Сергей Сеньчуков (иеромонах Феодорит)

Поп на мерсе

Забавные и поучительные истории священника-реаниматолога

Серия «За кулисами медицины»

Фото на обложке: Анна Гальперина

© Сеньчуков С., текст, 2019

© Коломина С., илл., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Обо мне

Я Иеромонах Феодорит, а в миру – Сеньчуков Сергей Валентинович, родился в Москве в 1963 году. В 1980 закончил среднюю школу, сразу же поступил на педиатрический факультет 2 МОЛГМИ им. Н. И. Пирогова, где учился до 1986 года. Закончил интернатуру по детской анестезиологии и реаниматологии в 1987 году. В медицину пришел школьником в 1979 (санитаром в больницу), в 1981 году начал работать на Станции скорой и неотложной медицинской помощи г. Москвы, где «служу» и по сей день. Во время учебы в институте работал также медбратом в разных стационарах Москвы. Став врачом-реаниматологом, работал в 7 детской больнице, 1 инфекционной больнице, НИИ Скорой помощи им. Н. И. Склифосовского и других больницах Москвы, в службе Медицины катастроф, преподавал на кафедре анестезиологии-реаниматологии МГМСУ, не бросая скорую помощь. Имею более 90 печатных работ и изобретения по специальности.

Крестился в 1988 году. В 2009 г. закончил Свято-Тихоновский университет. В 2008 г. принял постриг и рукоположен в диаконский сан, в 2014 г. рукоположен в сан иеромонаха. Награжден наперсным крестом. Имею государственные и церковные награды.

Веду блог father_kot в Живом Журнале и страничку на Фейсбуке, где пишу на самые разные темы.

У меня две дочери. Старшая – монахиня Елисавета (в миру – Мария), кандидат философских наук, журналист, пресс-секретарь Якутской епархии РПЦ, проректор Якутской духовной семинарии по научной работе. Младшая – Дария, музыкант. А еще у меня живут три кота.

В этой книге я собрал для вас самые разные истории из моей медицинской практики. Я не буду вас учить жить, не буду навязывать истины. Моя задача – просто показать вам мир таким, каким увидел его я: ярким, смешным, красивым, иногда жестоким, но всегда восхитительно интересным. Мир, в котором есть место обыденности, но есть место и чуду.

Все истории, написанные здесь, настоящие. Изменены только имена героев. Надеюсь, вы получите и пользу, и удовольствие.

1. Про церковь, религию и веру

Как я был наядой

Недавно произошла забавная история. Пригласили меня послужить в один монастырь, славный не только своей историей, но и архитектурой. Был он долгие годы в разрухе, и только последнее время его стали всерьез восстанавливать. Соответственно, ходят туда не только смиренные богомольцы, но и просто любители истории и древнего зодчества, как с экскурсиями, так и сами по себе.

И вот после службы и трапезы выхожу я к своему «Рекстону», снимаю рясу и клобук, собираюсь садиться за руль. А в ворота монастыря в это время входит группа мальчиков и девочек лет 20, один из которых увлеченно рассказывает прочим историю обители. Все собираются фотографироваться.

И тут замечают меня.

И внимание тут же переключается. Я чувствую себя кошкой на сцене – несколько пар глаз уставляются на мое недостоинство. Кто-то украдкой переводит объектив. Парень-гид замолкает на полуслове.

Я, естественно, начинаю волноваться: что не так? Собственно, увидеть монаха в монастыре – ничего необычного. Ширинка даже если и расстегнута, то прикрыта подрясником, значит, по этой части все должно быть нормально. Может, думаю, меня за Кураева приняли? Или «Правмир» так распиарил, что стал я медийной персоной?

Но тут пришло вразумление: никакая я не медийная персона, а просто мифологический персонаж – Толстый Поп На Джипе.

И конечно, для ребят встреча со мной была как для древних греков с Гераклом. Или с наядой.

Помахал я юным любителям старины и уехал. Все же в монастыре надо на храмы смотреть, а не на меня.

О православном воспитании,

или Кто кого съест

Живет на Святой Земле одна православная семья – Даша и Габриель. Именно на Святой Земле, а не в Израиле (хотя в Израиле жить тоже очень неплохо). Гавриил – православный иконописец и псалт, Даша – врач, а главное, мама троих мальчишек – Мишеньки, Феди и Филиппа.

История эта случилась, когда старшему Мишеньке было три-четыре года, Федя был еще младенцем, а младший Филипп был пока мечтой. Я заехал к ребятам в гости, просто навестить.

Даша готовила, Гавриил делал что-то по дому, Федя, как и положено хорошему младенцу, гулил, а Мишенька шалил. Ну, шалил – это так говорится. Вел он себя ровно так, как и должен вести себя нормальный ребенок, тем более рожденный в семье с южными и восточными корнями, – бегал, прыгал, пел…

Даша, меланхолично что-то то ли нарезая, то ли помешивания, в процессе разговора, увещевала сына не шалить, т. е. вести себя потише. Мишенька маму, безусловно, любит, но ведь против природы не попрешь – бег, прыжки и пение продолжались.

Тогда Даша, не меняя тона, произнесла: «Миша, если ты не перестанешь шалить, то я попрошу отца Феодорита, и он тебя съест!»

Я несколько удивился. Во-первых, я детей обычно не ем. Во-вторых, ребенок, выросший в православной семье, на мой взгляд, должен знать, что батюшки вообще детьми не питаются. Однако Мишенька, внимательно посмотрев на мой живот и, видимо, прикинув, что теоретически – да, могу, счел за благо ретироваться и занял позицию в комнате рядом с младшим братом.

Но прятаться молча было выше его сил, и вскоре из комнаты стали доноситься песни на нескольких языках (Миша с детства владеет армянским, арабским и русским, сейчас прибавились английский, иврит и, по-моему, греческий), а затем топот ног, после чего Мишенька появился на кухне собственной персоной.

– Мишенька, ты опять шалишь? – тем же тоном спросила Даша. – Наверное, отец Феодорит тебя все-таки съест.

Миша обошел стол, посмотрел на меня, хитро прищурил глаз и сказал:

– А вот я вырасту большой, и…

Как вы думаете, дорогие читатели, что сказал Миша дальше? Уверен, что большинство из вас подумали, что окончанием фразы было «и сам тебя съем!»

Я тоже так подумал.

Но Мишенька сказал совсем по-другому. Его фраза звучала так: «Я вырасту большой, и ты не сможешь меня съесть!»

Честно говоря, я был потрясен. Вот что значит истинно православное воспитание. Ребенок не о победе мечтает, а о том, чтобы ближний греха человекоядения не совершил.

А мы все, кто сам съесть захотел, – не православные, а живоглоты.

Про еретиков

Одна милая девочка, Таня Аржемирская, на своей страничке обсуждает, еретики ли католики? Таки, конечно, да, и в подтверждение сему это маленькое воспоминание (на Фейсбуке я его, кажется, не выкладывал).

Итак, дело происходит где-то в середине 2000-х годов на Святой Земле. Конкретно, на горе Фавор на праздник Преображения Господня. Всем православным людям известно, что в ночь на Преображение на гору Фавор сходит Благодатное облако. И вот многотысячная толпа заполняет двор монастыря и ждет.

Но вся проблема в том, что Облако сходит по-разному. Иногда это действительно облако, обволакивающее всю гору; иногда – дымка, иногда – обильная роса, покрывающая не только траву и деревья, но и православный люд. И время непредсказуемо. Когда-то оно сходит в самом начале праздничной Литургии, а когда-то…

Вот в этот год, видимо, и пришло время этого «когда-то». Уже Отче наш прозвучала, в открытом алтаре батюшки причастились, а облака все нет. И тогда митрополит Галилейский Кириак начинает проповедь, посвященную, конечно же, Фаворскому Свету и учению святого Григория Паламы. Говорит он очень долго и, естественно, по-гречески.

А слушатели проповеди в основном русские, потому что русских паломников подавляющее большинство. Нет, конечно, и греки присутствуют, и румыны с сербами, а под стенами монастыря православные арабы барашка жарят (такой у них обычай на Преображение – праздник, так уж праздник). Но русских больше всех. А греков, стало быть, меньше, они сидят, слушают, да на небо поглядывают. А русские уже дремлют.

И тут владыка громко говорит что-то типа: «Католикос, армянос, коптос – херетикос кес скотос». Он имел в виду, что все эти еретики – католики, армяне, копты – люди темные (темный – по-гречески σκοτάδι) и Фаворским Светом не просвещенные.

Но русские люди греческого языка, как правило, не знают. А слова знакомые все услышали. Владыка-то католиков еретиками и скотами назвал! Народ с мест повскакивал, обрадовался.

Тут-то Облако и сошло.

Вот так!

Из жизни волхвов

Это просто воспоминания. Никакой назидательности в этой истории нет.

Ехали мы с дурацкого вызова. Мы – это реанимационная бригада, элита московской скорой помощи, как говорил когда-то главврач Каверин, снятый в начале перестройки за злоупотребление служебным положением. С тех пор с каждым новым главврачом элитарность бригады все уменьшалась. Поэтому вызов, с которого мы возвращались, и был дурацким – полечили старушку от остеохондроза.

Загудел коммуникатор.

– Ну вот еще какая-то хрень, – вздохнул фельдшер Андрюха.

Андрюха был фельдшер не простой, а реанимационный. Отец троих детей, между прочим. За плечами – спецназ ГРУ, чеченская кампания, затем труд в частной военной компании – охрана нефтяных промыслов то ли в Африке, то ли в Азии. И виртуозное владение ножом. Инструктор ножевого боя в каком-то подмосковном центре МВД.

– Дай-ка гляну! – второй фельдшер Леха взял коммуникатор, на котором вызов в этот момент как раз и высветился.

– Да нет, похоже, не хрень! Ребенок, клиническая… (имеется в виду повод – клиническая смерть).

– Сколько ребенку? – начал было я, но тут раздался звонок.

Звонила старший врач.

– Пожалуйста, побыстрее, там ребеночку два дня, там уже «пятерка» (педиатрическая бригада) качает.

Да, два дня – это не шутка. Откуда он такой дома взялся? И вот интересно, а если бы мы до сих пор у бабки сидели, что бы они делали, подумалось мне.

Через три минуты реанимобиль затормозил у подъезда. Вместе с нами в лифт влетел запыхавшийся милиционер.

– Тоже к младенцу? Они его вообще уже похоронили, а потом оживили вроде, – старлей тяжело отдувался и, похоже, готовился стать нашим пациентом.

Дверь в квартиру была открыта. Сильно пахло какими-то восточными благовониями. В комнате забилась на кровать худенькая женщина в ночной рубашке, мужик с искаженным злобой лицом бегал по комнате, на столе лежал цианотичный младенец, которого «качала» педиатр с испуганными глазами. Рядом стояла растерянная фельдшерица.

Накинув электроды, мы увидели редкий синусовый ритм. Самостоятельного дыхания не было. Собственно, интубировать новородка – дело простое, проблема упиралась в отсутствие детского аппарата ИВЛ, уж больно маленький был ребеночек. Выручила детская амбушка (механическое ручное устройство для выполнения временной искусственной вентиляции легких. – Прим. ред.), которую подключили к кислороду. Как ставить детям подключичку (центральный венозный катетер. – Прим. ред.), руки еще помнили, атропин, допамин… Ребенок порозовел, но зрачки оставались широкими и без реакции на свет.

Папаша злобно ругался и на педиатров, и на нас. Взгляд мой упал на стену, где красовались рунические письмена. На книжной полке стояли какие-то фигурки. Педиатр пропищала:

– Они дома рожали, а сегодня обнаружили, что ребенок умер.

– Как обнаружили?

– Да богам своим молились, смотрят, а ребенок не дышит! – подала голос фельдшерица. – Мы приехали – труп трупом.

У меня за спиной раздалось рычание. Андрюха вытащил нож и со стеклянными глазами пошел на отца-язычника.

– Убирай отца на кухню! – заорал я менту. – Андрюха, бросай нож, атропин! Сердце встает!

Андрей включился.

– Ненавижу! Сволочи, сколько детей погубили! – бормотал он, набирая атропин.

Леха продолжал качать младенца. Собственно, историю нам удалось вытащить с трудом. Пара язычников, отец – какой-то то ли жрец, то ли колдун, в общем, волхв, мать на учете не стояла, рожали дома на 36-й неделе с такой же языческой повитухой, утром ребеночек был синеватый, принесли жертву каким-то духам, после дневного сна ребенок не проснулся. Приехавшая педиатрическая бригада констатировала смерть, сообщили в центр.

Дальше отец вырвал телефон, затребовал другую бригаду и сам начал реанимацию. Испуганные медики включились и вызвали нас на клиническую смерть. Мы приехали.

Ребенка мы госпитализировали в реанимацию, но, к сожалению, через сутки он умер. Порок развития легких. С язычниками долго разбирались, но так все и закончилось ничем. А вот педиатр уволилась. Ушла в поликлинику.

Как я первый раз на Гробе Господнем служил

Был я тогда молодым диаконом. Нет, не так, конечно. Ибо был я тогда немолодым диаконом (лицо, проходящее церковное служение на первой, низшей степени священства. – Прим. ред.), но недавно рукоположенным. И вот сподобил меня Господь поехать в паломничество ко Гробу Господню во святой град Иерусалим.

Надо сказать, что в Иерусалим я поехал далеко не в первый раз. Был я там раз тринадцать, но мирянином (последователь христианства, член Церкви, не являющийся священником. – Прим. ред.). И один раз сразу после пострига Владыка наш благословил, он и сам паломничать любит. А вот так – диаконом – первый раз.

Естественно, сразу побежал в Патриархию разрешение на служение получать. Владыка Аристарх узнал, обрадовался, что я монахом стал, да еще и диаконом… И вот я с бумагой иду ко Гробу Господню. А там радостная весть – сегодня будет открытая Литургия, и служит архиепископ Севастийский Феодосий (Ханна). Собственно, то, что именно владыка Феодосий служит, – это хорошо (он служит красиво и торжественно), но не более того. А вот то, что Литургия открытая, как раз радостно.

Кто не знает, на Гробе Господнем Литургии бывают закрытые и открытые. Закрытые служат ночами, за заколоченными дверями, и на них мало кого пускают. А открытые – по воскресеньям весь год, Успенским Постом – ежедневно, а также когда служит какой-нибудь архиерей. Храм открыт, пускают всех. И иноземные клирики служат как раз на открытых Литургиях.

Однако был один нюанс. Дьякон-то я деревенский, с архиереем ровно два раза служил, службы архиерейской не знаю. Ну, думаю, ладно, архиерейская служба, я по хиротонии точно младшим буду, значит, служить мне третьим-четвертым диаконом.

Прихожу ночью – и вот тут ужас! Нас, диаконов, двое. Но мало того, что двое: первым служит святогробский диакон Фаддей, которого только-только рукоположили. У него та же проблема, что и у меня. А дело еще усугубляется тем, что Фаддей, естественно, грек. И понимает он только по-гречески, ну, может, по-арабски еще. Русского не знает он, греческого – я, а английского – мы оба.

Ладно, думаю, кто-нибудь из русских батюшек подскажет, благо русских всегда много. Высмотрел я одного маститого протоиерея, прикинул, что по количеству наград он стоять будет ближе всех. Служба началась.

Владыка занял свое место, мы с Фаддеем – по сторонам от него с дикирием и трикирием, батюшки выстроились. Я протоиерею шепчу: «Батюшка, мол, подскажи!» А он мне: «Я деревенский, службы архиерейской не знаю!» Да, ситуация…

Слава Богу, в Иерусалиме все-таки попроще, чем у нас. Архиерей в алтаре облачается, все быстро. Как-то начали.

Фаддею-то легче: ему монах Пантелеймон, многолетний хранитель Гроба и пономарь, подсказывает по-гречески, а у меня только служебник. Тут Владыка мне шепчет «Паки и паки…» Я и начал…

В общем, со страху я как начал гнать… В общем, с Евангелием мы уже не шли, а бежали. Я с кадилом впереди, за мной Фаддей с Евангелием, ну и остальные.

С перепугу я архиерейскую Литургию в полтора часа уложил в таком темпе. Мне горненские сестры потом сказали, что отродясь такой скорости не видали. «Прямо, – говорят, – летели!» А я от страха. Думал, Владыка съест меня. Но нет, улыбнулся. Понял.

Потом я еще служил на Гробе Господнем не раз – и диаконом, и священником. Но такого ощущения больше не было.

Маца против католиков

Дело было много лет назад. В одной среднерусской епархии в областном центре N жил да был архиерей. Настоящий архиерей, еще советского разлива – с большой белой бородой, величавой походкой и в сане архиепископа. Епархия была не слишком большая, но крепкая; народ там жил верующий, были в епархии свои епархиальные святые, да и общечтимые были. Радовали владыку и монастыри, и храмы, только вот одно огорчало – кафедральным собором служил кладбищенский храм. Но и кладбище было немаленькое, и собор выглядел собором, а что на кладбище – так и доходу больше. Так и жили.

А еще жили на территории епархии татары (естественно, мусульмане), а в главном городе существовала крепкая еврейская община со своей синагогой. Мусульман возглавлял муфтий, а у иудеев был свой замечательный раввин, настоящий – в шляпе и лапсердаке. Главы конфессий в советские годы встречались на приемах по случаю Дня Победы и очередной годовщины Великого Октября, иногда сталкивались в приемной Уполномоченного по делам религий, но, в общем, существовали в параллельных пространствах.

И было так до начала 90-х годов. В этом самом начале, как многие помнят, в нашу страну хлынули разнообразные сектанты. Но народ в этой области жил традиционный, и, как ни скакали на стадионе неопятидесятники (движение внутри христианства, в основном среди протестантских общин. – Прим. ред.), как ни завлекали многоженством мормоны, как ни морочили головы спешащим прохожим иеговисты, среднерусский народ не поддавался.

И тут случилась беда. Дело в том, что жили в этом городе еще и католики. Причем не только в областном центре, но и в некоторых районах. Непонятно было, откуда они взялись: кто говорил о сосланных участниках польского восстания, принесших свою веру, кто о пленных немцах, но факт в том, что жили они там исторически. Собственно, в советские годы никого они не волновали, даже, наоборот, забавно было: идет этакая баба Глаша с латинским молебником, и все на нее таращатся. Храма у них не было, собирались по домам, но в силу малочисленности и экзотичности их не трогали. А в перестройку даже разрешили открыть молельный дом.

И вот в самом начале 90-х, когда СССР приказал долго жить, в Великий Пост в областной газете появилась заметка: «Вчера наши братья-католики отметили Пасху. Богослужение возглавил новый ксендз, отец… (назовем его Тадеуш). Присутствовали учащиеся воскресной школы. Музыкальное сопровождение – солист N-ской филармонии, народный артист Чувашской АССР Леонид Розенфельд». Да, римская курия вспомнила про среднерусских католиков и прислала туда настоящего ксендза. Родом ксендз был из Западной Белоруссии, по национальности поляк и очень образован. Он даже учился в Риме, а по слухам, которые сразу же дошли до епархиального секретаря православной епархии, состоял членом ордена иезуитов.

И вот с этой новостью епархиальный секретарь и явился к Владыке.

Владыка по случаю великопостного понедельника сидел за столом и трапезничал солеными грибочками с квашеной капустой. В маленькой хрустальной вазочке лежали холодные бочковые соленые огурчики, в другой – соленые помидорки, а на тарелке кузнецовского фарфора дымилась печенная в золе картошка. В запотевшем кувшине рдел сводивший зубы морс. Владыка был постник и вкушал все строго по уставу.

Услышав сообщение епархиального секретаря, архиепископ задумался. Ну, ладно, хрен с ним, с Розенфельдом (в голове Владыки проплыл холодец с хреном, который терли для него в Свято-Троицком женском монастыре), может, он и вправду немец. Ну понятно, ксендз приехал – перестройка! Но вот иезуит из Белоруссии… этот делов наделает. Да, собственно, уже начал: только приехал, а уже воскресную школу открыл.

Владыка не то чтобы сильно не любил католиков. Скорее, наоборот, уважал. Но побаивался. Он был из никодимовцев, и когда-то сопровождал авву в Рим. И вот именно в Риме он понял, насколько католики богаты. И коварны – сейчас сразу миссионерствовать начнут.

В голове его созрел хитрый план. «А когда у нас иудейская пасха?» – спросил он епархиального секретаря. Тот не помнил. Тогда Владыка велел пригласить епархиального электрика, еврея дядю Моню и епархиального же водителя, татарина Тимура, которые с упоением рассказали архиепископу, какие праздники мусульмане и иудеи отмечают весной.

К Благовещению и муфтий, и раввин получили приглашения на архиерейский прием. А ксендз – нет.

Команда поваров расстаралась: запеченная осетрина, соленый муксун, черная и красная икра и даже камчатские крабы. Раввин, конечно, от крабов отказался и пытался отказаться от осетрины, но владыка достал лупу и показал мелкие чешуйки, доказав, что осетр вполне кошерен. А муфтий уписывал крабов за обе щеки под черносмородинную настойку.

В общем, посидели хорошо. Под конец Владыка произнес тост: «За традиционные религии!», в котором вспомнил, как православные, мусульмане и иудеи вместе противостояли католической экспансии в эпоху крестовых походов. Все выпили и поцеловались.

Вскоре наступил Песах. В синагоге места было маловато, да и правоверные иудеи вряд ли были бы рады визиту архиепископа. Но раввин нашел выход: в машину племянника дяди Мони загрузили несколько пачек мацы и ящик кошерного израильского вина (хитрый раввин успел узнать, что когда владыка молодым игуменом служил в Русской Духовной Миссии, то отдавал ему предпочтение). Владыка сначала задумался, что делать с мацой, а потом порылся в Требнике Петра Могилы и нашел Чин благословения и очищения Вина, и Елея, Меда, или иного пития, или «ияди коелибо, виейже приключитися животну некоему в скверну впасти», который и совершил над иудейскими дарами.

В оставшееся до Пасхи время все епархиальное управление во главе с Владыкой дружно хрустело мацой. К Пасхе же Владыка отправил и раввину, и муфтию множество крашеных яиц, куличей и творожных пасох, естественно, пригласив их на пасхальный обед. На Курбан-Байрам муфтий кормил бараниной и чак-чаком, под Йом-Кипур постарался раввин (правда, по-тихому, в ресторане «Московский»). В проповедях же каждый из них всегда подчеркивал гнусную роль крестоносцев в истории.

Ксендз-иезуит недоумевал, почему интеллигентные жители города, сначала радостно встретившие представителя «культурного христианства», теперь стали при встрече нервно покашливать и отворачиваться. Архиерей же, муфтий и раввин продолжали обмениваться подарками на все праздники. И каждый год Владыка в полном облачении совершал Чин освящения мацы, как стали называть его епархиалы.

И Владыка тот уже давно преставился, и муфтий, и даже раввин, доживший почти до ста лет, но в N-ской епархии обычай освящать мацу держался много лет. Может, и сейчас новый митрополит мацу освящает и ест. А католики так и сидят в своем молельном доме.

Вот так!

Первый огонь сошел в наши сердца…

Наверное, каждый православный человек когда-то мечтал встретить Пасху в Иерусалиме. Я не исключение. В 2003 году мы впервые поехали во Святой Град на Страстную седмицу.

Кульминация Святых дней в Иерусалимской Церкви приходится на Великую субботу. После схождения Благодатного огня по улицам бредут сотни счастливых людей с зажженными свечами, отовсюду звучат поздравления с Пасхой на разных языках… Описывать эту атмосферу бессмысленно, она хорошо известна всем, кто даже не был в Иерусалиме, а хотя бы что-то читал о нем.

Благодатный Огонь, как известно, получают примерно до часу дня. Собственно, служба Благодатного Огня – литания – плавно перетекает в вечерню и Литургию Великой субботы. Но паломники этого уже не видят – сразу по получении заветного огонька они уходят из храма, подгоняемые полицией во избежание давки.

До 2003 года многие верующие оставались в храме Гроба Господня с вечера пятницы. Но с каждым годом паломников становится все больше, храм в размерах не увеличивается, число традиционных межконфессиональных (реже межнациональных) драк не уменьшается. В общем, в тот год израильская полиция получила приказ из министерства по делам религий на ночь не оставлять никого.

Паломники – люди иррациональные. Кто-то пытался спрятаться. Таких находили и выводили. Кто-то просто хаотично метался по храму. Таких отлавливали и тоже выводили.

А кто-то пытался найти своих, затерявшихся в прочей толпе. Среди этой группы оказался и я с дочерьми. Нас тоже вывела за ворота храма полиция.

(Свои, между прочим, оказались разумными людьми и ушли спать, как только стало ясно, что ночевать в храме не разрешат никому. Мы встретились уже днем в субботу.)

Итак, мы стояли на улице святой Елены возле запертых ворот храма. Улица святой Елены – узенький торговый переулочек, метров двадцать в длину. Как на этой территории поместилось столько людей, я до сих пор понять не могу. Стояло и сидели, кажется, человек сто. Было как минимум три группы – украинская (из Одессы), румыны и русские. Пять или шесть священников. Человек десять приехавших самостоятельно (к удивлению своему, среди них я узнал певицу Валентину Толкунову, ныне покойную). Заслуженная артистка скромно стояла среди паломников, и стало ясно, что это именно она, только когда она запела…

Идея петь пришла в голову украинской монахине.

– Отцы, братья и сестры, мы с вами целую ночь проведем возле величайшей святыни православного мира, у храма Гроба Господня! Давайте отслужим благодарственный молебен!

Это было очень странное предложение, на первый взгляд. На улице Христианский квартал (собственно, между ней и двором храма и зажат переулок святой Елены) стояли полиция и военные – было очевидно, что долго сидеть нам не дадут и чуть позже оттеснят еще дальше (так и случилось: еще через несколько часов нас отодвинули в Христианский квартал и перемещали за ночь и утро несколько раз), нам предстоит крайне дискомфортная бессонная ночь, в результате которой совершенно не факт, что мы попадем в храм и увидим схождение Благодатного Огня, о котором так много слышали. За что благодарить-то?

Но паломники, повторяю, люди иррациональные, и священники начали совершать молебен.

Если обычно у православного Иерусалима Пасха начинается днем в Великую Субботу, то у нас она началась еще ночью. Израильские военные и полицейские притихли, вслушиваясь в слова христианских молитв. «О богохранимой стране сей, властех и воинстве ея – Господу помолимся», – возглашал священник, а мы отвечали: «Господи, помилуй!». И наши бывшие соотечественники из числа воинства богохранимой страны сей украдкой вытирали глаза.

У нас же вскоре пропало различие между русскоязычными и всеми остальными. Для коммуникации с румынами и случайно затесавшимися европейцами хватало интернационального «Христос Анести» («Христос Воскресе» по-гречески)…

Ночь действительно оказалась бессонной – израильтяне в форме, не зная, куда пристроить толпу паломников, гоняли нас по улицам как пастухи нерадивое стадо. Правда, надо отдать им должное: гоняли без живодерства: всех задыхающихся в давке старались вытаскивать за ограждения, на свободное пространство. Пострадавших не было.

В храм мы прошли только около одиннадцати утра. Встали в совершенно неудобном месте, с которого был виден только купол Кувуклии Гроба Господня. Все эти неудобства не значили абсолютно ничего – Пасха уже шла, сомнений не было. То тут, то там вспыхивали лампадки (иногда схождение Огня видно очень хорошо – в тот год было именно так). Но первый Пасхальный Огонь сошел в наши сердца еще ночью.[1]

Немного чуда

Ладно, ребята, заканчиваем. Полчаса прошло.

На мониторе бежала прямая линия ЭКГ. Аппарат ИВЛ усердно пыхтел, вдувая кислород в уже мертвые легкие. Труп молодой женщины лежал на функциональной койке. Да, теперь уже точно труп. Несмотря на все наши усилия, несмотря на лечение и реанимацию. Собственно, иначе и быть не могло. Повторный разрыв артериальной аневризмы сосудов мозга, огромное кровоизлияние с поражением всех жизненно важных центров. Это не оперируется и, увы, не лечится. «Сколь ни лей ты допамин, все равно конец един» – реанимационный фольклор.

– Валентиныч, там муж сидит. Ты ему выйди, скажи… – медсестра Эльвира напомнила о моей неприятной обязанности.

Да, муж нашей пациентки сидел там, за железной дверью склифовской реанимации. Конечно, о том, что такие больные не выживают, говорили ему и нейрохирурги и мы, реаниматологи. Но он регулярно приходил, и мы, в нарушение всех правил, пропускали его к жене. Долго он не сидел. Подходил, брал за руку, что-то шептал, целовал и уходил, чтобы не мешать работе. Милый и деликатный молодой человек. И сегодня мы пропустили его, хотя было понятно, что счет идет уже на минуты.

Брадисистолию (пониженная частота сокращений желудочков сердца. – Прим. ред.) монитор выдал при нем. Мы начали реанимацию, а он остался за дверью. И вот теперь мне надо сообщить ему, что он отныне вдовец.

Я вышел за железную дверь.

– Что, все?

– Да, к сожалению, реанимационные мероприятия к успеху не привели. Примите наши соболезнования.

Глаза умоляюще смотрели на меня.

– А можно…

– Попрощаться? Да, конечно, только недолго…

Он, как обычно, подошел к койке, наклонился к жене, взял за руку…

– Валентиныч, смотри, – Эльвира глазами показала на монитор. На мониторе проскочил желудочковый комплекс (совокупность зубцов электрокардиограммы, отражающая биоэлектрические процессы. – Прим. ред.).

– Артефакт…

Но пробежал второй, затем третий… пошел залп.

– Девочки, реанимация!

Муж отлетел в угол. Мы качали как никогда…

К сожалению, природу не обманешь. Смерть все-таки была констатирована через полчаса, и, хотя еще два часа мы не отключали монитор, повторного чуда не было.

Конечно, можно увидеть здесь вполне материалистический феномен ритма умирающего сердца, у которого есть физиологические и биохимические основания. Но мы твердо знаем, что видели чудо: любящие сердца хоть на мгновение, но победили смерть.[2]

2. Про братьев наших меньших

Кот и астматический статус

Катя умирала. Вернее, пока еще не совсем умирала, но плавно к тому приближалась: астматический статус – это не шутка. Приступ начался вечером, Катя привычно пшикала сальбутамолом (препарат для купирования приступов астмы. – Прим. ред.), но баллончик действовать перестал уже к двенадцати ночи и мы были уже пятой бригадой. С полуночи у Кати последовательно перебывали фельдшера, врачи, БИТы (бригада интенсивной терапии. – Прим. ред.) и даже реанимобиль с ближайшей подстанции. Нас прислали уже на «актив» (так на скоропомощном языке называют вызов не от пациента, а от предыдущей бригады).

Катя, измученная женщина лет 30, сидела среди подушек. От госпитализации она отказывалась наотрез, мотивируя отказ наличием пятилетней дочки и тем, что «всегда проходило». Решимость больной поддерживала ее мать, зловредная тетка, хмуро бурчащая про то, что у нее тоже астма, а она не померла и не собирается. Катя натужно свистела. Капала капельница, дозы гормонов зашкаливали, инфузомат (инфузионный насос. – Прим. ред.) вводил максимальные дозы эуфиллина, шипел ингалятор, но «немое легкое» (не дышащие участки) становилось все больше, хрипы сохранялись, а сатурация плавно снижалась.

На Катю не действовали ни уговоры, ни запугивания. «Авось обойдется», – в который раз повторяла она. Я пил уже пятую чашку чая, один из фельдшеров постоянно бегал курить на лестницу, другой подбивал бригадную «бухгалтерию» – выписывал рецепты, наклеивал новые таблички на ящик. Делать было нечего: оставалось только ждать, когда Катя потеряет сознание от гипоксии (нехватки кислорода), и тогда уже интубировать, переводить на ИВЛ (искусственная вентиляция легких. – Прим. ред.) и везти в больницу. Правда, шансов на выживание в таком случае практически не оставалось.

Мохнатый серый кот настороженно вошел в комнату. Сделав круг, он было прыгнул на Катин диван, но соскочил и направился ко мне. У моих когда-то белых сабо он остановился и вопросительно поднял голову.

– Привет, дружище, – сказал я.

– Мурр! – ответил кот и прыгнул ко мне на колени.

Я котов люблю, у меня их трое, поэтому рука привычно стала гладить мохнатую голову. И тут я заметил недоуменный взгляд Кати.

– Как странно… Мурчик никогда ни к кому не идет, а к вам сам прыгнул, – тяжело проговорила она.

– Естественно… Кот же не такой дурак, как его хозяйка: понимает, кто добра желает, вот и идет к доктору… Да, Мурчик?

– Мурр! – ответил кот утвердительно и выразительно посмотрел на Катю.

Катя задумалась.

– Доктор, ну как же… А дочка? Ну куда я поеду?

– А когда вы помрете, как дочка будет?

– Мяу! – сказал кот и забил хвостом.

– Вот видите, Катя, у кота голова маленькая, а он гораздо умнее вас, все понимает. Не верите мне, спросите у кота, надо ли ехать в больницу. Спросите, спросите, пока еще говорить можете, – не удержался я.

– Что, Мурчик, надо мне ехать в больницу? – спросила Катя, задыхаясь.

– Мурр! – ответил кот, спрыгнул с моих коленей и залез на диван.

– Мурр! – снова сказал он и лизнул Катю, после чего вернулся ко мне.

– Ой! – просвистела Катя. – И правда, Мурчик говорит, что надо в больницу. Ладно, я поеду!

– Куда?! – завопила мать. – Совсем сдурела!

Но один из фельдшеров бесцеремонно вытолкал ее в другую комнату и придержал дверь.

– Молчите, мамо! Не трепыхайтеся!

Мобильные телефоны сильно облегчили жизнь скорой – водитель с креслом-каталкой поднялся по звонку, пока Катя еще не успела опомниться. Мы усадили пациентку, накрыли пледом, взяли аппаратуру.

Мурчик, беспокойно ходивший по комнате, прыгнул Кате на колени и снова лизнул ее, ласково муркнув.

Я погладил кота.

– Спасибо, коллега!

Кот довольно мяукнул, поднял хвост трубой и встал на пороге, провожая нас.

Довезли мы Катю быстро. В реанимации, услышав рассказ про кота-переговорщика, посмеялись и пообещали вернуть Катю такому замечательному зверю в целости и сохранности, что и выполнили.

Правда, Катя все же оказалась глупее кота: сразу же после перевода из реанимации в пульмонологию она выписалась под расписку и сбежала домой. Но все-таки живая, что, безусловно, радует.

Собака Баскервилей на улице Гримау

Был конец марта 1995 года, пять часов утра. Март, по московским меркам, был обычный – днем весеннее солнышко озаряло Москву, поднимая температуру до плюс пяти, а на солнцепеке даже выше, а ночью оправдывалась пословица «Марток – не снимай теплых порток», было гораздо ниже нуля. И раннее утро никакими плюсами не пахло.

Повод к вызову нашей второй (неврологической) бригаде формулировался обычно: «Мужчина, 46 лет, без сознания». Крайне мерзкий повод в такую рань: либо действительно геморрагический инсульт, а значит, интубация, носилки (хорошо, что этаж второй) и госпитализация, т. е., вернуться и поспать не удастся, либо эпилептический припадок у алкаша – захламленная квартира, тараканы, дерьмо по углам. Наркоман в передозе – ну, это вряд ли, возраст не подходит… А, может, труп. Хорошо бы, не человека молодого возраста: милицию придется ждать, опять же поспать не удастся.

Да и адрес доверия не внушал – улица Гримау, Старые Черемушки, обиталище бабок, алкашей и наркоманов, панельная пятиэтажка… Наверное, все же алкаш, решили мы с фельдшером Пашкой и сели в машину. В голове вертелась песенка Вадика Голованова

Зайдешь за угол – морды крючит,

Сбивает с ног норд-ост колючий.

Улет!

Собрались все, в машину сели.

И по дороге полетели

Вперед…

Приезжаем по указанному адресу, поднимаемся на второй этаж, смотрю, дверь вроде открыта. Но я, человек опытом наученный, сначала позвонил. Зачем? А затем, что в квартире могут быть не только хозяева, но и разнообразные зверюшки. А может, и автоматический арбалет на открытие двери реагирует…

Так вот. Я звоню. Ни ответа, ни привета. Звоню еще раз. Слышу какие-то звуки, напоминающие шаги, решаю приоткрыть дверь и…

Так и есть, в квартире собака. Собака, правда, небольшая – французский бульдог, но увесистая, а главное, сразу видно – жевательные мышцы чересчур развиты. Но собачка ученая: безмолвно подходит к двери и внимательно смотрит. Не лает, не кусается, но смотрит. И вспомнилось: «Велика Россия, а отступать некуда – за нами Москва!» У собачки, конечно, оружия нет, но я понимаю, что она не отступит.

Все бы ничего, только за песиком виднеется не Кремль или Останкинская телебашня, а коридор, а за коридором – открытая дверь в комнату, а в комнате – диван. А на диване лежит куча тряпья всякого, одеяла, подушки, а из них торчат две черные ноги, вернее лодыжки и ступни.

В общем, надо человека смотреть, ну хотя бы чтоб законстатировать (имеется в виду констатировать смерть. – Прим. ред.). А собачка начинает тихо так, но вполне ощутимо рычать. Я собак, честно признаюсь, недолюбливаю, но думаю, что и самый большой друг собак сделать бы ничего не смог. Ученая собачка, я ж говорю.

Тут дверь в подъезд хлопает и на лестнице появляется пьяненький дядька, из серии бомж типа «пес», и такая же деваха, сожительница, наверное. Деваха меня увидела и давай верещать: «Спасите Гошу!»

Я спрашиваю:

– Которого из них?

– Моего!

– А который твой?

И пьяному говорю:

– Ты Гоша?

– Нет, – отвечает, – я Володька!

– А что с Гошей случилось?

Деваха, размазывая слезы и сопли, сообщает с украинским акцентом, что Гоша с утра похмеляться не стал, и вообще вроде как не дышит.

Володька, как это услышал, рванул вниз по лестнице и бегом из подъезда. Я деваху спрашиваю:

– Ты с Гошей живешь?

– Да, – говорит, – живу, то есть жила.

И в рев.

– Ты не реви, а собаку убирай, а то мы к твоему Гоше не попадем никак.

И вот тут самое интересное и начинается: собака не уходит. Рычит только злобно. Тетка мнется, скулит плаксиво:

– Она же меня так хорошо слушалась. Она писать со мной ходила.

– А сейчас что не идет? – спрашиваю. – Видать, писать не хочет.

«Зови ментов, – говорю Пашке, – пусть разгоняют или отстреливают к черту».

Деваха сначала опять в причитания, как ей, мол, собачку жалко, потом спохватилась: «Мне Гоша дороже»! Пошли в машину вызывать ментов с «Алтая», потому как собака девку в квартиру пустила, а нас нет, а мобильных телефонов тогда не было.

Вызвали. Где-то минут через тридцать подкатил красивый милицейский «Форд», из которого вышли два прапора с автоматами. Тот, который старшой, увидел весь этот бардак и заявил, что он песика из автомата расстреливать не будет, пускай территориалы приезжают. У них, мол, пистолеты, вот пусть они и разбираются. Пошли звонить территориалам, а Гоша, похоже, стынет.

Тут бульдог принимает нестандартное решение и отступает к дивану. Прыгает на него, полаивает, потом с куском мяса в зубах начинает круги нарезать. Я, грешным делом, подумал, что он его от хозяина отгрыз, но нет. Уже потом, когда пса отогнали, Гоша целым оказался. Он хоть и алкаш был, а мясо для собачки специально покупал. И не какое-нибудь…

Еще через час-полтора приехали территориалы на УАЗике. Сержант с автоматом, а лейтенант действительно с пистолетом. Тот, который с пистолетом, в квартиру заглянул и тоже в собачку отказался палить.

– Она, – говорит, – на хозяине сидит. Вдруг я в него попаду?

– А ты стреляй ей в голову.

– А давайте ее подушками закидаем, – осенило тут территориала с автоматом.

Деваха нырнула в маленькую комнату и принесла груду подушек – от диванных до думки. Стали закидывать подушками. Удачно. Сбили песика с мужика, загнали в угол. Бульдог маленький, кряхтит под подушками, слюни пускает, его еще шваброй прижали для надежности… Тут мы смогли к Гоше подойти и осмотреть. Судя по трупному окоченению, он часа четыре как помер. Там не только челюсть прихватило, а еще и руки. А пятки у него были черные не потому, что он так сгнил, а просто потому, что был грязен.

Самое смешное, что, когда сотрудники внутренних органов убедились, что Гоша умер сам собой, они тут же переключились на его сожительницу. Выяснилось, что регистрации у нее московской нет, она действительно жительница Украины, ну и…

А мы поехали на подстанцию. Слава Богу, на пересменку успели вовремя.

Про гражданский брак

Сейчас все обсуждают законодательную инициативу про гражданский брак. Но надо сказать, что наши коты эту тему подняли много лет назад. Дело было так: Евгения Мария Сеньчукова (тогда еще просто Маша, а не монахиня Елисавета) переписывалась со своим главным редактором Анной Даниловой. Писала она с компьютера и в какой-то момент оставила его, чтобы пойти на кухню и приготовить себе, может, чай или еду какую-то, не помню… Через несколько минут звонит ей возмущенная Аня: «Что за ахинею ты мне прислала?!» Маша недоуменно отвечает: «Я тебе ничего не присылала, я вообще на кухне!» – «Ну сходи, посмотри!» Маша идет в комнату и видит, что Ане направлен текст следующего содержания: «GRAZJDANSKY BRAK», ниже «grazjdansky brak», затем ноль и восемьдесят восемь единиц с восклицательным знаком в конце. В доме никого, кроме трех котов, не было. При этом тема про гражданский брак дамами не обсуждалась, слов этих они в переписке не употребляли и программы-транслитера на этом компе не было. Так коты обозначили направление законотворчества в России.

Ёжик в тумане – 2. Они возвращаются

Бригада реанимации платного отдела скорой помощи выехала в ночь.

Клиенты – молодая супружеская пара – были шумны и настырны. Они с напором рассказывали про несчастного дедушку, умирающего от непонятной болезни в дебрях Тверской области на родном сеновале. На робкие попытки диспетчера перенести вызов на утро клиентка жестко пригрозила разборками у главного врача. Сумма их не пугала.

– И только реанимацию! Дедушка в очень тяжелом состоянии! – непреклонно вещала дама.

Почему нужно было тянуть до ночи, если дед болел уже неделю, было непонятно никому, но воля клиента – закон. Значит, надо ехать. Хотя и очень не хочется.

Доктор Гарик тяжело поднялся с койки и взял коммуникатор:

– Нет, никаких родственников в ту сторону! А если «авто»? Не положено! Обратно – да, если состояние позволит, кого-нибудь возьму!

Гарик шипел как разъяренный кот. Фельдшера Равиль и Виталик были поспокойней, но ехать не хотели и они. Только водитель Димон радовался возможности всласть погонять по пустым дорогам.

Родственники поехали на своем «Кайроне», и желтый реанимобиль плавно тронулся с места.

Дорога, как ей и полагалось, вилась серою лентой. Димон давил на газ. Гарик спал на носилках, Равиль дремал в кресле. Виталик сидел рядом с водителем, напевая веселые песенки, дабы Димон не уснул. Он уже спел «Владимирский централ», «Подмосковные вечера», еще пару десятков песен, и уже начал задорное музыкальное повествование про резинового ежика. На востоке подымалась заря…

Навигатор показывал, что надо повернуть направо, но справа были только поле и кусты. Димон затормозил.

– Что будем делать?

– Дозваниваться до родни!

Телефон не отвечал. Пришлось ждать родственников на шоссе.

Они появились достаточно скоро, однако мужчина вышел из машины, и сказал водителю:

– Дождь прошел! Вы там не проедете. Мы поедем, привезем дедушку сюда.

«Кайрон» свернул в поле и скрылся в кустах. Над полем стелился утренний туман.

Трава зашевелилась, и два горящих глаза уставились на невиданный в этих краях реанимационный «Мерседес». Раздалось рычание, и к дороге вышел здоровенный алабай со вздыбленной шерстью. Пес стоял напротив боковой двери в боевой стойке. Бригада с ужасом смотрела в окно.

В траве что-то зашуршало. Алабай и ухом не повел, но было ясно, что нечто удивительное рядом.

Да, оно было рядом. Тень размером с подушку выползала из травы в утренних сумерках.

– Бобер! – с ужасом произнес Равиль.

Но это был вовсе не бобер. Из травы вылез огромный еж и занял позицию рядом с алабаем. Уже две пары глаз внимательно наблюдали, не откроется ли дверь.

В полной тишине прошло около получаса. Какие-то тени, видимо, летучие мыши, проносились над машиной. Тяжело ухнула сова. Еж и алабай продолжали стоять.

Лучи утреннего солнца появились на горизонте. Из кустов вышел серый конь и медленно пошел по траве в сторону реанимобиля. Конь безмолвно приближался все ближе, уже были видны его горящие безумные глаза, раздувающиеся ноздри, огромные желтые зубы… Ужас сковал медиков.

Вдруг конь развернулся и поскакал назад в кусты. Трава поглотила ежа и алабая. Где-то вдали послышался петушиный крик. Морок закончился.

Наконец из кустов выехал «Кайрон». Дедушку доставили в целости. Конечно, он не умирал и умирать не собирался, но диарея у него была, поэтому Вторая инфекционная больница стала конечным пунктом маршрута.

Обратно ехали в полном молчании. И только на подстанции Виталик сказал:

– А знаете, ребята, о чем я думаю?

– О чем? – спросил Гарик.

– Хорошо, что не пришел медвежонок…

Мышки и кошки,

или Исцеление социопата

(из воспоминаний о старой скорой)

История эта очень старая, так что кое-кто ее, конечно, знает. Но не вспомнить ее нельзя.

В старые времена бичом скорой помощи были бабки. Не в смысле «деньги» и даже не просто старые женщины, а бабки как социальная группа. Так на скорой называли постоянно вызывающих старух, не имеющих никаких объективных поводов для вызова именно скорой. А вызывали они регулярно, иногда по несколько раз в день. Если учесть, что квартиры у них часто не благоухали розами, проживали они, как назло, на пятых этажах пятиэтажек без лифта, а любимым временем вызова было примерно полтретьего ночи, то отношение к ним сотрудников было сами понимаете какое.

Нет, конечно, не все бабки были так ужасны. Вот у нас напротив подстанции Вера Григорьевна жила. Душевнейший человек. Чаем напоит, про войну, как она начальником гаража была, расскажет. У нее можно было тихо отсидеться, спокойно написать карточки, а иногда и вздремнуть полчасика. И вызывала всегда до полуночи, ибо ночью надо спать.

Но та бабка, про которую я хочу рассказать, на Веру Григорьевну нашу была не похожа. Даже наоборот, была ей полной противоположностью, ибо вызывала несколько раз за день и за ночь по совершенно пустяковым поводам.

Но самое главное было то, что она постоянно жаловалась, и письменно, и устно. Жалобы летели в ГУЗМ (так называлось тогда медицинское ведомство Москвы), в Минздравы – и РСФСР и СССР, в прокуратуру, в Верховный Совет, во все партийные инстанции – от райкома до ЦК КПСС. А уж телефоны заведующего ближайшей подстанцией и старшего врача оперотдела она знала наизусть. Ночью разбудишь – тут же выпалит.

Вообще, для таких людей специальный термин есть – социопаты. Паразиты на теле общества. Они даже больными не считаются, в отличие от психопатов и энцефалопатов. Тех при благоприятных условиях можно в психушку сдать, а этих нет, все свои права они знают. И вызывают не потому, что плохо себя чувствуют, а потому что положено. Право имеют.

Долго подстанция воевала с той бабкой. Но бабка словно трехголовый дракон лишь крепла и закалялась в борьбе. Но как на каждого Ленского есть свой Онегин, так и на каждого дракона найдется свой Егорий Храбрый. Нашелся он и здесь.

Жил на подстанции кот. Обыкновенный серый кот по кличке Димедрол, в просторечии Димка. Как и любой подстанционный кот, был он толст и ленив, ибо кормили его с утра до ночи. Однако, будучи котом благовоспитанным, он считал своим долгом периодически кого-нибудь ловить. И вот поймал он обычную серую мышку. Но не съел, ибо был сыт, а притащил на подстанцию похвастаться добычей. Девчонки-фельдшерицы завизжали, и на визг вышел тот самый Егорий Храбрый. Как его звали на самом деле, история умалчивает, но это и не важно – миф в конкретике не нуждается. И вот Егорий, увидев мышку, внезапно понял, что мышке этой суждено стать избавительницей подстанции от зловредной бабки.

Отняв несчастного грызуна у кота, который, впрочем, не очень-то и сопротивлялся, он стал мышку дрессировать. Нет, он не натравливал мышку темными московскими ночами на гуляющих старушек. Он учил ее танцевать под звуки губной гармошки. Прошла пара месяцев, и вот уже мышка с успехом отплясывала на задних лапках. А Егорий ждал своего часа.

Пришел долгожданный вызов к бабке-социопатке. Егорий посадил мышку в майонезной банке во внутренний карман черной шинели, проверил губную гармошку и помчался совершать свой главный подвиг. Вся подстанция провожала его…

Поднявшись на пятый этаж, Егорий тщательно вытер ноги у входа и направился мыть руки. Бабка понимала: что-то тут не так (обычно бригады так себя не вели), рука сама тянулась к телефону, но повода для жалобы Егорий не давал.

– На что жалуетесь, глубокоуважаемая Клавдия Варсонофьевна? – спросил он сладким голосом.

– Ты мне давление померь и укол поставь!

– Зачем же вам укол, любезнейшая? Сейчас во всем мире очень популярны зоотерапия и арт-терапия. Вот, смотрите.

С этими словами Егорий вынул из кармана шинели майонезную банку с сидящей в ней мышкой.

Бабка от такой наглости оторопела. А Егорий продолжил подготовку и извлек из халата губную гармошку. После этого он аккуратно вынул мышку из банки и посадил ее на стол, поднес к губам гармонику и заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Мышка встала на задние лапки, вытянула мордочку кверху и закружилась в танце. Бабка, как завороженная, смотрела на действо.

Наконец она очухалась и набрала знакомый номер старшего врача оперотдела.

– Тут такое… Мышка на гармошке играет, а доктор пляшет. Тьфу! То есть наоборот – доктор играет, а мышка пляшет…

– Дайте трубочку доктору! – донеслось из трубки. Егорий приложил трубку к уху.

– Что там у вас?

– А вы что, сами не слышите? Вы посмотрите, она каждый день по нескольку раз вызывает, и сегодня уже третий. То у ней мышки пляшут, то тараканы маршируют.

– Ладно, я все поняла, ждите!

Психиатрическая бригада приехала на редкость быстро. Зоологические галлюцинации с фантастическим сюжетом, локализованные в реальном пространстве в экстрапроекции в сочетании с бредом сутяжничества (бабка пообещала написать жалобу и на психиатров, и на старшего врача), не вызвали никаких сомнений у доктора, и пациентка была препровождена в стационар соответствующего профиля. Когда через несколько месяцев она выписалась, скорую помощь ей беспокоить уже не хотелось.

Зато она завела кота. Не такого толстого, как Димка – Димедрол, но все равно очень милого. И склочничать ей больше не хотелось, ибо кот способствует пробуждению добрых чувств в даже самой сморщенной душе.

А героическая мышка доживала свой мышиный век в просторной клетке дома у Егория. Иногда Егорий брал губную гармошку, играл вальс «На сопках Маньчжурии», и постаревшая мышка вставала на задние лапки, вытягивала мордочку вверх и кружилась в танце, вновь и вновь переживая миг своего триумфа…

Экзоты в санузлах

(из воспоминаний о старой скорой)

А вот эта история не имеет никакого назидательного оттенка и написана просто ради воспоминаний.

Первая подстанция Скорой помощи Москвы, основанная аж в 1930 году, с первых дней располагалась (да и сейчас располагается) на территории Первой Градской больницы в здании XVIII века, имеющем кодовое название «Голицынские конюшни». Хранители подстанционных преданий расскажут вам про племенных рысаков князя Голицына, проданных за миллионы золотых рублей, которые князь якобы пожертвовал на строительство больницы своего имени. На самом деле это, конечно, легенда – больница, действительно имела отношение к семейству Голицыных, потому и называлась Голицынской, но на старых планах здание было отмечено как больничный каретный сарай. В годы постперестройки здание стояло разрушенным, а подстанция ютилась в бывшем третьем гинекологическом отделении больницы, в середине 90-х годов его отремонтировали в приличном офисном стиле и немного расширили помещения, а в советские годы это было обычное медучреждение со стенами, выкрашенными где-то зеленой масляной краской, а где-то и выложенными фанерными панелями.

Отличало же нашу подстанцию от прочих наличие туалетов, вынесенных в гараж. Места внутри основного корпуса не хватило, поэтому в ближайшем боксе гаража выгородили помещение, где располагались две кабинки, условно мужская и женская. Все бы ничего, но зимой в них было прохладно. Не трескучий мороз, понятно, но и не Канары, поэтому многие сотрудники предпочитали справлять естественные надобности в более теплых помещениях. А в какое более теплое помещение чаще всего попадает «скорая помощь»? Конечно, в квартиры пациентов. Поэтому, скинув черные шинели, сотрудники первой подстанции отправлялись мыть руки, что выгодно отличало их от других представителей службы. Так, «первая» прослыла эталоном вежливости и гигиены.

Старушка М.Н. занимала в когорте «рукомоев» одно из первых мест. Сделав назначения своему постоянному фельдшеру дяде Косте (М.Н. была доктором), она гордо удалялась в направлении санузла. Пока дядя Костя набирал раствор и колол его ничего не подозревавшему пациенту, М.Н. вновь появлялась в комнате и развлекала больного рассказами о диетическом питании и пользе утренней гимнастики. Вообще, М.Н., хотя и не отличалась особыми медицинскими талантами, пользовалась любовью пациентов именно за свое теплое отношение к ним. Она запросто могла начать варить для больного с гастритом 5 %-ю манную кашу, а если, не дай Бог, госпитализируемая бабушка умирала у нее в машине, то М.Н. звонила родственниками и говорила речь в таком стиле:

– Вы понимаете, случилась маленькая неприятность, ваша бабушка умерла. Но вы не волнуйтесь, я колечко сняла, оно у меня – подъезжайте на подстанцию в Первую Градскую за колечком.

На М.Н. не только не было никаких жалоб, но пачками сыпались благодарности. За отношение!

И вот мы заметили, что наша М.Н. вдруг зачастила в подстанционный туалет. Более того, в женской фельдшерской она не раз вещала:

– Девочки, будьте осторожны! В квартирных туалетах могут скрываться разные экзотические животные!

Мы всей подстанцией – и девочки, и мальчики, и даже дяди и тети – гадали, кого же она повстречала в туалете? Варианты были всякие – от варана до жирафа. Сережка Мишихин по кличке «Китайский доктор» (потому что Ми – Ши – Хин) вспоминал, как он приехал в квартиру, где в комнате под 1000-свечевой лампой грелся четырехметровый питон. Мне припомнилось, как в начале семейной жизни мы чуть было не сняли квартиру с крокодилом, живущим в ванной (хозяева уезжали в загранкомандировку на несколько лет и денег за квартиру не брали – условием было оплачивать квартплату, коммунальные услуги и кормить домашнего питомца). Кто-то рассказывал про полярную сову, обитавшую где-то в «Красных домах» на улице Строителей, где-то видели шимпанзе. Но все это к туалетной теме отношения не имело. Правда, одну из наших девушек когда-то в туалете укусил полукамышовый кот, но это был ее собственный кот в ее собственном туалете. Дядя Костя ржал, но отмалчивался.

Наконец, в открытой пивной «Керамика» (в народе – «Кирпичи» за оригинальную кирпичную ограду) в Парке Горького, упоив дядю Костю пивом с прицепом (с портвейном «777»), мы, наконец, услышали эту историю. Давясь от смеха, он поведал:

– Приехали мы в квартиру на Ленинский, квартира большая, трехкомнатная, профессорская. М.Н., как обычно: «Константин Борисович, дибазол с папаверином внутримышечно» – и нырь в сторону сортира, мол, руки пошла мыть. Я набираю, подхожу к больной, и вдруг – крик! Вой! Влетает в комнату М.Н. со спущенными штанами, а на заднице у нее сидит здоровенный попугай и клюет…

Оказалось, в квартире был большой попугай. Жил он в клетке на шкафу в одной из комнат, но свободно летал по квартире. И если ожидались посторонние, то птицу запирали в туалете, чтобы она могла при необходимости попить из унитаза. Бедную М.Н. подвела стеснительность – скажи она родственникам больной, что собирается в туалет, они бы попугая переместили. А тут представьте: сидите вы на унитазе, пьете воду, и вдруг, застилая свет, на вас сверху надвигается старческая задница! Что вы сделаете? Конечно, укусите! Вот и попугай укусил.

Много воды утекло с тех пор, туалеты теперь на подстанции теплые, но у старых сотрудников – тех, кто помнит еще эту историю, слово «попугай» до наших дней вызывает смех.

3. Про то, чего не может быть

Сказка про десять негритят

(из воспоминаний о старой скорой)

Однажды… впрочем, начать следует не с этого, а с того, что работала на Скорой помощи одна миленькая старушенция по имени М.Н. Была она очень славненькой, аккуратненькой, в очках-велосипедах, одно плохо – лечить не умела. Делала все, извините, через задницу. Вот о ней-то, о заднице, речь и пойдет.

Однажды приехала М.Н. в общагу. Не в обычную грязную общагу какого-то никому неизвестного заборостроительного университета, а в серьезное место – общагу одного из творческих вузов столицы нашей родины.

Жили в общаге не только наши с вами соотечественники, но и иностранцы. К одному из них и вызывали.

Некий юный чернокожий гражданин заболел. Случилось у него расстройство желудка. Попросту говоря, обгадился юноша перед семинаром, а чтоб не позориться, изобразил страшную болезнь (не примите за проявление расизма, ради всего святого). Так вот, приехала М.Н. к пациенту, а тот, естественно, старательно держится за живот.

М.Н. ручками всплеснула и спрашивает:

– Что с вами, голубчик, случилось?

– Да вот, – отвечает негр, – с животом что-то.

Тут М.Н. сразу стала посерьезней, бровки нахмурила и строго-престрого говорит:

– Да это у вас, голубчик, наверное, тропическая лихорадка.

– Какая такая тропическая лихорадка?! – возмутился студент. – Перекушал я давеча, вот и дурно мне.

– Ты мне, – грозит та ему пальчиком, – умного больно из себя не строй. Сколько вас тут таких, признавайся?

– Каких? – удивился негр.

– Таких. Черных, – продолжает М.Н. свои расистские происки.

– Ну… – задумался студент.

И тут раздался стук в дверь. Это однокурсник нашего негра, тоже, кстати, негр, зашел проведать товарища.

– Ага! – радостно потирает лапки старушка. – Вот они! Садись на горшок!

– Чего? – в ужасе шарахается молодой человек. – Куда?

– На горшок, кому говорю!

– Зачем?

– Гадить будешь!

Юноша подумал слегка и пришел к выводу, что спорить себе дороже. И сел, стало быть, гадить.

Прошло некоторое время и за запропастившимся студентом пришло двое его товарищей, тоже негры. М.Н., не будь дурой, посадила на горшки и их. Вернее, уже не на горшки, а на ведра, ибо горшки кончились. Следующую парочку негров высаживали на газетку.

А когда прибыла инфекционная спецбригада, перед М.Н. сидели в рядочек десять человек негров и старательно гадили…

«Что же дальше?» – спросите вы. А ничего, М.Н. сказали спасибо, чтоб не связываться, а перед неграми глубочайше извинились.

А потом и М.Н. уволилась, и СССР распался, и негров в наших вузах стало меньше.

Как я Памелу Андерсон спасал

История эта произошла в конце 90-х годов, когда я умело притворялся неврологом скорой помощи. Притворялся – потому что был я на самом деле не неврологом, а нейрореаниматологом и ни сертификата, ни даже полноценных курсов по неврологии отродясь не имел. Но работал, и даже неплохо, пользовался уважением коллег и администрации и… ну, в общем, все как пишут в характеристиках. Катался по Москве на белом 210-м «мерседесе», лечил инсульты, эпилептические припадки, а иногда направлялся на важные служебные задания с особой миссией.

Радиотелефон «Алтай» внезапно зазвонил в кабине в тот момент, когда мы уже сворачивали к подстанции. Звонила старший врач оперотдела.

– Сергей Валентинович, там сейчас вызовочек вам будет. Только он… того… немного…

– Какой-то ВИП что ли? – осведомился я недовольно. ВИП-вызовы я не любил даже не столько из-за самих персон (они-то как раз часто оказывались вполне приятными людьми, а иногда им действительно нужна была помощь), сколько из-за той суеты, которая вокруг них поднималась.

– В общем, такое дело… Там Памела Андерсон без сознания.

– Кто? Мне что, в Америку лететь надо, в Майями?

В Майями я слетать был бы не прочь, но что-то мне подсказывало: командировки в этот раз не будет, вряд ли американские коллеги решили просить помощи у московской 03.

– Нет, она здесь, на Каховке, 12.

– На Каховке? И что она делает на Каховке? У них в Америке свой Гарлем есть!

Надо сказать, что улица Каховка, находящаяся в Новых Черемушках, никак не подходит для пребывания там американских звезд – пятиэтажки, панельные девятиэтажки – типичный район 60–70 годов, обиталище трудового народа, алкашей и наркоманов.

– Ну вот вызов такой поступил. Памела Андерсон без сознания. Вы уж съездите, разберитесь.

Пока ехали, я вспоминал, что я знаю про Памелу. Выяснилось, что толком ничего. Симпатичная, с пышными формами блондинка лет 30. Как ее могло занести на Каховку? Бред какой-то, думал я.

Возле дома 12 стояла «ГАЗель» скорой помощи.

– Дубль – обрадовался я (дублированный вызов давал шанс спихнуть все на прибывшую раньше бригаду, конечно, если там все в порядке). Мы поднялись на этаж, позвонили в квартиру. Дверь открылась.

За дверью стоял доктор, из-за его спины выглядывала девочка-фельдшерица. Что-то в ее лице мне не понравилось.

– Вы к Памеле Андерсон приехали? – спросил доктор, жестом приглашая нас пройти на кухню малогабаритной «двушки». «Вот она» – торжественно произнес он, указывая на большую керамическую вазу, стоявшую на круглом столе.

– Только этого не хватало, спятившего на вызове доктора, – пронеслось у меня в мозгу. – Как к нему «психов» (психиатрическую бригаду) вызывать?

Доктор прочитал мои мысли.

– Коллега, не волнуйтесь, это не я так считаю, это – хозяйка квартиры.

От сердца отлегло. Все-таки обычного пациента лечить легче, чем коллегу.

– Вы специалистов вызвали? (Доктор отрицательно помотал головой – мол, не успели.) И где она?

В этот момент в кухню вплыла дама возраста «ягодка опять», одетая в ярко-алое кимоно, в руках ее были чашка кофе и ментоловая сигарета.

– Мадам, что у вас случилось? – произнес я специальным «докторским» баритоном.

В то время у меня был несколько иной вид – аккуратно стриженые волосы, «профессорская» бородка, очки в тонкой оправе – настоящий доктор Чехов.

– Вы понимаете, я вышла на кухню, а там Памела Андерсон и с ней телохранитель в форме офицера военно-морских сил США…

– И?

– И тут Памела стала показывать, что ей плохо, что она задыхается и теряет сознание. Я спросила: «Что с вами?», но она ничего не говорила, и офицер молчал.

– А вы на каком языке их спрашивали? – осведомился я.

– На русском.

– И как, по-вашему, они должны были вас понять? Они же американцы! Надо было на английском спрашивать. И что вы дальше сделали?

– Я побежала звонить в посольство.

– И как посольство?

– Там автоответчик… Сегодня же воскресенье. А дальше я 03 набрала, вас вызвала.

– Так, хорошо. А где Памела?

– Я не знаю. Она исчезла вместе с офицером, – бедная дама чуть не плакала.

– Да-а, натворили вы дел. В посольство звонили. Вы что, не знаете, что телефоны посольств прослушиваются. Сейчас сюда примчится опергруппа ФСБ, а Памелы нет. И что вы им скажете? Может, вы ее убили, на куски разрезали и в унитаз спустили вместе с офицером.

– Нет! Нет! Что же мне делать? – ужас застыл в глазах пациентки.

– Я постараюсь вам помочь. Сейчас мы вызовем сюда дежурного администратора скорой помощи, он вас расспросит, думаю, что вопрос с ФСБ он как-нибудь решит. Только имейте в виду: все наши администраторы имеют специальность психиатра. Вы же понимаете, что им приходится иметь дело с разными людьми, и с психически больными тоже.

– Ой, психиатр, как хорошо. А у него можно проконсультироваться? Я последнее время очень плохо сплю, и страхи какие-то меня беспокоят.

– Конечно, я думаю, что доктор вам поможет.

Пациентка пошла ставить чайник, достала плюшки, ну а я стал звонить на психиатрический пульт с просьбой прислать дежурного администратора с двумя помощниками разобраться с Памелой Андерсон и морским офицером США. Когда психиатрическая бригада приехала, мы втроем – больная, фельдшер и я – мирно пили чай с плюшками и беседовали о Голливуде.

Больную, конечно, госпитализировали. Памела Андерсон живет в США и борется за защиту животных. Ну а я свой имидж поменял и работаю теперь по своей настоящей специальности – реаниматологом.

Еще о психах,

или Как мы мир и обед спасали

В продолжение предыдущей истории.

Итак, я притворялся скоропомощным неврологом. Мы возвращались на обед. Зазвонил «Алтай». Унылый голос диспетчера продиктовал вызов: «Донская, 19, квартира такая-то, первый подъезд, четвертый этаж, телефон такой-то, женщина 78 лет, ОНМК (инсульт), бригада «на себя».

Бригада «на себя» – это значит, что прибывшая первой линейная бригада зовет к себе спецбригаду либо для уточнения диагноза, либо вследствие тяжести состояния пациента – не справляется, в общем.

– А кто зовет-то? – осведомился я.

– Да ваши, 11-я бригада, – ответила диспетчерша.

В принципе, от 11-й бригады ожидать вызова «на себя» было можно. Доктор Эдик, работавший на ней сегодня, был не кадровым врачом скорой помощи, а ординатором-урологом (тогда это разрешалось и даже приветствовалось), поэтому вполне мог не разобраться со старушкой. К тому же он был таджик (не в юмористическом плане таджик, а самый настоящий), закончивший в Душанбе мединститут имени Авиценны и интернатуру по хирургии, поработавший хирургом где-то в глубинке и поступивший в ординатуру Лопаткинской кафедры. На скорой он работал ради денег и практики. А так как практики у него было немного, то, конечно, лохануться с инсультом он мог. А постоянный фельдшер этой бригады по кличке Юрка Вампиреныш, прозванный так за неимоверную прожорливость в сочетании с чудовищной худобой и малорослостью, был ему явно не помощником, ибо интересы его сосредоточивались исключительно на жратве, выпивке и основном инстинкте, но уж никак не на медицине.

Мы вошли в маленькую трехкомнатную квартиру в панельной башне-двенадцатиэтажке. В узкой похожей на пенал, комнате (в торце дверь, в другом – окно, диван по одной стене, шкаф по другой) на диване ничком, обхватив руками голову, лежала худенькая старушка. Доктор Эдик топтался в дверях, Вампиреныш уминал овсяное печенье, выклянченное у родственников больной.

– Тут у женщины галлюцинации, насекомых каких-то видит, – начал Эдик. – Осмотреть себя не дает.

– Сопротивляется, зараза, – поддакнул Вампиреныш с набитым ртом, – дерется.

– А чего психов (психбригаду) не вызвали? – спросил я.

– Звонили. Говорят, пусть неврологи приедут, инсульт исключат. Ну вот и вызвали.

В принципе, логику психиатров понять было можно. Москва большая, психиатрических бригад мало. Пока доедут. А неврологов мало того, что больше, так и расположены неврологические бригады по Москве равномернее. А галлюцинации бывают и при инсультах. Исключат неврологи инсульт, тогда и приедем, мол, с превеликим удовольствием. Все так, конечно, но время-то обеденное. В общем, падлы.

Про себя ругая коллег-душеведов, я попытался осмотреть старушку. Вампиреныш не соврал: бабка осмотреть себя не давала, сворачивалась, как еж, а при попытке развернуть начинала драться. Я заметил в коридоре дочь пациентки.

– Что с бабулей случилось?

– Вы понимаете, она стала общаться с космосом (я еще раз мысленно обругал психиатров – общение с космосом никак не вписывалось ни в какую картину инсульта) уже несколько дней. А вчера сообщила, что будут взрывы домов еще в 11 городах (дело происходило вскоре после известных взрывов домов в Москве), сказала, что в доме напротив – штаб террористов, стала передвигаться по квартире только ползком, говорить, что на нее охотится снайпер, вечером заползла в ванную, вышла оттуда голая с двумя резиновыми игрушками в руках – это при моем муже и при внуках – пропищала игрушками три раза, сказала: «Так надо!», зашла назад, выползла, легла на диван и вот лежит.

– Понятно. Ползает она, потому что снайпер простреливает, поэтому и лежит – голова ниже подоконника, ну а пищала – ритуал, значит, такой, чтобы взрывы отсрочить.

– Так? – строго спросил я пациентку.

В ответ послышалось неясное ворчание.

– Значит, угадал, – сделал заключение я. – И не насекомых она видит, а «жучки» у нее понатыканы по всей квартире. Устройства подслушивающие. «Жучки» она говорила, так, Эдик? Тот кивнул.

Но пациентку все же надо было осмотреть. С большим трудом нам удалось разогнуть руку больной и померить давление. 240/130, немало.

Пациентка кричала и вырывалась. Дочка попыталась помочь нам.

– Мама, мама, это же врачи!

– Нет, ты не дочь, – кричала больная.

– Ну как же я не дочь, посмотри, у меня пятно родимое на правой руке.

Действительно, на правой кисти женщины было родимое пятно неправильной формы.

Наличие пятна немного успокоило старушку, но нам она по-прежнему не доверяла. Аллочка – мой постоянный фельдшер, девочка с золотыми руками – прицелилась и воткнула в вену иглу.

– Дракула, клофелин, – скомандовал я. Юрка набрал препарат, Аллочка быстро присоединила шприц к игле (мы с Эдиком с трудом удерживали бабусю) и ввела раствор. Давление начало снижаться.

Пациентке стало полегче. Во всяком случае, она вступила в контакт и подтвердила все сказанное дочерью, а также мои догадки. Более того, выяснилось, что у бабушки все время болела голова, а после нашего укола голова прошла, что вызвало чувство доверия к нам.

Конечно, больную надо было госпитализировать. Но вызывать психов «на себя», значит, просидеть здесь несколько часов. А время-то обеденное, есть хочется. И у хозяйки не попросишь – здесь же уже Вампиреныш побывал.

Решение пришло само собой. Высокое давление – это же соматика, значит, пациентке нужно в соматически-психиатрическое отделение, которое находится в обычной больнице. И отвезти туда может обычная бригада, в частности мы, а в психушку – только «психи». Ближайшая психосоматика у нас в Первой Градской, практически через дорогу.

Выклянчить Первую Градскую у диспетчера отдела госпитализации удалось достаточно легко. Теперь надо было уговорить больную поехать с нами.

– Бабуль, так говоришь, снайпер?

Больная закивала головой.

– И сколько ты ползать так собираешься? Все равно он тебя вычислит и пристрелит. И дома взорвут. Тебе надо об этом в ФСБ сообщить как-нибудь.

– Надо. А как? Телефон они прослушивают – вырубят сразу, – больная проявила понимание обстановки, – выйти – не выйдешь: застрелят.

– Слушай, бабуль, а давай мы тебя в больницу увезем. Там они тебя не найдут, а ты сразу в ФСБ сообщишь оттуда. Они же не знают, что ты в больнице, значит, телефоны прослушивать не будут. А в больнице двери железные, охрана.

– А как же я из дома выйду?

– Очень просто. У нас машина – «мерседес», белый фургон. Мы его задом к подъезду подгоним и тебя через задние двери посадим. Они подумают, что мы мебель грузим и ничего не сделают.

Пациентка задумалась. Понятно, что ей было очень страшно, но долг перед человечеством пересилил. Подогнав машину задом к подъезду, мы начали операцию «Спасение мира». Впереди шел Вампиреныш, демонстративно неся стул. За ним шествовали мы с Эдиком, поддерживая (очень крепко) за плечи пациентку, в руках которой красовалась (для конспирации) большая картонная коробка. Сзади семенила дочь с вещами больной, а Аллочка с медицинским ящиком замыкала процессию.

Бабушка влезла в задние двери и легла на носилки, укрывшись с головой одеялом. Водитель Данилыч нажал на газ, и через три минуты мы уже въезжали в ворота Первой Градской. Машина затормозила у железных дверей приемного покоя. Мы вывели пациентку.

Увидев железные двери и сидящего за ними поддатого охранника, больная бросилась ему на шею и с криком «Спасители!» начала осыпать его поцелуями. Мужик оторопел, но зато у психиатра не возникло никаких сомнений в правильности наших действий. Мир был спасен, ну а мы все же успели пообедать относительно вовремя.

Некролог по Новодворской

Умерла Баба Лера… А в институте мы ее так не называли. Просто по фамилии или по имени-отчеству. Шебутная библиотекарша, оравшая на первокурсников, получавших учебники, и в то же время милая интеллигентная женщина, с которой я уже на четвертом курсе беседовал о поэтах Серебряного века (библиотека у нас во Втором меде была очень неплохая, и Ходасевича я впервые прочитал именно там). О том, что это «та самая Новодворская», мы и знать не знали.

Да и вообще, про «ту самую» мы в общей массе узнали уже в Перестройку, за приближение которой она отдавала свое здоровье. «Демсоюз» – «демшиза», смеялись мы, «а я вся стою красивая в белом пальто». Юродивые ходят не только голые, они и в белых по́льтах бывают, да и изобразил ее какой-то мазила-лизоблюд на плакате голой. Так и висела она как в фильме «Обыкновенный фашизм» над Кутузовским и Рублевкой, радуя глаз возвращающихся по барвихам кремлевских мечтателей.

Никак не укладывалось в голове, ну почему она защищает чеченов. Они же злые и ползают, и вообще хоббиты, то есть ваххабиты. А она защищала – смешная толстая тетка в толстых очках – говорила о каких-то свободах, о фашистской России. Мы – нет, не говорили. У нас была демократия. Но наш президент отправился в вечный Уимблдон. А теперь случились Крым и Донбасс и на ТВ не Евгений, а Дмитрий. А Баба Лера умерла.

Цветы – очень интересные существа. Какой-нибудь кактус живет себе в пустыне, борется с ветрами и песками, и даже цветет. Посадишь его в оранжерею – расцветет еще больше. А вот в горшке посидит-посидит, пораспушит иголки, да и сдохнет. То ли залили, то ли засушили, то ли инфекционно-токсический шок случился.

Валерия – означает «бодрая, крепкая». Такой она и казалась. Да не казалась, была. Бодрая, крепкая, несгибаемая. Одна беда – под белым плащом скрывалась не одежда – содранная кожа и обнаженные нервы. Юродивые нервы.

Великий патолог Ипполит Васильевич Давыдовский когда-то характеризовал любую болезнь как встречу микроорганизма и макроорганизма в определенное время. Валерия Новодворская умерла, как пишут, от гнойной инфекции. Видимо, именно это нынешнее время и определило летальный характер встречи. В этом времени взбесившегося принтера и Крымняш ей просто не нашлось места.

Простите нас, Валерия Ильинична! Упокой Господи рабу Свою Валерию!

Бесперспективный больной

Когда я работал в реанимации седьмой детской больницы города Москвы, был у нас один пациент – кажется, звали его Миша. Мальчишке было около трех лет, болел он тяжелой гидроцефалией, в народе эту болезнь иногда называют водянкой. Его прооперировали, наложили шунт (трубка для отвода жидкости из головы). Шунт забился, в больницу приехали слишком поздно.

Операция прошла успешно, отток восстановили, но сознание так и не вернулось – наступил апаллический синдром (так называемая бодрствующая кома, когда глаза у больного открыты, есть хаотические движения конечностями, различаются сон и бодрствование, но никакой контакт невозможен, потому что нет и малейших признаков сознания). Полная стабильность в течение нескольких месяцев и никакого просвета. Бесперспективный больной.

Середина 90-х была неплохим временем для медицины в крупных российских городах, а тем более в столице. Реанимационные отделения открывались, причем на фоне всего происходящего на волне постперестроечной разрухи даже неплохо обеспечивались. Тянули Мишу мы долго и, в принципе, могли бы тянуть еще. К тому же у нас было прекрасное духовное окормление – в седьмую детскую приходил известный московский священник отец Феодор Соколов, как пастырь поддерживая и маленьких пациентов, и их близких, и врачей.

Не последнюю роль батюшка сыграл и в моем духовном становлении, но сейчас речь не о том.

К Мише ежедневно приходила мама – молоденькая совсем, звали ее, как сейчас помню, Света – сама реанимационная медсестра, студентка медицинского вуза. Муж от нее ушел, когда мальчик лежал у нас в реанимации.

В реанимацию вход родственникам разрешается только по особой договоренности не только с лечащим врачом, но и с руководством отделения – санитарно-гигиенические нормы здесь должны блюстись особенно тщательно. Но Свете мы шли навстречу и разрешали приходить почаще. Потому что ее сын был бесперспективным. Совсем. С точки зрения медицины у него не было ни малейшего шанса.

Это был тот редкий случай, когда традиционные пафосные слова о долге матери, несении креста и так далее теряют всякий смысл. Единственное, что могла сделать Света для своего ребенка, это забрать его домой. Он не нуждался ни в какой помощи, кроме постоянного круглосуточного ухода. Работать она бы не смогла.

Медсестры из нейрохирургии, где Миша лежал после того, как его сняли с аппарата ИВЛ, сами прямо говорили Свете: «Напиши отказ. Он может лежать много лет. Ты совсем молодая, тебе надо жить и работать. А мальчика мы переведем в Дом малютки». Света плакала, но держалась. Каждый день она приходила к своему бесперспективному Мише, которого не могла даже на руки взять, и сидела около него.

Ничто не бесконечно, не бесконечно и человеческое терпение. В конце концов, поразмыслив, она пришла к выводу, что в Доме малютки ребенку обеспечат уход лучший, чем нищая неработающая мать, и написала отказ.

А на следующий день Миша умер. Света даже не успела с ним попрощаться, о чем горько плакала у меня в ординаторской.

Хоронила она его сама.

По закону жанра здесь должна возникнуть некая мораль. Например, что мать должна находиться с ребенком до конца. Или, напротив, что младенец в Царствии Небесном, и свою нетерпеливую маму простит (вернее, уже простил). Или что Господь позволил маме отказаться от сына накануне его кончины, чтобы ее исстрадавшееся сердце не разбилось окончательно в момент констатации смерти. Или что-нибудь еще столь же нравоучительное.[3]

Но я не хочу выводить никакой морали.

4. Про внутреннюю кухню

Доктор Борщ и карательная психиатрия

(из воспоминаний о старой скорой)

В старые времена скорая помощь была фактически семьей. Или, точнее, братством. Этакой Запорожской Сечью от медицины. В каждом курене, то бишь подстанции, был атаман – заведующий, писарь – старший фельдшер, судья – старший врач. А ниже бурлила вольница, в которой выделялась старшина (по аналогии с советом старейшин у запорожских казаков. – Прим. ред.) – уважаемые сотрудники. Все звали друг друга на «ты» – и врачи, и фельдшера, по имени-отчеству величали лишь очень уважаемых сотрудников либо очень пожилых, да и то часто обращались к ним «дядя» или «тетя» и по имени.

Но горе было тем, кто не хотел вписываться в эти обычаи. Их не любили, с ними не хотели работать, их не принимали в компании, с ними даже не выпивали по утрам. Особенную же неприязнь вызывали врачи (часто сами из фельдшеров), которые всеми силами пытались показать свое превосходство над фельдшерами.

Доктор по фамилии Борщ был как раз из таких. Он требовал называть его только по имени-отчеству, несмотря на еще достаточно молодой возраст. Всеми силами он пытался показать, что любой фельдшер по сравнению с ним – ничтожество, мало того, что безграмотное, так еще и безрукое. При любой запинке фельдшера Борщ хватал в руки шприц и сам делал укол. Нет, безруким он как раз не был, все-таки многолетний фельдшерский стаж давал о себе знать, но оскорбленные фельдшера лелеяли планы мести. К тому же Борщ в качестве знака отличия от прочего скоропомощного быдла носил поверх халата не черную шинель, а обычное серое демисезонное пальто.

В этот день Борщ работал с двумя фельдшерами. В 19 часов одного из них перевели принимать ночную бригаду (водители работали по 14-часовому графику и 4 часа – с 19 до 23 бригада трудилась не в полном составе), в 23 часа все воссоединились, но наркотики, в нарушение инструкции, остались в кармане фельдшера.

Госпитализацию в 67-ю больницу фельдшер выпросил с трудом. Диспетчер отдела госпитализации долго возмущалась плохой слышимостью (микрофон прикрывался рукой), но все же дала просимый стационар якобы по требованию пациента. План мести начал работать.

В больнице пациента посадили в смотровой, один из фельдшеров понес «сопроводок» в диспетчерскую, другой остался с больным, а Борщ занырнул в соседнюю пустую смотровую, чтобы в тишине написать карточку. Фельдшер оставил больного и тоже зашел в диспетчерскую, где сидели дежурные врачи. Там он легко вычислил психиатра.

– Доктор, тут такое дело. Мы вам непонятного больного привезли. Очень странный бред: говорит, что он врач скорой помощи, даже в халате ходит, но при этом периодически выкрикивает, что он борщ.

– Ну а чего не в дурдом сразу? – устало осведомился психиатр. Вопрос был риторическим: чтобы не ожидать психбригаду в квартире и при этом тянуть время, линейные бригады часто ставили смешанный соматический и психиатрический диагноз и везли пациентов в психосоматическое отделение 67-й больницы.

– Да у него давление, психи, то есть, пардон, психиатры такого не возьмут.

– Ладно, показывайте, – доктор недовольно поднялся со стула. Вслед за ним направился здоровенный санитар.

Фельдшер привел психиатра в смотровую, где мужчина в сером пальто поверх белого халата, что-то писал за столом. Рядом сидел другой фельдшер.

– На что жалуетесь? – спросил психиатр.

– Я? Ни на что! Я врач скорой помощи! – гордо ответил Борщ. – Я больного привез!

– Да-да-да, мы знаем, что вы доктор, – запел психиатр, – конечно-конечно! Голоса не слышите?

– Да вы что, издеваетесь?! Я врач!

– И какой же ты врач? – вмешался в разговор санитар.

– Я – Борщ!

– Все понятно, – психиатр махнул рукой, и санитар ласково взял пациента за локоть. – Идемте, коллега!

Борщ пытался вырваться, но железная рука санитара не выпускала его. На крики подбежал другой санитар, и Борщ скрылся за дверями санпропускника.

– Нам уезжать? – спросили фельдшера у психиатра.

– Сейчас, распишитесь за ценности.

Покончив с формальностями, бригада вернулась на подстанцию. Там они рассказали печальную историю, как доктор Борщ спятил в приемном 67-й больницы, и его замели в ПСО.

Утром заведующий долго ржал, но потом все-таки отправился в 67-ю больницу и вызволил несчастного Борща из узилища. По приезду на подстанцию доктор Борщ тут же написал заявление о переводе на другую дальнюю подстанцию, заведующий лично созвонился с тем заведующим и с кадрами, и перевод был осуществлен – невиданное дело! – за один день.

Потом коллеги с дальней подстанции рассказывали, какой чудесный компанейский доктор со смешной фамилией Борщ пришел к ним в коллектив, как он ласков с фельдшерами. Есть только одна странность – на дух не переносит 67-ю больницу, а если приходится туда везти больного, из машины не выходит и просит фамилию его в «сопроводке» не писать. Кстати, серое пальто он больше не носит, только шинель.

Как Юрий Зусманович в рейд ходил

(из воспоминаний про старую медицину)

Эта история произошла, если мне не изменяет память, в январе 1988 года. В стране тогда полным ходом шла перестройка, которая отражалась и на отношении к религии. Было решено торжественно праздновать 1000-летие Крещения Руси, Церкви отдали Данилов монастырь, и поэтому религиозные праздники обрели какой-то непонятный статус. Их еще не праздновали официально, но уже и официально не гнали. По умолчанию стали считать, что это личное дело каждого.

А еще в стране развернулась борьба с пьянством. Всенародная, между прочим, борьба под руководством КПСС. Не на жизнь, а на смерть. Верхи боролись директивами и рейдами, вырубками виноградников и сокращениями продаж напитков, а народ – в каждой отдельно взятой квартире. Самогоном боролся, «Розовой водой», «Огуречным лосьоном»…

Пьянство победило в конечном итоге, но с большими потерями, куда не преминула вползти наркомания, которую мы теперь и расхлебываем.

Главный врач некой московской больницы, Юрий Зусма́нович Зусмано́вич (фамилия, понятное дело, изменена), был настоящий коммунист. В смысле член КПСС. Тогда как раз шутка ходила, что в свете перестройки журналы «Коммунист» и Playboy решили выпустить совместный номер и назвать его «Член КПСС». Вот Юрий Зусманович и был таким… членом. Все партийные указы, приказы, циркуляры, письма и директивы он выполнял с выражением щенячьего восторга. А иначе как бы еврей уже больше 20 лет крутился администратором московского здравоохранения?! А Юрий Зусманович не только крутился, но и поднимался. В своей больнице он когда-то начинал хирургом, а потом пошел по административной лестнице: был сначала главным врачом поликлиники, потом больницы поменьше, потом вернулся в больницу и уже лет 10 руководил ею, а светило ему место в ГУЗМе (тогдашнем Московском департаменте здравоохранения). И он очень хотел, чтобы оно ему не только светило, но и грело.

Тут-то и наступил январь 1988 года, а вместе с ним и Рождество Христово. И возникло у Юрия Зусмановича подозрение, что на волне гласности и ветра свободы во вверенном ему коллективе могут возникнуть нездоровые поползновения отметить религиозный праздник прямо на рабочем месте. Не в смысле пригласить батюшку в больницу и отслужить уставную службу, а в смысле устроить рождественский ужин с возлияниями. Ну, а там, как известно, и до поездок на нечистой силе прямиком к царице недалеко. А вот этого коммунист Зусманович допустить никак не мог. В общем, решил он в ночь перед Рождеством провести рейд и покарать виновных прямо на месте.

Рейд собрался в обстановке глубокой секретности в 23 часа. Для конспирации свет в администрации не зажигали. Кроме самого Юрия Зусмановича присутствовали заместитель по хирургии Виктор Степанович Стасюк – сорокапятилетний дядечка с округлым брюшком, кандидат медицинских наук и в прошлом сосудистый хирург и главная медсестра Лидия Александровна, ушлая тетка, пересидевшая на этом посту уже четырех главврачей. Общественные организации представляли секретарь партбюро травматолог Леонид Иванович, горластая Зинаида Николаевна, председатель месткома и врач-физиотерапевт по специальности, до сих пор занимающая полставки физиотерапевта, освобожденный секретарь комсомольской организации Сергей Владимирович Бычков – молодой хирург, после интернатуры согласившийся на эту занудную должность только потому, что через год его обещали оставить в штате больницы, и хватавшийся за любую возможность что-либо где-либо разрезать, и смешливая Леночка из третьей хирургии, отвечавшая в комитете комсомола за «Комсомольский прожектор». Виктор Степанович чувствовал себя идиотом: он сам на своих дежурствах любил выпить в компании симпатичных медсестер, но отвертеться от рейда не удалось.

Отдельно от всех стояла начальница отдела кадров Татьяна Константиновна, по слухам, офицер действующего резерва КГБ в чине капитана. Ожидали представителя Общества Трезвости – организации, усилиями ЦК КПСС создаваемой в каждой конторе. Однако председатель больничного общества, пятидесятилетний старший санитар морга Алик Ванштейн по кличке Портвейнштейн, узнав от главного врача о предстоящем рейде, покрутил пальцем у виска.

– Юрик, ты совсем охренел (Алик произнес несколько иное слово)? Какой рейд по ночам? Я, ночь и «больница» – это как гений и злодейство – вещи несовместные. Ну подумай сам – ночь и живые люди. Ужас!

Алик демонически захохотал, важно залез в 21-ю «Волгу», доставшуюся от покойного деда (спецзаказ, луженое днище, форсированный двигатель, белые кожаные чехлы на сиденьях) и отправился на зимнюю дачу, где его ожидала молодая жена, четвертая по счету. Юрий Зусманович завистливо вздохнул.

Поэтому представлять Общество трезвости выпало диетврачу Юлечке, дочке завкафедрой терапии, которая, как всегда, опаздывала. Юлечка по ночам в больнице никогда не бывала, и Серега Бычков с Леночкой тихо хихикали в углу, что Общество трезвости заблудилось и утонуло в сугробе.

Но вот и она появилась. Главный врач доложил план.

– Идем по хирургическому корпусу…

– Может, в терапию сходим? – с надеждой спросил Стасюк, которому очень не хотелось выступать в роли полицая.

– Нет, Виктор Степанович, я знаю, что вы там рассадник развели, – влезла Зинаида Николаевна.

Леночка мысленно перекрестилась. Подружек из третьей хирургии, а также из других отделений она под большим секретом успела о рейде предупредить.

– Проходим всю хирургию, затем идем в терапию, потом, если успеем, в травму, – продолжил главврач.

– А в детство? – вякнула кровожадная Зинаида.

– А в детство не пойдем! – подала голос Лидия Александровна. – Санэпидрежим!

На самом деле администрация прекрасно понимала, что дежурящий сегодня заведующий неонатальной реанимацией Эдуард Суренович Степанян, здоровенный мастер спорта по штанге в тяжелом весе, их и на порог не пустит именно под предлогом санэпидрежима, велит раздеться, принять душ в санпропускнике, надеть чистое белье, да еще и анализы потребует. Все знали, что у Эдуарда там афинские ночи проходят, римские оргии и Вудсток одновременно, благо в отделении нет ни одного врача старше 35 лет, а девчонок-медсестер отбирает лично заведующий. Однако начальство закрывало на это глаза – отделение считалось лучшим в Москве, там выхаживали детей и внуков даже членов ЦК КПСС, с которыми Эдуард Суренович продолжал поддерживать теплые отношения. Тронуть его – себе дороже. А в педиатрическое отделение на втором этаже детского корпуса и ходить незачем – дежурила там бабушка-педиатр и две такие же бабушки-медсестры, некого там ловить.

В хирургический корпус вошли через подвал. В приемное не пошли. Юрий Зусманович был опытным главврачом и понимал, что санитары все равно пьяные (они всегда пьяные), а наказывать других сотрудников, не трогая санитаров, он считал непедагогичным.

На втором этаже располагалась гинекология. Две немолодые медсестры пили чай с конфетами. Лидия Александровна подошла поближе к столу.

– Чай пьете, девочки? А что это у вас за конфеты? С ликером? Ах как вкусно! – главная медсестра ловко засунула конфету в рот. – С Рождеством, девочки!

Рейд двинулся дальше. Лидия Александровна перевела дух. Старшая медсестра гинекологии была ее подружкой и о рейде, конечно, знала, но быть уверенной в том, что две старые грымзы, как назло, дежурящие сегодня, обойдутся без традиционного ночного употребления, не приходилось. Когда она увидела, что коньяк налит в чайник, от сердца отлегло.

На третьем этаже располагалась третья хирургия, где предупрежденные Леночкой медсестры грустно слушали радио и пили обычный чай с печеньем «Юбилейное». Такая же картина ожидала рейд и во второй хирургии. Стасюк приободрился: вроде все проходило гладко. Правда, от санитарки бабы Тони, кажется, попахивало, как и от лифтерши тети Манюни, но трогать двух фронтовичек не решились, хотя Зинаида демонстративно морщила нос, пытаясь обратить внимание главврача на нарушение постановления ЦК.

На пятом этаже располагались элитная первая хирургия и урология. В первой хирургии медбрат, студент Саша, резался в шахматы с интерном в дежурке.

– На посту надо быть! – пробурчала Лидия Александовна.

Юрия Зусмановича же интересовал другой вопрос: куда подевались дежурные хирурги, вроде операций не было.

– А где доктора? – строго спросил он интерна.

– Константин Иванович в приемное пошел, а Николай Семенович – на консультацию в травму, – без запинки ответил тот.

– Хм, ладно.

Проверяющие направились в урологию. Дверь там была заперта. Долго-долго звонили. Наконец заспанная медсестра Мадина открыла дверь. Она была трезва и от нее сладко пахло постелью. Лидия Александровна хотела было сделать замечание, но потом подумала, что трогать Мадину не стоит, ибо как потом ехать к ее родственникам в Пицунду?

– А где Ираклий Шалвович? – спросил Стасюк.

– Вышел куда-то, – ответила Мадина, недоумевая, зачем администрация приперлась посреди ночи. Понятие «рейд» ей было чуждо. Она не пила, муж ее был директором овощного магазина, а на работу она ходила на полставки для того, чтобы иногда отдыхать от троих детей.

Отделение гнойной хирургии располагалось на шестом этаже. На сестринском посту восседал сам заведующий отделением Моисей Борисович Куперман.

– Юрочка, что привело тебя в мою обитель в столь поздний час?

Моисей Борисович был единственным человеком, публично называвшим главврача на «ты» еще со старых времен.

– Что у тебя нагноилось: ум, честь или совесть? – продолжил он, увидев представителей общественных организаций. – Или, может быть, сама эпоха? – он отвесил поклон Татьяне Константиновне. – Можем ампутировать! О, Юлечка, а вас как занесло в этот вертеп?

– Да я… Общество трезвости, – зарделась Юлечка.

– Вы и трезвость! Какой нонсенс! Вы должны пить прекрасные французские вина и принимать ванны золотого, как небо, Аи! Я так и вижу, как вы погружаетесь в ванну, и пузырьки обволакивают ваше прекрасное юное тело! И только ножка показывается из воды! И резвой ножкой ножку бьет…

– Моисей, хватит паясничать! – главный сделал суровое лицо. – Мы проводим рейд по борьбе с пьянством. Серьезное, между прочим, дело. А ты вечно цирк устраиваешь.

– То есть ты решил, что именно сегодня старый Моисей будет бухать? Именно сегодня, чтобы отпраздновать Рождество Христово. Юрочка, хоть ты и главный врач, но ты все-таки шлимазл. Я напомню тебе, что я, как и ты, между прочим, еврей. А еврею пить полагается совершенно в другие дни. И дома. А по ночам приличные евреи тоже сидят по домам. Вернее, лежат, со своими женами. А неприличные шастают по больницам. Вот позвоню твоей Раечке и скажу, что ты здесь с Юлечкой время проводишь. Вот она тебе глазенки повыцарапывает…

– Тьфу на тебя, старый балабол! – Юрий Зусманович развернулся и направился в реанимацию, располагавшуюся на этом же этаже. Рейд превращался в какой-то фарс.

В реанимации дверь, естественно, была закрыта. За дверью шумели аппараты и пищали мониторы. На звонок никто не выходил. Наконец минут через десять дверь открыла растрепанная медсестра.

– Почему без колпака? – начала возмущаться Лидия Александровна, но медсестра только махнула рукой и побежала в зал.

Рейд застыл на пороге зала. Полным ходом шла реанимация какого-то бедолаги. В воздухе ощущались пары спиртного, но на перевязочном столике стояла открытая бутыль со спиртом, в лотке лежали спиртовые салфетки… Отвлекать сотрудников от работы Юрий Зусманович не захотел и, проверив сестринскую и ординаторскую на предмет возлияний, ничего не найдя, рейд покинул реанимацию.

Как только дверь захлопнулась, сотрудники отошли от двухчасового трупа, изображавшего спасаемого перед очами главврача, благо следы реанимации на трупе имелись.

– Ну ладно, пошли продолжим! Видишь, не зря я говорил покойника в коридор не выкатывать, еще пригодится, – молодой реаниматолог достал ключ и открыл кабинет заведующего, где на журнальном столике вперемежку стояли бутылки водки, шампанского, армянского коньяка и банка спиртовой настойки валерианы. – С Рождеством, девочки и мальчики!

Оставался седьмой этаж, где находился оперблок. Еще из лифтового холла были слышны шум, хохот, какая-то музыка. В комнате операционных сестер сидела все дежурная хирургическая бригада – и Константин Иванович, и Николай Семенович, и Ираклий Шалвович, и гинеколог Алла Николаевна, и молодой хирург приемного отделения Андрей Борисович в компании операционных сестер Нины и Ольги, анестезистки Светланы и санитарки тети Шуры. Все они были в состоянии легкого подпития. На столе красовались закуска и две бутылки «КВН».

– Акт! Немедленно составляем акт! – подала голос Татьяна Константиновна. – Лена, снимай!

Лена достала фотоаппарат из чехла. Снимать ей не хотелось.

– Ой, заклинило!

– Дай, посмотрю, – комсорг Бычков потянулся было к фотоаппарату, но тут же получил чувствительный тычок локтем от Стасюка

– Хрен тебе, а не хирургия! – прошипел он в ухо комсоргу.

Сергей отпрянул от Леночки.

Акт составили быстро. Решили виновных отстранить от работы, однако вмешался парторг.

– Юрий Зусманович, а кто работать будет? Время уже полтретьего, если вызывать кого из дома, не доедут. Ну ладно, хирурги у нас есть, а уролог? А гинеколог? А операционные сестры? Или вы на скорую позвоните, больницу закроете?

Да, Юрий Зусманович попал в сложное положение. Закрыть прием в больнице под предлогом того, что вся хирургическая бригада пьяная, – за это по головке не погладят ни в райкоме, ни в ГУЗМе.

– Ладно, работайте, утром разберемся! – все-таки Юрий Зусмаович был гибким руководителем. – В терапию не пойдем, поздно уже.

Все собрались уходить, однако вмешалась Зинаида.

– А где анестезиолог? Он, наверное, совсем пьяный, раз его за столом нету.

– Да, кстати…

Юрий Зусманович бодро ворвался в комнату дежурного анестезиолога. Голый анестезиолог спал в обнимку с голой же девицей. Совершенно трезвый, между прочим. И девица тоже трезвая.

– Это кто?! – возмущенно спросил главврач.

– Я Люда Маркова из второй терапии, – испуганно пискнула девица, натягивая простыню.

– Пошла вон! И вы, доктор, приведите себя в порядок! – главный врач рассердился не на шутку. Сзади в проеме двери виднелись возмущенные лица администрации. Сергей, Лена и Юлечка хихикали в углу.

… Приказ, вышедший уже седьмого января, был суров. Юрий Зусманович рвал и метал, настаивал на увольнении. Однако в кабинет главного пришли старый Моисей и Алик Портвейнштейн.

– Юра, не позорь нацию! – сказали они. – Ты хочешь открыть новую страницу в истории еврейских погромов? Как еврей русских людей уволил за то, что они Рождество праздновали! Ты вообще с ума сошел? Да и по закону не получится, ты же их от работы не отстранил.

Всем находившимся в оперблоке в ту ночь вкатили по выговору. Кому-то за употребление алкоголя на рабочем месте, кому-то за отсутствие на рабочем месте. Самая интересная формулировка была у анестезиолога – за нарушение санэпидрежима. Когда он попытался узнать, в чем же оно состояло, Татьяна Константиновна, блеснув очками, четко произнесла:

– Вы допустили нахождение в зоне оперблока лица, не имевшего права там находиться!

Анестезиолог вынужден был согласиться.

Виктор Степанович Стасюк в этом же приказе получил замечание за ослабление работы с подведомственным персоналом.

А еще через четыре года Советский Союз распался. Но это уже совсем другая история.

Про деньги и деонтологию, или Сам себе режиссер

Дело было в конце 80-х годов. Скорая помощь в Москве тогда была веселой, хотя и тяжелой, работой, оплачивалась она неплохо, но сотрудники старались заработать всегда и везде. Кто-то занимался какой-то частной практикой, кто-то ставил капельницы, ну а кое-кто с важным видом раздувал щеки, надеясь на неформальную оплату своего труда.

И вот работали тогда на одной из подстанций, расположенных ближе к МКАД (но не в спальном рабочем районе), три человека. Назовем их Вадик Гофман, Володя Кусако и Слава Галактионов.

Вадик Гофман был в общем-то уже давно не Вадик. Немолодой, абсолютно седой еврей, начинавший на скорой еще в 50-е годы, он успел поработать и заведующим подстанцией, и врачом одной из первых БИТ-бригад, а сейчас плавно приближался к пенсии в роли врача линейной бригады.

Вова Кусако был его постоянным фельдшером. Полноватый, любящий пожрать, он был далеко не дурак, и руки у него были золотые. Парочкой они были весьма любопытной – сошлись по любви. Любви к деньгам. Деньги они зарабатывали разнообразными, но честными способами, в основном мануальной терапией и массажем (Вадик был прекрасным мануальщиком, а Володя – массажистом), но не брезговали и похметологией, и простыми капельницами. Смотрелась эта бригада эффектно – седой пожилой еврей в накрахмаленном белом халате и колпаке и веселый хохол в халате нараспашку. Артисты!

Ну а третьим человеком, о котором я хочу рассказать, был Слава Галактионов. Слава славился (простите за невольный каламбур) любовью к чтению. Читал он много и очень разную литературу. Он знал особенности психологии крупного рогатого скота, устройство атомного реактора, философию ранних схоластов и еще много всего. Но больше всего Слава увлекался нетрадиционной медициной. Нет, не в плане питья мочи. Он выучил особенности пульсовой диагностики, фито– и апитерапию, лечение минералами и металлами, влияние кошек на гипертонию и моторику желудочно-кишечного тракта и щедро делился с народом своими знаниями. И с пациентами тоже, хотя далеко не всякий способен был выслушать Славу.

Надо сказать, что выглядел Слава необычно. Так как всю свою зарплату он тратил на книги, то одевался зимой и летом в один и тот же серый костюм с брюками, едва достававшими до щиколоток, под пиджаком была неизменная ковбойка, а поменять халат он просто-напросто забывал. Увидит его сестра-хозяйка, даст новый халат – и слава Богу, а нет – так и не надо.

На широких плечах сидела коротко стриженая голова в роговых очках. На ногах в любой сезон красовались коричневые сандалии на босу ногу (носки Слава признавал только в лютые морозы), ибо кроме чтения занимался Слава еще и йогой. Ему было около 50 лет, и слыл он чудиком.

И вот как-то раз осерчал заведующий подстанцией – тоже еврей и тоже (скажем так) Гофман, только Юлий, на Вадика с Вовкой. Что уж они сотворили, я за давностью лет не помню, но решил заведующий сладкую парочку разбить. Вадику дали какую-то хабалистую девицу, а Володю посадили постоянным фельдшером к Славе Галактионову.

Через некоторое время Слава останавливает меня и говорит:

– Странное дело, Сереж, с тех пор как я стал работать с Володей, нам постоянно дают деньги.

– Ну, и что ж тут плохого?

– Да нет, плохого вроде ничего нет, только странно это, – задумчиво произнес Слава.

Меня тоже заинтересовал этот вопрос. То, что Слава тут ни при чем, было понятно и ежу. Но как? Что же делал Володя такого, что на бедного книгочея просыпался рог изобилия? Вовка, естественно, молчал, только хитро улыбался.

Однако через некоторое время я узнал тайну Вовы Кусако. Дело было так. Бригада входила в квартиру. Вовка с удивительным подобострастием ставил стул к кровати пациента, ничего не подозревающий Слава садился и начинал смотреть больного. Он слушал, мерил давление тонометром, удивительно вовремя поднесенным услужливым фельдшером, который в этот момент подавал родственникам страждущего какие-то непонятные знаки.

Наконец родственники начинали понимать, что милый юноша, сопровождающий этого странного доктора в коротких штанах, хочет им что-то сообщить. Володю отзывали в коридор, и тут начиналось представление.

– Вам несказанно повезло, – сообщал Кусако заговорщицким тоном, – это профессор Галактионов. Гениальный терапевт!

– Какой же это профессор? – удивлялись родственники – это какой-то сумасшедший.

– Конечно, сумасшедший! Где вы видели профессора, работающего на «Скорой помощи»? Но гениальный терапевт! Слушайте все, что он говорит, записывайте, только не задавайте ему никаких вопросов, иначе будет такое… И ни в коем случае не суйте ему деньги. Я вам потом все разъясню.

Родственники на цыпочках входили в комнату, доставали тетрадку и начинали записывать откровения гениального профессора. Слава, видя такое внимание, приободрялся, рассказывал про толченые топазы и тигровый клык, показывал упражнения из йоги. Попутно он давал вполне здравые рекомендации, поскольку доктором был вполне адекватным.

Наконец фонтан иссякал. Слава поправлял очки и уходил. Вовка под каким-нибудь благовидным предлогом задерживался, растолковывал Славины речи (благо такой поток информации толковать легко и приятно), ну и получал деньги. Ведь это профессору Галактионову деньги совать нельзя, он гениальный, а вот простому фельдшеру Вове Кусако можно запросто. Вот родственники и совали. Ну а Вова как честный человек поровну делился с патроном.

Конечно, все это через какое-то время закончилось, Вадик и Володя воссоединились, и Слава стал трудиться в обычном режиме. Правда, иногда на повторных визитах к больным, у которых он побывал с Володей, его нынешнему фельдшеру внезапно вручали купюру. Фельдшер удивлялся и честно делился с доктором, недоумевая, за что.

А к чему все это? А ни к чему, просто наброски для лекции по деонтологии.

Сон в зимнюю ночь

(из воспоминаний о старой скорой)

Дело было в конце 80-х. Мы с напарницей приехали к бабульке, которая жаловалась на подъем давления. Время – третий час ночи. Вызов по счету то ли пятнадцатый, то ли шестнадцатый. Спать охота больше, чем чаю попить, чем поесть, чем… ну, в общем, хочется очень. Но держимся.

В принципе, вызов не противный, квартирка чистенькая, бабушка нормальная. Если бы в полтретьего дня, вообще красота, а не вызов. Или даже в 11 вечера. Но не в полтретьего ночи.

Скидываем шинели, смотрю бабульку. Да, высокое. Назначаю инъекцию чудо-магнезии, девушка моя, фельдшер, вкалывает бабушке в многострадальную вену, садится и тут же вырубается. Сон в летнюю ночь, вернее, в зимнюю.

Пытаюсь позвать – ноль эмоций, незаметно толкаю в плечо – никакой реакции. Глаза закрыты, рот приоткрыт, даже слегка посапывает. Что делать? Девчонка вымотана донельзя. Включаю «доктора Захарьина», начинаю беседовать с бабушкой о диетах, травках, Перестройке… бабушка оживляется, ставит чайник, достает варенье. Сидим, пьем, беседуем. И тут я ловлю себя на том, что у меня развиваются афазия (нарушение речи) и храпящее дыхание, а также двусторонний птоз (опущение век). Ловлю, но поделать с собой ничего не могу.

Бабушка тоже замечает и говорит: «Доктор, может, вы тоже поспите?»

Я вежливо пытаюсь отказаться, но краем глаза замечаю высокую железную кровать, любовно укрытую голубым покрывалом, а на ней подушки… много… А под покрывалом, наверное, перина… И понимаю, что сил моих уже нет, что райское блаженство именно там, в этой кровати.

Бабушка замечает мой взгляд и подтверждает, да, мол, туда, снимает покрывало.

У меня хватило сил перетащить напарницу, снять с нее сапоги, халат, свитер и брюки (она даже не проснулась), раздеться и нырнуть под атласное одеяло в пододеяльнике с цветочками. Как голова падала на подушки, уже не помню.

Звонок с подстанции раздался около 7 утра. Слава Богу, трубку взял я, а не хозяйка квартиры. Естественно, мы героически купировали отек легких.

Напарница очень удивилась, обнаружив себя в незнакомой комнате в постели со мной, да еще и в нижнем белье. Счастливая бабушка напоила нас чаем, накормила бутербродами. Звала заезжать еще, сказав, что так хорошо она не спала уже давно, потому что ей впервые за много лет было совсем не страшно.

К пересменке мы приехали вовремя, все прошло тихо, и только водитель косился на наши довольные лица.

Как мы кирпичи прогоняли

Квартира отвращения не вызывала. Дома этой серии строили в 70-е годы как ведомственные или кооперативные, поэтому откровенная пьянь и рвань в них встречалась редко даже сейчас. Повод, конечно, не имел ничего общего с реанимационным – «ОКС 1» (бредовая разработка станционных гениев, когда диспетчер по опроснику выставлял предварительный диагноз острого коронарного синдрома), но позиционная война с оперотделом не всегда заканчивалась нашей победой. Хотя, с другой стороны, лучше бабушке ЭКГ снять, чем с бомжами возиться.

Это, собственно, была и не бабушка. Женщина лет 60 со среднеинтеллигентным лицом сидела на диване, слегка откинувшись на подушки.

– Что беспокоит? – спросил я.

– Сердце давит.

– Долго?

– Уже с час.

– Раньше бывало?

– Бывало, конечно.

– А как давит-то?

– Будто кирпич положили.

Опрос больного – это как прогулка по канату. Можно говорить все что угодно, главное не останавливаться, иначе контакт потеряется.

– Большой кирпич?

Женщина посмотрела с удивлением:

– Не маленький…

Фельдшер уже накладывал электроды ЭКГ.

– Не маленький – это как? Как обычный, стандартный или как раньше обжигали? Как в Кутафьей башне?

Женщина хихикнула.

– Наверное, как современный.

– А давайте-ка мы его сейчас прогоним. Повторяйте за мной: «По стене ползет кирпич…»

– По стене ползет кирпич, – повторила больная.

– В алюминиевых трусах…

– В алюминиевых трусах…

– А кому какое дело…

– А кому какое дело…

– Это песня про любовь.

– Это песня про любовь.

Фельдшер протянул ЭКГ. На пленке ничего страшного не было.

– Запомнили? А теперь без меня…

– По стене ползет кирпич в алюминиевых трусах. А кому какое дело? Это песня про любовь, – продекламировала пациентка.

– Ну что, уполз кирпич? – спросил я уверенно.

– Уполз.

– Ну вот, теперь если давить будет, начинайте петь эту песенку. Если инфаркта нет, кирпич уползет.

– Удивительно! Сколько лет болею, а никто мне такого не говорил.

– Это специальная разработка Лаборатории экспериментальной патологии института Склифосовского. Еще Демихов начинал разрабатывать, когда сердце собаке пересаживал в 50-е годы.

Мы тепло распрощались.

Когда мы вышли из квартиры, девочка-интерн, стажировавшаяся с нами, спросила, широко раскрыв глаза:

– Сергей Валентинович, это правда?

– Что правда?

– Про Демихова.

– Конечно. Вот попадем еще «на сердце», сама увидишь.

На очередное «сердце» мы попали на следующем же вызове. Ситуация была схожая, только пациент отличался – вместо 60-летней дамы был 70-летний доцент-хирург, которого на кирпич пришлось выводить. Зато Демихова он видел лично, поэтому легко поверил в песенку.

Следующий кирпич уполз у 40-летнего мужика. Однако его пришлось все же госпитализировать – впервые выявленная стенокардия как-никак.

Утром фельдшер Леха рассказывал с упоением: «Вчера Валентиныч был в ударе. Песни про кирпичи с больными пел, а они выздоравливали».

Все посмеялись. Однако на следующей смене пара человек попросили списать слова песенки. Изгнание кирпичей начинало становиться ноу-хау нашей подстанции. По слухам, бабки в поликлинике передавали друг другу слова заветной песни.

Через пару месяцев я заехал в Центр. У входа курила Татьяна, старший врач оперотдела.

– Слушай, народ просто ошалел… Сегодня звонит одна и требует рассказать, как правильно кирпич с сердца выгонять? В штанах или в трусах?

Про водителя Рыжикова,

или Случай на пляже

(из воспоминаний о старой скорой)

Водитель Рыжиков был стар и толст. Он был классическим скоропомощным водителем – никогда не торопился, постоянно ворчал, пил чай из китайского термоса и знал проезды через все окрестные помойки.

Кстати, о помойках. Была у Рыжикова одна пламенная страсть. Попав куда бы то ни было, он находил помойку и тащил оттуда какую-нибудь железяку. Добычу он любовно складывал в железный гараж на пустыре в долине речки Сетунь, и железяк накопилось там столько, что поставленный туда когда-то «Москвич-401» не то что вытащить, увидеть было нельзя. Но, собственно, Рыжикову это и не требовалось: жил он неподалеку от подстанции, а досуг его был прост и незамысловат – домино и совместное распитие спиртных напитков в компании таких же пенсионеров во дворе кунцевской пятиэтажки.

Работу свою Рыжиков выполнял без огонька, но честно. Но было то, что он ненавидел всеми фибрами своей души. Не любил он дежурства на стадионах, пляжах и прочих местах общего пользования, ибо помойки в них никакого интереса для него не представляли. Железяки на них не выкидывали, а если и выкидывали, то шустрые дворники все быстро прибирали в свои закрома.

…Молодой фельдшер Пашка-Занзибар давно планировал эту акцию. Он долго подлизывался к старшему фельдшеру Евгении, чтоб его поставили одного на бригаду. Потом он активно соблазнял по телефону унылую диспетчершу из Центра, которая должна была дежурить в этот день с ним. Перед дежурством он попросил соседку Неониллу Аполлоновну, чтобы та поставила свечки в храме, куда ходила ежедневно, Николаю Угоднику, покровителю моряков, Макарию Египетскому (о нем он слышал от той же соседки), покровителю песков (Египетский ведь!), Пантелеймону-целителю, патрону медиков, и Илье-пророку, молитвеннику за всех, кто на колесах, и организатору гроз и дождей. Вернее, Илье-пророку полагалось две свечки: одну за успех предприятия, а другую, чтобы не было дождя. Пашка хотел урвать дежурство на пляже в Серебряном Бору. Смысл этого действа был двойной: во-первых, возможность купаться весь день, во-вторых, – отсутствие вызовов. Обращений на пляже в будний день было мало, точнее сказать, их практически не бывало, но дежурства назначали на всякий случай.

Выходя на сутки, Пашка сделал все как надо – три раза плюнул через левое плечо, перекрестился на икону святых апостолов Петра и Павла, подаренную все той же Неониллой, и на всякий случай подложил пятак под пятку, хотя это вроде относилось к экзаменам. «Хуже не будет», – подумал Пашка.

На подстанции Пашка нашел себя в раскладке на день. Он стоял один на 11-й бригаде с водителем Рыжиковым. Конечно, Рыжиков – не самый классный напарник, лучше было бы работать с молодым веселым евреем Борькой Буничем (Борька возил с собой гитару, пел забавные песенки и с ним запросто можно было закадрить каких-нибудь девчонок), но Рыжиков так Рыжиков. Пашка получил в диспетчерской карту с нарядом в Сыр-Бор и пошел звать Рыжикова.

Рыжиков Пашкиных надежд не разделял. Купаться он совершенно не хотел, хотя день обещал быть жарким, а вот перспектива целый день простоять на пляже вдалеке от вожделенных помоек его совсем не радовала. Занзибар пытался расшевелить его воображение картинами девушек в купальниках, но Рыжиков был кремень. Судя по всему, в купальнике он мог представить только свою Марь Степановну, дефилирующую по даче в нижнем белье. А это, похоже, не вдохновляло даже его.

На пляж прибыли вовремя, успев заехать за квасом. Пашка, осмотрев место дислокации и оценив отсутствие отдыхающих, быстро разделся и лег загорать. Рыжиков в клетчатой рубахе и шляпе мрачно прогуливался вокруг машины.

Часам к одиннадцати солнце начало припекать, и Пашка, хлебнув кваску, решил окунуться. Вода была приятно-прохладная, Пашка плескался как молодой дельфин. Он доплыл до крылатского берега, вернулся назад, понырял то ли с ветлы то ли с ивы, склонившейся над берегом.

Дальше планировался заплыв на спине. Пашка лег на спину и начал отрабатывать технику плавания без рук и ног вдоль и поперек реки. Случайно взгляд его упал на берег.

Машину скорой помощи видно было плохо. Но зато хорошо было видно открытый задний люк «Рафика» с красной поперечной полосой.

«Беда! Кого-то грузят! А я тут плескаюсь. Гад Рыжиков не позвал. Или позвал, да я не слышал… Скандал будет!» Пашка красивым кролем рванул к берегу.

Рафик заехал в песок достаточно глубоко. Задний люк был открыт. Сзади Рыжиков, шумно отдуваясь и вытирая пот, совковой лопатой грузил песок в чрево автомобиля.

Приключения Жени в девятой бригаде

(воспоминания о 2011-м)

Интерн Женя была хорошей и умной девочкой, работа на скорой ей очень нравилась. Синяя облегающая футболка подчеркивала высокую грудь, а штаны – округлые ягодицы, Женя ощущала себя настоящим ковбоем, покорительницей прерий, обкатчицей диких мустангов и метательницей лассо. В качестве мустангов выступали больные, а в качестве лассо – медицинский ящик. Женя уже отработала несколько смен и на линейных бригадах, и на «восьмерке» (бригада интенсивной терапии), и даже на акушерке. А сегодня ее посадили на «девятку» – реанимобиль.

«Девятка» – бригада особая, женщина на ней одна – доктор Анюта. Анюта, несмотря на свои 45, ягодка не опять, а вообще. Причем ягодка маленькая, всего метр пятьдесят, но удаленькая – доктор великолепный, опытный, даже повоевать успела. А остальные врачи и фельдшеры – мужики. Поэтому девочек на бригаде любят, особенно симпатичных. И Женю приняли с радостью. Вручили «уши» и сказали, мол, будешь лечить. Особенно фельдшер Равиль радовался – он каждой девочке радуется.

Для меня девочка Женя, конечно, была проблемой, но скорее забавной. Она заканчивала мой институт, и мне было интересно, чему же там теперь учат.

Первый вызов мы получили около девяти утра. Повод был, конечно же, ОКС-1. Кто придумал такие поводы, я знал, и поминал его каждый раз незлым тихим словом. Некоторых людей во Францию пускать нельзя. Нормальные там устриц и омаров едят, а этот в командировке на парижской скорой зависал. И вытащил оттуда опросники, по которым программа сама выставляла предварительный диагноз. Проблема была только в том, что французская система скорой от нашей сильно отличается, и там реанимобили на подобную ерунду не ездят, такая сортировка нужна для очередности вызова.

Дядька моего возраста, примерно под полтинник, сидел на кровати в трусах и футболке с изображением Колизея, жалуясь на боль в грудной клетке, сердцебиение и холодный пот. В дверях маячила жена. Фельдшер Виталик встал в боевую стойку и, не дожидаясь осмотра, снял ЭКГ. Женя быстро посмотрела пленку. Я тоже глянул – на кардиограмме определялись синдром ранней реполяризации и небольшая синусовая тахикардия.

– Что беспокоит? – спросила Женя.

– Да вот болит, сердцебиение и взмок я весь.

– Давно болит?

– С утра. Как проснулся.

Женя приложила фонендоскоп к груди больного, померила давление: 150/100 при норме 130/80.

– А нагрузка вчера была какая-нибудь?

– Да. Мы с коллегами в футбол поиграли после работы, но немного.

– А раньше такие боли бывали?

– Иногда.

Женя потыкала в грудную клетку, провела пальцами по ребрам и резюмировала: «Синдром Титце!»

Равиль выронил ручку.

Я знал, что такое синдром Титце. Но еще я знал, что редкие болезни бывают редко, а частые – часто. Этот синдром, конечно, не Клиппеля – Треноне, но предположить, что девчонка-интерн поставила этот диагноз на утреннем вызове… да и мой диагноз был совсем другим.

Я пересел к пациенту, вытиравшему влажные ладони.

– А вы кем работаете?

– Я менеджер, у нас большая компания.

– И работа ответственная, тяжелая?

Мужик замешкался.

– Ну да, такая…

– Курите наверное?

– Ну что вы! Здоровый образ жизни. Мы с коллегами в футбол вот играем!

– Футбол – это хорошо. А выпиваете?

Пациент улыбнулся.

– Иногда. С супругой по бокалу вина.

– Какое предпочитаете: белое, красное?

Мужчина удивленно посмотрел на меня.

– Розовое.

– Помните, в нашей юности была песня такая: «Я в весеннем лесу вермут розовый пил», – пропел я.

Широкая улыбка озарила лицо пациента.

– Что вы, какой розовый вермут? Мы сейчас хорошее вино пьем, французское.

– И вчера пили? С супругой?

– Ммм… ну да, немного, с морепродуктами.

– Пару бутылок уговорили? Розового? Под мидии в белом соусе?

– Нет, под морской коктейль.

– Ну так чего ерундой-то занимаетесь и доктору голову морочите? Синдром Титце, синдром Титце! – я набросился на мужика, как будто он симулировал диагноз.

– Ладно! Равиль, дай товарищу обзидана 40 мг под язык. Сейчас отпустит. Только имейте в виду, больничных скорая не дает, врача из поликлиники мы вызовем на гиперкриз, скажете, что давление было верхнее 180. Кстати, полегчало?

– Да, доктор, спасибо! Все прошло. И всего одна таблетка.

Виталик нацепил пульсоксиметр – тахикардия ушла, давление нормализовалось. Равиль позвонил в поликлинику и вызвал врача.

Когда мы выходили, супруга пациента церемонно поднесла нам конверт и бутылку Rose d’Anjou La Jaglerie. Конечно, не вермут розовый, но тоже сойдет. Сумму мы честно разделили на четверых – каждому досталось по 500 рублей, а бутылку презентовали Жене, чтобы выпила за Титце. И за Клиппеля вместе с Треноне – нам не жалко.

Патофизиология от «Дикси»

«Ах, „мерседес“ мой, реанимобиль, я всю зарплату пошел и пропил», – раздавался из магнитолы голос скоропомощного барда Вадика Голованова. Наш реанимобиль плавно въезжал во двор сталинской девятиэтажки на Ленинском проспекте. Естественно, повод к вызову был никак не реанимационный – «Пыс», то есть «п/с» – плохо с сердцем – у 60-летнего мужика. Я, фельдшера Равиль и Виталик и даже водитель Макс испытывали чувство глубокой обиды на оперотдел, заславший нас на такую банальщину. И только Женя, врач-интерн скорой помощи, проходившая у нас выездной цикл, радовалась: ведь в институте ей внушили, что именно кардиология – царица экстренной медицины.

«Пыс» сам открыл дверь. Плотный мужичок в майке-«алкоголичке» не производил впечатления помиранца. Кстати, несмотря на майку, на алкаша он тоже был не похож. Женя приступила к расспросам и осмотру. Пациент поведал, что он на самом деле кардиологический больной, перенес два инфаркта и четыре стентирования. Все у него было хорошо, но вот последнее время стали появляться боли в грудной клетке. А сегодня он пошел в магазин, купил свой обычный набор продуктов, а когда возвращался, стало как-то щемить в левой половине грудной клетки. Для убедительности он даже ткнул себя пальцем в какую-то точку.

Женя была внимательной девочкой и быстро ткнула в эту же точку. Мужик ойкнул.

– Больно?

– Да.

– А здесь? – Женя ткнула рядом несколько раз.

– И здесь, – поморщился мужик.

Женя радостно посмотрела на меня. «Похоже, что дорсопатия (патологии, возникающие вследствии износа хрящевых дисков. – Прим. ред.). Сейчас ЭКГ снимем и убедимся».

Равиль развернул кардиограф и снял пленку. Пациент достал старую ЭКГ. В общем, картинки были схожи. «Дорсопатия!» – торжествующе выпалила Женя, которой очень хотелось реабилитироваться после истории с розовым вермутом.

«Евгения Ромуальдовна, а можно я с больным пообщаюсь?» – спросил я вкрадчиво. «Ромуальдовна» – это старый прикол нашей подстанции. Ее много десятилетий возглавлял Ефим Ильич Аронов, герой войны, второй еврей-кавалерист, как шутил народ (первым считался генерал Лев Доватор, в конном корпусе которого воевал военфельдшер Аронов). Мы звали его за глаза «папа Фима». Ну и отрывались на вызовах, называя друг друга сначала просто Ефимовичами, потом разнообразными еврейскими отчествами, а когда Ефим Ильич скончался, то уже просто всякими причудливыми именами и отчествами. Женя этого не знала и недоуменно раскрыла глаза.

Виталик потянулся к диклофенаку, однако Равиль зашипел на него. Равиль – наш, «девяточный» фельдшер, а Виталик – подсадной, с «восьмерки», моих прибабахов не знает. Равиль понял, что меня Женин диагноз не устроил.

– Итак, уважаемый, а в какой магазин вы ходили? Во дворе который?

– Нет, я в Дикси на ту сторону, там подешевле. Здесь никаких денег не хватит покупать.

– И много купили?

«Дикси» я не люблю, но вряд ли мужик туда за буханкой хлеба ходил.

– Как обычно. Гречку, макароны, картошку, курицу вот, селедки немного, хоть и нельзя мне… ну, там еще по мелочи.

– А когда в груди заболело?

– На обратном пути. Ленинский перешел – тут как схватит!

– А часто в Дикси ходите?

– Где-то раз в три-четыре дня.

– И часто прихватывает?

– Раньше нормально было, а последние разы постоянно. Стоит только Ленинский перейти.

– А раньше боли в груди бывали? – картина становилась яснее.

– Да, конечно, ведь инфаркты были. Но после последнего стентирования год жил спокойно. А потом стало прихватывать. И боль изменилась – вот как сейчас стала!

– Ладно, – сказал я важно, – будем лечиться! Встаем, делаем три глубоких вдоха.

Пациент встал и три раза глубоко вдохнул.

– Теперь быстро ложимся на спину.

Больной лег, и я с силой, как при реанимации, нажал ему на грудину.

– Ох!

– Ну что, прошла боль?

– Доктор, удивительно – сразу прошла!

– Значит, запомните: как такая боль появится – три глубоких вдоха! А если не поможет, тогда нитраты. Стенокардия у вас, только после стентирования характер болей изменился. И к кардиологу надо.

Мы спустились вниз. Бригада стала выспрашивать смысл моих действий, особенно Женя.

– Жень, он же четко рассказывает – боль появляется в одной и той же ситуации, при привычной нагрузке на определенном расстоянии.

– А почему пальпация болезненная?

– Ребята, все просто. Вы забываете про зоны Захарьина – Геда. Женя тыкала пальцем как раз в эту зону, а там гиперчувствительность.

– А почему вдохи с нажатием помогли? – Женю явно не учили так в институте.

– А это тебе сейчас Равиль расскажет.

Равиль важно начал:

– Понимаешь, Женя, тут гипервентиляция получилась. Много кислорода – и миокард задышал.

– А зачем на грудину надо было давить?

Этого Равиль не знал и посмотрел на меня.

– А зачем вообще на грудину давят?

– Чтобы кровоток восстановить, – сказала Женя неуверенно.

– Вот ты и ответила. Мы его и восстановили. Просто не во всем организме он там был, а в коронарах, – засмеялся я.

Вот такая патофизиология от «Дикси»!

Девочка Катя, водка и кардиостимулятор

У каждого врача-экстремальщика кроме личного кладбища есть больные, которых он вылечил, а есть те, которых спас.

Нет, я прекрасно знаю, что мы только лечим, а спасает Сам Господь, но иногда нашими руками. Он тебя приводит в нужное место в нужную минуту, в руках оказывается нужный инструмент, да и сам ты действуешь прямо по воле Божией.

Дело было году так в 1993-м или 94-м во время эпидемии дифтерии. Я работал тогда в Первой клинической инфекционной больнице, бывшей дифтерийным центром. Многие тогда игнорировали прививки, и это страшно аукнулось – болезнь лютовала. У нас тогда не работал морг, и трупы увозили прямо из реанимации в морг Соколинки (Второй инфекционной больницы), так что фельдшеров труповозки мы знали лучше, чем сотрудников других отделений. Дифтерия ведь в тяжелых формах лечится крайне плохо. Королева болезней. Сначала инфекционно-токсический шок, потом начинает кровить отовсюду, развивается миокардиодистрофия (или, как обычно говорили, миокардит), и сердце либо просто расползается, либо нарушается проводимость. Затем нефрит и полинейропатия с множественными параличами. Естественно, что умереть можно на каждом этапе. Вот больные и умирали. И дети, и взрослые – реанимация была общая.

Мы закончили смену и расслаблялись в сестринской. Танька жарила яичницу, Янка расставляла посуду, Катерина по привычке чинила старый магнитофон. Бутылка водки стояла в холодильнике, мы собирались выпить на работе, а потом, чтобы не травмировать заведующего, планировали переместиться в садик Института неврологии, находившегося через Волоколамку, и продолжить посиделки.

– Сереж, подойди в процедурку! – старшая сестра Ольга влетела в сестринскую. – Тебя Арчи зовет, там какую-то девочку сверху принесли, помирает вроде.

Арчи – так прозвали заведующего. Доктор он опытный, гораздо опытнее меня, да и смена сегодняшняя ничуть не хуже. Значит, позвать он меня мог только по одной причине – надо ставить электрокардиостимулятор. Я на тот момент был единственным врачом в отделении, владевшим этой методикой. Если меня не было, вызывали кардиомобиль со скорой, но детям электрокардиостимулятор ставили не все врачи мобиля (потом заведующий и сам научился, но тогда он этого не умел).

Прибегаю в процедурку. Вокруг стола – толстушка Света, медсестра из дифтерийного отделения, Татьяна Петровна, доктор оттуда же, сам Арчи и процедурная сестра Рита. На столе – худенькая шестилетняя девочка бледно-синего цвета. Татьяна Петровна растерянно держит ЭКГ, но в принципе все ясно и без них: на мониторе – атриовентрикулярная блокада высокой степени, т. е. вторая переходит в третью (полную). А третья заканчивается в таких случаях полной остановкой сердца.

– Давно? – спрашиваю у Татьяны Петровны.

– С утра вроде ничего не было, а сейчас ЭКГ сняли – и вот…

А время-то – еще одиннадцати нет. Быстро. Даже «час волка» еще наступить не успел.

Девочку я узнал. Ее звали Катя Тараганова. Она лежала у нас с токсической формой III степени три дня назад, но вроде шоковую стадию проскочила. А вот миокардиодистрофию нет. Девочка вообще запущенная, не привитая, причем не из каких-то высоких соображений, а по разгильдяйству мамаши. Мать ее и в больницу отдавать не хотела, помню, инфекционист в приемном возмущался.

– Рит, давай собирай все на подключичник. Электроды есть?

Электроды, к счастью, были. Их больница не закупала, вернее, закупала, но очень дискретно, и обычно приходилось их выпрашивать у скорой или у друзей из других больниц. Тогда они были раздельные, причем «земля» представляла собой провод с булавкой типа английской, которой он пристегивался к коже.

Пришли мои девчонки. Татьяна молча села за наркозный аппарат – девочку надо было усыпить.

– Фторотана много не давай, он кардиотоксичный, больше закиси.

Катя уснула быстро. На мониторе шел уже полный поперек с частотой 50. Для взрослого – ничего страшного, а для шестилетки жизненно опасно. Ставлю левый подключичник, завожу стилет, вынимаю катетер, вставляю интродюссер. Частота 40, давление 50/0.

– Алупент! Полкуба!

На алупент реагирует. Разогнали до 60. И давление уже 80/40.

Начинаю ввинчивать электрод. Как хорошо было в НИИ трансплантологии учиться. Под ЭОПом (электронно-оптический преобразователь. – Прим. ред.) все видно. А тут вслепую, по монитору.

Вот они, залповые экстрасистолы. Зацепили. Срочно цепляю «землю», подключаю к стимулятору, навязываю ритм. Ура! Монитор радостно пикает, видны спайк-волны с навязанными комплексами. Давление хорошее. Можно передохнуть.

Нет, надо ж все-таки ЭКГ глянуть. И отделенческие, и свою снять. Посмотрел. Вроде ишемии нет, но надо, чтоб узист Андрей посмотрел на предмет гипокинезов. Но я уже не нужен для этого. Яичница стынет. Да и водка ждет.

Катя выжила. Когда ее перевели в отделение, она прислала нам рисунки. Узист Андрей выглядел как глиста с телевизором (он был высокий и худой), Ритка – как веселый колобок с бутылками, а я был изображен в виде бородатого солнышка с двумя проводками. Картинка долго висела у меня дома, но потом истрепалась и была сокрыта где-то в недрах чемоданов. Стимуляторов я поставил в жизни много, но именно этот случай навсегда запомнился.

Как мы деменцию вылечили

(из воспоминаний о старой скорой)

Тут Ирина Единарова написала про старушку, и мне вспомнилась история, произошедшая много лет назад.

Итак, дело было то ли в конце 90-х, то ли в начале 2000-х, когда на «скорой» можно было крутить любые дела – и правые, и левые. И вот позвонила мне моя подруга Ирка, гинеколог одной из московских больниц, и попросила помочь коллеге госпитализировать маму.

Ну как коллеге не помочь! Однако когда эта коллега позвонила, то выяснилось, что задача вовсе не так проста, как представлялось сначала. Маму надо было госпитализировать в психиатрический стационар. При этом мама на учете не состояла, к психиатру никогда не обращалась. Причиной же такого обращения дочери служило явно неадекватное поведение старушки, которая тащила мусор в комнату, отказывалась мыться, была агрессивна к дочери и зятю (с которыми проживала) и при этом, как водится, забывала выключить газ.

Дочь сообщила, что мама всю жизнь проработала в одном из специальных строительных министерств, бывшем изначально главком НКВД, начинала там еще в 30-е и всю жизнь была очень подозрительна. Доработала она в должности начальника управления до 80 с лишним лет, последние годы уже мало что понимала и не удерживала мочу, однако ее не увольняли – она была легендой министерства, а министр и вся верхушка были ее учениками.

Отправить на пенсию старушку удалось только когда она стала теряться в метро (великовозрастная коммунистка отказывалась от служебного автомобиля), кроме того, ей сказали, что здание продали, а министерство перевели на окраину. На пенсии она стала конфликтовать со всеми окружающими, собирать мусор и плутать по улицам. Лечиться она, естественно, не хотела.

Выяснив, что единственная жалоба у нее на больную ногу, я придумал план. Задачей дочери было объяснить маме, что ногу надо лечить в условиях больницы, мы же должны были приехать и доставить бабушку в психосоматическое отделение, где бы ее полечили немного, а потом отправили в психбольницу. Обычная скорая в психбольницы не возит, а вот в первичное сосудистое отделение (ПСО) в те годы возила.

Я договорился со знакомым заведующим ПСО одного из крупнейших стационаров, что бабушку он положит. Но он попросил, чтобы сначала старушку посмотрел хоть какой-нибудь психиатр. Психиатр знакомый у меня был (точнее, была), и в качестве коллеги она навестила семью и посмотрела больную. Вердикт был неутешительным – глубокая деменция с кучей осложнений.

В назначенный день мы приехали за больной. Однако вместо дементной старухи ко мне выплыла старая дама в бархатном халате, безукоризненно по-старомодному вежливая, прекрасно поддерживающая любую беседу.

Я посмотрел на дочь. Было видно, что та сама ничего не понимает. Да и психиатру я доверял на 200 %.

Осмотрев ногу, я заключил, что надо ехать в больницу. Однако дама отказалась, заявив:

– Понимаете, Сергей Валентинович, я тут подумала, я старый человек, вылечиться уже не вылечусь, а в больнице мне будет тяжело, я там даже сама помыться не смогу. Поэтому я не поеду. А сейчас – она победно посмотрела на дочь – я, с вашего позволения, отправлюсь в ванную. И отправилась.

Дочь была в ужасе: «Мы ее силком затаскивали, из душа омывали, а она кусалась. Впервые за много лет она пошла в ванную сама!»

Нам оставалось только откланяться. Потом я звонил дочери. Мама осталась столь же подозрительной и суровой, однако стала мыться, дала убрать комнату и даже как-то собралась и стала закрывать газ. Умерла она через пару лет вполне спокойно.

Мы дружно решили, что в ее проблемах была виновата сенсорная депривация (частичное или полное лишение органов чувств внешнего воздействия. – Прим. ред.), а визит нескольких человек за пару дней выбил ее. Но в целом это, конечно, ничего не объясняет.

Разговор в ординаторской: имидж против гендера,

или Как заработать бабки, сменив бриллианты на сапфиры

Дело было в начале 2000-х. Мы сидели с Татьяной в ординаторской отделения нейрореанимации и вели беседу. Таня – моя коллега, реаниматолог, эффектная брюнетка 45 лет. Можно даже сказать, красивая, но слово «эффектная» характеризовало ее лучше. «А сама-то величава, выступает будто пава» – это про нее.

Тема нашей беседы была вполне прозаическая – деньги. Лавэ, бабки, тугрики… в общем, деньги, получаемые сверх зарплаты. Я, как старый скоропомощник, отстаивал идею, что получение этих самых тугриков зависит в первую очередь от имиджа доктора. Татьяна мне не верила и возражала:

– Никак это от имиджа не зависит! Тебе дают, а мне – нет. Потому что ты мужик, а я женщина.

Я демонически захохотал.

– Я знаю массу женщин, которым дают денег гораздо больше, чем мне. И не за то, о чем ты подумала, а исключительно за работу. У нас на подстанции одна фельдшерица с мешками денег со смены уходит, не вымогая. Имидж такой. Разговаривать умеет.

– Ну и в чем же моя проблема по-твоему? Мне ведь ни тут, ни в инфекции (Татьяна совмещала нейрореанимацию с реанимацией в инфекционной больнице) никто никогда даже не предлагает. Я бы и не взяла, но ведь и не предлагают.

– А ты на себя посмотри! Выходит такая фря в очках и бриллиантах и заявляет: «Ваш больной безнадежен» или даже надежен. Как тебе что-то предложишь, если ты на работу в бриллиантах ходишь? У людей денег столько нет, чтоб тебе предложить. Да и говоришь ты безапелляционно. Надо мягко. Мол, ваш больной крайне тяжелый, прогноз очень сомнительный, но мы делаем все, что возможно (тем более это правда). Да и вообще, надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему. В общем, меняй брюлики хотя бы на сапфиры.

– Ой, Сергей Валентинович, а мне что нужно, чтоб деньги на скорой давали?

Интерн-невролог Ирочка, оказывается, примостилась в углу дивана и внимательно слушала наш разговор. Тогда интернам разрешали работать на скорой врачами, и это было полезно и для службы, и для интернов, вот Ирочка и подрабатывала.

– А ты на какой подстанции работаешь?

– На 35-й.

Тридцать пятая – это север Москвы. Спальный рабочий (скорее, лимитный) район на месте бывших деревень. Бывших деревенских там тоже много.

Я посмотрел на Ирочку. Крепкая фигура, рост 165–168, копна русых волос, простые черты лица.

– А тебе, Ирочка, наоборот, надо золото носить. Простое, крупное, но не очень массивное. Чтобы сразу было видно, но не кричаще. И разговаривать четко, с чувством превосходства, можно даже иногда и с матерком, но не грубить. К пожилым – уважительно, но по-простому. Не «эй, ты, дед!», а «послушай, Михал Иваныч!» И все придет само собой.

Я и забыл об этом разговоре, но недели чрез две мы встретились в ординаторской в том же составе.

– Слушай, сработало! – Татьяна смотрела на меня восхищенно. – Поменяла брюлики на сапфиры, сказала эту твою фразу про надеяться на лучшее, а готовиться к худшему – и сразу сотню баксов сунули. И потом пошло.

– Ну что, не берешь? – съехидничал я.

– Когда как. То есть отказываюсь всегда, но некоторые прямо отказываются забирать!

– И даже то, что ты не мужчина, не мешает?

– Странно, но нет.

– Ой, и у меня работает. Я бабушкин гарнитур надела, и тут же деньги посыпались! – присоединилась к разговору Ирочка. – Не по сто баксов, конечно, но зато регулярно. А почему?

– Понимаешь, Ирочка, – важно начал я, – тут очень важно соответствовать ожиданиям. Вот ты практикуешь в простом районе, там люди простые. Ты к ним по-простому, и они тебя за свою принимают. А то, что вся в золоте, значит, приличный доктор, зарабатываешь хорошо и себе цену знаешь. Но и не в брюликах, без понтов. Главное, девочки, имидж. А гендер – дело двадцать пятое.

Немного имиджа на практике

Вообще, имидж врача может быть разным, и зависит от него не только финансовое благополучие доктора. Кто читал роман И. Ефремова «Лезвие бритвы», тот, наверное, помнит, как Гирин лечил истерический паралич. При этом он брал за образец своего профессора – психиатра, обладавшего «магической» внешностью – длинные седые волосы, черные демонические глаза, летящая походка и т. д. И повелительный крик: «Встать!» Больной, пролежавший много лет, встал и пошел.

Мне приходилось общаться с такими докторами (психиатрами, и не только). Подобной внешностью обладал покойный профессор-невролог Л. О. Бадалян, известный психотерапевт В. Л. Леви тоже выглядит нестандартно, как и покойная психиатр Людмила Мочкина. Все это были и есть очень успешные врачи.

С другой стороны, многие мои друзья-педиатры успешно пользуются имиджем доктора Айболита (если их цель – войти в доверие к детям) или, наоборот, актера Клуни из сериала «Скорая помощь» (если их цель – убедить родителей), а женщины – имиджем Тети. Все это помогает находить контакт с пациентами и родственниками.

Естественно, что хирургу-мямле приходится преодолевать первичное недоверие (даже если он очень хороший хирург), в кардиологических клиниках практически везде существует официальный дресс-код – белая рубашка и галстук, а неврологи сверкают навороченными молоточками. Это вызывает доверие.

Однако на скорой часто приходится пользоваться имиджем от противного. Если в клинике больной чаще всего априори ждет от врача исцеления, то на своей территории он чувствует себя хозяином. И приходится применять нестандартные методы, чтоб убедить пациента, например, поехать в больницу.

Дело было году в 2007-м. Нашу реанимационную бригаду вызвала «на себя» врачебная линейная бригада. Повод – мужчина 42 года, инфаркт миокарда, кардиогенный шок, отказ от госпитализации. Повод настораживал: при кардиогенном шоке обычно не до отказов.

Но когда мы приехали, все стало понятно. На кровати лежал здоровенный 42-летний поддатый мужик. Рядом стояла бригада – две женщины средних лет, взирающие на нас с надеждой. В углу всхлипывала жена.

Доктор обрисовала ситуацию. Впервые возникший приступ загрудинных болей после баньки с возлияниями, еле добрался до дома за рулем, боли держатся уже часа три, на ЭКГ – циркулярный инфаркт, давление снижено до 80/40, периодически прихлебывает коньяк, ехать никуда категорически не хочет. Наркотики усилили эйфорию и несколько притупили боль, но ЭКГ, естественно, не изменили.

Мужик с порога заявил, что мы можем проваливать откуда пришли, потому что никуда он не поедет, а коньяк его спасет. Я попытался убедить его, что инфаркт (тем более с низким давлением) – штука опасная. На что получил ответ:

– Подумаешь, инфаркт! Не втирай мне! У моего деда пять инфарктов было, а он до 90 лет дожил!

И потянулся к рюмке.

– Понятное дело, у деда на фоне пяти инфарктов мозги отлетели. Вот он в деменции столько и прожил. Только странно, слабоумие такого типа по наследству обычно не передается. А ты, видать, унаследовал…

– Как вы со мной разговариваете? – мужик от возмущения перешел на «вы».

– А я с трупами вообще не разговариваю… Ребят (это я фельдшерам), грузим!

– Да я… Я жалобу напишу!

– Ага! Сначала выживи! Выживешь – напишешь. Только я подозреваю, что жалобы не будет.

– Что, действительно так все плохо?

Хмель с пациента сошел, в глазах появился страх.

– Нет, я тут тебе цирк показываю. Я что, клоун Олег Попов? Тут тебе доктора уже час объясняют, нас дернули.

Пациент затих, был погружен на волокушу и быстро доставлен в кардиореанимацию. Жена пыталась целовать руки, но была перенаправлена к умотанной линейной бригаде, честно лечившей мужика.

А бумага на подстанцию все-таки пришла. Благодарность. В ней пациент просил премировать доктора, нашедшего правильный подход к нему. Премировать не премировали, но приятно было.

И это был не единичный случай.

Лихие девяностые в медицине

(записки медицинского бандита – 1)

Девяностые не зря назвали лихими. Тогда в самом расцвете была не только деятельность «лихих людей», но и люди совершенно обычные отличались молодецкой удалью.

История эта произошла то ли в самом конце 90-х, то ли в начале 2000-х. Работал я тогда в нейрореанимации одной крупной клиники. Отделение наше было очень неплохим, коллектив дружным, а левые деньги мы не тырили по карманам, а сдавали в общий котел, откуда в конце месяца каждому сотруднику выдавалась небольшая премия, а часть денег шла на закупку отделенческого оборудования и нужных медикаментов. Так что лечили мы хорошо.

Прошла у нас ординатуру некая девочка, но не осталась, а ушла в крупный научный центр кардиологического профиля. Однако контакта с нами не потеряла. Как-то раз звонит она и просит помочь коллеге, у которой родственник попал под поезд в Тульской области. Коллега приехала, поговорила с заведующим и пропала. Мы думали, что пациент умер, но через две недели доктор приехала снова, держа в руках выписку.

В выписке значилось: «Сочетанная травма. Ушиб головного мозга. Массивная субдуральная гематома. Травматическая ампутация правой голени и правого плеча. Тупая травма живота. Разрыв печени. Разрыв селезенки. Спленэктомия (хирургическая операция по удалению селезенки. – Прим. ред.)» и что-то еще по мелочи.

Доктор рассказала, что родственник ее, дорожный мастер, упал с дрезины и попал под нее. Прооперировали, чувствует себя намного лучше, и она просит принять его к нам. Также она сообщила, что железная дорога готова оплатить не только транспортировку, но и лечение, причем наличными и неформально.

Я в те годы активно осваивал систему неформального вывоза пациентов из городов всей нашей необъятной Родины. Существовавшие тогда коммерческие скорые меня не устраивали – некоторые из них были очень дорогими, а большинство – абсолютно непрофессиональными. Поэтому были у меня договоренности с самыми разными структурами, с бригадами которых (или на машинах которых) я лично вывозил пострадавших.

Заведующий позвал меня и сказал: «Смотри, не привези гной! С гноем мы не отобьемся от начальства».

С этим напутствием я позвонил в госпиталь одной правоохранительной структуры и договорился, что в ночь мы едем в Тульскую область.

В назначенное время у служебного хода клиники затормозил реанимобиль. Бригаду я знал. Прапорщик Вася улыбался за рулем, а на переднем сиденье сидела капитан внутренней службы Танечка – старший фельдшер этой бригады. Посадив коллегу-родственницу, мы полетели по трассе «Дон».

В железнодорожную больницу небольшого городка мы приехали в полночь. Что-то настораживало. В приемном отделении сестры испуганно показали дорогу в реанимацию, сидевшая там же старушка (как потом выяснилось, мать пациента) бросилась к нам с криком «Спасите!», а из коридора вышел пьяный лысоватый мужик в распахнутом халате. Как оказалось, это был главврач. Он обратился к нам с нечленораздельным спичем, из которого можно было понять только одну фразу «Надо спасать!»

Дело пахло керосином. Коллега тоже явно недоумевала.

Наконец мы вошли в реанимацию. Медсестра средних лет провела нас в палату. Там на ИВЛ лежал пациент в атонической коме, на приличных дозах вазопрессоров (группа препаратов, основной задачей которых является повышение среднего артериального давления. – Прим. ред.) с забинтованными культями.

«Ничего не понимаю, – пробормотала родственница. – Я его сегодня утром видела – уже думали с аппарата снимать».

Пожилой реаниматолог подошел к постели. По виду доктора было понятно, что он не только прошел огонь, воду и медные трубы, но и сожрал несколько собак на заморачивании головы проверяющим, консультантам и начальникам.

– Коллега, что тут произошло? – вежливо спросил я.

– Понимаете, взяли на реампутацию. Там флегмона (острое разлитое гнойное воспаление клетчаточных пространств. – Прим. ред.) культи, а тут – септический шок.

В септический шок я, естественно, не поверил. Он и начинается не так, и протекает не так, да и сама по себе идея была нелепой. Но вот куда мне девать больного с флегмоной? К себе не привезешь, да и в больницах, где есть гнойные отделения, у меня либо нет связей, либо там нет нейрохирургии.

И что все-таки случилось с больным?

В отделение заехала каталка. Молодой анестезиолог с анестезисткой привезли из операционной какую-то бабулю.

– О! Анестезиолог! И молодой! Вот он-то и расколется.

– Коллега, а наркоз этому больному вы давали?

– Я, – ответил доктор без задней мысли.

– А что там произошло?

– Мы переложили его на стол, и тут я увидел, что давление ползет вниз.

– То есть до разреза?

– Да, но я поднял, и хирурги закончили нормально.

– А в кому он когда влетел?

– Мы уже после заметили.

Картина начала проясняться. Я попросил историю болезни. Из анализов были общий анализ крови, биохимия, время свертывания. Коагулограмму здесь не брали, газы крови тоже.

Операция по удалению субдуральной гематомы в первые сутки была описана неразборчиво. Была и вторая, написанная тем же почерком.

– А кто гематому удалял – нейрохирург или травматолог?

– У нас нейрохирурга нет. Травматолог.

– Синус сильно кровил?

– Да.

– А как кровотечение останавливали?

– Тряпкой (тампоном).

Я попросил пробирку, набрал 5 мл крови и посмотрел упрощенную пробу Ли – Уайта. Тромб стал формироваться на второй минуте, но очень быстро лизировался. Все стало ясно: ДВС (диссеминированное внутрисосудистое свертывание – критическое расстройство системной коагуляции, характеризуемое распространенным кровотечением и тромбообразованием. – Прим. ред.). Когда больного резко переложили, синус закровил снова. Вот и причина – повторное кровотечение из синуса.

Надо было что-то решать. В 7:00 машина должна была стоять в гараже. Оставить больного было нельзя, возник бы скандал. И конечно, я мог остаться без гонорара, но бригада свои деньги должна была получить. А сидящие в коридоре начальник отделения железной дороги и его главбух, в портфеле которой лежали деньги, явно не готовы были платить за простую поездку.

Я принял решение ехать. Мы погрузили больного и помчались. Вопрос – куда? К нам нельзя. Но едем. На хвосте – железнодорожная «Нива» с начальством и деньгами. Впереди – неизвестность. Больной тяжеленный, прессоры льются рекой, аппарат пыхтит, Вася давит на газ.

Встает августовская заря. Думаю, если умрет, то хоть останавливайся и копай могилу под кустом. Я умею легализовывать трупы, но не в реанимобиле правоохранителей, который должен мирно стоять в гараже.

– Вась, у тебя лопата есть?

– Есть. А зачем тебе?

– Обернись на больного.

Вася все понял и надавил еще сильнее. Вот на горизонте появились московские многоэтажки.

– Ребята, я придумал. Завозим в семерку, как-нибудь выкрутимся.

Седьмая больница носила неформальное название «Комбинат здоровья». Больница огромная, а реанимация там принимает с эстакады.

Подъезжаем. На счастье, дверь отделения открыта – проветривают. На часах 05:10. Захожу в дверь. В шоковой палате никого.

– Таня, срочно завозим! Вася, спускай кислород до нуля.

Хорошо, когда водитель прошел горячие точки и понимает тебя с полуслова. Кислород зашипел, а мы с Таней вкатили пациента в шоковую палату. Там никого не было. Мы быстро переложили его на койку, подключили к аппарату ИВЛ и монитору, переставили шприцы на их инфузоматы…

Татьяна повезла каталку, я быстро забрал деньги за перевозку у главбуха и пошел искать персонал. Никого не было. Где-то далеко слышались голоса. Я увидел ординаторскую, зашел туда. Доктор тихо спал, обняв подушку.

– Коллега, мы больного привезли! Он уже в шоковой на ИВЛ.

Доктор заворчал:

– Что за больной, рассказывайте.

– Мы – скорая МПС. Переводили из Тульской области к себе, а кислород кончился. Пришлось к вам завозить…

– Какой еще кислород! Где?

Доктор вскочил, помчался к машине, влез туда и начал остервенело крутить вентили баллонов. Кислорода не было – Вася постарался на славу. Доктор немного затих и пошел смотреть выписку. Увидев слово, «флегмона» он возбудился снова.

– У нас гноя нет! Увозите немедленно!

– Куда я повезу без кислорода? У меня аппарат только от баллона работает.

– Стойте. Сейчас позову ответственного хирурга!

Ответственный хирург был администратором.

Не знаю, что он сказал, но ответственный хирург, дама средних лет, появилась почти сразу, и тут же попыталась на меня наехать.

– Забирайте больного!

– Как? Без кислорода?

– Это ваши проблемы!

– Не мои, а больного!

– Да кто вы такие?

– Мы – скорая МПС, везли больного к себе… – снова начал я свою песню.

Хирургиня поняла, что от меня ничего не добьешься и стала звонить в скорую. Она объяснила старшему врачу оперотдела ситуацию. Старший врач потребовала доктора бригады.

Я взял трубку. О ужас! На том конце была Ангелина, которую я прекрасно знал. Если бы и она меня узнала, была бы катастрофа. Но она не узнала.

– Что случилось?

– Мы – реанимобиль Главного врачебно-санитарного управления МПС. Перевозили больного к себе. Кислород кончился… – я снова заныл.

– Дайте телефон, где вас ждут.

Я сориентировался и дал телефон замглавврача Первой клинической инфекционной больницы. В полшестого его явно на работе не было.

– Но там не отвечают.

– А я причем? Какой есть телефон, тот и даю.

Старшие врачи раньше умели принимать нестандартные решения.

– Сейчас приедет наш реанимобиль, а вы поедете с ними, чтобы у них приняли.

– Хорошо! Номер наряда.

И Ангелина на автомате выдает номер нашего отдела. Я кладу трубку и важно объявляю: «Сейчас приедет реанимобиль и увезет. Мы обо всем договорились. Вот номер наряда».

Мы быстро сматываемся.

Через три дня, встретив меня в коридоре нашей клиники, доктор Женя из соседней реанимации, подрабатывающий на реанимобиле, хитро глядя на меня, сообщил:

– Знаешь, у меня тут был прикольный вызов в «семерку». Кто-то туда из Тульской области сочетанную травму привез, якобы в МПС везли. Всем голову заморочили и смылись. А нас вызвали перевозить.

– Ну и куда ты его дел?

– На месте оставил. Куда его везти? Но ты знаешь, мне кажется, что на всю Москву лишь один доктор мог проделать такое.

Пациента никуда не перевели. Железнодорожники договорились с администрацией, и ему выделили реанимационный бокс. Лежал пациент долго, его даже сняли с ИВЛ, но в конечном итоге он все-таки умер. Родственница потом рассказала, что парень не сам упал, была пьяная драка и его столкнули. Поэтому сначала дело хотели замять и на перевод добро не давали, а когда состояние ухудшилось, испугались и решили от греха подальше отправить в Москву.

Вот такая история.

Записки медицинского бандита – 2

Мои воспоминания о 90-х не зря носят название «Записки медицинского бандита». В 90-е бандитизм был не просто обычным явлением – нарушения закона были повсеместными. И медицина не отставала.

Дело было первого мая. Меня разбудил звонок на мобильный. Мобильников тогда было немного, и каждый владелец немного важничал, ощущая себя деловым человеком. Просто так на «мобилу» не звонили.

Звонил Рыжик. Так мы называли одного коллегу, зарабатывавшего деньги консультациями реанимационных отделений в Московской и прилежащих областях. Рыжик работал в нашей клинике, клиника была уважаемой, и он, соответственно, тоже. Консультации его часто заканчивались неофициальными переводами в Москву, поэтому наш тандем работал неплохо.

Но сейчас Рыжик (кстати, он был не то чтобы очень рыж, просто на общем фоне блондинов и брюнетов его волосы отдавали рыжинкой) позвонил с другим предложением. В полшестого утра, между прочим.

– Серег, слушай, тут такое дело. Я дежурю, а мне позвонили из N (он назвал поселок в Смоленской области в верховьях Днепра), там джип перевернулся, одна женщина погибла, а двое детей пострадали. Девочка на ИВЛ. Смотайся на консультацию…

– А как я поеду? – на своей машине мне ехать никуда не хотелось, даже за деньги. Я планировал отпраздновать День солидарности трудящихся за столом, вкушая селедку и водку. По пролетарской традиции первых маевок.

– Тебя отвезут и привезут! Сейчас приедут. Я скажу, чтоб тебя покормили получше. – Рыжик уговаривать умел.

Коллегам надо помогать. Понятно, что имидж Великого Рыжика требовал организовать консультацию во что бы то ни стало.

– Ладно, съезжу.

Через полчаса мне позвонили. Во дворе стояла «Волга» со смоленскими номерами. За рулем сидел типичный браток, возле машины прогуливался солидный дядя в белой рубахе с галстуком, съехавшим к третьей пуговице. От дяди ощутимо попахивало свежаком, он представился Николаем.

Мы сели в машину.

– Сергей, за Первое мая! – Николай достал бутылку водки, стаканы и кружок краковской колбасы.

Первая заповедь медицинской деонтологии – заводи контакт. Мы выпили, закусили колбаской. В дороге остановились поесть шашлыка, допили бутылку, начали следующую. Николай ввел меня в курс дела.

Две подруги (одна – жена большого человека родом из этого городка) с детьми (мальчиком 14 лет и девочкой 8 лет) ехали на «крузаке» отметить праздник на малой родине. Колесо лопнуло, и машина влетела в дерево. Водительница (как раз жена этого большого человека) погибла сразу, ее дочь получила сочетанную травму и сейчас в реанимации, у мальчика перелом руки. Подруга отделалась легкими ушибами.

Мы подъехали к больнице. Возле обшарпанного приемного отделения стояли пара «крузаков», «мерин» и несколько «девяток». Вокруг ходили молодые люди в спортивных штанах с короткими стрижками.

– Волнуются! – уважительно произнес Николай.

Реанимация находилась на втором этаже. Реаниматолог – молодой светловолосый парень – доложил о состоянии девочки. Девочка была в коме, интубировали сразу, по клинике там была внутричерепная гематома с приличным смещением по ЭХО, но ребенка не оперировали. Некому. Ждали нейрохирурга из Смоленска. Но мы приехали быстрее.

Самым неприятным было то, что ребенок болтался на «Рошке» – советском аппарате ИВЛ РО-6, представляющем из себя железный ящик, в котором стоит воздуходувка. Рошка – аппарат надежный, но для детей не самый лучший.

У парня был перелом плеча. Он был загипсован и больше напуган.

– Ну что, будем переводить в Москву? – спросил я Николая.

– Сейчас-сейчас. Мэр подъедет, будем решать.

К приемному подъехал старый «Гелендваген». Из него вылез мужик лет сорока, коротко стриженный и одетый в спортивный костюм «Адидас». На ногах были домашние тапки, а на шее болталась массивная «голда». Из-за руля выполз мордоворот кило на 150 и занял охранную позицию.

– Василий, – мужик протянул мне руку, – мэр.

Я тоже представился.

– Доктор говорит, надо переводить, – сообщил Николай.

– Раз надо, значит надо! – убедительно произнес Василий. – Док, как будем делать?

– Сейчас попробую машину из Москвы вызвать. Только надо обоих.

– О чем базар, конечно. Доктор, может, откушаем по русскому обычаю?

Мы переместились в центр местных гастрономических изысков – кафе «Сказка». Для мэра с московским гостем расстарались – речная днепровская рыба, грибочки, копченое сало, борщ, запеченный кабанчик. На столе красовались армянский коньяк и бутылка Red Label.

Пока сидели, я пытался дозвониться до знакомых служб скорой помощи. Однако возникла неожиданная проблема.

Мои друзья из госпиталя были задействованы в каких-то массовых мероприятиях, а ни одна коммерческая скорая выехать не могла. Все в один голос говорили, что существует запрет ФСБ на выезд машин скорой помощи из Москвы – ожидали теракта. По оперативным данным террористы должны были приехать на автомобиле скорой помощи.

Два часа я методично обзванивал всех. Но никто помочь не мог…

У меня оставалась последняя надежда. Дело в том, что в те годы МЧС еще не подгребло под себя все спасательные службы. И существовала масса ведомственных контор, осуществлявших спасательные работы. Одна из них действовала в системе гражданской авиации, и с командиром ее я был знаком, более того, в свое время пристроил туда свою напарницу по скорой дежурным фельдшером-спасателем. И у них был вертолет.

Только бы взял трубку!

– Алик, привет, – я дозвонился! – Надо детей из Смоленской области вытащить. Реанимационных. Дай вертушку!

Алик задумался.

– Слушай, такое дело. Вертолет-то у меня без медоборудования. И кто оплатит вылет? Мы же не МЧС, с нас финансы спросят. Там за керосин порядка 300 тысяч, и сам вылет сотню.

– Сейчас решим… перезвоню.

Я обернулся к Василию.

– Вертушка прилетит. Но надо керосин оплатить и летчикам за вылет. Всего 400 тысяч.

– Баксов? – спросил Василий, несколько напрягшись.

– Ты чего, рублей конечно!

– Это не проблема.

Василий позвонил какому-то Черепу и объяснил ситуацию.

А я стал звонить Аллочке.

– Садись в машину и лети на подстанцию. Там с нашей бригады возьмешь «Дар» и большой баллон. На бригаде Мел сегодня, он все даст. И с этим барахлом гони на базу. Прилетишь ко мне детей спасать, на Днепр сверху посмотришь.

«Дар» – это портативный аппарат ИВЛ. Простенький, но надежный.

Потянулось время ожидания. Наконец, Аллочка мне перезвонила.

– Все взяла, еду!

Я вновь позвонил Алику и сообщил ему все.

– А там есть где сесть?

Я посмотрел на Василия.

– Вертолет МИ-8 представляешь?

– Ну.

– Где посадить сможем?

– А у нас стадион недалеко. Пусть садится.

Я сообщил Алику про стадион. Он сказал, что «вертушка» вылетит сразу же, как приедет Алла.

– Вась, скорая нужна. Чтоб детей до стадиона довезти.

– Сделаем!

Через час мы стояли на стадионе – «гелен» Василия, машина скорой помощи и убитый «Мустанг», на котором приехал Череп и привез дипломат, в котором были деньги за вертолет.

Я проверил «УАЗ». Он был пуст, только ящик и носилки, но это было не страшно. «Дар» нас выручит.

Вертолет завис над стадионом и стал спускаться. Жители поселка высыпали на улицу, чтобы не пропустить такое чудо. Некоторые даже подумали, что это первомайский привет городу и закричали ура.

Из вертолета вышла Аллочка. Мы вытащили «Дар», баллон с кислородом (10 литров) и поехали в больницу. Ехать было метров 300.

Девочку перевели на «Дар». Парня посадили в УАЗ, и мы поехали.

Загрузились. Я позвонил Алику и попросил вызвать к нашему прилету две бригады скорой – детскую реанимацию и обычную или педиатрическую. Василий вручил летчикам деньги, сказал, что отец девочки встретит нас у больницы, мы обменялись телефонами, и вертолет поднялся.

Лететь было часа два. Парнишка тихо сидел на лавке. Девочка лежала на носилках, «Дар» исправно пыхтел…

По прилету нас встречали две бригады скорой помощи. Сдав детей и вручив бригадам выписки, я узнал, что повезут их в Институт детской хирургии (к Рошалю). Мы положили аппарат и баллон в машину и поехали на подстанцию. Там отдали оборудование и поехали к Институту.

Больных уже приняли. Отец ждал нас у ворот. Мужику можно было посочувствовать – жена погибла, дочка в реанимации, но держался он хорошо. Он поблагодарил нас, я рассказал ему, к кому обращаться в Институте, и мы попрощались.

После праздников я подумал, что все-таки надо заехать в эту клинику. Собственно, я ничего не нарушал и скрываться мне было не надо. Девочку прооперировали, и она быстрыми темпами выходила из комы. Правда, кое-кто из нейрохирургов начал возмущаться, что я перевел больную без осмотра нейрохирурга. Он не знал тогда, что пройдет еще десяток лет, и главным человеком в лечении таких больных станет реаниматолог. Эту историю долго вспоминали в медицинском мире. Больше всего всех интересовало, каким образом я организовал эту транспортировку. Не имей сто рублей…

Девочка выжила и полностью восстановилась, мальчик тоже.

Как оно было в моргах

(воспоминания)

Много лет назад я работал на перевозке трупов. Труповозка наша считалась патологоанатомической – судебные трупы мы перевозили только из больниц в судебный морг. Тогда это был морг Института Склифосовского, вернее, базировавшийся на его территории судебный морг № 3. Исключение составляли несколько больниц, своих моргов не имевшие и прикрепленные к моргам крупных клиник, в которых работали прикомандированные бюро СМЭ судмедэксперты; 61-я больница, все трупы из которой доставлялись в морг Первого мединститута, объединенный с Первым судебным моргом (но в 61-й и судебных трупов практически не было); и какие-то минздравовские (не городские) клиники, откуда все трупы доставляли в морг при Институте морфологии человека. На базе последнего функционировал Седьмой судебный морг, где работала веселая разбитная ночная санитарка Танька М., славившаяся своей сексуальной ненасытностью. Даже наш водитель Ваня по кличке Некефиров, пользовавшийся славой сексуального террориста и имевший по нескольку подруг в каждой смене в разных больницах и домах престарелых, не мог ее удовлетворить окончательно: его сменял какой-нибудь милиционер, фельдшер скорой (тогда скорая тоже возила трупы) или просто житель ближайшего дома.

Ну и трупы детей до 14 лет, направленные на судебно-медицинское вскрытие, свозились на Хользунов переулок во 2-й судебный морг, называемый в народе моргом Второго меда (он был учебно-научной базой кафедры судебной медицины моего родного института и находился в его старом здании).

Поэтому в основном мы контактировали с моргами больничными. И люди, работавшие там, часто были весьма интересными.

Одним из самых колоритных санитаров в Москве был старший санитар морга Четвертой Градской больницы Михаил Гаврилович Литецкий, пришедший туда еще после Великой Отечественной войны. Когда я впервые увидел его, мне стало не по себе. Передо мной стоял не санитар – профессор, даже академик. В накрахмаленном халате и шапочке, роговых очках, галстуке, бриллиантовая галстучная заколка и бриллиантовые же запонки дополняли картину. Михаил Гаврилович давно уже не работал в зале, он имел дело с родственниками. Но иногда его все же просили заглянуть в зал. Когда врач-патологоанатом не мог поставить диагноз, Михаил Гаврилович подходил к вскрытому трупу, смотрел на органы и выдавал диагноз. Гистология потом подтверждала его вердикты. Говорят, за всю жизнь он ни разу не ошибся.

Что же касается родственников, то его неприкрытое сочувствие, презентабельный вид, солидность и правильная старомосковская речь, конечно, вызывали желание отблагодарить «академика». Даже не требовалось их специально «раскручивать».

Самое смешное, что по выходным дням Гаврилыч, живший наискосок от больницы в «железнодорожных» пятиэтажках, с удовольствием бухал с мужиками во дворе, сидя в майке и трениках, стучал в домино. Но в понедельник приходил как штык на работу, облачался в накрахмаленный халат и шапочку и встречал родственников покойников.

Второй санитар этого морга, Леха П., веселый украинец, ничем особенным, кроме любви к домашнему самогону, не отличался. Однако и у него была своя изюминка. Он был представителем целой семьи, трудившейся в моргах Москвы. Его брат Антон и жена брата Надя подвизались в морге 23-й больницы им. Медсантруда, носящей сейчас имя великого патологоанатома И. В. Давыдовского, дочка которого преподавала мне педиатрию грудного возраста. Надя работала чаще в зале, а Антон на выдаче (кстати, так было практически во всех моргах, где были санитары-женщины: мужчинам давали больше).

В морге 55-й больницы в те времена старшим санитаром был Вадим В. – лысоватый еврей лет 50, называвший себя не санитаром, а «ассистентом клинического патолога». На санитарской комнате красовалась табличка «Ассистентская», свинченная на кафедре хирургии, а в траурном зале висела стенгазета «Наши будни», любовно разрисованная Вадимом. Ездил Вадим на «Москвиче-407», уже тогда считавшимся раритетом. Через несколько лет его посадили, но не за морговские поборы, а за спекуляцию антиквариатом в особо крупных размерах. Кстати, с родственниками Вадим общался весьма корректно, по-деловому, поэтому его в поборах никто и не обвинял. Встретились деловые люди, решили проблему…

В 7-й больнице санитарами работали бывшие шоферы с труповозки, поэтому и обстановка была совсем другая – пьянки-гулянки, причем даже днем. Постоянно поддатые еще молодые нагловатые мужики с «сейками» на запястьях выходили к родственникам по очереди, общались с легкой хамоватостью, но народу деваться было некуда – платили все.

В Боткинской больнице с родственниками общались по другой схеме. Там работали два санитара по имени Евгений. Вернее, санитаров-то было больше, но на выдаче были только два Жени.

Точнее, один из них был не Женя, а Евгений Сергеевич Ц. И только так. Собственно, назвать его Женей просто не поворачивался язык. Это был импозантный седовласый мужчина лет 45–50 в модной рубашке со спущенным немного галстуком и халате нараспашку. Напоминал он директора, причем не советского, а американского, как мы их тогда представляли. Он вел с родственниками деловые беседы, четко и убедительно объясняя им, почему и за что они должны заплатить.

Однако это действовало не на всех. Тогда он уходил, и из-за двери выскакивал Женька, цыганистого вида мужик в санитарском халате на голое тело, в чепчике набекрень и с цигаркой за ухом. Говорил он быстро на языке дворовой шпаны. Многие видели в нем «социально близкого», поэтому вступали в контакт именно с ним, думая, что простой мужик будет попроще, нежели американизированный менеджер. На деле это было, конечно, не так – они работали в паре.

Еще интересным моргом был Склиф. Однако там интересна была как раз ночная жизнь. Дневные санитары, Борис (вроде как бывший студент биофака МГУ, отсидевший за фарцу) и Вова по кличке Клячкин (фамилия была совсем другая) любили выпить, но держались в рамках. У них, правда, была фирменная дурацкая манера пугать новых труповозов, втолкнув их в камеру с лежавшими там годами судебными трупами, разрешения на захоронение которых следствие не давало, погасить свет и ждать, пока человек не начнет слезно проситься наружу. Такая своеобразная инициация. Я, кстати, проситься не стал, решив, что оставлять меня на веки вечные в их планы не входит, да и водитель без меня не уедет. Так и оказалось, естественно, но около часа я там просидел. Довольно противно.

Тетки, работавшие в секционном зале, были обыкновенными. Выделялась там только Лида, по каким-то своим неведомым причинам предпочитавшая пилить черепа не электрической фрезой, а ручной ножовкой. Ну и, конечно, старшая сестра Елена Ивановна, древняя старушка, про которую говорили, что она здесь работала еще с дореволюционных времен. Теоретически это могло быть, хотя вряд ли было правдой. Хотя, с другой стороны, работал же я в 56-й поликлинике с 93-летней доктором, закончившей Высшие женские курсы задолго до революции.

А вот ночью там начиналось веселье. Причем сами ночные санитары – и Юра Ш., бальзамировавший Высоцкого, и дядя Федя Ж., с племянницей которого у меня был неслучившийся роман, и Павел Васильевич Б. (как и дядя Федя, бывший водитель труповозки) – были пожилые тихие люди, даже не сказать, что особые пьяницы. Но деньги они зарабатывали особым образом.

В те времена среди московской золотой молодежи появилась мода совокупляться в гробу. Вот веселые дедушки и шли навстречу подрастающему поколению, пуская их для сексуальных утех за 25 рублей с пары. А 25 рублей в те времена были большими деньгами, поэтому старичкам хватало и на коньячок, и на балычок, и на многое другое.

Были и другие люди, работавшие в моргах, и тоже по-своему интересные. Собственно, сама эта сфера, которую мы сейчас называем «ритуалкой», в позднесоветские годы была очень своеобразной. Она находилась на стыке между нормальным и криминальным миром, но обычно не скатывалась в откровенный криминал. Может, кто-то помнит повесть Сергея Каледина «Смиренное кладбище» – там правдиво показан быт уже последнего этапа.

Но я вспомнил это не только ради бытописательства. Труповозка научила меня общаться с людьми. Не только из финансовых соображений, но и в первую очередь для обеспечения адекватного контакта. Потом мне это не раз пригодилось и при сборе анамнеза, и для решения разных конфликтов, и для многого другого.

Про круглые глаза,

или Воспоминание о патане

Сегодня я, похоже, ввел коллег в когнитивный диссонанс, явившись подтверждать свою высшую категорию по анестезиологии-реаниматологии в подряснике и с крестом. Если учесть, что хожу я пока с палочкой, то вид был преумилительный – во всяком случае, когда я вышел из кабинета, то увидел несколько пар круглых от удивления глаз.

Так на меня смотрели только в… Впрочем, по порядку.

Патанатомия (наука, изучающая патологические болезни и процессы. – Прим. ред.) мне не давалась. Ну не мог я все это запомнить! Честно пытался учить, но… Впрочем, морфологические дисциплины, где зубрежка – краеугольный камень, вообще были моим слабым местом. Это потом уже учебник по патанатомии и монография Цинзерлинга стали настольными книгами, а Давыдовского я почитаю наряду со столпами богословия. Но тогда – увы.

Да еще угораздило меня обрести на этой кафедре двух врагов, вернее врагинь. Обозначим их обеих буквами Л.К. Одна из них была сотрудницей и даже вела нашу группу, замещая во втором семестре нашу любимую преподавательницу с пушкинским именем, легшую на сохранение. Другая была аспиранткой кафедры детской патанатомии, чьей-то то ли дочкой, то ли внучкой, и отличалась редкой некрасивостью. Не уродством, а именно некрасивостью. А в нашей группе девчонки были как на подбор. И я в этаком розарии… Может, по этой причине, может, по какой-то иной, но эта Л.К. питала ко мне необъяснимую ненависть. Нелюбовь же второй, старшей Л.К., объяснить было еще сложнее – у нас даже были общие приятели. Но не сложилось.

Итак, наступает летняя сессия, а я в патанатомии ни бум-бум. И возникает у меня гениальная идея – сдать досрочно вместе с общественными деятелями. В то время комитет ВЛКСМ (Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи. – Прим. ред.) подавал списки своих деятелей на досрочную сдачу экзаменов, мотивируя необходимостью подготовки к стройотрядам. Естественно, что сдавали все хорошо. Членом комитета я тогда не был, но друзей было много, поэтому в списки я попал.

Однако Господь видит все, и я попал на этой досрочной сдаче к человеку принципиальному – доценту Т. Ф. Когой, которая и поставила мне заслуженную пару.

Делать было нечего, пришлось готовиться. Я наизусть выучил все макро– и микропрепараты, вплоть до трещинок в банках и потертостей на стеклышках. Но теория не влезала в голову. Когда на кафедре появилась моя любимая (ну та, с пушкинским именем) преподавательница, я спросил ее о своих шансах. Шансы оказались неутешительными. Внутренние дрязги кафедры наложились на подрывную работу моих врагинь, поэтому никто из преподавателей, принимающих экзамены, у меня их принимать не хотел (а сама Т. Ф. Когой заболела и больше уже на работу не выходила).

«Так что придется тебе сдавать Бабке!» – подытожила беременная красавица страшным голосом. Бабка – это было страшно. Татьяна Евгеньевна Ивановская, бессменная заведующая кафедрой с 1955 года и обладательница зловещей клички Бабка вызывала ужас среди студентов. Ученица великих патоанатомов Давыдовского и Скворцова, корифей детской патанатомии, она ничего и никого не боялась, ее невозможно было разжалобить ничем, и про нее ходили слухи, что она даже приходит ночами в свой любимый морг Морозовской больницы. Ей тогда было не так много лет – всего 72 (а дожила она до 90-летнего возраста), но худоба и трость делали ее старше, поэтому в глазах студентов она выглядела если не основательницей, то как минимум первой студенткой Высших женских курсов.

Известие об ужасных перспективах меня удручило. Хихикающие рожи обеих Л.К. сопровождали меня при каждом походе на кафедру, и тогда я решил, что будь, что будет: Бабку мне все равно не миновать.

Наступил день экзамена. Я вытянул билет (как сейчас помню, первым вопросом была скарлатина, а вторым – лимфогрануломатоз) – одна Л.К. была на билетах, а вторая – на зачетках – и пошел готовиться. В голову ничего не приходило. Я тоскливо сидел и прикидывал, через какое время я выйду отсюда с очередной двойкой и пойду пить пиво на Даниловском рынке.

А БАБКА была в ударе. Пять двоек подряд – это вам не шутка. И вот вражина Л.К. приглашает меня к экзаменатору. Понятно, к какому.

Препараты я ответил быстро. Надо было приступать к билету. Вариантов, собственно, приходило в голову только два: либо сразу отказаться, либо попробовать на авось. Решил пойти вторым путем – «погибаю, но не сдаюсь!»

Терпения выслушивать мою ахинею о патологической анатомии скарлатины у Бабки хватило ровно на три минуты, после чего она вежливо поинтересовалась у меня, почему я пришел на экзамен уже второй раз неподготовленным. Ну раз есть вопрос, значит, должен быть и ответ: негоже же ставить уважаемого профессора в идиотское положение. И я радостно так отвечаю:

– Извините, Татьяна Евгеньевна, мне трудно даются морфологические дисциплины. Вон у меня и по анатомии трояк, и по гистологии трояк.

– Так, может, вам трудно дается обучение в институте? – с подковыркой спрашивает Бабка.

– А вот и нет. Я по сути своей – клиницист, что вижу, о том и пою. Вот по хирургии – четыре, по пропедевтике – и по одной, и по другой – тоже четыре. Вот если бы вы меня спросили о признаках смерти, я бы ответил…

– Почему? – заинтересованно спрашивает Бабка.

– А я на труповозке раньше работал, – говорю я гордо.

И тут происходит невероятное. Главный детский патологоанатом МЗ РСФСР, заведующая кафедрой патологической анатомии детского возраста педиатрического факультета Второго МОЛГМИ им. Н. И. Пирогова, лауреат всевозможных премий, доктор медицинских наук, профессор Татьяна Евгеньевна Ивановская, поставившая уже на этом экзамене пять двоек подряд, тяжело опираясь на палку, приподнимается и ласково говорит:

– Ну что же вы, коллега! Посидите еще, поготовьтесь…

Такого не было никогда и ни с кем. Чтобы страшная Бабка студенту-раздолбаю пошла навстречу – да это просто невозможно.

Я рванулся, а мое-то место уже занято следующей жертвой. Я подсаживаюсь к нашей ленинской стипендиатке: «Мариша, срочно, хоть два слова по билету!» Мариша быстро мне что-то наговаривает, врагини помешать не могут – мест свободных в аудитории больше нет, и через некоторое время я плавно следую за экзаменационный стол.

Нет, конечно, я получил трояк. Собственно, ничего другого я и получить не мог – во-первых, после двойки, во-вторых, с такими знаниями. Но рад я был так, как не рад был некоторым пятеркам.

А когда я выходил из аудитории, гордо помахивая зачеткой, в которой красовалась эта самая тройка, меня провожали круглые от удивления и мистического ужаса глаза обеих Л.К.

Да, а какова же мораль всей этой истории? А мораль очень проста: во-первых, никогда не стоит опускать руки, а во-вторых, диалог всегда продуктивен. Вот так.

Про Мишу и МПС

Миша Д. учился на первом курсе второго меда второй раз. Первый раз он благополучно пробездельничал весь год, папа сумел организовать ему академический отпуск, но Миша остался таким же шалопаем. Однако кое-какие выводы он сделал, и к коллоквиумам готовился. В меру сил, конечно, оставшихся от веселья.

Была весна 1981 года. По анатомии проходили мочеполовую систему. Неизвестно почему, но для Миши именно этот раздел стал камнем преткновения. Уже шесть раз он пытался сдать МПС (а именно так сокращалась эта тема и в кафедральных планах, и в журналах, и в записях студентов), но не мог. Дошло до того, что Миша даже наружные половые органы мог называть исключительно по-русски с латинскими окончаниями, а про простату и почки (и про матку, кстати, тоже) он вообще забыл напрочь. Призрак коммунизма в форме военнослужащего Советской армии маршировал перед Мишиным взором, распевая: «Идет солдат по городу, по незнакомой улице…», только незнакомая улица, видневшаяся за призраком, представляла из себя какие-то глиняные стены под палящим солнцем.

Провалив тему в седьмой раз, Миша направился к магазину на Погодинке, в народе известному как «Ливерс». Студенты не только второго, но и первого меда часто заглядывали в этот магазин, бывали здесь и умные химики из МИТХТ, да и девчонки-педагогини с факультета русского языка МГПИ затаривались здесь сухеньким и портвейном. В ближайшей песочнице Миша, заливая горе, рассказывал студенческой братии про страшную МПС, грозящую ему расставанием с любимым вузом на два года.

Утром студенты, пришедшие на учебу (дело было уже в новом корпусе в Тропарево), с удивлением увидели всклокоченного Мишу (он регулярно опаздывал на все занятия, и увидеть его до начала первой пары было столь же нереально, как Брежнева, танцующего партию Одетты в «Лебедином озере»). От Миши несло диким перегаром, он трясся, глаза были вытаращены, а губы повторяли только одно слово: «МПС». На все вопросы он отвечал так же. Хотели уж было вызывать психовозку, но здравый смысл восторжествовал – Мишу опохмелили и отвели в общагу. Спать он не мог, схватил учебник по анатомии и начал его перечитывать…

Через некоторое время Миша пришел в себя и рассказал, что с ним случилось.

Пьянка возле «Ливерса» не закончилась. С какими-то веселыми девчушками из педа Миша поехал в гости (видимо, изучать МПС на практике), однако от них отстал и продолжил борьбу с призраком уже с какими-то мужиками в районе «Электрозаводской». Далее он смутно помнил, что пытался прыгнуть в Яузу, но народ этого не понял, а потом Миша проснулся на Казанском вокзале в зале ожидания на деревянной скамье. Вернее, что он именно там, дошло до него позже. Ибо, открыв глаза, он увидел огромные буквы МПС, вырезанные на деревянной стене (это была оборотная сторона спинки стоящей спереди скамьи). Ужас охватил Мишу, и, оттолкнув каких-то людей в форме, он рванул в alma mater…

МПС Миша сдал – друзья рассказали эту ужасную историю преподавательнице. Добрейшая Е.А. долго смеялась, но зачла. Однако Мишу это не спасло – биохимию он так и не осилил и со второго курса все-таки вылетел. Но это уже совсем другая история.

5. Про дружбу народов

Про москалей и кацапов

Еще диаконом был, приехал в Винницкую область. Служим с местным батюшкой. Он меня спрашивает, откуда, мол.

– Из Москвы.

– А, москаль, значит. Как у нас говорят, москаляку – на гиляку! А я тоже русский.

– То есть тоже москаль?

– Нет, я не москаль, я кацап!

– Ну, Бог создал цапа, а черт – кацапа.

Посмеялись.

Воспоминания о египтянах

В 2008 году отправился я отдыхать в Египет, но не один, а со своей кумой Аллочкой (я как-то уже про нее писал). Не подумайте ничего дурного – Аллочка не просто моя кума, она моя четырежды кума, младшему крестнику было тогда полгода и везти его ни в какой Египет было конечно же нельзя. Поэтому папа Дима остался с детьми, ну а Аллочка, с которой я дружил задолго до того, как она Диму встретила, поехала отдыхать. Со мной, естественно, ибо нельзя же, чтобы красивая стройная русоволосая женщина поехала в какую-то дикую страну одна. И вот решили мы покататься по пустыне на квадроциклах. Развлекуха это очень хорошая, но есть нюанс. Квадрик – машина тяжелая и требует на себя веса не менее 50 кг. Аллочка же весила (да и сейчас весит) килограммов 46–48. Ну и начала она вилять (хоть машину обычную водит виртуозно). Пришлось инструктору-арабу посадить ее к себе. И вот состоялся у них такой диалог:

– А чего к мужу не села?

– Да он тоже на квадрике в первый раз. Кстати, это не муж!

– Друг? Взгляд араба стал презрительно-похотливым.

– А вот и нет, – нашлась Аллочка. – Это брат мужа. А муж с детьми остался, у нас их четверо.

И полезла за фотками. Надо сказать, что мы с Димкой внешне очень похожи, только он без очков и поздоровее меня. И работает фельдшером в психбригаде. Египтянин как фотки увидел да про четырех детей услышал, сразу Аллочку зауважал, рассказал, что у него две дочки и никаких сексуальных поползновений не предпринимал. Какова же мораль? А нет никакой морали. Крестники мои подросли, старший, Мишка, в армии отслужил уже, работает, младшие в школу бегают, Аллочка отдыхать ездит с детьми и мужем, дом свой обустраивает, я стал иеромонахом, в гости к ним приезжаю с радостью.

А за египтян могу только порадоваться: уважение к семье имеют.

Про отца Ф.,

или Украина – не Россия

Это было много лет назад. Отец Ф. прибыл в Восточную Украину из одной центральной российской епархии. Добрый архиерей предложил на выбор место священника в кафедральном соборе, второго священника у городского благочинного или сельского настоятеля. Отец Ф. избрал село.

Храм был более-менее цел. Да, облупленный и нуждающийся в ремонте, но храм, а не развалины. Отец Ф. поселился пока у старушки-прихожанки и стал обдумывать миссионерские планы.

Мрачный мужик остановился возле забора.

– Тут піп живе?

Отец Ф сообразил, что «піп» это значит поп.

– Да, я священник, – важно ответил он. – Что вы хотели?

– Треба бабку поховати.

– Какую бабку? Куда поховать? Деньги что ли спрятать?

– Який же ти піп, якщо не знаєш як ховають?! Звідки таких тiльке беруть?! – мужик сплюнул и направился в сторону трассы.

Потом уже хозяйка растолковала батюшке, что дядька из соседнего села приходил договариваться об отпевании своей матери. Но языковой барьер помешал, и отпевали старушку уже в райцентре, у настоятеля-украинца.

На Торжество Православия отец Ф. служил торжественную службу и даже возглашал анафему разным зловредным еретикам. Прихожане – все шесть старушек и внучка одной из них – качали в такт головами. Громко пел хор – баба Галина с хутора старалась вовсю.

После службы батюшка подошел к столику, на который прихожанки поставили принесенные для освящения продукты.

О, ужас! Практически во всех узелочках было сало.

– Да вы что! Пост на дворе! Мясо же нельзя…

– То хіба це м’ясо? Це ж сало! Його тiльке в Пост і їдять. Їжте, батюшка, бо Ви який худий.

Киргиз святителя Николая

На Николу Летнего со мной случилась беда. Не глобальная, конечно, но неприятная – лопнула у меня шина на переднем колесе. Нет, безусловно, «самадуравиновата» – доездился на лысой резине, но от этого не легче. И вот встал я у обочины на Малой Филевской и стал думать, как от беды избавиться. Я, вообще-то, человек продвинутый – у меня есть клубная карта автоклуба «Ангел». Звоню туда, а там мне вежливо отвечают, мол, не волнуйтесь, дорогой товарищ, конечно, будет вам мастер, но часа так через два-три. Все сейчас далеко и очень заняты. Я такой ответ уже получал, когда в морозы машинка моя не завелась. Понятно, сейчас май, но уж больно похоже. Однако что-то делать надо. В конце концов я что, никогда колес не менял? Извлекаю запаску, достаю домкрат. Все бы хорошо, но домкрат у меня не гидравлический, а «домик», чтобы его крутить, усилие нужно. А меня сразу начинает давить сердце – стенокардия. В принципе, страшного ничего нет, но, во-первых, неприятно, а во-вторых, чревато: если повторить нагрузку, повторится и приступ. Звоню безрезультатно друзьям – кто близко, приехать не может, а кто может, тот далеко: скорее уж «Ангелов» дождешься. А надо сказать, что изначально я стоял в подряснике, с крестом, потом уж снял их, чтобы не запачкаться. И вот стою я и думаю: хоть бы кто-нибудь остановился и помог. А сам я никого, естественно, не останавливаю, ибо мачо. И как истинный мачо с сердечной недостаточностью стою около машины и молюсь Николаю Угоднику. И тут возле меня тормозит «каблук», и из него вылезает киргиз и спрашивает, не нужна ли помощь. Конечно, нужна. Он быстро достает свой гидравлический домкрат, за несколько минут перекидывает колесо, пожимает мне руку и уезжает. Я ему попытался денег дать, а он кричит, мол, никаких денег. Вот такая история. Киргиз, конечно, на Николая Угодника не похож, а вот действия очень похожи. Может, у него в помощниках теперь киргизы? Святителю отче Николае, моли Бога о нас!

Вместо заключения, с верой в отечественную медицину

Тетя Маша и сепсис

За МКАДом, как известно, жизни нет…

Лурк сообщает, что это ад и там есть лишь заборы и коровники (с). Но на самом деле за МКАДом живут люди. И мало того, что живут. Они еще и болеют. И для того, чтобы болеть, они строят больницы. А иногда в эти больницы попадают и москвичи-дачники.

Проблема в том, что больницы эти, как правило, весьма и весьма слабенькие. Причем дело не в том, что там ничего нет, а в том, что все крайне неравномерно распределяется.

…В маленький городок в лесной части Калужской области мы приехали за пациентом с пневмонией. Пожилой мужчина – дачник – стал задыхаться, у него начала подниматься температура. Но он никуда не обращался. На даче он был один и как-то справлялся.

Однако через несколько дней он позвонил жене и попросил приехать. Жаловался он не столько на одышку, сколько на слабость, причем слабость была такая, что встретить жену он уже не смог.

Естественно, жена вызвала скорую помощь, и дачника-неудачника привезли в ЦРБ. А там он быстро попал в реанимацию. Тогда уже всполошились дети, нашли нас – и вот мы поехали забирать пациента и везти его в Москву.

Трехэтажная больница была построена где-то в 60-х гг. Желтый реанимобиль с московскими номерами привлек внимание и медиков, и пациентов, поэтому многие высыпали во двор посмотреть на диковину. Местная скорая перемещалась на УАЗах = «буханках». Добродушная медсестра из приемного отделения проводила нас на 2 этаж в реанимацию. Лифт, как ни странно, работал.

В больнице было чисто, но очень бедно. Старый линолеум, облупившаяся краска, зашитые банкетки. Однако на двери одного из кабинетов красовалась надпись «Компьютерная томография».

– Работает? – спросил я медсестру.

– Уж третий месяц как сломан, – сообщила та. – Да и смотреть некому. У нас рентгенолога своего нет, уволилась, снимки в соседний район отправляем.

– А как же вы живете? – поразился я.

– Ну, доктора-то свое видят…

Так мы работали в 1 КИБ в начале 90-х. У нас были дневные рентгенологи, причем очень хорошие, но по дежурству ты должен был все уметь сам. Правда КТ, даже сломанного, у нас тогда не было.

Пожилой реаниматолог (на самом деле – анестезиолог) провел нас в палату. Видно было, что реанимация здесь по большей части используется как палата пробуждения. Однако в углу пыхтел старенький «Пуритан», на котором «висел» какой-то бедолага.

– Наш? – спросил я доктора.

– Нет, это – утопленник. Ваш – в углу, – и он показал на угол.

В углу, на простой койке лежал дед. У деда была одышка под 30, привязанные руки мелко перебирали пальцами, по катетеру сливалось небольшое количество темной мочи. В подключичный катетер вяло капал реополиглюкин. Дед явно был в угнетенном и измененном сознании, так что по всем канонам реаниматологии он должен был быть интубирован и переведен на ИВЛ. Но ему шел только кислород через носовую канюлю.

Однако переведя взгляд в угол, я решил не выплескивать на коллегу свое негодование. В углу стоял накрытый пеленкой аппарат РО-6-03 – здоровенный железный гроб, причем в упрощенной модификации. Я понял, что это весь аппаратный парк отделения, как впоследствии и оказалось. Еще у них была пара таких же «рошек» в операционной и чудом сохранившийся детский «Babylog», которые уже в начале 90-х считались весьма почтенными моделями.

Мне стало жалко коллегу, который начал рассказывать про больного. Собственно, сообщил он мне мало что нового. Поступил в тяжелом состоянии, на рентгене пневмония, становилось хуже, забрали в реанимацию, дали кислород, сатурация на кислороде 89 %, пульс 123…

– А давление? – спросил я доктора.

Доктор замялся.

– 110/70, – виновато произнес он.

Мой фельдшер не поленился, перемерил. Давление было действительно приблизительно таким.

– Что в рео добавили – гормоны или дофамин? – спросил я.

Доктор замялся еще больше.

«Неужто адреналин?» – мелькнула у меня мысль. Нет ничего хуже, когда доктора перед транспортировкой ставят «антиэпикризные смеси» – добавляют в банки разнообразные симпатомиметики. Логика понятна – сделать так, чтоб лохи со скорой забрали пациента и он умер где-то в другом месте. Смесь потому и называется «антиэпикризной», чтоб посмертный эпикриз не писать. Поэтому при малейшем подозрении мы банку отключаем и ставим физиологический раствор. И тогда уже перемериваем давление.

– Преднизолон. 120 мг, – сказал доктор.

От сердца отлегло. Преднизолон обычно ставят с целью лечения, хотя по современным данным он вроде как бесполезен везде, кроме аллергии. Но мы-то знаем, что это не так. Вот и доктор, видимо, знал.

Все бы хорошо, но выяснилось, что диурез у пациента низкий. Вообще, он тянул не на банальную пневмонию, а на сепсис. Проблема была том, что сепсис желательно подтвердить какими-то объективными данными. Сепсис не во всякую больницу привезешь…

Когда я увидел историю болезни, мне захотелось выть. Причем не волком, а шакалом в прериях – с всхлипами, тявканьем и взвизгиваниями.

Рентгенограмма легких была сделана один раз – при поступлении; биохимия крови – тоже один раз, причем там определялись только общий белок, билирубин, мочевина, уровень гликемии и почему-то холестерин. Мочевина была высокая, а общий белок – сниженным.

– А креатинин?

– Не определяют, – доктору было неудобно.

Анализ мочи был, но в нем ничего сверхъестественного не было. Было МНО, указывающее на гиперкоагуляцию, был ежедневный сахар крови, была ежедневная «тройка», где лейкоциты все росли, а гемоглобин и эритроциты снижались.

Был и общий анализ крови, сосчитанный анализатором. Все бы хорошо, но прибор не считал виды нейтрофилов. И понять, как далеко зашел процесс, было сложно.

ЭКГ мы сняли сами. Там была перегрузка правых отделов, но этого и следовало ожидать. Я начал пытать доктора насчет исследований. Выяснилось, что палатного рентгенаппарата в больнице нет – сломан уже много лет, а оставлять пациента без кислорода он боится. Врача-лаборанта тоже нет. То есть он есть, но только по четвергам – тогда и делается биохимия.

Ну, ладно, биохимия биохимией, но надо хоть свертываемость посмотреть да и анализ крови сделать приличный. Вызванная девочка-лаборантка взяла свертываемость по Сухареву, которое было коротким, а вот про кровь она сказала, что машина делает только такой анализ. Я спросил, может ли она посчитать вручную. Ответ был обескураживающим – не может, потому что не умеет.

– Что, во всей больнице никто не может сделать анализ вручную?

– Тетя Маша может, только…

– Ну так давайте попросим тетю Машу!

– Дело в том, – вмешался в разговор реаниматолог, – что тетя Маша – это пенсионерка, которая берет дежурства на дому в выходные дни. В эти дни в больнице лаборанта нет, и если нужно сделать срочный анализ, то за тетей Машей посылают машину, и она приезжает и берет. А анализатором она пользоваться не умеет, поэтому все считает вручную.

– А можно ли призвать эту замечательную тетю Машу? – спросил я с надеждой.

Доктор вынул телефон и стал звонить. Через некоторое время с третьего раза трубку кто-то взял, и коллега попросил позвать тетю Машу. Ему что-то ответили и он отключился.

– К козам пошла. Сейчас вернется – перезвонит. Там недалеко.

Потянулось время ожидания. Пока мы взяли свертываемость по Ли-Уайту. В одну пробирку, понятное дело, но и это показало, что ДВС расцветает – тромб образовался быстро, а потом так же быстро рассосался. Доктор пока рассказал про местное житье-бытье: как они тут справляются. Самое удивительное, что больница была многопрофильной: в ней были и хирургия, и терапия, и гинекология, и педиатрия, и даже неврология. Но вот с диагностикой – проблемы: оборудование поставлялось, но не было расходников, реактивов, да и с ремонтом всегда погано…

Раздался звонок. Звонила тетя Маша. Конечно, она согласилась приехать. Выяснилось, что ждать ее около часа – туда – обратно. Я подумал, что за это время мы как раз сумеем подготовить больного к транспортировке. Я интубировал пациента и мы перевели его на ИВЛ. Конечно, нашим Пульмонетиком, не Рошкой. Сатурация подросла, и мы оттащили его в рентгенкабинет.

Там работал пожилой мужик – рентгенлаборант, который, увидев синюю форму, обрадовался и сообщил, что 30 лет отпахал на скорой, а несколько лет назад переучился, и теперь счастлив. Он немного удивился и тому, что приходится снимать больного на ИВЛ, и тому, что я попросил сделать снимок средней жесткости, но сделал все очень хорошо.

Конечно, там была и пневмония, и «снежная буря». Собственно, можно было уже увозить пациента – диагноз был ясен, но мне хотелось повидать знаменитую тетю Машу. Пока мы подрегулировали режим, поменяли реополиглюкин с преднизолоном на стерофундин и сочетание добутамина с норадреналином, сатурация на 60 % кислороде поднялась до 96 %. Наконец, дверь открылась, и в палату зашла старушка в фартуке. В руках у нее была миска со свежими огурцами.

– Нате, похрустите! – обратилась она ко всем нам.

– Здравствуете, тетя Маша! – обрадовано приветствовал ее доктор. – Вот тут коллегам из Москвы Ваша помощь понадобилась – кровь вручную посчитать.

– А зачем тебе? – хитро посмотрела на меня тетя Маша.

– Да вот, хочу индекс Кальф-Калифа посчитать, – ответил я.

– Сепсис, что ль, ищешь? – поразила меня тетя Маша. – А так не видишь?

– Вижу. Но мне ж подтверждение надо!

– Вот они, москвичи, все подтверждения надо! – то ли одобрительно, то ли осуждающе заворчала тетя Маша. – Давай уж тогда креатинин определю.

– Ой, а можете?

– Я все могу! – проворчала тетя Маша. – Если надо…

В течении 20 минут оба анализа были готовы. Индекс Кальф-Калифа был 7, а креатинин превышал 600 мкмоль/л. Пациента необходимо было везти в клинику, где был диализ. Мы получили в отделе госпитализации наряд, погрузили больного и поехали. На прощание я долго благодарил чудесную бабушку-лаборантку, которая за козами и огурцами оставалась медиком с большой буквы.

Примечания

1

Текст публикуется с разрешения «Правмира».

2

Текст публикуется с разрешения «Правмира».

3

Рассказ печатается с разрешения портала «Правмир».

Content

Сергей Сеньчуков (иеромонах Феодорит)
Поп на мерсе

Обо мне

1. Про церковь, религию и веру

Как я был наядой

О православном воспитании, или Кто кого съест

Про еретиков

Из жизни волхвов

Как я первый раз на Гробе Господнем служил

Маца против католиков

Первый огонь сошел в наши сердца…

Немного чуда

2. Про братьев наших меньших

Кот и астматический статус

Собака Баскервилей на улице Гримау

Про гражданский брак

Ёжик в тумане – 2. Они возвращаются

Мышки и кошки, или Исцеление социопата

Экзоты в санузлах

3. Про то, чего не может быть

Сказка про десять негритят

Как я Памелу Андерсон спасал

Еще о психах, или Как мы мир и обед спасали

Некролог по Новодворской

Бесперспективный больной

4. Про внутреннюю кухню

Доктор Борщ и карательная психиатрия

Как Юрий Зусманович в рейд ходил

Про деньги и деонтологию, или Сам себе режиссер

Сон в зимнюю ночь

Как мы кирпичи прогоняли

Про водителя Рыжикова, или Случай на пляже

Приключения Жени в девятой бригаде

Патофизиология от «Дикси»

Девочка Катя, водка и кардиостимулятор

Как мы деменцию вылечили

Разговор в ординаторской: имидж против гендера, или Как заработать бабки, сменив бриллианты на сапфиры

Немного имиджа на практике

Лихие девяностые в медицине

Записки медицинского бандита – 2

Как оно было в моргах

Про круглые глаза, или Воспоминание о патане

Про Мишу и МПС

5. Про дружбу народов

Про москалей и кацапов

Воспоминания о египтянах

Про отца Ф., или Украина – не Россия

Киргиз святителя Николая

Вместо заключения, с верой в отечественную медицину

Тетя Маша и сепсис

Примечания