдохнуть и выскользнул за дверь, где его уже поджидали советники Консулата.

— Ну что? Ну как он? — спрашивали они, даже не пытаясь скрыть своего хищного любопытства.

— Он здоров, — величественно произнёс врач, — просто немного утомлён.

Шал-Эр никогда не любил этого выскочку, этого простака Орила. Но он не мог не признавать, что это честнейший и преданнейший слуга Республики. И вот теперь что-то пошло не так, что-то грозило подточить стройное здание Синта. И от него, советника Шал-Эра, зависело, какой будет судьба Республики. Шал-Эр глубоко вдохнул и постучался в комнату Непременного Консула. Услышав слабый ответ, он вошёл и увидел Орила в более плачевном состоянии, чем то, в котором его оставил Цет-Нин. Всегда собранный и решительный, Непременный Консул сидел, облокотившись на стол, и его пустой взгляд выражал не что иное, как тоскливое непонимание, часто замечаемое Шал-Эром на лицах иностранцев. Но здесь, в сердце Республики, на лице Непременного Консула — это было невыносимо.

Ветер, свободно шныряющий в комнате, разворошил бумаги на столе Орила. Впрочем, тому, кажется, не было до этого никакого дела.

— Я закрою? — спросил Шал-Эр и, не дожидаясь ответа, шагнул к окну и закрыл тяжёлую деревянную раму.

Орил взглянул на посетителя, едва понимая, кто это. Он всегда немного побаивался этого советника, а сейчас ему и вовсе почудилось, что Шал-Эр явился, чтобы убить его. И окно закрыл, чтобы улицы Синта не услышали предсмертного вскрика своего Непременного Консула.

— Цет-Нин говорит, что вы устали, иене, — сказал советник, присаживаясь напротив Орила.

Непременный Консул был бледен, как меловые горы на юге Республики.

— Возможно, — пробормотал Орил, качая головой, — возможно.

— Ничего удивительного, ведь даже такой человек, как вы, нуждается в отдыхе, — продолжал советник, пугая своего собеседника всё больше и больше. — Вы трудились на благо Синта, не жалея сил. Но все люди устают, рано или поздно.

Орил в ужасе смотрел на советника.

— Я не устал, — медленно произнёс он. — Вы хотите заменить меня, да?

Шал-Эр откинулся на спинку кресла.

— Нет, об этом речь пока не идёт. Каждый может совершить ошибку. Но если её не исправить, то Республике будет грозить серьёзная опасность.

Непременный Консул потёр виски под короткими седеющими волосами. Теперь он не надевал маску, и ощущения были очень непривычными.

— Что я должен делать? — спросил Орил, сдаваясь. Он хотел только, чтобы его поскорее оставили в покое.

— Выйти на площадь и сказать, что вас ввели в заблуждение злокозненные иностранцы, чтобы через вас навредить Республике, что Защитник — выдумка, что вы доверяете только учёным синтийцам. И затем надеть маску. Это всё.

Непременный Консул с удивлением посмотрел на советника. Неужели он, правда, считает, что возможно это сказать?

— Или? — задал Орил единственный имеющий значение вопрос.

— Или мы будет ставить вопрос о вашем отстранении за измену Республике и определим нового Непременного Консула.

Орил медленно кивнул. Теперь все переменные этого уравнения были определены. Он сказал, что подумает.

— И пустите ко мне Теннот-Лима, пожалуйста, — сказал он напоследок, когда советник уже преувеличенно вежливо откланялся и шагнул к двери.

Поздно вечером Орил сидел у распахнутого настежь окна и любовался крышами Синта. Они были не такие яркие и блестящие, как крыши столицы Шестистороннего, где он был однажды, но их аккуратные линии, которые до самого моря расчерчивали пространство, залитое закатным солнцем, были по-своему красивы.

Теннот-Лим, неуверенно пристроившийся в кресле, с тревогой смотрел на Непременного Консула и набирался решимости, чтобы заговорить.

— Иене Орил, они убьют вас, если вы этого не сделаете!

Непременный Консул обернулся и нахмурился. Потом его лицо снова стало отрешённым и грустным.

— Ну что же, значит, убьют. Надеюсь, тебя они не тронут.

Теннот-Лим на это только отмахнулся и продолжал неумело убеждать:

— Но вы ведь можете этого избежать! Можно сделать, как они говорят.

Орил покачал головой:

— Иногда выбор — это лишь иллюзия. Созданная для того, чтобы ты чувствовал свою ответственность за то, что от тебя не зависит.

Верный помощник в отчаянии долго смотрел на Орила, но потом всё-таки не смог удержаться:

— Это нужно ради Синта. Все смотрят на вас. Если они определят нового Непременного Консула, кто знает, что предпримут горожане. Я бы ожидал самого худшего.

Орил грустно усмехнулся, вновь обращая свой взгляд на столичные крыши, которые уже парили в прозрачных, звонких весенних сумерках.

— Значит, по-твоему, Синт стоит моей души, Теннот? — спросил Непременный Консул, не оборачиваясь и не ожидая ответа.

На следующий день Непременный Консул на площади Революции отрёкся от Защитника и надел маску. Горожане недоумённо переглядывались и шли на работу, а потом обратно, в свои дома, чтобы молчаливо и долго смотреть в стену или друг на друга, понимая, что все думают об одном и том же: «Быть беде».

Ей казалось, что она заполнила собой весь мир мир — точнее даже, не помещалась, немилосердно ударяясь о его твёрдые пределы. Нельзя было пошевелить ни пальцем, чтобы не всколыхнуть тут же всё на свете, в одном движении студенистого океана. Нельзя было спрятаться, потому что ты — везде… Сола проснулась, чувствуя ужасную боль во всём теле, как будто каждая клетка решила заявить свой протест тяготам существования. Застонав, она попыталась приподняться, но это было и вовсе зря: в голове тут же как будто разбили витрину самого крупного в Тар-Кахоле книжного магазина, который занимал целый квартал.

— Тихо-тихо-тихо, — зашептал кто-то над головой на синтийском.

Следом ей на лоб легла какая-то мягкая прохладная ткань с запахом лаванды. Другой человек проговорил что-то ещё, но знаний синтийского Солы не хватило, чтобы понять, что именно. В любом случае, судя по их мягким интонациям и заботливым движениям, эти люди явно желали ей добра, что можно было считать удачей в незнакомом городе, где так настороженно относятся к иностранцам.

Раньше Соле уже приходилось забывать всё, что происходило с ней — так, что даже её собственное имя было не настоящим, а брошенным ей Флейтистом, как хвост рыбы голодной кошке. Флейтист… она помнила его очень отчётливо: его тяжёлые веки, резкий, всегда недовольный голос и прекрасную, лучшую на свете музыку. И яснее всего она помнила то, как он когда-то спас её и то, как она теперь бросила его в Синте. Привычное чувство вины заныло где-то внутри — там, где и так почти не было живого места после приключений в реальнейшем.

Постепенно Сола вспомнила все события, которые предшествовали её перемещению в мир на изнанке собственных век, и даже попыталась разглядеть своих спасителей, чтобы подтвердить догадку — действительно, это была та пара бродяг, которых она увела из-под носа местных птичников.

Сола захрипела и судорожно, каким-то сломанным движением, протянула руку наверх — но, к счастью, этот жест был тут же правильно понят, и в руке появился стакан с водой. С жадностью потерпевшего крушение моряка, нашедшего пресный источник на необитаемом острове, Сола выпила всё до капли. На то чтобы протянуть стакан обратно, у неё уже не хватило сил, но заботливая женщина аккуратно вытащила дешёвое стекло из скрюченных пальцев Солы.

— Скрипка! Моя скрипка, где она?! — вскрикнула девушка, цепляясь за руку женщины так, что та отпрянула.

— Скрипка, скрипка! — чуть не плача объясняла Сола, показывая руками то, что в её воображении было скрипкой.

— Скрипка, — в отчаянии зашептала она, смиряясь с тем, что надеяться на спасение в её ситуации очень глупо.

Но синтийцы, кажется, поняли, о чём речь, и, переглянувшись с хитрым видом, достали откуда-то футляр и, открыв его, показали Соле её скрипку, целую и невредимую.

Она откинулась на подушки, набитые хрустящей соломой, с никогда раньше не переживаемым так остро ощущением рождения заново.

— Спасибо, — сказала она на синтийском, — спасибо.

Умиротворённая, не знающая, чего ещё желать, Сола легко и крепко уснула.

В Тар-Кахоле, среди прочих новостей, обсуждали события в Синте. Говорили, что местный правитель — Непременный Консул — уверовал в Защитника, но потом, под давлением своих советников и сограждан, вынужден был публично отречься от веры. Некоторые называли это оскорблением Защитника, «плевком в сторону Шестистороннего Королевства», и заявляли, что «король должен проявить волю и показать этим синтийцам, что с нами нельзя так обходиться». Другие, которых, надо сказать, было большинство, просто пожимали плечами и говорили, что всё это не к добру, но пусть король и дипломаты сами разбираются — это их работа. Впрочем, были ещё немногие, пришедшие в ужас от этой новости. «Будь это провокация или несчастливое стечение обстоятельств, но король обязательно воспользуется ситуацией, чтобы показать свою власть — и добром это не кончится». Но это были в основном те, кого в Тар-Кахоле принято было считать чудаками, если не городскими сумасшедшими.

Первый советник Голари Претос услышал тревожную новость случайно, сидя в «Кофейной соне», куда он зашёл на исходе долгого изнурительного рабочего дня в Зале Правил и Следствий, рассчитывая немного передохнуть и продолжить работу вечером. Устроившись в своём любимом кресле в углу, он допивал вторую чашку горького кофе по-синтийски, когда громкий разговор за соседним столиком заставил его вздрогнуть и отложить книгу по истории языков Шестистороннего, в которую он намеревался с наслаждением погрузиться.

— А вы слышали, что вытворяют синтийцы? Говорят, их правитель публично оскорбил Защитника! — произнёс совсем ещё юный посетитель кофейни, судя по тщательной небрежности одежды и нарочитой раскованности жестов — студент-шейлирский наследник: они всегда чувствовали себя уязвимыми, попадая в пёстрый мир Тар-Кахольского университета.

— Враньё это всё, — хмыкнула студентка, забравшаяся с ногами в кресло и сжимающая обеими руками большую чашку, — наш король просто недолюбливает синтийцев, а тут и повод нашёлся ополчиться против них.

Сидящий рядом молодой человек огляделся.

— Но ведь дыма без огня не бывает? — тихо произнёс он, наклоняясь к собеседникам. — Я спрашивал у своего соседа-синтийца, и он сказал, что это правда, про Защитника.

— Ну и что! — не унималась девушка. — Ты, можно подумать, каждый день к Утреннему Обряду ходишь и шутки про хранителей не шутишь. Пусть служители Защитника и разбираются, это их дело.

Когда троица перешла к такому же активному обсуждению планов владельца «Кофейной сони» открыть второе такое заведение в Тёмном городе, Первый советник встал, взял свою шляпу и вышел на улицу.

«Это немыслимо! Никто из служителей не удосужился проинформировать меня, Первого советника. Скорее всего, им запретили говорить об этом. Но кто? Впрочем, понятно кто!» — с такими мыслями Голари стремительно шёл к Королевскому дворцу. Но, дойдя уже почти до ворот в Королевский парк, остановился в нерешительности. Он представил, как предъявляет претензии Оланзо, и от нелепости и невозможности этой сцены ему стало тошно. Первый советник прислонился к белой ограде парка и закрыл глаза. От быстрой ходьбы сердце стучало в горле — и не желало успокаиваться, разгоняясь уже от опасности и непредсказуемости положения Голари. То, что король не доверяет ему, профессор знал с самого начала. Но до сих пор не доходило до открытого пренебрежения. Он знал, что ничего не выйдет из затеи университетских коллег, но не думал, что всё закончится так скоро.

Не успел Голари со всех сторон изучить своё отчаянное положение, как перед ним возник молодой птичник. Хотя тот был в обычной одежде горожанина, Первый советник уже научился вычислять служащих Малума по едва уловимому выражению вечного необоснованного превосходства.

— Лори Первый советник, Сэйлори ожидает вас, — с поклоном сказал посланник.

Голари кивнул и, отрешённо смотря перед собой, вошёл в Королевский парк.

Сэйлори Оланзо, действительно, ожидал своего Первого советника в приёмной. Когда Голари вошёл, то король излишне тепло поприветствовал его, что окончательно утвердило профессора в мысли о том, что служащим Ратуши запретили рассказывать ему о событиях в Синте.

— Какие новости, лори? — поинтересовался король, указывая Голари на кресло напротив и собственноручно наливая своему советнику чай.

— Мэйлори, новости не очень утешительные. Во всяком случае, для меня, — произнёс профессор, устроившись напротив короля.

Оланзо метнул на него удивлённый взгляд, а потом вернул свою обычную маску скучающего равнодушия.

— Вот как? — осведомился он. — И что же вас удручает, профессор?

Голари откинулся на спинку кресла, чего никогда раньше не позволял себе в присутствии короля, и сказал, глубоко вдохнув:

— Меня удручает, Мэйлори, что королевские служащие так легко забывают свою присягу. Как и все люди, они подвержены сиюминутным заботам о выгоде и собственной безопасности, тогда как дело процветания Королевства требует известного самоотречения.

Король внимательно посмотрел на своего советника, ожидая продолжения, но поскольку тот молчал, уточнил:

— Вы кого-то обвиняете?

Первый советник улыбнулся:

— Нет, просто наблюдаю, Мэйлори.

Король сердито облокотился на стол, отодвинув чашку из белого морского фарфора.

— Тогда, лори Первый советник, позвольте перейти к более практическим вопросам, — произнёс он и тут же продолжил: — как вы, наверное, знаете, Синт оскорбил Защитника, а вместе с ним и всех нас. Они проявили неуважение к нашей вере, и мы не можем не отреагировать.

Голари вспомнил, как первый раз подростком побывал в Тар-Кахольском соборе, как его поразила простота и величественность здания и спокойные, неторопливые движения служащих. Вспомнил легенду о храбрых Рыцарях Защитника, прочитав которую, долго не мог уснуть, а потом заявил родителям, что хотел бы отправиться учиться в Ледяной Замок. Мама всплеснула руками, а папа нахмурился и велел готовиться к поступлению в Университет. И вот теперь он профессор и может привести несколько вариантов доказательства невозможности существования Защитника, даже участвовал в публичных дебатах с просветителями из Ледяного Замка, — надо признать, искусными мастерами риторики, — и теперь король говорит с ним об оскорблении Защитника.

— Мэйлори, если позволите высказать моё мнение, то я убеждён, что поспешные действия в этой ситуации могут быть весьма вредными, — сказал Первый советник, опустив взгляд. — Разумно было бы дождаться мнения просветителей.

Оланзо недобро прищурился: он позвал своего советника вовсе не для того, чтобы выслушивать советы, и Голари не мог этого не понимать. Значит, это был открытый бунт. Король позволил раздражению, которое всегда овладевало им при виде чопорного профессора, превратиться в гнев, скрытый до поры под водами королевского лицемерия.

— К сожалению, я не мог воспользоваться вашим мудрым советом ранее, лори Претос, — улыбнулся король, — но рад, что моё намерение совпало с вашим: я собираюсь отправить гонца в Ледяной Замок со срочным донесением и рассчитываю на скорый ответ. А пока я хотел бы, чтобы вы организовали исполнение моего распоряжения, — с этими словами Оланзо протянул собеседнику лист бумаги с королевской печатью.

Едва взглянув на лист, Голари почувствовал, как ледяные пальцы пережимают ему горло. Как пауки с острыми цепкими лапками маршируют по его спине.

— Это невозможно, — судорожно выдохнул он, держа лист двумя руками и не решаясь поднять глаза.

— Что вы сказали, лори Первый советник? Я не ослышался, вы отказываетесь выполнять распоряжение своего короля? — произнёс Оланзо с выученным у птичников угрожающим спокойствием.

Мысли крутились в голове Голари, как разноцветные стёкла в калейдоскопе. Собрать их по законам логики было сложнее, чем синхронно переводить с древнекахольского.

— Мэйлори, то, что здесь написано… то, что вы приказываете… это противоречит действующему соглашению с Синтийской Республикой, подписанному вашим отцом. Нарушение соглашения может… может привести к войне, — тихо и медленно произнёс Голари. Неожиданно для себя он почувствовал вполне оправданную злость на короля, который так легко ставит свои амбиции выше безопасности и будущего Королевства.

Решение, такое логичное и единственно правильное, сразу пришло ему в голову. Оставив свою привычку долго раздумывать перед важным шагом, профессор Претос сказал:

— Мэйлори, пользуясь правом, предоставленным Первому советнику Декларацией о Королевском Совете, я объявляю ваше решение опасным, нарушающим мирные установления, и буду вынужден вынести его на обсуждение Совета.

Оланзо смотрел на Голари со смесью ненависти и уважения. Наконец-то этот чудак-профессор решился бросить ему вызов. И хотя у него ничего не получится, но следующее заседание Королевского Совета обещает быть интересным.

— Разумеется, вы в своём праве, лори Претос, — кивнул король. — Не смею вас больше задерживать.

Остаток вечера Оланзо провёл за важными делами. Прежде всего, он составил краткое письмо Айл-просветителю Люмару и передал его гонцу на самой быстрой лошади, которая нашлась в королевских конюшнях. Затем вызвал Малума и передал ему своё распоряжение выслать из Тар-Кахола всех синтийцев. Начальник Королевских Птицеловов не стал цитировать соглашение с Синтом или давать бесполезные советы — он видел распоряжение Сэйлори как руководство к действию. К тому же начальник птичников рассчитывал на то, что новое дело отвлечёт Сэйлори от слухов о том, что за ночь все листовки о розыске Коры Лапис, расклеенные в Тар-Кахоле, были сорваны. Особенно наглые утверждали даже, что самими птичниками.

Уже поздним вечером в Тар-Кахоле начались первые выселения синтийцев. Множество из них получили письменные предписания покинуть столицу в течение трёх дней, а Шестистороннее — в течение месяца. Другие — из тех, которые ещё не успели получить документы, — сразу вывозились птичниками к Восточным воротам. Подданные Шестистороннего, чьи жёны или мужья были родом из Синта, в панике спешили занять очередь в ратушу, чтобы получить хоть какие-то разъяснения.

За несколько часов до этого студент Тар-Кахольского университета Сеттум-Ли собирал вещи, готовясь покинуть Шестистороннее. Пользуясь привилегией старшекурсника, он жил один в крохотной комнате у самой крыши Студенческого Дома. Из единственного окна открывался потрясающий вид на выложенные мозаикой стены Университета, на разноцветные дома, сверкающими потоками улиц сбегающие к низине Кахольского озера, мерцающего серебром в нежно-зелёном, в цвет флага Королевства, бархатном футляре парков и садов.

Сеттум-Ли задумался, сжимая в руках книгу по истории Шестистороннего, и его взгляд рассеянно бродил по облику ставшего таким родным за годы обучения города. Впервые за всё время в Тар-Кахоле он по-настоящему почувствовал себя чужаком: редкие насмешки уличных детей, неудачные шутки первокурсников, которых тут же осаждали товарищи, необходимость часами простаивать на ступенях ратуши, чтобы получить разрешительные документы, — всё это скорее напоминало ему, как многого достигли два народа на пути взаимопринятия и добрососедства. И вот теперь происходило что-то зловещее — одна из тех безобразных случайностей, которые порой портят самый продуманный и до мелочей выверенный план.

Возвращаясь вечером из библиотеки, погружённый в странную логику только что прочитанной книги, Сеттум-Ли, переступив порог комнаты, едва не наступил на белый конверт, лежащий неподалёку от двери — так, как если бы кто-то просунул его под дверью.

В конверте оказались пара тонких золотых монет, каждой из которых студенту хватило бы на пару месяцев безбедного существования, и записка:

«Дружеский совет: как можно скорее отправиться в Мор-Кахол и, не торгуясь, занять место на ближайшем отплывающем в Синт корабле. Здесь оставаться опасно, и будет ещё хуже.

P.S. Надеюсь, что границы не помешают вам продолжить успешное изучение законов того, что не зависит от суеты и недальновидности человеческих правителей».

Весь следующий дигет синтийцев Тар-Кахола отлавливали на улицах, в лавках, в переулках Тёмного города (что было, конечно, сложнее всего), выдавали предписания о нежелательности и отправляли в Мор-Кахол, где они ожидали отправки в Синт на попутных кораблях. Постепенно Мор-Кахол наводнился измученными синтийцами и птичниками, которые охраняли все сухопутные выезды, так что местные жители с изумлением замечали, что их город превращается в тюрьму, возмущённо перешёптывались по домам и пытались помочь несчастным. Но постепенно, когда в городе стали появляться моряки, которые в каждой таверне рассказывали, как народ Синта ополчился на Шестистороннее, как они насмехаются над верой в Защитника и отсталостью подданных Королевства, сочувствующих становилось всё меньше. Те же, кто слишком громко пытался доказать, что такие рассказы — провокация, попытка настроить жителей Шестистороннего против синтийцев, получали предписания явиться в Мор-Кахольскую ратушу по срочному делу, и птичники тут же любезно предлагали им свои услуги по сопровождению.

Впервые Голари Претос ждал встречи «Клуба любителей древнекахольской поэзии» с таким нетерпением. Едва последняя кофейная чашка в полутёмном зале звякнула о блюдце, он произнёс заготовленную фразу на древнекахольском, которую, применив известный шифр, можно было услышать как: «Я объявил вопрос о высылке синтийцев на Королевский Совет по Декларации, нужна поддержка». Долгое время все молчали — и, как обычно, сложно было понять, свидетельствует ли это молчание о том, что члены Клуба не успели ещё произвести сложные манипуляции с буквами, или они не знают, что ответить. Впрочем, ректор Мэлл — это Голари знал точно — наверняка с ходу прочитал его послание. Поэтому лёгкая улыбка, изгибающая губы ректора, очень тревожила Первого советника. Но первым заговорил профессор истории Тенс — сухопарый неприметный человек, похожий на цаплю. За всё время службы в Университете Голари ни разу не слышал ни одной истории, в которой был бы замешан этот человек. «Он напоминает островные страны, о которых почти никогда не сообщают в газетах, и это скорее свидетельствует в их пользу», — отмечал про себя Голари.

Изящно выстраивая строки древнекахольской элегии, Тенс сообщил следующее: «Хорошее время и хорошее дело показать, каков король». Голари обрадовался, услышав неожиданное одобрение. Если удастся наложить вето на явно незаконное решение о высылке синтийцев, не будет повода начинать войну, а если Оланзо всё же доведёт до этого, то Совет будет готов к отмене и к отстранению Оланзо от управления.

Мэлл кивнул, продолжая улыбаться, и произнёс прекрасный сонет: пока говорил Тенс, у ректора было время поработать над формой. «Да, сейчас подходящий момент требовать временного приостановления полномочий короля по Декларации. Совет может пойти на это».

От тревоги и возмущения Голари не смог быстро сложить строки ответа на древнекахольском. Несколько раз глубоко вздохнув, он усилием воли заставил свой разум сосредоточиться только на шифре. «Большой риск, отмена полномочий может быть отклонена, сейчас главное — отменить высылку и не допустить войны», — прочли члены клуба за тонкой вязью древнекахольской баллады о бедном рыцаре.

— Дорогие коллеги, я предлагаю проголосовать, что — баллада или сонет — является, по вашему мнению, наиболее аутентичной формой древнекахольского языка в его мор-кахольском наречии, — произнёс Мэлл, откидываясь на спинку своего ректорского кресла.

Этого и следовало ожидать. Голари в отчаянии огляделся: у него, второго лица Королевства, в этом тесном кругу было мало сторонников. «Они воспринимают меня как инструмент, удобный инструмент для продвижение своих идей. Моё мнение их мало интересует. Как и судьба синтийцев — в случае, если не удастся добиться ограничения полномочий короля», — подумал Голари. И в подтверждение его мыслей пять из шести рук поднялись «за сонет». Профессор опустил глаза в чашку, на дне которой ещё оставалось немного кофе. «Что ж, по крайней мере, теперь можно сосредоточиться на древнекахольской поэзии», — подумал он.

7.2 Realiora

7.2.1 Lux in tenebris[47]

Как только Унимо, преодолев страх, решился открыть зажмуренные глаза, чувство падения сменилось ощущением полёта. И тут же колючая, стремительная и опасная темнота набросилась на него, заставив снова прикрыть глаза. Хорошо, что тело было куда более мудрым во всём, что касалось выживания: руки Унимо крепко сжали блестящие тёмные перья, не давая ему сорваться в бушующее море, ещё до того как он успел понять, что летит в ночном штормовом небе, прижавшись к спине большой чёрной птицы. Широкие крылья едва заметными движениями настраивались на взметающие морскую воду потоки воздуха, легко скользя по его невидимым крутым горам, обрывам и перевалам, как способны только крылья океанских буревестников.

От бьющего в лицо дождевого ветра было тяжело дышать, но через некоторое время Унимо привык и смог даже оглядеться между судорожными глотками воздуха: за спиной сиял маяк, и его яркий, пронзительный луч не заслоняли и нависшие над морем серые тучи, скрывающие саму темноту. Птица уносила Унимо всё дальше от маяка — в сторону открытого моря, к Чёрным скалам.

Мысли Нимо были на удивление ясными, являлись как будто продолжением мира вокруг, при этом и видимая картина отличалась поразительной для таких условий чёткостью. Прижимаясь к птице, можно было разглядеть капли дождя или морской воды, странно застывшие на слитых в единую поверхность перьях, а вытянув шею и осторожно посмотрев вниз — увидеть белую пену бурунов на границах стремительных волновых фронтов. Как будто Унимо смотрел на бурю через стекло, находясь при этом в самом её сердце.

Мысли о том, как и зачем он вдруг оказался в небе на спине огромной птицы, если совсем недавно был на маяке с Форином, казались далёкими и несущественными, поэтому обрывались, словно прогнившие плетения старой рыбацкой сети. В какой-то момент Унимо почувствовал даже восторг от невозможности и великолепия происходящего: редко кто из людей, наблюдая за птицами, вольно парящими в небе, хоть раз не мечтал оказаться на их месте — но все попытки нарушить притяжение земли только убеждали людей в том, что их предназначение — ходить по лугам и полям, прятаться в лесах, даже взбираться в горы и перемещаться по водам, преодолевая риски и трудности, а если когда-нибудь люди и научатся летать (думал как-то Унимо, наблюдая за весенними ласточками над крышами старого Тар-Кахола) — они никогда всё-таки не смогут чувствовать то же, что птицы, для которых мир состоит из неба и украшающей его тонкой полоски земли.

В какой-то момент птица повернула влево и описала широкий круг — так, что Унимо смог увидеть свет маяка, не поворачивая головы, затем чуть снизилась, как будто двигаясь по спирали. На одном из таких витков Нимо стал вглядываться в море внизу, и от того, что он увидел, в его солнечном сплетении как будто обрушили ледяную лавину, и от неожиданности он отпустил руки, так что только благодаря умелой балансировке птицы не соскользнул с её чёрной спины в огромный водоворот, который готов был вот-вот поглотить тонущую бригантину: её фок-мачта скрывалась под водой, показываясь лишь на несколько мгновений и снова погружаясь в пенную неодолимую глубину. Унимо смотрел и смотрел, не в силах оторваться, да и птица, как будто специально, описывала всё меньшие по диаметру круги прямо над местом кораблекрушения. Нимо видел тонущий корабль, почти скрытый под водой, очень хорошо: косые паруса на гроте, порванный бурей такелаж, болтающийся на поверхности, чтобы через минуту-другую быть утянутым на дно, обломки рангоута, бесполезные нелепые пузыри парусов — всё, что было когда-то великолепно слаженным механизмом покорения морской стихии, представляло теперь груду никчёмного хлама.

Унимо не раз видел такие бригантины в порту Мор-Кахола: в Шестистороннем их часто использовали для перевозки пассажиров и почты из столицы в Морскую и Островную стороны, — и всегда его поражали изящество, лёгкость и продуманное совершенство этих кораблей. И вот теперь бригантина шла ко дну, и ничто не могло этому помешать. Причина такой судьбы была совсем рядом: в паре кабельтовых от места гибельного водоворота хищно обнажали клыки Чёрные скалы, то и дело коварно скрываемые высокими волнами. «Они разбились о Чёрные скалы, не заметили их в темноте, потому что погас маяк», — думал Унимо, и мысли его набирали скорость, как несущееся с горы колесо. «Сколько людей погибло по моей вине!» — прозвучало в его голове, когда колесо ударилось о камень на дороге и разлетелось на мелкие щепки. В то же мгновение Унимо увидел лица людей с бригантины, погибающих в бушующем море. Те из них, кого не затянула огромная воронка опустившегося на дно корабельного остова, барахтались на волнах, цеплялись за деревянные обломки и беззвучно кричали что-то, пока очередная волна не заливала их с головой. Словно обладая способностью собственным зрением приближать предметы, но не управляя ей, Унимо видел то синие руки утопленников — в тот момент, когда они, сдаваясь, безвольно выпускали обломок рея, — то обезумевшие глаза женщины, которая озиралась, видимо, в тщетной попытке отыскать своего ребёнка, то гримасу гнева бородатого старика, который тряс кулаком, по-детски грозя бесстрастному небу, — то вдруг взгляд Унимо охватывал всю картину бедствия в целом, как поле битвы после сокрушительного поражения.

За ужасом от произошедшей катастрофы мелькнула, как белая чайка в свете маяка, мысль о том, что можно попытаться спасти хотя бы пару человек — казалось, огромная птица без труда могла бы поднять их. Но как можно было сделать это, если птицу, очевидно, влекла своя сила, далёкая от сочувствия трагедии выброшенных в штормовое море людей? Осознавая нелепость своих действий, Унимо всё же наклонился ближе к голове птицы и зашептал:

— Пожалуйста, давай спасём хоть кого-то, ты ведь можешь, спустись вниз, на волны, ну пожалуйста!

Птица вскрикнула, — как показалось Унимо, сердито — и продолжала летать кругами над местом кораблекрушения, пока надежды на спасение немногих оставшихся на плаву стремительно таяли, а затем вдруг резко развернулась и полетела в сторону маяка, скользя по дорогам воздушных потоков.

Унимо не помнил, как оказался на холодном каменном полу маяка, но слишком хорошо запомнил мгновение перед тем, как открыл глаза: ему хотелось, чтобы больше никогда не пришлось этого делать. На галерее маяка ярко горели лампы, и буря, бушевавшая за стенами, казалось далёкой и ненастоящей. Смотритель сидел на подоконнике в наброшенном на плечи мокром рыбацком плаще, и лицо его не выражало никаких чувств.

— Там… корабль… может быть, можно их спасти… надо попытаться, — с трудом проговорил Унимо, приподнимаясь с пола и держась руками за стену.

— Ты сам знаешь, что это бесполезно, — сердито сказал Форин. — Отвратительно и неразумно делать что-то только для того, чтобы оправдать самого себя.

Не в силах больше говорить, Унимо заплакал, спрятав голову в руках. Весь мир обрушился на него, не оставляя ни глотка воздуха — потому что такие, как он, не должны дышать. Лампы стали как будто более тусклыми, а темнота из углов словно обрела форму и протянула свои чёрные руки к шее Унимо, который и не думал сопротивляться.

Вдруг все лампы маяка ярко вспыхнули разом, а перед глазами Нимо увидел недовольное лицо Смотрителя.

— Что ты задумал? Я хочу, чтобы ты немедленно прекратил, — раздражённо произнёс Форин.

— Но ведь я… я убил всех этих людей. Я не могу жить, — всхлипывая, ответил Унимо.

Лицо Смотрителя мгновенно стало серьёзным и обеспокоенным. Шторм начинал стихать, и сквозь обрывки облаков показывалась ярко-жёлтая луна, вступая в соревнование с ровным светом маяка за господство на небе.

— Глупости. Конечно, можешь, — сказал Форин. — Я хотел показать тебе, что для меня важно, чтобы маяк горел каждую ночь. Но поскольку тебе это пока трудно понять, пришлось показать, что могло бы быть, если бы здесь ходили корабли.

Унимо поднял заплаканное лицо.

— Могло бы быть? — медленно переспросил он, чувствуя, что его мысли снова переплетаются, путаются и обрываются, как старые нитки.

Но Смотритель всегда был очень точен со словами. Поэтому «могло бы» означало только «могло бы».

— Ты слышал, — произнёс Форин, отворачиваясь и смотря в окно.

— То есть… ничего этого — погибшего корабля, тонущих людей — на самом деле не было? — спросил Унимо.

Смотритель повернулся к нему, с выражением досады на лице, и раздражённо произнёс:

— Я показал тебе то, что могло бы быть, в то время как погас маяк, если бы здесь проходили корабли.

Ум-Тенебри чувствовал себя преданным, обманутым, маленьким и беспомощным — и в то же время неведомый ранее гнев наполнил его мысли.

— Но это чудовищно жестоко! — воскликнул Унимо. — Ведь я подумал, что всё это на самом деле, что по моей вине эти люди погибли! Как вы могли так поступить! Я не заслужил такого! Мне говорили, что вы великий человек — может, это и так, но теперь я вижу, что вы такой же, как они все, как капитан Просперо, как Флейтист, ничем не лучше…

Форин соскользнул с подоконника и теперь стоял напротив Унимо, с любопытством разглядывая мальчишку своими тяжёлыми мертвенно-неподвижными глазами. Мало кто мог выдержать этот взгляд, но Унимо решил не сдаваться, даже когда в его голове что-то задрожало от напряжения, как стекло, которое вот-вот разобьётся. Внезапно всё закончилось: Форин отвёл взгляд и криво улыбнулся, как будто признавая бессмысленность этой неравной дуэли.

— Ладно, раз уж ты настолько хорош, что можешь кричать на меня в реальнейшем, то я немного поговорю с тобой, — с усмешкой сказал Смотритель. — Здесь между «могло бы быть» и «было» нет разницы. Как и в реальном, впрочем, но люди предпочитают этого не замечать. Если бы здесь проходил корабль, твоя небрежность могла бы его погубить — только это я и хотел сказать. И в этом нет ни капли неправды. Потому что в реальнейшем ложь невозможна. Но признаю, что, действуя под влиянием гнева, я действительно хотел, чтобы ты страдал, думая, что стал причиной гибели этих людей. И я не буду удивлён, если ты решишь, что не можешь позволить так с собой обращаться, и уйдёшь с маяка навсегда.

Унимо ничего не ответил, только нащупал за спиной каменную стену и осторожно опустился по ней на пол. Он слышал, как вскрикивают за стенами галереи чайки, и ночной полёт над Чёрными скалами, казалось, был уже давным-давно. Море умиротворяюще шумело за стеной, убаюкивая, успокаивая.

Сквозь полуприкрытые глаза Унимо видел, как Смотритель проверяет лампы, как протирает линзу, садится на табурет, согнувшись, как обычно, и его долговязая фигура в тёмных одеждах, действительно, была похожа на странную, выброшенную порывом ветра на скалы, морскую птицу. Это мгновение длилось и длилось, казалось, что уже должен был наступил рассвет, но небеса за окнами галереи маяка всё ещё оставались тёмными.

— Я больше не буду засыпать, когда горят лампы маяка, — пообещал Унимо.

Форин приподнял голову и рассеянно кивнул:

— Хорошо. «Постараюсь не засыпать», в реальнейшем лучше говорить так.

В его голосе совсем не было гнева или раздражения, что ещё дальше отодвигало в прошлое полёт над Чёрными скалами.

— Форин, где мы? — тихо спросил Нимо.

Смотритель залил ещё немного масла в лампы — его движения казались медленными, как под водой, — и сказал:

— Я бы назвал это миром без представлений других о том, как он должен выглядеть.

Унимо очень старался понять, но смысл сказанного ускользал от него, как серебристые хвосты речных рыб, легко исчезающие в иле. Сознание становилось вязким, кисельным, но то, что он хотел знать, манило блесной и не давало ему замолкнуть.

— Это мир, в котором есть магия, да?

Смотритель вздохнул и на пару секунд прикрыл глаза.

— Да, что-то вроде того.

В то же мгновение в ушах Унимо застучало — ему показалось, что буря разыгралась с новой силой. Было сложно дышать, как будто кто-то с каждым вздохом всё больше вдавливал рёбра в податливые лёгкие, глаза слепило, хотя яркого света не было.

Тяжело дыша, Нимо в панике огляделся: ничего не поменялось, он по-прежнему был на маяке. Но его охватил безумный, непонятный всепоглощающий страх. Отчего-то он вспомнил один вечер в детстве, когда отец рассказывал ему о бесконечности Вселенной. И тогда маленький Нимо спросил: «Но ведь всё когда-то кончается, верно? Тогда как Вселенная может быть бесконечной? Если люди есть и на других звёздах, как ты говоришь, они все тоже умрут, рано или поздно. И что тогда?» Отец стал говорить о том, что бесконечность есть в каждом мгновении и это можно сравнить с тем, что было до нашего рождения и будет после нашей смерти, — всё то, что можно сказать на это не по годам развитому, но всё-таки ребёнку. Унимо впервые тогда почувствовал, что отец чего-то и сам не знает. И боится, но гонит этот страх от себя, как и каждый, кто когда-то родился. «Ты понял?» — спросил тогда отец, и Нимо кивнул, хотя он прослушал половину того, что ему говорили, представляя, как люди на разных звёздах — такие, как подданные Шестистороннего, или совсем другие, рождаются и умирают, рождаются и умирают, но рано или поздно заканчиваются — и наступает ничего. То, из чего ничего не появляется. Конец всему. Там, где заканчиваются мысли и мечты. Там, где нет ничего важного.

Той далёкой ночью Унимо не смог заснуть, но не стал, как обычно, звать маму. Он просто лежал и наблюдал, как слёзы катятся по его щёкам, инородные и страшные на застывшем детском лице.

С удивлением Нимо заметил, что слёзы действительно катятся по его лицу — уже который раз за вечер. «Это просто детские страхи, — думал он. — Довольно глупо так вести себя, всё это не на самом деле!» Но мысли никак не хотели успокаиваться, тянули его в самые грустные воспоминания, как утопленника — сапоги. Его обычные, ничем не примечательные детские страхи были достаточно глубоки, чтобы утопить его. Не было сил выплывать, силы нужны были, чтобы дышать под водой…

— Вот это реальнейшее. Нравится? Я просто убрал из твоего мира своё желание того, чтобы ты успокоился, — раздался откуда-то сверху, — видимо, оттуда, где ходят корабли, не зная, что на дне лежат их погибшие собратья, — голос Смотрителя.

— Лучше уж так, — упрямо сказал Унимо, хотя его голос звучал на редкость жалко, а в груди по-прежнему всё болело. — Научите меня жить здесь. Пожалуйста.

Форин хмыкнул, вытащил мальчишку из какой-то тёмной мутной лужи, в которой тот решил себя утопить, и усадил на табурет.

— Сейчас ты не можешь нормально думать — ну, знаешь, взвешивать все за и против. Как это обычно делают. Так что давай поговорим завтра, когда ты отдохнёшь, — сказал Смотритель и добавил, экономно предупреждая попытку возражения: — Я хочу, чтобы ты выспался и подумал о своём решении, когда в голове у тебя прояснится.

Унимо кивнул. Слова возражения застряли у него в голове, губы не слушались. Он подумал, что, действительно, самое время поспать — тем более что за высокими окнами галереи уже занимался пурпурный морской рассвет — прекрасный, очищенный страданием перенесённой ночной бури.

Ум-Тенебри встал и осторожно, держась за скользкие от утренней росы камни стены, пошёл к выходу. Но у самой лестницы он обернулся и спросил:

— А это очень сложно, превращаться в такую птицу?

Смотритель покачал головой, но его бледные губы, напоминающие тонкую серую бумагу осиных гнёзд, с тихим шелестом растянулись в почти настоящую улыбку.

Унимо плохо помнил, как заснул — но проспал без снов до вечера следующего дня, а после пробуждения чувствовал себя ужасно. Хуже всего была голова, которая, казалось, от любого звука или движения кусалась, словно загнанная в нору лиса.

Нимо с трудом вышел из комнаты приготовить себе чай — надо ведь было с чего-то начинать жить. Трикс был в очередной «депрессии» и не отвечал ни на один жест, сидел неподвижно, мрачно уставившись на гаснущего в ладонях моря светлячка дня. Не имея никаких сил, чтобы пытаться разговорить мрачного немого (хотя обычно, когда это наконец удавалось, Трикс немного выныривал из той осязаемой темноты, в которую, казалось, был погружён в такие периоды), Унимо стал просто ждать Смотрителя, чтобы сказать ему о своём решении. То есть, конечно, не просто ждать, а очень волноваться.

«Я подумал», — сказал Ум-Тенебри, как только Форин спустился с галереи маяка и зашёл в гостиную со своим обычным отсутствующим видом. Смотритель молча остановил взгляд на Унимо, словно едва узнавая его. «И я хочу стать вашим учеником в реальнейшем», — произнёс Нимо, стараясь, чтобы его голос звучал с той уверенностью, которую он, на самом деле, не испытывал. Форин только кивнул.

И уже вечером впервые отправился в реальнейшее вместе со своим учеником.

— Мне придётся рассказать тебе правила, — произнёс Смотритель, как всегда, с аккуратной точностью зажигая лампы на маяке, одну за одной, — соблюдение которых обеспечит тебе большую вероятность безопасности, чем несоблюдение.

Унимо серьёзно кивнул. Теперь, когда он стал настоящим учеником Форина, всё, что говорил Смотритель, приобретало особое значение.

— Прежде всего, в реальнейшем слова значат больше, чем в реальном. Так что не трать их без необходимости и тщательно подбирай. Слова могут изменить то, что вокруг. Хотя для этого нужна большая сила, которой у тебя пока нет. Совсем нельзя говорить неправду в реальнейшем. Хуже будет всем и всему, но, в первую очередь, тебе. И таким образом, который ты даже не сможешь представить. Если не уверен, лучше молчи. Впрочем, если не сомневаешься — тоже. Пока ты со мной, тебе ничего не угрожает. Если будешь один — делай так, как считаешь нужным, и всё время помни о том, кто ты и что для тебя важно, чтобы не потеряться. В остальном разберёшься сам. Да, реальнейшее непредсказуемо, поэтому я не могу гарантировать тебе, что ты вернёшься. Учти это, пока не поздно. Есть вопросы? — Смотритель говорил с трудом, как обычно, когда приходилось что-то объяснять и вообще много говорить. Так что Унимо хотел даже удержаться от вопросов — но не смог.

— Да! Как идёт время в реальнейшем? Все ли люди могут туда попасть? Можно превратиться в любое животное? Почему люди не живут всё время в реальнейшем? Можно ли там умереть?..

Форин недовольно нахмурился и запротестовал:

— Стоп-стоп, слишком много. Придётся решить так: каждый день ты можешь задать не больше трёх вопросов.

— Но почему… — начал было Нимо, и тут же прикусил язык.

— «Но почему» что? — вкрадчиво поинтересовался Смотритель.

— Ммм… ничего, учитель. Я подумаю над вопросами, — улыбнулся Нимо.

Форин кивнул, и Унимо взял Смотрителя за протянутую руку, уже зная, что последует: темнота, ощущение падения, несколько раз придётся открывать глаза, чтобы оказаться там, где ты ни в чём не уверен.

Вокруг была та же галерея маяка: мягко сияли лампы, воздух, наполненный морской влагой, нежно обнимал всех живых существ редким на море лёгким тёплым ветром, первые звёзды зажигались небесными смотрителями.

— Не обольщайся, это не твоё реальнейшее — это я хочу, чтобы ты немного привык, — послышался насмешливый голос Форина. Ничуть не изменившись внешне, в реальнейшем он выглядел совсем по-другому. Наверное, сила, которой Смотритель обладал здесь, отражалась в его глазах, движениях, в его словах и в его молчании — или в глазах того, кто на него смотрел.

Унимо притих и восхищённо оглядывался вокруг: впервые он находился в этом странном мире по собственной воле. Это было так волшебно, что дух захватывало.

— А мы не можем взять с собой Трикса? — вдруг спросил Нимо, не жалея, что потратил один из трёх драгоценных вопросов. Он подумал, что немой мог бы почувствовать себя лучше здесь. А может, он и не был бы немым в реальнейшем — кто знает?

Форин посмотрел на своего ученика внимательно и сказал:

— Трикс не может быть здесь, потому что он не настоящий, — и, не обращая внимания на округлившиеся от ужаса глаза своего ученика, продолжил: — Трикса выдумал мой учитель, чтобы объяснить мне, что чувствуют люди в тех или иных ситуациях. А потом, когда я научился, мне показалось удобным иметь возможность отделить самые отвлекающие состояния и передать их кому-то другому.

Признание Смотрителя мгновенно выбило Унимо из того состояния умиротворения, в котором он оказался не по своей воле. Вся история знакомства и — как ему казалось — дружбы со странным немым обитателем маяка пронеслась в голове Ум-Тенебри. Он не мог поверить, что Трикс был ненастоящим. Но то, что в реальнейшем нельзя говорить неправду, Нимо тоже запомнил очень хорошо. Да и зачем Смотрителю было выдумывать такое? Постепенно мелкие детали поведения Трикса, преподносимые памятью, складывались в картину — подтверждение слов Форина. Было так горько, как будто Унимо потерял близкого человека. Никак не удавалось принять в качестве действующего образа Трикса — вместилище человеческих чувств Смотрителя. Но, видимо, так оно и было.

— Но это ужасно, — сказал Унимо.

— Почему? — без любопытства поинтересовался Форин, как обычно, усевшись на окно галереи, так что его силуэт казался гравюрой в старой чёрно-белой книге.

— Может быть, Трикс уже не только наглядное пособие. Может, он и сам научился чувствовать, но скрывает это от вас.

Нимо сам понимал, как по-детски звучат его слова, но ему было горько терять друга. Потому что теперь он не сможет относиться к немому как прежде — даже если ничего не поменяется в поведении Трикса. Как просто оказалось лишить человека личности, просто лишив его своей веры в то, что он настоящий.

— Не исключено, — с пугающим равнодушием пожал плечами Форин. — У меня никогда не возникало желания оживить его — возможно, у тебя получится. Если для тебя это действительно важно, а не просто заученное многими людьми желание в любой ситуации казаться хорошим.

Два оставшихся вопроса Унимо потратил на то, чтобы узнать, что выбраться из реальнейшего сам он не сможет до тех пор, пока будет хотеть выбраться, а время — такое же измерение несуществующего, придуманное для удобства, как и в реальном.

А потом он оказался в лесу.

Точнее, в предгорьях Лесной стороны: Унимо узнал их по папоротниково-зелёному, наполненному светом подлеску и ярким сочным каплям горных цветов, спрятанным под раскидистыми нижними ветвями деревьев. Возможно, это было то самое место, где он жил с родителями несколько лет.

Нимо огляделся и пошёл по едва заметной в траве лесной тропе. Солнце — то, что пробивалось сквозь зелёное стекло буков и ясеней, — светило как раз так, как нужно, чтобы не замечать, какая погода: не было ни холодно, ни жарко, ни сумрачно, ни слишком ярко. Унимо просто шёл по лесу и, если бы не назойливые мысли о том, что всё слишком уж спокойно, мог бы просто наслаждаться прогулкой. Но он шёл и шёл, и тенистая лесная тропа была всё так же безоблачна.

Несмотря на то, что было не очень жарко, вскоре Унимо почувствовал жажду. И только он успел подумать, что хорошо было бы найти воду, как дорогу ему перегородил прозрачный ручей, весело сверкавший по гладким разноцветным камням. Нимо наклонился, чтобы зачерпнуть воды, и застыл, уставившись на своё отражение. Ему никогда особенно не нравилось то, как он выглядел: тонкие невыразительные черты лица, острый подбородок, немаленький вздёрнутый нос — и жалкое, беспомощное выражение непропорционально больших глаз. Разумеется, Нимо старался скрывать от самого себя своё недостойное недовольство и, тем более, ни за что никому бы не признался в этом, но иногда, тоскливо зависнув взглядом в зеркале, он ловил себя на невесёлых мыслях и тут же сердился на собственную глупость. Однако теперь, увидев в ручье своё отражение, Унимо поразился тому, что человек, выглядывающий из воды, вызывает в нём симпатию. «Видно, что это смелый, решительный, неглупый и в меру упрямый юноша», — услышал Нимо чей-то чужой голос у себя в голове. Произошедшее так поразило его, что он не сразу вспомнил, зачем наклонялся к ручью. Вспомнив, напился воды, которая оказалась чистой и свежей, как роса в начале лета, и сел отдохнуть под деревом — высоким раскидистым буком.

Отдохнув, Унимо почувствовал, как желудок у него сводит от лёгкого голода. Он не успел даже подумать о том, что делать и куда направиться дальше, как вдруг на тропе, с которой только что сошёл, увидел девочку лет тринадцати, с большой корзиной в руках. Заметив Унимо, она, ничуть не смутившись, подошла к нему и, поставив свою ношу на камень, сказала:

— Привет! Ты ведь идёшь вперёд, через лес, так?

Ум-Тенебри кивнул, от неожиданности не сообразив, что ответить.

— Вот и отлично! Тогда ты поможешь мне донести эту корзину, а я дам тебе большой пирог с ягодами. Идёт? — продолжала бойкая незнакомка.

Унимо снова кивнул, и тут же у него в руке оказался большой кусок пирога, восхитительно пахнущего подрумяненным тестом и кисловатыми лесными ягодами. Поблагодарив, Нимо съел пирог, разделив его пополам с девочкой, а потом они напились воды из ручья, умылись и продолжили путь вместе. Унимо нёс корзину, которая оказалась совсем не тяжёлой, по дороге они весело болтали. Шли довольно долго, но лес вокруг только сгущался.

— А где деревня, в которую ты идёшь? — спросил Унимо.

Ему нравилось идти вместе с попутчицей, но он был бы не против уже дойти до деревни и сердечно попрощаться с ней. Становилось немного скучно слушать её истории о жителях деревни, которых Унимо, возможно, никогда в жизни не увидит.

— Ну вот мы и пришли. Спасибо за помощь! — сказала она, внезапно остановившись посреди леса.

— Пришли? Ты живёшь в лесу? — удивился Нимо.

— Ну да, вон там наши дома, — сказала девочка, указывая куда-то наверх, в кроны деревьев.

Только тогда Унимо увидел, что на ветках деревьев крепились странные конструкции, напоминающие небольшие хижины на деревянных площадках. Вдоль стволов деревьев висели едва заметные лестницы из зеленоватых верёвок.

Не успел Унимо опустить голову, как вдруг на тропу прямо перед ним и девочкой из кустов выпрыгнул волк. Шерсть его была вздыблена, когти на лапах выпущены, в оскале можно было разглядеть все клыки до одного.

Девочка вскрикнула и прижалась к своему спутнику, дрожа. Унимо вышел вперёд и посмотрел в глаза волку. Он не знал, что делать, но нужно было во что бы то ни стало спасать девочку. Заглянув в глаза волку, Нимо вдруг почувствовал, что голова его кружится, а сознание слегка размывается. Затем он услышал хриплое дыхание и резкие слова, напоминающие собачий лай: «Волчата… охотники… вы хотите убить их… я не позволю… сначала… меня». Унимо с удивлением слышал в своей голове этот хриплый голос и, всё ещё неотрывно смотря в глаза волку (точнее, теперь он откуда-то знал, что это волчица), попытался успокоиться и мысленно произнёс: «Мы не тронем волчат. Мы не охотники, мы сами дети. Мы просто шли домой».

Неожиданно оскал на морде волчицы сменился испуганным выражением, и она стремительно исчезла в кустах.

Девочка бросилась обнимать Нимо.

— Ты настоящий герой, ты спас меня! Пойдём к нам, пойдём к отцу, он наградит тебя! — выкрикивала она.

Унимо с трудом выбрался из её объятий и пробормотал что-то вроде: «Ничего такого. Мне пора, я тороплюсь. Тороплюсь к морю».

Девочка немного успокоилась и кивнула с пониманием.

— Ну тогда возьми хотя бы это, — сказала она, протягивая ему огромный пирог.

Унимо взял подарок с благодарностью, тем более что таких вкусных пирогов он не ел с тех пор, как покинул дом Тэлли.

Несколько раз оглянувшись на странное поселение в кронах деревьев, он пошёл вперёд, совсем не представляя, куда заведёт его лесная тропа. Но то, что ветви подлеска вдруг расступились, а за ними оказалось настоящее синее море, было уже почти не удивительно. Мысли о том, откуда взялось море посреди леса, перестали занимать Унимо, как только, сбежав с пригорка прямо на песчаный берег, он увидел стоящий неподалёку фрегат со светло-синими парусами и чёрным флагом на главной мачте. Именно такой корабль снился Нимо в самых лучших снах, от которых просыпаешься с чувством неутолимого разочарования от того, что это был всего лишь сон. Впрочем, сны всегда давали Унимо надежду — ведь заранее не знаешь, что можешь увидеть в следующий раз. Именно поэтому он никогда не капризничал, как другие дети, отправляясь спать. Сны были желанной непредсказуемой игрой, в которой можно было вытянуть из шляпы драгоценный волшебный образ или пугающе реалистичный кошмар.

В мечтах Унимо корабль с синими парусами, не приписанный ни к какому порту, шёл попутным ветром исследовать границы океана. Бывало, что он попадал в шторм, но неизменно продолжал свой путь. И команда на паруснике подобралась необычная: никто не приказывал никому, каждый просто делал то, что нужно.

Выбежав на берег, к самой кромке воды, Унимо, конечно, увидел, что за ним уже спустили шлюпку с фрегата и кто-то приветливо машет ему рукой, а потом садится на вёсла и гребёт в сторону суши.

Приветливый моряк возраста чуть старше Нимо, с выгоревшими на солнце волосами и лучистым взглядом, обнял его, как старого друга. А потом их уже качало в шлюпке на волнах, щедро раскрашенных серебристыми бликами.

Фрегат был невозможно красив — так, что даже на фоне моря, этого эталона прекрасного, смотрелся великолепно. Не маленький и не большой, лёгкий и прочный на вид, с тремя устремлёнными к звёздам мачтами и ясно-синими, как небо июля, парусами.

Как только шлюпку подняли на борт, фрегат расправил паруса и пошёл фордевинд в открытое море. На палубе было человек двадцать, и все они работали слаженно, не было слышно даже обычных для парусных кораблей громких команд.

Унимо смотрел на моряков, и ему казалось, что он уже не раз видел их: хмурые, равнодушные и весёлые лица на корабле как будто были ему знакомы. Но он не мог сказать точно, где их встречал. Словно ему дали посмотреть чьё-то чужое детство, чьи-то чужие воспоминания.

— Мы рады, что ты с нами, — сказала девочка с оранжевыми волосами, напоминающими тигровую лилию, ловко закладывая гитовы грот-марселя.

— Конечно, так здорово, что нам по пути! — добавил тот моряк, который был в шлюпке.

Нимо как раз собирался спросить, куда они собираются идти, но вовремя прикусил язык. Сообразив, что это ведь неважно, когда вокруг вечно изменчивое море, ласковый ветер и паруса, и люди, кажется, не самые плохие.

Люди, действительно, подобрались замечательные: за несколько дней путешествия Унимо смог в полной мере оценить это. Они все были нездешние — как будто с какой-то далёкой звезды, — хотя внешне ничем не отличались от обычных юношей и девушек Шестистороннего. Наполненные какой-то солнечной энергией, даже когда они были в плохом настроении, что случалось часто. Среди них было спокойно и просто: если ты хотел побыть один, то все чувствовали это и не подходили с разговорами, но если тебе захотелось поговорить о том, в каком месяце самые красивые звёзды, бывают ли чёрные чайки или почему в самом начале лета иногда вдруг становится грустно — то тут же можно было оказаться в компании тех, кто тебя понимает.

Унимо всегда думал, что так не бывает. Что если ты хочешь быть частью компании — ты должен платить частью себя. Поэтому в детстве он мало играл со сверстниками, вызывая сочувствие мамы и равнодушное «не вижу в этом ничего страшного» отца. Лучше уж посидеть дома и помечтать или почитать книгу. Но всё-таки с некоторыми людьми Нимо проводил время по собственной воле: например, с Майти и его семьёй он общался постоянно, хотя и уставал от непрерывного движения, криков и суеты в их доме. Но друзья есть друзья.

И вот теперь Нимо наслаждался небывалым ощущением того, что с людьми может быть хорошо. Это было невероятно — настолько, что два дигета он даже не вспоминал о том, как всё начиналось. Примерно два дигета, потому что он не утруждал себя подсчётом времени. Просто любовался рассветами и закатами, звёздами, волнами, ветром.

Но постепенно приступы мучительной задумчивости стали нападать на него всё чаще, и в один из дней он попросил высадить его на ближайшем острове. Никто не стал возражать, никто даже не удивился, когда на горизонте появился одинокий остров, как будто специально вынырнувший из глубины: вокруг не было ни скал, ни островов поменьше, как обычно бывает.

Команда синепарусного фрегата молча высадила Унимо на острове и, помахав ему на прощанье, отправилась подальше от берега.

Оставшись один, Нимо сел на песок, рассматривая перламутровые раковины, кое-где покрытые чёрной облезающей плёнкой. Шум волн создавал особую тишину, которую не так легко было нарушить.

Унимо думал, наконец, о том, почему он здесь оказался, пытаясь пробиться сквозь неопровержимость реальности острова, моря, песка, раковин, припекающего солнца. «Я оказался здесь не просто так, а потому, что Форин решил мне что-то показать. Я должен что-то понять здесь, только вот что», — думал Нимо, наблюдая за маленьким прозрачным крабом, осторожно подбирающимся к странной живой скале. В задумчивость он протянул руку — захотелось, чтобы краб забрался по ней. И когда тот действительно, перебирая своими длинными розовыми ножками с налипшим песком, стал забираться выше по бледной руке с закатанным рукавом матросской рубашки, Нимо дёрнулся, едва не стряхнув перепуганное животное. «Вот оно что! Здесь всё происходит так, как я хочу. Мир словно подстраивается под меня. Но это ничего мне не даёт. Я ничем не отличаюсь от ребёнка, которому по первому требованию выдают конфету, а он и доволен, и думает, что так будет всегда».

Нимо ещё долго сидел на острове один, долго-долго, пока мир вокруг не стал распадаться. Когда исчез остров, Унимо упал в воду и, почти не сопротивляясь, пошёл ко дну, точно зная, что ни один корабль здесь не пройдёт и спасения ему ждать неоткуда, поэтому держаться на поверхности было бесполезно.

Спасение оказалось не очень приятным: Нимо лежал на твёрдом каменном полу и чувствовал ужасную боль в груди при каждом вздохе. Убедившись, что зрачки утопленника сузились, а кожа из зеленовато-белой превратилась в просто белую, Форин сел рядом, опираясь на стену. Несмотря на боль, Унимо улыбался, изучая уже привычный потолок галереи.

— Я угадал, правда? — спросил он.

— Ты уже потратил все свои вопросы, — раздражённо отозвался Смотритель, протягивая ему тёплый сладкий чай, полагающийся спасённому.

Нимо подумал, что на этот раз, хоть он едва не утонул, у него всё получилось.

7.2.2 Manae ifinitae sunt species[48]

Как только Тэлли осталась одна и шаги её проводника Верлина стихли в коридоре ночного Дома Радости, она почувствовала непреодолимое желание выйти в сад подышать тёмным весенним воздухом в одиночестве. Точнее, конечно, не в одиночестве: Тэлли почти не удивилась, когда, пройдя по тропинке на залитую лунным светом поляну с деревянными скамейками, увидела Грави Эгрото. С обречённым вздохом она подошла и села рядом.

— Вы добились-таки своего, — проворчала она с несвойственной резкостью, — я пришла снова.

Врачеватель невозмутимо кивнул.

— Тут отличное место, чтобы встречать рассвет: можно заметить, как первый розовый луч скользит по чёрному озеру. Я тут часто сижу, когда не спится.

Тэлли огляделась: действительно, огромное зеркало Кахольского озера хорошо просматривалось даже сквозь ветви цветущих вишен, запах которых наполнял темноту сада кисло-сладкими свежими красками.

— Раньше ты приходила сюда с другим настроением, — сказал Грави.

— Раньше мне нужна была помощь, — пробормотала Тэлли, чувствуя, как воспоминания лишают её наспех наброшенной решительности.

— А теперь не нужна? — улыбнулся Великий Врачеватель, повернув голову и смотря на Тэлли глазами-скальпелями, лишь немного притуплёнными мягкой улыбкой.

Тэлифо отлично помнила, как её впервые привели в Дом Радости служительницы городского приюта, обеспокоенные замкнутостью и постоянными слезами своей воспитанницы. «Она нездорова, Айл-врачеватель, не знаем, что и делать с ней, как выпускать в люди — скоро и семнадцать лет исполнится, а ведёт себя, что дитя малое». Грави тогда попросил служительниц подождать, вышел с юной Тэлли в сад и проговорил с ней час, прохаживаясь под теми же вишнёвыми деревьями. А потом заверил всех, что с девушкой всё в полном порядке. Служительницы не поверили своим ушам, но сомневаться в словах самого известного врачевателя Шестистороннего не решились. Так Тэлли удалось выпуститься из приюта с положенной сиротам от города суммой золотых на руках и начать самостоятельную жизнь, а не переходить из больницы в больницу под присмотром служительниц, как было бы, если бы Грави счёл её состояние опасным или не подходящим для взрослой жизни.

Тэлифо хорошо запомнила тот их первый разговор, а потом ещё не раз приходила к Айл-врачевателю, когда становилось особенно тяжело, — и он всегда с радостью принимал её, слушал про то, что её все ненавидят, что жители города смотрят на неё свысока, что служительницы приюта обвиняют её в том, чего она не делала, а как-то раз даже ударили её, заставляя признаться, что она украла с кухни зеленичный сироп, который она ни разу даже не видела («Честное слово! Я никогда бы, никогда…»).

— Да, я неблагодарная, — тихо сказала Тэлли, рассматривая носки своих туфель.

Айл-врачеватель покачал головой:

— Дело не в этом. Точнее, и в этом тоже, но это частность. Дело в том, что в реальнейшем то, что было проблемой, может стать огромной силой. Но от этого не перестанет мучить тебя.

Тэлифо молчала. Она не хотела говорить о реальнейшем, совсем не хотела.

— Ну, расскажи мне что-нибудь в счёт благодарности, как ты живёшь теперь? — осторожно спросил Грави, откидываясь на спинку скамейки, как тогда, много лет назад, когда они часто выходили в этот сад. Гуляли.

Что было рассказывать? Всё, что определяло теперь то сочетание временных и пространственных линий, которое составляет жизнь человека, неизменно приводило к нему — даже распутывать было нечего. Поэтому любое слово — как это говорится в инструкциях по общению с птичниками? — будет использовано против тебя. Поэтому Тэлли молчала, а перед глазами её, как будто это происходило сейчас, вставала картина прощания с Форином.

«Прощания» — громко сказано. Точнее будет сказать, изгнания. В Шестистороннем есть легенда о том, что раньше был в середине моря такой остров, на котором было всё что пожелаешь, на котором круглый год — начало лета. И на этом острове жили счастливые люди. А потом чем-то прогневали они мир, и Высшие Силы изгнали их с острова, затопив его огромными волнами. Защитник тогда дал людям прочные лодки, чтобы они могли спастись. Так они плыли сорок дней, питаясь рыбой и водорослями и собирая дождевую воду, а на сорок первый день их вынесло на берег рядом с нынешним Мор-Кахолом. Вот примерно такое же изгнание у неё. Только без лодки.

Когда только поселились на маяке, Форин не находил себе места. Он несколько раз порывался ехать в Тар-Кахол, опасаясь, как бы там снова без него всё не испортили. Забыл даже, что сам решил оставить всё на волю горожан. И если бы не Чёрные скалы, из-за которых не заходил ни один корабль, и отправился бы, наверное, обратно. Но постепенно стал всё реже говорить об этом, да и вообще говорить. Стал ещё более задумчивым и резким. Хорошо, что был Трикс. Тэлли хоть и знала, что это зеркало, любила проводить с ним время. Приставать с разговорами к самому Форину она не решалась. Потом не могла понять, с чего ей было стать такой разговорчивой. Всегда считала себя необщительной, да и служительницы приюта частенько говорили о ней: «Бука, как есть бука! Людей боится, а люди-то ей вот помогают, кормят-одевают, а в ней ни капли приятности. Даже кошка, и та ластится, а эта — дикая девчонка».

Но если бы она не была такой дикой, то никогда не встретила бы Форина. В тот день, когда в приюте был выпускной и директор говорил об открытых дорогах и широких дверях (или наоборот?), она улизнула. Не опасаясь уже, что ей это припомнят — всё-таки выпускной, двадцать золотых в руки и прости-прощай. Она вышла за ворота и медленно пошла по переулку Первопечатников, выходящему прямо к улице Горной Стороны. Стояла жаркая середина лета, воздух как будто весь выкачали, как перед грозой, прохожих — никого. Краем глаза она заметила что-то чёрное, какое-то мельтешение. Присмотрелась — маленькая птичка в дорожной пыли, бьётся, как в припадке. Дремотное состояние мгновенно пропало, и Тэлли принялась беспомощно озираться, решая, что предпринять. Любая агония, любое безнадёжное трепыхание вызывали в ней ужас: совсем маленькая, она лежала в кроватке, напоминающей клетку, и слышала, как отчаянно и неостановимо билась в стекло большая осенняя муха. Плакала тогда навзрыд, долго, мучительно, не ведая слов, но уже желая скорейшей смерти обречённым. И служительницы ворчали, за что им досталось такое наказание. А ей потом ещё долго чудился этот звук: тук-тук, тук, — большая муха бьётся о стекло…

Но как подступиться к птице? Видимо, она была ранена, раз не могла взлететь — не сломать бы её тонкие кости. Тэлли осторожно присела рядом: вблизи удалось получше рассмотреть её длинный хвост, агатовые бусины глаз и угольно-чёрные перья. Непонятно было, что делать: Тэлли протянула руку, но тут же сама одёрнула её.

— Стриж обыкновенный. Он не болен, просто не умеет ходить по земле. «Стриж не может ходить по земле, но нет равных ему в полёте», — произнёс кто-то над головой.

Тэлифо вздрогнула и тут же подумала, как глупо она, должно быть, смотрится — как будто наблюдает за мучениями птички. Подняла голову и наткнулась на тяжёлый взгляд Форина.

— Они часто падают вот так, когда только учатся летать, потом не могут подняться и умирают от голода, — лекторским тоном сообщил непрошенный собеседник. — А помочь очень просто: посадить на руку и терпеливо ждать, пока улетит в небо.

Тэлифо так и сделала, не без помощи незнакомца с тяжёлыми веками. Осторожно подняла птичку, слушая сумасшедшую гонку крошечного сердца, посадила на открытую ладонь и подняла руку повыше. Птица, перестав биться, тем не менее не спешила возвращаться в родную стихию. Устав держать руку, Тэлли поменялась с незнакомцем, потом снова взяла в стрижа в ладонь, и — о чудо! — он полетел, как запущенный в ясное небе из рогатки чёрный камешек.

— Летит! Летит! — закричала Тэлли, провожая взглядом точку в летней сини, и запрыгала от радости, не боясь показаться глупой. Но внезапно остановилась и обернулась, почувствовав затылком неприятный насмешливый взгляд незнакомца.

— Никогда раньше не видела стрижей на земле. Они так беспомощны здесь. А в небе — прекрасны, — смущённо сказала она. — Мы ведь спасли его?

— Без нас он не смог бы взлететь и с большой вероятностью погиб бы от голода или от лап уличного кота, — произнёс Форин, задумчиво смотря на придорожную высокую траву с пушистыми гроздями семян.

Эта манера говорить, приближая слова как можно больше к реальности, потом стала для Тэлли привычной. А тогда, стоя на пыльной мостовой, она подумала, что у незнакомца наверняка что-то не так с головой. И решила, что нужно непременно отправиться с ним, куда бы он ни шёл.

— Я хочу учредить Общество Спасения Стрижей. Ходить по Шестистороннему и помогать птицам взлететь. Как раз думала, чем заняться после школы.

Форин в первый раз посмотрел не неё с интересом, но тут же вернулся к изучению придорожной травы.

— Отличная идея, — усмехнулся он.

— Вы мне поможете? — спросила Тэлли, уже зная ответ, и не удивилась, услышав «нет», приправленное улыбкой этого странного человека.

Странных людей Тэлли за свою жизнь повидала немало. Обычно они становились самыми любимыми. Но странность тоже была разной, её оттенков в людях Тэлли видела не меньше, чем бывает оттенков синего в палитре мариниста. Странность на грани безумия, странность, которая самого человека измучила, странность, как будто человек иностранец, хотя может из Тар-Кахола за всю жизнь ни разу не выезжать, странность показная, странность художественная…

Странность Форина была инверсивная: рядом с ним начинало казаться, что весь мир вокруг странный, неподходящий, недостаточно сложный для этого человека. А сам Форин как будто становился совсем не странным. Но стоило немного отойти, как от картины в музее, и ты понимал, что это самый странный человек на свете.

Очень странно, например, было понять только спустя много лет. Тогда Тэлли уже старалась не появляться в реальнейшем Смотрителя без необходимости. Мало ли что, да и вообще, неуютно. Но тогда нужно было помочь: в семье рыбаков из посёлка пропала девочка. Тэлли это умела, когда требовалась помощь, она могла практически всё: ухватиться за тонкую золотистую нить, что протянута от человека к человеку, и осторожно распутать, найти пропажу. Вот и девочка нашлась: играла в скалах и застряла между камней, а крики её глушил рёв волн. В общем, закончилось хорошо, но Тэлифо осталась почти без сил, так что не могла сопротивляться, когда Форин предложил перенести её на маяк. И только тогда понял, что к чему. Разозлился ужасно: на Маяке ещё дигет бушевал ураган. Велел не появляться больше в реальнейшем. И на маяке. Сказал: «Я хочу, чтобы ты…». И всё — только уносить ноги оставалось. Море тогда всё чернело и клубилось, и неясно было, совпадение это или нет. А Трикс в реальном смеялся и не мог остановиться. «Ты только сейчас заметил?» — вопрошали его резкие угловатые жесты. Гнев Форина превратил его в статую, в соляной столб, как ту девушку из легенды, которая оглянулась, уходя из пещеры морского короля. Тэлли надеялась, что потом Смотритель всё-таки вернул Трикса в привычное состояние.

А сама она, взяв только карту, запасную пару башмаков и хлеба с сыром от благодарных жителей посёлка, отправилась пешком в Тар-Кахол — главное, подальше от моря. И даже хорошо получилось, что пешком: если идти целый день, то к вечеру думаешь лишь о том, чтобы поесть, отдохнуть и перевязать повязки от мозолей на ногах.

Внутри Тэлли как будто что-то сломалось. Может быть, тот механизм, который заставлял распахивать глаза по утрам. Колесо скатилось с горы, шум стих, всё встало на свои места. Когда всё правильно — так, как и раньше, в приюте, где ей намекали, что в мире не очень-то много места отведено лично для неё. Она была даже рада немного — так, как бывает, когда происходит то, чего ты боялся, и поэтому бояться уже не нужно. Когда становится пусто и холодно, как на осеннем поле, как на дне спокойной реки — и от этого дна ты можешь оттолкнуться ногами и плыть вверх. Или остаться, чувствуя, как ледяная вода медленно и мучительно заполняет лёгкие, разбавляет кровь, проникает в сердце — и сердце перестаёт биться…

Она тогда ушла вместе с проклятием самого Форина, которое прочнее любого засова закрыло ей дверь в мир реальнейшего. Сейчас он, наверное, забыл про неё — и к лучшему, потому что теперь можно снова вдыхать этот терпкий, вечно осенний воздух и со странным наслаждением чувствовать, как рана где-то под рёбрами не только не заживает — но становиться ещё более реальной. Эта была её, Тэлли, странность, и она не намерена была расставаться с ней даже ради выздоровления.

— В общем, всё нормально, ничего не происходит, — сказала Тэлифо, взглянув на светлое предлетнее небо, украшенное призрачными звёздами.

Грави кивнул с мягкой улыбкой.

— Ты замёрзла, — диагностировал он.

— Вовсе нет, — по привычке сказала она.

Хотелось ещё посидеть в саду, тонкие ветви которого красиво гравировала луна.

Врачеватель ушёл и вернулся с тонким одеялом и кружкой горячего чая. Молча протянув согревающие предметы своей пациентке, он исчез, так что Тэлли даже не успела его поблагодарить. Как будто сам сад решил согреть свою гостью.

— Сочиняешь гениальное творение о луне и несчастной любви? — с усмешкой спросил Грави, столкнувшись на тропинке между деревьями с Верлином, который шёл, не замечая ничего вокруг.

Мастер Слов зло пробормотал что-то, но делать было нечего: в реальнейшем Дома Радости встречи с Врачевателем никогда не были случайными.

— Я хочу, чтобы ты прогулялся со мной вниз, к озеру. Надеюсь, поэтический мир Тар-Кахола не очень пострадает, если я займу немного твоего времени, — издевательски предложил Грави.

«Ненавижу», — произнёс про себя Верлин, но в ответ только улыбнулся и пошёл за Грави по дорожке, ведущей к низине Кахольского озера — туда, где даже в тёплые летние ночи блуждали обрывки тумана.

По пути он размышлял о том, что люди казались ему такими же сгустками тумана — никогда не поймёшь, что за ними скрывается, да и стоит ли разбираться. Главное, что делило людей, было умение и неумение слушать и понимать стихи. Первые были необходимы, вторые — не стоили того, чтобы на них отвлекаться. Ко вторым, как правило, относилось и большинство поэтов: все они слышали только себя. Да и сам Мастер Слов не всегда был исключением. И был ещё Грави Эгрото, с которым нельзя было не считаться, хотя стихи он терпеть не мог. «Мы с тобой похожи, — как-то заметил Айл-врачеватель, — оба используем людей для подтверждения собственного мастерства, не испытывая при этом никакого уважения к людям как таковым». «Люди — это просто материал, питательный бульон, строительный раствор», — согласился тогда Верлин, погружённый в мысли о новом стихотворении.

— И всё-таки ты неравнодушен к этой девушке, Коре. Хотя она отнюдь не подпитывает твою исключительность, — произнёс Грави.

Конечно, Врачеватель не мог не припомнить сцену с этим жалким приятелем Коры. Когда Верлин не нашёл в себе сил удержаться. И теперь мало того, что ему досталось от Коры, так ещё приходится терпеть эти разговоры. «Я не хочу об этом говорить», «я что-то устал, пойду спать, если вы не возражаете» и прочие более или менее светские способы свернуть беседу давно уже не работали. В Доме Радости Грави назначал Верлину самые горькие лекарства. «И я уже вижу результат», — самодовольно заявлял он.

Возможно, с тех пор как Мастер Слов оказался в Доме Радости, он действительно стал чуть спокойнее. Перестал болезненно реагировать на людей и научился смеяться и шутить над своими недостатками.

— Да, — сказал Верлин с усмешкой, — но она меня презирает, поэтому можете ожидать от её пребывания здесь положительного эффекта.

— Ну-ну, не драматизируй. Посмотри, как луна отражается в озере. Как вы, поэты, это называете? Лунная дорожка?

Мастер Слов, оказавшись в своей стихии, только фыркнул:

— Эта метафора устарела ещё в позапрошлом веке.

— Тебе виднее, — покладисто произнёс Грави, останавливаясь полюбоваться. Ему было непонятно, почему люди так упорно пытаются втиснуть весь мир в дырявые карманы слов. Поэты в этом деле были те ещё шулеры — и непростые пациенты. Всегда у них наготове были слова из рукава. Но ничего, справился с самим Мастером Слов — справится и с остальными.

— О чём это вы думаете? — подозрительно спросил Верлин.

— Это мой вопрос, — отозвался Грави. — Хотел задать его сразу после вопроса о том, что ты помнишь из детства отчётливее всего.

В траве сада непрерывно переговаривались какие-то немыслимые насекомые, ведущие, наверное, настоящие дебаты. Мотыльки то и дело с лёгким шорохом пролетали прямо перед носом.

Этот вопрос Мастер Слов слышал уже не раз. Он мог бы придумать немало красивых историй: как к нему придирался школьный учитель, или как родители ссорились и кричали друг на друга, или как он впервые увидел мёртвого человека, — но проблема заключалась в том, что в реальнейшем нельзя было врать. Некоторым мастерам это удавалось (точнее, они могли между делом изменять реальность так, что сказанное на время становилось правдой — но для этого требовалась огромная сила) — сам Верлин мог бы что-нибудь придумать, когда речь шла о стихах — там, где он силён, — но в разговоре с Грави в реальнейшем обманывать было очень рискованно.

Из детства Верлин помнил мало, поскольку не было в его детстве ничего особенного. Обычные заботливые родители, школа, мечта поступить в Тар-Кахольский университет. Это потом уже он разочаровал родителей, когда отчислился на последнем курсе и стал заниматься невесть чем — но к тому времени родители уже перешли в разряд тех людей, которые не понимают стихи, превратились в туманные фигуры, поэтому их мнение было не так важно.

Впрочем, вспомнился один эпизод: родители обсуждали, в какую школу отправить юного гения, и дошли даже до сдержанного спора, что случалось крайне редко. И мать, и отец приводили аргументы в пользу избранной каждым школы, а Верлин сидел на диване, смотрел, как по стене ползёт паук. Этот паук вдруг оттолкнулся от стены и смешно повис на длинной невидимой нитке, раскачиваясь, как циркач, из стороны в сторону, перебирая длинными лапами. Верлин тогда рассмеялся — так ему понравились манёвры паука, а родители, внезапно смолкнув, с тревогой посмотрели на своего сына.

В итоге они нашли третью школу, которая удовлетворяла обоих и была, разумеется, лучшей в Тар-Кахоле.

— Я не помню, с каких пор сошёл с ума, — сказал Верлин, увлечённо рассматривая блестящего жука, который сел на рукав его куртки, — это лучше знать моим родителям.

— Судя по твоим словам, ты действительно ещё не вышел из детского возраста, — проворчал Грави.

Верлин улыбнулся:

— Вот и славно. Защитник хранит детей и дураков, как известно. А если и то, и другое — вдвойне хорошо. Вот и старый стишок на эту тему:

Том, который построил дом,

в котором было тепло,

в котором было светло

всем, кроме него самого,

рассчитался на одного,

да и вышел вон.

Только ступил за порог —

оступился, расшиб лоб,

и с тех пор голова кругом,

в голове — звон,

бим-бом,

дин-дон.

— Ладно, ладно, вот отправлю тебя на все четыре стороны, рассказав всем о том, что ты никакой не сумасшедший — что ты будешь делать?

Верлин пожал плечами. Что-нибудь он придумает, хотя быть сумасшедшим поэтом лучше, чем просто поэтом. Хотя бы что-то оставлять людям на съедение. Пусть думают, что они здоровы, а этот — немного не в себе. Вот и стихи у него такие. Да и вообще — всё с ним ясно. Когда людям с тобой всё ясно, это освобождает. Можешь тогда напрямую говорить с миром, пока люди уверены, что говоришь с ними. А тут ещё доказывать придётся, чудачества выдумывать. Так что лучше уж так. Но Грави не всерьёз, конечно.

— Вот про луну уже никто не пишет прямо. Уже в прошлом веке сказали, что нужно найти деталь, достаточно отстоящую от предмета. Например, отражение отражения луны в зрачке вороны, сидящей на дереве над озером. Но сейчас и это уже устарело, — сообщил Мастер Слов.

— Вот как, — удивлённо отозвался Грави, — а как же принято сейчас?

— Написать так, чтобы никто не догадался, что это про луну, — ответил Верлин.

Грави Эгрото удивлённо поднял брови.

— Как в южно-синтийской кухне, где главное правило — чтобы нельзя было догадаться, из чего на самом деле сделано блюдо? — попытался понять Айл-врачеватель.

— Вроде того, — кивнул Мастер Слов.

— Но это всё-таки странно, — пробормотал Грави, — очень странно.

Верлин улыбнулся — его всегда подкупала способность главного врачевателя Дома Радости удивляться таким обычным вещам.

На одном из перекрёстков сада они, не говоря ни слова, пошли в разные стороны. Потому что Грави ждали новые случайные встречи, а Верлину не терпелось начать новое стихотворение про луну. «Когда всё это закончится?» — спрашивал Мастер Слов, когда становилось совсем тошно. «Когда ты напишешь своё лучшее стихотворение», — с улыбкой отвечал Грави. И Верлин пробовал снова и снова.

В комнате было душно, и Кора вышла в сад. Луна благоухала в короне из лиловых облаков, пели ночные птицы, а воздух был соткан из сияния цветущих вишен.

— Тари Кора, простите, если помешал вам, — произнёс Айл-врачеватель, увидев поэтессу, задумчиво стоящую возле одного дома.

— Ничего, всё в порядке, — сказала она, как будто совсем не удивившись ночной встрече.

— Вы хорошо устроились? — вежливо поинтересовался Грави.

— Да, благодарю, — так же ровно ответила Кора Лапис.

Они стояли рядом и любовались луной, как будто это было самым подходящим занятием для почтенного врачевателя и беглой поэтессы в саду сумасшедшего дома.

— Знаете этот стишок? — спросила Кора и, не ожидая ответа, произнесла:

— Один чудак

каждую ночь

продавал луну:

полную — золотой,

месяцем — четвертак,

а тем, у кого ничего —

за так.

Второй чудак

каждую ночь

покупал луну

и прятал её

на чердак.

Третий чудак

каждую ночь

наблюдал за луной

телескопа стеклянным

глазом.

Четвёртый чудак

каждую ночь

улетал на луну

и ещё

не вернулся

ни разу.

Голос поэтессы, которая столько раз читала свои стихи, был на удивление монотонным и невыразительным. Как будто она читала с листа скучную речь.

— Это ваш? Хороший, — отозвался Грави, — вы, полагаю, четвёртый?

Кора удивлённо взглянула на врачевателя.

— Четвёртый чудак? — пояснил он.

— Ах, это… скорее всего, да, — рассеянно ответила Кора, явно думая о чём-то другом.

— Знаете, я не большой любитель поэзии, честно говоря. Но меня восхищает такая беззаветная преданность такому ненадёжному материалу, как слова. И я был бы вам очень благодарен, если бы вы рассказали немного о… ммм… механизме. Это позволит мне лучше понять некоторых моих пациентов.

Кора рассеянно кивнула, щурясь и вглядываясь в предрассветную темноту.

— Здесь они везде. Впрочем, как и в реальном, — сказала поэтесса.

Грави посмотрел вокруг, но не увидел ничего, кроме тёмно-зелёной россыпи теней ночного сада.

— Нет, не туда смотрите! — воскликнула Кора. — За деревьями, и на земле, и вот, смотрите, здесь, — с этими словами она протянула вперёд руки ладонями вверх, выгибая запястья, а потом словно попыталась стряхнуть муравьёв с тыльной стороны руки, на которой любое прикосновение ощущается как угроза.

— Когда всё истлеет,

только они останутся —

шрамами древних заклятий

на запястьях времени,

на потолке, на стене,

на кровати, на простыне,

на подушке, на шее,

на солёной щеке,

на внутренней стороне

плотно закрытых век…

Кора замолчала, задумчиво раскачиваясь с пятки на носок.

— Я думаю, что вы очень талантливая, — сказал Грави. — И особенно потому, что вам, кажется, всё равно, что я думаю.

Поэтесса улыбнулась чуть виновато.

— Вас не пугают люди? — спросил врачеватель, когда они медленно пошли по главной дорожке сада, освещённой лаконичной гирляндой треугольных фонарей.

— Нет, — помолчав, отозвалась Кора.

Скорее, иногда отвлекали. Было непонятно, что с ними делать. Иногда очень отвлекали: Кора с досадой вспомнила, как ей пришлось создать свою копию для того, чтобы она ходила на свидания вместо неё. Отдала фальшивой Коре всю свою расположенность к людям, всё желание нравиться, все платья, которые ей покупали в детстве, приговаривая: «Посмотри, какая ты красавица!» — чтобы дочка-серая мышка не расстраивалась и стала в будущем уверенной в себе девушкой. Только малышка Кора нашла куда более действенное средство.

Постепенно копия откуда-то добывала свои собственные черты — становилась эгоистичной, жестокой, падкой на лесть. Кора видела себя как будто в огромной кривом зеркале — и это было невыносимо, поэтому она решила уничтожить своё творение. Но хитрая подделка, почуяв опасность, сбежала от хозяйки. Где-то бродит теперь, кого-то дурачит; Кора перестала её чувствовать. Ощущение досады и вины с тех пор всегда мешалось, как камешек в ботинке.

Вдалеке показался Сорел, белой тенью среди тёмных стволов. «Конечно, не может пропустить такой ночи, когда луна, как часы на башне, отмечает медленный путь ночных минут», — подумала Кора и тут же мысленно ударила себя по голове.

— Я пойду спать, пожалуй, — сказал она, внезапно остановившись.

Грави понимающе улыбнулся, поклонился и направился в сторону Сорела.

Рассвет уже занимался где-то на той стороне озера, но понять это можно было, только проведя в этом саду немало ночей. Ночь уже потеряла свои зимние силы, и даже предрассветная темнота была слишком прозрачной, чтобы что-то скрыть.

Сорел испуганно вздрогнул, услышав за спиной шаги, и не очень успокоился, обернувшись и увидев самого Айл-врачевателя. Было неловко, что он вроде как оказался в Доме Радости случайно. Но уйти, оставив Кору, он был не в силах. «Всё может случиться, птичники легко могут заявиться сюда», — обманывал Сорел себя самого, потому что от него пользы в этом случае уж точно будет немного.

— Этот сад, говорят, посадили здесь ещё до основания Тар-Кахола, — произнёс Грави тоном завзятого краеведа.

— Вот это да! — восхитился Сорел.

— Конечно, вишни, яблони и заросли смородины с тех пор много раз менялись, но дубы и буки в южной части сада остались с тех пор.

Сорелу нравилось всё, что касалось истории Тар-Кахола, особенно истории переулков, улиц, парков и домов. Архитектурно-пространственной истории. Ему нравилось узнавать, как всё это медленно изменялось, обрастало легендами, городскими историями. Нравилось идти по какой-нибудь улице и представлять, что было здесь пятьдесят, сто, пятьсот лет назад. Иногда он так уходил в свои представления, что сталкивался с кем-нибудь и слышал грубый окрик: «Поосторожнее! Здесь тебе не Мор-Кахол и не деревня твоего отца!»

Он никогда не обижался на грубость. Просто улыбался и шёл дальше, стараясь смотреть внимательнее. По крайней мере, в Тар-Кахоле никого не удивляли его бубенчики в волосах. Здесь вообще можно вырядиться хоть лесным царём и пройти по улицам — никто и бровью не поведёт.

— Я думаю, что Коре очень повезло с таким другом, как вы, — услышал он голос Грави Эгрото.

— Что? — Сорел опять вздрогнул от неожиданности. Ну вот, опять задумался. — Спасибо, но не уверен, что это так, — покачал он головой.

— Мы в реальнейшем, — напомнил Айл-врачеватель.

Сорел удивлённо посмотрел на него, а потом закивал головой:

— А, да, мне Кора говорила, что здесь нельзя врать. Но я, честно говоря, не вижу особой разницы.

— Ну да, поэты умеют не видеть, — с усмешкой произнёс Грави.

Сорел смутился.

— Я не то чтобы поэт. Так… вот Кора. Или Мастер Слов.

Айл-врачеватель вздохнул — но, как он сам заметил, это было реальнейшее, а значит, в мире этого шейлирского мальчишки дело обстояло действительно так.

— Вот видите эту луну? — неожиданно спросил Сорел, указав на небо.

Грави с интересом кивнул, ожидая, что будет дальше.

— Так вот, настоящий поэт никогда не скажет вам, что это луна. Что угодно скажет — но описывать луну не станет. Зачем, когда можно и так посмотреть, — грустно сказал Сорел.

— Свет отражения луны в воде, отражённый в зрачках вороны, — пробормотал Грави.

Сорел весело рассмеялся.

— Да, примерно так.

Они вышли на поляну, залитую лунным светом: каждая травинка, каждая гроздь цветов была любовно очерчена, как в чёрно-белых старинных иллюстрациях к «Жизнеописанию Защитника».

— И всё-таки, здесь прекрасно, — сказал Сорел, останавливаясь.

— Мне кажется, вам нужно больше доверять себе. И больше ценить себя. К слову, плохие поэты никогда не попадают в реальнейшее, — заметил Грави.

Сорел помотал головой, и его колокольчики мелодично звякнули в предрассветной тишине.

— Это не так уж важно, на самом деле, — сказал он.

— Луна проплывает низко,

задевая небрежно огромные,

узорные, добела-чёрные

тени столетних дубов.

Земля обнимает небо

своими руками-склонами

и с нежностью исступлённой

занимается с ним весной.

Нестерпимо хочется плакать,

но для этого ни единого

повода нет, и причины

мне не найти ни одной.

Кроме, пожалуй что,

вида прекрасной картины,

так безнадёжно испорченной

мной.

— Луна скрылась, — с улыбкой заметил Грави, — теперь нельзя просто указать на небо.

Утро выдалось солнечным, но ещё по-весеннему нежным: с Кахольского озера поднималась дымка, смягчая сияние голубого неба. Птицы в саду радостно распевались на разные голоса. Хотя с чего люди решили, что птицы поют от радости? — вечно это человеческое всезнайство. Может, они проклинают жизнь и весь мир, используя тот голос, который им достался. Но сказать наверняка нельзя было: в Доме Радости пока не было никого, владеющего птичьим языком.

Подопечные Айл-врачевателя просыпались и неторопливо сползались на кухню, где готовили себе завтрак, и долго и задумчиво сидели в столовой, или за деревянными столиками на веранде, или брали кофе и бутерброды и шли к озеру. «Пикники посреди лечения», — усмехался Верлин.

Когда Тэлли, чувствуя себя разбитой после ночной прогулки, вошла в столовую, надеясь раздобыть кофе, Мастер Слов, Долора, Морео и Кора уже сидели за длинным столом около открытого окна, уставившись в свои чашки. Хлеб, варенье и сыр стояли почти нетронутыми. Наглый воробей то и дело залетал в окно и хватал со стола крошки. Неподвижность этих странных существ придавала ему храбрости.

— Доброе утро, — поздоровалась Тэлли, и в ответ все закивали с отчаянным энтузиазмом.

Взвесив на руке опустевший кофейник, она отправилась варить кофе.

Кухня была небольшой, но очень удобной: Тэлли оценила порядок расстановки баночек, поскольку сама потратила немало времени у себя в булочной, чтобы организовать пространство в режиме «всё под рукой». Из большой дубовой кадки она налила холодной воды, поставила на огонь блестящий котелок и без труда отыскала кофе, а также корицу и кардамон.

Обнаружив на полках муку, сахар, масло, Тэлифо подумала, что надо будет как-нибудь приготовить булочки для местных обитателей. Но не сегодня — слишком тяжело. Как бы кофе не испортить.

Но беспокойство было напрасным: приготовление кофе со временем стало для Тэлли почти инстинктивным действием. Она успешно вернула отяжелевший кофейник в центр стола, налила себе кружку чёрного напитка, отрезала хлеба с сыром и села на свободное место рядом с Верлином.

За столом немного оживились, почувствовав запах кофе. Но вскоре оживление снова сменилось дремотной апатией.

Мастер Слов развлекался тем, что пытался понять, кто из обитателей Дома Радости стал жертвой ночной охоты Грави. Как в этой детской игре про разбойников в городе. Вот Тэлли, кажется, да. И Кора — хотя её не поймёшь толком. Гадание по хмурым утренним лицам.

В столовую вошёл Сорел и остановился на пороге, оглядываясь в нерешительности. Заметив его, Тэлли приветливо замахала рукой, и поэт присоединился к друзьям.

— Вот, — сказал он, выкладывая на стол свежий номер «Королевской правды» и наливая себе кофе.

Обитатели столовой с любопытством повернули головы, словно Сорел принёс не утреннюю газету, а что-то необычное. Казалось, едва слышное шелестение, как от поворота страницы, разнеслось в воздухе.

— Откуда это у тебя? — поинтересовался Мастер Слов.

— Я шёл по саду, и какой-то человек просто сунул мне в руки газету и убежал, — ответил Сорел, пожимая плечами. — О, это отличный кофе!

— Он хотел тебя подставить, — пояснил наученный горьким опытом Морео. — Тут, если ты читаешь и не можешь объяснить, зачем тебе это нужно, делают так, что ты на время забываешь все буквы. С газетами совсем беда, все новички попадаются.

— Давайте рискнём, — улыбнулась Кора и решительно протянула к газете свою тонкую бледную руку. Ей не страшно было разучиться читать.

Рубрики «Королевской правды», как правило, пестрели хорошими новостями со всех Шести Сторон, хотя больше всего, конечно, было новостей Тар-Кахола. Являясь официальным глашатаем Дворца, газета тем не менее пыталась заинтересовать подданных Шестистороннего интервью с любимыми героями, статьями профессоров Университета и советами о том, как вести домашнее хозяйство. Эту газету, как правило, просматривали утром по дороге на работу, а затем ставили на неё чашки кофе и чая или случайно забывали где-нибудь, поэтому Тар-Кахольские бездомные знали все рубрики «Королевской правды» и вечерами, устраиваясь на ночлег в переулках Тёмного города, вели жаркие обсуждения прочитанного.

— «Синтийский студент, которого Королевские Птицеловы обвиняют в шпионаже, скрылся», «Король глубоко обеспокоен агрессивным поведением Синта», — монотонно читала Кора, — «Между Шестисторонним Королевством и Синтийской Республикой всегда существовало историческое взаимоуважение. Несмотря на действия Непременного Консула, Сэйлори искренне надеется, что сложившуюся ситуацию удастся разрешить мирным путём».

Верлин присвистнул и покачал головой.

— Чем больше они говорят о мире, тем скорее нужно ждать войну.

— Войну? — вздрогнули Сорел и Тэлли.

Мастер Слов прищурился и посмотрел так, как смотрят на тех, кто притворяется слишком небрежно.

Долора протянула к газете свои мертвенно-бледные руки и улыбнулась.

— Хорошая сегодня погода, — произнёс Верлин, — предлагаю вечером пойти к озеру на пикник. Как в новые добрые времена.

Действительно, солнечные лучи уверенно пробивались сквозь тонкую ткань занавесок, лёгкий ветер словно немного приподнимал тёплый день над землёй.

— Я могу рассказать о том, как говорить с животными, если кому-то интересно, — сказал вдруг Морео хриплым голосом, тут же в смущении отхлебнул слишком большой глоток кофе и закашлялся.

Верлин кивнул, как будто того и ждал.

— Отлично, я повешу объявление в библиотеке, — сказал он.

Допив кофе, Морео встал и, резко кивнув остальным, вышел из столовой. Он шёл по яркой, залитой солнцем тропинке к озеру. И думал, как лучше рассказать о том, что значит быть Кошачьим Богом. Здесь, в Доме Радости, тоже жили кошки, но они пока не хотели признавать его. Ничего, это вопрос времени.

Шаги Морео были по-кошачьему бесшумны. Он пробирался к озеру, осторожно ступая по сочной весенней траве. Солнце ослепляло, болела голова. Уйти, спрятаться в кустах. Из Дома Радости не попасть в городскую канализацию, увы.

Морео остановился, пытаясь справиться со внезапно накатившей паникой. Казалось, что его горло стягивает узкий воротничок, наподобие тех, что носят служители ратуши — тех, которые он всегда терпеть не мог. Кошачий Бог остановился, прислонился к темнеющему на фоне молодой листвы дубов и буков старому тису, надеясь защититься от безжалостной прямоты солнца в густой хвойной тени.

«Разговаривать с животными. С кошками, например. Очень просто. Для этого нужно…» — бормотал он. И воспоминание того дня, когда… того самого дня, как иглой, пронзило его беззащитное сознание.

Ночь в городском саду. Только вместо тёплого солнца холодный, равнодушный свет луны, как подсветка театральных декораций. Но тогда этот свет казался прекрасным, волшебным, вином лесных фей, разлитым по бокалам мшистых полян.

Городской сад. Они идут, держась за руки. Только изредка расцепляя, как будто вспоминая что-то, и затем снова, повинуясь безотчётному притяжению, сплетая холодные и тёплые пальцы, как свет луны и свет солнца.

Морео не помнил, о чём они говорили — и это было не важно. Он помнил, что огромное, безмерное счастье нависло над ним, и все птицы смолкли, свет луны внезапно исчез — и он почувствовал, что падает в пустоту, и старался только не отпустить холодные пальцы своей луны, думая умиротворённо, что если так приходит смерть, то нет ничего лучше.

«Где мы?» — спросила она. И он засмеялся: ничего не изменилось, они по-прежнему гуляли в саду. Придумал какую-то невнятную пошлость о том, что это у них головы кружатся от счастья. Она подняла плечи, будто от холода, в тревоге оглядываясь. О, зачем он был так самоуверен тогда! «Я хочу, чтобы ты всегда была со мной», — прошептал он то, что шептали миллионы до него и будут шептать миллионы после. Несчастные, чья жизнь подобна дню мотылька — ворочают тяжёлые камни слов, не зная, как легко могут вызвать обвал.

Скала сорвалась и накрыла их обоих с головой, засыпала тяжёлыми обломками; на мгновение закрыв глаза, Морео увидел рядом с собой маленькую серую кошечку с белым пятном на груди, которая доверчиво тёрлась о его ноги. И тогда он впервые заговорил с кошкой, и она отвечала ему. А потом исчезла, как тень на лесной поляне от набежавших на луну облаков.

Уже потом были крики в опустевшем саду, ожидания у её заколоченного дома, дни и месяцы в лихорадке, череда грозных видений и тонкая, временами исчезающая нить, не позволяющая сорваться в бездну — призрачная надежда найти её и вернуть всё, как было.

Когда Кошачий Бог открыл глаза, то он нашёл себя лежащим под тисом в любимой кошачьей позе. Солнце уже клонилось к закатной стороне Кахольского озера, тени деревьев удлинились, холодный воздух карабкался всё выше по склону сада.

Морео встал, чувствуя боль во всём теле, и пошёл искать Верлина, чтобы сказать ему, что он не сможет рассказать ничего о том, как разговаривать с животными.

На крутой тропе вверх, к столовой и домам, Кошачий Бог увидел Тэлли, которая, казалось, поджидала его. Эта женщина будила в нём какие-то невозможные тёплые воспоминания о том далёком времени, когда мир был на расстоянии вытянутой руки.

— Я искал Верлина, — смущённо сказал он, хотя смущаться следовало той, которая так бесцеремонно поймала его, загнала в ловушку своим всёпонимающим взглядом.

— Не буду притворяться, что я здесь случайно. Я ждала вас.

Это было правдой. После завтрака Тэлли решила прогуляться в одиночестве, что, конечно, не вышло, поскольку ей случайно встретился Мастер Слов. Они говорили о погоде, а потом Верлин неожиданно сказал, что Морео нужна помощь. Тэлли криво улыбнулась: если и была надежда скрыться в местном реальнейшем, то она испарилась. «Это просто невероятная история, достойная баллады Котрила Лийора!» — с неожиданной восторженностью сказал Мастер Слов, и Тэлли вздохнула, понимая, что эта редкая для циничного Верлина восторженность, выдающая не менее редкое серьёзное беспокойство, не оставляет ей никакого выбора.

— Ждали меня? — неуклюже переспросил Морео.

— Да, чтобы предложить помощь. Я могу найти вашу возлюбленную, — продолжила Тэлли.

Морео отступил назад, снова ощутив прикосновение холодной смертельной тоски, как тогда, когда Грави отправил его в прошлое. Почему им всем так нравится причинять боль? Неужели нельзя просто оставить его в покое?

— Боль — первый признак выздоровления, как говорит Грави, — ласково сказала Тэлли, чувствуя, что всё выше и выше растёт, словно побеги синтийского плюща, желание во что бы то ни стало помочь этому Кошачьему Богу со смертью в глазах.

— К Окло-Ко Грави! — обессиленно пробормотал Морео.

— Если кому-то нужна помощь, то я могу почти всё. Я могу протянуть нить к вашей пропавшей возлюбленной, где бы она ни была.

Морео взглянул в лицо Тэлли, в её спокойные зелёные глаза, и шагнул навстречу.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне, — сказал он, впервые за многие годы.

— Хорошо, — кивнув, ответила Тэлли, старательно не замечая, как тысячи маленьких человечков у неё в груди по такому случаю вздумали запустить фейерверки. — И давай тогда уж на «ты».

Не теряя времени, Тэлифо и Морео в тот же вечер ускользнули из Дома Радости. Тэлли очень помогло знание привычек сторожа, а для Кошачьего Бога, который почувствовал, что силы вернулись к нему, это и вовсе было простым делом. Поэтому поздним вечером они уже шли по Тар-Кахолу, вдыхая запах пыльных мостовых, изысканных блюд из дорогих кафе, запах нагретых за день крыш, слушая обрывки разговоров людей, встречающих ночь в мансардах, сидящих на скамейках у фонтанов, с неспешностью конца дигета проходящих по церемонным центральным улицам. Тэлли крутила головой, как будто оказалась в своём родном городе первый раз. Детали — вроде распускающихся листьев каштана на перекрёстке или звука выливаемой в канаву воды — вторгались в её реальнейшее с неожиданной резкостью, но в то же время всё вокруг приобретало черты незримой общности, связи каждого элемента, каждого человека, каждого шороха платья — и она впервые почувствовала, как город встаёт перед ней всей своей необъятностью и просит о помощи.

Чувствуя, что ноги с трудом держат её, Тэлли попросила Морео свернуть в тихий переулок и опустилась на мостовую под тревожным взглядом Кошачьего Бога.

— Прости… тут… кое-кто ещё просит о помощи, — с трудом проговорила она, — и я не могу отказать. Мы знакомы всю жизнь. Но после, я обещаю, я сразу же помогу тебе.

Морео нахмурился, но тут же, снова чувствуя небывалый прилив сил, сказал:

— Давай поможем ему вместе. Так будет быстрее.

Тэлли кивнула с благодарностью — сейчас ей действительно не помешала бы помощь.

Они молча сидели на остывшей уже мостовой, под увитой молодым плющом стеной, собирая тщательно замаскированные удивлённые взгляды редких прохожих.

— А кто он? — спросил Морео, нарушая ночную тишину, обрамлённую далёким стуком подков резвых шейлирских лошадей где-то в районе Трактирной стороны.

— Тар-Кахол, — с улыбкой ответила Тэлли, всматриваясь в тёмные окна на противоположной стороне переулка, — и мы как можно скорее отправляемся в Дальнюю строну.

Тем же вечером из Дома Радости сбежала ещё одна сумасшедшая: Долора отправилась бродить по улицам столицы. «Не к добру это», — покачал головой расстроенный Грави. Но искать тех, кто убежал в реальнейшем, — он знал — было бесполезно. Потому что никто не мог никуда убежать.

Глава 8

8.1 Realibus

8.1.1 Circulus vitiosus[49]

— Мне надо… прогуляться, — сказал принц, с трудом поднимаясь на ноги на крутом берегу Кахольского озера.

Дитрикс Первый и Пойз только кивнули, в молчаливом единодушном умиротворении созерцая отражённые в воде звёзды.

Поднявшись по заросшему деревьями и кустами склону, Таэлир выбрался на улицу Весенних Ветров — там, где длинная и многолюдная центральная улица только начиналась, как огромная река от маленького ручья. Рассвет, несмотря на усилия бродячих артистов, неумолимо наступал, постепенно добавляя в тёмные краски ночи всё больше воды. Таэлир шёл, не встречая никого из прохожих, рассматривая полированные камни мостовой, а на разноцветных мозаичных крышах всё громче звучали первые ноты популярной каждой весной сюиты Утреннего Света.

Принц казался задумчивым и серьёзным как никогда. Но на самом деле он чувствовал, что его лицо застыло от ужаса, как актёрская маска трагедии, и любого дуновения будет достаточно, чтобы он рассыпался в пыль, в прах, забился, затёрся между камнями мостовой и смотрел, как тяжёлые башмаки десятки и сотни лет проходят поверх.

Таэлир осознавал себя на удивление ясно после бессонной ночи: улицы не сливались в один слепящий коридор, не было и той лёгкости и восторженной усталости, обычных после ночных похождений. Только бездонный ужас, перед которым душа замирает, не в силах сделать ни движения, — а со стороны кажется, что всё хорошо.

— Доброе утро! — улыбнулся приветливый прохожий, и Таэлир чуть не отпрыгнул в сторону от звука его голоса, словно с ним заговорила сама Окло-Ко.

Быстро свернув в переулок, он огляделся, как вор, удирающий после удачного дела. Сердце стучало неровно и не в такт, дыхание всё никак не приходило в норму — каждый вздох с ощущением, как будто в груди отрывают клочки от старой пыльной тряпки.

Мысли крутились в голове, не останавливаясь: звонкие, словно капли, что сверкают в лопастях мельниц в пригороде Тар-Кахола. «Может быть, я схожу с ума?» — думал принц и сам же себе усмехался. Это казалось простым и прекрасным, или ещё вот потерять память. Не слышать никогда, не знать, что в День хорошей погоды его отец будет погребён под обломками Арки Победителей. Интересно, каково это, когда заваливает камнями? Отстранённые, холодные, скользкие мысли. Думал, хорошо бы не знать этого — значит, уже похоронил папочку. Пока-пока, никаких больше придирок. Да и то сказать — Тар-Кахолу вздохнётся легче. Ну там, конечно, официальный траур, как положено, но на самом-то деле, мы-то знаем…

Принц вышел из переулка и быстро-быстро зашагал в сторону улицы Холма. Ему казалось, что кто-то идёт за ним, — но, оборачиваясь, он видел только свою тень, метнувшуюся от резкого движения. Солнце уже встало, уже равно одарило своим светом всех: и святых, и преступников. «Я убил отца», — стучало в голове. Убил. Ну, убил — с кем не бывает. Ну, в самом деле, раскис, как будто и не принц вовсе, не сын своего отца.

Таэлир увеличивал скорость, насколько это было возможно, не переходя на бег. Прохожие смотрели удивлённо. Мало ли, куда молодой лори опаздывает. Чего не видели? Скорее, выражение его лица вызывало тревогу у всех встречных. «Они знают. Они всё знают».

Скользнув в один из переулков, ближайший к улице Холма, принц остановился — такой же бледный, как покрытая известняком, на южно-морской манер, стена какого-то дома, к которой он прислонился.

Я должен сказать, должен. Как всегда. Своя совесть ближе к сердцу. А что там потом — неважно. Только чтобы не я, не на меня. Не-подумали-бы.

Как легко будет вычислить. Птичники наверняка вспомнят его в компании уличных артистов. Это там, в реальнейшем, они были так беспомощны. А так они весь Тёмный город перевернут, все любимые места принца, чтобы узнать, кто. Обязательно узнают. И тогда казней не миновать, всё возвратится, и тогда отец станет ещё более подозрительным. А когда правитель подозрительный, все подданные ходят в подозреваемых.

Интересно, будет пытать или нет. С него станется приказать Малуму, этому палачу. Страшно? Ведь страшно? Ну, немного. Конечно. Ха-ха, и этого человека ты собрался спасать! Поистине, чудо сыновнего долга заставит прослезиться и самого циничного.

Страшно, безумный отец страшен. Но хуже, что у них, говорят, есть какие-то средства, которые пьёшь, а потом всё-всё рассказываешь. Может, и неправда. Наверняка неправда. А что, если есть?

Таэлир шёл по улице Холма, натыкаясь на уже нередких прохожих, деловито спешащих по своим утренним делам.

В булочных пекут хлеб. Кошки ожидают молочника. На окне кто-то выставил огромные лилии — наверное, тайный знак. «Приходи ко мне сегодня вечером», — или что-то вроде того. У Коры есть такой прекрасный стих про окна Тар-Кахола. Кора. Забыл совсем про неё. Объявлена охота, как на дикого зверя. И кем, спрашиваю я вас? Правильно, справедливым отцом. Которого нужно спасать. Город просыпается, как птица, чистит свои перья. Прочищает горло. Смотрит в небо, улыбается: весна ещё, даже лето не началось. Юность.

Столько жили до и будут жить после Оланзо. Если бы не несчастный случай, не быть бы ему королём. Но не перепишешь теперь. Король и его непутёвый сын. Напишут в этих книгах, которые хранятся в Университете, что непростое было время, смутное.

Принц шёл и удивлялся, что улица Холма такая длинная, как будто бесконечная. И ему начинало казаться, что он уже проходил мимо этого дома.

Точно, проходил. Но не мог ведь он пропустить Арку Победителей — эту уродливую громадину. На деньги горожан. Собирали, копили. Как трогательно.

Он остановился, не в силах больше идти так быстро и не в силах замедлиться. Теперь он ясно видел, что уже проходил здесь: вот точно этот дом с белыми стенами, у которого он свернул в переулок.

А что, если не сказать? Ничего ведь не будет. Он ни при чём. Как это говорится служителями Зала Правил и Следствий — нет действующей причины. Ну и что, что стоял где-то там с краю — мало ли любопытствующих на пожаре бывает? Потом потянутся соболезнования, эти оскорбительно-скорбные физиономии. Маму вот жалко, это да.

И чего, собственно, распереживался? Может, тебя кто-нибудь любил в жизни? Ну хоть немного? Может быть, мама или, спаси Защитник, — отец? Или кто-нибудь вообще, кроме кота, который был у тебя в детстве и умер, отравившись головами крыс из дворцовых подвалов. Как плакал тогда. Как будто знал, что никто больше тебя не полюбит так, как это беспородное чучело. Мама всё говорила не пускать его на кровать. Ага, вот ещё не пускать.

Да и кому ты, собственно, сдался, мальчишка с дурным характером. Призраку Коры, может быть? Или тем, кто терпит тебя, потому что ты Сэйлорис, как же — вдруг нелёгкая занесёт на трон.

Не в силах больше видеть эти повторяющиеся картины улицы Холма, принц свернул на восток и через несколько переулков оказался неподалёку от ратуши.

«Убийца. Убийца, — устало констатировал голос в голове в такт быстрым шагам, — с тех самых пор, как только подумал, и теперь, и вовеки, и неотменимо. Отцеубийца!»

Незаметно Таэлир вышел к «Кофейной соне». «Хорошо бы они уже открыты были», — подумал он. Но нет, конечно, ещё слишком рано. Принц сел на скамейку на противоположной стороне улицы и принялся ждать. Жизнь города ласковым потоком обнимала его, покачивала на своих волнах уютной повседневности: вот студенты-первокурсники деловито идут в Университет, вот мастеровые, цветочницы, писари, служители Ратуши, каменщики — все идут на свои места, строить, холить, лелеять город. А он тут к чему? Откуда он взялся и куда идёт?

Тем временем две девушки открыли стеклянную дверь «Сони» (слышно было, как звякнул колокольчик). Одна поправила вывеску, другая в это время зажгла огонь в камине. Расстелили скатерти — белые в красную клетку — поправляли, переговаривались, перешучивались друг с другом, улыбались знакомым через стеклянную витрину. У хозяек «Кофейной сони» немало знакомых в этом городе, без сомнения.

Подождав, пока степенный усатый профессор выпьет свой утренний эспрессо и в кофейню заглянет ещё несколько посетителей, среди которых можно затеряться, Таэлир встал со скамейки и, справившись с привычным головокружением, направился в «Кофейную соню».

Как тут всё-таки прекрасно. И эти девушки-хозяйки, вечно улыбаются, а ведь неглупые. Совсем неглупые. Он как-то разговорился с ними, сидя в «Соне…» до закрытия, когда не хотел идти во дворец, к отцу. К отцу. Где теперь отец? Нет его. Свобода. Чего не радоваться, казалось бы.

— Кофе по-синтийски, пожалуйста, — улыбнулся Таэлир.

Одна из девушек кивнула и принялась готовить напиток.

— Во многих кофейнях уже отказались готовить кофе по-синтийски, — со вздохом сказала вторая.

— Правда? Почему? — удивился принц.

— Такие времена, — ещё более грустно сказала она и улыбнулась через плечо принца следующему раннему посетителю.

Таэлир сел за свой любимый столик — в углу и в то же время у окна. Скрываться и наблюдать. Бояться людей и тянуться к ним.

Так что же отец. На чём остановился? Ах, да — отцеубийца. Но ведь надо что-то сделать. Надо сделать что-то. Ещё есть время.

Люди. Заходят, пьют кофе, уходят. Или сидят — бездельники, как он. Студенты-прогульщики. Шейлирские наследники. Сидят, переставляют свои гениальные мысли на разный манер. Наслаждаются одиночеством. Точнее, тем, как они смотрятся в своём тепличном пренебрежении ко всем. Разговаривают. О чём разговаривают — непонятно, даже если будешь прислушиваться. Как будто обрывки вчерашних газет.

Впрочем, в «Соне» как раз часто говорят о важном. Приходят поговорить. Не говорится им о погоде. Или вот о последних новостях «Королевской правды». Нет, надо своими грязными пальцами тянуться за тем, что не можешь ухватить. Всё человеческое тщеславие. И он, Таэлир, такой же. Ещё и бесстыдный вор: разговорит, бывало, какого-нибудь умника из «Сони», тот ему выложит все свои заветные, ночами передуманные слова — а принц только сидит и кивает, как в «позиционной беседе».

Этим искусством, к слову, он владеет отлично. Во дворце говорить ни о чём учат первым делом, и не зря. А те, кто считает, что это просто «глупые разговоры», — недалёкие твердолобые умники. Не обязательно говорить о Защитнике, чтобы говорить о Защитнике. Мало тех, кто понимает. Много пустоты, конечно. Но это, по крайней мере, воздушная пустота, как пирожные «У Эллис», а не то, что они бессмысленно ворочают, будто камни, в серьёзных разговорах. Тратят силы.

Принц резко поднялся и, оставив в «Кофейной соне» деньги на кофе для того, кто первым попросит, вышел. Недоумевающе звякнул колокольчик: так, мол, хорошо сидели. Но нет, надо идти дальше. Метаться, не находить покоя. Так заведено.

Осенний ветер весеннего дня погнал принца к ратуше. Там он сидел и смотрел, как ласточки расчерчивают небо в только им одним ведомом узоре. Вот если бы это были не ласточки, а тонкие кисти, обмакнутые в чёрные чернила, — наверняка можно было бы увидеть картину. Из тех, которые люди, считающие себя ценителями искусства, ещё относят к современным веяниям. Хотя всё это было уже давным-давно. В природе, и везде. Просто не было мастеров, чтобы проявить.

Приветливый окрик вспугнул принца, и он поспешил снова в своё бесцельное блуждание по Тар-Кахолу. У фонтана на площади Рыцарей Защитника долго стоял и смотрел, как водяные капли прыгают в звонком весеннем воздухе. Вспоминал Кору, её глаза, то, как она произносит свои стихи, как робко и в то же время самоуверенно ведёт себя. Где теперь любимая поэтесса? Наверное, давно уже далеко от Тар-Кахола. Или ушла в Тёмный город. А кого следует за это благодарить?

Недовольно нахмурившись, принц покинул и площадь Рыцарей Защитника, отступая снова к улице Холма. Сдавая без боя позицию за позицией, он проходил весь маршрут ещё и ещё, пока прекрасные, неповторимые дома Тар-Кахола не стали одинаковыми, как в Синте. Голова кружилась, ноги заплетались — как раз то, что было нужно.

В очередной раз оказавшись у фонтана, Таэлир зачерпнул воды и умыл лицо. Вода совсем чуть-чуть отдавала речной тиной. Солнечные блики плясали на вечно тревожимой поверхности, слепили. Принц опустился на ближайшую к фонтану скамейку и закрыл глаза.

— Вот ты где! — воскликнул кто-то, бесцеремонно усаживаясь рядом.

Пойз. А вот и Дитрикс Первый.

— Что делаешь? — с грубой любознательного ребёнка продолжал расспрашивать Пойз.

— Смотрю, — не открывая глаз, ответил принц.

— А мы вот собираем иллюзии для нашей будущей постановки, — доверительно сообщил Пойз, и Таэлир почувствовал запах зеленичного вина. Значит, так с утра и пьют.

— Что за манера приставать к людям, Пойз. Ты не на представлении в конце дигета, — наставительно произнёс Дитрикс.

— Как говорил наш великий актёр и человек, весь мир — это театр! — восторженно произнёс Пойз. — Театр — это здесь и сейчас, это когда кто-нибудь нелепый, вроде вот меня, занимает время умников вроде тебя, Аэл. И имеет на это право, а возмущение будет лучшей наградой.

Принц улыбнулся. Эти актёры совсем не так просты. Может, и не случайно нашли его — может, следили. Нет, гнать такие мысли — а то можно стать таким, как дядюшка Иланий Озо, который никогда дважды не ездил по одному маршруту. А умер в своей постели от апоплексии.

— Может, вина? — предложил Дитрикс Первый, и Таэлир отчего-то согласился, чувствуя, как время отступает и позволяет ему вздохнуть.

С непривычки и одного стакана зеленичного вина было достаточно, чтобы в голове зазвучало приятное мягкое эхо — как будто каждое слово, каждый звук оборачивали тканью, прежде чем кинуть в воздух. И бесценное ощущение того, что всё не имеет цены.

Разговор тоже медленный, тягучий, приятный. Эти актёры — замечательные, всё-таки, люди. И почему он не родился в повозке уличного театра где-то между Тар-Кахолом и Согаром?

— Ты никак не хочешь признать, что жизнь твоя бесцельна, друг мой, а между тем это так, — видимо, продолжая начатый уже разговор с Пойзом, сказал Дитрикс, задумчиво разглядывая опустевшую бутылку.

Пойз извлёк из своих необъятных карманов ещё одну, но принц замотал головой, ощущая себя перед благоразумной чертой «вовремя остановиться».

— Зато я не служу птичником, — парировал Пойз, ловко подкидывая бутылку: если бы не ловкость Дитрикса Первого, вино досталось бы тар-кахольской мостовой.

День балансировал на грани вечера, и всё больше горожан, закончив дневные дела, выходили на прогулку. На площади Рыцарей Защитника появлялись студенты, первые музыканты, настраивающие свои инструменты для вечернего представления.

— И вообще, я согласен с Котрилом нашим Лийором, если хочешь знать, — произнёс Пойз.

Он встал и, обращаясь к безответному фонтану, прочитал с воодушевлением:

Кто научился сложно, глупо жить,

тот на любой вопрос в любое время, —

во сне и наяву, в бреду и в просветлений

мгновенья редкие, в застенках палачей,

в суде и в пьяной дружеской беседе, —

и хору возмущённых голосов,

и вздоху дорогого сожаленья

ответить может просто:

не служу.

Нигде и никому, никак и ни за что,

ни вам, ни им, ни нам и ни себе,

ни добродетели брезгливым идеалам,

ни человечной радости страстей.

И на войне, отрадной для тиранов,

и временами тошной мирной лжи,

пускай меня объявят дезертиром,

моим девизом будет:

«Не служи!»

Свободы нет на свете даже тени,

лишь только самолюбие — как воск,

что плавится в сиянии сомнений.

Когда-нибудь, я верю, справедливым

всё станет, и прекрасный новый мир

наступит, будет счастье всем и даром, —

ну а меня повесят в назиданье

с табличкой деревянной:

«Не служил».

— Тебя-то повесят раньше, можешь не переживать, — вместо аплодисментов проворчал Дитрикс, но было видно, что он гордится своим напарником, так мастерски изобразившим юношескую мудрость Лийора.

Люди, привлечённые искусством чтеца, останавливались и разглядывали Пойза через фонтан. Бывший король потянул приятеля за рукав, пока тот не начал, чего доброго, раскланиваться. А принц понял, что нужно делать. Точнее, понял он уже давно, с самого утра, но теперь его решимость обрела очертания.

Советник отца. Вроде бы порядочный человек, хоть и зануда. И отвечает за королевскую безопасность, как-никак. Отец поверит ему. Главное, придумать, как обезопасить приятелей. И себя? И себя, конечно.

— Мне нужно идти, — сказал принц, поднимаясь со скамейки перед фонтаном.

Дитрикс кивнул, не взглянув на него, и даже любопытный Пойз не стал спрашивать: «Куда?»

Вечер уже занял город без боя: прохожие глядели празднично, фонарщики собирались на работу. Дневная пыль оседала на мостовую, и воздух становился прозрачным, как будто кто-то протёр стекло огромной витрины со стороны улицы.

Таэлир шёл по вечернему Тар-Кахолу, мимо квартала шейлирских особняков, в сторону Королевского дворца, серо-голубые башни которого прекрасно смотрелись в сумеречном небе.

Принц не сразу понял, что идёт прямиком во дворец. В это время его отец обычно заканчивает дневные дела и, уставший, просит принести ему стакан вина и оставить одного. Ноги были мудрее. Но никак нельзя было следовать за ними. Поэтому Таэлир повернул назад и, побродив немного в районе ратуши и убедившись, что за ним нет птичьего хвоста, вернулся к особнякам, где с трудом отыскал дом Первого советника: старинный, точно выверенных классических пропорций, но тем не менее невзрачный и жалкий, как сам Голари.

Принц осторожно заглянул поверх невысокой живой изгороди и увидел, что в доме не горит свет. Вероятно, Первый советник, известный тем, что часто засиживался в ратуше дольше всех, просто ещё не дошёл до дома. Таэлир присел на камень, скрытый за деревьями так, что можно было видеть каждого, кто проходил по тропинке к дому.

Замерев, принц старался не думать ни о чём — чтобы не сбежать. Он чувствовал, как живые токи протекают в нём всё медленнее и медленнее, уподобляясь камню, на котором сидел.

Стать камнем. Или деревом. Или водой — тогда можно ещё и путешествовать. Синтийская философия. Синтийское теперь в опале. Как странно. Камень такой тёплый, хоть ещё не лето. И трава высокая. Как будто её не постригают здесь. Или специально так. Естественная среда. В насквозь искусственном мире шейлирских ископаемых. Сбились в кучу, как полипы на камнях. Питаются прошлым. Как животные-трупоеды. Прошлое — то, что прошло. Будущее обретает своих жертв в настоящем. Шаги. Слышно, как песчинки трутся друг о друга.

Нет, не может быть. Точнее, как раз может быть — как плохой знак, как, по-детски загадав желание, раскрыть книгу на пустой странице. Потом снова, и снова, и снова. Как эти тени молодых деревьев, что перечёркивают старую дорогу. По ней, наверное, ещё основатели Тар-Кахола взбирались посмотреть, где лучше построить ратушу…

— Добрый вечер, Мэйлорис, — сказал Голари, стараясь, чтобы его голос не звучал удивлённо. Хорошо, что положенный по этикету поклон и поздние сумерки надёжно скрывали выражение его лица.

Принц поднялся навстречу Первому советнику и поклонился в ответ.

— Прошу прощения, лори Первый советник, что так бесцеремонно поджидал вас, — сказал он и замотал головой, заметив, что Голари хочет что-то сказать: — Нет-нет, только не говорите, пожалуйста, что это большая честь для вас. Все знают, что я приношу беду.

— Ну что же, — неожиданно усмехнулся профессор, — тогда нам ничего не остаётся, кроме как пойти и выпить горячей тирены[50]. Прошу вас быть моим гостем.

Голари долго возился с задвижкой калитки — как неловкий вор, решивший поживиться в шейлирском особняке. Наконец замок глухо звякнул в тёмно-синей тишине наступившего вечера. За изгородью, куда не проникал свет уличных фонарей, царила изумрудная темнота густых кустов. Первый советник неуверенно шёл по едва различимой дорожке из светлого шлифованного камня и слышал, что принц следовал за ним — куда уверенней.

Привычный к ночным приключениям. Сколько раз король в гневе требовал от птичников найти и вернуть наследника — а тому, как выяснялось, лишь вздумалось посмотреть на звёзды с тар-кахольских крыш. Никого не предупредив. Будь у него такой сын. Впрочем, и король — отец не из лучших.

У двери главного входа в особняк Голари зажёг специально на этот случай предусмотренный масляный фонарь. Тут же на свет слетелись, обретая форму, невидимые прежде мошки, мотыльки и жуки — как столичные театралы на премьеру Королевского театра.

Зажигая свет в длинном пустующем холле, Первый советник обернулся:

— Простите, Мэйлорис, особняк Претосов сегодня не выглядит гостеприимным: у дворецкого выходной, — но я постараюсь предпринять всё, что в моих силах, чтобы исправить это впечатление.

Тут из темноты анфилады комнат выплыл пушистый чёрный кот с белыми лапками и сел в значительном отдалении от людей, требовательно посмотрев на Голари.

— Это Сервиш, — взглянув на принца, серьёзно произнёс Первый советник, — он настоящий хозяин этого дома. И мой друг.

«Мой единственный друг», — мысленно добавил профессор.

Принц церемонно поклонился коту, спрятав совсем детскую улыбку.

На самом деле, он ведь ещё ребёнок. Слишком рано и слишком поздно повзрослевший. Как растение, выращенное в тесной теплице. Причудливо изогнутое. Приспособившееся и неприспособленное.

— Прошу вас, Мэйлорис, проходите, устраивайтесь, где вам будет удобно, — позвал Голари своего гостя, зажигая свет на небольшой кухне, служившей одновременно столовой для немногочисленных обитателей дома.

Сервиш, подтверждая свой статус хозяина, вбежал без приглашения и в недоумении остановился перед пустой миской. Пока Голари выполнял свои обязанности кошачьего друга, Таэлир сел в одно из старых кресел, окружавших небольшой деревянный стол, и сказал:

— Лори Голари, прошу вас, называйте меня Таэлир и на «ты», пожалуйста: я мог бы быть младшим студентом Университета — да и то, меня наверняка бы довольно быстро отчислили за неорганизованность и лень. И я пришёл не как принц.

«Я пришёл как тот, кто появляется на сцене балагана в чёрном плаще и маске. Как тот, кто всё разрушает в последнем акте. Как тот, кто вонзает нож в спину», — мрачно подумал принц, заразившись театральностью своих новых приятелей.

— Как скажешь, Таэлир, — отозвался Голари.

Накормив кота, он принялся готовить обещанную тирену: засыпал побольше тиренового порошка в железный ковш, положил корицы и сахара, залил водой и поставил на огонь. Принц наблюдал за действиями Первого советника и ощущал, как его решимость тает, рассыпается в прах, столкнувшись с образом реального человека. Человека, который кормит кота и готовит тирену. Может быть, это и не Первый советник вовсе — может быть, в сумерках принц перепутал дом…

Действовать надо было решительно. Но Таэлир не успел перейти в наступление — Голари спросил, помешивая закипающую тирену:

— А на какой факультет ты хотел бы поступить?

Принц на мгновение растерялся. Потом вспомнил то, о чем он много раз думал:

— Факультет Звёзд и Светил. Я прочитал все книги про звёзды, которые были в Королевской библиотеке. Но отцу никогда не говорил — он сказал бы, что это занятие для поэтов или дураков. С такой мудрой улыбкой, знаете? Я ненавидел эти его слова. И улыбку. И поэтому не говорил.

В кухне разлился ни с чем не сравнимый сладко-горький аромат тирены, и Голари снял ковш с огня и оставил его немного остыть.

— Не могу назвать себя специалистом в этом вопросе, — сказал он, — но, общаясь со студентами, я с огорчением замечаю, как часто родители считают себя вправе указывать своим детям, что делать, и, без тени сомнения, брать на себя смелость править рукописи чужих жизней только на том основании, что волей случая у них в руках оказался ключ от книжного шкафа.

Принц кивнул, внимательно посмотрев на Голари.

Вот если бы у него был такой отец. Умный и понимающий. Мог бы стать, кем угодно. И поступить в Университет. Как мило, вот уже выбираешь себе нового отца взамен убитого, да?

Пока профессор разливал тирену по маленьким фарфоровым чашкам, Таэлир решился.

— Лори Голари, я пришёл к вам как сознательный подданный к человеку, ответственному за безопасность моего короля, с важным сообщением, касающимся угрозы жизни правителя, — выпалил он. — Но сначала обещайте, что никому не скажете о том, что я приходил.

Голари нахмурился. Вот, значит, как…

— Я не могу ничего обещать, не располагая достаточной информацией, — холодно отозвался Первый советник. — Это может нарушить мои обязанности или законы Шестистороннего, что для меня неприемлемо.

Теперь было ясно видно, что это именно Первый советник — хоть и такой, над которым посмеивались и шейлиры, и коллеги из Университета, но всё-таки честный и добросовестный служитель Шестистороннего.

— А когда король погибнет из-за вашей щепетильности, вы это будете говорить себе? — ядовито поинтересовался принц.

— Я тебя не понимаю, — ещё более холодно ответил Голари, поставив на стол чашку с тиреной.

Чтобы не было заметно, как дрожат руки. Чтобы не было видно, как Первый советник, защитник короля, опора законности Шестистороннего, умирает от страха в своём собственном доме. Этот мальчишка действительно приносит беду. Похож на выпавшего из гнезда воронёнка, который своими криками привлекает всех окрестных кошек.

Он не согласится. Ни за что не согласится. Что же мне делать? Он моя последняя надежда. Неужели придётся идти к Малуму? Или к отцу? Нет, они не поверят.

— Я прошу вас, лори Голари, поверить мне. Потому что это был мой единственный план, и, если он не сработает, я не знаю, что делать. Отец никогда не поверит мне. Он не воспринимает меня всерьёз, — в отчаянии пробормотал принц, понимая, что теперь у него не осталось даже маски сознательного подданного.

Голари долго сидел, молча рассматривая чашку с остывшей тиреной. Сервиш благосклонно запрыгнул к нему на колени, как будто пытаясь подбодрить своего человеческого друга.

— Если ты не определился, просишь ты или требуешь, будь готов, что не получится ни того, ни другого, — профессорским тоном сообщил Голари, почёсывая мурчащего Сервиша.

Принц быстро взглянул на Первого советника. Осторожно взял в руки едва тёплую чашку с тиреной и сделал глоток, ощущая её сладковато-дымный вкус. И кивнул, признавая поражение. Странно, что он ничего не знал об этом человеке, который так часто бывал во дворце отца.

— Но я согласен. Я обещаю, что никому не скажу, что узнал это от тебя, — невозмутимо продолжил Голари Претос, — так что говори, что ты должен мне сказать.

Не сознательному подданному. Не принцу. А тому, кто годится ему в сыновья. Тому, кто запутался. Тому, кто не знает, что делать.

Принц удивлённо посмотрел на Первого советника.

— Но это… это нелогично! — изумился он.

— Если хочешь поговорить со мной о логике, сначала прослушай хотя бы краткий прикладной курс профессора Риглина, — усмехнулся Голари.

Таэлир улыбнулся в ответ. Неважно, почему, но профессор согласился. И откуда-то возникла уверенность в том, что всё устроится хорошо. Но, как уже позже понял принц, это был всего лишь заглушающий звуки мира шум от камня, который упал с его сердца.

Принц рассказал всё, что не касалось его уличных приятелей. И снова убедился в том, что ни Малум, ни отец ему бы не поверили: со стороны звучало как настоящая провокация. Но Голари не стал расспрашивать подробности, только кивал и мрачнел.

А потом они долго говорили о звёздах: профессор Голари поведал несостоявшемуся студенту всё, что слышал о последних наблюдениях и небесных открытиях от коллег из Астрономической башни. А когда Первый советник вышел проводить своего гостя в сад, звёзды уже вовсю сияли на тёмно-синей, в масштабе один к одному, карте ночного неба.

Вернувшись и допивая холодную тирену, Голари в первый раз почувствовал смерть на кончиках пальцев. Что-то огромное, невидимое и неизбежное наполнило его, постепенно вытеснив всего Первого советника. Он стал почти что чистым знанием — и не профессору было об этом жалеть.

Сервиш, словно чувствуя, что его друг исчезает, уселся на колени Голари и не покидал его весь остаток ночи. Человек и кот сидели в темноте, сдавая фамильный дом Претосов в полное владение коменданта весеннего времени, генерала всех невидимых существ, неизменно захватывающих мир с наступлением тепла. И только Сервиш иногда проявлял бдительность и поводил ушами — когда слышался писк мыши под окном или большая бабочка, залетев в комнату на втором этаже, не сразу могла найти выход и несколько раз ударялась о стекло, заставляя Голари вздрагивать в мучительном резонансе.

Утро Дня хорошей погоды выдалось пасмурным. В серых облаках, скрывающих раннее весеннее солнце, собирался дождь. Голари любил такую погоду весной и летом — не холодно и не жарко, прекрасный фон для любых дел.

Едва дождавшись утра, Первый советник надел шляпу, старый коричневый плащ и, кивнув сонному Сервишу и оставив записку для дворецкого, вышел из дома.

Традиционная поездка короля по всему городу начиналась в полдень, и нужно было успеть до этого времени — но так, чтобы приготовления были уже завершены. Первый советник отстранённо отметил свою мысль о том, что ему неприятно было бы узнать о поимке заговорщиков. И несколько минут он размышлял, что было тому причиной: абстрактное уважение к любой разумной и неразумной жизни, политическая дальновидность или личная неприязнь к Оланзо.

Дорога до дома тара Малума была недлинной: главный птичник жил как раз между районом шейлирских особняков и Королевским дворцом. Голари рассчитал время так, чтобы застать главного королевского охранника ещё дома.

Дом Малума был раза в два больше, чем дом Первого советника, и охранялся не в пример лучше, обнесённый высоким каменным забором, у которого постоянно дежурили птичники. Вот и сейчас они выставили вперёд шпаги, не узнав второе лицо Королевства.

Голари вздохнул, привычным жестом показывая, что не вооружён, и называя свой полный титул. Птичники переглянулись, и один направился докладывать своему начальнику о раннем госте.

Глава Королевских Птицеловов лично вышел встретить раннего посетителя и, удивлённо приподняв брови, отвесил ему церемонный поклон.

— Лори Голари, я чрезвычайно польщён тем, что вы посетили мой скромный дом, — произнёс Малум, — и был бы рад видеть вас моим гостем и оказать должное почтение, но, боюсь, что сегодня у меня очень напряжённый день, — сегодня, как вы, конечно, знаете, Сэйлори объезжает столицу, и я должен обеспечить его безопасность.

Первый советник, стараясь не обращать внимания на уничижительно светский для такого раннего утра тон птичника, сказал:

— Именно поэтому я и пришёл к вам в этот неприёмный час, тар Малум. Я бы не стал тревожить вас без веской причины.

Хозяину дома, чтобы не проявить неучтивость, не оставалось ничего, кроме как пригласить Первого советника короля в дом.

Голари поспешно отказался от предложенного кофе и, дождавшись закрытой за слугой двери, сказал, ощущая закономерную тоскливую тревогу от профессионального птичникового взгляда:

— Мне стало известно, тар Малум, что на Сэйлори готовится покушение. Сегодня, когда он будет объезжать город, злоумышленники планируют обрушить Арку Победителей на королевскую карету. Подробности мне неизвестны, но я уверен, что служащие вашего ведомства без труда их установят, если обследуют Арку. Разумеется, прежде всего обеспечив безопасность Сэйлори.

Главный птичник сидел неподвижно, отведя взгляд от собеседника. Он думал о том, как всё-таки удачно складываются порой обстоятельства. Разумеется, для тех, кто умеет их раскладывать в свою пользу.

— Надеюсь, вы понимаете, лори Голари, что меня крайне интересует вопрос, откуда вы получили эти сведения.

Профессор ждал этого вопроса — поэтому заранее обдумал ответ.

— Думаю, что в настоящих обстоятельствах это неважно, тар Малум. Смею вам напомнить, что, согласно Уставу Общества Королевских Птицеловов, в случае, когда речь идёт о безопасности короля, проверяются любые сведения — в том числе полученные из неизвестных источников.

Малум не удержал усмешку. И выждал ровно столько времени, чтобы Первый советник успел понервничать, но при этом пауза не была затянутой.

— Меня удручает, лори Голари, что Первый советник короля проявляет такую неосмотрительность, — покачал он головой с невыносимой снисходительностью, — и рискует своей жизнью, общаясь с заговорщиками. Боюсь, мне придётся поставить перед Сэйлори вопрос о вашем постоянном сопровождении.

— Я не общаюсь… — начал было Голари, но тут же осёкся, понимая, к чему клонит птичник. Прикрыв воспалённые после бессонной ночи глаза, Первый советник сказал: — Боюсь, тар Малум, у нас с вами нет времени на такие беседы. Думаю, что в ваших интересах устранить угрозу и доложить об этом Сэйлори. Я, со своей стороны, обещаю никому не говорить об этой нашей неурочной встрече.

Малум покачал головой:

— Не ожидал такого предложения от главы Зала Правил и Следствий, лори Голари.

Чувствуя, как спокойствие покидает его, Первый советник пытался понять, почему птичник упорствует — неужели только из очевидной обоим взаимной глубокой неприязни? Профессор был уверен, что единственный логичный ход для оплошавшего Птицелова — именно тот, который выгоден и самому Голари. Но, вздумав переиграть птичника на его поле, он, видимо, не учёл какой-то посылки этого силлогизма.

— Признаюсь, я не очень хорошо разбираюсь в тонкостях вашего ремесла, тар Малум, — предпринял новую попытку профессор, — но я уверен, что Сэйлори не будет рад узнать, что Королевские Птицеловы упустили смертельную угрозу Королевству, если всё так, как я сказал. А вам всего лишь нужно проверить информацию о возможном покушении.

— Не задавая вопросов, почему Первый советник Королевства так рьяно покрывает заговорщиков? — с любезной улыбкой уточнил птичник.

Голари поднялся — и Малум, помедлив, тоже встал с кресла, насмешливо разглядывая бледного профессора.

— Если с Сэйлори что-то случится, я расскажу о том, что приходил к вам, но вы не предприняли никаких мер, — с отчаянной угрозой прошептал Голари.

— Думаю, что у вас не будет никаких доказательств, лори Голари. И лучше вам никогда не угрожать мне чем бы то ни было, — отозвался Малум, давая понять, что утренняя аудиенция окончена.

Когда дверь за гостем закрылась, он принялся надевать парадный мундир к празднику, едва сдерживая улыбку отнюдь не праздничного торжествования.

Голари ничего не оставалось, кроме как продолжить свой скорбный путь в сторону Королевского дворца. Уже рассвело — это было видно даже сквозь серые завесы плотных облаков, на улицах появились первые прохожие. Многие окна и балконы были украшены цветами и лентами к празднику.

Первый советник шёл, не поднимая головы, и камни мостовой сливались под его усталым взглядом так, что, казалось, вот-вот выскользнут из-под ног. Преодолевая это неожиданное препятствие, Голари немного отвлёкся от мыслей о предстоящем. Впрочем, теперь оставалась самая простая часть дела.

Королевский дворец выглядел выжидающе-празднично и нарядно, как шейлирский наследник на первом в своей жизни приёме. Подходя к главным воротам, Голари, как всегда, поднял голову и остановился полюбоваться совершенством пространственного мышления тех, кто задумал и воплотил эти башни-стрелы из светло-серого камня, устремлённые в небо, изящные и величественные одновременно.

Стражники у ворот узнали Первого советника и, улыбаясь, отсалютовали ему. Он в ответ неловко приподнял шляпу с обезоруживающей улыбкой штатского человека, которому по должности полагаются военные приветствия.

Короля пришлось дожидаться в приёмной. Во дворе слуги осматривали кареты, конюхи чистили лошадей. То и дело слышался звук открывающихся и закрывающихся дверей. Голари, как ему показалось, только на секунду прикрыл глаза, но вздрогнул, не сразу заметив, как вошёл король. Первый советник тут же поднялся и застыл в глубоком поклоне.

Сэйлори, как обычно, выглядел недовольным, но сегодня у него, по крайней мере, была на это причина: королю пришлось начать свой день раньше обычного, поскольку Голари настоял передать, что у него дело чрезвычайной важности.

— Слушаю вас, лори Первый советник, — произнёс Оланзо, указывая на привычные кресла у окна.

Голари тут же стал излагать свои опасения, стараясь, чтобы они звучали как можно убедительнее.

Прослушав это сбивчивое сообщение, король неожиданно улыбнулся и сказал:

— Я понимаю, лори Голари, ваше беспокойство. Но, поверьте мне, в нашем деле мнительность может сослужить плохую службу.

Первый советник увидел, что его глаза наполняются сверкающей металлической стружкой, сквозь которую невозможно ничего разглядеть. Ещё немного — и судьба короля будет зависеть от того, как быстро придёт в себя после обморока его Первый советник. Поэтому нельзя было медлить.

— Это не мнительность, Мэйлори. Я знаю, что будет покушение. Я готов поручиться, чем угодно. Если вы мне не поверите, то рискуете своей жизнью.

Оланзо наконец серьёзно посмотрел на Голари, вид которого ясно давал понять, что Первый советник нездоров.

— Откуда вы знаете это? — резко спросил король.

— Я не могу сказать, — ответил профессор и почувствовал, что говорить правду он умеет лучше всего.

— В таком случае у меня нет оснований отменять поездку, которую ждёт весь город, — произнёс король, поднимаясь.

Голари тоже встал, хотя это и стоило ему значительных усилий.

— Тогда прошу вас, Мэйлори, взять меня в свою карету. Если я погибну вместе с вами, то не буду слышать упрёков в том, что плохо заботился о вашей безопасности, — твёрдо произнёс профессор.

Сэйлори остановился, в упор смотря на своего Первого советника, еле стоящего на ногах. И вдруг на лице короля появилась неуместная улыбка. Он сразу же, конечно, решил перестраховаться и отменить выезд, но только теперь понял, какая это была удача.

— Хорошо, лори Первый советник, пусть будет так. Я никуда не поеду. Но вы за это ответите, — произнёс Сэйлори, выходя и оставляя Голари одного.

Едва дождавшись, когда пришли Птицеловы и с изысканной любезностью, показав королевский приказ со свежей, чуть смазанной в спешке печатью, препроводили его в Королевскую тюрьму, где мучительно долго оформляли документы, которые Первый советник подписывал, бегло просматривая, а затем отправили его наконец в камеру и оставили одного, Голари тут же заснул, даже не постелив тонкое одеяло на твёрдую каменную кровать.

8.1.2 Ad libita librarii[51]

Просветитель Инанис укорил себя за самодовольство, но честность не позволила ему не признать, что поручение Айл-просветителя Люмара он выполнял успешно: королевский посланник в Ледяном Замке был окружён любезным вниманием и доброжелательной открытостью, но в то же время постоянно находился под незаметным присмотром. Инанис улавливал каждую мелочь, каждую фальшивую интонацию, и вскоре никаких сомнений в том, что посланник короля — самый настоящий птичник, у него не осталось.

Несмотря на то, что всю жизнь просветитель Сервил провёл в Ледяных горах, где был счастливо избавлен от общения с птичниками, у него существовало стойкое предубеждение против тайных королевских охранников и их методов. И уж конечно, появление одного из них в Ледяном Замке не предвещало ничего хорошего, особенно если он представлялся служителем безобидного Зала Представителей.

Инанис вздохнул и открыл глаза: хотя было ещё темно, но очередной новый день, дар Защитника, наступил и требовал всего, без остатка, внимания просветителя. Откинул одеяло, не позволяя себе задержаться в тепле ни на минуту — и тут же безраздельный холод весеннего утра в комнате с погасшим ещё ночью камином грубо, но действенно пробудил протестующее тело.

Просветитель зажёг огонь и достал с полки кофе. Одна из немногих вещей, которые он позволял себе просто потому, что хотел этого. Хотя по привычке иногда до сих пор уверял себя, что кофе помогает от головной боли или позволяет ему работать эффективнее. «Ты просто любишь этот напиток, просветитель Сервил. Если уж людям обязательно нужна слабость, то пусть твоей будет именно эта», — говорил кто-то в голове Инаниса с мудрой улыбкой Люмара.

Пять ложек кофе, немного корицы, подождать, пока нагреется, но не закипит… Пока Инанис выполнял свой собственный маленький ритуал, его мысли уже выстраивали сложную конструкцию плана наступившего дня: вести Утренний Обряд, затем занятия у первоступенников, потом, когда проснётся королевский шпион — повести его осматривать библиотеку, замечать каждую деталь для Айл-просветителя, потом, после обеда, логика у слушателей третьей ступени. Тео. «Надо будет спросить у Плиния, как дела с упражнениями», — подумал Инанис, и предчувствия его, и без того нелёгкие, стали ещё тяжелее. Просветитель несколько раз глубоко вздохнул, привычно одёрнул себя от убивающих время бесплодных переживаний и, слишком быстро выпив утренний кофе, направился в Зал Обряда.

В Зале уже собирались слушатели первой ступени, которые не успели ещё научиться рассчитывать своё время: обитатели Ледяного Замка бережно относились к драгоценным утренним секундам и приходили обычно в последний момент, за пару минут. Но и опозданий тоже обычно не было, потому что это являлось серьёзным нарушением Устава и просветители, особенно сам Инанис, никогда не оставляли без внимания опоздавших. В лучшем случае это заканчивалось разговором, который строился, с разными вариациями, на основе энтимемы с посылками о том, что человек никогда не опаздывает на то, что ему действительно важно, и если кому-то неважно исполнять обряды во славу Защитника, то не очень понятно, что он вообще делает в Ледяном Замке. Обычно одного такого разговора было достаточно, чтобы слушатель или хранитель никогда больше не опаздывал на Обряд.

Когда Зал наполнился служителями Защитника, светом и теплом от десятков хрустальных ламп, которые они держали в руках, Инанис шагнул вперёд и, задержав дыхание, пока стрелка огромных часов не сдвинулась, отмечая время начала Утреннего Обряда, произнёс длинную красивую формулу, приходящуюся на этот дигет. И хотя мысли просветителя, как и положено во время Обряда, были заняты исключительно словами, возникшими из темноты небытия по велению Защитника, краем взгляда Инанис отметил, что Тео на несколько секунд опоздал, постарался незаметно присоединиться к толпе слушателей, но его лампа всё ещё колыхалась от движения, когда все другие уже горели во славу Защитника ровно и ясно. Инанис с тревогой отметил, что такое пренебрежение Обрядом не вызывает у него привычного раздражения.

— У вас прекрасная библиотека, просветитель, — любезно улыбнулся птичник, когда Инанис обошёл с ним всю библиотеку Школы, стараясь не задерживаться у особо важных секций, но так, чтобы это не было заметно.

Впрочем, сам Милвус Им-Онте не проявлял особого внимания к букинистическим богатствам просветителей: видимо, не за этим его отправили в Ледяной Замок.

Слушатели и хранители, надо отдать им должное, не проронили ни одного любопытного взгляда, хотя наверняка уже слышали о королевском госте. Они сидели, сосредоточившись на книгах, не обращая внимания ни на что вокруг, как и полагалось в библиотеке.

— Да, это верно, лори. И мы делаем всё, чтобы сохранить и преумножить то, что досталось нам от прежних служителей, — ответил Инанис, возвращая королевскому шпиону любезную улыбку.

Просветитель чувствовал, что птичник нервничает, и пытался распознать, что это: обычный страх того, кто оказывается в тылу врага, или что-то происходило не так, как было задумано? Просветитель Сервил мысленно записывал свои наблюдения для разговора с Айл-просветителем, не переставая вести светскую беседу с гостем.

На пороге библиотеки, явно стараясь, чтобы его голос звучал небрежно, Милвус Им-Онте сказал:

— Я слышал, что в Синтийской Республике книги о Защитнике сжигают. Это известие очень обеспокоило Сэйлори. Кроме того, поступают сведения о том, что многие синтийцы, приезжая в Шестисторонее, относятся неуважительно к вашим служителям. Что вы об этом думаете, просветитель?

Вот уже что-то настоящее. Синтийцы. Интересно, к чему. Инанис коротко взглянул в сторону собеседника и ответил ровно и сдержанно:

— У меня нет таких сведений, лори. До нас редко доходит информация даже из Горной стороны.

— И всё же, как бы вы отнеслись к такому? — неосторожно принялся настаивать птичник.

В голосе просветителя прозвучало точно отмеренное сдержанное недовольство:

— Лори Им-Онте, у нас в Ледяном Замке не принято высказывать своё мнение обо всём, что случайно попало в круг разговора. Равно как и осуждать кого-либо, не имея к тому ясных причин и оснований.

Птичник смутился, осознав, что сработал слишком грубо, и поспешил, пробормотав извинения, сменить тему на обычный обмен примечаниями к увиденному.

Просветитель Инанис был всерьёз обеспокоен, но, с какой бы стороны он ни смотрел на странный интерес королевского шпиона к синтийцам, не мог построить хотя бы одно предположение так, чтобы оно не начинало разваливаться. И непрошенная тревога не желала отступать ни от одного из многих известных служителям видов мысленного оружия. Поэтому к началу занятий у слушателей третьей ступени Инанис чувствовал себя так, как будто мучительно долгий день уже подходил к концу.

Тео, как обычно, сидел у окна. Весенний день ловко обрисовывал его бледное лицо и тёмные взъерошенные волосы, превращая в чёрно-белую иллюстрацию. Солнечное тепло наконец добралось и до Горной стороны, и за окном вовсю звенела и сверкала капель. Слушатель смотрел в это окно и немного, краем губ, улыбался — наверное, именно эта улыбка переполнила чашу терпения Инаниса. Он почувствовал мутные волны гнева, подступающие к горлу. И сказал с обманчивой любезностью:

— Слушатель Тео, если тебя не затруднит, приведи нам пример регрессивного сорита. Уверен, что ты размышляешь о чём-то более важном и сложном, пока мы тут повторяем элементарные логические фигуры. Но всё-таки.

Слушатель Гранций оскорбительно медленно вернул свой взгляд из окна в зал для занятий. Поднялся, посмотрел равнодушно на Инаниса, на слушателей, которые в наивном удивлении наблюдали за ним, и сказал:

— То, что считается истинным, не вызывает сомнений. Всё, что говорят просветители в Ледяном Замке — истинно. Там, где нет сомнений — нет веры…

Тео замолчал, а слушатели, — прежде всего, те, кто хорошо усвоил логические фигуры, — застыли в ужасе. Несмотря на солнечный весенний день, в зале как будто похолодало. Тео держался за край деревянного стола и смотрел на свои руки, обветренные от ночных прогулок по галерее, бледные и как будто чужие. Как и слова, которые он должен был произнести, что толпились, окружали его тенями, насмешливо показывали пальцами.

Луч солнца, выбравшись из-за бастиона Серых Стражей, без спроса проник в зал для занятий слушателей третьей ступени. Тео зажмурился от яркого света и резкого воспоминания: он идёт по своему родному городу Морской стороны на рассвете, возвращаясь с ночного выхода на рыбацкой лодке, чувствуя, как всё его тело растворяется в свежем утреннем воздухе, вместе с запахом водорослей и осевшей за ночь пыли, и улицы пустынны — никто, кроме лёгкого бриза, ещё не прошёл по их гладким камням, — и вдруг, застав его врасплох, от поверхности моря отражается первый луч солнца и коварно ослепляет раннего прохожего, захватывает всё его внимание, громогласно, бесстрашно и весело провозглашает новый день…

Непрошенное воспоминание отдавало горечью — и всё же, оно было прекрасно, и Тео с большим трудом удержал крайне неуместную улыбку. Стоять под пристальным ненавидящим взглядом Инаниса стало тяжело. Последние несколько дигетов слушатель спал урывками, часами блуждая, словно пленник Окло-Ко перед окаменением, по лабиринтам Ледяного Замка, а вечерами пропадал в библиотеке, забывая на это время всё вокруг. И в одну из ночей, когда усталость наконец достигла предельной концентрации и он уснул на несколько часов, ему приснился сон. Настолько реальный, что, проснувшись, Тео ещё долго смотрел перед собой в каменный потолок комнаты, отделяя густые слои сна от того, что происходило на самом деле.

А сон был очень простой, не яркий, словно не картина, а книга. Снилось Тео, как будто он попал в Ледяной Замок в будущем, несколько десятков лет вперёд, и он может ходить и смотреть на всё, но его никто не видит. Одна из слушательниц — худенькая, похожая на подростка — с лампой в руках осторожно пробиралась в библиотеку и читала по ночам какие-то книги. Потом она долго задумчиво смотрела сквозь Тео в окно, где крупными хлопьями падал снег будущего. Она хотела кому-то рассказать о том, что было для неё важно. Но друзья советовали ей: «Ты что, даже сам просветитель Тео, когда был слушателем, не смог ничего сделать, а тебе куда? Только навредишь себе, вот увидишь!» И слушательница согласно кивала, собирая книги для занятий в свою старую сумку. Лежала ночью в кровати, даже не пытаясь закрыть глаза, но больше никуда не ходила…

Этот взгляд — застывший, полный немого отчаяния и сожжённой надежды — преследовал Тео. Нужно было что-то сделать, избавиться от него. Заменить чем-то, пусть и ещё худшим. Но он не мог оставить этот сон без ответа.

— Ну что же ты, Тео, продолжай, — послышался голос Инаниса. — Хотя если не хочешь, не нужно. Я понял, что ты вполне освоил тему силлогизмов — впрочем, как и любую другую. Но также я понял, что ты хочешь о чём-то сказать слушателям. Сейчас самое время.

Тео посмотрел вокруг и тихо, неуверенно, но с пугающей серьёзностью стал рассказывать, выплёскивая всё, что не давало ему спать, что обрывало даже крепкие невидимые нити, протянутые между служителями Защитника, что мучило его, как жажда жизни мучает бабочку, залетевшую в комнату и бьющуюся о стекло до тех пор, пока её тонкие крылья не истреплются от этих ударов. Он рассказывал о том, как начал изучать первоисточники Жизнеописания, которые никогда не рекомендуются к изучению слушателями, как нашёл несоответствия, как разработал целую систему, скрупулёзно собирая факты-доказательства, как пришёл к выводу о том, что Жизнеописание было изменено и в первоисточниках Защитник был человеком, а не сущностью из другого мира.

Никто не перебивал, ничего не спрашивал, когда Тео замолчал — не слышно было ни звука. Просветитель Инанис неподвижно смотрел в сторону.

Слишком туго завязанный узел, болезненный, удушающий, понемногу ослабевал. Но вместе с воздухом Тео полной грудью вдохнул страх и ощущение катастрофы.

Инанис встал и, шагнув вниз с небольшого возвышения, на котором стоял его стол, начал говорить, и его размеренные слова застывали в пространстве, как насекомые в янтаре.

— Да, Тео, ты мог бы стать превосходным учёным. Твой ум, отточенный в Ледяном Замке, стал хорошим оружием. И поэтому я позволю себе сражаться всерьёз.

Обеспокоенные слушатели смотрели то на бесстрастного Инаниса, то на растерянного Тео. Просветитель тем временем продолжал, окидывая взглядом застывшую, как зимнее озеро, аудиторию:

— Обычно мы рассказываем об этом хранителям перед экзаменом на просветителя, но для вас я сделаю исключение. Действительно — то, что говорит Тео, правда, и авторы источников Жизнеописания сообщали о том, что Защитник был человеком. Но если бы Тео пошёл дальше и стёр ещё немного пыли с рукописей в разделе первоисточников, а также внимательнее изучил историю Шестистороннего в этот период, то он, несомненно, обнаружил бы новые несоответствия. Дело в том, что во времена авторов первоисточников Жизнеописания служители Защитника подвергались гонениям со стороны Тар-Кахольского университета и покровительствующего ему короля. Не имея возможности доказать появление сущности из другого мира, служители Ледяного Замка, пользуясь методом профессоров логики Университета, составили надёжное и практически неопровержимое доказательство того, что Защитник был человеком. И учёные не смогли ничего противопоставить, были вынуждены отступить. Но перед смертью один из авторов воспоминаний признался в том, что совершил и что камнем лежало на его совести все годы, и завещал составить Жизнеописание так, как оно должно было выглядеть, что много лет спустя исполнили просветители, тщательно всё перепроверив. Об этой истории, как вы понимаете, в Ледяном Замке не любят распространяться, но первоисточники того времени, конечно, хранятся в том виде, в котором их составили — их-то и обнаружил Тео в своём поиске истины. Если кому-то нужны будут подробности или доказательства, я к вашим услугам. Особенно ты, Тео, с твоей страстью сомневаться, хочешь ли ты убедиться?

Тео резко и неучтиво замотал головой, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал, как будто тонет в ледяных водах горной реки, захлёбываясь, хватаясь за скользкие острые камни. Едва обретя дыхание, он тут же его потерял. Ощущение уходящей из-под ног земли стало таким явным, что он крепче схватился за край стола.

Самоуверенный глупец, напыщенный, самодовольный слушатель-умник. Не больше, чем мальчишка из сказки, возомнивший себя королём. Так легко оказалось поставить его на место: всё, что он построил вокруг себя, обернулось просто бумажными декорациями кукольного театра, которые валятся от малейшего дуновения ветра Истины…

Просветитель шагнул ближе к Тео, не видя уже никого вокруг. Взгляд Инаниса стал вдруг прямым и единственно возможным, как квадрат гипотенузы треугольника.

— Впрочем, Тео, ты, конечно, вовсе не обязан мне верить, как и кому-либо из просветителей. Можешь лелеять свои сомнения, словно сильные растения на плодородной почве искушённого разума. Слышишь, я даже говорить стал, как твои любимые поэты, — тут Инанис усмехнулся, и в его усмешке явственно скользнуло сильное душевное волнение со вкусом полынной горечи. — Может быть, когда-нибудь ты сможешь доказать, что мы обманщики, что вера в Защитника — не больше, чем умелое манипулирование жителями Шестистороннего…

— Я этого не говорил! — воскликнул Тео, едва не плача.

Инанис усмехнулся — на этот раз, с откровенной ненавистью, — и сказал:

— Разумеется. У тебя всё ещё впереди, Тео. Я даже не знаю, зачем ты потратил столько времени на нас, жалких мистификаторов. Впрочем, изучение логики и языков явно пошло тебе на пользу.

Тео молча стоял, слушая, как стихает звук шагов просветителя Инаниса. Первый раз просветитель позволил себе покинуть занятие до его окончания. И Тео мог бы гордиться, что стал причиной этого. Но пустоту в его душе, всю без остатка, заполнила царапающая многообещающая боль, которую причинило это поспешное отступление просветителя и его почти детская злость. Тео отчётливо понял, что он больше никогда не сможет пить кофе и обсуждать поэзию с Инанисом. Но что ещё хуже — просветитель наверняка не будет говорить так, как с Тео, уже ни с одним слушателем.

Когда лихорадочная решимость отступила, Тео, не замечая никого вокруг (впрочем, слушатели и не решались заговаривать с ним — а те, кто мог бы, не знали, что теперь сказать), добрёл до своей комнаты и сел на кровать, прислонившись к стене. Что-то происходило вокруг, но слушатель ничего не чувствовал, как будто заключённый в стеклянную призму образец человека. А потом он словно открыл глаза — и отчаяние и непоправимость произошедшего встали непреодолимой стеной вокруг его сознания. Куда бы ни направлялись его мысли, они неизменно натыкались на эту преграду. Пожалуй, только в этот момент Тео по-настоящему осознал, что произошло. И от ненужной и унизительной жалости к себе ему стало по-настоящему плохо. Как будто закончилось действие сильного обезболивающего, вызывающего видения, и мир предстал в мрачных красках новой реальности.

Весенний день понемногу клонился к закату. В комнату Тео не попадали прямые лучи — только мягкий свет густым малиновым сиропом стекающего за горы солнца. От приоткрытого окна тянуло холодом, но слушатель не стал закрывать его, потому что с холодом в комнату залетал беззаботный щебет птиц, гнездившихся в камнях Ледяного Замка, а только стянул с кровати колючее покрывало и закутался в него.

Соседи Тео были на занятиях, и до Вечернего Обряда было ещё долго, когда в комнату постучали. На пороге стоял Плиний Фиделио, который тут же, не глядя на слушателя, бросил:

— Меня отправили сказать, что через час просветители желают видеть тебя в зале Совета для рассмотрения твоего проступка. Если у тебя есть какие-то пожелания, я могу передать.

Тео машинально покачал головой, плотнее закутываясь в покрывало.

Дождавшись реакции, хранитель развернулся, чтобы уйти.

— Плиний! — остановил его Тео. И когда хранитель замер на месте, хотя не стал оборачиваться, шёпотом спросил: — Меня прогонят, да? Так?

— Это будет решать Совет просветителей, как ты и сам знаешь, — всё-таки обернувшись, сказал Плиний, и в его взгляде мелькнуло сочувствие, тут же утонувшее в ледяных водах строгого взгляда.

— Но как ты… думаешь? — снова спросил Тео, в безумной надежде услышать что-то ободряющее.

Плиний не выдержал холодного размеренного тона, которым, как ему казалось, надёжно вооружился по пути к слушателю. Боль и горечь потери и чувства вины, поедавшие его изнутри, не спрашивая, прорывались на поверхность.

— Раньше тебя вроде бы не очень интересовало моё мнение, — сверкнул глазами хранитель и стремительно зашагал прочь, как будто опасаясь, что Тео снова сможет остановить его.

Но слушатель больше не пытался этого сделать. У Тео был всего час времени и ещё вечность его отсутствия в придачу.

Когда Тео, бездарно потратив час на бесполезные размышления по кругу, не прибавившие нисколько к его выдержке, зашёл в зал Совета, все просветители уже собрались. Просветитель Тирем выглядел таким растерянным и печальным, что Тео поспешил отвести взгляд под свои негнущиеся ноги. «Скорей бы уже всё закончилось», — тоскливо и малодушно взмолился он. Плиний тоже был в зале — сидел на каменной скамье у стены. Тео подумал, что хорошо бы его хранитель-наставник не пострадал от падения своего подопечного.

Размеренный, спокойный голос Айл-просветителя Люмара действовал на нервы не хуже иного крика. Тео поспешил кивнуть, как только глава Школы, бесстрастно изложив суть дела, спросил у слушателя, так ли всё было.

Тео кивнул, а затем, опомнившись, добавил: «Да, Айл-просветитель», хотя в устах Люмара история, не искажённая ни на пол-слова, звучала ужасно. Хотелось заткнуть уши и никогда её не слышать.

Стемнело, в зале Совета зажгли высокие хрустальные лампы с чистым приглушённым светом. Тео вспомнил луч солнца в зале для занятий и подумал, что свет преследует его, отступника, заставляя лучше разглядеть собственную душу.

Теперь уже просветитель Инанис зачитывал положения Устава. Да, только изгнание, никаких других вариантов.

Кто-то гневно говорил, что в столь тяжёлые для Школы времена…

Тео вздрогнул. Последнее слово. Его последнее слово. Несколько слов. Просьба или завещание. Всё смолкло. И его голос, хриплый и жалкий, звучал дико в этой тишине.

— Я… я сожалею, что доставил вам неудобства. И понимаю, что мне теперь не место среди верных служителей Защитника. И благодарен вам за всё. Я хотел пойти искать Защитника-человека — и, возможно, в своём самонадеянном неведении я мог бы провести немало лет. Но теперь не могу и этого. И… не знаю, куда мне идти. Впрочем, это, конечно, не имеет значения. Но раз уж у меня есть последняя просьба — то я прошу вас позволить мне остаться в Ледяном Замке. Конечно, не слушателем, но кем угодно, кем я мог бы быть полезен. Я обещаю, что не скажу больше ни слова о Защитнике. Или даже вообще не скажу ни слова. Это… это единственная просьба, которая у меня есть, — Тео замолчал и опустил голову. Он не верил, что ему позволят остаться, но крошечная, как одна лампа во славу Защитника в темноте огромного Зала Обряда, надежда заставила его произнести эти бесполезные слова.

Просветители молчали. Не было слышно даже обычных перешёптываний. И тут заговорил Айл-просветитель Люмар:

— Я могу позволить тебе остаться, если ты действительно этого хочешь, — он чуть повысил голос, когда среди просветителей пронёсся приглушённый гул возмущения, — если ты признаешь перед слушателями, что был не прав, когда отказал нам, просветителям Ледяного Замка, в доверии.

И снова в устах Люмара то, что он считал благодатными сомнениями, звучало как предательство. Тео даже зажмурился, представив, что он действительно мог бы остаться. Но взгляд слушательницы из его сна снова не оставил выбора.

— Этого я сделать не могу, Айл-просветитель, — тихо сказал он. — Когда я должен покинуть Школу?

— Когда хочешь, — пожал плечами Люмар. — Когда соберёшься. Только не вечером. И перед тем как уйдёшь, зайди, пожалуйста, ко мне.

Тео кивнул. Кажется, на глаза наворачивались слёзы, но он смог с ними справиться. И поклониться, не глядя на просветителей.

— Тео, — сказал Люмар, когда просветители уже вставали со своих мест, а слушатель развернулся, чтобы уйти, — если Защитник не человек, то это не значит, что ты не можешь пойти искать его, — произнёс Люмар с непонятной улыбкой.

Тео вздрогнул, а просветители с тревогой посмотрели на главу Школы, и только Тирем согласно кивнул.

Заседание Совета всегда было нелёгким испытанием, но сегодня — особенно. Просветитель Люмар не мог вспомнить, когда они в прошлый раз выгоняли кого-то из Школы. Обычно те слушатели, которые покидали Ледяной Замок, не доучившись, сами понимали, что им нельзя было оставаться, — и, как правило, рады были покинуть холодные неприветливые стены. Но с Тео был совсем другой случай: когда этот мальчишка сказал, что хочет остаться, сердце Люмара болезненно сжалось. Тео мог бы стать идеальным хранителем, а затем и просветителем — все это знали. И его самоубийственная честность вызывала у Люмара одновременно чувства бессильной злости и уважения.

Оставшись, наконец, один, Люмар тяжело опустился в кресло у потухшего камина, — впрочем, день был уже по-весеннему тёплый, вечерний холод только-только пробирался в комнату — и намеревался по-стариковски отдохнуть, задремав от круговерти собственных мыслей, когда в дверь постучали. Негромким, но решительным и тревожным стуком.

На пороге стоял бледный хранитель: судя по тёплому плащу, сегодня он был привратником Школы, — а за ним с наивным любопытством разглядывал всё вокруг юноша в парадной одежде королевских цветов — изрядно, впрочем, забрызганной дорожной грязью.

— Срочное послание от Сэйлори, Айл-просветитель, — быстро проговорил посланник, протягивая Люмару конверт с королевским гербом. И, опомнившись, добавил: — Меня зовут Тибир, Айл-просветитель, и Сэйлори поручил мне передать вам его почтение, письмо и дожидаться вашего ответа.

«За этот дигет мы получили обычную годовую норму писем от Сэйлори», — грустно подумал Люмар, принимая конверт. Перед тем как открыть его, он взглянул на нового королевского слугу: этот, видимо, действительно был только посыльным. Его простое лицо со следами усталости от стремительной горной гонки выражало только желание поскорее разделаться с важным поручением.

— Хорошо, тар Тибир, я дам ответ завтра, а сейчас вам нужно отдохнуть с дороги. Хранитель покажет вам вашу комнату и распорядится насчёт ужина, — любезно проговорил Люмар.

Тибир поклонился, но медлил уходить.

— Ещё у меня письмо для лори Им-Онте, — сказал он наконец.

— Вы можете передать письмо через хранителя или лично, как вам будет удобно. Во втором случае, хранитель покажет вам комнату лори.

— Я, пожалуй, лично… — пробормотал посыльный, краснея. Ему было неловко оттого, что он как будто не доверяет служителям, но он не мог, вероятно, ослушаться распоряжений короля.

Люмар едва заметно усмехнулся, закрывая дверь. Немного помедлив, он задумчиво, не торопясь сломал королевскую печать и открыл письмо — уже зная, что это письмо означало объявление войны, а такие известия надлежало встречать спокойно и с полным присутствием духа.

Сэйлори, после укороченного варианта фальшивых любезностей, с прискорбием сообщал, что он вместе со служителями возмущён поступком Непременного Консула Синтийской Республики. Потом, как бы между прочим, сообщал то, что якобы и так должно было быть известно служителям: Непременный Консул признался, что верит в Защитника, а затем, под давлением жителей Синта и Совета Консулата, публично отрёкся. «Тем самым руководство и народ Синтийской Республики цинично оскорбили сокровенные чувства подданных Шестистороннего Королевства, выразили глубокое неуважение всей нашей культуре, подорвали основы добрососедских отношений, долгие годы связывающие два государства», — изливал красноречие королевский сочинитель писем. А может, и сам Оланзо — к тому, чтобы отомстить синтийцам, он шёл давно и теперь, вероятно, с азартом и страстью взялся за дело. Далее король гарантировал служителям всяческую поддержку, о которой его никто не просил. И только в завершении высказывал своё главное требование: Сэйлори хотел, чтобы служители Защитника сделали официальное заявление о недопустимости таких действий со стороны Синта, и это послание нужно было передать с посыльным, чтобы как можно скорее зачитать в Тар-Кахоле, поддержав дух оскорблённых и растерянных подданных.

Теперь Люмару стало ясно, чего именно хочет Оланзо: ему нужен был повод начать войну, но он сам понимал, что в ситуации молчания Школы просветителей его праведный гнев по поводу религиозного дела выглядит, мягко говоря, странно. Но как только будет получено хотя бы краткое возмущение служителей — у Сэйлори развязаны руки, можно приступать к защите драгоценных религиозных чувств своих подданных.

С тревогой Айл-просветитель подумал, что с короля станется подделать обращение просветителей, если он не получит желаемое. Вряд ли удастся обойтись без жертв. И у него, Люмара, вероятно, заберут самое дорогое. Но иного пути не было. И Люмар вышел из своей комнаты и первого встречного хранителя попросил позвать просветителя Инаниса.

Напоминающий привидение Инанис Сервил появился на пороге главы Школы быстро и, судя по выражению лица, уже готовый к неприятному разговору. Тем не менее Люмар не стал пренебрегать обязанностями гостеприимства и поставил перед просветителем чашку чая из горных трав и тарелку с его любимым, ещё с детства, печеньем с лесными орехами.

Устав за день от разговоров, Люмар просто протянул Инанису письмо короля. А потом, наблюдая за лицом просветителя, убедился, что сделал правильный выбор.

— Значит, война? — тихо спросил Инанис, закончив читать и осторожно положив письмо на стол.

Люмар кивнул.

— Я опасаюсь, что они могут подделать послание от нашего имени. Поэтому я прошу тебя поехать вместе с королевским гонцом и проследить, чтобы имя Защитника не коснулось этой грязи. Я выдам тебе грамоту на полное представление интересов Школы, и все твои заявления будут нашими заявлениями. Предполагаю, что король будет в бешенстве. И его гнев в первую очередь падёт на того, кто будет рядом… — Люмар замолчал, чувствуя, как где-то в груди, кроме привычных боли и беспокойства, поселилось личное чувство бессилия и глупой надежды — на то, что всё обойдётся, что с его Инанисом всё будет хорошо. И ещё более глупая злость на то, что в Конкордате остался запрет главе Школы просветителей появляться в Центральной стороне — со времён мнительного короля Элайя, который опасался, что бывший в то время главой Школы известный на всё Шестистороннее просветитель Ингрем явится в Тар-Кахол и займёт место правителя. Хотя у Ингрема, Люмар знал, никогда не было таких мыслей — единственным, что его интересовало, были рукописи о жизни Защитника, совсем как Тео…

— Я приложу к этому все мои силы, Айл-просветитель, — сказал Инанис, и Люмар в очередной раз восхитился его неизменной выдержкой. Голос звучал всего лишь чуть-чуть более бодро, чем обычно. — И прошу вас, не беспокойтесь за меня. Всё будет хорошо, — добавил Инанис, как в детстве, когда нужно было убедить Люмара, что слушатель, на самом деле, не болеет — просто что-то попало в горло. Или неудачно падает свет. Или он просто только что вернулся с улицы и не успел отогреться…

Люмар в ответ покачал головой — тоже совсем как в детстве Инаниса.

— Я не сомневаюсь в тебе, мой мальчик. Лучше тебя никто не сможет справиться. Именно поэтому мне так страшно — впервые за много лет, — Айл-просветитель опустил голову и стал похожим на старика — настоящего, седого и уставшего от жизни.

Инанис почувствовал, как отчаяние того, кто (конечно, они никогда об этом не говорили и даже думали с осторожностью, но умолчание очевидного, как обычно бывает, служило только к проявлению скрытого) был ему как отец, холодными каплями осеннего дождя, которым всё равно, насколько надёжно ты закутался, пробирается за шиворот.

«Всё будет хорошо», — впервые в жизни Инанису хотелось произнести эту блаженную ложь всех времён. Или обнять Айл-просветителя, как мог бы сделать настоящий сын. Но Инанис не мог позволить себе такого, поэтому просто неловко смотрел в сторону, ожидая, когда вернётся тот Люмар, который был главой Школы просветителей и должен был защитить всех обитателей Ледяного Замка, пока его лучший ученик пытается помешать королю.

— Не думаю, что королевские люди станут нападать на тебя в пути, но на всякий случай отправляйся завтра рано, как рассветёт. Я постараюсь задержать посланника и шпиона, и они не смогут тебя догнать, не зная горных троп так хорошо, как ты, — сказал Люмар, поднимая взгляд главы Школы.

— Да, Айл-просветитель, — быстро ответил Инанис, радуясь, что всё снова стало понятно. И добавил, одним глотком допив чай и поднимаясь: — Я тогда пойду. Мне нужно ещё договориться, кто будет вести занятия вместо меня.

Люмар снова кивнул и всё-таки не удержался, спросил напоследок:

— Попрощаешься с Тео?

Взгляд Инаниса мгновенно стал ледяным, как застывает чистая холодная вода, стоит только дать ей центр кристаллизации. В этом чувстве, несомненно, были и постыдные ревность, боль от предательства и злость. Просветитель признавал это, но всё-таки главным было прикосновение колючей несправедливости: Тео, который бросил Школу и всех служителей в такой трудный момент, не заслуживал упоминания. Он стал словом, которого не было в словаре тех, кто смиренно благодарил Защитника. И тем не менее Люмар не забыл его. И, что гораздо хуже, сам Инанис его никогда не забудет.

— Думаю, мне нечего сказать бывшему слушателю Тео Гранцию, — ответил Инанис, смотря в сторону выхода.

Люмар в очередной раз кивнул — на этот раз, прощаясь.

На Вечернем Обряде Тео стоял у самого выхода, чувствуя себя недостойным того чувства причастности и чуда, которое неизбежно возникало на Обряде, чем бы ни была занята твоя голова. Но слушатель (или уже, скорее, просто гость Ледяного Замка) решил, что напоследок можно раствориться в этом свете десятков ламп — свете, от которого его маленькая лампа должна была вскоре отделиться и неминуемо погаснуть, съеденная вечно голодной темнотой.

Весна наступила уже и в Ледяных горах: в Школе это определяли по тому моменту, когда на Вечернем Обряде без камина было не холодно. Прохладно от открытых высоких окон — да, но не отвлекающе холодно.

Именно весной Защитник пришёл в Шестистороннее — и неудивительно, что он был покорён красотой здешней земли. Впрочем, возможно, в том мире, откуда пришёл Защитник, было ещё прекраснее — кто знает об этом? Но когда Защитник, проходя пешком все Стороны, шёл по земле предгорий Горной стороны, он наблюдал, как цветы растут из-под снега, и назвал это чудом. В Морской стороне он видел, как солнце и солёные брызги рисуют сверкающую картину над утренним морем, и говорил, что это чудо. В Дальней стороне он видел, как горизонт сходится холмами, словно крылья степной птицы, и ветер выдувает пыль древних, как сама земля, каменных стен, и назвал это чудом. В Лесной стороне он шёл по извилистым пряным тропинкам, которые то и дело перебегали пугливые олени, осторожные лисы и юркие лиственные мыши, шёл под сенью папоротников и кедров и, останавливаясь слушать многоголосую лесную тишину, думал, что это чудо. В Островной стороне он нашёл маленький остров, где никогда не жили люди, и был там один сорок дней, и сказал, что он видел чудо. И в Тар-Кахоле он сидел у озера, бродил по улочкам старого города, всматривался в лица прохожих и говорил им, как же им повезло, что они живут в городе, который сам есть — чудо…

Ясные, пронзительные слова Обряда нанизывались на солнечные нити воспоминаний, и Тео чувствовал приятное тепло, отгоняющее все холодные мысли.

Но не всегда мир был чудом. Однажды пришла Зримая Темнота (некоторые говорили, что её привела Окло-Ко, но многие не верили в это, потому что она тоже была частью мира и не стала бы его уничтожать) и сразу захватила всё. Говорили также, что она проникла в мир в сердце одного человека, а потом, как болезнь, перекинулись на остальных и на всё Шестистороннее. И тогда остался один Защитник — потому что он не был ещё частью мира и Зримая Темнота не могла сразу захватить его вместе со всеми. Целый год он произносил слова — каждый дигет новые, — слова о красоте мира, людей, о древних седых горах, о небе, о храбрости, о милосердии и о любви. Слова о мире, который уничтожила Зримая Темнота. И мир Шестистороннего вернулся из небытия, как остров, скрытый приливом, возникает на поверхности моря. И все люди Шестистороннего остались живы — и постепенно забыли, как медленно погружались в бездну вечной темноты, страшные воспоминания затуманились чистой радостью избавления, но записи и предания о тех временах остались их общей памятью. Люди тогда принялись благодарить Защитника и хотели назначить его королём. Но он только покачал головой и сказал, чтобы они ценили и берегли всё живое и друг друга, а сам ушёл в горы. Бродил там, питался козьим сыром и хлебом, которыми угощали его пастухи, ягодами и травами, которые собирал сам, а потом куда-то пропал. Конечно, время от времени кто-то уверял, клялся, что видел Защитника, но это было так же, как то, что в каждой стороне находятся люди, которые уверяют, что видели единорогов, или хищную птицу с тремя головами, или Окло-Ко. Но служители говорили, что неважно, где Защитник, потому что он может быть там, где хочет, главное, чтобы люди не забыли слова благодарности и те слова, которые вернули мир из Темноты…

Последние слова Обряда звенели в воздухе. Наверное, это были те же самые слова — или по крайней мере их прямые отражения, — которые вернули мир из цепких лап ничего. Наверное, поэтому они так прекрасны.

Тео неохотно вернулся в реальность. Слушатели расходились, погружённые в свои мысли, никто, к счастью, не обращал на него внимания, и можно было вместе со всеми, в безликом потоке, последний раз почувствовать себя частью Школы, прежде чем собирать вещи в старый рюкзак, понимая, что ничего по-настоящему важного взять с собой не получится.

— Тео!

Ну разумеется. Кто ещё мог вот так искренне и отчаянно звать его, когда все остальные делают вид, что ничего не произошло. Отчасти опасаясь просветителей, отчасти действительно не понимая, чем можно помочь.

— Мариона? — пытаясь сохранить светский тон, обернулся Тео.

Но другие слушатели уже пробудились и стали смотреть на него, будто только заметив — со страхом, с удивлением и даже сочувствием. Взгляды вдруг посыпались со всех сторон.

Улыбка Тео получилась кривоватой и не удержалась вовсе, когда Мариона застыла перед ним, и в свете всё ещё горящей в её руках лампы сверкнули слёзы.

— Ну что ты, что такое, — пробормотал Тео растерянно.

Он неожиданно почувствовал себя сильнее. Настолько, что смог шагнуть вперёд и обнять подругу.

— Ну не плачь, чего ты, — приговаривал Тео.

От этого она, конечно, расплакалась ещё сильнее, и через всхлипы можно было различить:

— Это несправедливо… и жестоко… они… они не должны были.

Тео огляделся, испугавшись, что отчаянную Мариону могут услышать просветители.

— Пойдём, я покажу тебе свою любимую башню? — предложил он, как ребёнку предлагают конфетку, только бы он перестал плакать.

Мариона кивнула, растёрла слёзы рукавом длинного синего свитера, и они пошли в сторону бастиона Серых Стражей, поскольку он действительно был у Тео любимой башней Ледяного Замка.

— Ты ведёшь себя по-человечески только тогда, когда происходит непоправимое, — с грустной улыбкой прокомментировала Мариона непривычную заботу своего друга.

— Может быть, не тогда, а потому что, — улыбнулся Тео в ответ.

Вещей оказалось совсем мало. Тео машинально аккуратно складывал их в свой рюкзак, с которым он однажды пришёл в Ледяной Замок. Задержал в руках только потёртый том прижизненного издания Котрила Лийора — подарок Инаниса. Застыл, перелистывая страницы и чувствуя, как в горле стоит колотый лёд, а потом осторожно уложил книгу поглубже — так, чтобы она не попалась случайно на глаза.

Соседи по комнате были внимательны и предупредительны, как с тяжелобольным, и это раздражало. Но они не могли по-другому выразить своё сочувствие тому, кто, по их мнению, почти что умер. И Тео был с ними согласен. Он даже, собрав все силы, пил чай на прощание, смеялся, принимал подарки в дорогу.

А потом наступила ночь. Последняя ночь в Ледяном Замке. Возможно, последняя ночь — время до отступления темноты — для Тео: пока он не знал, откуда ему брать свет для нового утра.

Он вышел из комнаты, чтобы не мешать спящим соседям, и пошёл в Зал Обряда. Не было никакой разницы, где быть, где говорить с Защитником — главное, чтобы ты мог слышать сам себя.

Но очистить сознание, достичь такого погружения, когда мысли напоминают проплывающих мимо огромных китов, Тео на этот раз не смог. Суетливые переживания о завтрашнем дне стайкой серебристых мальков мельтешили у его лица. И поэтому он отправился просто бродить по ночному Ледяному Замку, прощаясь с его древними камнями, запутанными переходами и гулкими, похожими на перевёрнутые колодцы, башнями с горными совами, мягко шуршащими крыльями в звёздной вышине.

Пока его ноги послушно шли по известному маршруту, Тео видел перед собой настоящую Темноту. Конечно, он не мог знать, что чувствовал Защитник, когда остался один-на-один с разрушительной силой несуществования, но даже личная темнота безвыходной неопределённости — когда все возможные варианты заранее отравлены — была тяжёлой, как плиты фундамента Ледяного Замка. Но в то же время Тео замечал и неожиданную свободу — свободу, которую, вероятно, на миг дарит любое падение.

Но хуже всего было всё-таки смутное ощущение того, что Школа в беде, — Тео почувствовал это уже давно, как замирание воздуха перед грозой. И приезд королевского посланника, при всей его дипломатической обёртке, был явно недружественным. И та история с Плинием в Дальней стороне. Король отчего-то взъелся на служителей Защитника — и это не могло остаться незаметным для Школы, расположенной в центре Королевства. И в такой момент он оставляет просветителей, хранителей и слушателей, которые стали ему настоящей семьёй — в том смысле, в каком Тео знал семью в доме своего отца. Оставляет, сбегает от бесконечных правил и смирения, чтобы тешить собственное самолюбие. Так это, вероятно, смотрится со стороны, настоящим предательством. Эта мысль была хуже всего. Как длинная острая заноза между рёбрами, при каждом вздохе задевающая сердце. «Я никого не предавал, я всего лишь сказал правду. Жить ложью — вот настоящее предательство чуда жизни. И не моя вина, что настали тяжёлые времена», — в который раз говорил себе Тео.

На Утренний Обряд бывшего слушателя никто не разбудил, поэтому он, уснув на исходе ночи, проспал до позднего утра. Голова была тяжёлая, тело не желало подчиняться, и Тео потратил немало времени в пустой комнате, чтобы прийти в себя. Потом, подумав, что он просто пытается затянуть наступление неизбежного, решительно и зло провёл последние приготовления и шагнул к выходу. Рюкзак был совсем не тяжёлый, старый, подаренный родителями дорожный плащ мягко обнимал плечи; Тео окинул комнату холодным взглядом, не чувствуя ничего. Хрустящая, как фольга, пустота наполняла шумом его голову. Но он всё-таки вспомнил, что нужно зайти к Айл-просветителю попрощаться. Хотя теперь стало казаться, что это приглашение — просто дань вежливости или некоторой ответственности главы Школы за бывшего ученика.

Утренний Обряд уже закончился, и Айл-просветитель Люмар, вероятно, был у себя. Тео прошёл по пустынным и гулким переходам с высокими окнами, сквозь которые на каменный пол падал прозрачный серый свет: утро выдалось пасмурным. Зима как будто не желала смиряться со своим уходом, закрыла тучами солнце, так что можно было ожидать даже мокрого весеннего снега.

Люмар был приветлив, как всегда. Как будто и не он вчера председательствовал в Совете, который безжалостно выгнал лучшего слушателя третьей ступени. Впрочем, жалость была бы ещё более мучительна. Как теперь вот последняя обязанность Школы в отношении нерадивого слушателя — проводить его, чтобы больше никогда не видеть.

Тео кутался в своё раздражение, маскирующее страх, но не смог отказаться от горячего шоколада и постепенно растаял, как ледяная корка на карнизе солнечной стороны Замка весной. И это было так некстати — лучше бы он оставался в рамках, держал себя в руках, вежливо попрощался и ушёл. Но — нет, с Айл-просветителем Люмаром оставаться невозмутимым удавалось только Инанису, да и то далеко не всегда.

— Они даже не захотели со мной попрощаться! — по-детски пожаловался Тео, — Просветитель Инанис и Плиний. А ведь я… ведь они…

Он сбился и опустил голову, понимая, что говорит глупости и выглядит жалко.

Люмар мягко улыбнулся — так, как он один умел, так, словно горный склон вечером ненадолго освещается закатным солнцем и всё вокруг преображается даже в самый пасмурный день.

— Я думаю, их можно понять, Тео, — сказал просветитель. И в его голосе не слышалось и тени упрёка: Тео, конечно же, и без того всё понимал. — Но я также знаю, что сильные чувства весьма часто заставляют людей молчать.

Чашка горячего шоколада приятным теплом ласкала пальцы, и Тео держал её двумя руками, по зимней привычке. Люмар, смотря на него, вспоминал, как Инанис морозными вечерами так же отогревался в его кресле у камина после исследования неотапливаемых закоулков Ледяного Замка.

— У тебя есть деньги на дорогу? — спросил просветитель.

Тео закивал: у него было достаточно серебряных монет, которые родители передали ему на всякий случай, — и такой случай, видимо, наступил.

— Куда ты отправишься? — снова спросил Люмар. По его тону, с оттенком светскости, можно было заключить, что теперь он спрашивает не как глава Школы, а как друг, оставляя возможность для умолчания.

— Я не знаю, — честно ответил Тео.

— К родителям? — осторожно предположил Люмар, вызвав ожидаемое энергичное отрицание со стороны бывшего слушателя.

— Нет, ни за что, — упрямо поджав губы, сказал Тео.

Просветитель вздохнул. С отцом Тео они были «мысленными» друзьями: не имея возможности часто видеться, тем не менее они относились друг к другу с безмерным уважением и вспоминали друг друга куда чаще, чем писали письма. Люмар всегда более подробно просматривал новости Морской стороны, немало которых касалось известного мецената Гранция, а тот, будучи агностиком, в спорах всегда уважительно отзывался о служителях Защитника. Люмар был уверен, что Гранций-старший ни взглядом не упрекнёт своего сына, когда узнает, что произошло, но если с Тео что-то случится — будет молча корить себя всю оставшуюся жизнь. За то, что его сын, такой взрослый и умный, не вернулся домой. И можно было сколько угодно говорить, что дома его ждут всегда, что бы ни было там, за стенами приветливого особняка Гранциев с огромной библиотекой — Тео это, конечно, знал. Глупый, упрямый мальчишка! Люмар почувствовал, что начинает злиться, и тут же сказал себе, что Тео тоже можно понять — больше, чем кого-либо.

— Разумеется, это твоё дело, — сухо сказал просветитель, — но я знаю, что твои отец и мать были бы очень рады тебя видеть — хотя это, конечно, не повод не делать того, что ты действительно хочешь делать.

Он должен был попытаться.

Тео удивлённо взглянул на Люмара, но ничего не сказал.

— Если ты выйдешь сейчас, то через два часа будешь в деревне, а оттуда можно добраться уже куда угодно: с началом весны у них удвоилось число проходящих экипажей во все близлежащие города, — продолжил Люмар практические советы.

Тео кивнул.

— Берегись лавин: сейчас как раз самое время для них, так что избегай ущелий и восточной стороны склонов. И ещё: возможно, в пути ты встретишь посланника в плаще королевского флага. Или того служащего Сэйлори, который гостит у нас. Или обоих вместе. Как бы там ни было, постарайся не попадаться им на глаза, — предостерёг Айл-просветитель.

— Король замышляет что-то против Школы? — не подумав, спросил Тео. Если бы он подумал, то понял бы, что не стоит рассчитывать на ответ, и промолчал бы.

— Король не может выступать против служителей Защитника, Тео, пока действует Конкордат, — ответил Люмар, всего лишь едва уловимой интонацией давая понять, что бывший слушатель уже не имеет права знать что-то большее.

Теперь он стал в Ледяном Замке всего лишь гостем, и, несмотря на хорошее отношение Айл-просветителя, проблемы служителей теперь его не касаются. Тео не мог рассчитывать на другое, после того как сам вычеркнул себя из списков Школы просветителей.

— Я понимаю. Но я очень хочу, чтобы у вас всё было хорошо, — сказал Тео.

Он поблагодарил Люмара за всё и готов был уже выйти из кабинета главы Ледяного Замка навсегда, как вдруг просветитель сказал — этим своим особенным непроницаемым тоном:

— Пока я здесь, можешь заходить в гости, когда хочешь. И если ты найдёшь Защитника, то передай ему, что мы были бы счастливы видеть его в Ледяном Замке.

Тео посмотрел в спокойное лицо просветителя с удивлением и страхом. И поспешил шагнуть за порог, закрыв за собой дверь. Сердце его колотилось о рёбра, а душа пребывала в смятении. Люмар умел вывести из равновесия даже отступника, тем более такого неопытного, как Тео.

Во второй половине дня погода испортилась окончательно: пошёл даже снег, серые водянистые хлопья которого, правда, сразу таяли на камнях Ледяного Замка, но в горах легко можно было не заметить, что уже наступила весна.

Милвус Им-Онте отыскал королевского посланника (имени его он так и не запомнил) и велел ему через пятнадцать минут быть готовым отправиться в Тар-Кахол. На возражения удивлённого Тибира о том, что нужно ещё дождаться ответа главы Школы, Милвус раздражённо заметил, что если бы уважаемый тар был хоть немного наблюдателен, он бы заметил, что своё послание просветитель Люмар уже отправил, перехитрив королевских служащих.

На самом деле, мальчишка-посланник не был ни в чём виноват и не мог успеть заметить хоть что-то в Ледяном Замке — Милвус злился на себя, на то, как он упустил просветителя Инаниса. Теперь им ни за что не приехать в Тар-Кахол раньше, тем более при такой погоде. Но досада и злость выгнали лори из тёплой комнаты в путь.

Тибир, как младший по должности, обязан был подчиниться, поэтому молча собрал вещи, стараясь не подавать вида, что идея выезжать в горы вечером в снегопад ему совсем не нравилась.

Ни с кем не прощаясь, они оседлали лошадей и выехали за ворота Ледяного Замка, и скоро их серые фигуры скрылись в снежном мороке горных троп.

Стемнело довольно быстро, и лори Им-Онте, ехавший первым, остановился, указав на небольшую площадку на склоне.

— Заночуем здесь, а утром отправимся дальше, в деревню.

Тибир только кивнул, хотя он считал, что лучше добираться до деревни ночью, чем оставаться в горах при такой погоде.

Они устроили некое подобие навеса из тёплых зимних плащей, развели костёр, поужинали и уговорились, что первым следить за костром будет Милвус. Утомлённый дорогой, Тибир быстро заснул. Милвус же повёл себя странно: он выбрался из-под плаща, подошёл и осторожно заглянул в лицо своему спутнику, а убедившись, что тот спит, отвязал свою лошадь и осторожно, чтобы не разбудить лошадь Тибира, вышел на тропу. Затем он поднялся по серпантину выше — и, когда был уже почти у вершины, пустил свою лошадь галопом прямо по широкой снежной шапке, нависающей над склоном. Услышав шум, как от множества падающих деревьев, Милвус резко остановил лошадь и обернулся, наблюдая, как пласт снега — свежий снег вперемежку с подтаявшим, накопившимся за зиму, — сначала медленно, затем всё быстрее сползает по склону и накрывает две точки недалеко от тропы: незадачливого королевского посланника и его лошадь. Некоторое время они держались на поверхности, но затем скрылись под толщей снега. Снег забил их рты и носы, а застыв, быстро покрывался ледяной коркой, лишая пленников лавины малейшей надежды на спасение.

Всё стихло, снова не было ни звука. Только мирно потрескивал, оседая, снег.

«Может, хоть так ты послужишь королю, раз провалил порученное тебе дело», — пробормотал Милвус и, не оборачиваясь, пришпорил лошадь, чтобы добраться до лежащей за поворотом дороги деревни.

8.2 Realiora

8.2.1 Nihil verum est licet omnia[52]

Жизнь снова обрела горизонт и сияние, как спокойное море в лучах рассвета после пустой беззвёздной ночи. Унимо сначала даже не мог поверить: Смотритель на самом деле взял его в ученики! И каждый день теперь приносил открытия того мира, к которому Нимо стремился всей душой и существование которого он чувствовал уже давно, но считал раньше просто своей собственной мечтой, не связанной ни с одной гранью реальности. Это как попасть в любимую книгу: вы много раз представляли это, но знаете, что так не бывает, просто не может быть. Поэтому Унимо всё-таки иногда замирал, ожидая, что вот-вот волшебство закончится и он окажется где-нибудь на обочине, в канаве, как тогда, в своё первое путешествие в реальнейшее.

Тем более что, узнавая о новом мире, Унимо начинал понимать, почему друзья Тэлли говорили о Форине так — как о великом и всемогущем, почти и не человеке даже. Казалось, его возможности в реальнейшем действительно безграничны. Ну, или их границы лежали где-то за пределами понимания Унимо — а значит, лично для него Форин пока был неограниченным правителем реальнейшего. И такой человек зачем-то тратил своё время на мальчишку, ничем особенно не примечательного. В сказках у таких героев, как Унимо, были по крайней мере какие-то свойства, указывающие на избранность. Или какая-то трагедия. Или бессовестное везение. У отставного наследника Ум-Тенебри не было, кажется, ничего из этого сказочного набора. Кроме наглого решения стать учеником Смотрителя — во-что-бы-то-ни-стало.

Вместе с тем Форин — великий обитатель реальнейшего — был невыносим. Когда он перестал притворяться «смотрителем маяка» и оказался в родной стихии переплетения миров, то не подстраивался уже под глупые правила нахождения рядом других существ, так что даже Трикс, кто бы он там ни был, старался не попадаться ему на глаза. Форин был безнаказанно высокомерным, молчал, когда ему не хотелось говорить, — и ничто, даже, казалось, конец света, не заставило бы его в такие моменты проронить хоть слово, — ничему не удивлялся, соблюдал свои нелепые ритуалы со страшной серьёзностью, язвил, никогда не был доволен, как бы Унимо ни старался. И тем не менее он был прекрасен. Нельзя было не восхищаться его способностями, его уверенностью, с которой он приручал реальнейшее, его умением смеяться над тем, как его едва не утащили шестерёнки неплотно прилаженных миров — просто из-за того, что он засмотрелся на все в мире закаты, слитые в Закат в реальнейшем, и только в последний момент успел ускользнуть от помноженной на бесконечность Темноты.

Путешествуя в реальнейшем, Унимо побывал в удивительных местах, о существовании которых даже не подозревал, хотя многое, вероятно, можно было увидеть и в реальном. Как правило, Форин без каких-либо пояснений отправлял своего ученика куда-нибудь, где тот бродил в одиночестве, не зная, выберется ли из очередного самого прекрасного места в мире.

Так Унимо первый раз побывал в море. Нет, не так: в Море. Сначала это был просто дикий северный берег: седые скалы, измученные постоянным ледяным ветром и скорбными птичьими криками. Унимо тогда забрался в небольшую пещеру и наблюдал, стуча зубами от холода, как в нескольких шагах от него волны с грохотом разбиваются о каменную стену. А потом он почувствовал это движение бесконечного, неприкаянного пространства, это медленное сердце, бьющееся из последних сил несколько тысячелетий, эту смертельную усталость Моря — со всплесками отчаянной ненависти к существам, копошащимся на его поверхности. К существам, у которых есть мгновения — драгоценные, как жемчужины. Как смешно они пытаются спастись, хватаются руками за холодную равнодушную воду, а потом идут на дно, проклиная жестокую стихию. Так и не понимая, что все свои сокровища они уже сполна получили…

Потом Унимо видел себя уже на корабле. Сидел на баке, среди матросов (и даже запах любимого моряками табака Дальней стороны был настоящим!) и смотрел вперёд, чувствуя, как в его груди, страница за страницей, пишется история всех мореплавателей Шестистороннего. Тех, кто раз за разом, с великолепным упорством штурмовал холодное Срединное море. Кто первым обнаружил морской путь в Синт. Даже тех, кто, спустившись из долины к морю, впервые придумал связать несколько поваленных бурей деревьев. Унимо захлёбывался этими ощущениями: страх неизведанного, перекрываемый предвкушением великого открытия, древняя, необъяснимая тяга к тому, что за горизонтом, непреодолимое влечение туда, где никто до тебя не бывал — и где можно смотреть вокруг удивлёнными детскими глазами природы, созерцающей саму себя.

И, конечно, красота — она была в каждом путешествии. Видимо, Форин без труда разгадал эту слабость Унимо и искушал его, как Хранитель Равновесия, по легенде, искушал Защитника вечной вселенской гармонией. Красота моря лежала на поверхности, так что даже в реальном до неё мог дотянуться почти каждый. Но в реальнейшем она всегда становилась опасной. И не потому, что могла легко поглотить человека, залить зеленоватой водой смотрящие восхищённо глаза, а потому, что этого и не требовалось: если смотреть достаточно долго и в нужном настроении, то человек очень быстро и сам поймёт, что ему, с его грязными фальшивыми мыслями, не место в мире, в котором есть Море.

Форин в тот раз вытащил Унимо как раз вовремя — когда тот уже собирался послушно закрыть глаза, захлопнуть дверь, уйти на дно…

Но были и куда менее приятные путешествия: например, Форин раз за разом отправлял Унимо в сомнительные случаи его детства. Нимо тоскливо смотрел со стороны на то, как всё происходило на самом деле, на то, как его отец совершает ошибку за ошибкой и всё равно остаётся лучшим отцом на свете. Как будто растение, пробившееся на крыше или на мостовой между камнями, светлый детский ум приспосабливается к тому, что нельзя изменить. Поэтому, наверное, в глазах детей часто столько невыразимой грусти. Взрослые, добровольно предавая себя во власть богов, хотя бы наделяют их силой, мудростью или величием. А дети, находясь во власти таких же существ, как они, не могут понять, отчего так произошло. Отчего те, кто ещё не нашёл себе места в мире, приводят их — слабых, испуганных, но всё-всё понимающих. Хорошо, что это понимание проходит со способностью говорить, и дальше дети только тянутся, как деревья, к тем, кто выше — веря, что единственный путь и есть правильный. Потом они снова ломаются — жестоко, иногда в щепки и безвозвратно, — когда понимают, что сами стали теми равнодушными бессильными великанами, заслоняющими небо…

Унимо несколько раз просил (даже умолял, когда воспоминания были совсем невыносимыми) Форина не отправлять его в детство, но тот остался глух к его просьбам. Из горького упрямства Нимо сначала даже не пытался понять, зачем это нужно, но всё равно знал, конечно, что Смотритель, при всех его странностях, не стал бы мучить его без цели. И постепенно он понял, что, вбирая в себя без остатка и принимая то, что прошло, он становился свободнее.

Ещё одно путешествие особенно запомнилось Унимо: он отправился на звезду. Потом он не раз спрашивал Форина, какая это была звезда, чтобы разглядеть её на ночном небе, но Смотритель всё усмехался и говорил, что это ни к чему, и Нимо только безрезультатно потратил несколько вопросов, так и не выяснив, откуда можно узнать, как всё устроено там, куда ни один подданный Шестистороннего пока не добрался.

Первое ощущение на звезде — одиночество. Унимо никогда особенно не страдал от отсутствия людей вокруг, скорее наоборот, но, оказавшись на пористо-каменистой поверхности, он сразу же понял, что здесь нет совсем никого. И, возможно, не было никого до него и не будет после. Неожиданный страх — вместо ожидаемого восторга — захватил Унимо, и он тут же стал задыхаться, не сразу заметив, что вокруг его головы закреплена какая-то стеклянная конструкция, напоминающая аквариум, а руки и ноги утопают в странном неудобном костюме. Так всегда происходило в реальнейшем: если что-то шло не так, как рассчитывал Форин, то мир сразу становился страшно неудобным.

Отдышавшись и привыкнув к своему наряду, Нимо наконец проникся острой бестрепетной красотой этого места. Небо переливалось всеми оттенками осеннего заката: от багрово-красного до невесомо-розового. Поверхность под ногами была как застывшая раньше времени глина, которую гончар ещё только собирался превратить во что-нибудь оформленное, но забыл и поставил в печь, как было: трещины, разломы и причудливые устремлённые в небо тонкие пальцы материи переплетались, образуя прихотливое пространство, похожее на декорации экспериментальных театров Тар-Кахола.

Унимо тогда медленно обошёл всю предоставленную ему поверхность, но не нашёл ни одного живого существа. А потом сел и, запрокинув голову так, что неудобная стеклянная конструкция впилась в шею, стал смотреть на звёзды, пытаясь угадать, на какой из них осталось Шестистороннее. Потом он даже заснул, но, открыв глаза, снова обнаружил вокруг себя всё тот же невероятный безжизненный пейзаж. Это было плохим знаком: обычно, стоило только сознательно закрыть глаза или уснуть, не имея ясного желания проснуться в том же месте, как тут же реальнейшее выталкивало тебя, но Унимо всё ещё оставался в одиночестве на неуютной звезде. Форин говорил, что могут быть ситуации, в которых даже у него не получится вернуть своего ученика в реальность. И так можно навсегда остаться в каком-нибудь неприглядном месте.

Или — в таком невероятно красивом, что не должно было менять сути дела. Не должно было.

Нимо сел под изогнутой глиняной «рукой», направленной в алое небо, и подумал, что жалеет только о том, что не сможет рассказать об этой звезде отцу — любителю таких историй. А потом Ум-Тенебри на одно мгновение почувствовал, что остался на самом деле один. Что его время, собранное по крупицам всеми обитателями Шестистороннего, скоро закончится, а потом наступит космическое, фрактально вездесущее ничего…

Тогда Форин всё-таки вытащил его обратно. Как и ещё много раз, когда Смотритель, казалось, в последний момент великодушно спасал его. Если, конечно, оставить без внимания тот факт, что сам и отправил своего ученика туда, где новичку реальнейшего делать было явно нечего.

Тем не менее такое обучение скоро начало давать свои плоды: Нимо научился сам перемещаться в реальнейшее и даже иногда самостоятельно возвращаться, научился больше ценить реальность, научился даже временами задавать правильные вопросы (после десятков — потраченных впустую). Впрочем, ошибался Унимо не менее часто. Как тогда, когда решил задать Форину вопрос о смысле жизни. Или не такой глупый, но какой-то похожий. В общем, из тех вопросов, которые лучше не задавать, пока ты можешь без этого обойтись (а можешь обойтись почти всегда, стоит только захотеть).

Унимо в тот раз показалось, что он не может обойтись, что ему это непременно нужно. У него иногда бывали приступы опасного упрямства, побеждающего здравомыслие. Он решил, что Форин наверняка знает что-то, чего не знают другие и до чего никогда не додуматься самостоятельно, поэтому решил рискнуть.

Нимо специально дождался, когда они со Смотрителем отправятся в реальнейшее вдвоём, не тратил свои три вопроса и наконец, когда он оказался с Форином в каком-то красивом месте Островной стороны, спросил — словно прыгая в воду, не зная глубины. Долго подбирал слова, чтобы получился, как ему казалось, вопрос о самом важном. Да ещё такой, что не отвертеться: в реальнейшем нельзя было врать, отвечать на три вопроса в день Форин обещал (а он никогда не нарушал своих обещаний) — вот и готова ловушка для самого Смотрителя.

Унимо хорошо запомнил звук осыпающегося от шагов песка на тропинках прибрежных холмов Островной стороны, потому что долго шёл за Смотрителем, затаив дыхание, слушая удары своего сердца, а Форин долго-долго молчал и просто шёл вперёд. Наконец, он резко остановился, обернулся — так, что Унимо отскочил, — и прошептал, сражаясь со злым выражением на своём лице:

— Хорошо, я покажу тебе. И расскажу. Если ты хочешь знать.

Уже в тот момент Унимо почти пожалел о своей дерзости, но не произошло ничего ужасного, наоборот: они продолжали идти по склону и, забравшись на вершину, увидели море. Лазоревое безмятежное море. Ромашковые лепестки чаек опадали вдалеке, подхватываемые потоками тёплого ветра, паруса торговых галеонов белели на горизонте, а с холма к золотистому песку приглашающе спускалась удобная каменная дорожка.

— Красиво? — поинтересовался Форин.

Нимо кивнул, не без волнения ожидая, что будет дальше.

— Ты ведь заметил, что наше Шестистороннее как будто специально создано для того, чтобы им любоваться?

Унимо снова неуверенно кивнул, хотя он не думал об этом именно так. Но то, что в Королевстве была собрана огромная коллекция образов, звуков, запахов, ощущений, волшебных историй, слов, в которой каждый имел возможность найти что-то прекрасное для себя, — это было неоспоримо. Почти все, кто хоть раз побывал в Королевстве, не могли просто так его забыть.

— Мне тоже нравится Королевство, — продолжал Смотритель, — особенно потому, что это отличная ставка.

— Ставка? — удивлённо переспросил Унимо.

— Ты слышал. Минус один вопрос, — Форин никогда ничего не упускал. Но всё же пояснил: — Ставка в игре с Разрушителем.

Унимо только каким-то чудом удержался и не переспросил: «С кем?» — иначе больше ни одного вопроса на весь долгий день в реальнейшем у него не осталось бы.

Усмехнувшись, Форин посмотрел на своего ученика и, видимо, довольный его сдержанностью, пояснил:

— Ты даже знаком с ним. Слепой флейтист. Мы играли много раз — но тот раз, кажется, был первым. Тогда он ещё не был слепым, — проговорив это, Смотритель указал на песчаный берег внизу и, пока Унимо послушно разглядывал медленно идущие по пустынному пляжу фигуры людей, куда-то исчез.

Если вам что-то показывают в реальнейшем, то не остаётся ничего, кроме как идти и смотреть. Повертев головой, Нимо вздохнул и направился вниз по каменной тропе, удобной, но достаточно крутой, чтобы занять всё внимание путника.

Унимо спустился на берег и почувствовал под ногами вязкую твёрдость песка, ещё не высохшего после недавнего дождя. Маленькие осколки раковин, рассыпанные по всему песку, придавали берегу вид пёстрой скорлупы из гнёзд маленьких лесных птиц.

Подняв взгляд, Нимо увидел, что идущие вдоль моря были уже близко — их легко можно было рассмотреть. Одним из путников был, несомненно, Форин, только гораздо моложе. Он был одет в костюм наподобие тех, которые носили студенты Университета; сюртук его, несмотря на тёплую погоду, был застёгнут на все пуговицы, но шёл он почему-то босиком. Разглядев лицо второго, Унимо невольно отступил и тут же чувствительно ударился локтём о скалу. Спутником Форина был не похожий на себя Флейтист. Не похожий, потому что с лица слепого смотрели невероятные ясные голубые глаза, которые притягивали взгляд, как магнит — железные стружки. Увидев эти глаза, невозможно было отвлечься на что-то другое, всё казалось несущественным. Удивительно, что Унимо смог узнать злобного старика в этом человеке со взглядом поэта или ребёнка. Говорят, что глаза у детей довольно быстро становятся такого же размера, как у взрослого, а вот лицо увеличивается гораздо медленнее — поэтому лица детей выглядят такими большеглазыми. Страшно было даже представить, каким Флейтист с этими невообразимыми глазами был в детстве.

Заметив, что на него не обращают внимания, Унимо осмелел настолько, что пошёл рядом с путниками. Его не покидало ощущение, что он подслушивает — не спасало даже знание того, что это всего лишь воспоминание Форина, которое тот решил показать своему ученику. Но делать было нечего: реальнейшее сжалось до прогулки этих двух странного вида людей.

Освободившись от взгляда ясно-голубых глаз, Нимо смог разглядеть, что в кармане длинного рваного пальто у Флейтиста действительно флейта. Форин что-то говорил своему спутнику, невпопад взмахивая руками. Флейтист держал руки в карманах и улыбался. Постепенно Унимо стал различать слова.

— Ты всё ещё учишься в этом университете? Не могу поверить, — а вот насмешливо-скрипучий голос Флейтиста ничуть не изменился.

— Да, и узнал много нового! — запальчиво ответила Форин, и Унимо с трудом сдержал улыбку: всё-таки здесь Смотритель был очень, очень-очень молод. — Например, про звёзды. Тебе бы тоже…

— Глупости! — Флейтист остановился и посмотрел на своего спутника. Взгляд голубых глаз — от которого, казалось, в стекле могла бы появиться трещина, — хоть и не направленный на него, заставил Унимо отступить на несколько шагов. Флейтист достал флейту, посмотрел на неё, но потом снова убрал. — Здесь я знаю всё, а остальное не имеет значения. Попробуй теперь найти хоть одну звезду, про которую тебе там рассказали, ну?

Действительно, над берегом мгновенно застыла ясная прозрачная темнота. На чёрном театральном занавесе неба яркими сияющими точками повисли гирлянды крошечных фонарей — как в центре Тар-Кахола в праздник Самой Длинной Ночи. Но приглядевшись, Унимо понял, что это чужое небо: ни одна звезда не была на своём месте. Он попытался найти хотя бы Северную звезду, не заметить которую в это время года при ясной погоде было невозможно — но тщетно.

Неожиданно Форин рассмеялся. Его звонкий смех почему-то звучал жутко — и Унимо с тревогой наблюдал, что последует дальше.

— О, друг мой, сразу видно, что ты не изучал даже основы астрономии. Твои звёзды — это просто серебряные пуговицы, пришитые к бархатному шейлирскому камзолу.

Унимо испугался, что от такого наглого заявления Флейтист разозлится. И без того реальнейшее вокруг сгустилось какой-то враждебной, выжидающей момент для нападения живой стихией.

Флейтист тем не менее вынужденно усмехнулся в ответ — и реальнейшее немного отступило, как охотничий пёс, присевший на задние лапы, но всегда готовый снова вскочить.

— И всё-таки это моё реальнейшее, — тихо сказал Флейтист.

Форин пожал плечами:

— Если для тебя это так важно…

Тут Флейтист развернулся и схватил своего собеседника за плечи:

— Мне важно, Окло-Ко тебя забери, чтобы ты играл серьёзно! Но тебе, я смотрю, интереснее проводить время, шатаясь по Тар-Кахолу со своими приятелями, которые и понятия не имеют о том, как всё происходит на самом деле!

— А у тебя в реальнейшем не осталось ни одного слушателя, — холодно произнёс Форин, резко отстраняясь. Он терпеть не мог, когда к нему прикасались.

Флейтист, к удивлению Унимо, остался спокоен. Он достал из кармана флейту — простую, но совершенную, как всё, что сливается со своим предназначением, — и приготовился играть. «Слушай!» — сказал Флейтист, но Форин в ответ замотал головой, а затем прошипел сквозь зубы: «Не надо» — и закрыл уши руками. В ответ на это Флейтист только ещё шире улыбнулся и сказал: «Я хочу, чтобы ты слушал». И заиграл. Музыка была прекрасной — такой, которую Унимо для себя определял как «живую». Которую часто играли уличные музыканты, беря в руки самые простые инструменты и сплетая волшебство из дроби дождя по пустому ведру, стрёкота летних кузнечиков и шума ветра вдоль берега. Но Форин, заслышав первые ноты прекрасной мелодии, стал выглядеть, словно ребёнок, которого заставили выпить целую ложку рыбьего жира. Через несколько секунд Унимо понял, почему — и его охватил ужас. Потому что Флейтист играл смерть Тар-Кахола: гибель и разрушение сплетались причудливым узором, как чёрное синтийское кружево. Музыка была совершенной, но это была музыка совершенной катастрофы: с каждой нотой мелодия усиливала ветер и поднимала волны в гавани Мор-Кахола….

Унимо вместе с Форином видел, как затопило первые рыбацкие дома, как люди в панике собирают свои вещи, стоя по пояс в воде. Вот женщина уронила серебряные ложки — скорее всего, единственную драгоценность своего дома — и волны, как разбойники, тут же налетели и унесли их, словно стайку серебристых рыбок. Хорошо ещё, что самой ей удалось выбраться. Вода тем временем стремительно, нота за нотой, подступала к горлу Мор-Кахола, очевидно, нацеливаясь на Тар-Кахол.

Унимо чувствовал страх и злость Форина: тёмные длинные языки ледяного пламени плясали вокруг.

— Перестань, пожалуйста, прекрати это, — сквозь шум ветра послышался тихий голос Смотрителя.

В ответ Флейтист заиграл быстрее, срываясь в дикое престо.

И тут Унимо ощутил, как земля под ногами сдвинулась. На мгновение он почувствовал, как будто совсем потерял вес, но потом всё вернулось на свои места — настолько, что мерные звуки прибоя слушались оглушительной тишиной.

Унимо огляделся: отчего-то ему показалось, что вокруг реальное. Но этого не могло быть, потому что материальное воспоминание возможно только в реальнейшем. Хотя в реальнейшем Форина могло происходить, кажется, всё, что ему угодно — а это было, несомненно, уже реальнейшее Смотрителя. Унимо узнавал его по тому, как тяжелее становилось дышать и как все предметы вокруг вдруг начинали требовать к себе внимания, словно недостаточно было просто скользить по ним взглядом. Но в остальном мир смотрелся вполне привычно, и музыка Флейтиста стала просто музыкой. Некоторое время он ещё продолжал играть, как будто по инерции, но потом остановился, опустил флейту и рассмеялся.

— Вот так-то лучше, — заметил он. — Теперь я узнаю тебя. Мало кто может так ловко представить реальное в реальнейшем.

— Лучше? — угрожающе спросил Форин. — А так?

Сначала Унимо не понял, что произошло. Но потом осознал: исчез шум моря. Как и все другие звуки — словно в уши затолкали вату. Это было неприятно, очень.

Флейтист побледнел.

Форин улыбнулся.

Вдруг Флейтист одним бесшумным прыжком оказался около Унимо, схватил его за плечи и толкнул в сторону небольшого каменистого мыса. Ум-Тенебри не мог сопротивляться, он чувствовал себя марионеткой. Весь мир, снова сделав кувырок, стал одной огромной тенью Флейтиста. Унимо невольно отступил на пару шагов назад, а потом уже шёл, поднимаясь на мыс, под давлением чужой враждебной силы. У Флейтиста сила выглядела как серебристые слепящие искры.

Щурясь, Нимо поднимался всё выше, спиной к обрыву, и не мог остановиться. Он потерял из вида Форина и теперь не знал, откуда ждать помощи: ему самому было не справиться с Флейтистом. Оставалось только надеяться на Смотрителя.

Не смог Унимо остановиться и тогда, когда его нога провалилась в пустоту. Но кто-то, видимо, вмешался, потому что, падая, он с неправдоподобной ловкостью ухватился за острые камни на вершине мыса. Звуки тут же вернулись — и показались такими громкими, что хотелось заткнуть уши. Но руки Унимо были надёжно заняты — по крайней мере до тех пор, пока он не собрался бы пролететь десятки шагов и удариться об острые скалы внизу. На то, чтобы держаться, уходили все силы, поэтому попытка подтянуться и выбраться могла стать последним, что Унимо предпринял бы.

— Я вижу, что у тебя появилось ещё одно слабое место, — голос падал откуда-то сверху, и, подняв голову, Нимо увидел, что Флейтист стоит прямо над ним, на узкой каменистой площадке. — Я хочу, чтобы ты выбрал: или мальчишка упадёт вниз, или мы продолжим наш камерный концерт для жителей Мор-Кахола.

Пальцы Унимо горели, оттого что своим соприкосновением с острыми камнями на вершине мыса они удерживали неукротимое стремление его тела вниз, к успокоению. Животный страх смерти мешался в крови с его собственным человеческим страхом высоты, от которого хотелось разжать пальцы — только для того, чтобы всё это скорее закончилось.

Не было сил кричать, но единственный человек, который мог помочь, и так знал, в каком положении его ученик.

— У тебя есть глаза, но ты не видишь ничего, кроме себя, — спокойно произнёс Форин, — поэтому я хочу, чтобы мир смотрел на тебя так же, как ты смотришь на него.

Запрокинув голову, отчего шея мгновенно затекла, Унимо увидел, как Флейтист закрыл лицо руками и, шатаясь, отступил от края. Недолго были слышны звуки быстрых шагов, которые потом сорвались в бег.

Унимо понял, что Форин победил, и волна гордости за учителя и тепла от того, что тот сражался отчасти и ради него, чуть не заставила его разжать пальцы. Но теперь стоило держаться изо всех сил: вот сейчас, в одно из следующих мгновений, наверху появится Смотритель, протянет ему руку…

Действительно, вскоре на том месте, где стоял Флейтист, появился Форин, держа руки в карманах. Нимо не отрываясь смотрел на эти рукава, исчезающие в складках сюртука. Потому что это было невероятным зрелищем: руки, которые легко могут его спасти, просто сложены без дела.

Слова, которые Нимо собирался прохрипеть, застыли у него в горле. Форин в то же время ровно произнёс:

— К сожалению для тебя, он прав. Я не хочу, чтобы у меня был ещё и такой выбор.

Затем Смотритель просто развернулся и ушёл. А Унимо наконец разжал пальцы: незачем стало так отчаянно цепляться за этот мир.

Унимо открыл глаза, и воспоминания снова обожгли его болью: как только он отпустил руки, то погрузился в унизительное, как всё принудительно инвариантное, ощущение падения. То, что обычно занимает доли секунды, из-за страха Унимо растянулось на маленькую вечность. Которая всё равно в конце концов взорвалась багряной вспышкой боли — когда тело, как и полагается, с огромной скоростью достигло острых скал… Даже в своих мыслях Унимо не мог найти подходящий образ, чтобы описать боль и ужас, щедро преподнесённые ему реальнейшим. И он хорошо понял, что у смерти в реальном есть одно весомое неоспоримое преимущество: вы никогда не будете вспоминать о ней.

Вокруг было реальнейшее Маяка: даже по запаху и влажности воздуха Унимо определил, что он лежит на полу галереи. Открывать глаза не хотелось. Потому что он и так знал, что Смотритель сидит на своём любимом месте на подоконнике.

— Я ведь… доверял вам, — тихо сказал Унимо, шевельнув пересохшими губами, не открывая глаз.

Не говоря ни слова, Форин взял с подоконника кружку (глина кратко прошуршала по камню) и, приподняв голову Нимо, напоил его горячей тиреной (тирена? На маяке?).

Приятное тепло прокатилось по горлу и свернулось пушистой кошкой где-то в солнечном сплетении.

— Неужели вам всё равно? Вы ведь убили меня! — горько произнёс Унимо, на этот раз хорошо помня, что у него остался только один вопрос.

— Извини, — послышалось в ответ, — я не знал, как сделать это по-другому. Но не следует доверять кому-то больше, чем ты готов потерять без вопросов.

От неожиданности Унимо распахнул глаза. «Извини?» Форин сказал «извини»? Это было самое невероятное из того, что произошло на маяке. Конечно, ужас увиденной смерти того не стоил, и Нимо не собирался так скоро прощать своего учителя (что, как обычно, имело значение только для самого Ум-Тенебри), но всё-таки это рационализированное сожаление немного отогрело его застывшую в болевом шоке душу.

Постепенно Нимо восстановил своё внутреннее равновесие, но воспоминания о смертельном падении и, ещё больше, о том, как учитель развернулся и ушёл, не протянув ему руки, остались с ним, видимо, навсегда. Он стал более молчаливым, улыбки его всё больше напоминали кривые ухмылки Трикса, а путешествия в реальнейшем уже не казались лучшим, что может быть на свете. Нимо не узнавал себя и тоскливо примерял серое слово «повзрослел».

Благодаря Форину Унимо научился неплохо слушать себя. Секрет был в том, чтобы слышать самый тихий голос в хоре всего, что происходит в твоей голове. Для этого Нимо обычно выбирал тёплый плоский камень с океанской стороны Исчезающего острова, сидел и смотрел на то, как волны неутомимо штурмуют маленькие цитадели вознёсшихся из воды скал, оставляя белые пузырьки переливающейся в солнечных лучах или блестящей в молочном свете луны пены. Голос обычно для начала насмешливо сообщал ему, что вовсе не обязательно изображать из себя статую Ждущей у моря, чтобы понять очевидные вещи.

Что-то похожее говорил и сам Форин. Когда Нимо, не подумав, похвастался владением некоторыми синтийскими практиками ясного мышления, которым его научил отец, Смотритель с улыбкой заметил, что некоторые, действительно, больше развивают мышление, чем мыслят.

После случая с падением Унимо не горел желанием снова оказаться в реальнейшем. Но как-то, когда все обитатели маяка пили вечерний чай, а Нимо ещё и любовался закатом, грея руки о свою любимую глиняную чашку с оттиском парусника, которую ему подарила Мица, Форин спросил его, готов ли он к путешествию. Ум-Тенебри замотал головой, но Смотритель только кивнул, и через мгновение Унимо уже чувствовал привычное ощущение холода в солнечном сплетении, темноты в глазах — а потом они с Форином оказались на небольшом холме у моря где-то в предместьях Мор-Кахола.

Нимо хотел проворчать: «И зачем было спрашивать?» — но привычно прикусил язык. Не стоило тратить вопросы впустую.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Форин, когда Нимо, которому падение в неизвестность по-прежнему давалось тяжело, немного пришёл в себя.

Смотритель, напротив, чувствовал себя в реальнейшем как рыба в воде.

Унимо не на шутку встревожился от такой заботы: раньше его учителя не интересовало, что чувствует его ученик, и в более тяжёлых обстоятельствах. С чего вдруг теперь проявлять участие?

Словно отвечая на размышления Унимо, Форин сказал с усмешкой:

— Меня это всегда интересовало, но я не хотел давать тебе повод задумываться о своём положении, ты и так достаточно паниковал.

Нимо ничего не ответил, оглядывая живописные окраины Мор-Кахола: закатное солнце раскрашивало длинные тени тополей, шмели собирали вечерний урожай, деловито облетая свежеоперившиеся одуванчики, ветер был наполнен настоявшимися за день морскими пряностями. Мор-Кахол всегда напоминал Унимо о путешествиях: в детстве он с отцом именно отсюда отправлялся на кораблях в далёкие порты Шестистороннего и Синтийской Республики.

— Кстати, теперь ты можешь задавать мне вопросы без ограничения, я постараюсь на них отвечать.

На этот раз Нимо мог немного поторжествовать: удивление явно мелькнуло на непроницаемом лице Форина. Ещё бы: вместо вопросов, постоянно вертевшихся на языке его ученика, Смотритель услышал только спокойное «хорошо» и увидел равнодушный кивок мальчишки, который ещё совсем недавно всерьёз расстраивался, случайно потратив хотя бы одну из драгоценных возможностей спросить обо всех тайнах мира.

Они пошли по привычному уже берегу с хрустящими под ногами раковинами сольарских моллюсков-бродяг, которые всегда осенью покидали свои старые дома — в поисках новых или смерти. Линия моря маячила пределом каждой дороги в реальнейшем Форина, и Унимо, казалось, уже мог бы разглядеть её даже в пустыне. Он шёл за Смотрителем, внимательно изучая его ровные, будто по линейке проведённые следы.

— Теперь, когда ты стал частью реальнейшего и многому научился, я хочу, чтобы ты занимался тем, что действительно важно.

Смотритель говорил, не оборачиваясь, но Унимо слышал все слова до одного, как будто ветер специально подхватывал их и приносил к нему. Впрочем, возможно, так оно и происходило — это ведь был ветер в реальнейшем Форина. Но те слова, которые Унимо так давно мечтал услышать, казались теперь пустыми, как те раковины, которые хрустели под ногами. Это было страшно и в то же время необыкновенно, как всегда, когда свобода касается тебя краем своего крыла.

Почувствовав, что реальнейшее не отзывается так, как обычно, Форин остановился и медленно повернулся. Его глаза были наполнены расплавленной силой — казалось, они заполняли весь мир, были огромными, словно океаны, в которых привольно живут киты.

— Я могу научить тебя быть смотрителем этого мира. Всё в реальнейшем будет подвластно тебе, но ты должен будешь смотреть за равновесием. Это очень сложно и… утомительно, но лучше ничего и быть не может.

Пока Форин говорил, слова снова вернули своё значение, да так, что весь мир заполнился только ими. Нельзя было спрятаться даже за собственными мыслями: Унимо казалось, что в голове у него прошёл ураган, оставив только безжизненную равнину, над которой разносился голос Смотрителя. Негде было спрятаться, но Унимо постарался не поддаваться, состроив из последних сил болезненную кривую усмешку:

— А если я не хочу?

Смотритель улыбнулся в ответ, и Нимо почудилась торжествующая гримаса хищника.

— Ты ведь сам пришёл ко мне, помнишь? — вкрадчиво спросил Форин. — И сказал, что хочешь стать учеником Смотрителя. Надеюсь, ты не думаешь, что в моём мире можно так просто разбрасываться словами. Кто-то должен быть Смотрителем после меня, и ты отлично подходишь для этого.

— Нет, — отчаянно прошептал Унимо, — нет, я не хочу. Вы не можете меня заставить.

Форин расхохотался. Это, и правда, было смешно. Даже сам Нимо не мог не понимать, что ему нечего противопоставить. Что его «не хочу» на фоне реальнейшего не стоит даже букв, из которых оно состоит.

— Ну хорошо, — сказал Форин, — я немного помогу тебе.

И тут же Унимо оказался снова на той скале, куда его загнал Флейтист. Снова пальцы горели, снова он из последних сил цеплялся за камень, но теперь было ещё хуже — потому что он прекрасно знал, что произойдёт там, внизу.

— Не глупи, Унимо, дай мне руку, — на этот раз Форин протягивал ему руку с самым сочувственным выражением лица.

И это казалось таким правильным и единственно возможным — схватить протянутую руку. Вернуться в мир, в котором для него отведена не самая скучная роль. В котором ему будут открываться самые сокровенные тайны. В котором он сам когда-то так хотел оказаться.

Нимо осторожно покачал головой.

Форин начинал злиться.

— Я могу сделать так, что ты будешь бесконечно падать — всю свою жизнь и ещё много дольше, — устало сказал он.

Унимо кивнул. В его голове возникла напыщенная фраза: «Бесконечное падение — это ведь полёт», но он хорошо понимал, что для него бесконечное падение — это страх и страдания, растянутые в пространстве. И он понимал, что Форин, великий, сильный и умный Форин, может так сделать. Потому что в реальнейшем не было добра и зла. Только то, что важно, и то, что неважно. Отказавшись поддерживать мир Сморителя, Нимо оказался на стороне неважного.

Нимо собирался разжать пальцы, и в это мгновение оказался снова на берегу у Мор-Кахола. Форин сидел неподалёку, качал головой, вычерчивая на песке какие-то непонятные фигуры, похожие на графическое воплощение жестов Трикса.

— Ну что с тобой делать, — не поднимая головы, вздохнул Смотритель, — ладно, можешь заниматься чем хочешь. Иди.

И вот тут Унимо по-настоящему захотелось остаться. Остаться навсегда с мудрым Форином, научиться управлять миром — то есть поддерживать его хрупкое равновесие. И радоваться тому, что это получается. Ведь он действительно любил каждую улочку Тар-Кахола, все стороны Шестистроннего, Синт и других соседей.

Это было куда сложнее, чем не схватить протянутую руку на скале. Форин, конечно, знал, что делает. Знал, что теперь его ученик не сможет уйти.

И правда, Унимо не смог уйти — кто-то другой с тяжёлым сердцем развернулся и медленно побрёл прочь от Смотрителя, от моря, от себя.

И целый океан горькой, как пережжённый порошок тирены, тоски с оглушающим шумом затопил новый, только что созданный мир.

8.2.2 Deo ignoto[53]

Тео, озираясь, вышел к воротам Ледяного Замка — он почти сбежал, чтобы Мариона не вышла его провожать: никому от этого лучше не стало бы, — так что проводили его только вороны, деловито сидящие на галерее, да привратник, отсалютовавший с грустной улыбкой. Это улыбку Тео возвратил, но, едва только очертания серых ворот Ледяного Замка скрылись за первым перевалом, боль от потери целого мира со всей силы сдавила сердце. Стало тяжело дышать. Мир вокруг потемнел. И Тео не сразу заметил, что вокруг действительно всё окрасилось в чёрный цвет. Он растерянно оглянулся: поздней весной не должно так рано темнеть. Или он потерял счёт времени, утратив связь с реальностью?

Темнота была почти непроглядная. Подходила, как хищный, но осторожный зверь на расстояние вытянутой руки — так, что можно было разглядеть только себя самого. Тем не менее Тео не стал стоять на месте, а осторожно, нащупывая невидимую землю для каждого шага, продвигался вперёд. Это было мучительно, так идти, но, к счастью, скоро (слишком скоро даже для весенней ночи) рассвело, и Тео увидел знакомую дорогу в Ледяных горах, к югу от Школы.

Ободрившись, Тео умыл лицо в холодном горном ручье, в котором ещё плавали прозрачные колючие льдинки, и сел отдохнуть под маленькой изогнутой ветром лиственницей, которая сиротливо повисла на горном склоне.

Голова страшно болела — Тео даже подумал, не мог ли он упасть и удариться, когда бродил в темноте. Память и сознание были мутными, как пыльное витражное стекло. Радовало одно: с этого места, куда он пришёл за ночь, недалеко было до ближайшего городка — пять или шесть часов пути. И дорога лежала вполне проходимая: хотя подтаявший снег мешался с землёй, но внизу по склону, где снег оставался только в оврагах, было почти сухо.

Тео вздохнул, затем сделал несколько простых дыхательных упражнений, медленно вдыхая и ещё медленнее выдыхая воздух, и решил, что он может отправиться в путь. Тёплый дорожный плащ исправно защищал от холода, ботинки были удобные и почти новые — так что путешествие могло стать весьма лёгким делом. Если бы не тяжесть, которую Тео нёс в своём сердце.

Но многолетняя привычка к самодисциплине взяла своё, и он бысто и решительно зашагал по дороге. Окрестности в этих местах были довольно однообразные: горные склоны с двух сторон, редкие чахлые лиственницы и сосны, каменистые пригорки, мокрые от растаявшего снега верхушки которых блестели на солнце. Ни одного человека, животного или повозки не было видно, но Тео это не удивляло: он знал, что дорога вела только к Ледяному Замку и к паре заброшенных в горах деревень, так что тут по несколько дней можно было никого не встретить. Только по-весеннему голодные и растрёпанные горные вороны с неизменным снисходительным высокомерием насмешливо приветствовали одинокого путника: «Крр-акх, кр-акх!»

Тео шёл довольно быстро, чтобы скорее добраться до города, но так, чтобы не устать раньше времени. Потом он думал, что, может быть, именно это малодушное желание поскорее прибиться к миру людей его подвело — но, так или иначе, через час ходьбы он увидел в стороне ту же лиственницу у ручья, под которой оказался на рассвете. Не поверив, Тео обошёл дерево вокруг — и готов был поклясться, что именно с этого места он начал свой путь. Но так не могло быть, потому что дорога всё время вела прямо, и бывший слушатель точно знал, что она вела в город.

Он прислонился к дереву и прикрыл глаза. Солнце нежно гладило веки, от коры пахло пробудившимися от зимнего сна соками жизни. Тео зажмурился и подумал, что мог — мог ведь? — что-то перепутать. Тем более если ночью упал и ударился головой — ещё и не такое могло быть. Поэтому он вдохнул полной грудью лиственничной силы, улыбнулся и снова зашагал по дороге.

Когда лиственница показалась на склоне справа в третий раз, сил улыбаться у Тео уже не осталось. Нахмурившись, он положил под дерево свой тёмно-зелёный шарф, подаренный Марионой, и снова отправился в уже знакомое недалёкое путешествие — движимый уже только упрямством учёного.

Верификация удалась — и через полтора часа он уже стоял под лиственницей, задумчиво рассматривая свой шарф, влажный от горной земли.

— Что, никак не выбраться? Это то, что Защитник уготовил отступникам. Тем, кто вечно хочет свернуть с дороги, чтобы быть засыпанным лавиной.

От этого добродушного голоса Тео вздрогнул и едва картинно не выронил шарф. Обернувшись, он увидел, что прямо между ним и дорогой стоит неизвестно откуда взявшийся человек, немного похожий на Плиния. На вид ему было лет двадцать, одежда выдавала скромного сельского поселенца, хотя никаких деревень поблизости не было видно.

Тео нахмурился, а незнакомец как ни в чём не бывало широко улыбнулся и поклонился, прижимая руку к сердцу в приветственном жесте жителей Морской стороны.

— Прошу прощения, меня зовут Фрат, я помогаю тем, кто попал в беду на этой дороге.

Слова и вид человека излучали дружелюбие и желание помочь. Но Тео он почему-то не понравился.

— Отчего вы так уверены, что мне нужна помощь? — спросил бывший слушатель, хотя по его измученному и несчастному виду легко можно было понять, что помощь, а ещё и отдых, ему точно не помешают.

Фрат покачал головой. Горный ветер слегка растрепал его тёплые, как цветочный мёд, волосы, но весь он был как будто из детской книжки о золотых временах Шестистороннего — светлый, счастливый и добрый.

— Упрямый, — покачал головой Фрат с ласковым осуждением. Так, как можно пожурить маленького ребёнка. — Вы все так говорите. Но самые сильные и не самые умные сдаются уже через месяц. Зачем ждать: тебя ведь учили моделировать и делать выводы, а тут все посылки уже даны, никуда не денешься.

Тео почувствовал, как холодный ветер с засыпающих гор осторожно, как любопытный зверёк, пробирается в рукава, и скрестил руки на груди. Он молча смотрел на своего собеседника, надеясь, что сможет разглядеть в его движениях, жестах, в блеске глаз что-то, что поможет понять всё это.

— Ну вот, — снова улыбнулся Фрат, — Защитник милостив. Сюда попадает много таких, как ты, но Защитник никого не оставляет. Что ты думаешь — мы все так же оказались здесь: брели по одной и той же дороге, пока не поняли, что нужно делать.

— А что нужно делать? — со вздохом спросил Тео и почувствовал на губах холодный воздух с земляным привкусом цветочных луковиц, надежно упрятанных под снегом.

Фрат улыбнулся.

— Помнишь притчу о птичках Защитника? — спросил он.

— О тех, которые пели по утрам, когда весь мир погрузился во тьму? Помню, — ответил Тео.

— И как ты думаешь, почему только эти неразумные существа остались, когда всё исчезло? — продолжал Фрат.

Тео удивлённо взглянул на него: как будто и не уходил из Ледяного Замка, беседует с незнакомцем о толковании Жизнеописания.

— Согласно толкователям, потому что это было последнее, что слышал Защитник… — заученно ответил Тео.

Фрат нетерпеливо отмахнулся:

— Ну да, — и, доверительно понизив голос, добавил: — но на самом деле потому, что птички не знали, что мир исчез. Потому что всё, что они знали в своей жизни — радость и свет. А всё остальное — не знали. Не знали, понимаешь? Книжек не читали, — тут он весело засмеялся и подмигнул Тео, как старому другу.

Весенние сумерки медленно поднимались из оврагов и ложбин, смешиваясь с косыми лучами закатного солнца.

— Ну так что, пойдёшь со мной или ещё походишь тут по кругу и мне подождать? — Фрат демонстративно уселся на снег, скрестив ноги.

Тео, измученный враждебными приключениями длинного дня, сдался. Подумал, что даже если новый знакомый хочет заманить его в ловушку, то это поможет отвлечься от бесполезных сожалений, круживших в его голове, как вороны над полем битвы. Не чувствовать запаха разложения и пепельно-кислого запаха гари. Тео словно сидел на холме, наблюдая эту картину, а потом скривился, увидев, как единственный выживший покидает патетическую финальную сцену.

— Пойдём, — Фрат приветливо протянул руку.

В глазах Тео защипало. Показалось, что хрустнула ветка под ногами. Но ничего не было — только белый, с чёрными рваными прогалинами, снег.

Тео резко протянул руку — и провалился в благоухающую темноту. Летние травы, запах свечей Обряда, прилетевший издалека, растерявший по пути свою соляную резкость морской ветер — всё было здесь…

Над ним стояла девочка лет десяти и улыбалась.

— Привет, — осторожно улыбнулся Тео, приподнимаясь на локтях.

Девочка улыбнулась ещё шире и стремительно куда-то исчезла.

Он лежал на чём-то мягком, укрытый колючим шерстяным покрывалом. В комнате, обставленной очень скромно, было чисто и светло. Пахло серебристым шалфеем, свежевымытым деревянным полом и хлебом.

Тео огляделся — комната поплыла. Пришлось лечь обратно и закрыть глаза.

Через некоторое время кто-то осторожно тронул его за плечо, и Тео послушно снова поднялся. Он взял протянутую ему тёплую глиняную кружку, поднёс её к губам и почувствовал густой медовый вкус, от которого стало нестерпимо клонить в сон…

Потом он никогда не мог точно рассказать, что именно происходило в горном поселении, как никогда после Тео не мог разыскать это место или кого-либо из его обитателей. Если он начинал рассказывать, то обычно сбивался в самом начале, а потом уже вытягивал из своей памяти, как нитки из спутанного клубка, разные эпизоды, которые тем не менее планомерно приводили к одному и тому же исходу. Много раз Тео думал, что было бы, если бы он повёл себя по-другому, если бы позволил себе остаться с радостными отшельниками. И тогда лёгкий холодок сбегал по ступеням ключиц…

Он жил у доброй женщины по имени Гишта. Никто не спрашивал у Тео, откуда он и что собирается делать дальше — он как будто вернулся домой после долгого путешествия. Вот только такого дома у него никогда не было. Такого, где много людей и все ему почему-то рады. Родной дом Тео в Навите всегда был гостеприимным — часто в комнатах для гостей жили совершенно незнакомые Тео люди, которых его отец приглашал со всех уголков Королевства, — но все, даже члены семьи, смотрели друг на друга со стороны и приближались, только когда это было действительно нужно. Подбираться к разговорам о чем-то важном следовало очень осторожно, как готовить слушателя к главной теме мелодичной увертюрой, иначе легко было допустить бестактность.

Может быть, поэтому в горном поселении Тео чувствовал себя как репейник осенью: гонимый ветром, вынужден он цепляться за всё вокруг, а за других таких же — прежде всего. Такие были правила. Всё остальное было гораздо легче: Тео сразу привык к размеренной, полной бодрящего физического труда и свежего горного воздуха жизни. Он вставал с рассветом, помогал Гиште натаскать воды из ручья (там же умывался ледяной водой с запахом корней весенней травы), затопить печь, потом завтракал с хозяйкой и её дочкой, а затем шёл гулять по горным склонам — один или, когда не было занятий в школе, с девочкой. Помогал жителям посёлка строить новые дома, сажать деревья, укреплять дороги. А вечером, вместе со всеми, шёл в дом Фрата, в котором была самая большая комната в посёлке — для проведения Обряда.

Узнав как-то, что Тео учился на служителя Защитника, обитатели посёлка прониклись к нему осторожным почтением. Но потом, убедившись, что чужак вовсе не смотрит на них свысока, стали даже расспрашивать обо всём подряд — и Тео рассказывал то, что ему казалось подходящим из книг библиотеки Ледяного Замка.

К слову, мысли о Школе никогда не покидали его надолго: даже смотря на сиреневую дымку вечерних гор с порога своего нового дома, Тео вспоминал холодные коридоры и башни Замка, с которых земля казалась такой далёкой, и чёрные птицы, пролетая совсем рядом, вспарывали своими криками темнеющее небо.

Фрат, как оказалось, был кем-то вроде старосты: к нему приходили за советом, за помощью. Он же проводил Обряд (несколько раз он пытался предложить проводить ритуал Тео, признавая тем самым его статус «учёного» служителя, но тот всегда с таким рвением протестовал, что вскоре Фрат сдался).

О том дне, когда бывший слушатель Гранций попал в поселение, они никогда не говорили, хотя Фрат всегда искал разговоров с Тео на самые разные темы. Возможно, такова была его обязанность в поселении — поддерживать новичков. Но, как бы там ни было, постепенно Тео стал даже иногда уклоняться от разговоров: не то чтобы ему был неприятен собеседник, но всё время казалось, что Фрат оценивает, правильно ли поступил тогда, на обледенелой горной дороге. Хотя внешне это было не определить, и Тео приписывал такое ощущение своей обострившейся в непривычных условиях боязни праздной близости. Хотелось уйти подальше, спрятаться от самых прекрасных людей на свете. А они действительно были прекрасные: умные, сильные, красивые, они чтили Защитника, как послушные дети — хороших родителей, не рассчитывая, конечно, на подарки, но точно зная, что утром Зимнего праздника найдут в тайнике именно то, что ждали весь год.

Тео всё не чувствовал себя лучше и мучительно долго обходил с ярким фонарём все уголки своей души, чтобы убедиться, что не сражён недугом высокомерия. Боль за себя и за других, пульсирующая где-то глубоко, за каждой утренней улыбкой солнечному дню, не давала приврать. Дело было не в том, что он не мог, не хотел жить так. Дело было в маленькой, неприметной строчке Жизеописания, которую он часто повторял себе, ещё когда учился в Школе просветителей: «И вышел Он к Морю, и Море было прекрасно, но Душа Его отравляла всё вокруг. И не захотел Он отравлять Море, и поник головой, и направился прочь». Вот это «поник головой» Тео представлял тогда очень хорошо. Поэтому почти не удивился, когда в посёлке появился Дабин — странный тип, которого Фрат привёл с обледенелой дороги в злую весеннюю метель. Исполняя завет Защитника помогать каждому, попавшему в беду, жители приютили путника, как раньше они помогли Тео. Но Дабин вовсе не был благодарен своим спасителям: он всё время ворчал, предсказывал всем скорую гибель под огромной лавиной и со смехом говорил, что поселенцам не мешало бы спасти ещё пару путников, чтобы уж наверняка заслужить внимание Защитника и гарантированное место в будущем Бытии.

Иногда Дабин приходил на Обряд, но чаще всего сидел в доме на окраине, который ему выделили добрые жители, и никого не желал видеть. Кроме Тео. К бывшему слушателю неприветливый гость почему-то проникся необоснованным доверием. Тео выслушивал этого полусумасшедшего человека со смесью чувств долга помощи тому, кто в этом нуждается, и, со временем всё более сильного, интереса.

Мысли Дабина, его рассуждения казались хаотичными, непоследовательными и сначала немало раздражали отточенный логическими упражнениями рассудок Тео. Но постепенно он стал замечать, что всё чаще соглашается со своим собеседником, кивает ему или с удивлением видит высказанную бродягой мысль в мутных зеркалах своих раздумий времён Ледяного Замка. Но кто был этот человек, как он оказался один в горах — они оба умалчивали. Прошлого не существовало — это было одно из негласных правил возможности новой жизни.

Как-то раз кто-то заметил, что Дабин рисует углём на деревянной стене — и рисует превосходно. Он нарисовал тогда птицу, и она словно рвалась в небо, отбрасывая костыли своего несуществования. Действительно, у него был редкий талант видеть то, чего увидеть нельзя, когда смотришь просто так, прямо, как белка смотрит на кроны деревьев — рассчитывая прыжок и оценивая, где вкуснее орехи.

Жители тоже увидели это, и Фрат, обрадованный, что нового поселенца можно пристроить хоть к чему-нибудь полезному и созидательному, попросил его расписать стену своего дома, изобразив любимую жителями поселения сцену Жизнеописания — первое явление Защитника миру. Дабин неожиданно покладисто согласился и деловито приступил к работе, требуя всё новые и новые краски и поставив условие не смотреть до окончания работы.

В тот день Тео, как обычно, занимался домашними делами после обеда: колол дрова, подметал полы, расчищал дорожку от подтаявшего снега, — когда к нему прибежала Гиа, дочка Гишты. Девочка, с рождения немая, громко беззвучно кричала и махала руками: пойдём, мол. Тео испугался, что случилось что-то страшное, но, примчавшись следом за быстрой, как олень, девчонкой к дому Фрата, он обнаружил всего лишь Дабина в окружении явно очень злых жителей поселения. «Что случилось?» — на правах друга старосты Тео протиснулся вперёд. Дабин стоял, заложив руки за спину, с нахальной улыбкой, а позади, на высокой деревянной стене, красовалась его работа. Тео залюбовался острыми вершинами гор с подтаявшими, глазурью блестящими на солнце снеговыми капюшонами, цветными переливами весенних лугов у подножий и лазоревыми просторами неба, притуманенного лёгкими весенними облачками. Это была прекрасная картина, но бывший слушатель отлично понимал, что не устраивает жителей горного посёлка: они не видели здесь явления Защитника.

«Ну что, как тебе?» — зло поинтересовался Фрат, наблюдая осторожную улыбку Тео, которого он всегда считал серьёзным, заслуживающим доверия человеком. «Я думаю, прекрасная картина…» — начал бывший слушатель Гранций, правда, не слишком уверенно. «Прекрасная?» — не выдержал Фрат, в его голосе звучала почти ненависть. Тео вскинул взгляд — и в его прищуренных глазах светилось то же упрямство, как и в тот день, когда он стал чужим в Ледяном Замке. «Да, и я не закончил: я думаю, что это прекрасная картина явления Защитника. Лучше и не придумать. И я надеюсь, что вы ещё сможете оценить её по достоинству. Но, вероятно, не сейчас».

Разумеется, тем же вечером они с Дабином уже шли по скользкой горной дороге, подгоняемые ледяным ветром — вниз, в предгорья, где уже зацветали весенние луга.

Дабин сначала всё хмурился и бормотал себе под нос: «Они закрасят её, закрасят!» И тут же добавлял с весёлым смехом: «А может, староста так разозлится, что спалит свой дом! Вот это я понимаю… искусство. Искусство всегда немного неудобно, понимаешь ли ты, мой мудрый друг?» Потом он успокоился и стал просто весел: насвистывал что-то по пути и то и дело хитро поглядывал на Тео.

— А за что тебя, собственно, выгнали из Ледяного Замка? — спросил он как ни в чём не бывало во время очередного привала.

Тео промолчал, следуя мудрым советам позднего Котрила Лийора, посвятившего целый венок сонетов высокому искусству молчания.

Но ответа Дабину и не требовалось: он и так знал всё, что нужно, используя вопросы для красоты композиции.

— Что же ты не смог даже понять, что есть Защитник или нет Его — это ровным счётом ничего не меняет? — покачал головой Дабин. — Стоило из-за этого лишаться всего.

Тео вскочил и сжал руки в кулаки… на самом деле, конечно, он продолжал сидеть под деревом, вычерчивая на сырой земле уравнения равновесной звёзд.

— Ты ведь такой умный, твой разум — сокровище, каких мало, и столько сил тратить впустую, на доказательство от абсурдного.

Дабин как будто испытывал терпение своего собеседника. Как холодный ветер тёплым днём: налетает и ждёт, пока человек встрепенётся и недовольно застегнётся на все пуговицы. Но Тео не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг: только пожалуй, на бледно-лиловый первоцвет, который упрямо пробивался сквозь соляные кристаллы последнего снега.

— Ведь если Защитник существует, то какое ему дело до того, верят в него или нет, правда? Если не понимать этого, то можно стать вот этими мертвецами с дурацкими улыбками.

Тео продолжал слушать, как в его голове Дабин ведёт с кем-то беседы, и это сводило с ума. Очень хотелось кофе, чего-нибудь, что, как луч солнца, разгонит этот застоявшийся туман.

— Ну ладно, раз уж ты такой терпеливый, я, как в доброй сказке, выполню твоё заветное желание. Пойдём со мной, — Дабин встал и протянул руку.

Мир немного пошатнулся, горы сменились побережьем, затем равниной, затем они оказались в предместьях Тар-Кахола.

— Ты уверен, что моим желанием было попасть в этот шумный, битком набитый людьми каменный колодец? — ворчливо поинтересовался Тео.

Дабин только кивнул и потом, когда они, миновав загородный дворец короля, шли к столице по широкой дороге, обгоняя тяжело гружённые подводы, стал рассуждать о том, что большинство горожан уверены, что Защитник бродит в горах с посохом, но мало кто из них знает хотя бы пару дигетов Обряда. Тео тем временем вспоминал Йорге, старшего приятеля Котрила Лийора:

Если бы всем воздавалось по вере,

ничего бы в мире не поменялось,

ни на волос не сдвинулось бы,

к сожалению…

«Или к счастью», — подумал Тео, разглядывая Восточные ворота. Любуясь затейливыми украшениями, он не заметил, как Дабин исчез, слился с толпой, спешащей в город с Восточного тракта.

Зайдя в Тар-Кахол, Тео увидел отблеск солнечного света на шпиле главного собора Защитника в Королевстве и произнёс про себя:

— Но солнечные часы когда-нибудь остановятся,

и ночь наступит, и никто не сможет остаться

своей собственной тенью:

потому, что все тени

безжалостно

сольются в одну…

Младший Гранций был в Тар-Кахоле несколько раз: отец возил его в музеи, в библиотеки и в Университет. Но ничего не запомнилось маленькому Тео так, как высокий, строгий, устремлённый в небо и отточенный вечностью, как птичье крыло — ветром, собор Защитника.

Поэтому неудивительно, что, влекомый силой бесцельности, Тео вскоре обнаружил себя на площади Всех Дорог, сидящим на скамейке напротив Собора. Мелкие весенние птицы деловито перелетали с одного нефа на другой, а потом весело плескались в луже прямо у ног Тео. Он улыбнулся своей невольной зависти к этим крохотным беззаботным каплям радости, разбрызганным по полотну мира ребёнком-художником: они могли по праву гостить у Защитника, в то время как Тео чувствовал себя недостойным даже сидеть напротив, то и дело оглядывался по сторонам, словно ждал, что вот-вот придут служители, чтобы указать ему его истинное место.

— Слышали, что шейлир Ум-Тенебри называет себя теперь Защитником?

Тео вздрогнул и до предела распахнул глаза, как будто хотел, чтобы мир поместился в них без остатка — и тогда уже не надо было бы пытаться понять, что реально, а что нет.

Он аккуратно повернул голову: на соседней скамейке сидели весёлые молодые тар-кахольцы — видимо, студенты, — обменивались новостями, с важным видом качали почти детскими лицами.

— Да, я как раз оттуда: люди сейчас собираются к Стене Правды. Интересно, они действительно думают, что это Защитник?

Тео встал и медленно пошёл в сторону Кахольского озера — туда, где собирал толпу зевак человек, называющий себя Защитником. Горькая ирония, отравляющая гарью воздух в городе уничтоженных иллюзий, была в том, что, направляясь на поиски Защитника-человека, он нашёл человека, называющего себя Защитником. Тео шёл, и стены вокруг были седыми от пепла, а его улыбка всё больше и больше напоминала улыбку приговорённого.

Это, действительно, смотрелось забавно: невзрачный человек с усердием размахивал руками перед редеющей толпой на фоне Стены Правды, а горожане понимающе переглядывались и постепенно расходились. Было похоже, что этот человек — сумасшедший, который, впрочем, старался выглядеть как можно более рассудительным, но все его попытки рушились до основания, как только он называл себя Защитником. Он говорил о том, что нужно остановить короля Оланзо. Что тот собирается развязать войну, и кровь будет на совести горожан. Устало перечислял он положения о правах, которые убиты и похоронены на страницах Хартии за время правления Оланзо.

На Стене Правды красовалась надпись «Наш король взял на себя слишком много — нам не унести». Белые меловые буквы на тёмной стене.

В конце концов на площади остался только Тео.

— Все разошлись, — констатировал он, когда незадачливый вития замолчал и удивлённо уставился на своего единственного слушателя, словно не веря, что кто-то остался.

— Верно, — кивнул человек, поправляя свой потрёпанный плащ и оглядываясь.

Тео не знал, о чём говорить с человеком, который считает себя Защитником. Очень мало нейтральных тем можно выдумать, если твой собеседник мнит себя богом.

— Может быть, вы хотите кофе? Или поесть? Наверное, лучше уйти отсюда, не дожидаясь птичников, — попытавшись придумать что-то рациональное, предложил Тео.

Почему-то ему хотелось увести этого странного человека с угрожающе пустынной площади.

Называющий себя Защитником кивнул и пошёл вслед за Тео. Они свернули в узкую улочку без названия, а затем вышли на улицу Горной Стороны. Потом человек сказал: «Пойдёмте, я знаю тут неподалёку одну неплохую кофейню», и они обошли ещё полгорода, странным маршрутом достигнув «Кофейной сони». Тео шёл в таком состоянии, как будто не спал пару дней, — как иногда бывало в Ледяном Замке перед экзаменами. Всё вокруг мгновенно и беспорядочно меняло свою яркость и резкость, а некоторые предметы неожиданно менялись местами. Бывший слушатель Гранций старался идти рядом со своим спутником, который, казалось, знал, куда идти, хотя вёл Тео совсем не прямой дорогой.

— Если вы намерены показать мне город, лори, то это очень любезно с вашей стороны, но я… но сейчас, честно говоря, не лучшее время для экскурсии, — наконец сдался Тео.

— Да мы уже пришли, — улыбнулся в ответ новый знакомый, открывая перед гостем столицы дверь с мелодично звякнувшим колокольчиком.

Сложно было сказать, кто кого привёл пить кофе. По дороге Тео растерял свой альтруистический порыв и мечтал только где-нибудь сесть и не двигаться, притвориться камнем мостовой, которые так искусно выкладывают местные мастера.

Надо сказать, что младший Гранций, оправдывая славу своей семьи как тонких ценителей искусства, несмотря на усталость, не мог не восхититься красотой старинных улочек, которыми вёл его новый знакомый. Каждое здание, помимо того, что само являло собой предмет высокой архитектуры — с этим арками, колоннами, барельефами, которые отец Тео бесконечно обсуждал с архитекторами Морской стороны, споря до хрипоты, доказывая, что дома должны быть не только удобными, но и красивыми, — ещё и крайне удачно соседствовало с остальными, не выбиваясь и не теряя своего образа при превращении в улицу, чего так не хватало провинциальным городам. Богатые жители провинции, к сожалению, чаще хотели выделить свои дома неуместными архитектурными изысками и даже, наверное, радовались тому, насколько их особняки не сочетаются с общим обликом города. Впрочем, многие города, у которых были неравнодушные горожане и порядочные служащие, вполне успешно продвигались в сторону прекрасного.

— Кофе по-синтийски? Или по-илайски? С корицей, с молоком? — терпеливо спрашивал спутник Тео, пока тот задумчиво стоял в центре зала.

— По-синтийски, пожалуйста, — пробормотал Тео и полез в карман за монетами, но его мягко остановили.

— Позвольте мне угостить вас, пожалуйста, у меня так редко бывают гости, — с обезоруживающей улыбкой произнёс человек, называющий себя Защитником.

Тео не стал спорить. Нельзя спорить, когда нет сил даже стоять на ногах. Силы нужны были, чтоб отыскать свободный столик и сесть, посматривая в огромные окна на прохожих и в панике соображая, из-за чего эта ужасная слабость. «Может, я умираю? И это предсмертные видения? Может, рассудок напоследок вздумал продемонстрировать мне, что мир не так послушен правилам логики, как я всегда полагал», — думал Тео, и даже эти мысли в голове крутились медленно и неуклюже, как большие рыбы в маленькой луже. Неуклюже — в луже…

Кофе. Запах, похожий на сожжённую красоту, на раннюю осень в предгорьях, на растопленные дыханием узоры мороза на окнах. Тео благодарно улыбнулся миру и тому, кто называл себя его Защитником.

— Извините, я, кажется, не представился: здесь меня называют Астианом Ум-Тенебри, раз знакомству, — произнёс кофейный благотворитель.

Тео представился в ответ, и под его взглядом Астиан усмехнулся:

— И да, я называю себя Защитником, потому что я и есть Защитник. Вы ведь об этом думали всю дорогу?

Тео смотрел, как мама с сыном проходили мимо окон кофейни, и сын приветливо помахал кому-то внутри и долго не хотел уходить, с присущей детству эмпиричностью проверяя руками свойство стекла неожиданно отгораживать пространство.

— Я об этом думаю всю жизнь, — мрачно усмехнулся Тео.

Его собеседник кивнул.

— Иначе вы бы не оказались здесь, со мной, — серьёзно отозвался он.

А, ну да. Это ведь человек, который называет себя Защитником. Тео постоянно возвращался к этой мысли, как стрелка компаса к северу. А можно ведь было просто довольно приятно побеседовать и разойтись. Поговорить о погоде. О новостях.

— А что происходит… о чём вы говорили на площади? — попытался Тео.

— Король собирается развязать войну. Он зазнался, как это часто бывает, когда одному ребёнку случайно перепадает больше игрушек, чем другим. А я не для этого сохранял мир от Зримой Темноты. Не для этого, — пробормотал Астиан, качая головой.

Разговор не шёл. Тео чувствовал, как будто увяз на весенней горной дороге и не может сдвинуться. Только смотрел, как убывает великолепный кофе, и слушал, как шумит город, заглядывая в кофейню с каждым звоном колокольчика.

— Вам не помешало бы немного отдохнуть, — по-отечески мягко и заботливо сказал Астиан, обеспокоенно поглядывая на бледное лицо своего собеседника.

Вдруг Тео усмехнулся: ведь именно для того, чтобы поговорить с Защитником, он и бросил всё то, что было его жизнью, его прекрасной, наполненной смыслом и радостью познания жизнью в Ледяном Замке. И вот теперь его желание исполнилось — как в кривом зеркале, как насмешка мира над его самонадеянностью.

— Помните, наверное, эту притчу про художников? Когда Защитник обратился ко всем жителям Шестистороннего и предложил нарисовать мир — таким, каким они хотели бы его видеть. И обещал воплотить лучшую картину. А потом сбежал в горы, гонимый неисполнимым обещанием, потому что лучшая картина оказалась одновременно самой страшной.

Тео кивнул. Конечно, он помнил всё Жизнеописание практически наизусть.

— Я ведь и сам — не смог придумать ничего нового. Думал, что создам новый мир, а получилось, что я просто…

— Именем Короля, прошу вас следовать за нами, — прозвучали над столиком аккуратные, как внутренний карман для стилета, слова.

Сквозь окончательно сгустившийся туман в своей голове Тео увидел двух птичников, непринуждённо беседующих о чём-то с Астианом. Затем они увели единственного друга Тео в Тар-Кахоле. Тео запомнил, как Астиан приветливо помахал ему на прощанье. А затем, словно нырнув в ледяную воду, понял, что произошло, выбежал из кофейни и стал кричать, чтобы они оставили в покое Защитника — да так, что один из птичников отстал и несильно ударил его под рёбра — ровно настолько, чтобы Тео пришёл в себя на каменной мостовой Тар-Кахола, когда вокруг уже сияло солнце, а прохожие заботливо интересовались, не нужна ли ему помощь, переглядываясь в ответ на вопрос: «Куда увели Защитника?» — единственный, который интересовал Тео. Настолько, что он даже забыл уточнить: «Человека, который называет себя Защитником».

Глава 9

9.1 Realibus

9.1.1 Senatus bestia, senatores boni viri[54]

День хорошей погоды в Тар-Кахоле выдался пасмурным. Тем не менее горожане украсили свои балконы первыми цветами и выглядывали, поджидая королевский кортеж. С этого дня официально начиналась поздняя весна — время каникул маленьких тар-кахольцев, первых настоящих походов в Невысокие горы и другие окрестности столицы, тёплого солнца и гастролей уличных театров. Поэтому жители города смотрелись празднично, хотя где-то за их спинами чувствовалось дыхание угрозы войны с Синтом и крамольная неуверенность в том, что правитель всё делает правильно.

Но все, как обычно в этот день, улыбались и дарили друг другу цветы, король махал подданным из своей кареты, а под Аркой Победителей даже задержался и вышел поприветствовать горожан. Оланзо выглядел излучающим неоправданную уверенность и даже подозрительную браваду, и те, кто хотел верить в лучшее, могли удовлетвориться этой картиной.

Другой участник королевского выезда не желал выставлять себя на всеобщее обозрение — поэтому сидел у того окна кареты, которое было наглухо задёрнуто парчовой шторой.

— Подумать только, я мог остаться здесь навсегда, — весело сказал король, возвращаясь в карету и приказывая вознице править ко дворцу, — если бы не твои ребята.

Малум, как всегда непроницаемый, хмыкнул из сумрака кареты.

— Это наша работа, Мэйлори, — скромно добавил он, завершая блестящую мизансцену.

Всё складывалось идеально. Настолько, что это даже немного портило удовольствие от игры. Но Малум никогда не проявлял глупости великодушия — даже если у противника не было ни одного шанса.

Тюремный служитель грубо растолкал Голари. Первому советнику понадобилось несколько секунд на то, чтобы сообразить, что он не в особняке Претосов, что не придёт Сервиш, требуя завтрака, что не нужно спешить во дворец, потому что он и так уже почти во дворце — только на несколько десятков шагов ниже, чем обычно. И всё это вместе отразилось в кривой улыбке и вежливой благодарности служителю, который небрежно поставил на стол железную тарелку с куском чёрствого хлеба и кружку с водой, расплескав половину. Услышав вместо привычной брани приветливые слова, служитель Королевской тюрьмы немного умерил свою грубость, когда сказал: «Сэйлори требует вас к себе через десять минут, ешьте и собирайтесь. Вот можно умыться» — и кивнул на кувшин с мутной, пахнущей лягушками водой, который также водрузил на стол.

Голари чувствовал, что уже поздний вечер: судя по тому, как прояснилось сознание, ему удалось поспать часов семь. В середине дигета это была настоящая роскошь.

Оставшись один, Первый советник тщательно умылся, отряхнул свою одежду от паутины, которую он не заметил, когда уснул вчера, и съел хлеб, запивая водой. Как только он сделал последний глоток, явился служитель (уже другой, не тот, который приходил, — более серьёзный и деловитый, похожий на птичника) и преувеличенно строго велел следовать за ним.

Приглушённый свет вечерних ламп, развешенных по стенам в коридорах дворца, слепил Голари, ковры были слишком мягкие, а цветы с праздника, расставленные в напольных вазах — пахли слишком сладко. Первый советник чувствовал, как начинает болеть голова, напоминая о том, что в его возрасте нужно больше беречь себя, как вместо паники к горлу поднимается лёгкая тошнота. Впрочем, похожее чувство профессор испытывал на светских мероприятиях, на которых должен был присутствовать по должности. Хотя с них, по крайней мере, можно было уйти, сославшись на плохое самочувствие.

Заметив, что стражник ведёт его мимо официальной королевской приёмной дальше, в сторону рабочего кабинета, где Сэйлори принимал только близких себе людей, Голари невольно ободрился: видимо, у Оланзо всё-таки осталось уважение к своему советнику, и он хочет поговорить, объяснить, что по-другому никак.

Однако наивные глупые мысли без промедления разбились о риф действительности: в кабинете король был не один, а с главным птичником, устроившимся в кресле Первого советника с тем самым фальшиво-скромным выражением лица, от которого Голари всегда становилось тоскливо и хотелось бежать, пока хватит сил.

Профессор Претос уговаривал себя, что это недолго, что скоро всё закончится, что Малум хочет торжествовать, наблюдая незавидное положение своего недруга, — и надо позволить ему это сделать, потому что потом, если повезёт, можно будет уйти вниз, в темноту, на дно, и на какое-то время остаться одному. Но паника наступала неостановимо, как илайская конница. И Голари использовал своё последнее средство: начал читать про себя любимейшую «Балладу ошибок».

«Когда от прибыли откажется купец, — повторял про себя Голари, каждым словом цепляясь за отвесную скалу, — Когда в поход пойдёт Кахольский лес…»

— Лори Первый советник, вы меня слышите? — недовольный голос короля бесцеремонно нарушил ритм Котрила Лийора.

Но Голари был уже вооружён. Поэтому он поклонился Оланзо почти идеально — как будто на мастер-классе по придворному этикету для шейлирских наследников.

— Прошу меня простить, Мэйлори, я задумался, — смиренно произнёс Голари. И не удержался: — Рад видеть вас в добром здравии.

Король на мгновение сощурил глаза. Но тут же мягко улыбнулся:

— Да, благодаря тару Малуму и его служителям, которые почти год выслеживали заговорщиков, и до последнего удавалось их не вспугнуть. Покушение провалилось — но его организаторы, почуяв неладное, увы, скрылись. Впрочем, для вас это, должно быть, хорошая новость.

Голари не отвечал, выглядел спокойным и даже радостным: дошёл до любимого места в «Балладе ошибок». Не пристало заключённому спорить с королём. Всё, что скажет, будет использовано против. Это Голари знал всегда. Кивнул головой — уже преступник. Бросил слова на ветер — и они прилетели к тебе ураганом. Хорошо, что теперь не время доклада Первого советника — можно и помолчать.

— Извольте отвечать, когда я вас спрашиваю! — не выдержал король, и его пальцы побелели, подлокотники кресла скрипнули в безответной жалобе.

— Вы не задали вопроса, Мэйлори, — отозвался Голари, прикрывая глаза от закатного солнца, протянувшего пыльный меч сквозь щель в плотных зелёных шторах.

Малум наблюдал за сценой, как учёный наблюдает за лягушками под стеклянным колпаком. Выжидая только время, чтобы препарировать свою жертву, остановить её маленькое сердце с бесстрастностью научной необходимости.

— Если вам нужен вопрос, лори Претос, то вот он: сожалеете ли вы, что замышляли убийство своего короля, которому поклялись в верности? — Оланзо наклонился вперёд, наблюдая за реакцией Голари. Но не получил никакой добычи, кроме удивления.

— Мы все здесь знаем, как это было на самом деле, — выдохнул Голари.

— На самом деле, — передразнил король, — вы напрасно испытываете моё терпение, лори Первый советник, и думаете, вероятно, что Королевский суд не решится приговорить вас к Башне. Сейчас, знаете ли, суровые времена.

К Башне! Этот удар Голари выдержал не так легко. И баллада уже закончилась, так что сознание Первого советника легко затёрлось в холодной воде страха между берегом и агатовыми, тёмно-блестящими весенними льдинами. Башня была не просто смертной казнью — она была страхом, изысканным, кровавым лицемерием, уродливым символом власти одного человека над другим.

Официально Башня считалась «цивилизованным» видом смертной казни в Шестистороннем. Приговорённый сам поднимался по ступеням, сам метался в агонии и, полностью осознав безвыходность мира, в котором, как в Башне, за многими дверями выход часто бывает только один, выходил в одно из узких каменных окон. Можно было даже выбрать — море или камни. Но неизменно прилагались прощальные вскрики чаек, шум разбиваемых о берег волн и ворчание служителей, для порядка вынужденных искать тело.

Башня! Десятки жутких картин пронеслись перед взором профессора. Его детским страхом был страх падения с высоты: когда ему было два года, сошедшая с ума няня поставила его на подоконник третьего этажа и кричала, что столкнёт ребёнка вниз, если её уволят. Голари помнил только, как няня крепко сжимала его холодной и костлявой, словно куриная лапка, рукой, и какими далёкими смотрелись камни мостовой. Но этого оказалось достаточно, чтобы всю жизнь парализовывать разум унизительным, нелогичным страхом упасть. И, наверное, — хотя это трудно было проверить, поскольку со времён самостоятельности Голари не подпускал никого на такое близкое расстояние, — страхом того, что самая заботливая рука вдруг безжалостно столкнёт его с высоты…

Одно время, будучи студентом, он специально забирался на верхние галереи башен Университета и сидел там с книгой, тренируя, натаскивая свой разум не зависеть от обстоятельств. Но страх, оттого что его посадили на цепь в будку, не стал ручным: и теперь, освобождённый резкой и мрачной неизбежностью, напал, вцепился в горло со злобой, которая питалась многими годами заточения.

Король улыбался. И Малум позволил себе маленькую улыбку. Охотник и гончая, завидевшие мелькающий в ельнике хвост лисы, загоняемой прямо в капкан.

— В ваших интересах проявить искренность, лори Претос, — почти мягко сказал король. — Я не хочу вам зла и по-прежнему уверен, что вы честнейший и умнейший подданный Шестистороннего. Но все мы можем стать жертвами обстоятельств. Главное — принять правильное, взвешенное решение.

Голари смотрел под ноги, на пушистый, как мох Лесной стороны, зелёный ковёр. Вспоминал, как единственный раз в жизни не выучил урока — и его любимый учитель лучшей в Тар-Кахоле школы, имени Дари Тикина, всего лишь с удивлённым сожалением покачал головой. Тогда Голари не смог произнести ни слова — хотя собирался сказать, что не выучил урока из-за того, что вечером у него был приступ его давней болезни, во время которого он был способен только лежать, обливаясь потом и смотря в одну точку, чтобы не закричать, пока его тело скручивала, выгибала жестокая судорога. Голари ничего тогда не сказал.

— Мы могли бы поговорить о чём вы пожелаете, Мэйлори, — произнёс Первый советник, — но присутствие тара Главного Королевского Птицелова заставляет меня быть более серьёзным и беречь ваше время с помощью десятого положения Хартии.

Король ожидаемо изменился в лице, а Малум сказал со своей обычной колкой учтивостью:

— Мэйлори, я думаю, что, действительно, характер информации, которую может сообщить лори Первый советник, предполагает более доверительное общение. И готов покинуть вас, — птичник привстал, вопросительно взглянув на короля.

Оланзо вдруг успокоился, откинулся на спинку кресла и кивнул:

— Хорошо, тар Малум. Но вы, лори Претос, надеюсь, понимаете, что следствие по вашему делу ведёт Общество Королевских Птицеловов. Я вмешиваюсь только потому, что мне небезразлична ваша судьба.

Конечно, Голари прекрасно знал, что ему нечего рассчитывать на правосудие. Если бы он оставался просто профессором, возможно, скорый суд под руководством птичников вызвал бы возмущение горожан, но для Первого советника был только один путь избежать неприятностей — не ссориться с королём. Ни понимания, ни даже жалости ему не достанется — тар-кахольцы просто пожмут плечами и вспомнят старую поговорку про ссоры горных великанов. А ещё он знал, что Королевская тюрьма целиком — территория птичников, их лаборатория изучения человеческих страхов, где сам король был только гостем.

Голари знал всё это, но что с того? Неужели Оланзо, правда, думает, что его Первый советник будет теперь юлить перед Малумом, когда наконец-то стало возможно не притворяться?

Когда шаги главного птичника, приглушаемые ковром, стихли, в комнате повисло напряжённое, искрящее молчание.

— Это правда, что вы боитесь высоты? — с интересом спросил король, и Голари, конечно, вздрогнул.

Для чего ещё было спрашивать это — если не для устрашения. Для демонстрации силы и возможностей птичников. От них ничего не утаишь, если дело касается королевской безопасности, ничего не скроешь. Поэтому зачем сопротивляться? Пустое геройство — не для умного человека, ведь так?

Голари ничего не отвечал — теперь наконец он мог в полной мере использовать своё гарантированное Хартией право на молчание. Право, которое несколько поколений тар-кахольцев завоёвывали, приходя и молча рассаживаясь у ворот городской тюрьмы — беззвучно, но непреклонно, так что даже птичники, которых отправляли их арестовывать, чувствовали себя неуютно, окружённые невидимыми стенами осязаемого молчания.

— Вижу, что это правда, — усмехнулся король, — ну что же, тогда тем более не понимаю вас. Приговор к Башне логически следует из тех посылок, которые есть сейчас. Вам, лори профессор, это должно быть известно лучше других. Так к чему вы упорствуете? К слову, никакой подготовки к покушению не было, мы с Малумом хотели посмотреть на вашу реакцию. И, видимо, вас действительно просто использовали для какой-то проверки. Тем более странно с вашей стороны покрывать этих людей.

Первый советник слушал, и в ушах его поднимался металлический прибой, так что он едва мог разглядеть за его шумом силуэты слов. Ковёр перед глазами методично раскачивался, как зелёный пушистый маятник.

— Присядьте, лори, мне кажется, вам нехорошо, — любезно предложил король со снисходительной улыбкой.

Голари благодарно кивнул и опустился в кресло, в котором только что сидел главный птичник.

В детстве у него был такой инструмент — длинные блестящие пластинки, подвешенные на разной высоте, и к ним — бронзовый молоточек. Маленький Голари часами методично ударял по пластинкам с разной силой, сравнивая звуки, но так и не понял, в чем заключён принцип, и из-за этого почти заболел. Так и теперь в его голове, казалось, какой-то упорный малыш пытается разобраться в нагромождении мыслей, создавая этот колючий, выматывающий шум.

Он вспомнил принца, вспомнил, как решил поверить ему, защитить — но не было ни одного доказательства того, что всё это не очередная выходка взбалмошного королевского отпрыска. И ведь Сэйлорису, конечно, ничего серьёзного не было бы — такие, как Оланзо, хотя и не очень дальновидны, могут быть жестокими, но своих по крови будут беречь во что бы то ни стало. Худшее, что ожидало принца — ссылка в какую-нибудь из сторон.

— Вы молчите? — уже спокойно уточнил Оланзо, когда понял, что ничего не добьётся. — Ну что же, значит, готовьтесь к Башне. И если передумаете — дайте знать. Может быть, есть какие-то жалобы, просьбы? — официальным тоном осведомился король. — Вы — шейлир и королевский служащий, поэтому ваше содержание должно быть соответственным. Здесь я могу как-то повлиять.

— Всё отлично, Мэйлори, благодарю вас, — с поклоном отозвался Голари.

Первый советник с трудом понимал, что говорит ему Оланзо — человек, который так просто убрал его с доски живых и вертел в руках напоследок, словно раздумывая, можно ли как-то ещё использовать эту фигуру. Да и страх, конечно, давал о себе знать: сдерживаемый надеждой от ожидания встречи с королём, теперь этот съедающий душу зверь не встречал никакой преграды на своём пути.

Уходить из тёплой, уютной комнаты в холодное сырое подземелье не хотелось. Голари тоскливо почувствовал, что кости протестующе заныли, как только служащий тюрьмы повёл его обратно. По привычке стал вычислять, когда состоится заседание Совета, когда суд рассмотрит его дело. И, осознав, что не нужно сдвигать дела, продумывать расписание, с усмешкой подумал, что это его первый за многие годы отпуск.

После Дня хорошей погоды весна всерьёз задумалась о лете. В долине Кахольского озера зацвели жемчужные яблони и розоватые, словно снег на закате, вишни. Художники и влюблённые, как и сотни лет до этого, бродили между деревьями, отдавая дань весеннему великолепию, но даже они чувствовали, что за ними из-за прозрачных стволов следят равнодушные вестники грядущей беды, похожие на длинные безлицые маски.

В Тар-Кахоле говорили, что птичники арестовали ни в чём не повинного человека. Человека, который всего лишь написал на Стене Правды то, что все они думали. Который немного не в себе, но нуждается в обществе Айл-врачевателя Грави, а никак не птичников. Жители перешёптывались у фонтанов, переглядывались с соседями в кафе, собирались группами и бесцельно бродили по улицам.

Университетское племя, со свойственной молодости самонадеянным фатализмом позабыв про экзамены первого дигета лета, наслаждалось временем, когда профессора уверены, что уже поздно начинать подготовку, и студенты пока с ними согласны. В кофейнях оседали, как рыба в садках, молодые философы, к вечеру плавно перетекающие в пивные или на поэтические вечера. Но было в студенческих гуляниях и что-то необычное: слишком цепкие взгляды, слишком многозначительное молчание при виде некоторых преподавателей, слишком тихие споры.

Никто не помнил, кто первым заговорил о том, что профессор Претос арестован. Голари никогда не был в числе студенческих любимчиков, его манера читать лекции казалась многим суховатой, но его уважали за принципиальность, удивительным образом переплетённую со снисходительностью к студенческим слабостям. «Арестован? Не может быть! — недоумевали первокурсники, — Он ведь Первый советник, кто его арестует?» А студенты пятого года, которым Голари читал лекции по семантике старокахольского, в один из дней собрались и пошли к ректору Мэллу. Конечно, отправились не все: многие громко говорили о грозящем отчислении и о том, что не студенческое это дело — королевская служба. Некоторые высказывались в духе того, что профессор сам виноват, ему не следовало лезть в управление Королевством — по этой причине в университетском дворике даже произошло несколько драк.

Ректор Мэлл встретил делегатов со всей любезностью, пояснил, что им не о чем беспокоиться: профессор Претос скоро вернётся в Университет. «Неотложные королевские дела, вы ведь понимаете», — говорил он, и на его лоснящемся интеллектом круглом лице собирала маленькие морщинки мудрая улыбка. «Но» самого решительного из студентов утонуло в потоке упреждающих аргументов, а затем все смельчаки с ещё большей любезностью были выставлены за дверь.

Из тех, кто ходил к ректору, выкристаллизовались студенты, отправившиеся на штурм Королевской тюрьмы. Говорили потом разное: что их принимал сам король, что их разогнала стража дворца. Но совершенно точно одно: когда хмурый тюремщик в очередной раз принёс Голари хлеб и воду и ворчал, что «проклятые студенты, бездельники, явились, я бы их вмиг разогнал, чего церемониться», — Первый советник, мучимый болью в сердце и обострившимся от сырости кашлем, улыбался так счастливо, как, пожалуй, никогда до этого…

Инанис не любил столицу: каждое из немногочисленных посещений Тар-Кахола было для него испытанием. Звуки, запахи, взгляды, даже буквы на вывесках — всё казалось враждебным. Сказывалась, вероятно, уединённая жизнь в горах, — по крайней мере, так это объяснял себе сам просветитель, — но легче от этого почему-то не становилось. Единственное, что примиряло его с Тар-Кахолом — прекраснейший, безупречно исполненный Собор Защитника. Именно туда, на площадь Всех Дорог, тянуло Инаниса сердце, но первым делом нужно было записать речь, которую он составил в пути, — то, ради чего он и явился незваным гостем в столицу Шестистороннего.

Внутренне поморщившись, Инанис зашёл в одну из кофеен в центре Тар-Кахола — чтобы ближе было потом идти во дворец. Можно было затеряться среди студентов, пишущих что-то в свои тетради перед дневными занятиями, и шейлиров, лениво перечитывающих уже успевшие устареть утренние газеты.

Звякнул колокольчик, заставив просветителя невольно вздрогнуть и тут же разозлиться на себя за это. Бессонная ночь в пути не служила оправданием, но неприятной моросью застилала мысли, обостряла нюх у слабостей и страхов. Инанис преувеличенно вежливо обратился к девушке за стойкой и попросил двойной летний кофе (очень крепкий и горький). Хозяйка понимающе улыбнулась — ровно так, чтобы поделиться теплом, избежав фамильярности, — и принялась варить заказанный напиток.

Кофе оказался очень вкусным, а само место — уютным. Инанис не мог этого не признать, устраиваясь с высокой глиняно-глазурной чашкой за столиком в углу. Запахи корицы и кардамона, объединившись с кофе, бодрили, и просветитель смог записать всё, что сочинил по дороге, за полчаса. Ещё час потратил на каллиграфическое переписывание своего произведения на трёх языках на трёх листах, один из которых уложил в конверт и, попросив у хозяйки кофейни клей, тщательно заклеил. Тот, кто открыл бы это послание, смог бы прочитать следующее:

«Все, кто живёт в Шестистороннем Королевстве и за его пределами!

Мы, служители Защитника, редко обращаемся к вам с иными словами, кроме слов Обряда дигета. И не в наших речах будут когда-либо звучать советы и нравоучения: сам Защитник завещал каждому жить своим Светом и своей Тьмой.

Но пришла пора нам говорить не о величии Защитника, как это ни горько, ибо молчание становится ныне соучастием в позорнейших деяниях.

Время пришло напомнить, что говорил наш Защитник, когда спрашивали его о тех, кто блуждает в тумане неведения и в своей гордыне не чает благодарности за спасение мира из небытия. О тех, кто смеётся над Обрядом, кто потешается над служителями, кто оскорбляет имя и славу Защитника. «Смотрите, — говорил Он, — луна плывёт по небу. Осыпайте её проклятиями или лейте ароматные смолы лести — что изменится? Или вовсе не смотрите на неё, пока на пути вашем не попадётся ручья или лужи, — что изменится, спрашиваю я вас?» Или когда верный земной друг Защитника Фэй затеял было драку с крестьянином из-за того, что тот зло насмехался над Защитником: тогда Он взял непрошенного заступника за руку — да так, что у того потом на всю жизнь остался след, как от ожога, — и сказал: «Кем возомнил ты себя, человек? Зачем, ослеплённый жадностью и самодовольством, хватаешь то, что тебе не принадлежит?»

Неужели сейчас забудем мы слова Защитника? Забудем единственную обращённую к нам просьбу Его — хранить мир от превратностей бытия так же, как Он хранит его от небытия? Неужели не можем мы даже этой малости?

Наш мир огромен и прекрасен. Волею случая разделён он границами — так, чтобы люди могли жить, не мешая друг другу. Волею случая назначены люди, которые должны хранить равновесие в пределах наших стран, в пределах Шести Сторон. И если такие люди собираются поднять руку на соседа, прикрываясь именем Защитника, не должны ли мы остановить ослеплённых собственным блеском?

Жители Шести Сторон, жители Синта, я, просветитель Инанис Сервил, словом, данным мне служителями Защитника Школы просветителей, говорю вам: ничто не оскорбляет Защитника больше, чем убийство Его именем, чем преступное умножение небытия. Будьте благоразумны, не поддавайтесь искушению, не слушайте тех, кто хочет загнать вас в тенёта ненависти!

Для Защитника нет ни границ, ни правителей, ни одного повода для войны на земле. Слушайте свой разум, не затмевайте сияние его, и да пребудет с вами чудо вечного возвращения из небытия».

Прикрыв глаза от утомления, Инанис подумал, что камень уже брошен в небо — осталось только дождаться, когда он упадёт. И хотя страницы, исписанные ровными и отточенными, напоминающими тёмные завитки плюща на светлой каменной стене, буквами, пока ещё были безобидными, как новорождённые котята, просветитель уже видел своё будущее, разбитое их невидимой силой.

— Тар просветитель, всем путешествующим ночью у нас полагается вторая чашка кофе, — около столика Инаниса стояла хозяйка, осторожно меняя пустую чашку на полную ароматным кофе, — а это печенье неплохо восстанавливает силы — я угощаю им только тех, кому это действительно нужно, — вполголоса добавила она.

Инанис удивлённо поднял взгляд и пробормотал неловкие слова благодарности. Он отвык от людей, в особенности от тех, кто смеет заботиться о нём — и при этом не является Айл-просветителем Люмаром.

Печенье оказалось великолепным: с лесными орехами, воздушными зёрнами редкой чёрной пшеницы и мёдом.

С неожиданным сожалением Инанис покинул гостеприимное место, оставив несколько монет на кофе для того, кому будет нужно, а когда колокольчик прощально звякнул, оглянулся и прочитал надпись — так, как будто он мог сюда вернуться. «„Кофейная соня“ — какое нелепое название», — с улыбкой подумал Инанис, направляясь к Королевскому дворцу.

Но по пути надо было ещё заглянуть в переулок Эдельвейсов — одно из незаметных с главной дороги ответвлений улицы Горной Стороны, — чтобы найти подпольную книжную лавку «Лазоревые книги». Именно этот адрес попросил запомнить Айл-просветитель Люмар, отправляя просветителя в столицу.

Заспанный хмурый владелец лавки тут же приобрёл деловитый вид, когда Инанис сообщил ему условное слово. «Всё сделаю, не беспокойтесь», — заверил лавочник, бережно сжимая конверт двумя руками. «Если я не вернусь из дворца, действуйте, не медля», — на всякий случай уточнил Инанис. Букинист понимающе закивал, но потом, словно спохватившись, стал желать удачи и скорейшего возвращения в Ледяной Замок, на что просветитель только нетерпеливо махнул рукой.

Теперь до Королевского дворца оставались только улицы Тар-Кахола, и ничто другое не могло больше защитить Инаниса от его судьбы.

— Что это? — лицо короля побелело от гнева. Он не мог больше притворяться, что соблюдает этикет Конкордата. — Я запрещаю вам кому-либо передавать это.

— Это мнение служителей Защитника, которое мне поручили донести до каждого, кому оно будет интересно, Мэйлори, — сдержанно ответил просветитель. — Вот моя вверительная грамота.

Оланзо знал, что в Школе просветителей ему не найти поддержки — об этом рассказал, едва переведя дух от тяжёлой дороги, верный Милвус. И о том, как исчез при загадочных обстоятельствах мальчишка-посланник, имени которого король не запомнил, но в ответ на новость о его смерти понимающе переглянулся с бывшим при этом Малуме, а после обмолвился о том, что неплохо было бы наградить доблестного офицера Им-Онте.

— Кстати, тар Инанис, вам ничего не известно о судьбе королевского посланника, передавшего письмо? — Оланзо откинулся на спинку кресла и требовательно посмотрел на этого молодого выскочку-просветителя.

— Насколько мне известно, Мэйлори, посланник покинул Ледяной Замок вместе с лори служителем Зала Представителей, — ответил Инанис настороженно.

Король улыбнулся. Ему казалось, что давняя нелюбовь к служителям наконец обрела свою форму и своё предназначение.

Ещё когда мать и отец водили его и братьев в Собор Защитника на праздничные дигеты, Оланзо старался заранее сказаться больным, и это часто удавалось: мать и, тем более, отец так редко общались со своим сыном, что не могли понять, врёт он или нет, а домашний врачеватель, кажется, сочувствовал нервному и действительно болезненному ребёнку. Так или иначе, Оланзо лежал в душной, цепкой постели и думал о том, как лицемерно его родители и братья стоят со светильниками там, в дымной полутьме, чтобы только придворные и жители Тар-Кахола обратили внимание на благочестивых шейлиров Озо. Таких преданных королю, таких трудолюбивых, таких идеальных…

— Не смею сомневаться в вашей искренности, тар Инанис, — со змеистой улыбкой произнёс король, — но иногда мы, земные служители, не можем позволить себе слабости быть хорошими. А потому я советую вам подумать о том, на какую судьбу вы обрекаете Школу, к которой, разумеется, испытываете не только служебную привязанность.

Инанис знал, он готовил себя к тому, что они будут говорить всё, чтобы вывести его из душевного равновесия. Да и кого он обманывал: равновесие сдвинулось, потеряв свою сущность, в тот самый момент, когда он понял, что поездки в столицу не избежать. Когда он понял, что никто, кроме него, не сможет это сделать. И что никого Айл-просветитель Люмар не ждал бы обратно с такой беспомощной надеждой. С которой даже к Защитнику не обратишься: «Вы уж сами, люди, разбирайтесь с этим, хоть и тяжело» —вот что Он мог бы сказать… Но всё равно, в Королевском дворце было страшно: просветитель чувствовал себя лесным зверем, который по ошибке забрёл в город, в самое логово двуногих охотников, и невысказанная тоска плещется, как холодное неспокойное море, в его лесных глазах…

— Я думаю, у вас будет немало времени это обдумать, тар просветитель, — сказал Оланзо, вызывая птичников.

Он собирался сказать что-то эффектное, чтобы ещё больше страха пролилось, как чернила, на пергамент этих честных глаз. Но потом ему расхотелось. Потом ему стало тошно от самого себя. Неожиданно вспомнился Таэлир, который шатается непонятно где, если ещё жив. Впрочем, жив, куда денется. Этот просветитель — словно его сын, только отражённый в прямом зеркале: умный, целеустремлённый, волевой. Только упрямство у них, наверное, одно и то же.

Когда птичники увели невозмутимого просветителя и Оланзо остался один, он запустил в стену бронзовым кубком. Но недостаточно сильно: не долетев до стены, кубок растерял весь кураж, встрепенулся, как подбитая птица, и упал, глухо звякнув о паркет на границе с ковром.

— Послание о мире! Служители Защитника против войны с Синтом! Послание о мире, последние новости! — кричали уличные мальчишки на следующий день, и горожане с интересом вчитывались в немного старомодные и прохладные, как будто сотканные из сверкающих на солнце снежных вершин Ледяных гор, слова послания служителей Защитника.

Такого ещё не бывало, на самом деле, чтобы служители обращались вот так, со страниц газет. Даже на своей территории — в храмах всех сторон — они были немногословны, редко выходя за границы точно отмеренных слов Обряда. Должно было случиться что-то действительно непредвиденное, из ряда вон, чтобы служители Защитника вышли за пределы выверенных веками границ, чтобы добавили свои слова к уже сказанным. Поэтому тар-кахольцы хватали газеты и читали: по дороге на работу, в кофейнях, в лавках и в конторах, пока не было посетителей. А потом обсуждали, удивлённо пожимали плечами, переглядывались, вспоминали историю подписания Конкордата и всё, что было известно о таинственном Ледяном Замке.

Как бы там ни было, но корабль уже отплыл от причала: теперь все знали, что служители Защитника не хотят войны. Но никто ещё не знал, будет ли это важно там, где вместо разума всё решает тот, кто первый бросит камень в звенящее от ненависти небо…

Суд был закрытым и скорым. Голари даже не стал возражать, хотя мог бы: как глава Зала Правил и Следствий, он знал десятки аргументов в пользу неподсудности себя Большому Королевскому суду и знал, что Сэйлори не стал бы игнорировать его прошения, а играл бы до конца в справедливого и правильного правителя. Но бессмысленные действия всегда претили лори Претосу, и, надо признать, он просто хотел, чтобы всё скорее закончилось. Его охватило тоскливое паническое безразличие: профессор никогда бы не подумал, что такое бывает. Наверное, что-то подобное испытывают животные, попавшие в волчью яму, достаточно умные, чтобы понимать, что им не выбраться. Впрочем, нет: животные до конца боролись бы за жизнь, а у Голари борьба со страхом смерти отнимала все скудные силы.

— Признаёте ли вы себя виновным в измене Шестистороннему Королевству, лори Первый советник Голари Претос?

Профессору тяжело было стоять: он чувствовал себя настоящей старой развалиной. Голос молодого судьи, которого Голари помнил ещё студентом, звучал на грани звенящего обвинения — так, как будто внутри головы натянули леску.

— Я… нет, я ничего не сделал… я только хотел служить Королевству, — почти прошептал Голари пересохшими губами.

Сидя в сырой камере, под писк мышей, он искренне пытался сочинить речь для суда — обличительную, саркастичную, горько-ироничную — и видел себя смело произносящим эту речь в лицо Оланзо, Малума и остальных палачей, но так и не смог ничего придумать. Точнее, он не смог убедить себя в том, что это нужно. В том, что кто-то послушает его, непопулярного Первого советника, который не мог даже о своей любимейшей до дрожи в голосе древнекахольской поэзии рассказывать без занудства.

Волна самоуничижения, столь неуместная в тех обстоятельствах, в которых оказался Голари, подавила его волю. Оставалось только сохранять видимость присутствия духа, но и этого, вероятно, не удалось, потому что к концу процесса даже некоторые птичники смотрели на подсудимого с высокомерным сочувствием.

Король был здесь же, молчаливым слушателем наблюдал он это почти театральное действие. Малум, как представитель обвинения, задавал вопросы и был сама любезность и предусмотрительность. Он даже, в порыве великодушия, попросил судью, чтобы Голари мог отвечать на бесконечные вопросы сидя, от чего профессор поспешно отказался.

«Последнее слово», — услышал Первый советник и почувствовал облегчение от явного знака того, что происходящее переходит в завершающую стадию. «Пожалуйста, только не Башня, только не назначайте Башню, любой другой вид казни», — вертелось у него в голове, поэтому он поспешно и решительно замотал головой, отказываясь от права последнего впечатления на суд.

Впрочем, судье всё было ясно ещё до того, как он посмотрел документы по делу: всё, что приносили птичники с королевской печатью, надлежало утверждать. Задачей судьи было сделать это красиво и виртуозно. И судья Инлэй успешно с этим справлялся, иначе его не назначили бы в Большой Королевский суд.

Судья с пересоленным прискорбием голосом сообщал о том, что дело, увы, слишком очевидно. И ему жаль, что такие талантливые служители Королевства попадаются в сети коварных заговорщиков, подрывающих… на речи судьи Голари даже поднял взгляд и с интересом следил за отточенной мимикой бывшего студента. В Университете, помнится, тот не отличался театральными талантами. Непрошенная усмешка на лице подсудимого вызвала гневный взгляд лори Инлэя, и закончил он почти со злорадством.

Как и обещал Оланзо, Голари приговаривали к Башне. Само по себе это было не так страшно, поскольку все знали, что любой суд должен оставить правителю возможность проявить милосердие. В Шестистороннем уже семь лет никого не казнили — с тех пор, как династия Озо пришла к власти.

— Вы собираетесь обжаловать решение в Высочайшую Коллегию?

Голари отрицательно замотал головой.

— Значит, приговор будет исполнен на исходе шестого дня после вынесения. Напоминаю, что у вас есть право в любой момент подать прошение о помиловании. То же касается и ваших близких. Кроме того, вы имеете право на два свидания, на присутствие служителя Защитника, на распоряжение своим имуществом и на одно разумное пожелание в случае, если приговор будет исполнен. Вам ясно, лори Претос?

Голари кивнул. Он знал наизусть все законы Шестистороннего, и знакомые из книг формулировки теперь казались ему восставшими из мёртвых. Поэтому профессор ещё раз кивнул, и мучительный процесс был завершён.

Только потом, когда теперь уже бывшего Первого советника вели обратно в тюрьму, он подумал, что в суде ни разу не звучало имя Сэйлориса — значит, им всё-таки не удалось ничего выяснить. Или они решили не предавать это огласке. И всё-таки отчего-то хотелось верить, что принц в безопасности.

Но на этом страдания Голари не закончились: его не собирались оставить в покое хотя бы на шесть последних дней. В тот же вечер, после суда к нему явился сам тар Малум. Удивительно, но здесь, в своей стихии, птичник показался Голари не таким отталкивающим. «Вот что бывает, когда человек на своём месте, в отличие от бывшего Первого советника», — горько мысленно усмехнулся Голари.

Малум сразу же отпустил тюремную стражу и устроился на низком табурете напротив узника. Вода капала с неровных краёв камней стен, где-то за пределами света лампы возились крысы.

— Лори Претос, мы прекрасно знаем, что у нас нет причин относиться друг к другу хотя бы с пониманием, — начал Малум, и Голари, ободрённый привычной за последние несколько дней обстановкой, заинтересованно ожидал продолжения. — Мы по-разному смотрим на интересы Шестистороннего (здесь бывший Первый советник, пользуясь заданным тоном откровенности, позволил себе кривую утвердительную улыбку), мы не смогли сработаться, служа одному королю.

Какая-то крыса — видимо, самая слабая, укушенная более сильной, — пронзительно пискнула.

— Но тем не менее я не желаю и никогда не желал вашей смерти, лори Претос. Я считаю, что это чрезмерная и бессмысленная жертва. К тому же, вредная для Шестистороннего.

Голари, чьё лицо в жёлтом свете напоминало восковую маску, всё-таки отвернулся. Чтобы эта малодушная мысль: «Сколько они ещё будут издеваться?» — не была прочитана птичником.

— Разумеется, суд — всего лишь формальность, король не допустит вашей казни, — размеренно продолжал Малум.

Надежда, яркая и острая, мелькнула в голове Голари. «Наверное, и правда, это всё только фарс, нужный для чего-то королю и птичникам. Скоро всё закончится, я смогу отправиться в отставку и вернуться к Сервишу, к своим переводам со старокахольского».

Малум улыбнулся.

— Но для этого — тоже, понимаете, необходимая формальность — вам нужно подать прошение о помиловании.

«Всего лишь подать прошение», — прозвучало в голове. Гордость не мешала ему обратиться к несправедливому королю, он не видел ничего зазорного в том, чтобы такой ценой избежать мучительной казни. Но Малум явно не закончил.

— Разумеется, если король сохранит существующие полномочия по Декларации, среди которых есть и право помилования.

Вот всё встало на свои места — и профессор отругал себя за несообразительность. «Хорошо, что недолго мне осталось быть таким глупым», — зло подумал он.

— Это будет решать Совет, — впервые отозвался Голари.

— Конечно, — кивнул Малум, — но члены Совета, многие из которых испытывают безмерное уважение к вам лично, лори Претос, наверняка не захотят принимать необдуманных и вредных для вас решений.

Карты были открыты, но Голари не хотел играть. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Собственное геройство казалось чем-то до основания фальшивым, поэтому он поморщился, когда сказал:

— В таком случае я хотел бы, чтобы Совет принимал взвешенные решения, а не под влиянием сиюминутных обстоятельств.

Малум усмехнулся, явно смущённый храбростью этого никчёмного штатского.

— Как знаете, лори Претос. Но я советовал бы вам хорошо подумать, — и, словно переходя к менее важным вопросам, сказал: — Кстати, лири Фэтч и лори Мэлл просили дозволения встретиться с вами. Кажется, они хотели передать какие-то книги. Я ответил, что не возражаю, но сначала узнаю ваше мнение.

Голари захотелось зажмуриться и замотать головой: «Нет, нет, нет!» — кричал кто-то внутри, как в детстве, когда умерла его любимая собака. Но ответил он только положенное:

— Хорошо, я не возражаю.

— Поскольку не вы их пригласили, то мы засчитаем двоих за одно свидание. Так что вы сможете встретиться ещё с кем-то по вашему выбору, — великодушно добавил Малум.

Голари в очередной раз усмехнулся и в благодарность отвесил шутливый поклон. И когда Малум уходил и их взгляды встретились, то профессору показалось, что птичник первый раз смотрит на него как на человека.

Регана и Мэлл держались до смешного трагично, так что Голари даже немного смирился с их визитом.

— Располагайтесь, прошу вас, — почти не шутя, сказал он, — жаль, что не могу предложить вам даже воды, — добавил бывший Первый советник, подняв кувшин и убедившись, что в нём пусто.

Мэлл поспешно выставил на стол бутылку вина и какой-то свёрток.

— Вот, это вам, лори, что удалось пронести, — отозвался ректор.

— А это антология кахольской поэзии — думаю, она вам пригодится, — выступила вперёд Регана, выкладывая на стол книгу.

Её платье занимало большую часть камеры, и вообще они смотрелись неуместно, как нищие на приёме у короля.

— Я очень благодарен вам, друзья, за заботу, — искренне проговорил Голари, но подумал, что лучше всего было бы на этом и закончить трогательную встречу.

Регана вдруг стала тереть глаза, хотя её последнюю Голари заподозрил бы в сентиментальности.

— Неужели… неужели они, правда, вас казнят? Это дикость! — с волнением произнесла лири Фэтч.

Чтобы понять, на сколько именно фальшивыми были её слова, требовалось некоторое напряжение сил, на которое Голари не был способен. Поэтому он прикрыл глаза, представляя, что ей действительно, на самом деле, жаль, что умирает её коллега и сообщник.

— Продолжайте изучать древнекахольскую поэзию, во что бы то ни стало, — произнёс Голари, вспоминая о своих обязательствах, — я уверен, что её возрождение близко.

Тут Мэлл неожиданно склонился к самому уху профессора и со странно сочетавшейся с его обликом звериной грацией прошептал:

— Что, хотите хорошо выглядеть в мемуарах, лори Голари, или всё-таки скажете нам, чтобы мы не обсуждали завтра на Совете полномочия Оланзо?

Голари вздрогнул, а Регана что-то недовольно прошептала, как будто всё пошло не так.

— Это единственный шанс в ближайшее время отменить права Короля по Декларации. Завтра Совет проголосует так, как надо. Мы все это знаем. Так чего вы хотите от меня, зачем пришли? — почти сорвался на сдавленный крик профессор.

— Тихо, тихо, — повторял Мэлл, как будто успокаивал ребёнка, — мы не хотим лишать вас шанса на спасение. Вы уже написали прошение к Сэйлори?

В холодной камере вдруг стало душно. Голари совсем забился в угол и смотрел затравленно, как будто не его коллеги, а пара птичников пришли к нему вести изощрённый допрос.

— Вы не хотите марать руки, вот чего вы не хотите! — Голари смотрел почти с ненавистью, так что Регана даже сделала невольно шаг назад. — Хотите, чтобы я сам не принял вашего великодушия! Хотите, чтобы всё красиво было, как в древнекахольской балладе. Не можете даже за своё решение взять ответственность, обязательно нужно ещё меня измучить, — Голари повернулся лицом к стене и сжался в комок, сотрясаемый сухими рыданиями.

Мэлл тихо подозвал стражников, звякнула решётка, и посетители удалились. Мэлл напоследок всё-таки сказал: «Если передумаете, просто напишите прошение. Вы ни в чём не виноваты», вызвав неодобрительный взгляд Реганы.

Немного придя в себя, Голари провёл неплохой вечер, потягивая отличное вино (которое сразу, с первого глотка, подарило измученному организму желанное успокоение), перечитывая любимейшие места кахольских поэтов и почему-то напевая старинную балладу Лесной стороны:

Я в этом сумрачном лесу

не гость случайный —

я здесь живу.

Мне волки-людоеды напевали

кошмаров колыбельные ночами,

а совы ухали и хлопали глазами:

у-ху!

Мне чёрные деревья заменяли

и крышу, и небес высокий свод,

огни слепили и вели в трясину

лесных болот.

Улитки и лягушки совершали

исполненный величия обряд

и с почестями хоронили в иле

в бою с болотом павшего меня.

Я там, где вы свершили приношенье

жестокое своё, надеясь тщетно

задобрить тем лесного короля —

героя ваших диких суеверий.

Я стал осенним пряным перегноем,

лишайником на вековых камнях,

озёрной тиной, утренней росою,

сверканьем молний, криками сыча.

Теперь здесь я — король,

и ты напрасно, смертный,

порой вечерней

ходишь в край болот…

Любое зло, что брошено на ветер,

со временем пышнее расцветёт.

А где-то за несколькими толстыми каменными стенами другой узник, Инанис Сервил, вспоминал слова Вечернего Обряда. Не было окон, но он мог сказать почти наверняка, когда наступало время молитвы: всю свою жизнь, изо дня в день, он следовал правилам служения Защитнику, не испытывая ни малейшей скуки. И теперь, в подземелье, он чувствовал, что всё происходит логично и закономерно — и это придавало ему сил. Единственным, что беспокоило, была угроза короля напасть на Ледяной Замок. Инанис представил себе Школу, её слушателей и просветителей, и понял, что гарнизона ближайшего к Ледяным горам Норсена будет достаточно, чтобы захватить Замок. Но всё-таки это было бы крайне необдуманным шагом — а король пока вроде бы ещё не захлебнулся бесцельной жаждой власти и может соизмерять свои действия с их последствиями. Так, по крайней мере, показалось Инанису при встрече с Сэйлори. Да, он недолюбливал служителей Защитника — это было очевидно, но само по себе не было чем-то необычным. Даже родители и родственники многих слушателей Школы были против того, чтобы их дети посвящали свою жизнь сомнительным с точки зрения пользы и выгоды делам. Впрочем, родители самого Инаниса вообще не задумывались о том, кем может стать их сын: главное, чтобы не мешал им жить.

Инанис резко поднялся на ноги, почувствовав макушкой холод сырого каменного потолка, и сделал несколько дыхательных упражнений. Гнилой воздух камеры был похож на воздух весенних предгорий не больше, чем все изображения Защитника на тот Его образ, который жил в сознании просветителя. Но всё-таки привычные действия привели в порядок чувства.

Выпив землянистой на вкус воды, Инанис принялся ходить по камере, представляя, как горожане читают послание о мире, как злится, но ничего не может поделать, король. «Хорошо бы кофе», — подумал Инанис, снова устраиваясь на низком неудобном табурете. Всё остальное казалось просветителю почти идеальным.

Зал заседаний Королевского Совета был оформлен в лаконичном и строгом стиле Горной стороны: переплетения трансептов уводили взгляд к резным колоннам, тающим в полумраке. Голари часто ловил себя на том, что вместо того, чтобы слушать выступающих, он изучает геометрическую грацию барельефов у оснований колонн. Но очередное заседание Совета проходило теперь без Первого советника: нового должны были выбрать через месяц, выделенный на поиск и обоснование кандидатур.

Спеша на заседание, Оланзо тем не менее успел переговорить с Малумом — единственным человеком, советы которого он готов был принимать. «Отказывается писать прошение», — шепнул начальник Птицеловов, следуя за королём по парадным коридорам. Оланзо недовольно поджал губы: упрямство бывшего Первого советника могло лишить его большой части и так унизительно малой власти. Но если это произойдёт, то Голари, этот малахольный профессор, за всё заплатит. «А что университетские умники?» — так же вполголоса спросил Оланзо. «Неизвестно. Испытывают моральные метания», — презрительно пожал плечами Малум. Значит, всё должно было решиться в ближайшее время.

Заседание Совета началось ровно в десять, когда колокола Собора Защитника на площади Всех Дорог отзвонили положенную на этот дигет гамму ля минор и столица всерьёз настроилась на новый день.

Вступительные церемонии шли своим чередом, когда король, обладающий отличным зрением, различил заголовок утренней газеты, которую тайком читал один из шейлиров. «Если не служители Защитника хотят „священной войны“, то кто?..» — риторически вопрошал газетный пророк, и Оланзо почувствовал во рту тошнотворный привкус горькой, как пережаренный кофе, ненависти. И тем более учтиво и доброжелательно улыбался он выступающим членам Королевского Совета. Малум, скромно сидящий в тени бокового нефа, тоже успел прочитать заголовки свежих газет, поэтому с тревогой поглядывал на короля.

В первый кофейный перерыв в очередь к желающим поговорить с Оланзо пристроился незаметный сухопарый человек, которого король никогда раньше не видел, поэтому, заинтригованный, подошёл к нему сам и с любезной улыбкой осведомился, чем может быть полезен.

Профессор Тенс (а это был именно он) побледнел и стал сравнимым с графином со свежими сливками, а потом мгновенно покрылся какими-то красными пятнами, но взял себя в руки и заговорил:

— Мэйлори, я… мне поручили… студенты Университета поручили передать вам это прошение, Мэйлори, — наконец проговорил профессор и с поклоном протянул Оланзо лист бумаги, большую часть которого занимали разномастные подписи.

Король взял бумагу и с интересом пробежал глазами короткий текст. Студенты Тар-Кахольского университета (разумеется, не все, а самые смелые) обращались к своему Королю с почтительной просьбой освободить професора Голари Претоса, заслуги которого перед наукой Королевства и перед Университетом неисчислимы.

Заметив, что любезная улыбка по мере чтения сползала с губ короля, Тенс тем не менее дрожащим голосом добавил:

— И я тоже, Мэйлори, присоединяюсь к этой просьбе. Надеюсь, вы не допустите, чтобы… я… мы все…

Профессор Тенс сбился, как будто не он читал прекрасные лекции по древней истории, которыми заслушивались все студенты Университета.

— Я подумаю, — сухо ответил король и, кивнув, ушёл, оставив разочарованную очередь просителей и недопитую чашку кофе.

Вторая часть заседания Королевского Совета обещала быть куда более драматичной, и Оланзо, пытаясь справиться с подступающим волнением, всё больше погружался в невесёлые мысли. Поскольку Малум не входил в Совет, то здесь у короля не было ни одного человека, которому он мог бы доверять. Только враги или, в лучшем случае, лавировщики, которые неплохо угадывали политические течения. Сегодня ни у кого не было сомнений, что король находится на очень опасной грани, и лучше бы ему не ссориться с наиболее влиятельными советниками, к тому же накануне избрания нового Первого советника.

Наконец неповоротливый механизм заседания добрался до основной темы — полномочий Короля по Декларации о Королевском Совете.

Придуманная исключительно для того, чтобы ограничить власть правящей династии, Декларация, принятая несколько веков назад, оставляла Королю немало важных полномочий. Таких, например, как объявление войны или отмена любого индивидуального решения (в том числе — помилование любого преступника Королевства).

Слово взял ректор Мэлл. Его спокойный и уверенный тон всегда казался Оланзо тоном военного, а не учёного. В главе Университета Оланзо видел серьёзного противника, но не нашёл пока средств как-нибудь разделаться с ним.

Мэлл говорил обстоятельно, крайне почтительно по отношению к Королевской семье и к Птицеловам, но по существу он предлагал отменить право Короля на любые единоличные решения, не подкреплённые хотя бы нейтралитетом Совета. Именно этот вопрос Мэлл вынес на голосование, предложив всем заинтересованным высказаться.

Совет молчал. Те, кто понимал, что означает принятие такого решения для Голари, в ужасе пытались сообразить, смогут ли они после голосования не считать себя убийцами. Тем, кто этого ещё не осознал, король решил пояснить, взяв слово.

Оланзо говорил кратко, приводя не очень убедительные формальные аргументы против изменения Декларации, сводящиеся к тому, что не стоит идти против воли мудрых основателей Совета (которые в своё время, впрочем, считались правящим тогда королём опасными бунтарями). Но это не имело особого значения, потому что главный аргумент Оланзо был несравнимо более весомым.

— В условиях, когда судебные ошибки неизбежны и могут привести к трагическим, непоправимым последствиям, неразумно было бы лишать Короля права отменять или приостанавливать действие приговоров. К тому же право помилования является одним из древнейших прав всех королей, означает внимание и милосердие, которые правитель дарит и сошедшим с правильного пути подданным, — печально проговорил Оланзо. — Но если Совет решит, что эти права в современной ситуации излишни, то мне останется лишь подчиниться. И будьте уверены, что с этого момента я не приму ни одного единоличного решения, даже если у меня будет такая возможность. Поскольку ваше мнение, мнение достойнейших людей Королевства, для меня закон.

«И если вы пойдёте против меня, Голари умрёт, чего бы мне это ни стоило», — подумал Оланзо, утомлённый собственной речью.

Разумеется, после такого заявления короля тех, кто не понимал бы, чем обернётся голосование, практически не осталось. Только, пожалуй, совсем древние шейлирские отцы, которые ходили в Совет как на встречу ветеранов королевской службы, остались в счастливом неведении.

Каждому члену Совета выдали по два шара: чёрный и белый. Каждый должен был незаметно опустить в непрозрачную вазу один из шаров. Белый означал принятие изменений Декларации и смерть Голари, поэтому особо впечатлительные потом ещё долго видели во снах, как они бросают белый мраморный шар в чёрную землю свежевырытой могилы бывшего Первого Советника…

Для изменения Декларации требовалось не менее двух третей голосов. И двадцать два из тридцати полноправных членов Королевского Совета проголосовали за.

9.1.2 Naviget, haec summa est[55]

Морские рассветы перестали радовать Унимо.

Когда это произошло первый раз, он даже испугался, не ощутив привычного и не зависящего от настроения восторга от того, как мягко размывал темноту на горизонте новый день, как ветер, всю ночь бродивший вдоль побережья, непонятно откуда приносил запахи одуванчиков, травы, мятной росы на холодной утренней земле. Восторга не было. Вместе с осознанием того, что начался новый день, теперь приходила и сворачивалась в кольцо на горле ручная пустота. Не было ничего, что можно было бы с задорным криком подбросить в воздух или пристально изучать при свете вечерних ламп. Ничего из той волшебной ткани реальности, которая щедро отмерена небесными портными светлым и увлечённым душам. Но была реальность маяка — красивая, изысканная и в то же время лаконичная, как полотна работы школы сверх-реалистов Тар-Кахола.

После того как Унимо ушёл от Форина в реальнейшем, в жизни на маяке практически ничего не поменялось. Смотритель, казалось, признал его и теперь вёл себя с ним как с равным — то есть ещё более заносчиво и непредсказуемо. Трикс, видимо, принявший на себя все ненужные переживания, ходил мрачный и печальный, как тень случайной жертвы в классической эрлиновской трагедии. Нимо попытался даже поддержать его, оставив в стороне знания о природе этого существа, но быстро сдался, натолкнувшись на глухое и отчаянное, как ворчание загнанного в нору зверя, сопротивление. Просто пожал плечами — с недавних пор это был его любимый жест — и отправился готовить чай.

Унимо сам не знал, почему остаётся на маяке. Наверное, потому что привык, потому что ему некуда было идти. Потому что на маяке жил единственный человек, который, несмотря ни на что, сейчас был ему близок. Где-то в Тар-Кахоле ещё оставалась Тэлли, но её образ постепенно из живого превращался в застывший и далёкий, как отпечаток музыки в музыкальной шкатулке. Тем не менее если бы Унимо решил вернуться в столицу, то первым делом направился бы в булочную Хирунди — чтобы поблагодарить за совет и понимающе помолчать о Форине. И она увидела бы, что прошло много-много лет, что много воды разбилось о скалы Исчезающего острова с тех пор, как Унимо, дрожа от страха, взбирался по ним из бурлящих волн…

Теперь Унимо не стал бы расспрашивать Тэлли о том, что произошло у них с Форином. Он не знал, что именно, но знал гораздо больше: как это бывает, когда живёшь в реальнейшем Смотрителя, слушаешь его слова, принесённые ветром, когда зачарованно следишь за отточенными, ловкими движениями мысли. И то, что Тэлли была ко всему ещё и влюблена во всемогущего Форина, добавляло лишь самую малость к этим ощущениям. Смотритель был недосягаемой мечтой, отсутствием воздуха, штормом, который может начаться в любую минуту, но не начинается, потому что повелителю реальнейшего и бури уже наскучили.

Теперь, когда Унимо мог задавать сколько угодно вопросов, он почти ничего не спрашивал. Ему нравилось молчать вместе с Форином и Триксом, слушая, как море рассказывает древние сказки. Обращаться в слух или в этот бессмысленный долгий взгляд вдаль, для которого у синтийцев, говорят, есть специальное слово.

Как-то раз, когда ветер был особенно сильным, отчего в укрытии каменных стен маяка было бесконечно уютно, Унимо готовил суп из сыра и молодой зелени, охапку которой ему положила с собой Мица. «Это очень полезно, первую зелень у нас на полуострове называют прошлогодней аптекой», — сообщила она, словно опасаясь, что Нимо выкинет траву за ненадобностью. «Почему прошлогодней?» — удивился он. «Потому что от болезней действительно помогает только то, что ты должен был сделать ещё в прошлом году», — со смехом отозвалась Мица.

Унимо заметил, что всё реже бывает на берегу, и дочка рыбака, конечно, заметила это ещё раньше. Но она вела себя как ни в чём не бывало: так же радостно улыбалась, завидев его через небольшое тусклое окно кухни, выбегала на порог, на ходу вытирая руки, и с независимым видом маленькой хозяйки приглашала войти.

Только рыбак, пожалуй, смотрел на Унимо теперь более хмуро, да и другие жители посёлка уже не так восторженно приветствовали ученика Смотрителя. Но Ум-Тенебри не обращал на это внимания, удивляясь скорее тому, как снисходительно и радушно относятся эти люди к чужаку.

Грусть на лице Мицы он всё же заметил — когда они, как обычно, гуляли по вечернему побережью с длинными прозрачными тенями невысоких деревьев, переплетающими дорогу вдоль моря. Дул лёгкий юго-западный ветер, который местные моряки называли «кошачьей лапой», откуда-то из леса тянуло запахом костра: наверняка местные ребятишки жили уже в ласковом, полном приключений лете.

— Ты стала какая-то грустная, — неловко сказал Унимо, когда она поправляла растрёпанные бризом волосы.

— Правда? — резко обернулась она, сердито засовывая волосы под капюшон лёгкого плаща. — Зато ты, я смотрю, весёлый, как кузнец на Празднике Мастеров.

Унимо отвернулся, жалея, что затеял этот разговор.

— Ну зачем ты так… — пробормотал он.

Мица прошла вперёд по тропе и, услышав треск, подняла что-то с песка: это была пустая раковина сольарского моллюска, которую тот оставил, наверное, ещё осенью.

— Уедешь ведь скоро, чего уж, — отозвалась она. И добавила горько: — Такие, как ты, всегда уезжают отсюда. А такие, как я, остаются.

Унимо больше не чувствовал себя взрослым. Напротив, как будто каждый шаг, каждое слово было невозможно наивным, но остановить это не получалось. Тот Унимо, который смог уйти от Форина в реальнейшем, явно не желал вмешиваться.

«Мы… можем уехать вместе. Да и вообще, я никуда не уезжаю пока. Я даже не знаю, что мне делать», — подумал Унимо. Но промолчал. Вместо этого сказал:

— Знаешь, почти все раковины, которые нам попадаются — пустые внутри. И пока раковина закрыта, можно придумывать всё что угодно, даже то, что там внутри —жемчужина. Но это не так.

Мица покачала головой, прижимая палец к губам. В сброшенных с вечерних облаках сумерках она казалась почти взрослой — и совсем прекрасной.

— Просто… не надо смотреть. Не открывать, просто собирать и хранить. На память.

Они гуляли вдоль моря, а потом развели костёр, едва отступив от призрачной линии, до которой простирал свои владения ночной прибой. Поленья пахли смолой и морской солью, вспыхивали и дымили. И брошенные в небо искры казались куда больше и ярче вечных холодных звёзд. По крайней мере, они были точно ближе.

А потом Мица повела Унимо домой пить чай. «Последний раз», — обронила она, и Нимо не стал её поправлять. Он и сам это чувствовал.

На прощание Мица протянула ему круг пастилы, которую здесь называли «яблочным сыром». «Когда эти яблоки висели на ветках, я ещё не знала тебя», — сказала она и отвернулась…

Именно по совету Мицы Унимо добавлял в суп побольше зелени и только две специи — на этот раз он выбрал чёрный перец и кориандр. Огонь небольшого очага послушно потрескивал, воздух был таким солёным, что, казалось, соль можно было и не добавлять.

— Неплохо, — оценил Форин, застывая на пороге кухни.

В реальном у него часто был вид человека, который забыл, зачем пришёл. Этакая очаровательная небрежность безумного бога.

Нимо, не отвлекаясь, продолжал свою работу. По крайней мере в чём-то он точно превосходил всемогущего Смотрителя.

Когда золотистый суп уже покоился тремя озёрами в глиняных пиалах, Унимо, бегло взглянув на Трикса, неожиданно спросил:

— И кто же выиграл?

Трикс едва не подавился супом, а Смотритель, соответственно, даже бровью не повёл и не стал делать вид, что не понял вопроса.

— Пока я сильнее, поэтому у нас перемирие, — вскинул плечи Форин. Видмо, в благодарность за суп не стал говорить загадками.

Унимо кивнул. Так он и думал: Смотритель не может уничтожить Флейтиста, пока тот не сделал чего-то по-настоящему ужасного, пока притворяется частью этого мира. А потом уже будет, конечно, слишком поздно.

— Для Флейтиста важно только то, что создаёт он сам. В этом его слабость. Он даже себя ненавидит из-за того, что его создал кто-то другой, — непривычно пространно пояснил Форин.

Ум-Тенебри представил старика, его белые недвижимые глаза, ослепляющие зрячих, скрипучий, как такелаж в бурю, голос и прекрасную, совершенную музыку…

— Надеюсь, старик по-прежнему занят тем, что на всю оставшуюся жизнь пугает новоприбывших в реальнейшее, — эта насмешка предназначалась, конечно, Унимо и его мыслям.

И мальчишка просто улыбнулся там, где раньше возмущённо принялся бы оправдываться. Запахи пряного супа и травяного чая, который, в свою очередь, неподражаемо заваривал Форин, смешивались в прекрасный вечер. Унимо не думал ни о чём, кроме того, как громко и раскатисто шумит сегодня море, как причудливо пляшут на потолке тени от трёх фигур, объединённых магией неповторимости уходящего момента.

Он не стал бы рассказывать никому на свете о том, что жизнь прекрасна, но тому, кто стал бы жаловаться, даже повторяя его собственные мысли, в этот вечер налил бы чаю и рассказал какую-нибудь занятную историю, если бы преодолел своё извечное стеснение…

— Корабль! Там корабль! — кричал Унимо, вероятно, побив свой рекорд по времени подъёма от основания до галереи маяка.

Форин нехотя вытянул свой взгляд из сверкающего масла и посмотрел на Унимо удивлённо. Он не мог поверить, что мальчишка решил так глупо разыграть его, но другого объяснения на поверхности не было.

— Ну посмотрите же скорее, ну! — досадливо добавил Ум-Тенебри, видя замешательство и понимая его причины. — Я не стал бы так глупо шутить, там корабль, видны топовые огни!

Смотритель подошёл к окну галереи и вгляделся в разноцветную темноту ночного моря — туда, куда дрожащей от волнения рукой показывал ему Унимо. И действительно, чуть ниже горизонта, далеко, но вполне различимо горели огни — на грот- и фок-мачтах. Вероятнее всего, это был трёхмачтовый фрегат, но, чтобы сказать наверняка, Форину пришлось доставать из каменной ниши в стене большой ящик из почерневшего дерева, рыться в нём и извлекать на свет подзорную трубу, которую ему подарил один из жителей рыбацкого посёлка в благодарность за спасение от бури.

Подзорная труба не желала слушаться, и только с третьей попытки Смотритель смог расправить её, стряхивая ржавчину, тут же усыпавшую его рукава.

Унимо наблюдал за действиями Форина с плохо скрываемым нетерпением. Его внезапно охватил азарт, как будто это он, а не мрачный Смотритель, каждую ночь зажигал огонь Маяка и верил, что когда-нибудь этот свет укажет путь хоть одному кораблю.

Справившись с подзорной трубой, Форин так же неторопливо подошёл к каменному окну, поставил локти на подоконник и, зажмурив один глаз, долго-долго всматривался, как будто специально, чтобы его ученик потерял терпение. И когда Унимо уже собирался высказать, что он обо всём этом думает, Смотритель обернулся, одним движением резко свернул послушную теперь трубу и сказал, взглянув прямо на Ум-Тенебри с сочувственной насмешкой:

— У меня для тебя плохие новости. Это «Люксия».

Это, действительно, оказалась «Люксия»: направляясь к маяку, в какой-то момент фрегат стал легко различим даже без подзорной трубы. Он шёл только на нижних парусах, и по его ходу было понятно, что с кораблём что-то не так. Унимо разглядывал знакомые мачты, по которым сам не раз забирался по команде боцмана Даждена, чтобы раздать с сезней грубую, неподатливую парусину, видел неизменный тёмно-синий флаг и носовую фигуру дельфина («Слышал эту сказку про мальчика-дельфина?»), стараясь не переводить взгляд на людей, которые суетливо перемещались по палубе.

И тем не менее Ум-Тенебри не смог отвести взгляд от него — от капитана, который, как всегда, с отсутствующим видом стоял на мостике. Стоял в белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и смотрел, не отрываясь, на Маяк.

Нимо знал, что со стороны моря нельзя увидеть людей на галерее: слишком ярким был свет, отражённый в линзах, — но всё равно отошёл от окна и отвернулся.

Форин, также с интересом изучающий корабль, который не видел уже семь лет, повернулся и сказал с почти невероятной интонацией ободрения:

— Они не причинят тебе вреда. Я буду рядом, да и ты уже гораздо сильнее, чем был тогда.

Унимо только напряжённо кивнул. Здесь, на маяке, рядом с Форином, он чувствовал себя неуязвимым от внешних угроз. Но никакого желания видеть безумного капитана или, ещё хуже, Флейтиста, у него не было.

— В любом случае, по правилам морской жизни, мы должны принять их и оказать помощь. Кажется, у них проблемы, раз они решились пройти вдоль Чёрных скал, пусть даже и при свете маяка, — произнёс Форин, и Нимо вынужден был признать, что Смотритель прав.

Морская жизнь не чета земной: она заставляет людей всегда помогать тем, кто попал в беду, даже ценой собственной жизни. Потому что иначе море найдёт тебя и в Синтийской пустыне, заглянет в глаза и — никто не придёт тебе на помощь.

Когда Унимо увидел, как от «Люксии» отчаливает шлюпка, он всё-таки попытался…

— Может быть, я уйду к себе? Они ведь точно не ко мне прибыли, — сказал он, не глядя на Форина.

Смотритель пожал плечами.

— Разумеется, как хочешь. Тем более, тебе не привыкать прятаться от гостей.

Конечно, в одно из путешествий в прошлое Унимо оказался в своём детстве, когда он всегда прятался от гостей отца в своей комнате и осторожно выбирался, только заслышав желанную тишину после щелчка входной двери. Потом он научился, конечно, но самое надёжное всё равно всегда было — спрятаться.

Унимо осуждающе посмотрел на Форина, но отправился вниз, на берег Исчезающего острова, потому что без помощи на скалах эту шлюпку с «Люксии» ждала такая же судьба, как и ту, которую капитан в своё время выдал незадачливому матросу Ум-Тенебри.

В шлюпке были двое: сам Просперо, бледный и измученный, и юнга — разглядев его, Унимо узнал своего приятеля Кинли, тоже изрядно потрёпанного морем.

Когда шлюпка подплыла довольно близко, Унимо деловито указал на небольшой грот, где можно было относительно безопасно пришвартоваться, и, не смотря на капитана, сосредоточился на том, что обтягивал тонкие швартовые, пытался удержаться на скользких камнях и поднимал повыше прихваченную с маяка лампу, чтобы гости острова могли подняться по коварным камням.

Форин неслышно спустился с маяка и теперь стоял у подножия башни, скрестив руки, как статуя адмирала Нетте в Тар-Кахоле. За исключением того, что адмирал не мог изобразить такую многозначительную усмешку. Унимо даже подумал было, что это Трикс с его гениальной мимикой — но нет, в отличие от той ночи, когда он сам прибыл на Исчезающий остров, Смотритель лично спустился поприветствовать своих гостей.

Заметив, что моряки вымокли до нитки, Форин, не говоря ни слова, повёл их в башню. Как заботливый хозяин, он указал им на самые близкие к огню очага места, положил рядом сухие тёплые одеяла, а сам отправился готовить свой лучший согревающий чай.

Унимо тоже помогал, как мог, и только Трикс, явившийся посмотреть на гостей, устроился на подоконнике с негостеприимным видом вежливого недоумения.

Притащив из кладовой ольховых дров и немного можжевельника, Унимо стал аккуратно подкладывать их в очаг, пока огонь благодарно не заурчал и не запахло горьковатым осенним лесом. Сосредоточившись на этом деле, Нимо старался не обращать внимания на то, что и Просперо, и Кинли изучают его во все глаза.

— Значит, Смотритель всё-таки принял тебя, фальшивый матрос Ум-Тенебри? — задумчиво и чуть-чуть насмешливо произнёс капитан.

— Матрос остался там же, где и твоё неуклюжее проклятие, Просперо. И сейчас при вашей встрече в реальнейшем я бы полкоролевства поставил на Унимо. По крайней мере на суше точно, — на пороге появился Форин с дымящимся чайником.

Судя по запаху, согревающий чай с мятой, корицей и черешневым цветом был уже готов.

Нимо не верил тому, что слышал — он даже взглянул на учителя, чтобы понять, шутит тот или говорит серьёзно. Скорее, впрочем, и то и другое — это ведь было реальное, где слова весили не больше одуванчикового пуха в июле. Наверное, первый раз Смотритель похвалил его так открыто, да ещё и в присутствии других. «Только не думай об этом!» — приказал себе Унимо, потому что задумываться о том, какой ты сильный (хороший, умный, добрый), в реальном, как и в реальнейшем, грозило неминуемым жестоким доказательством обратного.

Капитан хмыкнул, не решаясь, видимо, спорить с Форином на его территории. Нимо также с удивлением отметил, что та странность, которая на корабле придавала Просперо Костину вид человека хотя и слегка не в себе, но вполне самоуверенного, на земле смотрелась не так эффектно. И незаметно усмехнулся.

Кинли вообще сидел ни жив ни мёртв: видно было, что ему здорово не по себе, хотя он всячески старался сохранить деловой невозмутимый вид. Нимо протянул юнге чашку чая с самой доброжелательной улыбкой, на которую только был способен. И Кинли верно оценил это вежливое напоминание о том, как нужно встречать гостей.

Когда моряки отогрелись чаем, можно было по всем правилам переходить к делу. Но Просперо явно медлил, рассказывая о том, как «Люксия» пробиралась через Чёрные скалы и где бы оказался корабль, если бы не спасительный свет маяка.

Наконец капитан, нервно отогревая руки о третью чашку чая, сказал:

— Смотритель, Шестистороннему грозит опасность.

Просперо начал неловко, но Форин изобразил светский интерес.

Сбиваясь, капитан рассказал, как помог Флейтисту добраться до Синта, а тот решил развязать войну между Республикой и Королевством. «Но я не знал, что именно он предпримет, — оправдывался Просперо. — Я не думал, что всё так обернётся!»

Трикс громко хмыкнул, выражая крайнюю степень сомнения в словах хитрого моряка. Унимо слушал, затаив дыхание, а Кинли явно предпочёл бы не присутствовать при этом разговоре.

— Интересно, что же Мастер Эо пообещал тебе… или чем пригрозил? — задумчиво произнёс Форин и тут же добавил: — Впрочем, конечно, это не важно, — заметив, что капитан собрался оправдываться.

— Я правда не знал, клянусь! Хочешь, отправимся в реальнейшее, и я скажу тебе там, — в волнении предложил капитан.

Форин поднял руку — в каком-то странном движении, сродни жестам Трикса, так что даже непосвящённым было понятно, что это означает: «Не нужно, я и так тебе верю. Точнее, это не так важно, чтобы решать, правда это или нет».

— И чего ты хочешь от меня, капитан? — спросил Смотритель спокойно, не сводя взгляда с бледного лица Просперо.

За окном ночь едва заметно сдавала позиции, уступая силам весеннего утра: прямоугольники окон теперь уже не казались вырезанными из чёрного бархата, а блестели тёмно-серым атласом.

На «Люксии» Просперо Костин давно бы уже вышел из себя от этого разговора, но на берегу он не мог себе такого позволить. На берегу были свои, неприятные, правила.

— Конечно, чтобы ты не допустил войны. Сохранил Шестистороннее и Синт. Ты ведь можешь это сделать, — опустив взгляд, сказал капитан.

Форин отчего-то вспомнил, как в детстве его вели по улицам Тар-Кахола. Солнце казалось слишком ярким, неприятно слепило глаза, но как только он опускал взгляд, то тут же натыкался на неровные, неаккуратно выложенные камни мостовой, которые его ужасно раздражали. Земля словно уходила из-под ног, но кто-то настойчиво вёл его за собой, изредка вспоминая, что его ведомый не может идти так быстро. Город казался враждебным, полным суеты и беспорядка. Всё в нём было устроено так, чтобы сводить с ума, чтобы крошить мысли, как песочное печенье. И эти люди ещё удивлялись и злились, когда маленький Форин вдруг падал на мостовую и громко кричал, молотя руками и ногами по пыльным камням…

— То есть ты хочешь, чтобы я спасал мир, который вы с Флейтистом не прочь разрушить? Это не очень логично, — заметил Смотритель, и в его взгляде скользнуло что-то острое — что-то из реальнейшего, так что Унимо, с недавних пор чувствительный к таким вещам, невольно вздрогнул.

Капитан тоже всё прекрасно понял: он поставил чашку, в волнении сжимая и разжимая руки. Он не обладал способностями убеждать людей на суше, и отчаяние положения отразилось на его лице. Кинли смотрел исключительно в зеленоватую темноту чая, как будто занимался детским «гаданием на чаинках».

Следовало расплатиться откровенностью. И Просперо сказал:

— Он обещал мне, что оставит море. Сказал, что новый король пытается управлять реальнейшим, и, конечно, рано или поздно ему понадобится «Люксия». И я… я не мог допустить, чтобы мой корабль оказался в его власти…

Форин молчал. Крики чаек резали тишину, ночь уверенно дрейфовала в сторону рассвета.

— Пожалуйста, Смотритель. Я не прощу себе, если из-за меня начнётся война. Но я ничего не смыслю в сухопутных делах, — голос капитана почти дрожал.

— Ты, кажется, перепутал меня с тари Тэлли, если думаешь, что из-за этого я брошусь помогать тебе, — усмехнулся Форин, и Нимо с удивлением посмотрел на своего учителя.

Сложно было понять, зачем он мучает несчастного капитана — сам Унимо уже почти забыл про то, как с ним обошлись на «Люксии», и, если бы мог, предложил бы свою помощь. Тем более, Королевство было в опасности: готовилась война, хотя эти новости ещё не добрались до рыбацкого посёлка. Неужели король действительно задумал воевать с Синтом? Унимо с нарастающим беспокойством думал о том, что происходит в столице. Неизбежно пришли воспоминания о доме, связанные с Тар-Кахолом прочной нитью. Теперь пульсирующее чёрное пятно в груди Унимо уже не причиняло боль каждый раз, когда он думал об отце. Теперь он научился думать об отце с благодарностью и теплотой, которые прибавляли немало сил. «Зачем нести то, что тебе точно никогда не пригодится», — обронил как-то Форин, подслушав своего ученика, раз за разом беззвучно перечитывающего сожжённое письмо. Унимо сделал вид, что не понимает, о чём речь, но не мог не признать, что Смотритель прав.

— К тому же мне не на кого оставить маяк — его нужно зажигать каждую ночь, как ты сам знаешь, — сказал Форин, пожимая плечами, — и я не хочу в Тар-Кахол.

Унимо уже был знаком этот приём, и если Смотритель начинал говорить о маяке, то это означало, что он даже в реальности может найти дело важнее вашего, поэтому следовало действовать решительно.

На лице капитана отразилась ожесточённая борьба, но она оказалась короткой, и он ответил глухим голосом:

— Я могу остаться на маяке.

Форин улыбнулся:

— А как же «Люксия»?

— «Люксия» — прекрасный корабль, она доставит вас в Мор-Кахол как на крыльях, — с горечью проговорил капитан. Он прикрыл глаза и замер, прислушиваясь: — Тем более что ветер попутный, и завтра ещё усилится.

Унимо подумал о том, что для Просперо Костина его корабль наверняка был ближе и дороже любого человека. Ещё когда он был матросом на фрегате, он слышал немало баек о том, что капитан никогда не сходит на берег, предпочитая тиковую землю любой другой. Некоторые сообщали, что у капитана на берегу сразу начинается «земная болезнь». После этого обычно следовал добродушный смех в моряцкую бороду, но, судя по виду Просперо, даже на сомнительной земле острова ему действительно было нехорошо.

Наверное, надо было предложить свою помощь. Сказать, что готов остаться на маяке. Но, во-первых, Унимо терзало беспокойство за Тар-Кахол, и он хотел оказаться там, вместе с Форином, а во-вторых, он понимал, что всё происходит по плану Смотрителя. Разлучить Просперо с кораблём — довольно жестокий ход, но, видимо, для чего-то необходимый. Учёба у Смотрителя давала свои плоды: Ум-Тенебри почти не испытывал угрызений совести, хотя раньше в похожей ситуации измучил бы себя бесцельными блужданиями в стенах выученной правильности.

— Ты сможешь обойтись без моря и без «Люксии»? — недоверчиво спросил Форин.

— Если бы здесь была Тэлли, — вскинул злой взгляд капитан, — я бы рассказал ей, что чувствует рыба, брошенная на острый песок предательски убегающими волнами отлива, но ты, Смотритель, можешь не беспокоиться: Маяк будет в полном порядке. А вам лучше поспешить в шлюпку, пока ночной прилив у вас в союзниках.

Форин кивнул, а Кинли, не проронивший до этого ни слова, вскочил и совсем по-детски воскликнул:

— Айл-капитан, нет, «Люксия» не сможет без вас! Давайте я останусь здесь, если нужно. Но только не вы!

Смотритель и капитан удивлённо уставились на юнгу — и тот, видимо, пожалел о своей выходке, хотя и решительно нахмурился, не собираясь отказываться от своих слов.

— Всё будет отлично, Кинли, — ободряюще произнёс Просперо, — по крайней мере, пока я буду думать о «Люксии».

Капитан принялся рыться в карманах внутренней стороны своего сюртука и наконец извлёк намокший по краям мятый лист бумаги. Унимо по его просьбе принёс из своей комнаты перо и чернила, и Просперо стал что-то сосредоточенно выводить.

— Вот, возьми, — сказал он, протягивая юнге сложенное вчетверо письмо, — отдашь первому помощнику, — и, когда Кинли взял бумагу и тщательно спрятал её, добавил: — А если будет совсем страшно, то попроси помощи у Смотрителя.

— Не будет, Айл-капитан, — резко ответил Кинли. Он явно понял, что всё это было устроено специально, и тёплых чувств к Форину не испытывал.

Просперо в ответ только криво улыбнулся — и эту улыбку Кинли потом вспоминал, давая себя обещания не быть самоуверенным болваном.

На сборы ушло меньше пяти минут: Унимо сложил в сумку из непромокаемой ткани тёплый плащ, помня о том, что на море бывает холодно даже в безоблачно ясный день, а тем более — на ночной вахте, куртку, некогда расшитую серебром и разделившую участь своего хозяина, книгу стихов своих любимых поэтов, которую нашёл на маяке и забрал у равнодушного к поэзии Смотрителя, и яблочную пастилу от Мицы.

Когда шлюпка нехотя отчалила от острова и под мерные всплески вёсел взяла курс на мерцающие в тумане топовые огни «Люксии», Унимо, любуясь на то, как свет маяка пронизывает сумерки раннего утра, неожиданно почувствовал предвкушение, которое он испытывал, когда путешествовал с отцом. Оно было неуместно, но всё равно приятно. И Нимо улыбался, пряча лицо в тени капюшона.

Подняв голову, чтобы осмотреться, Унимо с удивлением заметил, что на борту шлюпки пристроился Трикс и, подняв плечи, похожий на мокрого ворона, смотрел в воду, словно пытался разглядеть своё отражение. Вот уж кто точно не испытывал радости от грядущего путешествия. Но, видимо, немой не захотел оставаться на маяке с капитаном или не захотел оставлять своего хозяина. Нимо до сих пор не мог приладить к реальности тот факт, что Трикс — просто вспомогательная модель, созданная Смотрителем для собственного удобства. Сложно было воспринимать Форина и его тень как одно целое.

Пока Ум-Тенебри предавался этим размышлениям, шлюпка уже зашла в отражение бортов фрегата, а люди на палубе засуетились, чтобы принять, как они думали, вернувшегося капитана. Послышались голоса старшего помощника Навия и боцмана, раздававших приказания, скрип талей, мелькание ручных фонарей — и вот уже Кинли и остальные стали подниматься по шторм-трапу, перекинутому через планширь.

Моряки на главной палубе приготовились встречать капитана, поэтому удивлённо переглядывались, не обнаружив Просперо среди прибывших на борт. Кинли, стоявший с несчастнейшим выражением лица, отыскал взглядом старшего помощника и почтительно протянул ему сложенное вчетверо послание капитана.

По мере того как Навий читал письмо, на его лице прорезалась такая улыбка, что Унимо стало не по себе, и он беспомощно оглянулся на Форина, который безмятежно осматривался.

— Что же, мы ожидаем ваших приказаний, Мэй-юнга, — произнёс старший помощник, закончив чтение.

Кинли непонимающе уставился на старпома, гадая, чем же он успел провиниться, что заслужил такой тон.

— Вот, Айл-капитан пишет, что на время путешествия в Мор-Кахол и обратно вы будете исполнять обязанности капитана, и приказывает нам выполнять все ваши распоряжения так, как если бы это были распоряжения капитана, — с этими словами Навий протянул Кинли письмо.

Юнга не торопился взять протянутую бумагу: он стоял синевато-бледный, как утопленник, и от его обычной сообразительности не осталось и следа, как от морской пены на разогретом солнцем камне.

— Ах да, возможно, наш временный капитан не умеет читать, — издевательски покачал головой Навий.

Его явно задел такой оборот дел — и он не собирался скрывать этого, хотя и не хотел пока открыто не исполнять приказ капитана.

Кинли пробормотал: «Я умею», и, кажется, готов был заплакать, чего допускать под взглядами десятка матросов, конечно, было нельзя. Заметив, что Форин не собирается ничего предпринимать, Унимо шагнул и с поклоном обратился к Навию:

— Тар старший помощник, позвольте мне?

Навий с неприязненным удивлением взглянул на выскочку.

— Рад новой встрече с вами, матрос Ум-Тенебри. Впрочем, теперь вы, конечно, наш почётный гость — Айл-капитан и об этом пишет. Вот, прошу вас, — моряк протянул злосчастное послание, и Унимо, стараясь, чтобы руки его не дрожали, прочёл:

«Мой верный старший помощник Навий!

Волею обстоятельств я вынужден на время остаться на Маяке Исчезающего острова, но прошу тебя выполнить мои распоряжения так, как если бы я по-прежнему оставался на борту.

Исполнять обязанности капитана будет юнга Кинли. Я не сказал ему об этом, так что он может быть удивлён, но прошу выполнить моё распоряжение неукоснительно. Это ни в коей мере не умаляет твой статус второго после капитана — и, как только я вернусь, всё станет как прежде. Верь мне, что это необходимо, и помоги новоявленному капитану справиться со своими обязанностями.

Трое с Маяка пусть пользуются на борту «Люксии» всем возможным гостеприимством. Проследи, чтобы они были устроены и ни в чём, что реально исполнить, не встречали отказа. Ваша задача — как можно быстрее доставить их в Мор-Кахол и вернуться за мной. Чем скорее вы вернётесь, тем раньше всё встанет на свои места.

С неизменным доверием и глубокой признательностью,

Просперо Костин».

Унимо протянул письмо безжизненному Кинли и посмотрел прямо в глаза старшему помощнику.

— Здесь написано, что капитан Просперо просит вас помогать Кинли, — сказал Ум-Тенебри со всей собранной в путешествиях по реальнейшему твёрдостью, как можно громче, чтобы матросы, в редком приступе усердия находящие себе всё новые и новые дела на главной палубе, тоже услышали.

— Разумеется, тар Ум-Тенебри, — с любезной улыбкой отозвался Навий, — но, боюсь, что с тем, чтобы бездействовать, в то время как нам нужно скорее сниматься с якоря, пока ветер не зашёл, наш юный капитан вполне справляется сам.

Замечание старпома вызвало дружный смех команды. Унимо отстранённо подумал, как всё-таки тонка та нить, которая позволяет людям чувствовать друг друга: стоит только шагнуть немного в сторону, за предел кем-то начерченного круга, как она рвётся, и ты из вчерашнего товарища мгновенно превращаешься в чужака. Непонятно, чего хотел добиться капитан Просперо своим решением, но Кинли нужно было выручать срочно — иначе они все рискуют не добраться до Мор-Кахола. Юнга тем временем изучал доски палубы, не подавая признаков связи с миром.

Нимо надеялся, что Форин, наконец, вступит в игру, но ошибся: Смотритель только попросил, чтобы ему выделили место для сна, поскольку он очень устал, и, когда Навий поручил одному из матросов проводить тара в гостевую каюту, удалился в сопровождении Трикса.

Тут Ум-Тенебри, в свою очередь, впал в ступор, но ненадолго: очередная волна смешков матросов привела его в себя. Унимо обернулся к юнге и, мысленно встряхнув его за плечи, позвал и заставил посмотреть в глаза:

— Кинли, капитан решил испытать тебя, он доверил тебе самое дорогое — «Люксию», потому что был уверен, что ты справишься, — как можно серьёзнее вполголоса проговорил ученик Смотрителя.

Взгляд Кинли оживился, но только для того, чтобы юнга сказал с горечью:

— Ты не знаешь Айл-капитана. Видно, я чем-то не угодил ему и он решил так расправиться со мной. Показать, что я ничего не стою.

Судорожно подыскивая слова, Нимо понял, что чувствовал то же самое на Маяке, когда не знал, возьмёт ли его Смотритель в ученики. Но у него не было никого, кто мог сказать ему что-нибудь ободряющее. Хотя бы даже не до конца правду. Но ведь они были в реальном, благословенном утешителями. Поэтому Унимо сказал, едва сдержавшись, чтобы не зажмуриться, как перед прыжком в воду:

— Это не так. Когда я пришёл на маяк, Айл-Форин не верил, что я смогу стать его учеником. Но если бы я ушёл, как только это понял, это было бы большой ошибкой. Подумай только, как прекрасно быть капитаном «Люксии» — разве ты никогда не мечтал об этом?

Кинли стал понемногу оживать, в его зрачках зажглось понимание.

— Да, но… — уже своим голосом начал он.

— Кажется, со времени купания в весенней воде вы сильно повзрослели, тар Ум-Тенебри, — вмешался Навий.

Кинли вздрогнул, вспоминая, как они с Нимо познакомились. Чувство вины было некстати, но на нём можно было немного сыграть, поэтому Унимо добавил:

— К тому же нам с учителем очень нужно попасть в Мор-Кахол, и только ты можешь нас туда отвезти («Ещё одна ложь — простите меня, Мастера реальнейшего!» — взмолился Унимо).

Неизвестно, что стало действующей причиной, но Кинли вдруг поднял голову и сказал:

— Если такова воля нашего капитана, так тому и быть. Все по местам, готовиться сниматься с якоря, — громко скомандовал он в сторону матросов. А потом повернулся к Навию: — Мэй-старший помощник, я бы не хотел быть на своём месте. И вы бы не хотели, я уверен. Поэтому в наших интересах сделать так, чтобы всё это скорее закончилось. Если вы согласны, то прошу вас вычислить курс на Мор-Кахол.

Навий поклонился с ироничной улыбкой, но отправился в штурманскую.

— Спасибо, Нимо, — негромко сказал Кинли, когда старший помощник ушёл, а матросы под руководством боцмана с заунывной шанти налегли на вымбовки шпиля.

— Не за что, — отозвался Унимо, которому хотелось только скорее оказаться в месте, где можно лечь и сделать вид, что спишь, — а теперь, тар капитан, если позволите, я уберусь отсюда к своему учителю.

Кинли уже вполне пришёл в себя, поскольку, сложив руки на груди, заявил со своей обычной наглостью:

— Хорошо, Унимо, можешь идти. Но я назначаю тебя помощником капитана по особым поручениями, поэтому вскоре ты мне понадобишься.

Ум-Тенебри только покачал головой и, приноравливаясь к движению корабля, уже соскочившего с крючка якоря, покинул палубу.

Когда Унимо зашёл в выделенную для гостей самую просторную каюту, он увидел, что Трикс сидит, обхватив руками колени и смотря в одну точку, а Форин выписывает что-то из книги в блокнот как ни в чём не бывало.

— Айл-Смотритель, — начал Унимо, застыв на пороге, — почему вы не помогли Кинли? Ведь это вам было так легко! А теперь ещё неизвестно, что нас ждёт и когда мы попадём в Мор-Кахол.

Трикс беззвучно захохотал.

— Он не просил меня помогать, — отозвался Форин, не поднимая головы.

— Иногда несложно и догадаться! — зло бросил Унимо.

Трикс тут же перестал смеяться и взглянул на ученика Смотрителя с нескрываемым раздражением. Форин промолчал, продолжая своё занятие.

Нимо положил рюкзак на палубу и присел на прикрученную к полу низкую скамью. Он чувствовал себя уставшим — а впереди был ещё долгий день в море, и Кинли наверняка ещё потребуется помощь. Следовало хотя бы немного отдохнуть — но возмущение стучало в висках слишком настойчиво, как ветер февраля в маленькую хижину.

— А в Мор-Кахол мы попадём в скорейшее время из возможного, иначе и быть не может на корабле Мастера Моря с его ведома, — снизошёл до объяснений Форин, закончив работу и аккуратно складывая бумагу, книгу, перо и чернила.

— Капитан Просперо? Мастер Моря? — воскликнул Унимо по старой привычке — раньше, чем успел подумать. — Вы не говорили, что он…

И прикусил язык, но было поздно:

— Иногда несложно и догадаться, Унимо, — произнёс Форин с каменным лицом.

Торжествующая усмешка досталась, конечно, Триксу — и немой радостно ухватился за неё, как бродячий пёс за брошенную кость: с таким хозяином ему редко что-то перепадало.

Ну да, разумеется, Смотритель реальнейшего, великий Форин Кастори не мог обойтись без того, чтобы отыграться. Ум-Тенебри вздохнул, но не стал ничего говорить: напряжение ситуации на палубе уже покинуло его, сменившись тяготением к тому, чтобы промолчать.

Вот, оказывается, что: Просперо был не просто капитаном со странностями, а самим Мастером Моря. Это объясняло и то, почему «Люксия» чувствовала себя так вольготно в любом порту, и управление погодой, и нелюбовь к берегу. Унимо представил, как тоскливо сейчас Просперо одному на Маяке — так близко и так далеко от желанного моря, и почувствовал острое сострадание. «Ну и наглый ты, Унимо, — тут же одёрнул он сам себя, — переживаешь за Мастера как ни в чём не бывало». А ведь Просперо зачем-то назначил Кинли капитаном, зная наверняка, что это вызовет ропот команды и, прежде всего, старшего помощника. Хотелось верить, что это имело какой-то смысл и не было просто жестокой шуткой в духе Мастеров.

Корабль, судя по мерному покачиванию, уверенно шёл под всеми парусами. Может, и лунные паруса поставили. Нимо представил себе огромную чёрную гору, в глубине которой спрятались они все, и как эта гора плывёт по океану бездонного неба, покачиваясь, сталкиваясь с летящими звёздами, не имея ни цели, ни маршрута…

— Там я почувствовал, что они… что они вполне могут убить его. Это… было невероятно, но очень ясно, — сказал Унимо, ощущая, как пересохло горло.

Снова он как будто оправдывался — за то, что решил вмешаться. За то, что всегда оказывался глупее времени, когда слушал свои разум и сердце.

— Да, я тоже это почувствовал, — неожиданно согласился Форин, — но Мастеру Моря виднее, как распоряжаться на своём корабле.

— Или ему всё равно. Или он хочет что-то проверить, — добавил Нимо, и в его голосе прозвучало чуть больше горечи, чем если бы он рассуждал только о капитане Просперо.

Смотритель, отодвинув лампу, которая разделяла его и ученика невесомой стеной света, ответил:

— Или так. Но не мне ему в этом мешать.

Холодная скользкая тоска обвила запястья Нимо, на которые он смотрел, чтобы не встречаться взглядом с Форином. Тоска, которая жила где-то в реальнейшем, занимая немалую часть пространства. Даже здесь, в реальном, Унимо понимал, что Форин прав. А в реальнейшем он и сам бы так думал. И это было почти физически тяжело. Он снова висел над обрывом, а Смотритель стоял и не протягивал руки.

Заметив, что происходит, Форин сказал, смотря в потемневшие серые, как мокрый камень, глаза Унимо:

— Этот юнга знал, что его капитан — Мастер Моря, и, без сомнения, был этому рад. Возможно, до сегодняшнего дня. Но у всего есть своя цена.

Конечно. Унимо вот за все чудеса даже ещё не начал расплачиваться, видимо.

Дышать стало сложнее, как будто реальнейшее пыталось проникнуть в каюту.

Нимо встал, прихватив свой рюкзак:

— Я, пожалуй, всё-таки пойду спать под бак. Тут всё равно только две кровати, а там остался мой гамак.

Форин понимающе кивнул, и Ум-Тенебри почти выбежал из каюты на палубу, схватился за планширь и жадно смотрел на горизонт, ещё украшенный коралловым ожерельем рассвета, с восторгом упиваясь ветреным лимонадом морского воздуха. Хорошо, что матросы были заняты — разбирали такелаж после поворота фордевинд, и Унимо вскоре к ним присоединился.

Руки радостно отозвались на забытую за время жизни на маяке приветственную грубость тросов, и даже боль в мгновенно покрасневших ладонях была приятна. Не самая простая для непривычного человека, но и не самая сложная физическая работа позволяла прогнать тревожные мысли и балансировать на поверхности реальности, как чайка на штормовых волнах.

Закончив обтягивать гитовы и горденя фока, Унимо огляделся и заметил внизу, на главной палубе, Кинли: несмотря на свой капитанский статус, он работал наравне с матросами. Кажется, опасность, которую Нимо остро почувствовал, когда читал письмо капитана Просперо, миновала — но угроза по-прежнему была велика.

Ум-Тенебри спустился с бака и, оказавшись совсем рядом с юнгой, тихо сказал: «Кажется, вы неплохо справляетесь, капитан». По тому, как Кинли вздрогнул, стало понятно, что это «неплохо» даётся ему нелегко. Дождавшись, пока матросы спустятся завтракать, Кинли кивнул приятелю на пустующий, если не считать вперёдсмотрящего, бак. Унимо сходил на камбуз и принёс две кружки горячего кофе и пару длинных белых сухарей, заменявших хлеб. Затем, когда они уже сидели на солнечной стороне бака, любуясь сверкающими, как вывески ночных кофеен Тар-Кахола, брызгами разрезаемого носом «Люксии» прозрачно-зелёного полотна моря, Унимо достал из рюкзака пастилу, подаренную Мицей, и протянул Кинли.

Так они сидели, медленно пили быстро остывающий на ветру кофе, грызли сухари с пастилой и говорили о красоте мира, спрятанной в тысяче мелочей, как надёжно зашифрованное послание. Унимо, которому казалось, что Исчезающий остров и рыбацкий посёлок стали очень далеки — гораздо дальше, чем мили, на которые «Люксия» уже успела от них удалиться, неожиданно для себя стал рассказывать о Мице. Кинли внимательно слушал, не перебивая, хищной морской птицей прогнав ехидные замечания, мелькнувшие, как стайка мелких серебристых рыб, где-то в окраинных водах его сознания. А потом принялся и сам рассказывать, чувствуя, как сердце болезненно сжимается, про родителей, которые его бросили — то, что раньше не рассказывал никому на корабле, справедливо опасаясь сочувствия.

Ветер, действительно, ни разу не обманул «Люксию», исправно наполнял её паруса невидимой силой. И это было настоящее волшебство и без вмешательства Мастера Моря, который всего лишь сплёл нити вероятности в стройный узор.

Унимо представлял — каждый раз, когда смотрел на брамселя, качающиеся так высоко в небе, что, казалось, они могли сбить попавшиеся на пути неосторожные звёзды, словно стеклянные игрушки на окнах в день Зимнего праздника, — как Просперо сидит один на галерее Маяка, на ненавистной земле, и смотрит в чужое небо, приказывая своенравному морю быть послушным проводником жалких людей, влекомых земными устремлениями. И Унимо чувствовал, что Морю это вряд ли понравится, и оно обязательно отомстит — но то были сложности Мастера.

Форин иногда выходил на палубу, осматривался с вполне равнодушным видом (но, на самом деле, Унимо знал, что Форин по-своему любуется закатом или волнами, размеренными, глубокими и сильными).

«Люксия» стремительно приближалась к своей цели. И когда вперёдсмотрящий закричал: «На горизонте — земля!» — Унимо, отобрав у капитана Кинли подзорную трубу, показывающую всё вверх ногами, уже рассматривал разноцветные крыши Мор-Кахола, пытаясь совладать с сердцем, которое угрожающе набирало скорость и не желало биться ровно.

9.2 Realiora

9.2.1 Beati pacifici[56]

Сола провела в доме гостеприимных синтийцев ещё несколько дней, пока не почувствовала, что её тело перестаёт быть исключительно источником неудобства. Она решилась даже тронуть смычком скрипку, чтобы убедиться, что руки слушаются как прежде. И хотя она не понимала, о чём говорят хозяева дома и их гости — пожилые синтийцы со строгими грустными лицами, в выцветших чёрно-синих одеждах, — но она чувствовала, что происходит непоправимое. Поэтому, несмотря на то, что её разум отчаянно протестовал против такого самоубийственного поведения, она собрала все свои силы и нырнула в реальнейшее.

Дышалось на удивление легче, из чего Сола заключила, что Флейтист покинул Синт. Но малые секунды ненависти, страха, тревоги звучали нестихаемым фоном: синтийцы ждали, когда начнётся война. А ещё они знали, что Синту не устоять против сильного богатого соседа.

Сола прикрыла глаза и представила карту мира, которую как-то показывал ей Флейтист (воспоминание о нём отозвалось болезненно-вопросительной квинтой), и увидела одну точку — на границе Синтийской Республики и Шестистороннего. Маленький город Хильм, так отчаянно ютящийся на самой чёрной линии границы. Некогда — символ вечного мира между синтийцами и подданными Шестистороннего. Ныне — удобное место для начала войны. Сола слышала, как генералы обеих сторон в радостном нетерпении ожидают рассвета: их мысли звучали бесформенными фанфарами. Они не понимали ничего, кроме криков жадности и честолюбия, и это было страшно, как двойные картины Динезо — те, на которых художник изображал простые события так, как они выглядят в искажённом злобой реальнейшем. Но страшнее всего было глухое ворчание беспричинной ненависти в головах тысячи людей, которые собрались по разные стороны воображаемой линии у Хильма и пытались заснуть перед битвой. Кому-то это удавалось, но многие, особенно новобранцы, не могли сомкнуть глаз, и чтобы реальность не была бесформенным куском сырого мяса, они представляли, что там, в непроглядной темноте — враги, уничтожение которых принесёт им настоящую радость.

Медлить было нельзя: Сола осторожно поднялась с кровати, пробралась на кухню и, ведомая сильным желанием выбраться из дома, на ощупь нашла спички и ручной фонарь. Затем, прошептав: «Я хочу, чтобы вы спали крепко и не просыпались до утра», отыскала свою скрипку и чёрный дорожный плащ. Больше ничего не было нужно. Но до того как шагнуть за порог, Сола остановилась рядом с беспокойно вздыхающими во сне хозяевами дома, оглядела почти пустую комнату с аккуратно заштопанными занавесками и открыла футляр скрипки. Ржавые замки жалобно щёлкнули, но спящие не проснулись. Не должны были проснуться.

Сола осторожно достала скрипку и заиграла: не тихо и не громко, не весело и не грустно. Она заиграла прекрасную песню благодарности, вложив в её звучание всё, что хотела бы оставить добрым синтийцам на память. Доброта и участие так редко бывают вознаграждены, что в такие случаи следовало вкладывать душу.

Хозяева дома спали, и снилось им нечто невероятно прекрасное — то, что будет хранить их всю оставшуюся жизнь, какой бы она ни была. То, что дороже денег. То, что сохранит их, если не останется ничего.

Закончив, Сола стояла в центре комнаты, опустив голову и вслушиваясь в то, как мыши разбирают крошки редкого в хижине угощения — Настоящей Удачи. «Это будут самые удачливые мыши в мире», — с улыбкой подумала Сола, убирая скрипку. Она вышла за дверь — и миллиарды звёзд взглянули на неё, так что даже пришлось снова закрыть глаза: таким нестерпимым был их свет. «Неужели звёздам не всё равно, зачем они теперь стали следить за мной?» — подумала Сола. В любом случае она хотела сделать то, что задумала. А для этого придётся потратить немало силы — чтобы переместиться в Хильм. Раньше скрипачка не перемещалась в пространстве реальнейшего без Флейтиста. Но теперь не оставалось выбора, поэтому должно было получиться.

Хильм лежал в долине между двух холмов: с одной стороны темнели поля Шестистороннего, а с другой — степи Синтийской Республики. Военные лагеря противников расположились по всем правилам военного искусства и с той точки, с которой наблюдала Сола, были похожи на расстановку шахматных фигур.

Месяц, опасно накренившись, плыл по тёмно-синим водам весенней ночи, изредка тревожимым жемчужно-серой рябью облаков. Кричали ночные птицы, переговариваясь со своими соседями — упрямо не замечая прочерченной людьми линии, делившей земли в окрестностях Хильма.

Сола опустилась на траву, скрестив ноги. До рассвета оставалось ещё часа два — и это время нужно было потратить на подготовку к самому важному выступлению. Сола закрыла глаза и представила ночной Тар-Кахол накануне первых безоглядно-летних дней.

— В Дальнюю сторону? — без удивления переспросил Морео.

Тэлли только кивнула. И уточнила:

— Ты ведь путешествовал в реальнейшем?

— Да, перемещался, — кивнул Кошачий Бог. — Приходилось. Когда удирал от птичников и городских оборотней. Хотя и не так далеко, конечно.

Этого должно было быть достаточно. Главное — хотеть оказаться там, где нужно. Впрочем, если Тэлли взялась кому-то помогать, она могла без труда переместить с собой почти любого.

Когда они с Морео выбрались из переулка, в Тар-Кахоле уже наступила ночь. Горели фонари, причудливо раскрашивая молодую листву аллей и парков. Зажигались вывески скромных днём заведений, любители ночных приключений заказывали свои первые стаканы вина или крепкой мятной настойки.

Кошачий Бог, без слов понимая что нужно делать, успешно отводил любопытные взгляды прохожих, пока Тэлли прислушивалась к шевелению реальнейшего. В огромном городе это было практически невозможно — вытянуть нужное из клубка происходящего каждую минуту смешения человеческих движений, и Морео восхитился мастерством своей спутницы.

— Вот, нам сюда, — сказала, Тэлли, когда они шли по улице Горной Стороны.

Повернув голову, Морео увидел тускло освещённый переулок. «Кажется, это переулок Эдельвейсов», — подумал он, вспоминая, что Кошачий Бог знал все тропы Тар-Кахола.

Они остановились возле одного из домов. Ставни были прикрыты, но всё равно было видно, что в доме горит свет, и можно было даже прочитать название вывески: «Лазоревые книги».

— Возьмём что-то почитать в дорогу? — усмехнулся Морео.

— Да, что-нибудь из современного, — кивнула Тэлли.

На стук сначала никто не отзывался, но затем, когда Тэлли в нетерпении прошептала: «Я хочу, чтобы мне открыли», дверь приоткрылась и хозяин дома осторожно высунул голову, щуря глаза в темноту за порогом. «Мы уже закрыты. Приходите утром», — пробормотал он несчастным голосом. «Иногда через минуту бывает уже слишком поздно, а вы говорите — утром», — отозвалась Тэлли, неожиданно для Морео просунувшая в полоску света ботинок, в лучших традициях Тёмной стороны — так, что хозяин лавки, дёрнув дверь, не смог её закрыть.

Морео не заметил, как они уже оказались незваными гостями в коридоре, заваленном книгами и стопками бумаг.

— Не бойтесь, прошу вас, — сказала Тэлли, откидывая капюшон. — Вы не знаете меня, но я хочу, чтобы вы верили: ни я, ни мой спутник не причиним вам вреда. Ни вам, ни вашему делу, — быстро добавила она.

Хозяин лавки опустил свечу, которую держал в руке, и расширенными от страха зрачками смотрел на посетителей, но не предпринимал попыток убежать или вытолкнуть их за дверь.

Тэлли вздохнула. Снова собрала всю свою решимость (воздействие на волю людей всегда давалось ей труднее всего) и произнесла:

— Я хочу, чтобы вы дали нам как можно больше того, что вы сейчас печатаете. Мы доставим это прямо по назначению.

Букинист кивнул, развернулся и ушёл, шаркая стоптанными башмаками.

Его не было так долго, что Морео предложил сходить проверить, но Тэлли покачала головой: она чувствовала, что хозяин всё ещё верит ей.

Наконец он, действительно, вернулся с двумя перевязанными наспех кипами бумаг. Морео с интересом взял одну и прочитал: «Все, кто живёт в Шестистороннем Королевстве и за его пределами!..» Тэлли только бегло взглянула на лист и кивнула: «То, что нужно». Затем поздние посетители прихватили свой улов и удалились, оставив букиниста стоять в коридоре, задумчиво рассматривая дверь. «Я хочу, чтобы тебе всё удалось этой ночью, утром и всегда», — прошептала Тэлли, как только дверь «Лазоревых книг» негромко кашлянула за спиной.

— Ну что, куда теперь? — с интересом спросил Морео, перехватывая связки листовок, чтобы удобнее было идти.

Но Тэлли задумчиво стояла в переулке Эдельвейсов и, казалось, прислушивалась. Наконец она ответила:

— Честно говоря, я ещё не совсем ясно вижу, куда нам нужно попасть. Но, кажется, у нас ещё есть немного времени. Скажи, что бы ты назвал сердцем Тар-Кахола?

Морео удивился такому вопросу, но принялся размышлять. Любой, хоть немного опытный в реальнейшем человек не станет тратить здесь слова попусту. А Тэлли была Мастером или близко к тому. При слове «сердце» представлялась обычная поэтическая ерунда, поэтому на поверхности сознания плавали образы Собора, фонтанов Тар-Кахола, его величественного Университета (хотя в классической дихотомии это скорее «разум»), Кахольского озера… но в реальнейшем, где приходилось нырять глубже, Морео почувствовал, как при слове «сердце» у него на мгновение потемнело в глазах от боли. Тёмные, запутанные токи жизни, необходимые, но порой такие мучительные и неприглядные — вот что такое сердце. И неожиданно для себя Кошачий Бог сказал:

— Думаю, лучше всего подходит канализация Тар-Кахола.

Тэлли улыбнулась. Она любила реальнейшее, в том числе за то, что оно всегда преподносит сюрпризы.

— Тогда веди меня.

И Морео, чувствуя, как ноги его привычно по-кошачьи пружинят, а зрение обостряется, повёл свою спутницу к ближайшему спуску в канализацию. Уж эти тропы он, наверное, никогда не забудет — настолько въелась в его кожу и душу их ржавчина и успокаивающий запах сырости.

Кошачий Бог скользнул в темноту и подивился ловкости и решительности, с которой Тэлли последовала за ним. Он чувствовал её доверие, и оно придавало силы, как правильно сваренная тирена.

— Вот здесь, — сказал Морео, когда они пошли по «главной улице» подземного города, как Кошачий Бог называл для себя длинный, практически бесконечный туннель, в котором можно было идти, не сгибаясь, словно по набережной реки.

Тэлли, судя по всему, оценила своеобразную красоту столичного подземелья. Её взгляд постепенно прояснялся, как всегда, когда она «нападала на след». «Вот здесь», — уверенно сказала она и опустилась на большую ржавую трубу — старый коллектор, который не стали убирать, когда проложили новый, и который теперь медленно превращался в скелет. Тэлли сидела, закрыв глаза, и сквозь крысиный писк отчётливо слышала биение огромного сердца. Кошачий Бог был прав. Теперь легко будет протянуть нить к тому месту в Синтийской Республике, где им нужно оказаться. Где она хочет оказаться.

Морео опустился рядом с Тэлли, вслушиваясь в до боли знакомые звуки. Точнее, сначала эти звуки заглушали боль, а затем стали настолько привычными, что перестали с этим справляться.

— Ты её ещё любишь? — тихо спросила Тэлли, не открывая глаз, и для Морео эти слова показались оглушительными.

Он не ожидал такого от мудрой и доброй Тэлифо. Только не здесь, где он так ненадёжно похоронил своё прошлое. И реальнейшее отозвалось волной ненависти — всё-таки Морео тоже был из тех, кто может повелевать.

Тэлли почувствовала, как её щёки почти обжёг невысказанный ответ. А потом чёрный, даже в темноте подземелья, даже за закрытыми веками ясно различимый ком бесформенной боли придавил её к стене.

— Если это нескончаемое бессмысленное страдание называется любовью — то да. Люблю. Люблю, слышите, Окло-Ко вас всех забери! — закричал Морео, и его крик распугал неизвестно как угнездившихся между ржавыми балками летучих мышей, так что они недовольно прошелестели своими кожистыми крыльями в поисках более спокойного места.

Тэлли открыла глаза, но молчала. Морео сидел рядом, пряча лицо в руках. И хотя её довольно сильно придавило чужой болью, Тэлифо нашла в себе силы, чтобы почувствовать в солнечном сплетении привычный клубок нити, связывающей её с каждым страдающим. Она протянула руку и осторожно погладила Морео по волосам.

— Они говорили, что всё пройдёт. Что время излечит. Они даже говорили, что я найду кого-нибудь ещё, — в бессильной ярости прошептал Морео.

— Одна моя знакомая кондитерша, — как ни в чём не бывало сказала Тэлли, когда Кошачий Бог уже успокоился и даже виновато поглядывал на свою спутницу, которую, будь она послабее, вполне мог серьёзно повредить, — говорила: если любовь приносит вам только удовольствие и радость, то проверьте — возможно, это не любовь, а вишнёвый пирог.

Морео улыбнулся — как будто треснул кошачий лёд, и вода его глаз из мутной стала прозрачно-голубой, словно горные весенние ручьи.

Прошло ровно два часа, когда Сола неторопливо поднялась на ноги. Было ещё темно: солнце не взошло даже на вершины окрестных холмов. Но в реальнейшем она впервые на самом деле услышала этот звук, похожий на стук падающего созревшего каштана в середине лета. Только безмолвный. Звук, порождённый той тишиной, которая даже в реальном различима перед рассветом, а в реальнейшем становится оглушительной. Сола даже на мгновение испугалась, что не успеет, поэтому слишком торопливо стала доставать скрипку — и, конечно, дольше провозилась с замками. Но она успела, и как только первый, лишённый тональности и лада аккорд рассвета громко зазвучал над долиной, Сола заиграла: сначала скромным аккомпанементом новому дню, но затем, постепенно вплетая в свою музыку всё вокруг, она вытеснила из мира все звуки, кроме голоса старой скрипки.

Приказ был — начинать бой на рассвете. Генералы знали, что промедление может лишить их этой возможности: эти ненадёжные мягкотелые штатские в любой момент готовы были передумать. И тогда никакими силами не заставишь солдат стрелять друг в друга: теперь они все ужасно прагматичны, не то, что в старые героические времена.

Первый луч солнца проскользнул между холмами и почти одновременно выхватил из темноты чёрно-синий флаг синтийцев и красно-зелёный — армии Шестистороннего. Флаги были взяты солнцем без боя, но люди не могли себе такого позволить — поэтому нужно было готовиться атаковать и защищаться.

Никто из солдат потом не мог вспомнить, кто первым услышал музыку (и даже была ли она вообще). Некоторые описывали, как их душу охватило вдруг необъяснимое волнение, не позволяющее подготовиться к бою. Словно происходило что-то важное, от чего нельзя было оторваться — но что именно, никто сказать не мог. И факт заключался в том, что ни один солдат не смог переступить границу и начать убивать. И даже генералы, недовольно выкрикивающие что-то из своих палаток, вскоре поняли, что не помнят, зачем они прибыли к этому маленькому городку, который и на карте-то сложно различить.

Сола играла не останавливаясь. Она играла обо всём, что знала, и, когда почувствовала себя увереннее — обо всём, что ещё предстояло узнать. Сначала она построила для себя четырёхчастную сонату: Жизнь, Счастье, Смерть и Вечность. И когда она играла Жизнь, то под ногами её расцветали цветы и пели птицы, Счастье — и солнечный ветер приносил всем, кто её слышал, ванильный запах эйфории, который вскоре сменялся картинами поздней осени, скелетами листьев, летящих в безжалостном вихре борея, а за ними — длинными, как косы горных девушек, дорожками луны на Кахольском озере — спокойном, ужасающе безмолвном — в мире без людей.

Рассвет уже протёр глаза, потянулся и зашагал в сторону старых улочек Хильма, а Сола всё ещё играла. Она не могла остановиться, хотя с каждой нотой, с каждым вытягивающим последние воспоминания аккордом её становилось всё меньше. И на сколько тактов осталось — не было времени подумать. Потому что лучше уж потерять пару нот, чем упустить темп. Поэтому Сола играла и играла, и музыка, как огромное хищное насекомое с прекраснейшими, переливающимися всеми цветами радуги крыльями, пожирала её.

Приграничный Хильм выглядел настоящим городом-призраком: жители покинули его, как только стало известно, что армии потенциально враждующих сторон решили обосноваться неподалёку, дисциплинированно и цивилизованно выжидая начальственного разрешения убивать друг друга. И хотя Шестистороннее и Синтийская Республика уже давно подписали Пакт о мирных жителях, любому мальчишке, который хоть раз играл в войну, было известно, что мирные жители, в отличие от мёртвых, всегда могут взять в руки оружие. А первое правило любых войн, производное от последнего — о неподсудности победителей, предписывало быть эффективным.

Тэлифо и Морео шли по центральной улице Хильма и оглядывали невысокие дома, наспех заколоченные деревянными досками, словно перечёркнутые слова и предложения в рукописи нервного взыскательного писателя. Те из жителей, кто остался, старались не выходить лишний раз на улицу. Предрассветный ветер то и дело перебегал пыльную дорогу бродячим котом, и недобрая тишина застывала, как мармелад.

У границы они решили разделиться: Тэлли, несмотря на протесты Морео, отправилась в сторону лагеря синтийцев, а Кошачьему Богу велела разбросать листовки в лагере Шестистороннего. «Если у нас ничего не получится, — сказала Тэлли, — для них мы одинаково будем врагами. Возможно, в этом случае мне даже повезёт больше».

И когда Морео уже видел часовых лагеря, мог разглядеть пуговицы на их мундирах, он услышал музыку. Нет, даже не так — Музыку. Чувствуя, как мир расплывается, он бросился бежать, не обращая внимания на предупреждающие крики часовых. Но их «Стой, стрелять буду!» потонуло в безумных аккордах этого инструмента, который принадлежал, видимо, самой Окло-Ко.

Наспех раскидав листовки, Кошачий Бог, задыхаясь, побежал в сторону холма. А потом упал и ударился головой, но всё равно не мог не видеть, как она безмолвно кричит, превращаясь в совершенное кошачье тело. Как уходят её воспоминания — все до одного, — а потом и мысли. Как медленнее всего уходит его образ — того, кто так неосторожно пригрозил ей вечностью.

Тэлли услышала Музыку и велела себе не останавливаться, не слушать. Потому что если она услышит эту музыку по-настоящему, то придётся ехать искать Форина или умереть. Поэтому она, размазывая по лбу пот, обходила лагерь и раздавала сражённым синтийским солдатам листовки, которые хозяин «Лазоревых книг», разумеется, догадался напечатать и на языке Республики. Впрочем, судя по тому, как Музыка захватывала редут за редутом, в этих бумагах уже почти не было надобности.

Тогда Морео Кошачий Бог наверняка спас её. Потому что не будь рядом такого острого, пульсирующего страдания, Музыка обернулась бы для неё катастрофой. А так нужно было собрать все силы и идти к тому, кому нужна помощь.

На полпути к холму (кажется, только улитка позавидовала бы скорости Тэлли) она почувствовала, что кому-то ещё в реальнейшем очень нужна помощь. «Уж не Мастеру ли Музыки?» — удивлённо подумала Тэлли. Но сначала нужно было добраться до Кошачьего Бога. Сначала он. А потом…

Морео готов был потерять сознание, когда Тэлифо взяла его за руку и повела прочь из городского сада Тар-Кахола, из его одинокого дома, в котором не осталось ни одной целой бьющейся вещи, из Дома Радости. И вдруг, прикоснувшись к миру Морео, она почувствовала, что Нить Поиска теплеет в её руках, нагревается, как проволока на огне.

— Она здесь! Слышишь, она здесь, рядом! — прошептала Тэлли. — Твоя любимая! — недовольно пояснила Мастер Помощи. — Ну, что ты спишь?

В это невозможно было поверить. Но два устремления — помочь Морео и помочь Мастеру Музыки — не оставили Тэлли шансов бездействовать. Она махнула рукой и, спотыкаясь, побрела в гору, на вершину холма. Это, несомненно, было самое тяжёлое восхождение в её жизни: даже когда она, путешествуя в Горной стороне, как-то сломала ногу на перевале, так что пришлось ковылять почти день до ближайшей деревни, было куда легче.

Взобравшись наконец на холм, Тэлли не видела почти ничего из-за того, что приходилось очень часто моргать. Но раскалённая Нить Поиска не оставляла сомнений: перед ней была та, которую безуспешно искал Кошачий Бог. Собрав остаток сил, Тэлифо смогла разглядеть перед собой девочку со скрипкой: здесь Музыка звучала уже так громко и надрывно, что была почти не слышна.

Тэлли почувствовала, что скрипачка держится из последних сил: даже (и особенно!) Мастерам Музыки нужна тишина. Тэлифо подошла и укрыла её дорожным плащом, шепча, как заклинание: «Всё, теперь всё в порядке, ты сделала всё, что нужно». Скрипачка непонимающе взглянула зелёно-жёлтыми кошачьими глазами, как будто только проснулась от странного сна, но вырываться не стала. Так они сидели на холме, пока мир вокруг таял, как леденец, не оставляя ничего, кроме липких воспоминаний…

Морео, видимо, услышал то, что говорила ему Тэлли. Потому что он всё-таки поднялся на холм — хотя его сил на это хватить не должно было по любым расчётам.

— Тссс, — сказала Тэлифо, — она спит.

Кошачий Бог осторожно опустился на траву рядом.

— Ты узнаёшь её? — спросила Тэлли.

Морео замер, не зная, что ответить. На мгновение он вспомнил, что они с Тэлифо познакомились в Доме Радости.

— Не веришь, — разочаровано отозвалась Тэлли. — Значит, ты не достоин даже своих страданий.

— Как я должен верить? Я не знаю, ничего не знаю, — Морео согнулся пополам, проводя скрюченными пальцами по земле.

— Смотри, — сказала Тэлли.

И он увидел.

Увидел, как серая с белым пятном кошка убегает из Тар-Кахола. Как долго-долго, крошечным пятном на ночной дороге, бежит она за слепым стариком-бродягой. Как он сердито сгребает её и несёт с собой. Как рядом с ним идёт девушка в капюшоне, а кошки больше нет. Как она оборачивается и смотрит на них с Тэлли долго-долго, а потом бежит догонять старика…

— Фелина! — воскликнул Морео, распахивая глаза.

— Тссс, — повторила Тэлли с улыбкой. — Она не помнит тебя. Ты можешь любить её только так — не отражаясь и не надеясь.

Морео молчал. Он хотел бы сказать ей, что научился молчать и теперь ничто не угрожает ей. Что он никогда не… но он только молчал, чувствуя, что в его горле — целый аквариум с безголосыми рыбами.

А потом Тэлли подумала, что пора бы им уже вернуться в Тар-Кахол. Хорошо, что она очень-очень этого хотела.

И пока Морео и скрипачка оглядывались, не ожидая, что холмы Дальней стороны так стремительно сменятся столичной мостовой, Тэлифо с предчувствием неудачи искала в карманах плаща ключи от деревянной двери своей булочной. Это случалось почти всегда: попадая в реальнейшее, она теряла ключи от того места, которое числилось её домом. Вот и теперь — поэтому ей пришлось перелезать через забор в маленький сад во дворе и выуживать ключи из тайника в стене.

— Располагайтесь, — кивнула она в сторону перевёрнутых на столы стульев, когда гости наконец смогли переступить порог булочной Хирунди.

А сама хозяйка отправилась в кладовую за сушёными вишнями — чтобы приготовить вишнёвый пирог, который ей всегда отлично удавался.

9.2.2 Pictoribus atque poetis[57]

В реальнейшем Дом Радости выглядел так, что прохожие Тар-Кахола, окажись они здесь, не поверили бы, что это заведение врачевателя Грави. Впрочем, случайные люди не сумели бы попасть в реальнейшее, поэтому секрет чудесного превращения мог храниться сколь угодно долго.

А можно было сказать, что и не было никакого секрета: Дом Радости в реальнейшем был тем, чем должен быть дом для людей. Здесь каждый мог делать всё, что хотел. Точнее, только то, что хотел по-настоящему и во что верил. И это избавляло пространство от большинства лишних движений. А если кто-то вдруг решал пожелать чего-то за счёт другого (и был достаточно сильным для этого), то в игру вступал великий Грави Эгрото. Именно поэтому обитатели Дома Радости боялись врачевателя — а не оттого, как думали многие, что он, как самый авторитетный специалист по душевным болезням в Тар-Кахоле, мог в значительной мере определить судьбу каждого жителя столицы, да и Королевства.

Тем не менее даже в реальнейшем Дом Радости не был приятным и спокойным местом. И те, кто пытался попасть сюда в поисках убежища от чего-то, терзавшего их в реальности, неизменно довольно быстро разочаровывались.

Верлин проснулся в скверном настроении и, как обычно, долго смотрел в стену, поскольку не мог достаточно сильно захотеть начать новый день. Один раз, когда Мастер Слов был в мрачном расположении духа, он пожелал, чтобы день не наступал (сочинив об этом целое стихотворение), и для обитателей Дома Радости действительно не пришло очередное утро. Конечно, сразу же явился Грави и всё исправил, а Верлина в наказание (то есть, конечно, в целях лечения) отправил артистом на самый весёлый карнавал, который только смог придумать.

Теперь Морео, Тэлли и Долора сбежали и даже за невидимыми стенами реальнейшего был слышен грозный шум происходящего в Шестистороннем. Что-то сдвинулось, потеряло опору, как снег в весенних горах, и готово было вот-вот сорваться лавиной. Можно было попытаться разобраться, но Верлин не хотел этого. Он чувствовал только раздражение оттого, что навязчивый шум заглушает слова, звучащие в его голове. Оттого что эти люди не только не понимают поэзию, но ещё и не могут устроить всё так, как им самим было бы хорошо. Мастер Слов вспомнил Форина и подумал, что второй раз тот вряд ли будет всё исправлять.

И ещё, конечно, Кора. Верлин мог сколько угодно не признаваться себе (в реальнейшем — действительно сколько угодно, пока не закончатся слова), но эта поэтесса с холодными карими глазами была для него больше, чем человек, понимающий в стихах. И сколько бы они ни устраивали балаган, на дне сундука с нелепыми костюмами всегда хранилось, как слиток золота в прошлогодней соломе, самое для него ценное. И от этого все слова иногда на мгновение покидали Верлина — и чего-то страшнее и представить было сложно.

От Коры мысли Мастера Слов перешли на Сорела, этого выскочку, который был так нелеп в своём желании казаться поэтом. Но, по справедливости, следовало признать, что его преданность Коре и восторженная любовь к поэзии были неподдельными, поэтому в реальнейшем сияли ещё ярче. И эти его бубенчики в волосах…

Верлин одним резким движением откинул одеяло и опустил ноги на прохладный пол. Солнечные лучи расчертили пространство от кровати до окна на манер доски для шахмат. Слышалось щебетание птиц.

Мастер Слов тогда отчётливо подумал, что если сегодня он не сочинит своего гениального стихотворения, то даже Мастеру Грави следует признать лечение неудачным.

Кора не спала всю ночь. У неё не было бессонницы, просто сон не приходил (да, это не одно и то же). Наверное, Мастер Снов, которого никто никогда не видел, за что-то рассердился на неё. Впрочем, и сама она не была привычно равнодушна к себе: глухим недовольством в море мыслей перекатывались воспоминания о том, как Сорел пытался её защищать, да и вообще, вёл себя безупречно плохо. Кора чувствовала снова этот страх: страх безмолвной рыбы, которая знает, что где-то там, в густой тинистой глубине, притаился звонкий блестящий крючок. И стоит только позволить несчастливой случайности вести тебя — и всё, он уже прочно вошёл в твоё нёбо, и чем больше ты будешь дёргаться, тем прочнее он будет вгрызаться в живую дрожащую мякоть…

Довольно с неё одной фальшивой Коры — пора бы уже объяснить Сорелу, что он должен жить своим реальнейшим. Точнее, не должен, а может. И хочет. Иногда для этого требовалось сбросить человека со своей шлюпки и старательно не замечать его призывы о помощи.

Грави, как обычно с утра, выпив чашку некрепкого кофе, обходил все здания Дома Радости, прислушивался, радовался успехам, витающим в воздухе, — а успехи у его подопечных были всегда. Недаром он был единственным в Шестистороннем Мастером Излечения. И сейчас, когда в реальном он ослеп, эти прогулки в саду реальнейшего были необходимы и самому Врачевателю.

Но это утро было чем-то омрачено: ни серьёзное щебетание птиц в саду, ни солнце, скрытое за пелериной невесомых облаков, ни роса, капли которой, сверкая, то и дело срывались на тропинку, — ничто не могло объяснить того удушливого настроения, которое сжимало Дом Радости плотным кольцом. Вроде бы всё было, как обычно: утренние художники рисовали свои ночные кошмары (чтобы не забыть), увеличивая расход чёрной краски, слепые пересказывали свои сны в пустоту — и если послушать, можно было понять, что зрение отнимает у человека всё остальное. Кто-то готовил утренние кофе или тирену, кто-то кричал, кто-то пел похоронные или свадебные песни. Грави не препятствовал ничему, что было настоящим и не слишком задевало других. Но в этот раз он должен был найти то, что представляло угрозу, и поэтому шёл, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Когда ты в последний раз видел Сорела? — спросил Грави, выныривая из кустов прямо перед носом Мастера Слов.

Верлин только хмыкнул, что означало, что он легко мог бы и век его не видеть, как и самого Грави.

— Я не слежу за ним.

Мастер Излечения не был настроен продолжать разговор — он молча сунул в руки Верлину свежий номер «Тар-Кахольского рыбака» и, развернувшись, безапелляционно зашагал прочь.

Мастер Слов брезгливо повертел в руках газетные страницы, пока не прилип глазами к неброскому заголовку: «Казнь поэта: сегодня в полдень на площади Рыцарей Защитника поэт, уличённый в клевете на Сэйлори, должен будет уничтожить свои зловредные стихи». Верлин застыл и ещё раз перечитал. Даже ему — тому, кому подвластны все слова на свете, — было не понять, что это означает. Но одно было ясно — Сорела нужно было спасать.

Верлин вздохнул и пошёл искать Кору. Впрочем, он, конечно, был рад, что они отправятся вместе, что будут выручать глупого мальчишку.

Кора только покачала головой, и они немедленно отправились на площадь Рыцарей Защитника: до полудня оставалось не больше часа.

Утренний Тар-Кахол уже принялся за работу: прохожих поубавилось, солнце медленно восходило по весенней тропе от горизонта до шпиля ратуши. Сбежавшие из Дома Радости притворялись самыми нормальными, и только когда никто не видел, обменивались заговорщицкими безумными улыбками.

Когда они проходили мимо Стены Правды, Кора потянула Мастера Слов за рукав, указывая на частично замазанное краской стихотворение:

Тар Адмирал, я устал

Бродить в покорённом городе,

Поэтому, если позволите,

Присяду на Ваш пьедестал.

Тар Адмирал, услышьте,

Как стонет от боли море

За сонного Мор-Кахола

Цветной черепицей крыш!

Дальше всё было густо замазано красно-зелёным. «Наверняка птичники постарались», — с усмешкой подумала Кора. Пустая работа, которую они так любят: всё равно на следующий день надпись будет видна как новая. Кора невольно восхитилась смелостью Сорела: писать на Стене Правды отваживались немногие поэты. Потому что если ты ошибёшься, то будешь придавлен обломками Стены…

На площадь Рыцарей Защитника постепенно стекались любопытные горожане. Многие в Тар-Кахоле не прочь были поделиться с друзьями за вечерней чашкой тирены особенно удачной строкой или показать, как легко они считают стопы в многосложных размерах. А тут ещё и такое удивительное дело: впервые поэт должен будет сам уничтожить своё творение. Многих специально отпустили со службы. Приходили матери с детьми, любопытные старики.

Вскоре люди на площади образовали толпу — не такую, впрочем, как на ярмарке в День Начала Осени, но тоже вполне густую. Пробираясь ближе к фонтану, возле которого располагалась небольшая деревянная сцена-эшафот, Мастер Слов вдруг схватил Кору за руку и прошептал: «Смотри, вот там!» — в таком ужасе, что Кора вздрогнула. Оглядев ту часть толпы, на которую указывал Верлин, она увидела огромные тёмные глаза Мастера Скорби и невольно отступила, запнувшись о чью-то ногу в тяжёлом ботинке. Верлин подхватил её, и они оба поспешно прижались к стене одного из домов, окружавших площадь. «Это плохой знак!» — могла бы ответить Кора, если бы не реальнейшее, где не нужно было называть то, что и так ясно. Она думала, что это всего лишь небольшое приключение — спасти незадачливого Сорела, но что-то здесь было не так. Ему действительно грозила опасность, если сама Долора пожаловала на это взглянуть.

Но пока оставалось только вжиматься в каменную стену и становиться на носочки, чтобы не пропустить момент, когда палачи выведут Сорела.

В газете разъяснялось, что Королевский поэт переписал стихотворение про адмирала так, что оно стало прозой, и теперь Сорел должен был зачитать своё уничтоженное творение. Это было ужасно — чем же птичники так запугали беднягу, что он согласился?

Наконец появился осуждённый. Сорел всё ещё казался солнечным светом — но теперь бледным, будто отражённым в воде осенних озёр. И бубенчики в волосах — они пропали.

Помощник палача вручил Сорелу лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком: все строчки были безукоризненно длинные, не оставляли ни шанса для поэзии. Кора подумала, что она или Мастер Слов могли бы обыграть всё это так, чтобы остаться невредимыми. Но Сорел относился к длине поэтических строчек слишком серьёзно, и в этом была его слабость.

Осуждённый несколько раз подносил лист к глазам, как будто зрение его внезапно ослабло, но затем опускал руки, словно выжидая чего-то. Помощник палача и птичники, стоявшие в первом ряду, уже начали обмениваться обеспокоенными взглядами, а публика была только рада такому представлению — и чем более нелепо выглядел Сорел, тем удобнее было смеяться над важностью королевских служителей.

Кора чувствовала, как буквы собираются к ней со всех улиц Тар-Кахола. Их ещё не было видно, но огромная сила, которая, как ураган, могла смести всю толпу с площади, уже пульсировала в ней. Она обернулась к Верлину и увидела улыбку Мастера Слов — такую, которая появлялась, когда он призывал слова служить себе.

Одного взгляда было достаточно — и все стихи, когда-то написанные в Тар-Кахоле, пришли на помощь. Все мёртвые поэты протянули свои ледяные руки, чтобы защитить товарища. Коре и Мастеру Слов оставалось только направлять их…

Тар-Кахол засыпает. Просыпается статуя адмирала Нетте — такая знакомая и такая недосягаемая. Адмирал давно среди звёзд. А я — здесь. Сижу и с тоской рассказываю ему о том, что происходит в моём городе, пока не слышу долгого грустного вздоха. Шшшшш… так выходит воздух из проколотых лёгких дня. И я слышу, как море, далёкое, спрятанное в сундуке Мор-Кахола, вздыхает в ответ. И чувствую боль, которая заполняет меня, как грунтовая вода заполняет свежевырытый колодец — пульсирует, бьётся, мешается с песком и землёй. И я захлёбываюсь, и протягиваю руку Адмиралу, и прошу рассудить меня с моим королём…

— Осуждённый, вот беда,

Он решение суда

Не желает исполнять —

Надо меры принимать, — нахмурившись, произнёс помощник палача, подступая к Сорелу.

Произнеся это, он выглядел таким изумлённым и так комично закрыл руками рот, что нарочно не придумаешь. Все, конечно, покатились со смеху: ещё бы, такой серьёзный, одетый во всё чёрное символ королевского возмездия вдруг выдаёт речи в стиле уличного балагана.

— Что вы смеётесь, тёмные люди —

Время придёт, вас тоже осудят! — вступил в игру стоящий ближе всех птичник, коренастый крепыш с выражением лица завзятого служаки.

Тут уж, конечно, публику было бы не остановить даже за коврижки из кондитерской тари Тори. Все радостно переглядывались, перешёптывались, глаза горели ярко, как маленькие свечи на деревьях Зимнего праздника.

Игре королевских служителей позавидовали бы в любом театре Шестистороннего: такой достоверности в передаче эмоций трудно было добиться и месяцами репетиций.

Помощник палача и птичники продолжали глупо переглядываться, беззвучно открывая рты. Наконец второй — плечистый и суровый на вид — произнёс:

— А ну прекратите смех,

Именем нашего короля!

Иначе смеющихся всех

Начну арестовывать я!

Тут уж вся площадь, конечно, покатилась со смеху. Сорел к тому времени уже успел разглядеть в толпе Кору и Верлина, пришёл в себя и, воспользовавшись всеобщим замешательством, проскользнул за спиной помощника палача и нырнул в человеческое озеро. И когда птичники опомнились, Сорел со своими спасителями был уже далеко — в одном из маленьких переулков улицы Весенних Ветров, куда поэты свернули перевести дух. Сорел всё ещё сжимал в руках листок бумаги, который ему передал помощник палача. «Дай взглянуть», — попросил Мастер Слов, и они с Корой стали читать, к чему же Королевский поэт приговорил крамольного поэта — и звонко смеялись, и Сорел тоже смеялся, смехом убивая то страшное чудовище, которое там, на площади, едва не уничтожило его стихотворение. А потом они подожгли листок и смотрели, как он разлетается в воздухе, оставляя только тревожный запах жжёной бумаги.

А ещё позже они шли по аллее: ближе к низине Кахольского озера улица Весенних Ветров превращалась в дорожку парка с убегающими вправо и влево тропинками. Мастер Слов шёл чуть дальше, потому что аллея была слишком узкая и пришлось бы мять весеннюю траву, чтобы идти рядом. Он смотрел, как они идут вместе, смеются и, кажется, совсем забыли о третьем. Сорел что-то рассказывал, Кора на ходу вплетала ему в волосы найденный в кармане бубенец…

Верлин почувствовал, что его любимые слова вдруг съёжились, как горящий ком бумаги, извиваясь в беззвучном крике. А потом дыхание его перехватило — и он услышал прекраснейшую музыку.

Мастер Слов остановился и огляделся: рядом с тропинкой, в траве, сидел слепой флейтист. Разумеется, это был тот самый Флейтист, о котором он столько слышал, потому что никто другой не смог бы так играть в реальнейшем.

Верлин похолодел: он много слышал о Мастере Эо, и все эти рассказы сводились к тому, что лучше не встречаться с этим странным стариком. Даже сам Форин, говорят, не всегда мог справиться с ним.

Флейтист тем временем закончил играть, поднял на замершего Мастера Слов желтовато-белые огромные глаза и усмехнулся — так, как будто стая ворон поднялась с осеннего дуба. Их «кракх-кракх», казалось, наполнило воздух.

— Смотри: они даже не заметили, что тебя нет, — сказал старик, протянув узловатый палец с длинным загнутым ногтем в сторону Сорела и Коры.

Верлин посмотрел: и действительно, его спутники продолжали идти как ни в чём не бывало. И тогда холодная колкая ярость поднялась в нём.

— Ты ведь… понимаешь, что это значит? — на этой волне старик бесшумно поднялся, приблизился и зашептал на ухо Верлину.

Тот отпрянул, недовольно взглянув на Флейтиста, который трясся от беззвучного смеха.

— Понима-аешь, — протянул старик. — И здесь так будет всегда. Все эти люди — они не стоят ничего, но отнимают только твоё время, чтобы ты никогда не написал его.

Мастер Слов вздрогнул. Почему-то он сразу понял, что «его» — это «гениальное стихотворение», о котором они полусерьёзно разговаривали с Грави.

— Но если ты достаточно смел, я мог бы тебе помочь, — продолжал старик.

Верлин слишком ясно осознавал, что именно в этот момент он должен был развернуться и уйти — чего бы это ни стоило. Флейтист мог убить его одним словом в реальнейшем, но вряд ли ему это было нужно. Но Мастер Слов остался — потому что обещание старика было правдой, потому что тот действительно мог сделать то, приближение чего оба они уже ясно чувствовали. Как штормовой ветер — как его первый, пробный порыв, залетающий далеко от моря на разведку.

— Я дам тебе его — то самое стихотворение, — выдохнул старик, и его глаза, казалось, прокололись и, как белки разбитых яиц, растеклись по мостовой. — Точнее, оно само явится тебе. Явится, как только ты решишься стать свободным.

Верлин закрыл лицо руками и замотал головой. Он не мог произнести ни слова — потому что все слова окружили его и покорно ждали своей участи.

— Почему я? — прошептал Верлин.

— Потому что ты совершенный Мастер Слов. А я люблю всё совершенное. И это последнее стихотворение будет лучшим, что было в этом мире.

Голова кружилась, темнота мешалась с яркими всплесками, к горлу подкатывала тошнота. Но Верлин открыл глаза — чтобы увидеть, как медленно, мучительно медленно Мастер Эо склоняется к нему, как медленно он открывает свои пергаментные губы, чтобы сказать Самое Первое Слово…

Главное было то, что Верлин мог убежать, закричать, оттолкнуть Флейтиста — но не сделал ничего, потому что он уже знал, что это стихотворение будет действительно гениальным. И поэтому слова звучали уже в его голове: складывались, нанизывались, развевались по ветру, как знамёна на смотре.

Флейтист счастливо засмеялся — он как будто помолодел на десятки лет. Мир вокруг совсем затерялся, а Мастер Слов стоял, как перед огромной сияющей башней. Теперь это сокровище было у него в руках — и он в любой момент мог стать самым великим поэтом в истории Тар-Кахола…

— Прекрасно, прекрасно, — бормотал старик, едва не приплясывая.

Но тут Верлин словно проснулся. Открыл глаза и посмотрел на деревья аллеи, на тусклый свет, пробивающийся сквозь кроны… и ясно понял, о чём было его новое гениальное стихотворение. Оно было о конце мира. О самом простом и самом настоящем — из тех, которые никогда не придумывают писатели в своих предсказаниях будущего.

— Нет, — сказал Мастер Слов, — нет, нет, нет!

Из всех слов, казалось, осталось одно, и оно заполнило всё пространство.

Флейтист вздохнул.

— Не глупи, — сказал он. — Неужели ты боишься? Чем дорожишь ты здесь? Лучшее, что есть в этом мире, уже принадлежит тебе и будет принадлежать вечно, если ты захочешь.

Верлин мотал головой.

— Или, может, они? — продолжал старик, и перед глазами Мастера Слов шли, смеясь и не замечая ничего вокруг, Кора и Сорел.

— Нет! — кричал Мастер Слов.

— Ну хорошо, — спокойно подумал Флейтист. — Рано или поздно ты всё равно его напишешь.

Верлин прекрасно услышал это. И он знал, что всё действительно будет так.

Старик неторопливо спрятал флейту в футляр, завернул его в какое-то тряпьё и не спеша пошёл по дороге.

Мастер Слов знал, что, как только Флейтист уйдёт, всё будет определено. И он хотел этого. Хотел, чтобы от всего мира осталось только его гениальное стихотворение. И больше всего хотел, чтобы Кора и Сорел исчезли навсегда, вместе с тропинкой, по которой они шли, вместе с бубенчиком, который вплетала и вплетала Кора…

И это был последний шанс. Пока Флейтист не скроется. Верлин вспомнил, какой маленькой показалась ему рука Коры, когда он держал её там, на площади. Маленькой и холодной — как те звёзды, которые целую вечность сияют над крошечным Тар-Кахолом.

— Нет! — крикнул Верлин из последних сил.

Старик остановился, но оборачиваться не стал. Впрочем, Мастер Слов и так чувствовал его улыбку, полную угрозы.

Нужно было что-то решать. Эти слова Верлин не забыл бы, даже если бы потерял память. Поэтому оставалось только одно…

— Я хочу, чтобы я забыл все слова на свете. Не помнил ни одного, — выдохнул Мастер Слов в ледяную сияющую пустоту.

— Хорошо, — прошипел Флейтист, — дурак, какой же ты дурак… а я хочу, чтобы ты жил долго-долго, не умирал, пока я тебе не позволю, и смог полностью насладиться своей глупостью. И ты будешь помнить, ты всё будешь помнить, и каждую минуту, слышишь, будешь жалеть об этом!

Мастер Эо был вне себя, и его слова скалили зубы в неподдельной ненависти — что с ним случалось редко. На этот раз он был слишком близок к своей цели.

Пока Флейтист говорил, Верлин лежал на земле, скорчившись и зажимая уши от невыносимого шума разбегающихся в разные стороны слов.

А потом наступил покой.

— Ты больше не Мастер Слов, не о чем с тобой говорить, — бросил Флейтист и зашагал прочь, не оглядываясь.

— Верлин, что с тобой? Что с тобой, ответь? — Кора приподняла голову своего друга и в ужасе пыталась понять, что с ним произошло.

Сорел стоял, не зная, чем помочь. Ему показалось, что Мастер Слов умер — хотя тот дышал и лежал с открытыми глазами. Поэтому Сорел стоял в оцепенении, откуда-то зная, что всё будет бесполезно.

— Что с тобой, хороший мой, любимый. Слышишь? Мы позовём Грави, всё будет хорошо, — бормотала Кора, забывая, что она в реальнейшем.

А Верлин лежал, не произнося ни звука, и только из широко открытых глаз медленно-медленно стекали слёзы, больше не имеющие названия, исчезая в траве, как редкая дневная роса.

Глава 10

10.1 Realibus

10.1.1 Cave ne cadas[58]

Башня стояла на берегу залива Сольар, к западу от Мор-Кахола — из города были видны её тёмные, как будто после пожара, камни. Рыбаки старались лишний раз не смотреть в ту сторону, поскольку выбирать Башню своим ориентиром считалось плохой приметой. Именно поэтому весь Мор-Кахол однажды восстал против решения столичной Ратуши устроить на этом самом высоком береговом строении маяк — и это удобное решение так и не было претворено в жизнь.

Никто точно не помнил, когда и для чего была возведена Башня. Даже скрупулёзные исследователи истории Мор-Кахола и окрестностей на нашли в архивах ни одного упоминания об этом. Говорили, что Башня имела защитное назначение и применялась для того, чтобы жители могли издалека заметить военные корабли неприятеля и успеть подготовиться. Так или иначе, но последние двести лет она применялась исключительно как способ казни, что, разумеется, не прибавляло этому сооружению любви и почитания подданных Шестистороннего. Хотя некоторые умудрялись даже пробираться на Башню по ночам — впечатлительные любители острых ощущений и те, кто не прочь был на них заработать.

Днём этот объект королевского значения охранял пожилой сторож, который располагался на табурете, поставленном так, чтобы охранять сон старика от настырного морского ветра.

Надо пояснить, что казни в Шестистороннем не были обычным делом и случались довольно редко. Даже в те времена, когда существовали различные способы лишения осуждённого жизни (и в каждой стороне ещё могли вводиться свои, связанные с «местными традициями»), судьи и правители не злоупотребляли этим правом. А когда на смену варварским обычаям пришла казнь посредством Башни, планомерное и законное лишение жизни подданного Королества уже стало чем-то почти невероятным. За это время в Башне были казнены: при Первере Завоевателе — двое подданных из Лесной стороны, которые якобы передали неприятелю план приграничных укреплений; при короле Эдуктии — только один житель Тар-Кахола, который убил своего отца и братьев для получения наследства; при короле Митрисе — трое руководителей так называемого «заговора пажей», за покушение на жизнь короля; при Эдуктии Втором — никто, все приговоры к Башне в итоге заменялись заключением; при Илиае — дядя короля за приказ убить новорождённого младшего брата короля и самого Илиая, который чудом остался жив; при Оллине — последнем из королей династии Самрейнов — казнили зачинщика восстания на Островной стороне, но вскоре после этого Оллин просто бесследно исчез, став грозным предупреждением всем правителям грядущего.

Возможно, именно потому, что это казалось невероятным, многие не сразу поверили в приговор Первому советнику и ожидали, что король, конечно, отменит смертную казнь, — возможно, в последний момент, чтобы продлить мучения осуждённого (что также вызывало неодобрение), — но всё-таки отменит.

Вероятно, поэтому никто не заметил, как в начале пятого дня после приговора карета с плотными чёрными шторами и королевской охраной отправилась от ступеней служебного входа Тар-Кахольского дворца, через Восточные ворота, в Мор-Кахол. Возможно, все забыли устный счёт и не смогли понять, что время на королевское милосердие истекало на исходе шестого дня после решения суда. И нельзя сказать, чтобы приведение в исполнение приговора было окружено особой секретностью — скорее, это было простое умолчание, поскольку казни в Шестистороннем давным-давно не были публичными.

Поэтому сторож так удивлённо хлопал заспанными глазами, когда вечером к Башне подошло шесть человек, из них трое — Королевские Птицеловы (среди которых и сам Малум), помощник судьи и ещё Королевский палач.

Мор-Кахольский проводник очередной экскурсии для шейлирской молодёжи, который уже почти привёл любопытствующих к площадке перед входом в Башню, вовремя заметил опасность и притаился, жестами велев своим спутникам, и без того затаившим дыхание (хотя до этого они браво рассуждали о том, что совсем не испугались бы, завидев призраков казнённых), спрятаться за кустами шиповника, щедро покрывающими каменистый берег, и не двигаться.

Шестеро людей остановились на площадке перед Башней, один из них поставил на камень стеклянный фонарь, сказочно сверкающий в морских сумерках, а другой выступил вперёд, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и стал зачитывать приговор. Это был помощник судьи, он читал, запинаясь на каждом слове, да ещё бриз то и дело норовил вырвать бумагу из его рук. Даже Голари смотрел на него с сочувствием: ещё более молодой, чем сам судья, этот мальчишка явно не был готов к тому, что его отправят свидетельствовать настоящую казнь.

В итоге хладнокровному Малуму пришлось, сердито взглянув на помощника судьи, взять необходимые формальности на себя. Он спросил, все ли распоряжения успел совершить лори Голари Претос, нет ли у него каких-либо дополнительных пожеланий. Профессор покачал головой. Он выглядел вполне спокойным, только весенний вечер казался слишком холодным — и Голари машинально кутался в шерстяной плащ.

Профессор послушно думал о том, не забыл ли чего важного. Вроде бы нет: свой дом он завещал дворецкому с завещательным отказом в пользу Сервиша на всё время жизни кота. Старик дворецкий, конечно, будет горевать, но о коте он позаботится отменно — в этом Голари не сомневался. Всю свою огромную библиотеку, с редкими прижизненными изданиями учёных и поэтов Тар-Кахола, он завещал Университету. И тем более естественной выглядела его скромная предсмертная просьба — опубликовать в «Университетском вестнике» его последнюю статью, написанию которой профессор посвятил последние четыре с половиной дня и которая позволила ему не сойти с ума.

Статья называлась «Тем, кто не поступил на Факультет Звёзд и Светил». Тем, кто знал профессора, могло показаться странным, что свои прощальные строки он посвятил не излюбленной древнекахольской поэзии, а искусству наблюдения за звёздами, к которому имел хоть и восторженное, но дилетантское отношение (что Голари и признавал чистосердечно во вступлении к своей заметке).

После этой публикации в «Университетском вестнике», которая разлетелась во всему Королевству, число поступающих на Факультет Звёзд и Светил увеличилось, но те, кто умел читать между строк (скорее, поверх строк), могли понять, что статья профессора вовсе не о звёздном небе (хотя его величие и превозносилось автором как символ человеческих устремлений к неведомой красоте), а о том, что составляет суть человека — с точки зрения скромного профессора филологии, разумеется. Статья была составлена в виде вопросов и ответов, но такая структура не упрощала рассуждения, как это обычно бывает, а задавала тон дружеского разговора. Словно профессор беседует с юным, но от этого не менее уважаемым другом за чашкой чая или тирены. Те, кто хотел задумываться, прочитав статью, могли бы задуматься о границах собственного влияния на чужую жизнь, об опасностях обесценивания того, что кажется нам несущественным и над чем мы готовы так мудро посмеяться. О том, что нужно очень осторожно присматриваться ко всему, что подаётся как истина. И, наконец, о том, что не нужно бояться.

У тех, кто знал историю жизни лори Голари, и много лет спустя при чтении статьи «Тем, кто не поступил на Факультет Звёзд и Светил», особенно в том месте, где Голари пишет о страхе — так, как врач методично описывает ход своей смертельной болезни, чтобы своими наблюдениями помочь не себе, но тем, кто придёт после, — к горлу невольно подкатывал ком. И «прошу вас, не бойтесь» лори Голари Претоса звучало сквозь века куда убедительнее многих пламенных речей о бесстрашии.

Профессор смотрел на свежераспустившиеся восковые листья шиповника и думал о том, как красиво это сочетание: зелёных кустов, серого камня и моря. А ещё о том, что скоро шиповник раскрасится яркими розовыми соцветиями, которые затем сменятся блестящими коралловыми плодами, а те, в свою очередь и в свой срок, сорвутся с надёжной колючей ветки и упадут в зыбкие солёные волны, чтобы, преодолев немало миль, быть выброшенными на пустынный берег и, если повезёт, прорасти.

Заходить в Башню, подниматься по её древнем ступеням всё выше и выше для того, чтобы упасть вниз, казалось невозможной дикостью. Именно разум не мог смириться с тем, что все бесчисленные миры, ему подвластные, должны исчезнуть вот так, по прихоти слепой материи. Голари даже стал отстранённо размышлять о том, как именно птичники станут заставлять его подняться, если он откажется идти сам. Наверняка у них есть инструкция на этот случай, но Первый советник не слышал, чтобы кто-то из казнённых ранее отказывался подниматься (а по делам Зала Правил и Следствий он одно время изучал отчёты об исполнении приговоров, в том числе и смертных казней при прошлых королях).

Когда с формальностями было покончено, повисла неловкая пауза, и Голари, никогда не любивший создавать людям неудобства, шагнул в сторону Башни. Затем — ещё, зашёл под её прохладные своды и стал медленно подниматься.

— Падение начинается

с высоты,

с чистого разреженного воздуха

на вершине,

где ты

думал, что будет лучше,

с головокружения,

с тошноты,

с удушья, — бормотал Голари под ритм собственных шагов наверх.

Ближе к вершине Башни голос его стал срываться, а ритм — стал ещё более ломким, но он дошёл до конца:

— Падение

начинается там,

где всё остальное

становится

слишком поздно,

как небо в августе,

когда звёзды

падают

густо и часто,

но никак не успеть

загадать настоящего,

окончательного

желания,

и только

думаешь снова:

«К счастью», —

и падение

продолжается,

бесконечно

долго.

Король не спал всю ночь. Он ждал донесения от Малума, который обещал вернуться в Тар-Кахол с новостями как можно скорее. Оланзо закрылся от мира тяжёлыми портьерами и смотрел, как мерцают ночные лампы. Его мысли казались неприятно вязкими — с таким ощущением, когда забываешь что-то важное и тщетно силишься вспомнить. С той только разницей, что король предпочёл бы о своём важном не вспоминать вовсе.

Сколько бы он ни убеждал себя, что это было необходимое и единственно верное решение («Подданные должны знать: так всегда происходит с теми, кто в своей мятежной глупости возносится выше дворца», — вторил автор «Книги правителя стороны Штормов», описывая преимущества публичных казней) — перед глазами стоял образ нелепого Голари, который падает, разбиваясь на кровавые брызги. «Это всё нервы», — твердил себе Оланзо, сердито отодвигая бокал вина, которое всё равно не помогало. Бокал медленно, словно в нерешительности, покачнувшись на изящной ножке, опрокинулся и залил светлую скатерть вишнёвым вином. Король задумчиво смотрел, как пятна стремительно расплываются, словно озёра в весенний паводок, как несколько ярких капель срываются на пол.

Самым мучительным было то, что Оланзо в этот момент хотел только одного — чтобы каким-то чудом казнь не случилась. Чтобы приехал растерянный Малум и сообщил, что Голари удалось бежать, или что горожане узнали тюремную карету и по дороге освободили Первого советника, да хоть что призраки Башни напали на птичников и спасли профессора. Всё, что не может быть правдой. Всё, о чём автор «Книги правителя стороны Штормов» презрительно изрекал: «Едва только правитель ступает на плодородную почву бесплотных мечтаний и сожалений, он проигрывает любому своему подданному».

Малум выглядел скверно — сложно было предположить, что этот человек способен испытывать душевные терзания, но прежде такого выражения лица король у своего помощника никогда не видел. Возможно, сказывалась усталость бессонной ночи в дороге, на время лишившая главного птичника его феноменальной способности прятать свои эмоции. Это даже немного отвлекло Оланзо от собственных мрачных мыслей.

— Всё исполнено, — коротко доложил Малум, едва дождавшись лёгкого кивка Сэйлори, чтобы опуститься в мягкое кресло.

Король заботливо налил птичнику вина и придвинул блюдо с заветренным сыром и белым хлебом. Малум залпом осушил бокал и только потом с удивлением заметил, что бокал короля опрокинут, и тот, при своей болезненной любви к порядку, даже не вызывал слуг, чтобы поменяли скатерть.

Оланзо криво улыбнулся.

— Неужели и ты тоже? — спросил он, пронзительно смотря на птичника.

— Что — тоже? — резко отозвался Малум, пренебрегая той субординацией, которую всегда оставлял даже при общении с Оланзо один на один.

Король не стал уточнять, и они просто сидели в одном на двоих молчании, скрывающем то, чего оба они не желали признавать — что было бы более чем неуместно для тех, кто рассчитывал вот-вот начать войну и кто легко отдавал приказы об арестах и «устранении препятствий».

— Тело нашли? — спросил Оланзо. Ему хотелось подробностей, поскольку иногда точная информация может хотя бы поставить рамки безграничному воображению.

— Нет, — покачал головой Малум, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза, — но сомнений нет. Я и мои люди видели падение. Выжить там невозможно. Завтра с рассветом продолжат поиски.

Оланзо кивнул. Его окатило неумолимым желанием скорее уснуть: отменить все дневные дела и не просыпаться до самого вечера. Но сначала следовало дать ещё одно необходимое распоряжение.

— Отправь роту из гарнизона Норсена арестовать просветителя Люмара. Как можно скорее. И обязательно сообщите им, что просветитель Инанис казнён.

— Вы думаете, они могут оказать сопротивление? — уточнил Малум, тут же взбодрившись, как всегда при получении нового задания.

— Я в этом уверен, — улыбнулся король, наслаждаясь редкой возможностью оказаться проницательнее начальника птичников.

Но королю, как это часто происходило, не удалось воплотить даже скромные планы на отдых: вскоре он проснулся от шума за дверями своей спальни. Приставленный охранять сон Сэйлори слуга отчаянным шёпотом объяснял что-то человеку, которого явно не пугал гнев короля и который не желал сдаваться. Оланзо вздохнул, умылся, выпил горькие остатки чая с мятой, принесённого ему перед сном, и вышел в приёмную. Там он жестом отпустил побледневшего слугу, устроился в кресле и поднял тяжёлый взгляд на своего сына.

Таэлир не ожидал такой лёгкой победы и, как обычно при встрече с отцом, растерялся. Но на этот раз он был наполнен ненавистью до краёв — так, что ему казалось, он мог бы убить Оланзо.

— Явился? — брезгливо осведомился король, окидывая взглядом грязную порванную одежду сына.

— Ненавижу, — сжимая кулаки и опираясь ими о стол в бессильной ярости, прошипел Таэлир.

Ещё совсем недавно, пока он нёсся во дворец, он сочинил целую гневную речь, которую собирался обрушить на отца, но сейчас, смотря в упор в эти ненавистные родные глаза, не мог произнести ни слова.

Когда принц прочитал некролог в «Королевской правде», то просто не поверил словам, втиснутым в скромную скорбную рамку. Он подумал, что это наверняка очередные интриги, в которых он предпочитал не разбираться. Хотя это было слишком даже для его отца.

Но потом, когда он прочёл статью «Тем, кто не поступил на Факультет Звёзд и Светил», которая упоминалась в некрологе как последнее желание профессора, судьба Голари встала перед ним в полный рост. Принц читал статью, как предсмертную записку, и словно слышал спокойный мягкий голос Первого советника. И те слова, которые предназначались именно ему (но так, чтобы никто этого не заподозрил) принц уже не мог читать без слёз. Рыдания душили его, и то, как Голари — уже мёртвый — со страниц газеты пытался успокоить принца, понимая, что тот станет винить себя, было невыносимым. Профессор советовал не осуждать своих родителей — не потому, что они правы, а потому, что так ты медленно убиваешь сам себя, ничего не получая взамен. Но пока острое страдание жгло мысли принца, он не мог последовать мудрому совету.

— Ты разбудил меня, чтобы сообщить это? — устало спросил король.

Таэлир глубоко вздохнул и улыбнулся — так, как это обычно делал его отец, так, как и он научился, сам того не заметив.

— Не только, — скрестив дрожащие руки на груди, сказал принц. — Ещё я хотел официально заявить о том, что это я рассказал Голари о покушении. Я придумал это — и жалею, что это не было правдой. Придумал просто так, чтобы понять, может ли кто-то принимать меня всерьёз. О, я даже не рассчитывал, что ты или твой любимый птичник — что вы поверите мне. Но он — он выслушал меня. Первый раз в жизни, представляешь, человек слушал меня? И поверил мне. И стал защищать меня — чужого вздорного мальчишку. Первый раз в жизни я почувствовал, как будто у меня есть отец… а тебя, тебя я ненавижу! И себя ненавижу ещё больше, слышишь! Я убил тебя, убил! В моём мире нет тебя, нет, нет, нет!! — принц кричал, не думая о том, что могут услышать слуги, кричал, зная, что отцу, несмотря на его каменную маску, больно. Если он хотя бы немного знал, кто такой — его отец.

Оланзо, действительно, выглядел мрачным, как залив Сольар поздней осенью — но всё равно он сказал всё с той же их общей обоюдоострой улыбкой:

— И тем не менее ты кричишь на своего короля только потому, что знаешь — тебе ничего не будет. Только потому, что ты, к несчастью, мой сын. Непутёвый, бездарный сын. Ты мог бы быть моей поддержкой, моей гордостью, но ты всегда думал только о себе, ничего из себя не представляя.

Неожиданно король встал и прошёл к двери, открыл её и велел позвать охрану — двое птичников явились почти мгновенно. Принц стоял, опираясь о стол, и его тело била мелкая дрожь. Так случалось довольно часто — почти все их ссоры заканчивались примерно одинаково, но на этот раз, когда птичники, немного робея, уже аккуратно, но крепко держали принца под руки, Оланзо сказал, обращаясь к стоящему у дверей слуге:

— Принц болен. Он не в себе. Немедленно отправляйтесь к врачевателю Грави Эгрото в Дом Радости — сообщите, что мне очень нужна его помощь. Впрочем, нет, дождитесь — я напишу ему пару строк.

Таэлир удивлённо наблюдал за своим отцом, которого он так и не смог убить, и теперь тот в отместку хочет объявить принца сумасшедшим. «Если вы решите убить своего противника, но не сделаете этого из милосердия, то он рано или поздно убьёт вас за это. Милосердие редко остаётся безнаказанным», — наставлял автор «Книги правителя стороны Штормов», которую Таэлир, впрочем, никогда не читал.

Распорядившись, чтобы принца поместили под домашний арест, не оставляли одного, а при необходимости — применяли силу и даже связывали, король вернулся в свою спальню.

А несколько позже слуги, старательно скрывая удивление, меняли обои из тонкой тиснёной бумаги и ковёр, щедро забрызганные чернилами из закатившейся в угол бронзовой чернильницы с гербом династии Озо.

«Люксия» причалила к Мор-Кахолу поздно вечером, когда рыбаки проверяли сети перед ночным выходом в море, а остальные жители готовились ко сну — как раз то время, когда в окнах загорались первые призрачно-уютные огни, подсвечивая густой морской воздух на горизонте.

Унимо не покидал палубу с того момента, когда вперёдсмотрящий разглядел береговые огни: подбадривал и успокаивал Кинли, которого перспективы первого командования швартовкой в большом порту приводили в ужас, к счастью, успешно спрятанный за излишней собранностью и серьёзностью и заметный только проницательному пассажиру. А потом Нимо вместе с матросами обтягивал прижимные и продольные швартовые, стараясь не отвлекаться на разнообразие мачт рыбацких и торговых кораблей, снующих между ними, как рыбёшки между китами, лодок и гичек, и погрузился даже в общее ощущение праздника и воодушевления, которым моряки обычно встречают землю, даже если их никто на этом берегу не ждёт и на следующий же день им самим наскучит портовая суета.

Только когда фрегат глухо ударился о пристань Мор-Кахола плетёными кранцами, Форин флегматично выбрался на палубу вместе с Триксом и собранными вещами. Унимо, занятый заботой о том, чтобы Кинли не потерял голову от удачи своего первого самостоятельного перехода, увидел Смотрителя, явно намеренного покинуть корабль, и умчался собирать свои вещи, оставив юнге-капитану пару саркастических замечаний напоследок.

Форин тем временем подошёл к тут же побледневшему Кинли и поблагодарил его за отличное путешествие. И пока исполняющий обязанности капитана приходил в себя, обронил, что команде «Люксии» следует подождать три дня, а на исходе четвёртого, если никто из пассажиров не вернётся на борт, идти за капитаном. «А как же Маяк?» — чуть не полюбопытствовал Кинли, но вовремя прикусил язык. Эти трое должны были вернуться. Ну, или по крайней мере один из них.

Унимо, с беспокойством наблюдавший эту сцену, поймал взгляд юнги и махнул ему, а затем, вслед за Форином и его тенью (двумя его тенями), ступил на ещё не принайтованный шаткий трап и, не оборачиваясь, покинул фрегат капитана Кинли.

Смотритель шёл молча, не обращая внимания на окружающих и не объясняя, куда идёт — в своей обычной манере. Не сомневаясь, что его спутники последуют за ним, а если нет — им же будет хуже. Трикс, который не любил перемещения в пространстве, плёлся за Форином с демонстративно страдающим видом. А настроение Унимо, казалось, невозможно было испортить: он вертел головой и заглядывался на витрины, вывески и фонари, как будто был не уроженцем столицы, а рыбаком с островов, впервые ступившим на большую землю.

Пройдя улицу Морской Славы вверх по холму, на котором располагался Мор-Кахол, Форин остановился, задумчиво разглядывая скромно подсвеченную (что выгодно отличало её от крикливых огней других портовых заведений и свидетельствовало о вкусе и репутации владельца) вывеску трактира «Навион».

— Дождёмся здесь ночного дилижанса, к утру уже будем в Тар-Кахоле, — бросил Форин, толкая тяжёлую дубовую дверь.

Унимо тут же помрачнел: точно так же они с отцом заходили в «Навион» после прибытия на берег из какого-нибудь путешествия; отец бодро сообщал, что сейчас они отдохнут, а завтра утром возьмут экипаж и отправятся к маме. Маленький Нимо, глаза которого обычно слипались, только кивал и засыпал иногда на руках отца, так и не добравшись до просторного чистого номера «Навиона». Но просыпался всегда от первых солнечных лучей на сливочно-белых просторах стен с огромными нарисованными парусниками, от запаха сладкой тирены и булочек с корицей, принесённых отцом для него из буфета и тихонько поставленных на стол.

Отгоняя ненужные воспоминания — даже помотал головой для верности, — Унимо шагнул в приветливый приглушённый свет вечернего трактира.

Внутри пахло специями и чаем — что тоже отличало «Навион» от остальных заведений. Несколько поздних посетителей — в основном шейлиров, ожидающих свои корабли, — потягивали тирену и перечитывали дневные новости. Впрочем, некоторое напряжение ощущалось и здесь: по слишком долгим взглядам на вновь вошедших, по приглушённым разговорам, по обилию газет, забытых на столиках. Форин кивнул своим спутникам на свободные кресла в тёмном углу, а сам отправился к стойке — видимо, договариваться о местах в дилижансе.

— Наш экипаж отправляется в середине ночной вахты, — сообщил Смотритель, возвращаясь к столу, за которым сиротливо приютились его спутники.

Трикс даже не поднял головы, а Унимо устало кивнул.

— У нас есть ещё полтора часа, — констатировал Форин, взглянув на массивные напольные часы с бронзовыми стрелками, нарочито похожие на огромный компас.

Когда подошёл сам хозяин, с редко удающейся тем, кто хочет взять с вас денег, и желательно побольше, но не имеет для этого других средств, кроме вашего расположения, искренней учтивостью без заискивания предложив принести что-нибудь для ночных путешественников, Трикс демонстративно отвернулся, Унимо растерялся, а Форин заказал на всех кувшин горячей тирены и зеленичный пирог.

— Вы думаете, что это возможно? — спросил Унимо, подняв на Смотрителя напряжённый взгляд от идеально бархатной пены в кружке из голубой глины.

— Думаю, что тебе нужно научиться задавать более точные вопросы, тренируясь даже на тех, кто и так поймёт, о чём ты хотел спросить, — наставительно заметил Форин. И, оценив поскрипывающее, как хорошо обтянутый такелаж, молчание Унимо, которому явно было что сказать, добавил: — Я не знаю.

Ум-Тенебри благодарно кивнул. Неожиданно ему почудилось, что воздух вокруг тревожно тонко-тонко звенит, и он почувствовал, что те нелепые слухи о войне и о безумии короля, — возможно, правда. Так иногда бывает, когда смотришь на часовую стрелку, но всё равно пропускаешь тот момент, когда она с неслышным скрипом

сдвигается, обрушивая очередную гранитную плиту времени на голову ничего не подозревающих прохожих — и всё меняется.

Люди вокруг были обеспокоены, и даже непроницаемый хозяин «Навиона», казалось, готов был расспрашивать посетителей о том, что происходит. На прибывших с кораблей бросали взгляд быстрее, чем обычно — как будто ожидали, что вот-вот тяжёлую дверь таверны откроет враг.

Унимо думал о Шестистороннем, и сердце его сжималось от тоскливого предчувствия. «Что это? — в волнении думал он. — Может быть, это я сам схожу с ума? Становлюсь таким, как дядя Лэт, который долгое время, пока не побывал в Доме Радости, считал себя источником неурожая или урожая в предместьях Тар-Кахола, а ещё говорил, что может вызывать дождь, только от старости позабыл, как это делается». Но ответа не было. Форин, разумеется, был непроницаем, как зимняя ночь, и неразговорчив, как говорящий ворон, оказавшийся в клетке.

И тут Унимо вспомнил (не преминув укорить себя за то, что слишком поздно) того, благодаря кому он обрёл надежду и компас для своего первого самостоятельного плавания — о «старике» Гривеле. Достав прихваченные с маяка бумагу, перья и чернила, он стал писать, досадуя на то, что так неловко подбирает слова. Слова благодарности и пожелания удачи, слова о том, что если бы не Гривел и не его доброта, то Унимо пришлось бы тяжело («я наверняка бы не выжил» — написал он, почти не чувствуя укола обострившийся после путешествий в реальнейшем придирчивости к словам). Завершив послание под удивлённым взглядом Трикса, он встал и отнёс его хозяину «Навиона», попросив, чтобы кто-то при случае отнёс письмо в «Морской ёж» и передал Гривелу. Хозяин закивал, заверив, что сделает всё в точности, и категорически отказался от серебряной монеты (одной из тех, оставшихся после обмена колец в Тар-Кахоле), которую протянул было ему Унимо.

Стрелка сдвинулась ещё немного, и можно было уже выходить на площадку отправления дилижансов. К этому времени «Навион» почти опустел, и каждый шаг по каменному полу отдавался в дальних коридорах. Прощаясь, хозяин как-то особенно осмысленно (как показалось встревоженному Унимо) пожелал путникам удачи.

Ночной морской воздух взбодрил и заставил укутаться в плащ. По небу резво бежали дымчатые, словно карликовые лошади Горной стороны, облака, и звёзды любопытно выглядывали из своих тёмных окон. Нимо привычно отыскал Северную звезду, ровное сияние которой всегда разгоняло тени с его души.

Трикс зачем-то прихватил газету, забытую кем-то из шейлиров на столе, и теперь, свернув её наподобие телескопа, смотрел куда-то в сторону моря.

Наконец подали дилижанс — и он тёмной горой заслонил небо перед засуетившимися пассажирами. Лошади, накормленные и напоенные перед долгой дорогой, с готовностью перебирали копытами.

Трикс сразу занял место у окна, а Форин с Унимо сели друг напротив друга.

Дилижанс тронулся, качнулись тени от ярких газовых фонарей в чёрных дорожных костюмах-чехлах, за окном набирал скорость легко угадываемый пейзаж столичного тракта. Многие пассажиры спали, завернувшись в дорожные плащи и полутьму экипажа, безлицые и неподвижные, как тролли в пещерах Горной стороны.

Унимо не мог сомкнуть глаз: его беспокойство, казалось, усиливалось с каждым дюймом утрамбованной под камень земли, щедро отмеряемой колёсами дилижанса. К середине пути тревога стала почти невыносимой, уже положила на плечо свою ледяную руку и тихонько посмеивалась, когда человек, резко оборачиваясь, не угадывал сторону, — и уже бесполезно было уговаривать себя, что нет никакой причины.

Форин тоже не спал, смотря прямо перед собой, — верно, на ярко горящие огни Маяка, — но он был последним человеком, у кого Нимо стал бы искать помощи в деле успокоения. Поэтому, чтобы отвлечься, Ум-Тенебри вопросительно указал на газету, лежащую на коленях Трикса. Немой сначала сделал вид, что не понимает, затем хитро улыбнулся каким-то своим мыслям и протянул смятую газету, не забыв с беззвучным смехом резко одёрнуть руку, как только Унимо доверчиво протянул свою.

Преодолев ритуальные ужимки тени, Нимо взял газету, развернул и обрадовался, что это не официозная «Королевская правда», а вполне интересные «Стена-ния», издаваемые молодыми выпускниками Университета.

На первой полосе какой-то дотошный историк описывал мучительное становление добрососедских отношений между Шестисторонним Королевством и Синтийской Республикой. И в конце своей строгой научной статьи, обращаясь к читателя, вопрошал: как и по какому праву один человек может весь этот труд нескольких поколений разрушить?

Тут же было напечатано «Послание о мире» служителей Защитника, и Унимо с интересом отметил, что восхищается его стилем и разумностью — хотя обычно относился к выпускникам Ледяного Замка настороженно. В редкие встречи со служителями или просто религиозными людьми ему приходилось значительным усилием мысли выносить за скобки тот факт, что эти люди верят в то, что есть кто-то, кто каждую секунду спасает наш мир от Темноты, и всё остальное для них должно быть менее важно. Поэтому, как всегда, когда нужно без привычки делать два дела одновременно, такое общение давалось Унимо тяжело.

Сообщалось также о казни в Башне профессора Университета Просперо Голари, и публиковались воспоминания студентов о нём. Нимо вспомнил, что этот профессор недавно был назначен Первым советником, и мысли о безумии короля занялись с новой силой, как костёр от сухих поленьев.

«Известный шейлир-благотворитель Астиан Ум-Тенебри арестован служителями Общества Королевских Птицеловов. Очевидцы сообщают, что перед взятием под стражу лори Ум-Тенебри произносил на улицах Тар-Кахола дерзкие речи, порочащие Короля, а также утверждал, что он — Защитник. Горожане возмущены тем, что такой человек находится в тюрьме, вместо того чтобы пользоваться помощью врачевателя. У стен Королевского дворца собираются группы подданных с петициями Сэйлори, и с каждым днём их становится всё больше». Почти не понимая смысла слов, Нимо прочёл заметку ещё раз. И почувствовал, что какая-то чужая, грубая сила указывает на него сквозь решётки слов — как тогда, в том самом письме отца.

— Форин, смотрите! — не думая ни о чём, сдавленно произнёс Нимо, протягивая учителю газету. — Это мой отец… они арестовали его.

Смотритель скользнул взглядом по заметке.

— Ну да, — кивнул он, — король уже совсем забыл своё место.

— Я должен освободить отца, — тихо сказал Унимо, словно говоря сам с собой.

За стуком колёс послышался отчётливый смешок Форина. Трикс, как ни странно, выглядел на редкость печальным. Птица невыразимого страдания, казалось, свила гнездо на острых скалах его бледного лица.

— Интересно, как ты сможешь справиться с охраной Королевской тюрьмы? — задумчиво произнёс Форин, словно это были условия интересной логической задачи.

Унимо, сделав несколько глубоких вздохов, спросил почти спокойно, наспех скрывая под этой водой дрожь в голосе:

— Разве вы не поможете мне?

Смотритель улыбнулся — и его улыбка на мгновение напомнила Нимо улыбку Флейтиста, заставив замереть от ужаса.

— У меня другое дело, как ты помнишь. И довольно важное, — ответил Форин.

— Но ведь моего отца могут казнить в любую минуту, — отчаянно прошептал Унимо, — ведь король сумасшедший, он может казнить любого! А отец там… сейчас…

Смотритель коротко оглядел дилижанс, чтобы убедиться, что все другие пассажиры спят, и, чуть наклонившись к своему ученику, вкрадчиво произнёс:

— Если ты что-то должен сделать, то у тебя, скорее всего, ничего не получится. Но ты всегда можешь попытаться. Если хочешь.

Нимо молчал, тратя все свои силы на то, чтобы не заплакать. Он думал, что после невероятных путешествий в реальнейшем, после того как мир поделился с ним тайным знанием, он уже не окажется в такой ситуации, не будет по-детски давиться слезами. Но ощущение полнейшего бессилия подсказывало ему, что всё, что он мог там, на Маяке, теперь, когда на самом деле нужно что-то сделать, оказалось бесполезным.

Только потом, лихорадочно шагая по улицам Тар-Кахола, Унимо понял, что это был совет и подсказка — на которые его учитель всегда был скуп. Но тогда, в дилижансе, он почувствовал, как в нём закипает ненависть к Смотрителю. Особенно когда тот сказал, откидываясь на сиденье и улыбаясь:

— Надо же, как ты великодушен. Твой отец оставил тебя для более важных дел, а ты считаешь, что нет ничего важнее его спасения.

Трикс смотрел в окно так, как смотрят маленькие дети: упираясь носом и руками в стекло, целиком поглощённые этим занятием. А Унимо почувствовал, будто внутри у него кто-то топил новорождённых котят — и хотелось сбежать подальше от их писка, но это было невозможно. Поэтому он просто сидел молча и просил кого-то безответного о том, чтобы дорога скорее закончилась. И минуты, как всегда в таких случаях, плелись издевательски медленно.

И когда дилижанс, наконец, прогромыхал под Восточными воротами Тар-Кахола, Унимо едва дождался остановки, чтобы спрыгнуть с подножки и быстро, почти бегом, направиться куда-нибудь, не разбирая дороги и не заботясь о том, что по щекам текут слёзы.

Форин не стал его догонять и крепко схватил за руку Трикса, который собирался это сделать, заставив того поморщиться от боли, но остановиться.

— С твоим отцом не случится ничего из того, чего он сам не захочет, — негромко произнёс Смотритель, и на мгновение показалось, что мир погрузился в реальнейшее.

Унимо не мог не услышать, но не оглянулся и не замедлил шаг.

10.1.2 Est deus in nobis[59]

В Ледяном Замке утро неизменно начиналось с Обряда. Смотрители, хранители и просветители, держа в руках стеклянные светильники, старательно, кто быстрее, кто — словно поднимаясь по крутой лестнице, оживляли в своих мыслях всю историю Защитника, замирая от ужаса, когда наступала Темнота, и наполняясь светом, когда Защитник побеждал…

Обряд оставался неизменным, но всё остальное, казалось, сдвинулось и обрело свою собственную волю, будто бы сам Замок решил избавиться от людей. Или, что вероятнее, это ощущение было сложено из многократно повторённого отчаяния, которое испытывал каждый, но которое нельзя было показывать. Двигаясь в привычном ритме от утра к вечеру, слушатели, хранители и просветители послушно читали, улыбались, разговаривали — искренне притворяясь, что ничего не случилось.

Словно за стенами Ледяного Замка не стоял лагерем весь гарнизон Норсена, словно капитан птичников не зачитал королевский приказ об аресте просветителя Люмара, словно не прокричал он, что просветитель Инанис уже казнён за государственную измену, что идёт война с Синтийской Республикой и применяются законы военного времени…

Часовые-хранители тогда наглухо закрыли ворота, и капитан птичников объявил, что даёт обитателям Школы просветителей три дня на размышление, но после Замок будет взят штурмом, а все, кто в нём — арестованы за неподчинение королевскому приказу.

Войска гарнизона растянулись вдоль южной стены, отрезая Школу от мира. Солдаты грелись, разжигая костры, смеялись над непутёвыми защитниками Замка, но за принуждённой бравадой скрывался, как ни странно, страх. Такой, который бывает при нападении на безоружного, когда требуется специально распалять себя, чтобы не отступить, чтобы не сбежать от невозможности происходящего. Страх, который отличает солдата от палача.

У защитников Школы, действительно, не было никаких шансов: при первой же попытке штурма королевские войска легко сломают ворота, а дальше сопротивление безоружных служителей Защитника может только немного усложнить арест, не более того. Это отлично понимали по обе стороны крепостной стены.

Но важнее солдат, стаей воронов карауливших ослабевшую жертву, было то, что произошло внутри Замка — в тот момент, когда птичник прокричал о казни Инаниса. Айл-просветитель Люмар, стоящий на балконе своего кабинета, вдруг молча осел на пол, и его взгляд, словно стеклянный шар, упал и закатился в угол комнаты. Просветители и хранители бросились на помощь, и оказалось, что Айл-просветитель потерял речь, а тело его почти перестало слушаться. Тем не менее Люмар требовательно приподнимал руку и с нечеловеческим усилием сжимал указательный и большой пальцы, пока ему не принесли перо с чернилами и бумагу. И тогда он написал, потратив на это, казалось, всю энергию, которая ещё оставалась в мгновенно постаревшем теле: «Отведите меня к ним».

Те, кто видел происходящее, просто отводили взгляды. Кто-то спрятал этот лист так, что потом его было не найти.

В комнате Люмара постоянно дежурил один из служителей, помогая Айл-просветителю передвигаться, ухаживал за ним. Старик делал всё машинально, не проявляя ни к чему интереса, с трудом переводя взгляд с одного предмета на другой — и в нём едва читался тот, прежний глава Школы, как полустёртый старый список Жизнеописания, который с особой тщательностью хранили в библиотеке, но никогда не читали.

Все, кто оставался с Люмаром, затем ещё долго ходили бледные и словно только что спасённые из-под лавины, усиливая среди обитателей Замка и без того явственное ощущение катастрофы.

На Совете просветителей было решено не сдавать Замок. Никаких других решений принять не удалось, поскольку все возможные посылки в любых сочетаниях имели только одно следствие — поражение, и эта искушённости просветителей в логической науке на этот раз заставляла их молчать.

Оружия в Замке не было вовсе. Запасов провизии и даже шоколада оставалось на пару месяцев. Но было ясно, что король не будет столько ждать. Тем не менее все до одного просветители, хранители и слушатели понимали, что сопротивление с каждым днём ухудшает их положение, поскольку король имеет теперь формальное основание казнить всех защитников Замка за бунт и невыполнение распоряжений — а, судя по всему, Оланзо теперь был готов пользоваться забытым и отложенным в сторону его отцом орудием мести.

Тем не менее ни один голос не прозвучал за то, чтобы сдать Замок. Возможно, привычка к символам и ритуалам загнала служителей Защитника в ловушку невозможности помыслить иной исход, но, так или иначе, выбор был сделан.

Занятия шли своим чередом, сменялись Обряды, вечерами слушатели собирались у каминов и пили горячий шоколад — только теперь никто не выходил на крепостные стены полюбоваться горным закатом, потому что там, за пределами того, что все они возводили, камень за камнем, разверзалась гремучая, жалящая пустота, уже убившая просветителя Инаниса.

После того как Тео ушёл из Замка, хранитель Плиний Фиделио стал более задумчивым и рассеянным — словно слушатель оставил ему на память эту потребность перешагивать через одну ступеньку, не смотря себе под ноги. Плиний даже решил уйти из Замка, но в последний момент обратился за помощью к Айл-просветителю, и тот так и не успел ему помочь…

Теперь, когда любой выбор был вырван с корнем необходимостью просто быть здесь до конца, Плиний чувствовал себя спокойнее, но всё равно предпочитал сидеть один в своей комнате, тогда как слушатели, хранители и даже просветители, преодолев своё обычное, взращённое слишком частым пребыванием вместе, стремление побыть отдельно, в эти последние дни выходили и, как блестящие шарики ртути, скатывались в ниши, наполненные другими, и поглядывая друг на друга с интересом, словно прежде были едва знакомы.

Так и вечером второго дня осады, закончив дневные дела, Плиний отправился к себе в комнату. Камина он не зажигал, чтобы экономить дрова и уголь, да и было уже не так холодно, как зимой — достаточно было тщательно завернуться в шерстяное одеяло и взять с общей кухни кружку горячего шоколада.

Мысли хранителя, как детская игрушка на верёвочке, дёргаясь от очередного воспоминания, постоянно возвращались к Тео. Он вспоминал всё: от их первого заочного знакомства, когда Инанис, хитро улыбаясь, негромко сказал Плинию, только что прочитавшему в списках своих слушателей фамилию Тео: «А это наш самый талантливый слушатель. Тебе повезло», до суда, на котором слушатель невыносимо искренне просил просветителей разрешить ему остаться в Замке, хотя бы просто работником. Плиний, конечно, пытался понять, где он оступился, недосмотрел, не поддержал. Нельзя было выйти из этого круга — перестать обвинять себя, хотя хранитель знал, что это единственный правильный путь. Он, словно специально, чтобы себя помучить, вспоминал горячность Тео, его внезапную задумчивость и восторженные открытия, которыми он спешил поделиться с хранителем. Как они пили кофе, делились друг с другом тем, что присылали родные: Тео — карамельными узелками Морской стороны, Плиний — ореховыми конфетами Дальней стороны. Как хранитель гордился успехами своего подопечного, как радовался, что Тео легко беседует о вещах, которые понимал не каждый хранитель. И не было ничего, что подсказало бы Плинию Фиделио: «Стой, посмотри, неужели ты не видишь, что происходит с этим талантливым слушателем?»

В дверь постучали, и Плиний, унесённый потоком своих мыслей, вздрогнул. Кому это он мог понадобиться? Кому не сидится в уютной гостиной предпоследнего дня?

— Как ты думаешь, он жив? — с порога спросила Мариона, прислонясь головой к открытой двери.

Плиний удивлённо посмотрел на слушательницу и кивнул на свободное кресло.

— Я думаю, я бы почувствовал, если нет, — подумав, ответил он.

Мариона устроилась в кресле, сгорбившись и смешно, как гусеница в кокон, завернувшись в длинный синий шарф.

Она могла бы спросить, почему же мудрый хранитель не почувствовал чуть раньше… Впрочем, сейчас это было всё равно.

Они долго сидели в холоде и тающей темноте. А потом Плиний зажёг маленькую настольную лампу.

— Хорошо, что он не здесь, хоть и грустно, — прозвучало в комнате.

Мариона отвернулась, чтобы не было видно пришедших из темноты слёз, которые, как мокрицы, боялись света.

Унимо шёл, боясь остановиться даже на миг: улицы Тар-Кахола позволяли это делать довольно долго, — но в какой-то момент он понял, что если пройдёт ещё хотя бы чуть-чуть, то упадёт, и остановился у незнакомого переулка.

Город просыпался. Весной и летом он вставал легко, как ребёнок, предчувствуя целый бесконечный день игр и открытий. Даже те, кто гулял всю ночь, обязаны были встречать солнце нового дня с улыбкой. В этом весна была безжалостна.

Кружилась голова. Руки дрожали. Ноги тоже не оставались в стороне: всё угрожали подкоситься. Унимо вздохнул и медленно-медленно выдыхал, словно тонущий, решивший продлить свои мучения. Когда в голове немного прояснилось, посмотрел по сторонам и, заприметив в просвете между домами шпиль Университетской башни, направился по нему, как по створному знаку, — потому что в той же стороне, чуть дальше, высился Королевский дворец. И в нём Королевская тюрьма. И Унимо не смог бы точно сказать, зачем ему нужно было идти к этим стенам, к этим равнодушным камням, как будто расстояние имело значение, как будто имело значение — быть ближе. К отцу, который бросил его, действительно, для более важных дел. Может быть, как раз для того, чтобы бороться против короля. Может быть, для чего-то ещё — но это уж точно не имело значения. Унимо чувствовал у себя в груди тот компас, который давно лежал на дне — и никогда не показывал неверное направление.

Уютная площадь перед Университетом, аллеи северной части города, статные дома шейлиров — и вот уже просвет улицы загородили светло-серые камни дворца. Унимо шёл быстро, не в силах замедлиться, чувствуя, что шаги — то немногое, что осталось у него прежним с тех пор, как он покинул Тар-Кахол, одетый в обиду на отца.

Приближаясь ко дворцу, Ум-Тенебри отметил, что довольно много для рабочего утра тар-кахольцев идёт в том же направлении. Улица густела, как взбитая сметана. В прилегающих к небольшой Дворцовой площади переулках собирались уже целые группы — в основном студентов — и стояли, что-то обсуждая. На самой площади у дворцовых ворот Унимо с удивлением обнаружил настоящую толпу, которая притворялась просто прохожими: кто-то сидел на траве аллей, кто-то прогуливался вдоль стен, кто-то пил принесённый с собой кофе и ел пирожки. Но Унимо всё-таки был тар-кахольцем, поэтому его не мог обмануть этот нарочито праздный вид: он прекрасно видел, что все эти люди пришли с какой-то целью. И, скорее всего, не уйдут, пока не добьются своего или пока птичники и королевская стража — показательно тревожные, хмурые, почти оцепившие дворцовую стену, — их не прогонят.

Нимо купил у проходящего мимо торговца стакан кофе и присоединился к представлению: сделал вид, что прогуливается, наслаждаясь изысканным видом королевской резиденции. Люди проходили мимо него, некоторые — бросали понимающие взгляды, и Нимо невольно, подхваченный чувством важного общего дела, отвечал им тем же. Оглядевшись, он нашёл свободное место на скамейке, на которой уже сидели два человека, и осторожно пристроился рядом, хотя обычно предпочитал не тревожить людей своим присутствием так близко, даже если это было единственное место. Но люди на скамейке, которые до этого перешёптывались, неожиданно стали говорить чуть громче — так, чтобы новый сосед тоже слышал.

— Как вы думаете, тар, когда король отпустит его? — спросил один из них — светловолосый золотистоглазый.

Унимо сначала не понял, что обращаются к нему. Потом, смутившись под вежливым выжидающим взглядом, ответил:

— Простите, тар, я только сегодня вернулся из путешествия и не очень ещё в курсе того, что происходит.

Собеседник понимающе улыбнулся и спросил, понизив голос:

— Значит, вы пришли полюбоваться на Королевский дворец? Согласен с вами, что это весьма достойная архитектура, и это сочетание цветов…

— Нет, я прочитал в газете, что в тюрьму попал Астиан Ум-Тенебри, а я… я знаю его… знал… и знаю, что он не мог сделать ничего плохого для Тар-Кахола… — Унимо вовсе не считал, что отвечать честно — всегда лучший вариант (за исключением реальнейшего, разумеется), но он обычно не успевал ничего придумать, да и где-то в глубине души всё равно по детской привычке считал, что любая ложь вредит миру, как выброшенный на улицу мусор (позже он самонадеянно решил, что ещё в детстве предчувствовал существование реальнейшего).

— Не беспокойтесь, мы все здесь именно поэтому, — сосед по скамейке откинулся на крашеную деревянную спинку. — Вообще, наш король, кажется, сошёл с ума. Не все могут вынести бремя власти, но нужно ведь уметь вовремя остановиться.

На этих словах Унимо невольно оглянулся: не подслушивает ли кто из птичников? Но люди на площади, казалось, и не думали скрывать своих настроений, хотя никаких иных действий, кроме нахождения вместе и созерцания, пока не предпринимали.

— А вы что-нибудь знаете о том… что лори Ум-Тенебри до ареста называл себя Защитником? — Нимо решился задать вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он прочитал упоминание об этом в газетной заметке. То, что его отец мог сойти с ума, было даже страшнее того, что его лишили свободы. «Защитник, не дай мне рассудок утратить…» — вспомнились Унимо знаменитые строчки Котрила Лийора.

Собеседник посмотрел куда-то в сторону дворцовых ворот, где послышался шум.

— Не знаю, тар, но, мне кажется, это не так уж важно, — спустя время ответил он. — Впрочем, здесь есть человек, который присутствовал при аресте лори Ум-Тенебри, и я полагаю, что он из Ледяного Замка, — думаю, всё, что касается Защитника, он знает куда лучше нас.

С этими словами тар-кахолец указал на одного из «проходящих мимо» — по виду уроженца Морской стороны, с поразительно строгим и серьёзным лицом, выдававшим служителя Защитника. Унимо поблагодарил и направился к этому свидетелю ареста отца, хотя в обычной ситуации младший Ум-Тенебри попытался бы найти любое оправдание, только бы не обращаться к незнакомому человеку. Но когда перед ним была настоящая цель и понимание, что иначе никак, он преисполнялся решимостью, которая для людей вроде него была сродни отчаянной храбрости иных.

— Простите, тар, — начал Нимо, традиционно-неуклюже обращаясь к стоящему в некотором отдалении от остальных незнакомцу, — мне сказали, что вы присутствовали при аресте Астиана Ум-Тенебри.

На этом уверенность Унимо закончилась, и он мучительно растерялся под внимательным взглядом того, с кем решился заговорить.

На него сверху вниз смотрел молодой человек (всего года на три старше самого Унимо), уставший, бледный, но с той знаменитой печатью всех, кто прошёл школу Ледяного Замка — ежеминутной внутренней сосредоточенности и оправданной серьёзности, которая словно возносила служителей над остальными, не имея в себе, впрочем, ничего мистического.

Наконец, вдоволь изучив незнакомого мальчишку, который вздумал с ним заговорить, служитель чуть улыбнулся (и эта улыбка напоминала тонкую трещину на идеально сделанной глиняной чаше, не нарушающую, а утверждающую общее совершенство линий) и сказал довольно приветливо:

— Да, это так. Меня зовут Тео Гранций, если я могу быть чем-то полезен — я к вашим услугам.

Унимо ещё больше смутился, осознав, что не представился, и понимая, что представиться полным именем невозможно, а придумать что-либо правдоподобное для себя самого он уже не успеет и не сможет под этим ясным и умным взглядом.

— Унимо… меня зовут Унимо. Я… я был бы признателен, если бы вы… я хотел бы знать, как арестовали Астиана Ум-Тенебри и… и правда ли, что он называл себя Защитником.

Тео Гранций деловито оглянулся и, чуть наклонив голову, предложил своему юному собеседнику пройтись вдоль аллеи — туда, где было меньше людей.

— Я мог бы рассказать вам о том, чему был свидетелем — хотя я вовсе не уверен в том, что моё восприятие в полной мере отвечает реальности, — но мне хотелось бы знать причину вашего… интереса. Надеюсь, вы понимаете, — произнёс Тео, когда они отошли уже так, что напоминали действительно случайных прохожих.

Конечно, Ум-Тенебри смутился. И отругал себя за то, что не придумал заранее пристойную и правдоподобную версию. Но этот человек почему-то сразу вызвал у него необъяснимое доверие.

— Я… я не могу вам сказать, но это действительно важно для меня. И… и у меня нет никакого сомнительного умысла… как у вас, конечно — причин доверять мне, — перебил Унимо сам себя, — но я прошу вас мне поверить.

Серьёзный собеседник неожиданно усмехнулся.

— Хорошо, думаю, я вполне могу вам поверить. И давайте уж в этом случае перейдём на «ты».

Унимо благодарно закивал головой, а Тео принялся рассказывать историю своего краткого знакомства с Астианом Ум-Тенебри. Он всё рассказывал, пока они неспешно проходили мимо длинного ряда каштанов и тополей, окружённые ароматом их клейкой весенней жизни.

Когда служитель замолчал, в голове Унимо кружили десятки вопросов, как во времена начала освоения в реальнейшем, но сначала он почему-то спросил то, что относилось меньше всего к нему самому и к судьбе отца:

— Так тебя что, исключили из Школы просветителей?

И тут же понял, как бестактно это звучит.

Но Тео только грустно улыбнулся.

— Да, и правильно сделали. Хотя нигде я не хотел бы оказаться так сильно, как в Ледяном Замке. Это сложно объяснить, но, думаю, у тех, кому там понравилось, уже нет шансов вернуться к другой жизни. Но иногда приходится.

Унимо сочувственно молчал.

— Но ты ведь хотел узнать про Астиана Ум-Тенебри, узнать, действительно ли он… немного не в себе, так? Тут меня уже много раз спрашивали: эти добрые люди уверены, что если человек не в себе и говорит всем, что он Защитник, то его нельзя бросать в тюрьму, а нужно заботиться о нём и лечить. И они, в общем, правы.

Проговорив это, Тео встретил полный страдания взгляд мальчишки и удивлённо присмотрелся к нему.

— Но я думаю…

Унимо замер и едва не звенел, как натянутая струна.

— Но я думаю, что я тоже не в себе, потому что я подумал… подумал, что, возможно, это действительно Защитник, — неловко закончил Тео.

Ум-Тенебри ошеломлённо смотрел на этого странного служителя-изгоя. Так легко было поверить в то, что он сумасшедший, как и отец, и бежать, бежать от него подальше. Но вместо этого Унимо, сам не ожидая от себя такого, прошептал:

— Для меня это не так уж важно. Это мой отец. И я хотел бы освободить его.

Теперь пришла очередь Тео застывать в изумлении. Он долго и вдумчиво кивнул.

Шум площади уже отдалился, и теперь, за пределами невидимого полога аллеи, вокруг паслись мирные звуки дневного города. Не сговариваясь, они оба повернули обратно.

— Есть идеи? — уточнил Тео.

У младшего Ум-Тенебри была только одна идея. И такого рода, что он вряд ли мог бы описать её. Но та невидимая доверительная нить, протянутая между ним и его случайным знакомым, заставила его кивнуть.

Первый раз Унимо рассказывал кому-то про реальнейшее. И с каждым словом в отчаянии понимал, что ничего не может выразить так, как нужно, хотя всегда считал свои способности обращаться со словами вполне сносными.

Тео слушал серьёзно и кивал. До конца аллеи всё становилось возможным.

— Я точно не знаю, какой там принцип… мой учитель предпочитал… наглядную демонстрацию, так что не всегда было понятно. Точнее, чаще всего ничего не понятно, — вздохнул Унимо, — но вроде бы нужно очень сильно, по-настоящему захотеть.

Это прозвучало так глупо, что Унимо, недовольный собой, нахмурился, но ничего лучше он предложить не мог.

Тео тем не менее, казалось, приободрился:

— Ну так давай попробуем. Там, на площади, есть немало людей, которые очень хотят, чтобы невинно брошенный в тюрьму был освобождён. И это одни из лучших людей Тар-Кахола, если это имеет значение. Я тоже очень хочу, потому что… потому что я верю, что это Защитник. И тогда… и тогда получается, что я был прав. И самое сильное желание — твоё. Если исходить из того, что ты рассказал, то даже его одного должно хватить.

Унимо не был в этом уверен. Казалось, что вся неуверенность, которая жила в нём, решила показать свою силу. Несмотря на тёплый весенний — почти летний — день, он стал дрожать, как от холода.

— Давай попробуем, — кивнул Нимо и с ужасом заметил, что его зубы стучат.

Тео, который шёл рядом, остановился, повернулся к своему спутнику и осторожно — так, что это не отпугнуло бы даже самого истового нелюбителя прикосновений, — взял его за плечи. А потом медленно и вдумчиво, как следовало читать Обряд, произнёс:

— Что бы ни случилось, у тебя всё получится. Уже получилось. А теперь давай пойдём и попробуем сделать то, что кроме тебя никто не сможет сделать. То, что ты задумал сделать. То, что ты хочешь.

Унимо благодарно посмотрел на бывшего слушателя Ледяного Замка, простые слова которого как будто начинали жить сами по себе, утверждая Ум-Тенебри в его собственной вере, и подумал, что всё-таки неслучайно служители Защитника пользуются в Шестистороннем уважением даже тех, кто не верит в возможность падения мира в Темноту.

Тем не менее задача оставалась сложной: раньше Унимо никогда не брал кого-то с собой в реальнейшее. В лучшем случае, он отправлялся туда сам, но чаще всего вообще следовал за Форином, что не требовало особых умений, поскольку сил Смотрителя хватало на то, чтобы просто поменять мир вокруг.

— Дай мне руку, — проговорил Унимо, не зная ещё, что собирается делать.

Тео с готовностью протянул ему руку, легко вверяя себя странному едва знакомому мальчишке. Возможно, именно поэтому Нимо почти не заметил, как оказался в реальнейшем, крепко сжимая руку того, кого хотел взять с собой.

И судя по тому, как удивлённо Тео оглядывался, стоя на той же неприметной аллее старого Тар-Кахола, всё удалось.

10.2 Realiora

10.2.1 Advitalitum[60]

Тео показалось, что он под водой и какая-то сила, как давление огромной морской волны, вот-вот собьёт его с ног. Только отыскав взглядом загадочного собеседника, он почувствовал некоторую опору. Хорошо, что, уходя из Школы, Тео пообещал себе принимать всё, что встретится ему на пути — и теперь можно было не тратить время на размышления о существе происходящего. О том, что не написано в книгах библиотеки Ледяного Замка (и главное — почему?). Надо было понять, как жить здесь и как помочь спасти отца этого странного мальчишки.

— Это реальнейшее, — сказал Унимо, всё ещё не отпуская руку Тео. Он слишком ярко помнил, как первый раз оказался здесь, вытолкнутый письмом отца, помнил своё отчаяние и ощущение того, что мир проглотил тебя, как огромный кит — маленькую креветку, — здесь бывает страшно, но вообще здесь прекрасно. Здесь каждый может только то, что может.

Тео кивнул. От тепла руки Унимо он чувствовал рядом нечто огромное и сильное, и не приходилось сомневаться, что этот мальчишка здесь может многое.

Ум-Тенебри попросил своего спутника вспомнить день ареста и то, как несправедливо обошлись тогда с человеком, который всего лишь называл себя Защитником и говорил вслух то, о чём громче колоколов Собора думали горожане.

Бывший слушатель для верности закрыл глаза и легко открыл страницу того дня. Чувствуя, что волна гнева от несправедливости происходящего становится выше него, он испуганно распахнул глаза, как в детстве, когда снились кошмары про тех, кто больше и сильнее — и в реальности прячутся от тебя, чтобы выгадать время и напасть, когда взрослых не будет рядом…

— Неплохо получается! — услышал он одобрительный комментарий Унимо и стряхнул с себя сонную оторопь.

— Здесь легко завязнуть, — пробормотал Тео, благодарно сжимая спасительную руку.

Так они вернулись к площади, где горожане продолжали делать вид, что пришли прогуляться по старому Тар-Кахолу. Но в реальнейшем не оставалось никакого сомнения: их привело сюда то самое чувство, которое не позволяет делать или не делать что-то только потому, что так поступают другие, только потому, что так происходит. Солнечный зайчик, прыгающий по ступенькам древнего храма — то, что существует, пока есть солнце, солнце сознания и этой жажды быть в том мире, который, так или иначе, пусть даже и сквозь сумрачные времена, но следует к свету.

Унимо попробовал припомнить всё, что делал Форин — конечно, смешно было бы надеяться, что он сможет так же. Да и не могло быть в реальнейшем ничего «такого же». Но с чего-то надо было начать. Сильное, сияющее чувство Тео и неравномерное мерцание от людей на площади — это увидел Унимо, когда захотел увидеть, и из этого наверняка можно было что-то приготовить.

Странно, но, живя в столице, Ум-Тенебри никогда не задумывался, почему власть в Шестистороннем устроена так, а не иначе. Друзья отца иногда затевали длинные споры о политике, которые неизменно скатывались (или, вернее было бы сказать — возносились) к обсуждению поэзии или философии. Эти разговоры о правителях, указах и судах были словно беседы о погоде — непринуждённые и описательные, не стоящие внимания больше, чем на несколько полос ежедневных газет. И сейчас Унимо впервые почувствовал, что за этими скучными и неважными вещами стояли люди — те, кто ходил с ним по одним улицам. Что для того, чтобы он мог не отвлекаться на газетные заголовки, все эти люди — и ещё больше тех, которые уже исчезли, — каждый день ступали на мостовые города, в котором они хотели жить.

Унимо знал, что это всё особенности восприятия в реальнейшем — но решил когда-нибудь об этом подумать. Когда спасёт отца. Когда будет много времени. «То есть никогда», — понимающе усмехнулся злой дух реальнейшего.

Но сейчас нужно было добавить к тому сиянию, которое окружало образ несправедливо схваченного птичниками Астиана Ум-Тенебри, что-то от себя. Что-то очень сильное. И Унимо было страшно. Он не мог просто, как в детстве, верить в то, что отец самый-самый (добрый, умный, сильный, храбрый… с этим детски-наивным синкретизмом), и даже просто в то, что отец любит его. У стремления во что бы то ни стало помочь отцу не было прочных оснований. Кроме надежды. Надежды на разговор.

Унимо показалось, что он нащупал то самое — то, на что можно было опереться. Больше всего, искренне и неотменимо, он хотел именно поговорить с отцом — ибо как раз эта безответность, односторонняя незавершённость не давала ему смириться. Выпущенное на волю опасное желание поднялось огромным огненным смерчем…

— Здравствуй, сын, — послышалось за спиной.

Мир накренился, и Тео, руку которого Унимо тут же выпустил, не смог устоять на ногах и упал в траву.

— Тихо, тихо, — прошептал Астиан Ум-Тенебри, оглядываясь, словно и правда был сбежавшим из тюрьмы узником, — пойдёмте туда, — и указал на тихий тенистый переулок — идеальное место для того, чтобы перевести дух.

Не чувствуя ничего, Унимо всё-таки заставил себя захотеть, чтобы с Тео всё было хорошо, и тот, дрожа всем телом, поднялся на ноги.

— Защитник… теперь… теперь я вижу, — Тео не отрываясь смотрел на того же странного человека, которого совсем недавно хотел спасти от птичников. Точнее, не человека. А может, и человека тоже — но как же тогда…

Голова невозможно кружилась. Астиан в свою очередь заботливо протянул руку и придержал Тео, рискующего снова упасть с высоты своего роста.

— Кстати, пока ещё помню: там в соседней камере был кто-то из ваших, кажется. Потому что тюремщики называли его просветителем, да и вид у него такой… просветлённый, — недавний узник усмехнулся.

Думать в реальнейшем было сложнее, и самые простые мысли приходили с опозданием: какое-то время требовалось для проверки их на прочность.

«Это ведь Инанис! Это Инанис», — думал Тео, понимая, что его сил не хватит на просветителя, которому грозила, видимо, смертельная опасность.

— Пожалуйста, освободите его. Я хочу, чтобы вы освободили просветителя Инаниса, — набравшись наглости, выдохнул Тео.

Его пожелание-просьба звучало не очень убедительно, но Астиан, видимо, и сам хотел освободить соседа по заключению, поэтому покладисто кивнул. И через мгновение Тео увидел в центре аллеи Инаниса, занятого тем, чтобы скрыть своё удивление.

Решив не церемониться с объяснениями, Астиан просто перенёс всех четверых в переулок. В тень раскидистого платана. В крупнозернистое время.

— Надеюсь, вы извините нас, — любезно улыбнулся Астиан Ум-Тенебри, — я должен сыну разговор. Мы скоро вернёмся. А потом отправимся освобождать Ледяной Замок. Вы ведь этого хотите, да?

Не дожидаясь ответа, Астиан перевёл стрелки пространства и времени так, что они с сыном оказались когда-то давно на втором этаже особняка Ум-Тенебри. В комнате маленького Унимо. Даже сшитый матерью совёнок смотрел своими глазами-пуговицами так же, как в детстве. Нимо взял в руки игрушку, словно амулет, который может защитить его от восставшего из мёртвых отца, и забрался с ногами на кровать. Старший Ум-Тенебри принялся расхаживать по комнате.

— Ты научился. И весьма неплохо, — констатировал он, остановившись у окна и пристально разглядывая сына. — Я хотел бы сказать, что не сомневался в тебе, что всегда верил, что у тебя получится. Но не могу.

Унимо улыбнулся без улыбки — так, бывало, Трикс отвечал, если Форин вдруг вздумывал его отчитывать. И если Астиан ждал вопросов, то напрасно. Все вопросы, которые у него были к отцу, Унимо уже задал — в основном неодушевлённым предметам — и получил ответы.

— Хочешь, расскажу тебе сказку? — хрипло спросил Астиан, усаживаясь на пол. Слабый свет дня в окне над ним тут же сменился чистым сиянием звёзд.

Нимо только кивнул, как будто и правда был так мал, что не умел ещё говорить. Он любовался бледным, измождённым видом отца, искусной неуклюжестью его движений в обрамлении арестантского халата.

— Когда-то давным-давно, — начал Астиан, — довольно далеко отсюда… а, впрочем, теперь, когда ты видел реальнейшее, то можно сказать, что это не имеет значения…

Жил человек. И страдал оттого, что мир вокруг него — как огромный резиновый мяч: его можно выбросить, или проколоть и смотреть, как он сдувается, или играть с ним. Но и только. Человек не хотел ничего: всё казалось ему мелким и неважным. Мир, возможно, имел смысл и цель, но было ясно, что эта магистраль проходит по жизни человека, как по дому на снос. Люди пытались договориться с миром, и у многих это получалось — магистраль отодвигали в сторону менее удачливых соседей…

Человек не лишён был воображения. И, возможно, таланта (он даже писал стихи, но не показывал их никому, а затем и вовсе удалил без возврата). И того, что называют «силой духа» — но, не приложенная ни к чему вовне, эта сила немилосердно корёжила своего хозяина. И человек мрачнел с каждым днём. И в одну беспросветную ночь ему показалось, что он стал огромным — таким, что каждое движение причиняло боль от удара о невидимые стены мироздания. А потом ему показалось, что он стал маленьким-маленьким, как таракан, и каждый мог брезгливо раздавить его, и быть оправданным. И даже возвеличенным. Человеку снились сны о том, как награждают тех, кто уничтожает таких, как он — никчёмных, чуждых гармонии мира.

В одну такую ночь и случилось то, что можно назвать чудом. Но лучше так не называть. Потому что чудеса должны быть красивыми, а то, то произошло с человеком, выглядело уродливо. Он был один в пустой холодной комнате, извивался, как червяк, надеясь дотянуть до утра, и вдруг понял, что либо он немедленно придумает свой мир, либо эта ночь никогда не закончится. Это болезненное осознание заморозило человека, не давало ему вздохнуть и вернуться в ряд других таких же просто так. Требовало выкуп. Смеялось на разные голоса — и ни один из них не был сочувствующим…

И тогда он скользнул вниз с огромной ледяной горы и, открыв глаза, увидел Мир. Это напоминало сумасшествие: как будто вы сами дарите себе подарок и при этом искренне радуетесь сюрпризу. Как будто вы читаете свою собственную книгу так, словно не знаете, что произойдёт…

Мир был прекрасен. Человек постарался. Он подарил миру все цветы, которые могли только вырасти на каменистой почве его души. О, он даже не думал о том, что создать мир под силу не каждому — он считал, что ему просто очень повезло. И Мир ластился к нему, как щенок. И человек радостно дарил своё тепло, не задумываясь. Словно он не читал в детстве эту сказку про приручение цветка, которая так нравилась взрослым, но заветы которой они всегда нарушали.

Мир казался огромным и неизведанным. И даже то, что, узнавая его, человек понимал: в Мире нет ничего, что не нравилось бы ему самому, сначала не мешало наслаждаться новизной ощущений. Он словно погрузился в тёплый разноцветный поток жизни, в котором невозможно утонуть и невозможно уплыть не туда. Из того материала, который был человеку выдан (или который он смог украсть), ему удалось создать настоящее произведение искусства — и даже тот факт, что никто не сможет этого оценить, не омрачал восторг творца.

Но потом пришла Тьма. Человек почувствовал её дыхание, когда вокруг была цветущая весна и тёплый ветер покачивал прозрачные абажуры колокольчиков и розовые огоньки клевера на первозелёных склонах Горной стороны. Словно где-то далеко одновременно разбились миллионы невидимых хрустальных ваз, и тишина до краёв наполнилась звоном предстоящего.

Человек словно проснулся: он ведь и всегда знал, что так не бывает — не бывает такой красоты и гармонии, не для него, и вообще тоже не бывает, чтобы просто так, без платы. И понял он, что легионы блюстителей миропорядка спешат к новоявленному Миру, чтобы уничтожить его, потому что так было правильно. И тогда человек остался один. Ничто не могло поддержать его, ибо не было в Мире ничего из того же материала, что и пришедшая Тьма. Кроме него.

«Зримая Темнота» он назвал её. Она налетела, как буря, и захватила Мир, залила чернилами прекрасную поэму. Отчаяние, горькое, как полынная трава, обвило человека. И снова было не вздохнуть. Зримая Темнота не позволяла сомкнуть глаза: она желала, чтобы жалкий творец наблюдал гибель своего Мира во всей полноте.

Человек сам не мог в точности описать, что происходило с ним. Брёл ли он в пустыне, или на дне океана, или летел по небу вечной ночи. И была ли та Темнота чёрной, как уголь, или она сияла новым солнцем. Но, кажется, он сунул руку в карман и нашёл там немного песка с побережья Морской стороны. И слова. Сначала одно слово, потом ещё одно, и ещё. Какие слова он говорил, бросал в ненасытную пасть Тьмы — он не помнил, те слова сгорели без остатка. Но потом пришли другие слова — слова пульсирующего, трепещущего под толщей небытия Мира. И человек стал, захлёбываясь, повторять их — каждый дигет новые. Слова о красоте мира, о добре, о радости, о людях, о всех живых существах. Об отчаянии, о страхе, о сомнениях, о страдании.

И Зримая Темнота отступила. Навсегда ли, правда ли она испугалась или только подивилась странному действу — неведомо. Но люди Мира, пережившие отступление Темноты, говорили, что ничего лучше с ними не происходило. И все знали, что сделал для Мира человек, каждый живущий в те времена чувствовал это — и стали называть его Защитником. От почестей и славы, от хороших людей сбежал человек в горы. И постепенно, через поколения, забыли, как выглядел Защитник, но осталась память о нём, и благодарность, и слова на каждый дигет года.

Астиан замолчал. В окно заглядывал месяц, словно хотел отыскать зеркало и полюбоваться на своё отражение. Серебристый свет волшебной короной ложился на едва тронутые сединой волосы Астиана, и лицо его, на котором читалось слишком много, так что целые строчки выходили за его пределы, казалось призрачным ликом лесного короля, что заманивает припозднившихся путников в трясину музыкой и бархатистым голосом.

— Такая вот сказка, — уронил Астиан, и слова покатились, как серебряная монета на ребре — в угол, — дальше ты частично знаешь. Да и ничего интересного. Не подумай только, что я хвастаюсь.

Унимо сидел на кровати прямо, не выпуская из рук совёнка, глаза-пуговицы которого блестели в свете месяца.

— Тебе страшно? — спросил Нимо, потому что реальнейшее вокруг дрожало и кривилось — и он по себе знал, что это означает настоящий страх, такой, когда ты не можешь быть собой и готов задушить любого, кто посоветует тебе не бояться.

— Страшно? — усмехнулся Астиан, и в его глазах Унимо с ужасом увидел отблески Зримой Тьмы. Да, она никуда не делась — сидела здесь, как приручённый волк — одна из опасных иллюзий людей. — Ещё бы не страшно.

Унимо пожалел, что спросил, что не следовал советам Форина не задавать вопросы, на которые знаешь или знать не хочешь (что, впрочем, одно и то же) ответы.

— Этот страх, видишь ли, совершенно особенный, — с каким-то даже восторгом рассказывал Астиан. — Как хищная птица в клетке, что никогда не смирится, а будет упорно кидаться на прочные прутья. А клетка — это ты. Или как пустота под ногами. И ты знаешь, что ни летать, ни ходить по воздуху ты не умеешь — ерунда это всё, сказки. А пустота — вот она, здесь, рядом.

Потом они сидели молча и слушали, как ветер завывает на просторах Зримой Тьмы. Было смертельно холодно, и Унимо остро захотелось пересесть поближе к отцу, но он не двигался, словно прикованный к своей детской кровати.

— Но ничего, недолго осталось, — проговорил Астиан, резко запрокидывая голову и едва не ударяясь затылком о стену. — Я устал. Думаю кое-что проверить. Но ты только не переживай за меня, что бы ни было, ладно? Не знаю точно, что с Миром, но мне в любом случае будет лучше.

Он вглядывался в лицо сына, но месяц уже скрылся за чёрными кружевами облаков, и ничего нельзя было различить, кроме белых наивных пуговиц-глаз игрушки.

— Хорошо? Ну, что ты молчишь? Ну, хочешь, пойдём со мной? Обещаю, что больше не будет ничего страшного. И я тебя не оставлю.

Унимо молчал, благословляя ночные облака. Ведь это было реальнейшее — и можно было ухватиться за слова отца, за то, что должно быть правдой. Унимо чувствовал, что он уже мог бы это сделать. Даже если это слова самого Защитника.

— Нет, — Нимо покачал головой, — я хочу остаться и помочь Форину.

Астиан улыбнулся. Он перебирал в уме слова благодарности — и не мог понять, за что всё-таки Мир так щедр с ним.

— Я люблю тебя.

Кто-то это сказал. Кто-то произнёс эти слова в самом сердце реальнейшего. А потом в особняке Ум-Тенебри, словно в склепе, стало гулко и безвременно. Только маленький мальчик сидел неподвижно и неестественно прямо на кровати. И в огромной глиняной чаше тишины было хорошо слышно, как упала и покатилась по полу пуговица от старой детской игрушки.

Всё вокруг стало зыбким: как будто каждый предмет, каждая травинка и каждый глоток воздуха вдруг стали раздумывать, правильное ли место они заняли в пространстве. А что творилось в голове человека — и не описать.

Тео уже немного освоился в этой качке реальнейшего, а вот Инанис выглядел растерянным. Он даже как будто сожалел о том, что его вытащили из такой понятной и логичной камеры Королевской тюрьмы.

Бывший слушатель с отстранённым вниманием отметил, что при взгляде на просветителя чувствует, прежде всего, злорадство. И тут же по привычке укорил себя.

Инанис, справившись с первым удивлением, остановил взгляд на Тео, как на единственном знакомом образе, в попытке хоть за что-то ухватиться, и спросил, чтобы понять, может ли говорить в этом странном мире:

— Как ты здесь оказался?

— Если я не ошибаюсь, меня изгнали только из Ледяного Замка. А здесь — не Ледяной Замок, — ответил Тео, и его голосом явно говорила обида, набравшая немалую силу в реальнейшем.

Просветитель удивлённо взглянул на бывшего слушателя, но промолчал. Должно быть (так думалось Тео), Инанис решил, что это какая-то хитроумная ловушка, в которую из мести заманил его изгнанник Школы.

Но это ведь было не так.

— На самом деле, я не знаю, где мы, тар просветитель, — меня, как и вас, просто привели сюда, — устало пояснил Тео, прислоняясь к прохладной каменной стене в тени переулка, — но это слишком похоже на тот мир, который встретил меня за порогом Школы. Поэтому я быстро успел привыкнуть, наверное.

Инанис кивнул. Ему было тягостно оставаться один на один с Тео, ведь он так старательно (не сказать, что ему это вполне удалось и, тем более, что это было хоть сколько-нибудь просто) вычёркивал талантливого слушателя и друга из своей жизни. Как будто встретить призрака убитого тобой человека. Нет, просветитель ни на секунду не сомневался в правильности решения Совета, но то, что живой, редкостно умный, искренне и со страстью преданный делу служения Защитнику Тео должен был покинуть Школу, не могло быть правильным. И это противоречие, не разрешаемое ни одним из известных просветителю логических приёмов, врезалось в душу при каждом неловком движении мысли, мучило его бессонными ночами. Но сказать об этом Тео — просто сказать — всегда было где-то за чертой реального, и только во снах просветитель видел не раз себя и Тео, сидящими где-нибудь и беседующими обо всём, как раньше.

Мимо проходил торговец кофе, и Тео, вытащив последние монеты и пожелав, чтобы у них с Инанисом был кофе, как раньше, когда они сидели в кабинете просветителя и частенько не замечали за разговорами, что уже наступило время, когда Ледяной Замок, словно огромный сом, погружался на дно сонной реки. Тогда Инанис сокрушался, что из-за него слушатель нарушает распорядок Школы, и качал головой, но на самом деле был доволен…

— Кофе? — Тео протянул Инанису картонную кружку, и тот взял, по привычке обхватывая её двумя руками, хотя было совсем не холодно.

На мгновение обоим показалось, что они в Ледяном Замке, и высокие стрельчатые окна привычно индевеют, покрывая небо Школы просветителей причудливыми узорами. Кричат ночные птицы, ворчливо бьют осипшие за зиму часы…

Но оба они, несомненно, были в Тар-Кахоле. И это уже нельзя было изменить.

Инанису вдруг захотелось рассказать, что он чувствовал, когда ушёл Тео, что никогда раньше не было такого, чтобы он сомневался хоть в чём-то, связанном с Ледяным Замком — да и теперь не сомневался, но боль и пустота были настоящими и говорили с ним по ночам, спрашивая, почему он хотя бы не попрощался с изгнанником. «Как будто моё прощание помогло бы ему», — оправдывался Инанис и сам себя укорял за слабость.

Просветитель молчал. Кофе расплескался и неаккуратными потёками украшал картонные стенки.

Тео не ждал, что просветитель скажет что-то важное. Теперь он сам мог говорить всё, что угодно. Он почувствовал, что здесь, в этом странном мире, он может сказать то, что станет правдой.

— Я хочу, чтобы вы перестали винить себя. И чтобы Ледяной Замок когда-нибудь отпустил вас, — самоуверенно заявил Тео.

И просветитель совершенно справедливо возмутился:

— Я вовсе не… не слишком ли ты много на себя берёшь, бродячий мудрец? — прошипел Инанис, отставляя кружку с кофе, поднимаясь со скамейки и сердито оглядываясь.

— Не больше, чем презренный изгнанник, — усмехнулся Тео.

Просветитель не успел ничего ответить, поскольку из-за угла переулка вышел Астиан Ум-Тенебри и удивлённо остановился, словно запнулся.

— Что-то вы, я вижу, не готовы к путешествию в Ледяные горы, — недовольно констатировал он. — Нет, мы можем, конечно, попить кофе и порассуждать о сотворении мира, о Зримой Тьме, о других захватывающих сюжетах, — продолжал Астиан с неожиданной язвительностью, делая вид, что собирается расположиться на скамейке, с которой только что поднялся Инанис, — но мне казалось, что вам небезразлична судьба осаждённых в Ледяном Замке.

— Осаждённых?! — Тео и Инанис воскликнули практически одновременно.

Астиан страдальчески вздохнул.

— Мало того, что вы не можете разглядеть Защитника ни в одном человеке, так вы ещё и не можете почувствовать страдание людей, с которыми провели большую часть жизни? Мне кажется, я слышу даже стоны старых камней Замка.

Тео первым выловил из всего этого потока раздражительных слов те, на которые стоило реагировать.

— Лори Ум-Тенебри, прошу вас, если вы знаете, как помочь обитателям Ледяного Замка, то мы готовы сделать всё, что в наших силах… — взмолился Тео и остановился, замерев в чёрных глазах Астиана, в которых словно вращалась спираль из сияющей темноты.

Наконец Ум-Тенебри отвёл взгляд и сокрушённо покачал головой.

— Придётся… а ведь вы, каждый по-своему, даже не верите в то, что я Защитник, -добавил Астиан с какой-то почти детской обидой и, когда Инанис собрался было что-то возразить, неожиданно хлопнул в ладоши и сказал: — Ну что ж, по крайней мере, подумайте о тех и о том, что вам дорого больше всего в Ледяном Замке. Только не пытайтесь лукавить: здесь это опасно. А я, так уж и быть, найду точку, где ещё можно что-то изменить.

Бледная Мариона стояла у высокого окна и смотрела, как Тео, не оборачиваясь, уходит по скользкой дороге за ближайший перевал. Плиний сидел один в своей комнате, в которой так и не успел разобрать вещи после возвращения — теперь уже и не надо было, — и думал о том, почему так произошло, почему именно с Тео. Айл-просветитель Люмар сидел, смотря в одну точку, и никто не мог бы сказать, думает ли он хотя бы о чём-то. И только один человек, пожалуй, доказывал бы всем, что глава Школы всё понимает, и разговаривал бы с ним по вечерам, даже если бы не слышал в ответ ни одного слова…

— Неплохо, — оценил Астиан, жестом показывая, что лучше пригнуться.

Оба они — Инанис и Тео — отлично знали это место — каменную гряду за первым перевалом по дороге от Ледяного Замка. Если чуть приподняться, то дорога до Школы и небольшая долина перед ней отлично просматривались с этой точки. Слушатели пробирались здесь, когда отпрашивались в город и хотели сократить путь.

Несмотря на солнечный день, в горах было, как обычно, холодно. Но Инанис и Тео с удивлением обнаружили, что они одеты в тёплые плащи с капюшонами, что было как нельзя кстати на зябком весеннем ветру.

Повинуясь жесту Астиана, они спрятались за огромным валуном, который с солнечной стороны начинал оттаивать, но всё ещё был покрыт прозрачными ледяными доспехами.

Убедившись, что его спутники не совершают резких движений и готовы слушать, Ум-Тенебри сказал, как мог серьёзно (он уже понял, что со служителями чем проще, тем получается сложнее):

— Там, у первого от Ледяного Замка перевала, сейчас расположился весь гарнизон Норсена. Если выглянуть, то можно увидеть их пушки и укрепления — только, пожалуйста, не нужно этого делать, пока поверьте мне на слово, это не так сложно, — предупредил Астиан попытку Инаниса привстать и убедиться. — У них приказ арестовать Айл-просветителя, на который обитатели Ледяного Замка, разумеется, ответили отказом. И королевские войска дали им три дня для принятия правильного решения, а вот что произойдёт дальше — трудно предсказать. Скорее всего, солдаты попытаются взять Замок штурмом, что, конечно, не составит особого труда. Возможности служителей к военному сопротивлению вы и сами, думаю, неплохо представляете.

На лице Инаниса читался ужас. Он с безжалостной ясностью представлял, что сейчас происходит там, в Ледяном Замке, и винил себя за то, что бросил свой дом в такой момент, совершенно забывая, что совсем недавно он был в Королевской тюрьме и ожидал вполне вероятной казни за исполнение поручения Айл-просветителя. Тео всё время внимательно всматривался в лицо Астиана, как будто хотел понять, может ли этот человек быть Защитником.

— У вас остался кофе? — неожиданно спросил Астиан.

И Тео, который всё ещё сжимал в руке остывшую уже, но наполовину полную кружку из Тар-Кахола, машинально протянул её Ум-Тенебри.

— Спасибо, — кивнул тот, принимая дар и усаживаясь прямо на снег, — вы ведь все тоже любите кофе, да? — с усмешкой уточнил Астиан, снова будто разговаривая сам с собой. — Ну конечно, как же иначе. Кофе я любил, пожалуй, больше всего — с тех пор, как впервые почувствовал эту волшебную горечь взрослой жизни. Так что и вам деваться некуда, да…

Инанис недовольно сощурился.

— Послушайте, лори Ум-Тенебри, мы ведь здесь, чтобы помочь тем, кто в Ледяном Замке…

Просветитель осёкся под ободряющим взглядом Астиана.

— Продолжайте, продолжайте, тар просветитель, — отпивая кофе, теперь уже откровенно издевательски произнёс Ум-Тенебри.

— И нам нужно что-то скорее предпринять… — сбивчиво закончил просветитель.

Астиан шутливо зааплодировал:

— Точно, как всегда! И ваши идеи в связи с этим, тар просветитель? Как нам одолеть целый гарнизон вооружённых солдат?

Инанис вышел из себя — но только потому (как он объяснял себе потом), что не мог думать ни о чём, кроме положения Айл-просветителя в осаждённом Замке.

— Если вы Защитник, как утверждаете, то вам не должно составить труда справиться с кем угодно!

Тео испуганно взглянул на Инаниса. Первый раз он видел, чтобы хладнокровный просветитель так явно выходил из себя (пожалуй, хуже, чем тогда, на памятном уроке логики у слушателей третьей ступени). И даже если этот странный человек самозванно мнил себя Защитником, не стоило с ним так говорить.

Астиан неловко поднялся.

— Вот как… ну хорошо. Раз вы так хотите. Сейчас я что-нибудь придумаю. Сейчас… — бормотал он.

Тео почему-то захотелось успокоить его, сказать, что всё хорошо. Но он тоже не знал, как и зачем они оказались здесь, под носом у целого гарнизона, не имея шансов спасти Ледяной Замок.

— А почему мы не… не спасли всех остальных из Королевской тюрьмы? И куда… куда делся тот мальчик, Унимо? — спросил Тео, нарушая затянувшуюся тишину потрескивающего снега и отдалённого гомона солдат, отчасти пытаясь отвлечь изрядно ушедшего в себя Астиана, отчасти действительно желая знать ответы на занимавшие его вопросы.

— Унимо? Он остался там, ему нужно было остаться, — вздрогнув, ответил Астиан. — А тюрьма. Ну, Форин бы не сказал нам спасибо, если бы мы сделали за горожан их работу, — загадочно отозвался он. И вдруг объявил: — Всё, я придумал!

Инанис, напряжённо изучающий позиции солдат, резко обернулся.

А Тео почувствовал, что приближается катастрофа.

— Да, я придумал, — радостно повторил Астиан. — Точнее, вспомнил, как это делается. Сейчас я пойду к ним, к солдатам, и они разбегутся пред моим ликом.

— Перестаньте, пожалуйста, — взмолился Тео. Он не на шутку испугался, что этот сумасшедший может и вправду выкинуть что-нибудь такое.

— Вы просто не верите в меня, — изменившимся голосом сказал Астиан. — Это не хорошо и не плохо, это ваше право. Вы, тар бывший слушатель, хотя бы верите себе, что уже неплохо. Уже половина дела.

Ум-Тенебри тщательно застегнул плащ, откинул капюшон и стал выбираться из снежного укрытия. И тогда отмер, как в детской игре «Окло-Ко — стоп!», Инанис.

— Стойте, что вы задумали! Не надо, прошу вас!

Астиан остановился, насмешливо оглядывая слушателей.

— Очень мило с вашей стороны, тар просветитель, проявлять такую заботу. О человеке, который посягнул на ваше святое. Почти подвиг. Рад, что вы не безнадёжны. А теперь послушайте меня оба, — слова Защитника падали редко и звонко, словно ранне-весенняя капель на черепичную крышу, — вы можете попытаться мне помочь, если хотите. Просто подумайте над тем, что я сказал. А вообще, не берите на себя слишком много. Прощайте.

С этими словами Астиан шагнул из-за камня и направился по дороге в сторону ворот Ледяного Замка. Тео и Инанис оба почувствовали, что не могут пошевелиться — могут только смотреть, как человек, или кто бы он ни был, идёт один, без оружия, под прицелами ружей десятков солдат…

Астиан Ум-Тенебри шёл, слегка прихрамывая, но вполне уверенно. Как будто не видел орудий и блестящих на солнце штыков, как будто не слышал трижды прозвучавшего предупреждения уставной совести: «Стой! Стрелять буду!»

Солдаты замерли, увидев фигуру странного человека, который неумолимо, как часовая стрелка, двигался по направлению к Ледяному Замку. До них уже дошли слухи, что где-то объявился некто, называвший себя Защитником. И многие говорили, что если это действительно Защитник, то он должен прийти спасать своих верных служителей. И вот этот невозможный человек, который идёт так спокойно, когда ему угрожают смертью… даже после третьего предупреждения и выстрелов в воздух никто из солдат не решался стрелять в нарушителя. Неисполнение приказа, конечно, страшило, но это было ничто в сравнении с предательством того, кто вытащил мир из небытия. Даже если была всего лишь сотая доля вероятности того, что это правда он…

Солдаты готовы были сбежать, бросая оружие — Инанис и Тео ясно видели это, и их души наполнял священный трепет. И каждый укорял себя за сомнения, породившие это жестокое чудо.

И тут кто-то из владеющих оружием выстрелил не в воздух. Выстрелил прицельно в сердце — в левую часть груди, становясь убийцей по кахольскому праву, даже если затея не удалась. Даже если счастливая случайность позволила бы пуле пролететь мимо. Но нет: на белой дороге, совсем близко, они ясно видели, как пуля попала в грудь путника, и на его плаще расцвёл, стремительно раскрывая лепестки, алый мак…

Человек стоял, не шелохнувшись, и улыбался — и вот тогда солдаты и офицеры гарнизона с криками побежали прочь. Самые впечатлительные потом рассказывали, что Защитник будто бы увеличился и стал затмевать горы, продолжая так же улыбаться и ласково смотреть на своих убийц…

В спешке беспорядочного отступления никто не заметил, как из-за ближайшей каменной гряды выскочили двое и побежали к раненому. Как, впрочем, и того, что Защитник, как самый обычный человек, резко побледнел и осел на снег, неаккуратно разбрасывая в кашле сверкающие на солнце рубиновые капли.

Эту картину в изумлении наблюдали и осаждённые обитатели Замка, они распахнули ворота и помогли Инанису и Тео осторожно внести истекающего кровью Астиана…

Потом доктор Квид, нервно покусывая губы, качал головой и недоумевал, как можно было вообще стоять с такой раной. Как можно было дотянуть до Замка с такой потерей крови.

— Он хочет видеть вас, — буркнул Квид бледным Инанису и Тео, ожидавшим приговора у двери комнаты лекаря, — и не приводите мне больше мёртвых богов! Не смейте! — зло воскликнул он, ударяя кулаком о стену и не заботясь о том, что его могут услышать.

Астиан не прекращал улыбаться. И если бы не радостный блеск глаз, то можно было бы подумать, что лицо его свела предсмертная судорога.

— Тео… теперь ты… будешь Защитником, — усмехнулся Астиан и тут же побледнел ещё больше, поскольку его рана не позволяла вытворять такое безнаказанно, — ты справишься… я в тебя… верю… извини, что я так… перешёл на ты… с богами обычно говорят на ты…

Ум-Тенебри остановился. Словно сверял нужные слова с тем небольшим запасом, который у него остался.

— Это не сложно… совсем не сложно, — проговорил Астиан, заметив темнеющим взглядом, как испуганно дёрнулся Тео. — Ты будешь отличным Защитником… научишься всему постепенно… Зримая Тьма пока спит…

— А вы… — продолжал Ум-Тенебри, слыша уже только гул своей крови в ушах, махнув в сторону замершего Инаниса, — просветитель… помогайте ему… если вы все в него поверите, то будет лучше… я слышал всё… всё, что вы говорили для меня… я всё слышал… и ваши слова были… моей… жизнью…

Глаза Астиана закрылись, а улыбка стала ещё более умиротворённой.

Тео плакал и не мог остановиться. Потому что теперь за границей комнаты с мёртвым Защитником его ждала только пустота. И где-то там, чуть дальше — Зримая Темнота. Он чувствовал её размеренное сонное дыхание.

Речь так и не вернулась к Айл-просветителю Люмару. Но однажды, после очередного вечера, который Инанис неизменно проводил в комнате главы Школы за чтением вслух его любимых книг, просветитель Сервил постучался в комнату бывшего слушателя Тео и с болезненной улыбкой протянул ему листок бумаги. На нём нетвёрдым старческим почерком было накарябано: «Он всё-таки привёл Его к нам».

10.2.2 Sic semper tyrannis[61]

Унимо снова стоял перед этой дверью, и ему казалось, что прошло по меньшей мере несколько лет с тех пор, как он впервые появился здесь. «Булочная Хирунди» — написано было нарочито неброско, потому что те, кто хоть раз побывал у Тэлли, не нуждались в дополнительных призывах. Дверь из старого дуба с кружевными узорами столетий, деликатно тронутые ржавчиной петли… Нимо разглядывал дверь, потому что его спутник, который стоял впереди, медлил, что казалось невероятным.

Форин — а это был именно он — словно не решался поднять руку и постучать. Унимо даже приготовил насмешливый комментарий, но удержался из благоговения, как будто скромная булочная Тэлли была святыней.

Трикс, дрожащий то ли от страха, то ли от волнения, держался поодаль от Смотрителя и его ученика, как прибившийся бродячий пёс, который не знает, приютят ли его те, за кем он увязался, или захлопнут дверь прямо перед носом.

Они снова были вместе, как на Маяке, и Унимо невольно почувствовал, что оказался дома. Нет, это ощущение вовсе не было приятным, уютным или чем-то вроде — скорее, даже в этот весенний вечер, становилось ощутимо холоднее, как будто от морских брызг, которым здесь, конечно, неоткуда было взяться. Но дом — это не всегда там, где тебе хорошо.

Собственно, из отцовского дома Форин и вывел его через какой-то невыносимо длинный лабиринт — так они снова оказались вместе.

Тогда Унимо сидел в тишине особняка Ум-Тенебри и слушал часы, бьющие оглушительно. Все предметы вдруг стали больше, и каждый норовил утащить Унимо с собой, прошептать какое-то воспоминание, отвести в прошлое, закружить, как ребёнка на карусели. Нимо сидел безголосый и почти бездыханный — сам почти обратился в вещь. И это состояние, это повторное обретение немоты, было притягательно тем, что всё уже существовало вокруг. Что всего было слишком много.

Когда стихли даже часы, Унимо где-то далеко на краю слуха уловил звук капель. Как будто дождь и протекла крыша. Капли стекали по стенам, медленно заполняя пространство своим победным «кап… кап-кап…».

Вот тогда явился он — его шаги по деревянной лестнице на второй этаж были слышны, как раскаты грома, так что Унимо раздражённо поморщился. А потом он ещё, проходя в комнату, задел мамину любимую вазу из лазурной майолики — и она разлетелась по полу сотней морских камешков.

— Ты что, собрался здесь остаться? — не замечая своей неловкости, недовольно спросил Форин, оказавшись перед неподвижно сидящем на кровати Ум-Тенебри.

Унимо непонимающе взглянул на своего учителя, а потом сказал:

— Вы разбили мамину любимую вазу. Я вам этого никогда не прощу.

«Отлично», — пробормотал Смотритель и, заметив, что все окна в комнате завешены, создавая этот питательный для воображения полумрак, он принялся отодвигать тяжёлые шторы, но из первого же оконного прямоугольника на него глянула Зримая Тьма, и Форин поспешил вернуть занавеску на место.

Отдышавшись, он подошёл к Унимо и, наклонившись, чтобы оказаться на уровне серых в чёрную крапинку глаз, сказал:

— Что бы ты там ни думал, я вытащу тебя из этой могилы. А дальше уже разбирайся сам.

И капризное детское «нет!» Нимо потонуло в мягких земляных стенах лабиринта, куда они оба провалились…

Конечно, теперь Унимо был благодарен Форину за спасение. Он зажмуривал глаза и качал головой, когда представлял, что не смог бы выбраться. Но отец верил в него, иначе не стал бы оставлять один на один с особняком. Отец не стал бы…

От раздумий Ум-Тенебри отвлёк звук стука в дверь — в ту самую, дубовую, с надписью «Булочная Хирунди». И Унимо почувствовал звонкую и чистую радость от осознания того, что вот сейчас, через мгновение или два, он увидит Тэлли.

Хозяйка дома не стала спрашивать «кто?» или смотреть в небольшое окошко, которое специально для таких целей располагалось слева от двери, — наверное, она знала, кого увидит. То есть наверняка, ведь это было реальнейшее.

Но всё равно она выглядела удивлённой и такой, намного младше, что ли. Унимо сначала даже не узнал свою подругу. Впрочем, она, кажется, даже не заметила, что за порогом есть кто-то ещё. Долгую-долгую секунду они смотрели друг на друга. Унимо не видел лица Форина, только его отражение, как в зеркале, в лице Тэлифо.

— Я зашёл… извиниться. Да, — это, несомненно, был голос Форина, но трудно было поверить, что и слова принадлежали ему.

— Ничего… видишь, я тоже… — пробормотала Тэлли, отступая вглубь комнаты. А затем, словно вспомнив, что она здесь хозяйка, произнесла уже с улыбкой: — Добро пожаловать, — и тут впервые заметила за спиной Смотрителя Унимо.

Это стало одним из тех впечатлений, которые человек хранит, как сокровища, где-то во внутреннем кармане своей жизни, забывая о них и нащупывая в самый необходимый момент. То, какой искренней радостью зажглись глаза Тэлли, когда она увидела своего младшего друга, неуверенно переминающегося с ноги на ногу.

— И привести к тебе твоего протеже — видишь, он в целости и сохранности, — усмехнулся Форин, уже совершенно прежний, отступая чуть в сторону, — и даже кое-чему научился.

Тэлли крепко обняла застывшего Унимо, и он прошептал едва слышно: «Я скучал по тебе», что было, разумеется, правдой.

— Привет, Трикс! — кивнула Тэлли всё ещё дрожащему немому. — Заходите, прошу вас.

— Мне нужно ещё успеть найти остальных, поэтому я… — деловито проговорил Форин, переступая порог.

Тэлли улыбнулась:

— В таком случае тебе повезло: они все здесь. Почти… — и действительно, на креслах и за столиками в закрытой булочной сидели все они: Мастер Любви, Мастер Музыки, Мастер Скорби, Мастер Поэзии, Мастер Преданности.

Долора постучала в дверь булочной сразу после того, как Кора и Сорел принесли Верлина. По нервно скомканной тишине, которая повисла на мгновение, Форин понял, что Мастера Слов больше нет. Но нельзя было отвлекаться.

Под прессом взглядов шести Мастеров Форин усмехнулся:

— Ну что же, рад вас всех видеть. Но сейчас у меня совсем нет времени, надо идти. В Королевстве, как вы знаете, опять что-то сломалось, — Смотритель всё-таки не стал разглядывать присутствующих, а задумчиво уставился в окно.

— Он тоже здесь, — не удержавшись, сообщил кто-то, и Форин обернулся и посмотрел в упор на того, кто решил, что Смотритель этого не знает. Такого взгляда, будь он чуть продолжительнее, достаточно было, чтобы надолго лишить человека желания что-либо говорить, но Форин быстро сменил гнев на милость.

— Да, разумеется, поэтому мне нужно поторопиться. А вас я прошу присмотреть за городом и горожанами. Всякое может случиться.

Мастера разрозненно закивали. Атмосфера реальнейшего Форина постепенно расползалась, как иней в помещении, в котором зимой погасла печь, и все были не против, чтобы Смотритель ушёл

Форин ещё немного потоптался у входа, как всегда, сочетая в своём поведении безграничную самоуверенность и неловкость. И, словно вспомнив что-то, сказал, резко вскидывая взгляд на забившегося в угол немого:

— Трикс побудет с вами, хорошо? Пока я не вернусь.

Трикс отчаянно замотал головой, словно забыв все свои замысловатые знаки. Но Смотритель, казалось, не замечал этого, уже обратив свой взгляд на Унимо.

— Пойдём со мной, если хочешь, — и, перехватив благодарный взгляд своего ученика, добавил: — А то ещё натворишь глупостей, если встретишься с Флейтистом один.

Не прощаясь, Смотритель шагнул к выходу, но тут Трикс бросился к нему, схватил за рукав, а затем, словно испугавшись собственной наглости, сложил руки в своей самой истовой мольбе, которая, казалось, могла бы разжалобить камень. Но не Форина — тот брезгливо отдёрнул руку и отвернулся, а когда немой повторил свою попытку, цепко ухватил его за плечо и, смотря несчастному прямо в глаза, произнёс:

— Я хочу, чтобы ты остался здесь, чтобы не выходил за порог и никому не мешал.

Конечно, бедняга Трикс не мог ответить ничего, только кивнул несколько раз, чтобы его хозяин скорее отвёл взгляд. А потом вжался в стену и застыл, словно лишённый не только слов, но и движений. Унимо уже видел Трикса в похожем состоянии: на Маяке Форин несколько раз всерьёз злился на своё зеркало и лишал его возможности любых проявлений в реальности. Как правило, это длилось недолго, чему немало способствовал и сам Унимо, осторожно напоминавший, что это на самом деле означало — злиться на Трикса. Форин тогда устало соглашался и, чтобы искупить свою вину, звал немого пить чай и старательно выслушивал его замысловатые жесты.

На этот раз всё было хуже — и Унимо, шагая рядом с Форином по улице Горной Стороны, не мог удержаться на непотопляемых доводах о том, кто такой Трикс, а погружался в холодные воды непрошенной жалости. Но Смотрителю, вероятно, было не лучше — не часто он так сильно нервничал. На памяти Унимо — никогда. Да и по испуганным лицам Мастеров можно было понять, что Смотрителя ждало серьёзное испытание, в исходе которого никто из них не был уверен.

— Зачем я вам? — решился спросить Унимо.

— Я уже сказал, — бросил Форин, не сбавляя ход.

— Но я хочу помочь! — воскликнул Нимо, стараясь перекричать внезапно поднявшийся ветер.

На улицах Тар-Кахола, несмотря на ранний вечер, было мало прохожих, многие ставни были закрыты, словно горожане чувствовали сгущение реальнейшего (хотя Форин говорил, что это невозможно).

— Если бы мне нужна была помощь, я обратился бы к Мастеру Помощи, — раздражённо отозвался Смотритель, и Унимо решил больше не бросать слова на этот занимавшийся ураган.

Когда они миновали площадь Рыцарей Защитника и шли по аллеям района шейлирских особняков, стало ясно, что они направляются Королевский дворец. Унимо шёл, как будто в каком-то заколдованном круге, и вспоминал, как в детстве высокое серебристо-серое здание с голубыми эмалевыми башенками, устремлёнными в небо, всегда казалось ему немного сказочным. Но потом он вырос и понял, что ничто не может быть так далеко от волшебства, как власть короля.

Унимо с удивлением увидел, что толпа на площади перед дворцом, где он ещё недавно в отчаянии думал о спасении отца, не поредела, а пополнилась новыми «прохожими». В воздухе реальнейшего отчётливо слышалась мелодия непреклонного наступления, основанная на чувстве необходимости и невозможности поступить иначе — но внешне горожане всё ещё сохраняли облик просвещённых подданных, предоставляя Оланзо возможность сохранить свою власть. Хотя, пробираясь вслед за Форином между людскими скалами, Унимо успел услышать в разных вариациях призыв судить начальника Королевских Птицеловов.

Смотритель (а с ним и Унимо) без труда подошёл ко входу во дворец, и стражники, встревоженные и усиленные в два или три раза по сравнению с обычным караулом, не посмели его останавливать.

Королевский дворец казался живым и враждебным — Нимо слышал, как стены кричат о том, что не прочь завалить всех, кто находится внутри, упасть на головы, острыми каменными краями резать плоть жалких людей, что как паразиты снуют по вековым переходам и лестницам… Ум-Тенебри постарался не слушать и сосредоточиться только на том, как бы не отставать от Форина.

— Пришли, — объявил Смотритель, остановившись перед дверью, которую охранял очередной караул.

Конечно, птичники не смогли даже заподозрить неладное, пропуская Форина и его спутника в самое сердце дворца — королевские покои.

В небольшой комнате было темно, хотя горел камин — порождая скорее тени, чем свет. Сначала Унимо подумал, что никого нет — и лишь потом увидел короля, стоящего у окна и осторожно, чтобы снаружи никто не увидел его, выглядывающего на улицу, как оставленный взрослыми один дома пугливый ребёнок.

Оланзо обернулся на звук шагов и, надо признать, совсем не удивился.

— Не страшно и не тревожно:

я зла натворил довольно,

и жало запрятал в ножны

кинжал, напитавшись кровью, — вполне сносно продекламировал он партию убийцы из «Безголового короля». — Что, пришли мстить?

Унимо тут же стало не по себе и захотелось уйти.

Но Форин, конечно, не растерялся:

— Для начала поговорить, Мэйлори.

Король с ядовитой любезностью указал гостям на кресла, а сам устроился на подоконнике, скрестив руки на груди.

Нимо с трудом заставил себя, вслед за Смотрителем, опуститься в предложенное кресло.

— Я понимаю, что мы договаривались не с вами, а с вашим отцом, — начал Форин, — и то, что вы оказались в таком положении, прежде всего, трагическая случайность. Поэтому я предлагаю вам просто уйти из дворца и заняться чем угодно, кроме управления Королевством.

— О, какая щедрость! А как же толпа, жаждущая крови, как же справедливое возмездие? — усмехнулся Оланзо.

Форин, сцепив руки перед собой и постепенно всё больше успокаиваясь, заметил:

— Вы не в том положении, чтобы этим шутить, Мэйлори. Это дозволено было бы только потерявшему разум королю.

— Угрожаете? — усмехнулся Оланзо.

Смотритель довольно улыбнулся: всегда приятно, когда не нужно тратить лишние слова на объяснения.

— Чего вы хотите? Чтобы я ушёл, это всё?

— Нет, нужно ещё немного подправить перспективу, а то горизонт завален. Вы должны казнить того, кто виновен в казни советника Голари.

Оланзо понимающе хмыкнул. Кровь за кровь — этот принцип был ему понятен ещё со времён изучения «Книги правителя стороны Штормов».

Унимо удивлённо взглянул на учителя: неужели, действительно, даже в реальнейшем не обойтись без таких человеческих вещей.

— Сожалею, тар неизвестный мститель, но это не в моей власти: видите ли, недавно Совет лишил меня права принимать решения о частных случаях.

— Решение Совета вступает в силу спустя пять дней, то есть завтра, — парировал Форин, и Унимо удивился Смотрителю: откуда тот только знал это, раз никогда не читал газет и вообще чего-либо, связанного с государственным устройством.

— Кроме того, возможно, вам никогда это не приходило в голову, Мэйлори, — поскольку невыносимо самому лишить себя единственного друга в мире враждебных и жадных до власти существ, в коих вы предпочитаете обращать всех вокруг, — но Малум — самый логичный претендент на престол после вашей смерти или отречения. Особенно когда ваш сын лишён всякого доверия и явно не может быть королём. Разве вас не удивляло, почему тар Малум, держащий в руках все нити настроений горожан, не предупредил вас об угрозе? Почему он подтолкнул вас на такой сомнительный шаг, как убийство пусть и не очень любимого народом, но явно невиновного Первого советника?

Оланзо побледнел, и Унимо удивился, как можно быть таким внушаемым — ведь это просто слова, даже не особенно логичные. И только потом одёрнул себя, вспомнив, что это слова в реальнейшем. Значит, главный птичник действительно плёл интриги против короля? Впрочем, это было не так уж важно.

— Я так и знал, — кивнул Оланзо, сокрушённо качая головой, — я так и знал! Малум, которому я так доверял, который был единственным человеком в этом проклятом месте, Малум, которому я доверял свои сомнения — он предал меня! Негодяй! Я его уничтожу, — король в волнении подошёл к письменному столу, взял стеклянную чернильницу и стал нервно сжимать её в руках, но Форин, мгновенно оказавшись рядом, мягко остановил его и подложил лист бумаги:

— Вот, лучше напишите приказ об отстранении от должности и суде, — сказал Смотритель.

И Оланзо стал тщательно выписывать буквы распоряжения, что-то шепча при этом, как будто не в себе, так что Унимо стало тоскливо и жутко и в очередной раз захотелось оказаться как можно дальше отсюда.

Убедившись, что король сам вполне справляется с задачей — более того, принялся за дело с воодушевлением, — Форин вернулся в кресло и равнодушно наблюдал за своей марионеткой, к ещё большей тоске Унимо.

Словно почувствовав неладное, явился и сам главный птичник. Бледный, похожий на призрака стражник королевских покоев, потеряв всю свою охранную сущность и оставшись просто шелухой, объявил: «Тар начальник Королевских Птицеловов испрашивает дозволения говорить с Сэйлори».

— Что? — вздрогнул Оланзо, а затем его лицо, как нагретый воск, расплылось в неприятной улыбке. — Конечно, пусть войдёт! Я и сам не прочь поговорить с таром Малумом.

Главный птичник лишь слегка приподнял брови, заметив в приёмной короля незнакомцев. Но его чутьё охотника, которое довольно легко оборачивается чутьём жертвы, кричало о том, что его загнали в нору, каким бы невероятным это ни казалось.

— Дорогой мой преданный Малум, как хорошо, что вы зашли, — ядовито произнёс король. И этот неприятный переход на «вы» уже прозвучал для Малума приговором. — У меня есть кое-что для вас.

С этими словами он шагнул к птичнику и протянул ему свеженаписанный приказ.

Малум пробежался глазами по тексту и изумлённо взглянул на короля.

— Мэйлори, это, должно быть, ошибка…

— Никакой ошибки нет! — закричал Оланзо, которому надоело сдерживаться. Он смотрел в упор на своего недавнего друга, теперь наблюдая только жалкие ужимки пойманного предателя. — Кроме того, что я доверял тебе! А ты… ты оказался предателем. Самым главным из них!

В глазах Малума мелькнуло понимание — по крайней мере, он отвернулся от напоминающего рассерженного ребёнка короля и взглянул на Форина.

— Как вам угодно, Мэйлори. Но если позволите последний совет, то сейчас не лучшее время для таких резких решений. Вам нужна защита. Вы ведь и сами наблюдали всё это из окна, пока эти почтенные тарни не отвлекли вас.

Король замер — в его глазах мелькнула какая-то мысль, которая отчаянно пыталась спастись с тех пор, как Форин в первый раз взглянул на него.

Медлить было нельзя.

— Я хочу, чтобы вы, тар Малум, исполнили приказ своего короля, — сказал Форин.

Главный птичник не смог ничего возразить, хотя, в отличие от Оланзо, сохранил осмысленный взгляд, в котором плескалось целое море разочарования от такого глупого проигрыша. «Ещё один игрок», — подумал Форин, когда Малум, откланявшись королю, стремительно удалился.

А потом он услышал то, что не рассчитал — полный ужаса, словно застывший на гребне волны, единодушный вскрик толпы: главный птичник забрался на самую высокую башню дворца и прыгнул вниз — туда, где блестели в закатном солнце черепичные крыши дворцовых пристроек…

— Если вы хотели, чтобы я отговорил его, то вы опоздали, — в дверях королевской приёмной, в которую теперь, кажется, можно было входить без доклада, появился Айл-врачеватель Грави, вечная невозмутимость которого, учитывая обстоятельства, была особенно эффектна.

— Вы меня вызывали, Мэйлори, — пояснил он застывшему королю, — хотя хочу вам заметить, что не имею чести состоять придворным врачом, поэтому прошу не рассчитывать на то, что я всегда буду являться по первому вашему зову.

Форин улыбнулся: Грави, кажется, совсем не изменился. И явился очень кстати.

— Я не вызывал… — испуганно пробормотал король, зачем-то отступая к окну. Конечно, недавнее происшествие с сыном успело изгладиться из его памяти, и явление главного врачевателя душевных болезней в Тар-Кахоле мгновенно сложилось для него в зловещий знак.

Смотритель встал и поклонился своему старому другу.

— Как бы там ни было, Мастер Излечения, ты поразительно вовремя. Нашему королю требуется твоя помощь.

Грави переводил взгляд с короля на Форина, затем скользнул взглядом по креслу, в котором ни жив ни мёртв сидел, вцепившись в деревянные подлокотники, Унимо, и снова обратил свой взгляд на его учителя.

— И я рад тебя видеть, Мастер Смотритель. Но, кажется, Сэйлори имеет другое мнение насчёт необходимости лечения, — Грави смотрел исключительно в напоминающие иней глаза Форина, и обоим было ясно без слов, что происходит.

— Ты хочешь, чтобы я сказал это по-другому? — негромко спросил Форин.

Он не хотел угрожать старому другу, но, зная их общее упрямство, сложно было предпринять что-то более подходящее для разговора на равных. Смотритель отлично знал, что Грави не берёт в Дом Радости никого, кто не приходит сам. И в этом он разочаровал уже не одну сотню родственников, многие из которых, впрочем, действовали исключительно из «лучших побуждений». Несмотря на любые увещевания, врачеватель был непоколебим.

— Если ты хочешь использовать мой дар как оружие, я не смогу тебе возразить, потому что оружие не говорит. Но оружие никогда больше не станет чем-то другим.

Тишина в приёмной короля плыла по реке мирного потрескивания дров в камине, своим уютом и спокойствием заострявшей то, что происходило в реальнейшем.

— Ладно, — вздохнул Форин, — ты ведь видишь, что я действительно свёл его с ума?

— Ты думаешь, что разбираешься в этом? — усмехнулся Грави.

И Смотрителю пришлось прочитать всё несказанное остальное — и скривиться от боли понимания. Конечно, это было самоуверенно — говорить при Мастере Излечения о том, что кто-то сошёл с ума. Становиться на эту топкую дорожку, на которой никто не может выжить: либо ты погибаешь, либо перерождаешься в чудовище, которое питается чужим страхом, чужой беспомощностью, чужой зависимостью. Самым страшным чудовищем, которое только может быть — чудовищем, которое точно знает. Пожалуй, никто, кроме Грави, даже сам Форин, не смог бы справиться с этим. Айл-врачеватель боролся за себя каждый день, и все его правила были не прихотью, а средствами оставаться тем, кем он был — Мастером Излечения. И здесь даже сам Смотритель не мог ему указывать.

— Пожалуйста, Грави… — пробормотал Форин с таким отчаянием, что Унимо показалось, будто всё уже потеряно и проиграно.

Даже компас реальнейшего, пожалуй, не смог бы тогда показать, что должно произойти, куда должна качнуться ладья реальности в этом штормовом море — вправо или влево, или пойти ко дну…

Но тут король, сжавшийся в кресле, вдруг долго и серьёзно посмотрел на Грави и сказал:

— Вспомнил… я ведь хотел его, моего мальчика, отправить к вам. Это безумие, безумие, — он сокрушённо покачал головой, — заберите меня с собой в Дом Радости, прошу вас, Айл-врачеватель!

Грави покачал головой, дивясь такой поразительной удачливости Форина, но кивнул и протянул руку своему новому пациенту, чтобы тот смог подняться и начать своё излечение.

Когда они — врач и пациент — проходили мимо Смотрителя, Грави обернулся к другу и прошептал:

— Надеюсь, ты ещё зайдёшь ко мне. И не с очередным пациентом. Береги себя.

Форин кивнул. Грави не раскидывался такими предупреждениями, и оба они знали, что у Смотрителя осталось очень мало сил.

Когда Грави увёл короля, а стража, видимо, не выдержав зрелища сопровождаемого врачевателем правителя, разбежалась, Форин тоже собрался было уходить, но тут в проходе появился Флейтист, оглашая глухую тишину опустевшего дворца редкими аплодисментами.

— Не так быстро, дорогой Смотритель, — усмехнулся слепой. И пояснил: — Исполнители главной роли никогда не покидают сцену так быстро. Они должны дать публике вдоволь насладиться своим глупым самодовольным видом.

Унимо замер, как муравей в патоке: он не мог пошевелить не только рукой или ногой, но и мысли его застыли так же, как застывают на холоде блестящие сахарные нити.

— О, и мой славный юный друг здесь! Как дела, Унимо? Смотрю, ты подрос и думаешь, что много чему научился у нашего грозного хранителя реальнейшего? Или он, по своему обыкновению, просто использовал тебя, без объяснений, — как вот и сейчас, например, чтобы иметь рядом живой источник ненаправленной силы?

Слова Флейтиста валились на голову, как тлеющие балки горящего дома, отрезая путь к спасению и разъедая горло неоспоримой гарью.

Форин молчал. Он берёг силы, потому что их действительно было страшно мало для сражения с Флейтистом, который, напротив, словно лучился предвкушением интересной игры и скорой победы.

— Что же ты молчишь, Айл-Смотритель? — продолжал издеваться Флейтист. — Теперь ты ведь куда ближе ко мне, чем раньше, правда? Как ловко ты ухлопал этого палача — просто загляденье! Даже я, наверное, так не смог бы. И со стариной Грави разделался — будь здоров! Может, теперь не побрезгуешь сыграть со старым приятелем, а?

Старик рассмеялся, и его смех застучал горошинами по каменному полу.

С каждым словом Мастера Эо сил у Форина становилось всё меньше. Унимо видел это, как если бы перед глазами у него были огромные песочные часы: с каждой секундой песчинки, толкаясь, неостановимо стремились на свободу — в точно такую же, только пока меньше заполненную, стеклянную колбу. Словно капли крови по шкуре смертельно раненого животного — время истекало.

— Хочешь сдаться? — уточнил Флейстист, подбираясь всё ближе к безмолвному Форину. — Ну, давай, я согласен: сдай мне город — и с тобой всё будет хорошо. И с твоим мальчишкой тоже, так уж и быть, хотя со мной он научился бы гораздо большему.

Унимо подумал о том, что он на самом деле хочет, чтобы Смотритель забрал все его силы для сражения с Мастером Эо. Глубоко вздохнув, он подумал об этом так, словно мысль эта была острым ножом, о который легко порезаться.

«Ты уверен?» — спросил Форин. И Нимо кивнул. Они оба помнили, как ученик Смотрителя ушёл тогда — те следы на песке остались до сих пор, стоило только закрыть глаза. Но тем не менее Унимо кивнул. «Ты не сможешь больше ничего выбрать, ты понимаешь?» — отчаянно требовал ответа Форин. В реальнейшем нельзя было лгать — даже без слов. А в таком состоянии даже сам Смотритель не смог бы сделать так, чтобы ложь обернулась правдой хоть на мгновение. Поэтому Унимо почувствовал боль. Это была потеря: он знал точно, что мог бы сделать много всего, мог бы найти то, что составляло бы его сокровище, постоянный источник радости, мог бы, возможно, даже найти или создать свой мир, — но кивнул в третий раз. И потерял сознание — потому что в реальнейшем нечего делать, если ты, как дурак, отдал своё самое важное другому человеку…

— Так, пожалуй, будет лучше, — прокомментировал Мастер Эо то обстоятельство, что теперь они вдвоём со Смотрителем шли по пустынной улице Весенних Ветров в старинном центре Тар-Кахола.

Примечательно, что не было видно ни одного жителя. Но Форина это не беспокоило: он чувствовал, что это просто иллюзия.

— Нет, всё-таки я удивляюсь, как тебе удаётся их очаровывать, — покачал головой Флейтист. — Сначала эта булочница, как там её, теперь мальчишка…

— Заткнись, — беззлобно бросил Форин, но вложил достаточно силы, чтобы Мастер Эо не стал развивать свою мысль дальше.

Флейтист всегда чувствовал приятное возбуждение в начале игры, и оно заставляло его болтать без умолку.

— Нет, и всё-таки я не могу понять, чем тебе так дороги люди, эти пустые куклы из бумаги. Ладно ещё Мастер Всего — он вроде как чувствует свою вину за всё это безобразие, но ты-то?.. Эх, — Мастер Эо махнул рукой, признавая безнадёжность своего собеседника, — посмотри хоть, как прекрасен город без людей, ну?

Форин отвернулся от заглядывающего в лицо спутника, но, действительно, без людей город приобретал особое очарование — Смотритель не мог этого не признать, оглядывая пустые аллеи, свободные скамейки и сами для себя журчащие изящные фонтаны на маленьких проходных площадях.

Не нуждаясь в задушевных беседах или в поклонении, в том, чтобы заглядывать кому-то в глаза и видеть там своё отражение — чуть лучше или чуть хуже, — Смотритель не мог сказать, что именно чувствовал к людям, а значит, и к самому себе. Ту жгучую ненависть, которую он изредка ощущал, или, что чаще, тоскливое понимание, что «ну вот, опять», когда очередная его попытка защитить людей от них самих проваливалась, Форин не мог признать за настоящее отношение к этим существам, к роду которых ему выпала судьба принадлежать. Он не понимал людей и даже немного боялся их — не понимал, что хорошего они могут находить в миллионе вещей, которые не стоили и одного мгновения вечности. Словно любитель бабочек, он мог бы, наверное, ради изучения накалывать их на булавки и сушить для коллекции, если бы его компас в реальнейшем не грозил стать бесполезным от таких недопустимых погрешностей зла. Или, возможно, ещё из-за чего-то, имени чему Форин пока не знал…

— Задумался? — усмехнулся Флейтист. — Это хорошо. Но игра, тем не менее, не ждёт. Ты, как всегда, за белых?

Форин только фыркнул: вот паяц! Хотя, конечно, никаких иллюзий по поводу того, что слепой старик — слабый противник, у него не было.

— А помнишь, — расчётливо припоминал Флейтист, — как мы ввели моду на эту игру — «Двойное желание»? Весёлое было время! Кажется, тогда доходило даже до убийств…

— Не помню такого, — пробормотал Форин, и реальнейшее тут же нанесло ответный удар — перед глазами его всплыла во всех деталях та история, в которой он до сих пор винил себя, сколько бы тяжёлых аргументов ни кидал в этот бездонный колодец его деятельный разум.

В молодости, действительно, они с Флейтистом (точнее, Мастер Эо, а Форин, как всегда, был затянут в эту забаву обманом — но что это меняло?) придумали игру для обитателей реальнейшего. Состояла она в том, что двое, по взаимному согласию и доверию (только так, конечно — Смотритель с ужасом думал о том, что, несмотря ни на что, он постоянно доверял Флейтисту, потому что никто не был так близок ему в реальнейшем, никто не понимал так хорошо его мотивы, пусть и выворачивая их наизнанку), произносили фразу: «Я хочу исполнить то, что скажет…» — тут подставлялось имя другого игрока. И потом каждый мог произнести одно желание, которое другой обязан был исполнить. Но, чтобы это сработало, каждое желание должно было касаться только двоих игроков — не больше и не меньше. Это условие добавил Форин, создавая эту игру и вводя соответствующие законы реальнейшего. Ему казалось, что так он сможет избежать возможных разрушительных последствий таких забав для мира — а Мастера, если уж им так хотелось, могли пощекотать себе нервы.

Но однажды одному из игроков удалось достичь такого мастерства, что он соединил свой образ с образом своего заклятого врага и, обойдя так законы реальнейшего, приказал убить того человека, и его партнёр вынужден был это исполнить. Считая себя убийцей, хоть и поневоле, тот второй тоже покончил с собой. Казалось бы, несчастный случай, довольно глупая трагичная история, бывает везде и без всякого реальнейшего, ну, стоит ли переживать, но Форин с тех пор разлюбил эту игру — поэтому и реальнейшее не очень благоволило к тем, кто решался в неё сыграть, так что постепенно популярность «Двойного желания» сошла на нет.

— Сыграем? — не унимался Флейтист. Видя, что его спутник не разделяет азартного нетерпения, Мастер Эо остановился и зло прошептал: — Мне это уже надоело — почему я должен всегда тебя заставлять играть? При этом ты ни разу не смог предложить мне занятие поинтереснее. Впрочем, раз тебе так проще, то если ты не согласишься, я начну уничтожать этот мир. Конечно, ты рано или поздно меня остановишь, но кто знает, сколько людей к тому времени погибнет, — а ведь эта скучная математика так важна для тебя.

Смотритель шёл, погружённый в свои мысли. Он пытался почувствовать, насколько на этот раз слова Флейтиста расходятся с его истинными намерениями: этого никогда нельзя было сказать наверняка, в этом и была самая сильная сторона Мастера Игры. Не связанный ничем, кроме правил, которые он придумывал на ходу, Флейтист был виртуозом реальнейшего, умудряясь оставаться в заданной этим миром тональности, но при этом не повторяя ни одного гармонического хода.

— Может быть, чтобы ты быстрее соображал, я скажу, что начну с одного дома в центре Тар-Кахола, где известные нам жалкие Мастера сейчас пытаются изо всех сил удержать город от опрокидывания? — вкрадчиво уточнил Флейтист.

Конечно, он мог так сделать. Но здесь Мастер Игры промахнулся: в реальнейшем Форин всерьёз оберегал только тех, кто не понимал, что происходит. Дело было в другом — Смотритель просто устал и не мог ничего придумать. А промедление, как известно, может стоить мира даже в реальном. Впрочем, как и поспешное неправильное решение. Но Форин кивнул.

Флейтист едва не подпрыгнул от радости. Он мог не беспокоиться, что его соперник что-то заподозрит: Мастер Игры всегда был вне себя от счастья, когда ему удавалось втянуть в Игру единственного достойного противника.

— Я хочу исполнить то, что скажет… — начали они, сдвигая плиты реальнейшего.

Кажется, и город уже исчезал, и обломки его падали в темноту — потому что декорации пора было убирать.

— Мастер Игры! Мастер Реальнейшего! — одновременно закончили они.

Флейтист едва не потирал руки, и тут Форин почувствовал, что за пластом его обычной радости от игры скрывается, как руда в горной породе, что-то ещё…

Но он не успел обдумать, что это могло бы быть, потому что Флейтист, не удержавшись, объявил:

— Играть со мной каждый раз, как я того захочу!

Форин невольно улыбнулся. Всё-таки то, что перспектива вечной Игры с тобой может составлять смысл чьей-то жизни, не могло оставить равнодушным даже чуждого человеческим страстям Смотрителя.

Флейтист улыбался торжествующе. Что бы ни пожелал теперь Мастер Реальнейшего, это не затронет новоустановленного порядка. И, конечно, они не могли играть ни на что другое, кроме самого мира, поэтому партии предстояли захватывающие. А желать отрицания желания другого человека нельзя было по установленным самими Форином законам — закону «запрещения отрицания».

Ситуация казалась безвыходной. Смотритель ошибся, сделал всего один неверный ход — и теперь победы не видать. Разве что пожертвовать какой-нибудь важной фигурой. Например, игроком. Двумя игроками…

— Исчезнуть из этого мира. Обоим.

«А там уж будем играть, сколько ты захочешь», — добавил про себя Форин. Страшное решение придавило его, словно улитку тяжёлым сапогом, но от этого он улыбнулся ещё радостнее: всё-таки Мастер Игры умел выбирать себе противников.

Флейтист побледнел. Но проигрывать он тоже умел, хотя никогда не приходилось проигрывать так по-крупному. Это было больше, чем просто смерть. Это было изгнание куда-то, где, возможно, не существует и самой Игры. Но Мастер Реальнейшего рискнул и потерял гораздо больше — и всё-таки это была красивейшая партия, невозможно было этого не признать.

Поэтому Мастер Игры склонил голову на бок и подвёл итог:

— И всё-таки, это ты проиграл. Потому что за раздумьями о судьбах мира ты не заметил одной простой детали в том, кто был рядом с тобой: я разучился играть на флейте. Теперь я не могу и звука выдавить из этой немой старухи — моя резвая ученица сбежала и забрала всю Музыку с собой. Поэтому мне нечем угрожать миру. А значит, я победил.

Да, Форин ошибся. Это было очевидно: не заметить, что Мастер потерял то, чем он мог изменять реальность, было довольно сложно, и тем не менее Смотрителю это удалось. Не заметил того, что было у него под носом, как свет маяка иногда слепит и не позволяет видеть то, что лежит прямо по курсу. Он должен был чувствовать смертельную досаду, как и полагается проигравшему всё и даже больше. И, наверное, чувствовал.

— Раз уж так, то моё последнее желание состоит в том, чтобы у каждого из нас был ещё один, последний день здесь. И я уверен, что реальнейшее не откажет мне в этой последней милости.

Удивление на лице Флейтиста было бесценно.

— Зачем это ещё? — недоумевал он.

Форин отмахнулся, но всё-таки ответил с загадочной улыбкой:

— Уж я, в отличие от тебя, найду, чем заняться.

Эпилог

Форин открыл глаза, когда из окна, срезанного занавеской, пробивались яркие поздне-весенние лучи, окрашивая охрой деревянный пол. Смотритель не помнил, как он уснул, но, судя по тому, что он был в настоящей постели, а одеяло немного пахло лавандой Горной стороны, он был в доме у Тэлли.

— Почему вы не разбудили меня раньше, — вместо приветствия пожаловался Форин, спускаясь вниз, в ещё закрытый для посетителей солнечный зал булочной, где Тэлифо и Унимо пили кофе со свежими булочками.

— Поскольку вчера, перед тем как уснуть мёртвым сном, ты пробормотал что-то вроде того, что сегодня целый день проведёшь с нами в реальном, мы подумали, что если ты не выспишься, то целый день мы, пожалуй, не сможем тебя выносить, — с милой улыбкой подробно пояснила Тэлли.

Форин тоже улыбнулся — он хотел кофе и румяную, посыпанную сахаром и корицей так, что тёплого древесного цвета глазурь на ней казалось произведением искусства, булочку — и сел за стол, пытаясь унять ужасную головную боль. «Это ненадолго», — вертелась примиряющая с болью мысль, и Смотритель решил пока не думать ни о чём серьёзном — до первой чашки кофе.

Но Тэлифо была настроена не так мирно.

— А ты лучше скажи мне, что это, — она немилосердно протянула Смотрителю, едва успевшему сделать первый глоток, утреннюю газету.

На первой полосе, конечно, размещалась, как и положено, самая важная новость. «Король отрёкся от престола в связи с тяжёлой болезнью. Королевский Совет утвердил в качестве преемницы Оланзо Озо жительницу Тар-Кахола тари Тэлифо Хирунди».

— Кхм, — Форин сделал вид, что поперхнулся кофе, — мои поздравления, Мэйлири?

Если бы это был не великий и прекрасный Форин, Тэлли, конечно, не удержалась бы и высказала всё, что думает о таком способе престолонаследия.

— Ты не подумал, что я не хочу этого? — спросила она, и вокруг её добрых и одновременно пронзительных зелёных глаз легли морщинки, которых ещё вчера не было.

Вопрос был, конечно, серьёзным, и Смотритель, почувствовав в себе некоторые силы, решил ненадолго вернуться в реальнейшее, хоть это было теперь и крайне неприятно:

— Разумеется, я так и подумал. А ты не подумала, Тэлифо, что я не стал бы тратить силы ради того, чтобы правителем стал кто-то, кто этого хочет?

Вопрос прозвучал привычно-язвительно, и Хирунди только вздохнула.

— Конечно, но эта твоя привычка распоряжаться другими, — пробормотала она, — точнее, даже не распоряжаться, а…

Тэлифо скомканно замолчала. «Расставлять, как фигуры на шахматной доске», — нет, этого она не могла произнести. Потому что нельзя просто так говорить то, что, как ты точно знаешь, ранит человека. Потому что Форин был болезненно убеждён, что он не хочет играть.

— А что? — нетерпеливо заглянул ей в глаза Смотритель. И сообразив наконец, что ответа он не дождётся, добавил: — В любом случае ты всегда можешь отказаться — завтра ты уже официально королева и можешь поступать, как тебе будет угодно. Но я надеюсь — мы с Унимо надеемся, — что ты этого не сделаешь.

Унимо, который всё это время молча смотрел, как в его кружке рождаются и умирают целые кофейно-молочные вселенные, вскинул взгляд, услышав, что Форин прикрывается им от справедливого гнева Тэлли.

— И вот это — вот это твоё «можешь отказаться» — самое невыносимое! — резюмировала Тэлифо, сердито постукивая ложечкой по блюдцу.

Конечно, Форин знал, как тяжело ей будет. Но он верил в неё, надеялся, что именно она сможет продержаться хотя бы дольше других.

— Горожане привыкли к королям, вряд ли им понравится, что Шестисторонним станет управлять королева. Да ещё и булочница, — пробормотала Тэлли, в свою очередь уставившись в чашку.

— Мне кажется, что ты недооцениваешь своих подданных, — улыбнулся Форин. — Всё будет хорошо, слышишь?

Это море катило на берег свои солёные волны, смягчая острые камни и колючие кусочки стекла. «Всё будет хорошшшо», — шептало оно, и как было ему не верить…

— Что там с Верлином? — помрачнев, спросил Форин.

И узнал, что бывшего Мастера Слов унесли в Дом Радости, где Грави обещал, что сделает всё, что сможет, но «вернуть то, что утащило реальнейшее, так же безнадёжно, как выкинуть в открытом море бутылку с посланием и сесть на берегу ждать, что она приплывёт обратно».

— Понятно, — кивнул Смотритель, — а где Трикс?

Тут Тэлли улыбнулась, и Унимо тоже — он был рад, что так получилось, что бесправный и безголосый Трикс смог нарушить приказ самого Форина.

— Он ушёл, — просто ответил Унимо.

И Смотритель, к удивлению своего ученика, кивнул совершенно радостно:

— Ну и отлично. Надеюсь, он найдёт себя, я верю в него.

Впереди ещё был целый день — настоящее сокровище. Форин кратко ответил на вопросы о своём сражении с Флейтистом, умолчав о главном, и заставил и Тэлли, и Унимо пообещать, что в течение дня они не будут говорить о реальнейшем. Те только пожали плечами, но спорить не стали. В конце концов, не каждый день — следующий после того, в котором человек спас целое королевство, а то и мир.

Поэтому они просто бродили по улочкам Тар-Кахола: любовались на разноцветные крыши улицы Горной Стороны, толкались в толпе радостных оживлённых студентов Университета, забрели в Тёмный город, который в этот весенний день казался принарядившимся на свадьбу лучшего друга разбойником.

Камни мостовых послушно ложились под ноги, а солнечные зайчики наперегонки бегали по переулкам, бросаясь врассыпную от звука шагов и ныряя во все фонтаны по пути. Форин чувствовал, что каждый кусочек этой огромной мозаики на своём месте, а даже если какой-то отвалится, то это не так страшно — мир всё равно останется тем же самым. Впервые эта уязвимость и прочность жизни предстали перед ним в своём изысканном переплетении.

Зашли они и в Дом Радости. Грави поздравил Тэлифо и сообщил, что это лучшее из того, что сделал Форин для Шестистороннего. Долора, Морео, Сола, Кора и Сорел сидели вокруг Верлина и читали по ролям «Солнечную трагедию» Котрила Лийора. Невозможно было определить, понимает ли Верлин что-нибудь, но почему-то его потухший, мёртвый взгляд теперь не вызвал у Тэлли такого тягостного впечатления, как раньше.

В саду Дома Радости Форин, Унимо и Тэлифо встретили бывшего короля, который сидел на скамейке и чертил что-то на песке, не замечая никого вокруг. Разве что бывшего принца Таэлира, который внимательно следил за тем, что пишет отец, и изредка принимался горячо с ним спорить, выводя Оланзо из дремотного оцепенения.

Исходив почти полгорода, путешественники-однодневки решили зайти отдохнуть в «Кофейную соню». Несмотря на будний день, в этом гостеприимном заведении было немало посетителей — и почти все они улыбались, пересказывая друг другу последние новости. То и дело слышалось: «Удалось не начать войну», «Их выпустили из тюрьмы», «Теперь уже не видно ни одного птичника». А хозяйки, наливая кофе своим гостям, одобрительно подмигнули Тэлли, узнав её по портрету в газете.

Проходя мимо Стены Правды, они заметили, что на ней почему-то нет ни одной надписи. «Пока вся правда ещё витает в воздухе», — задумчиво прокомментировал Форин.

Днём стало так тепло, что казалось, будто уже наступило лето. Стрижи чертили в воздухе свои немыслимые узоры, разгадать которые было не под силу мудрейшим из людей.

Когда они проходили неподалёку от приюта имени Астиана Ум-Тенебри, Унимо опустил взгляд в пыль мостовой, а потом спросил у Форина, пользуясь тем, что они не в реальнейшем:

— Он ведь погиб, да?

Смотритель промолчал. Только осторожно провёл рукой по плечу Унимо — что было для него невероятным проявлением нежности, — и, спустя молчание, означавшее «да», ответил:

— Ты ведь и сам знаешь, правда?

На площади Рыцарей Защитника, где они остановились утолить жажду из сверкающего на солнце фонтана, Унимо поперхнулся ледяной водой: у стены, рядом с лениво показывающими фокусы уличными артистами, сидел Флейтист. Впрочем, Флейтистом его теперь можно было называть только по старой памяти: его мёртвая флейта лежала рядом, как и старая выгоревшая на солнце шляпа, в которую добрые прохожие всё равно кидали бронзовые, а то и серебряные монеты.

В глазах Мастера Эо Тар-Кахол медленно уходил под воду, смытый неукротимой стихией: обломки домов кружили в водоворотах узких переулков, изредка раздавались крики тех, кто уцелел на крышах самых высоких домов, — но прохожие даже не замечали этого.

Форин вполне серьёзно кивнул старику, но поспешил увести своих спутников, поскольку Унимо уже ощутимо начал каменеть.

— Хорошо, только жаль, что здесь нет моря, — задумчиво произнёс Смотритель, когда они устроились на лавочке под раскидистым буком неподалёку от Восточных ворот.

Вдруг через городскую стену с пронзительным криком перелетела чайка. Все они запрокинули головы и удивлённо разглядывали птицу, пока она не превратилась в белую точку — как она могла залететь так далеко от Мор-Кахола? А потом ветер принёс и морские брызги — те, что взмывали в воздух, когда волны падали на камни Исчезающего острова в тщетных попытках сдвинуть его с места…

— Ты ведь уходишь завтра, да? — тихо спросила Тэлли.

На этот раз Унимо тоже знал ответ.

— Нимо, отправишься на «Люксии» до Маяка — нужно ведь освободить бедного капитана. А потом можешь делать, что хочешь. Только не забывай каждый вечер зажигать свет — ну, ты помнишь, — вместо ответа сказал Смотритель, потому что день, каким бы он ни был долгим, уже подходил к концу.

Унимо улыбнулся, хотя, на самом деле, ему хотелось плакать. Он думал о звёздной красоте Маяка и о Мице, всеми силами продираясь к своей улыбке. Потому что он знал, что иначе точно расплачется Тэлли. А, может, и сам Форин. Но они все сдержались, и боль плескалась вокруг, как не имеющий формы, но от этого ещё более реальный океан…

Ближе к вечеру, когда путешественники, приятно уставшие после целого дня, за который они незаметно обошли почти весь Тар-Кахол, направлялись домой — то есть в булочную королевы, — Унимо с удивлением заметил, что на деревьях появились жёлтые листья. Он посмотрел на Форина, но ничего не сказал. Всё-таки это был день Смотрителя, и не так важно было, чтобы всё оставалось на своих местах.

А в сумерках последнего весеннего дня пошёл снег — большие белые хлопья, — и на земле от каждого их шага оставались следы, чтобы тут же быть засыпанными новым волшебством.

Примечания

1

«Реальнейшее» (лат.).

2

«Без завещания» (лат.).

3

В Шестистороннем Королевстве — привилегированное сословие, состоящее из городских и поместных аристократов.

4

В Шестистороннем Королевстве — уважительное обращение к шейлирам, подчёркивающее их титул, аналогичное «господин».

5

Дигет — период времени, принятый в Шестистороннем Королевстве и состоящий из пяти дней (как правило, четыре дня работы и пятый — выходной).

6

«Тот страшен, кто за благо почитает смерть» (лат.).

7

«Реальное» (лат.).

8

«Предзнаменования благоприятны» (формула римских жрецов, гадавших по полёту птиц) (лат.).

9

Зеленика — растение, широко распространённое в Горной и Лесной сторонах Шестистороннего Королевства, с ароматными белыми цветами и крупными зеленовато-жёлтыми ягодами с терпким освежающим вкусом.

10

«Лири» — женский род обращения «лори», аналогичное «госпожа».

11

«Тар» (женский род — «тари») — нейтральное вежливое обращение к незнакомому человеку в Шестистороннем Королевстве. Изначально — просто «горожанин/горожанка». Употребляется, если социальное положение человека неизвестно, но предполагается неаристократичным. В определённых случаях может быть проявлением неуважения (если известно, что собеседник занимает высокое положение либо по рождению — тогда употребляется «лори/лири», либо по должности — тогда употребляется «Мэй», означающее формальное подчинение между собеседниками, чаще всего применяется в армии, либо по своему мастерству или заслугам — в этом случае употребляется уважительное «Айл/Айли»). Иногда тар/тари употребляется вместо других обращений, чтобы подчеркнуть равенство подданных Королевства.

12

«Айлори» (жен. «Айлири») — уважительное обращение к знатному человеку, которое составлено из уважительного «Айл» и титульного «лори», — так обращались к тем представителям знати, которые заслужили уважение чем-то ещё, помимо титула. Такое обращение без достаточных оснований может означать заискивание или насмешку, поэтому его следует применять осторожно.

13

Окло-Ко — существо из преданий Горной и Лесной сторон Шестистороннего Королевства, злобная колдунья, которая может принимать любую форму и обладает способностью заморозить человека. Как правило, живёт в пещерах, колодцах и глухих лесах, а на лето перебирается в Ледяные горы, где, по легендам, хранит скульптуры из тех, кого удалось заморозить. Постепенно упоминание Окло-Ко стало главным (и почти единственным) ругательством Шестистороннего Королевства.

14

«Сэйлори» (жен. «Сэйлири») — уважительное упоминание королевской особы в третьем лице (аналогичное «Его Величество»).

15

Печально известный «Указ о снах», запрещающий подданным Шестистороннего Королевства рассказывать кому-либо свои сны, был принят королём Шестистороннего Королевства Первером Завоевателем после того, как один из горожан Тар-Кахола написал на Стене Правды о том, что ему приснилось, как армия короля потерпела поражение — и вскоре так и произошло. Отменён спустя двадцать лет королём Эдуктием.

16

«Мэйлорис» (женский род — «Мэйлирис») — в Шестистороннем Королевстве обращение к наследнику (наследнице) престола (аналогичное «Ваше Высочество»).

17

«Первый среди равных» (лат.).

18

«Мэйлори» (женский род — «Мэйлири») — в Шестистороннем Королевстве обращение к королю (королеве) (аналогичное «Ваше Величество»).

19

«Общество Королевских Птицеловов», или просто «Птицеловы», или чаще презрительно «Птичники» — служба безопасности при королевском доме Шестистороннего Королевства. Официально не считалась частью государственный системы, финансировалась из личной казны королевской семьи, но фактически обладала огромными полномочиями. Название связано с происхождением: изначально это была служба по поимке певчих птиц для королевского дворца, но затем, когда в Шестистороннем Королевстве запретили ловлю зверей и птиц в окрестностях городов, это Общество стало «маской» для тайных служителей королевской безопасности, а затем приобрело более официальный статус, оставив прежнее название.

20

«Сэйлорис» (жен. «Сэйлирис») — уважительное упоминание в третьем лице наследника престола (аналогично «Его Высочество»).

21

«Жребий брошен», досл. «кости в действии» (лат.).

22

«Дом Радости» — название приюта для людей с психическими болезнями в Тар-Кахоле.

23

«Уверовав, увидишь» (лат.).

24

«Диагностика на основании пользы от лечения» (лат.).

25

«Поэтическая вольность» (лат.).

26

«Божественное дело — успокаивать боль» (лат.)

27

«Пусть недостаёт сил, следует всё-таки похвалить за добрую волю» (лат.).

28

«Кто сеет ветер, пожнёт бурю» (лат.).

29

«[Истинное] искусство состоит в том, чтобы сделать его незаметным» (лат.).

30

«Не имеющий багажа путник поёт даже и повстречав разбойника» (лат.).

31

«Убежище незнания (неведения)» (лат.) — лог. понятие, признаваемое недостаточным, но которым довольствуются, чтобы избежать дальнейших размышлений.

32

«Диагностика посредством наблюдения» (лат.) мед.

33

«Так я хочу, так я велю, и пусть доводом будет моя воля» (лат.).

34

«Тарни» — множественное число от «тар», «тари».

35

«Небо, не душу меняют те, кто через море уходит» (лат.).

36

Множественное число от «лори» — «господа».

37

«Варваром я здесь кажусь, потому что никто меня не понимает» (лат.).

38

«Убежище незнания (неведения)»: лог. понятие, признаваемое недостаточным, но которым довольствуются, чтобы избежать дальнейших размышлений (лат.).

39

«Что не излечивают лекарства, то лечит железо, что железо не излечивает, то лечит огонь. Что даже огонь не лечит, то следует признать неизлечимым» (лат.).

40

«Мы обольщаемся видимостью хорошего» (лат.).

41

«Каждый [час] ранит, последний убивает» (лат.).

42

«Яблоко раздора» (лат.).

43

Иене — вежливое почтительное обращение в Синтийской Республики, равное для всех граждан.

44

«Здесь водятся драконы» (лат.).

45

«Свет из тьмы» (лат.).

46

«Неизменность обстоятельств» (лат.) (юридическая формула, выражающая международно-правовой обычай, в соответствии с которым коренное изменение обстоятельств по сравнению с существовавшими в момент заключения международного договора может служить основанием для прекращения действия такого договора или выхода из него).

47

«Свет во тьме» (лат.).

48

«Разновидности безумия бесконечны» (лат.) (Авиценна).

49

«Порочный круг», «безвыходное положение» (лат.) лог.

50

Тирена — напиток из коры тиренового дерева Лесной стороны, с сахаром и специями. По вкусу напоминает какао, только более терпкий. Считается, что напиток из тиреновой коры проясняет сознание и успокаивает (что странно, поскольку весьма часто это взаимоисключающие эффекты).

51

«По произволу переписчика» (лат.).

52

«Ничто не истинно, всё дозволено» (лат.).

53

«Неведомому Богу» (лат.).

54

«Сенат — зверь, сенаторы — добрые мужи» (лат.).

55

«Пусть плывёт, в этом всё» (лат.).

56

«Блаженны миротворцы» (лат.).

57

«[Дозволено] художникам и поэтам» (лат.).

58

«Берегись, чтоб не упасть» (лат.).

59

«Бог в нас» (лат.).

60

Прав. завещательная пожизненная запись (лат.).

61

«Так всегда [происходит] с тиранами» (лат.).

Content

История Смотрителя Маяка и одного мира
Анна Удьярова

Глава 1

1.1 Realiora

1.1.1 Ab intestato

1.1.2. Heu quam est timendus qui mori tutus putat

1.2 Realibus

1.2.1. Auspicia sunt fausta

1.2.2 Primus inter pares

Глава 2

2.1 Realibus

2.1.1 Alea jacta est

2.1.2 Credendo vides

2.2 Realiora

2.2.1 Diagnosis ex juvant bus

2.2.2 Licentia poetica

Глава 3

3.1. Realibus

3.1.1. Divinum opus sedare dolorem

3.1.2 Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas

3.2. Realiora

3.2.1 Qui ventum seminat, turbinem metet

3.2.2 Ars est celare artem

Глава 4

4.1 Realibus

4.1.1 Cantabit vacuus coram latrone viator

4.1.2 Asylum ignorantiae

4.2 Realiora

4.2.1 Diagnosis ex observatione

4.2.2 Hoc volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas

Глава 5

5.1 Realibus

5.1.1 Caelum, non animum mutant, qui trans mare currunt

5.1.2 Barbarus hic ego sum, quia non intelligor ulli

5.2 Realiora

5.2.1 Asylum ignorantiae

5.2.2 Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat; quae ferrum non sanat, ignis sanat. Quae vero ignis non sanat, insanabilia reputari oportet

Глава 6

6.1 Realibus

6.1.1 Decipimur specie recti

6.1.2 Omnes vulnerant, ultima necat

6.2 Realiora

6.2.1 Malum discordiae

6.2.2 Hic sunt dracones

Глава 7

7.1 Realibus

7.1.1 Lux ex tenebris

7.1.2 Rebus sic stantibus

7.2 Realiora

7.2.1 Lux in tenebris

7.2.2 Manae ifinitae sunt species

Глава 8

8.1 Realibus

8.1.1 Circulus vitiosus

8.1.2 Ad libita librarii

8.2 Realiora

8.2.1 Nihil verum est licet omnia

8.2.2 Deo ignoto

Глава 9

9.1 Realibus

9.1.1 Senatus bestia, senatores boni viri

9.1.2 Naviget, haec summa est

9.2 Realiora

9.2.1 Beati pacifici

9.2.2 Pictoribus atque poetis

Глава 10

10.1 Realibus

10.1.1 Cave ne cadas

10.1.2 Est deus in nobis

10.2 Realiora

10.2.1 Advitalitum

10.2.2 Sic semper tyrannis

Эпилог

Примечания