Колебания

Анастасия Алейникова

© Анастасия Алейникова, 2019

ISBN 978-5-4493-6042-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Посвящается

всем, кто в чём-либо

узнает себя

Часть первая

Как будто жизнь качнётся вправо,

качнувшись влево.

И. Бродский

Я услышал громкий голос, как бы трубный, говоривший:

«То, что видишь, напиши в книгу».

У. Эко

Глава 1

«Мы были такими молодыми, полными надежд и планов, и столько ждали от этой жизни. Мы поступили в Университет мечты, и всё казалось сном. Бесконечная череда родственников и знакомых, поздравляющих и гордящихся… И в первый осенний день сердце стучит так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Кем мы были тогда? Чем мечтали мы стать тогда? О, если бы мы знали, сколько нам предстоит пережить впереди! Конечно, мы догадывались, ведь жизнь в тот момент представилась вдруг чем-то необъятным и величественным, и поселила то чувство сладкого волнения, зарождающейся радости, которое бывает, когда взору неожиданно предстанет огромный сверкающий под солнцем океан, простирающийся на много километров вперёд, до самого горизонта. И мы вступили в эту жизнь, отправились в плаванье, бесстрашные и юные, крошечные лодочки на огромной водной глади, — набери высоту, поднимись ещё чуть выше, так, чтобы коснуться облаков, — и вот ты уже не увидишь нас, не приметишь даже точки.

«Но мы есть, мы не исчезаем!» — и мы хотели заявить об этом всему миру, чтобы он услышал нас и отозвался.

И в тот чудесный осенний день нам казалось, что мир и вправду отзывается: солнце сияет, золотые листья несутся по сухому асфальту дорог, танцуют и кружатся с нами, словно всё разделяет нашу радость. И монументальное здание Университета приветственно сияет в лучах осеннего солнца, возвышаясь над нами громадой своих этажей, пронзая облака золотым шпилем со звездой…

Торжественная речь ректора, сотни разноцветных бумажек, буклетов, блокнотов, всё это не помещается в сумку, валится из рук. Радостные, счастливые лица. Праздничный, торжественный актовый зал Главного здания. Фотография на память на ступеньках у входа. Головокружение и первые попытки познакомиться с кем-то, найти однокурсников в пёстрой толпе счастливых студентов со всех факультетов.

Всё промелькнуло как сон, как видение. Не успел никто из нас и оглянуться, чтобы ещё раз, напоследок, оглядеть праздничную залу, — как подули холодные ветры, принося облака, полил дождь, световой день уменьшился, с неба попадали груды учебников и тетрадей, и вдруг толпа людей в метро подхватила нас и начала мотать из стороны в сторону — рано утром, поздно вечером, в середине дня… Зашуршали бесчисленные бумажки, запахло котлетами из факультетской столовой, корректором и первыми выкуренными на университетском крыльце сигаретами. Сигареты дружбы, которые ты стрельнул, чтобы начать разговор с пока ещё незнакомым тебе однокурсником. Но он смотрит так приветливо, так весело и заинтересованно, и каждый из вас был готов бы поклясться, что замышляет шалость; и вот уже первые пропущенные пары, и постепенно сформировались компании, и выучены имена одногруппников; и вот пролетел уже первый месяц, и октябрь понёсся по городу, срывая листья с деревьев и шапки с прохожих, туманно обещая разрешить золотой осени погостить в Москве недельку-другую…»

Холмиков, точно очнувшись, вспомнив что-то, захлопнул книгу и поспешно раскрыл её с другого конца, там, где было оглавление. Он быстро пробежал его глазами — и тогда его взгляд, — а вместе с ним, как показалось Холмикову, и целый мир, — остановился на одной-единственной строке. Бесчисленные точки слились в волнистую мутную линию, и по ней взгляд с трудом смог, перескакивая то вниз, то вверх и сбиваясь, добраться до цифры. Когда всё же ему удалось это, Холмиков, чуть не уронив книгу, с третьей попытки открыл главу — и весь перебрался из просторной пустой комнаты на страницы книги.

Спустя двадцать минут такси класса «комфорт» уже мчало его по узким улицам московского пригорода. За окнами только начавшаяся зима мелькала чёрно-белыми картинами, грязью, заметаемой снегом, и наступающей темнотой. Такси неслось вопреки всяческим скоростным ограничениям, будто летело по воздуху, — по меньшей мере, Холмикову казалось именно так. У него стучало в висках, и голова от потока мыслей и мелькающих мимо картин шла кругом. Время исказилось, сжалось, и путь, на который обыкновенно требовалось около получаса, был преодолён будто за несколько минут. Машина взлетела на повороте, резко завернула за высокий серый забор, — и тут же навстречу ей, словно в мультфильме, выскочил низенький, выкрашенный в грязно-оранжевый цвет домик — крупная вывеска «Десять литров» светилась на нём таким же оранжевым светом.

«Остановите», — проговорил чужой, тихий и как будто севший голос.

Ещё через минуту, ровно в шесть часов вечера, Холмиков сидел уже за широким деревянным столом в дальнем углу заведения, именовавшегося рестораном, а на деле же много более походившего на шумный людный трактир города N. из классических романов, — переполненный, душный, нестерпимо шумный и сумрачный из-за маленьких окон, стен, выкрашенных в тёмно-коричневый цвет, и приглушённого жёлтого света ламп. Вопреки всем правилам, сигаретный дым плыл здесь под низким потолком и окутывал всё, будто туман.

Однако Холмиков, точно не замечая ни тумана, ни гомона, ни криков, сидел на потрёпанном черном диване и пил — стопку за стопкой он пил водку, а через некоторое время ему принесли и пиво.

«Десять литров» располагался на полупустой Тупиковой улице (которая и действительно была тупиком) небольшого посёлка Воробьи в Московской области. Около сорока километров железной дороги Курского направления заботливо тянулось через не слишком живописные земли и станцией Комариная соединяло посёлок со столицей. Общее число жителей, населяющих Воробьи, не было слишком велико, но не было и мало. В целом посёлок этот совсем ничем не отличался от всех прочих, таких похожих друг на друга, кроме одного весьма необычного факта: он был удивительно тихим. Для жизни спокойной, размеренной и уединённой, для здорового, крепкого сна, не нарушаемого ничем, ни единым звуком, пожалуй, трудно было бы отыскать — не в удалении от цивилизации — место более подходящее. Этому много способствовало отсутствие в Воробьях круглосуточных заведений, баров, ресторанов и кафе, в которых продавался бы алкоголь. Не считая небольших закусочных, которые все, точно по сигналу, закрывались в девять часов вечера, в Воробьях вообще не было каких-либо увеселительных заведений, работающих по ночам. Местный кинотеатр и цирк также, казалось, пребывали в тайном сговоре с закусочными. Магазины, большие и маленькие, подвальчики и палатки, прячущиеся за углом и в далёких дворах, вызвали бы усмешку презрения у точно таких же магазинчиков и палаток по всей России: вероятно, что Воробьи было единственным местом во всей стране, где действительно невозможно было ночью приобрести алкоголь. И, кроме того, во всём поселке лишь один продуктовый магазин вообще нарушил условия всеобщего сговора о Девяти Часах Вечера. Однако люди, бόльшую часть жизни прожившие в Воробьях, любили посёлок именно за это. Они, местные жители, сами точно воробьи, просыпались с рассветом, оживленно переговариваясь, наполняли воздух будничными, бодрыми, дневными звуками, затем трудились каждый на своем месте, пока не садилось солнце, а на ночь затихали, прячась в тени, и звуки смолкали, и даже освещение улиц, тусклое, слабое, не мешало звёздам мягко сиять в чёрном небе и в тишине.

И только одно спасение находилось для страждущих, и только один ночной кошмар терзал городок — кошмар, носящий название «Десять литров». Незаметно и неожиданно открывшись несколько лет назад на одной из полупустых улиц, где никто и не жил, в полузаброшенном здании, он, этот пивной ресторан, поначалу не привлёк к себе совсем никакого внимания. Однако вывеска невозмутимо продолжала светиться по ночам ярким оранжевым светом, и двери оставались гостеприимно распахнуты. Ближайшие жилые дома находились на расстоянии двух улиц со всех трёх сторон от «Литров» — с четвёртой стороны проходила железная дорога, за которой начинались, как это чаще всего и бывает с подмосковными посёлками, обыкновенные поля и лес. Таким образом, «Десять литров» находился на окраине Воробьёв, хотя и невдалеке от комариной станции, а сам поселок распространялся вдаль от «Литров» однообразными неширокими улочками с домами всяческими, в том числе и дачными. Незнакомый воробьям человек открыл своё возмутительно смелое заведение и не стал гасить в нём свет с наступлением ночи.

Лишь несколько дней суждено было простоять «Десяти литрам» в тягостном, но терпеливом ожидании. И стоило только предприимчивому человеку на секунду усомниться в правильности принятого им решения, как тут же стали постепенно показываться среди сереньких воробьев птички поинтереснее. Сперва они, казалось, ещё сомневались, не решались на что-то — но уже в следующую ночь заведение было полно ими, и они предстали во всей красе.

Ни одна ночь с тех пор не проходила уже в Воробьях как раньше. И лишь относительная отдалённость «Десяти литров» от тихих домиков, где мирно спали уставшие птички, охраняла их лишённый тревог сон, а заведение — от возможных на него жалоб.

Появление его в поселке, однако, не только бесцеремонно нарушило размеренность жизни. Недальновидны и весьма примитивны любые подобные обвинения в адрес предприимчивого человека и его заведения. Яблоко, предложенное змеем, лишь показало, каковы желания, таящиеся в сердце самого человека, и как плохо он умеет с ними управляться; существование возможности провести ночь на потрёпанном чёрном диване в тусклом свете жёлтых ламп, в духоте и смраде никак не обязывает ею воспользоваться. Однако неисчислимое количество людей чувствует по-другому — и потому-то ни один маленький городок или поселок не мыслим в действительности без таких «Десяти литров», и потому Воробьи поначалу всякому кажутся только выдумкой; но вот проходят годы — пробегают перед глазами строки — и всё предстает в своём истинном свете. А местные жители, вдруг обнаружив, какими оказались на самом деле их сосед, коллега или знакомый, тяжело вздохнув, свыкаются постепенно и с этим, — но всё-таки сами и до сих пор продолжают обходить Тупиковую улицу стороной.

А там каждую ночь светящееся оранжевым «Десять литров» полно до краёв, будто кипящий котёл ведьмы, — так, что и крышку приходится снимать с него, чтобы варево не переливалось через края, — иногда, несмотря ни на какую погоду, дверь остаётся открытой настежь для притока свежего воздуха. Лица всех посетителей хорошо знакомы работникам «Литров» — новых почти что не появляется, и принимаемые радушно завсегдатаи, остающиеся даже и спать на удобных чёрных диванах, делают заведению предприимчивого человека всю выручку. Потому со стен всякий раз заботливо снимаются работниками оленьи рога и головы, нависающие над спящими, а при свете дня, когда бурление зелья несколько утихает, на широкие деревянные столы подаётся и чай, и кофе, и на кухне поджариваются яичницы, — и тогда кажется, что вовсе не это место является пристанищем самых отвратительных, странных и диковинных существ с лицами и голосами едва ли человеческими. Но когда сумерки вновь сгущаются и зажигается оранжевый свет, варево тихо и незаметно начинает закипать, и, искажённое днем, всё в «Десяти литрах» вновь становится настоящим — неприкрытым и первозданным, и всё пребывает там в постоянном слиянии и смешении.

— Смешно! Смешно, что все вокруг, узнав об этой истории, точно бы решили, что я это из-за неё!.. А я это вовсе не из-за неё!.. А всё это совсем и не так! А эта даже фамилию мою не поменяла — поиграла именами, будто все они для неё на один лад! — говорил, стуча кружкой по столу, Холмиков, а маленький невзрачный мужчина, к которому он подсел, только лишь почувствовав, как разум окутывается туманом и погружается куда-то в бездну, глядел на него безразлично, не выражая ничего, кроме скуки и пустоты, и иногда отводил взгляд, ничуть не меняющийся, в сторону и тонко вздыхал. В лице его было что-то ослиное, печальное и покорное. Холмиков продолжал говорить, путаясь и заплетаясь, совершенно не видя перед собой ничего. Он торопился, повышал голос, переходил на шёпот, совсем затихал.

— Да её-то я любил, и что с того! Это было, не буду отрицать, и именно любил, не так только, шутки шутил!.. А я, оказывается, жук после этого! Что ж, и чёрт с ним, не в том даже дело! А вот хоть кто-нибудь, кроме меня, знает ли, в чём? Конечно, нет! Подумают: из ума выжил, вспоминает!.. А я сейчас скажу, всё скажу, что да как, всё выложу! Вот отвечай мне, — настойчиво обратился он к мужику, — почему? Почему, я спрашиваю! Почему я, зачем… — Холмиков приостановился, как бы решаясь на что-то. — Почему я… не написал своей книги? — выпалил он вдруг, уставившись на мужика. — Зачем я всё чужие изучаю?!.. И как смела она… это сделать! — Холмиков сверкнул маленькими тёмными глазками из-за очков на бесцветного мужчину напротив, и продолжил тоном уже изменённым, каким-то хитрым, даже радостным:

— А может и вот так: может, нет у меня ничего такого, что можно было бы «оторвать или вылить на бумагу», как там говорят, а? Где нет? — ну, в сердце, в душе, где же ещё! Может, пустота там, ни одной интересной мысли, ни одного чувства, главное — ничего своего! Всё чужие мысли и чужие чувства, всё термины, всё интер… — Холмиков запнулся, его язык не послушался, не выговорил трудное слово с первого раза. — Интер… претации… и впечатления… от того, что я прочитал у других! — он снова стукнул кружкой по столу. — А ты спросишь меня: ну вы же, Александр Андреевич, умный человек, вы же столько написали статей, вы же, в конце концов, для чего-то поступали на этот факультет, а потом вы же для чего-то остались там работать — значит, хотели этого? А я вот что тебе скажу на это: я, может, и не хотел. Я, может, всегда больше всего на свете любил литературу, всё другое и видеть даже не мог, но я, может, в своей душе всё одну и ту же — наивную! — мечту берёг, что я смогу однажды что-нибудь своё написать! Ты скажешь: а что же вы, Александр Андреевич, не написали тогда, раз так хотели, ведь человек вы не глупый? — Холмиков таращил глаза и повышал голос, продолжая иногда стучать кружкой по столу, а мужчина напротив всё так же тихо вздыхал, не находя в себе сил уйти. — Так и тут я отвечу: думаешь, не пытался, думаешь, не писал? Ха! Ещё чего: писал, да ещё как писал, пытался писать! И даже писалось, и даже выходило что-то, и пальцы стучали по клавишам, как не мои, как сумасшедшие, и думал, гениально выходит! А в итоге на следующее утро просыпался, смотрел — а там пшик один, и столько букв, тысячи, тысячи символов — а как будто белый лист! А уж вкуса-то я, по крайней мере, точно не лишён, — понизив голос, со всей серьёзностью сообщил Холмиков, — так что сразу увидел это — и до того стало мерзко, до того ужасно! Но я выдержал и это, и, не будучи человеком подлым… мелким и жалким, не будучи таким человеком, потому что я не такой человек! — он стукнул кружкой. — Я тут же и бросил эти занятия, поставил крест! И правильно поступил. Но я возвращался к этому через год, и два, и спустя много лет всё равно не прекращал попыток, и всё время я возвращался к этому, до сих пор, но каждый раз вновь и вновь я видел один и тот же результат, с разницей лишь в том, что по мере того, как я взрослел и читал все больше литературы — всякой, нашей, зарубежной, научной, — тем лучше становился мой язык — тем полнее получалось раскрыть смысл того, что мне хотелось сказать, выразить свою мысль, — но содержание, но сама эта мысль! Какими тривиальными, какими… — Холмиков остановился вдруг, сосредоточившись и желая непременно произнести одно определённое слово. — Какими опосты… левшими всему миру они были!.. Каким бездарным было содержание того, что я писал — а я и не замечал этого, пока писал! Я видел это на следующий день, или в иных случаях даже позже — через месяц, но непременно видел! Всё это было сказано тысячи раз до меня, а я лишь создавал вторичный продукт, а нет ничего страшнее, чем быть посредственностью и самому понимать это, то есть обладать достаточным вкусом, интуицией, совестью, образованием, чтобы уметь увидеть это, чтобы уметь отличить хорошее от плохого, чтобы уметь честно сказать о себе: «Я посредственность!» Какое это горе для человека, который хочет быть гением, который мнит себя мыслителем, который так себя любит и превозносит! А тем не менее видит, что он — пшик! Не всем, не всем ведь свойственна эта лихорадка, это желание быть первым, что-то творить — многие довольствуются малым и живут спокойно — вот как ты, например… — добавил вдруг Холмиков, обращаясь к мужчине напротив. — Но горе тем, кто достаточно развит и достаточно самолюбив, но при этом недостаточно оригинален и самобытен! — при этом слове он поглядел мужчине прямо в глаза и сделал жест правой рукой, будто ввинчивал лампочку. — Но ты скажешь: а как же многие люди, что занимаются переводом, или историки литературы, критики и вообще все те, кто изучает то, что другие люди создают! Ты скажешь, что же, им всем, получается, нужно дружно забраться на подоконники? Скажешь: ведь их деятельность полезна, необходима для человечества, и будешь прав! Только одно лишь здесь не сходится: меня всё это в какой-то момент — уже пару лет как — перестало удовлетворять, совершенно перестало. Я чувствую, что занимаюсь ерундой, которая никому не нужна: обсуждаю со всех сторон какие-то книжки, трактую их так и эдак, спорю об истинном смысле, обсуждаю возможные методологии анализа! — а зачем? Раньше я думал, это нужно тем, кто сам не в состоянии разобраться в том, что он прочитал, — якобы, на помощь ему придет критическая статья. Так-то оно так, но мне опротивело всё это. И все те, кто не может понять литературу без анализа и критической статьи! А как же биографии писателей, комментарии к их книгам? Да, всё это нужно, — но я не хочу больше этим заниматься, я недавно понял, что всё, чего бы я истинно хотел, — это создать что-то своё. И коль скоро я честно признался себе в этом и одновременно в невозможности этого, жизнь показалась мне бесполезной. Мне тридцать пять лет. И дальше ничего не изменится — я ничего не создам, потому что моя душа не способна к этому, — и к чему тогда жить? Всё, на что я гожусь, это жаловаться и заниматься… самоанализом. Даже семья не принесёт мне полного счастья, я это знаю точно. Чувство, как будто мне не нужна обычная жизнь, а необычной у меня никогда не будет!.. И как смела эта!..

Мужчина напротив продолжал глядеть бесцветно и безучастно, изредка поглядывая на Холмикова пустыми серыми глазками. Холмиков замолк и вновь поглядел вдруг на него как в самом начале — мрачно, недоверчиво. Вдруг что-то в нём зашевелилось, задрожало, и пальцы сжали ручку пивной кружки. Он начал глубоко дышать, сердце у него забилось, и, повысив голос, Холмиков закричал, смеясь и смотря прямо на мужика:

— Ну и рожа у тебя! Ну и дурак! Вот же осёл!.. Тебе бы уши, и будешь совсем осёл! Ха! Бывают же такие в природе, ну настоящая ослиная рожа!..

После этой фразы всё для Холмикова вдруг вспыхнуло и померкло вокруг, опускаясь куда-то на сумрачное дно. Схватившись за стол, Холмиков рухнул на пол, чувствуя, как что-то тёплое течёт по его губам и подбородку. Бесцветный мужчина, недолго думая, так же горестно и тонко вздохнув, вдруг встал и выразил своё мнение по поводу ослиной рожи тяжёлым мясистым кулаком.

Глава 2

Воскресное утро застало его сидящим за большим кухонным столом и уронившим голову на руки. Перед Холмиковым на столе лежала раскрытая книга. Болезненный зимний белый свет лился в незанавешенные окна, и глаза от этого начинали болеть, а страницы, испещренные маленькими черными буковками, ослепляли своей яркостью. Холмиков мучительно потер глаза и вздохнул со стоном. Перед его затуманенным внутренним взором всё ещё кружились окутанные смогом картинки прошлой ночи, не стертые несколькими часами беспокойного тяжелого сна, а лишь несколько потускневшие, отдалившиеся. Ещё дальше казались теперь события предыдущего дня, и однако именно их Холмиков с болезненным усилием стремился вспомнить во всех деталях.

Вот он просыпается в половине десятого. Вот завтракает — красиво и с аппетитом. Чувствует — этот день с первой минуты оказывается особенно удачным, и всё успевается вовремя, и совпадает в крошечных мелочах, словно склеивается, сшивается невидимыми нитями, и чайник закипает одновременно с тем, как выпрыгивают, звякнув, готовые тосты — маленький атрибут лучшей жизни, — и ложки с тарелками сами оказываются на столе, и стол, и все предметы будто бы помогают в сервировке, и всё так правильно и удобно, что хочется петь, напевать незатейливую песенку, будто бы герою американской мелодрамы.

Вот окончен завтрак, и часы показывают ровно половину одиннадцатого. Вот и посуда легко и быстро убрана в посудомоечную машину, а вот — извлечена на свет из маленького ящичка кухонного стола толстая сигара, и уже клубящийся светлый дым знаменует собой единственно верное окончание столь приятного завтрака и — одновременно — настоящее начало дня продуктивного, полного не терпящих отлагательства дел.

И вот он с готовностью приступает к их выполнению — тех дел, что успели накопиться за неделю к выходному дню — к субботе первого декабря. Вот время — протекающее неторопливо, размеренно, — подбирается тихонько к полудню, движется далее, минует цифры «1», «2», «3» и «4» и вот приближается наконец к пятерке. Вот сделана к этому мгновению уже бόльшая часть — прочитаны статьи, исправлены собственные, отредактированы работы студентов, набраны необходимые номера, отправлены письма и заявки, написаны тексты.

Но вот происходит разлом. Упорядоченный мир начинает распадаться. Вот рушатся у мира и небеса, и земля проваливается, а после они меняются местами и крутятся. Вот хаос и тьма вползают в каждую вещь и расщепляют её изнутри, и она рассыпается.

Вот он висит один в абсолютной пустоте, болтается в невесомости.

Вот такси мчит его по грязным темнеющим улицам…

Нет.

Нет, стоп, думает Холмиков, ещё раз назад. Ещё раз обратно, в тот миг, когда мир стоял ещё прочно, прочно как никогда. В тот миг — за секунду до, в тот миг, спокойствие которого никогда уже не вернется. Прожить его ещё хотя бы один раз, прочувствовать во всей полноте…

И вот он — стрелке часов до пяти не хватает пары минут, за окном — ещё немного — и вечереет. Комната согрета равномерным белым светом настольной лампы, большое кресло, как теплое одеяло, обволакивает уютом и будто бы крепко держит сильными мягкими лапами. Ноги удобно размещены на письменном столе. Мысли ушли далеко в самую суть статьи о жизни и творчестве современного сербского поэта Радована Станковича, лекция с последующей дискуссией о котором должна пройти на факультете через неделю. В квартире и — кажется — во всем доме тихо так, что становится слышен шум собственной крови.

Но стрелка, отсчитывающая минуты, ползет — медленно, неумолимо, и вот она вновь, в этом проклятом, заколдованном круге, достигает двенадцати — и тогда часы показывают ровно пять часов вечера.

И тогда раздается звонок в дверь.

И тогда происходит раскол, разлом. И вползает хаос.

Но, конечно, это очевидно ему только теперь, когда он оглядывается назад. А ему вчерашнему, тому, который держит в руках толстую распечатку статьи, крепко и уютно обхваченному мягкими лапами кресла, в самую секунду звонка неизвестно ещё ничего, и потому мир там пока ещё прочно держится, даже не содрогнувшись. Едва ли этот звонок — то, как он воспринял его в тот момент — можно сравнить хотя бы с внезапным дуновением ветра, приносящим вдруг откуда-то далекий, незнакомый запах.

И вот он идет открывать, спокойно отложив статью, хотя и — не ждавший гостей — удивившись мельком.

Но от следующей сцены воспоминания Холмиков, не вынеся, вновь застонал, будто от зубной боли, и, зажмурившись сильнее, стал тереть глаза, словно надеялся стереть таким образом те картинки, которые сам же стремился вспомнить детально.

Но картинка лишь отчетливей и яснее предстала перед ним, как живая.

Вот он, поинтересовавшись, кто звонит, и не получив ответа, выглядывает в глазок и никого на лестничной площадке не видит.

Вот он, нахмурившись, думает уже вернуться к чтению статьи, но что-то будто не дает ему этого сделать. Некие силы удерживают его в коридоре — кажется, он насторожился, потревоженный странной шуткой, которая для совершенно тихого дома — большая редкость. А он не хочет быть настороженным, неизвестность и необъяснимость возмущают его. И тогда, будто бы это поможет ему что-то понять о произошедшем, он осторожно приоткрывает дверь на цепочке — и сморит в узенькую щелочку.

Лишь тишина и пустота, и более ничего не подстерегает его там. Лестничная клетка полна голубой подъездной прохлады, спокойной и обыкновенной, — но в следующий миг его взгляд падает вниз, к самому порогу.

И у порога стоит коробка.

Нет, нет, далее вспоминать — невозможно, это мучительно и страшно, будто бы всё это только видится — в фантастическом, нездоровом сне.

Разбитая губа начинает надоедливо ныть, и воспоминания о прошедшей ночи стараются затмить собой день и смешиваются с ним, не давая сосредоточиться — это и к лучшему, вероятно, не стоит вообще возвращаться в ушедшее, лучше лишь притвориться, что прошлое — это полупрозрачный призрак, его и вовсе не существует, и «есть только миг…» И Холмиков приоткрывает глаза, почти уже принявший эту мысль, — но перед ним на столе лежит книга.

И значит, сон душевнобольного — это его действительность, это неоспоримая правда.

И снова — это он, увидев вчера небольшую коробку, занес её в квартиру и открыл, пренебрегая всеми мерами безопасности, удивляясь самому себе.

Это он собственными глазами увидел внутри лишь одно — книгу, и вынул её, и ощутил в руках её вес, шероховатость обложки, и имя прочел незнакомого автора, — Яна Аспер, смешной набор букв, не говорящий ни о чем, — но сердце дрогнуло почему-то, — и затем, ничего не в силах понять, раскрыл книгу и стал читать самую первую страницу. И почти тут же захлопнул, и в смятении бросился к оглавлению…

«Господи…» — вслух прошептал Холмиков, дойдя в воспоминаниях до этого момента.

Прошлое и настоящее тогда соединились, сошлись в одной точке, встретились в этом — в одной строке.

И, не в силах противиться чертовщине, законам колдовской цикличности, Холмиков потянулся к книге и, странно морщась, полу-улыбаясь, вновь стал читать ту же самую главу, хотя и мечтал лишь забыть о ней навсегда — проснуться, проснуться, и, допивая кофе, дочитывать статью о милом Радоване…

«Лиза, или типичная история

1. Маяковский. Вместо предисловия

Был холодный сырой ноябрь. Солнце вставало поздно и рано пряталось в тяжелые черные облака, будто в ночные горы, и вечер наступал около пяти часов. Учеба или работа в такие дни, в дни поздней осени, когда будущее представляется лишь бесконечной снежной зимой, становится едва выносимой. Вечера ноября, вдохновляющие издавна бесчисленных художников неуловимой тоской о чем-то уходящем, осенние низкие небеса, всё это, ставшее поэтическим штампом, было в тот год именно таким.

В один из особенно промозглых дождливых вечеров они оказались в месте, где в такую погоду особенно начинало мерещиться во всём нечто мистическое.

Они искали гостиную, находившуюся на четырнадцатом этаже Главного здания Университета — первого и старейшего университета Москвы. Тому, кто попадал внутрь, требовались карта или проводник, чтобы не заблудиться среди бесчисленных лестниц, переходов, этажей, коридоров и комнат.

Они нашли гостиную лишь спустя полчаса. Блуждая по сумрачным коридорам и вытертым коврам, встречая призрачных бабушек-уборщиц, появляющихся, подсказывающих дорогу и вновь исчезающих, они сворачивали не в ту сторону, выглядывали в небольшие окна, из которых виднелись завитушки, башенки, светящиеся стрелки огромных часов, бесчисленные горящие окошки и сырая ночь, заходили в старинные пустые кабинеты, слушали эхо своих голосов, чихали от пыли, вглядывались в серые тени, и, наконец, услышав чьи-то голоса, пошли на шум и попали в гостиную.

Прохладная старая комната отвыкла от людских разговоров, от смеха, от громких голосов, переставляющихся стульев; заброшенные и сваленные в углы её различные вещи, словно ставшие уже чем-то одним, цельным, едва напоминавшие о том, что и они были некогда одеждой, мебелью, книгами, удивленно наблюдали за тем, как прибывали всё новые и новые люди. Высокий, недостижимый потолок, светлый купол, скрытый в полумраке, и резная люстра, освещавшая его ещё полвека назад, наблюдали сверху; толстые потрескавшиеся стены напряженно и недоверчиво слушали, скрипя тяжелой дверью маленького балкона, с которого открывался вид на ночную Москву; всякий, выходящий туда из любопытства, немедленно возвращался, окутанный и испуганный сырым осенним туманом и ночной мглой.

Бόльшая часть людей, уже присутствовавших в гостиной, была хорошо знакома двум только что пришедшим девушкам; всё это были студенты и некоторые преподаватели филологического факультета, располагавшегося в Старом гуманитарном корпусе, который, при взгляде на него из окна Главного здания, казался темным длинным сундуком в отдалении.

Они пришли на поэтический вечер, моноспектакль по стихам Маяковского, не в первый раз устраиваемый студентом филологического факультета — тем же, который являлся идейным вдохновителем «левых» в «Битве поэзии».

Зайдя в гостиную, Яна подумала вдруг о том, что она, оставаясь вроде как сторонним наблюдателем, знает обо всех присутствующих много больше, чем знают о ней, и с сожалением упрекнула себя за это; вторая девушка — Лиза — половину лиц видела впервые и едва замечала. Она, ни секунды не задерживаясь в дверях, уверенно прошла к свободным стульям во втором ряду и села, оглянувшись на Яну. Яна улыбнулась и последовала за ней.

Уже в следующую секунду человек в черном костюме обернулся к ним из первого ряда, осветив их широкой улыбкой.

— Лиза, Яна, и вы здесь! Добрый вечер! Рад вас видеть.

Это был Андрей Алексеевич Холмиков, научный руководитель обеих девушек, учившихся на втором курсе. Яна взглянула на него и вновь подумала, что слово «преподаватель», ассоциирующееся с чем-то солидным, серьезным и строгим, ни у одного человека не вызвало бы в сознании образ, хотя бы отдаленно напоминающий Холмикова.

— Как вам атмосфера?.. Вы видели люстру? А эти трещинки на потолке лишь добавляют шарма этому месту, не так ли?..

Высокий, среднего телосложения шатен с карими глазами, он, однако, не был красив так, как бывают красивы герои романов и фильмов; весьма тонкие черты лица, маленькие глаза и очки, которые он иногда надевал, вместе с уже немного заметной лысиной позволяли обладающему воображением человеку представить Холмикова много лет спустя — осунувшимся, измученным текстами, вспоминающим юность преподавателем; никому из тех, кто имел изначально соответствующие мысли, он не нравился по фотографии, а только разочаровывал. Но не то оказывалось при знакомстве. Любой неизбежно бывал покорен необъяснимым мягким обаянием и исходящей, будто сияние, доброжелательностью, освещающей всё вокруг. Неторопливые, точные, кошачьи движения, в которых чувствовалась необъятная любовь к себе, к жизни и удовольствиям; раскованные, удобные позы, в которых он сидел, периодически меняя постановку ног, расцепляя или, наоборот, смыкая пальцы в замок, легкая улыбка на губах. Семинары, которые никогда не назначались им раньше трех часов дня. Костюм, сидящий точно по фигуре, элегантный, всегда аккуратный. В присутствии Холмикова всем становилось легко, спокойно и как будто уютно — испуганным и уставшим студентам при взгляде на него казалось, что существуют в мире и вкусные ужины, и увитые плющом веранды, и ласковый плеск морей, и вина в звенящих бокалах; это было лишь смутное, непонятное ощущение, но каждый неизбежно улыбался отчего-то в ответ на улыбку Холмикова и хотел поделиться с ним мнением, проблемой или мечтой.

Так улыбалась и Яна, прислушиваясь к беседе Холмикова и Лизы; начало второго курса, казалось, неожиданно пообещало впереди что-то яркое, радостное — Яне, которая имела привычку видеть горизонт затянутым сумеречной дымкой, облаками или туманом. Но даже и теперь, полная радостного вдохновения, в глубине души Яна чувствовала — и смогла бы заметить это, если бы внимательнее прислушалась к себе, — как что-то её беспокоит, будто чья-то едва заметная тень в углу комнаты, будто светящаяся точка в темноте, ускользающая, стоит лишь попытаться сфокусировать на ней взгляд.

Через некоторое время свет погас, и единственная маленькая лампочка зажглась над сымпровизированной сценой. Гулким голосом Дмитрия зазвучали стихи и стали заполнять постепенно небольшую гостиную. Лицо его в ту секунду показалось вдруг Яне родным и давно знакомым.

Ей хотелось сохранить тот вечер в памяти во всех деталях. Поэзия, гулко звучащая в старинной гостиной, погружённой в полумрак, деревянная лестница в конце комнаты, заваленная ненужными вещами и ведущая в неизвестность, и ни на секунду не угасающее чувство, что все они в Главном здании Университета находятся точно в замке. Яна, привыкшая думать метафорами, оборотами из романов, тут же представила, как бы она записала свои мысли о том вечере, и постаралась запомнить их такими: «Я посмотрела по сторонам. Вот мы все: молодые, полные мечтаний, чувств и планов, полные надежд и грез, вот мы все — посмотрите на нас, посмотрите, кто-нибудь! Я так хотела бы описать нас в стихах, увековечить в своих строчках, зашифровать наши жизни в тысяче метафор, срифмовать наши судьбы и время, как бы я хотела этого… Чтобы у кого-нибудь выступили слезы от прочтения этих строк. Но я всего лишь сидела там и смотрела по сторонам. И видела лишь молодость, лишь юные, полные жизненной силы дýши. Такими мы были тогда, и я так ясно видела, как то мгновение, частичка истории ускользает у меня из рук, точнее, я никогда и не держала её в руках… Я видела, как она уносится вдаль, в будущее, увлекая нас за собой, ничего не оставляя, кроме воспоминаний, которые никогда не отражают действительность такой, какой она была».

Задумавшись так, Яна не замечала и половины происходящего, которое так стремилась запомнить; стихи давно уже звучали где-то очень далеко от нее, а сама она унеслась мечтами то ли в прошлое, то ли в будущее.

2

Маяковский остался позади. Новая зима началась в Москве, и Университет засы́пало первым снегом, а на фоне пушистых снежных шапок показались уже первые шапочки с помпонами на хорошеньких, на столь различных головках девочек-студенток.

Но не было среди них одной, светлой и ясной, не было уже две недели, и отсутствие её так же заметила лишь одна — темная и беспокойная.

Лиза исчезла.

И третья неделя, первая зимняя неделя началась в Университете для Яны как одинокая и странная.

Покорившись этому, Яна сидела в небольшой аудитории на девятом этаже Старого гуманитарного корпуса, ожидая начала семинара и бездумно наблюдала за плывущей по кругу секундной стрелкой часов, висевших слева от двери. Когда вдруг еле заметно шевельнулась стрелка минутная, сдвинувшись на миллиметр и показав ровно три часа дня, в коридоре, дверь в который была открыта, совсем уже близко послышались быстрые уверенные шаги.

— Добрый день, коллеги! Рад видеть вас всех сегодня в добром здравии и хорошем настроении! У всех ведь оно хорошее, не так ли? Если нет, я буду вынужден поставить вот этот чайник кипятиться, а сам спущусь на первый этаж за упаковкой чая, который так некстати закончился!.. — с этими словами Холмиков появился в дверях и остановился на секунду, не дойдя до большого кожаного кресла, — которое собственным трудом доставил в Старый гуманитарный корпус уже более года назад, произведя тем самым эффект совершенно неописуемый на каждого пожилого преподавателя, не смевшего и помыслить о подобной роскоши. Холмиков остановился, но так как возражений не услышал, и все, казалось, действительно были в хорошем настроении, прошел в конец кабинета; положив папку и айфон на стол, сам он расположился в кресле, откинувшись назад и сцепив руки в замок.

Обведя спокойным и ясным взглядом аудиторию, Холмиков сказал:

— Сегодня на повестке дня у нас с вами обсуждение двух стихотворений Мандельштама, на примере которых я хотел показать вам, как на практике работает методология Гаспарова. Об этом замечательном человеке, я полагаю, каждый здесь, конечно же, слышал, — поэтому я избавлю вас от занудной биографической справки, но скажу только — на всякий случай — что знание его методологии крайне важно для литературоведа… Ах да, прежде чем начать непосредственно наше обсуждение, хочу напомнить еще, что через неделю состоится ежегодная конференция «Словесность», а также в эту пятницу пройдет встреча с современным драматургом Выпираевым в поточной аудитории номер девять, — вы, конечно, и так знаете об этом. Настоятельно рекомендую вам всем посетить оба мероприятия, поскольку, как говорится, общайся с теми, кто тянет тебя вверх, духовно обогощайся…

— Что ж… — Продолжил Холмиков после некоторой паузы, мечтательно вглядываясь в полные внимания, спокойные и открытые лица студентов. — Что ж, коллеги. С вашего позволения я прочитаю сначала вслух одно из тех стихотворений, которые мы будем обсуждать. Итак, написано оно было, если не изменяет мне память, Осипом Эмильевичем в 1910 году…

С этими словами Холмиков взял айфон и через секунду стал читать — громко и достаточно выразительно, ещё повысив голос на второй строфе:

— Слух чуткий парус напрягает,

Расширенный пустеет взор,

И тишину переплывает

Полночных птиц незвучный хор.

Я так же беден, как природа,

И так же прост, как небеса,

И призрачна моя свобода,

Как птиц полночных голоса.

Я вижу месяц бездыханный

И небо мертвенней холста;

Твой мир, болезненный и странный,

Я принимаю, пустота!

Дочитав, он отложил айфон и с торжественной улыбкой посмотрел на аудиторию. На лицах по-прежнему отражались и внимание, и интерес, и Холмиков сказал:

— Ну что ж, коллеги, что вы думаете? Затронуло вас это стихотворение, поразило в самое сердце? — и Холмиков засмеялся так, будто всех приглашал присоединиться к этому смеху. И действительно, на лицах студентов как бы невольно, сами собой, тут же возникли улыбки, — несколько смущенные, так что казалось, студенты были бы рады, если бы этих улыбок не появилось. И несмотря однако на это, Холмикову никто не ответил, решив ли, что его вопросы являются риторическими, или же потому, что терялся и не знал в точности, как следует отвечать.

Но Холмиков и не ждал ответа; он, перестав вдруг смеяться, стал в один миг серьезным, и лицо его отразило глубокую задумчивость, и каждый лучик, появившийся, когда он смеялся, разгладился совершенно. Взгляд его как будто был уже далеко, точно у философа в момент обдумывания особенно сложной, но прекрасной идеи. Холмиков произнес:

— Знаете, напомнило мне сейчас это стихотворение вообще о том мире, в котором все мы живем, о нашей жадности, мелочности, глупости. Я бы должен, конечно, сразу же обратиться к методологии Гаспарова — вы ждете этого, понимаю — но так уж захотелось мне вдруг поделиться с вами всеми мыслями по поводу этого стихотворения — ведь кто, если не вы, может действительно понять меня?

Улыбнувшись мечтательно, Холмиков продолжил, глядя вдаль — в конец аудитории, где стоял высокий шкаф, полный книг, а рядом висел зачем-то потрет Гоголя:

— Вот это стихотворение — как если бы в школе вас спросили: «О чем оно?» вы бы сказали: «О том, что поэт беден и этому рад» или: «О том, что поэт сравнивает себя и мир», — хотя, прошу прощения, вы бы, конечно, как образованные люди, выразились бы иначе… А между тем — о чем же оно, как не о том, что всем нам следует помнить о самом простом и важном: вот это чудесное небо, свет солнца, пение птиц — вот и всё человеческое счастье, вот и всё, что должно бы его составить… Если есть ещё рядом друг, который мог бы разделить наши чувства, то мы не смеем уподобляться тем, кто ищет богатства и власти; ведь это стихотворение — как и мои слова — оно кажется до смешного простым, ведь это извечная истина! И всё же как часто мы забываем о ней! Как часто мы гонимся за деньгами, славой, ложными удовольствиями — а ведь сказал поэт: «Я так же беден, как природа, и так же прост, как небеса»! Но разве бедна природа? Нет, в её бедности — великое богатство! Всем нам следует быть такими же «бедными», как эта природа, такими же полными красоты и величия — но в то же время и простоты… Какое замечательное напоминание оставил нам Осип Эмильевич — только прислушайтесь к нему так же, как стараюсь прислушиваться я сам, хотя и нескромно говорить о своих намерениях или достижениях… Часто я думаю — как, должно быть, счастливы совершенные отшельники, монахи, аскеты, уединившиеся в лесу, вдали от мирской жизни и пустых волнений; нам следует учиться этой чистоте духа у них, не стремящихся к роскоши, к благополучию, к удовольствиям… В первую очередь и думают они не о себе, а о других… Какая это праведная и чистая жизнь! От излишеств мы чувствуем пресыщение, более не наслаждаемся вкусом, который доставлял прежде такое удовольствие… Всё это, конечно, хорошо известно… Осмелюсь процитировать вам слова совсем другого поэта, нашего с вами современника, которого, к сожалению, уже нет в живых… Он сказал однажды, оглядываясь назад: «Как хорошо мы плохо жили». Да, вижу, вижу, вы знаете эти строки… Да, в самой бедности, особенно в бедной молодости, можно и нужно находить и эстетику, и чувство, и радость — и там их оказывается много больше, чем в сытом благополучии… Никогда нельзя о простоте забывать… «И так же прост, как небеса…»

Тут Холмиков остановился, уже почувствовав, будто практически исчерпал запас тех выражений и слов, которые ожили вдруг в его душе после прочтения стихотворения. Он перевел взгляд, рассеянно блуждавший по стенам и шкафам аудитории, на внимательно слушавших его студентов и стал извиняться за чересчур длительное лирическое отступление.

В течение всего семинара он более уже не позволил себе ни одного подобного монолога, как бы сильно того ни желал. План занятия, составленный им же, строго требовал от него рассказа о методологии Гаспарова и примеров, а Холмиков не терпел непоследовательности в делах. И лишь в самом конце, прощаясь уже со студентами, он, желая каждому хорошего вечера, всё же попросил их не забывать о простоте небесной, о простоте во всём.

***

Яна вышла на крыльцо корпуса. Вопреки её ожиданиям, вечер оказался тихим и безветренным, — одним из таких, когда всё озарено странным нежно-розовым светом: и небо, и снег, и деревья. Первая неделя декабря не сумела ещё полностью расстаться с поздним ноябрем, и зимние морозы не дошли до Университетских гор своим ледяным дыханием. Снег казался влажным и рыхлым, какой бывает в начале марта, и воздух напоминал о весне. Яна прошла по широкому крыльцу вперед. Вниз вели несколько ступеней, и над ними крыша, закрывающая всю площадь крыльца, обрывалась, и взор вырывался из сумрака на свободу. Всё вокруг было удивительно пустым — ни студентов, обыкновенно курящих небольшими компаниями, ни темных одиноких силуэтов преподавателей с тлеющими огоньками сигарет. Пейзаж, открывшийся перед Яной со ступеней крыльца, был привычен ей; но всякий раз она заново удивлялась ему, будто видела впервые. Влево, далеко вперед, уходила длинная, неширокая асфальтовая дорожка, наполовину занесенная снегом. По её бокам росли ели, темнеющие сквозь снег. Эта аллея, будто тая в зимнем розовом воздухе, казалась миражем, и, теряясь впереди из виду, плавно и незаметно как бы перетекала в другой мираж, не менее призрачный. Огромным светящимся замком из детских сказок, сияющим видением возвышалось там Главное здание Университета — точно посередине университетской территории. Яна смотрела с крыльца Старого гуманитарного корпуса на этот силуэт — ступеньками, башенками, с двух сторон возносилось оно все выше и выше, постепенно сужаясь, и его шпиль, скрытый снежными облаками, на самом острие был увенчан звездой. Яна знала, что волшебное сияние — это подсветка, включающаяся регулярно каждый вечер, что многочисленные светлячки — это сотни маленьких окошек, горящих неравномерно по всему Главному зданию — аудитории, кабинеты, комнатки общежития, ректорат и музеи в последних этажах; но зимняя сырая дымка и нежно-розовый туман превращали главный учебный корпус и здание-символ, изображаемое на открытках, в хрупкую фантазию, и Яне всё казалось — ещё секунда, и она исчезнет, и что-то её спугнет. Как будто гигантская бледная звезда собиралась взойти на далеком горизонте, и контуры первой её половины, зубчатые и резные, уже появились на фоне туманного неба.

Простиралась перед Яной впереди и небольшая часть университетской территории. Большинство корпусов, однако, находилось с другой стороны от Старого гуманитарного, и с крыльца Яна видела лишь несколько невысоких зданий, в двух из которых располагались спортивные залы, — а что было в других, знал, вероятно, один лишь Господь. Вокруг, между ними всеми, росли те же высокие темно-зеленые ели, разделенные узкими асфальтовыми дорожками. Кое-где виднелись занесенные снегом скамеечки — такие же старые, как и возведенные ещё при советской власти корпуса. Фонарей, за исключением двух у самого крыльца, словно и не было вовсе, и всё призрачное освещение создавалось как будто сиянием Главного здания слева и вдалеке, автомобильной дорогой, проходящей справа от Старого гуманитарного корпуса, и серо-розовым московским небом, не гаснувшим никогда, точно оно давно уже вобрало в себя электричество миллиона огней, горевших по всему городу. Старый гуманитарный корпус длинной черной тенью тянулся в ту же сторону, куда вела еловая аллея; этот сундук в одиннадцать этажей, самый нелепый и некрасивый среди всех Университетских корпусов, словно тянулся болезненно к красоте Главного здания, будто чувствуя себя лишним. Старый гуманитарный корпус не зажигал огней; его темные окна, как мертвые глазницы, широкими стеклами отражали ночь, а серые стены терялись в сумраке. Кто бы ни проходил мимо них в ночи или при свете дня, тот неизменно, взглянув на корпус лишь мельком, выражал лицом своим причудливейшую смесь неприязни, недоверчивости и удивления, а затем, ускоряя шаг, и вовсе старался более не смотреть.

Когда Яна стояла к нему спиной и глядела вперед, на ели и редкие маленькие силуэты университетских построек, когда она слегка поворачивала голову влево, чтобы чуть лучше видеть сказочное Главное здание, она всё равно неизменно чувствовала за собой безмолвную темную тень — всю её тяжесть, длину, уродливость.

Старый гуманитарный корпус прихотью судьбы, словно решившей однажды пошутить, стал учебным. Строительство его началось в 50-е годы XX века — как и большей части университетских корпусов. Однако история первого и старейшего университета России началась за два столетия до того — в XVIII веке. Тогда, также в 50-х годах, некто М. В. Ломоносов много посодействовал появлению в России первого университета, который вплоть до второй половины XX века располагался в двух зданиях в самом центре столицы, на Моховой улице, и имел четыре факультета: политических наук, физических и математических, медицинских наук и словесных. В XIX веке, в столетний юбилей, университету было присвоено имя М. В. Ломоносова. Существенные же — кардинальные — изменения в университетскую жизнь — как и во все области человеческой деятельности — принес век XX и особенно — послевоенные годы.

1) Советская власть постановила построить на территории Ленинских гор в излучине Москвы-реки огромный комплекс новых учебных корпусов и — среди них — здание Главное, высотой не менее чем в двадцать этажей, монументальное, обескураживающее, величественное.

На строительство всего комплекса ушло около пяти лет. По окончании состоялась торжественная церемония открытия новых корпусов, а Московскому университету присвоили тогда имя Ленина. Старые же помещения на Моховой определили под факультеты журналистики и — только появившийся — восточных языков.

В послевоенные годы, словно «тысячи цветов», один за другим появлялись, расцветали всё новые и новые факультеты, существующие и теперь: физический, химический, психологии, почвоведения, вычислительной математики и кибернетики и другие. Страна — как никогда — нуждалась в подъеме и развитии университетского образования.

2) В 90-е годы, после того, как Советский союз рухнул, университет вновь переименовали в Московский университет им. М. В. Ломоносова, и, не остановившись на этом, Ленинские горы сделали Университетскими.

3) С окончанием XX века не закончились удивительные и весьма существенные изменения, то и дело затрагивающие университет. Так, в 2001 году вступил в силу Закон об упрощении, наделавший много шума и вызвавший бурную полемику. Закон этот коснулся наименований всевозможных учреждений. Согласно новым правилам, все названия длинные, сложные для восприятия и излишне запутанные следовало сократить или изменить, с тем чтобы сделать жизнь людей проще и яснее. Однако закон, многим показавшийся сперва чуть ли не гениальным, в самое короткое время обнаружил все свои чудовищные, поразительные даже недостатки: выходило, что «Детская городская клиническая больница №11 им. Г. П. Совушкина» должна была теперь превратиться в нечто вроде «Детской больницы 11», а «Московская академия правосудия» — в юридический институт. А так как «детских больниц 11» и юридических институтов сразу образовалось бы великое множество и, следовательно, возникла бы путаница ещё бóльшая, в закон в спешке внесли изменения: менять название теперь следовало только в том случае, если оно действительно было «сложным излишне». Однако каков критерий, по которому можно было бы четко это определить, по-прежнему оставалось неясно. Большинство вузов, возмутившись, наотрез отказалось что-либо менять в собственных именах. Московская академия правосудия заявила, что она никакой не юридический институт и что кто хочет, тот может им становиться, но что она навсегда останется академией, и только. Потомки давно почившего и ни о чем не догадывавшегося Совушкина, вторя академии, ни за что не захотели вычеркнуть из истории его имя, будто оно ничего не значило. Тогда, подумав ещё некоторое время, в закон внесли новое изменение, неожиданно оказавшееся последним — и наиболее похожим на обдуманное: за учреждением оставлялось право самостоятельно принимать решение о том, упрощать ли существующее название, или нет, — «однако, — всё же повторял закон, — в случае, если наименование фактически является сложным излишне, его следует в обязательном порядке упростить, насколько это возможно, сократив количество слов, либо поменяв их местами». Таким образом, по-настоящему закон вступил в силу в сентябре 2001 года. По прошествии некоторого времени оказалось, однако, что ни одно учреждение, за которым «оставлялось право самостоятельно принимать решение», своего названия не изменило, несмотря на то, что о нескольких неприятных инцидентах было хорошо известно каждому. В ходе внезапных проверок и проведенных расследований одну школу, один центр пластической хирургии и две танцевальные студии в суде вынудили изменить свои названия, поминая тот самый недвусмысленный пункт закона, ясно говоривший, как следует поступить в случае, если название «фактически является сложным излишне».

Но не то происходило в эти загадочные годы с Университетом. Ректор его, человек удивительно передовых взглядов, в чем-то даже эксцентричный, некоторыми считавшийся странным, имел одну большую страсть: он до неприличия обожал всё новое, необычное и неоднозначное. Он подхватывал идеи буквально в воздухе, на лету, и в каком-то смысле опережал время — или мечтал, что опережает. Он был мечтателем неисправимым, ребенком в свои шестьдесят два года — но человеком при этом дельным и удивительно добрым. Он с легкостью сочетал в себе самые противоположные качества, и с его мечтательностью едва ли были связаны рассеянность или непрактичность; новатор во всем, он непроизвольно уничтожал даже и такие клише. С 1996 года Антон Дмитриевич был ректором Московского университета им. М. В. Ломоносова. В сентябре 2001 года, любуясь на покрытые золотым ковром аллеи университетской территории, Антон Дмитриевич думал о новом законе — и тот казался ему чудны́м, забавным — и оттого так волновал. «А что, — думал Антон Дмитриевич, — как бы можно было упростить наше привычное, длинное и — надо признаться — красивое, правильное — название?..» Но заманчивая идея, казалось, заводила в тупик — название и так представлялось максимально кратким и лаконичным. «Нет, — с грустью вздохнул Антон Дмитриевич, — тут уже ничего не попишешь… Университет — он и есть университет». И тут-то всё озарилось волшебным светом. Антон Дмитриевич застыл у окна своего кабинета на одиннадцатом этаже Главного здания и, невидящим взглядом смотря на ослепительно желтую листву внизу, проговорил вслух: «Университет». Дальнейшее закрутилось перед ним причудливым вихрем отдельных образов, маленьких, крошечных картинок… «Уникальное, первое в мире… — Сумасшествие! — Прихоть, причуда! — А почему нет? А три столетия за плечами — шутка ли? Что, не дают они права нам на такую прихоть? Это же… грандиозно! Нет, гениально! Живая фантазия!» И Антону Дмитриевичу стало так смешно, что он рассмеялся вслух, и вместе с тем почувствовал, как пальцы покалывает от волнения. Идея билась в его руках, как живая чудесная бабочка.

«Конечно, только подумайте, — объяснял он позже напуганным и отчего-то грустным коллегам, — вы только подумайте: в мире — тысячи институтов, колледжей, высших учебных заведений, в России — сплошные корявые аббревиатуры, эти нелепые заглавные буквы, которые как будто и вовсе попросту меняются местами, и — никакой оригинальности, ничего узнаваемого! Каждый состоит из трех или четырех больших корявых букв, а к ним иногда добавляется в конце ещё чье-нибудь длинное скучное имя! А вы теперь вспомните: сколько уже столетий насчитывает история нашего Университета? Почти три столетия, друзья! Три столетия — три удивительных века — разве этого мало? Разве это ни о чем не говорит и не дает нам никакого права на… некоторую исключительность? Нет, конечно же, не на гордыню, не в этом смысле… Но я вот о чем: Закон об упрощении — это чудесная вещь для нас! Если вам интересно мое мнение, то я считаю, он и для всех — вещь чудесная, только это дело будущего… Но если говорить о нас, о нашем Университете, то судите сами: мы можем впервые в истории человечества такое название официально за учреждением закрепить — только одно слово — „Университет“. Сила в простоте, и наш статус позволит нам сделать это, — мы покажем, что одно имя Университета, одно это слово говорит само за себя. Нам не нужны дополнительные, поясняющие, характеризующие нас как-либо слова. Только это одно — Университет — во всех документах, на соцкартах студентов, — оно никогда и никак не будет сокращаться, оно будет писаться аккуратными прописными буквами — самодостаточное, изящное, ясное — среди громадных прямоугольных аббревиатур, оно удивит общественность — и станет узнаваемым, и это будет беспрецедентный случай! Чтобы университет так и назывался — Университет!..» И долго ещё так говорил Антон Дмитриевич, пока, наконец, совсем загрустившие коллеги, в этот раз не желая даже и спорить, не примирились с безумной идеей. Однако через некоторое время некоторым из них она стала казаться вдруг весьма удачной. Начавшийся ажиотаж вокруг главного университета страны, Московского университета им. М. В. Ломоносова, так поражающе быстро и кардинально изменившего свое название, превзошел все ожидания. Антон Дмитриевич, надо сказать, подобной цели и не преследовал — он лишь искренне проникся пришедшей ему идеей и великим, «будущим» смыслом Закона об упрощении. Но эффект был произведен. Стихийно возникнувшая волна небывалого интереса к такому поступку дошла даже и до Запада, где решение называли и funny, и ridiculous, и amusing, а наиболее просвещенные писали даже и о Russians, которые forget their history and the names, и о Farewell to Lomonosov. Антона Дмитриевича всё это скорее радовало, нежели тревожило, а большинству его коллег, людям весьма консервативным, к чему, как будто бы, обязывал их возраст, перемены совершенно не нравились, но некоторым они всё же пришлись по душе. Так или иначе, время шло, Университет с новым удивительным названием продолжал свою прежнюю деятельность, монументальное здание в тридцать два этажа возвышалось над территорией Университетских гор, сияя золотым шпилем со звездой, а официальные документы, ежедневно появляющиеся перед глубокими серо-синими глазами Антона Дмитриевича, неизменно вызывали в нем чувство переполняющей радости, какого-то даже детского ликования, когда среди бесконечных вытянутых, нелепо нагроможденных друг на друга заглавных букв, обозначающих названия всевозможных никому неизвестных организаций, показывалась вдруг аккуратная цепочка маленьких кругленьких буковок, строящихся как дети за единственной большой буквой — «У»: «Университет». Антон Дмитриевич вздыхал и улыбался, и мечты немедленно уносили его в далекое будущее человечества.

В те же годы ряд изменений коснулся и длинного корпуса, в котором училась Яна. К 2001 году Старому гуманитарному корпусу исполнилось 48 лет. Когда в 1953 году строительство его — огромного общежития — было завершено, обнаружила себя вдруг острая нехватка учебных корпусов, — и тогда сразу же в высоком длинном здании, сверкавшем на солнце сотней огромных окон и казавшемся тогда не грязно-серым, а серебристым, разместили множество факультетов, в числе которых были: юридический, философский, филологический, экономический. Тогда же над входом вырезали три большие узорчатые буквы — «ГУМ». Однако зашифровать их удалось настолько удачно, что походили они скорее на известное русское ругательство, только написанное как будто латиницей. Обыкновенно для большинства поступивших значение символов над самым входом в корпус долгое время оставалось загадкой — и поводом для не самых оригинальных шуток. Тем временем буквы «ГУМ» означали «гуманитарный», поскольку корпус официально был назван именно Гуманитарным. Но годы шли и неизбежно брали свое. Удивительно быстро по сравнению с другими корпусами, построенными в то время на Университетских горах, Гуманитарный корпус стал превращаться в нечто, не делающее своим внешним видом чести Московскому университету. И уже в 2003 году, когда возник неподалеку от Главного здания ещё один корпус, нареченный единственно подходящим, по мнению Антона Дмитриевича, именем «Новый», название «Старый», название настоящее, уготованное, казалось, самой судьбой, нашло корпус Яны и закрепилось за ним уже навсегда. И словно покорившись этому, корпус с удвоенной силой стал приходить в самое плачевное состояние. Стены его потрескались, бывший некогда блестящим деревянный паркет весь облез и вытерся, а кое-где доски и вовсе были выбиты; с его невысоких потолков с грустью сыпалась то и дело старая штукатурка, и студенты, наученные горьким опытом, с опаской поглядывали наверх, если замечали там трещинки или пятнышки. Туалеты, если позволительно о таком говорить, были способны напугать любого, кто заходил в них, разбалованный и изнеженный, привыкший к картине, которая обыкновенно открывается перед человеком XXI века. Скрипящий рыжий диван, скосившийся как-то вбок и лишенный левого подлокотника, оскорблял своим видом все лучшие чувства тех студентов, что брезгливо проходили мимо старой винтовой лестницы посреди первого этажа, не желая сидеть на её широких вытертых ступенях. Но лестница, в конечном счете, пользовалась среди учащихся гораздо большей популярностью, нежели любая мебель, предназначенная для сидения, так что и свою основную функцию она почти перестала выполнять: ни подняться, ни спуститься по ней порой бывало невозможно. Толстые деревянные рамы окон, покрашенные в белый, ставший уже грязно-белым, открывались лишь с грозным грохотом, так, что сотрясалась вся стена, или же не открывались вовсе. Мел на досках категорически отказывался писать, крошась, ломаясь, или будто необъяснимо утрачивая самую свою способность давать цвет; таким мелом можно было провести хоть сотню раз по гладкой, мутно-зеленой в разводах доске, поворачивая его разными сторонами, и не добиться ни одной, хотя бы едва заметной, линии. Розетки, если таковые всё же находились особенно бойкими и не желавшими сдаваться студентами в самых неожиданных и неподходящих местах — за шкафом у самого потолка, на полу у входной двери, справа от доски посередине стены, — оказывались сломанными или вдруг вспыхивали — вместе со вставленной в них вилкой — на секунду — и гасли уже навсегда.

Когда Яна стояла спиной к Старому гуманитарному корпусу на его крыльце и смотрела на мерцавший зимний пейзаж и на сияющий замок слева, тяжелая темная тень неясным ощущением все равно присутствовала за спиной — и в её душе. И в этом ощущении были все вспыхивавшие вдруг розетки, все непишущие мелки, все грохочущие окна, выбитые паркетные доски, трещины на потолке и все тараканы, плавающие в растворе с жидким мылом для рук, стоявшем в старой чашке на раковине женского туалета.

Это было тяжелое, безысходное, полное тупого отчаяния ощущение. Вся многолетняя пыль маленьких кабинетов и старых толстых книг, которые требуется брать в руки, листать и перечитывать студенткам филологического факультета, также была в этом мерзком ощущении, и эта пыль, казалось, не дает свободно вздохнуть, забивается в нос и всё клубится, клубится, клубится в столбах света, падающего из огромных окон на выцветший пол, и рождает в душе жуткое, противоречивое, одновременно и тошнотворное, и прекрасное, полное поэзии, чувство.

Мерзость и поэзия так тесно переплетались во всем, что было связано со Старым гуманитарным корпусом и филологическим факультетом, что Яне, чувствительной, вдумчивой и внимательной, всё время становилось нестерпимо тяжело, и странные чувства заполняли её душу. Она ненавидела Старый гуманитарный корпус, ненавидела каждого плававшего в мыле таракана, каждую трещину на потолке, — но она невольно пропускала сквозь себя дух времени, дух множества поколений студентов, и в сочетании с тем настроением, что создавалось всеми изучаемыми на филфаке предметами, это производило эффект удивительный и впечатление непередаваемое. Острее, чем где-либо, ощущался в том месте «контраст» духовных богатств и материальной нищеты, убожества, уродства; Старый гуманитарный корпус и филологический факультет, располагавшийся в нем, соединяясь, становились вроде как квинтэссенцией борьбы духа и плоти, конфликта парадоксального, хорошо известного человечеству, но всё же столь вредного для жизни. Там можно было наблюдать как бы его физическое воплощение. И весь корпус был в определенном роде грязным подвалом, и каждый студент филфака — бедным художником, живущим в нем, и каждый предмет — удивительной картиной, а каждая аудитория, в которой он преподавался, захламленным пыльным чердаком. И теперь, в XXI веке, этот конфликт оказывался всё ещё существующим, и неисчерпанным, и совсем неразрешимым, и он особенно сильно мучил своей загадкой душу всякого, кто попадал, способный к подобному размышлению, в Старый гуманитарный корпус. Второй год Яна чувствовала это — изо дня в день; постепенно она приобрела вредную привычку подолгу стоять на крыльце, смотреть на темнеющие ели впереди и сияние замка слева, и, чувствуя сзади себя тяжелую длинную тень, думать — обо всём.

В тот вечер ей удалось это с особенной легкостью — крыльцо было совершенно пустым, воздух казался скорее сырым, нежели холодным, и ледяной ветер не подгонял никого скорее к метро, а сама Яна вышла из корпуса после семинара с Холмиковым.

Именно семинары с Холмиковым более всего разжигали в душе у Яны противоречивые смутные чувства. Он, всегда доброжелательный, неизменно довольный собой и жизнью, со вкусом одетый, сидящий в своем черном кожаном кресле с сияющей улыбкой, смотрелся удивительно странно на фоне деревянного выбитого паркета, заваленного старыми бумагами пыльного стола и окна, которое невозможно было открыть. Он ставил айфон на зарядку — и вынужден был класть его на пол. Он отправлялся с чайником в туалет, чтобы набрать воды и выпить со студентами чаю на семинаре, — и встречал на прохладном кафеле шевелящего усиками длинного таракана, который, казалось, совсем уже не боялся людей. Он, не замечая запаха котлет и супа в большой столовой на втором этаже, всякий раз, изучив меню, брал на десерт фрукты, — будто обедал в небольшом ресторанчике, — а среди молочно-фиолетовых слив, ещё не обсохнувших до конца, попадался ему вдруг длинный толстый волос. Он, сосредоточенно поглядывая на большие часы на руке, в легком нетерпении ожидал на девятом этаже лифта, — но лифт будто бы исчезал из шахты, а когда вдруг, спустя пятнадцать минут, внезапно появлялся, двери его, плавно раздвигаясь, открывали взору Холмикова загадочную картину. Внутри уже находилось более десятка — сколько, Холмиков не успевал сосчитать, — людей; все они были, казалось, сильно встревожены, рассержены и недовольны тем, что случайный наблюдатель застал их посреди маленькой кабинки лифта в таком количестве; то, как они поместились туда, было их святой тайной, — и они, зажав известную кнопку, глядели на Холмикова внимательно, сурово и предупреждающе, чтобы тот и не попытался даже проникнуть к ним, пока двери не смыкались обратно. И несмотря на все эти злоключения, Яна видела: Холмиков остается по-прежнему учтивым, довольным собой и верным делу всей жизни — преподаванию на кафедре Теории литературы. Парадокс удивлял и радовал Яну, давая ей надежду и служа примером; она мечтала, что сумеет подобно Холмикову объединить в своей душе любовь к литературе и — открытость миру, собранность, веселость, желание хорошо выглядеть. Это удается немногим, казалось Яне после года, проведенного на филфаке, но это возможно.

В тот вечер, думая о людях открытых и полных жизни, Яна неизбежно вспомнила и о Лизе, точно исчезнувшей из её жизни после моноспектакля по Маяковскому. Однако задержавшаяся на крыльце дольше обычного, уже чувствующая усталость — от тысячи мыслей, от красоты, от прячущейся далеко-далеко в душе тени обиды на что-то, — Яна повернулась спиной к сияющему Главному зданию и по узкой дорожке пошла в противоположную сторону. Смутное сожаление, что большая сияющая звезда остается позади, привычно кольнуло где-то в душе… Дорожка огибала Старый гуманитарный корпус справа и выходила к автомобильной дороге и тротуару, ведущему к метро.

Поворачивая за угол корпуса, Яна, погруженная в причудливые мечты, с кем-то столкнулась. Вздрогнув от неожиданности и сдержав ругательство, всегда бывшее у неё наготове, она взглянула перед собой и увидела Лизу.

Та стояла перед ней, смеясь. Одетая в светло-серую шубу, на которую сверху был небрежно накинут темно-красный шарф, с блестящими из-под меховой шапки длинными резными сережками, она выглядела так, будто оказалась у Старого гуманитарного корпуса неожиданно для самой себя, из-за нелепой случайности. Яна вдруг вспомнила, как Лиза покупала эту шубу — зимой первого курса, узнав об открывшейся неподалеку от дома большой распродаже секонд-хенда… Её небесно-голубые глаза, сильно подведенные черным, засветились радостью и сверкнули как будто тайной; Яна знала этот взгляд. Всякий раз за ним следовала история… Каждая была одинаково важной и одинаково удивительной, и из них сплошь состояла вся Лизина жизнь. Её словно качало на волнах, которые то взмывали высоко в самые небеса, то шумно опадали, и Лиза летела вниз со всей бесконечной высоты волны. Если бы океан однажды успокоился и ни один ураган не заставил бы огромную массу воды вновь стремиться в небо, а затем обрушиваться вниз, то тоска, вызванная видом бескрайней блестящей глади, простирающейся до горизонта, с большой вероятностью убила бы Лизу прежде, чем она решилась бы на это сама.

Те же самые синие волны, казалось, вздымались и опадали в Лизином взгляде в ту секунду, когда она услышала вопрос:

— Почему тебя не было на семинаре? И… Вчера и на той неделе я звонила не один раз…

Лиза едва заметно улыбнулась и, быстро вытащив из сумочки пачку сигарет, закурила, отворачиваясь от ветра и держа тонкую сигарету легко и небрежно, двумя пальцами, по-женски.

— Пойдем, — сказала она, выдохнув дым и вновь блеснув на Яну синими огоньками глаз.

— Для чего тогда ты пришла сюда? — спросила Яна, когда обе уже шли вперед, оставляя Старый гуманитарный корпус позади.

— Были дела, — неопределенно ответила Лиза, и Яна вновь вдохнула сигаретный дым, плывший в сыром воздухе. — Были дела в ГЗ…

С минуту шли молча по неширокой дорожке, отделенной от ярко освещенного проспекта заснеженными яблонями.

Яна вдруг вспомнила, как красиво цветут они весной, какая золотая аллея тянется вдоль дороги осенью. Смутно она чувствовала, что должна бы обидеться, что-то сказать резкое, даже, вероятно, язвительное, колкое — но отчего-то ей совсем не хотелось этого. А Лиза исчезла на долгие две недели, и шутка ли — посещать семинары и лекции, вообще приходить в Старый гуманитарный корпус одной? Но вот Лиза шла рядом, и все это стало тут же казаться смешным и глупым, нелепым даже, и Яна молчала.

— В пятницу мы с Холмиковым ходили в ресторан, — вдруг произнесла Лиза.

Секунду эта фраза висела в воздухе, затем была тишина.

— Предсказуемо, — не сразу отозвалась Яна.

Всё было — внутри, в бесконечном потоке слов и эмоций, но едва ли хотя бы одна из них слабой рябью отразилась на поверхности. Бессилие, длившееся целую жизнь, усталое, полное пустого уныния нежелание доказывать, сопротивляться, производить шум. Предсказуемо, отчего-то — отчего? — неприятно, как и многое в жизни, но — предсказуемо. И молчание, и ресторан.

Это не было даже страданием. Дрожа как травинка, душа ощущала малейшее дуновение едва заметного ветерка, а от ветров сильных клонилась к самой земле — и всё чувствовала, что они приносили с собой и откуда они приходили. Но затем распрямлялась обратно — тихая, полная тихих сил.

И это не было даже страданием.

И вся её жизнь, вся мыслительная деятельность, все идеи — они не были о страдании. Настолько, насколько она была восприимчивой и мягкосердечной, она была как бы и отрешенной, безразличной, совсем спокойной. Это уживалось в ней, и чем старше она становилась, тем легче уживалось, и нечто драматичное, надрывное, ещё по-детски обиженное за что-то на мир — всё это было уже оставлено Яной в том возрасте, когда она оканчивала школу. Но ни скептицизм, неотделимый от цинизма, ни излишняя саркастичность не пришли на место всему оставленному. И Яна, без ощущения себя героиней, каких ещё поискать, без скрытой ненависти, без воинственно-гордого одиночества, при котором каждая новость мощным ударом способна выбить из-под ног почву, открыто смотрела на мир, — и одновременно чувствовала и уныние, и бессилие, и будто бы тяжелую тень на своей душе.

— Предсказуемо, — сказала Яна, взглянув на Лизу и невольно усмехнувшись.

Та шла, улыбаясь, и предвкушение разговора, рассказа переполняло её, разливалось, выплескивалось через край, не давало более молчать ни секунды. Это чувствовалась во всех её мелких, мельчайших движениях — как подрагивали губы, как она поправляла волосы, как перекладывала сумку из одной руки в другую.

Приглашения к рассказу ей никогда не требовалось. До метро уже пройдено было полпути. И Лиза заговорила:

— Через три дня после Маяковского всё и произошло. Сначала — письма, всё больше их каждый вечер, и там — фотографии из Италии, и конференции, встречи с его коллегами из других стран. Но больше всего — ужинов с видом на море, больших лобстеров, какого-то особенного, местного розового вина… А потом — темное пиво, кажется, в Германии. И завтраки в отелях, и всё это — часть этого — в рамках конференций, и всё это оплачивается ему… А я говорила, как люблю «Вишневый сад» и плачу над ним каждый раз — помнишь же, говорила, что не могу выносить это произведение, открываю — и сразу плачу, и он это запомнил. Сказал, что Рината Латвинина будет играть в новой постановке — и он уже взял билеты, «не мог не взять». Сказал еще, что я на неё похожа, а ты знаешь, как я её люблю?.. Господи, Яна, сколько мы съели в том ресторане — я не смогу описать, и горячее, и весь стол в тарелках с закусками, и десерты, и пили вино — он, конечно, сказал, что с тем розовым, с фотографий, пока ничего не может сравниться. А ресторан — на Тверской, и там играл джаз. И освещение — такое мягкое, мерцающее. Сам ресторан — очень светлый, легкий, воздушный, немного неземной, я в восторге, но Холмиков сказал, что выбрал его с трудом, что всё равно не идеально. Я знаю, знаю, это звучит, как какой-то фильм, но мы вышли — и пошел снег. Но… я столько там съела, торт был со свежими фруктами, а салат — теплый, с мясом, и главное — с этим соусом… И сколько он заказал, я и не запомнила — только официант уже не знал, куда ставить. Он принес мне альбом Энди Уорхолла — большой, блестящий, и ещё — стихи Набокова, сборник в серебряной обложке, маленький. Это восторг!.. И я поняла, как сильно мне не хватало всего — и этой красоты, и разговоров, ведь мы говорили, говорили обо всём — о поэзии, о 70-х годах, о кино, о театре, ещё он всё рассказывал о себе… Но неторопливо, ненавязчиво. Ты знала, что он из Хабаровска? Его родители оба — историки… А когда пошел снег, он стал злиться — звонил и ругался, что до сих пор нет такси, которое он заказал ещё в ресторане. И долго ругался — они вроде сказали, что подъедет машина эконом-класса, я точно не поняла, но он требовал другую. Пока ждали, я закурила, — и ты знала, что Холмиков курит? А он на меня посмотрел, и так вздохнул тяжело, и закурил, сказав, что не делал этого уже год, но при мне — не в силах сопротивляться и просто не может не составить компанию. А «Вишневый сад»! Ресторан был после, что отлично — еда меня успокоила, я ведь в конце спектакля уже вся была в слезах. Ну, не могу, не могу, это прощание с садом, и эта Раневская, женщина, которую никто не понимает, и они все — так несчастны, и так безнадежно одиноки… Но лучше я не буду сейчас говорить об этом, а то снова заплачу. Мы ехали с ним в такси в половине третьего ночи, и у меня кружилась голова. Машина оказалась всё-таки не эконом-класса, и я видела, как он доволен, настоящий кот, придерживал дверцу, помогал мне надеть шубу… Думаю — сколько же денег он оставил там, везде, в тот вечер? Боюсь представить… Он и руку мне положил на коленку, и так придвинул меня к себе другой рукой, и, я думала, он действительно съест меня, и я даже расстроилась как-то от такой настойчивости, жадности, — знаешь же, всё в одну секунду — не интересно, скучно, — но тут он убрал руку с коленки и переместил её на шею, и слегка стал придушивать… И тогда, наверное, нас остановила только мысль о водителе… Хотя, мне кажется, Холмикову бы это не мешало…

Стеклянные двери захлопали, и бесчисленные люди закружили Яну и Лизу, разделили, стали уносить. Подземка всосала всех, словно гигантский пылесос, а с другой стороны шумно выдохнула выходом. Яна и Лиза встретились вновь лишь на эскалаторе, куда тоненькими ручейками просочились сквозь турникеты вместе с другими людьми.

Беседы по пути до метро всегда обрывались неожиданно, некстати, заканчивались не так, как нужно и как хотелось, и столько оставалось в душе у каждого невысказанным, забытым. Это были странные, неполноценные разговоры, начинавшиеся вдруг с первой зажженной сигаретой на крыльце корпуса и заканчивающиеся посреди шумной толпы в удивительно неподходящий момент.

— Но Лёша… — только и произносит Яна, убегающим временем вынужденная уже спрашивать коротко и по существу и испытывающая от этого бесконечную досаду, раздражающую неудовлетворенность прерванным, не прочувствованным по-настоящему — даже — и вовсе несостоявшимся — разговором.

— У меня тоже есть жиз… — только и тонет в гуле, грохоте и свисте уже несущегося в тоннеле поезда.

3

— Ничего, ничего, Грязнуха, ещё полетаешь, чего смотришь так, ну, лучше ешь!

Круглый черный глазик глядел зорко, пока маленькая головка наклонялась то в одну сторону, то в другую. Грязнуха, прислушиваясь к громкому человеческому голосу, вжалась сильнее в уголок клетки и вся как будто надулась. Хлебная корка лежала посреди клетки нетронутой.

— Ну, глупая птица!.. Птицы дохнут, если не едят, ты это знаешь?

Грязнуха продолжала глядеть зорко, не сдуваясь и не покидая уголка клетки.

— Тфу, черт с тобой! — в досаде плюнул Алексей. — Гусь, — закричал он тут же, — пойди сюда!

Из соседней комнаты донеслось грубое вопросительное ругательство. Услышав этот, хотя и достаточно риторический, вопрос, Алексей тут же пояснил свою мысль:

— Такого!.. Пойди, говорю, бесполезный ты кусок тухлого мяса! С утра лежишь там!..

В коридоре раздался звон разбитого стекла, а затем глухой удар. Через секунду в дверях показался Гусь.

— Это я… кусок тухлого мяса? — мрачно проговорил человек, называвшийся Гусём. Остановившись на пороге и как бы соображая что-то, он не сводил с Алексея удивительно маленьких серых глазок, с трудом заметных под широким низким лбом, нависающим над ними. С каждой секундой мрачнея всё больше, Гусь собирался уже было сказать что-то еще, как вдруг странный звук отвлек его внимание.

Казалось, кто-то закашлялся.

В одну секунду Гусь, чье лицо вмиг изменилось, даже как-то просияло, пересек комнатку, размером походившую скорее на кладовку, перешагнул, едва заметив, через причудливой формы корягу, лежавшую поперек комнаты, и, слегка наклонившись, уставился сквозь железные прутья клетки на птицу.

Птица привела его в восторг неописуемый.

Повернувшись и подняв взгляд от клетки, Гусь, расплываясь в радостной широкой ухмылке, проговорил тихо, почти шепотом — будто постиг в эту секунду некую тайну бытия:

— Ворона!..

Сказав это, он вновь повернулся к клетке и уставился на птицу, изредка выдавая разнообразные ругательства.

Алексей тем временем, упав на диван, стоявший вдоль одной из стен, ожидал, скучая, пока Гусь окончательно свыкнется с тем, что увидел. Но эффект, произведенный птицей, оказался непредсказуемым. Гусь пришел в радостное возбуждение. Он был совершенно готов действовать — сам ещё не зная, как именно. Однако готовность ясно ощущалась им, и потому он стал открывать клетку.

Увидев это, Алексей встрепенулся и, подскочив к Гусю, оттолкнул его тяжелую толстую руку от маленькой закрытой дверцы.

Неожиданно и столь грубо прерванный на пути своём к просветлению, Гусь помрачнел ещё больше прежнего и в досаде пнул даже ножку стола, на котором стояла клетка.

Птица вздрогнула и снова как будто скрипуче кашлянула.

— У неё крыло сломано, идиот, не шатай клетку!

Гусь молча закурил, поглядывая исподлобья, но вдруг снова ухмыльнулся, что-то сообразив.

— Так сам же позвал!

— Сам позвал, — признал Алексей. — Вот не ест она ничего, глупая эта ворона, и я думал, может, ты скажешь, в чем дело, ты же Гусь, всё-таки…

Гусь не понял шутки, но только почувствовал, что имеется проблема — у Лёхи, который ему как брат, а значит, и у него самого. Собравшись с силами, Гусь, посматривая то на птицу, по-прежнему сидевшую в уголке клетки, то на Алексея, отыскал, наконец, то, что таилось в архивах его житейского опыта. Проблема была решена:

— К врачу её надо.

Но Алексей лишь взглянул на Гуся с сожалением и сказал:

— Тебя к врачу надо… Грязнухе нужен ветеринар, у неё крыло сломано, и она не ест. Я нашел её утром у подъезда. Не знаю, что случилось, но она вся была мокрая и грязная, и не могла лететь. Зима началась, холодно, собаки, кошки… И наши знакомые. Твои друзья, кстати. Хвост тот же самый. Голубей ему мало, добрался бы до Грязнухи и… Вот я и взял её. — Алексей закурил и сел на диван. — У тебя есть деньги?

Гусь удивленно посмотрел на него.

— А?.. Нет, Лёха, извини, были, вчера, мы же вместе… Нет, всё, вчера последние, мы брали…

— Понял я, понял, — перебил Алексей. — Нужно найти деньги, чтобы отвезти её к ветеринару.

Гусь упал рядом на диван. Воцарилась тишина.

Сигаретный дым наполнял маленькую комнатку. Начинало темнеть. На столе сбоку от клетки синевато-белым светился монитор компьютера; большой заголовок на открытой в браузере вкладке был виден издали: «Разновидности ядовитых грибов». В серо-синих зимних сумерках за окном уже зажигались фонари. В свете одного из них на стене напротив той, где стоял диван, поблескивал холодным металлическим блеском круглый дорожный знак — «дороги нет».

«Проезд запрещен», — машинально подумал Алексей, как было и всякий раз, когда его взгляд падал на этот знак. Почти и забылась уже сама удивительная история того, как попал он на стену его маленькой комнаты, и в затуманенной памяти сохранились лишь пестрые обрывки — как старые разноцветные флажки, раздуваемые ветром. Семь или восемь лет назад, бесконечно давно, ночь в девятом классе, май, ГИА по математике — на следующий день. Окраина Москвы, далее — МКАД и область. Пустая дорога, район — не то Дмитровский, не то Лианозово, ларьки, которых теперь уже не найдешь — снесены. Вдруг возникает в пятне лунного света Шаман, двумя руками обхватывающий круглый дорожный знак, как будто светящийся алым сиянием.

— Шаман, отдай знак, у тебя их уже три!

— Ещё чего!

В общем гоготе тонет драка.

В пятом часу утра победитель торжественно вешает знак на стену своей маленькой комнатки.

Воспоминания померкли и рассеялись, когда Алексей пошевелился, внезапно почувствовав под собой что-то твердое. Он недовольно привстал и вытащил то, что помешало ему сидеть. Сборник заданий ЕГЭ по математике. Алексей отбросил его в сторону, на пол, и тот упал рядом с книгой «Всё о самолётах и не только». Алексей посмотрел на Гуся. Казалось, что тот спит. Выцветшая полосатая майка обтягивала широкую грудь и толстый живот. Большие руки лежали расслаблено, ладонями вверх, голова была запрокинута на спинку дивана, а рот приоткрыт. Маленькие глазки под нависающим лбом были закрыты.

Алексей встал, оглядевшись в сумерках, всмотрелся в размытые очертания бесформенной кучи вещей, виднеющейся справа от дивана, взял лежавший на самом верху её пуховик и, бросив мельком взгляд на клетку с замершей птицей, вышел на маленький балкон.

Старый черный пуховик с капюшоном замечательно, безукоризненно выполнял свою функцию — он грел, грел так, как никакой другой, как никакая куртка или пальто. Менять его не то чтобы не было смысла — это было бы безрассудством.

Свежий зимний воздух покалывал кожу. Алексей закурил. Весь Ховринский район, погрузившийся уже во тьму и включивший подсветку, был виден как на ладони. Небо, ставшее сине-черным, сливалось с бесконечными силуэтами таких же темных домов, а светящиеся в них сотни окошек обманчиво мигали маленькими звездами. Настоящие же звезды давно уже скрылись с московского неба, растворившись в неоне и побледнев в сиянии электричества.

Огоньки дрожали сквозь выдыхаемый Алексеем дым, и от него вместе с морозным воздухом глаза слезились и рефлекторно моргали чаще обычного. Хотелось скорее уйти — и тем не менее что-то, казалось, было во всём, что-то тревожило и притягивало взгляд, и как будто просило задержаться посреди зимнего вечера.

Внизу протянулся самый обыкновенный двор.

Но, небольшой, с одной стороны упирающийся в детский сад, с другой — прерываемый автомобильной дорогой, окруженный гаражами, тремя помойками и ремонтом обуви, вперед продлевающийся пустырем и вечной стройкой, с полуразломанными лавками у старых подъездов и редкими, теперь голыми, деревьями, это не был какой-то двор. Это была жизнь.

Жизнь была в нем и во всем, что его окружало на много метров и километров, от реки и до московского кольца, от железной дороги до темного парка, от всеми любимой заброшенной больницы до местных школ, отделения полиции, круглосуточного продуктового. Двор был жизнью — с самого детства и до сего дня. Гусь, Шаман, Ведро и даже Хвост, заматывающий голубям лапки леской и вытворяющий что-то с кошачьими хвостами, были жизнью. Алексей уже и не помнил — не знал ли — почему и когда живший этажом ниже Гусь стал именоваться Гусём, а Шаман из соседней многоэтажки — Шаманом. Жизнь не объясняла этого, она просто была — протекала во всём и в каждом, в этих грязных улицах, заметаемых снегом, в толстом животе Гуся, в дикарских именах. Грубая, уродливая, грязная, похожая на мусорный бак, в котором перемешаны самые диковинные и неожиданные предметы — но живая, настоящая, гордо заявляющая о себе сиплым собачим лаем, криком в ночи под окнами, эхом веселья в сырых подъездах, запахом дешевых сигарет, звоном стекла и скрежетом железа. И любой, кто назвал бы это «не жизнью», был бы к целому миру слепым. И тот, кто отшатнулся бы от такой жизни в брезгливом страхе и отвращении, отшатнулся бы от самого мира, не догадываясь, что он предстал перед ним в одном из своих многочисленных воплощений. Кто поспешил бы возвратиться к тому единственному, что считал жизнью, какой она и должна быть, едва ли сам был достоин её.

Они все — Гусь, Шаман, Ведро и бесчисленные ещё герои, о которых не узнает на целом свете ни одна живая душа и о которых никогда не сложат ни стихов, ни песен, ни черканут хотя бы одной-единственной строчки, были братьями и семьей, и жизни без них не было. С самого детства на крышах гаражей и до тех лет, когда, выпав с балкона при попытке на спор перелезть в окно кухни, умер Хворый, а Лёху с Гусём выгнали из колледжа, не было никакой семьи, кроме этой.

Каждый из них появился однажды на свет — от людей, бывших не хуже и не лучше, чем всякие люди, имевших некоторый заработок и небольшую квартиру на окраине Москвы. Каждый из этих людей изо дня в день умирал понемногу, не всегда даже и замечая это. Грязный пейзаж, не меняющийся десятилетиями, проникал в живую душу вместе с картиной родного быта. Алюминиевые кастрюли и советские сковородки с толстым многолетним слоем гари на них; пыльные, выцветшие и вытертые занавеси и шторы, похожие более на странные тряпки, не известно для какой цели подвешенные к окну; предметы мебели, не сочетающиеся между собой даже и в том случае, если они старательно подбирались друг к другу по цвету и стилю; застекленные шкафы, наполненные чем-то, что, извлеченное с полки, где оно стояло, казалось, с момента сотворения мира, мгновенно утратило бы всякий свой смысл, если таковой ещё был; выгнутый гибкий шланг пылесоса и сам его округлый бок, выглядывающий из-за кривой тумбочки или торчавший дугой между хозяйственными сумками или пакетами, наполненными чем-то, в углу комнаты; заставленная мелкими, миниатюрными вещицами абсолютно каждая горизонтальная поверхность, будто бы заставить её было чьей-то основной целью; подвешенные на ручку двери или на гвоздь новогодние игрушки, нелепые ангелы или английские «Merry Christmas», украшенные колокольчиками и давно утратившие свой ярко-красный цвет; всевозможные тряпки; тысячи, тысячи тряпок, старых трусов, дырявых футболок, обрывков и лоскутков, клетчатых, однотонных, бесцветных — повсюду, в коридоре, на кухне, на извивающейся горячей трубе в маленькой ванной, на столе в комнате — чтобы удобнее было вытирать пыль. И, разумеется, сама эта пыль — бесконечная, покрывающая всё, ложащаяся ежесекундно на каждый отдельный предмет, наполняющая воздух, смеющаяся над тысячей тряпок.

Это убивало постепенно. Аккуратно вырезало тончайшие, художественные линии на лицах этих людей во время их недолгого сна. Невидимым потусторонним пинцетом похищало по волосинке, оставляя иногда и что-то взамен — серебристо-белое, инородное. Распахивало по ночам шкафы и вдыхало пыль на висящую в них одежду. Высушивало брызги воды на кране в ванной комнате так, чтобы они расползались в уродливые бесформенные пятна. Саму же воду делало жесткой, сушащей кожу. На такой коже впоследствии было много проще работать, вырезая линии. Когда скучало, оно дергало легонько за краешек обоев под самым потолком, так, чтобы он неожиданно для этих людей отогнулся, повиснув.

Это незаметно проникало в душу и налипало на неё подобно тому, как налипает жир и грязь на кристально-белую, сияющую поверхность. Душа, первое время страдающая, терзаемая, покрывалась постепенно мутной оболочкой, затем прочной коркой, твердой и грубой, и переставала чувствовать. Тогда становилось легче. Так эти люди, бывшие самыми обыкновенными, родившиеся точно так же, как и все, когда-то и от кого-то, тихо и неприметно жили — и едва ли каждый из них признавал это подлинным страданием или сущей несправедливостью. Они любили говорить о ней. Любили жаловаться и досадовать на неё. Но где-то в глубине души они будто бы знали всегда — только так и может быть, только так и правильно, и с ними, в их жизнях, как-то иначе и быть не могло. И дни шли, а картина не изменялась — ни по одну, ни по другую сторону небольшого окна.

Росли дети. Рос Дима, и Саша, и Алексей, и Илья, и Егор, и быт окружал их, и они были его частью. Но жизнь настоящая — как и семья — были, однако, не в этих комнатушках, где хорошо было только поесть или выспаться. Настоящая жизнь была там, где каждый из них в какой-то неуловимый момент превратился из Димы в Шамана, из Егора в Гуся, а из Саши — в Ведро.

Ни высшие учебные заведения, ни сотни фирм, нуждавшиеся в активных молодых сотрудниках и обещавшие гибкий график работы и дружный коллектив, ни тысячи самых разнообразных аргументов не выстаивали против единственного Ведра с его недоумевающим взглядом. И годы шли удивительно быстро, точно желали, чтобы скорее их стало тридцать, а жизнь, вопреки этому, казалась замеревшей и протекала всё так же, как и десять лет назад, не принося решительно никаких изменений ни двору, ни Шаману, ни Гусю — кроме некоторых внешних, которых они и не замечали.

И жизнь их была полна событий, и события эти обсуждались.

Несказанно важным представлялось то, куда в двенадцатом часу дня прошел по двору Палец и почему спустя пару часов он вернулся обратно. Если Гусь, следивший за двором из окна своей комнаты, замечал нечто подобное, он непременно потом спрашивал Шамана, что тот думает. Шаман в ответ только молчал, а если и говорил что-то, то оно было о другом. Тогда — отчего у Ведра лицо довольное? И о чем говорил с ним Лёха?

Жизни другой не хотелось и ни у одного из них не было.

И только однажды, четыре года назад, нависла, казалось, неясная тень угрозы над одним из членов семьи — над Лёшей.

Что-то иноземное вторглось в спокойное бытие, угрожая перевернуть и преобразовать всё, что было привычно и упорядочено, что казалось незыблемым. Каждый смутно почувствовал это, едва только оно началось.

Появилась девушка — инопланетянка, она совершенно смутила, запутала, испугала каждого, кто был Алексею как брат. Она вызывала неизъяснимый трепет, странный страх и скрытое восхищение, будто действительно была гостьей из далекого будущего или иного мира. Первейшим же доказательством являлось хотя бы то, что ни у одного из них, несмотря даже на все прилагаемые усилия, никак не выходило назвать её как-то иначе, нежели словом девушка, либо по имени. Когда эта колдовская проделка обнаружила себя и стала очевидной, страшное беспокойство охватило всех, включая даже и самого Алексея. То, что начиналось как самое обыкновенное развлечение, не выделяющее даже долгую январскую ночь из темной череды таких же холодных, одинаковых ночей, словно отраженных в бесконечном зеркальном коридоре, внезапно оказалось точкой невозврата и яркой вспышкой.

Когда в задымленной переполненной квартире, в шуме и грохоте музыки, в полутьме среди того, что действительно походило на пляску теней, появилась Лиза, ни внезапного замирания, ни яркого столпа света, выделяющего её лишь одну, ничего из того, на чем настаивают иные поэты, не случилось.

Ночь шла по классическому сценарию американской подростковой драмы, отличаясь лишь иными пространственными характеристиками — маленькая квартира вместо большого дома, старая ванная вместо бассейна с подсветкой, захламленный балкон вместо террасы в гирляндах. Язык, одежда и сами люди были другими, и всё же мотивы их поведения и подлинные цели оставались неизменными и простыми.

То, где внезапно оборвалась американская вечеринка — и оборвалась, как оказалось впоследствии, навсегда, погаснув и истлев, — осталось незамеченным. И Алексей, будто потерянный мальчик, проснувшийся вдруг в незнакомом ему пустынном краю, обнаружил себя на другое утро, когда Лиза исчезла, будто бы на Луне, и всё остальное болталось совсем далеко, позади, маленьким голубым шариком в черноте. И однако он всё ещё был в непосредственной близости от того, что казалось далеким, в самом центре, связанный тысячью нитей и сам полностью состоящий из этого. Контраст и конфликт, немногих теперь удивляющий, Алексея он поразил. С каждым днем лишь сильнее чувствуя себя чужаком и пленником среди тех, кто был ему семьей, и среди того, что было ему домом, он пытался постичь тайну и смысл этих изменений — и не мог. Гусь и Шаман приходили к нему, курили, обсуждали, куда уходил Палец, дырявили бутылку, о чем-то до хрипоты спорили, даже дрались, проливали на диван пиво — а Алексей, казалось, не замечал ни одного их действия.

— Это, к врачу тебя надо, Лёха, — однажды изрек неожиданно Гусь, устав гонять муху, накрытую прозрачным пластиковым контейнером.

Не дождавшись ответа, он добавил:

— Но оно понятно, я б и сам с ней того…

Алексей молчал.

Подумав ещё немного, Гусь вновь сказал:

— Так повезло тебе, вот чего, Лёха. Ты это самое… Что ей с тебя?..

Загадочный и немногословный, Гусь умел каким-то непостижимым образом, сам о том не подозревая, попадать точно в цель. Он угадывал, будто пророк, так что именно его бы и стоило называть не Гусем, а Шаманом.

Алексей и тут промолчал, но про себя глубоко задумался. О том же самом размышлял и он сам в течение всех тех дней, что прошли после американской вечеринки. «Что ей с тебя?..» — стало звучать у Алексея в голове надоедливым гулким эхом, и растерянное выражение угловатого лица Гуся появлялось перед глазами. «Что ей с тебя?..» И тогда становилось жутко, и ответ не находился. И тогда показавшиеся далекими и чужими привычки и интересы заиграли новыми красками. Смутное, не окрепшее ещё недовольство реальностью обратить в сокрушающую и созидающую силу было невозможно. Даже само это недовольство пряталось и увиливало от Алексея, не давая взглянуть на себя, и всё, что было явным, было лишь раздражение, беспокойство из-за чего-то пока непонятного. Тысячи возможных жизненных путей, каждый особенный и прекрасный, нельзя увидеть, уткнувшись лбом в стену детства и всего, что вытекает из него привычками, постоянством и повседневными ритуалами. Эти пути нельзя увидеть и к ним нельзя подобраться, чтобы столкнуться с муками выбора. Всё уже кажется выбранным давным-давно. Стену необходимо разобрать, перелезть или обойти, но и до этой мысли необходимо сперва добраться через лабиринты и дремучие чащи. Всё это, неясное, рождало в душе Алексея одну лишь тоску и беспокойство — но от них удавалось сбежать, и весь старый, родной мир спешил на помощь.

Что ей с тебя?

Едва ли сама чужеземка осознавала, чем обернулось её появление в той задымленной квартире; все они в те времена были для неё одинаковыми, копиями копий. За одну только ночь их могло смениться три или четыре, и во всех с ней происходило одно и то же, как в заколдованной игре. Одинаковыми были тени, музыка, старые ванные, грязные кухни, грохот и шум, полутьма, чьи-то постели, пестрые одеяла, разбросанные бутылки, переполненные пепельницы, свежий холодный воздух, если открыть окно, и все окна, и лифты в подъездах с приглушенно-желтым освещением, и старые лестницы, грязные ступени, чьи-то входные двери, коридоры и коды от домофона. Бежать по этому кругу и исчезать в нем всё сильнее с каждой зимней ночью было фантастически захватывающе, и насколько бесконечно одинаковыми казались ночи, настолько же разнообразными, слепяще-яркими были эмоции от них. Был непроглядный мрак, а в нем — сияющая разноцветная спираль, уходящая вниз настолько, что не хватало глаз. И вся она вспыхивала огнями и фейерверками, и скользить по ней было самым удивительным, неописуемым и прекрасным чувством на Земле.

То, где эта спираль стала вдруг как-то бледнеть, таять и исчезать, краски её меркли, а мрак вокруг светлел, осталось незамеченным.

Резко и неожиданно сократилось количество одинаковых квартир, сменяющих друг друга за одну ночь. Вдруг показалось, что то, куда ехать, имеет значение, и так квартиры стали отличаться друг от друга. Эмоции перешли в ленивую скуку, к которой добавилось удивление — вызванное самой этой внезапной скукой. Зима сменилась весной, и десятый класс близился к концу.

Вскоре из всех квартир для Лизы осталась лишь одна — двухкомнатная квартира в панельном доме, маленькая, похожая на склад странных вещей и крайне редко покидаемая людьми, которые представились как Шаман, Ведро и Гусь; теперь, если Лиза и появлялась в квартирах других, — впрочем, не отличающихся сильно от той ни размерами, ни внутренним убранством, ни населяющими их существами, — то всё чаще была не одна.

И чем быстрее бежало время, тем бóльшие масштабы принимала катастрофа — то есть то, что семьей Алексея считалось катастрофой. Он был фактически потерян для них, и эта утрата ужасная, неизбежная, пугала ещё сильнее тем, что казалась непоправимой. И тем не менее попыток исправить ситуацию они не бросали, а операции по спасению предпринимали ежедневно, неимоверно воодушевляясь каждым мельчайшим успехом, каждым неуслышанным «нет», каждым распахиванием перед ними такой родной уже входной двери, которую прежде они и представить себе не смогли бы закрытой.

Инородный разрушительный объект, однако, вскоре проявил совершенно неожиданные качества. Казалось, что от него и не исходит никакой угрозы — он удивительно быстро ассимилировался в новой среде и стал существовать согласно её законам, не просто соблюдая их, но и как будто уважая и любя. Ни одна спасительная операция, предпринятая братьями, не была провалена благодаря усилиям этого объекта; наоборот, он снова и снова оказывался на их стороне, не только позволяя Алексею сказать «да», но и словно расстраиваясь, если тот говорил «нет», иногда опережая его в отворении двери, в которую они барабанили, и не иначе как чудодейственной силой создавая то, чем порой заполнялись под звон стаканов их тарелки.

Невозможно было не заметить и удивительных метаморфоз, произошедших с родной для каждого из них квартирой: резиновые тапки, в которых они спускались или поднимались со своих этажей и заходили к Алексею, перестали вдруг прилипать к полу — одинаково и в коридоре, и в комнатах, и на кухне. Это оказалось настолько неожиданным, что каждый невольно остановился на секунду, не понимая сперва, что заставило его замереть. Что-то явно было не так.

Как самый догадливый, быстрее остальных сориентировался Ведро. Он, нахмурившись, взглянул на пол и, под недоумевающими взглядами Шамана и Гуся, стал двигать ногой в резиновом тапке вперед и назад. Затем он несколько раз поднял ногу и вновь опустил. Потоптавшись таким образом, за какие-то десять-пятнадцать секунд он сумел сделать вывод, который разрешил мучительную загадку:

— Каток! Это отвечаю Лиза.

Гусь с Шаманом, недоверчиво переглянувшись, затем вмиг отчего-то развеселились, и из коридора до сидящей в комнате Лизы стал доноситься отдаленно походящий на человеческий гогот и вместе с ним страшный грохот: Гусь с Шаманом заскользили, точно по льду, изображая фигурное катание и встречая на своем пути неожиданные преграды в виде шкафов и тумбочки.

Таким образом, объект в кратчайшие строки стал совершенно своим в новом для него мире, не пытаясь изменить его под себя и даже несколько улучшая.

Так и проходило лето две тысячи четырнадцатого года, почти ничем не отличаясь от предыдущего, и тогда все сгустившиеся тучи, все нависшие нехорошей черной тенью угрозы оказались всего лишь пшиком, обманом зрения, и семья зажила, как прежде, и, казалось, бывший в смертельной опасности её член не пострадал нисколько и покидать семьи не собирался. Вновь ощутилось благостное спокойствие, и земля успокоилась под ногами, и привычный мир не сотрясали страшные изменения.

Лиза же, действительно в первое время чувствуя себя чужеродным объектом, на который и смотрят с подозрением, и желали бы вовсе не видеть, в глубине души не волновалась на этот счет нисколько. Она, как и всегда, невозмутимая и уверенная в себе, делала то, что казалось ей интересным в каждый отдельный момент. Совершенно случайно встретив вдруг столь же свободного и лишенного внутренних ограничений человека, она радостно сливалась с ним в некое единое целое, поскольку и он, казалось, хотел того же. Не обязанные друг другу ничем, в своей внутренней свободе они понимали друг друга без каких-либо договоренностей, объяснений, вообще слов. Любовь к людям как таковым, интерес к каждому и глубинная потребность в человеческом обществе — каким бы оно ни было — составляли самую сущность их жизней. Действительно не имея даже скрытого намерения — не то что явного желания — установить хотя бы какие-то собственные правила или ограничения, за нарушение которых можно было бы обидеться и высказать претензию, подсознательно считая подобные стратегии поведения абсурдными и неправильными, Лиза радостно соглашалась, чтобы «через полчаса заглянули Шаман и Гусь», сидела в их окружении на лестнице в подъезде, и вообще чувствовала себя полностью в своей стихии во всем том, что составляло жизнь Алексея.

Парадоксальным образом, в жизни самой Лизы оставалось бесконечно много ещё пространства для совершенно иных вещей. Всё сосуществовало в смешении и хаосе, никак не мешая друг другу — пусть и до определенного момента, — и хаос одновременно являлся настоящей гармонией.

Оставаясь иногда, в редкие вечера, дома, не испытывая ни скуки, ни тоски, Лиза брала прочитанную уже наполовину книгу Ремарка или Набокова и, закинув ноги на стенку, у которой стоял диван, читала, лежа посреди подушек и одеял, точно капризная принцесса. Книги захватывали её и делали не только то, что в первую очередь делают с большинством читателей — они не столько уносили её в «другие миры», сколько заставляли всей душой, тонко и полно чувствовать этот. Чтением Лиза увлеклась ещё до старших классов, и с каждым годом её интерес усиливался — особенно на фоне нестерпимого отвращения к физике или алгебре. В своем увлечении несколько раз Лиза доходила до того, что брала в руки монументальный труд, на котором держится, как на одном из трех слонов, вся школьная программа — «Войну и мир». Разделенная на четыре книги, она пугала Лизу и вызывала странное не совсем ясное чувство не то тоски, не то сожаления о чем-то, не то бессилия. Вершины, которых сумели добиться другие люди — в чем бы то ни было — странным образом всегда угнетали Лизу, как будто принижали её собственное достоинство и, ехидно посмеиваясь, говорили ей четко и внятно: «Тебе ничего подобного не совершить никогда». И только благодаря общей беззаботности и легкости характера, сочетавшимся с безграничной и безусловной любовью к себе, Лиза не могла испытывать эту похожую на зависть и недовольство собой крайне неприятную эмоцию постоянно. Она лишь изредка вспыхивала в ней, как, например, при виде четырех книг «Войны и мира», из которых Лиза, приложив немало усилий, справилась лишь с одной, или при чтении особенно проникновенного стихотворения, которое обескураживало красотой и метафоричностью.

Вообще поэзия казалась Лизе волшебством, и только. Не способная постичь таинственные механизмы её существования, она тем не менее умела по-настоящему чувствовать её, и «магия слов» никогда не казалась Лизе бессмысленным словосочетанием. Направляемая школьной программой, пабликами ВКонтакте и нередкими разговорами с мамой, женщиной образованной и начитанной, Лиза считала Бродского, Рождественского и Пастернака своими любимыми поэтами. На одноклассников, скатывающих бумажные шарики и щелчком направляющих их друг в друга в то время, пока у доски кем-либо рассказывается выученный наизусть стих, Лиза, неконфликтная и открытая, не смотрела ни свысока, ни с ненавистью. Она почти и не замечала их.

От чтения стихов она иногда начинала плакать, сама не желая того, и испытывала мучительную необходимость с кем-либо поделиться той красотой, которая, без преувеличения, разрывала ей сердце. Наслаждаться искусством в одиночестве было равносильно пытке, но в те времена окружение Лизы едва ли могло разделить все её волнения.

Однако это ничуть не расстраивало Лизу, переключающуюся с одного вида деятельности на другой легко и в одно мгновение, как перелетает с одного цветка на другой бабочка.

Так проходило полное легкости и свободы последнее, полудетское еще, школьное её лето. Мельком, отвлекаясь от веселья и беззаботности, Лиза успевала иногда заметить, как стремительно лето неслось, и тогда, удивительно точно копируя Чеховских женщин, но ещё и не подозревая о том, она вздыхала и восклицала, как быстротечна и мимолетна жизнь и как этого жаль.

Чтение романов и волнующая душу поэзия чередовались с открыванием пивных бутылок зажигалкой в обществе Гуся и Шамана, приходивших в восторг от подобных Лизиных навыков. Разговоры с мамой о литературе и истории — о последней Лиза предпочитала слушать, нежели говорить, поскольку сказать ей было положительно нечего — сменялись пыльным, заваленным невообразимыми какими-то предметами, покрытым пятнами диваном на другом конце города и комнатой, задымленной так, что становилось не видно даже и дорожного знака на стене, который в первое время так веселил Лизу. Редкие походы в театр уступали место походам к палаткам и в дешевые продуктовые за теми мелочами, на которые хватало денег.

Деньги появлялись из воздуха и исчезали, будто бы растворяясь в нем же, напоминая призрачных существ из другого измерения. Они утекали, но вновь отыскивались неожиданно, и то лето было последним, когда острая их нехватка вопреки любым логическим доводам совершенно не ощущалась и не беспокоила. В этой нехватке, до невозможности привычной и естественной, в тот отрезок времени удавалось существовать наиболее органично, — её, как таковой, словно и не было для них, в тот период заигравшегося детства, ничего не замечающего по сторонам. И Алексей охотно делил это детство с Лизой и чувствовал себя в нем, возможно, ещё органичнее, чем она, несмотря на свои двадцать лет.

Подъезды, жаркие, залитые светом квартиры, сменяющие друг друга компании, старые и новые лица, телефонные звонки, бесконечные фотографии, дышащие бездельем и безмятежностью летние улицы окраинных московских районов, залитые солнцем многоэтажки, хрущевки, пышно зеленеющие на фоне грязных шоссе деревья, ночная прохлада и остывающий город, книги, холодное пиво, едкие дешевые сигареты, отдаленные мечты о чем-то, ощущение себя существующим вне пространственно-временных категорий, ощущение будущего только фантазией, неправдой и бесконечно далекой далью, дружба, начинающаяся и обрывающаяся, знакомые на день и на ночь, океан любви и полная свобода, никак этой любовью не стесняемая, — всё это неслось в сумасшедшем круговороте девяноста двух бесконечных дней.

Когда первое золото тронуло верхушки деревьев по всему городу, когда солнце стало прятаться в пышные зеленые кроны и оставаться в них, исчезая с небес, а мир снова вдруг обнаружил некие свои пространственно-временные характеристики, хотя и весьма ещё размытые в первые недели сентября, безумный круговорот замедлился, а затем остановился и растаял. Лето перестало быть реальностью и превратилось в мираж, а жизнь торопилась дальше.

Круговороты новые закружили Лизу, как и каждого, кто вступал в осень очередных тревог и решений. Кому-то они были радостны, кому-то тошнотворны, мучительны; для кого-то вдруг начались, резко разграничив жизнь на безмятежное прошлое и трудное настоящее, для кого-то и не заканчивались, — но в деятельности кружило каждого, в ком была ещё жизнь.

Шутка ли — последний год школьной жизни? Уже не ребенок, примеряешь на себя странную роль полувзрослого будто забавы ради, присматриваешься к ней, думаешь привыкнуть постепенно, однажды стать с ней единым целым — и как же она тебе? Нелепый маскарадный костюм, чужая кожа. Делаешь первые, неуверенные шажки — и спотыкаешься. Оглядываешься, напуганный, а там кто-то подталкивает тебя твердой рукой вперед, неумолимый, непреклонный. И ты переступаешь пороги, распахиваешь какие-то двери, блуждаешь между ними и в них, отдаляясь от исходной точки всё сильнее, и полная любви жалость тех, кто тебя растил, доходит всё реже и реже через эти лабиринты, и нужно отвыкать. Тогда начинаешь и сам кого-то жалеть, сначала лишь себя, затем, с каждым новым годом, отвыкаешь и от этого, переносишь всю свою жалость на других, если хватает мудрости, — но тогда, тогда, в самом начале последнего школьного года, разве думаешь о таком? Разве способен представить? Нет, только погружаешься всё глубже в круговороты дел, с каждым новым днем — с неиссякаемой энергией стремишься разрешить сотни и тысячи мелких проблем, чтобы очистить свой путь в неизвестное ещё будущее, где и пройдет жизнь. Едва ли перманентная меланхолия успела уже прочно обосноваться в твоем сердце, едва ли трагизм стал истинным мироощущением; ты в это играешь, так любишь играть — но естественной потребности жить, внутренней живой силы в начале пути ещё столько, что, даже если тебе и хотелось бы, — а утонуть в тоске не выходит.

Так Лиза вглядывалась в будущее со страхом и унынием, предпочитая даже и совсем не вглядываться, чтобы не видеть ужасающей цепочки, выстраивающейся автоматически перед ней всякий раз: Новый год — весна — ЕГЭ — лето — подача документов — вступительные экзамены — поступление. На этом цепочка не обрывалась, а продолжалась и далее, уже более туманная и призрачная, но не менее страшная: вновь учеба — несколько мучительных лет — поиск работы — работа. И где-то за всем этим пряталась смерть, в которую цепочка мысленных образов должна была неизбежно упираться. Но Лиза отворачивалась раньше. Она просыпалась под звон будильника, ещё не открыв глаза, знала точно — за окном прежние холод и сырость, тенью, не накрасившись даже, появлялась в школе, скучая и томясь, посещала курсы английского языка, и во всем этом были, казалось, только печаль и усталость. Хотелось ушедшего лета, как и всегда это бывает осенью, хотелось сжаться и спрятаться при мысли о надвигающейся зиме. Хотелось не чувствовать себя маленьким беспомощным человечком, но каждый день приносил лишь новые страдания и испытания — несправедливые, невыносимые, обязанные однажды закончиться. Ужасающая цепочка неизменно появлялась перед глазами снова и снова, грозясь-таки дойти до известной точки, упереться в неизбежную стенку — но Лиза отворачивалась раньше. Она всегда отворачивалась раньше. И дни шли, и не было в них никакой подлинной трагедии, и где-то в глубине души Лиза, внутри всего того, что было окутано печалью и усталостью, чувствовала спокойствие и радость от жизни, полной забот. И недели заканчивались, принося в конце праздники — и она, вмиг забывая любую тоску, перманентно чувствовать которую было столь приятно, открывала пивные бутылки зажигалкой, ловко выкручивала пробки из бутылок вина, купленного по акции, любила, смеясь до боли в животе, и всё то, из чего состояло лето, не закончилось вместе с ним, а лишь уступило немного места необходимой новизне.

Свобода между Алексеем и Лизой ничем не нарушалась; по-прежнему их связывало глубинное взаимопонимание, не требующее слов, и одинаковое отношение к миру и людям. Каждый волен был делать всё, что желал, и оба счастливы были так жить. Они виделись в выходные и изредка в будни, и вместе им было наиболее комфортно сбегать — каждому от своей реальности. Никто никого не учил, не направлял и не пытался исправить. И не задумывались они даже о том, скоро ли что-то разведет их в разные стороны и направит к чему-то новому. Время шло своим чередом, и они радовались тому, что есть, сиюминутному настоящему, незаметно понемногу срастаясь с этим, привыкая, соединяясь в своей внутренней свободе и легкости уже навсегда — и совершенно, с наивностью ребенка о том не подозревая.

Алексей занимался тем, что целыми днями, пока его мать работала, проводил время в компании Гуся, Шамана или Ведра — в различных их комбинациях, — и в свободные от веселья минуты предавался воспоминаниям и бессильным сожалениям обо всех упущенных им возможностях, которые ещё несколько лет назад предоставляла жизнь. Он мог и окончить колледж, и — при желании, приложив усилия — после колледжа поступить «на вышку». Мог и не поступать — а с дипломом о среднем профессиональном образовании устроиться на работу не самую отвратительную. Теперь же всё, что ему оставалось, это покрытый пятнами старый диван в комнатушке на окраине Москвы и — огромный выбор вакансий. Промоутер, грузчик, оператор колл-центра, официант, уборщик, охранник, продавец, продавец-консультант, строитель… Согласно тысячам объявлений на всевозможных сайтах, рынок труда нуждался именно в Алексее, молодом, активном и коммуникабельном. Учитывая то, что он также был «энергичным, ответственным и готовым к дальнейшему обучению и совершенствованию», можно было заключить без сомнений, что, воздерживаясь от составления и рассылки резюме, Алескей поступал попросту бесчестно и даже жестоко по отношению к работодателям и всей российской бирже труда. Имей он к ним хоть каплю жалости или уважения, и его рука тут же потянулась бы к клавиатуре, и быстрые пальцы, забегав по ней, описали бы кандидата столь идеального, что телефон разорвался бы от звонков. Непростительным было и бездействие его матери, которая раньше срока упала духом и в захлестнувшем её вдруг злом отчаянии поклялась более ни единым словом не напоминать Алексею о необходимости найти работу. Жили они вдвоем, отец Алексея бросил их ещё до рождения сына, и мать вырастила его одна. Удивительно, но во всем многотысячном, огромном городе даже и по прошествии времени не нашлось никого, кто захотел бы провести свою жизнь именно с ней. Так, в панельной высотке на самом краю Ховринского района, с сыном, беззаботно перешагнувшим уже тот возраст, когда детьми — случается, что — подаются какие-либо первые, хотя и призрачные еще, надежды, примирившись, казалось, в какой-то момент с целым мирозданием, жила Ольга Александровна, мать Алексея, работая бухгалтером уже двадцатый год.

Иногда Алексею становилось жаль её, и что-то, похожее на стыд, просыпалось в нем, грозясь усилиться и этим подтолкнуть мысль к новым, пугающим горизонтам, — но обладающие сверхъестественными способностями Гусь и Шаман появлялись в дверях именно в этот момент, наполняя гулкий подъезд смехом столь беззаботным, что у любых тяжелых и неприятных размышлений не оставалось ни единого шанса.

Недолгое мимолетное ощущение странного беспокойства, вызванное, казалось, появлением Лизы и охватившее Алексея в начале весны, было забыто тогда же, легко и быстро, и более о себе не напоминало. Наоборот, жить стало проще и веселее именно в обществе этой же самой Лизы, которая, хотя и не появлялась в дверях с громким хохотом, как делал Гусь, но и ни словом, ни взглядом не пыталась направить ход Лёшиной мысли к неприятным раздражающим вопросам.

В сознании Лизы они не соединились ещё с её собственными, которые возникали в тот год один за другим, десятками, сотнями, и не находили разрешения. Медленно текущая осень, позволяющая некоторое время ещё пребывать в состоянии некоей потерянности, рассеянности, постепенно переходила в зиму, а зима уже ясно требовала собранности, стойкости и продуманных действий.

Нависла невыносимая необходимость принимать решения вполне судьбоносные, и это только пугало, лишая сил, а отнюдь не вдохновляло на подвиги. Для детей неожиданно и удивительно быстро, как это всегда и бывает, наступило утро после праздничной ночи. Они вдруг очнулись от чьего-то крика им в самое ухо, вздрогнули, оглянулись и обнаружили себя посреди перевернутой вверх дном комнаты, которую следовало теперь убирать, и, вглядываясь в неясное будущее, они чувствовали, что нескоро им следует ожидать новых праздников. Перспектива не только безрадостная, но и пугающая не на шутку — кто-то вдруг встряхнул их за плечи, а затем раздался вопрос: кем вы хотите стать? Но дети только переглядывались растерянно между собой, и ничто из их прежнего опыта не оказывалось достаточным, чтобы нашелся ответ. Всё выполняемое из года в год домашнее задание по математике, кино в выходные дни и обсуждение сплетен и ссор едва ли могло подсказать им, кем они хотят стать. Странная схема, не спрашивая разрешения, вклинилась в их жизни и потребовала немедленно ответить, какие же два предмета изо всей школьной программы предстанут перед ними грядущей весной в виде тестов и почему именно они, а не другие, и что это впоследствии даст. Обнаружил себя длинный список высших учебных заведений, ни в одном из которых они никогда не учились, и сообщил, что им непременно необходимо выбрать не более пяти вузов, в одном из которых впоследствии пройдут несколько лет их жизни. Решать нужно было немедленно.

И они решали.

Каждый отдаленно чувствуя в глубине души будто бы странное противоречие, неизвестно, в чем заключавшееся, чувствуя, как что-то смущает их в самой сути сложившейся ситуации, они тем не менее решали — потому что так требовалось. Не имелось опыта; лишь неясные картинки, возникавшие в воображении и основанные на рассказах других людей, на просмотренных фильмах, на статьях и различных сайтах, картинки, у каждого свои, совершенно разные, но абсолютно одинаковые по своей сути. С опорой на эти картинки и делался этот выбор, и принимались эти решения. Решения и выбор, которые описывались взрослыми как одни из самых важных в жизни, решения и выбор, которые действительно таковыми являются, которые и детьми в глубине души таковыми чувствовались — и эти-то решения и выбор превращались в нелепый фарс в девяти случаях из десяти.

Люди искали это на протяжении всей своей жизни; пробовали, начинали, оставляли, увлекались, разочаровывались. Умирали, так и не отыскав. Тратили сорок, пятьдесят или восемьдесят долгих и странных лет, проходивших будто бы в полутьме, чтобы лишь однажды, новым утром, вдруг забрезжил в тумане свет. Чтобы единственный раз испытать это, чтобы полу-догадаться, приблизиться к решению, если и не дотянуться. Люди опускали руки, так и не начав поисков, погружаясь всё глубже в чуждые им заботы.

От этих детей же требовалось на восемнадцатом году жизни, из которых лишь три или четыре были прожиты ими в относительно сознательном возрасте, ответить на этот вопрос. С наивностью дурачков, на которых и обижаться грешно, взрослые снова и снова требовали от них найти ответ и разгадать загадку. Они задавали им один и тот же вопрос, будто давно позабыли самое значение слов, которые произносили.

«Кем вы хотите стать?»

Это напоминало дурацкую игру, в которой листья были деньгами. Прячась за кустиком, Саша спрашивала Таню, крутя в руках веточку и бездумно улыбаясь, желая только распределить поскорее роли: «Кем ты будешь?» И Таня отвечала, улыбаясь так же весело и беззаботно: «Учителем», или: «Врачом».

Теперь же они отвечали, и ни тени улыбки не было на их лицах; они растерянно, отчасти бессознательно, но совершенно неизбежно и правильно обращались в поисках ответа к своему прошлому. А оно швыряло им в лицо исписанные листки — конспекты учебника по информатике, швыряло тетрадь с параллелепипедом, сферой и полукругом, оно начинало грохотать одновременно всеми прослушанными и полюбившимися песнями, оно кружилось картинами родного района, знакомого каждым камешком.

И дети отворачивались, и через некоторое время давали свои ответы — и никого уже не смущало, как неуверенно и тихо звучат их голоса, как не озаряются светом лица, когда они говорят: «Учителем», или: «Врачом».

«Тогда не забудьте поставить подпись».

И заявления о дополнительных предметах, сдаваемых в форме ЕГЭ, пачками отправлялись в соответствующие инстанции.

Редкими звездочками, вопреки всему сохраняющими свой свет и стремящимися его усилить, оказывались некоторые из них, способные прислушаться и потому слышащие далекий звон, зовущий их встать на определенный путь. И выбор, который они делали, позволял им это. И несмотря на все схемы, которые казались абсурдными, несмотря на систему, которую никогда не устанут критиковать, долгие извилистые дорожки, петляя между всеми химерами и чудищами, однажды приводили их, куда следует.

Начинался февраль, и приближался Лизин день рождения; и пока каждый из множества её друзей и знакомых интересовался, какой бы подарок она хотела, жизнь приберегала свой, особенный, и, наконец, устав ждать, преподнесла его ей.

Соединились, как детальки паззла, все прочитанные книги, все выученные стихотворения, все переполняющие эмоции от общения с людьми, все мечты о жизни, полной событий и интересных встреч — и так в воображении Лизы возник журфак — сияющим миражом, не исчезающим с тех пор ни днём, ни ночью.

Никогда никуда не хотелось так сильно, как на факультет журналистики Университета. Он привлекал таких Лиз буквально всем: начиная от здания, в котором располагался, и вида из окон на Александровский сад и заканчивая всеми карьерными возможностями, которые так и сверкали из будущего. Для этих Лиз он как будто был создан, и о других направлениях или вузах они думали исключительно с тоской и страхом.

Лиза готовилась усиленно; во втором полугодии, несмотря на весну, она всё реже и реже появлялась в маленькой квартирке в районе Ховрино, которая будто без неё опустела, всё реже использовала зажигалку для открывания бутылок, и даже книги стала читать не закидывая ног на стену, а только в положении сидя, за письменным столом или в кресле. Несколько дней в неделю она занималась с репетиторами, а по воскресеньям посещала курсы английского языка. Сияющая мечта звала и зачаровывала. Мерещились презентации, лекции, показы и пресс-релизы, встречи с музыкантами, актерами и политиками, смеялись уже из будущего — из почти что её настоящего — шумные новые компании, постоянная занятость и общение с людьми с утра и до вечера манили и завораживали; всё искрилось и сияло в том будущем. Это были события, попасть в гущу которых было бы самым огромным счастьем.

Но вдруг посреди мерцающей фантазии уродливым серым пятном, тяжелым холодным камнем возник Старый гуманитарный корпус. И вокруг ничего ещё не осознающей Лизы всё стало тускнеть, рассыпаться и исчезать. От мечты не осталось ни искорки, ни единой блёстки так мгновенно, как бывает только в кошмарах. Сундук тянулся влево и вправо бесконечной серой громадиной и безжалостно вытеснял из воображения все прочие, красочные, картинки.

Филологический факультет распахнул свои старческие объятия и скрипящие шатающиеся двери перед новыми девочками-студентками. Кое-что понимающие в жизни доброжелательные взрослые говорили, что это — везение, повторяли в один голос, будто заколдованные, два слова: «фундаментальное образование», ещё рассуждали, мягко улыбаясь, что является профессией, а что нет. Они, не иначе, думали, что Лизы, чьи мечты лопнули мыльными пузырями, станут их слушать. Лизы же только плакали, в перерывах от всхлипываний до глубины души поражаясь невообразимому уродству Старого гуманитарного корпуса, и не слышали ничего.

Когда же рыдания постепенно стихли, в сознании каждой из них зазвучала, наконец, фраза, услышанная за несколько дней до того, но будто непонятая. «Не хватило баллов», — звенело в ушах и плыло бесцветными буквами по воздуху, — «не хватило трех баллов», «не хватило пяти баллов», «не хватило одного балла». Фраза всплывала и по ночам, прерывая сон, и не смолкала в течение дня, и особенно сильно, оглушающе звенела в голове в тот момент, когда в приемную комиссию филологического факультета относился оригинал аттестата — как будто от груди отрывалось сердце и добровольно отдавалось в заложники чудищу на следующие четыре года. От звона фразы темнело в глазах в те моменты, когда родственники и знакомые, сияя улыбками, поздравляли восторженно, будто с победой на Олимпийских играх. «Не хватило одного балла», — зудело в ухе, когда кассир в магазине одежды произносил: «С вас одна тысяча девятьсот рублей», складывая и помещая в пакет сияющую белизной блузку, покупаемую на первое сентября. И лишь одна мысль заставляла фразу затихнуть — мысль о возможном переводе с факультета на факультет. Мерещилось чудесное, едва, но всё же возможное ещё, спасение посреди бури.

В тумане этой новой мечты проходило для Лизы первое полугодие в Университете. Старый гуманитарный корпус казался чем-то вроде тюрьмы или лечебницы для душевнобольных — в которой, разумеется, лишь сильнее калечат. Осень в тот год сменила всё своё золото на серость и мглу удивительно быстро, так что в один день температура воздуха резко упала, и затяжные дожди окутали город. Листья летели так, будто стремились спрятать все до единой дорожки и улицы, раскрасив их в желто-оранжевый, будто боролись с всеобщей серостью; так город вновь засиял бы золотыми лучами… В ночь их работа усиливалась. К утру сотни специально обученных людей сметали намокшую желто-оранжевую массу и набивали ею большие черные мешки, оставляя её гнить в них. К середине ноября листьев почти не осталось.

Старый гуманитарный корпус сливался с самой сутью осени, будто был порожден ею, будто был её неотъемлемой частью. Он едва выделялся на фоне сереющего неба, будучи лишь на полтона темнее. Он, казалось, вырос из самой земли, из намокшего темного асфальта, посреди голых осенних деревьев, жестких худых веток, растворяясь верхними этажами в пелене тумана или дождя. Он имел вид такой, будто около двадцати лет назад пережил апокалипсис, оставшись на разрушенной планете едва не единственным свидетельством человеческой жизни, которая исчезла. И даже удивительным казалось то, что сквозь его окна и стены не проросла ещё новая зелень и случайно выживший сайгак не прогуливался между полуразрушенных стен.

В тумане новой мечты, защищенная и окутанная им, будто невидимой оболочкой, в течение первого семестра Лиза была неуязвима. Ни образ сайгака, ни стены, сливающиеся с серостью неба, ни дрожащий желтый свет в длинных коридорах не проникали в её душу по-настоящему. Она словно закрыла глаза. В этом тумане проходили одна за другой недели, полные событий столь одинаковых, тусклых и безрадостных, что любой, не будь он восторженным филологом-первокурсником, будто упавшим с Луны и потому не замечающим очевидного, действительно бы сошел с ума. Но не то было с Лизой. Утопая в бессмысленных бесконечных семинарах английского языка, прослушивая в больших специальных наушниках в сотый и тысячный раз одну и ту же речь принца Чарльза о сохранении и спасении планеты Земля, повторяя то хором, то отдельно от всех, то сидя, то стоя у доски одни и те же чудны́е, нечеловеческие звуки, кивая головой и неустанно что-то записывая, Лиза не была с ними. Страдая, как и многие в тот семестр страдали, она не была с ними. Осознание конца не пришло ещё к ней, не поставило жирную точку в том, что стало бы благодаря этому трагедией. Отрицание настоящего и нешуточная уверенность в способности изменить его не позволяли ей действительно страдать. Она не была с ними. Она не могла запомнить ни лиц, ни имен однокурсников. Подсознание дало установку: я забуду их через пару месяцев, их имена и лица не нужны мне. И лишь для того, чтобы облегчить несколько всю тяжесть туманного странствия, подсознание выделило среди странной толпы студенток-филологов одно единственное лицо, выхватило и запомнило его. Чуть позже оно отметило так же, что его обладательницу зовут Яна.

С того мгновения туманная мечта окутала Лизину реальность лишь сильнее, а тяжесть от настоящего стала вдвойне незаметнее, разделенная с новым другом. Яна печально улыбалась, выслушивая один и тот же бесконечный рассказ о том, как не хватило одного балла, кивала, смеясь над ругательствами в адрес корпуса, и воспроизводила их сама в те редкие моменты, когда Лиза смолкала. Яна вздыхала и материлась, не желая повторять речь принца Чарльза в тысяча пятисотый раз. Яна не курила, но выходила на крыльцо и стояла там вместе с Лизой. Яна с полуслова понимала всё. Она говорила немного и обладала почти нечеловеческим умением слушать. Большего Лиза никогда и не пожелала бы. Всё, что она по-настоящему ценила в человеке, были уши — ничем не защищенные, теплые, живые уши, в которые так восхитительно было вливать бесконечно бурлящий поток слов. Яна обладала ушами поистине прекрасными, самыми чуткими и выносливыми одновременно, такими, каких прежде Лизе ещё не встречалось. За эти уши она полюбила Яну всем сердцем и порой чувствовала даже некоторые уколы странного сожаления — следовало бы несколько поберечь их, относиться к ним более бережно, к этим прекрасным ушам, — но язык уже болтал что-то новое, и никакая совесть за ним не успевала.

Однажды этот же самый язык вдруг, повращавшись в ротовой полости со скоростью, которая удивила бы любого лингвиста-исследователя, воспроизвел определенный набор звуков, и Яна услышала: «Я боюсь, это старость, вот так она и начинается, с этого желания. А потом — коляски, скидки в „Пятёрочке“ и ссоры из-за половника…»

— Ссоры из-за половника? — смеясь, переспросила Яна.

— Да, именно так, недавно родители поругались из-за того, что папа хотел налить суп, достал из ящика половник, а на нем было несколько пятнышек. «Как можно не помыть половник», — я уже представляю, как я кричу эту фразу, одной рукой доглаживая рубашку, а другой меняя ребенку памперсы, купленные по акции.

От ясности представившейся картинки Лиза даже прикрыла на секунду глаза и поморщилась, прогоняя видение. Затянувшись покрепче, она сказала уже спокойнее:

— Понимаешь, мне кажется, что я физически ощущаю, как это происходит: то, о чем все говорят. Как уходит молодость — прямо сейчас, на моих глазах! Уходит у меня из-под носа. Говорю, я будто бы кожей чувствую это… Я знаю, всегда знала, что оно неминуемо случится — но неужели сейчас?.. Я так боюсь этого желания, Яна!.. А оно не исчезает, назло мне не исчезает, только усиливается… Думаешь, это глупо?

И к весне Яна, благодаря своим ли ответам, данным Лизе тем декабрьским днем, благодаря ли самой Лизе, которая, вероятно, к советам и не прислушивалась, а спрашивала их так только, чтобы спросить, в наимельчайших подробностях знала уже о жизни двух молодых людей, чей корабль готов был вот-вот отправиться в плавание к в светлому будущему, всё, что только можно было знать. Кардинальная перемена в Лизиных взглядах произошла молниеносно и неожиданно, в сотую долю секунды, подобно тому, как резко меняется погода на далекой малоизученной планете. В самом начале лета, оглядываясь иногда на себя же прежнюю, и всматриваясь, точно не узнавая, в ту странную незнакомую девочку, Лиза удивлялась ей с искренностью ребенка.

Не умирала молодость. Не обрывались выходные и праздники.

Жизнь, какой она стала новой весной и летом, едва отличалась от той, что была летом прошлым и следующей за ним осенью. То маленькое негласное изменение, которое произошло с ними обоими, с ней и Алексеем, и в котором они согласились друг с другом почти без слов, по сути ничего не меняло. И вдвоем им было легко и весело делать всё то, что и прежде они делали поодиночке. Исчезнувшие тревожные мысли непременно вернулись бы к Лизе с новой силой, сумей она интуитивно почувствовать непреложность закона: чем веселее становится, чем больше усиливается веселье, тем ближе день, когда оно обрушивается вдруг, иссякает внезапно. И то, что порой обнаруживается за ним, напугало бы Лизу до смерти, если бы только отдаленно представилось ей. Но она не имела вредной привычки подолгу фантазировать о несуществующем, о непроизошедшем; эти миражи и химеры лишь изредка вторгались в её сознание, вполне способное уживаться с ними, но предпочитающее решать вопросы насущные, не слишком отдаляясь от них в области будущего или прошлого. Потому и то, как всё же исчезло веселье, вдруг, в один неуловимый миг, и удивило, и испугало Лизу, и тут же потребовало от неё немедленных действий. Необходимо было найти причину произошедшей перемене, и впоследствии причина эта казалась Лизе до смешного очевидной.

С началом лета она заметила, как туман, окутывавший её в течение первого семестра и начавший внезапно рассеиваться во втором, исчез окончательно. Весь туман её мечты, которая осенью казалась чудесным спасением, был развеян ветрами, продувающими Старый гуманитарный корпус через огромные окна и тонкие стены. Вслед отдельным, ещё клубившимся завиткам и облачкам, готовым также унестись с малейшим дуновением, из двух небольших кабинетов на девятом этаже вырывались яростные вихри и смерчи, и так к началу лета туман исчез совершенно. Кружившиеся вихри состояли из всевозможных слов, выслушиваемых Лизой в тех двух кабинетах. Это были слова о том, что обязан студент и о том, на что он имеет право. Также это были слова о том, чтó возможно в теории и как это соотносится с практикой, цифры статистики и длинный перечень требований, вроде: «Не иметь задолженностей», «Закрыть на „отлично“», пометка мелким шрифтом о «лишь в случае наличия мест» и ещё множество всего. Неохотно прерывая поедание свежего пышного кекса, который так и таял во рту, с опаской то и дело посматривая на чай, остывающий с каждой секундой, обдавая Лизу взглядом, выражающим предельную тоску и усталость в странном сочетании с презрением и недовольством, представители рода человеческого, по биологическим признакам определяемые как женщины, закручивали эти жуткие вихри слов, словосочетаний и цифр, так что у Лизы кружилась голова, а сладкий туман вокруг всё таял и таял. К началу лета оказалось, что всё изменилось кардинально. Туман вовсе исчез, Старый гуманитарный корпус, хотя и по-прежнему воспринимаемый исключительно как большой мусорный бак, стал чем-то вроде неотвратимой действительности, которую по прошествии года разум согласился принять, а сердце, не в силах полюбить, перестало ненавидеть до боли, а Яна из девочки-однокурсницы превратилась в настоящего нового друга.

Так журфак остался лишь в мечтах из далекого — как уже казалось — прошлого.

Однако самое важное изменение, затмившее собой все прочие, было связано со внезапно оборвавшимся весельем и тем, что открылось за ним.

А за ним оказались все те вопросы, из которых — замечаемых им самим или же успешно игнорируемых — так или иначе складывалась жизнь Алексея. За ним оказалась начавшаяся вдруг разносторонняя деятельность Лизы, направленная на решение этих вопросов и несколько удивившая её же саму. Опыт подсказывал, что желание посочувствовать и помочь возникает в её душе, без преувеличения, ежедневно — ко всякому, кто обратится с рассказом о жизненных трудностях именно к ней. В этом и заключалась для Лизы сама жизнь — непрерывная цепь событий, наполняющих смыслом её существование. Если же всё затихало, если ни единой мелочи не находилось для нового списка дел — Лиза спокойно брала в руки книгу или смотрела фильм, и скука настигала её не сразу. Неумение находиться наедине с собой и непринятие собственной сущности были ей совершенно незнакомы. Она не боялась себя и не нуждалась, как многие, в постоянном шуме, заглушающем мысли.

Ей только очень хотелось жить — находиться среди людей, узнавать новое, чувствовать в полной мере и грусть, и радость, и любовь, и боль. За чтением книги или просмотром фильма в спокойствии и тишине пустой квартиры она могла провести день или два, но затем тоска постепенно начинала пробираться ей в душу. Жизнь была лишь в делах, событиях и вопросах, ожидающих решения. И Лиза любила всю эту мелкую суету, несмотря на свойственную ей, как и всякому человеку, некоторую лень, любила вплоть до посещения госучреждений, всевозможных регистратур, кабинетов, окошек, киосков, стоек и будок, вплоть до получения, оформления, заполнения бумажек, вплоть до подачи определенных бумажек в специальное окошко с тем, чтобы получить другую бумажку; Лиза была полна жизни, не склонная ни к апатии, ни к бессилию, ни к перманентной печали. Она обладала поистине фантастическим умением жить настоящим, из чего бы оно ни состояло, и замечать всё хорошее, что в нём есть.

Однако замечала она также и всё плохое, и никогда не умела закрывать на это глаза, только лишь беззаботно и безраздельно радуясь тому, что солнышко светит. Несмотря на всю свою чуткость и чувство поэзии, Лиза не раз слышала о себе, что она практичный, рациональный человек, ищет выгоды и даже, что она расчетливая и меркантильная. С последним утверждением Лиза согласиться никак не могла, но в глубине души даже как будто чувствовала, что это ей льстит. Она ясно видела, какой будет её жизнь спустя десять лет, и была уверена странной уверенностью: у нее-то уж непременно всё устроится наилучшим образом. Путь, который приведет её к этой жизни, от внутреннего взора Лизы, однако, скрывался, но уверенность не исчезала никогда.

В планировании каждого нового дня так, чтобы он приносил минимум страданий и максимум всего, что хорошо и приятно, Лиза преуспевала значительно больше.

Потому она вдруг и обнаружила себя за генеральной уборкой квартиры, на которую, вероятно, и целая бригада уборщиц решилась бы в страхе и только за крупную сумму. Потому она вдруг набирала уже чьи-то длинные номера, обсуждая затем стоимость, длительность, занятость. Потому посещала Новые книжные, собирая с полок всевозможные сборники заданий ЕГЭ, будто они плохо стояли. Потому вдруг стала выслушивать Яна удивительные своей неожиданностью рассказы о начавшейся в маленькой квартирке в доме в районе Ховрино тяжелейшей войне.

Сказание о том, как Алексей с диваном воевал, было действительно захватывающим, хотя и весьма банальным. Алексей проявлял упорство и мужество не дюжее, но был на самом деле с диваном по одну сторону баррикад, так что и назвать сказание следовало бы иначе. Воевала лишь Лиза — воевала с диваном, с Алексеем, со всей маленькой квартиркой, с той самой кухней, на которой ещё летом так беззаботно открывала зажигалкой пиво, воевала со всем одиноким домом, стоявшим на окраине района, и со всем районом, казавшимся ей уже самым ужасным местом на Земле, и с двором, протянувшимся внизу и принадлежавшим Гусю и Шаману. Воевала и с ними, мгновенно пришедшими дивану и Алексею на помощь. Воевала с местным укладом жизни, и в одиночку хотела устроить революцию, и стойко выдерживала сопротивление старого мира.

Это-то и удивило её слегка, когда началось. Удивило, что вся деятельность, направленная на то, чтобы, как и бывало не раз в её жизни, помочь нуждающемуся и одновременно улучшить собственную реальность, вся деятельность, вылившаяся в войну, неожиданно оказалась так ей важна.

Война, быстро ставшая невыносимой и омерзительной, поскольку отнимала все Лизины силы, но приносила сплошные поражения, оказалась так ей важна. Победа в ней оказалась необходима.

Жизнь и деятельность Алексея, то есть другого человека, стали беспокоить Лизу будто бы её собственные — прежде никогда ещё не случалось подобного. Прежде все её самые искренние и благородные стремления помочь кому-либо затухали там, где начинались собственные неудобства. Теперь же собственные неудобства казались фоном.

Вот, что обнаружилось за внезапно оборвавшимся весельем.

Алексей как боец обладал хитростью, которой позавидовали бы многие; то и дело ему удавалось провести Лизу и оставить её с носом — в полной уверенности, что она, наконец, выиграла хотя бы одно сражение. В бою он использовал сперва обещания, а затем, когда они утратили свою силу, ничуть не растерявшись, стал применять тактику Полного Понимания и Некоторого Ожидания. Тактика заключалась в следующем: если Лиза наступала на него с вопросами, аргументами, требованиями и просьбами, он отвечал, что прекрасно всё понимает, поскольку уже и сам не раз задумывался о том же, и что, кроме того, он всё уже сделал и теперь следует ждать. Ждать следовало некоторое время: три дня, неделю или месяц. Когда этот срок истекал, сражение повторялось, и вскоре тактика была Алексеем усовершенствована: помимо слов он использовал теперь и вещественные доказательства, как то снимки экрана, сообщения отправленные и полученные, журнал звонков.

Так проходило лето.

Чувствуя, что постепенно одерживает победу над хаосом и веселым забвением Ховринской квартирки, Лиза ожидала новую осень и новый учебный год в приподнятом расположении духа. Алексей ожидал того же с усиливающимся волнением: период Некоторого Ожидания с началом сентября неминуемо истекал. Необходимо было в срочном порядке изобрести нечто принципиально новое, чтобы в первую же неделю осени применить его к Лизе, отпускать которую от себя Алексей, тем не менее, не хотел.

Война, которую она вела с ним, по большей части не злила его, а лишь забавляла. Вскоре она стала умилять его, а затем даже как будто радовать. Он испытал странное чувство, похожее на то, которое испытывают дети, когда родители вдруг говорят им: «Ложись спать», а спать ничуть не хочется; однако если бы вдруг эти родители исчезли и никто бы не отправлял ребенка в постель посреди веселого вечера, жизнь сразу превратилась бы в ужас, жить попросту было бы невозможно. Дети, разумеется, о таком и не задумываются; Алексей же, не пытаясь всмотреться в неясный образ внимательнее, чувствовал отдаленно, смутно, что с Лизой, ведущей эту праведную, как ей кажется, войну, его жизнь, не представляющая до того момента ни особого интереса, ни особой ценности, вдруг словно озарилась ярким светом — он чувствовал именно так, не зная ни о каких поэтических штампах, клише и о том, что считается вульгарностью. Он чувствовал, что жизнь озарилась светом, и если бы тогда случайно прочел это в какой-либо книге, то эту книгу в секунду бы полюбил.

Однако книг Алексей не читал, а войну, как и ребенку, отказывающемуся ложиться спать, ему проигрывать не хотелось. Старый мир сжимался в плотное кольцо вокруг Алексея, диван обхватывал его своими лапами, подъезд врывался смехом и криками, сигаретный дым разгонял мысли, молчание матери и будто бы полное её отсутствие действовало, как гипноз, заставляя порой забывать и о самом факте её существования. Опасения старого мира теперь оправдались — и старый мир не хотел своей гибели, как и всегда это бывает. Он не только лишь окружал Алексея, но был в нем самом, был его частью. И Алексей, кроме всего прочего, любил эту часть, и себя — такого, какой есть, и людей, которых знал с детства и считал в душе хорошими.

Он так стремился выиграть эту войну, что не заметил и упустил неожиданно тот момент, когда действительно стал выигрывать её. Он и не был способен в полной мере осознать, каким виртуозным, почти гениальным оказался его следующий — случайный — ход и как он станет о нем жалеть, так и не постигнув тайны.

Более догадливая, не могла не подозревать о подобном Лиза, но и для неё столь сокрушительное поражение и то, что её собственные ходы привели к нему, оказалось сюрпризом.

«Он заснул на второй минуте, представляешь! — выслушивала Яна. — Месяц потребовался, чтобы уговорить его пойти, и ты ведь помнишь, победил единственный аргумент — что это будет бесплатно! Слава Богу, наш факультет выдает бесплатные билеты в театр… Хоть какая-то польза! Но он заснул, представляешь? Погас свет, вышли актеры, засветились декорации — они там особенные были, сияющие, — и тут я взглянула на него, а он спит! И лицо такое безмятежное, как у ребенка, ручки сложены, голова откинута на спинку, прелесть, спит и всё!»

В другой день она слышала: «Нет, он утверждал, что читает книги! Утверждал с уверенностью библиотекаря! Ты бы видела его лицо!.. Говорит, Пелевин ему понравился! Я говорю, ну, а дальше? А он смотрит так, мол, куда это — „дальше“? Я, конечно же, знала, что ничего он не читает, но, Яна, эта ужасная тишина после Пелевина! Невыносимая тишина!.. Я говорю ему, Булгакова прочитай, „Белую гвардию“, — а он смеяться стал. Нет, этого я уже не выдержала…»

День сменялся, история повторялась.

«Помнишь стихотворение Рыжего, которое Холмиков нам вслух прочитал на семинаре? Про больницу, смерть? То, где „Взглянуть в глаза и разрыдаться, и никогда не умереть“?» Яна кивнула. Лиза от вновь захлестнувшей её злости даже прикрыла глаза. «Красиво, говорит он, красиво! — на этом слове Лиза так повысила голос и взлетела интонационно вверх, будто хотела кого-нибудь проткнуть. — Красиво — и тишина!..»

Шла осень второго курса, и истории увеличивались в геометрической прогрессии, но напоминали скорее бесконечное отражение в зеркальном коридоре, так что и Яна с досадой заметила вдруг, насколько каждый её ответ стал похож на все предыдущие. Лиза казалась вновь лишь бледным призраком — такой, какой Яна встретила её в самом начале первого курса; но тогда имелась мечта, оберегающая Лизу от внешнего мира, от вопиющего уродства обстановки, проникающего всякому, кто способен чувствовать, прямо в душу. Теперь же и мечты не было, и реальность предстала во всей красе.

Но затем Лиза исчезла.

И когда появилась вновь, неожиданно, за углом Старого гуманитарного корпуса, одетая в светло-серую шубу и меховую шапку, сверкающая серебряными сережками и огоньками в небесно-голубых глазах, в темноте зимнего вечера вся сияющая и как будто неземная, как снежная фея, Яна в один миг почувствовала, что изменилось всё.

Вновь — легкость, игривость, беззаботная болтливость, светлая радость, исходящая изнутри, и оттого такая красота, такая полнота жизни, радость бытия и гармония с собой, и любовь к себе. Казалось, ещё немного — и она оторвется от земли, и полетит как снежинка, легко-легко, и Яна невольно улыбнулась, представив это. И, заранее зная уже, чтό услышит и как неожиданно прервется этот разговор возникнувшим перед ними вдруг вестибюлем метро, Яна приготовилась молчать и слушать.

***

Из насыщенно-синего, как будто светящегося темнотой, небо уже стало совершенно черным. Многочисленные огоньки дрожали, вспыхивали и гасли. Улица внизу тускло освещалась двумя работающими фонарями и была пустынна. Температура воздуха упала ещё на три градуса, и срывающиеся снежинки носились на обжигающем ветру и мушками лезли в глаза и нос. Слева и вдалеке тонкой полоской светился МКАД, рассекая темноту вокруг; линия горизонта стерлась усилиями зимней ночи, и черное небо сливалось с мраком далеких кварталов и городских окраин. Всё было на дне какой-то темной бездны, но казалось при этом умиротворяюще-спокойным, отчего-то праздничным и волнительным одновременно.

Алексей стоял на балконе и докуривал вторую сигарету. Он знал, что вскоре должна была приехать Лиза, он жил с этой мыслью весь день — но, странным образом, как будто неожиданно вспомнил про это, почувствовал особенно сильно, и очень обрадовался вдруг. В этой мысли, посреди мороза и тьмы, были приятные уют и тепло.

Бычок с тлеющим огоньком легко и быстро полетел с балкона вниз. Приоткрыв дверь, ведущую в комнату, Алексей ещё раз мельком взглянул на погруженный в ночь город. На черном фоне огоньки дрожали по-прежнему, а снежинки падали чаще. «Эх… Красиво», — невольно, мельком подумал Алексей и шагнул в теплоту комнаты.

4

Темная, долгая зимняя ночь усыпила полмира, и бодрствовал лишь город, который не спал никогда. Москва пребывала в движении, сверху похожая на золотую звезду, сосредоточившую в центре всю мощь своего света и расползающаяся менее яркими лучиками в черноту вокруг.

Окраины Москвы погрузились в дрему, как и положено спальным районам.

Один человек не спал.

Маленький желтый огонек горел в огромном доме, теряющемся в снежной темноте. Одно окошко чьей-то комнатки светилось. За плотно закрытыми шторами кто-то не мог уснуть.

Черные кудрявые волосы спадали на лоб, мешали читать. То и дело однообразным, машинальным движением она заправляла их за ухо, но они спадали вновь. Черные брови были сосредоточенно, напряженно сдвинуты, на лбу залегла маленькая, тонкая морщинка. Удивительно нежное и открытое лицо, обыкновенно бледное и несколько прозрачное, теперь, освещаясь желтоватым теплым светом лампы, казалось удивительно живым, здоровым, словно освещено было южным солнцем, и даже щеки как будто тронул легкий румянец.

Кто-то мог бы заметить это, окажись он случайно в той комнате, и, заметив, остановиться, замереть, не поверить даже, — но никого больше не было в той комнате, кроме одного человека, и комната была совсем одинокой, тихой, пустой. Чьи-то фотографии висели на стенах, книги стояли на полках узкого стеллажа. И сидела на разобранной постели, укрыв ноги мягким одеялом, точно что облаком нежно-розового цвета, девочка.

Девушка двадцати лет.

И её лицо было удивительно прекрасно в тот момент, хотя никто и не видел. И лицо было таким, каким описывают его на долгих страницах классических романов. И ресницы чернее ночи, густые и длинные, создавали тень на румянце щек, и губы, то и дело закусываемые, казались особенно алыми.

В одной руке девушка держала толстую распечатку, положив её на укрытые одеялом и сложенные по-турецки ноги. Вокруг на постели расположились, точно в ритуальном круге, и остальные спутники ночи бессонной и полной волнения: книга, толстая тетрадь, несколько белых листов, две ручки, один маркер, корректор и телефон.

Так выглядел человек снаружи, такой казалась его внешняя оболочка.

Но не то было внутри, не то было глубоко в самом этом человеке.

И то, что скрывалось там, если бы необъяснимым образом вырвалось вдруг наружу, если бы предстало в свете всё той же желтоватой небольшой лампы, наверняка в секунду сумело бы погасить её, затмить навсегда непроглядной тьмой.

Молоточками, маленькими колкими ударами всю её сущность истязало и мучило одно — неконтролируемое волнение, переходившее иногда даже в отчаяние, в ужас, и тогда слезы наворачивались у неё на глазах, и прекрасные длинные ресницы готовы были ещё потяжелеть и слипнуться, намокнув. Волнение подменило её. Оно стало единственным ощущением, оно не оставляло места более ни для чего. Оно, казалось, полностью вытеснило то, что ещё вчера называлось Ксенией, что умело и смеяться, и мечтать о чем-то.

Где-то далеко, за пределами комнаты, за маленьким окошком так же изнывал ветер, не успокаиваясь много часов.

Время шло, тянулось бесконечно, проносилось в секунду, не оставляло Ксении шанса и давало их целые сотни, — но казалось, что выхода нет и он не может быть найден.

Часы показывали два.

С каждым мгновением неминуемо приближалось утро — утро страшного, в чем-то судьбоносного даже дня, но сколько ни пробовала Ксения как бы обезопасить себя, сколько часов она уже ни потратила на это — падение и поражение казались неминуемыми.

Ничего не удавалось сделать с собой. Никакой системы и логики не находилось — и не могло их быть там, где была одна только бесконечная любовь. Эта любовь отказывалась делиться на пункты, подпункты, главы, теорию, практику, она только вспыхивала, озаряя черное волнение, всякий раз, когда Ксения вновь притрагивалась к толстой книге. Бледно-серая, потертая, она имела такой вид, какой имеют все книги, прожившие на свете не один десяток лет, повидавшие кое-что на своем веку, успевшие почувствовать на себе тепло сотен самых различных рук. Шероховатая обложка и страницы — ещё не желтые, но уже и не белоснежные безупречно. На некоторых из них был заметен разнообразный узор — кружочки и другие фигуры всевозможных размеров и форм, темные и маслянистые, жирно-прозрачные, маленькие и большие, похожие на отпечатки чьих-то пальцев и на брызги. Тоненькая серебристая надпись вверху книги ещё поблескивала, ещё не потускнела полностью — «Сборник фронтовой лирики».

Между тем надпись иная, крупно напечатанная на белом листе, который Ксения держала в руке, была не что иное, как «План курсовой работы».

Однако более на том листе ничего и не было. В столбик спускались к низу страницы ещё маленькие цифры и длинные горизонтальные линии — но пространство вокруг них оставалось пустым.

День неминуемо, неумолимо приближался.

Не было ни на листе, ни в голове ещё ни одного слова, которое можно в три часа следующего дня было бы произнести спокойно и уверенно. Только сомнения, смутные догадки, предположения, вопросы.

Ещё была любовь. И Ксения открыла книгу посередине и стала читать, надеясь, что жуткое видение рассеется, побледнеет в свете её любви, — видение небольшой аудитории на девятом этаже, удобного черного кресла и в нем — расслабленно сидящего Холмикова, спокойно и мягко улыбающегося в тот миг, когда взгляд его переносится с одного какого-нибудь студента на неё — на Ксению, спрашивая, интересуясь, требуя, как бы учтиво приглашая её заговорить. Рассказать о плане той курсовой работы, которую в течение всего оставшегося года она будет писать.

Стихи на фронте. В огненной реке

Не я писал их — мной они писались.

Выстреливалась запись в дневнике

Про грязь и кровь, про боль и про усталость.

Нет, дневников не вёл я на войне.

Не до писаний на войне солдату.

Но кто-то сочинял стихи во мне

Про каждый бой, про каждую утрату.

И в мирной жизни только боль могла

Во мне всё том же стать стихов истоком.

Чего же больше?

Тягостная мгла.

И сатана во времени жестоком.

<…>

Нет, видение не могло рассеяться. Никакая любовь не стирала его, а страх только усиливался. Всё было впервые — и работа с научным руководителем, и составление плана, и отбор материала, и странным казалось то, как оборвавшееся давным-давно детство шевельнется вдруг где-то в душе в самый неожиданный момент, — испугается того, чего взрослые не боятся, заплачет над трудной статьей, смутится двусмысленного вопроса. Ксения не знала и не задумывалась, чувствуют ли все её однокурсники так же, или только она одна. Приближалась середина второго её учебного года в Университете, и именно теперь закладывался фундамент для будущего, в каком-то смысле это было началом конца, очень важным началом. С первой курсовой работы и до последнего весеннего семестра на четвертом курсе, когда в спешке дописывается диплом, пролетит секунда. Всё это было важно, бесконечно важно и взаимосвязано, и необходимо было правильно, точно начать.

Но противоречивые, сложные, спутанные мысли не давали даже четкой формулировки для темы, и впервые Ксения усомнилась в верности собственной теории. Теория эта была простой и прежде казалась непреложной истиной — заниматься следует тем, что по-настоящему любишь, и особенно — если учишься на филфаке. Для того он дает ведь и все возможности. Дипломы защищались по комиксам и текстам песен группы Pink Floyd, по русским народным сказкам и фармацевтической лексике английского языка. Но вдруг Ксюша почувствовала — её любовь никуда не умещается, и не способствует вдумчивому анализу, а только мешает ему, — а он, в свою очередь, если всё-таки удается, будто бы портит эту любовь, уменьшает её. И Ксюша стала вдруг понимать тех, чьи исследования и истинные увлечения находились бесконечно далеко друг от друга. И всё это — в ночь, которая требовала уже не рефлексии, не поисков истины, а только точной работы, сосредоточенной, вдумчивой планировки того, что обдумывать следовало в прошедшие месяцы осени.

И Ксения вновь открыла книгу, чувствуя, как тупое отчаяние заполняет её душу.

Девятый класс окончен лишь вчера.

Окончу ли когда-нибудь десятый?

Каникулы — счастливая пора!

И вдруг — траншея, карабин, гранаты…

И над рекой дотла сгоревший дом,

сосед по парте навсегда утерян.

Я путаюсь беспомощно во всем,

что невозможно школьной меркой мерить.

До самой смерти буду вспоминать:

лежали блики на изломах мела,

как новенькая школьная тетрадь,

над полем боя небо голубело.

Окоп мой под цветущей бузиной,

стрижей пискливых пролетела стайка,

и облако сверкало белизной

совсем, как без чернил «невыливайка»…

Но пальцем с фиолетовым пятном,

следом диктантов и работ контрольных,

нажав крючок, подумал я о том,

что начинаю счет уже не школьный…

Слезы подступили близко-близко и сдержались с трудом. Что-то теплое разливалось внутри, как будто отчаяние соединилось всё с той же острой, странной любовью. При этом далеком, смутном чувстве, что любовь — странная, а, соответственно, подсказывал чуткий внутренний голос, и она сама — Ксния — странная, Ксюша одну слезинку всё-таки не сдержала, только сама не понимала, отчего плачет. Ей казалось — нет плана работы, и нечего будет сказать, и Холмиков не одобрит это, и хаос воцарится повсюду, ведь и последний весенний семестр четвертого курса много ближе, чем она думает, а необходимого начала всё ещё нет, и зимняя сессия приближается, — и едва ли она понимала, что та слезинка скатилась по щеке по причине совершенно другой. Странная, странная — вот, что это была за причина, неясное чувство, не понятое до конца, оно замаскировалось под сотню других неприятных чувств и предчувствий. Но в самой своей сути оно было таким. Странная — вся её бесконечная любовь к военной лирике. Странное — желание писать именно о ней. Странная — эта книга, лежащая на постели и открытая Ксенией за всю жизнь уже бесчисленное количество раз. Странная — вся она. Неправильная, лишняя даже и на филфаке, где каждый странен по-своему. Странно и стыдно любить то, что любишь, странная и стыдная вся твоя душа, всё то, что составляет тебя настоящую.

Это вызвало слезы, но тут же спряталось и ускользнуло, так, чтобы Ксения не сумела ясно увидеть это, задуматься. Да и едва ли она бы смогла — её любви лет было почти столько же, сколько и ей самой, и вдруг, в одну секунду поставить всё под сомнение, открыто устыдиться перед собой за себя же — даже и с тем, чтобы потом это принять, и полюбить вдвое сильнее, — на это не хватило бы ни духа, ни сил. На такое требуются месяцы, годы. У Ксении была одна ночь.

И потому она только удивлялась скатившейся вдруг слезинке, расстроенная, волнующаяся, и невыразимо отчего-то страдала.

В книге, лежащей перед ней на постели, было всё. Это было и детство, и начальная школа, и каждое девятое мая там — актовый зал, и сцена, и родители, и учителя, которые все наперебой хвалили её, и ещё глаза стариков — все в лучиках, глубокие, такие бледные и прозрачные, полные слез, и небо было таким же; те дни — особенные, оставшиеся в детской памяти чем-то торжественным, ярким и радостным; всегда в те дни сияло солнце, и звучала музыка — удивительная, она не была похожа ни на какую другую. Мама говорила, это марши, это «песни тех лет». И шары летели в безоблачное небо, и полосатые ленточки украшали всё, всё вокруг. А потом, на черном майском небе, озаряя толпу, вспыхивали горящие всеми красками цветы, искры, звёзды.

Но особенно ярким было одно воспоминание. Они с папой стоят посреди людной улицы в самом центре города, и папа крепко сжимает её руку, чтобы толпа не разделила их. Девятое мая — этот сказочный день, который Ксюша ждала всегда — втайне от всех и даже чуть сильнее, чем Новый год, — наконец наступило. Они гуляют, гуляют с папой вдвоём, а потом снова они не увидятся — когда теперь мама разрешит ему вновь… И почему не разрешает? Они остановились посреди улицы, и вдруг Ксюша видит что-то — в другом её конце, мелькая между бесчисленными силуэтами людей, то показываясь, то исчезая, кто-то есть — и он как бы ниже, чем вся толпа. Ксюша приглядывается — за секунду в образовавшемся между людьми просвете она замечает — это какой-то мужчина, и он стоит на коленях. Ксюша сжимает папину руку крепче, а сама наклоняется то в одну сторону, то в другую, встает на носочки, всё пытаясь разглядеть то странное, что она заметила. Но это никак не удаётся. И наконец она спрашивает у папы, что же это такое там, почему там мужчина стоит на коленях. И папа, будто не понимая, о чем она говорит, предлагает подойти ближе. И они подходят. Тогда Ксюша видит — действительно, человек стоит на коленях посреди улицы, держась ближе к зданию, и это старик, такой старик, каких она не видела ещё никогда, ни в одном актовом зале, он будто уже и не человек — только прозрачный призрак, волосы сливаются с белой стеной, и он весь как-то теряется на её фоне, и только одна деталь выделяет его, будто обрисовывает в воздухе, — тяжелый, большой, тёмный пиджак, весь увешенный орденами. Ксения удивляется даже мельком — как эту тяжесть выдерживает почти исчезнувший уже призрак? А старик стоит на коленях и смотрит куда-то, и у него в глазах слёзы. Сотни орденов сверкают на солнце, даже ослепляют, если смотреть на них неподвижным взглядом. Едва Ксюша успевает пошевелить папину руку, что-то спросить у него, — как к человеку уже подбегают люди, обступают со всех сторон, помогают встать, и вновь заслоняют его от Ксюши, и она видит сквозь спины, что он встаёт не сразу, что кому-то кивает, и от чего-то как будто отказывается, и благодарит, а потом он уходит и теряется впереди в толпе.

Папа ничего не смог объяснить ей, а маме рассказывать не хотелось. И сколько ещё дней это воспоминание светилось перед глазами, стояло, всё в белом, на коленях посреди улицы, и только тёмный пиджак, будто висевший в воздухе, сиял золотом. И где теперь этот человек, этот мелькнувший призрак?

Там же, думала несколько позже Ксюша, он там же, где все те люди, фотографии которых мы клеили на генеалогическое древо, но никогда в жизни не видели. Там же, где те, о ком остались теперь только странные слова — прабабушка и прадедушка. От бабушки было ещё многое — свитера, варенье в банках, маленькие разноцветные книжки, засушенные осенние листы в детских альбомах; от бабушки было многое, и она была ещё человеком — а от них осталось лишь странное слово, начинающееся с «пра». И привычное «бабушка» превращалась в чуднόе «прабабушка». И жёлтая, вытертая, маленькая фотография наклеивалась на большой белый лист в середине, там, где у древа начинались ветви, а мама говорила, что «оба погибли на войне».

Время шло, и другие уже девочки выходили на сцену актового зала — но Ксюше всё казалось, они читают неправильно, они упускают что-то. Их звонкие девчачьи голоса, такие ещё детские, звучали и увереннее, и чище, чем её собственный — что в те годы, что теперь — но в них во всех будто слышна была звенящая фальшь. Долгими вечерами под чутким руководством мам и учительниц репетировали они свои выходы, тренировались в произнесенении каждой отдельной строчки. Так прежде делала и Ксюша — но, оглядываясь назад, она поняла вдруг, что, несмотря на дрожь во всём теле и потеющие ладони, стоило только ей выйти на сцену и начать читать — голос её менялся и все те заученные интонации, повышения и понижения тона отлетали, как шелуха, и оставалось только чувство — её собственное, настоящее. Было ли чувство у этих новеньких девочек в очаровательных черных юбочках, белых бантиках? Было ли там что-нибудь за их отрепетированными жестами маленькой ручкой, за драматичными паузами после риторических вопросов, столь часто встречающихся в стихах? Ксюша не знала, но невольно думала, что нет, не было ничего, что они воспроизводили стихи как исправный магнитофон, как соседский цветастый попугай, как иностранец, не понимающий значения тех слов, которым его обучили радостные местные жители.

Время шло, и детские девятые мая сменились волонтерством, сборами средств и подарков, и случилось даже так, что на долгие два года, на десятый и одиннадцатый класс, любовь к истории затмила собой Ксюшину любовь к литературе.

Но в синие весенние небеса она глядела по-прежнему, с непонятной нежностью и тоской, со щемящим сердцем, глядела теми же детскими глазами, высоко запрокинув голову, — и более всего восхищал её парад авиации. Рассказы и фильмы о космосе — исторические, художественные, фантастические и основанные на реальных событиях вызывали у неё те же чувства. Далекая мечта звала её — откуда-то и куда-то. Звала из старых советских фотографий улыбающегося Гагарина, звала из черно-белых фильмов, из кадров хроники, из фотоальбомов, книг, и звала — в небеса, к чему-то такому, чему, знала Ксюша, никогда не суждено сбыться, но к прекрасному, к тому, в чем были правда, сила и смысл.

Она пробовала даже, как и всякая студентка филологического факультета, писать — и каждый рассказ получался о лётчике, космонавте, ребёнке, мечтающем им стать, о солдате, о первооткрывателе, о бесконечном небе, о Родине. Язык этих рассказов, пожалуй, совсем ничем и не выделялся, ничем особенно не радовал — но Ксюша выражала в них всё, что её беспокоило, никому не давая читать.

А когда рассказы не помогали, она брала в руки книгу.

Ту, которую открыла ещё в первом классе, ту, на которую плеснулся из чашки чёрный кофе, оставив волнистые тёмные разводы, побледневшие со временем, ту книжку, которую читал ей папа в редкие, редкие вечера.

Она брала её, и книга говорила с ней, говорила о героях, о тех, для кого ни на секунду не встал вопрос — спасать ли страну, или себя, не встал по-настоящему, не заставил колебаться и мучиться нерешительностью. Ксюша знала — им лет было столько же, сколько и ей теперь, и они умирали. И также это знал всякий её ровесник — слышал за недолгую свою жизнь столько раз, что невольно хотел уже заткнуть уши. А Ксюша чувствовала это удивительно живым, будто сама была там, будто умирала с ними.

Она брала книгу, и книга говорила ей:

<…>

Пусть будет так. Пусть будет к ним добрей

Жестокое и трудное столетье.

И радость щедрых и прекрасных дней

Получат полной мерой наши дети.

И нашу память снова воскресит

В иной любви живительная сила,

И счастье им сверкнет у этих плит

Поярче, чем когда-то нам светило!

И это были будто её собственные чувства, это было что-то глубоко-глубоко в душе, что-то, от чего сердце привыкло замирать. И никогда никакая другая лирика так не трогала его, так не отзывалась.

И их, их, эти необъяснимые чувства следовало теперь выразить при помощи точной формулировки, а затем расписать по пунктам.

Часы показали три.

С тоской Ксюша подумала о том, что будет, когда часы покажут это в следующий раз.

Длинные густые ресницы поднимались всё тяжелее и неохотнее, и вот нижние совсем уже отказались отпускать их. Разорвав ритуальный круг, Ксюша переложила бумаги и книгу на стол, погасила свет и легла.

Черные кудрявые волосы рассыпались по подушке, резкая складочка между бровей вся разгладилась, и лицо, такое тревожное и серьезное, через минуту стало удивительно ясным и безмятежным, будто у ангела с детской открытки.

5

В три часа десять минут Лиза, одетая в короткую красную юбку и белую блузку, вошла в аудиторию — бесшумно, легко и быстро, как кошечка, которая, хотя и не стремится привлечь к себе внимание, всё равно никогда не остаётся незамеченной. Впрочем, нельзя сказать, чтобы она совсем к тому не стремилась — уверенная и самодостаточная, бросающая мимолетные взгляды и лёгкие полуулыбки как бы невзначай, где-то в глубине души, подсознательно, она всегда имела одну только цель: быть замеченной, заинтересовать.

За ней, ни с кем не встречаясь глазами, с лицом таким, будто напряженно и упорно решала в уме непосильно трудную, но жизненно важную задачу, что-то ища в сумке и слегка опустив голову, чтобы длинные волосы спадали на лоб и наполовину закрывали лицо, вошла Яна.

Обе девушки, в создавшейся мгновенно тишине, прошли вперёд, минуя небольшой стол, стоявший напротив входа, и сели за ближайшую к окну и креслу Холмикова парту в первом ряду.

При их появлении Холмиков с готовностью замер, будто человек, прерванный на полуслове и выдерживающий паузу, терпеливо ожидая, пока всё внимание вновь не обратится на него. Когда же девушки сели, кивнув ему и извинившись полушёпотом, он расплылся в улыбке, точно оттаял.

— Лиза, Яна! А мы как раз о вас вспоминали. Берите чай, пожалуйста — ещё осталась заварка, стаканчики на столе. И посмотрите, достаточно ли там воды, или нужно сходить…

Яна с грустью взглянула на бывший некогда белым, но давно уже посеревший и потускневший чайник, стоявший на другом столе — позади Холмикова.

Сидевшая ближе к столу Лиза, перехватив слегка прищуренный взгляд Холмикова, встала и, качнув бедрами, в два маленьких шага оказалась у стола — за правым плечом Холмикова. Опершись рукой на край и слегка подавшись вперёд, она дотянулась до чайника.

Холмиков обернулся через плечо, почувствовав, как напряглась от этого шея, а Лиза, заметив, что воды, хотя она и есть, может всё-таки не хватить, вызвалась сходить за ней.

— Конечно, сходите, Лиза, если вам не сложно, пожалуйста, — произнес Холмиков, улыбаясь и смотря на неё снизу вверх.

Легко и мягко, но в то же время достаточно живо, Лиза с чайником в руке прошла от стола к выходу, и Холмиков, проводив её взглядом, случайно встретился на секунду глазами с Яной. В них что-то было, в них таилась какая-то мысль — неизвестная ему. Яна в то же мгновение опустила взгляд и перевернула страницу тетради.

Холмиков заговорил.

— Что ж, коллеги, сегодняшнее занятие мы полностью посвятим обсуждению планов ваших будущих курсовых работ — надеюсь, каждому есть, что сказать, — но, разумеется, если у вас имеются вопросы, никак не поддающиеся решению, если вы обнаружили вдруг себя на перепутье и сомневаетесь в том, как следует дальше жить, — Холмиков улыбнулся, — то задавайте не стесняясь эти вопросы мне, и чем скорее — тем лучше. Можете остаться и после занятия — если имеются вопросы совсем уж интимного характера и при всех вы их обсуждать не хотите.

Яна улыбнулась и мельком взглянула на девочек за соседней партой — те сидели притихшие, и по ним было никак не понять — то ли целую ночь они не спали, то ли болеют, то ли забыли поесть. Холмиковская шутка, казалось, ничуть не развеселила их, и даже наоборот — обе они как-то сжались, замерли, и, точно Яна за несколько секунд до того, стали перебирать тетрадные листы.

Через минуту вернулась Лиза и так, будто это было давно уже запланированное Дефиле с Полным Чайником, прошла к столу.

— Спасибо вам, — вкрадчиво произнес Холмиков. Лиза улыбнулась.

Когда она села, он сказал:

— Чайник закипает, и, думаю, мы можем перейти к обсуждению планов… Что касается организационной информации — о грядущих встречах и о возможности перевести статью для итальянского онлайн-журнала я говорил в самом начале, те, кто пришел позже, спросите у остальных, они с вами всем поделятся — ведь так, Женя? — Холмиков неожиданно обратился вдруг к девушке, сидевшей через проход справа от Яны. Пока он говорил, Женя внимательно смотрела на него, что, вероятно, и побудило Холмикова в конце адресовать вопрос именно ей. С внимательностью женщины он подмечал всевозможные мелочи, чувствовал тонко, догадывался интуитивно. Женя встрепенулась, не ожидавшая вопроса, и как-то смущённо, осторожно произнесла «да», будто бы не была уверена, так ли это в действительности — то есть, поделятся они или нет.

Казалось, каждый, к которому обращались, на секунду внезапно оживал, весь собирался, будто замерший жук, мгновенно приходящий в движение от легкого прикосновения к нему чего-либо — пальца или веточки. Каждый казался очнувшимся вдруг от странного сна-полузабвения, спокойного, мирного существования, нахождения где-то внутри. Контакт внешнего мира с миром отдельным, внутренним, контакт этих миров друг с другом был там, на факультете, не просто ощутим лишь интуитивно — он, казалось, становился видимым для глаз, как если бы объекты различных цветов и формы плавно сталкивались друг с другом и вновь удалялись — уже изменившиеся — в какой-нибудь современной инсталляции.

Так видела происходящее Яна.

— Ну, и хорошо… — мягко проговорил Холмиков, будто успокаивал Женю. — Тогда — планы, друзья! — он переменил надоевшую ему уже позу и закинул одну ногу на другую. — Есть желающие начать?

Шелест тетрадных листов усилился.

— Давайте я начну, — вдруг сказала Лиза.

Нелепые рифмоплеты, услышь они этот голос, мгновенно окрестили бы его мурлыканьем, — и, возможно, впервые в своей жизни сказали бы правду.

— Давайте, Лиза, конечно, — согласился Холмиков, скользнув взглядом и по Яне. — У вас был Чехов, насколько я помню? «Мотив памяти…

— …в драматургии Чехова», — подхватила Лиза. — Да, именно, что был, но теперь я уже ни в чём не уверена, если говорить честно, потому что нашла очень много подобных работ. Правда, я ещё думала о Набокове — но и там, кажется, все уже всё написали. Поэтому я вчера, например, была в полном отчаянии — мне пришла ещё одна идея: сравнить Чехова и Набокова, всё с тем же мотивом памяти, — но и тут нашлись работы и диссертации — и с названиями такими, которые я и прочитать-то могу с трудом. Я думала и тему поменять — но исследования есть и о ностальгии, и воспоминаниях, и о юности — так что я в абсолютном замешательстве. К тому же, я проверила — не осталось ни одной пьесы и ни одного рассказа — или романа, в случае с Набоковым — которые бы не упоминались в этих работах. То есть, я, например, хотела писать о «Вишнёвом саде» — понимаете, да, о чём уж тут говорить… И хуже всего, что я не могу даже и читать эти работы — Яна говорила, у неё так с поэзией бывает — я открываю текст, и на втором предложении мне становится нехорошо от эмоций, потому что там обо всём, обо всём этом — уходящем, уже ушедшем, об этой невыносимой глухоте, безвыходном непонимании друг друга, потому что каждый несчастен и бесконечно одинок, и это никак нельзя изменить, и каждому дорого и важно что-то свое, но окружающие не видят этого и не понимают…

Яна не могла не улыбаться, слушая говорящую без умолку Лизу, говорящую без тени стеснения о чем-то возвышенно-поэтическом, прекрасном, — точно маленькая прелестная актриса, очаровательная, забавная.

В эту минуту и она, и Холмиков будто и вовсе не думали более о том, что скрывалось ими от окружающих, — Лиза вся ушла в захватившие её чувства и мысли о Чехове, а Холмиков едва ли забывал хоть на секунду о своей роли научного руководителя, в обязанности которого входит помогать и подсказывать, советовать и направлять. Он выслушивал Лизу со всей внимательностью.

— Не переживайте так, Лиза, успокойтесь, ну что вы, уверяю вас, что всё это гораздо проще, чем кажется. Если действительно хотите писать о мотиве памяти у Чехова — или у обоих авторов — то мы можем вот как поступить с вами: посвятите этот год и эту курсовую изучению уже существующего материала; впоследствии это будет как бы первая глава в дипломе — история вопроса. А чем продолжить — мы уж точно сумеем найти, потому что не бывает в литературоведении, чтобы абсолютно каждый вопрос уже был изучен от и до. Понимаю, объём большой — ваша курсовая будет вроде как реферат, и прочитать придется многое — и все те работы, на названиях которых вы и то споткнулись. Но, опять же, поверьте моему опыту человека искушенного в подобных вещах — в процессе вам уже не будет так страшно и сложно. Так что, подойдёт такой вариант?

Лиза, подумав несколько секунд, вынуждена была согласиться, в который раз отметив про себя, как ловко умеет Холмиков находить выходы из любой ситуации. Она кивнула и ответила:

— Да, судя по всему, подходит — выбора, как такового, всё равно нет…

— Придётся подчиниться… — согласился Холмиков.

Скрывая улыбку, Лиза сказала:

— Конечно, объём большой…

— Времени будет уходить много, бесспорно. Нужно будет жертвовать чем-то — меньше походов в кино и театры, меньше ресторанов — больше литературы. Выбор в пользу науки!

Яне казалось, что ещё немного, ещё немного — и они не выдержат, вот-вот прыснут со смеху, а затем не сумеют объяснить окружающим причину этого смеха, не смогут придумать её, потому что у обоих будет, как назло, в голове только звенящая пустота и всё тот же смех. Яна и сама шла на риск — как бы она ни опасалась за Лизу и Холмикова, их притворство и природный талант к нему проявляли себя с каждой минутой лишь ярче, в то время как она сама, Яна, прилагала усилия порой нечеловеческие, чтобы лицо её оставалось спокойным, а навязчивые коварные мыслишки так и мелькали в уме — что, если шепнуть сейчас Жене о руке на коленке? Вот бы увидеть её лицо. Что, если громко спросить вдруг Холмикова…

Ищущий за что бы зацепиться взгляд Яны зацепился — вновь — лишь за внимательный взгляд Холмикова. Искринки не удалось спрятать ни ему, ни ей.

Лиза спокойно что-то записывала на полях тетради.

Про закипевший чайник так никто и не вспомнил.

На секунду повисла тишина, так как Холмикову пришло сообщение и он, посмеиваясь, отвечал на него, взяв со стола айфон.

— Представляете, — сообщил он, когда закончил, — сейчас написала мне одна студентка с вечернего отделения — спрашивала, к какому кабинету им всем подходить сегодня, — он замолк на мгновение. — Кабинету! Ну, я и ответил ей, что, мол, кабинеты — это в поликлинике на осмотре, а у нас, в Университете, всё же аудитории!

Холмиков рассмеялся, и Лиза с Яной, переглянувшись, обе подавили улыбку.

— Ксения! — вдруг радостно объявил Холмиков. — Хотите быть следующей?

Ксюша, сидевшая справа от Жени, беспокойно заёрзала. Обманчивой иллюзией был этот вопрос — ответ на него имелся лишь один.

— Да, конечно… — проговорила Ксюша и поискала что-то в покрывших полпарты белых листках.

— Твардовский, если мне не изменяет память? Вы говорили в начале сентября, что хотите писать по его военной лирике…

— Да, — ответила Ксюша, — и мы обсуждали даже тему — образ дома, вы сказали мне ознакомиться с работами, которые уже есть…

— И что же, как успехи? Удалось разобраться с этим — и остальными проблемами?

— Проблемами?.. У меня, кажется, и не было их…

— Как же? — удивился Холмиков. — А разве не вы подходили ко мне пару дней назад и спрашивали: «Андрей Алексеич, как вам удаётся всё успевать?»

— Я… Да, я спрашивала, но это только чтобы знать, это в идеале…

— Так значит, я для вас идеал? — подхватил Холмиков.

Ксюша как-то вздрогнула — будто хотела что-то ответить, возразить, но не стала — и только тяжело вздохнула.

И вновь на секунду повисла тишина, а затем вновь раздался добродушный смех Холмикова.

— Ну, да бог с ним, лучше скажите, как всё-таки успехи с изучением материала ваших предшественников на этом нелёгком пути?

Ксюша, перебирая в руках исписанные листки, произнесла:

— Мне показалось, что по моей теме, об образе дома, всё уже написано… И о том, какую роль играет дом для ушедших на войну солдат, и про дом как метафору, то есть про Родину, и про сам дом, где люди живут… Думаю, что мне нужно, наверное, писать о чём-то другом…

— Но автора вы менять не имеете желания?

— Твардовского — нет, не хотелось бы менять, я думаю, можно найти тему менее изученную у него…

— Например? — поинтересовался Холмиков.

— Я пытаюсь найти её, но в любом случае — это военная лирика, и получается, что каждое второе стихотворение связано всё с тем же образом дома, и это важно… Правда, у меня есть ещё одна мысль, я думала о самолётах — что, если проанализировать, как повлияло на литературу появление самолетов, как оно отразилось в ней, или же дать некий «взгляд сверху»…

— Взгляд сверху? — переспросил Холмиков. — Позвольте, но это уже какая-то уфология!

— Подождите, Ксюша, — заговорил он уже серьёзно, отсмеявшись, — зачем вам самолёты? Давайте пока не будем уходить — улетать! — так далеко от нашей серьёзной военной темы, к тому же, вынужден вас разочаровать, о самолётах, их появлении, влиянии на мир и на культуру и об их отражении в художественной литературе уже написано всё, что только можно было написать… Возьмите, к примеру, Н. Паткина, он издал целую книгу, в которой подробно, с терпеливостью ангела проанализировал образ самолёта в лирике — на примере, заметьте, всей нашей русской лирики! То есть, конечно же, той, которая появилась после изобретения самолетов. Это титанический труд! Он собрал в своей книге абсолютно все стихотворения, где хотя бы как-то упоминается самолёт, и проанализировал каждое. О влиянии новых технологий и различных изобретений на культуру, на литературу в частности, кто только не писал… Вспомните — или прочитайте — Махонькина — там вам и о самолётах будет, и о телефонах даже… Работы конца XX века. Это и философия, и литературоведение, и культурология, и социология…

Ксюша притихла, слушая Холмикова, который с легкостью, за секунду, сумел разрушить все её планы, показав, насколько они наивны и насколько вторична каждая идея. Он, как и всегда, был безупречно прав. Всё, что хотела бы или могла возразить ему Ксюша, заранее было оспорено.

— Хорошо, — проговорила она, — тогда мне писать об образе дома?..

— Пишите, Ксюша, главное, не меняйте саму тематику — у вас военная лирика, и это намного серьёзнее, нежели Ивáнов или Бродский, которыми так увлечены наши девушки… Я дам вам ещё неделю, чтобы вы смогли сформулировать тему курсовой. Снова просмотрите существующие работы и исходя из этого подумайте, о чём касательно образа дома ещё не было сказано. И тогда уж мы с вами исправим это досадное недоразумение…

Ксения кивнула.

Что-то она сделала или сказала не так, в чём-то ошиблась, и есть нечто, очевидное и заметное для всех, кроме неё — потому и слышен был чей-то смешок сзади, потому ей самой и было не до смеха.

Объяснить бы всё это себе, понять каким-то образом, найти причины всему — но кроме желания поскорее уйти, кроме некоего неприятного, нехорошего чувства тяжести, неизъяснимого волнения и чего-то одиноко-жалостливого в своей душе найти не удавалось. И Ксюша, опустив глаза, стала перебирать тетрадные листы.

*

— Ждать тебя? — спокойно спросила Яна, когда семинар закончился и они с Лизой вышли на минуту в коридор.

— Думаю, не стоит… Ты не сердись, пожалуйста, — как-то растерянно, несколько смущенно даже попросила Лиза. И Яна невольно улыбнулась этому.

— Пиши, — ответила она и, ничего более не сказав, ушла в сторону лифтов.

Лиза секунду смотрела ей вслед, а затем вздохнула отчего-то и вернулась в аудиторию.

Холмиков стоял, прислонившись спиной к дальнему столу и скрестив на груди руки.

— Садись, — сказал он, кивнув в сторону пустого кресла справа от себя.

Когда Лиза села, он быстрым шагом прошёл к двери и легко повернув в ней два раза ключ запер её.

— Ну что, — хитро улыбнулся он, — как обычно?

Лиза улыбнулась в ответ и оглянулась на окно.

Холмиков, сдвинув стопки папок и бумаг, пылящихся на столе, в сторону, и резким движением, собрав все силы, распахнул окно — тяжёлое, дребезжащее. Стена задрожала, послышался грохот.

— ГУМ рухнет в один прекрасный момент, когда кто-нибудь так же пожелает открыть окно, — с иронией, но со злобой нескрывамой произнес Холмиков. — Держи.

Лиза взяла у него сигарету и прикурила от его зажигалки, повернувшись в кресле боком, к окну, и скрестив ноги на подлокотнике. Выдыхая дым, она смотрела на Холмикова снизу вверх, и он казался ей ещё выше.

— Хороший день, чтобы уехать из этого города. И из этой страны, — сказал Холмиков, смотря в окно. — Уехать на берег Франции, Италии. Или на Гоа. Ты была на Гоа, Лиза?

— Нет, — сказала та, смеясь, — я была только в Турции. Четыре года назад.

— Ах, Турция! Ну что нам эта Турция! Хорошо, конечно, да скучно, и — не для души. Однако и лучше, чем здесь быть. Эта страна проклятая сводит меня с ума, Лиза.

— Почему же? — с искренним интересом спросила та.

— Как почему? Но вы сами не понимаете? Климат, Лиза, климат, и всё тот же квартирный вопрос, и вечная клоунада… Вечная, Лиза, клоунада. И спешка, и пыль, и тоска, беспокойство, болезни. Тоска неизмеримая, некончающаяся. С рождения и до смерти — всё клоунада да тоска… Мне, знаете ли, Италия много больше по душе — и ментальность их, и всё, всё… И уехал бы — точно знаю, что не началось бы ни ностальгии, ни слёз, ни сожалений. Мне незнакома эта любовь к Руси, не чувствую я её — хоть убивай меня — сколько ни пытался. Вот как бывает у некоторых вера отсутствует в душе, вот и у меня с любовью к России так же. Иногда только как будто вспыхивает что-то — когда поэзию читаю, знаете. И всё больше это что ли с литературой, с языком связано. Язык наш, бесспорно, удивительный. Но оно вспыхивает — и скоро гаснет, почти тут же гаснет, как услышу чей-нибудь крик под окном или новости включу. Честное слово, уехал бы, Лиза, и никогда не вернулся.

— Так что же не уедешь? Ведь ты бы мог.

Холмиков не ответил.

В течение всего разговора мечтательная улыбка не сходила с его лица, и голос звучал спокойно, уверенно, возвышался и затихал ровно там, где это было наиболее уместно, и Лиза, глядя на Холмикова, всё стремилась подсознательно разгадать загадку: правду ли он говорит, или будто репетирует монолог для театрального представления, читает с выражением хорошо знакомый ему текст. Нет, наверное, — казалось в другую секунду Лизе, — он не репетирует; он уже на сцене — и выступает, — на сцене собственного маленького театра.

Холмиков докурил, и от легкого точного движения бычок полетел в вечереющий заоконный пейзаж. Лиза сделала так же.

— Проклятая зима, — полушутливо произнес Холмиков, — ещё и пяти часов нету, а уже темнеет. И эта сырость, и холод. Провалилось бы к чёрту, да?

— Да, — с готовностью ответила Лиза, в этом согласная с Холмиковым полностью. — Учиться невозможно. Ничего невозможно, кроме того, чтобы лежать, укрывшись одеялом, и смотреть фильмы.

— Да? А вот девочки с нашего семинара, — заметил Холмиков, — с тобой бы поспорили. Ходят исправно, и не помеха им ни дожди, ни холод. Устают, думаю, бедные, но, в отличие от тебя, лежать под одеялом они себе позволить не могут — совесть замучает.

— Ужасно, ужасно — запротестовала Лиза, — не понимаю таких людей, даже боюсь их в чём-то. Ужасно — половина факультета у нас такая, если не больше, — когда я курю, они смотрят на меня с опаской!

— На тебя и на всю ту, другую половину — которая только курит, смеется и много гуляет… Но, Лиза, ты — не относишься ни к тем, ни к другим. Ты действительно такая одна — на весь факультет, и за все те годы, что я преподаю здесь, мне не встречалось таких. Ты ни на кого не похожа. Ты одинаково понимаешь все грани жизни, ты сочетаешь всё. Это удивительно и прекрасно, настолько, что я нарушил все собственные правила. У меня есть — был — непреложный принцип: грань со студентками не переходить. А теперь я — будто персонаж пошлой, набившей оскомину истории. Молодой преподаватель в очках и с галстуком, литературовед — и девочка-второкурсница, резко отличающаяся от всех, цепляющая одним только взглядом. Прости меня, что всё это так тривиально, так приземлёно может выглядеть — только поверь, что мои чувства искренни.

Лиза опустила небесно-голубые глаза и смущённо улыбнулась, зная, что эта реакция является универсальной и наиболее удачной на многие подобные слова, сказанные в её адрес. Глубоко в душе вновь едва слышно звякнул маленький колокольчик — занавес поднимается, зал заполнен, сцена освещена ярким светом? Одинокий темный силуэт человечка появляется на ней… Или же нет театра, нет сцены, нет блеска, и света, и самодельных картонных декораций, и пёстрой публики.

— Можно попросить тебя встать на секунду?..

Лиза легко поднялась, будто птичка вспорхнула.

Холмиков же, напоминающий в тот миг большого довольного кота, устроился в кресле, свою жизнь без которого на факультете он не мог и вообразить, и с удовольствием откинулся на спинку.

— Иди сюда.

Лиза подошла, но присела сперва только на широкий подлокотник слева от Холмикова, поглядывая на него, повернутая вполоборота, и заправляя короткую прядь волос за ухо.

— Хорошо, посиди пока так, — разрешил Холмиков.

Света не зажигали. Аудитория постепенно погружалась в декабрьский мрак, и только уличные фонари тускло светили сквозь широкие незанавешенные окна. Их желтоватый свет смешивался с синей тьмой и какой-то особенной, факультетской тишиной. Всё замерло. Не слышно было даже тиканья больших часов у двери. Казалось, что всё растаяло.

— А эта аудитория не так и плоха — если сравнить с остальными, да?.. — негромко произнёс Холмиков, будто бы мыслил вслух. — Ах, сейчас вспомнил — кабинет! Ну, разве я не прав, что кабинеты — это в поликлинике?

Лиза рассмеялась и сказала, что безусловно прав. Но это воспоминание уже навело Холмикова на мысль другую, и он сказал, как бы рассуждая:

— Забавные у нас всё-таки личности учатся. — Пауза. — Мне кажется, все они — девочки на нашем семинаре — ещё девственницы; поэтому так смущаются моих шуток. — Ещё несколько секунд тишины. Лиза, тая полуулыбку, взглянула не него. — Но вот скажите, Лиза, — прищурился Холмиков, — может быть, я действительно сегодня что-то неприличное сказал?

— На мой взгляд, ничего… — ответила она. — Ксюша, мне кажется, немного не уверена в себе…

— Ксюша, — протянул задумчиво Холмиков, — попросту дура.

Помолчав, он добавил:

— Военная лирика у неё, вот вам и всё объяснение. Ну, — сказал он, наконец притянув Лизу к себе на коленку и крепко обхватив за талию, — хочешь ты бросить своего Чехова и заняться военной лирикой, говори?..

***

Когда Лиза, включив свет и поправив перед маленьким зеркальцем волосы, подошла уже к двери, Холмиков вдруг схватил её руку и остановил, развернув к себе.

— Скажи мне, ведь Яна всё о нас знает? — спросил он, глядя Лизе в глаза внимательно и неподвижно.

— Частично… — начала было Лиза.

— Я сегодня прочитал это в её прячущемся взгляде, — проговорил Холмиков.

Затем он продолжил несколько мягче:

— Всё-таки в отличие от нас с тобой она очень чистый человек… И не умеет скрывать.

Лиза, неуверенная, что готова согласиться с Холмиковым, привычно улыбнулась, но через секунду ответила:

— Да, наверное, со стороны наше с тобой взаимодействие на семинаре кажется забавным…

Холмиков понимающе кивнул:

— Ничего, пусть привыкает… Пора ей взрослеть…

Лиза мягко высвободила руку и вновь улыбнулась, сама уже того не замечая.

Холмиков отпер дверь и придержал её, пропуская Лизу вперёд.

Когда она уже сделала один шаг в коридор, он сказал ей в спину, смотря на стройный легкий силуэт, вновь показавшийся ему на секунду только миражом:

— Но всё-таки ты успокой её: она ведь не занимается Набоковым, так что ей ничего не грозит.

Лиза приостановилась на секунду — но в следующий миг она уже шла не оглядываясь, беззвучно и невесомо, по сумрачному коридору мимо сотни маленьких деревянных дверей, приоткрытых и наглухо запертых.

6

Узкая старая батарея вдавливалась в тело, причиняя неудобства, но приятно согревала. Свет, падающий сзади, из большого во всю стену окна, незанавешенного ничем, бледный, зимний, будто убирал контраст у каждого оттенка, и весь второй этаж становился как-то бледнее. Выделялись лишь тёмно-зелёные огромные листья растений, напоминающих тропические, — названий Яна не знала, — и они перекрещивались между собой, создавая узорчатые тени на выцветшем деревянном полу. Гигантские горшки с этими растениями, старые, трапециевидные и квадратные, светло-бежевого цвета, стояли вдоль всего окна. Окно заменяло собой полностью одну стену, и за ним начиналась небольшая терраса, вход на которую был воспрещён, а на двери висел замок. Горшки с растениями стояли нестройным рядом, группировались в беспорядке, прижимались друг к другу вплотную и образовывали широкие коридоры. Весь второй этаж Старого гуманитарного корпуса являлся местом загадочным и наиболее бестолковым. Из вещей важных и необходимых там располагались столовая и актовый зал, но и то, и другое вместе занимало лишь треть этажа. Столовая находилась посередине большим прямоугольником, а актовый зал был с ней рядом, но перед собой имел обширное пустое пространство, вроде коридора, не занятое ничем. Там-то и было устроено администрацией нечто вроде ботанического сада, уголка природы. Зелень была повсюду. Листья тёмные, глянцевито-блестящие, гладкие, напоминающие спины морских жителей, серебристо-зеленоватые, пыльные и высохшие, слегка пожелтевшие и травянистые — листья всех цветов, размеров и формы сгибались и нависали над теми, кто поднимался туда, с высоты разнообразных стволов и стеблей, каждый из которых был выше человеческого роста или вровень с ним. Буйство диковинной зелени, неожиданно встречающееся на пути того, кто привык уже к пыльным доскам и потрескавшейся штукатурке стен, посередине прерывалось чем-то, что при возможности взглянуть сверху напомнило бы серебристую морскую раковину. Это была широкая винтовая лестница, совершающая всего один оборот, полукругом уходящая вниз, на первый этаж. Ступени её были светло-серые, а с обеих сторон она защищала спускавшихся студентов и преподавателей прочными вертикальными перекладинами металлических перил. На противоположной стене, за которой и начинался актовый зал, слегка под наклоном висел огромный портрет Ломоносова, и более на стене не было ничего. Когда дневной свет мерк, портрет освещался тусклым желтоватым светом прямоугольных ламп, рядами идущих по потолку, половина из которых была неисправна. Ломоносов отрешённо взирал на пустующую часть этажа, на стеклянную стену напротив и на горшки с растениями. Знай он, что творится в другой части, за столовой, скучающе-печальное выражение его лица, вероятно, изменилось бы, поскольку висеть среди пятнадцати старых деревянных шкафов, закрытых на замки и наполненных тем, о чём никто и не знал, в постоянном пыльном сумраке из-за отсутствия окон, среди картонных коробок и забытых чьих-то вещей он едва захотел бы.

Шум из столовой удивительным образом обрывался в тропической части этажа. Столовая была переполнена, как и всегда на большом перерыве; толстая дверь в неё никогда не закрывалась, но ни запаха котлет и супа, ни гула голосов не долетало до Яны и Лизы, расположившихся, будто два беспризорника, не нашедших иного места, у батареи и окна, между двумя огромными горшками.

— Снег пошёл! Опять, и даже сильнее, — сказала Лиза, стоявшая к окну боком, прислонившись к шероховатому бежевому горшку.

Яна, сидевшая на батарее, за которой начиналось окно, словно бы начинался мир, обернулась; теперь весь этот мир был занавешен белой пеленой.

— Да, — сказала Яна.

— Будешь ещё чай?

— Можно.

Лиза, взяв у Яны одноразовый пластиковый стаканчик, стала открывать термос.

— Всё-таки, что за университет такой! Нигде не сядешь, занято всё вплоть до каждой ступеньки на лестнице! Что, по их мнению, мы должны делать на большом перерыве? Поесть — не поешь, столовая переполнена, бутерброд из буфета, в который выстраивается бесконечная очередь, съешь и то стоя, или сидя на узкой батарее. И они требуют, чтобы мы учились. Нет уж, вы ремонт сперва сделайте и диван поставьте, а потом уже и о придаточных предложениях поговорим…

— Ты, получается, отказываешь в праве на существование той романтике, которую во всём этом видят некоторые наши однокурсницы? — с неподдельным интересом в голосе спросила Яна. Человек, не знавший её хорошо, непременно подумал бы, что вопрос этот лишен и капли иронии. Лиза же только привычно заулыбалась.

— В Италию их отправить, или в Лас-Вегас, всё тут же пройдет. Тонкая душевная организация! Весь Достоевский в Италии вылечится.

Яна смеялась заранее, каждый раз задавая подобные вопросы и никогда не начиная спорить; спорить, слушая Лизу, стал бы лишь человек, желающий во что бы то ни стало выиграть некий конкурс зануд. И всё-таки Яна, ещё смеясь, произнесла:

— Вылечился бы, да не у всех…

Лиза, лишь сильнее оживляясь, заговорила:

— Тут ты права!.. Женя или Ксюша с нашего семинара, например… Ах, знаешь, что сказал мне Холмиков! — Лиза вся засветилась, как ребёнок, нашедший особенно весёлую игрушку. — Мы были с ним в кабинете, он запер дверь, мы разговаривали, курили, и случайно упомянули Ксюшу… И тут он сказал! «Вы знаете, Лиза, а Ксюша — она попросту дура»!

От изумления Яна даже застыла на секунду со стаканчиком чая в руке, поднесённым ко рту. Лиза стояла напротив и, казалось, готова была захлопать в ладоши, ожидая только соответствующей реакции Яны, чтобы начать.

— Так и сказал?.. — переспросила Яна, чувствуя, как губы уже расплываются в улыбке, и затем волна смеха накрыла их обеих. Смех не поддавался контролю, он противостоял всем законам логики, любым рассуждениям, приличиям; это был инстинкт — и то, что зачастую испытывало девяносто процентов учащихся на филфаке — странное смущение, будто бы перманентную неловкость, уклончивую неуверенность, выражающуюся в неопределённости реакции или мнения о чем-либо — было в равной степени чуждо и Яне, и Лизе. Обе с готовностью согласились бы, как ужасающе некрасиво со стороны преподавателя Университета, литературоведа, филолога и доктора наук Андрея Алексеевича Холмикова давать подобную оценку одной из своих студенток. Однако смех пробирал обеих мурашками и подрагивал на губах, и был прерван лишь последовавшим вопросом Яны:

— Вы обсуждали нас? Он говорил что-нибудь обо мне?

— Обсуждали, конечно, он же любит сплетничать. Он спросил, что ты знаешь о нас с ним… Я удивилась: отчего этот вопрос? Но он сказал, что «прочёл всё в твоём взгляде», потому что в отличие от нас с ним ты «очень чистый человек и не умеешь скрывать…»

Яна смолкла и затихла в одно мгновение. Мрачная тень легла на её лицо, и со стороны случайному наблюдателю она могла показаться бы застывшей маленькой ледяной фигуркой. От Лизиного же взора подобные перемены в настроении и поведении Яны чудесным каким-то образом ускользали, скрывались.

Яна молчала, опустив глаза. Ей столькое хотелось бы высказать в тот момент, столькое даже прокричать — Лизе, ему, Холмикову, и каждому, каждому, кто когда-либо знал её или думал, что знал, каждому, кто встречал её в университете в течение дня — но она лишь молчала, опустив глаза; кричать было бессмысленно, доказывать было бессмысленно, сказанное Холмиковым навсегда осталось уже сказанным, и обратно оно не вернулось бы, восприятие Лизой этого сказанного ни от одного Яниного слова не изменилось бы. Лиза бы выслушала её, притихнув, поглядывая с недоверием, пожала бы вслед последнему её слову плечами и предположила бы, что та преувеличивает. Яна опустила глаза — прошло несколько секунд — всё проносилось в её сознании вихрями, смерчами, всё кружилось и останавливалось у одной единственной фразы, как у невидимой стены: если нужно объяснять — то ненужно… И когда Яна вновь подняла взгляд, она сказала только:

— Он плохо меня знает.

Лиза, будто девочка из мультфильма, просмотренного уже тысячу раз, действительно в ответ лишь пожала плечами.

Яна подумала, сколько в ней грязи. В ней самой — не в Лизе, но в ней. В ней, которая никогда не совершала и сотой доли того, что с легкостью успела бы совершить — и совершала — Лиза за пару месяцев своей жизни; сколько в ней грязи мысли — и пусть двумя разными путями шли её дела и помыслы — но Яна знала: несовершённое даже страшнее, даже греховнее — если вспомнить вдруг о религии; жизнь Яны была водой, глубокой фантазией; и в этой фантазии, в постоянной мечте, как во сне, как в гипнозе было всё. Она проживала это всей душой и всей сущностью, и едва ли что-то из мира материального, что-то действительно совершённое кем-либо могло бы до глубины души поразить её, испугать, смутить. Мыслью она опережала собственную жизнь, опережала слова и поступки других людей; сколько она скрывала в тот самый миг, когда Лиза стояла перед ней, освещенная снежной пеленой за окнами, с такой лёгкостью и искренностью рассказывающая о том, что приключилось с ней. Сколько скрывала Яна в тот самый миг — о скольком молчала? И несмотря на это, слова Холмикова проникли в самую глубину её сердца тонкой острой иголкой, напоминая о ненавистном образе самой себя в глазах других, и остались там; вытащить её было невозможно; но Яна знала — сколько уже таких иголок хранит её сердце? И на каждую находилось место, и все они постепенно проникали всё глубже и глубже, покрываясь снаружи новой тканью, плотью.

— Я ездила к Лёше, — вдруг донеслось до Яны. — Он завёл ворону. Больную, грязную ворону. Понимаешь? Подобрал у подъезда, говорит, крыло сломано, лететь не может, замёрзнет она. Принёс её домой и в клетку, где раньше хомяк жил, посадил. И знаешь, что? У него нет денег везти её к ветеринару.

Лиза вся изменилась, заговорив об этом; её глаза вспыхивали — и было странно, что они, такие прохладно-голубые, небесные, могут гореть таким огнём злобы и отчаяния.

— У него нет денег, и он стал просить их у меня. Денег на ворону, Яна! Да и чёрт бы с ней, пусть делает он, что душе угодно, да и мне её, может быть, жалко — но ему двадцать два года, Яна!

— Но хуже всего, — вдруг заговорила тише и торопливее Лиза, — хуже всего, что он меня взглядом насквозь всю, он улавливает, как сверхчувствительный прибор, малейшие признаки моей лжи… За два дня до того я была у Холмикова. Дόма у Холмикова, — Лизин голос вновь стал взволнованным, возбужденным. — Он живёт в области, представляешь? В поселке Воробьи! Ехать на электричке сорок минут, но он, конечно же, ездит только на экспрессе. У него очень красиво, большая кухня, современный ремонт. И всё, что было — это как фильм, как самая пошлая, наскучившая каждому история, как дешёвая мелодрама. Клянусь, в какой-то момент я почувствовала себя персонажем. Вокруг бутафорный мир — ваза с фруктами, большой стол, бутылка прекрасного вина, запеченное мясо, овощи, в комнате играет джаз — всё будто прописано кем-то заранее, подготовлено столь тщательно и безукоризненно, что даже… Слишком. Я это в какой-то момент поняла — ему уже тридцать, и это ощущалось в каждом движении, в том, как он смотрит на меня, когда я пробую мясо, в том, как помогает снять шубу, аккуратно придерживая её, в том, как каждой мелочи отведено своё определённое время, в том, как он направляет ход этой беседы — такой светской, Яна, ну точно как из книги — направляет её ход, неторопливо, размеренно, растягивая удовольствие, рассуждает о выставках и поэтах, о кино и о музыке, критикует наш климат и состояние этого корпуса, прерывает рассуждения смехом и шутками там, где они наиболее уместны. И в постели… Называл меня богиней. Он слишком тридцатилетний, Яна, одним словом, и по-другому не назовёшь.

— Он жук, — произнесла вдруг Яна. — Жук, как есть.

— Жук?

— Всё, что ты описала, это жук. Летает вокруг тебя, жужжит со всех сторон, хитрый, обходительный, читает тебе стих, одновременно набирая пинкод от карты. Это жук.

— Да, похоже… — Лиза подумала ещё секунду. — Действительно, жук! — она вновь обрадовалась, как радуются дети, когда то описание, которое удалось найти Яне, вдруг очень понравилось ей и показалось замечательным.

— Но жук-то он жук… Только после я оказалась у Лёши, а там больная ворона, на которую он просит денег. И куча вещей в углу комнаты. И дорожный знак на стене. И Гусь, который храпел на диване, открыв рот так, что ворона, если бы вылетела из клетки, села бы туда, как в гнездо.

— Взглянув на всё это уже в тысячный раз, я решила: достаточно, я хотела уйти в тот же вечер, уйти навсегда, совсем его больше не видеть, вычеркнуть из жизни вместе со всем его Ховринским районом и со всеми воронами… А он укрыл меня пледом и стал рассказывать дурацкую историю, как в детстве упал в ящик с помидорами.

Яна слушала, печально улыбаясь; она понимала всё, что требовало, по мысли Лизы, долгих эмоциональных объяснений, сравнений и описаний, ещё до того, как та вообще начинала говорить. Яна слушала молча и сопереживала в душе, и жалея, и понимая Лизу, и желая объяснить ей всё то, что для неё самой будто с рождения казалось очевидным и простым.

— Нет, я знаю, что нужно выбрать, — продолжала Лиза, речь которой можно было бы выключить на несколько минут, будто рекламу в телевизоре, а заем включить вновь и обнаружить, что ничего не упустил. — Но как мне выбрать? Деньги или ворона, поэзия или Гусь, вино из Италии или пиво зажигалкой? Как выбрать, Яна? Я знаю, насколько это смешно и грустно, насколько тривиально — но мне не легче. Ну разве я не достойна, если и не всего лучшего, то хотя бы вина к ужину, это такая малость! Но он укрывает меня пледом, и… А там — там столько слов, там столько лирики… Там можно заказывать десять блюд из меню, можно сказать: «Чехов», и тебя поймут…

Яна по-прежнему сидела на узкой батарее, и это стало уже причинять ей боль, но она всё не вставала. В какую-то секунду Яна действительно словно выключила у рекламы звук — казалось, будто ушла в себя, растворилась в мыслях. Но мыслей не было. Лишь странное неожиданное бессилие — мерк свет и бледнели цвета окружающего мира; ощущение суеты сует, легкомысленной глупости, безвыходной беспокойной активности, не затихающей никогда и непрестанно что-либо ищущей, почувствовалось Яной одновременно во всём, что составляло смысл и суть Лизиной жизни, — и это было отчего-то неприятно и грустно.

— Мне требовался совет от кого-то, кто опытнее и старше, кто не желает мне зла… Когда я рассказала всё маме, она только усмехнулась, будто бы тут и говорить не о чем, будто бы Лёши и вовсе не существует, и, погладив меня по голове, спросила, сколько мне лет. Я ответила, что девятнадцать. Тогда она взглянула на меня вновь всё так же, с искренним непониманием, с такой, знаешь, даже жалостью, и сказала: «Девушка в девятнадцать лет должна использовать все возможности, чтобы насладиться жизнью. Красота, Лиза, красота и радость — вот, что тебе действительно необходимо, но где ещё ты сейчас обретёшь это? Посмотри, как мы живём. Не бедно, не хуже, чем все — но разве так ты хотела бы провести всю жизнь? Среди обоев в цветочек и грязной посуды в раковине, среди скидок на макароны и выживания от одной Турции до другой?» Я ушла в комнату и плакала целый час. А после позвонила Холмикову.

Внимание Яны вновь переключилось на Лизу и то, что она говорила; вновь волна жалости захлестнула её, вновь показались невыносимыми все условия их земного существования, воплощавшиеся в выцветшем деревянном паркете под ногами, в пыли на батарее, по которой Яна провела случайно рукой и заметила, как пальцы покрылись серым, в том что описывала Лиза. Что ждет её, эту девочку, далее — в жизни? Что хорошего увидит она, будет ли этот мир чем-то радовать её — её, не плохую, не хуже и не лучше, чем прочие люди, её, веселую и доброжелательную, начитанную и интересную — такую обычную, такую особенную, что её ждет, кода два года, оставшиеся им, пронесутся в один миг? И почему, почему должна она быть способной на этот подвиг, почему должна не быть как большинство женщин? Почему то, как относится к жизни Яна, должно быть естественным и для неё? Не должно и не может, и хорошо, что так; и как бы хотелось, чтобы она обрела счастье.

— Я стала рассказывать о себе; рассказала всё — я говорила, что чувствую себя последней сволочью на Земле и в то же время некая часть меня возмущается; я вспоминала, сколько значила для меня та зима и та встреча, прекратившая бесконечный безумный круговорот. И меня — несмотря ни на что, не держа в уме и невообразимое число тех, кто был со мной раньше, — меня полюбили, Яна, просто так полюбили… А мне оказалось этого мало.

Лиза смолкла на секунду, опустив глаза.

— Покурим?

— Да, пойдём, — ответила Яна.

Она поднялась, чувствуя усталую тяжесть во всём теле; хотелось лишь лечь и, закрыв глаза, пролежать в тишине несколько дней. Но они спустились по широкой винтовой лестнице вниз, в самую сердцевину шума, в самое бурление толпы. «Ассаламу алейкум!» — доносилось до них то и дело из середины большого перерыва; то были многочисленные юристы. Разноцветные заколки-бабочки и резинки с блестящими цветками мелькали перед глазами яркими пятнами — то были будущие преподавательницы всевозможных языков и литератур; протиснувшись к выходу из корпуса, минуя двойной стеклянный вестибюль, девушки оказались, наконец, на улице, на ходу набрасывая на плечи пальто, которые сдавались ими в гардероб лишь изредка.

Крыльцо утопало в белых облаках, будто в тумане. Густой пар от вейпа и прозрачный дымок сигарет смешивались друг с другом так, что и самую табличку, запрещающую курение на территории Университета, было почти не видно.

Снегопад усиливался. Белый пар на крыльце соединялся с белым фоном за его пределами, и лишь темные силуэты студентов, зеленоватая плитка под ногами и низкая широкая крыша над крыльцом выплывали серыми пятнами из белизны и позволяли ориентироваться.

Закурив, Лиза вновь начала говорить. Светло-карие глаза Яны смотрели сквозь неё, взгляд растворялся в дыму и отказывался фокусироваться. Но этого Лизе и не было нужно; рядом стоял живой челок, обладающий ушами, и этого хватало.

— Он выслушал меня очень спокойно и внимательно, кивая головой и убеждая, как хорошо понимает каждое слово. Сначала я и внимания не обратила — жук, как ты и сказала. Непременно проявит заботу и внимание, станет слушать любую жалобу с обеспокоенным выражением лица; я это знала и всё равно хотела, чтобы он выслушал, чтобы что-то сказал. Но когда он заговорил, Яна, когда заговорил… Он весь изменился как будто, и лицо стало другим, и… Тогда ещё я не называла его жуком, но именно это чувствовала в глубине души. А когда он заговорил… В те полчаса жук исчез без следа, он, конечно, вернулся почти мгновенно, но в те минуты его не было, совсем не было. Была только правда. А правда в том, что ещё совсем молодым, в первые годы после того, как он переехал в Москву из Хабаровска, поступив в Университет, он попал в зависимость от… То есть, он находил их в интернете, договаривался, приезжал… Или они к нему приезжали. И он не мог остановиться. Нет, нет, послушай, не говори ничего. Его так увлекла Москва, вообще жизнь, сотни новых людей, занятий и дел, что в какой-то момент он потерял контроль над тем, что происходило, его несло и несло. Он чувствовал, что попал в зависимость, что нездоров, что не может смотреть на себя в зеркало по утрам — но всё продолжал и продолжал. Так длилось год, и после первого курса он чудом не вылетел — спасло лишь то, что он был мальчиком. Ну, ты понимаешь… На следующих курсах всё относительно успокоилось… А затем он нашел жену — познакомился в интернете. Да, ещё два года назад он был женат. Да, познакомился в интернете, это не шутка. И вот тогда безумие окончательно уже остановилось, закончилось, и теперь мы имеем Холмикова такого, какой он есть — преподавателя, доктора наук. Не столь важно, отчего они разошлись — он утверждает, что слишком много работал, — если это правда, то я посадила бы эту сумасшедшую женщину к Лёше на диван и посмотрела, как им живется. Таким я ещё не видела его, Яна. Мне впервые показалось, что это не развлечение, не игра для него… Он взял меня за руку и сказал, что в любой ситуации, какой бы я выбор ни сделала, как бы ни поступила, я могу рассчитывать на его помощь, всегда. Что он, как человек, который старше меня на десять лет, хотя и не вправе, но советует мне тщательно всё обдумать, прислушавшись к себе… — Лиза закурила вторую сигарету. — И эта встреча, — вновь заговорила она, — эта встреча всё спутала лишь сильнее. Я надеялась сделать выбор, надеялась, что решение станет для меня очевидным, до смешного простым. А теперь я чувствую только страх, потому что мне кажется, я на веревочке посреди пустоты, я не могу сделать ни шагу, я упаду. Я не хочу ошибаться, не хочу быть несчастной, я боюсь выбора, безумно боюсь выбора…

Яна молчала. Как поделиться собственным — врождённым — умением слушать и слышать сердце?.. Чувствовать что-то внутри, направляющее жизнь по определенному курсу и помогающее никогда не сбиваться с него?.. Яна смотрела на Лизу с невыразимой печалью, сознавая, что способа нет. Одновременно с этим она испытывала совсем уже странное чувство — будто бы стыд; необъяснимый иррациональный стыд за собственную мудрость, неизвестно откуда берущуюся и едва ли подходящую девушке в её возрасте. Без ложной скромности Яна знала, что эта мудрость действительно есть, и почему-то стыдилась её в те моменты, когда Лиза подробно и долго рассказывала о том, что занимало все её мысли и по-настоящему беспокоило. Эта милая глупость, эта легкость и некоторая поверхностность, это искреннее желание собственную жизнь сделать настолько благополучной, насколько возможно — вот, чем обладать бы Яне, вот, какой ей бы быть — но она никогда не будет. Вместо этого она лишь понимала каждого, кого знала, наблюдая мир их глазами, даже когда не желала того, но ничем не могла помочь. Она становилась Лизой. Она чувствовала: душой и сердцем её тянуло к грязным хиппи, к маленьким захламленным квартиркам, которые словно расширялись её безграничным счастьем. Но в то же время она слышала чей-то голос: «Нужно выбираться отсюда. Нужно сделать что-то для лучшей жизни, для всех тех благ, которые имеются, — а ты ведь знаешь, что они имеются, ты видела, и сама от себя этого не скроешь». Голос настойчиво шептал: «Ты погибнешь здесь, задохнешься без красоты, в пыли этих стен и в грязи серых кварталов. Но вспомни себя получше, вспомни, скажи честно: разве это не ты считала, разве это не твои собственные были мысли, что всё в этом мире — тебе: красота, радость, лёгкость. Разве не ты считаешь, что поэзия замечательно уживается с деньгами? Разве хватит тебя на вечную романтику старых кухонь? Разве не ты — блеск, утонченность, грязь, возвышенность, и почему не тебе — всё шампанское и все платья мира? Разве ты не заслуживаешь их? Неужели другие, эти девочки во всём мире, эти глупенькие милашки с наращенными ресницами и неумением расставить запятые в предложении — разве они заслуживают этого больше? Разве ты меньше?.. Беги, беги, уходи из этих спален, подъездов, маршруток, ищи, ищи возможности проникнуть туда, — будто в чудесную страну, — где сияние витрин сливается с огнём заката, где шипение моря шипит в сверкающих бокалах, где «читали ли вы Мюссе? Это автор…» едва отличимо на слух от «нам счет и клубничный мусс, и оплата картой».

Лиза докурила, и девушки вернулись в корпус. Большой перерыв затихал, и коридор первого этажа постепенно пустел, как берег во время отлива. У самого гардероба, к которому Лиза подошла на минуту, прямо перед ней с потолка обвалился большой, неправильной формы кусок штукатурки, едва не задев её.

Яна подошла к Лизе, смотревшей неподвижно на обломки, и, не успев засмеяться, замерла — по щекам у Лизы текли слёзы, оставляя бледные, чёрные полосочки туши, её губы дрожали, и она стояла молча, не сводя взгляда с пола.

— Что ты… — начала Яна, но оборвалась на полуслове.

Лиза, простояв так ещё с полминуты, затем быстро и решительно вытерла слёзы рукавом серой толстовки и, со злобой и ненавистью неподдельной, способной, казалось, ни больше ни меньше что-нибудь сжечь, бросила короткое матерное ругательство и зашагала прочь, к лифтам и лестницам, пронизывающим Старый гуманитарный корпус системой сосудов, регулярно переносящих сотни маленьких человечков по всей площади большого уродливого серого тела, поддерживая, таким образом, его жизнь.

Яна, помедлив секунду, пошла за Лизой, и обе влились в этот поток».

Глава 3

Над маленьким тихим кафе на Чистых прудах постепенно рассеивающаяся тьма, ненадолго уступавшая место бледному дневному свету, казалось, решила задержаться. Но город уже проснулся, и каждую минуту в конце кафе раздавался мелодичный звон колокольчиков — посетители заходили, несмотря на выходной, закутанные в пёстрые шарфы, раскрасневшиеся, уже успевшие замёрзнуть, и покупали кофе. Воскресенье в Москве ничем не отличалось от остальных дней.

За маленьким круглым столиком в уголке кафе, наиболее отдалённом от входа, сидела Яна Астрина, перед которой стыл свежезаваренный капучино в такой же кругленькой белой чашке. За полностью стеклянной стеной по сырой улице спешили под пушистым падающим снегом пешеходы, а проносящиеся мимо машины раскрашивали их отсветами фар.

За соседним столиком две девушки сдвигали такие же маленькие белые чашечки ближе друг к другу, переставляли местами тарелки с чизкейком и пончиком, поправляли лежавшие рядом на терракотовых салфетках серебристые ложечки. Яна мельком бросила взгляд на девушек, и они привлекли её рассеянное внимание, и она невольно стала наблюдать за ними, хотя и знала наперед каждое действие. Вот на круглом столике всё было сдвинуто и поправлено так, чтобы ни одна ложечка не лежала под неверным углом по отношению к тарелке, чтобы ручки у чашечек смотрели в разные стороны, чтобы провод от белоснежных наушников тоненькой змейкой как бы случайно тянулся между блюдцами и проходил по краешку темной салфетки. Вот одна из девушек, кивнув второй, отодвинулась назад, как бы уклоняясь от чего-то. Тогда вторая привстала, приподнялась на носки, вся вытянулась вперед, насколько могла, и, изображая ломаную букву «Г», наклонилась над столом, так, чтобы телефон, зажатый в тонких пальцах, оказался точно над ним посередине. Не имея возможности заглянуть сверху в экран и проконтролировать таким образом экспозицию, девушка явно делала кадры наугад, отчего напряжённо морщилась. Нажав на белую кнопку несколько раз, она с облегчением опустила успевшие уже устать руки и быстро взглянула на результат. Однако пролистав фото, она явно осталась недовольна ими и тогда вновь повторила все прежние действия. Вторая девушка сидела всё так же, слегка отодвинувшись назад, и терпеливо ждала. Наконец она тоже встала и, поменяв местами чизкейк и пончик, проделала то же самое, что и её подруга. После этого обе, смеясь, уселись, придвинувшись поближе к столику, и вторая девушка взялась уже было за маленькую серебряную ложку, как тут первая о чём-то её попросила. Через секунду до Яны донеслось: «Нет, не так. Сделай, чтобы было видно только кофе, мои волосы и часть лица, губы, подожди — я повернусь в профиль. Свет нормальный? Да, и чтобы чизкейк попал в кадр частично, не весь, а только его широкая часть… Постой, я пододвину…»

Точно очнувшись, Яна отвернулась, наконец, от девушек за соседним столиком, чьи действия не вызвали у неё ровным счётом никаких эмоций, и сделала глоток горячего кофе.

Проспав в ту ночь около трёх часов, Яна, однако, чувствовала себя полной сил; за стеклянной стеной перед ней давно уже было не зимнее синее утро, а далёкая осень прошлого года, постепенно совершающая путешествие и превращающаяся в зиму нового года, затем весну, недавнее лето и, наконец, медленно подбирающаяся к синему московскому утру и сидящей в кафе Яне. Одновременно с воспоминаниями о последнем годе Яна думала о дне, который был совсем недавно, — о вчерашней субботе. Оба воспоминания, одно обширное, другое короткое, были непосредственно связаны между собой.

Яна вновь представила себе предыдущую ночь и следовавший за ней день. Она подумала о сообщении, которое разбудило её вчера вечером, в половине шестого, будто бы через секунду после того, как она, взволнованная и не спавшая ночь, смогла наконец уснуть; о том единственном слове, которое было в сообщении. Яна подумала, что это слово охватывает собой и завершает всё её второе, обширное, воспоминание; что теперь, после того слова, оно и вправду стало воспоминанием, между тем как ещё последней осенней ночью было совершавшейся и незаконченной историей.

Казалось, целая вечность прошла с той осени, когда эта история началась.

Был третий курс, неумолимо приближался конец первого семестра. Старый гуманитарный корпус призрачным кораблём стоял посреди ветров и туманов, омываемый дождями и мигающий большими окнами сквозь вечную ночь; однокурсники Яны курили на мокром тёмном крыльце, и туман смешивался с дымом их сигарет; казалось, каждый из них повзрослел за те два года на целый век; изредка проходили мимо них некоторые знакомые Яне преподаватели — их лица остались неизменными, такими же, как и далёкой осенью, когда Яна впервые познакомилась с ними; время для них будто бы замерло, чтобы обрушиться вдруг в один момент — через месяц, год или десяток лет, и ураганом сбить с ног. Главное здание мерцало вдалеке за силуэтами голых чёрных деревьев; каркали, будто в лесу, вороны. Таким был тот далёкий день, тот неуловимый момент, когда всё вдруг стало меняться.

Остался запах сигарет, смех однокурсников, серьёзные лица преподавателей, остался звенящий и несмолкающий голос Лизы где-то рядом, — но всё, даже сам воздух, вокруг Яны с того дня навсегда стало другим.

Два года понадобилось ей для того, чтобы произошло это изменение и началась история. За те два года она, сама о том не подозревая, хранила в душе и множила неясные, противоречивые чувства, туманные образы, воспоминания и фантазии. Два года она жила, будто не замечая этого, лишь изредка делясь некоторыми мыслями с Лизой, обсуждая с ней многообразие характеров и типажей, открывшихся им среди студентов и преподавателей и будто созданных для описания их на страницах книги, смеясь над удивительной разрухой корпуса, которую некоторые находили романтичной. И вот в начале третьего курса Яна вдруг почувствовала себя как бы хуже, чем обычно; её стало мучить что-то, чему она не могла найти объяснение, её стало особенно беспокоить какое-то неуловимое ощущение, преследующее её в коридорах Старого гуманитарного корпуса; она стала всё чаще останавливаться у его больших окон и смотреть на разноцветный намокший лес и на линию горизонта, закутанную в туман. Несколько раз ей даже стало душно от слёз на лекциях и семинарах, когда преподаватели заходили в аудиторию, опираясь на палку, когда они писали на выцветших досках различные слова, казавшиеся им бесконечно важными, когда их глаза горели любовью — и желанием донести эту любовь и знания до каждого сидящего в аудитории, даже если всем было плевать.

И вот в тот осенний день Яна, придя домой, поняла, что не может более и вздохнуть. В её душе, несмотря на обсуждения, насмешки и понимающие взгляды, которыми обменивались они с Лизой, перестало помещаться всё, что накапливалось там незаметно два года. Проведи их Яна в совершенно ином месте, в самой далёкой точке планеты, на острове в океане или в маленьком пригороде Японии, с ней, вероятно, произошло бы то же самое. Тогда она стала бы описывать красоту пальм, безоблачное небо, белоснежный песок и диковинных птиц, раскосые глаза и поражающее своеобразие языка.

Но тогда она пришла домой и, не до конца ещё понимая, что ею движет, села за стол — и через полтора часа закончила свой самый первый очерк о факультете. Она не встала с глазами, полными слёз, но она встала другим человеком. Опустошённая, обессиленная даже — она действительно почувствовала вдруг счастье, освобождение; это перестало быть для неё красивыми, но бессмысленными словами.

С того момента всё своё время, которого у неё было более чем достаточно, в связи с тем, что учёба на филологическом факультете не требует постоянного присутствия на занятиях, Яна стала посвящать созданию очерков, рассказов и заметок.

Каждую секунду она упрекала себя за это. Мысль о студентке филологического факультета, которая начала сочинять, марать бумагу в порывах вдохновения, казалась Яне отвратительной. Зная, что вслух это прозвучало бы ещё в несколько раз отвратительней, Яна молчала и скрывала происходившие с ней изменения ото всех. Она проверяла себя. Она перечитывала свои первые очерки по прошествии времени и с облегчением замечала, помимо некоторых удачных оборотов и интересных мыслей, что очерки в целом действительно нескладны, местами смешны, что создаваемые образы не раскрыты до конца, что мысль не передана так, как следовало, — всё это говорило Яне о том, что она учится, учится сама, без чьей-либо помощи, руководствуясь лишь интуицией, что она не лишена вкуса и не слепа к собственным ошибкам; всё это говорило Яне, что она может стать лучше, умнее, внимательнее; она сравнивала старые и новые свои работы и ясно видела разницу; однако ни разу Яна не усомнилась — и была предельно честной с собой в этом — что сами мысли и образы, которые она стремилась передать в тех очерках, стоили того. Продолжая спрашивать себя каждый день, что же значат для неё всё-таки эти долгие часы, посвященные созданию заметки или очерка, Яна, заглядывая внутрь своей души, всматриваясь в неё честными, ищущими глазами, неизменно убеждалась: они значат всё. Они значат всё, в то время как прежде ещё ни одно занятие не значило для неё ничего.

Однако читателю кажется странным тот факт, что в свои двадцать лет столько времени Яна с лёгкостью тратила на обдумывание, написание и редактирование; и это заслуживает отдельного объяснения. Действительно, это выглядит странно, теперь, в XXI веке, когда общение между людьми происходит непрерывно, когда новые знакомства возникают вдруг посреди ночи из-за одного случайного — или замаскированного под случайность — лайка; когда столько удивительно красивых, уютных кафе с верандами, выходящими на крышу, с цветами в окнах и лампочками на стенах, предлагают бесконечный выбор напитков, закусок, салатов, стейков, кальянов; когда чистые улочки центра становятся чудесным фоном для фотографий, на которые впоследствии случайно будет поставлен лайк; когда магазины сияют неоновыми лампами витрин и ослепляют зеркалами и белизной полов, а взгляд теряется среди лабиринтов свисающих платьев, брюк и футболок; когда большинству молодых людей не приходится работать в то время, пока они получают образование; когда ежедневно сотни мероприятий проходят под небом столицы — выставок, фестивалей, представлений; когда, наконец, можно найти развлечение на любой вкус — есть библиотеки, кино, концерты, клубы, музеи, спортзалы, массовые забеги, театры, флешмобы, мастер-классы, бары, заброшенные дома, вписки на окраине города в старых квартирах, курение кальяна в машине с видом на набережную; когда обо всём этом можно узнать за секунду, проведя по экрану пальцем, а уже в следующий момент, проведя ещё раз, вызвать такси — или спуститься под землю и пронестись под ней на другой конец города за час; когда есть путешествия — самолёты, поезда — были бы деньги; когда есть, наконец, автостоп; действительно, кажется странным, что в XXI веке, когда есть всё это и многое другое, Яна оставалась дома, чтобы написать, обдумать или отредактировать новый очерк. Живи она в другое время, раньше, поступок её всё равно мог бы показаться странным — но скорее из-за того, что женщине не подобало заниматься такими вещами; теперь же, в XXI веке, Яне никто не запретил бы писать; осудить — осудили бы, стали бы критиковать — как и всех и всё всегда критикуют… Хотя, вероятно, всё же сильнее. Вероятно, начни она излишне философствовать, начни писать о любви — и сказали бы: ну, женская проза! бабская литература! Начни она писать о политике — «и куда это лезет?» Думая о подобном, Яна чувствовала, как её подхватывает и почти что уже уносит волна феминизма… Однако по-настоящему осудить себя могла лишь она же сама — и, парадоксальным образом, как раз таки оттого, что в глубине души понимала: чтобы написать вещь действительно стоящую, хорошую, нужно быть вроде не совсем женщиной, немного неполноценной — как бы оскорбительно для феминисток это ни прозвучало, а Яна была в этом совершенно твёрдо уверена. Но не сказать, чтобы такое положение вещей устраивало её, — всякий раз вновь возникал перед ней вопрос о том, как же совместить в себе всё и возможно ли это.

Яна, всегда вдумчивая, внимательная и любопытная, успела уже за свою небольшую жизнь почувствовать себя многими разными людьми; становясь ленивой, нервной и раздражительной от утомительных и вредных для организма занятий гуманитарными науками, она всякий раз торопилась в спортзал, и, таким образом, бывала и в дорогих фитнес-клубах, и ей нравилась яркая спортивная одежда, нравились красивые девушки, фитнес-бикини, инстаграм-блогерши, и на некоторое время она приближалась к ним, понимая, что ими движет, и сама надевала новые дорогие кроссовки, фотографируя их на себе; она бывала и на рок-фестивалях, промокая под летними ливнями, разрисовывая лицо красками и срывая голос; она бывала и на заброшенных железных дорогах, фотографируя исписанные гаражи и неподвижно застывшие старые поезда; со знакомыми каталась Яна по Москве на машине, гуляла по набережным, много смеялась и говорила о пустом, будто радуясь всему происходящему — и действительно радовалась; она ходила в салон и делала маникюр; точно так же, как и многие её однокурсницы, Яна когда-то плела цветные фенечки и носила их на запястье, и она понимала всех хиппи, всех панков, всех бродяг и уличных музыкантов; Яна смотрела на женщин, работавших в библиотеке их корпуса, потом на некоторых своих однокурсниц и хорошо представляла себе процесс превращения; она смотрела на преподавателей, которые приходили в ярость и впадали в тоску оттого, что никто не знал ответа на заданный ими вопрос, — и тогда вспоминала собственные чувства, испытанные ею, когда она рассказывала кому-то о чем-то, что было бесконечно важно и дорого ей, а никто не понимал. И таким образом Яна знала, что движет ими всеми, всеми людьми, которых встречала, — она каждого могла понять, будто полностью встав на его место; она и вставала — иногда мысленно, иногда фактически; и единственное, что неизменно и невыносимо пугало её, была мысль о том, что ни один из них не соединил в себе черты более чем двух или трёх типажей. Каждый кем-то являлся — кем-то определенным; один не мог полностью понять другого; а Яна могла — но ни в одном занятии прежде, как бы оно ни увлекало её, и ни в одном человеке, как бы он ей ни нравился, она не находила и не видела себя, и в конце концов ей становилось скучно.

Яна знала, что в чём-то однажды найдёт своё отражение.

Так случилось, когда она стала писать. Это было трудно и даже страшно признать — из-за всего, что она видела вокруг, из-за того одиночества, на которое себя обрекала, из-за неотвязной мысли о несовместимости женской природы и литературного труда.

Возможно ли молодой девушке, рожденной в XXI веке, понимающей этот век и любящей его, действительно стать писателем, в произведениях которого круг тем не ограничивался бы семейными драмами, кухонными войнами, сплетнями, любовными треугольниками, больным детством, подростковыми переживаниями, проблемами ЛГБТ-сообщества, суицидами; нет, таким писателем, который бы, навсегда храня в душе любовь к классике, стремясь к такому же богатству языка, сумел бы обратиться к современности и честно рассказать о ней; при этом — не стать одной из тех женщин, что царствуют в библиотеке; не собрать волосы в пучок, не купить очки, не достать с верхней полки шкафа вязаную кофту; нет, всё же «думать о красе ногтей», пользоваться всеми благами XXI века, оставаться женщиной, не разлюбить косметику, одежду и мужское общество; выглядеть так, как выглядят девушки, регулярно посещающие дорогие фитнес-клубы; выглядеть так, чтобы никто и в жизни не смог бы подумать, не зная её, что она — писатель. Воображение рисовало ей картины практически невозможные.

Но Яна продолжала проводить время за столом, всей душой стремясь к тому, чтобы попытаться стать той, кем хотела быть; она чувствовала в себе скрытые силы, верила себе, хотя и сомневалась. Порой ей бывало всё-таки сложно сосредоточиться, и затруднения мучили её, и тогда случалось, что и полдня могла она провести, листая бездумно соцсети, растворяясь в потоке информации, поглощая её и тут же о ней забывая. Она гипнотизировала Яну, отвлекала внимание, успокаивала…

Однако читатель может прервать этот рассказ и задать ещё один вопрос — один из самых ожидаемых, один из важных. Он непременно удивится — что же она, никого не любила, или её никто не любил? И, вероятно, даже не совсем об этом подумает читатель; он помнит, что принято в современном ему обществе, какие отношения связывают многих людей и что у них в мыслях; читатель помнит, как гуляют, как обнимаются в парках, как одновременно выходят в туалет в неоновом полумраке кафе; и тогда он, подумав, перефразирует свой вопрос: получается, она была странной?

И здесь придется ответить ему — да, Яна была до известной степени странной: она, от природы склонная к одиночеству, на филфаке и вовсе оказалась в окружении девушек, будто в женском монастыре. Некоторым кажется, это преувеличение, — но отчего же тогда на этажах филологического факультета даже и два мужских туалета переделали однажды в женские — если не за острой нехваткой одних и совершенной ненадобностью других?

За всю свою жизнь никого ещё Яна — как, она знала, и многие другие, — не встретила «под стать себе». Жить же ради веселья никогда не было свойственно ей; Яна любила в каждом своём действии и во всём, что происходило, находить определённый смысл; и если на этих строчках читатель не стал ещё зевать от скуки и не уснул — для него и его живого воображения имеется небольшой поощрительный приз. Яна, как ни странно, вовсе не являлась неопытной девочкой, краснеющей от каждого двусмысленного взгляда. В её душе было много тёмного, тайного, того, что, как ей казалось, просто ждало своего часа, чтобы как-то проявиться внешне, а пока, неуловимое для окружающих, действовало скрыто, изнутри, не давая смущаться и краснеть, словно шепча ей: «Мы с тобой ещё и не о таком думали…»

Оттого, однако, что человеку, склонному к рефлексии, становятся предельно ясны мотивы собственного поведения, они не становятся таковыми для окружающих; и потому Яна неизбежно ощущала себя периодически пресловутой белой вороной — даже и на филфаке, даже и тогда, когда никто ничего не говорил ей — достаточно было одного лишь молчаливого наблюдения за жизнью других, чтобы затем сравнить себя с ними и несколько смутиться.

Но в XXI веке едва ли может явиться на свет книга о противостоянии личности и общества — несмотря на то, что такие попытки ещё осуществляются; не может потому, что общество теперь состоит из тысячи различных типажей, сочетает в себе их все, и только подросток может чувствовать себя лишним, непонятым, не таким, как все; даже Яна, безусловно сознавая, что во многом кардинально отличается от своих знакомых (она отличается даже от однокурсников — неким презрением к излишней важности и неизбежной мышиности всего, что связано с филологией), всё равно не считала себя особенной — поскольку знала, как много умещается под московским небом совершенно разных людей.

Мечтая и сомневаясь, Яна, так или иначе, почти всё своё время стала посвящать созданию рассказов и очерков. Рано или поздно с ней неизбежно произошло бы это, поскольку, рассеянная и не всегда справедливая к себе, она нередко забывала, что родилась на свет с тем особенным чувством поэзии, которое нельзя воспитать или привить; она родилась со странным взглядом; она смотрела по сторонам каждый миг будто только что прозревшая, будто впервые видела перед собой дома, людей, улицу, между тем как ходила по ней много сотен раз. Так вглядываются лишь вглубь океана, опустив лицо в плавательной маске под воду, так некоторые смотрят лишь на звёздное небо, отыскивая далёкую точку красной планеты. Яна же смотрела такими глазами на всё, и в тех взглядах, которые она устремляла на растущие около дома деревья, на играющих в песочнице детей, на бегающих за палкой собак, на обыкновенные облака, даже не расцвеченные лучами закатного солнца, иной заметил бы нечто пугающее, нездоровое.

Сама же она невыразимо и нестерпимо мучилась от такого восприятия мира, от невидимой для тысяч людей красоты каждой трещинки на асфальте, и это мучение также было заметно иногда в её взгляде. Волнами захлестывающая её красота вся оставалась внутри, нераздёленная, непереданная другим, между тем как она с трудом уже помещалась в душе у Яны, и та испытывала почти физические мучения. Кроме того, слишком уж ей не хотелось походить на всяческих типичных чудаковатых не от мира сего персонажей — и потому она прятала глаза, даже если и допускала иногда нескромную мысль, что у неё-то это по-настоящему, и потому притворяться и прятаться подло, и что всё равно она от себя не спрячется.

В детстве и особенно в подростковом возрасте Яна пробовала вести дневник, прочитав где-то, что изложение на бумаге собственных страхов и горестей таинственным образом освободит от них; однако чуда, вопреки её ожиданиям, так и не произошло. Все неприятности были честно записаны и отмечены датами, — а настроение Яны оставалось неизменным. Также пробовала она и писать стихи, но сама понимала, что выходят они довольно посредственными. Чувства, которые так хотелось выразить, никак не умещались в рамки стихотворения, слова вылезали за пределы рифмы, слова отказывались отражать те образы, которые виделись Яне. Потому вскоре, решив, что так будет правильнее, она прекратила попытки. Но её восприятие мира оттого ничуть не изменилось. К ней продолжали приходить звенящие строчки ненаписанных ещё стихотворений, — но всегда лишь первые, обманчивые, за которыми неизменно следовала лишь мучительная, полная чувств, тишина.

Это не прекращалось ни на секунду и не находило выхода. Стремясь хоть как-то облегчить душу, Яна стала записывать, помимо первых стихотворных строчек, и отдельные короткие фразы, не всегда связанные между собой, передающие лишь её непосредственные впечатления и фиксирующие секундные образы:

светящиеся окна в домах;

сырой дождливый воздух;

сиреневый весенний вечер;

дрожащее расплавленное золото фонарей в чёрно-зелёной синеве пруда;

кривые тени от веток на жёлто-серой ночной земле;

красные отблески светофоров в графитово-блестящих асфальтовых лужах;

и дрожащие тени от резного забора, освещаемого бледным жёлтым светом;

и небо дымчато-сиреневого, перламутрового оттенка;

и деревья тёмно-зелёные, между которыми призрачными золотистыми звёздами сияют фонари и лампочки в окнах домов;

и там, где они сияют ярким белым светом, тёмная листва окрашивается в изумрудный оттенок летней травы, сияющей на солнце;

и окна в старых подъездах, открытые настежь, в улицу, в весну, с ветвями деревьев, заглядывающими в них;

большие прохладные арки в старых домах, полные летнего воздуха;

и так далее.

Забавный этот список с каждым днём только увеличивался.

Однажды Яна поймала себя на мысли, что никакая картина не может заменить ей словесных образов и их силу; светлая лазурь вечереющих небес казалась лучше, чем изображение её на картине — пусть даже и самое правдоподобное. Может быть, лучше даже, чем сама эта лазурь и эти небеса.

Потому-то и в общем настроении, создаваемом обстановкой в спортивных залах, на стадионах и на соревнованиях, казалось Яне что-то особенное, поэтичное, удивительное. Её очаровывал огонь, который видела она в глазах спортсменов, и, словно проникая в их мысли и становясь на их место, она чувствовала, как сильно бьётся сердце у гимнасток, выходящих на ковёр, у ждущих свистка пловцов, у отрывающихся ото льда в сумасшествии прыжка фигуристов. Она верила в красоту и смысл спорта, она видела и себя в нём, жалея иногда, что с детства не связала с ним свою жизнь, — но тут неустанно трудящиеся её мысли подкидывали Яне новый вопрос, требующий решения: возможно ли сочетать творчество и здоровье, творчество и счастье? Вопрос, который за всю свою историю не сумело решить человечество, остался загадкой и для Яны. Она знала о редких исключениях, о людях-парадоксах, чьи жизни вызывали у многих лишь восхищение, удивление и скрытую зависть, о художниках, чьи улыбки освещали солнцем всё вокруг, стоило им лишь зайти в комнату, о писателях, счастливо живущих со своими семьями и думающих, что подарить внукам на новый год, о музыкантах, славящих радость бытия; иногда Яна, мечтательная и полная светлой веры в чудеса будущего, думала о величии человека, думала, что возможно научиться и совместить в себе всё. Отчасти и это стремление — стремление к совершенству — объединяющее всех спортсменов со всего мира, и их вера и сила воли вызывали в Яне неугасающую любовь к спорту. Но в глубине души Яна знала — что-то в самом человеке есть определяющее, что-то, до чего каждый может добраться, ухватить и рассмотреть, что-то, что прямо сообщит ему, кем он должен быть, кем он будет и будет ли счастлив. И, заглядывая так в свою душу, Яна с ужасом замечала всякий раз, что всё смутное, концентрирующееся в ней, если однажды обретёт физическую форму, если станет картиной, рассказом или песней, раз навсегда обречёт её на ещё большие страдания, поиски и трудности. Она пугалась этого предчувствия, но тут же и корила себя за мелочность, слабину, готовая мужественно принять всё, что случится, если это будет необходимо; тут же она и смеялась над тем, какими преувеличенными, надуманными и нелепыми казались ей вдруг эти помыслы о чём-то великом. Она смотрела в зеркало, вглядываясь в светло-карие, ореховые глаза с аккуратно очерченными тёмными бровями над ними, разглядывая тень, ложащуюся на высокий лоб от длинных темно-русых волос, и говорила себе: «Что ты, маленькая девочка, Яна, пробыв в этом мире всего двадцать лет, можешь дать ему — ему, даже уставшему уже от великих дел, от свершений и сдвинутых гор? О чём же ты думаешь, чего вымышленного и несуществующего пугаешься, вместо того, чтобы просто жить?»

Но всё это за один день навсегда вдруг отброшено было назад, всё это забылось, и постепенно перед Яной стал возникать её путь, тот, который она долго искала, боясь никогда не найти. Теперь же стали на глазах происходить чудеса — чем больше она писала, создавая образы, персонажей, сюжеты, — тем больше освобождалась. Всё, что её мучило, — своей ли пошлостью, или, наоборот, красотой, — всё это, воссозданное на бумаге в форме художественного произведения, а не обычных дневниковых записей, удивительным образом очищало душу. Выдуманные персонажи и не всегда реальные ситуации, словно губки, вбирали в себя всё, что происходило вокруг Яны, не давая ей спокойно жить. Это было самым важным её открытием.

О нём, однако, Яна предпочитала ни с кем не говорить, боясь не столько непонимания, сколько самой впоследствии разочароваться, оставив весь свой пыл и всю силу в одних лишь пустых словах. Другой причиной её скрытности была неуверенность в себе и в том, что её намерения действительно не изменятся. Яне требовалось время, и она, от природы любящая одиночество, с лёгкостью умалчивала в повседневных разговорах обо всём, что на самом деле занимало её мысли; порой ей казалось, она скрытная настолько, что на месте Анны Карениной в знаменитой сцене со скачками никак бы себя не выдала.

Сначала, пока Яна предавалась спокойным размышлениям о себе и о значении того, что она пишет, всё шло своим чередом; но через некоторое время Яна стала всерьёз задумываться, что ждёт её впереди, если она продолжит столько времени посвящать написанию рассказов и очерков, скрываемых ото всех. Тогда она стала мрачной, и делалась лишь мрачнее от замечаний, что она похожа на тучу. Бесплодные и тяжёлые мысли стали лишать её сна.

Яна знала о бесчисленных, никому не известных людях, которые в крошечных комнатушках множат и множат по ночам свои тексты, аккуратно складывая их затем в стол, пачка за пачкой. Яна знала, какое невероятное количество текстов подвешено, будто в воздухе, во Всемирной паутине, в виртуальности, — в пустоте, не знающей рамок, расширяющейся, точно Вселенная, до бесконечности, готовой вместить в себя всё. С необъяснимым страхом и отчаянием Яна каждый раз закрывала интернет-ресурсы современной прозы и поэзии, находя всё новые и новые страницы никому не известных авторов. Яна видела там произведения, аккуратно рассортированные по годам или темам, подробную биографию, ссылки на другие страницы автора в соцсетях, и она почему-то думала: «Для чего это всё, и кому это надо… Вот он живёт, занимается этим, — Ян Фердинандов из Алматы, — и что?..» Яна, понимая весь снобизм и возможную ошибочность этих мыслей, ничего не могла с ними поделать.

Не менее пугающий эффект на неё производила и проза тех авторов, которым таки удалось добиться успеха и известности. Яна подолгу бродила по книжным магазинам, открывая новенькие, разноцветные блестящие книжки всевозможных Татьян, Марий, Дмитриев — и до того ей становилось душно и досадно, когда всякий раз за этой сияющей красочной обложкой, так и манящей открыть книгу, не оказывалось ровным счетом ни-че-го, всё равно что пустые белые страницы. Слова плыли перед Яной, оформленные необходимыми знаками препинания, поделенные на абзацы, но впечатление складывалось такое, что если перевернуть книжку кверху ногами, то и вовсе ничего не изменится.

Исключение составляли лишь несколько имён современных авторов, книги которых, как правило в простых, лаконичных обложках, довольно скромно, но тем не менее уверенно стояли стройными рядами на полках, — а внутри оказывались сияющими, красочными, разноцветными.

Стоит ли говорить, в какое состояние приводили Яну новости про очередную литературную сенсацию от телеведущей и популярного блогера?

На современную поэзию в соцсетях, которая вся без исключения нравилась Яне до поступления в Университет, теперь она смотрела совершенно по-другому. Постепенно на значительную её часть Яна попросту перестала обращать внимание; слишком уж часто она замечала, что если взять наугад от десяти различных современных авторов по стихотворению, не указав имён, то никто из читателей и предположить бы не смог, что авторы у них разные. Казалось, им болезненно хочется складывать и рифмовать слова и словосочетания, особенно — красивые, поэтичные, вроде шелеста листьев, россыпи звезд, юной весны. Они все — эти стихотворения, миллионы их — были проникнуты духом юности, детства, протеста против взросления, ностальгии по уходящему, духом поездок и путешествий, романтикой дороги. И, вероятно, было хорошо, что они вообще создавались, что возникала такая потребность, — но было ли это в действительности поэзией? Стихотворения эти напоминали игру словами; так, однажды Яна выбрала несколько стихов и перемешала их строчки. Получилось, что будто бы ни смысл стихотворений не изменился, ни ритм, ни размер не нарушились, ни стиль, ни образность. Всё было везде одинаковым.

«ты услышишь мой голос, когда заискрятся травы», — взяла Яна строчку из одного стихотворения.

«но пока мы молчим — последний ледник растает», — присоединила она из другого.

«ты увидишь меня в силуэтах полночных птиц», — отыскала в следующем.

«я тебя же прощаю, но не могу простить», — завершила она четверостишие, точно приставила хвост к лошади.

Эта забава так понравилась ей, что она проделала точно то же самое ещё с несколькими стихотворениями. И всегда результат оказывался удивительно одинаковым, блестящим: стихи словно совершенно ничего не теряли, казалось, их строчки можно бесконечно менять местами, и перемешивать, и произносить в любом порядке.

«искать себя в пустых электричках и эхе пустых подъездов», — прочитала Яна в одном из классических стихотворений сети.

«октябрь сгорает короткой спичкой и жаждой иных поездок», — встретила в каком-то ещё.

«мы подвели итоги когда завершилось лето», — взяла наугад из третьего.

«улицы тонут в смоге, на полке лежат кассеты», — подобрала подходящее окончание, едва уже сдерживая смех.

И ещё, думала Яна, прочитав уже столько стихотворений сети, что они звучали у неё в голове нестройным эхом, все похожие, все говорящие об одном, — ещё, думала она без снобизма, эта новая привычка — тенденция — оформлять стихотворения так, будто бы они и вовсе не оформлены: отсутствие запятых, тире, зачастую вообще любых знаков препинания — особенно — отсутствие точки — это не своеобразное ли отражение некого хаоса мысли, её отрывочности, может быть, внутренней неуверенности, незаметной даже самому автору? А, может быть, и наоборот — уверенности сильной, переходящей в равнодушие к тому, что другие подумают о той или иной фразе; он просто бросил её, не обдумывая и не мучаясь днями и ночами, нужна ли в её конце запятая или точка, — вообще не думавший ни о чём подобном, желавший только высказаться и выразить идею. Фраза как бы остаётся висеть в воздухе, не имеющая интонационной законченности, не представляющаяся цельной и более не волнующая автора. Взгляду открывается свобода за пределами этой незавершённой фразы; фраза сама будто плавно перетекает в белизну пустого пространства, окружающего её со всех сторон. И взгляд следует в это пространство за ней, не находя точки — остановки в пустоте

Это даёт — зрительно — дополнительную свободу воображению, позволяет ему работать усиленно, дорисовывая картину, которая ведь кажется лишь наброском, черновиком, — даже если и не является им, — торопливой записью на салфетке, отрывком услышанной где-то речи, случайным кадром, выхваченным из фильма

Обрывочность и незавершённость во всем; смешение. Это и как свобода, становящееся бесконечным творчество и со-творчество, не желающее хоть когда-либо завершить себя точкой, это и глубина, проявляющаяся как бы в недосказанности, — это и как хаос, путаница, поверхностность, спешка. Черкануть строчки, скорее оставить их в информационном поле будто вырванной из блокнота страницей, потому что некогда оформлять, новые идеи и бесконечные дела уже зовут. Нет желания тратить время на заглавные буквы и чёрточки. Время убегает, оно ценнее всего. Культ убегающего времени, уходящей молодости. Если и не «умереть молодым», то уж вволю предаваться ностальгии и мечтам — об уходящем, уже ушедшем и о том, чему ещё предстоит только — однажды — уйти.

И всё это — в одной отсутствующей точке, в игнорировании всех тире и запятых

Мелочь, говорящая обо всём

Подсознательное нежелание ставить точку и — даже — делить то, что представляется целым, на части запятыми.

Стихотворение как отражение одного чувства, порыва, который не должен быть разделён ничем, — так чувствуется

Непрерывный поток сознания

Несмолкающая просьба в глубине души: не заканчивайся, не заканчивайся, не заканчивайся — строка, строфа, жизнь

Так размышляла между делом Яна, и, наблюдая за некоторыми из известных в сети поэтов несколько пристальнее, чем за прочими, ясно видела, насколько они — ставящие моноспектакли по собственным стихам, ездящие в туры по России, записывающие аудио- и видеоверсии стихов и пишущие о современности — обгоняют совершенно всех, и известных прозаиков, и других сетевых и толстожурнальных своих коллег. И в таких она верила, и радовалась, что они существуют; за ними, казалось, и было будущее поэзии.

Об этом — о современном литературном мире, обо всех его несовершенствах, уродствах, немногочисленных достоинствах и собственных, смутных и робких ещё, надеждах что-то в нём изменить — Яна думала, вероятно, даже больше, чем следовало. Но однажды, не раз упрекнув себя же саму в зависти и предвзятости, насмотревшись сполна на чужое и поразмышляв над тем страхом, который вызывало в ней слово графоманство, Яна перестала всё же мучить и без того расстроенные нервы походами в отдел «современной российской прозы»; прекратила она и изучение интернет-порталов, и сосредоточилась полностью на собственных идеях, текстах, в которых пыталась эти идеи воплотить, и на чтении классической литературы. Кроме того она вспомнила и несправедливо забытую ею вечную истину, заключающуюся в том, что время смоет всю грязь, что в конечном счёте останется только золото. Всё просеется через время, и навсегда сохранится лишь то, что действительно важно. И когда Яна вспомнила это, её неуверенность, раздражённость и отчаяние постепенно сменились силой, вдохновением и любовью.

Спустя полгода у Яны, по-прежнему не считавшей нужным обсуждать это с кем-либо, накопилось внушительное количество очерков о факультете и рассказов, несвязанных с ним.

Однажды ночью, когда Яна ложилась спать, внезапно ей в голову пришла фантастическая, как показалось на первый взгляд, — и продолжало казаться до самого последнего момента, — идея-мечта. А что, подумала Яна, если издать книгу очерков о факультете и отправить её тем, кто в ней — действующие лица, — точнее, их прототипам? Как что-то неразрывно связанное с этим, Яна тут же вспомнила о человеке, казавшемся ей на тот момент важным… Как читал бы он эту книгу… Что бы думал… Так Яна пролежала без сна долго, и её воображение рисовало причудливые картины, заставляя сердце биться сильнее, а разум верить в возможность осуществления этой мечты.

Вскоре, однако, именно мысль об издании книги стала казаться единственно важной: Яна чувствовала — их университет, факультет, люди — всё это заслуживает внимания, более того — оно будто лишь ждёт кого-то, кто сумеет это описать, отразить в тексте. И ей казалось — только художественное по-настоящему способно, становясь квинтэссенцией жизни, трансформировать реальность, вбирая в себя её всю. Биографии, мемуары и дневники никогда не сотворят того волшебства, на которое способны роман, повесть, рассказ, пьеса или стихотворение. Истина и сама жизнь — лишь в этом волшебстве. Мемуарам и дневникам никогда не стать зеркалом, в котором человек вдруг ясно сможет увидеть самую сущность жизни, самую изнанку своей души.

Тогда Яна, много времени проверявшая себя и обдумывавшая это, поняла уже однозначно и навсегда, что кроме написания, творчества и сочинения ничего ей не нравится по-настоящему, — и с этого момента всё стало только сложнее. Сама того не замечая, она вдруг обнаружила себя бегущей по замкнутому кругу, состоявшему из необходимости писать и дописывать уже начатое, потребности во вдохновении, силах и свободном времени, отсутствии и того, и другого, и третьего из-за постоянных дел в университете, курсовых, статей, экзаменов и необходимости доучиться — чтобы, во-первых, получить всё-таки образование и, во-вторых, чтобы не упустить ничего важного среди окружающей её обстановки; далее — страха из-за будущего, из-за убегающего времени и возможных неудач, и вновь потребности писать, чтобы сопротивляться этим страхам. И вновь отсутствия должного количества времени, сил и вдохновения на это. Жизнь для Яны стала измеряться днями, в которые удавалось что-нибудь написать. Это были проблески и радость, глотки свежего воздуха. Такие дни давали надежду и веру. И вновь рутина поглощала их и засасывала в своё болото.

Кроме того, Яна продолжала нередко спрашивать себя: не фантазия ли всё, не одержимость? Но тут же и отвечала: нет, не фантазия; одержимость — да, до определенной степени. Сумасшествие? А не сумасшествие ли мечтать о карьере менеджера или ночами напролёт учить наизусть уголовный кодекс? У каждого своё призвание и своя одержимость. И Яна знала, что нашла себя. И ей было страшно.

Едва ли она могла поделиться всем этим хоть с кем-то из окружения: Яна знала, что подобные духовные поиски не свойственны никому из её друзей и что их никогда не тревожило нечто пугающее и одновременно вдохновляющее так же, как оно тревожило Яну: ей всегда хотелось быть частью чего-то большего, чем она сама, создавать что-нибудь, и любые, даже самые претенциозные, фильмы, истории или книги о людях, следовавших за мечтой, — будь это о спорте, рок-музыкантах или о великих режиссёрах, — всегда пробирали её до дрожи, и она чуть ли не плакала от потребности тоже, как и эти люди, заниматься чем-то прекрасным и имеющим значение. Рассказывать же это тем, кто не смог бы полностью понять, так как не испытывал сам, Яна не решалась — чувствовала барьер. С какого-то момента она везде словно стала чужой; в повседневных будничных разговорах о прошедших выходных, о грядущей сессии, о том, что сигареты подорожали и о том, какой преподаватель злее, не было места для её внезапного рассказа о сокровенном, о своих целях, мечтах, о книге. Яне казалось, что слова её прозвучали бы странно и нелепо, а если даже и не совсем так, то им бы всё равно не уделили должного внимания, и она всякий раз оскорблялась и обижалась на окружающих заранее, только лишь представив себе их возможную реакцию. Внезапно ей стало совсем не о чем говорить с людьми; она чувствовала, что и окружающие начали тяготиться ею, не понимая постоянного молчания, что им скучно с ней, равно как и ей с ними. Разговоры всё больше не складывались, были поверхностными и пустыми и неизбежно заводили в тупик; так она лишилась даже и одной весьма близкой подруги детства, не выдержавшей всех странностей, — за что едва ли можно её винить.

Яна и с детства привыкла скрывать своё творчество после нескольких неудачных попыток им поделиться. Но в том была и её тайная сила. Обыкновенно людям требуется помощь и поддержка; им нужно, что бы кто-то сказал: «Друг, у тебя всё получится! Я уверен в этом!», и тогда им становится легче. У Яны же всё было наоборот. В её случае закон переворачивался с ног на голову. Когда кто-то говорил ей, что всё будет хорошо, она лишь сильнее начинала сомневаться, переспрашивать. Если же кто-то говорил: «У тебя никогда ничего не получится, брось это», или: «Пойди сделай то-то и то-то», в её душе поднималась волна сопротивления и пробуждались силы, о наличии которых ранее она и не подозревала. Энергия протеста, молчаливого одиночества была гораздо ближе ей, чем теплота, открытость, совместная деятельность. Она относилась к жизни настолько сложно, насколько это вообще было возможно, — и странным образом в этом ей было комфортно. Порой она даже жалела, что недостаточно много людей откровенно сомневаются в ней или пытаются мешать; чем больше в неё кто-то верил, тем больше она сама колебалась, не в силах перестать думать, что эти люди ошибаются. Внутри же своей души в одиночестве она всегда находила непоколебимую веру, что со всем справится. И тем не менее Яна отчаянно нуждалась в ком-нибудь, кто смотрел бы на мир так же, как и она, кто тоже стремился бы к каким-нибудь призрачным и далёким высотам, — но никого не находила.

Но было всё же кое-что, помогавшее Яне двигаться дальше, когда сама она уже не справлялась.

Неподалёку от её дома находился маленький книжный магазин «ВПереплёте», на вывеске которого буква «В» обвивалась вокруг «П», переплетаясь с ним, будто вьюнок с прутьями изгороди. Узнала Яна о магазине давно и совершенно случайно, когда вместо привычного маршрута от дома к метро ей пришлось идти в обход из-за очередной московской стройки, которые никогда и не прекращались, сколько Яна себя помнила. Через пару месяцев после того, как она начала писать, полупустой магазинчик стал вспоминаться ей, и отчего-то Яне очень хотелось зайти туда. Спустя некоторое время женщина, работавшая там, Маргарита Алексеевна, запомнила странную девочку, несколько раз в неделю приходившую будто бы только для того, чтобы побродить между книжных стеллажей, и ничего не покупавшую. Яна же приходила всё больше для того, чтобы перекинуться парой слов с этой женщиной или обменяться взглядами — почему, для чего это было нужно ей, она и сама до конца не понимала, однако всякий раз от этого как будто становилось легче.

Наконец, спустя, казалось, целую бесконечность, завершился для Яны третий курс в университете, и наступило лето, за которое было отредактировано и допечатано всё, что так долго не давало покоя. Весь факультет, вся двойственность и неоднозначность происходившего там, — всё осталось теперь на бумаге, — и покой, наконец, наступил.

Книга — то есть стопка распечатанных листков — была готова, — но приветливо был приоткрыт и ящик стола, в который теперь эту книгу следовало поместить. И этот-то ящик моментально разрушил весь хрупкий покой.

Кому может быть интересно? Что делать дальше?

Тогда начался удивительный своей бесполезностью процесс рассылания «рукописи» во всевозможные издательства, а затем правки, редактирование и вновь рассылания. Получалось, что книга очерков об одном из факультетов «главного» университета Москвы, о живых людях, о том, что имело место быть в реальной жизни, оказывалась скучнее надрывных романов об отношениях сексуальных меньшинств, о дискриминации и угнетении и о кровавых преступлениях, — то есть обо всём том, что точно так же являлось частью жизни современного общества, но интересовало читателей больше. Теперь Яна ясно видела: молодому прозаику, среди всех людей творчества, придётся тяжелее всего. В издательства ему путь всё равно что закрыт, а в интернете роман или очерки — что-либо длинное — неизвестного нового автора читать попросту не станут; потому так легко сетевая поэзия обогнала прозу, потому о современной — хорошей и новой — прозе не знают массово, даже если она и есть. Было непонятно, что противопоставить этой мерзкой, бессмысленой системе, успевшей сформироваться и укорениться за такой относительно недолгий срок в приблизительно двадцать лет.

И никто не знает, чем могло бы закончиться это скитание в мирах причудливых мечтаний и реальности, вечно сталкивающихся между собой и сотрясающихся, если бы однажды, вдруг — то есть так, как бывает, знала Яна, лишь в глупых фильмах — весёлый человек по имени Максим Стоцкий, приехавший на работу чуть раньше обычного, купив кофе на первом этаже и приветливо здороваясь с встречающимися ему коллегами, не заглянул бы в отдел поэзии, чтобы сказать «привет» Жене, новой сотруднице редакции, и не бросил бы случайный взгляд на погребённый под бумагами письменный стол, на котором сверху, на самом видном месте, лежал разорванный конверт, а рядом испещрённые текстом листки бумаги, на первом из которых было крупно напечатано «Факультет».

Глава 4

Максим, не застав Женю на рабочем месте, слегка огорчился, но тут-то его взгляд и упал на листок со словом «Факультет»; он удивился, и его открытое, круглое лицо с карими глазами за стеклами очков выразило это удивление — столь явное, что по нему можно было бы сделать отличную маску для театрального представления. Его лицо всегда моментально и точно выражало любую эмоцию.

Как мог листок с текстом, лежавший среди сотни таких же листков с текстом, броситься Максиму в глаза и заинтересовать его?

Во-первых, на листке была проза, а не стихи, и это означало, что конверт по ошибке занесли в отдел поэзии, в то время как должны были в отдел прозы, к Максиму. Во-вторых, слово «Факультет» в его сознании тут же потребовало определённого и единственно возможного прилагательного перед собой; и позже, хотя сначала Максим и усомнился в этом странном предчувствии, оказалось, что оно его не обмануло — к несомненной и не всем понятной радости Максима.

Всё ещё с классическим и даже слегка забавным выражением удивления на лице он поставил кофе на стол и взял листок. Через секунду кто-то тронул его за плечо, и Максим вздрогнул, будто разбуженный.

— Ты что, решил вот так, стоя тут, посреди кабинета, всю рукопись прочесть? — смеясь, спрашивала его Женя, и Максиму невольно вспомнилось описание женского голоса как мелодичного звона серебряных колокольчиков, которое он не раз встречал в классических романах. Это вдруг показалось ему удивительно точным, но почему-то забавным описанием, и ему захотелось рассмеяться, как от очень смешной шутки, но он сдержался; и только его лицо от звенящего в душе и сдерживаемого смеха всё как будто засияло, когда он ответил:

— Женя, доброе утро, нет, разумеется, я только первый лист… — тут Максим осекся, заметив, что держит в руках уже всю стопку и что до её конца осталось совсем немного.

— Что, даже не заметил? — снова засмеялась Женя. — Значит, хорошая вещь, — сказала она уже серьёзно. — Что там?

Максим показал ей текст и положил его на стол.

— «Факультет», — по ошибке к вам в отдел занесли. Я заберу себе?

Женя, улыбаясь, кивнула и спросила:

— Дашь прочесть позже? Интересно же, что заставило тебя забыть о времени.

— Конечно, конечно, дам, угощу кофе, например, и почитаем вместе, — вдруг услышал Максим нескладную неожиданную фразу, произнесённую почему-то его голосом. Тут же вновь на его лице отразилось удивление, но Женя, на секунду как будто смутившаяся, по-прежнему весело сказала:

— Договорились! Но только если почитаешь мне вслух.

И Максим, кивая и улыбаясь, вышел из отдела поэзии.

Однако через секунду он вернулся и забрал оставленный на столе текст, после чего, чувствуя смеющиеся взгляды Жени, вновь вышел в коридор, только тогда вспомнив о кофе и тут же вновь забыв.

У себя в кабинете Максим сел в кожаное чёрное кресло и начал читать текст во второй раз, уже более вдумчиво и спокойно, пытаясь понять, как это он не заметил, что, когда Женя поздоровалась с ним, он успел уже прочесть почти всё, а не только один лист. В ушах у него ещё звенела странная, нелепая фраза, произнесённая его голосом, и не менее неожиданный ответ, полученный на неё. Но с каждой строчкой Максим всё более погружался в удивительный, как ему казалось, текст. Его лицо постепенно приняло спокойное, несколько мечтательное выражение. Вновь проплывало перед его мысленным взором всё, что было неизмеримо важным на протяжении шести лет.

Он окончил филфак Университета три года назад — бакалавриат и магистратуру. Длинные серые коридоры Старого гуманитарного корпуса, большие панорамные окна, романтика разрухи, странные люди — всё это было так знакомо ему, что он, не замечая, сжимал бумажные листы и мял их по краям. Мысленно Максим, прочитав только половину, уже готовился к разговору с главным редактором, придумывая аргументы, которые такого человека как Фатин могли убедить бы в ценности присланного текста.

В жизни главного редактора Геннадия Юрьевича Фатина всё зависело от настроения, — и тот, кто сказал бы, что от настроения не может зависеть всё, а только лишь некоторые вещи, попросту не был знаком с Фатиным. Он удивительным образом всегда чувствовал на себе влияние меняющейся погоды, растущей и убывающей Луны, вспышек на Солнце и вообще всего, что существует в природе и может хотя бы в теории иметь негативное воздействие на человека. Если с утра ему наступали на ногу в общественном транспорте, или обрызгивал проезжающий мимо автомобиль, или кофейный автомат, сжевав купюру, не выдавал сдачи, — тогда сотни текстов летели в красную пластиковую урну в кабинете Геннадия Юрьевича. Если же с утра жена готовила вкусный завтрак, а солнце ласково сияло и не светило в глаз, а в метро, когда он спускался туда, приезжал пустой поезд, — тогда Геннадий Юрьевич охотно обсуждал, кинуть ли текст в красную урну, или всё же отложить в правый ящик стола. Или же — что бывало совсем уж редко, например, когда выручка за месяц оказывалась больше, чем он предполагал, — сразу позвонить приславшему рукопись автору и поздравить его.

Правый ящик стола был особым местом, куда Фатин складывал некоторые тексты, вызывавшие сомнение. Вроде всё в них было неплохо, — но последняя глава Фатину никак не нравилась. Или, наоборот, конец был отличным, — но главного героя звали некрасивым именем. Обычно правый ящик стола освобождался от всех этих текстов в «день злости»: раз или два в месяц Фатин, не в силах бороться со своей ненавистью, освобождал и ящик, и стол, и тексты летели в красную урну один за другим, а она переполнялась ими, уродливо торчавшими во все стороны.

Регулярно в урну летели такие романы начинающих авторов, как «Виртуальная смерть», «В печальной стране», в то время как часто везло авторам «Любви на кончиках ресниц», «Черничной нежности», или, более смелого, «Страсть и слава».

Потому Максим и сидел, размышляя, каким же окажется день для Геннадия Юрьевича, который к тому моменту ещё не появился. «Наверное, хорошим: солнце сияет… А, может, и плохим: ветер сильно дует…»

Спустя час пришёл, наконец, Геннадий Юрьевич. Максим узнал об этом, услышав, как хлопнула дверь в конце этажа, и подумал, пойти ли ему к Фатину сразу или позже. «Сейчас Фатин ещё не устал от работы, но, с другой стороны, только пришёл и мог устать, пока ехал. Попозже — он устанет от работы, но, с другой стороны, может представиться подходящий момент…» Вздохнув, посидев некоторое время с выражением нерешительности и потерянности на лице, Максим всё же встал и, не вытерпев, схватив рукопись со стола, направился к Фатину, ни на секунду стараясь не упускать призрачное видение Жени, читающей вечером этот текст в мягком сумраке кафе.

У двери он всё же замешкался и лишь через минуту нерешительно постучал со странной надеждой, что никто не ответит, однако тут же услышал:

— Войдите!

Максим непроизвольно поморщился от звучания этого голоса, холодного и раскатистого, всякий раз вызывавшего в воображении Максима одну и ту же картинку: будто кто-то гремит консервной банкой, полной гороха, прямо у него над ухом. Навязчивая картинка прогнала пугливое видение читающей Жени, и Максим, совсем потерявшись, зашёл в кабинет как бы против воли и нерешительно остановился на пороге. Геннадий Юрьевич стоял к нему спиной и что-то читал.

Как только смолкли раскаты голоса Фатина, Максим в тишине вновь стал различать едва заметные очертания, будто созданные лунным сиянием: он увидел наклон головы, опущенные ресницы, длинные тени от них на щеках, нарисованные приглушённым светом в кафе, и тогда он смог произнести, стараясь, чтобы голос его звучал уверенно, но приветливо:

— Здравствуйте, Геннадий Юрьевич!

Фатин нарушил молчание лишь через несколько секунд, неохотно повернувшись к Максиму. Его бледные небольшие глазки на крупном лице с высоким морщинистым лбом остановились на Максиме, словно спрашивая: «На что мне твоё „здравствуйте“?»

— Здрсте, — произнёс Фатин.

Максим, как ни старался, чтобы не почувствовать то, что он испытывал всегда при разговоре с Фатиным, несмотря даже на то, как тихо и вяло прозвучал в этот раз его голос, вновь неизменно почувствовал себя мышью перед огромным филином, и мысль о Жене вновь от него ускользнула, и он уже никак не мог вернуть её. Максим молчал.

— Ну, — спросил Фатин, оглядев его.

Понимая, что попросту повернуться и уйти невозможно, и решив, что дальнейшее не будет никак от него зависеть, Максим подумал: он лишь произнесёт то, что необходимо, сделает, что требуется, — и если это для чего-то необходимо в огромном мире — всё получится само собой.

— Вот, — наконец сказал он, — принесли случайно в отдел поэзии. Я прочитал — и думаю, что если бы эта вещь случайно затерялась среди бумаг… Это было бы потерей для нашего издательства. Но, возможно, я ошибаюсь, поэтому решил сразу зайти с этим к вам.

Максим подошёл ближе и усилием воли заставил себя положить текст на стол.

— Гм, — хмыкнул Фатин, — времени нет. Потом.

Он схватил рукопись и выдвинул ящик стола, но что-то на секунду остановило его.

— Факультет? — спросил он. — Роман о студентах?

— Нет, — торопливо начал Максим, боясь упустить появившуюся вдруг единственную возможность, — нет, это обо всём: о людях, об искусстве, о жизни. Мне кажется, это то, что нужно: свежо, актуально, выгодно, — стал сыпать он ненавистными внезапно вспомнившимися ему словечками.

Фатин, нерешительно задвинув ящик, сказал:

— Гм. Прочту. Скажу в обед.

Максим кивнул, зная, как легко обычно рассеиваются колдовские чары, нарушенные одним лишним словом, и вышел из кабинета, бесшумно закрыв дверь.

В коридоре он прислонился к стене и вдруг увидел, как вдалеке мелькнуло белое платье — Женя. «…В случае неудачи придётся выкрасть текст из красной урны, ведь я обещал прочитать его ей». От этой нелепой мысли и от навязчивой картинки, как он тайком роется в урне, Максим никак не мог избавиться, и, вернувшись к себе в кабинет, он, чтобы успокоиться и как-то развлечься, занялся тем, что представлял Фатина сидящим в этой урне.

Однако за пятнадцать минут до обеда произошло нечто, навсегда оставшееся для Максима загадкой. Неожиданно в дверях возник Фатин, прошёл к столу Максима, грозно сопя от быстрого шага по коридору, и, бросив текст на стол, сказал:

— Издадим.

Только одно это слово и сорвалось с губ Фатина, повиснув в воздухе, и Максим почти видел перед собой его округлые контуры: «и з д а д и м», в то время как сам Фатин уже ушёл, хлопнув дверью, в сторону столовой.

Женя, через минуту заглянувшая к Максиму, чтобы позвать обедать, застала его стоящим у стола с текстом в руке и выражением лица таким, что она сразу спросила:

— Что случилось? Мистер Фейт заходил?

Мистер Фейт — так они с Женей прозвали Геннадия Юрьевича из-за его говорящей, как им показалось, фамилии: Фатин было созвучно английскому fate, или, скорее, латинскому fatum, то есть судьба. А Геннадий Юрьевич, знал он о том или нет, принимал решения вполне судьбоносные.

— Д-да, — не сразу ответил ей Максим. — Не важно, пойдём обедать, — уже улыбнувшись, добавил он, глядя на Женю, и почувствовал вдруг, какими далёкими стали сразу и Фатин, и текст, и литература вообще.

Женя пришла работать в редакцию в начале осени, освоившись на новом месте удивительно легко. С первой же минуты Максим понял, что очарован этой девушкой, — именно эта несколько странная и порождённая романами фраза звучала у него самого в голове, когда он думал о Жене; он хотел стать ей лишь другом. Никаких иных мыслей у него и не возникало, он действительно был убеждён в этом, и непременно оскорбился бы, если бы кто-то намекнул ему, что они у него есть.

Женя была младше Максима на несколько лет. В редакцию её приняли в тот же год, когда она окончила факультет журналистики Университета, благодаря знакомому Фатина. Когда в первый день она наводила порядок на рабочем столе, к ней заглянул высокий, среднего телосложения молодой человек, шатен, в очках, одетый в клетчатую тёмную рубашку, аккуратно заправленную в брюки, и в таких же аккуратных ботинках. Женя всегда обращала внимание на внешность и на малейшие детали — все ли пуговицы застегнуты на рубашке, чистая ли обувь. Женя оглядела молодого человека и осталась довольна. Он улыбнулся и протянул ей кофе, представившись Максимом.

У Жени, которая любила всё чистое, аккуратное и милое, сразу возникла симпатия к нему, не вполне ясная ей самой, — в его присутствии всё казалось более радостным — ей, которая и сама не имела привычки подолгу грустить. До конца понять, что именно она чувствует, Жене не удавалось: Максим не казался эгоистичным, надменным или глупым, — и потому она знала, что не влюблена. Но необъяснимая радость, которую он излучал, делала всё вокруг таким же светлым и милым, и Женя относилась к нему вроде как к забавному котёнку, чувствуя притом, что он и сам как будто не пытается быть кем-то другим, кроме котёнка.

После обеда Максим, глядя на лицо которого, всякий бы тогда сказал: «Счастливый человек», быстро поднялся к себе в кабинет, собираясь звонить девушке-автору текста, который так удивил его с утра и успел уже сыграть некоторую важную роль в его жизни. Максим действительно сиял от нетерпения и предвкушения; он представлял, как раздастся через минуту где-то в Москве телефонный звонок и девушка — ещё пока не знакомая ни ему, ни будущему читателю, — ничего не подозревая, снимет трубку, — и тогда она услышит то, чего столько времени ждала и уже, возможно, отчаялась ждать; Максим хорошо понимал её и был в восторге от мысли, что посредником, словно транслятором радости, будет именно он. Максиму даже хотелось начать разговор с того, чтобы поблагодарить эту, пока неизвестную ему, девушку, но он подумал и решил, что ещё успеет сделать это.

Глава 5

Стрелки часов медленно подбирались к цифре «12», чтобы, сливаясь, вдвоём замереть на ней на короткий миг. В Москве, окончательно разогнав тьму, белоснежный декабрьский день освещал обесцвеченные улицы, людные площади, пустые парки. Снег заботливо прятал в пушистые шапки голые замерзающие ветви деревьев, опутывал нитями огромные мягкие облака, расшивая небо и стирая линию горизонта, а устав лететь с неизмеримой высоты, оставался неподвижно на московских крышах, или, достигая земли, для детей превращался в сказочные громады гор.

Яна всё так же сидела в полупустом кафе, вглядываясь в бесконечно меняющиеся красочные картины за стеклянной стеной. Теперь она всмотрелась внимательнее в одну из них, особенно яркую и светящуюся, и попросила задержаться ненадолго, пока прочие картины торопили её, толпились вокруг и старались затмить. Яна всмотрелась в каждую точку, в каждую малейшую деталь, сосредоточившись и мысленным усилием воскрешая отдельные недостающие детали и заполняя мутные бесцветные пятна.

Вот появилась над ней вдруг словно выведенная тонким аккуратным почерком надпись — название — «Пятое Октября». Вот раскрасились ярко-рыжими, жёлтыми и коричневыми цветами мокрые деревья, над которыми протянулось бледно-серое небо; вот Яна пустила на проявившуюся между деревьями дорожку разноцветных спешащих пешеходов; вздохнула и почувствовала вдруг налетевший порыв холодного сырого ветра и — конечно, вот оно! — у женщины, идущей справа от Яны, как и всегда это было, как повторялось вновь и вновь в этой картине, вывернулся и вырвался из рук синий зонтик. Вот первые капли дождя коснулись щеки Яны — это она почувствовала и вспомнила лишь теперь, а в той картине увидела только, как она почти бежит по дорожке к метро — но не спасаясь от начинающегося дождя, которого она и не замечает, а потому… Потому — вновь привычно перехватило дыхание, вновь задрожали руки — потому, что до этого, несколько минут назад, в её квартире раздался телефонный звонок…

Яна зажмурилась и слегка качнула головой, давай картине, уже давно вытесняемой другими, наконец сдвинуться в сторону, уступив место той, которая, обиженная, что о ней вспомнили лишь теперь, моментально возникла в центре, заслонив своим сиянием все прочие, окружившие её. Действительно, Яна знала, что именно к ней в первую очередь и следовало приглядеться, — но та, дождливая, с красными деревьями, со случайно запомнившейся женщиной, потерявшей зонтик, — та картина каждый раз опережала в воображении и памяти Яны все прочие. Между тем она была лишь следствием, и если бы не обиженная картина, её никогда бы и не возникло.

На оскорбленной несправедливостью Яны картине всё было тихим, скрытым в сумраке, полным какой-то невыразимой печали, лишённой проблесков надежды. Яна увидела свою квартиру, в которой она по-прежнему жила с родителями, — маленькая, двухкомнатная квартирка в старом пятиэтажном доме на первом этаже. Яна увидела серую осеннюю тишину, шелестящие за окнами призраки деревьев, полузакрытые шторы, осенний холод, пробирающийся сквозь тонкие стёкла окон. Она увидела девочку, сидевшую неподвижно на старом, немного уже выцветшем, диване, её глаза, полные той же самой серой тишины, увидела тени у неё на лице. Яне захотелось шагнуть сквозь стеклянную стену кафе в полумрак комнаты, подбежать к девочке, обнять, рассказать чудесный секрет… Но в этот момент Яна, одновременно с девочкой, вздрогнула, испуганная, — громким звоном ворвался в тишину телефон, и звенел нервно, нетерпеливо, точно требуя, чтобы немедленно им воспользовались и с помощью него состоялся между людьми разговор.

— Добрый день! Сообщаем вам, что по закону вы имеете право на бесплатную юридическую консультацию…

В досаде девочка бросила трубку.

Через секунду, однако, телефон зазвонил снова.

Яна вглядывалась в лицо девочки, в своё лицо год назад, — и ей хотелось тряхнуть её за плечи, закричать, заставить ответить, — но девочка продолжала сидеть, будто скованная теперь невидимой цепью, и лишь морщилась от громкого звона.

Телефон смолк, потеряв терпение. Яна стояла на пороге комнаты, всматриваясь в мрачную тень. Вновь пронзительно зазвонил телефон, и вновь невыносимая тень сидела тихо, без единого движения. Тогда Яна не выдержала: она сорвалась с порога комнаты, разбила стеклянную стену, пронеслась сквозь пространство и время и возникла прямо перед девочкой, смотревшей сквозь неё, ничего не замечавшей. Телефон продолжал звонить. Яна дотронулась до лба девочки, так, что одна прядка волос легла на него, провела пальцами по щеке, коснулась плеча; зашумели деревья за окнами; Яна почувствовала в ту же секунду щекотное прикосновение прохладного ветра к своей щеке; девочка вдруг встала, уставшая слушать однообразный звон, поправила упавшие на лоб волосы, подошла к телефону и нажала ответить.

Тогда вновь всё вдруг на картине стало стремительно меняться. Исчезала на глазах серая комната, таяла в воздухе девочка с телефоном в руке и большими горящими глазами; вновь появилась, сначала едва заметная, затем всё более ясная, намокшая дорожка между деревьями, вновь налетел ветер и вырвал у женщины зонтик. Тогда Яна, улыбнувшись, шепнула картине, что уже видела её, и, закружив и смешав их все, притянула в середину следующую.

Возник шумный московский центр, поспешно прятавшийся от дождя под сотню зонтиков. Возникла небольшая людная улочка, мельком показался и как будто тут же исчез — может его и не было вовсе — пустой осенний парк через дорогу. Эта картина всегда казалась Яне удивительно простой и схематичной, будто бы её рисовал ребенок. Картина была совершенно лишена деталей, изображая лишь минималистичными прямыми линиями улицу, кружки зонтиков и невысокий прямоугольник здания впереди. Яна тайком проследовала на расстоянии в несколько шагов за девушкой, быстро идущей к этому зданию.

Девушка остановилась на секунду у самого входа, затем поднялась по ступеням и, толкнув тяжелую дверь, которую Яна, задержавшись на пороге, успела придержать за ней, оказалась внутри редакции издательства «НВЛ». Улыбаясь, Яна застыла в дверях, наблюдая, как к девушке подбежал молодой человек в очках и стал говорить что-то, — Яна не могла расслышать его слов. Не решаясь шагнуть к ним, она стояла и смотрела, как девушка что-то отвечала молодому человеку, смущаясь и не переставая поправлять волосы, а затем они повернулись к Яне спиной и стали удаляться, постепенно уменьшаясь и тая в тени лестницы, ведущей на второй этаж.

Яна так и не решилась пойти за ними. Она, улыбаясь, постояла ещё на пороге, сдерживаясь, чтобы не махнуть им вслед рукой, а затем закрыла глаза, отпустила дверь и вновь почувствовала, как всё неудержимо тает и расплывается, и, когда налетевший ветер рассеял последнюю дымку видения, Яна открыла глаза и увидела перед собой только заснеженную улицу и фары машин за стеклянной стеной кафе.

Она задержалась там ещё на некоторое время. Подумала вдруг об Университете и мысленно поблагодарила его; подумала о своей интуиции и о том, как чудесно убеждаться в верности принятого однажды решения следовать только ей; ещё раз улыбнулась всем разлетающимся картинкам-воспоминаниям и объединила их единственным словом из полученного прошлым днём сообщения — «готово». Взглянув ещё раз за стену кафе и убедившись, что изображение за ней, не начиная дрожать и покрываться рябью, остаётся неизменным, Яна встала, накинула пальто и пошла к выходу.

Глава 6

Разминувшись с Яной во времени почти на два месяца, вечером пятого октября в кафе, зазвенев колокольчиками, вошли Женя и Максим.

Оно встретило их уютным сумраком, желтоватым мягким освещением, свечками, горевшими на столах и многократно отражавшимися в стеклянных стенах. Вечер был промозглым, ветреным и холодным, темные облака неслись по небу, приближая ночь и сгущая тени, и казалось, что уже наступил ноябрь.

Расположившись в том же уголке, где сидела по прошествии двух месяцев Яна, они, ещё дожидаясь официанта, уже завели неторопливый, дружеский разговор. Максим поначалу успевал одновременно внимательно слушать Женю и думать о том, как удивительно точно сумел он днём представить себе её — освещённую мягким желтоватым светом, слегка наклонившую голову. На шее у Жени мерцал небольшой кулон из обыкновенного стекла, в гранях которого преломлялся свет, и в этом Максиму казалось что-то таинственное и имеющее особое значение; кулон гипнотизировал его взгляд, так что порой он терял нить разговора. Что-то чудилось ему там и никак не хотело облечься в слова, став ясной мыслью; Максиму вроде представлялось, что в этом кусочке сверкающего стекла каким-то непостижимым образом соединилось и собралось всё то, что он когда-либо чувствовал в женщинах, — скрытое, необъяснимое, оно переливалось холодным торжественным сиянием. Совсем замечтавшись, Максим подумал — именно таким он всегда и видел то, что называют иногда женской тайной — маленьким сверкающим камешком, осколком стекла, сияющим из полутьмы. Это пугало и завораживало его, казалось чудесным и хрупким, ускользающим, но вечно манящим за собой сквозь сумерки огоньком, и Максим хотел, но не решался последовать за ним, не зная, что станет делать, если однажды догонит этот огонек. Так и теперь — таинственный светлячок, казалось, был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, — но одновременно Максим чувствовал, будто свет долетает к нему из далёкой космической глубины, совершая путешествие в миллионы лет. Он задумался настолько, что хотел уже было протянуть руку, чтобы проверить свои догадки… Но в этот момент послышался Женин смех — «опять колокольчики как в книжках», — пронеслось у Максима в мыслях.

Он удивлённо взглянул на неё, будто пытаясь вспомнить, где находится. Женя, заметив, что с некоторого момента все её слова разлетались и таяли в воздухе, как весенние снежинки, не касающиеся земли, решила, что говорить у Максима может получиться лучше, чем слушать, и спросила:

— Расскажи мне о вашем факультете. Я никогда не была там, знаю только, что он находится в старом здании…

При этих словах у Максима дейтсвительно тут же глаза засверкали, как у человека, которого вдруг спросили о самом важном, о чём-то прекрасном неописуемо; так могли бы засветиться глаза у матери, если бы её спросили о недавней победе сына в музыкальном конкурсе; так у её сына загорелись бы глаза, спроси его кто-нибудь о собаке, которую ему подарили в честь победы. Всё, что было связано с филологией, вызывало у Максима слишком заметные дрожь и волнение. Он собрался с мыслями, чтобы суметь и Жене передать свои чувства, чтобы она разделила их и поняла.

— Конечно… Журналисты учатся в другом корпусе… Знаешь, жалко, что это так! Жалко, что у вас и пар никогда не бывает в Старом гуманитарном — это особенное место. Не знаю, как же передать всё это человеку, не бывавшему там, — то есть тебе, — разве что… Да, разве что у неё это получилось… — и Максим задумчиво замолчал.

— У Яны? — спросила Женя.

— Да, да, у Яны… — по-прежнему задумчиво ответил Максим: мысленно он вновь оказался внутри текста, внутри воссозданного им мира.

Женя, улыбнувшись, подсказала ему:

— Так что же ты, прочитаешь мне что-нибудь? Ведь у тебя же с собой текст?

Максим, как будто удивившись, спохватился:

— Ах, конечно… Да, да, сейчас.

Он, смеясь сам над своей рассеянностью, достал папку с текстом, и его глаза на секунду сверкнули странной, особой нежностью.

Максим вынул текст и, перелистывая его, перебирая взглядом строчки, заулыбался, вновь встречая уже знакомые ему названия глав, после которых следовало повествование — необъяснимо, поразительно, как ему казалось, точное; Максим боролся с подсознательным желанием вновь погрузиться в чтение, не произнося более ни слова. Но Женя сидела напротив и ждала — и о таком нельзя было забыть ни на секунду; и Максим, в глубине души боясь этой ответственности — защитить честь факультета, передать всю гамму чувств человеку, не имевшему о ней представления, — решил — нужно найти такой очерк, в котором описывалась бы некая деталь, не самая важная на первый взгляд, но совершенно необходимая на пёстром полотне картины. Нужно было что-то, что в небольшом эпизоде отразило бы самую сущность большого целого, в чём был бы истинный дух факультета — неуловимый, не всеми — хотя и большинством — ощущаемый. И тут Максим вспомнил — конечно, это было то самое, то, что нужно, — он зашуршал листками, путая их и перекладывая с места на место, и наконец произнёс, сверкнув на Женю смеющимся и таинственным каким-то взглядом:

— «Стул».

Женя немного смутилась: что это может значить? Она взглянула на Максима, ожидая продолжения, а он, казалось, вновь собирался с мыслями, чтобы суметь прочесть очерк выразительно, на одном дыхании. Наконец он заговорил:

— «Здание, в котором располагается филологический факультет, живёт своей жизнью. Если в Хогвартсе двигались лестницы и оживали портреты, то в Старом гуманитарном корпусе такое же волшебство происходит со стульями.

То ли домовой, то ли они сами вытворяют это — но, однако, всякий раз, как ты идёшь по коридору, на твоём пути непременно встретится Стул. Он может оказаться каким угодно, но обязательно — старым, наполовину развалившимся. Как правило, у него отсутствует спинка, или перегородка, или сиденье; но он всегда внезапно появляется у тебя на пути и всем своим видом показывает: «Смотри, я ещё жив! И буду жить вечно!», и ты, вздрогнув от неожиданности, обходишь его стороной, но спустя некоторое время, на другом этаже или в другом кабинете, вновь натыкаешься на Стул… Он, конечно, отличается: тот был чёрным, железным, жёстким, а этот — деревянный, с мягким потёртым бежевым сиденьем; но обоих объединяет отсутствие какой-либо важной части. Иногда стулья лежат в укромных уголках, около лифтов, на лестничных площадках, в гардеробе; лежат на боку или перевёрнутые вверх ногами — но вернее сказать, ногой, потому что у таких «лежачих» стульев, опирающихся на верхний край своей спинки, обычно отсутствуют ножки.

В самом неожиданно месте можно встретить Стул: открываешь дверь в кабинку туалета — а он, родной, тут как тут, приветливо смотрит на тебя, взгромоздившись верхом на унитаз, и этим как бы сообщает тебе: «Извини, друг, эта кабинка не работает».

Встречаются и стулья-шутники: преподаватель просит принести из соседней аудитории стул — в связи с извечной нехваткой таких, на которых возможно ещё сидеть — ты заходишь, берёшь первый попавшийся, вроде бы ничем и не примечательный, поднимаешь его, делаешь несколько шагов — и вот тут-то сиденье плавно съезжает и падает на пол, разражаясь громким хохотом, эхом отдающимся в пустом кабинете и через открытую дверь разлетающимся по этажу, и стулья в соседних кабинетах слышат его и поскрипывают, одобряя.

Более коварные стулья, стараясь напугать не ожидающего подвоха старенького преподавателя, начинают злорадно скрипеть и шататься, когда тот садится на них.

Некоторые особенно бойкие стулья, не выносящие однообразия и скуки пребывания в одном и том же кабинете, не удовлетворяются даже перемещением по всему этажу — они заходят ещё дальше — и начинают кататься на лифте. Однажды, когда Яна решила уже спускаться по лестнице, лифт, обычно заставляющий ждать себя по десять-пятнадцать минут, приехал; двери его раздвинулись — и солнце, льющееся в большие окна, осветило в сером полумраке очертания ехидного деревянного стула, спокойно стоявшего там в полном одиночестве и как бы говорившего: «Что, поедешь со мной?.. Чего не заходишь?» Через пару секунд двери закрылись, и Стул преспокойно поехал наверх, оставив Яну, так и не решившуюся зайти, в полном недоумении.

Некоторые стулья устают от бесконечного одиночества и скитаний и начинают искать себе компанию, а когда находят её, то обосновываются на каком-нибудь одном этаже, и стоят там в рядочек, перемещаясь и меняясь местами лишь изредка. Так, при самом входе в корпус, слева, в закутке у стены стоят в ряд пять самых разнообразных и не похожих друг на друга стульев из разных эпох. Один — низенький, деревянный, на коротких квадратных ножках, с потрёпанной тёмно-красной спинкой и таким же сиденьем, между которыми довольно большой промежуток; на вид этот стул средней мягкости. Его сосед, стул рядом, отличается всем, кроме материала: он тоже изготовлен из дерева, но при этом шире, выше, выполнен полностью в тёмно-коричневом цвете, ножки более округлые, спинка с тремя вертикальными перегородками, а сверху изогнута дугой; сиденье сильно вытертое и на вид жёсткое. Справа от него пристроился третий дружок, кажущийся новичком в компании: стул с ярко-жёлтым — конечно, тоже вытертым — мягким сиденьем, с такой же деревянной спинкой с перегородками, но цвет дерева более светлый. Чуть поодаль от них — стул-одиночка; современный, металлический, с мягким черным сиденьем и такими же чёрными блестящими ножками, он отчаянно нуждается в компании, но мрачно отвергнут Деревянными; он другой, слишком молодой, из иной эпохи. Он чужак. Пятый стул, очевидно, самый старенький из всех, не выдержав постоянной нагрузки, прилёг на бок. Когда-то нежно-голубой, цвет обивки стал грязно-серым, и по краям сиденья обречённо торчат вылезшие нитки.

…И всё же волшебнее всего стулья, внезапно появляющиеся у тебя на пути посреди коридора… Неприметно стоящие в самых неподходящих местах по углам корпуса… Полуразвалившиеся, старые, обшарпанные, обтрёпанные, заклеенные, обмотанные скотчем, непригодные более для того, чтобы на них сидеть, возникают они то тут, то там, словно пытаясь привлечь к себе внимание… Словно они всё ещё торжествуют, несмотря на ветхое своё состояние, совершенно не стесняясь его, а даже, наоборот, гордясь, победоносно провозглашая полное отсутствие кресел и диванов на этажах филологического факультета…

Стулья стараются проникнуть везде, куда только возможно. Отдельные их части, отвалившиеся спинки, сиденья, ножки не остаются неподвижно лежать где-нибудь на полу — нет, они штурмуют подоконники, забираются на парты, на столы в лекционных аудиториях… Заходишь в кабинет — а на подоконнике, лукаво выглядывая из-за светлых жалюзи, чернеет спинка или сиденье какого-то стула… Ситуации бывают совершенно различные и непредсказуемые, но правило одно: в Старом гуманитарном корпусе, где бы ты ни был, ты обязательно встретишь Стул или какую-нибудь его часть».

Когда Максим закончил, его дыхание сбилось, а глаза засверкали ярче прежнего; он рассмеялся и посмотрел на Женю, которая и во время чтения улыбалась и посмеивалась. Восхищение и любовь отражались на его лице, вновь нахлынувшие после совершённого только что путешествия в текст и вглубь памяти, — и он ждал, что Женя, проникая в его мысли, улавливая общее настроение, которое создалось этим чтением вслух, этим очерком, сумеет разделить его чувства. Но она только сказала:

— Забавно… Знаешь, у нас, на журфаке, происходило нечто подобное — а ещё у нас вечно менялись местами горшки с цветами. То на подоконнике стоят, то спустились уже на пол, то и вовсе на лавочке у кабинета…

Максим как-то замер.

Она сравнивает его факультет со своим, она так легко и просто, будто о ерунде, говорит про какие-то горшки. Будто бы всё это не чудеса, будто бы это всего лишь нечто забавное. — Нет, она никогда, никогда не была в Старом гуманитарном корпусе, она не сталкивалась с настоящими чудесами!.. И как быстро она увела разговор в сторону своего факультета — ничего не сказав об очерке!..

Максим молчал. Лицо его стало бесстрастным, взгляд каким-то пустым. Не удалось и никогда не удастся объяснить — ни Жене, ни кому-либо вообще — что это такое: филологический факультет, располагающийся в Старом гуманитарном корпусе; огромный мир вокруг, полный столь разных людей, — и ни одна душа ни секунды времени не уделит тому, чтобы удивиться своеобразию крошечного, незнакомого им мира. Они заняты собой, своими мирами, а он, Максим, словно заперт внутри этих чувств, которые остальным покажутся только нелепыми, — и даже ему показались сейчас, на секунду, когда он подумал вдруг, сколько существует в жизни вещей действительно важных, серьёзных, но… Мысль эта пронеслась где-то в отдалении, мельком, и едва ли она одна могла за секунду изменить определённое восприятие Максимом реальности, сформировавшееся в течение многих лет. Он как бы смутился сам себя на мгновение — но всё продолжал глубже и глубже погружаться в досадливое раздражение. Он был бы готов даже и согласиться с Женей, что и её горшки — это чудеса, чудеса другого, незнакомого ему мира — но как буднично она говорила о них!.. Хоть бы она и увела разговор в сторону — но с любовью, с удивлением при воспоминании о чудесах — нет, в её голосе были только весёлость и мимолётность.

Женя вглядывалась в лицо Максима, ища и не находя причин для такой слишком заметной уж перемены. Он прочитал ей очерк — забавный, милый, немного наивный, но достаточно точно описывающий, какие чудны́е — и чýдные — мелкие, не всегда и не для всех очевидные вещи могут происходить в старых зданиях. Жене очерк сразу напомнил о её собственном корпусе, чей мир, как оказалось, обнаруживал много общего с тем, про который писала Яна.

Осторожно и не слишком уверенно Женя попробовала ещё раз:

— Чудесный очерк, я как будто побывала у вас, прошлась по коридорам… Мне кажется, они похожи на наши…

Максим как-то странно взглянул на неё, и в его взгляде не мелькнуло ничего, кроме той же самой пустой безысходности; Женин голос вновь прозвучал слишком весело, будто бы ей было совершенно всё равно, о чем говорить. Все эти вещи не имели для неё никакого значения; она не чувствовала их так, как он или как Яна — и в том не было её вины, а Максим продолжал винить её.

Но Женя… Женя посмотрела на него с такой теплотой, что невольно он вдруг упрекнул себя — и тут же испугался, и растерялся. Впервые ему стало стыдно в подобной ситуации; впервые человек сам по себе как будто оказался Максиму важнее, чем слова, которые тот произносил, мнение, которое высказывал…

— А впрочем, к чёрту эту книгу. Давай ещё выпьем, — не менее неожидалнно для себя же самого, чем для Жени, быстро проговорил Максим.

Они пили вино, и теперь им принесли ещё по бокалу. У Жени появился уже лёгкий румянец, а из-за сгустившихся за прозрачными стенами сумерек, перетекавших в непроглядную тьму, огонек на её шее стал мерцать лишь ярче, усиленно отражая отблески свечи. Максим вновь поймал себя на том, что огонёк гипнотизирует его… Но Женя произнесла вдруг:

— Ну, зачем же к чёрту — мне только стало интересно. Хочу послушать ещё хотя бы один очерк — если там есть недлинный, чтобы ты не устал читать…

Максиму показалось, что он даже вздрогнул оттого, насколько неожиданно это было. На секунду он допустил, что Жене и вправду интересно — ведь он предоставил ей возможность забыть навсегда о книге, но она сама попросила продолжить чтение — из одной ли только вежливости, из-за того ли, как это важно ему?.. Но ведь ему, в сущности, не так уж и важно теперь…

— Если хочешь, — сказал Максим, — конечно, я ещё почитаю…

(Пусть же она увидит: ему не важна эта книга; он прочитает ещё один очерк, он прочитает ей их все — но лишь потому, что она просит. Он всё сделает, что она просит…)

— Да, я помню, тут был один небольшой… Только он невесёлый.

— Читай, — подтвердила Женя.

Максим просмотрел листки и, найдя нужный, начал читать. Отстранённо. Бесчувственно.

— «Стена

— Здравствуйте, — едва слышно сказал Блинников.

— Здравствуйте, — также мрачно и неразборчиво произнёс Макин.

И оба, случайно встретившись в длинном тускло освещённом коридоре, даже не взглянув друг на друга, разошлись в противоположные стороны.

Бледный день, казалось, не прерываясь продолжался из прошлых суток, вытекал из них серой непроглядной мутью, частым дождём. Ночь мрачной тенью легла на него на несколько часов — и вновь отступила, обнаружив под собой ту же самую неизменную сырость и серость. Все дни первой недели ноября слились в один, бесконечный, туманный дождливый океан.

Блинников зашёл в маленькую аудиторию на десятом этаже, бросил то же самое безразличное «здравствуйте», обращённое на этот раз к кучке студентов, с кашлем отодвинул шатающийся стул и уселся за маленьким столом, вынимая из затасканного портфеля стопку бумаг.

Макин, десять минут прождавший лифт, в самом мрачном расположении духа зашёл в большую аудиторию на первом этаже. Шум моментально стих, и студенты встали, приветствуя преподавателя. Он едва заметно кивнул, чтобы они снова сели, поправил маленькие очки на рыбьем лице, и нервно зашагал из стороны в сторону. «Тема лекции — творческий путь Герцена».

Блинников сидел за столом, сложив руки в замок, и выжидающе смотрел на студентов-первокурсников. Стояла мёртвая тишина. Все прятали глаза и сосредоточенно смотрели вниз.

— Ну, — сказал Блинников, не вынося жужжание электрических ламп, длинными рядами тянувшихся по потолку. Ему начало казаться, что полная глупости тишина и жужжание ламп давят, сжимаются вокруг него в кольцо.

— Мария, может быть, вы спасёте ситуацию, — с едва заметной надеждой в голосе проговорил Блинников.

Маша подняла глаза, вся собралась, выпрямила спину.

— Я полагаю, насколько я поняла, агглютинация — это один из способов образования слов в некоторых языках…

— Образования каких слов? В каких языках? — тут же перебил Блинников, шевеля тонкими губами, почти незаметными под жёсткими седыми усами.

— Новых слов… Форм слов… В турецком, например…

Блинников потёр руки, будто замышлял что-то.

— Приведите пример, будьте так добры.

— Ну, я, к сожалению, не знаю турецкого, но помню, вы рассказывали о слове «птицы» — kuşlar… — стараясь не теряться, ответила Маша.

— Не знаете турецкого? — вновь перебил Блинников. — А ведь могли бы уже выучить. Сколько мы занятий уже обсуждаем? Нелюбопытные вы все, у вас интерес отсутствует. Можно открыть словарь или ваш этот интернет, поинтересоваться, если чего-то не знаете. Но вам не интересно.

Макин ходил из стороны в сторону, от старой исписанной двери до большого, во всю стену, окна, за которым не переставая лил дождь, и ровно, как голос из репродуктора, вещал:

— В 1847 году Герцен навсегда уезжает из Москвы. Больше он не вернётся. В 50-х годах приступил к написанию «Былого и дум», причиной послужила семейная драма: измена жены и гибель сына и матери в кораблекрушении в 1851 году, затем смерть жены в 52-ом.

Его тихий голос отчётливо был слышен даже на самых последних рядах; никто, казалось, не разговаривал, не отвлекался. Все слушали, записывая каждое слово, — напуганные легендами о студентах-третьекурсниках, которые обычно пересдают ему зимний экзамен несколько раз, до самого марта. По слухам, ответ на билет волновал его едва ли не меньше, чем если бы студент решил рассказать историю из жизни; Макин всегда перебивал и задавал каверзные вопросы.

Чем ближе был экзамен, тем абсурднее становилась ситуация. Уже в ноябре откуда-то всему курсу стал известен чуть ли не весь — полный — список возможных каверзных вопросов Макина; они поступали партиями, передавались, как предания, из уст в уста, оформлялись в таблицы вместе с ответами, распространялись среди всех студентов; список постоянно пополнялся, и в результате стал таким огромным, что сложно было долистать его до конца. В процессе оказалось, что фантазия Макина не знала границ. «Перечислите по порядку всех градоначальников из „Истории одного города“ и то, чем они занимались», «В каких отношениях были Герцен и Белинский? А конкретнее? А что об этом сказано в „Былом и думах“?», «В каком году и где был впервые напечатан „Обрыв“?», «Какие гравюры стояли на столе у Лопухова в романе „Что делать?“»

Однако на списке вопросов студенты не остановились. Писались длинные инструкции о том, какие действия необходимо совершить, чтобы сдача экзамена Макину прошла успешно, как например: «Каким по счёту лучше входить в аудиторию — лучше в самом начале, первой или второй, или в самом конце, но никак не в середине; в начале он снисходителен, в конце — уставший, в середине — просто злой; вопросы задаёт сходу и говорит тихо и неразборчиво, слушать надо внимательно и по возможности не переспрашивать; при ответе лучше говорить громко, бодро и иногда шутить — ему передаётся настроение отвечающего, и он в ответ тоже становится веселее; нельзя его бояться и нервничать — он это чувствует и тоже начинает нервничать», и так далее, и так далее — будто бы Макин был каким-нибудь диковинным животным.

Блинников закончил диктовать классификацию иранских языков и отпустил студентов, домашнее задание которым задал ещё в середине занятия.

Аудитория опустела.

В общем шуме и гомоне в коридоре можно было разобрать отдельные фразы, перебиваемые смехом:

— А если он на экзамене попросит рассказать эту классификацию: «Ишкашимский, хорезмийский, рушанский» — ты представляешь? Это кто придумал вообще!..

— Знаешь, а мне было даже интересно… Но ведь он всё равно поставит «три» — в лучшем случае.

Блинников не слышал этого; он и так знал, как относятся к нему студенты на протяжении многих лет. Ничего хорошего они не ждут, — «и правильно, — думал Блинников, стоя у большого ничем не занавешенного окна и смотря на непрекращающийся дождь и темно-зеленый намокший лес. — Это Университет, а не клуб по интересам». В их возрасте он не был таким, его всегда, всегда всё интересовало: книги, научные статьи, учебники иностранных языков… А они — они каждую секунду наготове, чтобы засмеяться, если только представится возможность. Их лица — они не выражают ничего, они такие пустые, даже потерянные, будто никто из них и не знает, как и для чего он оказался на этом факультете.

Блинников вздохнул. Закончилась четвёртая пара. Он мог ехать домой — но вместо этого в каком-то совершенном бессилии Блинников отошёл от окна и сел за парту. Вспышка — и вспомнилось его студенчество, юность, учёба в Университете. Возникла вдруг в воздухе незваная, забытая гостья — Аня, одна из одногруппниц, и она, улыбнувшись, попросила у него тетрадку с конспектами. Блинников отмахнулся, как от насекомого, помотал головой, прогоняя бессмысленное видение. Тут же проявились в воздухе очертания того, что секундой позже оказалось квартирой Блинникова. Он удивился вдруг тихому, пустому сумраку в ней, будто видел впервые. Он вновь покачал головой, подумал о лекции, которую должен был читать на следующий день — для тех, кто не выпускает из рук телефоны. Он вдруг почувствовал, как что-то переполняет его, — любовь, смешанная с беспредельной, неизмеримой тоской — это чувство, уже столь знакомое ему, вдруг полностью захватило Блинникова. Как, как же донести всю его любовь, всю эту силу, все эти бесчисленные, удивительные, ни с чем не сравнимые открытия, которых был уже целый рой, которые кружились перед его мысленным взором — всё то, занесенное им в клетчатые тетради, выделенное ручкой другого цвета, напечатанное на компьютере. Он бессилен перед мыслями, перед цепочками ассоциаций, возникающих у него в мозгу, перед картинами, которые он видит и в которые складывается всё, что он узнал в течение жизни. Как же, как донести это до других, до молодых, до пустых и беззаботных голов, ведь это же возможно! Ведь кому-то удавалось! Но почему, почему всякий раз его охватывает такая бесконтрольная всепоглощающая злоба по отношению к ним, почему даже здороваться с ними трудно? Эти презрение, ненависть — как же собрать всю свою любовь к предмету, чтобы она их затмила собой, чтобы увлекла, чтобы не оставила ни сомнению, ни разочарованию, ни отчаянию, ни презрению места?.. Нет, для него невозможно это… И всё навсегда останется внутри, вся любовь и всё восхищение, а снаружи они вновь и вновь будут оборачиваться злостью, снисхождением и обидой… Что ж, пусть будет так — и нет здесь трагедии. Что ж с того, если он поздно понял, что не был рождён для этого — что он не хочет и не может объяснять свою любовь другим и доносить до них смысл и свет, потому что окутавшая их тьма кажется ему бесконечной и обезоруживает. Что ж, если он не воин, если он может лишь в одиночестве, как жадный пират, рассматривать таинственный блеск своих сокровищ и лишь изредка, нехотя давать остальным взглянуть на них из-за его плеча… Пусть и будет так.

Блинников встал, взял портфель и вышел из аудитории.

Макин прервал зазвучавшие после завершения лекции глупые аплодисменты и зашагал к выходу. У самой двери он столкнулся с одной особенно спешившей студенткой.

— Извините, прошу прощения, я случайно… — повторяла она. При столкновении у неё из рук выпало несколько листков. Макин машинально посмотрел на пол, на них; девушка в ужасе взглянула туда же, заранее зная, что там.

На одном крупно и ярко был нарисован овощ — большой конусовидный хрен с зелёными листиками, с глазами, носом и ртом, в очках и с книгой под мышкой, и надпись сверху: «Хренцен».

Секунду девушка в оцепенении смотрела туда же, куда и Макин, а затем, опомнившись, бросилась собирать выпавшие листки и выбежала из аудитории, не оглядываясь.

Макин спокойно вышел вслед за ней.

«Хренцен, — крутилось у него в голове, — Герцен-Хренцен…», и смеющееся лицо овоща в очках стояло у него перед глазами.

На крыльце у выхода из корпуса Макин вновь заметил Блинникова. Дождь к тому моменту закончился, и почти стемнело. Главное здание призрачно сияло сквозь изморось, в сыром холодном воздухе стоял запах сигарет. Кучки студентов на крыльце курили, дрожа, и обсуждали прошедший день.

— Александр Викторович, — вдруг донёсся до Блинникова тихий и несколько севший голос. Он обернулся — это оказался Макин.

Они пошли по узкой дорожке в сторону метро, оставляя призрак Старого гуманитарного корпуса и сияние Главного здания позади.

— Эти студенты… Они все… Ведь мы были другими, — произнёс Макин, не нуждаясь в ответе и не заботясь о том, поймёт ли его Блинников.

— Не знаю, — мрачно ответил тот, на секунду удивившись, что Макин заговорил с ним. Они преподавали на разных кафедрах, один — лингвист, другой — историк литературы; ни конференции, ни научные поездки никогда не сводили их вместе. Они только знали о существовании друг друга и изредка здоровались.

— Я выходил из аудитории, и у самых дверей… — продолжил Макин и тихо, будто самому себе, рассказал про выпавшие листки.

Блинников со скрываемым интересом и медленно растущим негодованием выслушал его рассказ. После некоторой паузы он сказал:

— Чёрт бы с ними, Михаил Сергеевич, чего ещё от них можно ждать?

— Это нужно менять… Если сами не понимают, то силой; я считаю, если не ставить им ничего выше тройки, они запляшут. Тогда возьмут, может, книгу в руки.

— Я так и делаю: и это не помогает. Поэтому чёрт бы с ними, ведь они, даже если откроют книгу, всё равно ничего выше тройки никогда не заслужат.

— Это верно, верно… Они всё по верхам, по верхам, всё мельком, и через пять минут забывают. Они считают, это глупость, если я прошу перечислить градоначальников из «Истории одного города». У них на лицах написано возмущение — возмущение, представляете? И они не могут. Молчат, мычат, улыбаются. А я знаю этот список наизусть: ведь это же основа книги, самое главное… Нет, они знают только то, что город называется «Глупов». Им достаточно. И это — стена. И между кем? Разве только между мной и людьми, далёкими от филологии? Нет, между мной и теми, кто учится на нашем же факультете! Это же страшно…

— И чёрт бы с ними, — повторил Блинников, когда они подошли к метро. — И чёрт бы с этим со всем. И хорошо, что так. Не всем дано, Михаил Сергеевич, такое понимание мира, такая тяга к его познанию; пожалуй, жалости к ним может хватить на то, чтобы поставить им «три», чтобы не выгнать — а, может, и стоило бы… А в остальном — чёрт бы с ними. Самые лучшие вещи всегда дано оценить только ограниченному числу людей. Так что и хорошо, и неизбежно, что есть эта стена, что они не пытаются влезть и всё испортить. Жалко только, что нам вообще приходится иметь с ними дело…»

Максим дочитал очерк и взглянул на Женю. Она казалась несколько побледневшей, румянец, вызванный было вином, теперь почти совсем сошёл, а её зелёные глаза потемнели, стали грустными, и Максим пожалел даже, что выбрал именно этот очерк. Но Женя сказала, задумчиво глядя на него:

— Да… Всё точно, очень верно. И Блинников, и Макин — сколько раз я встречала, кажется, именно их… Смотрели с презрением, ставили «три», — и мы были рады, что избавились, — Женя помолчала. — Это грустно. Они же так одиноки! И, конечно, во многом неправы… Но… Я не хочу быть занудной, но готова подтвердить: в их словах о студентах есть доля правды. Могу судить по себе: мне порой трудно сосредоточиться, трудно запомнить большой объем информации. Мы всё меньше думаем, а вместо памяти у нас — облачные хранилища. Я не могу сказать, что всегда уверена в себе — но зато точно знаю, что под рукой есть интернет — и я уверена в гугле, в википедии. Но ведь это и не плохо… В последнее время я много думаю обо всём этом — вообще о современности. Происходящее в мире — в искусстве, в политике, в обществе — всё сильнее пугает меня, большей частью оттого, что я сама не знаю, как к этому относиться. Не могу сказать, что у меня нет своего мнения, но от обилия информации я словно растворяюсь, я как будто уже не способна интуитивно отличить, что правильно, а что нет… И массовая депрессия… Ставшая нормой… Я зануда, да? — остановилась Женя и улыбнулась, хотя ей вовсе этого не хотелось. Она действительно вдруг совсем загрустила, сама того не ожидая, и высказала Максиму всё, что было у неё на душе. Но Максим, разделявший её чувства, был даже рад, что Женя сказала именно то, что сказала. Его беспокоило то же самое, но он мгновенно почувствовал свою силу: он уже опередил Женю на пару лет в поисках ответов. Он заговорил:

— Нет, ты не зануда. Ты полностью права. Год назад я и сам мучился подобными вопросами, и в какой-то момент пришёл к выводу, что ничего не знаю о мире, в котором живу. Всю жизнь — с детства, со школы, и позже, в университете, мы изучаем историю и прошлое — всё, что было до: с нами, и ещё раньше — без нас. Через призму истории должно, по идее, быть проще смотреть на современность. Что ж, отчасти так и есть; и историю необходимо знать. Но я подумал: что мы можем сказать о мире, в котором живём в данный момент? Как мы должны смотреть на реальность, которая нас окружает, и на искусство, и на общественные течения? Что мы знаем о третьем тысячелетии и о нас самих? И я понял, что ничего. Мы не умеем взглянуть на себя и свой век со стороны — так, как привыкли с лёгкостью смотреть на все прошлые поколения. Я ходил и мучился, и меня начало пугать всё, что вокруг: люди, живущие с чувством пустоты внутри, не знающие, как её заполнить, и заполняющие всем подряд, а если там случайно попадается что-то ценное — они даже не замечают. Набирающие силу высокие технологии, реклама по телевизору, где говорится, что постепенно всё вокруг становится приложениями; ты только вдумайся в эту фразу!.. Размывание всяческих рамок, границ — будь то между полами или между понятиями о добре и зле… Во всём так. Безумное смешение всего подряд в одно разноцветное пятно, потеря индивидуальности. И тогда я решил искать информацию в надежде, что наука объяснит мне всё это, разложит по полочкам то, что я угадываю интуитивно… Ты веришь в совпадения? У тебя бывало так, что вдруг, столкнувшись с чем-то в своей жизни, например — ты решила изучать античность, — тут же ты, предположим, на следующий день, видишь объявление о лекции, посвящённой, скажем, актуальности античных текстов в наши дни, или по телевизору вдруг показывают фильм о Трое… Ну так вот, представляешь: только я заинтересовался современным искусством и вообще психологией современного человека, историей, культурой и решил, как говорится, изучить вопрос, но не успел ещё что-либо сделать, так как не знал, с чего начать, — как мне вдруг позвонил мой старый знакомый из Университета, аспирант философского факультета, Роман. Мы познакомились, когда я посещал обязательные межфакультетские курсы, выбрав лекции на их факультете. Он тоже ходил туда — дополнительно, представляешь, хотя у него и так были свои обязанности… Он вообще слушал так много лекций, как мог, был везде и сразу, и, правда что, как губка впитывал информацию. Он мне уже тогда показался необычным человеком, удивительно легко ему удавалось всё, чем он занимался; он всегда внимательно слушал, задавал хитрые вопросы, половину из которых я даже не понимал, а сам только и писал какие-то статьи, работы… Обожал философию. Никогда, представляешь, ни на секунду не сомневался, что за философией — будущее и что она крайне важна для общества. Шутки или критику, мол, чем вы там занимаетесь, всё уже давно придумано до вас, даже как будто и не слышал — настолько казался безразличным. Когда курс закончился, мы совсем перестали видеться с ним, о чем я иногда вспоминал и даже жалел, — но как-то всё мельком, не всерьёз.

И вот прошло уже несколько лет, и вдруг от него звонок — я взял трубку, и выяснилось, что он собирался вскоре читать лекции о современном искусстве и о философии нашего века… Я, конечно, не мог не пойти, — и с того момента, Женя, я разобрался, почти полностью, в том, что за мир окружает нас; я нашел названия, научные термины для всего, что так меня мучило своей неопределеённостью. Это благодаря Роману. Знаешь, как говорят, что есть «люди будущего» или «герои времени», — вот он совместил в себе качества и тех, и других. Он — дитя своего века, но он чувствует будущее. Роман в сотрудничестве с некоторыми другими людьми разработал и продолжает разрабатывать философскую теорию, объясняющую современность. Ведь ты подумай: этим исследованиям — которые, к слову, начались всё же до Романа — от силы лет семь. Это история, творящаяся у нас на глазах… Мы живём в цифровую эпоху, такого ещё ни разу не было за всё время существования человечества…

Максим настолько увлёкся, что даже повысил голос и слегка вспотел; ему совсем не была свойственна такая эмоциональность. Когда он остановился, переводя дыхание, и словно очнулся, посмотрев на Женю, та сидела, подперев подбородок руками, и широко раскрытыми глазами смотрела на него.

— Я увлёкся… — начал было Максим, испугавшись. Но она тут же перебила его:

— Это так интересно! Расскажи ещё что-нибудь!

Максим, возбуждённый, с раскрасневшимся лицом, и сам чувствовал нестерпимое желание продолжать говорить, и он не посмел бы огорчить Женю или не оправдать её ожиданий, какими бы они ни были; в данном случае она ожидала продолжения рассказа. Но, как назло, мысль уже ускользнула от внезапно остановившегося Максима, и смутно он понимал, что высказал Жене всё, что мог; далее нужно было вспоминать сложные логические цепочки терминов, тезисов, объяснений… Потому Максим, даже не успев обдумать это, вдруг сказал, чтобы только не молчать:

— А хочешь, я познакомлю вас? Не знаю, читает ли он сейчас лекции, но, думаю, будет рад встретиться и поговорить.

От этих слов Женины глаза засияли, как лучистые зелёные звёзды, и она так обрадовалась, что Максим не мог не радоваться вместе с ней.

— Да, конечно! Правда? Я очень хочу!..

— Обещаю! — сказал Максим и даже хлопнул рукой по столу.

Женя посмотрела на часы, которые висели на стене справа от их стола. Стрелки замерли на девяти, и глубокая чёрно-синяя тьма за окнами подтверждала это. Максим также, одновременно с Женей, посмотрел на часы — оба сделали это не от скуки, а, наоборот, из интереса: им стало вдруг любопытно, сколько часов успело промелькнуть незамеченными за ту секунду, что они сидели в кафе. Оба улыбнулись, узнав число.

Женя мысленно уже перенеслась в тот день, когда втроём они будут сидеть в таком же милом месте и обсуждать искусство; Романа она представила себе высоким шатеном, знающим о мире и о жизни буквально всё, и ей уже не терпелось скорее с ним встретиться, чтобы прояснить смутные, беспокоящие её вопросы. Одновременно с тем её мысли кружились вокруг котёнка — и она с удивлением замечала, как на глазах он будто превращается во что-то другое; наблюдать за этим ей было даже интереснее, чем мечтать о встрече с Романом, и Максим, теряясь, замечал, какими таинственными зелёными искорками то и дело вспыхивали её глаза — будто она думала о чём-то недоступном ему и непостижимом. Он невольно вновь засмотрелся на огонек её кулона, и всё: отблески свечи, отражение её в стеклянных стенах, искорки в глазах — всё это слилось для него в одно ослепительное сияние.

Когда они вышли из кафе, им показалось, что был уже конец ноября, — такие налетели ледяные ветры. Минут десять шли узенькой улочкой с призрачно горевшими тусклыми фонарями и узорчатыми тенями на асфальте от голых деревьев, уже будто охваченных морозом. Они оба молчали, и каждый с неясным волнением думал одновременно о множестве вещей. Женя развивала те же мысли, что и за несколько минут до того — о котёнке, Романе, о встрече и об искусстве. Максим вспоминал странную девушку-автора и то, что Фатин решил издать её текст; он подумал, что Яне не стоит так радоваться, ведь заслуги издательства «НВЛ» сомнительны так же, как и его известность; он думал о неожиданном и тёплом вечере, которого могло и не быть, если бы не текст; затем он думал о Жене — со страхом перед той теплотой, которую чувствовал лишь сильнее, не зная, окажется ли всё миражом. Он думал о современности, о мире с людьми-иллюзиями, личностями-призраками и о реальности, переходящей на качественно иной уровень… «Нет, — твёрдо подумал он, почувствовав внезапную решимость. — Всё же мы, люди, сумеем сохранить веру, любовь, человечность; они не исчезнут». И с этой мыслью он взял Женю за руку.

Глава 7

Низкое серое небо нависало за окнами и как будто давило на Старый гуманитарный корпус всей своей тяжестью. Сдвинутые в сторону жалюзи, бывшие некогда белоснежными, с характерным шуршащим постукиванием колыхались грязно-жёлтыми обрывками на холодном зимнем ветру. Бледный дневной свет ложился на бело-зелёную, будто облитую мутной водой, доску, осторожно касался дальнего конца аудитории, в котором прятались тени, обступая шкафы и железные ящики неизвестного происхождения.

Закончились пары. Если и не у всех, если кто-то и вынужден был ещё, тревожно поглядывая на часы, спешить по длинным коридорам, то среди них невозможно было бы заметить ни Яны, ни Лизы. Обе, прикрыв деревянную дверь, держащуюся на тряпке, замерли без движения, будто бы с окончанием последнего пятничного семинара и их жизненная активность иссякла, и более им некуда было идти. Яна полулежала на парте, положив голову на руки, и из этого положения, как бы снизу, смотрела в сторону, на Лизу, сидевшую на другой парте и беспечно, как пятилетняя девочка, болтавшую ногой.

— «Забудьте простую лексику, дорогие мои, отвыкайте, отвыкайте, вы должны вытеснить её из вашей памяти и забыть; я уж, так скажем, оставлю в стороне вопрос о том, что это нужно было сделать много ранее и что на четвёртом курсе романо-германского отделения филологического факультета Университета в английской группе таких ситуаций и возникать не должно — в принципе. И тем не менее. Попрошу вас исправить это досадное недоразумение, чтобы впредь таких конфузов не случалось. Я настоятельно рекомендую вам прислушаться ко мне: ваш лексикон нуждается в корректировке. Заполняйте языковой словарь большим количеством ярких слов, которых в английском языке великое множество. Забудьте раз и навсегда вашу простую, простите меня, подзаборную лексику. Так можно выражаться на базаре, но не будучи студентками филологического факультета — к тому же, выпускного курса. Положение вещей таково, что я крайне, крайне обеспокоена…»

Яна устало и умоляюще взглянула на неё.

— Боже, пожалуйста, перестань, не надо…

Радостно-озорное удивление на лице Лизы как бы спрашивало: «Что, не нравится? Отчего же?»

Яна только вздохнула и отвернулась.

Через секунду Лиза вновь заговорила:

— Ещё один день — и я не вынесу, я что-нибудь сделаю, Яна, — с собой или с ними. Забудьте простые слова! А в жизни мы, по-вашему, какие используем? Ах, да, ведь у вас её нет! Вот уж действительно — конфуз.

Яна слегка усмехнулась, тем временем Лиза и не думала останавливаться.

— О, до чего же я ненавижу это проклятое место — цирк, женский монастырь, сумасшедший дом, тюрьма, институт благородных девиц! Только лишь преклоняться и шептать, опустив глаза: «Yes, mistress». Они же ходят по этому сараю с такими лицами, как будто из-за угла вот-вот выглянет королева! «Это недопустимо!» «Это непозволительно!» «Как мог возникнуть у вас подобный вопрос на четвёртом году обучения?» «Вы пугаете меня, Оля, серьёзно настораживаете: судя по всему, вы сильно отстали от остальных, вы путаете фундаментальные понятия. You bring together совершенно противоположные вещи. Это absolutely inappropriate». И это — взрослым людям, двадцатилетним девушкам! Слушать это оставшиеся полгода — я не могу, не могу, Яна… Полтора часа, всё с теми же лицами, будто целый мир наблюдает, они обсуждают, почему в предложении нельзя употреблять «because»! «Это русский перевод»! «It is necessary to use here „so as to“». Как, чёрт возьми, возможно полтора часа посвятить этому? «I’m sorry. Let me try again, please» — они издеваются?..

Яна молчала, думая, однако, о том же.

«Если ты им хоть немного не нравишься; если они точно нутром чуют в тебе недостаточную любовь к английскому языку; если русская литература волнует тебя сильнее, чем произношение принца Чарльза, — они это чуют, чуют в тебе врага, чужака — привыкай выслушивать о себе, что ты хуже всех, кто когда-либо учился на факультете; что ты позоришь Университет; и что тебе в нём не место…»

— Я собираюсь работать на круизном лайнере, — произнесла вдруг Лиза после непродолжительной паузы. — Читала о вакансии стюардессы на частных рейсах. Ещё я могу быть хостесс. Это особенно выгодно мне сейчас: зимой за границей, летом — в Москве, но всегда — в окружении мужчин, в ресторанах, где музыка и цветы… Вот оттого, Яна, что в жизни английской кафедры такой ресторан отсутствует…

— Но ты забываешь об их возрасте… Это люди другой эпохи, сами реалии того времени были противоположны нашим. Отсутствовала гибкость в выборе профессии и работы, не было и сотой доли тех возможностей, что имеем мы. Воспитание, образование, жизненные ориентиры — всё было другим…

— Так потому-то и пора им на пенсию! — начала Лиза, но тут же энтузиазм спорить о вопросах более или менее глобальных, едва появившись, вновь исчез, поскольку неожиданно перед её глазами возник Холмиков, разрезающий сочный рыбный стейк.

Лиза видела его, как живого; он будто действительно был перед ней — одетый в костюм, с ярким галстуком и в очках; свет играл на стекле бокалов, наполненных белым вином, слышалась тихая музыка. Нож легко и мягко входил в большой рыбный стейк, политый нежным соусом, и Холмиков смеялся чему-то; кажется, за секунду до того он рассказал анекдот. Подошёл официант и принёс два тёплых салата и пасту с креветками.

Внезапно послышался отвратительный скрип. Лиза вздрогнула — и в изумлении огляделась по сторонам. Маленькая, погружающаяся во тьму аудитория, ряд убогих деревянных парт различной высоты, за одной из них — Яна, положившая голову на руки и прикрывшая глаза. В противоположном от Лизы конце виднелась полоска света и раздавались чьи-то далёкие голоса; тряпка не выдержала и упала на пол, отчего дверь моментально поползла вовне, за пределы аудитории в коридор, и раздался ужасающий скрип.

— Яна, — тихо позвала Лиза. — Яна, я так больше не могу.

Несмотря на тишину, последовавшую в ответ, она продолжила:

— Я могла сейчас быть в Венеции, ведь он звал меня, Яна… Но теперь я тут, в этом разваливающемся сарае, одна, и никого у меня нет, и ничего. И зачем, зачем я решила уйти? Боже, чудовищно глупый, нелепый выбор! Чувства! Как же поздно я всё поняла… Зачем, зачем я решила тогда думать о душе? — Лиза засмеялась так горько, будто в самом деле готова была плакать. — Что у меня теперь? Что у меня будет дальше?..

Не открывая глаз и не поднимая головы, Яна неразборчиво проговорила:

— У тебя есть Лёша…

В этот момент раздался негромкий перестук — вроде как маленькие колокольчики зазвенели, или деревянные палочки стали ударяться друг о друга. Это был будильник.

— Нужно идти, — сказала Яна, вздрогнув и поднявшись с парты, — уже почти шесть. Ты точно не пойдёшь со мной?

— Нет, зачем мне этот Облепин? — без всякого презрения, лишь с искренним недоумением и так, будто вопрос Яны забавлял её, спросила Лиза.

— Разве совсем неинтересно?.. — с не меньшим недоумением, только более серьёзно, произнесла Яна.

— Нет, — с готовностью ответила Лиза, весело и всё так же искренне.

Яна не стала спорить. Каждая фраза была известна ей так хорошо, будто она сама каждую из них сочинила. Яна возразила бы, мол, ведь он современный писатель, человек известный да к тому же неглупый; так почему не посмотреть на него и не послушать для того хотя бы, чтобы собственное мнение о нем иметь. А Лиза ответила бы — мол, все они выступать любят, громко высказываться и шутить, попросту тешат своё самолюбие; стоит ли на это смотреть? И Яна почувствовала бы вдруг правду в этих словах, и ей стало бы как-то досадно и неприятно, и самой бы не захотелось идти.

В тишине, редкой и непривычной для них, девушки ждали лифт; в тишине они опускались бесшумно и мягко на первый этаж в этом лифте. В тишине вышли из него и подошли к полувинтовой лестнице в середине этажа. Каждая — в гипнозе собственных мыслей о ближайшем и отдалённом будущем. Каждая — на своей невидимой тропинке; и даже Лиза молчала. Но и молчали они по-разному. Тишина Яны была тишиной глубокого озера, затерянного в лесной чаще, тишиной далёкого космоса с шариками диковинных планет, всё летящими по своим орбитам. Эта тишина действительно была тихой; одновременно — и спокойной, как будто всеобъемлющей, и — тяжёлой, трудной, способной отпугнуть окружающих. Так молчат старики.

Редкая тишина же Лизы походила, если можно с чем-нибудь сравнивать тишину, на полдень в весеннем лесу; всё было полно звуков самых разнообразных, живых и ясных; это была тишина жизни, сильной и радостной; беззвучно текли соки внутри ветвей и стеблей, с едва слышным шелестом перелетали птицы, но стоило прислушаться — хрустнет веточка то там, то здесь, упадёт на сырую землю маленький камушек, раздадутся птичьи голоса, зажужжит проснувшаяся муха. В этой тишине глубины казалось меньше, она вся была сосредоточена на единичных действиях в настоящем, точно как для пчёлки наступает новый день, полный забот, и её деятельность, важная и по-своему непростая, разворачивается не в будущем и не в прошлом, о которых пчёлка не имеет представления, а только в каждой секунде настоящего.

Яна уходила в неизмеримо далёкие глубины не то собственной души, не то души мира, куда не было пути всем и каждому; Лиза оставалась на поверхности, не проникая в суть явлений — но она создавала их, наполняла жизнь тем, о чём впоследствии Яна смогла бы написать и в значение чего впоследствии могла бы вникнуть.

Так они, разъединённые невидимой стеной, но и соединённые мостиком, остановились у лестницы, и Яна первой нарушила тишину:

— Вам с Лерой хорошего вечера…

— Спасибо, я же полгода не видела её… Тебе — хорошей лекции…

— До понедельника, я думаю…

Здесь тропинки разбегались в разные стороны.

***

Поточная, большая лекционная аудитория, в которую вошла Яна, была уже переполнена. Люди толпились у входа, плотным кольцом обступали длинный стол, протискивались в ниши и уголки, садились на лестницу, ведущую к верхним рядам. Большие окна в противоположном конце, за которыми всё уже казалось облитым синими чернилами, были наглухо заперты, и стояла духота. Яне с порога аудитории за спинами студентов и преподавателей почти ничего не было видно. Всё прибывающие слушатели напирали на неё сзади. Дышать становилось нечем.

Несколько раз Яна порывалась уйти. Она буквально вздрагивала и почти уже делала едва заметное движение, чтобы повернуться, — но каждый раз её будто останавливало что-то. Что-то удерживало её там и не позволяло двинуться с места.

Евгений Облепин уже находился в аудитории, окружённый толпой и невидимый для Яны. Ни одной его книги она не прочла, но, узнав о лекции, твердо решила пойти. Любопытство ли это было, желание ли взглянуть на одного из представителей того мира, частью которого она так хотела стать, несмотря на собственное недовольство им; предчувствие ли, что ей нужно пойти, что она должна — будто бы это для чего-то важно. Яна не знала, она лишь смутно догадывалась, всегда предоставляя интуиции право решать и следуя за ней.

И вдруг зазвучал его голос. Облепин заговорил, мгновенно заставив стихнуть поднявшийся в аудитории гул и шум. Он заговорил негромко, легко и уверенно, точно так же, как и за сто встреч до этого, точно так же, как и на тысяче интервью.

— Я, честно говоря, и не планировал быть писателем, — донеслось до Яны. — Такие вещи, вы знаете, никогда не планируешь заранее. Это просто происходит с тобой, и всё, я имею в виду, в одно утро ты просыпаешься вдруг, и чувствуешь, что в чём-то подвох. Ты будто бы встал не то чтобы с неправильной ноги, ты вообще встал не на ноги — ты проснулся и зашагал на ушах, или на руках, и вокруг мир не такой, как прежде. И так ты ходишь часами, не понимая, что же с тобой, меришь температуру… вы знаете, я до сих пор это помню: полдня я проходил с градусником в руках. Но потом ты вдруг садишься за стол, будто бы и не по своей воле, будто что-то тобой управляет… И начинаешь писать, так до конца и не разобравшись, что это значит, — Облепин помолчал. — Вот я, по правде сказать, до сих пор не разобрался. — В аудитории моментально раздался дружный смех; публика готова была смеяться громко и слаженно, точно что по команде, любому слову, произнесённому Облепиным с определённой интонацией; интонация эта всегда безошибочно ими угадывалась.

Духота усиливалась. Яна стояла, созерцая чьи-то спины различной ширины прямо перед собой: посередине — ярко-красный большой прямоугольник, слева от него — прозрачно-белый, поуже и поменьше, справа — синий, тёмный и похожий скорее на оплывший овал. Вновь захотелось уйти. Облепин стал говорить о своём детстве. Он рассказывал подробно, по-прежнему непринуждённо и весело, и Яне казалось, будто она видит, как он, не придавая этому особого значения, вертит в руках бумажку, или кольцо, или любую другую мелочь, покручивая её в пальцах, посматривая то на неё, то на публику, и всё продолжая говорить. Рассказ о детстве и юности, о бабушке, которая первой, как выяснилось, конечно, лишь много позже, заметила проблески таланта — вернее, лишь склонность, склонность и любовь к чтению, — затянулся, и конца ему не было видно. От душного тепла на Яну нашла сонливость; усталость от прожитого дня смешалась с нестерпимой скукой. Облепин всё говорил и говорил о своей бабушке, о всевозможных профессиях, которыми грезил в детские годы, даже и не представляя, как на самом деле сложится его жизнь, о том, как удивительно она всё-таки сложилась. Яна всё вздрагивала, окутанная своей скукой и нерешительностью, и всё оставалась на месте; ей было уже скучно до тошноты, душно до тошноты и — кроме того — ко всему прибавилась унылая тоска; «встреча с писателем» не в первый уже раз оказалась мероприятием удивительно неинтересным, и этого было жаль.

Наконец Яна, собравшись с силами, повернулась в пол-оборота. Толпа напирала на неё сзади, но расступилась бы охотно, сделай Яна хотя бы один шаг. На одном её месте очутилось бы сразу три любителя поглазеть да послушать, подпихивающих друг друга локтями. Но в тот момент, когда глаза у них уже вспыхнули, а мышцы напряглись, Яна услышала:

— Какой совет вы могли бы дать начинающему писателю или поэту?

Облепин произнёс это быстро и громко, и Яна, замерев, тут же догадалась, что пришло время вопросов и ответов. Часть, в которой приглашенный гость рассказывает о себе, завершилась, и теперь многочисленные бумажки разных цветов и размеров, скомканные, сложенные, скрученные и в форме корабликов, лавиной, волной стекали со всех рядов, с самого верха аудитории, прямо на стол к Облепину. Он получал их, складывал слева от себя, брал любую из них, озвучивал вопрос и затем давал на него ответ.

И первый вопрос прозвучал.

Яна ощутила странную дрожь; вот, для чего ты пришла сюда, говорил голос где-то внутри души, вот, почему осталась; стой же и слушай.

И Яна стала слушать, напрягая всё своё внимания и всю свою память, чтобы уловить и запомнить каждое слово. Она стала слушать Облепина — чьих книг не читала и чей бесконечный рассказ о бабушке и о детстве чуть не заставил её заснуть. Чем было для Яны его мнение? Какой оно имело вес? И стоит ли слушать того, о ком ничего не знаешь и к кому ничего не испытываешь, лишь потому, что больше некого? И Яна хотела бы, хотела бы в одно мгновение сделаться сильной, смелой и независимой, уверенной в себе настолько, чтобы, презрительно усмехнувшись, уйти прочь. Но вновь она замерла на своём месте — маленькая и робкая, она будто увидела далёкий солнечный луч, услышала, как кто-то зовёт её по имени из глубины времени, как чья-то рука тянется к ней через все преграды и расстояния, чтобы помочь и направить; соблазн был слишком велик; невозможно было не поверить в эту чудесную призрачную надежду. Едва ли не первые слова понимания, слова, прозвучавшие на одной частоте с Яной, слова, которые отозвались у неё в душе по-настоящему, не прошли только лишь над сердцем, поверхностные, а проникли внутрь. Необходимые слова; пусть и непроизвольный, косвенный — но контакт с человеком из того же мира. Казалось, она пришелец, не помнивший, как очутился он на Земле, и вот — вдруг перед ней кто-то такой же. Впервые за долгое время её уши уловили нечто определенное из сонма голосов и гула бессмысленных звуков; впервые бесцветная безучастная гримаса сошла с её лица, и всё оно ожило, и стало в точности таким, какое бывало у однокурсниц на семинарах по английскому языку.

— Что ж, — заговорил Облепин, — на самом деле, всё много проще, чем кажется. Но, с другой стороны, и сложнее. — Пауза. — Во-первых, маниакально любить литературу. Русскую, зарубежную, классическую, современную — вы должны любить и читать её всю. Это как раз тот случай, когда количество прочитанного может дать качество написанного. Но нельзя просто читать её, будто вы робот. Повторяю: маниакально любить. Сильнее, чем прочие люди. Чувствовать, что ваше сердце навсегда остаётся с ней — как бы это ни звучало. Думаю, это чувство либо есть, либо нет, и если в процессе чтения, после ознакомления хотя бы с материалами школьной программы у вас оно не возникло — не думаю, что вы будете настоящим писателем или поэтом. Откровенно говоря, это абсурд. — Облепин помолчал. — Во-вторых, не завидовать. Никогда не завидовать. Не смотреть на Петрова и не думать: «Вот же чёрт эдакий, ведь это Я должен быть на его месте!» Не думать, что вы лучше, что мир несправедлив, что Петров — ничтожество, а вы — гений, которому нигде нет места. Место найдётся каждому. Если это действительно ваше призвание — вы найдете и читателей, и всё, чего ищите. Зависть и обидчивость же только разрушат всё то необходимое добро, которое есть в вашей душе и которое, собственно, и создает ваши стихи или прозу. Я имею в виду добро — в широком понимании этого слова; это эмпатия, если угодно, сострадание, чуткость. Не позволяйте вашим восприимчивым душам проникаться обиженной завистливой злостью. Думайте о себе и о работе. Не завидуйте никогда. В-третьих, попробуйте избегать бесконечного морального упадка. Самовыражение — штука прекрасная, необходимая; но помните, что не все работы достойны увидеть свет; умейте отделять зерна от плевел и не бойтесь ящика в вашем столе. Это приходит с опытом. Собственно, вот третий совет: старайтесь взглянуть на ваш текст как на чужой. Вы можете быть самым искушенным критиком, филологом, доктором наук, литературоведом, вы можете быть ценителем и понимать, чем Асадов отличается от Ивáнова — и при всём при этом, друзья, как ни прискорбно, при взгляде на собственный текст вы можете слепнуть. Здесь две крайности: одни болезненно ненавидят каждое слово, вышедшее из-под их пера, в том числе и самое гениальное; другие — наоборот, превозносят то, что следовало бы попросту сжечь. Отстранитесь. Знаете, как это происходит? Вы смотрите на свой текст — и в душе бесконечно, безумно любите его; вы не видите недостатков; это оттого, что вы любите ту мысль, которую хотели высказать. И, скорее всего, её действительно есть, за что любить. Вы смотрите — и между собственных строк видите всё, чего там нет, но что есть в вашей голове, что родилось там, и оно дополняет картинку от прочитанного. Нет, друзья, отстранитесь. Уберите эту картинку, прочитайте голый текст. Буквы, слова. И взгляните теперь, какая сложилась картинка. Не правда ли, она лишь отдаленно похожа на ту, что вы видели, когда писали это? Учитесь спокойно принимать подобные открытия. Читатели, берущие в руки ваш текст, никогда не были внутри вашей головы и не видели, что там, не видели всего того прекрасного мира. Они судят по тексту, по, если угодно, конкретно-физической форме; вам необходимо следить за ней; содержание напрямую зависит от неё, образы напрямую зависят от неё. Если вам есть, что сказать, скажите это так, чтобы вас услышали — будьте добры, потрудитесь, и не обвиняйте толпу, что она глуха, что «вы говорите с ней, и не ваша вина, если не слышно». Вас услышат, если речь не будет бессвязным набором звуков. — Облепин вновь затих на секунду. — Что же ещё? Думаю, вот что. Пункт четыре. Пожалуйста, — он повысил голос, — пожалуйста, хватит писать о страдании! Хватит — о смерти, о мраке, о вашей внутренней пустоте, измученности, греховности. Лучше сделайте что-нибудь с этим, наполните пустоту, изучите какую-нибудь религию, наконец, сделайте всё, только чтобы не писать о тоске, отчаянии и скуке. Знаете, что на самом деле заставляет нас всех страдать? Причиняет невыносимую боль? Так это подобные тексты! Избавьте от них мир. Ну и, наконец, последний совет. Не отдаляйтесь от политики. Поймите — сейчас я говорю о словах «поэт» и «писатель» в том смысле, в котором их понимают на протяжении нескольких столетий. Это не сказочники, не шутники, не песенники. Однажды вы либо поймете это и смените сферу деятельности, либо не поймёте и продолжите, став очередными графоманами, либо поймёте и примете, всей душой согласитесь со мной. Ни поэт, ни писатель не может быть далёк от политики. Художнику, музыканту это, пожалуй, позволительно; но мастеру слов — никоим образом. Жизнь — это не заоблачные выси, литература — это и есть жизнь. Художественная литература создает образы, она наблюдает за жизнью, и её концентрат представляет на страницах книг. Но вы скажете мне — это верно для прозаика; но зачем же поэту политика? Позвольте, подумайте сами минуту-другую, и ответ придет к вам, если ещё не пришел. У поэта всегда болит сердце — за травинку ли, за своего друга, за красоту заката. Как же может оно избегать самой большой и важной, самой честной боли — за свою страну?.. Вы простите мне излишний пафос; но я говорю, как думаю. И ещё, друзья… Ищите свою нишу, старайтесь знакомиться с кем-то, не становитесь продажными, но и не страдайте излишней скромностью, скованностью… Это, разумеется, всё — картина идеального мира… Но вы просили совет.

Облепин замолчал, и раздались аплодисменты. Яна стояла, будто застывшая статуя. Она ясно чувствовала — всё услышано и всё сказано, и теперь она может идти. Остаток лекции был не нужен ей, и она вышла из аудитории. Всё уже было сказано. Всё уже было услышано.

Она прошла по этажу и встала в очередь, полукругом тянувшуюся к буфету, чтобы купить воды. Но только Яна подошла, как тут же стала невольно подслушивать спор двух молодых людей впереди. Они показались ей студентами другого факультета, приходившими, как и она, на лекцию; Яна подумала, что они учатся на юридическом или политике — и не только их внешний облик говорил ей это, но и что-то ещё невыразимое, присутсвтующее и угадываемое всегда, позволяющее на раз отличить филолога в пёстрой толпе студентов. По крайней мере, если поначалу она о таком и не задумывалась, то к четвертому курсу обучения Яна овладела этим навыком в совершенстве.

Их разговор привлек её рассеянное внимание, заставив забыть ненадолго об абстракциях — и таким образом воспользоваться случайно одним из советов Облепина.

— Предпочитаешь отсиживаться дома? — говорил человек слева. — Ну, как же ты не поймешь, что один, плюс ещё один, плюс ещё один — и так складываются сотни! Не пойдёт один — не будет сотни, не будет сотни — не будет тысячи, не будет тысячи — не будет массовости! Не будет массовости — эти клоуны так никогда и не обратят внимание…

— Да ну уж нет! — отвечал стоящий справа. — Это как же ты́ не можешь понять, что никакая «тысяча», и никакая «массовость», и никакая протестующая толпа на улице попросту не играет роли? Ведь всё решено заранее, а это так только, карнавал и цирк, цирк, которым клоуны и управляют; и на фокусы остальных им плевать, они заняты лишь своими.

— Так, будем следовать плану «А»: сегодня же заходим в ближайший книжный магазин и покупаем тебе учебник всемирной истории.

— О, Господь! Избавь меня от этой участи! Видал я твою историю! Станешь тыкать меня в гражданские войны, восстания и революции?

— Но ведь было же! Случалось!

— Так ты бы хотел, чтобы случилось снова? Революцию хочешь?

— Я заявить хочу, я о своих правах заявить хочу, мнение высказать, хочу, чтобы порядок наступил, наконец, в нашей стране, чтобы они увидели, сколько нас, тех, кто недоволен, кто против, кто не поддерживает их мерзкую политику. Хочу знать, что за клик в интернете меня не посадят в тюрьму, что за…

— За клик в интернете посадить не могут, — заметил вдруг, быстро повернувшись, третий — молодой человек, стоявший впереди.

Двое спорящих мрачно переглянулись и не ответили.

— И сколько было уже таких демонстраций? Каковы результаты? — настойчиво продолжал второй. — То есть, я хочу знать, что изменилось; ты огласи, пожалуйста, полный список изменений: как было до и как стало после очередного митинга.

— Сейчас крайне напряжённый период, и самое важное — из раза в раз, регулярно напоминать о себе, показывать, что мы есть, нас много и мы недовольны. И чем меньше тех, кто рассуждает как ты, тем лучше. И результаты будут. Не время спать. Не время сидеть на трибуне наблюдателем. Нельзя быть пассивным. Всегда должна присутствовать оппозиция. Иначе возникнет тиран.

— А пока ты проводишь свой митинг, на соседней улице полиция скручивает подростка, который на гитаре играет, в Сибири голодает тысяча бабушек, а в Сирии, тем временем, наши войска убивают мирных жителей. Вот тебе и вся оппозиция. Многого вы, ребята, добились. Тебе, как и вам всем, не хватает мудрости, чтобы понять и принять один страшный, но неоспоримый факт: в этой стране, прόклятой стране, ничего не поменять. Никому и никогда ничего здесь не поменять. Всё, что вы делаете, это самообман, иллюзия, это от трусости: не желаете смотреть правде в глаза, вроде как под дулом пистолета всё ещё жмуритесь и воображаете, что его нет.

— Ну, уж извини, как раз наоборот! Это ты́ свою лень и трусость прикрываешь философствованиями, якобы мудростью и смирением, на самом же деле это только фатализм и дилетантство, и я вообще не могу понять, как ты умудряешься спать по ночам. И даже если ты окажешься прав, и даже если ничего не изменится, мы будем знать, что пытались, что сделали всё возможное. А ты — как дурацкая кукла: кидай её, роняй, отламывай руки, ноги, выдирай волосы — а она не станет сопротивляться, даже не пискнет.

— Куклы — вы, и главное — ваш босс, вот уж он-то тут главная кукла! И все мы знаем, кто управляет им. Все — пешки, и вы идёте на эти митинги — которые я лично называл бы скорее шоу или представлением — чтобы потешить своё самолюбие, самоутвердиться. Я же в это время могу заниматься куда более полезными для собственного развития делами — пока, конечно, одним случайным поступком не помешаю кому-либо и меня не решат убрать. Здесь же всё как в кривом зеркале: ведь это вас давно следовало бы убрать, но я совсем не удивлюсь, если доберутся именно до меня.

— Всех не уберут, не смогут. Так было всегда. Нас много — пассивных ли, активных ли, но мы против, и нас много.

— А не думаете ли вы, что нужно быть не только против, но и за? — вновь вклинился вдруг молодой человек впереди. — За что-либо. То есть иметь какую-либо программу и какие-либо предложения.

Спорящие вновь досадливо переглянулись, и фаталист ответил:

— Ну, а я скажу, за что я. Не берусь отвечать за этого активиста, — он с презрительной усмешкой кивнул влево, — но о себе скажу. Я за то, чтобы никогда в жизни не видеть эту страну. Жить в ней совершенно невозможно, будущее так туманно, что я год уже как перестал планировать его далее, чем на один день. Образование ужасное, форма власти — монархия. Мне такого не нужно.

— Так что же вы не уедете? — вежливо поинтересовался обернувшийся.

— А он из тех, — вмешался активный, — которые страну ненавидят, но продолжают в ней жить. Им удобно так: и злиться повод всегда имеется — а это приятно, — и делать ничего не нужно.

— Ну, а вы что же, — слегка улыбнулся любитель каверзных вопросов, отвернувшись от фаталиста, ставшего возражать. — Вы, получается, не испытываете ненависти к стране?

Активист нахмурился. Подобные вопросы были ужасно неприятны ему. Отвечая, приходилось тщательнейшим образом подбирать самые точные слова, балансируя на грани между оппозиционными настроениями — то есть тем, чем он дышал и в чем заключалась его жизнь, — и тем, что в силу каких-то неясных причин заставляло его смущаться и даже стыдиться — странными теплыми чувствами, которые не получалось скрыть от себя, которые были где-то в глубине души — ко всему, над чем развевался бело-сине-красный флаг. Кроме того, он не выносил, если новый, незнакомый человек решал вдруг, что он не имеет собственного ясного мнения, или что это мнение абсурдно. Потому каждому он старался отвечать спокойно и развёрнуто.

— Я здесь живу, и стараюсь рассуждать здраво, — начал он. — Так как уезжать я пока не планирую, я хочу устроить свою жизнь в этой стране настолько хорошо, насколько возможно. Если я вижу, что некоторые вещи мешают мне, тогда я стремлюсь изменить их. Так получается, что в наше время подобных вещей слишком уж много. Я вижу, сколько людей страдает, знаю размер зарплаты, знаю, что труд тысяч и тысяч наших с вами, простите, соотечественников не оценивается по достоинству, знаю, что люди не чувствуют уверенности ни в завтрашнем дне, ни в счастливом будущем. Они не чувствуют себя в безопасности, они не верят в медицину, в правосудие, в сменяемость власти, даже — в свободу слова. Они действительно не верят — будто в призрака. А я хочу, чтобы верили — вернее, чтобы всё это было, чтобы и верить не приходилось. Я думаю, наша страна не хуже и не лучше, чем прочие; почему же нам недоступно всё это? Не заоблачные даже вершины. Я думаю, мы можем добиться всего этого. Я бы хотел видеть эту страну не такой, какая она сейчас… Когда цензура пробирается в интернет, когда церковь имеет яхты, когда в переходе стоят бабушки…

Молодой человек впереди, внимательно выслушав активиста, печально улыбнулся.

— Что вам? — раздался вдруг утомлённый женский голос.

— Мне воду «Сенежскую» и американо, — поспешно сказал он вместо ответа тому, кого сам же расспрашивал.

— Девяносто рублей.

Молодой человек расплатился с буфетчицей и, как-то неловко извинившись, поспешил попрощаться с новыми знакомыми и неожиданно быстро ушёл.

— И чего он полез, спрашивали его как будто! — проворчал желающий уехать. — Всё они норовят поучить кого-нибудь, только б высказаться, да и ты не лучше! Вы с ним спелись. «Я хочу, чтобы бабушки не стояли в переходе!» — передразнил он, жалобно кривляясь. — Да как же им не стоять? На них вся страна и держится. Вот как отойдут они — так всё и рухнет. Эти бабушки страну и держат. Такая у нас страна.

— Вам что? — вновь раздался скучающий голос.

— Ролл-сэндвич с курицей и эспрессо…

Молодые люди отошли.

Купив воду, Яна долго ещё, в некоем оцепенении, стояла неподалёку от буфета и смотрела им вслед. Она видела, как они свернули к гардеробу, накинули куртки, а затем затерялись в толпе у выхода.

Яне стало нехорошо. Она чувствовала дрожь, чувствовала, как стучит сердце и как нервные импульсы искорками, иголочками пробегают по всему телу. Всё невысказанное, всё воспринятое за время лекции и услышанное теперь, всё существующее в мире и окружающее её, составляющее жизнь — вообще и жизнь её страны — в частности — всё это как-то разом стало наполнять её душу неясными ощущениями волнения, желания действовать. Она, не знавшая о политике много, всякий раз, когда разговор касался тем политических, начинала сильно волноваться — важно понять и вникнуть, важно думать и не быть безучастной. Особенно важно ей.

Яна подошла к обтрёпанному рыжему дивану, скосившемуся несколько вбок, и в бессилии опустилась на него.

Что-то всё кружилось и мучило, сплеталось между собой новыми идеями. Воспоминания и опыт знакомства с людьми старшего поколения что-то шептали, и Яна, напрягая все силы, старалась разобрать отдельные слова. Наконец, чтобы успокоить и прояснить собственные мысли и упорядочить хаос, она взяла телефон и зашла в «Заметки».

«Оказалось, что дети 21 века, — подумав секунду, стала торопливо печатать Яна, — из-за обилия и доступности любой информации, всюду с рождения окружающей их, выросли напрочь лишёнными умения интуитивно определять, где ложь, а где правда, выросли без того особенного, необъяснимого чутья, позволяющего угадывать всякий раз, что скрывается между строк. Они, добрые и открытые сердцем, всё готовы были принять на веру, принять за чистую монету, и потому во многом заблуждались, теряясь в информационном пространстве, — в отличие от поколения их родителей, привыкших за долгие годы советской жизни к тому, что от них постоянно что-то утаивается, а потому относясь с недоверием к любым новостям и мнениям.

Но безусловно встречались и встречаются исключения среди и тех, и других, а положительный результат может быть достигнут — и достигается, — если человек всерьёз вдруг задумывается и начинает читать различную литературу в попытке действительно разобраться в безумии окружающего его мира».

Записав так, Яна выдохнула, будто ей действительно стало легче физически.

Текст, сырой, чересчур эмоциональный, которому суждено было, вероятно, через некоторое время и вовсе отправиться в «Корзину», вновь, будто губка, вобрал в себя всё.

***

Хлопнула дверца такси, и автомобиль заскользил по грязным улицам, постепенно удаляясь от окраины города и приближаясь к центру, оставляя позади территорию Университета, бескрайнее пространство, зимой особенно пустынное.

Тепло и полумрак заднего сиденья создавали приятное ощущение уюта и безопасности; водитель казался неприметной тихой тенью; он не произнёс ни слова и не включал музыку; Москва за окнами играла огнями, мелькала сияющими щитами рекламы, проносилась машинами. Пошёл снег, и, засыпаемые им, сотни пешеходов закрывались шарфами и спешили прочь. От этого Лиза почувствовала вдруг непередаваемую радость — наблюдать за ними и за улицей из окна такси было едва ли не самым приятным чувством на свете; ей не нужно, прячась от ветра, бежать к метро; ей не нужно в душной толпе нестись в подземелье через весь город; ей не нужно сверяться с расписанием, ожидая на остановке; нет, она вышла из Старого гуманитарного корпуса, пересекла шоссе, захлопнула за собой жёлтую дверцу — и ни одна забота внешнего мира, ни одно его неудобство уже не коснутся её. Вскоре, когда такси пересечёт перегруженный центр, покажется вдали светящаяся иголка Останкинской телебашни, и ещё дальше, ещё дальше — к району Медведково, и там, в высотном жилом доме, будет ждать её Лера. Как чудесно иметь деньги! Это чувство растекалось волной удовольствия по всему телу; жизнь казалась сверкающей игрушкой, бытие — гармоничной цветной картинкой, и Лиза нравилась сама себе, и город нравился ей, и таксист казался прелестью, и Лера — лучшим другом на Земле. Она не чувствовала себя жалкой, подавленной бесконечными лишениями и ограничениями — вызвав такси, она ощутила в себе великую, бесконечную силу, ощутила себя человеком, чьи желания значимы и кто сам же способен удовлетворить их. Корпус вместе с английской кафедрой и со всеми их рассуждениями о том, почему в предложении нельзя употребить because, остался позади, будто страшный сон. Жизнь искрилась и звенела музыкой, жизнь была во всём, кроме того сна, но он остался уже в прошлом, а о моменте, когда он начнётся вновь, Лиза никогда не думала. Нужно было решить, вино какого сорта купить в маленьком продуктовом магазинчике на первом этаже того дома, где жила Лера… Как хорошо иметь магазин в том же доме, где проживаешь! Как хорошо думать не о значении слова «because», а о сортах вина…

Зазвенел телефон.

Бездонная, будто волшебная, чёрная сумка, казалось, поглотила его и запрятала; Лиза проверила каждый кармашек, каждое маленькое отделение на молнии — она точно помнила, что положила телефон в один из них, не решаясь забросить его в главное отделение — это было равносильно чёрной бездне космоса, пространственной дыре; брось она его туда — и не нашла бы уже никогда. И однако телефон звенел, и, проверив все маленькие кармашки, Лиза решительно расстегнула молнию и заглянула внутрь сумки. В полумраке заднего сиденья такси, освещавшегося однообразно пробегающими световыми пятнами фонарей, сумка будто бы взглянула на Лизу в ответ. Сверкнули, точно что звёздочки, разнообразные неизвестные мелочи, булькнула вода в прозрачной бутылке, когда машину подбросило на повороте, белой змейкой извивались наушники; отдельный мир жил собственной жизнью. В самом низу было заметно слабое беловатое свечение. Лиза погрузила руку внутрь этого мира, чувствуя предметы различных размеров и форм и стремясь ухватить маленький звенящий прямоугольничек. Казалось, что-нибудь вот-вот цапнет эту руку, укусит её; острая тонкая расчёска больно задела пальцы, что-то холодное стукнуло по кости — Лиза догадалась, что это зеркало. Телефон смолк. Всё ещё пытаясь нащупать его, Лиза почувствовала вдруг в самом низу сумки что-то большое и твёрдое, что-то прямоугольное и гладкое — будто учебник. Никакая девушка, в особенности студентка университета, на её месте ничуть не смутилась бы; но Лиза не носила с собой учебников. Иногда она брала в библиотеке книги, всё — художественную литературу. В последнее время к романам из списков университетской программы добавились также исследования на тему «Как выйти замуж?» и экзистенциальная философия «Трудно быть женщиной». Надо всё же заметить, справедливости ради, что подобные книжки читались ею всё-таки в полушутку, хотя она идействительно любила их — за лёгкость и за мгновенные ассоциации с жизнью, полной лёгкости, за контраст между их содержанием и содержанием учебников по сравнительной грамматике германских языков…

Однако Лиза помнила твёрдо — в тот день в её сумке не могло быть ни одной книги — она специально выложила их все накануне вечером, чтобы освободить достаточно места для пары бутылок вина.

И тем не менее рука её нащупала на самом дне не что иное, как книгу.

Телефон был забыт Лизой в одно мгновение. Она, за секунду до того замерев, смущённая и насторожившаяся, теперь, испытывая лишь неприязнь к подобным загадочным неожиданностям, обхватила книгу пальцами и осторожно вынула её из чёрной бездны.

Глава 8

Лера, Валерия Лазаревская, на встречу с которой спешила Лиза, весной того же года окончила актёрский факультет одного из ведущих вузов Москвы. Мечта о карьере актрисы, снимающейся исключительно в фильмах, сценарий которых кажется ей достойным внимания, с тех пор не оставляла её, однако казалась далёкой и призрачной, и в свободное от репетиций в театре и проб в малобюджетные фильмы время Лера использовала все возможности, которые предоставил ей XXI век: она работала фотомоделью, участвуя в рекламных съёмках для не самых известных брендов бижутерии и одежды, писала заметки и статьи о современном искусстве, о выставках и мероприятиях Москвы для собственного блога, увлекалась фотографией — как и многие в её возрасте; для удовлетворения этой потребности вполне хватало инстаграм-формата. Она делала снимки на телефон, обрабатывала их и выкладывала, стараясь притом не обращать внимания на количество сердечек под ними, — но всё-таки это не получалось у неё, и когда их было мало, она несколько расстраивалась, а когда много — наоборот, чувствовала приятное тепло и как будто даже прилив сил.

В пятнадцать лет Лера окончила художественную школу, и среди прочих её увлечений живопись занимала всегда едва не центральную позицию, хотя и, точно как фотография, оставалась лишь хобби. В рисовании она растворялась, уходила в себя и одновременно наиболее сливалась с миром; она никогда не думала о том, чтό рисовать и не соревновалась с другими художниками; она не придавала даже и особого значения собственным картинам, показывая их друзьям или родственникам спокойно, равно без отвращения и без трепета. Лера рисовала и абстракцию, и в буйстве красок пейзажи, изображала она и вечерние города или панорамные виды на Землю с высоты птичьего полета, но обязательно — ночные, когда континенты кажутся чёрно-золотым паззлом с бесчисленными мерцающими узорами звёзд. Волновали её и далёкие галактики, газопылевые облака, мерцающие туманности, разноцветные шарики планет, рыжие хвостатые кометы, и все они появлялись периодически на её полотнах, иногда и совсем неожиданно: маленькая комета могла пролетать над ярко освещённым проспектом, будто бы незамечаемая толпой людей, а над осенним лесом, в котором багряно-красные оттенки переходили в охру и желтизну, мог показаться вдруг на удивительно синем небе полупрозрачный, словно сияющий, ангел.

Огни и краски, сочетание несочетаемого и интерес к вещам противоположным были прямым отражением Лериного характера; полная жизни, восприимчивая и неправдоподобно добрая, Лера интересовалась всем, что находила ярким и выделяющимся, но главное — талантливым. Ей нравился рок — и нравился хип-хоп, она любила античную поэзию — и некоторые стихи современных авторов, глупые американские комедии — и советское кино. В её карих глазах то и дело загорались огоньки интереса к чему-либо.

Не считают ли некоторые, что если человек интересуется одновременно всем, то значит, на самом-то деле он не интересуется по-настоящему ничем или попросту не способен понять, что хорошо, а что плохо, и вот ему нравится всё подряд? Особенно любят утверждать это теперь, когда в гигантском объёме информации в интернете, в безумном смешении старого, нового, красивого, уродливого, провокационного, экспериментального, эпатирующего и классического крайне сложно порой отыскать и выбрать что-то по-настоящему ценное. Лишь обладая умом и вкусом в совокупности с умением критически мыслить, человек может справиться с подобной задачей, — но люди компетентные утверждают, что ведь и вкус теперь формируется под влиянием интернета, и, не успев выстроить прочного фундамента, мы начинаем нагромождать в беспорядке разрозненные части всего, что встречается на пути, пытаясь выстроить из этого здание, а потом удивляемся, почему оно рушится и всё вокруг пребывает в хаосе.

Но ведь и у этого, как и у всего, есть оборотная сторона. Из-за свободного доступа к информации и того, что стираются постепенно всяческие границы, люди вырастают теперь привыкшими к чувству свободы, с врождённой уверенностью, что ограничений нет и не должно быть. И есть среди них те — много ли, мало ли, — кто сумел (благодаря природной интуиции, воспитанию или же собственному стремлению разобраться в происходящем) обратить это себе на пользу. Такие люди, ни к чему не относясь предвзято, наблюдают за современностью во все глаза, и не просто наблюдают, — творят её и любят.

Такой была Лера. И теперь она, задерживаясь на репетиции любительского театра, звонила Лизе, но та не отвечала.

Подругами они были почти всю сознательную жизнь. Школа свела их вместе, университет — разлучил, но в душе каждая считала другую почти сестрой. При редких их встречах обеим казалось, будто они не расставались.

Они были похожи, но в этой похожести скрывалась и принципиальная разница. Лера, начинающая актриса, про которую говорили, что она «подаёт надежды», вне сцены играть будто бы не умела вовсе; Лиза же, в театр ходившая исключительно зрителем, на собственную маленькую сцену поднималась, тем не менее, без колебаний, если чувствовала, что лишь через неё лежит путь к достижению той или иной цели, а чувствовала она это нередко. Одно весьма существенное различие обнаруживалось и в том, что объединяло девушек более, чем всё прочее, — в их отзывчивости. Друзьям и родным они сопереживали всем сердцем и каждому из них желали в душе помочь; однако не проходило и десяти минут, как Лизу, только что говорившую о трудностях и горестях друга с волнением и с чувством, уже увлекало что-то ещё. Лера же не забывала о них ни секунды — где бы она ни находилась, что бы ни делала, мысль о несчастии друга неизменно присутствовала поблизости мучающей чёрной точкой.

Разозлить и обидеть Лизу мог всякий; быть благодарной за критику и выслушивать её терпеливо да с мягкой улыбкой она не умела совершенно, болезненно нуждаясь в похвале и даже в восхвалении, в том, чтобы ей восторгались и рукоплескали.

Сквозь доброту, терпимость и внутренний неугасающий свет, которые создавали вроде как защитное силовое поле, глубоко в душу Леры не могло проникнуть ни одно злое слово, никакая обида.

Не страстность, не порывистость — в гораздо большей степени Лере свойственны были мягкость, доброта и весёлость, — но не пустая, а особенная, вдумчивая весёлость, такая, будто от рождения Лера знала некую великую тайну жизни и радовалась ей в глубине души. Меланхоличная апатия, перманентный конфликт с мирозданием, непроходящая неудовлетворённость собой, злая ироничность — все эти болезни века не затронули сердца Леры. Казалось, сама жизнь замирала в недоумении, застигнутая врасплох безусловной Лериной верой в то, что будущее не окажется к ней враждебным, и ничего не оставалось жизни, кроме как оправдать эти обескураживающе-искренние, детские ожидания.

Тем же, с кем жизнь обходилась суровее и грубее, Лера стремилась помочь — это желание было её первым, естественным импульсом, возникающим ещё прежде, чем она успевала подумать, что кому-либо нужно помочь.

Возможно, она была даже способна и к самопожертвованию, но жизнь никогда ещё не ставила её в такие условия, когда это стремление к справедливости и истинная сила духа могли бы по-настоящему проявиться, когда её добросердечность и любовь к жизни стали бы храбростью и мужественностью.

Было и ещё кое-что в жизни Леры, имевшее особое значение, — это была вера. Лера действительно с детства всей душой верила в Бога, а по воскресеньям даже старалась иногда ходить в церковь, хотя это и далеко не всегда у неё получалось, а порой и вообще заменялось чем-то совсем уж неподходящим. Она понимала, что не соблюдает церковные праздники и посты, что даже не знает молитв. Она вела абсолютно праздный, с точки зрения религии, образ жизни: встречалась с друзьями, играла в театре, участвовала в съёмках, — но Лера никогда не чувствовала, даже смутно, никакой неправильности в том, что делала; яркость и многообразие жизни увлекали её каждодневной шумной каруселью, XXI век зачаровывал. Но в те редкие минуты, когда Лера оставалась одна, в тишине, когда вечером ложилась в постель, или в моменты особого вдохновения, в процессе написания картины, она чувствовала, что любая внезапная мысль о церкви, религии, Боге отзывается у неё в душе, и если Лера начинала развивать мысль, — а она неизменно начинала, — то мысль эта звала её, просила изучить историю христианства, прочитать Библию, найти ответы на все вопросы. Вопросы эти были сложнее и запутаннее, нежели те, которыми задаются многие люди, вроде: «Откуда в мире зло, если есть Бог», или: «Неужели нельзя ударить ближнего в ответ или убить нападающего врага». Интуитивно Лера знала ответы на эти вопросы, и они не вызывали у неё ничего, кроме печальной улыбки. То, что беспокоило её, было скорее связано с извечным поиском истины, с сопоставлением различных религий между собой, и всё равно — она не знала, почему, — но только всю сознательную жизнь её как будто тянуло не только к Богу и вере, а именно к христианству. Она часто молилась — но всегда своими словами, говорила о том, что беспокоит её, и неизменно подразумевала всегда, что обращается именно к Христу, а не к некоей высшей силе или абстракции. Лера благодарила Его за что-нибудь, просила о том, чего ей не хватало, — и не раз замечала впоследствии, что Он слышит её. Тем не менее верила она не столько потому, что получала постоянные подтверждения, а потому что для её души это было самым естественным состоянием; несмотря на то, что она жила как хотела, почти никто и никогда не слышал от неё злого слова, ни один действительно нуждающийся в помощи человек не получал отказа, ни одна бездомная кошка, случайно встреченная Лерой на пути, не оставалась голодной. У Леры в сумке всегда лежал небольшой пакетик с сухим кормом — на всякий случай. Она не старалась специально быть такой, не прилагала усилий; Лера даже не имела привычки задумываться о такой своей необычной и неправдоподобной доброте. Она такой родилась и выросла, несмотря даже на обычные трудности, с которыми сталкивается любая семья, но которые на всех детях отражаются по-разному. Многие знакомые Леры считали её порой не совсем человеком — как бы за полное отсутствие недостатков; сама Лера только растерянно улыбалась на подобные замечания и не знала, как возразить, не привыкнув считать себя особенной или чересчур хорошей и нарочно искать недостатки, чтобы опровергнуть чьё-то мнение; их и правда было трудно найти, и всё же один недостаток — если это можно считать недостатком — у неё был — некоторая поверхностность, неуверенность в том, чем ей действительно следует заниматься всю жизнь: Лера интересовалась многим, искренне любила разное, но почти ничему не отдавалась полностью, даже и пробам на различные роли, — хотя самой ей вовсе так не казалось. Потребность полностью посвятить себя чему-то одному была в её душе всегда, но и бесчисленные возможности жизни завораживали, и казалось непосильным сделать однажды выбор.

Теперь, стянув с правой руки высокую бархатную перчатку, Лера набрала торопливо и отправила сообщение — Лизе, никак не снимающей трубку. Когда зелёное облачко с белым текстом вылетело и закрепилось в правой стороне экрана, Лера бросила телефон в сумку, вновь аккуратно надела чёрную мягкую перчатку, и уже через секунду она вся исчезала и таяла в потоках света, бликах и вспышках.

Глава 9

Такси покидало центр. Дороги становились свободнее, скорость движения увеличивалась, пятна фонарей мелькали сильнее. Если бы Лиза взглянула теперь в окно, то увидела бы, как сияет, пронзая облака, Останкинская телебашня. Район Медведково приближался с каждой секундой.

Лиза сидела, откинув голову назад и закрыв глаза. Она часто-часто дышала и то и дело поправляла несколько раз оборачивающий шею тяжелый шерстяной шарф, будто он душил её. Она бессильна была снять этот шарф, бессильна была выпить воды. Её сердце стучало тяжело, будто продиралось с трудом через что-то вязкое и тягучее.

— Девушка… С вами всё в порядке? Может быть, мне остановиться?..

Тихий встревоженный голос заставил Лизу вздрогнуть, словно проснуться. Впервые за всю поездку таксист обратился к ней. Но что такое он спрашивает?.. Невероятным усилием воли Лиза приказала собственной памяти вновь воспроизвести его слова.

— О, нет, нет, — поспешно, но очень тихо и слабо отозвалась она, — не нужно останавливаться…

Таксист не ответил и будто бы вновь исчез. Машина неслась по спальным районам, Лиза неслась внутри этой машины, город нёсся вокруг. Всё пребывало в хаосе, всё перемешалось и стало нестись. Лиза терялась в пространствах. Она с трудом понимала, что происходит с ней. Осознать случившееся едва ли было возможно.

На сиденье справа от неё лежала раскрытая книга; казалось, её не положили бережно, её отбросили в отвращении или ужасе.

Лиза смотрела прямо перед собой, не поворачивая головы, не шевелясь и не прикасаясь к книге, будто то была Тетрадь Смерти или сочинение самого Сатаны.

Однако ужаса, как такового, Лиза и не испытывала; только оцепенение, дрожь, глубокое изумление; она была совершенно растеряна и подавлена.

По-прежнему не поворачивая головы, Лиза одной рукой стала щупать сиденье справа. Коснувшись книги, она инстинктивно отдёрнула руку, будто от кипятка, но затем продолжила поиск.

Наконец пальцы ухватили то, что искали. Лиза зажала в руке небольшой прямоугольничек твёрдой, лакированной бумаги и медленно вернула руку вместе с ним на колени.

Опустила взгляд.

В тонких пальцах была зажата открытка-карточка. Машина встала на светофоре. В серо-жёлтом, ночном уже, освещении был отчётливо виден крупный, ярко-раскрашенный жук, изображение которого полностью занимало одну сторону открытки. Лиза, глубоко дыша, перевернула её и вновь прочитала напечатанную шрифтом, имитирующим неаккуратный размашистый почерк, надпись: «Верни это своей подруге».

Всё так же не поворачиваясь, Лиза вернула открытку на место — в середину раскрытой книги. Дрожь не проходила, а только усиливалась. Единственная возникнувшая догадка, способная действительно объяснить всё, казалась чудовищной, попросту абсурдной, и от неё у Лизы разболелась голова.

Сама того не желая, она машинально вновь потянулась к книге.

Закладка была обнаружена Лизой на странице, вверху которой она, как и теперь, прочитала надпись, заставившую её в первый раз отбросить книгу: «Лиза, или типичная история».

С первых же строчек главы, случайно попавших в поле зрения, Лиза вновь почувствовала единственное желание: захлопнуть, выкинуть книгу в окно. Ей казалось, она спит, и сон её тревожен, как у нездорового человека, и причудлив, сюрреалистичен.

Лиза взглянула на переплёт; во второй раз прочла имя автора — Яна Аспер — и вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы.

Вне всяких сомнений, она догадалась сразу и тут же — догадалась обо всём; в первую секунду случившееся представилось неразрешимой загадкой — но уже в следующий миг оно стало ясным до смешного, очевидным до ужаса — хотя и по-прежнему неправдоподобным.

Единственное, что ещё оставалось необъяснимым, — как же он смог подложить ей книгу? Но этот вопрос отчего-то казался мелким, смешным и нелепым.

Такси всё стремилось к заветной цели, оставляя позади сотни улиц, а Лиза всё думала — что же это? Он решил, будто она знала, будто она знала об этом безумии, будто вдвоём они смеялись, творя это… Господи! Одной из первых её мыслей, от которых вскоре стала кружиться голова, было позвонить ему, встретиться — сказать, что она не знала… Не знает… Что она — та же жертва, что они оба — лишь пляшущие игрушечные человечки в безумном представлении Яны… Конечно же, так и следует поступить… Но сначала — сначала прочитать… Прочитать невозможную главу. Едва эта мысль пришла Лизе — как сразу вытеснила все прочие, и нестерпимое любопытство захватило её. Глава, написанная о ней, книга, в которой написали о ней… Только остаться бы в одиночестве, только найти бы свободный час!..

Внезапно машина остановилась.

Лиза с удивлением взглянула в окно — среди густо падающего снега на фоне чёрного уже неба был виден серый, уходящий вверх, многоэтажный жилой дом; тёмно-вишнёвым выделялась вывеска винного магазинчика справа от единственного подъезда.

— Одна тысяча сто рублей, — тихо проговорил водитель, будто и не к Лизе обращался.

Расплатившись с ним машинально, она вышла из такси и в совершенной растерянности, продуваемая ледяным ветром, остановилась посреди дорожки, ведущей к подъезду. Снежная ночь окружала её, будто в лесу; ни души не было вокруг, улицы казались покинутыми и пустыми, снег пушистыми хлопьями засыпáл мир, и доносился откуда-то издалека звонкий собачий лай.

Рука, крепко сжимающая книгу, стала ныть от холода; Лиза торопливо спрятала книгу в сумку, прикрыв её сверху шарфом, и заспешила в подъезд, совершенно позабыв даже о необходимости купить вино.

Она вспомнила об этом, лишь оказавшись уже на десятом этаже, у двери, ведущей в квартиру Леры, с рукой, зажимающей кнопку звонка. Пронзительный визжащий звук будто бы эхом разлетался по маленькой лестничной клетке, отскакивал от стен и скатывался шариком вниз, звуча не только внутри квартиры, но уже и во всем подъезде и в голове у Лизы.

И вновь она будто бы очнулась. Никто не открывал ей, казалось, целую вечность.

Отвратительный звук стих.

Через минуту, в которую Лиза стояла у двери, смотря на неё бездумно, как совсем ещё маленький ребёнок, она вдруг сообразила что-то.

Теперь её рука отыскала, наконец, в бездонной сумке, вновь встретившись там с холодным прямоугольником книги, маленький затерявшийся телефон.

«…Ты знаешь, что делать, — несколько раз повторился в мозгу у Лизы отрывок, конец сообщения, которое она прочитала. — Ты знаешь, что делать…» Вдруг всё это стало ясно — Лера просит прощения, она задерживается и напоминает, как поступить…

Татьяна Павловна, открыв дверь, в первую секунду испугалась. Перед ней стояла совершенно бледная и измученная девушка, на одной щеке у которой был даже заметен след как будто от растёкшейся туши. Её следовало немедленно усадить за стол, напоить чаем и накормить пирогом, который как раз испёкся. Но девушка, о которой Лера предупредила Татьяну Павловну, отказывалась упорно и даже не решалась войти; она стояла на пороге и только повторяла свою просьбу — найти ключ, и притом как-то жалобно улыбалась. Татьяна Павловна решила тогда отрезать ей пирога и дать с собой — но просчиталась; нужно было сделать это прежде, чем отдавать этой девочке ключ: только он оказался у неё в руках, как она уже и скрылась, едва слышно поблагодарив, и до Татьяны Павловны донёсся звук лязгающего замка в соседней двери.

Лиза же сквозь оцепенение ощутила смутно вдруг странную будто бы ностальгию — она ухватилась за это ускользающее чувство, попытавшись понять, откуда оно взялось. Что было ей в освещённой ярко и наполненной смехом детей квартире, по которой плыл запах пирога?.. Неужели всё, чего никогда не было в той, где проходила её собственная жизнь?

Однако эти мысли не успели по-настоящему завладеть ей. Время таяло на глазах; книга, укутанная в шарф и лежавшая тихо на дне сумки, необъяснимо, будто магическое кольцо, притягивала Лизу, не позволяя думать ни о чём другом.

Едва раздевшись, она вынула книгу и с ней в руках, будто с неким живым существом, на которое поглядывают с опаской и держат осторожно, прошла в комнату и села на край дивана, полная тревожной, волнительной грусти.

Лиза не зажигала света, и квартиру наполнял зимний сумрак. Просидев с полминуты, отрешенно глядя в него, она стала чувствовать, будто он вползает ей в душу — и тогда лишь потянулась испуганно к выключателю и зажгла одну только маленькую лампочку на стене над диваном.

Неяркий желтоватый свет мягко осветил сине-серую, дымчатую какую-то обложку книги, которую Лиза рассмотрела теперь. В самом верху её, посередине, едва заметная, будто тающая, была видна некая надпись. Лиза вгляделась. «Любовь к слову», — утопало как бы на облаках, в тёмных серо-чёрных тучах, на краешке небес. Чуть ниже, от самого левого края до правого протянулось длинное серое здание в одиннадцать этажей. Желтоватым горели редкие маленькие окошки, вокруг была ночь. Внизу, как бы на той земле, где стояло здание, поместилось непосредственное название книги: «Факультет», причем первая буква «Ф» как-то двоилась, так что Лизе показалось сперва, что это двоится у неё в глазах. Название было крупным, тёмно-серого цвета, и отчетливо выделялось на совершенно чёрном фоне. Ещё ниже, под ним, тонко и бледно, как бы от руки было написано «Яна Аспер».

Следовало теперь раскрыть книгу на той странице, где начиналась глава, невозможная глава, где лежала по-прежнему закладка-открытка с изображением жука… Лиза прикоснулась к обложке, провела по ней пальцами. Кожа ощутила гладкость, но не скользящую, а немного с шероховатостью…

Яна, знавшая о ней всё, Яна, четыре года бывшая другом, — эта мысль не давала вздохнуть, будто бы сдавливала горло; и однако вслед за этой мыслью неизбежно являлась другая: есть книга, и там написали о ней, о её истории, написал человек ей близкий, — всё это походило на большую интригу, всё это требовало внимания, переживания, вздохов и возгласов, оно разжигало любопытство, играло с воображением и путало чувства.

Всё то, что случается обыкновенно с женщинами при просмотре мелодрам или ужасов, стало происходить с Лизой постепенно, по мере того, как, раскрыв книгу, она стала углубляться в текст — и в свои воспоминания. Глава настойчиво, ужасающе правдоподобно описывала всё, что хранилось в Лизиной памяти, тем самым как бы одновременно и стирая её воспоминания, и оживляя их; в воображении Лизы создалась как бы тройная копия: когда-то давно, осенью и зимой, творилась сама история — оригинал; Лиза запомнила её — и воспоминания стали копией; теперь же, переданные в устной форме когда-то Яне, они оказались на бумаге, несколько изменившись из-за впечатлений самой Яны — и стали копией копии; но когда Лиза прочитала историю, — она вновь отразилась у неё в сознании, и тогда всё, что она сама помнила, перемешалось с впечатлениями о прочитанном, и история реальная была уже не отделима от книжной, хотя последняя и соответствовала жизни почти во всём; но она всё равно была вроде как искажённое отражение; таким образом создалась ещё одна копия, и Лиза уже не могла отличить, являются ли кадры, проплывающие перед её внутренним взором, картинками, нарисованными главой, или же они — её живая память.

Если бы Лиза имела привычку задумываться о подобных метаморфозах, возможных в тех областях, где реальность граничит с вымыслом, где литература отталкивается от фактов, где факты перестают ими быть, становясь выдумкой, она удивилась бы, улыбнулась бы тому, насколько сюрреалистично происходящее с ней. Но Лиза не имела такой привычки — подобные рассуждения и мысли привычны тем, кто вообще, так или иначе, имеет склонность к науке, к исследованиям; Лиза же никогда не обдумывала сложных парадоксов, пусть и связанных только с литературой, — для неё и это казалось запутанным, надуманным и излишним. Она любила лишь сам процесс чтения и все те чувства, которые при этом возникали в её душе, но привычка некоторых думать и рассуждать обо всём прочитанном научными терминами казалась Лизе смешной и нелепой и вызывала раздражение, если того же вдруг требовали от неё. Всё, на что иногда у неё хватало сил, было сопоставить некоторые произведения, сходные по тематике, или вспомнить о крупном историческом событии, которое побудило автора к написанию произведения. Путешествие же вглубь истории пугало её; все цифры сливались для Лизы в один бесконечный ряд, имена царей, королей, князей и всевозможных государственных деятелей казались одинаковыми, а слова, кончавшиеся на «-изм», представлялись бессмысленным сочетанием букв.

Она прочитала «Историю» так, как если бы была не студенткой филологического факультета, а обыкновенным человеком, любящим книги. Лиза никогда не стала бы размышлять, насколько хорошо или плохо, с точки зрения литературоведения, удалось Яне выстроить композицию, раскрыть характеры главных героев, передать мысль. Она только со смесью того же изумления и нежелания верить заметила, какие ей встретились в тексте поэтичные описания, удачные обороты — и отчего-то в этом было неожиданно что-то досадное… Читая, Лиза наперёд знала каждое слово, — все воспоминания поднялись в ней, зашевелились, вступили в диалог с отражавшимися в сознании образами; она знала, что скажет и сделает персонаж-Холмиков и что сделает персонаж-Лиза; она знала, чем «История» закончится; она помнила наизусть каждую шутку, запомненную, очевидно, и Яной; она вновь оказалась в тех днях, которые навсегда остались в далёком прошлом; в тех московских улицах, которые были младше современных на два года, в тех секундах, когда такси мчалось по ним и в окне гасло небо — именно так, как больше оно никогда уже не погаснет за всю историю человечества; она вновь была моложе на два года и, готовая улететь, столько в ней было лёгкости и чувства, что и жизнь, и она сама удивительно, утончённо прекрасны, шла по коридорам Старого гуманитарного корпуса, не замечая его убожества; она вновь говорила о поэзии, слушала джаз, мечтала о летней Венеции, выходила из такси, придерживая шубу; всё это стало разрастаться вокруг неё, возникать из-под земли, вырисовываться в воздухе, удивительно правдивое, — и всё-таки это не было реальной жизнью, и персонаж книги неуловимо отличался от самой Лизы, и Холмиков был не настоящим. И она, не желавшая даже слушать о странной границе между художественностью и фактом, всё равно чувствовала это.

Долгое время ни сожаление, ни недовольство не беспокоили Лизу, а история, оставленная в прошлом, оставалась, нетронутая, там; но теперь, после прочтения главы, все преимущества, от которых Лиза тогда отказалась, предстали вдруг в таком ослепительном сиянии и блеске, что она не могла смотреть. Всё — и ужины на набережных в Италии, и вино на летних верандах Москвы, и просмотр старых фильмов в вип-залах кинотеатров, и дорогая косметика, и неторопливые разговоры о красоте поэзии, музыки, живописи — все эти картинки, усилием воли спрятанные от внутреннего взора, вырвались теперь, торжествуя, и закружились, закружили ей голову сверкающим вихрем. Прочитав «Историю», во всей полноте Лиза увидела вдруг подтверждение тому, что она — девушка удивительная, и тогда несправедливость жизни, которая требовала от неё учёбы, работы и терпеливого отношения к дорожному знаку на стене комнаты, показалась невыносимой. Но даже и эта ненависть к себе же самой за принятое тогда решение ни на секунду не отрицала Лизиной совершенности, — разумеется, она оставила Холмикова лишь оттого, что в её чистом и любящем сердце не оказалось места для обмана и сделок; она сумела выбрать любовь; этим Лиза тайно гордилась и в самые даже тяжёлые минуты отчаяния и разочарования. Однако много сильнее этой гордости была разъедающая мысль о награде, о справделивой награде за такую честность и жертвенность, главное — об отсутствии этой награды.

Мысли же о Яне, о прошлом, которое — казалось — связывало их, о нелепости и невероятности настоящего, о непредсказуемости будущего, мрачной тенью ложились поверх всех прочих; Лиза смутно уже начинала задумываться о том, каким будет для неё следующий день в Университете, нужно ли ей сохранять молчание, — но эти мысли были пока безмерно далеки от того, чтобы по-настоящему занимать Лизу; грядущий день казался ей отдалённым на целую бесконечность, — а тот момент, когда раздастся звонок и Лера сожмёт её в объятиях, был почему-то ещё дальше.

Глава 10

Снег за окнами продолжал падать тихо и невесомо, а посреди него висели в воздухе светлячки отражённой незанавешенными стёклами люстры. Разговор не складывался. Лиза начинала говорить что-то и умолкала тут же; казалось, она также почти и не слушала Леру, а только пила вино, периодически задумчиво покачивая бокал в руке и рассматривая, как мерцает в нём рубиновый свет.

Лера же, в первые несколько минут и внимания не обратившая на молчаливую усталость Лизы, вскоре и сама притихла, присматриваясь. Осторожно она стала рассказывать сперва о картинах на выставке, посещённой ею днём, не решаясь напрямую спросить, в чём всё дело.

Но Лизина молчаливость была энтропией. Мир рассыпáлся вокруг неё — для каждого, кто оказывался рядом в редкие те минуты. Смолкали любые шутки, истории, песни. Ничего не выходило, не складывалось.

Так же смолкла и Лера, и выдержала длительную ещё паузу, прежде чем задала всё-таки свой вопрос.

Лиза не сразу взглянула на неё, по-прежнему захваченная мерцанием в бокале рубиновых бликов, а затем молча встала, ушла в комнату и вернулась с книгой.

Она положила её на стол перед Лерой, села на место и продолжила рассматривать красноватые огоньки.

Лера растерянно посмотрела на книгу; она прочла имя автора и название, невольно заглянула на первую страницу, где были сведения об издательстве и годе выпуска; затем, поглядывая на по-прежнему безразлично молчавшую Лизу, открыла оглавление. Наконец решила, уже обо всём догадываясь, спросить, кто же автор, но Лиза вдруг произнесла:

— Это Яна, да, это она. Она написала.

В наступившей тишине отдалённые гудки автомобилей смешались с тиканьем часов; снег по-прежнему падал за окнами и, казалось, пошёл лишь сильнее. Лера медлила с ответом. После бесконечного дня способность её к восприятию информации должна была притупиться, но то, что она узнала, не являлось обыкновенной новостью. Лера обратилась ко всем своим воспоминаниям и не нашла среди связанных с Яной, — Лиза рассказывала о ней неоднократно, — ни одного упоминания о книге, которую бы Яна писала или собиралась писать; как нечто неразрывно связанное с Лериным представлением об Университете, ей сразу вспомнился Холмиков, — и картинка — странная, неловкая — стала постепенно вырисовываться.

Лера произнесла нерешительно:

— Мне кажется, или ты узнала об этом случайно?

Лиза кивнула, горько как-то усмехнувшись, и потянулась за сигаретами. Закурив, она будто ощутила вдруг силы преодолеть первоначальное оцепенение и чуждую ей молчаливость, — и тогда стала постепенно рассказывать Лере обо всех событиях того дня. Заговорив же, она более не чувствовала себя беззащитной, бессильной перед ужасами жизни, — она знала, что справится с ними, и с каждым её словом невидимые чудовища таяли и уменьшались.

Между Лизой и Лерой было всегда особенное понимание. Умение одной говорить встречало редчайшее умение другой слушать. Из-за этого всякий раз Лера неизменно оказывалась на месте того человека, который говорил с ней. Так, теперь она будто сама обнаружила в сумке книгу, а в ней — открытку, будто сама узнала, что близкий друг скрывал от неё истину, — и, пытаясь найти объяснение поступкам Яны, Лера искала этого в равной степени для себя же:

— Думаю, она не рассказывала, боясь, что ничего не получится. Я помню, что ты говорила о ней как о молчаливом, скрытном человеке. К тому же, она написала о Холмикове… Не знаю, как бы она могла рассказать тебе о таком. Но, с другой стороны, то, почему она продолжила молчать и после того, как её книгу решили издать, и почему она отправила её Холмикову, совершенно непонятно…

Но Лиза, казалось, знала ответ на оба вопроса.

— Нет, это же ясно, ясно, как белый день: всё потому, что она эгоистка. А кроме того, что ещё хуже, она считает себя особенной, выше остальных из-за того, что что-то там пишет, при этом она несколько страдает социофобией, живёт в своём собственном мире идей, и кроме них ничего не видит. И ты, и я — мы все для неё лишь персонажи, готовые удачные образы, она смотрит на нас и уже видит, как мы ляжем на бумагу словами и предложениями. Она думает, что разбирается в человеческих чувствах, она пишет о них, создаёт на бумаге, — а с живыми людьми обращается так, будто бы чувства у них вовсе отсутствуют.

Лера, хотя и попыталась сперва найти иные, оправдывающие Яну причины и обстоятельства, всё-таки не могла не признать, что Лизины слова много более убедительны. А та продолжала:

— Как мне надоели они, все эти люди, болезненные, мучающиеся фобиями, комплексами, идеями, лишающие себя счастья, ведущие какую-то одностороннюю борьбу с миром, вечно ждущие лучшего будущего — думая, что оно наступит! — а когда понимают вдруг, что не наступит, что ошиблись и не дождутся, — они не находят ничего лучше, кроме как удавиться, прострелить себе голову или выпить яд, чтобы сутки потом умирать в мучениях. Ты слышала про Успенского, который зарезался тупым перочинным ножиком в канаве? Но что ты! Ведь они оставляют после себя свои шедевры, свои страдания, непонятые и ненужные их веку, но необходимые вечности! Боже! И это тогда, когда в мире есть хорошее вино, красивые женщины, закаты, моря, океаны…

Лера, хотя и знала, что это совсем ни к чему, ответила, ей:

— Но ведь ты понимаешь, что искусство, поэзия, музыка, — всё, что ты так любишь, — никогда не возникло бы, не будь…

Лиза ожидаемо перебила её:

— Я никогда не пойму, — с жаром заговорила она, — зачем, каждый день и так сталкиваясь с различными трудностями, ещё и преувеличивать их сознательно, — например, лишать себя удовольствий, — ради иллюзорного будущего, ради преодоления себя, — вот это словосочетание я совсем ненавижу!..

— Но ты не думала, — не решалась всё же умалчивать Лера, — что для людей, о которых мы с тобой так обобщённо говорим, именно эта жизнь — которую ты осуждаешь — и является как бы счастливой? Что «преодоление себя» в их случае — это попытаться жить, как ты, — а всё остальное — вся скрытая борьба, страхи, мечты — для них вроде как повседневная рутина?..

Лиза не прерывала её, и Лера продолжила:

— Ещё… Думаю, ты можешь быть спокойна за наш век: сейчас при всём желании у тебя не получится отыскать кого-то, кто был бы способен на все те поступки, которые ты так ненавидишь.

Лера сказала это и не стала вслух развивать свою мысль; она знала, что Лизе хотелось лишь увести разговор обратно, в сторону произошедшего с ней в тот вечер. Но мысль осталась у Леры в голове и продолжала едва слышно звучать на протяжении всего вечера, так как у неё не было времени, чтобы эту мысль обдумать и, тем самым, прогнать; мысль терпеливо кружилась и ждала; она заключалась вот в чём: не отыщешь теперь человека, живущего ради искусства и готового умереть, если оно того потребует; человека не больного навязчивой идеей собственной значимости и гениальности, а лишь такого, которого бы настоящий, очевидный талант лишал сна, поднимал с постели, возвращал с прогулки домой; такого, который, создав множество удивительных работ, оказался бы тем не менее, как и многие предшественники, не способным жить бок о бок с другими людьми; такого, который закончил бы, зарезавшись в канаве перочинным ножиком; и как бы это ни было ужасно — а всё же тот факт, что не отыщешь теперь такого человека, казался ещё ужаснее. Этот парадокс весь вечер мучил Леру и ждал разрешения, подкидывая иногда и сопутствующие вопросы: а точно ли не отыщешь? А действительно ли это так плохо? А нет ли правды в тех теориях, которые набирают популярность на Западе — о том, что человеку необязательно быть нездоровым и несчастливым, чтобы создавать работы, не лишённые таланта и даже гениальные?.. И Лера ждала ночи, когда можно было бы задуматься обо всём.

Лиза вдруг произнесла:

— Мне кажется, она способна.

Это было сказано с презрением, отвращением, с какой-то едкой уверенностью.

Лера только с некоторым испугом взглянула на Лизу. Она не знала Яну лично, но отчего-то ей захотелось вдруг, чтобы Лиза ошиблась; сама же себе противореча, она надеялась, что, прочитав книгу Яны, не обнаружит там признаков, указывающих на то, что Яна — такой человек.

— Ты что-нибудь скажешь ей?..

Лиза только вновь устало покачала головой. Она ещё думала о Холмикове и о жизни, которой себя лишила; вспомнив вдруг о дорожном знаке, она едва сдержала слёзы. От капризной избалованной дурочки в ней было много меньше, чем от глупого ребёнка, который думает, что он умён, но плачет, когда ему не дают конфету. Она была маленькой, беззащитной, совсем ещё юной в огромном мире возможностей, которые прежде кружили ей голову, а теперь с каждым днём казались всё более отдаляющимися, словно на её глазах поднимающимися вверх, всё выше. Никаких не существовало в мире иных проблем — не было в нём ни голодных детей, ни брошенных стариков, ни бесконечных войн, ни чьих-то смертельных болезней; в те минуты, когда Лиза испытывала страх за своё будущее или отчаяние из-за настоящего, она, даже если бы и попыталась, не смогла бы всю свою чувствительность использовать так, чтобы заметить вокруг себя ещё хотя бы что-то; и потому её страдания, кажущиеся ей невыносимыми и несправедливыми, на самом же деле были вполне выносимыми; этим-то важным умением совсем не обладала Яна, ежедневно словно чувствововавшая всю мировую скорбь, и в те минуты, когда к этому добавлялись её собственные страхи и разочарования, они лишь усиливали болезненное чувство солидарности со страданиями всего живого на Земле. Но Яна и с этим умела справляться; она слишком любила жизнь — именно за эту возможность чувствовать, за всё, что случается. Лера же, в отличие от них обеих, чаще задумывалась о мире, чем о себе. Она смотрела на Лизу и всей душой желала ей, чтобы те огромные мелочи, которые её беспокоят, рассеялись, как дым; Лера более всего хотела бы, чтобы та конфета, которая сделала бы этого ребенка счастливым, лежала у неё в кармане; она бы вытащила её оттуда и сразу же отдала — и лишь потом, вероятно, задумалась бы, правильно ли поступила; но ей и отдать было нечего, и у самой не лежало конфет в карманах — и она стала смотреть в окно на густо падающий снег, в то время как Лиза ушла в соседнюю комнату.

Погасив свет, Лера долго ещё смотрела на снег, как бы забыв об усталости, и не думала ни о чём, — но душа её в тот момент обращалась и к миру, к Богу, и к Лизиной душе, и к падающему снегу — и везде искала ответа, подтверждения смутным каким-то чувствам, которые и всегда в ней были; каким-то надеждам, догадкам, предчувствиям; и только когда снег коснулся её и шепнул, что она не ошибается, Лера отвела взгляд от незанавешенных окон и вышла из погружённой в снежный полумрак кухни.

Глава 11. Запасной

За неделю до того на заднем сиденье такси, то и дело застревавшего в зимних московских пробках, где из машинок лепилось нечто цельное, наподобие снежного кома, сидел Максим, чья душа также стремилась отыскать ответы, но даже вопрос не могла сформулировать чётко. Женя сидела с ним рядом, отвернувшись, и смотрела в окно. Они ехали на встречу с Романом, о которой говорили в самом начале октября.

Между тем над Москвой почти уже месяц царствовал ноябрь, и снег, вторые сутки засыпающий шумный, спешащий город, словно стараясь успокоить, остановить его, безмолвно и неоспоримо свидетельствовал о скорой смене власти; зима летела над миром, и уже чувствовались на улицах Москвы её ледяное дыхание, замораживающее всё вокруг, и словно тревожное скрытое её недовольство известной заранее неудачей: замороженная и засыпанная, покрытая льдом и пронизываемая ветрами, Москва всё равно отказывалась замереть, — и её сопротивление не ослабевало ни на секунду; поднималась вся существующая в городе техника, ни свет ни заря просыпались, не обращая внимания на ледяную тьму, маленькие неизвестные никому человечки, незаметные, будто эльфы, расчищая снова и снова дорожки для тех, кому необходимо было позже пройти по ним, покинув дома, доставались из шкафов всё новые вещи, и люди в них оставались похожими на людей, таких же ярких, живых, как и летом, только несколько побледневших; это был непозволительный, невозможный парадокс, оскорбление; Москва отказывалась застыть, как делали маленькие птички в обледеневших лесах, как делали высушенные осенью травы и умершие цветы; Москва разъедала солью сугробы, в которых с готовностью и смирением перед неизбежным утопали сотни городков и деревушек; это повторялось из года в год, и зима, переставая чувствовать себя всесильной, злилась заранее.

Так и Максим злился — но лишь на себя, на что-то ему самому непонятное; то и дело он вынужден был сдерживать странный порыв, поднимавшийся в его душе: выхватить у водителя руль и повернуть обратно, на любую улицу, в любую сторону, противоположную той, куда они направлялись. Встреча должна была состояться ещё в конце октября — но Роман перенёс её, а Максим с тех пор неплохо научился управлять собственным лицом, на котором прежде отражалась всякая эмоция; но тем не менее Женя, глядя на Максима, то и дело замечала его мрачность, ипохондрию, необщительность даже, неизвестно чем вызванную; это сменилось — будто на секунду, обманчиво — прежней весёлостью лишь после того, как в первый раз встреча не состоялась. Однако чем ближе подбирался к ним конец ноября, тем больше напряжения и тревоги чувствовалось словно в самом воздухе, тем мрачнее и раздражительнее вновь становился Максим. Никто из них не осмеливался заговорить об этом; Женя убеждала себя, что всё только чудится ей, а Максим не давал ей почти никакого фактического повода усомниться в этом; все изменения происходили действительно лишь у него в душе, и они к тому же не могли быть объяснены настоящим; сам же он только изредка, как бы не всерьёз, обращался к памяти, пытаясь разгадать причину странного своего настроения.

Именно в этом интуитивном стремлении Максим был безусловно прав, и ему следовало бы прислушаться к приглушённому внутреннему голосу. Есть люди, живущие так, будто не замечают и половины того, что происходит с ними; они не вбирают в себя все оттенки детских и юношеских впечатлений, все сказанные в их адрес слова, они умеют жить настоящим, не связывая себя с тенями ушедших дней и почти не помня о них. У таких людей следы их прошлого тают в душе так же быстро, как и появляются, будто воздушные белые полосы, оставляемые в небесах самолётами. Прошлое же Максима, каким бы классическим примером из психологии это ни посчитали, могло сказать о нём много больше, чем он сам, даже если бы предстало сухой последовательностью фактов. Каждое его действие в настоящем обнаруживало параллель и тайную связь с далёким студенческим днём, или, ещё глубже, с большой переменой во втором классе, с прогулкой в детском саду, с любимой игрушкой. Максим весь состоял из своего прошлого, оно наполняло его, никогда не исчезая бесследно; каждое событие он умел чувствовать глубоко, и любые впечатления навечно оставались храниться в его душе, даже если он и не обращался к ним, считая забытыми.

Максим родился двадцать семь лет назад, первого марта, в Москве в обыкновенной семье; мать его работала учителем истории в школе недалеко от их дома, отец — завучем там же. Родители, оба уже немолодые, всю жизнь посвятив преподаванию, с раннего возраста воспитывали в сыне чувство ответственности, и, замечая его природную покладистость и терпеливость, без труда сумели привить ему любовь к учёбе и трудолюбие. Вспоминая собственное, ещё советское, детство и обучение в школе, родители Максима никак не могли понять, почему современные дети считают чем-то естественным и правильным выбирать, что из домашнего задания делать, а что нет; Максим вскоре и сам не мог уже представить себе, что, если заданы параграфы с первого по десятый или семь номеров по математике, два из которых — под звёздочкой, можно поступить как-то иначе, нежели чем прочитать каждую страницу и произвести все необходимые вычисления.

Строгой дисциплиной и принуждением сам он никогда это не считал. Отчасти и из-за этого большинство одноклассников поддерживало с ним дружеские отношения; половина неизменно подмигивала ему на контрольных работах, а некоторых по-настоящему привлекали его доброта и весёлость, с каждым учебным годом не уменьшавшиеся и не уступавшие место апатии или усталому раздражению. Благодаря такому своему характеру, Максиму удавалось избегать конфликтов также и с учителями, которые все любили его и замечания делали лишь изредка, если он случайно задумывался вдруг у доски и ясно выведенная на ней формула расплывалась перед ним в ассиметричное причудливое пятно.

Между тем именно в этом наиболее ярко проявлялись природные склонности Максима и те черты характера, которым суждено было стать определяющими и в дальнейших отношениях его с людьми, и в выборе специальности и жизненного пути. Многим одноклассникам Максима этот нелепый обязательный выбор казался невозможным и глупым, но только не ему самому, слышавшему тихий, но ясный шёпот — шелест всех книг, что успел он уже прочитать.

Максим, хотя сам об этом и не задумывался, действительно отличался от большинства своих знакомых; он мало думал обо всех тех вещах, которые так волновали их. Ещё в детстве он не играл во дворе в футбол с другими мальчишками, а предпочитал сидеть на лавочке и наблюдать, неустанно придумывая всё новые и новые оправдания, не теряясь и тогда, когда смешно уже было рассказывать о боли в ноге или голове — не могла же она не утихать много дней подряд. Отношения между ними, на удивление, из-за такой странности Максима не стали хуже, хотя его с тех пор и прозвали Запасным. Не ходил он с ними и за старую пятиэтажку около школы, где длинными рядами тянулись крыши гаражей — грязные, исписанные граффити, местами дырявые, загаженные птицами и пятнами от пива, бычками сигарет, плевками, старыми жвачками, крышками, бумажками, осколками стекла и ещё чем-то таким, что и описать невозможно, — они были таинственным островом посреди обыкновенного спального района, неизведанным пространством. Эту тайну, скрытую от людей жёсткими и спутанными ветвями растущих рядом деревьев и кустов, брались разгадать именно мальчишки. Они забирались туда после школы, с пачками сухариков и чипсов, с бутылками фанты и кока-колы, — а некоторые и с банками пива, которые доставали каким-то непостижимым образом, то ли сами, иногда и воруя их, то ли прося старшеклассников, которые, приходя в восторг от таких просьб, охотно соглашались помочь — одни за «просто так», посмеиваясь, другие же за какую-нибудь услугу, вроде: крупно написать на доске нецензурное слово, чтобы поднять на уши всю школу. И только Запасной никогда не ходил с ними. Всякий раз они звали его и не понимали отказов, считая такое поведение нелепым, девчачьим; и всё же ему несказанно, необъяснимо везло, хотя он сам и не знал этого: никто из класса и даже из всей школы не был настроен к нему по-настоящему враждебно, никто не вытряхивал полный учебников портфель над лестницей, не отвечал ему тишиной на вопросы. Живи Максим в другом районе Москвы или учись он в другой школе, могло бы случиться и так, что его не считали бы даже за человека. Но жизнь берегла его для иных неудач; все словно относились к Максиму несерьёзно, много о нём не думали, посмеивались над его странностями, считали забавным, но безобидным и добрым, а потому продолжали общение, которое многим из них было выгодно. Проучившись одиннадцать лет в школе, которую он не менял, Максим тем не менее не сумел найти ни одного друга.

В восьмом классе многие неожиданно почувствовали, как что-то незримо изменилось — в них ли самих, в окружающем ли мире; и тогда Максим оказался будто посреди бала: вокруг него только и кружились, меняясь и неустанно смешиваясь, пары, и лишь он один всегда оставался стоять в стороне, смущаясь и не понимая, как оказался там, и не зная, что нужно делать. Те необъяснимые, интуитивно угадываемые качества, которые одним мужчиной всегда чувствуются в другом и объединяют их, казалось, отсутствовали у Максима, и он становился всё более чужим для всех, кого знал; ощущая себя неправильным, странным, каждый день замечая смеющиеся взгляды, он, однако, не мог найти тому весомых и явных причин; девушки, которые окружали его, узнай они о его отношении к ним, удивились бы тому, насколько взаимны их чувства, и даже обиделись; Максима называли Запасным, обращались к нему по необходимости, а он между тем и сам относился к девушкам немногим серьёзнее, чем в детстве; Максим почти и не замечал их — одноклассницы казались ему одинаковыми, как упаковки с куклами Барби на длинной полке магазина; то, что искала его душа, оказывалось в корне противоположным всему, что он видел вокруг себя и что искали другие. С детства не привыкнув анализировать собственные мысли и чувства, Максим и не пытался разгадать всех загадок, которые так неожиданно возникли перед ним в тот момент; а поскольку его душа, неустанно ведущая поиск, пока он и не знал об этом, совсем ничего не находила, Максим продолжал жить, как прежде, — и потому стал казаться всем более чем когда-либо чудны́м, неважным, Запасным.

Со временем ситуация лишь ухудшалась; одноклассники начали вдруг замечать, что тот предмет, от которого каждый из них нестерпимо страдал и мучился, у Максима вызывал радостную улыбку, желание сидеть за первой партой и выходить к доске; его сочинения, о которых всем регулярно приходилось выслушивать хвалебные речи, лишь увеличивали и без того уже гигантскую пропасть. Скучные, странные и трудные для восприятия отрывки из бесконечных текстов, похожих на стихотворения, только более длинных, смешные бессмысленные строчки о деревьях и тучках, которые невозможно было запомнить, Максим по собственному желанию первым рассказывал у доски, получая «пять». Казавшиеся целой вечностью нелепые обсуждения вымышленных персонажей, их характеров и действий, волновали его сильнее, чем то, что происходило в самом классе; между ним и учительницей, полной женщиной в возрасте, казалось, установилась чуть ли не дружба; всё это было смешно и нелепо, но в глубине души едва ли каждый из них не ждал от Запасного именно такого поведения. В этом обнаруживалась и очевидная выгода; пока Максим увлечённо отвечал на очередной дурацкий вопрос, можно было молчать, переписываться и делать всё, что угодно; чувство, отдалённо и смутно напоминавшее благодарность, в такие моменты возникало у них в душе.

Сам же Максим, уже как бы привыкнув к существенным различиям между собой и остальными во всём, стал считать это нормой; мысль, что те вещи, которые нравятся ему, кажутся смешными окружающим, а те, которые нравятся им, ничуть не интересуют его, не пугала его и не расстраивала; он не воспринимал мир как нечто враждебное и не находился в конфликте с ним — это было не свойственно его душе; он тихо сознавал, что никуда не вписывается и никем не воспринимается всерьёз; он и сам скоро приучился относиться к себе с недоверием, посмеиваясь.

Максим прочитал всю школьную программу по литературе, в каждую книгу погружаясь и проживая вместе с ней целую жизнь; изложение своих мыслей на бумаге и обсуждение прочитанного в классе должны были развить в нём способность к самоанализу; однако он настолько не привык думать о себе, считая себя чем-то забавным и не заслуживающим особенного внимания, что литература, занимая все его мысли, не направляла их затем на призрачный путь, ведущий к постижению сути жизни и собственной души. В нём словно дремало что-то, ожидая толчка извне, пробуждения; и пока этого не происходило, все книги, которые он читал, откликались в его душе словно эхо, но не слышали настоящего ответа; они оказывались зеркалом, в котором Максим не мог разглядеть себя или знакомых за чередой разнообразных персонажей; он любил те смутные чувства, которые чтение вызвало в нём, но не научился ещё правильно понимать их; в романах и повестях мерещилось ему что-то светлое и хорошее, ускользающее от его души, тихо ведущей непрерывный поиск, в реальной жизни; но что это было, Максим не знал, и лишь интуиция шептала ему, что во всём этом есть некая правда, есть что-то очень важное, и потому с каждым годом его любовь к литературе усиливалась, и в одиннадцатом классе он вдруг обнаружил себя со сборником заданий ЕГЭ в руках.

Летом Максим поступил на филологический факультет Университета — и этим, казалось, совершил настоящий подвиг; поздравления и удивлённые возгласы не стихали вокруг ещё долгое время, и только родители не могли понять своих двойственных чувств; испытывая благоговейный трепет перед одним только названием Университета, они тем не менее смущались от мысли, что их сын, будто девушка, по-настоящему любит лишь чтение романов; при всей любви его родителей к гуманитарным наукам, они были уверены, что филология — не мужская специальность и что с ней он не сумеет даже заработать на жизнь. Однако не в их правилах было лишать ребёнка выбора, а потому они со вздохом решили, что получить высшее образование — пусть и филологическое — это лучше, чем не получить никакого, а чудесная картинка, возникающая в их сознании при мысли об Университете, казалось, излучала свет, который затмевал всё.

Максим же и вовсе не заметил никакого особенного усилия со своей стороны; поступление далось ему так же легко, как написание обыкновенного сочинения по «Войне и миру» на уроке литературы. Но от будущей учёбы и от филологического факультета он ожидал такого, чего иные ожидали бы от машины времени или от полёта в космос, — и в первый же день в Старом гуманитарном корпусе чудеса действительно окружили Максима сразу, только лишь он зашёл туда.

Широкая винтовая лестница в центре первого этажа, освещённая сверху косыми солнечными лучами, уходила куда-то наверх, к этому свету, и Максиму сразу же захотелось подняться по ней туда, и одновременно лестница так и манила его сесть — сесть на широкую гладкую ступеньку, облокотившись на высокие перила, вытянуть ноги и наблюдать за толпой, переполняющей этаж. Секунду поколебавшись, именно так он и сделал, последовав примеру многих других, ещё незнакомых ему студентов. Позже оказалось, что все они также были филологами, в то время как телевизионщики, политологи и другие студенты многочисленных факультетов, располагавшихся в Старом гуманитарном корпусе, предпочитали всё же вытертой лестнице не менее вытертые диваны и шатающиеся стулья.

Всё вокруг — от деревянного выщербленного паркета до исписанных стен, от огромных панорамных окон до маленьких пыльных аудиторий, от книжной лавки его тёзки на первом этаже до буфетов и даже столовой, которой все предпочитали столовую в соседнем корпусе, — вызывало у Максима восхищение и трепет перед духом времени; всё вокруг, казалось, говорило с ним; прохладная тишина библиотеки на самом деле была наполнена чудесными звуками, которых он никогда не слышал в живой человеческой речи; расписание и гулкие голоса лекторов, разносящиеся по старым поточным аудиториям, солнечные блики на бледно-зелёных досках — всё казалось Максиму родным и чудесным; за одиннадцать лет ничего хоть отдалённо похожего не испытал он по отношению к школе. Максим не мог понять тех, кто был вечно грустный, недовольный и мрачный, кто стремился пропустить наибольшее количество занятий; ругательства в адрес корпуса и жалобы на отсутствие ремонта воспринимались Максимом почти что как личные оскорбления; неожиданная нечуткость многих сокурсников в этом отношении, нежелание их видеть окружающие чудеса расстраивали его до глубины души. Сердце у него переполнялось и болело за всё, что было связано с факультетом и с филологией вообще. Уже в конце первого семестра Максим ясно понимал, что с этой любовью был рождён.

Единственное, что с первого же дня бросилось Максиму в глаза и неприятно удивило, было количество девушек. Инстинктивно он стал держаться вместе с ещё пятью поступившими в тот год молодыми людьми, между которыми, несмотря на всю разницу в характерах и темпераментах, сразу возникло безмолвное понимание.

Но в мире филфака всё переворачивается и искажается, будто в кривом зеркале, а потому и мужское общество всё равно оказывается не таким, каким обычно его представляют. Негласная солидарность друг с другом и понимание на каком-то глубинном уровне объединяют всех поступивших, какими бы разными они ни были. Филфак напоминает огромную компанию, в которой все охотно передают друг другу бутылку вина, и хотя деление на группы и пары в этой компании также сохраняется — как и в любой другой, но более человечные, тёплые и дружеские отношения, чем те, что связывают всех студентов филфака, сложно себе представить. Не бывает среди филологов ни изгоев, ни живых поводов для насмешек; каждый нелеп и смешон по-своему, каждый до определённой степени ненормален, — и это настолько чувствуется там всеми, кем-то сильнее, кем-то лишь смутно, в глубине души, что ни высокомерие, ни жестокость попросту не имеют той почвы, на которой они могли бы возникнуть. Тех, кто перед сессией читал древнеисландские саги, ходил на лекцию о берестяных грамотах, знает, что такое «юсы», и получает от всего этого удовольствие, навсегда объединяет что-то невидимое, необъяснимое, странное и — доброе. Понятия «гуманный» и «гуманитарный» в данном случае будто сливаются и обуславливают друг друга. Крайне редки там даже такие исключения, как вредные отличницы, обязательные для любого учебного заведения; и даже если они встречаются, то не доживают вместе со своей вредностью до четвертого курса, а уже в конце первого или середине второго становятся будто другими людьми.

В мужском обществе на филфаке, замкнутом в себе и окружённом сотней девушек, дружеские чувства едва ли питаются бесчисленными хвастливыми историями о взаимодействии с этими девушками, поскольку отношения с ними у тех немногих прекрасных юношей, как называет их учебная часть, которые причудами судьбы оказываются студентами этого факультета, также несколько необычны. Одни и вовсе общаются с людьми лишь по необходимости, привыкнув стесняться всех; другие заводят с девушками, разделяющими их интересы — скажем, исторические бои, фестивали косплэя, ролевые игры — дружбу на много лет; некоторые, наоборот, ясно понимают, что их поступление — это воцарение, и потому ходят по коридорам будто с невидимыми коронами на головах, благосклонно улыбаясь направо и налево, словно ощущают каждую секунду прикосновение к своей коже розовых лепестков, которыми с двух сторон осыпают их девушки, начинающие вскоре невидимое остальным состязание, зачастую не оканчивающееся ничьей победой; наделённые свыше поэтическим даром, равным по силе лишь тому, которым обладал Пушкин, поэты нового века с первого же дня в стенах Старого гуманитарного корпуса находят музу, никому об этом не рассказывая и воспевая в своих стихах не столько её, сколько жизнь и вообще мир, но черты музы как будто проглядывают в каждой строчке сквозь цветастые описания красоты неба и света звёзд.

Максим отличался от всех; он по-прежнему не проводил с девушками много времени, хотя и не стеснялся их; они также не обращали на него внимания за исключением тех случаев, когда им требовалась помощь в чем-либо. Кроме того, Максим был слишком увлечён всем, что открылось ему при поступлении; он весь погрузился в учёбу и книги, жалея временами, что в тихой просторной библиотеке нельзя оставаться на ночь. Коридоры корпуса по вечерам казались ему особенно чарующими, почти мистическими. В большие окна мягко вливалась темнота, а горящие кое-где несломанные лампочки растворялись в ней приглушённым жёлто-зеленоватым светом. Осенью и зимой темнело рано, и Максиму нравилось это — в отличие от большинства людей; он знал, что выйдет из корпуса и его взору, как и всегда, откроется волшебная картинка сияющего Главного здания; он видел её уже сотню раз, и всё равно улыбался и не мог отвести взгляда. В окружении таких же увлечённых, влюблённых в изучение языков и литератур Максим чувствовал себя совершенно счастливым — и всё же изредка, вдруг, закрадывалось в его душу странное, сомневающееся чувство; он оставлял иногда мысленно тот привычный мир филологии, в котором жил, и видел перед собой весь остальной мир — и тогда Максиму казалось, что он бесконечно отдалился от него; ему не хотелось ни семьи, ни собственной машины, ни высокооплачиваемой работы; и в те редкие моменты Максима вдруг как бы пугало это, и появлялось забытое, оставленное в школьных стенах чувство, что он — странный, смешной, несерьёзный, что он чему-то не соответствует. Он действительно был как большой ребенок, поглощённый своими занятиями; фактически Максим осуществил то, о чём многие лишь мечтают, — он отказался взрослеть и продлевал своё детство все шесть лет в Университете; филфак много способствовал ему в этом: поступив, Максим не столкнулся неожиданно со взрослой жизнью, с необходимостью принимать тяжёлые решения, с учёбой, которая требовала бы серьёзности и ответственного отношения; предметы были ему интересны, как детям сказки, преподаватели улыбались и угощали студентов чаем; большинство сокурсников так же, как и Максим, не работало, а только училось — или делало вид, что учится; детскость и несерьёзность чувствовались, казалось, в самом воздухе, и потому те моменты, когда неприятные сомнения беспокоили его, были крайне редки.

Шесть лет в Университете пронеслись для Максима как один волшебный день, за который он успел побывать во всех исторических эпохах, во всех странах, познакомиться с древними, давно исчезнувшими цивилизациями и их культурой, — и они оказались Максиму родными, и в них он нашёл друзей. Он стал чувствовать глубокую свою связь с миром, в котором родился, с историей, с языком; он прослеживал связь и далее — между всеми языками и народами, наблюдал, как на его глазах философские и поэтические школы одной страны влияли на культурные процессы другой; он следил за всей мировой историей, как завороженный; и Максим стал видеть общую картину, заполнив почти все пробелы; он узнал обо всём мировом искусстве, о таинственном устройстве родного языка, который стал ему от этого ещё роднее и дороже, и о других языках, и об их взаимосвязи; за шесть лет в Университете у Максима появилось и несколько если не друзей, то хороших знакомых, с которыми после выпуска он поддерживал тёплые отношения; и лишь одно осталось почти неизменным — неспособность Максима анализировать и объективно оценивать собственные мысли и чувства; они по-прежнему казались ему неважными и незаслуживающими внимания; если он думал о чём-то — то он просто думал, не задаваясь вопросом, хорошо ли это и почему вдруг он об этом думает, а если и задавался, то тут же решал, что это ни к чему; детство приучило его не относиться к себе серьёзно; и если он делал вдруг что-то глупое, то даже не удивлялся тому и не расстраивался; он посмеивался над случившимся и даже как будто был ему рад — подсознательно он ожидал от себя лишь такого. Критическое мышление было развито в нём слабо, и это, в сочетании с природной добротой и восторженностью, с потребностью восхищаться чем-либо, делало так, что Максиму нравились все предметы. Появившаяся на филфаке привычка анализировать текст не могла изменить той, более ранней, детской привычки Максима не пытаться понять самого себя; впрочем, ему казалось, что и понимать нечего — он жил, всё свободное время посвящая учёбе, и знал, что, окончив университет, станет работать редактором или корректором, поскольку преподавать ему не хотелось; он не знал совершенно, что такое призвание и каким оно должно быть. Впрочем, скрывалось в его душе кое-что, как бы совсем незаметное, крошечное и незначительное, так, одна мыслишка, одна иголочка желания, о которой и думать не следовало. Однако всякий раз, стоило лишь Максиму взять в руки ту или иную книгу, эта иголочка укалывала его, неотвратимо напоминая о себе; Максим, грамотный, точно справочник русского языка, разумеется, замечал малейшие опечатки, ошибки, лишние или, наоборот, отсутствующие запятые в любых книгах, которые он читал; замечал он и особенности стиля, и его достоинства, и недостатки. Однако одно желание, то самое, покалывающее иголочкой, неизменно оказывалось сильнее, чем желание исправить ошибки в орфографии, пунктуации и грамматике. Это одно желание было, если угодно, обширнее, масштабнее: Максиму так и хотелось взять в руки лист бумаги и на нём отразить во всей полноте каждую свою мысль по поводу прочитанной книги, прокомментировав всё, что в ней было удачного, замечательного или, наоборот, бессмысленного, пустого. Он вспоминал школьные сочинения по литературе, когда, отступая от заданной темы, он принимался рассуждать обо всей книге, о каждом характере, изображённом в ней, обо всех особенностях сюжета, композиции, стиля. Как не хватало ему теперь этих сочинений! Отчего, мимолётно задумывался иногда Максим, я не выбрал теорию литературы? Отчего, поступив даже в магистратуру, я остался на кафедре русского языка?.. Но в глубине души он чувствовал, что и литературоведение — лишь одна, пусть и неотъемлемая, часть того большого и важного, чему он хотел бы себя посвятить. О, нет, не диссертации, не определённые грани жизни и творчества писателей и поэтов интересуют его, не «хронотоп в романе „Мастер и Маргарита“», не «мифологизация детства» и не «проблема памяти», не «мотив дороги» захватывали его воображение целиком и полностью. Он бы мог заниматься этим, исследовать эти вопросы, стать даже доктором наук — но иголочка укалывала его вновь и вновь, и сердце вздрагивало, когда он видел словосочетание известный критик; вот, где ему высказаться, развернуться, себя проявить наиболее полно! Он ведь пуст, как пробковое дерево, и совсем бесполезен. Ему нечего сообщить этому миру, нечего сотворить, создать своего, он простой и ясный, и не ему быть беспокойным изобретателем; ему бы только помогать таким, быть вроде как инструментом; но критика — о, хоть он и пуст и ясен, но сколько в нем мыслей рождают книги! И как отчетливо он видит каждый изъян и каждое преимущество! Он вроде как человек, лишённый слуха и голоса и не умеющий петь, но в то же время всегда с первой же секунды распознающий фальшь в пении другого. О, вкуса, внимательности он не лишён совершенно, он направлял бы читателей, подсказывал бы им авторов, он помогал бы и авторам… Честная, дельная критика…

Вот, чем была эта иголочка, вот, как она покалывала его иногда, не позволяя забыть о себе; но Максим не верил ей — он решил окончательно, что никогда не сумеет заинтересовать хоть кого-нибудь своими рецензиями, статьями, что это потребовало бы таких усилий, на которые он попросту не способен; и, на самом-то деле, разве так плохо находить опечатки, ошибки, шероховатости и исправлять их, делая книги лучше, делая мир лучше? Он будет прикладывать к этому руку, ведь не зря замечает он каждую лишнюю запятую! Как это правильно, благородно — избавлять от них мир, какой это кропотливый, неблагодарный, мало кем замечаемый труд, но сколько в нем смысла! Редактор, корректор — он будет кем-то из них, и по всему очевидно, что судьба готовила его непременно для этой должности, ведь кто ещё, если не он?

И осенью, в тот же год, когда Максим окончил магистратуру, он устроился в издательство «НВЛ». Однако дни с тех пор стали тянуться, однообразные и бесцветные, и по прошествии полугода не раз Максим собирался даже писать заявление: и Фатин, и то, какие книги они издавали, были нестерпимо противны Максиму; эти книги не хотелось ни исправлять, ни редактировать; ничто уже не могло их спасти. Это были несчастные дети-уродцы, как бы ничем не виноватые и вызывающие жалость, но едва ли они приносили миру литературы хотя бы что-то, помимо горечи и тоски, помимо досады и разочарования. И в душе у Максима копилось невыносимое отвращение к ним, и в особенности — к их авторам, бессовестно оскверняющим понятия «книга», «роман», «литература». Он ненавидел их тихо, но, когда начинал писать заявление, рука его останавливалась на середине, и, неуверенный, что сможет найти работу лучше, Максим оставался в «НВЛ», постепенно начиная ненавидеть и самого себя. Лишь через три года, солнечным сентябрьским днем всё, казалось, сложилось в чудесную картинку: в одну секунду Максим будто понял, почему неведомые силы удерживали его в издательстве; он более не обвинял себя в малодушии, он едва замечал и те книги, которые редактировал, и ненависть успокоилась и утихла в его душе — на долгие два с половиной месяца.

Оттого, одновременно с тем, как такси неумолимо приближалось к дому Романа, Максим становился всё мрачнее и мрачнее; с каждым метром заснеженных улиц, скользящих под колесами машины, в его душе росло и укреплялось недовольство собой, жизнью, целым миром. Максим вспоминал те вопросы, которые Роман задавал лекторам на межфакультетских курсах; он вспоминал и те лекции, которые позже читал сам Роман; и каждое воспоминание отражалось страданием на лице у Максима, точно от боли в животе. Нетерпение и радость Жени, чувствовавшиеся в каждом её движении, мучили его лишь сильнее; она выглядывала в окно, посматривала на часы, поправляла волосы и часто меняла позу; её глаза вспыхивали и светились. Никогда, никогда не станет она так же вести себя, думая о встрече с Максимом. Разве он умеет и умел когда-либо говорить так неторопливо, будто задумчиво, неспешно затягиваясь сигаретой, уверенный в каждом своём движении и в каждом произносимом слове? Обладает ли он этим колдовским даром: пересыпать свою речь бесчисленными «-измами» или датами, так, чтобы беседа — или его монолог — длилась не один час? Может ли он, вспомнив вдруг об искусстве Италии, начать говорить о нём — спокойно, не сбиваясь, не повышая голоса и не чувствуя волнения и дрожи? Нет, никогда она не будет так же вести себя. А он чувствует — в нём столько слов, столько впечатлений и воспоминаний… Он рассказал бы о них, он рассказал бы о них ей, поскольку она интересуется искусством, — но разве его, не умеющего сложить все те слова и впечатления, не умеющего соединить их и озвучить так, чтобы ничего не ускользнуло, — разве его станут слушать?..

Такси бесшумно и неожиданно остановилось вдруг около высокого жилого дома. Максим почувствовал, как что-то ледяное и скользкое стало заполнять его душу, не давая вздохнуть. Точно слизняк оказался вдруг у него внутри и пополз, оставляя за собой длинный склизкий след. Слизняк этот увеличивался в размерах с каждой мелькающей в лифте цифрой, и Максиму уже казалось, что на пороге квартиры, открыв дверь, Роман увидит Женю, а рядом с ней — огромного толстого слизня.

Глава 12. Многоголосье

Высокий, худой и несколько бледный молодой человек с тёмными каштановыми волосами, острыми чертами лица, высоким лбом и карими глазами, Роман, поприветствовавший гостей сдержанно-радостной улыбкой, оказался именно таким, каким представляла его себе Женя. Максим подумал, что настроение этого человека ничуть не изменится, если они внезапно решат развернуться и уехать домой; именно так он и мечтал сделать. Слизень продолжал увеличиваться в размерах, но ни Роман, ни Женя будто не замечали этого. Максим затаился, исполнив лишь то, к чему обязывали его правила приличия; он представил Женю и Романа друг другу, а затем смолк, старательно контролируя лицо и обдумывая, заметили бы они, если бы он вдруг совсем исчез. Эта мысль увлекла его, погружая всё глубже в какой-то мрачный тоннель, и Максим выглядывал из него, как улитка из панциря, не понимая ни одного слова из тех, что кружились в воздухе вокруг него; они не могли проникнуть внутрь темного тоннеля. А между тем беседа завязалась сразу же, как только Женя и Роман были представлены друг другу. Все трое прошли за стол, накрытый посреди большой комнаты, и Роман начал говорить — просто, свободно и уверенно, полностью управляя ходом разговора и намеренно вызывая в душе у Жени новые и новые смутные вопросы, на которые тут же спешил ответить, как если бы случайно угадывал ход её мыслей; всё то, о чем он говорил, было знакомо ему как таблица умножения учителю математики; за свою жизнь он успел уже повторить то же самое столько раз, что давно сбился со счёту; и тем не менее он говорил с чувством, глаза его горели, и речь не была похожа на набор заученных реплик. Одновременно он и держал определённую дистанцию между собой и Женей, и, казалось, заглядывал ей в душу, внимательно смотрел в глаза, обращался лично к ней, и поэтому Женя чувствовала себя не так, как если бы она была одной из многочисленных студенток, слушающих лекцию.

— Когда Максим позвонил мне и предложил встретиться, я правда был очень рад. Меня воодушевляет то, что люди всё больше и больше начинают интересоваться теми процессами, которые протекают в современном обществе и в искусстве, ведь это действительно важно: необходимо ясно представлять себе картину мира, в котором мы все сейчас живем, насколько это вообще возможно. Всегда легче ведь описать какой-либо период истории, который уже прошёл — будь то Античность или Средние века. Современникам писать о самих себе и о своём веке — сложная задача. Я имею в виду непосредственно научные работы. Как раз таки через искусство процесс осмысления реальности происходит непрерывно: пишутся картины, книги, снимаются фильмы, и так было во все времена, от наскальной живописи до современных мультимедийных выставок. Но я говорю об осмыслении именно с научной точки зрения: описать, выявить законы и механизмы, характерные признаки, найти или придумать термины. Я отдаю себе отчёт в том, что это почти невыполнимая задача, но, парадоксальным образом, считаю, что именно этим и следует заниматься. Ради самого процесса. Ради тех крупиц знания, которые откроются тебе самому.

Произнеся это, Роман закурил сигарету, спокойно поглядывая на Женю и ожидая от неё каких-либо слов, после которых ему вновь можно будет говорить; избежать монолога, который наскучит собеседнику и потому заставит его скептически отнестись к услышанному, Роман старался как мог.

Женя оправдала его надежды:

— Конечно, я согласна, что нужно пытаться понять и описать всё, что происходит сегодня в мире, но ведь это действительно невероятно сложно…

Роман был более чем доволен этой фразой, поскольку она позволяла ему в ответ сказать именно то, что он и хотел:

— На самом деле, в процессе открываются некие истины, которые, я думаю, будут верны и через сто лет, когда нас с вами будут изучать, как экспонаты в музее… За то время, что я потратил на прочтение существующих философских — и других — трудов, я составил для себя логическую цепочку, — условную, конечно, упрощённую, — объясняющую социальные и культурные процессы нашего века. Смотрите, Женя, сейчас я оставлю в стороне пересказ всемирной истории, не буду говорить об экологических кризисах, и обо всём прочем, а скажу о главном: в конце XX века появились компьютеры, а мир накрыла паутина интернета, и вскоре всё это стало общедоступным. А что это значило? Это значило, что люди получили практически неограниченные возможности и доступ к любой необходимой им информации. Сегодня мир невозможно представить себе без Гугла, Википедии, онлайн-переводчика. Значит, жизнь сильно упрощается, и знание теперь не добывается тяжелым трудом. Казалось бы, хорошо. Но смотрите: человек перестает тратить силы на поиски информации, и её становится столько, что начинается избыток. И вот уже не мы управляем ей, а она нами. Мы — поисковая культура, так называемая «сёрчинговая» культура. Эти мои слова, конечно, не кажутся вам новостью, а, возможно, вызывают даже презрительную улыбку или желание спорить; ведь вы же знаете, как критики любят говорить о том, что в наши дни достаточно одного клика — и перед тобой появится вся история Великобритании, одного щёлка — и документальный фильм о Второй мировой войне будет проигрываться прямо у тебя дома. И они говорят, что встаёт вопрос: есть ли у современного человека подлинные знания? Сейчас мы склонны к нажатию клавиш, а не к запоминанию и осмыслению информации. И я, ни в коем случае не будучи консерватором, не могу не согласиться с ними, не могу не задуматься; я просто наблюдаю и вижу неоспоримый факт: мы, как говорится, «понахватались». Чуть-чуть из области политики, чуть-чуть из области моды, немного из искусства, прибавим пару стихов Шекспира, соединим с некоторыми познаниями о здоровом питании, перемешаем с внезапным воспоминанием о «битве на реке Калке в 1223 году» — и получим сознание современного человека. Мир, вроде как, стал знать гораздо больше — кругом дети, выучившие три языка в десять лет, играющие на пианино, гитаре и скрипке и знающие столицы всех стран, студенты, в двадцать лет побывавшие и в Европе, и в Америке, и в Исландии, и популярные на весь мир инста-блогерши, вдруг оставляющие под своими фотографиями нетривиальные и неожиданно умные мысли, грамотно изложенные и дублированные на английском для иностранной аудитории подписчиков. Но с другой стороны: получается ведь, что количество вытесняет качество. А это неизбежно порождает пустоту. Думаете, почему мы так часто ощущаем её? Ощущаем ведь, правда? А потому что основы нет, уверенности нет — ни в своих знаниях, ни в том, что такое хорошо, что такое плохо. С одной стороны, стирание границ, уничтожение рамок и выход за пределы, и полная свобода, тысячи новых путей — а с другой стороны, тотальное смешение всего подряд, хаос и неумение пользоваться всем, что сегодня предоставляет нам мир. Сегодня такое многолосье мнений, такое обилие информации — простите, что повторяюсь, — вокруг нас тысячи верующих и тысячи атеистов, либералы, консерваторы и коммунисты кричат на нас с телеэкранов, показы мод диктуют одно, бренды спортивной одежды — другое, люди одновременно любят джаз, русский рэп и классический рок, ходят в оперы, фитнес-клубы и на дискотеки. Читают о философии Ницше и Дарью Донцову перед сном. Я сейчас, конечно, утрирую и обобщаю, но ведь по сути с нашим сознанием происходит именно это: смешение всего и постоянное колебание. Так оно, вроде бы, и хорошо: всестороннее развитие. Но спросите первого встречного на улице о чём-нибудь — что он в жизни любит больше всего, какое имя у него любимое — и он, возможно, задумается, засомневается, потому что сам теряется среди собственных же вкусов и увлечений. Вот что происходит с сознанием человека в наше время. Не замечали ли вы, Женя, как мы колеблемся, постоянно колеблемся между полярно разными позициями. Мы где-то между искренностью и иронией, между верой и атеизмом, между оптимизмом и сомнениями. Это всё то, что является признаком совершенно иной эпохи, даже если подобные тенденции наблюдались и ранее. Многие говорят, мы живём в мире постмодернизма — я же считаю, что он — по крайней мере, как культурное являение — изжил себя и отошёл в прошлое. На смену ему приходит нечто новое, к чему всё пытаются подобрать подходящий термин. Лично я склоняюсь к названию «метамодерн», и я подчеркну, что речь идет вообще о процессах в культуре, в обществе, — то есть об эпохе, — а не только о направлении в искусстве.

Женя слушала, затаив дыхание и стараясь ничего не упустить; она действительно интересовалась искусством, а к науке и тем, кто ей занимался, испытывала странный трепет и уважение. Зачастую она не понимала и половины слов, услышанных на лекции или в фильме, но интерес её не угасал никогда; она легко поддавалась влиянию, её мнение часто менялось, и многому она готова была поверить на слово; изредка Женя замечала свою неуверенность в том, что хорошо, а что плохо, в том, чтό ей по-настоящему нравится, но бόльшую часть времени считала, что разбирается в жизни и в людях. Услышав же то, что сказал Роман, интуитивно Женя согласилась с ним, потому что его теория колебаний нашла отклик в её душе и показалась простой и верной; это одновременно и напугало её, и вдохновило. Жене были знакомы понятия «постмодернизм», «модернизм», но загадочная приставка «мета» и термин, применённый к современности, удивили её.

— Как вы сказали, — переспросила она, — «метамодерн»? Я правильно поняла, что это означает, что мы колеблемся?..

— Да, метамодерн. Условно говоря, не мы колеблемся, а наше сознание, наши вкусы, мнения колеблются, если можно так сказать. Представьте себе ребёнка, который то плачет, то смеётся, а иногда и то, и другое одновременно. И каждое из этих переживаний одинаково глубокое. Да и ещё: это ребенок, знающий о мире очень мало, но постоянно задающий вопросы, порой до смешного наивные, а порой — иногда одновременно — невероятно серьёзные; ребенок, который хочет узнать как можно больше — и узнаёт, но тут же, возможно, и забывает спустя пять минут. Отчего, тем не менее, не перестает интересоваться и вновь задавать вопросы. И даже больше: представьте себе «вечного ребенка», то есть такого, который никогда не вырастает; он останется в этом состоянии навсегда. Вот, что такое метамодерн. Возможно, даже и так: ребёнок как символ ещё только грядущего, далёкого будущего, предвестник появления «всечеловека»: ему как ребёнку доступны будут и наивность, и серьёзность, он всё будет знать и во все явления мироздания проникнет своим разумом — и одновременно сохранит детскую непосредственность и открытость, доброту. И он станет как бы выше всего, и обретёт истину. Это всё нам ещё только предстоит узнать — а, может, и не нам. Думаю, это лишь зарождение, самое начало чего-то принципиально нового.

— Но… разве тогда не получается, что сейчас мы… нигде? Если мы где-то между — то что же мы представляем из себя?

— Это очень хороший вопрос, — привычно улыбнулся Роман. — На него ни у меня, ни у кого-либо сейчас нет и не может быть однозначного и верного ответа. Это станет понятно лишь спустя много лет. Пока можно лишь повнимательнее присмотреться к окружающему нас миру и подумать, действительно ли мы, как маятник, вечно где-то между одним и другим, или же мы всё-таки осуществляем некое движение в какую-то одну сторону, попутно колеблясь в тысячи других сторон.

— А искусство?..

— А искусство напрямую отражает эти процессы. В работах современных молодых художников можно увидеть удивительное смешение классической формы и нового, актуального содержания. О современности надо говорить, а классическая форма даёт прекрасную возможность для этого. Мы наблюдаем интерес к Античности, к мифу — и всё это наполняется новыми смыслами, по-разному трактуется. Это лишний раз подтверждает, что классика актуальна в любое время. Человек больше не стремится высмеять окружающий мир и трагичность жизни, как он делал это в постмодернизме, теперь мы, вовсе не отказываясь от иронии, вновь возвращаемся к потребности в чувствах, к вере в идеалы, к искренности и духовным поискам; к тому, чтобы всерьёз плакать над трагичностью жизни. Всё это причудливо смешивается. Я подчёркиваю: оно не просто сосуществует, оно переплетается друг с другом, одно переходит в другое. Это характерная и, пожалуй, главная черта именно нашей эпохи. Раньше такого не было, либо было в гораздо меньшей степени. Мы это видим — даже не отдавая себе отчёта — и в современном кино, и в сериалах, и в популярной музыке, когда фильм или песня являются одновременно и грустными и ироничными, и искренними, и многозначными, и развлекательными, и глубокими, философскими. А сумасшедшая популярность инстаграма? Эта массовая тенденция, это желание ухватить ускользающий момент, запечатлеть его навсегда, в ту же самую секунду, с помощью нажатия единственной кнопки или лёгкого прикосновения к экрану? Это предпочтение сложного простому: каждый второй — фотограф, каждый второй — будто бы — а почему, собственно, «будто бы»? — тонко чувствует мир, ценит красоту и быстротечность времени! Вот он — выбор XXI века! Красота — здесь и сейчас, остановить её — в ту же секунду, почувствовать, как защемило сердце — и тут же помчаться дальше, туда, где красоты ещё больше, к чему-то новому! Нет времени рисовать картины, мучительно проживая поэзию одного-единственного мгновения многократно, месяцами — нет, есть только одна секунда, чтобы красота её заполнила всю душу, — и в эту секунду нужно успеть сделать снимок!.. Сознание человека расширяется, происходят глубинные мировоззренческие сдвиги — и полную картину можно будет увидеть лишь лет через сто, не меньше. А пока что и двадцати не прошло.

Женя, притихшая и слушавшая внимательно, неожиданно для Романа, как впрочем и для самой себя, спросила:

— А вы верите в Бога?

Роман едва заметно улыбнулся и с готовностью ответил:

— Нет, не верю. Я не отрицаю существование некоей высшей силы, иначе, к сожалению, невозможно понять нашим человеческим мозгом, откуда взялся мир и мы с вами. Но я не придерживаюсь никакой религии и не молюсь, если вы об этом.

Женя задумчиво молчала и медлила с ответом. Наконец она произнесла:

— А не кажется ли вам, что дело как раз в этом? Что современный человек остался как бы ни с чем? У нас нет опоры, нет веры, а ведь она нужна. Ну, не правда ли проще верить, например, в то, что этот деревянный стул поможет мне решить мои проблемы, если я буду молиться ему каждый вечер и слёзно просить его? С верой легче жить и переносить наши страдания. А если придерживаться какой-то религии, то жить будет ещё проще, потому что это и будет то самое упорядочивание хаоса, в котором, как вы говорите, мы сейчас живём. Религия ведь накладывает на жизнь человека ограничения, значит, даёт ему ясное руководство, как надо поступать, а как не надо, и благодаря этому у него формируется чёткий, однозначный взгляд на мир, — я не говорю, что это правильно, но ведь так легче.

Женя и сама не верила в Бога. Она произнесла всё это, поскольку неоднократно задавалась подобными вопросами и поскольку однажды узнала о мнении одного философа, рассуждавшего о практической пользе религии и о выгоде для того, кто верит, и тут же сделала его слова своими собственными, и его убеждения стала разделять. Теперь ей показалось уместным высказать их.

— Заметили? — почти засмеялся Роман. — «Я не говорю, что это правильно». Это же отличный пример того типа мышления, которое мы обсуждаем! И вся эта западная идея толерантности, и вопросы смены пола, и прочее — всё туда же… Но насчёт религии вы правы: это ни плохо, ни хорошо, это просто выбор каждого отдельного человека. Во многих восточных мусульманских странах ни о каком метамодерне или постмодерне, да что там — просто о модерне! — и речи не идёт. И люди как-то живут. Но я абсолютно уверен, что можно сформировать своё собственное чёткое мнение обо всём и без помощи религии, что она нужна лишь слабым и беззащитным, неспособным к логическому и критическому мышлению, тем людям, которым необходимо, чтобы кто-нибудь думал за них и говорил им, как следует жить. Позвольте, я и сам понимаю, как следует жить, и разграничиваю понятия о добре и зле не под страхом вечных мучений в Аду. Но, тем не менее: опять же подчёркиваю, что мы живём в принципиально новой культурной эпохе, когда человек вновь обратился к серьёзности, задумался о смысле собственной жизни. Вновь начал искать Бога, если угодно. Всё ещё сомневаясь, посмеиваясь, но уже чувствуя потребность в этих поисках. А найдут или нет — этого мы с вами, возможно, и не узнаем.

Женя притихла, вслушиваясь в гул вопросов, поднимавшихся в её душе; она хотела спрашивать Романа обо всём и сразу и не знала, с чего начать. Её заинтересовало и смутило каждое его слово; быстро, как показалось ей, уяснив, что такое «метамодерн», она тут же задумалась — он обуславливается географией? Составлен ли список стран, культурные процессы которых покрываются этим странным понятием? Верен ли и сам этот термин? И объясняется ли возникновение всего того, что он включает в себя, именно тем, что новый век начался с компьютеров и всемирной паутины? Есть ли противоречие между господством религии в обществе и понятием «метамодерн», объединяющим процессы в этом обществе и в искусстве? Должен ли человек метамодерна обязательно верить или не верить в Бога? Кроме того, что это всё-таки значит: это направление в искусстве, название нового типа мышления, жизненная установка или имя эпохи? И разве ни разу за всю историю человечества не чувствовали люди того же самого, о чём говорит Роман, разве не способны были и серьёзно, и иронично смотреть на мир? Или же это смешение — лишь одна составляющая, а о «метамодерне» правомерно говорить только тогда, когда находится и множество других признаков, а фоном всему выступает сумасшедший технический прогресс? Может быть, если в прежние эпохи некоторые люди и сочетали в себе различные качества, видели мир одновременно с множества точек зрения, это было лишь в порядке исключения, это было справедливо лишь для некоторых, для мыслителей, для творцов, выдающихся личностей, — а теперь это мироощущение объединяет целое поколение… Что-то необъяснимо правильное казалось Жене в теориях Романа — но всё-таки она не была уверена, что постмодернизм действительно исчезает; она чувствовала, что его влияние ещё сильно; она и сама выросла в те годы, когда никто и не говорил о смерти постмодернизма; и всё же что-то было важное в словах Романа о колебаниях. Женя привыкла, не отдавая себе в том отчёта, замечать и искренность, и серьёзность в тех современных фильмах, которые смотрела, совсем не ожидая от них этого; она замечала странную смесь настроений и жизненных установок своих знакомых; замечала, как для многих — среди молодого поколения, среди её ровесников — вновь начинают казаться значимыми и религия, и семья, и совершенствование тела и духа. И всё же — что такое эти «колебания»? То, о чём говорил Роман, Женя ещё не могла понять полностью, но чувствовала в этом правду. Гул вопросов стал уже оглушительным, и Женя теряла в нём свой голос; она захотела даже записать на бумаге по порядку всё то, что показалось ей неясным и неоднозначным.

Роман же, наслаждаясь тем, какое впечатление произвёл на Женю, посматривал на неё, с удовольствием затягиваясь сигаретой, и молчал. Он знал, что творится в душе у Жени; тот же самый ищущий, удивлённый взгляд, возникающий у людей после его слов, он видел уже сотню раз. Он умело управлял своим желанием говорить; ожидая хотя бы одного, определённого, вопроса, он проявлял терпение и почти благородство; Роман знал, что каждое его новое слово будет рождать лишь новые неясные вопросы в душе у такого слушателя, как Женя, и потому выжидал.

Собравшись с мыслями, Женя решила наконец спросить Романа подробнее о значении самого термина, так как это показалось ей вопросом первостепенной важности.

— Скажите, Роман… Всё-таки, «метамодерн» — это общее название новой эпохи, термин, имеющий отношение к современному искусству, или что-то совсем другое — тип мышления, дух…

Её торопливые, сбивчивые слова были прерваны странным звуком — будто кто-то ударил чем-то тупым по деревянной ножке стола. Женя вздрогнула. Это Максим встал, шатаясь, споткнулся о стул, на котором сидел, и задел ногой стол. С минуту он постоял, будто привыкая к вертикальному положению, которое неожиданно принял, а затем, покачиваясь, решительно направился в сторону коридора.

Женя сразу же поспешила за ним. Она действительно испугалась, увидев его лицо — бледное, с красными пятнами, и взгляд — будто он совершил или собирался совершить преступление. Женя, испугавшись и разозлившись, не понимала, что заставило его повести себя настолько глупо и некрасиво, и одновременно чувствовала себя виноватой — увлёкшись разговором, она совсем забыла о Максиме и вспомнила о нём лишь тогда, когда он неожиданно встал. Жалость и злость смешались в её душе, и она подумала, что Максим совсем ничем не отличается от ребёнка, за которым ей почему-то приходится присматривать.

Максим опустился на пол, прислонившись к стене, и сидел молча, закрыв глаза. Эта картина заставила стихнуть весь гул вопросов в душе у Жени, которые почти успели оформиться и проясниться, готовые к тому, чтобы их произнесли вслух; удивительный разговор был прерван отвратительной неуместной выходкой, и теперь всё, что действительно произнесла Женя, было извинениями перед Романом и сообщением оператору адреса, по которому требовалась машина.

Стоя вместе с Женей в лифте, поддерживая Максима в вертикальном положении и выглядывая как бы из-за него, опасно покачивающегося, Роман продолжал говорить:

— Однако определённая широта взглядов, конечно, была свойственна многим людям, жившим задолго до нашей эпохи. И потому мне кажется правомерным говорить о метамодерне только как о периоде, возникающем логичной реакцией на постмодернизм — истории характерны взлёты и падения, — периоде, протекающем на фоне инновационных технологий, интернета и виртуальности и так или иначе ощущающемся каждым человеком. Значит ли это, что постмодернизм исчезает полностью, — нет. Стоит помнить также и об особенностях развития постмодернизма в России. Если на западе постмодерн как период истории характеризуется, в первую очередь, обществом потребления, то Россия находится лишь на пути к этому, и общество потребления в ней ещё только формируется…

Они вышли из подъезда, общими усилими преодолев несколько ступений, ведущих от лифта вниз; Роман спиной придерживал распахнутую дверь и правой рукой — Максима.

— Что ждёт нас всех в будущем? — это неизвестно. Вероятно, что начало века, совпавшее с приходом технологий, это лишь короткая странная вспышка, это внезапная реакция на постмодернизм — в искусстве, желание что-то противопоставить ему, ощущение нехватки воздуха, потребность отвечать скорее на новые актуальные вопросы, это сколько-то беспокойных умов, деятелей искусства и науки, поверивших в метамодерн, это новые поэты, чувствующие современность и пишущие о ней вновь серьёзно, — но что, если они не победят?

Они стояли у подъезда, и Женя в нетерпении всматривалась в пустую дорогу.

— Так вот что, если нас впереди ожидает победа рекламных лозунгов, пиарщиков и копирайтеров, бездуховности, симуляции, глухоты, постмодерн как в Америке — почти на целый век позже них? — спрашивал Роман. — Что тогда станет с искусством? Вернётся ли оно к постмодернизму конца XX века, переосмыслив его, или все же продолжит традиции начала века — и станет говорить — я имею в виду творчество — о происходящих с обществом переменах всерьёз, но и с иронией, где необходимо? Или расколется на два лагеря — новых постмодернистов и убежденных метамодернистов?

Подъехало, шурша снегом, такси.

Они тяжело прошли вперёд, держа Максима под руки с двух сторон.

— Вероятно, что метамодерн в принципе пришёл к нам чересчур рано. Он, как я сказал, совпал у нас с внедрением технологий и интернета. Всё это вместе, помноженное на особенности русской культуры, явило странный симбиоз, и мы к нему…

Максим оказался наконец на заднем сиденье такси. Роман, придержав на секунду дверцу за Женей, с облегчением севшей впереди, нагнулся и торопливо сказал, будто вдруг вспомнил о самом главном:

— Это мироощущение. Метамодерн… Это сомнение, но поиск, внимание, открытость. Это определенное чувство жизни…

Такси заскользило по заснеженным улицам, и Женя, мимо которой проносились разноцветные пятна вечерней уже Москвы, стала невольно думать обо всём, что услышала; слова Романа всё ещё звучали у неё в голове, удивительным образом гипнотиизруя, вытесяняя все прочие мысли; «„это мироощущение…“ Да, — думала Женя, — да, это определённое чувство… Нашего поколения… Да, это обо мне…»

Машина остановилась вдруг на светофоре, красные цифры вели обратный отсчёт от сотни; в окне перед взглядом Жени возникла совсем рядом с дорогой небольшая церковь в облаке густо падающего снега; рядом с ней какая-то девушка в красном платье и шубе нараспашку фотографировалась на фоне ярко освещённой автомобильной дороги; после нескольких кадров девушка сказала что-то другой девушке, которая фотографировала её, и, накинув светлый платок на голову, повернулась к ней и к дороге спиной и быстро зашагала к церкви, исчезнув в прямоугольнике света, вырвавшегося из открытой двери.

Максим на заднем сиденье издал неприличный звук. Женя прикрыла глаза, словно стремясь таким образом отстраниться от реальности, вторгающейся в её фантазии, и отыскать в себе силы справиться с некоей новой задачей, которую она теперь ощущала… Что-то как будто приоткрылось ей в прежде знакомом и наскучившем даже мире. Она одним глазком нерешительно заглянула в невиданные прежде, диковинные сферы, иные миры… Нет, в один, всего в один мир… Это всё — один мир, — о котором она ничего…! Проникать, — но ведь это трудно, ведь этого так много!.. — нет, проникать в причинно-следственные связи, наблюдать, не отстраняясь, и переосмысливать, постигать наблюдаемое вокруг… В бессилии Женя повернула голову набок, к окну, — и вновь началось движение, и вновь понеслись сковзь прикрытые веки пятна и отсветы фонарей.

Глава 13, наиболее краткая и предельно простая, рассказывающая о совершенно типичном и жалком случае и этим неприятная

Холодное утро застало Максима и Женю сидящими за столом на маленькой кухне его квартиры в совершенной тишине.

Они успели сказать уже столько, что теперь лишь устало молчали, безразлично глядя в окно.

Если необходимо передать содержание разговора, которым началось для них первое зимнее утро, то оно было следующим. В самом начале Максим ядовито поинтересовался, были ли причиной того, что Женя так долго спала, красочные сны о метамодерне. Женя, в первые минуты сдерживаясь, со всё более усиливающимся негодованием заговорила о том, что в обществе, когда трое встречаются, чтобы поговорить, принято именно говорить, а не хранить таинственное молчание в течение целого вечера. Максим, повысив голос, ответил, что он и сам не понимает, почему так удивлён, ведь и вовсе ничего удивительного нет в том, что все женщины, подлые и легкомысленные, ведут себя развязно и совершенно не стесняются этого. У Жени от этих слов, неожиданно для неё самой, выступили даже слёзы, но она, скрыв их, сказала, что с женщинами нужно уметь вести себя, отчего Максим совсем уже побагровел и замолчал. Следом за ним замолчала и Женя.

Множество мелких и колких реплик, никогда и никем, ни в одной ссоре не запоминаемых, но притом не исчезающих, а оставляющих след и осадок, также были брошены ими друг в друга.

Обыкновенные звуки быта, человеческого бытия, на которые повышенное внимание обращают режиссеры, писатели, сценаристы — тиканье часов, капанье воды из крана — равномерные, тихие звуки, почти что и не беспокоящие нас, если мы не печальны, — теперь действительно стали слышны для Максима и Жени и стали мучить их.

Наконец Женя поднялась, бледная, но словно уже совершенно спокойная. Она что-то обдумала и что-то решила, и теперь оставалось лишь произнести это вслух.

Она холодно взглянула на Максима, который, хотя и избегал смотреть на неё, всё же не мог скрыть тревожное, детское какое-то, пугливое ожидание её слов.

— Я не люблю тебя, — произнесла Женя. — И никогда не любила.

После этого вновь наступила тишина.

Максим всё смотрел в том направлении, где стояла ещё секунду назад Женя, между тем как она уже ушла, легко и быстро, будто маленькая бабочка — вылетела в окошко и тут же исчезла.

Правду ли сказала она?

Женя шла безлюдными сырыми дворами, и ей казалось, будто бы ничего и не было. Правда, неправда, — кто разбирается в этом? Что она чувствовала, что свело их жизни в какой-то миг, что развело в следующий? Непостижимо, неясно; чужая душа — потёмки; а своя? В свою Женя едва ли заглядывала, останавливаемая всякий раз иррациональным страхом, а если и посматривала одним глазком, то увиденное запутывало её лишь сильнее. Если и делились её ровесники на две странные, совершенно противоположные группы — на высокоразвитых автопсихологов, не представляющих собственной жизни без рефлексии, и на тех, кто жил словно в глухоте, в темноте и изоляции равно как от внутреннего, так и от пугающего внешнего — реального — мира, будто бы в Новом Средневековье, где на место суеверий и сказок пришёл информационный шум, — если же и были такие группы, то к первым Женя не относилась.

А что же Максим? Понимал ли он, что он чувствует?

Если и так, — впрочем, это было неважно; всё уже решено — за него, да и могло ли случиться иначе? Он искал удивления, ужаса, негодования — но в первые те минуты ничего, кроме внутреннего согласия и принятия, не ощущал. Теперь, когда всё вновь стало не хорошо, как было когда-то — в октябре, — а невзрачно, пустынно, бессмысленно, он почувствовал себя много более спокойно и даже уверенно. Мир повернулся знакомой, привычной, родной своей стороной.

Глава 14

Ни одной свободной минуты не было у Романа после встречи с Максимом и Женей, чтобы задуматься о том, как она прошла; даже если бы время у него было, едва ли он стал бы тратить его на подобные размышления. Женя в глазах Романа не была очаровательной девушкой со сверкающими изумрудными глазами, в которых читался восторг, вызванный его словами; Женя была лишь человеком, слушателем, который совсем ничего не знал о том, что являлось для Романа делом всей жизни; слушателем, который проявлял интерес, — и удовлетворить его Роман считал своим долгом. В этом заключалось всё его счастье — видеть, как люди начинают задумываться о мире и о современности. Максима же Роман всегда считал нервным и неуравновешенным человеком, хотя и относился к нему глубоко в душе с бóльшим теплом, чем, вероятно, ко всем прочим людям; поведение Максима ничуть его не удивило; ни секунды Роман не задумывался и о тех отношениях, которые связывали Максима и Женю; подобные вопросы интересовали его менее всего в жизни, если и интересовали вообще.

Та внешность — романтического героя, мыслителя — которую представляла себе Женя и которая оказалась именно такой, обыкновенно притягивала к Роману людей, но и отталкивала их через некоторое время. Его губы, точно вырезанные по идеальному трафарету, крайне редко складывались в улыбку или ухмылку; выражение лица казалось людям спокойным и даже слегка холодным. Он как будто все время был погружен в себя.

Весной того же года Роман окончил аспирантуру философского факультета Университета и остался работать на кафедре «Теории и истории мировой культуры», где начал вести собственный спецкурс — «Культура XXI века: между чувством и пустотой». Роман участвовал в организации и проведении семинаров, круглых столов, некоторых выставок, писал статьи; философия, наука, исследование современных культурных процессов было тем, ради чего он жил. Уже около четырех лет Роман являлся редактором и одновременно создателем первого в России интернет-журнала о метамодерне. На втором курсе магистратуры причудливое переплетение ниточек связало его с тремя молодыми энтузиастами, такими же, как и он, исследователями, мечтателями, уважающими прошлое, но влюблёнными в настоящее и будущее человечества; двое из них были студентами «Школы культурологии» одного из ведущих вузов Москвы, а третья — девушка — училась в Институте искусства на последнем курсе. Ниточки переплетались не один год — сначала невидимая паутина опутала и свела вместе сотнями лайков, сигналов и сообщений троих человек, неожиданно обнаруживших друг в друге единомышленников с горящими глазами и желанием что-то делать, а потом в той же бесконечной сетке неисповедимые призрачные пути привели их к четвёртому человеку — Роману, некоторое время понаблюдав за которым, они убедились, что и в нём горит тот же огонь, кружатся в беспокойстве те же мысли, что и его направляет тот же интерес и та же мечта о загадочном настоящем и — не менее загадочном — будущем. Они сообщили Роману о своих планах относительно интернет-ресурса, на котором хотели собрать всю имевшуюся информацию о современной культуре и философии, они рассказали ему о таинственном термине, который встретился им в работах западных философов и исследователей. «Метамодерн», напоминая одновременно и метафоры, и метаморфозы, представился наиболее релевантным термином среди всех прочих, обсуждаемых и предлагаемых, таких как «постпостмодернизм», «альтермодернизм», «цифромодернизм». Всё это казалось громоздким, не отражающим самую суть тех явлений, которые наблюдали и чувствовали они в современном обществе. Роман с восторгом отнёсся к предложению, решив, что сама судьба свела их вместе — ведь он, не будучи знаком с ними, думал в точности о том же самом, — а значит, то, что они собирались делать, было действительно важно, правильно и необходимо. Будущая деятельность в мечтах всех четверых не ограничивалась лишь виртуальностью — они мечтали о семинарах, лекциях, выставках, которые помогали бы людям ориентироваться в актуальных культурных процессах. Одним из таких достижений уже в следующем году — когда Роман был на первом курсе аспирантуры — и стали его лекции, на которые был приглашён Максим.

Основная деятельность всех четверых на начальном этапе была направлена на создание интернет-журнала, сайта, напоминавшего архив, доступный каждому, материал в котором был грамотно изложен и удобно рассортирован, чтобы любой желающий мог с легкостью разобраться в волнующих его вопросах о культуре и сознании человека в XXI веке, когда жизнь не просто «неподвластна уму», но когда она уже переходит на качественно иной уровень.

Теории, пришедшие с Запада, нашли отклик в сердцах множества людей; посещающих сайт становилось всё больше с каждым годом, и любовь к своему делу увеличивались у Романа пропорционально этому. О далёких, забытых почти стремлениях и помыслах поступать после окончания школы не на философский, а на филологический Роман вспоминал теперь даже со страхом. А между тем он, выросший среди книг, лишь в середине одиннадцатого класса, познакомившись с трудами античных философов, изменил своё решение, которое, впрочем, и всегда казалось ему не совсем верным. Тогда в одну секунду он понял, что его путь должен пройти через бесчисленные теории, мысли и трактаты, мимо всех тех, кто пытался постигнуть суть и тайну мира и жизни — мимо и вместе с ними, в поиске истины. По-настоящему он полюбил мудрость, а не слово.

Но и к слову любовь его никогда не угасала полностью — хотя бы потому, что и мудрость выражалась при помощи слов, напечатанных или произнесённых. Он всегда любил их больше, чем людей, а людей старался терпеть и выносил лишь по необходимости. Это чувствовалось всеми, кто общался с ним — безучастность, презрение; Роман помнил, как называли его одноклассники — Гном. Гном, сидевший за последней партой, смотрящий в окно, скрывавший лицо большим капюшоном. Угрюмый гном, который скучал на всех уроках, кроме русского языка, литературы и истории, и учился хуже всех. Лев Аслан, Гарри Поттер, Бильбо — лишь их он мог бы назвать своими друзьями, с самого детства равнодушный к глупым интригам и мелочным интересам своих ровесников. С ними он не разговаривал, но и любые насмешки пресекал в одно мгновение; в нём чувствовалась такая внутренняя сила, такая холодность и даже ненависть, что одноклассники трусили, испытывая безотчётный страх перед Гномом, будто он действительно был не человеком. Тёмные и причудливые миры, расцветавшие у него в голове, навсегда разделяли Романа и одноклассников; встречая взгляд его почти чёрных глаз, окружающие, казалось, что-то видели за ним — непрерывный мыслительный процесс, пропасть неизведанного, в которую этот взгляд стремился проникнуть; и они предпочитали поскорее оставить Романа.

Лишь в Университете он почувствовал себя на своём месте — погрузившись в науку и по-прежнему сторонясь людей, которые неизменно стесняли его, он уже не испытывал к ним столь сильной злобы и отвращения, поскольку был всё-таки окружён единомышленниками. Изучая философские теории, с каждым годом Роман всё сильнее и сильнее задумывался о том, что же, собственно, можно сказать о современности, если на секунду отвлечься от истории и от теорий тех, кто покинул этот мир? Те, кто жив, — что же это за люди, какие они? И Роман неустанно искал ответы, посещая всевозможные курсы и лекции, ночами напролет читая философские, социологические, искусствоведческие труды, записывая свои размышления в форме эссе и заметок.

Роман доходил иногда в своих мечтах о метамодерне до того, что мыслил практически как поэт; он начинал видеть параллели, зачастую неожиданные и удивительные, между различными явлениями жизни и теорией метамодерна. Так, услышав новость о создании первого крупнейшего квантового суперкомпьютера, Роман подумал, что и это явление — признак эпохи метамодерна. На такую мысль навели его следующие слова из репортажа: «Известно, что в обыкновенном компьютере минимальной единицей информации является бит, последовательность нулей и единиц. Квантовый же компьютер основывается на кубитах, способных находиться в состоянии суперпозиции: кубит — это одновременно и ноль, и единица».

«Так и мы, и мы находимся в состоянии суперпозиции…»

А между тем размышлять о новой культурной эпохе было задачей не самой простой. Роман — как и трое его коллег — понимал, что новое время в истории человечества — то есть, цифровой век — только началось — даже позже, чем они родились; ещё их детство проходило в период South Park’a и Simpson’ов, то есть, как они узнали много лет спустя, когда «постмодернизм торжествовал». Но детство закончилось, и, согласно статьям и исследованиям, постмодернизм закончился вместе с ним. В жизнь людей постепенно вошли компьютеры, новые технологии — и, наконец, как самое важное явление, действительно означавшее начало нового века, — появился интернет. Общество приняло перемены, и они незаметно, постепенно стали восприниматься, как что-то привычное и естественное. Интернет-дневники, скачивание музыки, соцсети, плееры, ИК-порты, bluetooth’ы, Аська, Скайп — одно сменяло другое, принималось с восторгом и забывалось почти что без сожаления. Вскоре невидимая сеть Wi-fi оплела весь мир, и вот уже — совершенно незаметно, как бы вдруг — стерлись всяческие границы между людьми, любая информация стала доступной в любой момент времени, и, находясь в Москве, можно было увидеть, что делают студенты Парижского университета, или как выныривают из воды дельфины в далёких морях. И дети конца XX — начала XXI века выросли, не представляя свою жизнь без смартфона, интернета, приложений. Они выросли в качественно иной реальности. И она неизбежно поставила перед ними качественно новые, глобальные вопросы. То и дело они ощущали вроде как смутное беспокойство, напряжённость, но не могли сформулировать, что было тому причиной. Никому из них не хватало ни знаний, ни опыта, ни сил, чтобы справляться с неиссякаемым потоком информации, с утра и до вечера льющимся отовсюду: из новостной ленты, из Твиттера, из телепередач, из общения друг с другом. Мозг не успевал обрабатывать её, и она вытеснялась новой, оставляя лишь смутные, обрывочные впечатления, которые копились, наслаивались друг на друга, и из которых формировался у этих вечных детей взгляд на мир — по-детски странный, местами поразительно серьёзный, местами до жути наивный, раскачивающийся, как маятник, между совершенными крайностями.

Желание говорить о современности, осмысливать её, пытаться описать, упорядочивая хаос сознания научными терминами, не могло не возникнуть у тех из них, кто был внимательнее, чувствительнее, серьёзнее. Возникало оно и у старшего поколения, но восприятие ими мира существенно отличалось. Рассуждать о современности объективно, как бы отстраненно, будучи при этом непосредственно задействованным во всём, что представляет собой эта современность, сложно, но именно этот взгляд — изнутри — действительно необходим. Кому, как не им, известно всё то, что происходит в современном мире, что тревожит поколение. Уверенный в этом, Роман трудился и для будущего, для тех исследователей, которые станут рассматривать XXI век точно в большую лупу, отдалённые во времени и чужие; Роман трудился и на благо настоящему, ради тех людей, которые, как и он, задавались вопросами, и не обращая внимания на все нелепые комментарии, то и дело встречающиеся ему в сети, наподобие диалогов и шуткок об авиакатастрофах и иных бедствиях: «Уж хоть над такими вещами-то подумали бы, прежде чем шутить, нельзя же так». — «У них там в метамодерне можно». И всё-таки, если люди, хотя бы на десять или двадцать лет старше Романа, почувствовали бы только раздражение и презрение при виде подобных комментариев, он же сам жил в контексте, его восприятие мира отличалось — и он невольно, неизбежно усмехался.

Однако всё равно он не считал себя типичным представителем того, что так упорно называл «метамодерном», — и это было иногда даже обидно ему. Роман любил весьма определённые вещи: античную философию, вообще Античность как период истории, интересовался языками и сравнительной лингвистикой; в литературе предпочтение отдавал русской классике, в живописи — импрессионизму и сюрреализму, кинематографом вообще интересовался мало, в чём сам себя упрекал, понимая, что это неотъемлемая часть культуры и ему необходимо смотреть кино разных стран и жанров. Однако он часто начинал скучать на середине фильма и обыкновенно предпочитал чтение. Обладая феноменальной памятью, Роман не забывал почти ничего из прочитанного. Только в музыкальных его предпочтениях с течением времени всё больше воцарялся хаос. В общем и целом же никак нельзя было сказать, чтобы этот человек колебался между чем-либо, одновременно любил противоположные вещи или бывал серьёзен и весел в один и тот же момент. Его душу редко мучили сомнения, он не ощущал неуверенности в собственном же мнении, но слишком хорошо знал, как это свойственно другим людям. Всякий раз, когда он замечал это, оно удивляло его; это-то и было одной из главных причин, почему Роман стал задаваться вопросами о том, кто есть современный человек, кто есть его ровесники. Ни в Бога, ни в бессмертие души Роман, как и сказал Жене, никогда не верил, и в детстве тоже. Родители его не были верующими, и лишь бабушка пыталась объяснить ему что-то о яблоке и о волшебном саду, но Роману не была интересна эта сказка. Он одинаково не верил ни в Зубную фею, ни в Бога, ни в Деда Мороза. Если в детстве ему было грустно — он читал книжку, если ему хотелось чего-нибудь, он записывал свое желание на бумаге, но никогда не шептал его по ночам невидимому духу и не просил о чуде. В его атеизме, как сам он считал, не было вовсе никакой трагедии: Роман не верил не потому, что разочаровался в детстве, когда Бог не положил ему под кровать новую машинку, — он никогда и не просил о подобном, — а просто потому, что был таким как бы от природы. Признавая существование некоей высшей силы, он не считал, что к ней следует обращаться за помощью или с благодарностью за что-то. Эта сила виделась ему как нечто великое и совершенное, — не злое, а лишь равнодушное. И Роман не был обижен за это на Силу, потому что, во-первых, считал глупым обижаться вроде как на привидение, и, более того, во-вторых, он был уверен, что только такой эта Сила и должна быть: безучастной и холодной, и за это даже несколько уважал её. Благодарить же Силу за что-то ему тоже казалось нелепым и бессмысленным, да он, по правде, и не знал, за что благодарить. За его жизнь? А разве было бы ему хоть какое-то дело, если бы он и вовсе не родился. За красоту мира? А что изменится от его благодарности? Красота просто есть и извечно пребывает такой. За то, что Земля ещё вращается вокруг Солнца и конец света не наступил? Что ж, если бы это произошло, то всем уже было бы всё равно, и Роман, всякий раз размышляя об этом на уровне теории, приходил к выводу, что благодарить не за что. Но главное было в том, что он просто не находил в своей душе потребности ни в благодарности, ни в просьбах. Однако он не был циником — его воображение усиленно работало, помогая познавать мир, и что-то болезненное, хрупкое всегда было в его душе; эта слабость как бы проявлялась и внешне — через худобу, бледность, некоторую сутулость. Он не искал для себя счастья — оно всё заключалось в работе, в философии, в тех идеях, которыми он всегда был поглощен, но любовь к одиночеству и привычка думать не могли не сделать его восприимчивым, способным чувствовать глубоко. Вот тут-то и прослеживался главный и фундаментальный парадокс его души, которого он замечать не желал: Роман был одновременно и чувствительным к поэзии, и вполне мог любоваться закатом, и с головой погружался в выдуманные миры книг — и одновременно с этим всему, даже самой красоте, стремился дать научное — пусть и философское — объяснение и описание, был чужд всяческим проявлениям эмоций и не верил ни в Бога, ни в любовь. Красота впечатляла его, волновала, радовала глаз, но никогда не вызывала в нём чувства священного благоговения, и ни разу ему не хотелось заплакать от неё. Бог, любовь, красота — всё это были три абсолютно разных понятия, в понимании Романа никоим образом не связанные между собой.

Глава 15

Во вторую субботу декабря, чувствуя, как с приходом грязно-серой зимы потребность в красоте усиливается в его душе, Роман направлялся в «Дом художника» на выставку русской живописи XIX века. Всегда выделяя эти картины среди всех прочих, Роман любил их странной, ему самому непонятной любовью; то русское, родное, неуловимое, что было в них, дух поэзии, ускользающая сказочность — всё это волновало его, и потому, узнав об открытии выставки, он отложил все прочие свои дела; кроме того, Роман старался посещать так много выставок и мероприятий, связанных с искусством, как мог.

В тот безрадостный день снег не шёл, но дул пронизывающий ледяной ветер. Московские улицы, как и всегда в такое время, были серы, печальны, грязны; машины неслись по Крымскому мосту через Москву-реку, унылые, смотрящие вниз пешеходы недовольно закрывались шарфами и капюшонами от жутких порывов ветра, особенно сильных на открытом пространстве, над рекой. Роман шёл, думая, как тяжело ему каждый раз даётся пережить зиму; пять месяцев мрака и холода даже его, внешне спокойного и безразличного, делали совсем уж угрюмым и даже грубым в общении с людьми. Зимой он почти совсем не улыбался, ходил бледный, как тень, читал больше обычного, от чего начинали болеть глаза, много писал различных эссе и статей; теперь же, когда наступил первый для него год, в который он не учился, а работал, всё казалось особенно странным и непривычным. Роман вёл свой спецкурс в университете, студенты обращались к нему с вопросами — и к этому он быстро привык, потому как и во время учёбы активно участвовал в конференциях, круглых столах, и выступать с лекциями было для него не в новинку. Но теперь действительно началась та самая взрослая жизнь, о которой прежде он только слышал; Роман давно уже ждал её и работу свою любил так, как мало кто любит в целом мире — и всё-таки ему казалась сном и эта новая жизнь, и преподавание, и он сам — внезапно переставший быть студентом; а чёрно-белая зима с постоянной ночью, прекращающейся лишь на несколько часов, как бы в шутку, уступая место бледному и мрачному дню, только усиливала это странное болезненное ощущение, что всё — какой-то сон. И по Крымскому мосту он двигался, тенью среди таких же теней, сомневаясь порой в реальности окружающего мира и спрашивая себя: не сплю ли я? Встал ли я этим утром, или до сих пор лежу в постели под зимнюю колыбельную серого света и звона обледеневших веток за окнами и вижу сон, как иду по этому мосту?..

Картинка, точно как и бывает во сне, изменилась вдруг до неузнаваемости, и Роман обнаружил себя уже стоящим у входа в главный выставочный зал. Прежде чем зайти туда, он задержался секунду в дверях, концентрируясь на странном волнении, на предвкушении того, как вскоре мысли станут течь медленно и спокойно, оставив в отдалении весь мир с его заботами и всю тяжесть, по мере того, как он будет переходить от одной картины к другой; он знал, что особенная печаль, которую — именно такую — ничто другое вызвать не способно, окутает его сердце, как и всегда бывало; с этой мыслью, ничуть не смущаясь своих чувств, которые в другом человеке он сам назвал бы сентиментальностью, Роман шагнул в зал.

Он подошёл к первой картине, висевшей ближе всего ко входу. Это была «Веранда, обвитая виноградом» Щедрина. Разноцветные солнечные блики, весёлая игра света на летней листве, воздушные краски уносили в какие-то дивные миры, и Роман привычно удивился тому, насколько нужно было любить жизнь, насколько красиво видеть её, чтобы изобразить именно так. Его собственной любви к красоте было бесконечно далеко до той степени чувства, которая трансформирует его в созидательную силу, вызывая потребность воплотить неясные переполняющие ощущения в реальность, в физическую форму.

Замирая напротив каждой картины, через некоторое время Роман остановился перед «Кукольником» Брюллова, которую особенно любил; она даже была ему дорога. Порой Роману казалось, будто бы он сам написал её. Она словно отражала его мироощущение. Лицом Роман не был схож с человеком, изображённым на картине, но во взгляде тёмных глаз ему чудился свой собственный взгляд, какая-то таинственная сила, загадочная печаль и одновременно мрачная ирония отражались в нём; возможно, ничего этого и не было там, но Роман видел именно так. Он знал, что Кукольник — фамилия русского писателя и что картина — его портрет, но гораздо больше нравилось ему думать совсем о другом: Роман представлял себе — вернее, он именно так и только так воспринимал эту картину, — что на ней изображён актер кукольного театра, хитрый, таинственный кукольник.

На следующие полчаса Романа притянула к себе стена, на которой поместились все основные работы Куинджи. То, как этот художник владел мистической силой делать пейзажи светящимися, было непостижимо, и Роман просто пропускал этот свет, льющийся с полотен в помещение, через себя, и всякий раз от этого света ему самому становилось как-то легче, светлее, спокойнее. Лазурный «Крым», магическая «Лунная ночь», фантастический зелёный цвет травы на «После дождя»… Роман засмотрелся на эту картину и вновь дал волю фантазии: он отлично знал, что изображён день и трава освещена лучами солнца, пробившимися через тяжёлые грозовые тучи; но ему нравилось представлять, что на картине изображена ночь — и тогда становилось непонятно, что же является источником света. Тогда ярко-зелёная, освещённая словно электрическим фонарём трава начинала казаться мистической. Роману обязательно вспоминалась «Империя света» Магритта, и ему хотелось видеть в картинах Куинджи такую же мистику.

Вскоре воображение, как и всегда, стало рисовать ему свои картины, — и Роман уже представлял, что теперь, в XXI веке, живопись вновь вернётся к истокам, не забывая обо всём накоплённом опыте, и что именно теперь уже создаются новые, необычные, полные чувства картины; он был уверен, что настоящие художники, творцы не позволят искусству умереть, задавленным бессмысленными инсталляциями, перформансами и всевозможными актами самовыражения.

С этим чувством он перешёл к «Неутешному горю» Крамского, и застыл, постепенно ощущая, как это горе, привычным образом, стоило лишь ему взглянуть на картину, начинает разливаться у него внутри. Он действительно стал чувствовать всю неутешность, беспредельность этого горя, и хотел было уже отойти от картины — слишком тяжело становилось под отрешённым взглядом женщины, выражавшим отчаяние в той степени, когда оно уже переходит в пустоту, — как вдруг рядом, слева от него, раздался тихий женский голос:

— Удивительная картина, не правда. Я тоже всякий раз останавливаю на ней взгляд, она как будто притягивает своим ужасом.

Роман с удивлением взглянул на говорившую: это была невысокая стройная девушка с длинными каштановыми волосами, одетая в светлое платье. Лицо, хотя и повёрнутое в профиль, казалось спокойным, открытым. Роман молчал. Его одиночество, интимное созерцание, процесс постижения самой сути картины и работу воображения неожиданно, бестактно прервали; холодно и безразлично, с тем чтобы девушка оставила его, он произнёс:

— Есть и более жуткие. Эта вполне реалистична.

Но девушка всё так же мягко и спокойно ответила, улыбаясь:

— В том-то и ужас, что она реалистична.

Роман вновь взглянул на неё. Она продолжала смотреть на картину, не поворачиваясь в сторону Романа, и как будто собиралась простоять так весь день. Она гипнотизировала взглядом лицо безутешной женщины и молчала.

Роман почувствовал себя странно. Он не знал, что сказать в ответ на такую реплику, поскольку девушка была исчерпывающе права; на картину ему больше смотреть не хотелось; а просто уйти, не произнеся ни слова, было бы слишком странно. Но тут девушка отвела неподвижный взгляд от картины, повернулась к Роману и сказала с теплотой и всё с той же улыбкой:

— Наверное, это странно, что я вот так просто заговорила с вами. Извините, со мной такое случается, если прихожу в галереи одна: живопись вызывает во мне слишком много эмоций, и мне хочется, чтобы кто-то их разделил. Надеюсь, я не помешала вам. Я Лера, — добавила девушка, и в её красивых карих глазах вспыхнули искорки.

Роман по-прежнему стоял, будто застигнутый врасплох посреди преступления или будто человек, чью тайну внезапно узнали и предали огласке; он молчал, смотрел на странную незнакомку и словно пытался вспомнить, как требуется действовать в таких ситуациях. Наконец он произнёс, чувствуя, что выбора у него нет:

— Роман.

— Очень приятно, — моментально откликнулась девушка. — Ничего, что я вот так нарушила интимный — я знаю, что он именно такой — процесс созерцания картины? — вновь переспросила она.

Роман всё так же машинально ответил, что ничего. Он был сбит с толку и не понимал, почему. Он знал, что спустя секунду, как к нему обратились, он непременно должен был почувствовать досаду и раздражение, и ждал этого, как самой естественной своей реакции на бесцеремонное вторжение, — но ничего не произошло. Девушка не только не раздражала его — она тут же стала восприниматься им как нечто привычное, а вовсе не как неприятный сюрприз. Симпатии к ней или радости, что она заговорила с ним, Роман и близко не чувствовал. Но он не испытывал и неприязни к ней или скованности в её присутствии — и это было странно, непостижимо и невозможно.

Глава 16

Девушка, заговорившая с Романом, была той самой подругой Лизы, Лерой Лазаревской. В тот день, проснувшись позже обычного из-за разговора, состоявшегося накануне с Лизой, Лера пришла на выставку с целью впоследствии написать заметку о ней. Всегда окружённая людьми — друзьями, ребятами из театра, фотографами, — Лера не имела тайной цели с кем-либо познакомиться, и все мероприятия, которые посещала, она посещала не для этого; как раз потому, что стремления Леры и её взгляд на мир не ограничивались необходимостью непременно кого-то найти, она никогда и не стеснялась первой начинать разговор. Потому и в тот день, чувствуя, что эмоции переполняют её, и испытывая потребность хотя бы с кем-нибудь поделиться ими, она, заметив вдруг одинокого молодого человека и понаблюдав за ним пару минут, недолго думая подошла к нему, когда он застыл напротив «Неутешного горя», и произнесла ту фразу. Ни капли наигранности, фальши или кокетства не чувствовалось в ней; Лере искренне хотелось сказать именно это и — почему-то — именно этому незнакомому человеку.

Не будучи, однако, наивной, она сразу же почувствовала, как мрачно настроен он, как не рад, что нарушили его одиночество; но это не смутило её, а лишь слегка расстроило, и она решила мягко извиниться за столь внезапное вторжение в личное пространство — и вновь сказала лишь то, что было у неё на душе.

Эти-то теплота и искренность, не вызвавшие в Романе раздражения в силу того, что просто не могли его вызвать, совершенно сбивали с толку. При общении с людьми так или иначе Роман чувствовал неудовольствие; оно могло быть сильнее или слабее, но всегда неизменно присутствовало, и по-настоящему хорошо Роману было лишь в одиночестве, либо тогда, когда он говорил о философии, об искусстве, — что, по сути, мало чем отличалось от пребывания в одиночестве: окружающие люди тогда исчезали для Романа, и он полностью погружался в свои рассуждения. Теперь же, когда эта девушка заговорила с ним, ни тени досады не заметил он в своей душе. Что же это значит, и что ему следует сделать? Они по-прежнему стояли напротив картины, и она уже отпечаталась у каждого из них на сетчатке; на это опустошённое, страдальческое лицо невозможно уже было смотреть, но они всё ещё стояли, как будто оба не знали, что предпринять, точно кто-то завязал им глаза и выключил свет. Даже Лера чувствовала себя странно, и ей самой вдруг — впервые в жизни — показалось, что она совершила глупость, подойдя к этому человеку. Но одновременно с тем ей никак не хотелось уйти, вежливо попрощавшись. Мимолётное смущение, вызванное как будто той неприязнью к людям — некоей мрачной силой, которая исходила от Романа и распространялась на всех, кто говорил с ним, в душе у Леры быстро вновь осветилось её собственным спокойствием и добротой, и она сказала, отведя словно загипнотизированный взгляд от картины:

— Вы уже видели Васнецова?.. На стене напротив этой, подойдём?

Роман прошёл за ней молча, в каком-то бессилии.

При взгляде на первую же картину, которая оказалась перед ними, — это был «Ковёр-самолёт», — Лера сказала:

— Я так люблю эту картину. Смотрю на неё и как будто оказываюсь в русской сказке.

Она помолчала, а затем добавила, желая разговорить загадочно молчавшего собеседника:

— Если бы у меня был ковёр-самолёт, я, наверное, даже бы и не знала, куда отправиться в первую очередь, в мире столько всего. А куда полетели бы вы? — и она улыбнулась.

— Всё равно, — сказал Роман, — куда-нибудь, лишь бы не быть здесь.

— Вы не любите Москву?

— Этот город никогда не был мне родным. Грязь, разврат и беготня, — всё так же бесстрастно констатировал Роман. Почти всегда он говорил правду, совершенно не заботясь о том, какое впечатление могут произвести на человека его слова.

Лера как будто и вовсе не была удивлена такому ответу, она как раз ожидала чего-то подобного. Она спросила:

— А какой город вам нравится? Петербург?

— Если убрать людей, то любой город вполне подойдёт.

Лера засмеялась, услышав это. Мрачность Романа и то, что большинство сочло бы даже за грубость, почему-то не вызвали в ней ни смущения, ни неприязни. Самой ей было совсем нехарактерно подобное отношение к миру, но эта злобная ворчливость Романа, будто он уже старик, только насмешила её. Она взглянула на него, и его лицо, повёрнутое к ней в полупрофиль, парадоксальным образом показалось ей столь же добрым, сколь злыми были произнесённые им слова.

Роман он такой реакции помрачнел лишь сильнее. Он и вправду не любил людей и зачастую хотел, чтобы все исчезли. Позволяло бы здоровье — он сделал бы всё, чтобы стать космонавтом. Он с радостью полетел бы на Марс — путешествие в один конец. Он странным образом одновременно ненавидел людей и в то же время писал о них, восхищался их творениями в области искусства, верил и в технический прогресс, и в то будущее с колонией на Луне и с каникулами на орбите, которое описывают фантасты. Верил, что люди смогут достичь всего этого и много другого. И продолжал желать, чтобы все исчезли.

— Вам нравится Васнецов? — спросила Лера, всё ещё не сводившая смеющегося взгляда со спокойного, задумчивого лица Романа.

— Не так, как Куинджи. Хотя они, конечно, разные, — Роман вновь ограничился коротким ответом, но вдруг, неожиданно даже для самого себя, добавил, — а вам?

Он и сам не понял, зачем спросил это. Случаи, когда вопросы задавали не ему, можно было посчитать по пальцам одной руки. В университете студенты и преподаватели всегда спрашивали его о чём-то, знакомые интересовались, как у него дела. Сам же он практически никому не задавал вопросов, если это не было связано с научной деятельностью. Ему дела не было до других людей, ни малейшего интереса не было о чём-то их спрашивать. Он бы с радостью побеседовал с известными писателями, художниками, музыкантами, но даже и к ним он бы обязательно почувствовал некоторое презрение, зная, как превозносят они сами себя, притом, что за многие их работы он и гроша бы не заплатил. И он был уверен, что они действительно не стоят этого гроша.

Лера мгновенно оживилась: ей непременно хотелось разговорить Романа; как и всякая девушка, она любила загадки, и в глубине души имела самую обычную, банальную, свойственную множеству женщин мечту спасти кого-нибудь — человека непременно хорошего, с добрым сердцем, и мрачного лишь потому, что он несчастен. Лера, конечно, делала вид, что не замечает эту мечту и что её вовсе не существует, но однако ж мечта, если и не оказывалась сильнее и значимее природной Лериной доброты и изначальной любови к каждому, всё же присутствовала. И Лера ответила:

— Мне очень нравится, его картины такие особенные, очень русские. А я люблю всё русское, — и она снова мягко улыбнулась, произнеся эту фразу совсем без излишнего пафоса, без наигранного патриотизма, так, что любой невольно поверил бы ей.

Роман же не относил себя ни к истинным патриотам, ни к тем, кто ненавидит страну, и в отношении политики занимал нейтральную позицию. Он как-то прочёл в одной книге, что настоящего русского либерала не существует — и тут же, возмутившись, как будто даже из протеста, хотел решить, что как это — нет, когда есть! Он-то и есть тот самый русский либерал… — но даже и на это его не хватило. Везде он видел одну и ту же обыденную грязь и с горечью сознавал, что никакая политическая система не может быть идеальной. Роман, кроме того, не сильно любил человечество вообще, потому и некоей любимой страны у него не было. Сравнивая, к примеру, жизнь в России с жизнью в какой-нибудь Норвегии, вновь и вновь он приходил к одному и тому же выводу, что шансы его умереть от скуки там возросли бы в несколько раз; думал он об Италии — но и там, признавался Роман сам себе даже с некоторой жалостью, ему не хотелось бы жить — в силу разницы в менталитете, в силу слишком большой открытости жителей. Парадоксальным образом, хотя он и должен был бы непременно считать, что в его мрачности виновата страна и окружающие, и мечтать уехать как можно быстрее и как можно дальше, он, однако, если и винил кого-либо в чём-либо, то лишь самого себя, — и несмотря на весь тот список проблем и минусов, который следовало бы существенно сократить, Роман чувствовал, что Россия подходит ему более, чем все остальные страны. В «русскую идею», «особенность» и уж, тем более, в «богоизбранность» он, разумеется, не верил. Одним словом, если уж и заходил с Романом разговор о политике, то как правило даже и собеседник начинал ощущать такое бессилие и скуку, что предпочитал поскорее сменить тему.

Услышав Лерины слова о том, что она «любит всё русское», Роман не почувствовал ни злобы, ни симпатии, а даже если и вообще почувствовал что-либо — тут же заставил себя сделать вид, что ему нет никакого дела до её ответа. Ни знакомиться с ней, ни уж тем более продолжать диалог никоим образом не входило в его планы, и Роман всё отчётливее и всё безысходнее злился и на себя, и на неё за то, что ещё стоял с ней рядом, задавая, к тому же, вопросы. Твёрдо решив, наконец, молчать, он тут же произнёс:

— Конечно, он передаёт это настроение — такое фольклорное, русское, сказочное.

— Да, мне особенно нравится вот эта картина, — тут же подхватила Лера и указала на картину «Иван-царевич на Сером Волке», — вглядитесь в их лица, в одежду, в этот лес, в морду этого зверя, в его глаза. Смотрите, как он скачет через деревья, покрытые изумрудным мхом. Куда он несёт их, как вы думаете? — Лера произносила всё это по-прежнему с улыбкой, без тени кокетства или наигранности, она как будто рассуждала, неторопливо описывая то, что видела. Её голос интонационно выделял главные слова: лица, лес, зверя, так что любой бы смог тут же представить себе эту картинку. Роман же, видящий её прямо перед собой, невольно улыбнулся, слушая это описание. Он тут же скрыл эту случайную улыбку, но Лера, всё время поглядывавшая на него, успела заметить. Роман ответил:

— Я думаю, Васнецов уловил совершенно удивительное настроение. Он как будто сфотографировал сказку: ухватил момент, запечатлел их лица, этого волка с высунутым языком, совершающего скачок. Он так мастерски передал именно то, как они несутся сквозь сказочное пространство — её волосы разлетаются от ветра, а лапы волка оторваны от земли. Ещё секунда, и кадр уже переменится, а Васнецов остановил его навсегда… И самое главное — глядя на картину, мы и вправду забываем, что она нарисована и придумана, мы воспринимаем её как момент, запечатлённый на холсте, но который будто бы действительно был в жизни, настолько она реалистична. И одновременно сказочна, — Роман договорил и сразу, вновь сам не понимая, как это он высказал Лере вдруг свои настоящие мысли, свои непосредственные впечатления, ощутил какое-то едкое стыдливое чувство, и ему захотелось закрыться, заслониться чем-нибудь.

«Ради какой такой цели он изо всех сил старается быть похожим на старика…» Лера повернулась к нему и спросила:

— Вы часто ходите в музеи?

Он всё ещё смотрел на картину.

— Да, я стараюсь не пропускать ни одной выставки. Это связано с моей работой.

— Вы художник? Или искусствовед?

Роман невольно повернулся к ней. Наконец они взглянули друг на друга одновременно, а не украдкой и исподтишка, и их взгляды на секунду встретились. Её большие карие глаза как будто смеялись — но как-то по-доброму, с теплом, а не холодно, кокетливо или высокомерно. Её правда интересовало то, что она спрашивала. Её губы слегка улыбались, и от этого на щеках появлялись маленькие ямочки.

Его тёмные, почти чёрные глаза сверкнули настороженностью, какой-то тайной, худое лицо было по-прежнему бесстрастным и напоминало маску, но едва заметное дрожание губ — как будто они сомневаются между улыбкой и полным спокойствием, как будто в нём идёт странная борьба — выдавало истинное его настроение. Лера видела, что он не чувствует неудобства и раздражения от разговора с ней — и что чувствует неудобство и раздражение именно от этого.

— Я философ, — ответил Роман.

Лера вновь не смогла сдержать смеха, он был слышен в её голосе:

— Тогда всё верно: философам ведь положено быть такими задумчивыми, загадочными, не правда ли? — искорки в её глазах так и вспыхивали — яркие, весёлые.

Роман чувствовал, что его внутреннее равновесие совершенно уже нарушено. Он давно привык уже к подобным шуткам и ироничным высказываниям о своём лице. Но никогда не было в них такой доброты, участия, тепла по отношению к нему, если даже говорили люди, знавшие его много лет, — почему же есть это теперь, в словах человека, с которым они впервые встретились. Казалось, что-то мешает ему, не давая ответить, но Лера уже задала следующий вопрос:

— А какую философию вы изучаете?

Он, вновь отвернувшись от неё и смотря прямо перед собой на картину, постарался ответить сдержанно, кратко:

— Современность. То есть, философию современности. Я изучаю современное искусство и вообще культуру. Метамодернизм, если вам знакомо такое понятие…

Каждую мысль и эмоцию Лера легко читала по тому лицу, которое обыкновенно прочими людьми считалось непроницаемым, бесстрастным и даже злым. Чем дольше она говорила с Романом, тем интереснее ей было наблюдать за его внутренней борьбой и волнениями, тем сильнее хотелось выяснить причину и успокоить их.

— Я тоже, в какой-то степени, изучаю современное искусство. Пишу заметки для своего сайта, часто хожу на выставки. О метамодернизме я слышала, но знаю немного. Классика всё равно мне ближе, — и Лера снова мягко улыбнулась.

Роман, не сдержавшись, презрительно ухмыльнулся. Разумеется, она ничего не знает о современном искусстве, о метамодерне и понятия не имеет! В какое сравнение с теми современными картинами, которые она, безусловно, ни разу и не видела, может идти классика? Актуальная в любое время, она получает новые трактовки, преломляется в лучах нового, искусственного света XXI века, а иногда и меркнет в их ослепительном сиянии! Но ей не дано этого понять, она бы не стала и слушать, уверенная в своей правоте. И взглянув на её лицо, мельком заметив спокойную улыбку, Роман разозлился и почувствовал, что никакая сила не смогла бы заставить его в тот момент рассказать Лере о метамодерне, как делал он всякий раз в подобных ситуациях. Тогда он удивился этому незнакомому чувству и задумался о нём, вновь забыв ответить.

Они перешли к следующей картине, а Лера продолжала:

— То же самое и с литературой: современную я не могу читать, хотя встречала и неплохие вещи… Но русскую классику мне ничто не заменит. Помолчав, она спросила, понимая, что иначе Роман вовсе не ответит ей: — А какие авторы нравятся вам?

От новых и новых вопросов он едва ли не вздрагивал, словно вынуждаемый отвечать некими силами, которые не мог контролировать. Мысленно наблюдая за этим ощущением и желая подчинить его своей воле, Роман перечислял уже имена:

— Чехов… Гоголь… Достоевский… Только вот он слишком уж много о Боге пишет.

— Вам это не нравится? — тут же последовал вопрос.

— Я атеист, потому и не нравится. Его умение показать человеческую сущность, показать нам нашу душу — в этом ему нет равных. Но слишком морализирует.

— Морализирует? — переспросила Лера, в голосе которой вновь был слышен смех. — Не путаете ли вы его с Толстым? Вот уж кто действительно пытается поучать нас, как нужно жить, хотя выглядит это в лучшем случае забавно… Если вы читали «Воскресение», не могли не заметить этого… В то время как Достоевский лишь показывает нам, кто мы есть. И он показывает, кто мы есть без веры.

— Об этом я и говорю, — слегка раздражённо ответил Роман. — У него всё сводится к вере, а я с ним не согласен. У него вера — это ориентир, якобы без неё — тьма и путаница. А по мне так это всё для тех, кто как дети — не может разобраться в происходящем без родительских наставлений.

— А вы считаете, что дети когда-то вырастают? Можете про себя сказать, что вы сейчас и вы в пять лет — это два разных человека, и что тот человечек навсегда куда-то исчез? Вы так уверены, что мир населяют взрослые и мудрые, и что нам совсем не нужна помощь — и как вы это правильно сказали, заметьте: родительская, — Лера говорила мягко, спокойно, всё с той же улыбкой, но было ясно, что она совершенно уверена в каждом своем слове. — А по мне так мы все и есть дети, никогда не вырастающие, вечно глупые, совершающие одни и те же ошибки. И мы путаемся, не знаем, какой сделать шаг — только вера и может помочь нам разобраться. Достоевский показывает это вполне убедительно.

Картины возникали перед Романом, но он уже не замечал их, не мог замечать так же, как в одиночестве. То медленное и спокойное течение мыслей, которому он радовался и которое предвкушал, было нарушено; впечатление от выставки было непоправимо испорчено — и чем! Разговором о вере и о Боге с незнакомой девушкой!..

В нём проснулось желание говорить ядовито, с презрением; несколько даже радуясь этому, он сказал:

— А вы, я вижу, верите?

— Да, я православная христианка. Конечно, я плохая христианка: я не соблюдаю все праздники и посты, в церковь хожу не так часто, как следовало бы… Но давайте оставим эти рассуждения, — сама себя прервала Лера, видя, как нервничает Роман, и снова улыбнулась, и её лицо, ставшее было в то время, когда она говорила о Боге, особенно серьезным и каким-то ясным, вновь засияло, а в глазах снова зажглись искорки. — Давайте оставим рассуждения о религии, вернёмся к литературе — или вообще поговорим о чём-либо более простом, — и прежде, чем Роман успел возразить — а Лера заметила, что он собирался продолжить спор, злость от которого явно доставляла ему удовольствие, — она уже сказала: — Я играю в любительском театре — весной закончила театральный… Мы все не представляем своей жизни без сцены, без спектаклей, но пока лишь один мой знакомый сумел превратить это в работу, которая приносит ему деньги, — Лера как-то виновато улыбнулась, как будто извинялась. — Каждый из нас зарабатывает на жизнь чем-то ещё, но все мы находимся в постоянном поиске, не хотим останавливаться на том, чего сумели достичь за годы обучения. Поэтому театр не бросаем, не можем бросить. В следующую пятницу мы ставим на небольшой сцене старого кинозала на Октябрьской одно из самых известных произведений того автора, который, по вашему мнению, морализирует… Если захотите, приходите, пожалуйста, мы будем рады, — с этими словами Лера вытащила из маленькой сумочки листок и передала его Роману. Крупная надпись «Преступление и Наказание» сразу бросилась ему в глаза. Заметив его насмешливую улыбку, появившуюся, как только он увидел это название, Лера поспешила добавить:

— Знаю, знаю, чтó вы думаете… Но мне бы хотелось, чтобы вы пришли. Зрителей будет немного, а нам всегда требуется мнение со стороны — тем более такого человека, как вы: незаинтересованного, настроенного скептически. К тому же, это совершенно бесплатно, а большинство моих друзей уже отказались, так как не успеют… Я, кстати, играю Дуню: для Сони внешне не подхожу, — и Лера снова улыбнулась.

Она видела, как тени легли на лицо Романа, сделав его выражение ещё мрачнее и враждебнее. Его губы недоверчиво сжались, а по взгляду, устремлённому в сторону — не на Леру, не на картину за ней, а словно куда-то далеко, в неизвестные пространства, было заметно, что он напряжённо обдумывает ответ, который прозвучал бы вежливо, но однозначно. Наконец он, хотя и взял у Леры листок, произнёс:

— Спасибо за приглашение, но в пятницу у меня зачёт в университете; он кончится поздно, и я не успею к вам на спектакль, — помолчав секунду, он добавил: — Я преподаю на философском факультете, — с этими словами Роман опустил взгляд вниз и сдвинул брови, так что Лере ничего не оставалось, кроме как поддержать вежливо-уклончивый тон разговора, а вскоре и вовсе закончить его.

— Жаль… — искорки в её глазах совсем потухли, и на секунду они стали почти такими же тёмными, почти чёрными, какие были у Романа всегда. — Жаль, но листок у вас; там всё указано, если передумаете…

Роман по-прежнему смотрел то вниз, то в сторону, в те же неизвестные пространства. Лера ещё несколько секунд внимательно вглядывалась в его лицо, но, упираясь точно в непроницаемую стену, за которой ничего уже нельзя было увидеть, она смутилась своих первоначальных мыслей о доброте этого едва знакомого ей человека. Время таяло и ускользало, близился полдень, и бесконечная череда дел проплыла перед Лерой словно по воздуху; по-прежнему легко, с улыбкой она сказала что-то на прощание, чего Роман и не расслышал из-за шёпота собственных мыслей и звенящей радости, что он останется, наконец, один.

Стройный силуэт в светлом платье стал удаляться, и то, как растаял он в дверном проёме, Роман видел уже как бы сквозь какую-то пелену.

Вернуть течение мыслей в прежнее русло, где они катили свои волны тихо и неторопливо, оказалось невозможно; внезапно разомкнув своё одиночество и соприкоснувшись с миром другого человека, Роман чувствовал себя теперь словно вампир в лучах солнечного света; он потерял энергию, жизненную силу — и, пытаясь восполнить её, он обратил свой взор вновь на картины, — но и они уже не трогали душу так, как до неожиданной встречи, а стали казаться вдруг бессмысленными цветными пятнами на листках, для чего-то развешенных по стенам.

Пожилая женщина, думавшая было подойти ближе к «Портрету Пушкина» Кипренского с тем, чтобы разглядеть его во всех деталях, вдруг увидела, как прямо под картиной на пустой чёрный диван опустился молодой человек, на лицо которого серыми тенями легли тоска, усталость и точно какая-то болезнь; женщина, замерев, поглядела издали на портрет и, не решившись подойти, направилась в противоположную сторону.

Глава 17

Тишина и ровный белый свет заливали всё небольшое помещение, и лишь одна Яна стояла у дальней от входа стены, устремив на неё и на то, что было на ней, неподвижный взгляд. Внезапно её размышления были прерваны тем, что кто-то едва слышно кашлянул сзади. Обернувшись, Яна у самой двери увидела Холмикова. Она не слышала, как тот вошёл. Когда она обернулась, он уверенно шагнул вперёд и тут же начал говорить:

— Яна, добрый день!.. О, вижу, и вам нравится этот портрет. Помню, как я приходил в эту аудиторию, когда был в вашем возрасте. Он висит здесь с самого первого дня… Александр Сергеевич для мира русской филологии — это то же самое, что Шекспир для зарубежной… — Холмиков подошёл к Яне, также устремив взгляд на портрет. — Действительно, удачно получилось; здесь у него взгляд мыслителя, поэта, в нём чувствуется такая сила — это одно способно вдохновить любого художника, который остановится, всматриваясь в эти черты. Ну, в самом деле совершенство формы и содержания! — Холмиков рассмеялся и посмотрел на Яну.

Не услышав в ответ ни смеха, ни хотя бы одного слова, Холмиков продолжил говорить — мягко, точно смеясь:

— Вы забыли вашу папку на кафедре, я вам её принёс. Знаю, знаю, полфакультета у нас, если не больше, совсем рассеянны, забывчивы… Юные поэты, чей творческий дух улетает прочь от мира и бытовых забот… Но у вас-то, Яна, у вас отчего случаются такие казусы? Я помню вашу собранность и серьёзность, хотя вы и оставили меня, видимо, чем-то не устроившего вас научного руководителя, больше года назад. Уж не влюбились ли вы в одного из немногих наших прекрасных юношей?.. — Холмиков поглядывал на молчавшую Яну, которая казалась совсем бледной, и продолжал: — Конечно, людям творческим порой бывает так сложно сосредоточиться… Иногда я думаю, как должно быть трудно им приходится в жизни — ни друзей, ни надежды на понимание, ни характера лёгкого и весёлого, одни только думы, думы о печали и скорби мира… О поэзии думы, Яна, которая окружает нас всюду. Но эти бедняжки так тонко её чувствуют и оттого так страдают, а жизнь их обрывается рано, едва начавшись, и в лучшем случае они успевают создать одно великое произведение… А ведь бывает, что и этого у них не выходит, что они только чувствуют, а во всей полноте передать этого не могут, и постепенно это убивает их… Да, Яна, таким людям трудно сосредоточиться на мелочном, обыденном… Но что же вы, девушка серьёзная, забываете папку с черновиками диплома на кафедре, ведь её и выкинуть могли по ошибке; ведь вы же на четвёртом курсе, когда от ответственности сбежать не получится, как бы ни хотелось… Но не переживайте, я её спас и принёс вам в целости и сохранности. И совершенно случайно, представляете, шёл по коридору и увидел вдруг вас, совсем одну, в этой аудитории, разглядывающую портрет Пушкина… — Холмиков помолчал. — Прекрасный, прекрасный всё-таки портрет.

Повернувшись к Яне, он увидел, хотя она и не смотрела на него, как вспыхнул в её глазах огонь, но уже через секунду она сказала голосом полностью спокойным:

— Да, действительно хороший портрет. Александр Сергеевич смотрит в сторону, как будто не замечая ни пошлости, ни глупости, ни мелочности людей, которые, возможно, окружали его. Он художник и он спокоен. Он в себе.

— Истинный художник должен быть открыт миру, — тут же заметил Холмиков, — а тот, кто лишь играет в это, — то есть псевдохудожник, — обвинит мир в глупости и пошлости и закроется, — ведь так, Яна, не правда ли, разве не научила вас этому наша кафедра?

— Конечно, художник открыт миру. Это ни у кого не вызывает сомнений и за пределами нашей кафедры, и я, поступив, лишь нашла подтверждение собственным мыслям. Но знаете: чем дольше я учусь здесь, тем чаще встречаю людей, чьи мысли кажутся мне загадкой, и я чувствую, словно и для них самих — тоже. Понимаете? Они повторяют за другими — за истинными художниками, за философами и поэтами — делая их суждения своими и веря в это; а между тем их собственные кажутся мне пустыми, их как будто и вовсе нет. Там лишь строки из бесчисленных книг, которые они прочли за свою жизнь, но не уловили главного. Это те люди, которые не смогли бы выполнить школьное задание для четвёртого класса — «продолжите рассказ, начинающийся с таких-то строчек».

— Что же, — как бы задумчиво произнёс Холмиков, — а вы, Яна, смогли бы продолжить такой рассказ?

Яна на секунду повернулась к Холмикову, и он встретил взгляд её спокойных светло-карих глаз.

— Я написала бы свой.

Произнеся это, она вновь отвернулась и стала смотреть на портрет.

Холмиков едва слышно усмехнулся и, помолчав, сказал:

— Ну так что ж, ещё не написали? Тогда напишите. Напишите, не боясь того, что на филфаке пишет каждый второй. Напишите, не думая, сколько молодых людей, возомнив себя писателями, заваливает весь стол исписанными листками, которые никто никогда не прочитает. Пишите, Яна, не переживая за будущее, не думая о работе, семье, карьере. Творите под покровительством вдохновения и по его приказу! Именно так поступают истинные художники. Пусть ни одна коварная мысль о признании и деньгах не сбивает вас с верного пути — все мы знаем, что истинные художники умирают в нищете. Но вы смело идите вперёд и пишите, Яна, не думая, будут ли это читать через двадцать, сорок или сто лет. Сейчас вы страдаете, — пусть вас не волнует, важно ли это хотя бы кому-нибудь. Будьте одна, но наполненная творчеством. Эта сила приближает людей к Богу.

Яна вновь повернулась к Холмикову и, уже не отворачиваясь, сказала:

— Безусловно. И как всё же жаль бывает людей, ни разу в жизни не испытавших этого чувства. Жаль по-хорошему, по-доброму, без презрения даже, без ощущения собсвтенного превосходства… Жаль искренне. И особенно тех жаль, кто испытал однажды нечто похожее — но, обладая вкусом и совестью, не мог не заметить, каким посредственным оказалось то, что виделось ему вершиной мастерства… Ведь это всё хорошие люди, Александр Андреевич, обычные, хорошие люди со своими страхами и страстями. И знаете, ведь если написать о них в книге, ну, скажем, например, в романе — они бы обиделись, как вы думаете? Обиделись бы и расстроились — их самолюбие, эго были бы ущемлены; они, конечно, думали бы, что такая книга имеет целью оскорбить их и высмеять, и никогда бы не поняли по-настоящему, что они — это столь же важная часть жизни, прекрасной и многообразной, что и художники. Парадоксальным образом не поняли бы этого — ведь в то же время заняты исключительно собой и себя любят.

Холмиков внимательно смотрел Яне в глаза. Они светились мягким янтарным светом, и ни тени улыбки или злой насмешки не было на её лице. Под этим взглядом он почувствовал вдруг себя странно, как будто готовый уже не то растеряться, не то смутиться — но Яна отвела взгляд. Её отвлекло то, что кто-то ещё зашёл в аудиторию. Какая-то девушка прошла, почти не замечая их, к полупустому новостному стенду, прикрепила к нему какой-то листок, а затем вышла.

— Это была Даша, — неожиданно сказал Холмиков, — это наверняка афиша лекции…

Разговор, похожий скорее на сюрреалистичный сон, тем самым прервался, и Яна, почувствовав некоторое облегчение, воспользовалась моментом и подошла к стенду.

На листке было крупно напечатано:

Ритм души XXI века

Лекция в поточной аудитории №7

21 декабря, 16:30

Холмиков, также подойдя к стенду, поспешил объяснить:

— Это будет на следующей неделе, в пятницу. Я лично знаком с лектором и могу заверить, что этот человек знает своё дело. Знаете, что подразумевает собой это поэтичное название? Лекция — или, возможно, правильнее сказать, разговор — будет одновременно о нескольких вещах: о нашем сознании, которое меняется, о музыке, о поэзии… Впрочем, не буду раскрывать всех карт, но настоятельно советую вам прийти. Я буду присутствовать в качестве ведущего, хотя теория литературы имеет весьма опосредованное отношение к этому; текстами песен, называя их поэзией, интересуется у нас совсем другая кафедра, как вам наверняка известно, и всё же выбрали почему-то меня, — Холмиков вновь улыбался, неторопливо рассказывая Яне о лекции. Она подумала — акт первый, сцена первая в его понимании завершены — хотя и неожиданно; теперь он импровизирует — столь же мастерски, столь же уверенно. На какую-то секунду она почувствовала вдруг даже нечто, похожее на тепло от присутствия рядом давно знакомого человека, который ничуть не меняется; и Яна совсем не хотела, чтобы это неожиданное чувство вновь сменилось тем, какое было у неё всего несколько минут назад. Поэтому она сказала:

— И не надоело им?.. То есть, говорить об этом. Если это то, о чём я думаю… Хип-хоп, поэзия — об этом рассказывали даже по новостям… Это уже просто смешно. Но, с другой стороны, — хотя бы что-то происходит ещё на нашем факультете…

— Понимаете, Яна, филологический факультет — вроде жирафа…

Яна не сдержала улыбку.

— Это правда, и я знаю, что многие не придут даже на эту лекцию, потому что — до сих пор — одна лишь мысль о том, что популярно сейчас, вызывает у них смех.

— Хорошо всё, что талантливо, — с готовностью подхватил Холмиков. — Я всегда знал, что вы понимаете это. Думаю, — продолжил он, взглянув ей в глаза, — из вас и вправду мог бы выйти писатель… Но только вот опиши вы даже этих самых людей — ничего бы не поменялось, — он помолчал, а затем, так же глядя Яне в глаза, произнёс более тихо, но совершенно отчётливо: — Вы ни на кого не смогли бы повлиять, что бы ни написали.

Яна непроизвольно сжала рукой угол стола, около которого стояла, что не ускользнуло от Холмикова, который смотрел на неё, улыбаясь как бы сочувственно и понимающе. Она перехватила его взгляд и ответила, стараясь, чтобы её голос звучал по-прежнему спокойно:

— Тот, кто пишет, не имеет цели повлиять на что-либо, он пишет, потому что мучается, не может не высказать, не изобразить то, что видел и чувствовал… И если впоследствии написанное влияет на людей, то лишь благодаря этой искренности и откровенности… И потому, что читатели узнают себя и видят неприглядную правду. Люди, даже далекие от теории литературы, понимают это…

— Возьмите вашу папку, Яна, — быстро сказал вдруг Холмиков, — и не оставляйте то, что пишете, — особенно, если это дипломная работа, — в неподходящих для того местах…

Он бросил папку на стол и так же быстро вышел из аудитории, оставив Яну, не успевшую что-либо ответить, одну.

В совершенном смятении она посмотрела ему вслед, а затем, огибая полупустой стенд, подошла к большому окну. С бесконечной высоты непрерывно падал снег, стирая и небо, и горизонт, и землю, окутывая всё сплошной облачной пеленой. Казалось, корпус оторвался от земли и плывёт сквозь снежные ветры высоко в облаках как гигантский призрачный корабль. Всё виделось искаженным, придуманным, будто бы чьей-то странной фантазией. Снегопад затянулся над Москвой, распластался над всей её площадью белой тенью, заполнил все улицы и парки, будто туман, погружая людей в непроглядное царство белизны, превращая их в маленьких потерянных мальчиков и девочек, всматривающихся вдаль, но ничего не видящих. Зима стирала отличия и путала адреса, всё казалось одинаковым, словно пространство было заколдовано, а время сбивалось, замедлялось и останавливалось, и везде был лишь один и тот же бесконечный снегопад. Приглушённое освещение в аудитории много способствовало тому, что Яна, загипнотизированная равномерным падением снега за окнами, не смогла даже думать о разговоре с Холмиковым; взгляд, устремленный вдаль и не находящий там преград, не находящий ничего, кроме белизны и мельтешения, рассеивался среди мелькавших хлопьев, и мысли Яны, вопреки её собственным ожиданиям, мгновенно стали пустыми, медленными. Если бы кто-то мог видеть её в тот момент, то удивился бы, каким особенно ясным, даже умиротворённым было её лицо, освещённое бледным зимним светом. В аудитории стояла тишина такая же, как и в душе у Яны, а снегопад, идущий с самого утра, лишь усиливался.

Глава 18

Выйдя из аудитории в узкий, полупустой коридор десятого этажа, Холмиков раздражённо спустился вниз, рывком распахнул дверь, вышел из корпуса и свернул вправо, к автомобильной дороге.

Проходя через калитку в ограждении, определявшем границы Университетской территории, Холмиков чуть-чуть не задел плечом какую-то женщину, так что она едва успела увернуться, что-то воскликнув. Холмиков даже не расслышал этого, уже оставив женщину позади, сделав всего несколько шагов и дёрнув дверцу первого оказавшегося рядом такси.

— На Таганскую, дом семь!

Такси двинулось с места, и Холмиков на заднем сиденье откинулся на спинку, тяжело дыша. После разговора с Яной ему нестерпимо захотелось получить обратно книгу. Он не знал ещё, что собирается делать с ней, а только забрать её было необходимо. За окнами такси мелькали здания и блики фар, а Холмиков точно в полузабытьи напряжённо думал о чём-то. Сотни странных, диковинных каких-то идей и планов кружились перед ним, сменяя друг друга. Вдруг ему стало казаться, что он заболевает; механическим движением он дотронулся даже до лба.

В другую секунду ему внезапно представилось, как он стоит посреди маленькой залитой белым зимним светом аудитории на десятом этаже, и пыль кружится, поднявшаяся оттого, что с грохотом рухнула старая парта; низкая деревянная дверь плотно закрыта, а Яна, прижатая плотно к холодной стене, дрожит и извивается, пока его руки в тугое кольцо сжимаются на её горле, давят его, давят, и она хрипит, а потом враз вся как-то обмякает, тяжелеет, и тогда он резко разжимает руки, и она падает на пол, и остаётся лежать там в неестественной, нелепой до неловкого смеха позе.

Машина вильнула вправо, и Холмикова встряхнуло на заднем сиденье, подбросило слегка, и видение рассеялось, исчезло бесследно из памяти, и на его место пришло следующее. Теперь Холмиков видел её, очаровательную, словно сияющую каким-то неуловимым кристальным светом, невинную девочку-ангела, со светлым каре, спадающим на лоб, одетую в тонкое чёрное платье; он сидел напротив, сидел напротив неё за каким-то столиком, за очередным, точно таким же, как и сотни столиков до того, в каком-то кафе, ресторане, баре, на уютной летней веранде или в полумраке зала, за окнами которого Москву заносило снегом, и наблюдал. Он смотрел спокойно и мягко улыбаясь, как она делает глоток, как несутся вверх пузырьки искрящегося золотистого шампанского, как тоненькая ручка ставит бокал на стол, и как через несколько секунд пропадает вдруг улыбка, стекленеет взгляд, останавливается несмолкающая весёлая речь о чём-то бессмысленном и прекрасном, и вот на хорошеньком личике появляется такое по-детски испуганное, удивлённое выражение, и вот она подносит ручку к тонкой шее, прикасается к горлу — инстинктивное, неосознанное действие, жизнь, не сдающаяся до самого конца, обман убеждения, что неподвластное нам мы контролируем; ей кажется, эта ручка у горла остановит странный и страшный процесс, происходящий в нём, — но процесс глубже, он уже в самой крови, в мозгу, и когда она понимает это — о, эти небесно-голубые глаза! Бедная, бедная маленькая Лиза… Но будь благодарна! Теперь ты непременно уже станешь ангелом, тем ангелом, которым ты никогда не была и никогда бы не стала.

Но вот — всё покрывается рябью, дрожит, вновь рассыпается. И вдруг — перед ним большой, ярко-освещённый праздничный зал, ряды кресел, и все они заполнены тысячами людей, и ни одного нет пустующего кресла. Он делает вдох — и микрофон, находящийся так близко от его лица, издает этот звук — тот самый, звенящий и гулкий, и тогда он обхватывает микрофон рукой, кашлянув несколько робко и нервно, как и полагается человеку, стоящему перед многотысячной толпой, — и затем стихает шум в освещённом зале, и гаснет свет, — и тогда он начинает говорить… Он говорит долго, о, как он счастлив наконец говорить! Он благодарит их, благодарит всех, каждого отдельного человека, сидящего в зале, и всех, кого нет там, он чувствует, как слёзы подступают близко-близко и вот-вот грозятся потечь по щекам. И зал рукоплещет, и он видит — люди в зале также не могут сдержать слез, и когда он заканчивает говорить, то слышит выкрикиваемые ими слова благодарности, а затем сотни вспышек ослепляют его, и возникает вдруг рядом охранник и ещё какие-то люди, и он уходит с ними, — а золотой кружок с выгравированным на нём мужским профилем всё ещё стоит у него перед глазами… Золотой кружок на мягкой бархатистой подушечке…

Внезапно послышался Холмикову страшный грохот, и всё утонуло в облаке пыли. Холмиков стоял теперь в самом центре облака и всей грудью вдыхал эту пыль, вдыхал и выдыхал, и так сладостно и легко не дышалось ему ещё никогда прежде. Он был будто бы рыбой, брошенной, наконец, в воду спустя бесконечность секунд, проведённых на суше. Он вдыхал эту пыль и смотрел, видел сквозь неё. Прямо перед ним складывался карточным домиком, рушился этаж за этажом Старый гуманитарный корпус, рушился вместе со всеми, кто записывал в толстые разноцветные тетради целые тысячи умных слов, терминов и наименований, дат и фамилий. Рушился вместе со всеми, кто искал в лабиринтах библиотеки старые тома толкового словаря. Рушился с грохотом, стоном и скрежетом, погребая под обломками всех, кто сидел за исписанными партами и стоял у старых выцветших досок.

Как он был счастлив!..

Машина вдруг резко остановилась, и Холмиков, вздрогнув, взглянул в окно. Увиденное там показалось ему отчего-то уморительным, смешным нестерпимо, и, расплачиваясь с водителем, он давил в себе душащий его смех.

***

По прошествии двух часов Холмиков вышел на заснеженную улицу, где ранее остановилось такси, обернулся и оглядел здание за спиной. «Las Flores», включившее уже подсветку, несмотря на то, что зимнему дню оставалось до сумерек ещё полчаса, всё светилось желтовато-белым, ярким и одновременно мягким каким-то светом: и изящная надпись на вывеске, и незанавешенные большие окна, и два фонарика у самого входа. Это сияние сквозь густо падающий снег было прекрасно, утонченно-прекрасно, невесомо. Отвернувшись, Холмиков вновь почувствовал, как смех наполняет его, каждую клеточку, раздувается в нём и душит. Тогда, отвернувшись, он не стал более глядеть на цветочный ресторан и, опустив голову, зашагал прочь от него, вдоль по улице, быстро и уверенно, не замечая прохожих-теней и машин, несущихся мимо. В его правой руке была зажата книга.

«Я не знала, Саша…, — звенела и плыла перед ним по воздуху однообразная, простенькая и чем-то прелестная мелодия. — Я не знала, я правда…»

«Я не знала, Саша…, — всё повторялся и повторялся один и тот же мотив. — Я не знала, я правда…»

Холмиков вдруг, точно устал слушать это, остановился посреди улицы и достал телефон.

«Я не знала, Саша…» — несколько прикосновений к экрану, синенькие кружочки, ряд голубоватых цифр. — «Я не знала…», — белый прямоугольник и в нём — красная надпись. — «Я не знала, Са…», — одно лёгкое нажатие, стихающая мелодия, — «Заблокировать контакт».

Холмиков зашагал дальше. Вдруг — новая мелодия, теперь более тихая, удивлённая, грустная. «Я никогда тебя так не звала, я не считала таким…» Холмиков вновь остановился, прислушиваясь. Мелькнула перед глазами открытка и изображённый на ней большой ярко-раскрашенный жук. «Я не знала, я потеряла друга… Я ехала в такси, когда нашла её в сумке, я видела это впервые в жизни, и, прочитав, стала тут же звонить тебе… Я никогда тебя так не звала… — робкий и умоляющий взгляд небесно-голубых глаз. — Я благодарна тебе за всё… Не стоит и говорить о прошлом, но те дни — вероятно, лучшее, что было со мной за всю мою жизнь. А эта жизнь, Саша, теперь так сильно пугает меня… Я что-то ищу и пытаюсь выбрать, чувствую такую ответственность за собственное будущее, какой никогда не чувствовала. Остаётся полгода — а дальше безумие, неизвестность… Я понимаю, что именно теперь нужно делать хотя бы маленькие шажки, что уже пора — но я всё пытаюсь решить, в какую же сторону…»

Он ускорил шаг, продуваемый усиливающимся ветром и засыпаемый снегом. Красным ласковым светом над уходящей вниз серой лестницей горела большая «М», и Холмиков скрылся в подземных ходах и тоннелях, а мучающая душу мелодия постепенно стихла, заглушённая гулом и грохотом.

***

Пейзажи, похожие на размытые водой тёмные карандашные наброски, медленно проплывали, покачиваясь, за окнами. Людская масса уплотнилась и вжалась в стены электрички, следующей до станции Комариная, и Холмиков вжался бы так же, не зайди он в вагон за двадцать минут до отправления.

Он опоздал на экспресс. Двери его сошлись плавно, с тихим шипением, прямо перед подбегающим Холмиковым, и серебристый состав легко заскользил по блестящим рельсам в направлении области, незаметно набирая скорость с каждой секундой.

Холмиков, сверившись с расписанием на табло, нашёл подтверждение отвратительной догадке: следующий экспресс отправлялся лишь через полтора часа. Однако через двадцать минут до станции Комариная шла обыкновенная электричка — со всеми остановками. Желая только скорее попасть домой, Холмиков не находил в себе сил ожидать полтора часа, даже если и в зале повышенного комфорта. Скрепя сердце, в мрачной решимости он повернулся к табло спиной и направился в противоположную сторону.

У только что прибывшей электрички омерзительная Холмикову толпа уже сконцентрировалась в нетерпеливом ожидании, так остро желая проникнуть внутрь и сесть, что из вагонов невозможно было выйти. Лица людей выражали молчаливую готовность равно к защите и нападению. У тех, кто стоял ближе всех к самым дверям в вагон, были лица бегунов на олимпийском старте, ожидающих сигнала. Их внимательность, за долгий трудовой день сменившаяся рассеянностью и утомленностью, вновь вернулась теперь, когда они, стоя по сторонам от входа, следили за боками и ногами, мелькающими перед ними; точнее сказать, они следили, не станет ли вот этот самый промелькнувший бок последним, не покажется ли за этой вот парой ног пространство пустого тамбура, — ведь если так, каждая секунда будет на счету.

Холмиков теперь видел это — он, не помнивший, когда в последний раз ожидал освобождения вагона, не следил за мелькавшими ногами и боками; он не мог оторвать взгляда от бледных, серьёзных, неприветливых, некрасивых лиц напротив него, видневшихся сквозь поток выходящих из вагона; Холмиков ничего не думал о них; он будто утратил эту способность. Он только наблюдал и чувствовал что-то, ни на одном ощущении не останавливаясь мысленно.

В те несколько секунд, что потребовались на полное освобождение вагонов, в те полминуты бессмысленного наблюдения за лицами злыми и даже пугающими, один мимолётный эпизод неожиданно привлёк внимание Холмикова и отчего-то запомнился ему. Справа от него, среди фонового шума, походящего на помехи, вдруг послышался, выделился чей-то тоненький, девчачий, но достаточно громкий голос. «Я рисовать буду, когда стану большой, нарисую картины и в них всё, будут дома, собаки, и небо». Холмиков повернул голову. Рядом с ним стояла маленькая девочка, а женщина, которая показалась Холмикову её бабушкой, держала девочку за руку и ласково смотрела на неё сверху. Шапочка с двумя разноцветными помпонами и детское, но необычное какое-то лицо: и серьёзное не по годам, и вместе с тем весёлое. «Я и тебя тоже нарисую, и повешу в гарелее… Где мы сейчас были!» «Галерее», — поправила её бабушка, улыбаясь. «Галерее, — повторила девочка и засмеялась, — повешу в галерее! …И буду рисовать еще». Тут всё вдруг пришло в движение, и девочка с бабушкой потерялись из виду, будто исчезли, хотя и стояли совсем рядом с Холмиковым.

Преимущество в двадцать минут позволило ему сесть в уголке, у большого, в разводах и пятнышках, окна. Уже через минуту голубоватая жёсткая скамейка рядом с ним вся была занята, так же как и все остальные в вагоне.

Холмиков стал глядеть в окно, утратив, казалось, и самую способность замечать окружающее. Он погрузился в себя, рассеяв взгляд в заметаемом снегом людном перроне за окном, в бледных силуэтах фонарей, в сетке креплений и перекладинок на фоне мутно-белой крыши, во вспыхивающих вдалеке огоньках шоссе.

День завершился. Зимние сумерки перетекали в долгую ночь. Жалко было эти сотни людей, не попавших ещё домой, застигнутых снежной тьмой посреди неприветливого вокзала, где всё, железное, бетонное, механическое было сильнее их, укутанных в пухлые куртки, пальто и шарфы и имевших оттого, наоборот, вид много более беззащитный, детский какой-то, чем если бы они все предстали вдруг полностью обнаженными. В этих толстых пуховиках, в нескольких слоях шарфа, в каждой петельке связанных шапок и варежек скрывалась их уязвимость и хрупкость, и внешний мир был враждебен, как и во времена незапамятные.

Холмиков это чувствовал смутно, мыслями будучи далеко, и то тяжёлое, что лежало у него на сердце с самого момента встречи в Лас Флорес, будто увеличилось в несколько раз.

Кто-то прижал его вплотную к стенке, и ему стало тесно и неудобно; он не мог уже двинуть локтями, и руки лежали на коленях как-то неестественно, крепко однако сжимая полученную обратно книгу.

Электричка двинулась с места.

Отблески фонарей на перекрещенных путях, исписанные граффити серые грязные заборы, невысокие здания, выстроенные по обе стороны железной дороги, кажется, единственно для того, чтобы сделать печальную картину ещё более печальной, — лишь этот отрезок пути значительно отличался от остальных. Как только поезд покинул эту зону, зону перед конечной, перед большим Курским вокзалом, где множество дорог сходится, и стрелки направили его на одинокие рельсы, ведущие к станции Комариная, как наблюдение за дорогой превратилось в наиболее скучное и утомляющие занятие.

Размытые полу-ночные пейзажи закачались, однообразные настолько, что казалось, поезд проезжает определённый отрезок пути, а затем неведомые силы возвращают его обратно, и всё повторяется.

Одинаковые платформы серыми пятнами выплывали из темноты каждые несколько минут, и поезд тормозил со вздохом и скрежетом. Потоки людей вливались и выливались, отчего в вагоне не становилось однако свободнее, а затем вновь мимо окон плыли пейзажи, совсем уже почерневшие.

В вагоне было удивительно тихо. Ни одного музыканта, ни одного торговца носками, фонариками и пластырями не заметил Холмиков. Окружающие его люди все сохраняли тишину, словно сговорившись; слышались лишь перестук колёс, гудки редких встречных поездов да короткие просьбы: «Пропустите, пожалуйста…», когда вновь показывалась из темноты серая платформа.

Тепло, тишина и гипнотизирующее однообразие заоконных картин медленно действовали на сознание Холмикова; он погружался точно в какой-то транс, утомлённый и эмоционально измученный, опустошённый, как теперь он заметил, долгим и странным днём, чувствуя справа от себя чей-то плотный и тёплый бок и как будто бы этим успокаиваемый. Его глаза закрывались, а разум туманился, и только руки по-прежнему крепко сжимали переплёт книги. Холмиков прислонился головой к холодной стене и, помня, что Комариная — конечная, не стал сопротивляться одолевающему его дорожному сну, — чуткому и причудливому, особенному сну, странно смешивающему фантазию и действительность, стирающему грани между ними и отправляющему человека в те миры, доступ в которые редко открывается нежащимся в тёплой постели после вкусного ужина. Это миры беспокойных, тревожных снов, не приносящие отдыха, а лишь утомляющие сильнее, рождающие порой после болезненного пробуждения определённые мысли, неизвестно, способные ли возникнуть самостоятельно. Это сны, в которых нередко открывается правда — какой бы она ни была, или же открывается путь к ней.

Перед Холмиковым закружились вновь все образы прошедшего дня. Он будто переживал его заново, только теперь до чего-то додумываясь, проникая куда-то — в те области, что закрыты и невидимы сознанию, когда оно бодрствует. Перед ним смешивались и перетекали друг в друга будничные картинки его работы на кафедре, причём теперь он видел себя как бы со стороны: спокойного и сосредоточенного мужчину в костюме, объясняющего что-то не то студенту, не то коллеге-преподавателю; они все слились для него в одно. Пугающие, полубредовые идеи и образы, мерещившиеся ему в такси, были уже неотделимы от действительных, бывших в реальности; вот он говорит с Яной, стоя напротив портрета, а вот он душит её в маленьком кабинете, и она падает на пол; вот он наблюдает, как Лизе становится плохо от выпитого шампанского, а вот он сидит напротив неё в ресторане Лас Флорес и слушает длинную исповедь. Теперь Холмиков не был уверен уже, что происходило с ним в тот день на самом деле; во сне ему вновь показалось, что он болен, и промелькнула далёкая мысль, что он мог всё перепутать, и привидевшееся в такси было реальностью, а реальность была выдумкой. Говорил ли он с Яной, или же задушил её, согласился ли он встретиться с Лизой, о чём та просила его уже четвёртый день, выслушал ли её, смущаясь собственного поступка, забрал ли у неё книгу — или же отравил, будто герой дешевого сериала?.. Полный людей зал вновь представился вдруг ему, только теперь на сцене не было микрофона — и через секунду, когда он хотел уже возмутиться, та маленькая девочка, замеченная им на перроне, внесла ему микрофон, улыбнувшись. Затем зал стал кружиться, как карусель, вокруг сцены, всё набирая скорость, а в первом ряду две девушки оставались неподвижными на своих местах, и они смотрели на Холмикова с улыбками, по которым он узнал вдруг Яну и Лизу. По-прежнему слыша далекий перестук колёс и тихий голос, неразборчиво объявляющий станции, Холмиков стал будто бы замечать, что сильнее погружается в сон. Обыкновенно этот переход не заметен, но Холмиову казалось, что он поймал его и увидел границу. Изображение кружащегося зала исчезло, и видения стали причудливее. В пустоте возник вдруг гигантского размера раскрашенный чёрно-зелёным жук, шевелящий длинными лапками и тянущий их к Холмикову. Это было жутко и омерзительно, но едва пошевелившись, Холмиков заметил, что отчего-то потирает ладони. Через секунду жука уже не было видно, а только он тем не менее был: Холмиков стал им, точно как герой всем известной повести. Тонкие длинные лапки шевелились, и он уже полз куда-то. Затем перед ним, вроде вновь превратившимся в человека, появились вдруг те, кого он уже видел. Яна стояла, внимательно и несколько робко смотря на него, и держала за руку всё ту же маленькую девочку с платформы, и вокруг них что-то светилось и сияло. Тогда Холмиков словно приготовился — в одну секунду, незаметно для самого себя — испытать злобу, досаду и ненависть, заполняющие и сжирающие теперь всю его душу при одной только мысли о Яне, но неожиданно — на их месте он обнаружил лишь пустоту. Яна стояла напротив, а он не находил в своем сердце ничего, кроме тишины и спокойствия. Тогда перед самым его лицом в воздухе появилась книга, она раскрылась, и будто бы кто-то невидимый стал быстро листать страницы. Маленькая девочка также видела это, и, по-детски обрадовавшись, стала смеяться, не отпуская руки Яны. Холмиков смотрел на них и на книгу, точно околдованный, а затем, когда ему стало уже казаться, что это длится вечно, всё исчезло, как вспышка света во тьме.

Кто-то трогал его за плечо. Холмиков вздрогнул и открыл глаза, не понимая в первые секунды, где он находится. Тускло освещённая платформа и редкие огоньки позади неё виднелись за окном. Одна навязчивая, странная мысль крутилась в голове, не давая покоя. Холмиков очнулся от дорожных видений с этой мыслью, рождённой ими, но не мог ещё осознать в полной мере пришедшую ему идею; «Написать рецензию, — будто бы повторял голос в глубине души, — написать рецензию на её книгу…» И только лишь Холмиков вдумался в значение этих слов, только лишь он стал понимать и чувствовать их, как что-то светлое стало заполнять его душу, и стали исчезать куда-то тяжёлые чёрные тени. «Написать рецензию на её книгу, но только настоящую; то есть, написать там честно: о достоинствах и недостатках…» Холмиков сознавал, что находится ещё как бы в полусне. Реальность воспринималась им искажённо, будто под действием какого-то препарата; но в новой своей идее он был уверен. Ему нестерпимо хотелось только скорее оказаться дома, в мягкой постели, и, пошевелившись, он лишь сильнее почувствовал, как прошедший день придавливал его всей своей тяжестью; «День начинается, растёт и увеличивается, и чем он больше — тем тяжелее; вот откуда берётся усталость…» Эту мысль додумать он не успел, услышав над самым ухом:

— Конечная, дорогой, Комариная, приехали, — голос посмеивался, сообщая это. Таким становится обыкновенно голос у женщин, когда они достигают определённого возраста; повернув голову, Холмиков увидел: вагон уже пуст, совершенно пуст, и только он и разбудившая его женщина оставались внутри.

— Книжку-то поди и не заметил, что уронил, ну да я подняла, вот, держи, — сказала женщина, протягивая Холмикову книгу. Он поспешно взял её, даже как-то схватил испуганно, и при этом вновь промелькнул перед ним обрывок видения и появилось странное светлое чувство. Холмиков поблагодарил машинально женщину, не разглядев её даже и ничего о ней не подумав, и, поднявшись, направился к выходу,

Станция уже опустела. Снег по-прежнему сыпался тяжёлыми хлопьями, а ветер с приближением ночи становился совсем уже ледяным. У турникета, появившегося на станции Комариная лишь полгода назад, Холмиков остановился и никак не мог отыскать билет. Он помнил точно, что положил его в правый карман пальто, но теперь его не было там, и не было вообще нигде.

— Что, пропустить-то тебя? — услышал он позади себя вновь тот самый посмеивающийся голос. Холмиков обернулся, и отчего-то ему стало не по себе. Теперь он заметил, какой была эта женщина, разглядел её; она походила на цыганку, невысокая, полная, с лицом, покрытым сеткой морщин, с чёрными, неаккуратными густыми бровями, в тёмной куртке, из-под которой виднелась длинная юбка, и с большой клетчатой сумкой, туго набитой чем-то.

— Не стоит, спасибо, — стал было отказываться Холмиков, но лампочка на турникете уже загорелась зелёным, а женщина заулыбалась, показывая рукой, что пропускает его.

И, словно повинуясь таинственному приказу, мысленной команде, Холмиков прошёл через турникет, вновь поблагодарив женщину.

Из дверей вестибюля они вышли вместе, поравнявшись у самой лестницы в подземный переход. Вокруг не было ни души. Тёмное пятно леса вдалеке сливалось с чернотой неба. На другой стороне, за железной дорогой редкими огоньками светились Воробьи, и Холмиков видел уже, как садится в такси, за сто тридцать рублей везущее его к самому дому.

— В университете преподаёшь? — услышал он вдруг тот же самый голос, и чёрные глаза блеснули весёлой хитринкой, встретив его удивленный взгляд.

— Что, простите?.. — переспросил Холмиков, чувствуя, как иррациональный страх крадётся маленькими шажками по его коже, пробираясь за воротник.

— В университете работаешь, это вижу, сразу вижу, — повторила женщина и цокнула языком, показывая, насколько уверена она в собственных словах. — А ты дай-ка мне руку, я ещё кой-чего увижу, — продолжала она, как бы прося Холмикова, чтобы он сделал ей одолжение, однако притом прося настойчиво, и глаза её вновь сверкнули, словно говоря, что лучше ему не отказываться.

— Извините, не нужно, не нужно… — заговорил Холмиков, одновременно обходя цыганку стороной и пытаясь спуститься в переход; он готов уже был побежать, чувствуя, что гнаться она не станет, и видя в этом единственное свое спасение.

— Куда же ты, и без книги-то? — удивлённо спросила женщина, и Холмиков с ужасом заметил, что книга, которую он только что сжимал в руках, была почему-то вновь у цыганки.

— Но… Как? — только и смог выговорить Холмиков, дрожа уже всем телом и думая даже, что ему всё ещё снится сон.

Цыганка заулыбалась улыбкой, которая появляется у людей-профессионалов в какой-либо области, когда у них просят объяснения тому чуду, которое они, по мнению окружающих, сотворили.

— Ты ручку-то дай, всяко хуже не будет. Я тебе скажу кое-что.

Холмиков хотел было бросить проклятую книгу и действительно побежать, но вместо этого он застыл на месте, не в силах пошевелить даже пальцем. Холод пробрал его до костей, и ему вдруг стало казаться, что это могильный холод — не обыкновенный, декабрьский, зимний, а именно что могильный. Это словосочетание всплыло в его сознании и стало навязчиво повторяться. В том случае, если бы Холмиков вдруг и захотел дать жуткой женщине руку, едва ли он смог бы осуществить это.

— Ну, пусть его, так я и сама могу… Вот так, — стала приговаривать женщина, и Холмиков почувствовал, как дотронулась она до его ледяной кожи. Руки её были сильными, грубыми, почти мужскими, и совершенно некстати он заметил вдруг разительный контраст между его собственными пальцами — тонкими, длинными, холёными, такими, с которых следует неторопливо стягивать бархатную перчатку, и её — короткими и приплюснутыми, похожими на маленькие грязные картофелины. Она крепко и уверенно взяла его правую руку и перевернула ладонью вверх, а затем накрыла её второй рукой. Холмиков, застыв, в оцепенении смотрел на цыганку, не отводя взгляда и не полностью осознавая происходящее. Она закрыла глаза, и они быстро задвигались под тяжёлыми тёмными веками. Её рука всё крепче сжимала его запястье, причиняя ему уже некоторую боль, а вторая рука грубо щупала его ладонь. Так продолжалось некоторое время. Холмиков не мог понять, сколько именно — в тот момент ему показалось, что всё куда-то исчезло, будто бы что-то нарушилось в самом мироустройстве; это было едва уловимое, но ясное ощущение, едва поддающееся описанию; ему чудилось, будто ход времени также нарушился, что время растянулось или, наоборот, сжалось; когда цыганка дотронулась до его руки, он уже готов был поклясться, что они стоят так целую вечность, и в тот же момент сознавал, что прошла секунда. Он будто физически стал ощущать волны энергии, идущие от неё и через руки проходящие к нему и сквозь него. В какую-то секунду он заметил, что исчез вдруг и страх перед этой женщиной; её глаза по-прежнему двигались под опущенными веками, а руки сжимали его руку, и могильный холод всё ещё пробирал его, и однако страха не было. Холмикову стало даже казаться, что решение не давать ей руки было бы непростительно глупым… Но вдруг женщина открыла глаза, и они засверкали чёрным ещё сильнее, чем прежде, засверкали, как далёкие космические пространства, как сгустки тьмы. Она отпустила его руку, бросила её, так же резко, как и схватила за секунду — за вечность? — до этого. Холмикову показалось, что она изменилась в лице, что в нём появилась какая-то ожесточённость, злость и вместе с тем как будто решимость.

Он смотрел на неё в молчаливом тревожном ожидании, точно пациент в кабинете врача. Цыганка отчего-то молчала, сверкая глазами, и напряжение росло. Прежний страх вернулся к Холмикову, становясь сильнее. Наконец до него донеслись её слова, и они заставили стены, и чёрное небо, и далёкий лес кружиться и плыть.

— В следующем году ты умрёшь, — сказала цыганка. — Уже умираешь.

Едва он услышал это, как слева раздался оглушительный свист, будто кто-то пробрался Холмикову в самое ухо и там изо всех сил засвистел. Инстинктивно он повернулся влево, вздрогнул, и, ничего не заметив там, закружился на месте, оглядываясь по сторонам, будто потерянный ребёнок, а затем обнаружил вдруг с ужасом, что стоит наверху лестницы, ведущей в подземный переход, совершенно один.

Вдалеке по-прежнему чернел лес, а с другой стороны железной дороги мигали бледные огоньки. Свист резко стих, и более ничто уже не нарушало тишины.

Никакой цыганки рядом с ним не было, а правая рука его крепко сжимала книгу.

Глава 19

Роман отошёл от окна и вновь сел за стол, освещённый мягким светом лампы. Он дал отдых глазам, понаблюдав за падающим снегом, и теперь вернулся к чтению большой статьи о современном искусстве Англии — на языке оригинала. Хмурясь, он отмечал карандашом слова, значение которых требовалось уточнить, подчёркивал наиболее важные предложения, делал пометки на полях. Так проходил вечер пятницы.

Обыкновенно Роман в течение недели составлял для себя план на выходные, к выполнению которого приступал уже в пятницу; за неделю накапливалось множество дел, на которые не хватало времени, как например: прочесть статьи, дописать или отредактировать собственные, проверить работы студентов. От плана он не уклонялся и зачастую успевал сделать даже больше, чем задумывал. Однако в тот вечер что-то как будто мешало ему, то и дело отвлекало, заставляло подходить к окну чаще обычного, листать статью, подсчитывая, сколько страниц остаётся до конца. Смысл многих строк ускользал от Романа, и он перечитывал их несколько раз. Он никак не мог сосредоточиться и не понимал, что являлось тому причиной. Смутить и привести его в состояние, в котором невозможно было бы занятие наукой, могли лишь исключительные происшествия; так, например, годом ранее случилось, что кот, живший у матери Романа, умер от опухоли, и Роман, утром узнав об этом, в течение целого дня не мог взять в руки ни одной книги, ни одной статьи, а под вечер почувствовал себя настолько подавленно, что отменил даже и лекцию в университете. Но теперь, в обыкновенный зимний пятничный вечер, как ни старался, Роман не мог объяснить себе, что его беспокоит. Однако это неясное беспокоило его лишь сильнее, и в конце концов он со всей злостью швырнул статью на стол вместе с карандашом. Карандаш покатился и со стуком упал на пол.

Роман встал и начал ходить по комнате, вновь подошёл к окну; но по-прежнему тихо падавший снег только ещё больше разозлил его своей однообразной спокойной красотой.

— Тфу, чёрт!.. — проговорил Роман уже вслух, как вдруг странная догадка вспышкой пронеслась в его сознании. В тот же момент испугавшись её и стараясь отбросить, он, тем не менее, быстро прошёл в коридор и стал искать что-то в карманах пальто. Вытащив наконец маленький помятый листок и едва взглянув на него, он мгновенно понял, что являлось причиной беспокойства; но это было нелепо и смешно до такой степени, что Роман вновь смял листок и бросил его на тумбочку у зеркала так же, как за несколько минут до того бросил на стол статью. Однако надпись, напечатанная тонким шрифтом, осталась стоять перед мысленным взором Романа.

«Преступление и Наказание»

Спектакль любительского театра «Суть»

Кинозал «Вспышка» на площади у метро Октябрьская, 14 декабря, 18:00

Роман, до того и не вспоминавший о спектакле, в течение недели погруженный, как и всегда, в работу, не был даже уверен, что день выставки и встреча на ней с девушкой, которая представилась как Лера, не явились ему во сне; но теперь листок, который он, неожиданно вспомнив, действительно нашёл в кармане пальто, ясно говорил о реальности случившегося; и — более того — беспокоил, мешал работать, настойчиво звал отправиться по указанному адресу. Роман ещё несколько секунд глядел на белевший из полумрака смятый бумажный комок, а затем, чувствуя, что вновь, как и на выставке, не поддающиеся контролю неведомые силы подчиняют себе его волю, торопливо накинул пальто и, не сосвсем отдавая себе отчёт в том, что и зачем он делает, почти выбежал в подъезд, успев ещё мельком взглянуть на часы. Они показывали семь. Что это было за навязчивое, никак рационально не объясняющееся и возникнувшее вдруг желание попасть на спектакль хотя бы и на пять минут, успеть пусть только на самый поклон? Что ему нужно услышать там, что увидеть?.. Желание это выгнало Романа на заснеженную тёмную улицу, освещённую редкими, сиявшими сквозь снегопад фонарями. Одновременно он представлял, как если бы сам в тот момент смотрел на себя со стороны — он бы расхохотался, а потом решительно схватил бы себя за руку, завёл обратно в квартиру, заставил бы поднять упавший на пол карандаш и вновь сесть за стол, взяв в руки статью. Но вместо того он спешил, продуваемый ледяным ветром, к метро.

Без четверти восемь Роман уже поднимался по крутой каменной лестнице в здании бывшего кинотеатра «Вспышка», одновременно снимая пальто, засыпанное снегом, и встряхивая его на ходу. Широкие деревянные двери так неожиданно возникли вдруг прямо перед его лицом, что он чуть не стукнулся о них лбом. Между лестницей и дверьми не было почти никакой площадки. Роман, стоя на верхней ступени, приложил ухо к двери, не решаясь зайти сразу.

— …насилие! — тут же донеслось до его слуха из зала. Он даже вздрогнул, отпрянув на секунду от двери, но тут же вновь прислонился к ней. Сомнений не было: спектакль ещё не кончился, и, более того, Роман успел именно к той сцене, в которой была задействована Дуня, — к сцене важной и одной из основных. Он, хорошо знавший сюжет романа, сразу понял это и узнал голос. Поколебавшись несколько секунд, Роман осторожно взялся за ручку двери и слегка толкнул её; вопреки худшим его ожиданиям, не раздалось ни скрипа, ни скрежета, и дверь, казавшаяся тяжёлой, приоткрылась бесшумно и легко, пропуская Романа в образовавшуюся щель. Он тенью проскользнул в зал и скрылся в полумраке задних рядов, не решаясь приблизиться к сцене, перед которой были заняты лишь три или четыре ряда — из всех десяти.

Небольшая сцена освещалась ярким белым светом, и едва Роман взглянул на неё, как дыхание у него, только восстановившееся после быстрого шага по морозной улице и подъёма по лестнице, вновь сбилось. В углу комнаты-декорации, совсем простой и схематичной, сидела, подобрав колени и заслонившись небольшим столиком, случайно оказавшимся рядом, совершенно бледная Дуня Раскольникова, сжимавшая в руках револьвер. Роман смотрел на неё — и не видел никакой Леры, не думал даже и о том, заметила ли она, что кто-то вошёл в зал в самом конце спектакля. Казалось, даже на десятом ряду его прожигал огонь, горевший в её глазах, устремлённых на тучную фигуру Свидригайлова, который стоял неподвижно напротив Дуни в профиль к зрителям.

— Смей шагнуть хоть один шаг, и клянусь, я убью тебя!

Роман не сводил взгляда со сцены, готовый уже выстрелить вместе с Дуней; он, находившийся в зале всего минуту, подумал, что этот спектакль во много раз лучше всех тех, что видел он прежде — профессиональных, в больших театрах. Здесь перед ним была как будто сама жизнь — и условность декораций, не отвлекавших взгляд видеорядом и спецэффектами, способствовала полному погружению зрителя в чистые чувства, во впечатления от актёрской игры, позволяла сосредоточить всё внимание на действии, на выражении лиц, интонациях и жестах. И Роман, хотя и знал сюжет, мысленно спрашивал кого-то — неужели выстрелит? Неужели она может пойти на это? И тогда он, не сводя неподвижного взгляда со сцены, мысленно просил Дуню не стрелять… Но вдруг — звук, выстрел! Свидригайлов касается щеки — пуля поцарапала её, он вытирает платком кровь… Не стреляй, Дуня, в этого человека нельзя стрелять… Но снова выстрел! Нет, осечка! И вот она бросила револьвер, а Свидригайлов подошёл к ней, громко шепча, что-то спрашивая — и, услышав самый страшный, роковой ответ, отпрянул от неё, отвернулся, сказал ей бежать! И Дуня бросилась вон из комнаты — со сцены — и оставила его одного.

«Преступление и Наказание» было полностью классическим — словно сама книга оживала вокруг Романа; её персонажи, сойдя со страниц, поднялись вдруг на сцену маленького кинотеатра. Роман, вглядываясь в Свидригайлова, — высокого, с густой, почти белой бородой, — даже почувствовал себя странно, таким настоящим тот показался ему. «Где же они нашли его, точно, что из книги вытащили! Ведь они молодые — а он и вправду выглядит лет на пятьдесят…» — думал Роман, в то время как сцена в следующем эпизоде разделилась как бы стеной на две равные части. В одной остался Свидригайлов, стоявший сперва у окна, а в другой появился Раскольников, который пришёл к Соне. Он, высокий, худой, ещё бледнее, чем Дуня, с тёмными волосами и почти чёрными глазами, в грязном костюме, и она, маленькая, худенькая блондинка, с мольбой смотрящая на него, — они оба едва ли были актёрами, персонажами — они казались Роману совершенно живыми людьми. И, хотя он и не сводил глаз со сцены, разные мысли стали проноситься у него в голове, рождённые этим спектаклем и книгой и вообще появлявшиеся всегда, стоило ему лишь задуматься о сюжете и смысле романа. Между прочим он думал и о совершённом Раскольниковым преступлении — и вновь приходил к одному и тому же выводу, злившему и расстраивавшему его всякий раз: если бы только Раскольников не был столь нервным, болезненным, если бы только смог идти до конца, если бы не слушал Соню и не поддавался на её уговоры, а заглушил бы в себе сомнения и остался верен своим идеям, то лишь тогда он был бы прав. Роман, безусловно, понимал, что Раскольников не смог вынести той участи, которую сам себе уготовил; но вовсе не идея о том, что на убийстве одного не построить счастье тысячи других, и не то, что человек, совершивший преступление, совершает его в первую очередь против себя же и сам впоследствии страдает больше всех, — единственное, что беспокоило Романа, было сожаление и досада, что Раскольников действительно оказался, как и большинство людей, слабым и сентиментальным. Сам Роман никогда — он понимал это в глубине души — не решился бы на убийство: по той же самой причине — слабость, сентиментальность, которые он так презирал в себе; и оттого-то ему было и горько, и обидно, что человек действительно слаб, не всемогущ, что не каждый способен стать Наполеоном; Роман не мог не признать этого факта, и факт раздражал и не устраивал его. Впрочем, он вовсе не считал, что убийство — это единственный способ достижения всемирного счастья; да и о самом всемирном счастье Роман думал не много; он только был уверен, что если уже убийство совершено — именно такое, ради великой цели — то человеку следует идти до конца, ломая свои слабости, и что это правильно хотя бы потому, что чья-то кровь действительно проливается каждую секунду и безо всякой цели; и полностью прав был Раскольников, когда сам говорил о том же Дуне.

В тот момент, когда Роман обдумывал это, несколько отвлекшись даже от спектакля, вновь раздался вдруг выстрел; Свидригайлов застрелился в левой половине сцены, заставив Романа вздрогнуть, а затем погрузиться ещё глубже в трудные и мрачные мысли. Он чувствовал одновременно и жалость, и симпатию к этому персонажу — и такое же раздражение, непонимание, как и к сознавшемуся Раскольникову. Свидригайлов должен был усилием воли забыть прошлое, не позволяя ему лишить себя будущего; он, как и Раскольников, мучился, и, кроме того, любил Дуню — и совершённое им самоубийство вызывало в душе у Романа странную и смутную смесь уважения, непонимания и досады. С одной стороны, Свидригайлов, не предпринимая нелепых попыток «раскаяться», «искупить вину» ушёл от всего, лишил себя жизни, которую уже не любил. С другой стороны, Роману это также казалось слабостью, а к слабостям он относился с презрением.

Однако наибольшее отвращение вызывал у него самый финал книги, и когда на сцене — удивительно правдоподобно — был разыгран эпизод с признанием Раскольникова, Роман от злости отвернулся даже в проход, не желая смотреть, как Соня, вкладывая в это особый смысл, надевает Раскольникову на шею крест и как он после этого идёт делать признание. Но ещё более мерзкими были последние сцены, в которых Раскольников представал болезненным каторжником, а Соня всегда была рядом с ним; и их слёзы, молчание, и то, что любовь воскресила их сердца, и то, что Раскольников ночью взял в руки Евангелие, и то, что оба чувствовали — впереди ожидает их новая, чистая жизнь, обновлённая, но сперва нужно искупить грех, раскаяться, вынести муки каторги — всё это было нестерпимо противно Роману и раздражало его. «Посреди каторжных работ они сидят, счастливые, плачут, и он уже готов молиться с ней вместе её же молитвами и плакать над Писанием! Ну какая же это глупость! Это не его мысли, а её, это не он обрёл истину — это у него расстроились нервы! И ничего нет хорошего в этом финале, равно как и „преступления“ нет, а всё это лишь выдумка его нездорового воображения». И от эпилога книги Роман не чувствовал ни какого-нибудь особенного трепета, ни сочувствия Раскольникову и Сонечке — она вообще вызывала в нём негодование из-за всей этой описанной её святости, внутренней чистоты. Характеры вроде Сони, или Мышкина, или старца Зосимы, или Алёши — Роман ставил их в один ряд — все они одинаково раздражали его своим юродством, и именно всё то, что обыкновенно читателями считалось в них за добродетели, за высшие нравственные качества, в нём вызывало отвращение и злое презрение с насмешкой.

Из всех героев ему лишь было жаль мать Раскольникова, которая не вынесла того, что случилось с сыном, было жаль застрелившегося Свидригайлова и невинную сестру процентщицы, — но даже и этих героев Роман недолюбливал из-за их уж слишком человеческих качеств. Он вообще имел некую злобу ко всему живому именно за то, что делает его живым, ко всем людям за их нелепые, нелогичные поступки, совершённые из-за чувств, обыкновенно невыгодных и даже вредных им. В минуты особо мрачного настроения эта злоба закипала в нём и заполняла всю его душу, в другое же время он умело игнорировал её, а иногда даже и вовсе забывал о ней и чувствовал к людям даже нечто вроде интереса, некоей симпатии, — но всё это как-то с научной точки зрения, вроде как если бы они были его подопытными. Всё, что бы Роман ни делал, с кем бы ни говорил, было так или иначе связано с его работой над теорией о современности, и чем больше он общался с людьми, тем больше фактов находил, подтверждающих верность этой теории. Окружающие его люди и вправду бесконечно колебались между совершенно разными убеждениями и увлечениями — и за это он также презирал их, что ничуть не мешало ему восхищаться самими идеями, абстрактными теориями, обощающими фактами.

Неожиданно раздались аплодисменты, и это вывело Романа из мрачных раздумий. Актёры на сцене уже вышли на поклон, и Роман мгновенно почувствовал страх, смешанный со стыдом. Зачем, зачем он вдруг сорвался с места, так торопясь успеть на дурацкий спектакль, что он хотел увидеть? Чёрт, какая же глупость! И чем это лучше всех тех поступков, за которые он злится на прочих людей? Но нет — конечно же, он действовал не по своей воле; какие-то силы велели ему поступить именно так, и он, теперь уже всё осознающий, должен немедленно скрыться. И он быстро поднялся со своего места, готовый проскользнуть в приоткрытую дверь и сбежать по каменной лестнице вниз, пока Лера не успела заметить его, — но именно в этот момент она возникла вдруг прямо перед ним.

Кроме костюма и сильной бледности лица в ней ничего уже не осталось от Дуни. Весёлые искорки в её глазах говорили о том, что Лера вновь стала собой, что из одной жизни — на сцене — она умела быстро перейти в другую, в настоящую — ту, которая многими актёрами, наоборот, считается ложной. Лера, улыбаясь, стояла перед Романом, поздоровавшись с ним, а он с ужасом чувствовал, что его недовольство собой и стыд за появление на спектакле совершенно очевидны для Леры. Его злило то, что он не может, тем не менее, отстраниться, избавиться от всех этих человеческих чувств, которые ненавидит; что он высокомерен и холоден, но не может стать по-настоящему равнодушным. От этого его сконфуженность лишь усиливалась, и, только чтобы нарушить тишину, он сказал:

— Хороший спектакль, — и добавил: — Очень близко к книге… — и ещё спустя секунду: — Где вам удалось найти такого Свидригайлова?

— О, это вы о Михаиле Андреевиче! — смеясь сказала Лера. — Да, он отличный Свидригайлов! Понимаю, вы удивились: нам всем тут чуть больше двадцати лет, а он… Это мой папа, — вдруг радостно заключила Лера, и, видя, как изумился Роман, добавила: — Он тоже закончил актёрский, и мы, когда собирались ставить этот спектакль, всё думали, кого взять на роль Свидригайлова — понимаете, даже процентщицу сумели сделать, хотя вы, наверное, её не успели увидеть, — мягко улыбнулась Лера, — вы же пришли в самом конце, — тут Роман снова покраснел и ещё больше разозлился на себя за это. — Наша Полина хороша, настоящая старуха получилась! Мы всем составом трудились над её костюмом и гримом, хотели, чтобы всё было по-настоящему… Но Свидригайлова никак сделать не получалось, не выходило у наших мальчиков изобразить его, и тогда мне пришлось уговаривать отца — но знаете, он почти сразу согласился. Ему только бороду приклеили, а в остальном он и так похож, — Лера остановилась, чувствуя, что слишком много говорит — с ней всегда случалось такое, если она была возбуждена, а после спектакля эмоции так и переполняли её. — В любом случае, я очень рада, что вы пришли и что вам понравилось.

Роман тут же решил, что поддержит этот вынужденный, недолгий диалог с Лерой, а затем поспешно уйдет, и тогда — уже навсегда, окончательно; а между тем она вела его к сцене, где ещё не переодевшиеся артисты разговаривали с родственниками и друзьями, пришедшими на спектакль.

— Роман, это мой папа, Михаил Андреич. Папа, это Роман, мой друг, — произнесла Лера. — Роману очень понравилась твоя игра, он сказал, что ты вылитый Свидригайлов.

— Это правда, — подтвердил всё ещё мучающийся неловкостью Роман, глядя на бороду Михаила Андреевича, которую тот не успел ещё снять. — Вы так похожи на него, словно сошли со страниц книги.

— Спасибо, спасибо, — Михаил Андреевич даже похлопал Романа по плечу, — я рад, что мне удалось сыграть его. Я уже давно не был на сцене, а знаете ли, со временем забываешь, как это — стоять перед публикой, превратившись в другого человека… А вы, Роман, тоже играете? — с этими словами он поднёс вдруг палец к глазу и, часто моргая, стал что-то оттуда вытаскивать; это была линза. То же самое проделал он и со вторым глазом, улыбаясь Роману, и тот заметил, что глаза у Михаила Андреевича на самом деле карие — точно такие же, как у Леры, и с теми же искорками.

— О, нет, я не актёр, — поспешно ответил Роман. — Я… философ, — и он бросил быстрый и невольный взгляд на Леру, произнеся это слово как бы с опаской. Ему стало вдруг тяжело, душно, когда он сказал это, — впервые в жизни. Но Лера молчала, и лишь еле заметная тень улыбки показалась Роману на её лице — сейчас она рассмеётся, как и в тот раз, над тем, что он «философ»!.. Но нет, ничего.

— Философ? — повторил Михаил Андреевич. — Интересно! Что ж вы, преподаёте где-нибудь, или так, для души? — спросил он, так же добродушно улыбаясь, как и Лера.

— Я преподаю в университете, да, и статьи пишу, ну, знаете, о современности всё, об искусстве, о современном поколении…

— Надо же! Вот это и правда здорово! — как-то радостно хмыкнул Михаил Андреевич, и его крупный рот растянулся в улыбке, а в глазах загорелся неподдельный интерес. — И что же там, о современности-то? Полагаю, хорошего мало?

— Нет, что вы! — с готовностью подхватил Роман. — Как раз наоборот, это крайне интересно и удивительно, мы живем в невероятное время!.. — и он уже словно забыл о Лере и даже о своей неловкости, как только разговор коснулся его любимой темы. — Посудите сами: интернет, новые технологии — сознание человека меняется, но нам необходимо понять, в какую сторону! И заблуждаются те, кто считает, что в худшую: нет, оно лишь становится другим, совсем другим, нежели было раньше. Мы теперь столько совмещаем в себе, стольким сразу интересуемся, одновременно: нам открыты бесчисленные возможности — думаете, это не влияет на сознание? Или, если влияет, то разве плохо влияет? Нет!..

— Но как же то, — мягко спросил Михаил Андреевич, — что вы, молодежь, стали меньше думать, больше нажимать кнопки, разучились говорить друг с другом, даже идя по улице, вы не смотрите по сторонам — а только в свои гаджеты! Это, что ли, хорошо, по-вашему?

— Нет! — вновь горячо заговорил Роман. — Нет, это же стереотип, ошибка! Мы вовсе не такие, точнее, далеко — и я подчёркиваю — далеко не все из нас такие! Я признаю, что частично мы сталкиваемся с такой проблемой — но, если позволите, это как побочный эффект, как неизбежный и необходимый минус от того огромного преимущества, которое у нас теперь есть! А оно вот в чем: нам теперь, по сути, все пути открыты, мы живем в мире информации, и если мы научимся — а многие уже умеют, поверьте мне, — правильно этим пользоваться, то будущее будет за нами. Это звучит пафосно — я знаю — но это правда, и вы сами наверняка понимаете это… И я вам больше скажу: мы вовсе не разучились говорить друг с другом и «смотреть по сторонам», как вы сейчас выразились. Да, мы, возможно, не привыкли сталкиваться с трудностями при поиске информации — но так и хорошо, зачем они, эти трудности, собственно, нужны? Они отнимают время, которого теперь становится намного больше, а ведь жизнь коротка. Если вы о том, что долгие поиски учат человека думать, развивают его память и дисциплинируют — что ж, возможно. Но я всё равно считаю, что время гораздо ценнее. И культурным, организованным человеком всё равно можно быть. И, не говорю сейчас о себе, но мы все вовсе не разучились чувствовать. Человеку всё равно нужен человек, — заключил Роман и тут же отметил про себя, как это он всегда так умело рассуждает об отстранённых философских понятиях, вовсе не разделяя сам тех убеждений, о которых говорит. Ну разве ему самому «нужен человек»? Но чтобы убедить этого Свидригайлова в своей правоте и чтобы он не смотрел на их поколение как на кучку роботов со смартфонами, нужно было произнести ту фразу — тем более, Роман знал, что был прав, ведь большинство его знакомых действительно рассуждали именно так.

Лера внимательно посмотрела на Романа, как будто пыталась услышать то, что осталось невысказанным, то, что пряталось между произнесённых им красивых и правильных слов.

— Хм, — хмыкнул Михаил Андреевич, и его взгляд выразил недоверие, но одновременно и желание прислушаться к тому, что говорил Роман, и надежду, что его слова окажутся правдой. — Хм, хорошо бы, если бы вы были правы! Если и впрямь обратить это всё на благо обществу — но ведь это должно делать само общество! И если вам, молодой человек, как представителю нового поколения, кажется, что всё именно так, как вы говорите, то тогда, пожалуй, не всё потеряно! — он помолчал, а затем сказал: — Но подождите, что это вы сейчас имели в виду, когда сказали, что «не говорите о себе»?

— Да, — вмешалась Лера, подхватывая вопрос отца, — да, что это такое вы имели в виду? Сами же сказали, «человеку нужен человек».

— Это и имел. Мне чувства не нужны, — честно ответил Роман, всегда считавший, что ни один разговор и ни один собеседник не стоит того, чтобы врать о себе. — Но я не отрицаю возможность их появления — хотя, знаете, не хотелось бы. Но я, всё же, не показатель: большинство моих знакомых подтверждение тому, что я не обманываю вас. Они знакомятся, общаются, — то есть, у них имеется такая потребность, — и говорят даже, что влюбляются, — но знаете, вот тут я им не верю.

— Не верите, отчего же? — переспросила Лера, как будто её и вправду удивили слова Романа.

— Оттого, — сказал он, избегая смотреть ей в глаза, — что их любовь, которая, конечно же, однажды и навеки, рассыпается через пару месяцев, потому что я вижу это сплошь и рядом — они всё это делают от скуки, от пустоты. И тут вы, Михаил Андреевич, правы — но только это, пожалуй, не проблема лишь нашего поколения, это имело место быть всегда.

— Что же, вы, получается, сами себе противоречите, — заметил Михаил Андреевич, — сперва говорите, что ваше поколение чувствовать не разучилось, а потом сами же утверждаете обратное.

— Но, понимаете, — начал было Роман, — понимаете, всё не так однозначно. Люди все разные, и я говорю в целом о поколении: чувствовать никто не разучился, но много в нас и скуки, пустоты, и глупости…

Но тут Лера перебила его и прервала затянувшийся диалог, который успел уже утомить её, потому что она, несмотря на желание узнать, таится ли что-то за внешним равнодушием Романа, хотела узнать это сама, оставшись наедине с ним, а не быть словно шпионкой при их разговоре с отцом:

— Папа, пойдём, переоденемся, а потом ещё поговорим, если захочешь. Роман, вы ведь подождёте нас? Мы буквально десять минут и вернёмся. Папа на машине, он довезёт нас…

— Лера, ну что ты оборвала его на полуслове! Не дала человеку сказать, а я, между прочим, хотел послушать его — не каждый день мне встречаются такие люди! — как будто с укором, но всё так же добродушно сказал отец дочери. — Ну, хорошо, идём. Роман, вы подождёте нас?

— Да, конечно…. Я буду здесь, — ответил Роман ещё прежде, чем успел подумать, и тут же вновь разозлился на себя: ну зачем он не придумал что-нибудь, не сказал, что ему срочно нужно уходить? Они, услышав ответ, оставили его, улыбаясь, — и в их улыбках было что-то необъяснимо одинаковое. И даже более светлые глаза Михаила Андреевича, казалось, слабо отражали те же искорки, что светились всегда в тёмных глазах Леры. Но какое отношение всё это имеет к нему и зачем же он не придумал что-нибудь, чтобы уйти? Но момент уже был упущен, и Роман решил, что, когда они вернутся, он постарается увлечь Михаила Андреевича беседой, по возможности не обращая внимания на Леру. Менее всего хотелось Роману говорить с ней; ему казалось, что она непременно заведёт разговор о Боге, о великом смысле в произведениях Достоевского или, ещё того хуже, о какой-нибудь всепрощающей любви, о спасении души; при этом говорить станет весело, непринуждённо, точно она, мудрая и добрая, знает некую абсолютную истину, которой решила поделиться с ним. Роман помрачнел ещё сильнее от этой ярко представившейся ему картинки и присел на кресло в первом ряду. Зал почти опустел; ещё несколько человек стояли у сцены в ожидании родственников и знакомых и оживлённо переговаривались, — будто все, пришедшие на спектакль, знали друг друга. Роман стал разглядывать сцену — она была совсем небольшой, полукруглой, полностью чёрной, и справа на неё вели три широкие высокие ступеньки. На стене, занавешенный тёмной тканью, был виден светлый экран, не оживавший уже много лет.

Маленький, ещё советский кинотеатр «Вспышка» прогорел и был закрыт, когда рядом построили новый, крупный торговый центр с современным кинотеатром. Помещение вскоре стало использоваться различными театральными и танцевальными студиями для репетиций и постановок; так и любительский театр «Суть», существовавший всего полгода, узнал через знакомых о бывшем кинозале и свой первый серьёзный спектакль решил поставить на его небольшой сцене.

Прошло около десяти минут. Роман продолжал разглядывать чёрную сцену, с неприязнью думая о том, что вскоре вновь вернутся Лера и Михаил Андреевич. Ожидая, он порывался даже уйти, пока их нет, — но не гаснувшее ни на секунду, светившееся неизменно, то слабее, то ярче, в глубине его души желание избавить каждого от предрассудков и заблуждений относительно пагубного влияния новых технологий XXI века на молодое поколение, относительно современного искусства и всего остального не позволяло ему сделать этого. Он был первопроходцем — одним из, он стремился восполнять пробелы в знаниях, развенчивать мифы и творить будущее, несмотря на всю свою злобу и презрение к людям. Поэтому когда в другом конце зала появилась Лера и, вновь улыбаясь, подошла к нему совершенно одна, Роман, не удержавшись, удивлённо спросил:

— А где Михаил Андреевич?

Лера, ничуть не смутившись, как-то мечтательно улыбнулась и сказала:

— А ему позвонили и сказали срочно приехать в магазин — он в книжном работает — там что-то случилось, я не совсем поняла, вроде как крупной суммы денег не досчитались.

— Ничего себе, — только и произнёс Роман, совершенно не зная, что ещё сказать и как скрыть досаду и разочарование, которые отчётливо были слышны в его голосе. Но Лера, казалось, и не заметила этого.

— Пойдёмте, — спокойно сказала она, и направилась к выходу.

Роман мрачно последовал за ней, рассчитывая, сколько минут займёт дорога до метро и решив идти настолько быстро, насколько он сможет.

Они вышли на просторную заснеженную улицу, и морозный воздух показался им особенно свежим и приятным после душного тепла маленького кинозала. Снег по-прежнему густо сыпался — именно такой, каким описывают его в стихах и каким изображают на открытках: пушистые белые хлопья, подсвеченные старыми желтоватыми фонарями.

Однако Роман, как и решил за минуту до того, быстро зашагал по улице, не взглянув на снегопад и даже опустив голову. Лера едва успевала за ним. Он шёл молча и не смотрел в её сторону, как будто и вовсе забыв о ней, пока она неожиданно не спросила:

— Скажите, Роман, как вам всё-таки на самом деле кажется, прав мой отец, что наше поколение умеет лишь кнопки нажимать?

Этот вопрос несколько замедлил быстрый шаг Романа, неизбежно затронув в нём всё то же желание, которое он не мог контролировать — говорить о современном мире. Однако он, бегло взглянув на Леру и помолчав несколько секунд, лишь произнёс:

— Нет. Много лучше этого оно умеет водить по экрану пальцем.

Лера рассмеялась его ответу, будто самой удачной шутке, и даже Роман не мог не почувствовать, что она смеётся искренне. Неожиданно для самого себя, он вдруг сказал:

— А вы-то сами как считаете?

— Я? — всё ещё смеясь, переспросила Лера. — Я думаю, что он не прав, — и вы, вы тоже не правы. Вовсе мы не бесчувственные и знакомимся с людьми не только от скуки, — она улыбалась, и смех по-прежнему был слышен в её голосе.

Осуждая себя за одно то, что он зачем-то задал ей вопрос, Роман вновь смолк, не желая спорить о вещах, которые казались ему очевидными. Он чувствовал, что наперёд знает все возможные ответы Леры, и заранее, лишь представляя себе их, в душе смеялся над её наивностью и раздражался. Говорить же с Лерой о метамодерне ему и вовсе не хотелось; в ней как будто он смутно угадывал непоколебимую уверенность в чём-то, точно она думала, что всё хорошо понимает, и обо всём имела собственное мнение, изменить которое не удалось бы ни Роману, ни кому-либо ещё; она выслушала бы его, улыбаясь, как и всегда, а затем сказала бы что-то рассудительное, взвешенное, — таящее в глубине серьёзную и дельную критику суждений Романа; и, несмотря на то, что страх перед подобными трудностями никогда не останавливал его, что-то в Лере настолько раздражало Романа, что он не мог и не хотел говорить с ней о метамодерне.

— Смотрите, снег падает, прямо как на открытке!

Роман невольно поднял голову и в первый момент действительно заметил сказочную красоту зимней улицы, но через секунду, взглянув на Леру, лицо которой светилось радостью, какая бывает лишь у пятилетних детей, он с особенным недовольством проговорил:

— Я не люблю зиму.

— Почему? — тут же спросила Лера, с самой выставки чувствовавшая желание непременно определить: действительно ли Роман такой, каким хочет казаться, или же нечто доброе скрывается в его душе.

— Потому, — ответил он, — что я не понимаю, как можно любить холод, темноту и грязь. — Помолчав, он добавил: — Наша московская зима — это вам не открытка. Сегодняшний вечер лишь исключение.

— Но ведь случаются же такие вечера! — сказала Лера, отметив про себя, что красота всё же не ускользнула от Романа.

Но он вновь ничего не ответил ей на это замечание и только ускорил шаг.

Вдруг, когда Лера хотела уже что-то сказать, он заговорил сам, по-прежнему не поворачиваясь к ней. Он почувствовал вдруг хорошо знакомое ему желание наговорить собеседнику мерзостей, выдаваемых им всякий раз за честное, чёткое мнение, скрывать которое он ничуть не намерен. Высказывая его, он ощущал что-то вроде беспредельной свободы, глотка воздуха, прилива сил; предмет, вызывавший негодование Романа, мог быть каким угодно, но интонация, ядовитость и удовольствие были почти одинаковыми. Теперь он, вспомнив ещё те свои слова, которые сказал Михаилу Андреевичу, разозлился, что не продолжил тогда свою мысль, и решил высказать Лере её всю.

— Знаете, — отрывисто заговорил Роман, — знаете, почему я считаю, что все знакомятся друг с другом и начинают — какое же гадкое слово! — отношения от скуки? А потому, что иначе и быть не может! «Поним-а-ание», — протянул он, будто изображая кого-то, — что это вообще такое, ваше «понимание»! Пшик один, смешная мечта, глупость из книжек! Вы сейчас скажете: «Это друзей у вас в детстве не было, вот и злитесь на целый свет», а я скажу — друзей ни у кого нет и быть не может! Всё — иллюзия, временное времяпрепровождение двух одиноких эгоистов, никогда по-настоящему не способных оставить собственные дела и мысли и полностью обернуться к другому человеку. И это не хорошо, не плохо — это всего лишь неоспоримый факт! Все отношения — это нелепая попытка прорвать своё одиночество, которая изначально обречена на провал! Потому обречена, что любому известно — каждого ожидает смерть, и, таким образом, у каждого свой, неповторимый путь, и знаете, что? Люди умные, образованные, вдумчивые, непременно понимающие всё это, и те не могут справиться со своим эгоизмом — совершенно естественным и нормальным! Что уж говорить о нашем поколении, об этих пустых кусках мяса, которые, имея, конечно же, как и все, эту смешную потребность в отношениях, но не зная о ней — и ни о чем! — ничего, бесконечно слетаются и разлетаются, как навозные мухи! Но люди умные находят себе занятие, убедившись, что каждый — одинок бесконечно и непроницаемо, в то время как эти мухи от скуки и собственной никчемности вновь и вновь находят себе «друзей», «пару» и прочее среди таких же!

— А хотите, — спокойно произнесла Лера, дождавшись, пока Роман договорит, — я вам сейчас докажу, что вы ошибаетесь — насчёт понимания? Говорите, один никогда не может полностью понять другого, заглянуть в душу? Знаете, я оставлю в стороне всё, что могла бы сказать: о том, что вы обобщаете, о том, что потребность в подобном понимании — это странная прихоть, это скорее каприз, нежели то, что действительно необходимо людям; это диктуется неуверенностью в себе и болезненным желанием быть любимым и признанным, привычкой считать свои таланты недооценёнными… Но, пожалуй, я, вопреки собственным убеждениям и нежеланию притворяться психологом, лишь покажу вам, что такое понимание возможно и его не так трудно достичь — и после этого вы, быть может, сами решите, что оно ненужно вам.

— Попробуйте, — равнодушно сказал Роман, однако нехорошее предчувствие шевельнулось в глубине его души, и он насторожился.

— Что ж, — по-прежнему спокойно ответила Лера. — Смотрите: в данный момент, пока вы говорили, ваш голос звучал отрывисто и раздражённо, мрачно, а сами вы смотрели всё время вниз, избегая взглянуть мне в глаза; я вижу, что вам не хочется сейчас говорить со мной, но однако желание наговорить гадостей о том, что так вас злит, оказалось сильнее. К тому же пару часов назад вы очевидно действительно хотели поговорить со мной, потому что пришли на спектакль — уже в самом его конце! И вы засмущались, когда я подошла к вам, потому что, очевидно, на тот момент уже пожалели, что пришли, и хотели сбежать — но не успели. И тут я не уверена: вы пожалели из-за того, что просто передумали говорить со мной, или же вас так расстроил и разозлил финал спектакля — как и финал книги — ведь там речь о Боге и о спасении души, а вы упорно ненавидите это. И далее: в ваших словах только что я услышала горечь и невыразимую тоску, которую вы и скрыть не пытались, потому что вам вроде как всё равно, что о вас подумают люди, и потому что вы уверены, что они никогда ничего не замечают. И самое главное — и такое банальное: вы не хотите показаться чувствительным и открытым, потому что считаете это слабостью, а между тем вы — теоретик метамодернизма! И даже мне, хотя я знаю совсем немного об этом, очевидно: верить в идеи метамодерна, разделять его фундаментальные установки и понимать их суть может лишь человек восприимчивый, не бессердечный и даже — сентиментальный! Вы это знаете, и вас это злит! Вот откуда берутся все ваши слова и это показавшееся мне сперва странным противоречие: вы говорите, что у нового поколения вновь возникает потребность в искренности, в серьёзности, в чувствах — и сами же затем называете наших ровесников «кусками мяса» и «мухами», которых сводит вместе лишь скука и душевная пустота! Вы не хотите принимать ни себя, ни то хорошее, что есть в мире и в других людях, у вас это всё вызывает смех и презрение, и однако — вы разделяете идеи метамодернизма, и потому я уверена, что в глубине души вы не злой человек. Будь я действительно психологом или автором психологического романа, мне стоило бы обратиться к вашему детству и в нём поискать причины всему этому. Но о вашем детстве я, во-первых, ничего не знаю, а, во-вторых, это было бы уже невежливо с моей стороны. Хотя — ведь это вы настаиваете на глубинном понимании…

Повисла пауза.

— «Не судите, да не судимы будете», — тихо и как будто радостно произнёс вдруг Роман.

Лера взглянула на него как-то странно, и ничего не ответила.

Между тем они подошли уже к метро и остановились у входа, засыпаемые снегом.

— У меня есть один знакомый, — сказал Роман, оживившись, точно человек, который в тяжёлом споре вспомнил свой самый главный аргумент. — Максим. Так вот он недавно появился на пороге моей квартиры — пьяный до такой степени, что едва мог стоять. И знаете, почему? Потому что девушка, которую он, по его словам, полюбил больше жизни, ушла — «даже не хлопнув дверью». И он говорил всё о том, как ему непременно необходимо кардинально изменить жизнь и себя в первую очередь, всё спрашивал меня, плохой ли он человек. Клялся и плакал, что скоро станет совсем другим, до того, что ни я, ни кто-либо ещё даже не узнает его. Я кивал и поддакивал, говорил, что верю, что непременно так и будет. С тем он и уснул. И знаете, что? Та самая девушка днём ранее также приходила ко мне домой.

— Да, представьте себе, — продолжил Роман, закурив. — Но конечно, нужно ведь объяснить, почему мы знакомы… В конце ноября они оба были у меня дома. Мы встретились по инициативе Максима. Жене — той девушке — очень хотелось поговорить о современном искусстве, и Максим, не справившись с этой задачей сам, решил познакомить нас. Видимо, он пожалел об этом ещё прежде, чем состоялась встреча, поскольку в течение вечера он и слова не сказал, а только злился, краснел и много пил. В конце концов он совсем напился, и им пришлось уехать. И вот, спустя некоторое время, Женя вдруг появляется у меня дома, в руках у неё бутылка вина, и вид такой, знаете, заискивающий, будто смущённый, и она что-то говорит, вроде извиняется всё за тот случай, и уже смотрит как лисичка, и всё намеревается зайти, прикрывая пустыми словами истинные намерения, которые, конечно, понятны… Только мне неинтересно всё это. Драма, игра — вот их любовь! Вот суть и смысл жизни для таких, как они! А иначе — скука и пустота!

— Мои родители, — сказала, дослушав, Лера, — разошлись, когда я была совсем маленькой. Маму я почти и не помню. С папой мы никогда не говорим об этом, и только один раз он как-то сказал, что она не виновата ни в чём. Я не знаю, почему она не забрала меня, почему оставила с ним. Не знаю, хотела бы я, чтобы было наоборот. Он вырастил меня один, и знаете — знаете, зачем я говорю это вам — он любит её до сих пор. Он не сошёлся ни с кем с тех пор. Можете назвать это пошлостью или посмеяться над этой историей, но только я знаю, что в мире их сотни и тысячи совершаются каждую секунду и совершались во все времена — истории обыкновенные, простые, и оттого, возможно, самые настоящие. Истории о простых человеческих чувствах — и тот, кто презирает их, смеется над ними, стремится избежать их — тот либо трус, либо глупец. Я знаю, что многие люди «творческие», точнее, те, кто считает себя в чём-либо выше остальных, думают, что их презрение к обыкновенным человеческим чувствам и надеждам — это показатель их высокого культурного развития, превосходящего обывательскую норму. Таким противно всё, в чем чувствуется простота. Мне кажется — это говорят в них неудовлетворенные амбиции, задатки таланта, искорки, которым не суждено разжечься в пламя — и они сами это знают — они хотели бы быть такими, какими действительно бывают великие учёные или художники — оторванными от земной, приземлённой жизни, от смешных человеческих устремлений и глупых чувств, игр в чувства. Но в них лишь говорит тщеславие — они ведь не родились такими. Они страстно тянутся к такому образу жизни и образу мыслей, но это невозможно для них в полной мере, по-настоящему. И потому их попытки обречены на провал, смысла в них нет, а жизнь становится для них мучительной в этом нескончаемом конфликте, и всякий раз, когда они — сознательно! — делают выбор в пользу «необычного», предпочитают простому сложное, то есть, человеческому — нечеловеческое, их душа понемногу умирает — а они видят в этом успех, считают, что возвышаются над массой людей. Они забывают или не знают о том, что люди, которые являются для них идеалом, никогда не делали этого выбора сознательно…

— Он до сих пор любит её, — повторила Лера, помолчав. — Я это знаю, и говорю сейчас вам — лишь для того, чтобы привести пример одной истории — из миллиона, из миллиарда. Хотите вы того или нет — а они совершаются вокруг каждую секунду.

Роман молчал, разглядывая налипший на его ботинок снег. Желание спорить иссякло в нём так же быстро, как и возникло — главным образом потому, что он уже высказал всё, что хотел. Теперь возражать Лере, обвинять её в наивности показалось ему вдруг невыносимо скучным. Тупая грусть и усталость заполнили его душу.

Только лишь он поднял голову и хотел было что-то сказать, как Лера перехватила его слова:

— Да, пойдёмте.

В тишине они зашли в метро и спустились вниз на длинном эскалаторе. Толпа людей, не давая им времени, чтобы попрощаться, — даже если бы они и хотели, — яростно пыталась унести их в разные стороны.

— Спасибо, что пришли на спектакль, — вынужденно повысив голос, сказала Лера, понимая, что Роман способен уйти, вовсе не сказав ничего. — Рада была ещё раз поговорить с вами…

— До свидания, — прервал её дежурные, всегда так раздражавшие его фразы прощания Роман. Мельком взглянув на Леру, он, ни секунды более не колеблясь, повернулся спиной и, протискиваясь между снующих во все стороны людей, скрылся в захлопнувшем за ним двери поезде.

Глава 20

Тем временем проходил декабрь, и Яна, за два месяца до того достигнувшая одной своей большой цели, вновь начала ощущать беспокойство и неудовлетворённость, так хорошо знакомые ей; её душа вновь начала поиск. Настоящее никогда надолго не занимало Янины мысли, и вся она была обращена к будущему. Даже два месяца оказались непривычно длительным сроком для того, чтобы чувствовать только радость, и постепенно Яне становилось уже неловко оттого, что она как будто совсем оставила беспокойство и грусть, двух верных спутников творчества. Но стоило ей лишь подумать об этом — как беспокойство, таящееся в одной этой мысли, появилось вновь, и чистая радость была уже омрачена; душевная тишина наполнилась неясным гулом, а светлое небо, умиротворяюще-скучное, раскрасилось всеми существующими, тёмными и яркими, цветами.

Факультет и университет Яны, бывшие долгое время, с самого момента поступления, причиной её глубоких переживаний и давшие, тем самым, первый, необходимый импульс для начала творчества, затем, в течение ещё целого года, не позволяли ему иссякнуть, вдохновляя Яну снова и снова. Они были точно миражом, призрачным видением, за которым она, не раз уже догнав, всё продолжала гнаться, стремясь охватить его во всей полноте и удержать, — словно запереть духа в банке.

Но вскоре — неизбежно — чары стали рассеиваться, и, оставленные на бумаге, чувства уже не тревожили душу Яны как прежде; Старый гуманитарный корпус, преподаватели, Университет — всё это стало художественным миром, и то мучительное, что было для Яны связано с ним в реальной жизни, также переместилось на бумажные страницы.

Эта тема казалась исчерпанной. Эти образы и персонажи проявили себя во всей полноте, и более не могли сказать о себе уже ничего нового, — и они сами, печально улыбаясь на прощанье, один за другим оставляли Яну, благодарные за уделённое им внимание.

Она понимала всегда, что очерки филфака являлись только началом — немного наивным, местами преувеличенно-эмоциональным, однако и в них она старалась, насколько могла, достичь совершенства формы, добиться богатства и красоты языка, не жалея на это ни сил, ни времени, но все равно никогда не бывала удовлетворена результатом. В процессе она неоднократно говорила себе, стараясь успокоиться: «Для первой относительно серьёзной работы это неплохо, это достаточно», но мысль о том, что в будущем она вырастет, станет взбираться на более крутые, высокие скалы и выбирать тропинки ещё более извилистые пугала её лишь в минуты слабости, в остальное же время — звала за собой, наполняя душу трепетом, но решимостью.

Потому-то ни на секунду не забывала Яна о мире «реальном», о мире за пределами филфака и Университета, которые были лишь малой его частью; о мире, который также ждал своего автора, поэта, художника и шептал иногда Яне разрозненные ещё строчки, способные однажды заполнить множество пустых страниц, если к ним прислушаются. Новости этого мира, о котором Яна собиралась однажды написать, день ото дня становились всё невероятнее и причудливее; войны, митинги, теракты, активистские движения, мигранты, бесконечная борьба за чьи-то права, постоянные выборы, внезапное появление умных бактерий, сумевших выработать иммунитет к антибиотикам, набирающий темпы технический прогресс, продолжающиеся попытки освоения космоса, отправки спутников к Юпитеру и дальним звездам, спорные аресты за деятельность в интернете, самый интернет и всё, что было связано с ним, — ежедневно это и многое другое звучало ужасающим гулом со всех экранов и мониторов, кричало заголовками статей. Ежедневно это беспокоило и поражало всех людей, не утративших способности мыслить, и Яну среди них — особенно, в какой-то степени даже сильнее; она знала и чувствовала: нельзя быть равнодушной, нельзя молчать, оставаясь в стороне, не имея и представления о той истории, которая творится на глазах, — особенно нельзя ей, слышащей голос невоплощенных идей и необходимых строк, душой открытой к миру образов. Замыслы новые, совсем непохожие на предыдущие, зарождались в бесконечном пространстве воображения, разнообразные сюжеты и идеи произведений всё чаще возникали там, нетерпеливо ожидая своего появления на свет, — и Яна чувствовала, как делает шаг на новый, ещё незнакомый ей путь.

Одновременно с этим она сознавала и всю свою слабость, почти беспомощность; чтобы отразить современность такой, какой она являлась, необходимо было иметь знания намного более обширные и глубокие, а мыслить не только поэтическими образами, но и рационально; нельзя было оставаться в заоблачных далях и творить, обозревая мир с высоты, на которую уносилась художественная мысль; нужно было сперва оказаться в самой гуще событий, не пугаясь и слова «политика»; именно так поступали подлинные художники, великие романисты и поэты. Чтобы стать таким подлинным художником, Яне потребовалась бы целая жизнь, полная бесконечного тяжелого труда, сбора и обработки фактического материала, собственного участия во многих движениях, которые она привыкла критиковать, — и Яна понимала это. Чтобы задача не казалась столь непосильной, какой она представилась в первый момент, Яна решила начать с малого. Мир филологии затуманивал взгляд поэзией всевозможных гуманитарных предметов, и события остального мира — нелепые, жуткие, порой чудовищные — проплывали мимо, точно облачка пара, и взгляд уже не замечал их. Не таким взглядом должна была смотреть на жизнь Яна — и она, желая прогнать поэтический туман, стала внимательно следить за новостями, ежедневно слушать политические передачи, читать статьи — словом, делать всё то, что она так не любила. Вскоре были уже заметны и результаты — у Яны начались головные боли, и по ночам её стали мучить странные сны. Но она, не прекращая попыток, продолжала обдумывать происходившие в мире события и своё к ним отношение.

Благодаря этому десятки идей ежедневно сменяли одна другую в её голове; это были идеи рассказов, повестей и даже романов, — но все они исчезали так же быстро, как появились. Яна отбрасывала их, иногда улыбаясь, иногда пугаясь, но всякий раз зная интуитивно, что все они — не то, что действительно нужно.

Всё изменилось за один ноябрьский день. Поворотным моментом во всей её судьбе — о чём Яна тогда не догадывалась — стал час, который она провела за просмотром телепередачи, считавшейся многими одним из самых важных событий, случающихся за год. То была прямая линия с главой государства.

Ставшая уже традиционной, она представляла собой своеобразный разговор президента со всеми желающими, которые звонили, отправляли сообщения, записывали видео, так что линия была перегружена, а число поступавших вопросов из года в год росло и составляло уже миллионы, из которых ответить глава государства успевал не более чем на сто, несмотря на длительность прямой линии. За целый год не проявляли жители такой активности — ни в делах семейных, ни в государственных — какую можно было наблюдать за эти несколько часов эфира и за пару дней, предшествующих ему. Казалось, добиться того, чтобы вопрос действительно просочился тоненьким голоском в громогласный нескладный хор прямого эфира и прозвучал в отведённую ему единственную минуту, было заветной мечтой и целью всей жизни для каждого. Одни не хотели упустить видевшуюся им чудом возможность обратиться точно к джинну, способному исполнить любое желание. Другие долгими ночами грезили о пятиминутке ненависти, которая их устами прозвучит с экранов на всю страну и тем самым облегчит им душу, напомнив главе государства, кто он есть в глазах народа, говорить от лица которого они считали своим долгом. Третьи, будто господу богу, для чего-то хотели излить ему своё горе, из которого состояла вся их бедная жизнь.

На Яну, впервые посмотревшую прямую линию внимательно, она произвела впечатление чудовищное и вызвала совершенно диковинную смесь чувств — Яна ощутила и стыд, и ужас, и удивление, и негодование, и беспросветную тоску, и яростную решимость на что-то, и апатию, и много смеялась над абсурдностью услышанного; она не могла припомнить, чтобы что-то за целую жизнь хотя бы однажды вызывало в ней подобные чувства одновременно. В смятении, разволновавшись, Яна вышла даже на улицу, оставив шумную квартиру, в которой между родителями и вовремя зашедшим соседом ещё долго не утихал горячий спор, целью которого было определить, что делается со страной и миром, к чему всё это приведёт и как скоро.

Яна же, не чувствуя себя достаточно компетентной в подобных вопросах и неизменно, хотя и стараясь участвовать в разговорах о политике, продолжая любить тишину, вышла из дома и во дворе, на ближайшей лавочке, которую за несколько минут до того с большим трудом и нежеланием покинули завсегдатаи-посетители, оставив напоминанием о себе горстку сверкающих изумрудным и белым стеклышек на асфальте, к своему собственному бесконечному удивлению, вдруг ясно увидела и сюжет, и действующих лиц, и название будущего произведения.

Она поняла, что на свет просится не рассказ, не роман и не очерк.

Повесть звала её и зачаровывала.

Она видела — наводнение, маленькая деревня, затерянная в глуши и оторванная от мира; Яна не знала ещё, как будут звать героев, каким в точности станет сюжет, но она слышала громко звучавшую в голове первую строку: «Над деревней Грязино вставала тусклая заря». Яна знала — ни один из жителей не получил положенной компенсации, не добился однозначного ответа у местных органов власти в ближайшем городе, до которого с трудом возможно было добраться лишь на машине.

Яна видела — главных героев долгое время будут мучить, унижать и обманывать различные чиновники, начальники, заместители, представители, что они попадут в хорошо известный проклятый замкнутый круг, где от одной инстанции их будут бесконечно отправлять к другой и третьей, точно в квесте, целью которого является собрать наибольшее количество бумаг.

Ясно было, что в её повести сохранятся, оставшиеся неизменными и в обществе, особенно характерный для русской литературы мотив угнетения слабых сильными, жульничество, жадность, лживость и бессовестность тех, чьи лица выражают довольство жизнью, а спины едва помещаются в костюм, и — робость, тающая надежда на справедливость, вера во что-то, угнетённость и тревога тех, кто зависим, — и этим виноват. Основная же идея Яны заключалась в том, что несчастные жители деревни лишь тогда смогут добиться положенной им по закону компенсации или переселения в новые дома, когда обратятся напрямую к главе государства.

Яна ставила перед собой задачи: показать, насколько неизменным остаётся положение вещей в России XXI века — с продолжающими воровать и обманывать чиновниками, с по-прежнему страдающим от этого населением, вынужденным обращаться напрямую к президенту, после чего уже, в случае удачи, живущим спокойно, зная, что проблема, мучившая не один год, будет решена за считанные дни, а то и часы. Яна хотела показать то, что обсуждалось многими, — своеобразную российскую монархию XXI века. Оставшийся неизменным менталитет.

Она сидела на старой лавочке у подъезда, не замечая вокруг ничего, и, лишь мельком подумав, а нужен ли сейчас такой классический реализм, уже мечтала о том, как облечёт все эти идеи в подходящие, правильные слова, как выстроится перед ней чёткий сюжет, как появятся персонажи, их имена и характеры, как будут преодолены все трудности при работе с фактами, которых Яна предчувствовала немало. Но — «Над деревней Грязино вставала тусклая заря». Эти строчки околдовывали Яну, заставляли мысль и фантазию работать усиленно.

Когда она пришла домой, почти не слыша продолжавшегося на кухне спора, то сразу набросала черновой план повести — впервые в жизни Яна видела в этом необходимость; прежде она писала, опираясь лишь на интуицию; однако в выполнении той задачи, которую она теперь перед собой поставила, бóльшую роль играло не вдохновение, не поэтическое озарение, а отчасти механическая, кропотливая, трудная работа, требующая дисциплины и ясного понимания дальнейших действий. Здесь необходимо было лишь воплотить на бумаге пришедшую — важную — идею, придав ей правильную форму. Творчество всё совершилось в тот момент, когда возник замысел, когда застучало сердце и пришла первая строчка — «Над деревней Грязино вставала тусклая заря». Далее творчества практически не было, была одна лишь работа — словно высечение статуи из цельного камня. Оставалось ещё творчество в предстоящих описаниях природы, частично — в создании характеров персонажей; в самом языке вечно оставалось творчество — несмотря на то, что выбор наиболее точных слов для пришедшей мысли или идеи был такой же механической работой. И всё же в этом подборе, в сплетении слов, в создании из них удивительных узоров всегда оставалось творчество.

Поэтому Яна, ничуть не гнушаясь этого, набросала план будущей повести и заснула в тот вечер легко и быстро, радуясь и новой идее.

Однако из-за множества дел в университете вернуться к её воплощению Яна смогла лишь в середине декабря. Тогда, погружённая в работу, она совсем забросила университет, появляясь там раз или два в неделю, не думая даже и о приближавшемся конце первого семестра и о сессии.

Повесть захватила её. Заставила отправиться к болотным мхам лесов, густыми зелёными стенами растущих по берегам быстрых диких рек, вглубь бесконечной карты России, к чему-то древнему, по-настоящему русскому; к пейзажу и своеобразному говору жителей, к разноцветным полям и прозрачному небу. Яна не смела и не желала сопротивляться этому; она исписала уже не один черновик в тщетных попытках достичь в области выстраивания композиции и в работе с фактическим материалом результата такого же, какого давно — как сама не могла не заметить — достигла в красочных поэтичных описаниях природы и человеческих чувств.

Она понимала, что нельзя быть лишь пейзажистом, равно как и портретистом; ей нужно было проникнуть во всех те сферы, о которых она прежде имела лишь самое отдалённое представление; чтобы писать об обманах и угнетениях, которые так беспокоили её, нужно было выстроить убедительные, непротиворечивые, правдоподобные сцены этого обмана и угнетения со всеми возможными деталями. Яна сознавала свою слабость и некомпетентность.

Однако медленно, но верно повесть куда-то продвигалась, и Яна чувствовала, что однажды справится с ней. Она вставала из-за стола, точно выигравшая войну; в день по абзацу, в час — по одной фразе. Маленькими шагами она подбиралась к нижней ступени тех высот, которые покорёнными грезились ей во снах. За первую неделю декабря Яна смогла написать лишь одну, вступительную, часть, рисующую пейзаж маленькой деревни, расположенной на небольшом холме у реки и окружённой с другой стороны глухим лесом, рассказывавшую о случившемся весной наводнении, о нескольких жителях деревни — главных героях, о первой оказанной им помощи, пришедшей из ближайшего города на следующий же день. Далее Яна собиралась вести рассказ о том, как на оказанной первой помощи всё и остановилось, как присланный из города эксперт оценил масштабы ущерба и заверил жителей, что в скором времени будут приняты меры, но как он исчез бесследно вместе с обещанием, в то время как от сырости на стенах домов появилась уже плесень, а огороды оказались полностью затопленными, как один из героев отправился в город в одно из бесчисленных ведомств и как они стали играть им, точно мячиком, перебрасывая друг другу и поддавая ногой, чтобы летел быстрее.

Так, незамеченной, прошла и третья неделя декабря. Однако конец первого семестра никогда не был поводом для шуток, и особенно — на четвёртом курсе; поэтому Яне, хотя всё в ней противилось этому, пришлось однажды отложить недописанный черновик главы, — как раз в тот момент, когда она увлеклась повествованием о менявшемся чудесным образом прямо на глазах у посетителей расписании приёмных часов одного важного лица — так, что всякий раз неизменно оказывалось, что посетители пришли во время обеда.

Днем двадцать первого декабря Яна со вздохом отложила лист и стала собираться в университет.

Глава 21

Не думая ни о чём, на первом этаже Старого гуманитарного корпуса сидела Лиза — на выцветшем, обтрёпанном и несколько скосившемся вбок рыжем диване. Пёстрая толпа студентов, заполнявших этаж, змейкой выстраивавшихся от лифтов к буфету, казалась ей теперь призрачным разноцветным пятном; мимо мелькали высокие каблуки, яркие сумки, строгие платья — все эти атрибуты и признаки, по которым с лёгкостью угадывались в толпе студентки факультета политики; затем свитера и кофточки, юбки, штаны и кроссовки неопределённых цветов, полудетские какие-то рюкзаки и заколки-бабочки — причудливый симбиоз… Лица студентов из Поднебесной, проделывающих долгий путь до Москвы и главного её университета и встречающих в конце длинный серый сундук в одиннадцать этажей, — лица всегда счастливые, одинаково радостные… Грохочущая тележкой с вёдрами и моющими средствами, грозная в своей одинокой борьбе с туалетами уборщица, причёска-парик XVIII века… Всё это кружилось и бушевало вокруг тихо сидевшей Лизы, сделавшей в тот день усилие почти что нечеловеческое, чтобы приехать в университет хотя бы и на последнюю пару.

Выйти из тишины и тепла квартиры в слепящий глаза мороз улицы; ощутить, как зима словно сжимается вокруг, только и ожидает подходящего момента, чтобы запустить свои скользкие ледяные щупальца за воротник, в рукава, в едва заметную щёлочку между застёжками; почувствовать себя слабой и беззащитной перед пасмурным зимним днём, перед холодным блеском, нездоровой мёртвой белизной… Везде проникал этот яркий, как будто искусственный, далёкий солнечный свет.

Ни разу ещё она не увиделась с Яной с того самого дня, как обнаружила книгу в собственной сумке. Яна совсем пропала, не напоминая о себе ни словом. Лиза же как бы замерла, замерла в нерешительности, что ей следует теперь сделать. Каждый раз, приходя в университет, она тайно боялась всё-таки встретить там Яну, но и одновременно на это надеялась; слова уже не помещались в тишине её души, они требовали вырваться наружу, разлететься по воздуху. Они нестерпимо мучили её.

Хуже всего было то, что медленно на смену робкой надежде приходила гнетущая уверенность в том, что Яна, если и может сама догадаться о чём-то — но совершенно точно первой не произнесёт ни слова. Её невероятное, неправдоподобное умение молчать, молчать целую жизнь, стало уже казаться Лизе настоящим сумасшествием; это пугало, и даже от злости постепенно оставались лишь страх и абсолютное непонимание. За один день они стали далеки друг от друга как две галактики — и с каждой секундой тишины расстояние между ними увеличивалось, и они разлетались.

Машинальным движением Лиза, стараясь отвлечься, взяла телефон и стала листать новостную ленту, почти и не замечая постов. Что-то, однако, вдруг привлекло её внимание…

Ежегодная рубрика «Помогите всем миром, кто сколько сможет! Спасём лавку!» Длинный жалобный пост увещевал и упрашивал пожертвовать денег или хотя бы помочь репостом — известной на весь Университет книжной лавке, обитающей в их корпусе и легендарной уже, год от года грозило закрытие и банкротство. И каждый год всё обходилось.

«О, убожество!..» — думала Лиза, хотя и сама не раз покупала книжки в той лавке — маленьком закутке между двумя поточными аудиториями, комнатушке с удивительно узким входом и низким потолком, буквально набитой книжками, торчащими из шкафов и с полок… сложенными под крошечным столом с кассой… нагромождёнными неровными, высокими и низкими стопками на большом широком столе вне комнатушки, в коридоре первого этажа, рядом с одним из буфетов…. Кто-нибудь да всегда рассматривал эти книжки, прохаживался задумчиво мимо длинного стола, обходил вокруг, как будто что-то сосредоточенно высчитывая, вспоминая, прикидывая — а не купить ли «Заметки о петушиных боях у балийцев?» Звучит интересно. Хотя нет, зачем… Ну, конечно же, нет… А, может быть, «Текстологию Древней Руси»?.. Или «10 веков русской поэзии?» Всегда же, вроде, хотел: системно. Наглядно. Но, впрочем… Хотя всё же — удивтельно низкая цена… Но… А вон, гляди, девушка покупает что-то… Ну да я потом.

Так же вот и Лиза ведь обходила, прохаживалась, покупала, рассматривала — и всё-таки, как убого! Как жалко и убого смотрится этот пост. Ну почему, почему это всё — вот так?..

«Но подождите… — Лиза листала уже стену самого сообщества. — А это что?..» Короткий текст, первый же пост на стене попался ей на глаза — и он вовсе не был о сборе денег, он был… О, нет, правда…

«У нас в Лавке завелась 25-сантиметровая змея, — прочитала Лиза. — Скорее всего, медянка.

Поместили её в пластиковую бутыль — а тараканов и не видать. Да и травят их, — может, ядовитые они для корма. Посоветуйте кто-нибудь, чем следует кормить мелкую змею? И, возможно, кто-нибудь слышал о пропаже животного в старом гуме?

На биофак зверя нести не хочется: вдруг скормят более крупному едоку».

Ощутив твёрдый комок в горле и близко уже подступившие слёзы — обыкновенная реакция на нескончаемый абсурд окружающей действительности — Лиза резко заблокировала телефон и кинула его в сумку.

— Добрый день! — прозвучало вдруг у неё над самым ухом, и она вздрогнула: радостный, полный любви к жизни мягкий голос. Лиза подняла глаза. Перед ней стоял Холмиков. Он смотрел на неё и улыбался — как и всегда, как и миллион раз до того случалось при их встречах в бесконечных коридорах Старого гуманитарного корпуса, и его улыбка по обыкновению освещала всё вокруг. Всё могло бы произойти в безумном мире: война, эпидемия неизлечимого заболевания, голод, потоп — но вежливость, приветливость и самообладание Холмикова остались бы неизменными. Он, незаметно подложивший ей в сумку книгу будто обиженная девочка, он, встретившийся с ней после, даже и согласившийся на это не сразу, он, ничуть не изменившись в лице, не поспешил пройти мимо, не свернул на ближайшую лестницу — он подошёл и поздоровался, точно так же, как и всегда.

— Что с вами случилось, Лиза? Не поймите меня неправильно, — бледность вам весьма идёт, — но вы выглядите уставшей. Середина года, я понимаю, но ведь скоро вы и отдохнуть сможете, — произнёс Холмиков, не дождавшись от Лизы ответа и заметив, как она лишь испуганно и как-то странно взглянула на него.

Сказав это, он посмотрел на неё уже испытующе, оценивающе — словно прикидывая, что это с ней могло случиться. Неизменно всю жизнь Холмиков ощущал на своих плечах тяжесть особенной миссии — жить с удовольствием. Это была вроде как его обязанность перед самим собой и перед миром — за всех тех, кто лишал себя сна, кто страдал и мучился, кто умирал на войне; мир предоставил ему, Холмикову, уникальную возможность жить хорошо, жить радостно, — и не использовать её было бы непростительно, было бы кощунством. Целое искусство обнаруживалось в том, чтобы каждый день делать приятным, чтобы всегда в первую очередь думать о собственном самочувствии и настроении. Необходимо было любить себя больше, чем привыкли остальные, слушать голос мельчайших желаний и находить время на их удовлетворение, а также умело использовать всё накопленное довольство жизнью в те моменты, когда от неприятной необходимости выполнения чего-либо невозможно было уклониться. Холмиков трудился тяжело каждый день, и старания его вознаграждались. А, сияя, он уже как бы непроизвольно стремился этим сиянием согреть и других; он не думал много о людях — но хотел бы, чтобы и все научились относиться к себе и жизни так же, как он; чем больше он чувствовал радость и полноту бытия, тем чаще шутливые, напутственные слова слышали от него студенты, к которым он никогда не чувствовал злости или презрения; к некоторым, кажущимся ему особенно странными, Холмиков мог испытывать, удивляясь им, лишь добродушное снисхождение — беззлобное, лишённое ядовитости или удовольствия занизить оценку; он мог весело подшучивать над ними, а в глубине души, с некоторой неприязнью к ним, всё же чувствуя своё превосходство, жалеть, что они не умеют и не хотят жить приятно и радостно, как он. Излишнего сострадания и сентиментальности в нём не было никогда, но и озлобленность на тех, кто ничего плохого ему не сделал, так же не была свойственна его душе, ежедневно трудящейся над тем, чтобы не испытывать боли.

Холмиков сел на диван рядом с Лизой, мысленно умолявшей его не делать этого. Тени сожалений о прошлом вновь обступили её с новой силой в эту секунду особой уязвимости и душевного смятения — но лишь в самый первый миг. Недавняя их неловкая встреча в Лас Флорес ещё стояла у неё перед глазами — а Холмиков уже засыпáл её комплиментами, привычно и просто, и каждое его слово, вместе с бархатным взглядом, проникало, казалось, прямо ей под одежду и сжималось в кольцо вокруг шеи. Лизе захотелось вдруг спрятаться, заслониться; с ней рядом будто сидел большой мягкий кот с огромными лапами, готовый в любой момент жадно обхватить её и унести, убаюкивая колдовским мурчанием. Ещё две недели назад ужасающаяся от мыслей о том, чего лишилась она по собственной воле, теперь Лиза ужасалась от ощущения этого большого хитрого кота рядом с собой и существовавшей два года назад возможности всегда чувствовать на себе его мягкие тяжёлые лапы. Внезапно ей захотелось более всего на свете оказаться в маленькой комнатке на окраине города, и промелькнувший в воображении помятый дорожный знак стал словно увеличиваться в размерах, превращаясь в непроницаемый щит, за которым от кота можно было спрятаться. Преодолевая гнетущую тоску, Лиза заставила себя что-то ответить ему, а затем поняла вдруг, что он предлагает ей подняться наверх, на девятый этаж, на кафедру, где, в отличие от шумного, людного первого этажа, никого нет.

Она только удивлённо покачала головой и произнесла, что не может пропустить следующую пару. Однако даже и в тот миг в самой глубине своей души она не нашла бы ни сил, ни желания сказать что-либо, способное прогнать кота навсегда, будто ведро воды; тоненький голосок настойчиво, не прерываясь, вновь и вновь перечислял все возможные непредсказуемые жизненные ситуации из призрачного будущего, утверждая, что может пригодиться любое знакомство и любой человек. К голоску этому Лиза привыкла настолько, что почти и не замечала его, но он продолжал звучать и вёл её сквозь жизнь так, как иных ведёт вера, мечта или интуиция.

У Холмикова же в душе шевелилось что-то такое, чему невозможно дать описание тут же, на этих страницах — и именно оно вынуждало его действовать так, как он действовал, даже если подобное поведение и было самым неправильным и нелогичным.

Едва услышав отказ, Холмиков сразу, будто ничуть и не удивился, уже спросил:

— Вы придёте сегодня на лекцию, Лиза? Приходите, отвлекитесь от невесёлых мыслей, — а с этими словами и вовсе оставил её.

Что-то промелькнуло в его поведении… Но Лиза не стала задумываться. Она проводила его пустым взглядом; лекция о каких-то абстракциях, не то о поэзии, не то о музыке, пара, на которую целенаправленно ехала она в тот день, — всё это стало казаться одинаково бессмысленным, мелочным. Хотелось только навечно остаться сидеть так, посреди людного этажа, на облезлом диване, и чтобы никто никогда не трогал. Но между тем Лиза знала отлично — и мысль эта уже стала беспокойно кружиться в её сознании, — что пропусков преподавательницы с кафедры английского языка не терпят так же, как опозданий, сонных лиц, неуместных улыбок и ошибок в произношении. Лизе представилось осунувшееся, вытянутое лицо немолодой уже, высокой и худой женщины, на пару которой она приехала и чьего имени вновь не помнила. Это лицо, с опущенными вниз уголками тонких бледных губ, с резкими складками около рта, ещё больше стягивающими губы куда-то вниз, с тонкими бровями-нитками, прочерченными чёрным карандашом, с тёмными волосами, лежащими вокруг головы пушистой шапкой, с потускневшими безразличными глазами, накрашенными тушью, предстало перед Лизой как живое. Под ним возникли очертания шеи — дряблая, старческая уже кожа, словно не выдержавшая многолетней нагрузки от произнесения чуждых русскому человеку звуков; казалось, эти лицо и шея всегда в напряжении, всё в них предельно собрано, но при этом незримо дрожит и колеблется; каждую секунду они будто готовы были воспроизвести чистейший звук британского английского языка, от которого сама королева непременно расплылась бы в улыбке, если бы только услышала; мысль о её отдалённости, о разделявших их километрах воды и суши не избавляла от обязанности и ответственности ежедневно произносить звуки так, как если бы королева находилась рядом. Шея постепенно переходила в узкие плечи, отведённые назад, с тем чтобы спина всегда оставалась прямой; руки с аккуратным маникюром и золотыми кольцами лежали свободно, ни секунды не мешая и не сцепляясь в замок. Это видение посмотрело на Лизу холодно, безразлично-презрительно, сверху вниз, но не оценивая — даже не отличая её от остальных студентов, и с почти нескрываемым отвращением произнесло, вроде как обращаясь к аудитории: «Who is it?», давая тем самым понять, насколько далеко зашла Лиза, позволяя себе регулярно пропускать занятия.

От живой ясности видения она даже вздрогнула и поморщилась, зажмурившись и заставляя его исчезнуть. Она вспомнила ещё вдруг, как сказала однажды одной из преподавательниц, что нашла работу. Как округлились у неё глаза и каким невыразимым ужасом они наполнились! «Вы очень меня этим расстроили… Я вами обеспокоена…»

Тогда Лиза всё-таки встала, безучастно и бессильно, как призрак, чтобы такой же бледной тенью подняться наверх и уменьшить тем самым опасность, которая нависнет над ней при сдаче госэкзамена комиссии, состоящей из таких же, как и та, женщин… Однако кто-то коснулся её плеча.

Обернувшись, Лиза увидела Яну. Секунду они смотрели друг другу в глаза. Страх, неловкость, вина. В один миг Яна всё ощутила, и, хотя для неё, врущей окружающим на протяжении долгого времени, чувство стыда было уже совершенно привычным, теперь оно отчего-то словно усилилось, стало нестерпимее.

Молчание.

В один миг Яна всё поняла, хотя и отмахивалась ещё, по инерции, не решаясь взглянуть правде в глаза, поверить странной догадке.

Не так она представляла себе развязку истории, которую сама же и создала.

Бесконечным казалось количество дней, в которые так или иначе Яна врала окружающим; начавшееся миллион лет назад, враньё это стало уже таким огромным, что продолжало разрастаться и после того, как призрачная цель обрела форму и вес, то есть осуществилась; единственный смысл, который прежде хотя бы как-то угадывался в суеверном длительном молчании, уже отсутствовал, но привычка оказалась настолько сильной, что Яна, каждый день давая себе обещание всё рассказать, вновь и вновь нарушала его. На помощь тому приходили «неподходящие случаи», «не то настроение» и «отсутствие времени», сменяющие друг друга в замкнутом круге. Ежедневно трудолюбиво выстраивая кирпичик за кирпичиком необъятную стену, Яна оказалась не в силах сломать её в один день. Она и не думала прежде, что успеет настолько отдалиться от Лизы и от мира вообще; она как будто ушла в глухую ночную пустыню, которая и всегда безмолвно манила её своей красотой и огромными звёздами в чёрном небе, — но дорога, по которой она попала туда, стёрлась, заметённая песками, когда Яна наконец обернулась.

У вранья её не было оправданий. Само оно являлось только следствием и свидетельством трусости. И всё, что оставалось внутри, — весь свет, сострадание, понимание, — не делали менее тяжёлым ни один из этих грехов — ни трусость, ни ложь. И также не важно было, о чём была эта ложь и в чём заключалась трусость.

Когда же вдруг зазвучал её голос, она удивилась этому, не узнала его. Спокойно и уверенно этот голос спросил:

— Что-то случилось?

Это было жестоко, неправильно, жалко и глупо, и Яне стало только ещё более стыдно — но и этого оказалось недостаточно, чтобы сломать стену или разглядеть среди песков дорогу.

Ничего не стоили ни её очерки, ни вся книга, ни единственная строчка в ней, ни одна слеза, пролитая над размышлениями о хрупкости жизни и о чувствах абстрактных людей всего мира, которых Яна и не знала. Всё это было смешно и пошло и не приносило ничего хорошего в настоящей, живой жизни, настоящим, живым людям.

Голос, тем временем, задал новый вопрос:

— Не хочешь рассказать?

Яна готова была задушить себя, только бы исчезла самая возможность того, что она вновь произнесёт что-то такое же отвратительно жалкое, трусливое и банальное.

Она совершенно спокойно взглянула на Лизу.

— Рассказать? — не сразу переспросила та. — Ты спрашиваешь меня, не хочу ли я рассказать? — слова вырвались наконец наружу, более ничем не сдерживаемые. — Все четыре года я только и делаю, что рассказываю, все наши разговоры — это мои истории, а о тебе я не знаю ничего, никогда не знала, то есть буквально: я даже представить не могу, чем ты занималась, например, вчера или неделю назад. Хуже всего, что ты, изучив меня, узнав, стала использовать мои склонности в своих целях: чтобы продолжать молчать, ты задаёшь мне всё новые и новые вопросы, и я сама не замечаю, как продолжаю говорить и говорить!.. Во мне не осталось даже и благодарности за твоё нечеловеческое умение слушать, Яна! Во мне только страх и непонимание, страх и обида — я и сама, я сама, не замечая, увлекаясь, попадаясь на твои уловки… — Лиза не договорила, прерванная вдруг тем, что Яна взглянула ей прямо в глаза.

Она слушала Лизу молча, опустив голову, полная всё той же бессильной тоски. Она давно уже ожидала подобных слов, но не верила по-настоящему, что однажды услышит их, и никогда не знала, что бы она ответила. Всё, что было в ней эгоистичного, истеричного и капризного, ожило теперь, всколыхнулось, почувствовав возможность проявиться; в глубине души Яна торжествовала и праздновала — наконец кто-то попытался перебраться через ту стену, которую она сама же и выстроила, наконец кто-то решил проявить настойчивость; она, умалчивая обо всём и скрываясь от всех, болезненно мечтала о том, чтобы её остановили; ей нужны были доказательства того, что она действительно много значит для окружающих. К своим чувствам и мыслям она относилась щепетильно, носилась с ними, как с ребёнком, заранее обижаясь, что у людей они могут не вызвать должного интереса. Всё это Яна хорошо знала и не любила в себе, однако и изменить не пыталась. Бόльшую часть времени она была занята решением иных вопросов, последний год — обдумыванием мыслей и чувств выдуманных персонажей. Она оставила реальный мир далеко, и даже до собственной души добраться теперь могла лишь с трудом. Периодически свою способность молчать Яна считала жертвенностью, альтруизмом; она готова была бесконечно слушать другого человека и помогать ему, ни словом не обмолвившись о себе. Иногда она догадывалась, что это лишь больший эгоизм. Но нежелание людей расспрашивать её вопреки молчанию Яна всё равно расценивала не как тактичность, а как равнодушие; она знала, что не все секреты должны действительно оставаться секретами. Она мечтала о глубинном, о практически невозможном понимании, о проникновении в самую душу человека, на дно его бесконечного одиночества, туда, куда пути нет; она хотела, чтобы её слушали и расспрашивали так же, как слушала и расспрашивала она. Однако с годами всё это, не встречая отклика в реальной жизни, в душе у Яны переросло в нечто почти нездоровое, и она привыкла к тишине настолько, что болезненно боялась нарушить её хоть одним звуком; от одной возможности того, что кто-то узнал бы о её мыслях, ей становилось неприятно и тяжело, даже стыдно; Яне хотелось закрыться от всех, разговоры о себе словно вытягивали из неё силу, оставляли после лишь пустоту и сожаление; проблема оставалась, а слова разлетались по воздуху и исчезали, не отразив к тому же и приблизительно той мысли, которая была у Яны. Не то было с текстом, в котором любому образу, любой мысли удавалось, подобрав точные слова, придать форму, и тем самым зафиксировать их навечно, извлечь из небытия. Тогда душа очищалась. Яне, несмотря на всю тяжесть, было проще оставаться лишь призраком среди живых людей. Никто не знал её по-настоящему — и в этом была её главная слабость, но и главная сила.

Теперь же, когда Лиза решилась вдруг на невозможное — на попытку перебраться через стену — Яна была и горда, и рада, и испугана. Истеричной и болезненной части её души польстило это; в той, которая тянулась к людям, чувствам и возможности понимания, засветилась радость; трусость и привычка рождали страх. Всё это отразилось в её глазах слишком явно, когда она взглянула непроизвольно на Лизу. Всё это было таким очевидным, что та даже остановилась, не договорив. Между ними как будто состоялся в тот момент странный, необъяснимый диалог душ, и Лиза готова была бы поклясться, что действительно слышала каждое слово. Она как будто спросила: «Но почему, почему ты молчала?», а Яна ответила: «Потому что мои надежды были слишком призрачными и пугающими даже меня саму, потому что я знала, что ты не сможешь ничем помочь, потому что боялась обсуждать то, что лишь планировала осуществить; я помнила наставление: „Никогда не хвастайся своим будущим“. Я помнила и другое наставление: „Silentium“. И я знала, что это крест, который должна нести сама. И если бы время повторилось заново хоть тысячу раз, я бы всё сделала так же». Это заняло секунды, и, моргнув, вслух Яна только сказала — со всей чувствуемой в этом силой искренности, которая не могла ещё облечься в другие слова и потому выразилась в одном:

— Прости…

И этого действительно, как и учит религия или простейшая психология, в ту секунду оказалось достаточно. Одно это слово — и Лиза увидела перед собой человека, потерянного и оторванного от реальной жизни, человека болезненного, бесконечно одинокого и испуганного, нуждавшегося, как и все, в чуткости, внимании и любви; человека, который являлся врагом самому себе. Лиза забыла свою злость и страх так, будто из её жизни начисто стёрли прошедшие две недели. И книга, и молчание, и Холмиков — это уже казалось ничтожным, бессмысленным, а всё, что было важно, был этот живой человек. Малейшая возможность искренности, доверия со стороны Яны — в силу того, что прежде их не было совершенно — теперь, проявившись в одном этом слове, пробудили в душе у Лизы надежду, жалость и желание помогать. Простив Яну в одну секунду, она даже подумала, что и прощать-то нечего.

Яна же почувствовала, будто стена содрогнулась; ей уже не казалась невозможной мысль о том, чтобы по-настоящему кому-то открыться; на секунду она даже испугалась того, как это ей удавалось прежде всю тяжесть выносить в одиночку, в то время как всегда имелась эта возможность; однако путь был по-прежнему бесконечно долгим и мог в конце вновь привести её в ту же пустыню, из которой она теперь, собираясь с силами, решила выбраться. Кто знает, не окажется ли всё миражом? Но Яна сделала ещё один шажок по песку, — она наклонилась, вытащила из сумки экземпляр своей книги и дала его Лизе, не зная даже, какой ожидает реакции; она не могла быть уверена, что Лизе действительно всё известно откуда-то, но эта уверенность, как возникла с самой первой секунды, так никуда и не исчезала. Необходимо было тем не менее не довольствоваться этим молчаливым знанием, но как-то наконец действовать, проявлять свои чувства.

Лиза, едва увидев книгу, которую ей протягивали, могла бы сыграть в игру; все любили играть в эти игры. Она могла бы затаиться на время, выждать — к чему раскрывать все карты, не лучше ли посмотреть, как человек сам теперь станет действовать? Проверить его. Однако она не хотела больше ни игр, ни тайн, ни молчания. И потому, не дожидаясь путаных объяснений, неловких и сбивчивых слов, она сразу сама рассказала всё то, что случилось с ней, — и о книге, и о встрече с Холмиковым.

Лиза привычно увлеклась, а Яна слушала её молча — и, казалось, каждая вновь была в своей роли и всё возвратилось к исходной точке. Яна опять ощутила — бессилие перед огромной своей стеной, потерянность среди бесконечных песков лишают её равно надежды и желания выбираться. Пусть окружающие продолжают свои разговоры, рассказы… Она не умеет, не может. Ни за что она не расскажет всей правды, не вспомнит вслух о далёких осенних днях, когда возникло то чувство, из-за которого двумя годами позже она обдумывала отправку книги по совершенно другому адресу… Всё это, по-прежнему оставаясь ярким воспоминанием, при единственном слабом порыве рассказать, поделиться, тут же притворялось блёклым, неважным, нелепым эпизодом из прошлого — и кирпичики сыпались с неба, выстраивая новый ряд.

— Что там? О чём ещё я не знаю, а ты снова не станешь рассказывать?.. — услышала вдруг Яна.

Лизе была до смешного непривычна, чужда такая настойчивость; ей даже показалось на секунду, что она разговаривает с ребёнком или с по-настоящему нездоровым человеком. Но в этот раз, отыскав, наконец, способ, подобрав ключик, заметив то, что подействовало на Яну однажды, позволив ей заговорить, Лиза запомнила это и уже не упускала. Когда-то, думала она, это не понадобится; но до тех пор она готова была и настаивать, и расспрашивать — кто бы ни попытался убедить её, что она лишь идёт на поводу у болезненных прихотей.

Яне стало так стыдно, так стыдно в том числе и за радость, которую она испытала, услышав вопрос, за вечную свою неправильную потребность в абсолютном, невозможном каком-то взаимопонимании, за то, что одновременно она даже и этого страшилась, а того, что считала поверхностным, стремилась избежать. За всю эту сложность. Лизины слова, обращённые будто к больному, о котором заботятся, или к избалованной капризной девочке, звучали даже не странно, они звучали дико, пугающе; Яна понимала это — и, тихо рассказывая Лизе об осени второго курса, она действительно пообещала себе сделать всё, чтобы с каждым разом тех странных вынужденных слов становилось всё меньше и меньше, а её собственных, искренних и честных — всё больше.

Глава 22

Торопливо шагая по узкой дорожке к длинному серому силуэту Старого гуманитарного корпуса, Лера часто дышала, и выдыхаемый ею воздух на морозе превращался в клубы белого пара, светящиеся на солнце. Всё вокруг радовало её; она шла и, хотя и была погружена в свои мысли, не могла не улыбаться прояснившемуся вдруг небу, бывшему с утра совершенно серым, заблестевшему под солнцем снегу, сиявшему вдали шпилю кремового Главного здания. Всё в окрестностях Университета казалось ей особенным, величественным, везде словно чувствовалась прекрасная душа, — и в тот сверкающий зимний день — особенно.

Лера спешила на лекцию, куда пригласила её за пару дней до того Лиза, решив, что это может быть интересно ей.

Войдя в Старый гуманитарный корпус, она миновала охранников, которые подшутили над ней, как и над всеми всегда подшучивают, находя в этом чудесное развлечение среди бесконечной скуки рабочего дня, затем поднялась по ступеням, ведущим от гардероба к коридору первого этажа, и тут же, около самой винтовой лестницы, увидела Лизу и Яну, стоявших к ней спиной.

Она хотела было уже подойти к ним, но тут что-то отвлекло её внимание. Почти рядом с девушками, в полуметре от лестницы стоял небольшой стенд. Лера пригляделась. Крупная чёрно-белая фотография пожилой женщины и под ней — длинный, длинный текст столбцом, белым на чёрном фоне. Перед стендом стоял маленький столик, а на нём — вазочка с двумя полуувядшими уже розочками. Лера нерешительно подошла ближе. «На 94 году ушла из жизни… доктор филологических наук, заслуженный профессор Университета, заслуженный деятель науки РФ… кандидатскую диссертацию…, докторскую… на тему: „Монофункциональные способы словообразования в языке…“ Её перу принадлежит первый в истории отечественной науки… Является автором учебников по… Была организатором кафедры…» Лера сжала губы. Прочесть список заслуг до конца представлялось едва ли возможным… «Похороны состоятся на Хованском кладбище…» Лера взглянула ещё раз на фотографию — спокойный, отстранённый несколько взгляд не в камеру, будто её сфотографировали слуйчано, не предупреждая, виднеющаяся из-под светлого пиджачка короткая жемчужная нить, приколотый к воротнику орден, — и не разглядеть, какой именно, так просто, значок какой-то… Очки ещё, волосы светлые, совсем белые, мягкие на вид.

Кто-то тронул Леру за плечо. Она вздрогнула и обернулась. К ней подошли Лиза и Яна.

Лера поздоровалась с ними.

— Вы знали её? — спросила она, слегка кивнув в сторону стенда, рядом с которым никого, кроме них троих, не было.

Лиза казалась растерянной, потерявшейся, будто и не ждала Леру вовсе.

— Нет, — ответила она быстро, с какой-то неприязнью. — Каждый день тут помирают у нас, то одна, то другая, всех и не пересчитаешь, и не знаю я их. Вечно этот чёрный стенд и цветочки. Ещё вот как на сайт ни зайдёшь — здравствуйте, не главная страница открывается, а траурная сперва — полностью чёрная, с фотографией и текстом… Кладбище, а не факультет.

После разговора с Яной, который закончился всего пару минут назад, Лиза не успела ещё собраться с мыслями. О лекции она вспомнила лишь теперь, и, представив Яну и Леру друг другу, хотела было даже отказаться пойти с ними, поскольку отвратительный образ преподавательницы английского языка вновь возник в её сознании, мерзким видением вытесняя любые помыслы о пропуске семинара. Траурный же стенд с увядшими розами лишал её последнего терпения, и она хотела уже только отойти от него куда-нибудь — и даже разговор с Яной не смягчил её душу настолько, чтобы она смогла вдруг с состраданием отнестись ко всему тому, за что так не выносила свой факультет.

Яна на вопрос Леры слегка улыбнулась, как бы извиняясь, и промолчала. О лекции она помнила после разговора с Холмиковым всё то время, что полностью посвятила написанию повести; теперь она, отчасти чтобы переменить тему, стала уговаривать Лизу — и та согласилась быстро и с такой же лёгкостью, с которой сперва раздражилась и подумала на лекцию не идти.

Лера чувствовала, что напряжения между ними двумя более нет; она не знала, что именно и когда произошло, но эта перемена отвлекла её от мыслей о стенде. Яна к тому же оказалась в точности такой, какой Лера представляла её себе; как будто, несмотря на улыбку, погруженная в себя, серьёзно-сосредоточенная на чём-то неведомом, — и всё же во взгляде её не было заметно неприязни к людям. Лера с первых же секунд почувствовала что-то едва ли не родственное в ней, и ей мельком представилось что-то странное, что-то из книжек, приемлемое только как мысль, но невозможно неловкое, произнеси она это вслух, — Лера подумала вдруг, какой бы наполненной добра и понимания могла быть их дружба, совсем иная, нежели связывающая её и Лизу, лишённая той постоянной весёлости, но не менее крепкая и настоящая; Леру необъяснимо тянуло к Яне, точно казалось, что та может что-то ей дать очень важное, чего она никогда не отыщет самостоятельно в своей душе.

То же самое почувствовала и Яна — она словно встретила себя же саму, только научившуюся смотреть на мир взглядом, не окрашенным меланхолией, но оттого не менее внимательным и всепроникающим. Яна смотрела и не верила, что этой девушке, как и ей, всего лишь двадцать один год — казалось, будто душа мудрой женщины, прожившей на Земле целый век, оказалась случайно в этом теле. Яна не была даже уверена, что она встречала когда-либо среди ровесников кого-то, хоть отдалённо похожего, — и чтобы сделать все эти выводы, ей достаточно было всего пару минут постоять с Лерой рядом.

До начала лекции оставалось около десяти минут. Увидев впереди небольшой буфет, Лера сказала вдруг, что хочет купить воды, и Лиза с Яной остались ждать её, отойдя от винтовой лестницы всего на несколько шагов. Когда Лера скрылась в буфете, который не был только прилавком, но занимал отдельное небольшое помещение, Лиза сказала:

— Думаешь, лекция действительно стоит того, чтобы пропускать семинар у Долговской? Ты помнишь, что происходит на экзамене с теми, кто не нравится им. Она будет подносить ладонь к уху и делать вид, что не слышит твоих слов, специально станет называть тебя другим именем, а если ты попробуешь только задать какой-то вопрос… Я спросила однажды, можно ли будет мне ответить до двенадцати, чтобы успеть ещё на другой зачет, а она, презрительно посмотрев, даже не ответила. Потом она будет поправлять каждый звук, который ты произносишь, сбивая с мысли и не давая ответить…

— Боже, Лиза, хочу заметить тебе, что теперь ты уже точно не имеешь совсем никакого права хотя бы когда-то обвинять меня в пессимизме. Что с тобой? Три года мы как-то справлялись с этим, справимся и теперь…

Вдруг сзади они услышали чей-то негромкий низкий голос, который прервал их разговор.

— Вы не подскажете, как пройти к аудитории номер семь?

Оглянувшись, девушки увидели высокого молодого человека, на лице которого отражались некоторое нетерпение, но вместе с тем предельная собранность.

— Да, конечно, — с готовностью заговорила Лиза. — Идите сейчас направо, и рядом, за поворотом, — она указала рукой, — уже будет аудитория.

— Спасибо, — сдержанно ответил молодой человек, слегка наклонив голову, и, не улыбаясь, ушёл в направлении, указанном Лизой.

— Он сказал, в седьмую? Значит, он, как и мы, на лекцию, — заметила Яна, когда тот скрылся из виду.

— Девушки, добрый день! — раздался вдруг рядом уже другой голос — мягкий, но громкий и радостный — тот, который невозможно было спутать ни с каким другим. Холмиков стоял перед ними, одетый в красивый синий костюм, с папкой бумаг в руке и в очках, удивительно подходящих к его образу; казалось, точно он положил своей целью добавить освещения в тусклый серо-жёлтый коридор, лишённый окон.

— Здравствуйте, — первой ответила Яна, на секунду удивившись даже, что Лиза не опередила её.

— Как ваше самочувствие, Яна? Надеюсь, не чувствуете ещё переутомления от объёма работы? Понимаю, четвёртый курс… Самому нелегко сейчас! Ах, а вот был же я недавно в Греции — до сих пор вспоминаю! А теперь эта серость за окнами… И такая, знаете, забывчивость… Что это со мной случилось, понять не могу: вот пока сюда шёл, едва эту самую папку, — Холмиков слегка потряс тяжёлую папку в руке, — не оставил на подоконнике!.. — он взглянул при этом на Яну. — К слову, вы ведь помните, что осталось всего лишь четыре дня до сдачи дипломной работы… На кафедре сроки для всех одни. — он обернулся к Лизе. — А с вами, Лиза, мы уже виделись сегодня, конечно, я помню… Ну, так что же, — он посмотрел на обеих девушек, — решили идти на лекцию? Это правильно! Смею вас заверить, пропустить её будет настоящим кощунством… — он поглядел на часы на руке. — Между прочим, пора бы уже и начать её! Я видел и лектора — он должен быть в аудитории, так что и вам советую поспешить, и сам не могу более задержаться…

С этими словами Холмиков, обыкновенно дожидавшийся ответа или сам говоривший на прощание ещё несколько подобных витиеватых любезных фраз, действительно оставил Яну и Лизу. Но тут уже к ним подошла Лера, и они, только переглянувшись между собой, ничего не сказали друг другу о Холмикове и направились к аудитории.

Поднявшись по ступеням слева от входа, они сумели без труда найти три свободных места в седьмом ряду, чему немало удивились; подобные лекции — какими бы различными ни были — всегда привлекали множество людей, приходивших даже заранее, чтобы успеть сесть, и остававшихся стоять в проходе в случае неудачи. Теперь же, оглянувшись и обведя взглядом аудиторию, Яна заметила, что свободные места ещё виднелись на каждом ряду, несмотря на то, что лекция уже должна была начаться. Крупная надпись на бледно-зелёной выцветшей доске напоминала:

Ритм души XXI века

Пробежавшись по ней глазами, Яна вновь оглядела аудиторию; однако один вопрос оставался нерешённым; странная загадка, удивительный парадокс — расплывчато сформулированная тема недвусмысленно всё же давала понять, что речь пойдёт о современности, о чём-то, что связано, вероятно, с восприятием мира, с актуальными тенденциями; дополнительно характеризующие тему слова, напечатанные мелким шрифтом внизу на афише, были о музые, жанрах, современной поэзии… Каждый однокурсник Яны так или иначе слушал музыку, каждый так или иначе читал стихи; и тем не менее аудитория не была заполнена, и длинная очередь из желающих попасть на лекцию не выстраивалась в коридоре. Неужели им всё о себе ясно? Неужели им всё и о нашем веке ясно, и о культуре, и об изменчивых — изменившихся — вкусах? Нет, думала Яна, просто они — современники; как и положено современникам — большинству — они лишь живут, не желая анализировать и наблюдать, задумываться и оценивать; взгляд на себя со стороны показался бы им странным; он расширяет привычные горизонты восприятия; не все этого желают…

Её размышления были прерваны неожиданно раздавшимся голосом Холмикова. Задумавшись, Яна и внимания не обратила на то, что происходило внизу. Теперь же она увидела — Холмиков вышел в центр и заговорил. Он сказал:

— Что ж, пока Роман Артемьевич настраивает — пытается, по крайней мере, — технику — которая, как вы понимаете, тут обычно сопротивляется этому… — по аудитории прокатился смешок. — Сопротивляется этому в стенах нашего корпуса… — сдержанный смех донёсся с разных рядов. — Пока он воюет с ноутбуком, — к чему мы все тут уже привыкли, не так ли, а иначе лекция бы и не состоялась, — уже громкий и нескрываемый смех слышался отовсюду, — я кратко представлю вам, собственно, его самого, — нашего сегодняшнего лектора. — Холмиков сделал паузу, а затем продолжал: — как вы знаете, лекция будет о современной музыке, поэзии — и не только — видимо, поэтому аудитория почти вся заполнена, тема эта очень актуальная и интересная. Роман окончил аспирантуру философского факультета, сфера его научной деятельности — современная культура — во всех её проявлениях. Роман — автор многих статей, ведёт собственный спецкурс, также является одним из разработчиков и авторов первого и единственного сетевого журнала о том самом таинственном «метамодерне», — слово, которое вы могли видеть внизу на афише этой лекции. Собственно, метамодерн, по мнению Романа и его коллег, и является названием той новой культурной эпохи, в которой мы сейчас живём…

Вдруг слева при этих словах Яна услышала тихий вздох — Лера смотрела вниз и влево, в ту сторону, куда как бы указал Холмиков; взглянув туда же, Яна увидела, как тот самый молодой человек, который спрашивал у них, как пройти к аудитории, склонившись над низким столом и стоя к аудитории вбок, вдобавок скрытый наполовину высокой деревянной кафедрой, тихо и сосредоточенно, так, что его почти и заметно не было, что-то делал; приглядевшись, Яна поняла, что он подсоединяет и отсоединяет различные проводки, нажимает кнопки, но желаемого результата добиться не может.

Холмиков, между тем, говорил:

— Можете зайти на сайт журнала — сейчас я напишу на доске адрес — и сами увидите, что это… — тут он повернулся к доске, взял мел и начал писать… Спустя секунду вдруг спохватился — он же вроде как вывел первые буквы — английское «me» — но что это? — и следа их не было заметно! Холмиков перевернул мел другой стороной и попробовал вновь. Эффект был таким же. Холмиков сменил угол наклона. Еле заметная тонкая белая линия появилась на доске — но её всё равно почти не было видно. Тогда Холмиков положил мел на место и вновь повернулся к аудитории, внимательно следившей за его действиями и готовой записать или сфотографировать адрес журнала. Холмиков, обведя аудиторию взглядом, многозначительно молчал, придав своему лицу выражение смиренное. Затем он опустил глаза в пол, кашлянул и вздохнул. По аудитории сразу прокатился смех. Услышав его, Холмиков вновь заговорил, понизив голос и как бы рассуждая:

— Что ж, коллеги… Видите, говорят: новая культурная эпоха. Значит, есть у нас с вами надежда, что это коснётся, наконец, и корпуса, в котором мы… — но тут он оборвал фразу. — Адрес вы сможете позже узнать у Романа, я полагаю.

Яна, полная самых противоречивых чувств, которые и всегда вызывали в ней подобные сцены, вновь перевела взгляд на Романа. Тот продолжал, склонившись, совершать те же самые действия, будто бы в странной надежде, что результат изменится. Неожиданно он вдруг распрямился, обнаружив то, каким высоким он был, и быстрыми шагами подошёл к Холмикову.

Шум в аудитории давно стих, и потому до Яны донеслись обрывки фраз, сказанных полушёпотом:

— Не вышло?..

— Нет. Не работает никак.

— Понятно. Ну, вы извините — сами понимаете, наш корпус и ваш — это небо и земля…

Роман ещё что-то ответил ему, после чего Холмиков кивнул аудитории и прошёл на своё место. Яне показалось, что он мельком оглянулся в их сторону, когда садился.

Лера сидела слева от Яны бледная и как будто испуганная. Яна не решалась спросить её, в чем причина. Лиза, сидевшая справа от Яны, не могла видеть этого. Все три девушки молча наблюдали за происходившим внизу.

Когда Холмиков сел, а в аудитории установилась совершенная тишина, Роман, поразительным образом направив свой взгляд в некую несуществующую точку так, что каждому казалось, будто он смотрит прямо ему в глаза, уверенным и спокойным голосом произнёс:

— Добрый день всем и спасибо, что пришли. Я рад, что данная тема — хотя и весьма расплывчато сформулированная — волнует такое количество людей. Я всегда был убеждён, что о современности в первую очередь стоит рассуждать непосредственно самим современникам, даже если это сложно и не всегда удаётся. Причём я говорю именно о научной стороне вопроса — через искусство процесс осмысления происходит непрерывно, а вот наука в этом плане отстаёт. Большинство людей предпочитает изучать уже ушедшие эпохи — что, конечно, понятно и что также необходимо. Но мы с вами сегодня сделаем ещё один шажок к понимаю того мира, в котором сейчас живём.

Сказав это, он сдвинулся с места и медленно, но всё так же уверенно стал прохаживаться по аудитории от исписанной деревянной двери до большого окна.

Яна тут же почувствовала что-то словно хорошо знакомое ей в этом человеке; он казался холодным и несколько замкнутым, и под внешней уверенностью и безразличностью Яне мерещилась боязливая и болезненная истинная его сущность; казалось, будто он готов умереть за те слова, которые ещё только собирался произнести, если бы это гарантировало, что к нему прислушаются.

Подойдя к окну, Роман, не отворачиваясь от аудитории, сказал, причём его голос заметно дрогнул — будто бы от волнения:

— Мы родились на рубеже веков — это само по себе уже удивительно. Но XXI век стал по-настоящему новой эпохой в истории человечества из-за появления интернета и технологий, которые вошли в наши жизни, пока мы с вами ещё учились в школах. Безусловно, это не могло не повлечь за собой определённые изменения в восприятии мира людьми, не могло не поставить новых вопросов — культурных, философских. Вот мы с вами сегодня и попытаемся решить один из таких вопросов — о том, каким стилям и жанрам отдаётся предпочтение в наше время, если говорить о музыке и — далее — о литературе, о поэзии, и как это характеризует нас. Безусловно, мы видим лишь крошечную часть огромной мозаики, которую во всей полноте смогут увидеть лишь исследователи через сто или двести лет. Но мы попытаемся разобраться хотя бы в этой части паззла.

Сделав паузу, Роман произнёс:

— Вы видели, я пытался настроить проектор — но не вышло. Хотел сопровождать мой рассказ наглядными примерами и аудио, но придётся подстраиваться под ситуацию.

Яна невольно улыбнулась, мысленно пожимая ему руку за эти слова. Старый гуманитарный корпус раздражал и расстраивал её в той же мере, что и вдохновлял.

Роман продолжал:

— Прежде всего, думаю, следует сказать несколько слов о метамодернизме, поскольку многие из вас, наверное, слышат об этом впервые. Этот термин возник относительно недавно, но пока оказывается наиболее подходящим среди прочих других. Культурологам, философам, искусствоведам — да и многим людям, далёким от науки, — не один год уже кажется, что постмодернизм отходит в прошлое. Изменения чувствуются повсюду. Теория метамодернизма пришла в нашу страну с Запада. Возможно, лишь нескольким людям в этой аудитории знакомо то, о чём я сейчас говорю. Зато, полагаю, о постмодернизме здесь хорошо известно каждому… Тогда ответим на один — принципиальный и самый главный — вопрос: в чём основное отличие постмодернизма от метамодернизма, независимо от того, говорим ли мы о музыке, о литературе или о сознании человека? Ведь и в том, и в другом случае мы имеем в виду некое «смешение» низкого и высокого, стирание всяческих границ, интерес к противоположным вещам. Так вот… Принципиальное различие видится мне в том, что человек метамодерна начинает испытывать потребность в глубинном смысле, в духовности, в серьёзности, в искренности — несмотря на то, что и сознание человека, и современная культура, в лучших традициях постмодерна, пребывают чуть ли не в хаосе, сочетая в себе самые разные и, казалось бы, несочетаемые вещи. Но разве мы не учимся у прошлого, не берём у него всё лучшее, двигаясь с этим к будущему? Мы не можем, если говорить об искусстве, построить нечто прекрасное и новое на одной лишь иронии, потому мы, не отказываясь от неё полностью, — вновь мыслим и творим серьёзно. По-другому серьёзно, не так, как прежде. Серьёзно — с глубинной тоской, вызванной острым понимаем этого мира, тем, что мы уже впитали в себя весь опыт прошлого — и переосмыслили его. И мир, и жизнь — много более, чем просто шутка. Мы не можем не видеть этого, но и трагикомичности всего сущего отрицать нельзя. Поэтому мы умеем чувствовать и печаль, и радость одновременно — не правда ли, вы замечали в себе эту странную способность?.. И — сейчас я выскажу вам свою позицию, а вы сами решите, соглашаться с ней или нет, — ценности — разве не изменились они у поколения в наше время? Да, разговоры об аморальности, о деградации всё ещё ведутся теми, кто старше… Как и всегда… Но разве они не отказываются попросту взглянуть правде в глаза! При всех существующих проблемах — а какое время обходится без них — для огромного количества молодых людей ценности семейные стоят сейчас на первом месте с самого детства… Получить образование стремятся многие. Взгляните на статистику, на исследования социологов — всё это имеется в свободном доступе в интернете… Сама по себе «мода» на образ жизни, в корне отличный от того, который вели поколения хиппи и рок-н-ролльщиков, внезапная мода на чтение книг, возникнувшая несколько лет назад… Только слепые, ослеплённые своей злобой и нежеланием видеть, как привычное, доставляющее радость осуждения и обсуждения, меняется вдруг к лучшему, продолжают ещё по инерции критиковать и жаловаться. Но, безусловно, они в чём-то правы… Конечно же, сотни, тысячи ваших ровесников — и тех, кто ещё младше — живут вне какой-либо парадигмы… То есть, они — смешно сказать — не то что не подозревают о каком-то там пост- или метамодерне, они будто бы и вообще не имеют интересов, и вся их жизнедеятельность ограничивается — в лучшем случае — учёбой, инстаграмом, пустым общением, а в худшем… Но об этом ведь уже сказано до меня слишком многими, я же здесь не за этим. Я не убеждаю вас, что всё хорошо. Я лишь хочу обратить ваше внимание на иную сторону вещей. Есть ли смысл акцентировать внимание постоянно на тех, кого я мельком упомянул? Их нельзя игнорировать, но они ли показатель?.. Разве не было людей, выражаясь мягко, обыкновенных, довольно пустых, тех, о ком говорят зачастую серая масса, — в любое из времён? Не надоело ли ещё всем вокруг твердить только о мраке, конце и ужасе? Можете не соглашаться, но мне кажется, что много более нас должны интересовать положительные тенденции, и если вы оглянётесь, то можете в первый момент и глазам своим не поверить — так много сейчас их имеется… Только это труд, это огромный труд — видеть хорошее и на нём концентрироваться, не будучи притом слепым и наивным.

Роман смолк на несколько секунд, переводя дыхание и давая аудитории возможность обдумать только что сказанное им.

— Но я предлагаю, — заговорил он вновь, — всё-таки оставить сейчас социологию и вернуться к культуре. Что же мы можем сказать о ней однозначного? — Роман обратился к аудитории, как бы ожидая ответа. На самом же деле он лишь добивался определённого накала, того эмоционального состояния, при котором человек уже внутренне готовится что-то произнести, у него уже зародилась некая мысль, но он ещё сам не до конца понимает, какая именно, — таким образом, внимание его уже полностью привлечено к происходящему, но он ещё и не раздражён тем, что ему не дали высказаться; и именно в этот едва уловимый момент Роман всегда продолжал говорить, сам отвечая на собственный вопрос.

— Так что же мы можем сказать о культуре? — Что всё пребывает в смешении. Мы видим тенденцию к единению. Посмотрим хотя бы — как самый простой пример — на музыкальные жанры: разве можно сейчас по-прежнему чётко их разделять? Поп-музыка, рок, джаз, хип-хоп — всё ведь смешалось, перестало противоречить друг другу. Странным симбиозом мы движемся в будущее, и с течением времени он охватывает всё большее и большее количество сфер и жанров, стилей и видов человеческой деятельности. Речь ведь не только о музыке. Я говорил вам, что мы стали сочетать крайности, видеть как бы одновременно тысячу возможных путей — даже если это и момент сомнения, колебаний — но ведь и уникальное состояние, шанс заметить разнообразные грани жизни и мироздания… Так ведь то же справедливо — и одно вытекает из другого — и в отношении искусства, культуры. Как теперь близко друг к другу находятся живопись, музыка и поэзия, литература, кино и театр. Приведу примеры… Филологи — кому, как не вам, известно, какую важную роль в жизни общества, в культуре играет поэзия — в любое время, в любую эпоху… Но вот — Серебряный век позади, всё, казалось бы, позади… Но ведь жизнь не остановилась. Наоборот, ведь она идёт вперёд — и быстрее, чем когда-либо. Скажите — разве не привыкли мы с детства к тому, что, например, «литература умерла», поэзия умерла, что у неё лишь одно будущее — её прошлое? Сколько раз мы слышали это от людей сведущих, сколько раз верили в это. Но присмотритесь внимательнее — и что же увидите? Что изменилась лишь форма.

— Да, — продолжил Роман, как бы собираясь с силами, — только форма. Отчасти мне даже неловко вновь говорить об этом после того, как почти то же самое говорилось аж на Первом канале… Только ленивый не сравнивал ещё, к примеру, поэзию и хип-хоп — и, тем не менее, позвольте мне сказать пару слов об их взаимосвязи, поскольку это важно, хотя и основной разговор в любом случае будет не об этом, — следующие несколько предложений он произнёс торопливо, скороговоркой, как бы исполняя тяжкую обязанность и стремясь скорее перейти от формальностей к делу: — Тексты хип-хоп-треков нельзя называть поэзией — их не прочтёшь, как стихотворение, с листа; они предназначены для исполнения, они и бит — единое целое. Текст не должен портить бит. Ритм текста и исполнения диктуется битом. И тем не менее, мы всё равно имеем рифмованный текст — и это одно не может не натолкнуть на мысль о поэзии. Вы же знаете, что по текстам рок-музыкантов защищаются диссертации? «Рок-поэзия», так это и называется. Можно предположить, что через несколько десятков лет та же участь постигнет и хип-хоп. На данный же момент… Прошло слишком мало времени. Менее двадцати лет — с появления интернета, не более десяти — с тех пор, как тот же хип-хоп у нас в стране стал стремительно развиваться. А между тем всё взаимосвязано — и мы пока можем лишь наблюдать и размышлять.

— Так что же мы видим, наблюдая? — вновь заговорил Роман с воодушевлением. — Что запутавшееся в самопиаре поколение породило тысячи поэтов сети; что каждый из них сумел найти собственную аудиторию; что творчество их вызывает споры и обсуждения, а значит — создаёт им рекламу; и всё же — что души тысяч людей обнаруживают в себе изначальную тягу к прекрасному, к миру слов, к созиданию; что вновь невероятное количество людей интересуется всем, что связано с литературой, и кто знает — однажды из девочки, восторгающейся ветром, звёздами и небом, дымом сигареты и закатом цвета карамели, вырастет большой писатель или поэт — простите, писательница или поэтесса, если угодно. Вы пролистаете её наивные стишки, состоящие сплошь из поэтических штампов, плюнете, презрительно усмехнётесь — а она вырастет, поступит в университет, прочитает массу книжек, затем сама плюнет, перечитывая свои детские стишки — и вот тогда вдруг напишет нечто удивительное. Кто может поручиться, что этого не произойдёт?.. Я, в общем-то, лишь о том говорю, что явление это — интернет и сетевая поэзия — хорошо по своей сути, сколько бы графоманов оно ни явило миру… И после этого говорят — «литература русская умерла!» Да как же умерла, если она прямо у вас под носом ежесекундно создаётся? А вы и не замечаете! Вы ищете нового Достоевского? Ищите, друзья, ищите, но никогда не найдёте! Время умчалось вперёд с тех пор, как Фёдор Михайлович творил свой художественный Петербург, и теперь самый язык изменился, самое сознание людей… Литература не умерла — она изменилась, она по-прежнему необходима людям — как пишущим, так и читающим — и едва ли глубины и силы в ней меньше, чем было; новый век поставил перед нами новые вопросы — о нас самих — и ответы на них ищутся, иногда даются — что же тут удивительного, что всё это отличается от прошлого? И кто сказал, что не появится новых имён?..

Мы родились в эпоху кризиса, исчерпанности — нам казалось, что всё уже было, всё самое гениальное уже создано кем-то до нас, и это мы столько лет внимательно изучали в школах, но что если предположить — мы преодолеваем кризис, незаметно для самих себя, благодаря всем тем явлениям — массовой ли культуры или же субкультуры — которые многими критикуются, не воспринимаются всерьёз — и не только старшим поколением, но и некоторыми нашими ровесниками? Что, если через десяток или несколько десятков лет возродится — переродится — русская литература, живопись, музыка, кино и появится даже что-то ещё — на границе жанров? И нам выпала, можно сказать, честь стоять у истоков этого перерождения, подготавливать почву для него, переосмысливать прошлое, в чём-то смело перешагивать через него и не соглашаться — никогда не соглашаться с навязчивой мыслью начала XXI века, что всё уже было создано когда-то и кем-то. История не должна душить нас тем ошеломляющим впечатлением, которое она производит, мы должны лишь вобрать её в себя в полной мере и сказать — мы сотворим новое, не похожее ни на что и прекрасное.

Но если говорить более строго, если вспомнить о недостатках… Извольте. Разве не означает всё только что сказанное мной, что теперь почти каждый из нас в глубине души чувствует себя создателем, способным привнести в мир нечто принципиально новое, — именно он снимет гениальный фильм, напишет роман, который перевернёт судьбы, нарисует картину, запишет альбом. И технологии дают нам для этого все возможности. Но что же получается — растущее самомнение вкупе с тайным недовольством и неудовлетворением, завистью; попытки, приносящие множеству лишь горькое разочарование; всё предоставлено на суд толпы — и хорошо, казалось бы, но — избыток всего, копии копий — и среди этого почти невозможно отыскать нечто действительно талантливое; нам словно кто-то внушил, что мы можем всё, можем всего достичь — и это замечательная внутренняя установка; но нам забыли напомнить, что настоящим талантом обладает не каждый. И мы не желаем признавать это.

Вот в качетсве примера вернемся вновь к самой теме, заявленной на афише лекции, — чего далеко ходить, как говорится? Поэзия сети. Большинство текстов удивительно похожи друг на друга, они как бесконечное зеркальное отражение — подражают, с одной стороны, символизму, с другой, по форме напоминают — условно — некую смесь Маяковского с поздним Бродским, которая, однако, всё же отличается от стиля обоих поэтов и ищет собственные пути развития. Тексты современных авторов тщательно выверены, скрупулёзно выстроены, как по кирпичикам, из зачастую нетривиальной рифмы, из игры слов, из внезапной смены ритма, из многочисленных отсылок к другим текстам и каким-либо фактам. Складывается впечатление, что форма вновь побеждает: содержание зачастую отходит на второй план, становясь однообразным, даже банальным, и поэта — как и читателя — волнует, в первую очередь, образность, рифма и ритм. Опять же, само по себе такое тяготение к поиску новых средств выразительности и умение простую и давно известную мысль облечь в оригинальную форму — не так уж и плохо. Но когда эта тенденция становится массовой, когда содержание совсем перестаёт интересовать авторов и читателей, когда начинается игра в слова и смыслы — тогда мы имеем дело с пустотой, тщательно прикрываемой самыми изощрёнными способами, с мастерством, отточенным до совершенства — но где же сама мысль? Ради чего вся эта игра? Нет, опытного читателя этими играми не удивишь; а вот молодое поколение можно. И оно удивляется. Оно ищет поэзию — и находит её, находит смысл, находит что-то близкое для себя — возможно, гораздо более близкое, чем любая классика. — Роман вдруг усмехнулся и произнёс: — Сказал: «Вспомнить о недостатках», а видите — вновь заговорил о преимуществах… Понимаете, думать и рассуждать о современности — это моя работа, и я стараюсь быть объективным, но… Я слишком люблю это время и вижу всё хорошее, что есть в нём… Так или иначе, о поэзии сети я — не будучи литературоведом — сказал едва ли не всё, что хотел. Что же остаётся?

Остаётся лишь сделать вывод, что это всё — непосредственное отражение тех изменений, которые происходят теперь с нашим сознанием. Это смешение, любовь к игре слов, к звукописи, тяготение к сложной форме, к содержанию серьёзному или кажущемуся серьёзным — это всё вам ли, филологам, не знать, что через слово люди стремятся отразить мир и свои впечатления от него — так не согласитесь ли вы, что тот факт, что в России в наше время популярность хип-хопа, на который столь похожа сетевая поэзия по своему духу и по форме, а также явление человека-оркестра, занимающегося и творчеством, и самопиаром, и наукой, и музыкой, стремящегося совместить работу и любимое дело и зарабатывать талантом, — всё это признаки эпохи новой, может быть даже принципиально новой, условно называемой метамодернистской? Все мы подсознательно ищем серьёзности, ищем нечто, претендующее на искренность и правдивость — поэтому столь популярны треки, в которых вдруг, среди привычной пошлости и пустоты неожиданно проскользнёт оригинальная мысль, поэтичная строка. Нам нравится это смешение, эта — казалось бы — невозможная противоречивость, когда вот так соединяется всё! Это много более близко нашему сознанию, нежели чёткое деление на смех и печаль, на низкое и высокое. Пусть будет одновременно — и весело, и серьёзно, пусть, говорим мы, потому что жизнь — это бесконечные грани, и всё проникает друг в друга, меняется — и притом едино. Это подобно мозаике — мы теперь — понимаете — лишь теперь способны уже несколько отдалиться от тех огромных её частей, окрашенных каждая в определённый цвет, чтобы увидеть, как же они, наконец, сливаются, соединяются, функционируют вместе. И мы — представьте — отдалились ещё совсем немного, достаточно для того, чтобы заметить лишь малый фрагмент мозаики. Подумайте, какой прекрасной может она оказаться, когда мы охватим взглядом её всю… Мы были поглощены созерцанием отдельных её частей, казавшихся нам бесконечными, но теперь отдалились вдруг, поднялись чуть выше — и увидели что-то неожиданное и чудесное. Цвета смешались и сложились в узор. На картины необходимо смотреть издали. Прежде мы словно репетировали отдельные сценки из большой постановки — грустную, потом весёлую. Теперь же мы выйдем и, наконец, сыграем спектакль, в котором не будет уже ни актеров, ни сценария, ни даже тех самых сценок, что мы репетировали — мы выйдем и станем жить, как ни одна эпоха ещё не жила — и в то же время как все они. Смейтесь же над этими красивыми словами, пошутите о том, что мел не пишет на вашей доске, а паркет вылетает из-под ног — хороша же сцена, на которой предстоит играть! Хороша же одна её часть. Смейтесь, потому что живёте в удивительное время. Смейтесь, потому что любите его и чувствуете своим.

Роман остановился на этой торжественной ноте. От верхнего до самого первого ряда прокатилась неравномерная волна аплодисментов; отдельные голоса потонули в общем гомоне. В одно мгновение все поднялись со своих мест слаженным, будто отрепетированным движением, и, вливаясь тонкими ручейками рядов в основной поток, заполнивший лестницу, постепенно схлынули, точно отлив, обнажив песчаный рельеф длинных деревянных парт. Ещё секунду назад они сидели, замерев, вглядываясь неподвижными глазами в казавшееся им странным лицо лектора, задумавшись о его словах, — но в один неуловимый миг, лишь почувствовав, что продолжения уже не будет, что была произнесена последняя фраза, они поднялись, будто по сигналу, и заспешили к выходу, как и происходит всегда. И только в самом низу у дверей, в маленьком закутке, будто бы случайно задержалось несколько человек; туда плеснул поток, ударив в узкий выход.

Яна осталась одна, а вокруг пустел коридор и горели неровным светом жёлтые старые лампы над закрытым буфетом. Яна удивлённо оглянулась по сторонам, не находя никого. Она видела, как Лера, сидевшая у самого прохода, только лишь кончилась лекция, поднялась и, будто тень, проскользнула вниз; затем волна подхватила Яну и Лизу и понесла туда же, разделив.

Оказавшись в коридоре, Яна не обнаружила ни Леры, ни Лизы. На секунду ей странным образом показалось, будто и лекция была сном. Кто-то остался ещё в аудитории, и Яна заглянула туда, — но среди тех, кто обступил Романа с вопросами, не нашлось ни одного знакомого ей лица; всё это были люди, любящие обступать с вопросами кого бы то ни было. Роман стоял, окружённый ими, и говорил что-то — невозмутимо спокойный, сдержанно-уверенный. Яне не хотелось подходить к нему — её отпугивала трудность находить общий язык с людьми, слишком похожими в чём-то на неё; Роман был в себе, он этим напоминал Яне её саму; его уверенность в каждом слове и холодность к окружающим, встретив неуверенность и мягкость Яны, оттолкнули бы двух этих людей друг от друга и развели в бесконечно далёкие стороны, несмотря на кажущуюся, потенциальную возможность глубинного понимания.

Холмикова Яна в аудитории не заметила. Лиза не ответила на несколько долгих звонков, но Яна отчего-то не удивилась этому. В задумчивости она направилась в сторону гардероба и выхода, и неясное волнение, вызванное лекцией, росло в её душе. Ей захотелось найти Леру, с которой они, прерванные лекцией, не успели поговорить. Тысячи мыслей и причудливых образов проносились перед мысленным взором Яны. Всё, что рассказывал Роман, — о музыке ли, о поэзии, об изменившемся восприятии мира — было хорошо знакомо ей и прежде; и оттого она так волновалась — Яна увидела, что во всех своих догадках и размышлениях интуитивно следовала по верному пути. Не только она одна рассуждала подобным образом о явлениях современности, — но и человек, преподающий на кафедре философского факультета, но и, видимо, многие другие люди. Эта мысль захватывала её, мысль-потребность принадлежать чему-то, быть частью чего-то большего, быть деятелем, творить. Яна вспоминала его слова — о мозаике, о начале чего-то нового, о способности увидеть мир под другим углом, достигнуть иных вершин — и сильнее, чем когда-либо, чувствовала свою связь с тем временем, в котором родилась. Она и всегда, несмотря на все безумства и ужасы XXI века, видела кругом бесчисленные предпосылки для прекрасного, фантастического будущего — и верила в него, и ей бывало иногда жаль, что она родилась как бы лишь на заре того века, в который человечество достигло определённого технологического прогресса. Как изменится этот бесконечно дорогой её сердцу мир через сотню и двести лет? Она склонна была видеть мир полным боли, окрашенным в серый, — но сквозь это всегда мерещилось ей как бы радужное свечение — уверенность в чудесах будущего.

Способность замечать что-либо вокруг себя вновь вернулась к Яне, когда она оказалась вдруг около винтовой лестницы; Яна едва не ударилась лбом о её холодные железные перила и, чудом избежав этого, удивлённо посмотрела по сторонам. Этаж показался ей особенно одиноким, покинутым. Неровное серо-жёлтое освещение, тишина, сотканная из приглушённого, как будто бы бесконечно далёкого, гудения электричества, и зимняя тьма за широкими, ничем не занавешенными двойными стеклами окон… Это было глупо — и неожиданно — но в ту секунду, вглядываясь в сумрак этажа, Яна почувствовала в своей душе такую же пустоту и тишину, и вдруг, на место ещё секунду назад волнующей её мечты о некоем чудесном будущем, явились усталость и печальная уверенность в собственном бесконечном одиночестве.

Глава 23

— Хорошая лекция! — донеслось до Романа, когда он уже спускался по ступеням к выходу из корпуса. Вздрогнув от звука этого голоса, он обернулся — и побледнел в ту же секунду, будто увидевший призрака. Посреди пустого этажа стояла Лера.

Пытаясь найти объяснение тому, как могла она оказаться на лекции, и избегая смотреть ей в глаза, Роман, ничего не сказав, вновь отвернулся и быстро пошёл к выходу.

Лера поспешила за ним, сдерживая смех.

Они вышли на крыльцо корпуса, и жгучий ветер всё же захлопнул в бешенстве тяжёлую серую дверь, — что не удалось ему с первого раза, поскольку дверь была поддержана за Романом Лерой, почти уже захлопнутая, и вновь распахнута.

Слева от корпуса в сине-чёрной тьме сияло Главное здание. Роман, почти что и не взглянув туда, закурил на ходу, уклоняясь от ветра и прикрывая ладонью маленький язычок пламени, и быстро зашагал по узкой дорожке в противоположную сторону — к метро, ни на секунду не замедляя шаг.

— Что же вы, простите меня, всегда мрачный такой, прямо как герои того самого автора! Уж не собираетесь ли вы убить кого-нибудь? — заговорила Лера, догоняя его и закрывая лицо шарфом.

— Хоть что-нибудь, кроме Достоевского, приходит вам в голову хоть иногда? — с раздражением, которое он и не пытался скрыть, спросил Роман.

— Глядя на вас — только это! — ничуть не теряясь, ответила Лера.

— Ну, так лучше и не смотрите на меня, в таком случае. Сделайте одолжение. О Достоевском я с вами разговаривать не буду, и о Боге тем более, — быстро проговорив это, он выдохнул дым, который, казалось, должен был замёрзнуть в ледяном воздухе.

— Хорошо! Я и не думала говорить с вами о Боге, — засмеялась Лера, — вы этого как будто боитесь.

С насмешкой и ещё большим презрением, делая над собой усилие и вновь не скрывая этого, Роман сказал:

— Как можно бояться говорить о том, чего не существует. Это всё попросту невыносимо скучно.

Он всё ещё не мог понять, как оказалась Лера на лекции, но это не представляло интереса настолько, чтобы он стал задавать вопрос.

— Вы, наверное, удивились, встретив меня здесь, — сказала она сама, решив переменить тему. — Но поверьте, я была удивлена не меньше вашего… О лекции мне рассказала Лиза — моя подруга, и предложила прийти… Она знала, что тема заинтересует меня и что на филфаке, после всех её рассказов, я долгое время мечтала побывать. Но неужели вы не заметили меня в аудитории?.. Хотя, конечно же, вы и не могли… Вы погрузились так глубоко в ваш рассказ — и это того стоило, без сомнений. Но вот скажите — как вам этот факультет? Хотя думаю, вы бывали в том корпусе уже не раз… Вот мне…

— Нет, сегодня я был там впервые, — перебил Роман, — и спасибо, что жизнь столько времени берегла меня от этого. Удивительный сарай.

— Вы, я видела, вроде как не смогли настроить проектор?..

— Мусорный ящик! Самый настоящий мусорный ящик. И провода — это что-то, похожее на ржавую проволоку. Зря вы напомнили мне об этом. Половина лекции — в пустоту! Я планировал показывать отрывки из клипов, короткие видео, где авторы читают свои стихотворения… Но о чём я? Даже обыкновенный мел не писал по доске!.. Этого я так и не смог понять: почему?..

Роман докурил и, бросив бычок в снег, растоптал его.

— Несмотря на это, аудитория вся была заполнена, — постаралась успокоить его Лера. — Лекция вызвала споры и обсуждения, а значит, вы свою задачу выполнили.

— Ещё бы я не выполнил, — полностью серьёзно ответил Роман, не способный представить хотя бы теоретически, чтобы он мог не выполнить своей задачи, если она была связана с лекцией или статьёй.

— А вы заметили, какие разные в аудитории были люди?

— Не будем говорить о них. Я никогда не испытывал симпатии к этому гуманитарному сброду. Эти толкинисты, синеволосые девочки, тихони-отличницы, мальчики-поэты — смесь страшная, удивительная и на редкость мерзкая.

— Но ведь вы, — от удивления Лера с трудом подбирала слова, — но ведь вы — человек, изучающий современность, философ, культуролог… И говорите так?

— Да, говорю так. И не вижу никакого противоречия. Послушайте, мои научные интересы не означают, что я должен любить всех и каждого лишь потому, что он — представитель молодого поколения. Я и вовсе не люблю их, я люблю суть метамодернизма, его глубинные идеи, люблю думать о далёком будущем. Я бы даже сказал, что это некое отдельное чувство, похожее на волнение. Метамодерн — это нечто очень живое, странное и ещё не до конца ясное… Половина людей в той аудитории впервые слышали о нём, и они явно не были в восторге. Их восприятие мира осталось в прошлом, оно — зачем-то — подражает восприятию мира людей из ушедших эпох. Им ближе всё старое, пыльное, им дорога история — а ведь она творится у них на глазах, которые они прячут, обращаясь к прошлому!.. Простите, но я не могу испытывать к ним симпатии. И я знал, кого встречу, когда решил провести лекцию на филфаке. Поэтому вы не сможете назвать меня ни ленивым, ни глупым, ни трусливым — хотя называйте, если угодно, — я провёл лекцию среди тех, кто в большинстве своём видит мир как бы искажённо, под другим углом — и, что удивительно, это совсем не хорошо. Филология — чудесная вещь, но филологи — совсем другое дело. Лишь редкие исключения среди них встречаются, чей разум не покрылся толстым слоем пыли от всех прочитанных ими книг — романов, учебников по грамматике, словарей, справочников, сборников стихов; чей разум открыт миру — такому, какой он есть. Прочие же теряют необходимую любознательность, непосредственность и простоту, приобретая излишнюю начитанность, наносную сложность и витиеватость суждений. Их голова состоит из поэтических строк — чьих-то, либо их собственных — из познаний о фонетике и синтаксисе всяческих языков, в том числе и мёртвых, из бесконечно длинного списка святых имён — людей, чьи изречения они цитируют и играют ими при каждом удобном — и не очень — случае. Такие люди не способны мыслить глобально, широко и — по сути своей — противоположны всему, о чём говорит нам метамодерн. И я даже не хочу быть тем, кто исправит их.

Лера с полминуты молчала, давая прозвучавшей речи стихнуть и рассеяться в воздухе. Затем она сказала:

— Но ведь вы никогда не знаете наверняка, о чём думает тот или иной человек… Быть может, вам лишь кажется, что худой кудрявый мальчик в очках и полосатом шарфе мнит себя поэтом и мыслит филологическими терминами и строчками из книг… Ведь всё-таки филологи — даже те, кого вы описали, а я, наверное, понимаю, что имелось в виду, — люди с широким кругозором, и я уверена, что большинству из них без труда удастся понять, что такое тот же самый метамодерн, даже проникнуться его идеями и взглянуть на мир не так, как прежде. Да, думаю, им это будет легко — и много легче, чем всем остальным, всем тем, кто не привык задумываться глубоко и всерьёз о чем-либо. Их лишь нужно направить, указать путь…

— Суди по внешности, и ты никогда не ошибёшься. Зря человечество привыкло убеждать себя в обратном. Внешность напрямую отражает сущность человека. Теперь я убедился в этом, как ни в чём другом, хотя сомневался прежде. В одиннадцатом классе я говорил себе: «Не суди эту полную женщину с короткой стрижкой и облезлым маникюром, ты не знаешь, сколько бед она вынесла за жизнь. Вероятно, она хороший человек». Затем эта женщина ставила мне «2», называя болваном, за то, что я выучил то стихотворение, которое мне понравилось сильнее, чем то, которое задала она. На первом курсе я говорил: «Одна её сумка стоит больше, чем ты когда-либо заработаешь, а в те минуты, когда она забывается, её улыбка из милой превращается в презрительную — но это, должно быть, лишь кажется; она поступила на философский, а значит, то, что так любишь ты, любит и она». Во втором семестре она забрала документы со словами: «Слава Богу, что больше я вас никогда не увижу». Теперь совершенно спокойно по фасону платья я могу судить о характере девушки, по очкам, кудрям и полосатому шарфу — о наличии листков со стихами в старом ящике стола. Правдивость моих суждений не раз доказывали мне и мои сокурсники. Я ведь философ, — Роман вдруг ухмыльнулся, лишив тем самым это слово его прежней силы, — я девять лет провёл в стенах Нового гуманитарного корпуса. Теперь я работаю там. Думаете, за эти годы я не говорил себе того же, что сейчас сказали Вы? Сотни, тысячи раз; ещё прежде, чем стал заниматься тем, что сейчас суть моей жизни, даже и прежде, чем связал её с Университетом. Поверьте, я ни разу не пожалел, что не поступил на филологический — я ведь думал об этом. Все гуманитарные факультеты похожи, но присмотритесь внимательнее, и увидите, как они отличаются. Как и филологи, философы имеют дело с прошлым, с историей и культурой ушедших эпох. Но мои однокурсники — люди много более серьёзные и вдумчивые, нежели филологи, более открытые ко всем новым явлениям современного мира — и я это понял с первого взгляда. Среди них, безусловно, также есть люди глупые, недалёкие и напичканные словами из умных книжек, — но их в разы меньше, чем на филфаке. Философы привыкли мыслить о жизни, а не о сути слов и текстов. Они не воспринимают мир как текст. Они видят мир более ясно и думают о сути жизненных явлений.

— Надеюсь, вы правы в том, что говорите о ваших однокурсниках… Только скажите вот: откуда вы знаете столько о филфаке, если сегодня впервые были даже и в самом корпусе?..

— Оттуда, — быстро ответил Роман, — что у меня есть знакомый, который проучился на филфаке шесть лет — окончил магистратуру. Я уже говорил вам о нём — тот самый Максим, который пьяным пришёл ко мне домой…

— Помню, помню, — отозвалась Лера.

— Он никогда не был мне близким другом — как вы, наверняка, понимаете. Жизнь свела нас вместе случайно несколько лет назад на межфакультетских курсах. Я не имел большого желания говорить с ним, но узнав, что он с филфака, заинтересовался, поскольку даже в одиннадцатом классе думал о поступлении туда. Впрочем, не вижу и смысла рассказывать вам об этом. Историю более скучную и одновременно неприятную трудно себе вообразить. С первого взгляда Максим показался мне книжным червём — таким удивительно образцовым книжным червём. Он был тихим, носил очки и постоянно краснел не к месту. С первых же его слов я убедился в правильности моей теории относительно соответствия внешности и характера, и единственное, в чём я ошибся, было то, что Максим оказался до крайности разговорчивым. Когда тема увлекала его, он возбуждался, потел, краснел сильнее обычного, и… Словом, так происходило всякий раз, как только он вспоминал о филфаке. Все его рассказы были такими восторженными, как будто он говорил не о филфаке и вообще не об университете, а о полёте на космическом корабле. Населённый тараканами Старый гуманитарный корпус он превозносил и поэтизировал, влюблённый в его разруху и находивший в ней эстетику и романтику. Тогда я ни разу ещё не бывал в самом корпусе, и едва не поверил словам Максима, услышав их впервые. Но с каждым новым его рассказом я понимал лишь яснее: всё должно быть наоборот. Когда человек — возьмём некоего условного, абстрактного человека — испытывает священный трепет перед чем-либо, — опять же, представим себе некий предмет, любое явление, — приходит в восторг, не вполне ясный окружающим, это лишь означает, что в явлении или предмете есть некие отрицательные стороны, которых тот человек попросту не замечает. И стороны эти не только есть, они ужасны и поразительно очевидны. Я смотрел на Максима, воспевающего вытоптанный деревянный паркет, тишину библиотеки, исписанные стены, сломанные стулья и старые аудитории — и от той поэзии, которую он во всем этом видел, до меня долетал запах гнили. У старых зданий своё очарование, и я не стану даже спорить, что натуры чувствительные проникаются этим, в то время как другие люди ничего, кроме грязи, не видят. Но для меня также очевидно и другое: эти самые тонкие натуры, воспитанные на книжках, грязь видеть наотрез отказываются. Для них понятие двойственности вещей и явлений отсутствует. И это, заметьте, навсегда отделяет и отличает их от гениев, от истинных творцов, поэтому я отказываю им в уважении. За что уважать? За то, что они приходят в восторг от грязного пола, от каждой скучной лекции, от сломанного окна, из-за которого в аудитории холодно — или, наоборот, душно? Видеть во всём слишком много поэзии — это так же ужасно и вредно, как и видеть слишком мало её. Впрочем, я отвлёкся. Я говорил о Максиме. Но что ещё сказать о нём? Восторгался он не только паркетом и обстановкой в целом; он чуть не до слёз любил и расписание, и все до последнего предметы, и даже сессию… Потому и в качестве образования на филфаке я после знакомства с Максимом усомнился. Как оказалось, не зря. Позже я слышал от множества людей удивительные, пугающие или похожие на сюжет для комедии истории. Наверняка вы знаете, что с образованием в нашей стране большая беда; и особенно очевидно это для всех тех, кто является счастливыми студентами Университета… Потому не секрет: на каждом факультете у нас можно встретить преподавателей в возрасте таком, в котором обыкновенно люди уже с трудом могут даже и в постели лежать; если за странностями — то это к нам, а точнее, к ним; странности на любой вкус — нелепые, совсем безобидные и действительно опасные для окружающих — в первую очередь, конечно же, для студентов; странности большие и маленькие, ожидаемые и совсем неожиданные. Странности, прихоти, придури, капризы старости, устаревшие взгляды на преподавание… Да что уж, ведь это и всегда так было, и нескоро изменится — знаете, с каким нежеланием молодое поколение поступает в аспирантуру? Зарплаты и условия… Впрочем, ещё несколько слов — и разговор коснётся тем политических, а этого я стараюсь по возможности избегать. Всё-таки — вернёмся к филфаку. Я сказал, что странных преподавателей можно встретить везде — но на филфаке и вовсе сходят с ума. То есть, натурально: во-первых, мне рассказывали, что одна преподавательница латинского ходит по коридорам, неизменно напевая себе под нос «Гаудеамус игитур», и порой даже не замечает, если с ней в этот момент здороваются. Имена студентов, у которых она ведёт семинары, всякий раз произносятся ею на латинский манер: то есть не Иван, а Иванус, не Маша, а Машус… Во-вторых, недавно — от того же самого Максима узнал — какая-то девушка, будучи уже явно не в себе, до того её довёл этот факультет, написала о нём книгу.

Лера хотела было что-то сказать, но Роман не дал ей.

— Сегодня в аудитории я думал даже высмотреть эту сумасшедшую — но вспомнил, что такие обычно тихие, неприметные — и уж тем более среди студентов филфака, где каждый второй — странный. Да её, наверное, и не было там — тема лекции едва ли может быть ей интересна…

— Подождите, постойте, — не выдержала Лера. — Что же вы, в самом деле, всегда такой категоричный! А я сейчас расскажу вам кое-что…

От неожиданности Роман действительно остановился. Он как бы и забыл о присутствии Леры и даже удивился, когда она заговорила.

— Так что ж, рассказать, или вы слушать не станете?

— Как вам угодно, — безразлично произнёс Роман, а сам насторожился.

— Её зовут Яна.

— Кого?

— Девушку, которая написала книгу. Я её знаю: это одногруппница моей подруги. Сегодня мы вместе сидели на вашей лекции.

Не дожидаясь ответа, Лера продолжала:

— К сожалению, я не успела поговорить с ней, но она произвела на меня хорошее впечатление, и, к тому же, Лиза много рассказывала о ней. Что касается самой книги… — тут Лера как-то оборвалась, смутившись воспоминаний и совершенно некстати усомнившись в истинности собственных же слов, произнесённых в защиту Яны.

— Что же касается книги? — по-прежнему безразлично повторил Роман.

— Вы знаете, история достаточно сложная… — неуверенно начала Лера. — Но, говоря по существу, Лиза — моя подруга — книгу, в отличие от меня, читала и, если вы думаете, что всё в ней романтизировано, как в рассказах Максима, то я вам скажу, что это совершенно не так, — подумав вдруг, что Роману, должно быть, совсем неважным и неинтересным кажется этот рассказ, Лера, наоборот, перестала смущаться и заговорила свободно, не думая более и о том, секретна ли произошедшая с Яной и Лизой история: — Вы знаете, например, что Яна скрывала от всех эту книгу, и последней о ней узнала именно Лиза? Яна описала всё, чем является филологический факультет, — от здания, в котором он расположен, до типажей, встречающихся среди преподавателей и студентов. Среди них оказалась и Лиза… Но и это ещё не всё. Яна отправила экземпляр бывшему своему научному руководителю, а одна из глав книги рассказывает о его взаимоотношениях с Лизой… Сама же Лиза узнала о книге лишь потому, что он подложил её ей, решив, что они с Яной смеются над ним. Но это не столь важно… Если всё-таки говорить о книге…

— Постойте, постойте, — прервал её Роман, заинтересовавшись, казалось, услышанным. — Как вы сказали — она держала всё в тайне, а близкий друг узнал об этом последним?

В голосе его послышались нотки какие-то восторженно-радостные, но едкие, ехидные.

— Вот и вся ваша дружба! — Роман торжествовал, будто учёный, объявляющий коллегам о только что сделанном им открытии. — Вот вы сами мне всё и сказали! Дружбы нет и не может быть. Хорошо же о собственном друге писать, ничего ему не рассказывая.

Лера, смутившись, однако тут же нашлась:

— Яна — не характерный пример. Она тихая, скрытная… Лиза рассказывала мне. Но в то же время она как будто совсем не думает о себе — всё готова сделать для других…

— А Лиза, — невозмутимо продолжал Роман, — ничем не лучше. Она молчала, не желая показаться навязчивой, так выходит? Не дружба всё это. Дружбы вообще не бывает. Каждый — одинокий эгоист. И описанная вами жертвенность Яны, ни слова не говорящей о себе, — тот же самый эгоизм, только вывернутый наизнанку. И «ненавязчивость» Лизы — тоже. Люди не понимают друг друга, никогда не могут понять.

Между тем они подошли уже к метро. Ледяной ветер усиливался, и с неба стали срываться редкие снежинки. Роман закурил, и, взглянув на Леру, быстро сказал:

— И от вас отвернутся все, и вы от других отвернётесь, это лишь вопрос времени.

Выдохнув дым, застывший в морозном воздухе, он помолчал несколько секунд, а затем, задумчиво разглядывая тлеющую сигарету, произнёс — равнодушно и холодно, так, будто бы неторопливо рассуждал:

— Знаете, ещё что… А не пойти бы вам к чёрту? Как вам такое предложение. Подите туда вместе со всеми вопросами, историями и попытками мне помочь. Мне не нужна ни помощь, ни ваше понимание, ни эти разговоры. Оставьте меня, наконец, в покое.

Сказав так, он бросил недокуренную сигарету, затушил её носком ботинка и решительно, не взглянув больше на Леру, шагнул в вестибюль метро.

Он проскочил в закрывающиеся уже двери вагона, и они лязгнули, вцепившись ему в край пальто. Со злостью Роман выдернул его, повернувшись к дверям лицом. Стекло отразило его: нахмуренные брови, сжатые губы. Без интереса Роман отвёл взгляд от тёмного отражения и направил его в пустоту.

И поезд нёсся под землёй всё дальше и дальше к центру Москвы, набирая скорость в длинных тоннелях, и Романа качало из стороны в сторону; и желтоватое освещение старого вагона, и прохладный ветер, дующий в приоткрытое окно, и колёса, гулко стучавшие по рельсам, — всё это соединялось каким-то странным образом с внутренним состоянием души Романа, образовывая с ней единое целое, и ему наконец действительно стало легко и спокойно, как и было прежде — всегда.

Часть вторая

Казалось, будто декабрь, съедаемый убегающим временем и подгоняемый им, стремился вместить в себя наибольшее количество встреч и событий, прежде чем навсегда исчезнуть, уступив место новому году и месяцу. Яна чувствовала — словно в самом воздухе с каждой секундой растёт напряжение, накапливается, чтобы достигнуть своего пика в ночь тридцать первого декабря, — и обнулиться тут же, рассеяться и дать начало новому циклу.

Каждый раз, выходя на крыльцо корпуса, Яна думала — скоро всё кончится. И в этой мысли, в этом ощущении было много больше, нежели простые радость или печаль. Яна вдыхала холодный воздух, закрывала на секунду глаза и пыталась прочувствовать неповторимый точечный момент. Она смотрела в сторону туманного Главного здания, белеющего в молочном сыром воздухе, на ведущую к нему длинную аллею мокрых голых деревьев, на тёмно-зелёные ели, на блестящий от воды асфальт и зеленоватую плитку дорожки сбоку от корпуса, на оживлённых студентов, курящих на крыльце — какие у них особенные лица, какие молодые, разные, яркие, печальные и смеющиеся, и очень живые… Каждый раз Яна чувствовала всё это таким особенным, таким неповторимым и ускользающим, что даже будто бы освещение всего вокруг становилось другим, и она ещё задерживала этот момент ненадолго, ощущая его всей душой, будто маленький ребёнок, не желая отпускать, — но тут обыкновенно к ней подходила, смеясь и выдыхая сигаретный дым, Лиза, — и тогда момент тут же, молниеносно ускользал, и рассеивались все слетевшиеся и закружившиеся было метафорические призраки, и мир вокруг вновь становился обычным, и тёмные величественные ели вновь превращались в мокрые от дождя жалкие ёлки, и туманная пелена над главным зданием, окутывающая его шпиль, вновь становилась попросту скоплением капелек, и студенты, курящие на крыльце, — какие у некоторых глупые и пустые лица, какой неприятный смех. Что было секунду назад? — Яна не помнила, она забывала.

Январь был украден, взят в плен и измучен; ничто не могло спасти его, и предпоследняя в жизни Яны сессия властвовала над ним, превращая из полноправного зимнего месяца, да к тому же — первого, долгожданного месяца нового года — в бледный едва заметный призрак, и дни его проносились, униженные, зажигаясь и гаснув, из первого числа становясь неожиданно шестнадцатым, и лишь такой живой и пытливый ум, как у Яны, мог отрешиться на секунду от круговорота листков, вопросов и преподавательских неприятных лиц и как бы вглядеться в незаметную для большинства, оборотную сторону.

И на этой оборотной стороне Яна наблюдала и видела — скоро всё кончится. Разумеется, это чувствовали все, и каждый, теряя уже терпение, ожидал, когда, наконец, останется позади несчастливый январь, когда и усталость отхлынет хотя бы на день, на неделю, когда и последний семестр начнётся, чтобы пронестись за секунду, и когда вновь, теперь уже под звон майских цветов, начнётся последняя сессия, а с нею и госэкзамены, и защиты дипломов. Разумеется, так или иначе этого ожидали, в это верили и на это надеялись все и каждый, изнемогая на последнем курсе уже от избыточности, от монотонности однообразия, от самого этого томительного ожидания. Где-то впереди простиралась жизнь, звала и обещала что-то — даже тем из них, кто не любил её, — или, по крайней мере, остальных убеждал, что не любит, — но разве, если взглянуть внимательнее, отыщется хотя бы один среди них, студентов выпускного курса, кто совершенно искренне ненавидит жизнь? О, нет, таких нет, есть лишь те, кто устал, кто напуган, кто ищет любви, нигде не видав её, кроме как в фильмах, кто ждёт хотя бы одного доброго слова и может в течение целого дня так ни от кого его и не услышать, есть те, кто плачет над нудными учебниками, кто в свои двадцать лет продолжает бояться преподавателей, кто, будто девочка в пятом классе, получает словесного подзатыльника от родителей за «четвёрки» и «тройки»; есть все они и многие другие, но в глубине души каждый лишь хочет добра и света, и не всегда это его вина, если не получает; и даже циничным скептикам, разочаровавшимся одиноким Печориным, уверенным непоколебимой горькой уверенностью, что по окончании Университета их ожидает мытьё полов, свободная касса или необозримой величины стопка бумаг, уходящая в самые небеса, даже и этим что-то мерещилось впереди чудесное, что-то золотистым лучиком прорывалось на горизонте, и, хотя оттого и вдвойне горько им становилось, ведь они, едва почувствовав это, тут же смеялись над собой и вновь уверялись в неизбежном ужасе будущего, всё же и у них глубоко в душе была эта надежда, было ожидание радости, счастливой и долгой жизни, которая в понимании каждого включала в себя различное: тут были и путешествия, и семья, и дети, и заоблачная карьера, и интересная работа, и круг друзей, вечный и молодой, не сужающийся и не тающий никогда, и домик у моря родителям, и мир во всём мире, и исчезновение смертельных болезней, и колонизация Марса, которая произойдёт неожиданно именно в их век, — да чёрт его знает, чего там ещё было и чего только не было, в этих смутных ожиданиях от жизни, которая вся ещё была впереди. И потому — едва ли, едва ли, даже со всей тщательностью поискав, удалось бы обнаружить сердца действительно мёртвые, чёрные и пустые. Нет, эти дети такими не были, и они сами стали бы первыми, кто принялся спорить с такими «искателями», кто уверял бы их, что ничего они не найдут.

И однако — острее других Яна чувствовала, что скоро всё кончится. Каждую секунду, которую на словах она называла отвратительной, на самом-то деле она берегла и любила, быть может, сама того не желая; зачёты, экзамены, списки вопросов и ответы на них — бесконечный поток гуманитарной информации, заполняющей мысль и душу прекрасной абстракцией, бессмысленные работы, которые в конце декабря — начале января требовалось сдать (и выкинуть через день) в таком количестве, что Яна о повести и думать не успевала, — во всём этом она видела лишь одно: скоро всё кончится. И тогда каждый миг, самый невыносимый и омерзительный, становился дорогим и ценным, представая перед Яной уже будто бы картинкой из прошлого, застывшим в вечности кадром. Она знала, что окончания ожидают все, что впереди они видят хорошее, — но не была уверена, что кто-то ещё, кроме неё и, вероятно, пары человек, кто также страдал и тяготился на протяжении четырех лет (были ведь ещё те, кто остался восторженным и влюблённым с самого первого курса и кто уже видел себя в магистратуре, а затем в аспирантуре), способен был невольно ценить уходящие моменты — даже зачёта, экзамена — просто потому, что они уходят.

Яна действительно страдала без возможности дорабатывать начатое, без сил и времени на то самое, что имеет лишь два названия, оба из которых кажутся в наш век уже неудачными, неприятными: творчество и искусство. — «У неё не оставалось ни сил, ни времени на творчество». — «Тфу, — плюнут скептики, — творческая личность, знаем мы таких». — «У Яны не хватало ни времени, ни сил, чтобы заниматься искусством». — «Ха! „Искусством!“ Да кто ей сказал, что её писульки — это искусство? И вообще, и вообще, позвольте, что это означает — заниматься искусством? Да и как это — не хватало сил? Времени? Захочет — найдёт!..» Вот, пожалуй, и всё, — а других-то слов не придумали. И теперь получается — заведи разговор о творчестве и искусстве, и как ни крути — прозвучишь банально и пошло, и либо самому станет противно, либо над тобой посмеются, либо станут критиковать, рассуждая, либо попросту разозлятся. Либо всё это одновременно. А кто же тебя поймёт? О, и понимающие найдутся — только лица у них и общий облик такие, что выйдите с ними на улицу, и вам станет странно и стыдно. Впрочем, не вы и не улица виноваты — останьтесь с ними наедине в одной комнате, и испытаете ровно те же чувства. Но есть ещё, правда, и третья разновидность — только они, представители её, хуже, пожалуй, и вторых, и первых. Эти уж не говорят «творчество» и «искусство». Они говорят — «креативность». Они не станут смеяться, ругать или злиться, не станут они и вздыхать, восклицая и вытаращивая глаза, и с обликом внешним у них всё более чем в порядке. А только эти также не понимают ни черта, и говорить с ними не о чем. «Креативность».

Так или иначе, первый месяц нового года, хотя и никогда не казался ей лёгким, в ту зиму был для Яны особенно тяжёлым. Хуже всего был объём литературы, как русской, так и зарубежной, два длинных списка, рассчитанных на семестр, но достаточных каждый на полжизни неторопливого чтения в удовольствие. После же двух недель почти непрерывного изучения двух новых культурных эпох и их представителей от литературы, после всех этих лордов, служанок, аристократов, «сморщенных грудей», разглагающихся лиц, жутких смертей, героических подвигов, после сотни нелогичных кратких содержаний — маленьких нелепых историй, написанных глупо и скучно, — после биографий прóклятых поэтов, не менее прóклятых писателей, сходивших с ума, кончавших с собой, лежавших в психлечебницах, физически неполноценных, одиноких до самого конца, после всех их теорий, противоречивых и спорящих друг с другом, после ни на секунду не прекращавшегося чувства, что знаешь ты в любом случае недостаточно, а нечто непредсказуемое может произойти с экзаменатором в момент твоего ответа, но всё знать никак невозможно, после этих бесплодных мыслей и после самих экзаменов хотелось лишь одного — сжечь, сжечь всю мировую литературу, все эти книги, сжечь и никогда больше не видеть.

О том, что желание это в её душе вспыхивало лишь на минуту, на час, и гасло мгновенно, почти не оставляя следа, Яна предпочитала умалчивать.

Не легче был и конец года старого, последние дни декабря, в которые дописывался, молитвами и заклятьями порождённый, диплом, дни, в которые наступала расплата за все бесстыдно пропущенные семинары английского языка, дни-праздники для кафедры, дни их торжества и триумфа, которых не так-то много бывало в течение семестра; дни, которые Яна не замечала и путала, такими одинаково безрадостными они были, но одновременно и чувствовала, проживала каждый из них — такими по-разному отвратительными они казались. И только время по-прежнему безразлично неслось вперёд, и потому однажды вдруг оказалось, что и январь, бесцветный, никчёмный и вызывающий этим лишь чувство обиды и сожаления о впустую потраченной частичке жизни, остался позади.

Наступивший за ним февраль с его непродолжительными каникулами казался таким же невзрачным и скучным, хотя и много более спокойным, что благоприятно сказывалось на пошатнувшемся за время сессии душевном и физическом здоровье. Но и это была лишь короткая передышка, глоток воздуха перед погружением в самую глубину. Собирались родные, все близкие люди, пился чай, устраивались прогулки, коньки, кино; выключался на целую неделю будильник, растягивалось и приостанавливалось время; возвращался на коленки почти уже позабывший о них мягкий и толстый кот, оставленный в доме родителей полгода назад; возвращались старые друзья, жизнь на короткий миг становилась цельной, простой, настоящей, как будто за эти несколько дней срастались, затягивались трещинки, соединялись разрозненные частички бытия, упорядочивался хаос, освещался светом и согревался теплом… Вдвойне болезненным оттого был самый последний день этих каниукул, или последние два, три дня, когда одним приходилось собирать вещи, обнимать бабушку, гладить и в последний, — нет, вот в самый последний, уже точно, точно в последний раз трепать вопросительно взглядывающего кота, как будто бы и не испытывающего в связи с намотанным на тебя шарфом и большой сумкой, стоящей у двери, совершенно никаких эмоций; фотографировать заснеженные ветви деревьев у самого дома, у родного подъезда, махать рукой человечку в окне — и уходить, всё-таки оборачиваясь, и дышать, не желая сентиментальностей, спокойнее и глубже, с облегчением чувствуя, как с каждым шагом это выравнивается, как будто то место, отдалаясь, ослабевает, словно выпускает тебя из рук, тревожит всё меньше, готовясь как бы пропасть из памяти на следующие полгода, отпустить тебя в мир, замереть на паузе — а иначе ты никогда и не смог бы уйти.

Других же Москва не отпускала, и родной дом не находился бесконечно далеко от альма-матер, второго дома для многих; но так или иначе и им тяжело приходилось в последние дни передышки — она же совершенно точно, что последняя такая — детская и простая, законная, — а дальше что будет? А дальше всех ждал семестр — второй и также последний, короткий, и… Что там случится, и за ним что случится, и что я смогу сделать? А чёрт его знает, — сейчас эта пауза кончится, ленивая, добрая, с друзьями и чаем, с вином и кино, — и снова начнётся оно — суета, толчея, тревога, усталость, но главное — неизвестность, необходимость действовать, что-то снова решать; и на самом этом рубеже, на последней границе между мечтательной расслабленностью и неизбежно приближающимся периодом действия было так неуютно, тревожно, тоскливо; всем — в разной степени… — но это носилось в воздухе — скоро всё кончится, и также начнётся, и в ваших руках ваша жизнь.

А кроме того — были ведь пересдачи, по две в один день могло быть, и сразу же вот они обрушивались, когда ещё день назад жизнь текла размеренно и спокойно, внезапно ты оказывался вновь посреди маленькой бледной аудитории, пленником холодных обшарпанных стен, проходящим унизительную, подавляющую всякое вдохновение процедуру…

Но одновременно было в этом во всём что-то особенно приятное, ещё детское; можно было поступать, как вздумается, и что бы ни лежало тяжёлым грузом на твоих плечах, а всё-таки это не была ответственность за голодающих детей, или обязательство явиться в суд, или определённый результат анализа крови. Всё это было не про тебя, все твои проблемы были решаемыми, все страдания были смешными, и ты это знал всегда в глубине души. Это был странный период для всех — уже не детей, ещё всё-таки совсем не взрослых — чем бы они ни занимались; пограничная, промежуточная стадия, начало и конец которой не определяются явно; и пусть действительно были трудности, и совмещение работы с учёбой, и комиссии по отчислению, и написание статей и дипломов, а всё-таки главным было чувство, что ты в безопасности и ничего чудовищного, скорее всего, не случится. Как будто дети решили притвориться взрослыми на четыре года и поиграть — эффект «полного присутствия», игра, продуманная кем-то до малейших деталей, но всё-таки — игра, свобода. И когда возникала проблема, можно ведь было позволить себе удовольствие злиться, и обижаться, и плакать, и находить в этом радость, можно было уходить с лекций, не появляться там месяц, и весь семестр, и где-то гулять, и покупать сигареты, и со злобой подростка пинать намокшие листья, и потерянно бродить, засунув руки в карманы, хмуро посматривая по сторонам, и можно было даже отчислиться, или взять академ, и вообще всё было можно и всё было впереди, — и ложиться под утро, и вставать хоть в час дня, пусть и морщась от противного голоса совести, а всё-таки выспавшимся, а если и разбитым — можно было заваривать кофе, и писать кому-нибудь, кто был занят приблизительно тем же, и ехать гулять, или просто оставаться дома, и даже если родственники это прокомментируют — всё равно ведь все тебя любят, и все — и ты, и они, когда комментируют, — неизменно знают это, и потому всё это плохое было как бы и не по-настоящему, и в глубине души оставалось непоколибимое чувство, что всё с тобой хорошо.

Таким бы и был, вероятно, для Яны внешне спокойный и неприметный февраль… Впоследствии же, однако, при воспоминании о двух происшествиях, хотя и различных, но непосредственно связанных между собой, ей оставалось лишь разводить руками, — такими своевременными и неизбежными даже эти происшествия казались.

Глава 1. «ВПереплёте»

Первое было связано с тем самым маленьким книжным магазином, находившимся неподалёку от дома Яны.

Каждый год «ВПереплёте» балансировал на грани закрытия, но вновь и вновь находились каким-то образом средства на дальнейшее его существование. Многим в окрестностях был удобен тот магазин, многие отмечали, что цены в нём на порядок ниже, чем в остальных, и всё же книги покупались плохо, и бόльшую часть времени магазин пустовал, — в отличие от располагавшейся на втором этаже кофейни, где редко удавалось отыскать свободный столик.

На протяжении года Яна бывала в магазине дважды или трижды в неделю, и всякий раз приходила она не с целью что-то купить и даже не с целью «вновь обрести вдохновение, взглянув на книги», а единственно для того, чтобы порадовать Маргариту Алексеевну, женщину, работавшую там, перекинуться с ней парой слов. Как и с другими, Яна никогда не говорила с Маргаритой Алексеевной напрямую о том, что её беспокоит, — но это и не требовалось; та будто бы и так понимала всё и, ни о чём не расспрашивая, позволяла каким-то образом Яне почувствовать, что она не одна.

В начале февраля Яна шла в магазин с экземпляром книги — чтобы подарить её, чтобы, наконец, извиниться за длительное отсутствие. Она шагала по заснеженной улице мимо продуктовых, аптеки, почты, мимо грустных детей, бредущих домой из школы с портфелями, больше чем они сами, и с пачками сухариков в руках, мимо одинаковых женщин, выгуливающих собак — всегда одинаково весёлых, оживлённо бегущих от дерева к дереву. Яна замечала их всех лишь мельком, как некий подвижный сумбурный фон, известный ей так, что и с закрытыми глазами она бы его увидела. Яна шла, погруженная в мысли, которые вновь, не в первый раз уже за всю зиму, были тихими, непривычно радостными и светлыми, и лёгкая улыбка то и дело появлялась у неё на губах.

Она свернула с улицы в маленький переулок, через несколько метров поднялась по каменным ступеням и с усилием потянула за железную ручку. Тяжёлая чёрная дверь приоткрылась, и Яна шагнула внутрь. Моментально привычные запахи слетелись на неё со всех сторон: запах книг, отдалённый запах кофе, ещё запах не то пыли, не то чернил, не то печатей. И только она вошла, воспоминания обступили её толпой, не давая пройти, задерживая на пороге. Вместе с Яной в магазин ворвался ледяной ветер и шлейф снежинок, а она так и придерживала дверь, остановившись у входа. «Сколько было всего, — пронеслась мысль, — сколько всего тогда было…» Яна опять улыбнулась и шагнула вперёд, словно бы рукой в этот момент мягко отодвигая толпу воспоминаний, заглядывающих ей в лицо, высматривающих там что-то, молчаливо ожидающих, чтобы на них обратили внимание. Яна мягко отодвинула их, попросила чуть-чуть расступиться и шагнула в пространство магазина — словно в иной мир.

— Здравствуйте, — донеслось до неё вдруг как бы издалека.

— Здравствуйте, — всё так же машинально отозвалась Яна, но тут же, очнувшись от звука этого незнакомого голоса, посмотрела в сторону говорившей: это была молоденькая девушка-кассирша, которую прежде Яна не видела никогда.

С двух сторон обступили Яну высокие стеллажи. Впереди они заворачивали вправо пустеющим коридором, и Яна, пройдя мимо «Зарубежной прозы», заглянула в надежде за угол — вот сейчас она и увидит там Маргариту Алексеевну, тихую, словно притаившуюся, осторожно поправляющую неровно стоящие книги… Но за поворотом у «Русской классики» не было никого.

Маргариты Алексеевны не было в магазине.

Разноцветные корешки книг проплывали перед взором Яны, имена и названия мелькали, сливаясь в одно, длинное и причудливое… Экземпляр собственной книги тяжёлым грузом лежал на дне сумки — ненужный, недошедший до адресата.

Яна остановилась на секунду, а затем повернула назад.

— Извините, — обратилась она к девушке у кассы, — а вы случайно не знаете, где Маргарита Алексеевна, — она работала здесь?

— Нет, — как-то особенно холодно и безучастно бросила в ответ девушка. — Я уже месяц тут.

Смутившись, Яна не решилась сразу же выйти из магазина, и, не зная, что ещё предпринять, она прошла вновь тем же коридорчиком прямо, а затем направо.

Снова — Толстой, Достоевский, Гоголь — закружились перед ней разноцветные корешки… А затем Яна обернулась к стеллажу напротив.

Современная российская проза.

Едва взглянув на него, Яна вздрогнула, замерла.

Почти половину серединной полки, самой заметной и броской, занимала её книга, а рядом висела небольшая табличка в красной рамке, на которой было написано: «Новинка месяца! Искренняя история о студенчестве, людях и о литературе».

Яна оглянулась по сторонам — она была совершенно одна, и никто не мог видеть её в ту секунду. Яна подошла ближе, несмело провела рукой по корешкам экземпляров своей книги, будто не решаясь поверить, что они и правда стояли там; она взяла один в руки. До чего же чуднó ей было всякий раз прикасаться к нему, видеть его. Эта картина — её книга, настоящая, не цифровой, подвешенный в электронном пространстве, в нигде вордовский файл — а физический объект, в переплёте, с шуршащими страницами, которого раньше никогда не было и который она создала — это не переставало поражать Яну всякий раз заново, будто закат или восход, будто чудо. Это и было чудом. Особенно — в данном случае.

«Как? — только и думала она. — Как?.. Ведь издательство не сотрудничает с этим магазином…»

Объяснения никакого не находилось, но отчего-то казалось очевидным — хотя и безумным — что это сделала для неё Маргарита Алексеевна… Но разве знала она о книге, об издательстве, и как узнала, и где же она сама?..

От невозможности разрешить загадку Яна чувствовала себя беспомощной, бесполезной даже и особенно — виноватой. Да, она ощутила вину, и стыд, и раскаяние — что исчезла, не заходила более трёх месяцев, и что о ней не забыли в то время как забыла она, и что для неё человек сделал что-то хорошее, думая, вероятно, что она может и не узнать, и не оценить… О, но она же узнала! Она же пришла с экземпляром! Кому же теперь сообщить это? Разве так — честно?.. Она была противна себе.

Яна стояла в растерянности, в смятении у стеллажа, но в другую секунду, при взгляде вновь на полку, она почувствовала, как тёплая волна захватывает её всю и уносит куда-то. Уже почти ставшее привычным чувство радости, но всё же, однако, не совсем ещё ей родное, вновь заискрилось, задрожало в её душе. Она позволила cебе на минутку предаться воспоминаниям о том небольшом отрезке пути, который уже прошла, и тогда подумала: «Противостояние с ворующим время миром, долгая тишина и каждая ледяная ночь — всё, всё ведь и правда десятикратно стоит того… Когда экземпляры, прислонившись друг к другу, стоят вот так в ряд на полке — пусть это и не самоцель, но понимаешь отчётливо, что всё было правильно». Наверное, так случится ещё не раз, будто на огромных диковинных качелях — от ужаса к счастью, от неверия к убеждённости. Но сейчас — новый взлёт, и что может последовать однажды за ним — сфера будущего, куда доступа нет.

Яна постояла около стеллажа некоторое время. Она же вернётся, ещё вернётся — с благодарностью, с извинениями, и, конечно же, за поворотом у «Русской классики» Маргарита Алексеевна будет ждать её.

Яна почти что верила в это, почти убедила себя — в глубине души она уловила вдруг такой смутный, внезапный порыв кое-что сделать, что попросту боялась теперь упустить его, спугнуть одной только неверной мыслью.

*

Вместо того, однако, чтобы поддаться порыву мгновенно, исполнить его сразу же, только лишь оказавшись дома, Яна, едва переступила она порог пустой квартиры, расплакалась, как маленькая девочка, и стала думать — и слёзы, и мысли не желая останавливать специально, даже наоборот — думая и плача усиленно.

Всю жизнь она пыталась разрешить в своей душе вопрос, который никому уже не показался бы новым, озвучь она его вдруг, а между тем с каждым днём он становился лишь актуальнее, и каждый сам для себя пытался найти на него ответ, далеко не всегда в этом преуспевая: если писатель, поэт, художник или музыкант не просто задумывается о деньгах, а мечтает о лучших условиях жизни, не довольствуясь тем, что имеет, если в душе он жаждет достатка и известности — говорит ли это о том, что творчество для него на втором месте, то есть, можно ли однозначно и с уверенностью заявлять, что это так? Как, думала Яна, человек, не будучи совершенно оторванным от реальности, как может он в современном мире не мечтать о деньгах? Некоторые принципиально отказываются от материальных ценностей, уходят в леса, живут в пещерах, в старых автобусах, не пользуются ни интернетом, ни телефоном — и дай Бог им счастья. Есть художники и поэты, годами рисующие для чердака и пишущие в стол, есть музыканты, всю жизнь играющие в переходах и на квартирниках, — то есть, живущие, как это может показаться со стороны, возвышенной, духовной жизнью. Но не мечтает ли каждый из них, втайне в первую очередь от себя самого, о большом сольном концерте на тысячи человек, о гонорарах, признании, премии, выставке. Всё это их нищенство и духовность — не притворство ли, не ложь ли, не фальшь?

Иные действительно живут ради идеи — меняют работу, подолгу нигде не задерживаются и творят для души, живут своим творчеством, забывая реальный мир. И, может быть, как раз потому что они по-настоящему талантливы, потому, что они вечно недовольны результатом — поэтому они не хотят и не могут пиарить своё творчество, с неохотой даже просто показывают его кому-то, не проявляют ни малейшей заинтересованности в том, чтобы кто-то прочитал их стих или посмотрел на картину. Безусловно, в глубине души хотят этого, но не чувствуют ни сил, ни желания навязывать это кому-то и даже просто предлагать. Между тем как не обладающие ни малейшим талантом обладают зато упорством, самолюбием, и повышенное — почти всё — внимание с радостью и рвением уделяют атрибутивной стороне: то есть самопиару, мишуре цветастой рекламы, придумывая загадочные метафоры для слоганов, вместо того, чтобы придумывать их в своих произведениях. Впрочем, к некоторым из тех, кто занят лишь творчеством, слава приходит сама — и для них это большая неожиданность, иногда — тяжёлая обязанность, и зачастую они не справляются, просто не знают, что нужно делать. И Яна думала, не все ли творцы и художники дейсвительно должны быть именно такими — совершенными детьми, ни капли не практичными, беспомощными? Но, возражала она самой себе, сколько великих и гениальных картин, стихов и романов навсегда остаётся в условных ящиках старых столов? Между тем как мир продолжает восхищаться очередной инсталляцией «из говна и гаек». Разве не должна болеть душа от этой несправедливости у тех из людей, которые по-настоящему умеют чувствовать прекрасное?

И что же, думала Яна, тогда получается — а получается, что наблюдательный и понимающий человек не сможет закрывать глаза на всё это, и если он пишет, рисует или сочиняет музыку, он будет отчаянно пытаться донести это до других людей, — а это значит, он будет добиваться известности. Что же — обвинить его в продажности, в бездуховности? А если взглянуть ещё в глаза реальности и увидеть, что весь этот мир держится на деньгах? Так не лучше ли быть честным — с самим собой, в первую очередь, и иметь мужество сказать: «Я начинающий писатель (музыкант, художник…), и я жажду денег и известности, признания и премий за мой очевидный талант». Не лучше ли нам всем начать относиться к самим себе с бόльшим уважением и любовью, нежели мы привыкли — в силу множества причин, уходящих корнями глубоко в историю всего человечества? Не лучше ли будет для нас, если мы перестанем внутренне осуждать себя за желание быть успешными и состоятельными (именно состоятельными, а не только «не умирающими с голоду»), если мы перестанем чувствовать, что лишь через смирение, аскетизм и приуменьшение собственных достоинств и талантов мы будто бы совершаем благое дело? Ведь это чувство живет где-то в глубине нашей души, даже у тех из людей, кто умело его игнорирует — но оно есть, и почему-то шепчет нам, что мы будто бы совершаем какой-то грех, что всё это — желание денег и успеха — неправильно, особенно для художника. И Яна думала, особенно ли это обострено в России, или это свойственно многим народам — вообще человечеству? И где, думала она, та грань, перейдя которую человек действительно безвозвратно становится ленивым и сонным обывателем, которого перестают волновать любые вопросы метафизики? И как, как не упустить эту грань из виду, как научиться балансировать — добиться своих целей, не растерять идей, не предать свои идеалы, не загубить талант, если он есть, — но при этом не смотреть завистливыми и жадными глазами на тех, кто имеет возможность купить себе новый айфон в тот же момент, когда пожелал, или отправиться на край света, или перечислить миллион нуждающимся детям? Как сохранить рассудок в этом мире, при этом темпе жизни, стремительно растущем, совсем бешеном, как не сбиться с правильного пути, если уже тебе настолько повезло, что ты смог этот путь разглядеть, нащупать, ступить на него? Как не стать высокомерным, не исписаться, не опуститься, не опустеть, как творить и неизменно находить новые источники вдохновения и стимулы для этого, имея возможность разделить свое творчество с другими — с большой аудиторией? Как же при этом не допустить, чтобы известность и деньги стали самоцелью, как не продаться, если вдруг представится выгодная возможность? Ведь каждый день, каждую секунду человек меняется, и сам не успевает уследить за этим — а потом проходят годы, он оглядывается и спрашивает себя: кем же я стал, когда это случилось, и почему я не прислушался к тем, кто кричал мне об этом?

Яна, начавшая писать без единой мысли о выгоде, над которой, приди к ней такая, она бы в тот момент от души посмеялась, спустя же некоторое время ясно увидела, что все остальные профессии вызывают у неё лишь неподдельную панику и отвращение, равно как и окружаюшая обстановка, — и тогда она поняла однозначно в глубине души, что попросту не имеет права писать в стол, — и, более того, что она должна попробовать заработать писательством деньги.

Яна жила с родителями в пятиэтажном доме на первом этаже, в двухкомнатной квартире, где было всё, необходимое для жизни — без так называемых излишеств. Напротив их дома стояла точно такая же старая пятиэтажка-хрущёвка, из окон было видно её и обыкновенный пятиэтажковый двор между. На пыльном асфальте и вытоптанных газонах летом играли дети, со смехом кидая мяч и срывая листья-деньги с деревьев. На старой деревянной лавочке у подъезда сидели печальные алкоголики и как будто ко всему равнодушные бабушки. Уставшие таджики-дворники присаживались туда же в перерывах от работы, двумя руками опираясь на ручку метлы, и словно глубоко задумывались о чём-то — или же не думали ни о чём. Зимой двор становился пустынным, будто северный полюс, и утопал в толще снега. Вся узкая асфальтовая дорожка между домами была с обеих сторон заставлена, словно игрушечными, разноцветными машинками. Некоторые из них были старше самой Яны и стояли там неподвижно со сдувшимися шинами более двадцати лет. Худые собаки бегали под окнами, пугая местных котов, полные женщины покачиваясь возвращались из ближайшего продуктового магазина с хлебом и сметаной в пакете, который много раз уже совершал это путешествие — из дома в магазин и обратно. Весёлые и красивые ровесницы Яны, все как одна стремящиеся выглядеть так, будто живут если не в центре Москвы, то хотя бы в окраинной новостройке, всем своим видом показывали, что и вовсе не замечают ни пятиэтажковый двор, ни худых собак, ни печальных женщин, ни собрания на старой деревянной лавочке. Они жили своей жизнью. Яна тоже пыталась жить своей жизнью — но она не могла не замечать всего ужаса, уродства и отвратительности окружающей её обстановки, — ясно понимая притом, что бывает гораздо хуже, но считая, что не с худшим следует сравнивать. Как же могла она не начать мечтать о чём-то большем, как могла не мечтать о том, что однажды сможет сказать родителям: «Бросайте пыльные книжки, вон из унылого офиса — завтра вы едете на Бали»? Как же могла она смириться и закрыть глаза на то, что родители считают каждую тысячу, никогда не позволяя себе «лишнего» и всеми силами стараясь, чтобы всё лучшее было у неё? Могла ли не видеть, как устаёт отец, как он старится с каждым годом, тратя всю свою жизнь на московские пробки, маленький офис и — вечером — на очередной сериал по одному из центральных каналов; и это была такая малость, что тут и язык у Яны не поворачивался начать популярную критическую речь. Яна знала, что ни одному сериалу не придаётся особого значения, что всё это — лишь способ расслабиться, пусть не самый правильный; её мать прочла в жизни больше книг, чем Яна когда-либо видела. Но всякий раз она с ужасом сознавала, на какие глупости и на какую гадость тратится бесценная и единственная жизнь каждого из этих двоих. Иногда она закрывала глаза, глубоко дыша, чтобы страх ушёл. И только мечты о том, что и они выберутся однажды из бетонного лего, что и они увидят прекрасный, расцвеченный всеми красками мир — только это одно, как стала она замечать, уже способно было заставить её вновь вернуться к своим черновикам, редактировать их, придираясь к каждой букве, никогда не оставаясь полностью довольной результатом. Яна действительно для себя не видела никакого иного пути — как ни старалась, как ни проверяла себя, вновь и вновь задавая себе одни и те же вопросы, — а ответ оставался неизменным.

Ответ этот всю жизнь был в её душе. Всегда она словно терялась, если речь заходила о «будущей профессии», о том, чем же она хочет заниматься в жизни, что вообще любит. Яна смутно чувствовала в душе единственный странный ответ — я люблю литературу, но никогда не произносила вслух, вместо этого отвечая размыто и уклончиво и всякий раз чувствуя себя глупо, чувствуя себя так, будто она врёт. Это всегда смущало её. Яна никогда не обращала даже на этот внутренний, первый и единственный верный ответ должного внимания в силу каких-то неясных причин. До определённого момента она жила словно с закрытыми глазами — закрытыми на саму себя, мир же она всегда видела ясно и во всех деталях. Но на себя она глаза закрывала — как-то непроизвольно. Но когда вдруг открыла их, когда всерьёз задумалась, — она чуть ли не хлопнула себя по лбу — вот ведь то самое, что она искала! Яснее и быть не может. Только одно слово — литература — только оно и волнует по-настоящему, только оно и отзывается в душе. Теперь нужно не упустить это, не растерять, не испортить. «Подожди, но кто сказал тебе, девочка, что у тебя талант? Ты забыла, сколько тебе лет, забыла, на каком факультете учишься? У вас же там все такие, каждый мнит себя гением и плодит исписанные вдоль и поперёк бумажки. Забыла, в конце концов, что история показывает: у мужчин писать получается действительно лучше, и это факт? Очнись и вернись в реальность. Кому всё это нужно?» — вот что неизбежно приходило в голову самой Яне, когда она размышляла о своей уверенности в любви к литературе. Подобные фразы давно уже сделались первой и чуть ли не единственной реакцией почти что любого человека на слова другого о том, что тот хочет писать книги. Усмешка, презрение, недоверие — вот самая естественная и непроизвольная реакция. И это несмотря на тот факт, что Яна замечала в последнее время тенденцию среди её ровесников, наоборот, поддерживать, поощрять творчество других, будто некий тренд уже на то, что творить, создавать что-то новое, своё — это достойно уважения, это правильно. Но всё же — редкость, не норма ещё, не абсолютная честность, — да и едва ли где-то, кроме несбыточных и причудливых мечтаний Яны, это станет когда-то нормой. В фантазиях её общество, по-прежнему неидеальное, изменилось во многом. Теперь первым и естественным импульсом большинства людей в ответ на слова другого о том, что у него «есть идея», «есть мечта», «есть несколько стихов», «почти дорисована картина», «ночью во сне пришла музыка» и он «утром успел её записать», стала улыбка, радость, искреннее желание успеха и уверенность, что у этого человека все получится. Теперь стремление человека творить стало по-настоящему цениться, и само творчество стало важным и близким множеству людей ещё при жизни автора, а не после того, как он умер самым ужасным и мучительным способом. Теперь всеми силами в людях поддерживается их стремление зарабатывать деньги творчеством, если оно по-настоящему талантливо, интересно и представляет ценность, — а общий уровень культурного развития стал достаточно велик для того, чтобы уметь отличить это. Теперь приоритеты расставлены по-другому: уважение, самоуважение и искреннее пожелание успеха тем, кто талантлив, не воспитываются, не развиваются с возрастом, а стали будто отдельным геном, с которым человек рождается.

Но Яна открывала глаза — и пыльный пятиэтажковый двор с раскачивающимися по пути из магазина полными женщинами, и лавочка с печальными алкоголиками, и радостное игнорирование происходящего её знакомыми, и очередной выпуск новостей о Сирии и Украине врывались в сознание шумом, грязью, грубостью, ленью и злобой — реальностью.

Эта реальность ни на секунду не устраивала Яну. И она решила, что будет менять её, насколько хватит сил. Порой она горько усмехалась тому, как это пафосно, как претенциозно, но уже в следующую секунду вновь становилась серьёзной, с ещё большей ясностью понимая, что лишь в этих стремлениях и есть правда и смысл. Однако вопрос о деньгах Яна не могла всё же решить окончательно в своей душе — с одной стороны, она считала, что необходимо искать компромисс, трезво оценивать собственные способности и всегда ставить честное творчество на первое место. С другой стороны, она не была уверена, что деньги действительно не портят человека и что она сможет рассуждать о творчестве так же, как тогда, когда денег не было. К тому же, если всего добиться, о чём мечтаешь, если перестать быть недовольным тем, что имеется, — тогда всё, что останется, будет лишь радостное пустое спокойствие, — смерть для любого творчества. Как же объединить в себе всё, думала Яна, и возможно ли это? Но однако сама идея рекламы и навязывания себя кому-то была ей противна. Потому нередко она чувствовала благодарность именно за то, что пока ещё находится в самом начале пути, в процессе борьбы за свои мечты, которые лишь предстояло осуществить, которые волновали и не давали стоять на месте. Тогда она ощущала, как причудливо смешивалось в её душе стремление к далеким горизонтам — и любовь к настоящему, безвозвратно исчезающему прямо на глазах, моменту.

Яна знала: всегда и во всём она сможет найти нечто печальное. Даже если, к примеру, её семья переедет в новую хорошую квартиру, тогда она будет, скучая, вспоминать об их старенькой квартирке, о маленькой кухоньке, освещённой желтоватым светом стенной лампы, о газовой плите с рядом заляпанных жиром ручек; будет скучать по старым посудным шкафам со слегка скосившимися дверцами, по жестяным старым мискам, ещё советским, вечным. Будет скучать по окну из ванной на кухню, которых более уже не делают и нигде не увидишь. Она вспоминала тут же строчку из стихотворения: «Как хорошо мы плохо жили», — и уже представляла, как будет думать этой строчкой, когда (если) всё изменится. То есть она мечтала о том будущем, в котором будет мечтать об оставленном прошлом. Она вдохновлялась на то, чтобы менять имеющееся, именно тем, что представляла, как впоследствии будет чувствовать ностальгию по тому, чтό ей удалось изменить. Она хотела изменить реальность, чтобы с приятной грустью вспоминать потом, какой реальность была до того. Яна знала, что никогда не будет по-настоящему счастлива, потому что мыслями и мечтами всегда находится где-то в будущем или в прошлом. Она не умела жить настоящим моментом и не могла решить, плохо это или нет.

Так и теперь — не поддавшись мгновенному порыву кое-что сделать, Яна только лежала в сумрачной комнате, не закрывая штор, и думала, думала, думала — блуждала не то в воспоминаниях, не то в мечтах.

Почему ты позволяешь себе это, Яна? Добилась ли ты своей цели?

Нет, ты достигла лишь первой ступени на бесконечной лестнице, и теперь тебе нужно сделать следующий шаг.

И Яна знала, каким станет этот шаг, даже когда сдержала сперва внезапный порыв.

Ей следовало рассказать о книге — честно и искренне всем, кто ещё не знал, — в мире, каким он был уже почти двадцать лет, даже и неприличным уже казалось утаивать информацию, не делиться новостью. Разве не имели права однокурсники Яны узнать, что удалось ей сделать?.. Прежде, ещё до издания книги, в процессе её написания, Яна при мысли о блоге или собственном канале испытывала всякий раз какое-то неприятное чувство, сама не понимая, отчего; ей вроде казалось, что она не имеет права голоса, не имеет права на рассуждения, что никто и слушать не станет, что выглядеть это будет смешно.

Три с половиной года на филологическом факультете сделали её, и без того серьёзную, многое усложняющую, ещё более вдумчивой, вдумчивой излишне, и оттого нелюдимой даже, и забывшей почти что о том, что такое действие. Мышление, мышление — и никаких действий, и бесконечное обдумывание их… Ей казалось, что время придёт, хотя и терять его было нелегко. Но поступать наперекор интуиции и внутреннему голосу она никогда не умела, и, не зная всё-таки, где же граница между интуицией и обыкновенной трусостью, Яна всё ждала, ждала и откладывала момент объяснения.

Что же — время пришло. Время открыться, посмеявшись над собой прежней. Время выложить карты на стол, разбить тишину. Вернуться в мир, приблизиться к миру и к людям — ровно настолько, насколько за год она отдалилась, или ещё ближе.

Время бросить вызов себе.

Яна улыбнулась — в новинку ли это ей?

Глава 2. Маячки

Непредсказуемые вещи случаются, когда человек переступает через свой страх, — непредсказуемые и прекрасные; это известно почти что каждому — кому лишь понаслышке, кому — благодаря собственному опыту. Яна наблюдала чудесные изменения в своей жизни не раз, стоило ей лишь маленький шажок сделать за пределы того пространства, в котором она сама же себя и запирала. Однако всякий раз ей словно приходилось учиться этому заново, словно опыт ничего не давал ей; каждая прошлая победа казалась незначительной и случайной, каждое достижение — недостаточным, блёклым, каждая попытка — неубедительной; «если я смогла сделать это в прошлом — равзе есть гарантия, что смогу и вновь?» Смешное, детское какое-то, неразумное неверие, иррациональный страх.

Рассказ о собственной книге в социальных сетях стал для Яны одним из самых мучительных испытаний. Она убеждала себя, что терять ей нечего, что стесняться и прятаться от знакомых людей — это верх лицемерия, трусости. За каждым постом и за каждым словом её стояла никому не известная, скрытая и странная борьба — и наиболее важная: за право быть кем-то, за право быть личностью, быть собой, за самоуважение и гармонию, самореализацию и удовлетворение от собственной деятельности.

В сравнении с этим неумением открываться, быть открытой, честной и настоящей, с этой нехваткой смелости и веры в себя и себе всё казалось мелочью. Яна будто бы сознавалась в преступлении; это был парадокс: это был главный страх — что они прочитают. Но разве не для этого, в том числе, она и писала, — чтобы читали?..

Написав пост, Яна подносила палец к экрану, туда, где синим горела надпись «Готово» — и палец кружился над ней, опускался и поднимался, и рука дрожала, и совершить это единственное едва заметное прикосновение, дотронуться было невозможно.

Она вставала и начинала ходить по комнате, вспоминала все известные ей мотивирующие слоганы, думала, что терять нечего, — но вновь её палец не мог прикоснуться к «Готово».

Лишь спустя час, вся дрожащая и бледная, будто она не пост пыталась опубликовать, а собиралась ограбить кого-то или убить, она, наконец, решилась — и мгновенно картинка на дисплее сменилась и текст с фотографией книги вылетел в информационное поле. В следующие пару часов Яна не смела открыть ни одну соцсеть, она отбросила телефон и включила фильм, притворившись, что ничего она и не публиковала.

*

Однако время шло, и посты всё же были выложены. Они улетели уже в недосягаемый низ новостной ленты, уже промелькнули, и что-то затмило их, и те минуты, от силы часы, что были отведены им, давно истекли. Теперь они висели там, в пустоте, ненужные, одинокие, уже словно старые, скучные; скроллинг унёс их прочь. И всё-таки на те пару часов они стали своего рода новостью.

Яне писали знакомые, однокурсники, некоторые магистранты и аспиранты; бывшие одноклассники большей частью шутили, подтрунивали, и Яна знала, смеясь, что читать они вряд ли станут; все же, кто так или иначе был связан с филологическим факультетом и кто познакомился с Яной однажды, встретив её, быть может, только единственный раз в жизни, на лекции или на «Посвящении в студенты», но добавив «в друзья», — все они, хотя и общее их количество не превышало двух-трёх десятков, писали ей, удивлённые, словно переглядывающиеся между собой, — так ей виделось; что они стоят вокруг неё шумной толпой и переглядываются недоуменно, в некотором замешательстве: как это, она — написала книгу? Как это — о факультете? Как это, как это, и где прочитать? Как это — уже издали?

Внимание, интерес и честность — разрушенная наконец тишина после стольких месяцев одиночества, молчаливости, лжи и затворничества. Не кажущийся ажиотаж был важен — его как такового и не было — а лишь то, что она о себе рассказáла, рассказала им всем — кто она на самом-то деле и кем являлась всегда; вот оно всё — перед вами; то, как я жила эти годы и как чувствовала, как видела этот мир и что о нём думала, вот — весь факультет наш, — не правда ли, у меня получилось? Не правда ли, мне удалось воссоздать этот отдельный мир на бумаге, и вы в нём найдёте себя? Так скажите — не глупо ведь то, как я вижу, не ошибаюсь же я, имеют ли право на существование эти мысли, мои мысли?.. И ещё голосок — настойчивый, тёмный — ей вторил и договаривал то, что она пыталась не слышать: и не правда ли, что я чувствую и полнее, и тоньше вашего, и замечаю ведь больше, и выразить это умею лучше, и вы никогда бы не написали такого!

Болезненное, тёмное, в каждой душе имеющееся, но разное, торжествовало в Яниной, когда они ей писали, хвалили и поздравляли; желание быть услышанной, понятой, потребность быть признанной, которая прежде ещё не удовлетворялась, — всё это оживало разом, и Яна с трудом справлялась. Она слишком привыкла находиться в тени.

Но отклик от однокурсников был ожидаемым, и, пока они не успели ещё прочесть книгу, а только узнали о её существовании, отклик этот представлял собой лишь короткие сообщения; о тексте не говорили.

Вещи непредсказуемые стали случаться позже.

В конце февраля на электронную почту Яне пришло три письма.

Ей писали незнакомые люди, читатели, отозвавшиеся не то на посты, не то специально отыскавшие аккаунты Яны уже после прочтения книги. Так или иначе это были первые непредвзятые отзывы, и стоит ли говорить, насколько они важны? Яна прочла внимательно каждое.

Первое письмо было от студентки-филолога, второкурсницы, учившейся не в Университете, а в одном из нескольких гуманитарных вузов Москвы. Она рассказывала, насколько одновременно похожи и непохожи два этих мира — их факультеты; «Я будто читала о наших преподавателях и о наших студентах, — писала она. — Корпус и люди — другие, но суть, по всей видимости, остаётся неизменной…»

«Созданные вами образы получились собирательными… Писатель — подобен локатору, улавливающему волны и настроения…»

Всё недлинное её письмо дышало восторженностью и меланхолией, столь свойственными девушке на втором курсе филфака, но Яна, которой подобные настроения уже успели наскучить и обыкновенно даже стали её злить, всё равно улыбнулась.

Автор второго письма в первой же строчке указал, что ему пятьдесят лет, полжизни он работает ювелиром и от мира филологии совершенно далёк. Он писал, что, случайно заметив книгу на полке с детской литературой, тут же купил её, лишь взглянув на обложку. Старый гуманитарный корпус он узнал мгновенно, и дни, когда он видел его постоянно на своём пути от дома до Главного здания и соседних с ним корпусов, ожили перед ним ещё прежде, чем он приступил к чтению.

Книга вернула его в те годы, когда все мечты выстраивались вереницей и вели вперёд, ещё скрывая, утаивая обман.

На физфак Университета он так никогда и не поступил. Но с тех пор всё, что было связано с огромной территорией, аллеями яблонь, долгим спуском к реке, с душистым весенним воздухом, с редко работающими фонтанами перед Главным зданием и с его сияющим шпилем, с головокружительной высотой, — всё это осталось в сердце далёкими, но самыми болезненными и самыми дорогими воспоминаниями. И хотя на филфаке он даже и не бывал никогда, и в корпус не заходил, всё это являлось частью Университета, и потому не могло не найти отклика в его душе.

Но откуда, в некотором недоумении спрашивал он Яну, вызывая у неё только желание закрыть письмо, не дочитав, откуда в ней эта терпеливость, внимательность — у двадцатилетней девушки? Объяснить это лишь тем, что она учится на факультете, где, по её же словам, всех объединяют определённые странности, как то: болезненное желание писать, излишне-поэтическое восприятие мира, многословность, и т.д., и т.п., — объяснить всё лишь этим он не мог. «Не являясь дипломированным знатоком литературы и языка, книг я за свою жизнь тем не менее перечитал множество и умею отличить талант от безвкусицы и графоманства», — писал он, говоря о широте кругозора без ложной скромности, так, что невольно Яна верила ему, всё ещё желая только закрыть письмо. Его слова льстили ей, но она сразу решила, что он преувеличивает. Та же извечная неуверенность, нелюбовь к себе ли, нежелание примириться с давно уже сделанным выбором ли, нежелание признавать, что она отличается, наивная мечта никогда и ничем не отличаться ли, — что в ней было, что было в том решении? Яна в глубине души сознавала все эти возможные причины, но ей легче было отмахнуться, поспорить мысленно с автором письма и решить, что он преувеличивает. Легче было притвориться скромной.

Последнее же, третье письмо было от девушки, учившейся в том же корпусе, что и Яна, но на другом факультете. Прочитав книгу, она подумала, что рассказанное Яной можно дополнять, продолжать бесконечно, будто летопись, всё новыми и новыми эпизодами и подробностями.

После прочтения письма Яне оставалось лишь сожалеть, что в одну из редакций она вычеркнула из книги историю, которую ей теперь рассказали так, будто она о ней ничего и не знала.

Ей захотелось поднять старые свои черновики, вспомнить изложенное в письме, словно в кратком содержании, более дательно, так, как сама она видела это более года назад.

«Начался третий курс, — стала читать Яна, — и тогда в расписании появился предмет «история английского языка». В полном составе группа присутствовала на первом сентябрьском семинаре, ожидая преподавателя.

С опозданием в пять минут в аудиторию торопливо, словно задохнувшись от бега, вошла молодая девушка. В глаза сразу же бросился сарафан — свободный, из на вид жёсткой, будто холщовой, ткани, покрытой узором крупных ярких цветов. Чёрные колготки, простые чёрные сапоги, никаких аксессуаров… Словно сарафан этот сам по себе являлся для неё украшением, к которому более ничего уже не требуется. Её каштановые волосы были убраны в маленький, небрежно зачёсанный назад невысокий хвостик, покорно лежащий между худых лопаток. На плече у неё висела светлая сумка-авоська, сквозь ткань которой виднелись очертания книг.

Она прошла к столу, поспешно и несколько смущённо извинившись за опоздание, так, словно считала это досадной, столь редкой случайностью, что и сама с трудом в неё верила. Быстрыми и немного нервными движениями она достала из сумки учебники, хрестоматию, толстую тетрадь и пенал — тряпичный, продолговатый, с изображёнными на нём бабочками и цветочками, уже сильно потрёпанный, — такой, какие бывают у девочек классе в пятом. Затем отодвинула скрипящий деревянный стул и села, раскрыв и пролистав хрестоматию.

На странице в самом начале книги был напечатан отрывок из поэмы о Беовульфе. Едва лишь она на него взглянула, как тут же, казалось, почувствовала себя уверенно, и всё её первоначальное смущение, вся неловкость совсем исчезли, и улыбка тронула её губы.

— Меня зовут Мария, — произнесла она голосом успокоенным, ровным. — Мы с вами в течение этого года будем изучать историю английского языка — начиная условно с V века и до наших дней. В прошлом году у вас в программе был готский язык… С предысторией вы, так сказать, ознакомлены. Теперь мы обратимся к периодам становления и развития собственно английского языка. Проследим изменения — от древнего — к среднеанглийскому, затем к новоанглийскому и к современности…

В её лице было что-то невыразимо очаровательное. Она совсем не была накрашена, поэтому светлые её голубые глаза, не оттенённые на бледной, тонкой коже, казались одновременно и красивыми, и совсем неброскими, теряющимися. Можно было заметить иногда, что они слегка косили, совсем чуть-чуть, и во всём лице чудилось из-за этого что-то будто неземное и мечтательное; казалось, если её накрасить, то выйдет настоящая красавица, между тем как без косметики она крайне походила на мышь. Одновременно она странно напоминала француженку. Эти две ассоциации — мышь и француженка с очаровательными, слегка косящими голубыми глазами — были настолько противоположными и несочетаемыми, но такими явными, стойкими и неизменными, что первое время совершенно сбивали с толку. На вид ей было не более двадцати пяти лет, она будто только-только окончила аспирантуру и стала преподавать. Оттого, что представилась она Марией, лишь сильнее казалось, что ей пойдёт маленькая аккуратная чёрная шляпка, распущенные и струящиеся из-под неё по плечам локоны и имя Мари. Но в то же время свободный тряпочный сарафан с яркими цветами-узорами и скромный хвостик, в который волосы были предусмотрительно убраны, чтобы не мешали работать, выдавали мышь. С первых её слов двойственность лишь усилилась: когда она заговорила о предмете, который им предстояло изучать в том семестре, глаза её тут же засветились, и во всех движениях худого лица появилась какая-то нежность, даже неловкость — будто надежда, что присутствующие оценят и полюбят предмет так же, как и она, но одновременно страх, что этого может не случиться. Было видно, что ей ещё не хватает опыта, что человека, который не почувствует той же любви к древнеанглийскому языку, она не сможет понять. Такое понимание к иным приходит иногда с опытом, с каждым следующим годом преподавания, а порой не приходит и до самого конца; тогда любовь к предмету превращается в ярость и ненависть ко всем, кто не способен её испытать.

Она вроде как извинялась за что-то — и в то же время была совершенно в себе уверена. Что-то одновременно филфаковское — книжное, тихое, скромное, как будто всегда немного стесняющееся, но и готовое вдруг обидеться и разозлиться, — и при этом что-то живое, самодостаточное, уверенное было в ней: и в голосе, и во взгляде, и во всех движениях. Мышь в ней то и дело вырывалась наружу, но полностью никогда не одолевала. Француженка показывалась лишь иногда, призрачно мелькая во всем её облике, но не являясь всё-таки истинной её сущностью. Более всего же казалось, что в современном мире ей тесно и что в нём она не чувствует себя дома; что она могла бы обрести счастье, лишь оказавшись в далёких временах викингов, у северных морей, скал и лесов, покрытых тёмно-изумрудным мхом. Ей бы быть северной принцессой, такой, об удивительной доброте которой по всей округе шла бы слава, такой, как положительные героини сказок всех народов мира. Ей бы, одетой в простое платье, ездить на лошади, кормить с рук птиц и зверей, смотреть, как плещется рыба в ручьях, помогать бедным из деревень по всему королевству. Или быть ей самой оттуда — простой деревенской девушкой, веселиться с подругами, петь песни и собирать ягоды. Долгими ветреными вечерами сидеть над морем, вдали от всех, слушая его шипение и плеск и мечтать о чём-то неизвестном никому и непонятном до конца даже ей самой. Ей жить бы среди тех народов и тех времён, самой быть бы частью легенд и мифов и носить имя Мэри.

…Она вслух прочла отрывок из поэмы, и язык, давно уже умерший, погребённый под толщей веков, вдруг ожил и зазвучал древней необыкновенной песнью, будто и не умирал никогда, в стенах маленькой аудитории, залитой осенним солнечным светом. Свет струился через окно и редкие жалюзи, рисуя узоры на вытертом деревянном паркете и на бледно-зелёной доске. Мэри писала на этой доске древнеанглийские буквы со значками краткости и долготы над ними; она рассказывала об исследователях поэмы с трепетом и теплом, будто говорила о друзьях или братьях; она так явно гордилась ими, желая разделить это чувство с другими, чтобы и они порадовались. От всего этого веяло такой глубокой древностью, пыльностью и бесполезностью в сочетании с красотой, волшебством и поэтичностью, что к концу семинара наиболее восприимчивые почувствовали вдруг тяжёлую душевную усталость…»

Дочитав, Яна вновь пробежала глазами письмо, рассказывавшее о том же. Тогда она поняла окончательно и навсегда: то, что заметно ей в окружающем мире, также способны видеть и замечать другие; эта простая истина ускользала от Яны всю жизнь. Она отвечала на письма, в который раз досадуя на себя за вечную неоправданную неуверенность, и думала, что давно уже заслужила какой-нибудь гадкий приз за упорство и постоянство в стремлении усложнить себе жизнь.

Глава 3

Ещё одну картинку не рассмотрела Яна, сидя в маленьком кафе на Чистых прудах в самом начале декабря. Ключевая в некотором смысле, но столь знакомая, что даже не явилась Яне среди пёстрого вихря других картин, она состояла из нескольких изображений. Начинаясь комнатой Яны, в которой та в середине ноября сидела за столом и напряжённо думала о чём-то, продолжалась картина промозглой улицей и встречей с неким человеком. После короткого разговора с ним Яна передала ему экземпляр книги. Затем вновь возникала комнаты Яны. Этим картина заканчивалась.

Молодой человек, с которым она встретилась, обязался выполнить её просьбу за небольшую оплату; Яна сообщила ему адрес и условилась о дате — выбрана была суббота, первое декабря. Яна оставила ему номер телефона и попросила по выполнении прислать сообщение. Человек согласился, и они разошлись.

Домой Яна вернулась в особенном, вдохновенно-радостном настроении. Календарь показывал шестнадцатое ноября, и она стала мысленно отсчитывать дни до начала зимы. Сердце у неё стучало, не соглашаясь поверить в скорое осуществление странного замысла, разум удивлялся тем изменениям, которые претерпел первоначальный план.

Год назад, поздним вечером обдумывая и разглядывая возникнувшую в воображении смешную мечту, Яна ни секунды не верила, что решится её исполнить. В течение года, когда она дописывала и редактировала книгу, все её цели, казалось, полностью изменились; она давно забыла и оставила нелепую идею отправить экземпляр кому-либо из университета. Теперь всё, что Яну занимало по-настоящему, была работа сама по себе — над содержанием, языком, формой. Пугающее вначале, именно это постепенно увлекало её всё больше и больше.

Однако по мере того, как призрачная даль открывалась и озарялась перед Яной, давнишние забытые мечты, смешные и странные, вновь показались на свет и возникли перед ней, требуя, к большому её удивлению, чтобы она не оставляла их, не бросала, а двигалась вперед, лишь осуществив их, воплотив в жизни те мысли, благодаря которым всё и началось.

Яна вспомнила, как мечтала отправить книгу одному важному для неё человеку; она немедленно покраснела от этой мысли и не в первый раз удивилась собственной глупости. «Нет, — сказала она, извиняясь перед грустно заглядывавшим ей в глаза воспоминанием, — нет, этого никогда не будет». Незримо и медленно, секунда за секундой, непрерывно в течение года отдалялась от Яны она сама, прошлая, и новой осенью, удивлённая и застигнутая врасплох, Яна заметила наконец эти изменения. Время унесло её из наивных далёких дней в будущее, не разрешив остаться такой, какой она была. Время позволило ей захватить с собой лишь одну важную и неизменную мечту, а все прочие разлетелись в стороны прозрачными облаками, оставляя горизонт чистым и ясным по мере того, как он приближался к Яне.

Один человек казался ей уже не более чем мелькнувшим во сне отблеском света на поверхности воды, он исчезал из её памяти, стирался, как стираются тени утренними лучами. Она решила не отправлять ему книгу и поняла вдруг, какой пошлой и жалкой стала бы её история, сделай она это. Позже она вычеркнула из книги и последние строчки о нём, которых с каждым разом оставалось всё меньше. И вот — не осталось совсем, кроме одной, ни для кого почти незаметной, в главе о Старом Арбате — в знак памяти и назло убегающему времени. В благодарность за то, что там-то и началась история.

Яна никогда не знала его близко, но в те редкие моменты, когда их жизни пересекались, она наблюдала и видела неизменно одно: он хороший человек. Каждый раз что-то ещё увлекало её, заставляло забыть, делало так, чтобы они виделись редко, — и Яна не умела и едва ли желала противиться этому. Неприятный осадок сожаления где-то в глубине души всё же у неё оставался — и, как что-то вполне закономерное, поначалу, пробуя писать, она многое посвящала ему, а позже, снисходительно улыбаясь своей наивности, выкидывала или убирала в ящик стола все те первые, смешные рассказы и очерки. Со временем всё это стало ненужно ей.

Яна искала любви. Каждый ищет её — не могла же Яна быть исключением. Наоборот, она, вероятно, в ней нуждалась острее, сильнее, чем многие. Но прежде, чем отыскать её, необходимо примириться с самим собой, и в этом-то Яна, несмотря ни на какие прочие свои заслуги, если они и были, не преуспела.

Ей казалось, что она слишком добрая, нежная, чуткая, что никогда ей не стать одной из них, насмешливых, гордых.

И в то же время в ней было это, она знала, в ней было это и проявлялось иногда, — но всё скорее как исключение, как одна из функций, возможностей, нежели чем у них — как самая суть, как естественное состояние.

А ей бы хотелось, чтобы было естественным состоянием, чтобы меньше в ней нежности, чуткости, доброты.

Чтобы больше игры, и блеска, и дерзости.

Но где же их взять — эти игру, блеск, дерзость, не купишь же их на базаре, не закажешь в интернет-магазине.

И в том-то была её трагедия. И не любила она себя такую.

Ах, как у них в глазах так и светится что-то загадочное, волнующее, точно затуманен чем-то их взгляд, и сколько в них силы, и самодостаточности, и стойкости!

А в ней одна только мягкость, и грусть, и потребность в чём-то и в ком-то — неясном.

Но потребность.

Но всё-таки явная такая потребность, что от неё не спрячешься, не убежишь, не скроешься ни за какой маской.

И не умеет она играть.

И неумение это противно ей.

А не должно быть, ведь, правда же, не должно быть?

Ну, никогда ей не стать как они, — но, подождите, ведь холодность, скрытность, нелюдимость некоторая, словом, всё то, что иногда, глядя на неё, называют отчего-то загадочностью — есть же в ней это? Да, есть, конечно. Но и всё-таки — мягкость, потребность, готовность помочь, всё-таки — неуверенность.

Но вот ведь что хуже всего — даже и это ведь, эти все качества, признаки, по которым традиционно определяют человека хорошего, даже и они внешне не проявляются совершенно, так она их стесняется и не любит, так стремится их скрыть, и внешне — лишь бы ей только подстроить своё поведение под некий стандартный формат, сделать его абсолютно нейтральным, — и так оно становится никаким. И отсюда — лишь холодность, холодность, бездна лжи.

Так, не являясь собой совершенно, но думая, что является, и именно в этом видя причину, она кое-что упустила.

Но и это впоследствии забылось, исчезло, послужив лишь началом истории, и более оно не стало ничем.

Однако что-то смогло проскользнуть, незамеченное, ухватившись за спешащее время, и оказаться в будущем вместе с Яной и её мечтой о книге. Это было маленькое, но очень цепкое и настойчивое желание — отправить книгу тому, кто был невысокого мнения о Яне, тому, кто неустанно притворялся, играя роль; тому, кто хотел казаться не таким, каким был на самом деле, кто умело маскировал пустое, серое, лживое и неприглядное за цветастым, многословным, улыбчивым; тому, кто так и просился на бумажные страницы, чтобы остаться на них, превратившись в персонажа, запертого внутри нескольких глав. И Яна не могла противиться этому желанию. Она с каждым днём, с момента издания книги, незаметно и понемногу начинала задумываться о Холмикове.

Яна не хотела чему-либо научить его, открыть ему глаза, обличить пороки. Она лишь хотела, чтобы он посмотрел — только взглянул на себя со стороны; не с тем, чтобы сделал какие-либо выводы; Яна и сама не до конца понимала, зачем это нужно ей. Но желание было таким сильным, что она не стала сопротивляться, словно чувствуя, что это необходимо для чего-то.

***

«Ты скоро умрёшь, — звучало у него в голове, пока он поднимался на девятый этаж в душном лифте. — Уже умираешь, — звенело и отдавалось эхом, кажется, от самих стен»; «О, наверное, это и все теперь слышат, — думал Холмиков, боязливо избегая зрительного контакта с кем-либо и как-то диковато поглядывая по сторонам. — О, это все слышат, это видно на моём лице, то, что я умираю!» И холод пробирался ему под одежду, холод тот же самый, что был с ним той ночью на станции, у перехода. Едва начиная чувствовать этот холод, Холмиков ощущал, как внутри что-то сжимается, и тогда он представлял — сидит у большого окна рядом с лифтами на узкой грязной батарее солидный преподаватель в красивом чёрном костюме, такой высокий, что колени согнуты у него также неестественно высоко, сидит он и плачет, как девка. И слёзы текут из-под тонких маленьких очков, и проходят мимо студенты, другие преподаватели — и все диву даются, смотрят, как на чудо, и никто не осмеливается подойти.

«О, проклятая ведьма! Проклятый тот день, когда я уснул в вагоне!.. Мерзкая ведьма околдовала меня, что я и времени почти не замечаю: будто бы вчера это было — а ведь прошёл уже не один месяц! А всё стоит она перед глазами со своей набитой клетчатой сумкой, со своими чёрными бровями, с этим своим голосом!.. Чёрт, и с чего я всё думаю о ней! Сумасшедшая, обыкновенная полоумная торговка, каких в Воробьях, да и на любой Богом забытой станции, наберётся целое войско: и что она далась мне со своими бреднями? „Ты скоро умрёшь!“ Так-то и я могу ручку кому-нибудь сжать, в глаза внимательно заглянуть и проговорить что-нибудь отвратительное! Нет, пора уже, в самом деле, оставить эти глупости и забыть о них; какое значение могут иметь эти её слова? Тфу, чёрт, да почему же я снова о том же самом думаю!..»

Никогда ещё не был он так несчастен. Из круга мыслей, которые он и сам уже, не без усмешки, про себя стал называть порочными, никак не удавалось вырваться. Они возвращались к нему — или он к ним, — даже когда казалось уже, что наступил покой; первые недели были ужаснее всего. Он не мог спать, не мог заниматься делом — за что бы он ни брался, перед ним появлялось лицо цыганки; он ссылался на зиму, на темноту и холод, которые подорвали его душевное здоровье, пил таблетки, избегал одиночества — и всё равно обнаруживал с ужасом и изумлением, что воспоминание не отдаляется, не бледнеет, не кажется ему уже только глупым сном, а, наоборот, возникает перед глазами, живое и яркое, будто всё случилось минуту назад. Он и предположить не мог, чтобы слова ненормальной, мало ли к кому ещё пристающей со своими гаданиями, мало ли что ещё говорящей, могли настолько изъесть его душу и не оставить ему ни одной свободной, спокойной мысли. Это казалось поразительным, и Холмиков никак не находил тому объяснения. Конечно же, он, человек тонко чувствующий, восприимчивый, литературовед, способен к глубоким переживаниям, к тому, чтобы впечатлиться, — но ведь не словами какой-то гадалки! В один из дней, решительно не желая более это терпеть, Холмиков прошёл даже обследование в платной клинике, где ему сообщили, что он совершенно здоров и беспокоиться ему не о чем, только у него повышенный уровень тревожности, и потому следует чаще бывать на свежем воздухе и больше спать. «Ну, сказано же тебе: всё в порядке, заболеваний нет! Да и ты никаких симптомов не замечаешь: ну, то есть, голова не болит и не кружится по утрам, приступов тошноты не наблюдается, кости не ломит, аппетит не пропал, — чего же ты не успокоишься? Врачи — люди компетентные, они своё дело знают… Или, погоди ты, или, может быть, они всё-таки не знают?.. А чего не знают? — А того, что уже известно ей… А ей многое может быть известно — из сфер, в которые у них-то доступа нет. То есть, может она всё-таки лучше знает… А они — ошибаются, не видят ещё, как оно во мне зарождается и зреет. Постой, что зарождается и зреет? — Ну, заболевание. Ей-то, быть может, его уже видно, хорошо так видно, отчетливо, каждую его клеточку, и как оно растет, и как я от него… умираю. А они — не видят, и приборы их ничего не способны видеть так, как она. Что же со мной может быть? Чего, чего же ты боишься больше всего, о чём самый главный страх маленькой иголочкой глубоко в сердце?.. Сколько на свете смертельных болезней! Боже, сколько на свете ужасающих, омерзительных смертельных болезней!.. И насколько изощренна, изящна даже каждая из них, как она мастерски продумана в мельчайших деталях, которые все работают слаженно, никогда не давая сбоев, как один поражающе прекрасный, завораживающий, страшный механизм! С какой любовью нужно было творить его, чтобы он получился таким! С какой любовью и с какой фантазией! Но как же там?.. Что, всё-таки, страшнее прочего? Как говорил один из поэтов, кто же это был, что, мол, хуже всего — если что-либо с мозгом; прочее, отчего-то, кажется не таким ужасным — сердце там, печень, орган любой — но вот если что-то в мозгу… Да, вот, что, пожалуй, самое страшное. Но отчего это нам так страшно? Потому что оно внутри, оно там, куда у нас доступа нет, и потому что мы знаем — почку можно вырезать, изъять, сердце — и то даже, знаем мы, делают иногда укол в самое сердце… А вот мозг — мозг внутри черепа, он ведь и есть мы — не считая души, конечно…»

Подобным образом Холмиков размышлял, холодея от ужаса и отвращения, в течение первых двух недель после встречи, почти совершенно оставив все прочие мысли. Внешне он ещё оставался, однако, всё тем же — как бы стремясь и действительно быть им, и думая, что притворство поможет ему. Вспоминалось, как ещё в день лекции, в конце декабря, он шутил и заигрывал с аудиторией, сочувственно усмехался, общаясь с Романом, в то время как самого его так и захлёстывал ужас, так и скручивал изнутри… И как он всё приставал с чем-то к Лизе сразу же после лекции, и как из последних сил, делая неимоверное усилие, стремился жить, как и жил прежде…

Он помнил также, что в момент, когда сон застиг его на полпути к станции Комариная, что-то одно очень важное — некое чувство — проникло в его душу и что он даже думал об этом в первые секунды пробуждения. Он помнил, что это как будто поразило его, озарило, что ему непременно нужно было теперь что-то сделать. Но только лишь он начинал сосредотачиваться на этой мысли, как слова цыганки перетягивали мысль себе и забирали всю, без остатка.

Лишь в январе пришло неожиданно некоторое облегчение. Холмиков будто стал чувствовать, что, хотя и по-прежнему навязчивое воспоминание кружится вокруг него, не отпуская, но теперь он будто получил право на несколько посторонних мыслей, свободных и не упирающихся в итоге, как в стенку, всё в ту же картину.

И мысли эти оказались не менее удивительными.

Он вернулся к чтению книги, к которой в течение декабря более не притрагивался, даже боясь на неё смотреть. Он вновь стал читать, будто чувствуя, что и отгадка, и ключ ко всему, что его так мучает, кроются там же, в том же, что породило саму загадку. Он думал, что началось всё от книги, случилось из-за неё, из-за её косвенного ли, прямого ли влияния. Он не мог объяснить себе этого логикой, а в редкие секунды душевного подъёма, когда он вновь становился словно самим собой, таким, каким был ещё даже в начале осени, он смеялся над тем, что теперь занимало все его мысли, и однако изменения были слишком уж очевидными, и Холмиков чувствовал, как смех затихает, звучит всё реже и реже.

Он искал то единственное, наиболее важное воспоминание — о мысли, которая пришла во сне. Он искал его, будто оно было где-то на страницах книги. Что же ему снилось в том чутком, дорожном сне? Он помнил обрывками — девочка на платформе, зал, полный людей, — но главное мучительно ускользало, пряталось. «Ты скоро умрёшь» вытеснило собою ту светлую мысль — а Холмиков знал, что она была светлой, что ему от неё стало так хорошо — которая сообщила ему, что нужно кое-что сделать. И — в противоположность этому — Холмиков словно знал, что она как раз связана со словами цыганки, что они будто бы не взаимоисключают друг друга — но это казалось совсем уже непостижимым. Так или иначе, ему необходимо было вспомнить, что же это была за мысль и что ему в ту секунду так захотелось сделать.

Чередой проходили перед ним «Первый день», «Старый Арбат», «Посвящения», «Благие намерения», «Чудеса», «Стена», «Саша», и Холмиков замечал с удивлением, что будто бы маленькие звёздочки зажигались в его душе — то тут, то там; постепенно они стали складываться во что-то большее — и мысль, утерянная и пропавшая, наконец, вернулась.

Вот, что явилось в том сне; вот, каким было чувство — хотя и неясно, какова его природа и почему оно родилось; но вот же оно — напиши, Александр Андреевич, рецензию, напиши её — обширную, честную; не хвалебную, не разгромную — а чтобы каждое слово в ней — правда и искренность, ведь, Александр Андреевич, ты признай, себе-то признайся, что есть там, о чем написать; тебе, то бишь, как литературоведу есть ведь, о чём написать? Ну, так и напиши. А зачем? — А этого тебе уже не понять. Одно только ясно — так нужно, нужно, и всё. Ну, ищи теперь с фонарем, хоть при свете дня, а ту ненависть ты свою не отыщешь — и куда ж она делась? А черт её разберет! Только нет её больше. Хочешь — прочитай ту главу ещё сорок раз, а и в ней не найдёшь прежней злобы. Всё иссякло, исчезло. Садись, Александр Андреевич, и пиши рецензию — основательно, обстоятельно, разбирай, критикуй, похвали — что ещё тебе, литературоведу, делать? Видишь: оно в крови, без него ты не можешь. Вот смотришь на книжку — на любую, то есть, книжку, — а в голове всё одно: «Напиши рецензию». А ведь тут и случай какой особенный, разве сможешь ослушаться теперь этого голоса? Нет, теперь уже точно не сможешь. Этого требует что-то тайное и непостижимое в глубине твоей души. Садись да пиши, а вот потом, если нужно, перед другими, перед ней самой притворишься легко, что и не ты писал, что и злоба твоя никуда не делась.

И Холмиков стал писать. Какой по порядку за всю его жизнь была та рецензия? Никто не решился бы сосчитать их. Он стал писать легко, уверенно, быстро, разбирая в отдельности каждый очерк, но избегая того, что был прочитан им не один раз. Не решался, не смел он открыть историю Лизы, не желал взглянуть ещё хотя бы одним глазком на те далёкие забытые дни, на строчки, пугающие своей живостью, откровенностью, истиной, пугающие одним своим существованием.

Но это было необходимо. «Открой его, открывай и не смей поступить иначе; заверши рецензию». Он отчаянно боролся, уговаривал сам себя и всё трусил, отказывался и не желал.

Лишь отложив и работу, и книгу на несколько дней, Холмиков затем всё же собрался с силами и сумел взглянуть на тот очерк.

И когда он к нему подступился, когда открыл, пролистал, оживляя в памяти, — вмиг оборвалась его рецензия, исчезли и ясность, и структурированность, и хаос, который, казалось, был уже упорядочен, снова проник повсюду, и сумбур, смятение, и… «Чёрт! — воскликнул Холмиков вслух, — ну почему же оно обо мне?!»

И едва он подумал так, едва оскорбился, глупым бессмысленным бунтом взбунтовался против лежавшей перед ним на столе книги, как что-то случилось.

«Как же смела она, как же это возможно — чтобы вот так написать обо мне, о живом, вы простите, человеке, кáк же так — взять его душу, взять у него историю, выкрасть из жизни его историю, и расписать её в мельчайших подробностях? Разве возможно такое кощунство?.. Где её совесть, где честность, где сострадание? Найти ответы! Найти ответы на эти отвратительные вопросы!.. Нет, стойте, прежде всего — поверить. Поверить, всё-таки, всей душой, свыкнуться с тем, что действительно существует книга, в которой написано обо мне, в которой сделали из меня персонажа — столь бесцеремонно, бессовестно! Каково это — быть прототипом? О, я их всю жизнь изучал! Образы их в художественных произведениях, разве нет? Изучал, описывал, находил отличия, сходства, что же теперь? А теперь я сам — прототип, а вот и художественный образ — но только: где же разница между нами? Нет, тут появляется чувство, будто и нет никакой разницы, будто попросту взяли меня, целиком, как есть, и поместили на страницы книги!.. Проклятое зеркало! Я же весь отразился в нем, отразился, к чему скрывать, и хотел бы скрыть, перед собой притвориться, но ведь вижу — отразился! Ну так что же? Это ведь только одно значит… — тут Холмиков как-то замер, остановился, напряжённо обдумывая идею. — Это ведь только одно значит… Ну так что же? А вот — тогда я могу… Я ведь также могу написать о ком-то!»

Господь, насколько простой показалась ему эта мысль! Он рассмеялся весело, счастливо рассмеялся даже в первую секунду — ну, разве не знал он и прежде, разве стало ему откровением, что он может писать о других? Что люди, его окружающие, люди, которых он знает и знал, могут быть для историй, для очерков и рассказов? Разве способна литературоведа по-настоящему удивить подобная мысль?..

Но уже закружила Холмикова череда образов, закружила вихрем и затмила собой рассуждения о причинах и следствиях; он теперь видел только — один за одним, проходят перед его взором смутные тени, бледные призраки исчезнувших дней, чьи-то забытые лица из прошлого, силуэты знакомых и встреченных впервые, на секунду, посреди улицы или в общественном транспорте. Вот они все — закружились перед ним, зашептали ему что-то, возникли из пустоты — нет, из его подсознания, ну, разумеется, откуда ещё им взяться? Вот — он не придумывал их, и ни к чему ему выдумка! Тут появилась вдруг и школьная учительница физики, со злости крошащая и ломающая мел, появился дрожащий старик, упрашивающий продавщицу позволить ему занести пять рублей потом, снова — девочка на платформе, говорящая о картинах и гарелее, и что-то ещё — обозначился контур и очертания — кресло, и женщина в нем — то его бабушка, как живая, живее, чем он помнил её, а за ней появляться стал дом, и вот — сад, и пристройка, сарай небольшой, — но он ведь сгорел двадцать лет назад. Нет, он сидит посреди этого сарая, стараясь удержать выпрыгивающее из груди сердце, и зажимает в руке водяной пистолет — сейчас, чуть секунда пройдёт, раздастся шорох и скрип, и нужно быть ему наготове…

В нем всё дрожало, дрожало и волновалось, как травяное море колышется от дуновения ветра, гнётся к земле, ложится и распрямляется, и словно танцует. Они его звали — он слышал их голоса впервые за всю свою жизнь; они его звали и говорили с ним — но все хором, одновременно, так, что ничего он не мог разобрать; подождите, остановитесь, помедленнее, по очереди — ну, пожалуйста, дайте же мне вздохнуть, осознать, осмыслить! Нет — шепчут, кричат, зовут, и ни один не желает умолкнуть! Где же вы были всю мою жизнь? Почему вы ожили и пришли теперь? И чего вы ждёте, и что мне делать?.. Как, говорите, — бери бумагу, да брось рецензию?.. Что, повторите, милые, повторите, — пиши, пиши? Что же писать мне, милые, и откуда вы все явились?..

А рука его выводила уже на бумаге слова, предложения и абзацы, и текст выстраивался — угловатый, корявый, сырой — и в этом была его прелесть, в этом была ведь и жизнь, и правдивость, и искренность, а Холмиков и об этом не думал, он только писал и писал, открыв затем «Ворд» и отбросив бумажный лист, и пальцы его застучали, и он стал единым целым с маленькой черной клавиатурой, и сознание растворялось, сливалось с бегущими пальцами, и он отключился, не контролируя ничего, но и, наоборот, концентрируясь предельно, наиболее в тот момент сознавая себя частью мира и мир частью своей души.

Он ушёл в этот текст, ничего не видя, а день за окном угасал и мерк, превращаясь в ночь. Слова вытекали, лились, но он останавливался часто, ощущая, как их не хватает, как они путаются, как язык не слушается, отказывается выражать переполняющие душу чувства. Это было мучительно, досадно и раздражало до дрожи, это казалось тупиком, будто он лбом упирался в стену. А ведь теперь ему было, о чём сказать, и он словно научился говорить! Он наполнился. — Нет, он и всегда был полон, но не знал этого, а теперь обратил свой взор и взглянул как бы под правильным углом. Что делал он прежде? Долго, почти целую жизнь, он желал написать своё — и оттого-то думал все время лишь о себе. Он был ослеплён собой — попытками, неудачами, мыслями; он не искал правды в других; он восхищался красотой мира, но не пробовал описать его поэзию; он во всех видел лишь тени себя и слышал отголоски собственного голоса. Книга описала его же. И это что-то нарушило в привычной и известной схеме; о нем говорили — писали — но не он сам; его изобразили — но искаженно, совсем не так, как он привык изображать сам; его сделали персонажем. Это было обидно — но что ж, тогда и он может кого угодно сделать персонажем!

И эта простая мысль положила начало новой истории.

Когда он обратил свой взор на людей, вглубь вещей и явлений, выяснилось, что он и себя не знал. И тогда увлекательный процесс познания захватил его; он писал обо всём — это было неумело, преувеличенно, недосказанно, но раскрывало все те загадки, скрытые знания и сюрпризы, которые хранила память.

Теперь он скорее спешил домой, досадуя на необходимость задерживаться в университете, а, приходя, погружался в захватывающую работу; теперь он отправился в удивительное путешествие к центру собственного подсознания, навстречу со своей сущностью, со своим «я».

Но он был в тот январь лишь в начале пути, и, очарованный, завороженный, захваченный удивительным процессом, он вскоре стал наблюдать, как искрящаяся дымка рассеивается, словно спадают чары, как сходит на нет эйфория от моментного единения с чем-то прекрасным — и тогда вновь явились все прежние, полузабытые уже чувства. Они обрушились водопадом, измучили и опустошили его душу, как и всегда это бывает после минуты восторга и счастья. Холмиков вновь вспоминать стал цыганку и её слова, что казались ему уже выдумкой больного воображения. К концу января соединение в его душе противоположных чувств стало совсем уже причудливым.

Однажды, перебирая старые свои тексты, Холмиков нашел стихотворение, которое написал два года назад и о котором совершенно забыл. Он прочел его, мучаясь и краснея.

И ты была хотя легка как ветер,

Так легкомысленна и донельзя капризна —

Но несмотря на все причуды эти —

Как лучик света в моей жалкой жизни.

Тебя я помню всё ещё при свете

Зимы, в которую душою был простужен.

Я представлял, какими будут дети,

А ты — каким наряд и что дадут на ужин.

Нет, нет, не верю, не могу,

Нет, ты, что плакала над «садом» и над Рыжим, —

Нет, не могла ты полюбить деньгу

Сильнее, чем любила лёгкость жизни.

Ты фея, что спустилась с облаков,

В моё существование земное

Внеся прекрасное, избавив от оков,

Но не оставшись навсегда со мною.

Ушла к тому, кто беден, не умён,

Ну что же — с ним тебе отрадней.

А мне из существующих имён

Теперь и самого чудесного не надо.

Я всё ещё зову тебя во тьме

Здесь только холод, снег и пустота,

И ничего нет доброго — во мне

И равно в окружающих местах.

…А ты была легка, легка как ветер,

Так легкомысленна, так женственно капризна,

И оттого, среди поэтик, этик —

Как лучик света в моей жалкой жизни,

Лиза.

Холмиков с досадой порвал листок.

Он не полностью понимал ещё, что же с ним происходит; подлинное значение перемен, начало которых он чувствовал ясно, ещё не открылось ему; он только сделался мрачным, настолько, что и студенты с трудом узнавали его. Он более не улыбался им, не заводил пространных бесед и не предлагал чая. Он появлялся хмурый, уставший и бледный, прочитывал лекцию, задавал вопросы и уходил; он сделался мрачным — и предельно простым, каким никогда ещё не был за целую жизнь. В середине февраля, как и было обыкновенно, ему предложили поездку в Италию на ежегодную конференцию. Холмиков отчего-то смутился, затем стал серьёзным, нахмурился и решительно дал отказ. Он по-прежнему стремился домой, отменяя и перенося встречи; он брал больничный; он был, будто сам не свой.

Никогда ещё не ощущал он острее свое одиночество и никогда прежде ему не казалось, что в Старом гуманитарном корпусе он заживо похоронен, будто в большом гробу. Лица студентов и коллег-преподавателей были ему отвратительны, стены и самый воздух давили всей тяжестью, а на собственное лицо, отражавшееся то и дело в осколках мутных зеркал, висевших кое-где в корпусе, он и вовсе не мог смотреть.

Глава 4

ФФ!

Сколько людей не имеет понятия о тебе, зная притом о химфаке, истфаке, юридическом, журналистике. Но сколько же есть и желающих вступить в эти ряды, в ряды, из которых вышли те, о ком говорят теперь в школах на уроках литературы. Сколько желающих — каждый год!

О, фф!

Нет, здесь не научат ни тому, чтобы быть преподавателем, ни тому, чтобы быть учителем. Arts, humanities, academic — о, вы станете теоретиком, исследователем абстракций, повелителем терминов, но учителем-практиком — никогда! Вы сможете написать статью, рецензию даже, эссе, диссертацию — но приведут к вам живого ученика, и вы вздрогнете, и случайно пожмёте плечами.

Вы всему научитесь сами.

О, но вы запомните эти бледные призрачные лица, вы желали им — конечно, желали в глубине своей доброй души — здоровья и долгих лет жизни — но удивлялись же, думали о них, встретив впервые: «столько ведь не живут». Они учили ещё ваших мам, может, бабушек, они и у первого курса теперь ведут. Они хранят в себе знания — вечные и о вещах вечных — может, оттого и сами как бы затронуты вечностью?

Да хранит их Господь, приверженцев старой системы, старой школы, детей советского времени, рассыпавшегося и исчезнувшего, и пусть никогда в их дома не придёт интернет, и так они и уснут однажды, не зная об инстаграме. Храни их Господь, не виноватых уже ни в чём, ведущих свои семинары по написанным от руки листкам, по газетным вырезкам, по цветным фотокарточкам из забытых учебников. Храни их, Боже, не знающих даже о том, как в самом деле безумно меняется мир, но думающих, что знают.

Храни их, не виноватых и не всесильных, неспособных и нежелающих менять устаревшую систему обучения, тем более — образования в целой стране, привыкших к тому, к чему привыкли. Храни их, храни, потому что уже идут им на смену молодые, амбициозные, уверенные в собственных силах и знаниях, и скоро, через год ли, через десятилетие, они их сменят.

…Но этих также храни — потому что их мало, ничтожно мало желающих преподавать остаётся после четырёх лет обучения на фф, так храни их — они нужны, — и дай им сил никогда не надеть вязаную кофту на пуговицах, но дай им твёрдости духа, ясности ума и помоги не утратить им чувство юмора, равно как и памяти о собственном студенчестве. И убереги следующие поколения от тех из них, которые с семнадцати лет уже были занудами.

О, нет, здесь, на фф, не узнать вам о практике, кем бы вы стать ни хотели; здесь вы впитаете гордость и примите её за свою собственную — гордость быть частью всех тех, о ком говорят: это — люди образованные. Вы ощутите принадлежность вроде как к привилегированному классу, и с этой мыслью сладко вам будет засыпать по ночам.

О, этот вечный конфликт между наукой, абстракцией, теорией — и жизнью реальной, жизнью живой, там, за этими большими окнами, в огромном мире. Этот конфликт между конференциями в пыльных аудиториях, проводимыми на академическом английском языке, — и грязными улицами окраин Лондона! О, кому там понадобится и пригодится знание функций глаголов will и shall! И — этот самый главный, вечный конфликт! — между теми, кто никогда в своей жизни не пожелает хотя бы одним глазком взглянуть на жизнь этих улиц, теми, для кого сияющая мечта — это стать частью того самого учёного сообщества, окружив себя прекрасными, благородными книгами, квинтэссенцией умственных усилий и достижений человечества в гуманитарной области, — и теми, кто видел и знает жизнь, кто никогда от неё не отвернётся, кто станет пить пиво на старой кухне, в маленьком куцем скверике за углом, на крыше ржавого гаража!

Возможно ли совместить?

О, это было прекрасное время, полное света и радости! Полное смеха, друзей и учения! Новые знания, расширение кругозора, желание развиваться и далее! — вот, что говорят иные студенты тебя, фф, когда жарким июньским днём им вручают их красный, как кровь, диплом.

О, это мрак, и все четыре года был мрак — вот, что говорят иные из обучающихся, когда подходит к концу их последний курс.

Кто скажет, как правильнее, кто предложит альтернативу, лучший план, новую программу? Кто угодит всем? И только вы, молодые, сонные и уставшие, неохотно переставляющие ноги на тернистом своём пути до университета ранним февральским утром, вы, сидящие в маленьких аудиториях и засыпающие от скуки, вы, не понимающие, чего же, наконец, от вас хотят и каким должен быть ответ на вопрос, который вам задают, и зачем вообще нужен этот самый вопрос, — вы только чувствуете, что что-то не так, что-то неправильно. Вам не нравится, вам грустно, неинтересно и плохо, но разве вы станете критиковать всерьёз? Ведь вам скажут: так предложите своё, так скажите же, как надо, — и этого требуют от вас! Двадцатилетних, совсем ещё детей. Конечно, детей, ведь большинство из вас к этому возрасту осталось совершенными детьми. Но вы слышите, как ваши сокурсники недовольны, вы бесконечно слышите жалобы, вздохи, ругательства, и хотели бы, и рады бы были приписать это лени, распущенности — но чувствуете в душе, что проблема гораздо глубже. Но нет же у вас решения, нет и не может его быть, и потому вы молчите и терпите, и всё продолжаете испытывать дискомфорт.

О, это мрак, и все четыре года был мрак — вот, что говорят иные из обучающихся, когда подходит к концу их последний курс.

О, где же нет мрака? Ученье — свет, а от большого ума — горе, без багажа знаний человек — это ноль, с багажом — тот же ноль: нет практических навыков. Высшее образование, Университет, первый и старейший в России. Филологический факультет, бесценное знание о языке, Слово, которое было в начале, любовь к нему, искусство, литература, душа и творчество, сотни бессмысленных научных терминов, теоретизирование каждого звука и отзвука — удивительное сочетание прекрасных и бесполезных вещей, вечная вражда между ними и сотнями таких же бессмысленных, но к тому же ещё и неприятных, — вот ты, фф! Нескочнаемый, нерешаемый конфликт.

И жизнь — простая, удивительная, многогранная, сложная и чудесная — там, за большими окнами.

Отбрось, отбрось этот пыльный и жёлтый учебник, словарь, отбрось — возьми с собой только томик стихов, возьми поэзию, выраженную словесно, возьми её с собой, а ещё лучше — возьми в себе, в своём сердце, брось остальное, оставь и забудь, вспомни — совесть и вкус, и вместительная душа, и ум уже кажется излишним — вспомни это, брось книгу, не все ведь книги так хороши и стоят прочтения лишь потому, что они книги, возьми поэзию и отправляйся в мир, — туда, где она рождается, где ты почувствуешь её первозданную, настоящую, где ничего и нет, кроме неё одной.

А может, это тебе и не нужно.

***

Неумолимо приближался конец последнего учебного года, и Яна была занята, как никогда; целыми днями она что-то читала, писала, печатала, отвечала на семинарах — последних в её жизни. Это всегда истощало её морально за считанные дни. Учёба никогда не была ей в радость и не давалась легко. Яна не выносила расписания, которые кто-то для неё составлял; не обладала достаточным терпением, чтобы посещать скучные семинары или лекции, напоминающие поток сознания. Большинство предметов она находила неинтересными и ненужными; посетив занятия по ним один или два раза, Яна, если делала подобный вывод, более не появлялась там вплоть до сессии. Подчиняться и выполнять задания, ценность которых была аргументирована неумело, было противно всей её сущности. Это чувство отторжения и протеста Яна пересиливать не желала и не умела. И наоборот, если же некий предмет увлекал её, а преподаватель вдохновлял и вызывал уважение, — такими своими качествами, как: внимательность, любовь к делу, организованность, последовательность, умение рассказывать понятно и интересно, чувство юмора, доброта и лояльность, человечность и любознательность — одним словом, если преподаватель действительно являлся преподавателем, — тогда именно Яна оказывалась первым человеком, входящим в аудиторию перед началом занятия, и последним, покидающим её после окончания. Однако таких вот предметов, в отличие от скучных, она в расписании находила обычно не более двух, и этим процесс обучения в Университете для неё существенно осложнялся. Прочие все предметы ей приходилось терпеть, пропуская, тоскуя, злясь, а затем наступала сессия — тяжёлая, медленная, мучительная, требующая разом из воздуха сотворить с десяток всевозможных работ и познать всё то, что было пропущено. К собственному удивлению, правда, в процессе чтения материалов по тем предметам, Яна порой обнаруживала, что и они по-своему интересны и что каждый обладает неизъяснимым очарованием, словно приоткрывает дверцу в причудливый мир. Только шагнуть в эти дверцы, постичь все миры Яне едва ли хотелось; мысль о науках и их многообразии иногда завораживала её, но лишь ненадолго, мельком, а затем вновь Яна концентрировалась на том единственном, что любила по-настоящему.

И ни разу не пожалела она ни об одной пропущенной паре, особенно если пары эти стояли в расписании первыми. Ни свет ни заря подниматься ради того, чтобы в душной и злой толпе, в темноте и по холоду, в снег и в дождь волочить себя, будто тяжёлый мешок со сменкой, на тот семинар, где в тысяча сорок пятый раз будет прочитан и переведён скучный английский текст — этого Яна понять не могла. Те же, кто делал так, неизменно вызывали у неё смех, весёлый и искренний, а иногда — если они осмеливались, совершая подобную глупость, своими лицами выражать притом превосходство и брезгливость по отношению к тем, кто спит, — и вовсе злобу и отвращение.

За четыре года Яна так и не определилась, кто удручает её больше: студенты, безропотно и без разбора посещающие все занятия по расписанию, притом уставая и мучаясь, но всё равно продолжая так действовать во имя некоей неведомой и таинственной цели, но не умеющие потом внятно ответить на элементарный вопрос, понравилась ли им лекция и что на ней было, — или же преподаватели. Несмотря на всё её сострадание к ним, несмотря на способность понимать и жалеть, Яна нередко задавалась вопросом — невольно и с горечью: разве такими должны быть преподаватели? Те люди, которые передают знания подрастающему поколению, которые должны вдохновлять, разжигать, как говорят, искру в сердцах. Что же на самом деле встречают эти сердца? Высокомерие, сухость, забывчивость, излишнюю требовательность, придирчивость, ненормальное обожание предмета вплоть до помешательства и полное непонимание тех, кто не готов эти чувства разделить; такой «преподаватель» может быть даже улыбчив и вежлив с окружающими, может любить свою семью — если имеется, если успел ею обзавестись — но всё равно он замкнут в отдельном, особенном мирке, где царствует предмет, на изучение которого уже потрачена целая жизнь. Жизнь! Страшная, страшная величина для измерения времени. Яна вздрагивала всякий раз, когда думала, что большая часть преподавателей на её факультете провели не менее тридцати лет в стенах Старого гуманитарного корпуса. Неужели не напугали их вылезающие из щелей, задорно шевелящие усиками тараканы, извилистые и глубокие трещины в стенах, кусками осыпающаяся с потолка штукатурка, отваливающиеся дверные ручки, окна, которые невозможно открыть? Да, думала Яна, было тогда другое время и меньше имелось возможностей. Да, это теперь можно стать инстаграм-блогером, трэвэл-журналистом. А тогда… Ужасно, ужасно, как жаль эти неразумно потраченные, бесценные человеческие жизни! Насколько иные из них от безысходности убедили себя, что любят то, чем занимаются, что и вправду почти полюбили! «Но господи, разве я не сгущаю краски?.. — всякий раз сама себе возражала Яна. — Разве нет среди них тех, кто по-настоящему счастлив быть там, где он есть?» И на это она отвечала: «Безусловно, но кто знает, кого из них действительно больше?..» И интуиция вместе с наблюдательностью вновь и вновь подсказывали ей, кого больше… Разумеется, вспоминала Яна и о Холмикове; к нему, как к преподавателю, она по-прежнему относилась с теплотой, с уважением, — но он являлся лишь исключением. Таких, как Холмиков, на целом факультете набралось бы не более десяти человек.

Думая о Холмикове, каждый раз Яна вспоминала уже кажущиеся тенью времена, когда она училась в школе. И только одно воспоминание среди всех оставалось ясным и светлым. В одиннадцатом классе у неё была учительница по русскому языку и литературе, и то, как умела она справиться с толпой маленьких зверят, выглядящих как взрослые люди, гипнотизировало и завораживало Яну. Не было в ней ни излишней строгости, ни надменности; она одним взглядом, полным доброты, спокойствия и любви к детям, одной выжидающей и будто бы утомленной улыбкой делала так, чтобы все смолкли и сели, возвращаясь постепенно в человеческое состояние, из которого радостно выходили на время перемены. Она, как и Холмиков, была молодой. Обоих объединяло редкое сочетание всех лучших качеств, которыми только может обладать учитель или преподаватель. Только Холмиков обсуждал вопросы литературоведения лишь с теми, кто сам был в том заинтересован, а школьную учительницу Яны, наоборот, окружали люди, с трудом отличающие Пушкина от Гоголя, — и она не была подавлена этим. Она вдохновлялась.

Она смотрела, как тот, кто ещё месяц назад не мог и с листа прочитать вслух стихотворение так, чтобы в нём угадывался хоть какой-то смысл, теперь выходил к доске и рассказывал то самое или другое стихотворение наизусть и на последних строчках голос его даже будто немного менялся, а взгляд выражал уже нечто иное помимо желания сесть на своё место как можно быстрее, получив какую-нибудь, наконец, оценку. Она читала сочинения, исправляя ошибки, а потом терпеливо объясняла их каждому. На её уроках начинали прислушиваться к таинственных словам о героях-двойниках, поэтических объединениях и манифестах даже те, кто был весь поглощён увлекательнейшим занятием: скатывать бумажные шарики и ногтем большого пальца, хорошенько прицелясь, направлять их в сидящих у противоположной стены. Она пыталась научить чувствовать родной язык, действительно понимать его; пыталась научить замечать детали и слышать в поэзии мелодию, чтобы видеть и в жизни немного больше красоты. Чувствовать и думать — вот и всё, чему она день ото дня, год от года, не жалея ни времени ни сил, старалась научить их всех — детей от пятого до одиннадцатого класса. И, казалось бы, — непосильно, невозможно справиться, если так переживать и так отдаваться — должно не хватить её, должно неизбежно возникнуть одно только желание — «уйти из зоопарка». Но её хватало, и она справлялась, будучи притом совершенно живой и помня о существовании мира за пределами классной комнаты или библиотеки. Она никогда не позволяла себе плохо выглядеть, неопрятно одеваться; не ощущалось никакого барьера, выстроенного из высокомерия и снобизма, между ней и другими людьми — коллегами по работе, родителями учеников, самими учениками.

Поступив, на первом курсе Яна ждала подсознательно того же и от преподавателей Университета, считавшегося лучшим вузом страны, — но уже во втором семестре смеялась до слёз над своей наивностью.

Теперь её обучение близилось к концу, и, с трудом веря в это, она гадала: хватит ли у неё душевных сил на всё, что предстояло им той весной, на всё, что так противоположно весне: нежному цвету закатного неба, сумеречному прохладному воздуху, распускающимся почкам на деревьях, утреннему солнцу, пению птиц. Всё чаще она задумывалась о том, каким будет её дальнейший жизненный путь и о значении собственной книги.

Особенно сильно эти мысли стали беспокоить её после получения писем. В один из мартовских дней Яна почувствовала, что ей необходимо встретиться вновь с Максимом, единственно для того, чтобы сказать «спасибо», — то спасибо, которое она до сих пор не высказала ещё по-настоящему. А между тем чудесная призрачная мечта ведь стала реальностью именно благодаря ему.

В середине марта Яна приехала в «НВЛ», однако Максима на месте не оказалось. Осторожно постучавшись к Фатину и спросив, Яна узнала, что Максим отсутствует на работе уже неделю. Причины Фатин не знал и был этим фактом раздражён до крайности.

Растерянная, Яна ушла, чувствуя отчего-то щемящую печаль и тревогу.

Глава 5. В урну

Менее всего читателям нравятся предыстории — краткие или пространные, запутанные или же совсем простые, все они вызывают лишь скуку и желание пролистать уже поскорее куда-нибудь, где начинается действие.

Долгие описания, что и как было, и почему случилось, и кто тому предшествовал, и чем это объясняется… Хуже, пожалуй, может быть лишь чья-нибудь биография длиной в две главы.

Ниже, однако, одну из таких предысторий нам рассказать и придётся.

*

Издательство «НВЛ», существовавшее на тот момент всего четыре года, было основано Юрием Владимировичем Фатиным, отцом Геннадия.

Фатин-младший никогда особенно не интересовался происходившим в жизни отца, однако ему запомнилось, с какой неохотой и даже негодованием — так он это видел — около четырёх лет назад тот выдал ему необходимую сумму на свадьбу. Он всё твердил про какой-то офис на Чистых прудах, про какие-то магазины, отказывающиеся сотрудничать, про то, что с такими расходами — сперва на похороны, теперь на свадьбу — от той суммы, что была у него, совсем ничего не останется, и тогда… Дальше Геннадий уже не слушал, а если и слушал, то не сказать, чтобы понимал или запоминал услышанное.

Долгое время работавший машинистом метрополитена, он потерял вдруг работу, появившись там в состоянии опьянения и думая это скрыть. Буквально через неделю он твёрдо решил жениться — на девушке, которую в метро же и встретил, на пути своём домой после увольнения. Геннадию в тот момент вроде как показалось, что жизнь, и без того не щедрая на взлёты, катится совсем уже куда-то вниз, и он, разозлившись, решил как бы в отместку совершить ещё больше глупостей. А чтобы отец на свадьбу дал денег, Фатин умудрился и тут исхитриться и наврал, будто знаком с девушкой уже давно; и так как несколько лет он жил отдельно — в квартире матери, вместе с ней — его враньё никак не могло быть раскрыто: мать-то умерла как нельзя кстати, за пару недель до того.

Правда, кстати была лишь сама её смерть, но никак не расходы на похороны.

Впрочем, несмотря ни на что враньё Фатина удалось, и, женившись, он даже продолжал получать от отца первое время какие-то деньги, пока в течение двух месяцев искал и не мог найти никакой работы. О карьере машиниста он и не думал после того, что записали ему в характеристику, высшего образования у него не было — только неоконченный поварской колледж, — а устраиваться в сферу обслуживания не позволяли амбиции, лень и гордость. Жена его, такая же сумасбродная и недалёкая, успела уже понять, что на этот раз совершила, вероятно, наиболее нелепый поступок из всех совершённых ею за целую жизнь, но, в сущности, ей это было скорее безразлично, и они потому продолжали жить вместе в квартире матери Фатина в удивительном согласии.

Нашла Геннадия, не особенно затратившего силы на поиск, через некоторое время и работа: знакомый его из рекламного агентства в больших количествах стал присылать Геннадию пробные рекламные ролики зубной пасты, шампуня и туалетной бумаги, с тем чтобы тот отсмотрел их все и в ответ сообщил, какие нашёл наиболее странными и нелепыми — именно им отдавалось предпочтение, и дальнейший выбор осуществлялся уже между ними. Его друг полагал, что наиболее неожиданные рекламные ходы являются и наиболее удачными, так как неизбежно привлекают внимание людей. Здесь всё совпало и встретилось: Фатину никуда не пришлось выезжать, и он, сидя дома у ноутбука, от души хохотал над танцующими рулонами туалетной бумаги, людьми, прыгающими в яму с грязью, чтобы затем со счастливыми лицами отмываться клубничным шампунем, и над тем, как человек чистит зубы новой пастой в течение целого дня, получая такое удовольствие, что не может остановиться; затем он подробно отчитывался другу о том, что удивило и насмешило его сильнее; друг же за это мнение непосредственного потребителя платил неплохие деньги.

Периодически звонил отец и спрашивал, как они с женой устроились, а, спросив и выслушав произнесённый скороговоркой сквозь зубы невнятный ответ, сам начинал говорить — что-то про то, что «Новый Взгляд на Литературу» — действительно новый, что название это как нельзя лучше отражает суть всей их деятельности, что идея, которая полжизни его беспокоила, начала наконец воплощаться, несмотря ни на какие трудности, которых, конечно, по правде сказать, невероятно много, но ведь всё это стоит того, ведь кто-то же должен хотя бы начать, хотя бы попробовать изменить что-то, встряхнуть этот несчастный рынок, — «этот книжный базар», — говорил отец Фатина, — «ведь столько на самом деле есть у нас талантливых новых авторов, надо же дать им, наконец, дорогу, как-то помочь… И если не я, столько лет о том думавший и хоть какие-то средства для того имеющий, если не я — то кто же станет пытаться?.. Ну, ведь уже присылают нам тексты, ведь уже мы находим…» — так обычно вещала оставленная в середине стола телефонная трубка с включенной громкой связью, пока Фатин-младший отмывал от вчерашнего чая засохшую чашку, ходил из комнаты в комнату, выглядывал в окно.

Сущим мучением были эти звонки. Всякий раз приходилось ждать бесконечно долго, пока, наконец, проклятая трубка в середине стола не смолкнет; Фатин-младший не мог позволить себе сразу нажать «отбой» — один раз это могло бы ещё сойти за случайность, но два, но три?.. А если понадобятся вдруг деньги, а если какая помощь… Нет, лучше уж выслушать, лучше уж не просто отставить трубку от уха — лучше бросить её на стол, включив громкую связь, — чтобы, не слушая и не вникая в то, что отец говорит, всё же как бы контролировать происходящее, вовремя успевая мычать и поддакивать, а главное — чтобы вовремя ответить: «Пока!», когда тот попрощается.

Когда же, спустя приблизительно год с момента свадьбы Фатина-младшего и также с момента основания отцом издательства, сердце Юрия Владимировича внезапно остановилось, первое, о чём подумал, узнав, Геннадий, было то, что больше не придётся ему уже никогда выжидать, чуть ли не скрежеща зубами, когда же стихнет в середине стола ненавистная трубка, будто дурацкое радио, которое невозможно выключить.

*

На следующий же день после похорон Геннадий сидел вновь за ноутбуком и просматривал особенно понравившийся ему ролик с танцующей туалетной бумагой. Посмеиваясь и хмыкая, следя за тем, как дергает ручками и ножками толстый белый рулон, Фатин, не отвлекаясь от просмотра, одновременно что-то соображал.

Он сосредоточенно и нахмурено думал об издательстве.

Никогда особенно не любивший отца и не понимавший всех его разговоров об искусстве и литературе, Фатин вдруг ясно понял одно: отец оставил ему бизнес — какой-никакой, конечно, не автосалон и не сеть ресторанов, а лишь маленькое и никому не нужное издательство, и, конечно, он сам, Геннадий, испытывает перед этим словом — издательство — некий неприязненный страх, — но однако ж это бизнес, и с него, вероятно, можно получать деньги. Человеком Фатин всегда был решительным, упрямым и самоуверенным, да к тому же несмотря на отсутствие образования тем не менее жаждал денег и искал выгоды, а так как почему-то ему не удавалось пока извлечь её ни из одного своего занятия и ни из одой ситуации, он некоторое время мечтал даже упростить себе жизнь, женившись на богатой женщине. Теперь же Фатин пораскинул мозгами — и решил окончательно и бесповоротно, что ему следует возглавить отцовское издательство — чем бы оно ни занималось. Несомненно, что он с лёгкостью и за считанные дни разберется в этом новом деле: «Уж ненамного это сложнее, чем поезд-то в тоннеле метро водить. А уж как я с ним управлялся!..» — припомнил Геннадий, и его маленькие бледные глазки забегали и заблестели.

Отец завещания не оставил, и Фатин-младший без особенных сложностей сделался новым главой издательства, с чем сам же себя в первый день и поздравил, выпив полбутылки вина в своем новом кабинете начальника; вторую половину он разлил нечаянно на пол, отчего мгновенно пришел в ярость и пригрозил Алине, молодой девушке-секретарше, что если через минуту пол не станет обратно белого цвета, она может убираться вон.

В следующую неделю Фатин отчетливо понял, что каждый сотрудник, вплоть до грузчика, нестерпимо его раздражает, и незамедлительно уволил всех, решив нанять новых. Среди новых оказался и Максим, который по мнению Фатина, изумительно подошел на должность редактора — или куда он там собирался — тихий, пунктуальный и исполнительный, он не перечил и не высказывал своего мнения, сознавая, по всей видимости, что оно не может представлять ни малейшего интереса. С каждым новым кандидатом Фатин беседовал лично, всё свое внимание обращая на то, как человек отвечает ему. Если на собеседовании Фатиным были замечены в соискателе следующие черты и склонности: самоуверенность, многословность, живость и инициативность, то он сразу же приглашал следующего. Полностью сформировав таким образом спустя месяц новый коллектив, Фатин принялся следом на практике разбираться, что же такое издательство.

Анализ бюджета, расходов и прибыли оказался совершенно неутешительным. Становилось очевидно, сколько Фатин ни пытался убедить себя в обратном, что издательство — это и в самом деле не автосалон и даже не ресторан. Менее упорный и более сообразительный человек тут же бы сдался, но Фатин ощутил вдруг нечто, походившее на спортивный интерес. И хотя выхода из положения он никакого не видел, но бросать бизнес, наличием которого так гордился, он наотрез отказывался.

Что же такое издательство? Совершенно ясно было, что оно публикует тексты. Издаёт книги. В связи с этим Фатин быстро сообразил, что одной из его задач будет утверждать текст к публикации либо выкидывать в урну. Вскоре он также заметил, что акт выкидывания текста отчего-то доставляет ему особенное удовольствие — и оно было прямо пропорционально степени жалости, отражающейся на лицах сотрудников. Далее, пополняя ряд наблюдений, Фатин определил наконец для себя, что же такое литература, словно бы разгадал неприятную загадку, которая не то чтобы сильно его беспокоила, но с которой он не раз сталкивался в жизни ещё со школьных времён. Теперь же он постиг эту тайну: очевидным было, что определённые тексты при их публикации увеличивают, хотя и незначительно, небольшие цифры на счету его карты, а также делают шаткое положение издательства чуть менее шатким, в то время как от других текстов, наоборот, уменьшаются цифры и в целом снижается и без того низкая популярность товара, выпущенного издательством «НВЛ». Тут проявились вдруг необычайные способности Фатина к обучению и аналитике: за какие-то несколько недель он в совершенстве освоил практический навык, позволяющий ему по одному лишь названию рукописи мгновенно определять, к какой категории относится данный текст. Именно тексты, относящиеся к первой категории, и приходили теперь на ум Фатину, когда кто-то произносил при нем слово литература.

Так «НВЛ» стало регулярно выпускать однообразные бульварные романы, женские и подростковые, детективы и изредка даже сборники современных стихов. Последние Фатин внимательно просматривал — желая удостовериться лично, что в каждом стихотворении сборника слово «любовь» встречается хотя бы один раз.

В один из дней Фатин, особенно возбуждённый и радостный, что едва ли было для него характерно, принял у себя в кабинете курьера и расписался в получении посылки. С нетерпением раскрывал он большую коробку и, наконец, извлёк на свет то, что было внутри, — блестящую ярко-красную урну для мусора. Она была пластиковой, высокой, прямоугольной, и Фатин смотрел на неё в восхищении несколько минут. Урна была куплена взамен старой, белой и небольшой, в которую не помещалась и половина бумаг, которые Фатин выкидывал. Вообще он терпеть не мог бумаг. Когда Фатин видел их, первым порывом его души было смахнуть их со стола, выбросить в окно, уничтожить. Теперь же, из-за новой своей должности вынужденный иметь с бумагами дело, он с особенным, ещё бóльшим, наслаждением избавлялся от них при первой возможности.

Поначалу Геннадий настолько погрузился в свою новую работу (которая главным образом заключалась в том, что каждый день он приезжал в офис, усаживался в кресло, пил кофе и решал, какие бумаги выкинуть, а какие отложить в ящик стола с тем, чтобы выкинуть чуть позже), что ночами ему стали даже сниться страницы книг. Но не обычные, а диковинные, каких не встречал он ещё, к величайшей досаде своей, в жизни. Каждую ночь волшебный сон повторялся. Менялись лишь место, время и обстоятельства: то это был книжный магазин, то квартира, то офис. Ворочаясь в сладком сне и похрапывая, Фатин всякий раз неизменно оказывался вдруг перед большим письменным столом, заваленным книгами. Тогда он брал одну из них в руки и начинал листать её, и она шелестела тоненькой бумагой под его пальцами — но там… О, что было там! Вместо испещрённых ненавистными буковками листов вдруг оказывались страницами книги бесчисленные разноцветные прямоугольнички с цифрами, расположенные один под другим, скреплённые между собой и прошитые у переплета. Они шевелились и дрожали от малейшего дуновения, они мягко прикасались к его коже, и Фатин, не веря глазам своим, хватал со стола следующую книгу, и следующую, и везде было одно и то же: 100, 200, 1000, 5000, 500, 50 и даже 10, и Фатин тогда принимался считать, судорожно листая страницы, но, конечно, сбивался и тогда начинал кричать, зовя на помощь Алину, требуя, чтобы она немедленно пересчитала и сообщила ему точную сумму, и всякий раз он просыпался в поту от того, что зовёт Алину, и жена уже стала ругаться, не обращая нисколько внимания на все его попытки объяснить, какой диковинный и чудесный сон он видел. Просыпался Фатин с досадой, с горечью, со страшным разочарованием — если бы только мог он хоть раз за всю жизнь действительно испытать это чувство сладкого счастья, какое испытывал каждую ночь во сне!..

А «НВЛ» между тем, по-прежнему существуя себе же в убыток, едва покрывая расходы, не принося никакой прибыли, стало самым обыкновенным мелким издательством, ниже среднего по рейтингам популярности у читателей — и это несмотря на то, что Фатин как раз таки основной массе читателей угодить и стремился.

*

В квартире, где он по-прежнему жил с женой, — и жил в удивительном согласии, объяснить которое, пожалуй, можно было лишь тем, что два подлеца, встретившись, мгновенно узнали и почувствовали друг в друге нечто родное и близкое и потому словно негласно договорились жить мирно под одной крышей, занимаясь каждый своим делом и ища каждый своей выгоды, пока один не мешает другому, — много лет висел портрет отца.

Юрий Владимирович, уже немолодой, с проседью в тёмно-каштановых мягких волосах, с глубокими линиями складок с двух сторон ото рта, сложил губы в печальную и недоверчивую улыбку, а во взгляде его читалось невыразимое и не находящее разрешения страдание и будто бы скрытая борьба. Когда художник, друг его ещё со студенчества, более десяти лет назад рисовал тот портрет, он повторял то и дело: «Юра, я будто рисую для надгробия, прости Господи. Улыбнись, пожалуйста, будь так добр», но улыбка никак не выходила, и портрет получился мрачным. «Ну, действительно ведь! Подойдёт разве что для кладбища», — говорил, шутя в привычном для них тоне, друг, — но Юрию Владимировичу портрет был как-то особенно дорог и очень нравился. Он смотрел на него и видел вроде как собственную душу — полную не тоски, не болезненной меланхолии, но, как ему самому казалось, глубоких, трудных переживаний.

В один из ноябрьских вечеров, придя с работы домой и попав по пути под дождь, Фатин-младший с ненавистью поглядел вдруг на этот портрет ещё из коридора, а затем решительно подошёл к нему, не раздевшись даже, снял со стены, пронёс через две комнаты и заткнул на верхнюю полку кладовки, куда тот едва поместился, уродливо и криво торча одним углом.

С того самого дня дела у издательства будто бы пошли в гору; количество присылаемых рукописей ещё увеличилось, а вместе с тем одновременно увеличилось и количество издаваемых романов, которые стали продаваться вдруг более активно, и количество бумаг в красной урне, — и обоим этим факторам Фатин был одинаково рад.

Глава 6. Горизонт

Женя исчезла из жизни Максима и «НВЛ», не напоминая о себе более ни словом, ни делом. Скучал ли он по ней, вспоминал ли? О, это трудно сказать. Казалось, он сумел примириться с этим в один миг, будто другого исхода и не ожидал. Главным образом Максим концентрировался на одной только мысли — то, что она ушла первая, избавляет его от необходимости всё-таки дописать однажды начатое им уже три тысячи раз заявление. Однако всяческая радость угасла в нём, и ничто не представляло ни малейшего интереса.

Прежде было у Максима одно развлечение: он однажды решил, что в цитадели зла оказался не просто так, что ему следует по мере возможности творить в ней добро. Так, регулярно Максим предлагал к публикации наиболее талантливых и интересных авторов, вновь и вновь получая отказ, но не прекращая попыток. Фатин удивлял его снова и снова: с завидным упорством он отвергал совершенно все хорошие тексты, будто действительно был способен интуитивно угадывать их, отличая от остальных. Лишь единственный раз улыбнулась Максиму удача — с текстом Яны, — и это вселило в него надежду, показалось знаком, что он всё делает правильно.

Теперь же Максим перестал заниматься и этим. Зимние дни тянулись, серые и бесконечные, сливаясь в один, и он не задумывался над тем, чем заняты его вечера или отчего он оказался вдруг у Романа, — Максим словно катился вниз, всё дальше и дальше в пропасть, чувствуя это, но не находя в себе сил остановиться. Он приходил на работу, садился за стол, смотрел в окно, потом перебирал стопки листов, обедал, затем вновь смотрел в окно и перебирал стопки листов. Текст, напечатанный на них, Максим почти и не различал. Буковки все сливались и казались полнейшей околесицей. Нервы его уже были совсем расстроены. Бессильное недовольство собой, неясное, неочевидное, принимающее форму перманентного беспокойства и едкой тоски, росло изо дня в день, Долгая тяжёлая зима подкрепляла это, оставляя, как и всегда, следы на душе, будто на стекле, которое к весне всё покрывается мутными разводами.

Каждый день он обещал себе всё изменить, — точнее, что-то изменить, — но не в силах был даже пошевелиться. Максим не мог понять, чем объясняется такая его беспомощность, потерянность, почему не может он взять себя в руки, и иногда начинал искать ответы в своём прошлом, но мысли его разбегались, спутанные, и он чувствовал себя рыбой в сетке, которая вроде бы ещё в воде, но с которой что-то уже не так: она не понимает, что, и хочет плыть дальше, как и всегда, но почему-то не может, а лишь тычется в жёсткие странные штуки, которые не пускают её.

В один из дней в самом начале марта Максим не пошел на работу, а остался дома, где целый день пролежал, не вставая почти что, в постели; ему казалось, что он заболевает. Он впадал в ипохондрию, мерил температуру, брал с тумбочки зеркало, высовывал язык и разглядывал его, ощупывал себе горло, засекал минуту и считал пульс, закрывал левый глаз и проверял, насколько хорошо видит правый, и наоборот. Проделывал все эти махинации и всё начинал заново. Ему казалось, что сердце стучит глухо и тяжело и что дышать совершенно нечем. Периодически он проваливался в прерывистый мутный сон. Однако на следующее утро, проснувшись рано, в половину восьмого, Максим почувствовал себя вроде как полностью здоровым и объяснения вчерашнему своему самочувствию найти не мог. Внезапно ему показалось, что дома оставаться нельзя, иначе все непременно начнется снова.

В половине десятого Максим заходил уже в «НВЛ». Он чувствовал себя как будто и бодрее, и радостнее, чем обычно, и, не думая особенно ни о чём, он тем не менее впервые за три месяца воспринимал происходящее остро и ясно. Всё виделось ему несказанно красивым и интересным. Солнце, сияющее в чистом голубом небе, блестящий, покрытый хрустящей корочкой снег были необыкновенными, изумительными; звуки казались громче, мелодичнее, будто он стал вдруг слышать и различать неуловимые нотки и полутона.

Кивая и улыбаясь встречающимся на пути коллегам, Максим по лестнице взбежал на второй этаж и направился к своему кабинету, переполняемый энергией и желанием работать.

«Какую-то книгу вчера ещё оставил мне Фатин на редактуру?.. Вот сегодня я за неё и возьмусь. Да, да, определённо, день — попросту создан для этого!..»

Так Максим вошёл в кабинет, и, раздевшись, отряхнув пальто и повесив его на вешалку-стойку, сел к столу.

В белом сиянии монитора чёрные маленькие буквы появились и медленно поплыли вверх. «Обнимаешь — и падаем», — мельком прочёл он название и, воодушевлённый, скорей углубился в длинный текст.

Через несколько минут, однако, он уже смотрел бессмысленно в сторону, слегка приподнимая брови и тихо вздыхая.

«Он охватил меня за талию и прижал к себе так плотно, как будто я, была первой и последней женщиной на Земле. Я потеряла голову, обронив её, ему на плечо».

Так завершалась первая глава книги.

«„Охватил!“ Что это за „охватил“?! Боже!.. А запятые?!.. Запятые! Господь всемогущий, и как только они набирают, бессовестно и бесстрашно, на макбуках своих эту галиматью, как только им удаётся! И проклятый, о, проклятый Фатин!.. А я?.. Боже, и это я редактирую!..»

Чёрная волна вдруг нахлынула и окатила его с головы до ног; чёрная волна страха, густая и липкая, она его словно похитила, смыла и забрала с собой. Он весь был в этой черноте, она заложила ему уши, и он слышал теперь давление собственной крови; все прочие звуки поглотились этой чернотой, в ней их волны затихли, остановились.

«А что, разве не заслужил я такого?!» — «Заслужил», — подсказал ему внутренний голос, и Максим, уронив голову на руки, весь поник и как-то размяк.

Хуже всего было то, что файл состоял из пятисот страниц, а Максим прочитал лишь шесть.

Осознавая, что без пол-литра дальнейшее чтение совершенно никак невозможно, Максим свернул окно с файлом. «Пусть меня режут, — подумал он, — но я не могу и не буду это готовить к печати…»

«Врёшь! Да кому ты врёшь? — возразил ехидный голос в глубине сознания. — Не будет он! Будешь, и ещё как будешь, жалкий ты поразит, разве способен ты это бросить?»

Обыкновенно Максим робко упрашивал этот безжалостный и злорадный голос умолкнуть; теперь же он, будто и не замечая его, продолжавшего звучать фоном, взял телефон и, отвернувшись от монитора, зашёл на страницу к Жене.

Он делал это и прежде, тихо договорившись с отголосками собственной гордости; в течение всей зимы ни дня он не прожил без того, чтобы не заглянуть к ней и не проверить, нет ли чего-нибудь нового, важного, неожиданного. И, хотя эта страница была из тех, на которых реальная жизнь почти что не отражается, Максим продолжал проверки.

Обыкновенно, вместо собственных новостей, Женя заполняла всю стену репостами из сообществ и пабликов с картинками, музыкой, фильмами, способами учить иностранные слова, краткими историческими фактами и всевозможными розыгрышами, но более всего она любила делиться цитатами из фильмов и книг.

Теперь, только Максим зашёл к ней и чуть пролистал страницу вниз, он тут же заметил новые такие репосты. Один из них, представляющий собой длинный текст, был из паблика «sunrise of hearts». Максим стал читать, мельком подумав, что это, вероятнее всего, отрывок из очередной современной книги.

«…Почему, почему она чувствовала себя такой потерянной, несуществующей? Ей даже казалось, что прохожие не видят её, словно смотрят сквозь. Пытаясь понять, что именно чувствует, она задумывалась — но мысли разбегались, сумбурные, спутанные. Ей и всегда нелегко было понять саму себя — она была из тех людей, которым требуется помощь, подсказка со стороны, объяснение в книге по психологии или совет первого встречного, — а теперь это непонимание стало почти единственным чувством, в котором она была уверена.

Она зашла в метро и спустилась вниз на длинном эскалаторе — а будто через секунду оказалась уже на Новом Арбате. Над ней высились светящиеся табло, неоновые вывески, сияли сотни огней, машины неслись мимо неё, счастливые молодые девушки, блестящие и невесомые, со смехом пробегали мимо, бросая случайные взгляды, и уносились куда-то вперёд, к вечно манящим их мечтам о лучшем будущем; серьезные сосредоточенные мужчины, разговаривая по телефону, быстрыми шагами проходили, чуть не задевая её, совсем не смотря по сторонам; случайно заглянувшие сюда со Старого Арбата мечтатели шли, улыбаясь и оглядываясь, поражаясь этому контрасту двух миров: двух улиц, находящихся на таком близком расстоянии друг от друга.

Приглушенная музыка доносилась из разноцветных светящихся кафе, у входа в которые фотографировались молодые девчонки в коротких летних платьицах, вышедшие покурить на минутку, чтобы сделать тысячу кадров, а затем забежать поскорее обратно, в тепло и уют, к мягким диванам, приглушенному освещению и сладкому кальянному воздуху.

Вечер был удивительно тихим, нежным и почти что теплым — пронизывающий ледяной ветер совсем исчез, и пошел снег. Он падал мягко, большими хлопьями, будто в фильме, и небо казалось каким-то сизым, несмотря на поздний час, а толпа пестрила разноцветными куртками, плащами, пальто, фирменными сумками, замшевыми сапогами, — московская зима предстала перед ней во всей своей красоте и во всем богатстве — стильная, дорогая, яркая.

Пока она ехала, ей всё казалось, что она непременно будет бесцельно бродить по московским улицам, засыпаемая снегом, пока совсем не замерзнет — и эти мысли доставляли странное удовольствие. Но стоило ей лишь выйти из метро в центре города и пройти несколько метров по светящемуся Новому Арбату, как она уже и думать забыла о том, что так беспокоило её с полчаса назад. Она шла, будто обманутая кем-то: ей хотелось грустить, а уже не получалось; она настроилась на печаль и одиночество — а тихо падающий снег и разноцветные вывески уже радовали её и она засматривалась на них. Что-то смущало её во всех этих чувствах, она всю жизнь не была уверена, какие эмоции на самом деле её, а какие она придумала или переняла из недавно увиденного фильма или прочитанной книги.

Её настроение менялось каждый миг. Вновь всё вдруг показалось ей блеклым и серым — хотя по-прежнему радовали взгляд яркие вывески, веселая музыка, падающий снег. Но оно почему-то стало будто пластмассовым и бессмысленным.

Вот идет девушка, на ней дорогая шуба, фирменная сумка, айфон — это хорошо? Или, вернее, вот она бы хотела тоже так идти, сверкая блестящим серебряным платьем, виднеющимся из-под белой шубы? И, задумываясь, она чувствовала, что не знает, хотела бы или нет. Или вот — идет совсем молодая девушка, лет пятнадцати, в черном коротеньком пальто, кончики её волос покрашены в синий цвет, на плече болтается рюкзак. А такой бы хотела она стать? Вернуться, то есть, на несколько лет назад и снова стать такой? И зачем, собственно, она вообще была такой? Потому что нравились синие волосы, нравилась рок-музыка?.. И вновь не находилось уверенности ни в чем, ни в одном ответе. Или вот идет она сама — такая, как есть сейчас — с коротко стриженными волосами, худая, в бежевом пальто и высоких сапогах — с виду обычная девушка. И что, хотела бы она быть такой — то есть, рада ли, что она — это она? Даже в этом ощущалась тревожная неуверенность. Она словно болталась на тоненьком тросе на огромной высоте, над облаками, клубящимися внизу, а потом летела вниз, проваливаясь в пушистую вату, — так она ощущала себя в бесконечном информационном поле, в перекрещении сетей, оплетающих её новостями, мнениями, комментариями, трендами… Она путалась и падала все глубже, глубже, глубже, проваливалась сквозь толщу облаков, а они все не заканчивались, не заканчивались… И у неё кружилась голова. Она пыталась найти какое-нибудь связующее звено, что-нибудь фундаментальное, принципиально важное для нее, будь то религия, убеждения, какая-то цель или же близкий человек. Тогда она жила бы ради этого. Но у неё не было даже хобби. Она вся будто состояла из чужих мнений, из обрывков фильмов, из шаблонов, из модных течений — всё было чужим».

Максим глубоко вздохнул и отложил телефон, на минуту закрыв лицо руками.

О, Женя!

Так вот, каким всё является для неё, вот, как она чувствует себя. Всё осталось по-прежнему — и ничего с тех пор не изменилось… Она всё там же — в хрупком своём мирке, потерянная и одинокая. И ни одна попытка её так никуда и не привела… И нескоро ещё приведёт, если и вообще приведёт. Бедная потерянная бабочка в огромных невидимых сетях…

И я… Я не тот, кто смог её высвободить, я не способен и не помог ей… Моя вина перед ней больше её вины… Потому что разве я сам отличаюсь хоть чем-то? Разве мы все не чувствуем себя точно так же?..

Будто кто-то нас манит и манит конфетой в блестящей упаковке, и мы тянемся, тянемся к ней, а она словно вечно ускользает, хотя и повсюду, и постоянно рядом… Но каждый день мы будто обмануты кем-то…

И снова кажется, что хорошо будет потом…

О Боже, Боже, но что же я делаю здесь? Почему я редактирую и готовлю к публикации тексты, в которых девушку охватывают за талию?..

О, это невозможно выносить…

Максим встал, пошатнувшись, и, придержавшись за стол, поднёс руку ко лбу — ему стало вновь казаться, что у него начался жар.

Он стоял, часто и глубоко дыша, и мысли его убегали и путались, уносились в далёкие, незнакомые прежде, пугающие сферы.

Чувства и мысли — всё будто стало единым, одно невозможно было отличить от другого; смятение, испуг, горечь, тоска — он ощущал их и в ту же секунду думал о них, думал не как обычно, а причудливыми какими-то образами, формулировками, будто одновременно сам же себе загадывал загадки и тут же интуитивно отгадывал их, и отгадок этих пугался.

Если и возможно передать словесно эту спутанную вереницу затуманенных образов, вытекающих друг из друга и быстро сменяющихся, то думал — или же чувствовал — Максим приблизительно следующее.

Куда же это он идёт, чем занимается, и что такое мерещится впереди? Что там, на туманном горизонте, уж не смерч ли закрутился, не буря? Кем хочет он стать — или кем поневоле станет, если продолжит делать всё то, что делает? Кто-то бетонной плитой придавил ему грудь. Промелькнула вдруг вспышка света — за три месяца он впервые, казалось, одну секунду думал о чём-то ясно и успел проследить свою мысль полностью, от начала и до конца: надо проснуться! И здесь угасала вспышка, и видимая ясность исчезала, — но не для души. Слишком надолго затянулся вязкий сон… Он слышал, что люди умирают во сне, ведь бывает такое, что вдруг человек начинает дышать всё тише и тише, и… Да, да, так и произойдёт с ним, так и будет, если он не проснётся!.. Но как проснуться? Вырваться из тяжёлых лап, сжимающих ему горло?.. Что за чудище поймало его и мучает? Ещё какая-то вспышка в сознании… У чудища его же лицо. Словно умалишённый, загипнотизированный, он схватил сам себя за горло и сжимает всё сильнее, и душит, давит изо всех сил. Отпустить, надо отпустить — но он не может… Что же там виднеется на мутном горизонте? Смерчи, тайфуны — пусть лучше бы там были они, но там один только Фатин! И вот, кем он станет через год или два, даже оглянуться не успеет, — всё равно что умрёт. Если немедленно не проснуться! Вдруг ещё что-то мелькнуло в сознании… «Обронив голову, ему на плечо…» Всё исчезнет! — «любовь, любовь, любовь, любовь»! — вот, что останется и постепенно заполнит собой всё пространство белого чистого листа. Только об этом станут писать поголовно все, и читать, и говорить — но известно, что многократно повторенное слово теряет вдруг смысл, понимание его утрачивается, слово становится лишь последовательностью нелепых букв… Есть даже термин, специальный термин для этого… «…Семантическое насыщение…», — проплыло и прогудело вдруг перед Максимом странное словосочетание, озвученное низким и сиплым голосом лектора из университета… Да, так и произойдёт в этом жутком сне! Если конечно не прекратить повторять!.. Если не проснуться! «Проснись, проснись, проснись!.. — зашептал уже вслух Максим, — ну же, просыпайся, чёрт! Как же выбраться, всплыть на поверхность… Господи, куда же все это стремится… Приближается горизонт… Усилие воли — это выбор. В осознанном сне усилием воли можно проснуться… Можно сделать выбор и всё остановить…»

Максим упал в кресло, чувствуя, как жар стал волнами подниматься и гулять по телу, на кончиках пальцев превращаясь в распирающее колющее ощущение и словно стекая с них. Максим расстегнул пуговицы на рубашке, глубоко дыша; но воздуха не хватало, и он более чем когда-либо походил на рыбу. Пот выступил у него на лбу и на шее, и по всей коже прошла дрожь. Голова начала кружиться, и перед глазами всё поплыло… Белые пятна, состоящие из огромного скопления мельчайших точечек, стали постепенно разъедать, как пустόты, картинку, которую Максим видел перед собой, заполняя её всю, и вскоре последний маленький квадратик, в который поместился кусочек кремовой двери с тёмной ручкой, исчез, съеденный белизной.

Глава 7. Сердце тишины

По длинной сумрачной лестнице, где царила всегда тишина и которая сама вела в тишину, в квинтэссенцию её, состоящую лишь из медленного дыхания и едва слышного шороха бумажных страниц, Яна в одиночестве спустилась в библиотеку — точнее сказать, в один из её отделов, в «Абонемент учебной литературы». Она пришла в то время, когда во всём корпусе велись семинары и лекции, наученная горьким опытом. который подсказывал, что на большом перерыве, тем более, в конце года не стоит и пытаться попасть в библиотеку.

«Убедительная просьба соблюдать тишину. В противном случае обслуживание будет прекращено».

«Не пользоваться мобильными телефонами».

Яна отворила тяжёлую стеклянную дверь, мельком, как и всегда, задавшись вопросом, отчего же она такая тяжелая, и, едва переступив порог библиотеки, мгновенно, непроизвольно как-то примерила на себя роль смиренной, улыбчивой, смущающейся слегка, тихой девочки. Она сделала несколько шагов к деревянной стойке-перегородке, за которой и начиналось пространство библиотеки, допуск куда имели лишь избранные — не из числа студентов.

«Посторонним вход воспрещен!»

Яна шагала с особенной осторожностью, будто бы пол был из тонкого хрусталя или фарфора, и даже дышала как-то поверхностно, незаметно.

— Здравствуйте, — почти шёпотом мягко произнесла Яна, когда из-за высокого книжного шкафа показалась наконец, вышла и выглянула маленькая невысокая женщина, старушка уже, в накинутой поверх желтоватой водолазки бледной какой-то, светло-сиреневой шерстяной кофте и в очках. Волосы её были совершенно белыми и коротко стриженными, а лицо каким-то маленьким и тонким, как у зверюшки; «мышка, ну, ведь самая настоящая мышка…» — подумала Яна.

— Здравствуйте, — так же тихо ответила мышка, и Яна почувствовала не в первый раз уже эту особенную деловитую доброжелательность, тихую уверенность, мягкосердечность и одновременно настороженность, словно исходящие от мышки, за плечами которой была целая библиотека.

Яна вытащила из сумки несколько книг.

— Я сдаю их, — сказала она, улыбнувшись, и протянула мышке читательский билет.

Та раскрыла его и просмотрела внимательно, поглядывая на Яну, а затем отложила его и взялась за первую книгу.

— Английский язык… — произнесла мышка и принялась листать учебник грамматики на предмет недопустимых подчеркиваний и пометок.

Внимательно пролистав его два раза, она вытащила из конвертика, прикреплённого к внутренней стороне обложки, формуляр и стала вписывать туда какие-то цифры. Яна стояла молча, наблюдая за действиями мышки, вслушиваясь в тихий библиотечный шорох, словно соединяющийся странным образом с её сумраком, и пыталась понять самую его природу, этого шороха; из чего же он состоит, думала Яна, если тут никого сейчас нет; если здесь только я и мышка, кто же тогда шуршит и чем?..

— Девушка, простите меня, — донесся до неё вдруг голос мышки, и Яна поняла тотчас же, что что-то успело уже огорчить её. — Посмотрите, но тут ведь совершенно всё в ваших пометках! — мышка повернула к Яне книгу — это был уже учебник испанского языка, в то время как английская грамматика благополучно скрылась в недрах стола — по крайней мере, она исчезла, и в поле зрения Яны её более не было; а уж что находилось внизу, за той перегородкой, у которой они обе теперь стояли, хотя и по разные стороны, Яна могла лишь догадываться — и иногда ей казалось, что там начинается если и не иное измерение, то так или иначе что-то тайное и непостижимое, поглощающее книги, едва они только опускаются со стойки чуть ниже…

— Да, — ответила Яна, чувствуя, что смущается, и вновь не понимая: действительно ли ей неудобно, неловко — или же это необходимая модель поведения, перенимаемая ею бессознательно, при общении с мышками из библиотеки?

— Да, — ответила Яна, — но они все — карандашные, и их можно стереть…

Мышка поглядела на неё строго, и маленькие глазки за блеснувшими стёклами очков сощурились.

— Девушка, — по-прежнему тихо, но твёрдо произнесла мышка, — вы испортили книгу.

— Ну, почему же испортила?.. Это ведь карандаш, я могу стереть его…

Мышка качнула головой и её тоненькие губы тронула недобрая какая-то улыбка:

— Вы так весь текст сотрёте, девушка: тут каждое слово в пометках. Вы ластиком своим тереть будете, и сотрёте им весь напечатанный текст, — пояснила мышка, и на последнем слове, когда картинка того, что она произнесла, появилась у неё перед глазами, Яна почувствовала, что мышка готова показать свои зубки, что теперь она уже действительно разозлилась.

— Я осторожно сотру, — как можно мягче, извиняясь, пообещала Яна.

Но мышка глядела на неё уже с открытой враждебностью и, крепко сжимая в руках книжку, не отдавала её Яне.

— Вы знаете, — отчетливо проговорила она, — что теперь вас ожидает серьёзный разговор в деканате? Вы, девушка, доучились до четвёртого курса, а остались неграмотной.

Яна опустила глаза, хотя от смущения её не осталось и следа. Она стала чувствовать, как протест поднимается, нарастает в душе, точно гул, как ответная неприязнь и желание высказать всё, что она думает, словно плюнуть ядом, превращается в нестерпимый зуд. Особое удовольствие скрывалось в возможности и в умении не смолчать, а дерзко ответить на придирки и нелепые замечания; до последнего мир оставался для Яны оппонентом, вражда с которым в глубине души её не прекращалась ни на секунду, и Яна будто всегда пребывала в готовности ответить на новый удар, будто только его и ждала, и потому любую похожую мелочь воспринимала в штыки и атаковала в ответ с наслаждением.

— Вы правила пользования литературой читали? — произнесла мышка, не скрывая презрения и отвращения к тому факту, что ровным счётом никто из студентов за все время существования филологического факультета не прочитал этих самых правил, за которые он расписывался, напечатанных в каждом читательском билете. — Так вы прочитайте. Вот, вот смотрите, что сказано в этих правилах, за которые вы подписались: «Пункт 7. Читатели обязаны бережно относиться к книгам, другим произведениям печати и иным материалам, полученным из фонда библиотеки: не делать в них никаких пометок, подчеркиваний, не вырывать и не загибать страниц». Мышка взглянула прямо Яне в глаза. — Вы в ответе за книгу, и вы не сберегли её.

Яна, услышав это, сделала уже вдох, за которым должно было последовать всё, что она имела сказать, но вдруг — что-то так защемило в груди, такой тяжёлый комок образовался вдруг в горле — и невозможная, невыносимая жалость заполнила всю её душу, лишая и слов, и сил. Ни злость притом, ни извечная мрачная готовность обороняться никуда не исчезли — но жалость делалась всё нестерпимее, так что от всех этих чувств у Яны навернулись вдруг слезы, и она почувствовала, что ещё одна мысль, ещё одна фраза — и она разрыдается. «И вы не сберегли её», — звучал в голове у Яны возмущённый, оскорблённый голос, и он, по-прежнему тихий, даже возмущающийся тихо, дрожал, дрожал такой искренней неподдельной дрожью…

— Простите, простите, — только и сказала Яна, — я не должна была… Я всё же попробую стереть, этот карандаш легко стирается… Если нет — я куплю новую…

Мышка посмотрела на неё с недоверием, всё ещё как будто не желая отдавать книгу вновь в те же руки, что так обращались с ней, но затем положила её всё-таки на стойку.

— И выйдите отсюда, пожалуйста. Здесь нельзя стирать, — заругалась и заторопилась мышка, увидев, как Яна достаёт ластик. — Выйдите и стирайте там. А то тут всё будет в этих ваших… крошках. А нам убирать. Выйдите, а потом принесёте, хотя это и вряд ли, конечно, что вам удастся всё там стереть. Будете новую нам покупать.

Негодование и злость, воспользовавшись секундой, пересилили, и Яна проговорила:

— И почему это здесь нельзя стирать? Это что, тоже в ваших правилах написано?

Мышка вся вспыхнула. Она не ожидала спора — и Яна не была похожа, несмотря на заметную, эффектную свою внешность, на довольно строгие, хотя и правильные черты лица, на девушку, которая станет отвечать. В какую-то секунду мышка даже упрекнула себя мельком, что слишком строга с этой девочкой, которая так краснеет и улыбается, — но только поделать с собой ничего уже не могла, и была лишь ведома ненавистью к пометкам. Но теперь — о, теперь она показала истинное своё лицо — хамское, невоспитанное, наглое и глупое. Мышка сжала в руках первую попавшуюся папку с документами, будто бы ею собиралась отмахиваться от Яны.

— Вы входите в список задолжников нашей библиотеки, и об этом известно в деканате, — бесстрастно стала говорить мышка, будто бы оглашала приговор. — Вы нанесли ущерб имуществу библиотеки, испортили книгу. Вы будете платить штраф.

Яна только ядовито улыбнулась в ответ, быстро собрала выложенные на стойку книги и, резко повернувшись, решительно вышла из библиотеки, не придержав даже тяжелой двери.

Выйдя, она поднялась по лестнице, почти что взбежала по ней, и там, наверху, остановилась, прислонившись к стене, глубоко дыша и закрыв глаза.

Старый гуманитарный корпус длинными коридорами этажей высился над ней тяжелой громадой; она представила вдруг, как теперь в сотнях маленьких кабинетов, за плотно прикрытыми деревянными дверками происходит всё та же мышиная возня: шуршат тетради, пишутся предложения, стираются надписи с бледной доски, задаются вопросы и читаются лекции. Кого-то в тот самый момент ругали за посещаемость, кого-то хвалили и ставили в пример, кому-то объявляли недопуск к зачёту, кому-то ставили «автомат». На кафедрах закипали чайники, со снисходительными и понимающими улыбками переговаривались, обсуждая студенток, женщины-англичанки, испанисты смеялись, открывая конфеты, где-то обсуждались стихи и внутренняя организация текста, а где-то рассказывались выученные наизусть отрывки из поэмы на древнеанглийском языке. Яна зажмурилась ещё крепче, до разноцветных светящихся точек, а затем открыла глаза, лишь бы только видение исчезло.

Всё было так двойственно, так тяжело, так сложно. В каждом действии, в каждом минутном происшествии было столько подтекста, столько скрытого, неочевидного, смутного; столько рождалось мучительных чувств и мыслей, от которых Яна уставала душевно и которые неспособна была кому-либо объяснить.

Она вернулась в коридор первого этажа, прошла мимо буфета и, остановившись у одного из невысоких круглых столиков, некоторые из которых отчего-то наклонились вбок, будто тянулись к полу, достала учебник испанского языка и ластик, и, открыв первую страницу, стала стирать бесконечные свои пометки, которыми весь он покрылся накануне её пересдачи и без которых этот язык никак не давался Яне. Хотела бы она тем же ластиком стереть всю эту смесь совершенно противоположных чувств, — но, хотя этого нельзя было сделать, по крайней мере казалось возможным сосредоточиться полностью на процессе стирания карандашных las notas, избегая, аккуратно обходя ластиком напечатанные слова, чтобы не повредить их, и более ни о чём не думать.

Через пятнадцать минут Яна вновь спускалась в библиотеку, держа учебник в руках. На самом верху лестницы на неё налетел порыв ветра, как и всегда это там бывало; она приостановилась на секунду — казалось, где-то в этом конце корпуса не иначе как должен быть ещё один выход, приоткрытая невидимая дверь — если же нет, отчего этот сквозняк, отчего так ветрено в помещении, в тупике?..

Едва только Яна прикоснулась к стеклянной двери и стала надавливать на неё, вновь ощутив всю её тяжесть, мышка, стоявшая к входу спиной, резко обернулась и устремила на Яну взгляд маленьких сощуренных глазок.

Под этим взглядом Яна против воли опять почувствовала себя неловко, скованно, и, стараясь вежливыми улыбками замаскировать отравляющий душу, как бы всегда присутствующий в ней страх перед внешним миром и ощущение его как враждебного по отношению к ней, прошла к стойке.

— Ага: это вы, — констатировала мышка. — Сейчас мы поглядим.

Она потянулась к учебнику. Яна сжала губы в тревожном ожидании и стала рассматривать длинный книжный стеллаж, бывший слева и позади от мышки. На одной из его полок вместо книг стояли разнообразные крупные таблички: «ЧИТАТЕЛЬ ОБЯЗАН», «ЧИТАТЕЛЬ ИМЕЕТ ПРАВО» и «ЧИТАТЕЛЮ ЗАПРЕЩАЕТСЯ», а также несколько более мелких, информирующих о размере штрафа «За пользование литературой сверх установленного срока (за одно издание)» в зависимости от количества дней, сообщающих о «Сроке возврата литературы» и о том, что такое «Читательский билет» и как им надлежит пользоваться.

Мышка как-то нетерпеливо не то кашлянула, не то вздохнула. Яна мельком взглянула на неё. Та перелистывала учебник, тщательнейшим образом рассматривая и поднося к свету каждую страницу, уже в третий или в четвёртый раз. Наконец она закрыла его, отложила, досадливо покачав головой, и затем безмолвно, не смотря на Яну, подкралась к маленькому столику в уголке, на котором стояла картонная коробочка с бумагами. Взяв оттуда одну бумажку, мышка вновь вернулась к стойке и Яне и стала заполнять пустые поля, вписывая туда данные из читательского билета. Шуршащая тишина вновь увлекла воображение Яны… В чем же её природа? Ветер ли, пробивающийся сквозь невидимые щелки, шуршит страницами всех томов, пылящихся на этих полках? Духи времени ли перелетают от стеллажа к стеллажу, шелестя крылышками, другие ли мышки, точно как эта, прячутся в лабиринтах библиотеки, не высовывая носиков и не показываясь без особой необходимости?..

— Вы же понимаете, — услышала вдруг Яна — это мышка заговорила вновь, — что я это делаю не себе в угоду? — при этом она взглянула на Яну как бы с гордостью за собственное благородство и бесстрашие, за самоотречение даже. — Я выписываю вам справку, поскольку все остальные книги у вас сданы, — то есть это я принимаю. Вы это понимаете? — мышка сверкнула на Яну глазками. — Не в угоду себе, девушка, не в угоду себе я это делаю, но я у вас эту книжку принимаю, хотя, по правде сказать, и не следовало бы, ведь в состоянии она ужаснейшем, так вы с ней обращались! Но я иду на уступки. — мышка многозначительно помолчала, давая Яне время оценить всю значительность совершённого ею поступка. — Я могла бы не принимать книгу, а заставить покупать новую и на время лишить вас права пользования библиотекой! — эти последние слова мышки прозвучали особенно грозно, так что Яна, готовившаяся равно и к спору, и к обороне, и даже к слезам, едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Да, — отозвалась она, стараясь теперь, наоборот, не улыбаться, а казаться притихшей и опечаленной. — Да, конечно, я понимаю, — ей вдруг захотелось даже, чтобы мышка увидела, что Яна действительно по достоинству оценила услугу, которую ей оказали и которую оказать было крайне непросто. «О, всемилостивый Господь, — пронеслось неожиданно у Яны в мыслях, — ну какие ещё у них радости? Ну что же ещё составляет эту мышкину жизнь?..» Ведь это, Господи, такая малость — разве ей это трудно: улыбнуться, кивнуть…

— Спасибо, — сказала Яна, пряча справку в кошелёк, — спасибо, — и направилась к выходу.

Уже у дверей она услышала:

— Вычеркните из списка себя, найдите свою фамилию — там список висит у входа — и вычеркните…

Яна знала, о каком говорится списке.

Оказавшись по другую сторону стеклянной двери, на дне сумки она отыскала ручку, в сумраке вгляделась в висевший на стене лист с фамилиями «ДОЛЖНИКОВ БИБЛИОТЕКИ» и, увидев свою, вычеркнула её из позорного списка.

Когда она сделала это, то вдруг почувствовала, как в носу защипало. Нет, не надо, не надо… О, невыносимые чувства, опять нестерпимая жалость и это в с е п о н и м а н и е, всепонимание и со-переживание — до боли, до тошноты, и мир — глазами их всех, каждого из них, и душа — ощущает их душу и всё, что в ней, будто каким-то проклятым радаром, непостижимым, невозможным радаром. «О, разве ей это трудно: кивнуть, улыбнуться?..» — Да! Боже, да, как ей это трудно!.. Как это трудно: вновь усмирить эту смесь, вновь испытать эту смесь — понимания, жалости, злобы, отвращения и насмешливости, и вновь жалости, и вновь понимания, — как это трудно ей, снова и снова ощущать этот спектр глубоких и сложных эмоций по нескольку раз в течение каждого дня в этих обветшалых стенах. О, сантименты, как утомительно, трудно и тяжело, как много всего рождается в сердце, в душе, и как бы хотелось не видеть и не замечать!.. Вновь — не разделить их ни с кем, только лишь скрыть улыбкой и вежливостью или же шуткой и злобным смехом, или пустыми словами!.. И хоть до одной бы души донести это всё — не восторженное, не влюблённое, как сердце первокурсницы, нет, — противоречивое и двойственное, но правдивое, настоящее…

Наверху лестницы послышался смех и чьи-то голоса, и это спугнуло Яну, словно маленького зверька. Она торопливо вытерла выступившие слезы костяшками пальцев и, опустив голову, стараясь не встречаться взглядами с говорившими, которые стали уже спускаться, взбежала по лестнице.

— Б**, там эта, которая вчера была: ну н***й, я не пойду к ней. З****т же своими претензиями. Потом сдам, пошли-ка лучше пожрём, — донеслось до замеревшей на секунду Яны, когда она была уже наверху, а спускавшиеся, наоборот, достигли самого низа лестницы и оказались у стеклянной двери.

Невольно обернувшись, Яна узнала двух своих однокурсниц. Они помахали ей, расплываясь радостными улыбками. Яна машинально махнула в ответ — но глядела уже как-то сквозь них, и сквозь стены, и сквозь вообще всё — и вместо двух однокурсниц перед ней возникало видение, удивительно живое и яркое. Яна услышала те же самые почти что слова, тот же в точности смех — но кто произносил их и кто смеялся?..

О, это была она же сама, это были она и Лиза, приходившие в библиотеку неделю назад. Это говорила, смеясь и ругаясь, она, Яна, вне своего одиночества становящаяся совершенно другим человеком, усмиряющая и душу, и сердце, когда что-то они замечали, — нет, едва ли вообще замечающая что-либо.

Отвернувшись, Яна поспешно ушла.

Глава 8. Погружение

Целый месяц после того случая на работе Максим провёл дома. Он не отвечал на звонки и ни с кем не разговаривал. Он тяжело болел, не зная никакого точного названия для своей болезни. Это было нечто, походящее на нервное расстройство. Он мог бы решить, что сходит или сошёл с ума, и действительно спрашивал себя об этом — но знал, что сумасшедшие не способны к подобному рассуждению. Кроме того, вспоминались ему и пережитые за зиму огорчения, в которых вполне можно было усмотреть причину начавшемуся нервному расстройству. Именно это словосочетание — «нервное расстройство» — интуитивно угадывалось Максимом как наиболее подходящее название для того, что он испытывал.

Память не отказывала ему. Он по-прежнему помнил своё имя и прошлое, понимал, что уже несколько недель находится дома и болеет; галлюцинаций не было ни зрительных, ни слуховых; не впал Максим и в депрессию, в которой бы целыми сутками плакал или дрожал в ознобе. Нет, его расстройство было удивительное и не описанное ни в одном справочнике — по крайней мере, так он считал. Максим пытался найти информацию в интернете — но не находил ничего даже отдаленно похожего среди бесчисленных ссылок, описывающих всевозможные душевные недуги и отклонения, фобии и ужасы.

Тогда Максим назвал это «сном», не сумев отыскать более точного слова. Оттого, что состояние это не было, как ему казалось, каким-нибудь известным заболеванием, оно не становилось однако менее мучительным. Самим Максимом оно воспринималось как противоестественное, ненормальное, болезненное, оно вызывало тошноту и желание закричать. Более всего на свете ему хотелось выпить таблетку — как при головной боли, — от которой через несколько минут всё бы прошло, вновь став нормальным. Но таких таблеток не существовало в мире.

Основная жалоба, которую мог бы высказать Максим, приди он к врачу, была бы на то, что качественно изменилось его восприятие реальности. Однако кратко и вразумительно объяснить, что именно чувствует, Максим никогда бы не смог. Врач же, не испытавший этого сам, не понял бы до конца даже тех изощрённых и цветастых сравнений, которые Максим ежедневно обдумывал в голове и иногда записывал в дневник, если позволяли силы. Впрочем, и сравнения эти передавали его состояние лишь отчасти.

Оно напоминало погружение в ватную пропасть, всё глубже и глубже; будто кто-то в одно ухо вдул ему в голову густого тумана, а вместо глаз вставил мутные толстые стекла. Максим ощущал этот мир и всё происходящее неестественно и бесконечно далёким, чужим; он словно ушёл в себя, в бездонный колодец собственной сущности, на самое дно, обнаружив там точку невозврата. Максим пытался жить, как раньше, совершая привычные будничные действия, — но он брал в руки чашку с чаем, который заваривал, понимая, чтό делает и зачем, — и больше не чувствовал это нормально, как раньше, так, как обычно чувствуют люди. Он оглядывал комнату — и мог бы сказать, что не узнает её, но нет — Максим хорошо узнавал её, он всё понимал; но только каждую секунду чувствовал, будто спит наяву с открытыми глазами.

Он чуть ли не плакал оттого, насколько мучительным и ненормальным было теперь его мироощущение. Всё стало мутным, тяжёлым, далёким фоном, а сам он будто продирался к реальности и ясному её восприятию через многотонную толщу воды, бесконечно раздвигая руками холодные упругие пласты. Максим засыпал и просыпался в этой мутной толще воды, где-то глубоко-глубоко в себе, бесконечно отдалившись от мира и ясности.

Это расстройство было основным.

На фоне его и из-за него довольно быстро у Максима появилось и множество более мелких, побочных. Усилились его фобии, которые и всегда были, но прежде поддавались контролю; появились новые. Его стали пугать вдруг чёрные ветви деревьев на фоне фиолетового неба, словно напоминая что-то давно забытое, первобытное; его стали пугать мысли о космосе, о планетах и бесконечности. Всё путалось и мешалось друг с другом, будто что-то одно сбилось в его душе и разладилось, а вместе с ним и всё остальное вышло из строя. Максим думал о планете Юпитер, и ему было страшно; эта планета вступала в его сознании в странную связь со всем, что знал он о Земле, и никакими словами он не мог передать, почему его стало так пугать ночное небо. Он отдалённо догадывался, что близок к шизофрении. В другой день Максим вдруг подумал — «что такое я?», и от одного этого вопроса перед ним открылась следующая, совершенно новая грань. Максим задавался теперь вопросом о бесконечности Вселенной, с одной стороны, и о том, что такое его рождение, смерть и он сам, с другой. Любой человек знает, что ответа на эти вопросы найти невозможно и что мозг наш не предназначен для их решения. Говорят: «Об этом нельзя думать, иначе с ума сойдёшь». И поневоле перестаёшь думать, потому что и вправду чувствуешь такой неприятный и жуткий умственный тупик, споткнувшись о который необходимо бежать назад, иначе закрутишься в нём и будешь биться, пока не погибнешь. И все люди бегут, и спасаются. И жизнь продолжается, размеренная и обыкновенная, пока что-нибудь вновь не приведёт мысль в этот тупик, и тогда, потешив воображение нерешаемой задачкой, все так же бегут прочь. Максим же, в том состоянии, в котором уже был, убежать не смог. Он стал биться в стенку этого тупика со всей силы, кружиться на месте и совсем застрял. Он проник в самую суть этих вечных человеческих вопросов, и тот ужас, который обычно люди испытывают на одну секунду, когда их мысль достигает конца и не знает, куда дальше деваться, не способная и не предназначенная для преодоления таких задач, тот ужас Максим стал испытывать всё время, каждую секунду, он как бы растянул и зафиксировал в своей душе это единичное состояние тупика и непонимания, и оно заполнило всю его душу, став главным ощущением. Максим не понимал, что такое «он», а потом стал ужасаться и существованию всего, что знает: собственного дома, города, планеты, самой Вселенной. Он впадал в панику, не понимая, что всё это значит. Он родился и вырос, и он — это всё, что у него есть; но ведь раньше его не было и потом тоже не будет. Он знает то же, что и остальные люди: что есть Солнечная система, галактики, Вселенная. Дальше Максим думал: если представить, что нет ничего и Вселенная пуста — ни звёзд, ни планет в ней, ни Земли, ни людей, ничего. Лишь тьма. Хорошо, допустим, это вообразить можно. Тогда он шёл дальше — а если нет и Вселенной. Что тогда есть? И почему всё существует? Одним словом, Максим не поставил перед собой какого-то принципиально нового философского вопроса; наоборот, вопросы эти были давно известными всем и беспокоящими человечество много сотен лет. Но вот что сделал Максим: он довёл их в своей душе до того, что они стали не просто вопросами, которыми задаётся разум — они стали отвратительным ощущением, которое испытывает душа. Он довёл это непонимание до абсолюта, и оно стало ненормальным ужасом. Максим совсем лишился почвы под ногами, все прежние привычные, хорошо знакомые вещи, ежедневные ритуалы — всё разом расшаталось и перевернулось, показалось нелепым и диким, и там, где прежде он мог обрести уверенность и спокойствие, теперь зияли неизведанные чёрные дыры. На самом деле, они и всегда там были, только Максим прежде не видел их, потому что смотрел на мир под другим углом, через прочное стекло нормальности, сдерживающее хаос. Теперь же стекло исчезло, и Максиму стали видны одновременно все причудливые и невероятные грани мироздания. Но такая ноша непосильна для маленького человечка. Сам себе Максим стал напоминать старый компьютер, которому дали вдруг множество сложнейших команд — и в нём произошёл ожидаемый сбой, всё разладилось, сломалось, задёргалось, задрожало и замелькало; всё стало жить своей жизнью, не поддаваясь никакому контролю.

Однажды на глаза ему попалось одно сообщение в новостной ленте, которую он, пытаясь отвлечься от ужаса, листал и листал иногда в течение целого дня. «В Московском зоопарке родился слонёнок весом 90 кг…» — говорилось в сообщении.

Необъяснимая паника охватила Максима. Он в страхе и отвращении закрыл ленту и отшвырнул телефон.

«Родился…» Что такое родился? «…Весом 90 кг…» Он стал думать о скоплении каменных костей, о складчатой серой коже, о покрывающей тело шерсти; и всё это — слонёнок; он ещё маленький, земное время лишь начало бежать для него — уже минуту назад, минуту и одну секунду — и теперь его тело начинает расти; разрастаются клетки, каменные кости, морщинистая кожа; увеличатся хрящи; но уже и теперь он весит целых 90 килограмм. Это число давило на череп всей своей невыносимой тяжестью. «90 килограмм костей, мяса и кожи — и всё это слонёнок, который только что возник. И что такое родился? Сформировался из атомов и молекул слонёнок, которого никогда прежде не было в целой Вселенной — и выбрался наружу, не зная кто он и что. Маленькое беззащитное существо весом 90 килограмм. Уже начало увеличиваться, чтобы весить 100, 1000, 2000 килограмм — тонны. Начало увеличиваться, чтобы умереть. Но сейчас оно ещё только лишь родилось. Его кожа, кости и шерсть — всё это ещё детское, — и уже такое тяжёлое…»

Эта короткая, обыкновенная новость совершенно запутала и до ужаса испугала Максима, мучая его до конца дня и не оставляя даже во сне. В новости сочетались два сообщения: о рождении живого существа и о его весе; в сознании Максима эти сообщения как бы уравнялись: оба казались невыносимо тяжёлыми и пугающими. Страшным был необъяснимый и неизвестный процесс формирования и рождения — потому что корнями мысль глубоко уходила всё в то же тупиковое ощущение нездорового страха перед загадкой жизни и мироздания; несоответствие, кажущееся человеческому мозгу во втором сообщении — о весе того, кто только что родился, — делало и это сообщение необъяснимо страшным.

Максим будто запутался в огромной сетке. Так длилось около месяца. Поначалу он ещё пытался выходить из дома на прогулку, но лишь в первую неделю. Следующие же три он провёл полностью дома. Он просыпался и засыпал, не следя за временем, а когда не спал, либо ходил по квартире, как тень, безо всякой цели, что-то бормоча или думая, дрожа от страха и почти плача, либо иногда принимался рассуждать, желая победить своё расстройство. Он садился и говорил себе: «Всё нормально. Ты ведь всё понимаешь и помнишь. Просто оставь навязчивые мысли», но ничего не выходило. Нервные расстройства не слушаются голоса разума, даже если он ещё способен звучать. Никакая логика не может победить панику и ужас, если они становятся назойливым чувством и неотвязной мыслью. Ничто не приносило облегчения. Обращаться за помощью Максим боялся — он с детства не любил поликлиники и врачей, и ему всё казалось, что расстройство пройдёт само, так же, как и началось, а если его «лечить», то может стать только хуже, а, кроме того, вдруг что-то найдёт на него прямо в кабинете врача, и он что-то выкинет эдакое, после чего его «упекут», то есть, натурально, определят его в сумасшедший дом… Нет, нет, это совершенно исключено — обращаться за помощью, никто ему там не поможет.

Что-то нужно сделать, чтобы оно прошло. Самому. Но из-за чего оно появилось? Казалось, что о причинах он смутно догадывался: они виднелись ему в том образе жизни, который он долгое время вёл, в длительных переживаниях, в постоянном недовольстве собой, в отсутствии самореализации, в одиночестве и — главное — в нежелании всё это менять. Получалось всякий раз неизменно, что это также и ответ на первый вопрос. Парадоксальным образом, Максим и прежде, ещё до того, как его нервы расстроились, знал, что сам себя не устраивает и что ни к чему хорошему привести это не может. Однако много мучительных, спутанных дней понадобилось Максиму, чтобы по-настоящему осознать: если он не начнет действовать, то уже никогда не выберется. И лишь когда он погрузился в беспросветную тьму, он вдруг заметил в себе силы и свет для борьбы с ней. Раньше, когда тьма ещё не поглотила его всего, когда она лишь кружилась над ним и иногда затрудняла видимость, Максим был инертен и безразличен к ней и к себе, но стоило ей окутать его и проникнуть в его душу и в разум, он, хоть и стал мучиться, внезапно обнаружил в себе скрытые запасы энергии и света, которые показались ему даже неисчерпаемыми. До того он и не подозревал об их существовании. Открыв их в себе, он подумал: что, неужели действительно верно то, что необходимо человеку дойти до самого края, чтобы понять что-нибудь о себе и о правильности или неправильности своих поступков? Получалось, что эта истина, старая как мир и вызывающая снисходительную улыбку у тех, кто читает о ней в книгах, с ужасающей силой продолжает работать в жизни, как бы насмехаясь в ответ над теми, кто насмехается над ней, начиная за это мучить их и издеваться ещё сильнее, чувствуя полное своё господство над людьми, которые решили, что давно всё о ней знают и что она над ними не властна.

Дни шли, перетекая один в другой так, что границы между ними стирались и совсем исчезали. Время стало непрерывным потоком, похожим на круговорот, свет сменялся тьмой, и это чередование повторялось бесконечно, и казалось, что больше уже никогда ничего не изменится и что Максим, блуждая мыслями далеко за пределами земного понимания пространства и времени, навсегда останется там, в лабиринте, и мрак сгустится над ним так, что никакой свет никогда уже его не разгонит.

Глава 9

В один из дней Максиму стало до того страшно, и настолько, казалось, потух для него свет какой бы там ни было надежды на то, что однажды его болезнь отступит, а потом и вовсе пройдёт, до того душно и жутко ему было, и чувство появилось, что вскоре он лишь сильнее запутается и заболеет непоправимо, что он, стараясь беречь теплящиеся ещё угольки сознания, увидел вдруг лишь в одном единственно возможное для себя спасение. Ему показалось, что это может помочь, — Максим пошёл в церковь.

Он шёл туда с больной надеждой, с ужасом и с тоской, шёл, как ребёнок идёт ночью к маме сказать, что у него болит живот; он искал утешения, чудодейственной помощи, волшебства, потому что сознание и память шептали ему, что церковь и религия могут помочь человеку.

Он тогда более чем когда-либо был человеком — маленьким, напуганным и запутавшимся.

Он пришёл в небольшую церковь недалеко от дома, и тут же разволновался лишь сильнее, совершенно не зная, как следует себя вести. Он никогда раньше не был в церкви, и никто не объяснял ему, каким должно быть его поведение.

Интуитивно догадавшись, он, как-то несмело и с опаской оглянувшись, перекрестился перед входом, а затем зашёл внутрь, покосившись на маленькую бабушку в уголке у стола со свечками. Он не знал, нужно ли покупать свечки, не помнил, взял ли с собой деньги. Он никогда прежде не размышлял даже о том, хорошо ли то, что свечи именно покупают, а не берут бесплатно. Теперь промелькнуло вдруг — если свечки были из чего-то и кем-то сделаны, то почему они должны отдаваться огромному количеству людей бесплатно, но уже в следующую секунду его мысли были заняты чем-то другим. Он прошёл вглубь церкви, и его окружили многочисленные иконы, около которых стояли свечи, и все лики святых слились для него в одно, странное, бледное, с большими глазами, и он не знал, к какой из икон стоит подойти и что сделать после — поклониться ли, перекреститься, поцеловать её или прошептать определённые слова; и почему именно к ней, а не к какой-нибудь другой. Стоя посреди церкви, он в растерянности смотрел по сторонам, на людей, которых было немного, пока не решил наконец повторить за кем-то его действия. Волнение лишь усиливалось в нём, и никакого благодатного спокойствия, он, зайдя в церковь, не ощутил.

Женщина подошла к иконе, видел Максим, постояла напротив неё, что-то шепча, затем потянулась вперёд, поцеловала её, перекрестилась и поставила свечку.

Максим подошёл к другой иконе, рядом с которой никого не было, и сделал всё то же самое, только свечки не поставил и не знал, что же ему прошептать. Пришла вдруг ясная мысль — шептать нужно просьбу. И тогда Максим подумал: «Сделай так, чтобы это прошло». Он повторил это мысленно около десяти раз, — и вдруг с ужасом почувствовал, что мысль его словно застопорило на одной этой фразе, и на одиннадцатом — невольном уже — повторе, когда упорная мысль никак не хотела остановиться и всё звучала и звучала в голове, Максим в ужасе и отчаянии почти отшатнулся от иконы, а мысль всё повторялась и повторялась, навязчиво кружилась в голове.

Отшатнувшись, он прошёл ещё дальше, к алтарю, невольно изумившись его красоте. Впереди по центру стояла какая-то икона, выделяясь среди всех прочих, а по бокам от неё в вазах стояли пышные цветы. Повсюду горели свечи, отражаясь в стекле икон, и сквозь окна солнце играло золотом на алтаре. Максим опять остановился посередине, не зная, можно ли подходить к центральной иконе, — такой неприкосновенной, святой и важной она ему показалась. Но какая-то девушка подошла к ней, и потому Максим, тайно выждав, пока девушка уйдёт, и мысленно подгоняя её, тоже подошёл к иконе и поцеловал.

Поразительным образом ему становилось лишь труднее и тяжелее; казалось, кто-то положил бетонную плиту ему на грудь, передавил горло. Пришла мысль — в нём сидят бесы, в нем столько грязи и мрака, что всё это начинает дрожать и извиваться в этих полных света и святости стенах. Ему было плохо, точно пресловутому ужу на сковородке. Сердце стучало как сумасшедшее, воздуха не хватало, он ощущал невыносимую тяжесть и нестерпимую гнетущую тоску, а вместе с тем невероятно странную пустоту — ему хотелось кричать, а слов не было, ему хотелось упасть на колени, но он был точно связан по рукам и ногам. Вместо благодати и радости, вместо избавления от ужаса он испытал лишь ещё бόльшую муку. Он был уже грешником, мучившимся в Аду. Все святые на иконах, казалось, смотрят на него отовсюду, с каждой стороны, с недосягаемого расстояния своей совершенности. Он казался сам себе ничтожным, точно микроб.

Вдруг слева от себя он услышал тихий разговор:

— Подойди, подойди к ней, вон она, в том углу, где солнце светит, видишь. Пойди, попроси всего у неё, что требуется, она поможет, всем помогает, святая мати Матрона.

Говорившая была полная старушка с лицом, действительно похожим на сморщенное яблоко.

Максим чувствовал, как кружится у него голова.

«Бог, — думал он. — Бог, сотворивший мир. Из чего сотворивший, зачем, что такое мир, что такое сама эта моя мысль и я сам, и как понять то, что существует эта церковь? Где существует, что она такое? Где мы все находимся и кто такие мы?»

Он старался прогнать эти мысли, он бежал в церковь для того, чтобы они вдруг остались неожиданно за её пределами, а благостная торжественная тишина, умиротворяющая, особенная, наступила в его сознании. Но он лишь сильнее мучился.

«Книги, романы, где рассказывается, как спасалась душа, как умирающий или больной, сумасшедший, обращался зато в веру, обращался к Богу — так это что ж, значит, я умирающий? Значит, я нахожусь именно в том жутком болезненно-чувствительном, восприимчивом настроении, я болен, сильно болен! О, я не хочу быть таким, не хочу достигать возвышения духа таким путём, это страшно, страшно, невыносимо! Это запутанные, глубокие пути, а я хочу простоты и — жить… Я не хочу постичь Бога и веру, увидеть некую истину и тайный смысл через страдание, которое очищает, я не хочу испытаний… О, Боже, это болезнь, это всё моя проклятая болезнь, моё восприятие мира… Я уже в церкви, моя душа вся измучена, но я не хочу этих жертв ради того, чтобы стать мудрее… Не хочу очиститься через мучения… Это страшно, страшно…»

Пока мысленно Максим умолял и вопрошал кого-то подобным образом, он успел заметить, что девушка, как и советовала ей старушка, подошла к иконе в дальнем углу, освещённом ярким солнечным светом, слепящем глаза так, что и самой иконы почти не было видно, и долго стояла перед ней, а затем, поцеловав, ушла.

Дождавшись, как и до этого, пока девушка уйдёт, и мысленно обругав её за то, что она долго не уходила, Максим тоже подошёл к иконе.

Он никогда не видел её раньше.

На ней была изображена женщина, в одной руке державшая тонкие бусы и как бы перебиравшая их, а другую руку она протягивала ладонью вперёд, будто бы к человеку по ту сторону иконы. При этом глаза её были закрыты, а губы плотно сжаты в тонкую полосочку. Лицо её было ясным и спокойным. Казалось, она видит насквозь каждого, кто подходит к ней, готовая успокоить и помочь.

Максим подошёл к ней неуверенно, сомневаясь в каждом своём движении. Он подошёл лишь потому, что подслушал совет женщины. «Она поможет тебе», зазвучал у него в голове её голос, — но тут — вновь эта проклятая мысленная остановка! Он смотрел на спокойное лицо на иконе — а в голове его, вместо собственных слов просьб и молитв, было лишь: «Она поможет тебе, она поможет тебе, она поможет тебе…»

Готовый закричать, Максим даже зажмурил глаза и затряс головой, только чтобы несносное повторение прекратилось. Назло ему он стал усиленно повторять другие слова, все, которые только приходили ему в голову: «Качели, шатёр, купол», но это не помогало или начинало повторяться вместе с той фразой.

Внезапно всё стихло так же, как началось — за секунду. Боясь упустить её, Максим стал, сам не понимая, что делает, повторять шёпотом, чтобы избежать нового застревания мысли: «Сделай так, чтобы все стало хорошо, чтобы я не болел, пожалуйста, пусть пройдёт этот кошмар, чтобы я не сошёл с ума».

Но он понимал, что не чувствует смысла тех слов, которые повторяет. Он не находил никакой веры в силу этих слов и в то, что их кто-то действительно слышит. Он хотел этого, всей душой хотел, но ничего не находил в своём сердце, никакой искренности.

Какая-то бессмысленна тупая пустота напала вдруг на его душу, и все стремления и проблемы, решения которых он просил, вдруг показались словно бы и не его, вообще не имеющими смысла. Он, стоя перед иконой, не мог вдруг почувствовать всего того, что чувствовал ежедневно, каждую секунду. Тут всё как будто исчезало, ускользало, и он не мог ухватиться за хвост убегающих ощущений. Он не мог открыть своё сердце перед изображением святой и тщетно искал в себе сил и веры на это.

Ничего, кроме сумбура, он не находил.

Сумбур и смятение заполняли его всего.

Вдобавок ему стало казаться, что люди, которых было немного в церкви, смотрят на него странно, словно с подозрением, и он под их взглядами чувствовал всю свою тяжесть, неловкость, неуверенность и болезнь в сто раз сильнее, и ещё казалось, что кто-то ждёт уже в нетерпении, пока он отойдёт.

Солнце освещало алтарь, и он сиял золотом и разными цветами. Это было удивительно красиво, но Максим, отошедший от Матроны, чувствовал такое бесконечное и безнадёжное отчаяние, что никакая красота не восхищала его. Это был человек, который вдруг ясно понял, что ему не поможет уже никто, никогда.

Он оказался вдруг дома и не помнил даже, как вышел из церкви.

Глава 10

На другом конце города приблизительно в тот же час ещё один человек вышел из маленькой церкви.

Это была девушка.

Терракотовый, вышитый светлыми нитками платок свободно лежал на густых каштановых волосах, рассыпанных волнами по плечам.

Девушка вышла быстро, несколько торопливо, но в то же время лицо её, освещённое желтоватыми фонарями, казалось спокойным, и будто само светилось тихим сиянием. Она была одновременно и взволнованной, и совершенно умиротворённой. Так чувствует себя человек, мучаемый каким-либо вопросом, но знающий, что совесть его чиста, поскольку он предпринял уже всё возможное для разрешения этого вопроса.

Она едва заметно улыбалась чему-то, и тревожно, и радостно, пару минут ещё стоя у самой церкви, а затем перекрестилась три раза, склонив голову, и, не снимая платка, легко, невесомо, будто ангелы подхватили её и понесли, отрывая от земли, ушла по заснеженному тротуару в направлении высотных жилых домов, тёмными прямоугольниками возвышающихся вдалеке.

Чем больше она работала, чем дальше уносилось время, тем нестерпимее беспокоила Леру необходимость и — казалось — невозможность понять и почувствовать, на своём ли она пути и верно ли всё, чему посвящает она каждый свой день. «Кем же мне быть, Господи, кем мне быть?», спрашивала она душой в миллионный и тысячный раз и не находила ответа. «Подскажи мне, выведи, точно за руку, из сомнений и беспокойства; я хочу знать, для чего рождена, — для чего Ты меня сотворил». И всё ей казалось, в недоумении и испуге, что Он стал глух, вдруг покинул её, отвернулся. Она не гнала эти мысли прочь, едва лишь заметив их; она вглядывалась в них с интересом, с настороженным любопытством, прислушивалась к себе — так ли это? Правда ли? И тогда слышала, как что-то шепчет, что это обман; кто пытается обмануть её? Её же собственный страх, неверие, слабость? Лера не знала; и она продолжала искать ответы,

«Ты дай же мне сил осознать, для чего я и кто я; я столько об этом просила — но всё ещё путаюсь, сомневаюсь, не знаю. Я всё здесь люблю — всё, что есть в Твоём мире прекрасного; но где в точности мое место среди всего этого?»

Лера шла к своему дому, ещё видя прямо перед собой службу, на которой побывала, чувствуя запах ладана и слыша пение; ей становилось легко и светло от этого, и только одно было огорчение — молиться искренне и по-настоящему в церкви у неё всё ещё не выходило. Она и сама не верила тем словам, что произносила, она стремилась прочувствовать их, но никак не могла.

И всё-таки что-то тянуло её возвратиться — снова и снова; что-то как будто звало, направляло, не отпускало и просило вернуться. И она возвращалась — к пению, к свету, к бликам свечей на золоте, к чудесному запаху, который один, казалось, способен был очистить и излечить душу.

Шагая по тротуару вдоль автомобильной дороги, Лера стала вспоминать вдруг сон, приснившийся ей в ту ночь — странный, чудной. Что же он значил? Ей снилось, что она идёт по широкой асфальтовой дороге, рассекающей на две части густой и дикий лес. Стоит пасмурный, но светлый и тёплый летний день. Лера идёт зачем-то по этой совершенно пустой дороге, но страха не чувствует, а знает лишь, что так нужно. Лес шумит ветром, издалека доносящим пение птиц, и ни зловещей напряжённости, ни угрозы не мерещится Лере в окружающем мире, и она идёт всё дальше и дальше, и кажется, что и впереди, до самого горизонта, будет одна и та же ровная дорога, зелёный лес и солнечное тепло. Но вдруг справа что-то светлое мелькает среди пышной зелени. Прищурившись и в нерешительности замерев на секунду, Лера делает затем шаг в сторону и с широкой асфальтовой дороги сворачивает в лес. Ступив на мягкую землю, покрытую еловыми иголками, она замечает мельком, что это приятнее, чем чувствовать под ногой асфальт. Через несколько шагов, раздвинув сплетённые еловые ветви, она видит перед собой возвышающийся над землёй вроде как небольшой холм, похожий на землянку, но будто каменный. Подойдя ещё ближе, она видит деревянную дверь в этом белом каменном возвышении, а, открыв её, лестницу, ведущую вниз, — точно как бывает в подвалах. Изнутри веет сыростью и холодом, а солнечные лучи будто бы поглощаются непроницаемым мраком, совершенно не освещая его. Но Лера, слегка наклонившись, переступает порог, ничего не боясь.

Глаза странным образом не привыкают к темноте, и она ничего не видит. Осторожно и медленно ощупывая ногой каждую следующую ступеньку, Лера постепенно спускается всё ниже и ниже, и кажется, лестнице не будет конца. Чем дальше она идёт, тем холоднее и сырее становится, а с потолка иногда падают на неё капли воды. Лера оглядывается назад — далеко вверху остался крошечный светлый прямоугольник выхода — но ей не хочется возвратиться. Она идёт дальше. Вдруг, вновь привычным образом желая ощупать следующую ступень, она чувствует, что нога не опустилась вниз, а странно и внезапно упёрлась во что-то — в ровный и твёрдый пол. Значит, лестница кончилась. Лера по-прежнему ничего не видит. Тогда она решает держаться ближе к стене, чтобы идти на ощупь. Она делает несколько шагов вбок и стукается о стену. Прикасается к ней рукой — стена холодная, сырая, скользкая. Но Лера двумя руками прикасается к стене и идёт так несколько минут — как вдруг что-то вспыхивает наверху. Она поднимает голову, смотрит на потолок и видит, что там зажёгся маленький, но очень яркий огонёк. Лера вглядывается — он совсем не слепит глаза, он не похож ни на свечку, ни на лампочку, ни на звезду. Он просто излучает яркий и ровный белый свет. Тогда Лера продолжает идти, по-прежнему прикасаясь к стене, потому что света этого огонька всё же недостаточно для того, чтобы осветить Лере весь путь. Она идёт дальше. Вдруг снова над ней что-то вспыхивает — это ещё один огонёк, и чуть дальше ещё один, и ещё. Постепенно весь потолок начинает загораться огоньками — маленькими и большими, более яркими и совсем тусклыми. Весь потолок сияет и переливается. Лера по-прежнему не понимает, какова их природа. Вскоре их света становится достаточно для того, чтобы можно было идти, ни за что не держась. И тогда Лера убирает руки с холодной и склизкой поверхности стены — но в этот момент до неё что-то дотрагивается. Еле заметное, мягкое, щекочущее прикосновение — Лера смотрит и с удивлением видит, что из стены к её руке потянулся зелёный росток и обвился вокруг запястья в тот момент, когда она решила убрать руку. Росток не стягивает её, лишь образует широкую петлю в воздухе вокруг запястья и слегка касается кожи. Лера другой рукой аккуратно придерживает этот росток, высвобождая ту руку, и тогда, от повторного прикосновения, на ростке вдруг распускается чудесный, никогда прежде невиданный Лерой цветок. Он размером с половину её ладони, небольшой, но с чудесными широкими лепестками, и похож одновременно на розу и на раскрывшийся тюльпан. Лера с удивлением смотрит на него, а росток с цветком качаются в воздухе, протянувшись от стены, как живые. Огоньки на потолке озаряют всё мерцающим белым светом. Лера прикасается к стене ещё раз — и тут же появляются новые ростки с такими же цветами, и с другими — синими, розовыми, жёлтыми. И Лера, смеясь, начинает быстро прикасаться к стене везде, куда только может дотянуться, и вот уже вся стена становится как бы оплетённой диковинным плющом-виноградником — не таким, какой Лера обычно видела в жизни, а каким-то особенным, с удивительными цветами, держащимся, к тому же, на голой каменной стене. Постепенно ростки плюща оплетают уже всю стену, до самых огоньков на потолке, и тогда Лера приступает ко второй стене. Вскоре она оказывается как бы в волшебном коридоре, освещенном яркими огоньками. Свет переливается на разноцветных лепестках, играя розовым, синим, оранжевым, лазурным, и Лера стоит посреди этого чуда и улыбается. Далеко впереди, насколько хватает глаз, она видит всё то же самое — сияющий потолок и коридор из зелени и цветов. И всё это — от её прикосновения? Вот почему она не испытывала ни страха, ни отвращения, вот почему решила зайти… И она продолжает идти, желая узнать, что ещё её ожидает. Идёт она долго, и по-прежнему вокруг неё всё то же самое: огоньки и цветы, и воздух, наполненный странными ароматами. Наконец ей кажется, будто вдалеке что-то блеснуло. Лера ускоряет шаг, и внезапно оказывается у подножия каменной лестницы. Впереди, далеко вверху, светится бледным прямоугольником выход — почти такой же прямоугольничек, как тот, в который она прошла, чтобы попасть сюда. Лестница вновь кажется ей бесконечной, но вот прямоугольник увеличивается, он всё ближе, ещё несколько шагов — и Лера уже у самого выхода. Она слегка нагибается и выходит на улицу. Перед ней нет леса. Перед ней нет вообще ничего из того, что было с другого конца тоннеля, когда она заходила туда. Лера стоит у выхода и с удивлением смотрит вокруг: перед ней бескрайний океан, простирающийся насколько хватает глаз, величественный, спокойный, пенящийся у сырого песчаного берега. Слышится отдалённый крик чаек… Лера вдыхает воздух — он солёный, прохладный… Вдруг одна из чаек вскрикивает особенно громко — и в этот момент Лера просыпается.

«…Что означал этот сон? Почему именно после него вся тревога усилилась, все вопросы встали передо мной одновременно?.. Иногда мне кажется, что я делаю всё неправильно и ищу не там. Я говорю с Тобой — каждый день и каждую ночь, я постоянно обращаюсь к Тебе мысленно. Так, быть может, в это мне и следует углубиться? Что, если это действительно мой путь, и именно этот, а никакой другой? Но он пугает меня! Сильно пугает, и сразу мне кажется, что я начинаю сходить с ума. И неужели хотя бы кто-то из близких ко мне людей поддержал бы меня, прими я такое решение? Они бы лишь испугались сильнее, чем я, стали бы говорить о моей красоте, молодости, обо всех возможностях, которые теперь имеются, о загубленной жизни; этот выбор не понял бы никто. Я и сама не понимаю его, я и сама не вижу такого пути в современном мире… Почему же я снова и снова о нём думаю? И как разобраться, где страх и малодушие, а где интуитивное понимание того, что этот путь — не для меня?.. Так направь мои мысли, Господи, подскажи мне; я хочу быть полезной, не хочу прожить эту жизнь просто так, для себя и для удовольствий; но ведь нужно быть честной — всё-таки вижу, чувствую, что и прожить её совершенно не для себя и совершенно без удовольствия я также не хочу. Мне хочется помогать людям, радовать их, и чтобы я знала, что исполняю Твою волю при этом; чтобы моя воля — а я твёрдо уверена, что она есть — и Твоя соединялись и совпадали в моей земной деятельности… Ах, если бы кто-то сейчас подслушал мои мысли, то наверняка рассмеялся бы! — но ведь какое мне дело? — не буду об этом думать, не буду переживать. Пусть сочли бы наивностью или же поставили под сомнение даже мою честность, честность этих мыслей, пусть бы сказали, что я рассуждаю словами девушек из романов, что теперь такого не бывает в реальной жизни — только вот им почём знать, что бывает, а что нет? В жизни ещё и не такое бывает, и это далеко не самая большая странность и неожиданность. И сколько ещё людей, совсем незнакомых мне, втайне мыслят приблизительно как и я? Этого мы никогда не узнаем… Но ведь я не о том, я о другом думала, и это было важнее, и нужно вернуться… Я думала — дай подсказку мне, потому что уже пора, и я в этом поиске не первый год, и хочу уже действовать… Когда я выхожу из гримёрной после окончания спектакля, в мире нет человека, более уверенного, более умиротворённого. Когда эти люди подходят ко мне, благодарят, — пусть и родители друзей и знакомых, пусть и немного их, — но этих моментов счастливее лишь те, когда я стою на сцене; тогда мне кажется, что мои возможности безграничны, что всё именно так, как и должно быть; моя душа наполняется светом. Когда я говорю с Тобой, когда выхожу из церкви, когда задаюсь всё новыми и новыми вопросами, и ищу ответы на них, и нахожу их, моя душа очищается и тоже наполняется светом. И мне всё кажется, будто это один и тот же свет — но так ведь не может быть…»

Витрины магазинов сияли, освещая ей путь; заснеженный тротуар то и дело прерывался переулками и проездами, и машинально Лера останавливалась, замечая красный огонёк светофора. Всюду её окружали люди. Люди стояли вокруг вместе с ней в ожидании света, на который можно идти; люди шагали навстречу ей, разные и похожие, и лишь среди них она чувствовала себя на месте, чувствовала себя наиболее хорошо. Они проносились мимо, сердитые и уставшие, они проходили, улыбаясь ей, останавливались, торопливо ища телефон; они были — дети, её ровесники, совсем взрослые, пожилые и те, кому вечно шестнадцать; она не могла и представить своей жизни без этой улицы, без этих машин, и витрин, и всех тех, кто придавал этому смысл, — без этих незнакомых ей горожан, без людей. И ей удалиться от них, и от мира, и от суеты? Всякий раз, обдумывая эту мысль, Лера вздрагивала; но и отказаться от неё не решалась. Ей всё казалось, что, копнув глубже, она обнаружит лишь слабость, и лень, и трусость на месте первопричин.

«Хочешь быть для людей полезным?» — увидела она вдруг светящееся рекламное табло прямо перед собой; большие тёмно-вишнёвые буквы на ярко-белом фоне одной из стенок автобусной остановки, мимо которой она проходила.

Лера остановилась на секунду, а затем подошла ближе. Она вгляделась, но кроме этой единственной надписи ничего более не увидела. Она ожидала обнаружить хотя бы внизу одну мелкую еле заметную строчку, адрес сайта, телефон или ещё какие-либо детали; но там, кроме узора трещин, ничего не нашлось; видно, кто-то разбил стекло с самого низу, и подробности, если они и были, исчезли, все равно что стёрлись.

«Хочешь быть для людей полезным?» — настойчиво спрашивало Леру табло.

Да, непроизвольно отвечала она, медленно двинувшись далее, да, конечно, хочу. Она чувствовала, как что-то словно смещается в её душе… Я хочу, но чем я могу быть полезна? Что я могу принести этому миру, в чём он нуждается?

Тут у неё зазвонил телефон.

— …Мы переносим спектакль на двадцать седьмое апреля. Нет, это из-за аренды… В тот день не получится. Да, и думаю, это к лучшему: на неделю больше времени для подготовки…

Что-то всё сдвигалось и перемещалось в её душе, сталкивалось и менялось местами, и она почти что физически это чувствовала. «Но двадцать восьмого же… Пасха», — проносились мысли, пока голос в трубке всё говорил и говорил. — «В ночь на воскресенье ведь служба на которую ты твёрдо решила пойти… Помнишь ведь? Дала себе обещание. Перестать освящать куличи и яйца по доброй традиции, а сделать, наконец, что-то помимо этого… Ты же решила…» Но что-то уже врывалось в эти мысли и не давало им не то что усилиться, а даже и просто спокойно вытекать друг из друга; что-то уже их путало, и разводило в разные стороны, и направляло совершенно не туда… «Но мы столько времени уже репетируем, и я ещё в школе мечтала сыграть эту роль. „Гроза“!.. Разве правильно отказаться теперь? Или что это — новый этап, искушение, скрытая проверка — или же знак? Знак, что…»

— Хорошо, понимаю, — уже отвечала она, улыбаясь. — Конечно же, я смогу…

«Ну и где же — хоть капля стыда, хоть бы едва заметный упрёк моей совести, если она ещё есть! Где же всё это? Только что я отказалась от Пасхальной службы в пользу спектакля! В пользу игры и сцены! Разве это правильно?.. Я всегда непоследовательна, не исполняю данных самой же себе обещаний, тем более — таких обещаний! И главное — не ощущаю, совсем не ощущаю вины… „Хочешь быть для людей полезным?“ — О, да разве я могу! Я, которая и в себе разобраться не в силах. Какую я принесу им пользу, чему научу?.. Если единственное, что у меня получается и что я люблю, — это играть!..» — Лера остановилась. — «Единственное? Подожди, но как же единственное?.. Нет, ты имела в виду, одно из, — но, строго говоря, такие вещи нельзя и сравнивать… И всё-таки — только что ты сделала выбор, не задумываясь, сделала его сердцем. Только ли потому, что это наиболее лёгкий путь?»

Мысли её уже хотели вернуться в извечный круг, начинающийся с подобного вопроса, и вновь пронестись по нему: только ли оттого, что это легко? — нет, я люблю это. — но если это слабость, через которую нужно переступить, если твоё место не там? — но что-то меня смущает в этом, я люблю жизнь… И так далее, и так далее, хотели закружиться мысли, не позволяя Лере отыскать выход, — но вновь что-то их спутало и разбросало.

И внезапно явилась абсолютная ясность.

Лера стояла посреди белоснежного тротуара. Вдалеке дрожащими огоньками обозначилась автострада. Мимо проходили люди, огибая Леру с нескрываемым недовольством, а она улыбалась в ответ, как чудачка.

Это всегда в ней было, и всё вело — незаметно, неявно — лишь к этому.

Несмотря ни на что и после всего — актёрство. Вот, где ей место. Почему так ясно она увидела это лишь теперь?

Выступать посредником — транслировать в мир эмоции, чтобы никто не застыл, превратившись в камень, чтобы сердца людей были полны, а на глазах у них выступали слёзы. А вера в Бога — вот, как будет она проявляться здесь, на Земле, вот, чем она сможет помочь, вот, как сотворит добро. Лицедейство и грех — она справится, она сможет сохранить в душе силу и свет, и они защитят её. Он поможет и защитит, потому что привёл её к этому. Привёл, как она и просила. Любовь защитит, потому что всё будет делаться только во имя неё. Не для развлечения, денег, нескончаемых удовольствий… Лёгкий ли это путь?! О, нет, совершенно не лёгкий! Сложный, тяжёлый, быть может, он-то как раз и тяжелее намного того, о котором она столько думала! Не утратить себя, раздвоившись и словно став теми, кого играешь, не пустить эти образы к себе в душу, не перенять их черты; не соглашаться на каждую роль лишь затем, чтобы заработать; не увеселять ради увеселения, не развлекать, не паясничать, не устраивать шоу. Через смех подводить к печали — к необходимой, тихой печали, а не к унынию; через шум и музыку — к тишине и полузабытому в ней звучанию внутреннего голоса; через страдания, слёзы и боль, разыгранные, прожитые на сцене, — к чуткости и внимательности их сердец, к состраданию, пониманию. Через неверие, страх и отчаяние, через равнодушие, надменность и одиночество, через запутанность, сложность и мелочность — к мудрости, вере и простоте. К детскому в каждой душе.

Всё — к любви.

Лёгкий ли это путь?

Глава 11. Шаг

Электронный календарь на маленьком круглом столике, стоящем справа от постели, показывал одиннадцатое апреля. Солнце лилось в окно косыми лучами и, проходя сквозь старые тюлевые занавески, рисовало узоры на полу. Через приоткрытую форточку прохладный ветер шевелил эти занавески, отчего узоры оживали и двигались. Стрелки часов замерли на десяти часах. Во всей квартире стояла совершенная тишина.

Максим глубоко вздохнул во сне и чему-то рассмеялся. Он пошевелился, смял одеяло и резко открыл глаза, в первую секунду не понимая, где находится. Он сел в постели, и, когда память, а вместе с ней и способность анализировать собственные ощущения, вернулись к нему, он понял, что что-то было не так, как прежде. Максим прислушался, оглядел комнату.

Впервые за целый месяц ему показалось, что толстая стеклянная стена будто уменьшилась на несколько метров. Холодная толща мутной воды, давящая со всех сторон и отделяющая его от привычного мира, оставшегося далеко-далеко наверху мерцающим светлым пятном, стала вдруг как-то чище, теплее, словно давление упало и Максим мог уже грести наверх, и пласты воды под его руками раздвигались намного легче. Казалось, кто-то вынул у него из ушей вату, пока он спал. Максим оглядел комнату, и впервые его ощущения были похожи на те, почти забытые, обыкновенные и простые, какие были, как ему казалось, когда-то давно. Ощущения были нормальными, такими, как бывают у всякого человека, когда он просыпается утром у себя в постели. Максим сидел, смотрел по сторонам и не в силах был этому поверить. Чёрная точка страха шевелилась в его душе при мысли о том, что всё снова может провалиться в ватную пропасть. Максим старался не двигаться, не допускать ни одной лишней мысли, чтобы всё снова не покрылось густым туманом и не отдалилось. Он сидел десять минут, пятнадцать и полчаса — но ничто не проваливалось обратно в пропасть. Стеклянная стена, наоборот, казалось, лишь уменьшается с каждой секундой, и наконец Максим вынужден был встать из-за усиливающегося чувства голода. Он был ещё очень слаб, бледен, будто человек, перенёсший тяжёлую операцию. Когда он встал, голова у него закружилась, и он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть. Его мысли были совсем тихими и чистыми, он был так пуст, как бывает пустым и бесконечным апрельское небо после дождя; ни следа тёмных и извилистых размышлений, хитрых пугающих догадок, холодных и липких вопросов, — будто всё смылось водой. Но как, из-за чего это случилось, Максим не понимал.

Он прошёл на кухню и включил чайник, осторожно попытавшись вспомнить вчерашний вечер. И тогда вновь вдруг у него закружилась голова и сбилось дыхание, и он снова придержался за стену, а потом с трудом сделал несколько шагов и опустился на стул, оказавшись таким образом рядом с окном. Глубоко дыша, Максим выглянул в это окно, приподняв занавеску рукой, и устремил взгляд на далёкое синее небо, удивительно яркое и глубокое, будто нарисованное, и на соседние дома, в окнах которых солнце играло бликами, разбиваясь на тысячи осколков. И так, сидя у окна и наполняя взгляд синевой неба, Максим стал вспоминать вчерашний вечер и день так подробно, как мог.

«Господи, что было вчера!» — подумал он, не поверив собственным воспоминаниям. Прежде всего он вспомнил, что накануне вечером внезапно начался сильный снегопад, и говорили, будто он затянется над Москвой на несколько дней. Но вот же: солнце сияет, небо совсем безоблачно, будто зимы и вовсе не было никогда. Но что успело случиться в этот снегопад!..

Чайник давно уже закипел, но Максим сидел всё так же неподвижно, смотрел в окно и вспоминал вчерашний вечер так сосредоточенно и с таким удивлением, будто он был много лет назад.

Десятого апреля, в седьмом часу, вся квартира была погружена в сумерки, а Максим даже не зажигал лампу. Он ходил по комнате, от окна и до двери, иногда садился на диван, всё думая о чём-то, и в какой-то момент ему вдруг стало настолько тесно, жарко, невыносимо и ужасно в собственном бездействии, что он, всё ещё находясь в ватной пропасти, решил сделать то, что интуитивно угадывалось им как единственно верное и необходимое. Все мучительные недели, если не всю мучительную жизнь, что-то боролось в его душе, пробивалось, отказывалось умирать, задавленное и забытое. Наконец оно словно пробилось, словно сумело, наконец, завладеть всей душой Максима и всеми его помыслами, и оно стало направлять их — а теперь они нуждались в направлении более чем когда-либо.

Он взял с полки тяжёлую толстую книгу. «Цветы страха», — было крупно напечатано на обложке. Максим смотрел на неё, не отрываясь, несколько минут — и она была далеко, она была вся затуманена, она мучила его, и всё его мучило; он видел книгу прямо перед собой, он знал и помнил, что только что взял её с полки; но всё было далёким и неестественным, в глазах как будто темнело, и сознание по-прежнему было окутано точно ватой.

Сжимая книгу в побелевших пальцах, глубоко дыша и кусая губы, чтобы почувствовать хоть что-нибудь, чтобы пробить как-то эту ватную стену, Максим тем не менее принудил себя сесть за стол и взять лист бумаги.

Он читал эту книгу в начале зимы. Купил её как расхваленную новинку, прочёл от корки до корки, непредвзято и с интересом.

Книга произвела на него впечатление удивительное; он не мог припомнить, чтобы прежде хотя бы один роман показался ему одновременно столь отвратительным и столь прекрасным. Максим растерялся даже и пребывал в замешательстве ещё долгое время, положительно уверенный, что ему действительно и понравилось, и не понравилось страшно. Он просмотрел тогда пару отзывов, но все они были либо восторженными, либо гневными; в его же душе творился хаос.

Этот хаос ему более всего хотелось изложить на бумаге, вновь пролистав книгу, упорядочив каждую свою мысль о ней, проведя параллели, отметив несостыковки и противоречия, подчеркнув преимущества. Только на место этого желания явились нехватка времени, убеждённость в бессмысленности этих действий и необходимость заниматься делами более важными, и Максим вновь окутал иголочку чем-то мягким, притворившись, что не замечает её.

Теперь же он разглядел её. Он извлек всё то мягкое, что окружало её, и решительно вонзил иглу ещё глубже в самое сердце. И она стала его центром, его основой. Однако исчезла боль — игла будто встала на своё место, бывшее там всегда и только её и ждавшее. Максим догадывался — уже никогда он не вынет её, она — его часть, и они срослись, и она — это ключ, а вынь он её, сумей это сделать — и погибнет, точно кощей.

Максим стал писать. Он раскрыл книгу. Обнаружил вдруг, что впечатление от неё всё такое же яркое, будто он читал её только вчера. Он стал чувствовать постепенно, как что-то словно сходится воедино, как будто всё начинает помогать ему; память оказалась ясной, столь же ясной, сколь затуманенным было сознание; чувства были обострены; душа действительно словно дрожала в нем, и Максим почти что физически ощущал её; она отзывалась, беспокоилась, маялась, она была переполнена.

Максим стал писать — торопливо, даже жадно, так жадно, как иные люди читают; он же жадно писал — рука не успевала за мыслями, почерк сбивался, строчки ползли по листу. Он не желал терять ни секунды, необходимой на включение ноутбука и открытие «Ворда». Рука у него напряглась, отвыкшая от длительного писания, затекла и стала болеть, а он всё продолжал и продолжал, разбирая на кирпичики, на составные части целое, именуемое художественным произведением, вспоминая давно позабытые курсы и лекции в университете, отдалённо осознавая, что написанное им будет незрелым, будет только черновиком, но испытывая неизъяснимое волнение оттого, что впервые в жизни он сделал то, чего по-настоящему желал. Он решился на то, чтобы не отвернуться от собственных чувств, а довериться им и пойти за ними.

Не столько важен был текст, который он сочинил, сколько это тепло — словно лучик в душе стал светиться, сперва бледный и тонкий, затем становящийся ярче и ярче. Максиму казалось — этот лучик просвечивает его душу и как бы лечит её изнутри; он как блуждающий свет чудесного фонаря проходится по ткани его души, и она, исковерканная, израненная, измученная перманентной неудовлетворённостью и страданием, теперь излечивается.

И чем дольше Максим писал, тем ярче становился лучик и тем быстрее проходился он по несчастной душе, охватывая светом всё бόльшую площадь.

В тот же вечер Максим, отложив бумагу, уставший и опустошённый, приятно опустошённый, как человек, честно и много трудившийся, взял в руки телефон и стал набирать чей-то номер. Он звонил несколько раз, сбившись со счёту. Наконец на другом конце нажали «ответить».

«Я ухожу, — сказал Максим. — Да, я ухожу!»

После короткого разговора он встал, как пьяный, подошёл к невысокому шкафчику, стоявшему в дальнем углу его комнаты, взял с узкой полки тонкую пыльную восковую свечу и зажег её, поставив в подсвечнике на столик рядом. Неровным, тёмно-жёлтым светом осветились лики святых на маленьких деревянных иконках, а Максим стоял напротив, застыв неподвижным взглядом на этом пламени, и чувствовал, как его душа переполняется чем-то — не то надеждами, не то отчаянием; он не был способен разобраться в этом и не понимал даже, что побудило его зажечь свечу. Откуда-то долетали обрывки мыслей о том, что скоро Пасха, но Максим не понимал всего этого хаоса в своей душе, он был уверен тогда лишь в одном: впервые за месяц, или, возможно, за полгода — если не за всю жизнь — он смог сделать что-то по-настоящему важное и правильное, один маленький, но необходимый шаг. Он ещё мельком заметил, что изменилось что-то в его чувствах к самому себе; будто теперь он считал, что чего-то стоит, что, быть может, и мир повернётся к нему теперь другой своей стороной, и однажды она покажется ему даже единственно верной; но всё это ещё только мерещилось далеко, далеко впереди… Максим так и оставил свечу гореть на всю ночь, а сам вскоре лег спать и заснул, обессиленный, без единой прилипчивой мысли, без ужаса и тоски.

Глава 12

Геннадий Юрьевич Фатин, и без того по прошествии первой же недели уволивший Максима, не поставив его даже в известность, немало удивился, когда раздался звонок. Услышав же возбуждённый, торжественный и даже угрожающий несколько тон Максима, Фатин зашёлся от хохота, едва повесив трубку.

— Вот же болван! «Я ухожу!..»

— Т-ш-ш, помолчи, помолчи! — тут же осекла его жена, смотревшая вечернюю передачу о массовой драке в селе Пожухлое.

И Фатин действительно смолк, развеселённый звонком и в этом приподнятом расположении духа не желающий даже спорить.

Уволить сотрудника? И вправду, что может быть чудесней; разве что в клочья порвать и выкинуть текст, разве что, пожалуй, увидеть, как переполняется урна, или, нет, нет, увидеть, как она вновь опустела, как все эти клочки, наполнявшие её, исчезли бесследно! И всё же — уволить сотрудника. О, благостное, преображающее душу чувство! Вот — был он, числился и показывался на глаза, каждый день ведь показывался — а теперь уж не покажется больше. И платить ему более не требуется, и… О, но придётся же нанимать на его место нового! Разве не так? Так, Геннадий Юрьевич, так, только мы наймём теперь совсем уже тихого, чтобы совсем молчал, а то ведь гляди, что удумал: своевольно уйти на каникулы, а потом ещё позвонить и этим своим восторженным тоном: «Я ухожу!» Здесь Фатин вновь расхохотался, не выдержав, за что тут же был снова обруган женой.

На следующий день, в настроении всё таком же приподнятом и даже несколько улучшившемся — благодаря глубокому крепкому сну, не омрачённому видениями о недостижимых богатствах, и на редкость ясной, почти безветренной погоде — Фатин перебегал дорогу на зелёный свет, начавший уже усиленно мигать.

В его воображении строились и сменяли друг друга всевозможные планы по реорганизации бизнеса. Теперь он обдумывал, а не уволить ли вновь и всех прочих сотрудников? Не нанять ли новых, коль эти не в полной мере оправдывают его надежды? Да, пожалуй, что можно и было бы весьма хорошо и приятно; а не продать ли одному интересующемуся лицу всё это никчемное разваливающееся дельце, издательство, то есть? А там предлагают ведь, что, мол, юридически он останется полноправным владельцем, и как бы продажи и не было; то есть и бизнес у него сохранится, и денег прибавится, и… Словом, отменно. А пожалуй, что и можно продать; но надо ж всё-таки ещё поразмыслить — а вдруг упустил чего? А что, если поинтереснее возможность представится? Нет, усмехнулся Фатин, не с дураком связались! Уж я своего не упущу. Будьте спокойны!

Глухой и сиплый лай прервал его размышления.

Обернувшись, Фатин, проходивший в тот момент через сквер, увидел собаку.

Поражающе, неправдоподобно худая, так что и не ясно было, как она может ещё стоять на жалких своих четырёх лапах; её светлая шерсть торчала клочьями, то там, то здесь прерываемая ранами и болячками, а по бокам точно гуляли волны — это поднимались и опускались рёбра, это дыхание становилось заметным. Фатин замер, столь неожиданным оказалось это жуткое видение, ворвавшееся в его мечты и грёзы; он глядел на собаку, походившую скорее на чудище, и на его лице медленно проявлялась гримаса отвращения и испуга.

— Уав, х… гх… уав… — вновь что-то проговорила на своём собака, так же в упор глядя на Фатина.

На секунду он усомнился даже, что она настоящая; казалось, собака очутилась случайно посреди московского сквера, выбравшись если не из преисподней, то, по крайней мере, из кинопавильона, в котором снимали очередную какую-то жуть.

Фатин между тем не мог и пошевелиться. Он не сознавал до конца, что испытывает, но однако тело будто не слушалось его, и вместо того, чтобы развернуться и уйти прочь, он продолжал стоять и глазеть на собаку.

Уродство притягивает взгляд, гипнотизирует, не позволяет отвлечься.

— Уав, — повторила тварь, будто осмысленно говорила о чём-то, чего-то просила или даже настойчиво требовала.

— Ч… Чего тебе? — невольно спросил вдруг Фатин, сам себе изумившись и поспешно обернувшись кругом в испуге; но сквер был пуст.

Вновь последовал тот же самый сиплый ответ, а затем собака сделала пару шагов навстречу Фатину.

— Уйди, уйди, пошла прочь!.. — заспешил он, отмахиваясь руками и отступая назад. — Чего, чего тебе, уходи!

Собака замерла, взглянув на него коротко и блеснув чёрным влажным глазом. Она остановилась, сделав те пару шагов, и, увидев, как на неё машут, послушно присела, и опустила морду. Одно её ухо было изорвано, как тряпичный лоскут, и теперь повисло, ещё сильнее бросаясь в глаза.

Размахивая руками, Фатин обнаружил вдруг в правой купленный им у метро ролл-сэндвич — ещё запечатанный, тёплый.

«Конечно! — мысленно хлопнул он сам себя по лбу. — Вот, что учуяла эта тварь!»

И как бы в ответ на эту его мысль, собака тут же вновь подняла морду, облизнувшись и как-то пискнув — совсем уже не по-собачьи; такой писк подобал бы мыши или котёнку, но никак не взрослой уличной псине размером с овчарку.

Фатин непроизвольно потряс упакованным в картонный футляр сэндвичем.

Вновь последовал в ответ умоляющий сиплый писк — и взгляд маленьких чёрных глазок, устремленный на Фатина, теперь неотрывно следил за движениями его руки.

В следующую секунду собака стала вновь подниматься, собираясь, по всей видимости, ещё раз шагнуть навстречу, но тут произошло что-то совсем уже нелепое.

Пока Фатин стоял, крайне походя на соседнее с ним дерево, никак не беря в толк, что ему следует сделать, у собаки, начавшей подниматься, как-то подкосилась вдруг одна из её задних лап, и, будто запутавшись в них, собака повалилась на бок, за чем последовал сиплый тяжёлый вздох одновременно с тем же поскуливающим писком.

Сквер по-прежнему был совершенно пуст.

Фатин столбенел лишь сильнее, ничего уже более не произнося, а только наблюдая за происходящим.

Собака через секунду стала переворачиваться на живот, и, когда это удалось ей, замерла в одной позе: перекрестив передние лапы и положив на них морду. Драный лоскуток так же свешивался, спадал ей на глаза, и смотрела она теперь совсем уже жалобно, снизу вверх, двигая бровками, как всегда делают собаки, выпрашивая еду.

Тут Фатин заметил ещё, что и хвоста как такового у твари не было. Так только, торчал странный уродливый обрубок.

Собака уже и смотреть перестала и тихо теперь лежала, прикрыв глаза; казалось, что она дремлет.

Фатин осторожно пошевелил рукой, — собачьей реакции не последовало; он сделал тогда, не поворачиваясь спиной, один шажок назад — собака молчала, не шевелясь.

По бокам её по-прежнему гуляли грязно-бежевые волны, так что было ясно, что она всё же жива.

— Что ты за тварь… — нерешительно проговорил Фатин почти шёпотом, — но и на это он не услышал уже ни писка, ни сиплого «уав».

Казалось, угасла надежда, навсегда потух единственный огонек её, замер весь мир и медленно покатился вроде как в пустоту. Что-то было ещё возможно, что-то ещё мерещилось — пару секунд назад; но вот уже — кончено и забыто; можно уснуть, сладко, сладко уснуть…

Но казалось кому? Фатину ли, делавшему маленькие незаметные шажки спиной, пятясь от собаки как от дракона и крепче сжимая сэндвич в руке? Собаке ли, засыпающей тихим сном, где исчезала и растворялась боль? Случайному наблюдателю, коего не было в тот момент в сквере? Господу ли, которому ничего не кажется, но всё видится и знается? Кому же тогда могло всё это казаться? Апрельскому ветру ли, сырому, лёгкому, шепчущему уже о скором лете?.. А только кому-то казалось. Самому воздуху, самым деревьям, и птицам, и полурастаяшему снегу, и мокрому асфальту; всем и никому, всему и ничему казалось приблизительно так; и Фатин застыл вдруг вновь.

Он совершенно не понимал уже, что он делает. А только он шагнул теперь вперёд, решительно шагнул, широко, быстро. Разорвал картонную упаковку по указанной пунктирной линии и, присев на корточки перед самой мордой собаки, вынул остывающий ролл и поднес его к её носу.

Собака мгновенно встрепенулась. Она очнулась, открыв маленькие удивлённые глазки, и нос её зашевелился.

Фатин положил ролл перед ней на асфальт и, бросив картонку рядом, отряхнул руки и заспешил прочь, отвернувшись и не оглядываясь.

***

Он, разумеется, опоздал, — но кому это новостью?

Он прошёл, мрачный более, чем когда-либо, прямиком в кабинет, не поздоровавшись ни с кем и хлопнув дверью.

Фатин бросил пальто на кресло, стоявшее у окна, и с раздражением поглядел в это окно. Всё теперь казалось ему отвратительным.

«Однозначно мне следует продать это дело, и пусть управляются…»

О происшествии с собакой, о том, что он вытворил сам, Фатин старательно избегал и думать — пусть даже одну секунду. Его довольство собой и жизнью сменилось жгучей ненавистью к целому мирозданию.

Отодвинув стул, Фатин тяжело упал в него, и, поворачиваясь на нем слегка вправо и влево, оглядел кабинет.

Затем тот же взгляд, бездумный и полный скуки, он направил на стол, погребенный под текстами.

Побагровев и сжав подлокотники стула, поборол он нестерпимое желание все их сгрести в красную урну; шумно выдохнув, Фатин облокотился на стол и вытащил из ближайшей стопки первый попавшийся текст.

*

Спустя полчаса он сидел, обхватив голову руками, и плечи его вздрагивали.

Слёзы, тяжёлые, трудные слезы, словно забытые много столетий назад, катились по его щекам. Сердце переполнялось чем-то как будто вязким, или твёрдым, чем-то невыносимым, невозможным мучением. Он не мог даже вздохнуть. Ему сдавило горло, и душило, и мучило…

«Если бы только судьба оказалась хотя бы однажды милостивой ко мне, так что я смог бы исполнить свои желания; детские еще, детские мечты. Кто ж виноват, кто ж повинен, что требуются на то в нашем мире всё деньги да деньги! О, каким бы счастливым они меня сделали. Дала бы мне жизнь хоть единственную возможность отыскать, заработать те деньги, и я бы расцвел! Я бы стал как другим человеком — ведь я знаю, что слаб, я спустил бы, потратил всю сумму на прихоти, развлечения; яркое, новое, модное, — ну так что ж, если не давалось мне этого в детстве и всю жизнь я себя чувствую, словно в тюрьме? Ничего никогда я не получал из того, что хотел, — ни игрушку с витрины, ни кроссовки модели такой-то, ни футболку с принтом той группы. Я арестант, я пленник своего времени, я желаю всего, чего нет у меня и не может быть! О, судьба, неужели же не по силам тебе закрутить этот мир, чтобы капелька средств, совершающих незримые путешествия вкруг всего шара ежесекундно и ежечасно, очутилась и у меня? Я ребенок ведь все еще; тот, у витрины, смотрю на мерцающие игрушки, на новенькие, блестящие те игрушки!.. Ну, купил бы я их, и кому бы стало хуже? Нет, не прошу я за голодающих, за больных и за старых, нет, не хватает моего сострадания на молитвы за целый мир, — ну так можно ли меня осудить? Ведь хватает и тех, кто молится, и ведь я — просто маленький человечек, мечтавший о счастье, — как все. Нет, не хватает широты моей бедной души, не хватает боли в сердце, чтобы болело оно за кого-то, кроме меня самого. Ну, так я хотя бы честно о том говорю! И что, разве один я такой? Только они ещё и молчат, притворяются. Но ведь я бы и зла не делал, я бы жил себе тихо, и что этому миру с меня? Вот, судьба, вот дала бы ты мне хоть немного денег, чтобы с излишком, чтобы хотя б однажды я не складывал копейку к копейке, стараясь ценить, что хватает на хлеб и на акции. Унизительная, унизительная жизнь! Столько томительных лет — всё без радости, без веселья. Ну, пусть бы я не был миллиардером, но мне бы хоть маленький миллион, чтоб хватило на маленькие мои капризы. Неужто это не малость? Или, допустим, прожить во дворце — о, судьба…»

Но далее Фатин, вновь обратившийся к тексту, во второй раз прочесть не смог и, отложив его, встал и подошёл к окну.

Москва вся проснулась. Сигналы машин, чей-то далекий смех. Фатин чувствовал, как на его лице высыхают слезы, отчего кожу неприятно стягивает.

Он вернулся к столу, все дальнейшие действия осуществляя как бы машинально. Он собрал в аккуратную стопку листки того текста, который читал, и стопку эту отложил на кресло, туда же, где лежало пальто; затем он принялся разбирать все прочие листки, из-под которых даже и поверхность стола не проглядывала. Между делом, отыскав среди них бумагу о продаже, которую ему требовалось лишь подписать, он порвал её на мелкие кусочки и ими усыпал весь пол вокруг красной урны. Разложил Фатин по рядам все оставшиеся бумаги: подборки стихов, прозаические тексты, отрывки романов, договора, счета и квитанции. Стопки различной высоты заняли ровно половину большого стола. Затем Фатин отодвинул верхний ящик. Все тексты, бывшие в нём, Фатин вынул и рассортировал соответствующим образом: в стопку прозы — и в стопку поэзии. Всё ещё испытывая, однако, неясное беспокойство, он словно что-то, наконец, вспомнил — и тогда подошёл к красной урне.

Сняв с неё крышку, он заглянул внутрь. Обнаружив там целые, не разорванные ещё бумаги, он извлёк их, и, нисколько не брезгуя, определил к остальным.

Покончив со всем, Фатин остановился у стола, тяжело дыша.

Что-то вращалось, вертелось, крутилось, постукивая, точно в мозгу его были сплошь плохо смазанные шестеренки; ещё что-то клинило в них, застревало и поворачивалось вспять; что-то путалось и смещалось.

Фатин положил руку на первую, самую высокую, стопку — то были прозаические тексты.

— Ну, вот с тебя мы и начнём, — сказал он.

Подразумевалось, по всей видимости, чтение — вдумчивое, неторопливое, осознанное, — а впрочем, разве кто разберёт их, Фатиных, что они себе думают и воображают? Разве кто их судить возьмется? Глянь — впервые он с текстом познакомился, впервые, может, увидел его да почувствовал что-то, — а сам хоть понял уже, что именно? Да поймёт, может, после, — ну, так где же и нам понять это прямо теперь? Так оставим мы Фатина посреди его кабинета в издательстве «НВЛ» и заметим ещё, мельком, вполголоса, что силы, которые помогли человеку в создании этого издательства, творение его не оставляли с тех пор ни минуты, — пусть и не знает об этом никто.

Глава 13. Последний день

Последний день последнего учебного года ворвался в её жизнь как внезапный ветер, срывающий с волос тонкий шёлковый платок и подхватывающий его своим дуновением, унося всё выше. Яна никогда и не думала, насколько в действительности не готова к этому ветру. Но в одно майское утро она проснулась от яркого луча солнца, просочившегося сквозь тёмные облака штор, села в постели, взглянула на часы, которые показывали семь, и вдруг ясно осознала: сегодняшний день — последний.

Это означало, что там, впереди, должно ожидать её что-то ещё — пока тайное, непредсказуемое, как погода в мае, — то ли грозное и холодное, тёмное и зловещее, то ли ласковое и солнечное, нежное и прозрачно-голубое, как утреннее небо… Яна вглядывалась в эту даль, но солнце так слепило ей глаза, что она ничего не могла разобрать. Какие ещё бури и грозы предстоит пережить ей, сколько ещё молний будет рассекать её небо на сотни осколков, сколько грома прогрохочет над самой головой, сколько ещё при ней успеет облететь листьев и раскрыться почек?.. Яна хотела сосчитать их все, чтобы знать точное число и ничего не бояться, не бояться неизвестности, — но и, в противоположность этому, она не хотела знать: также чтобы не бояться.

Она встала в то утро, сдвинула тяжёлые тучи штор, распахнула окно, и в комнату ворвался прохладой майский зелёный ветер, а солнце, успевшее уже подняться и прогревающее теперь просыпавшийся воздух, сияло в окнах дома напротив. Всё тогда в душе у Яны начало оживать, словно отзываться на какие-то невидимые для глаза импульсы, волны, и она почувствовала хорошо знакомое ей желание полностью слиться с миром; она захотела даже написать что-нибудь — но вместо этого захлопнула вдруг окно и села вновь на постель.

Что же таит в себе будущее? Не оставляю ли я прямо сейчас, на глазах, в прошлом самую лучшую пору своей жизни? Не стоит ли мне разрыдаться, не желая отпускать её?.. Но ведь она всё равно уйдёт.

Пролетел этот год — быстрее ли, медленнее, чем предыдущий? Нет, — так же промелькнул, как облако растаял, сменился другим облаком…

*

На торжественное вручение дипломов в актовый зал Старого гуманитарного корпуса пришло в тот раз столько людей, что все они уже и не помещались, а всё продолжали приходить, так что и двери решено было не закрывать. Говорили, что это последний для корпуса год, что летом начнутся работы по его сносу, и, хотя немногие действительно верили в это, желающих взглянуть на, вероятно, последнее вручение дипломов бакалавра филологии в Старом гуманитарном корпусе оказалось неожиданно много. На возможность сноса указывал и тот факт, что впервые вручение назначили на самую середину мая, в то время как всегда оно проходило только в конце июня.

Но это и к лучшему, думала Яна: чем быстрее отстраниться, закрыться от всего этого тяжёлого, трудного, мучительно трогающего душу, от всего этого сентиментального и болезненного — от прощания — тем лучше.

Она вошла в переполненный актовый зал — и лица однокурсников, уже такие взрослые, и радостные, — и всё ещё такие же испуганные, какие были сперва в четвёртом классе, потом в девятом, потом в одиннадцатом, закружились перед ней. Яна вдруг представила их всех в старости зачем-то; эта мысль занимала её, пока она искала Лизу.

Большие старые часы показывали без десяти двенадцать.

Яна подумала ещё о слове «волнение» и улыбнулась тому, насколько верно оно отражает само это чувство; в её душе в тот момент действительно как будто поднимались и опадали волны, накатывая и вновь отступая. Толпа, через которую она с трудом пробиралась к Лизе в противоположный конец зала, напомнила ей о другом дне — о первом сентября самого первого в её жизни курса, о празднике в актовом зале Главного здания…

— Дорогие выпускники филологического факультета Университета и дорогие гости! — прозвучало, едва она села рядом с Лизой. — Мы приветствуем вас на торжественной церемонии вручения дипломов бакалавра филологии…

Gaudeāmus igĭtur,

Juvĕnes dum sumus!

Post jucundam juventūtem,

Post molestam senectūtem…

— Слово предоставляется декану филологического факультета Университета…

— Сегодняшний день в вашей жизни особый… Позади у каждого из вас четыре года… Впереди вас ожидает…

Слова и долгие торжественные формулировки сливались в одну, звучали далеко, время будто застыло и растянулось…

— Анна Андреева выступит с песней…

Дрожащий, взволнованный голос, звонкий и мелодичный, совершенная тишина в зале, стрелки часов — по-прежнему замершие на без десяти двенадцать.

Аплодисменты, аплодисменты…

— Мы начинаем… — пауза. — Вручение… — торжественная пауза. — Дипломов! — аплодисменты, вновь аплодисменты…

— Диплом бакалавра Университета вручается Абрамовой Екатерине…

Яна смотрела, как спешат они к сцене, как быстро-быстро проходят мимо неё к лестнице, как поднимаются по ступеням, пожимают руку, эти ещё-полу-студенты, как бросают они то радостные, то испуганные, то смущённые взгляды на сидящих в зале…

— Астриной Яне Викторовне…

Словно в тумане, она поднялась на сцену, слыша уже, как называют другие имена, ощутила прикосновение твёрдой шероховатой обложки диплома к своей руке, — вот он, она держит его, и этот момент настал несмотря ни на что, и она дождалась его… Взгляд её встретился со взглядом декана — и та улыбнулась ей — как-то печально, и показалась Яне призраком, бесконечно уставшей и… старой. Невысокая, бледная, незаметная… Яна улыбнулась в ответ, и сердце у неё сжалось отчего-то. Думает ли она о том же, о том, что витает в воздухе — Старый гуманитарный корпус снесут? Думает ли, каково будет ей в новом, и жаль ли ей этого, и хотела бы она здесь остаться — или же всё — фантазия, невесёлое воображение Яны?..

— Всё, — сказала она, вернувшись в зал. — Просто: всё.

— Да, — подхватила Лиза, хотя и дожидалась ещё своей очереди. — Всё. Навсегда. Прощай, наш сарай. Прощайте, англичанки, благослови, Бог, королеву, Лондон — столица Великобритании, а я не приду сюда больше никогда.

— Грустно, — сказала Яна.

— Нет, это прекрасно, — теперь начинается жизнь!

Думалось ли ей хоть секунду, что она распрощается с детскостью, которая никем уже не будет восприниматься теперь как что-то милое и забавное, казалось ли ей, что есть в тех мгновениях что-то ещё, кроме радости? Яна не знала и не могла знать наверняка, но воображение вновь показывало ей мир именно с этой его стороны.

Позади и защита, и сессия, и госэкзамены, и всё это оказалось много более простым, чем сперва представлялось… И всё это уже было неважно.

Взрослые с лицами детскими, продолжали выходить на сцену её однокурсники — бывшие однокурсники. Зал шумел, все переговаривались друг с другом, аплодировали. Нет, Лиза не чувствует всё это как что-то особенное, трогательное, ускользающее. Она это понимает, она немного грустит — потому что и все вокруг тоже немного грустят. Но это прощание, эта память о прожитых четырёх годах, эти печальные лица пожилых преподавателей, отдавших целые жизни филологии и Университету, и уходящее детство… Всё, о чём Яне сказали бы: «Не усложняй». Нет, Лиза подумает об этом лишь на секунду — но красное игристое и несущиеся по голубому небу облака тут же вытеснят собой все прочие мысли. Как хорошо жить с этой лёгкостью, как хорошо быть возвышенно-чувствительной, но поверхностной, несколько легкомысленной, радостной, как хорошо не испытывать особенной жалости и сострадания ко всему вокруг и не чувствовать уходящий момент.

Со фразой «поздравляем» и под аплодисменты их детство закончилось навсегда. Кто-то ещё пытался продлить его, планируя поступить в магистратуру, — но не Яна. И потому перед ней стали вдруг проноситься все красочные картинки той жизни, что была прежде. Летние рок-фестивали, списывание домашнего задания, вырезки из журналов с изображениями актёров и музыкантов, детские площадки, на которых самый большой интерес представляла когда-то давно одна лишь песочница, затем лишь качели, а ещё позже, спустя годы — только ярко раскрашенные лавочки под тенью деревьев… И тогда уже детство смеялось на них, сидящих теперь на этих лавочках, из песочницы и с качелей, гремя лопатками, пока они вели увлечённые, не имеющие конца разговоры о жизни, любви, ссорах и сложностях. И они тоже смеялись в ответ этому детству — иногда, но не редко, отвлекаясь от драмы.

Детство в их жизнях заканчивалось не раз.

Цветы были подарены далёким маем, когда солнце слепило глаза и блестело серебром на надписи «Девятый класс»; цветы были подарены как символ, как окончание, как прощание.

Но то же самое повторилось вновь, спустя два года, и — у кого-то раньше, у кого-то позже — ещё раз, когда бурно отмечалось восемнадцатилетие.

И всегда были цветы — как прекрасное прощание, как радость и грусть.

И эти дети устали уже завершать этапы и вновь и вновь прощаться с чем-либо. Это прощание почти утратило для них всякий смысл, повторившись вдруг, совсем уже неожиданно, через год или два после их поступления в вуз; тогда весело и затейливо всякий говорил им: «Теперь тебе уже точно позволено всё», и помимо цветов были в тот день окончательного прощания с детством и перехода в иной, незнакомый десяток, две разноцветные воздушные цифры: «21».

Но и теперь чувствовала Яна это прощание — и на этот раз уже самое окончательное, настоящее. Непостижимо быстро уносилось детство в прошлое, навсегда, навсегда, уходило и таяло всё, что было в нём. Все площадки, концерты, журналы, домашние задания — их было не удержать, как и слёз, даже и горечь которых не казалась уже Яне такой нестерпимой, какой она прежде бывала. Она как ребёнок, который узнал о том, что зубы растут, смотрит на них в зеркало, пытается это увидеть — и действительно видит, — чувствовала, как становится старше в ту же секунду, когда её рука сжимает твёрдый переплёт диплома.

— Даю слово с гордостью носить звание выпускника Университета и всегда быть достойным…

Всё закончилось в один миг, за секунду — осталось позади.

Все поднимались со своих мест, чёрные мантии развевались, они были повсюду, сколько хватало глаз — весь зал был заполнен ими, одинаковыми, и квадратными шапочками… Шум усиливался, смех, поздравления, вспышки, фотографии с разноцветными шарами, улыбчивые преподаватели, объятия, благодарности…

У самого выхода из актового зала Яна и Лиза столкнулись вдруг с Холмиковым.

Высокий, в элегантном чёрном костюме, он заулыбался, едва увидев их, и его лицо просияло, как и всегда. Улыбались глаза, лучики-морщинки под ними, улыбались тонкие губы, улыбались даже его ладони, которые он развёл в стороны, и плечи, которыми пожал, выражая приятное удивление от неожиданной встречи. Но Яне показалось — во всей этой радости было теперь что-то ещё, неуловимое что-то изменилось, будто эта радость стала другой.

— Лиза, Яна, поздравляю вас! Я как раз собирался найти вас в зале, а вы уже уходите.

Сказав это, он как-то неожиданно быстро смолк, и улыбка исчезла с его лица. Его взгляд был спокойным и ясным; и Лиза, и Яна на секунду почувствовали некоторую неловкость даже — Холмиков смолк, и не слышно было ни его смеха, ни шуток, которыми прежде заполнялась тишина; однако уже в следующий миг им стало как-то легко — будто теперь, впервые за все три года, что они знали его, он вдруг предстал перед ними таким, каким являлся на самом деле; он стих не так, как человек, намеренно не маскирующий смущение и тревожность, а так, будто прошлое и вовсе не тревожило его, будто он не знал и не помнил о той истории, что связывала ниточками их троих.

Лиза ответила первая, взглянув на него внимательно:

— Да, всё закончилось, и нас ждёт, наконец, заслуженный отдых.

Холмиков мягко и сдержанно как-то улыбнулся, а затем обратился к Яне.

— Вы едете летом куда-нибудь?

В то время как Яна отвечала, рассказывая об Адлере, Лиза всё наблюдала за Холмиковым с настороженностью и недоверием; прежний, знакомый ей Холмиков, из восторженно-радостных, поздравительных и рекомендационно-любезных фраз соорудил бы на коротком её ответе о заслуженном отдыхе целую причудливую конструкцию, но этот — этот лишь улыбнулся и не сказал ничего.

Той же тихой улыбкой он ответил и Яне.

— Так что же, вот вы и получили дипломы о высшем образовании… — задумчиво произнёс Холмиков. — Думали уже о работе?

Яна смутилась, услышав это, и ей показалось, что и Лиза, и сам Холмиков подумали теперь об одном — о её книжке. Но произошедшая с ним перемена была столь очевидной, что Яна знала — прежний Холмиков задал бы этот вопрос намеренно, желая взглянуть на реакцию; новый же Холмиков словно интересовался искренне, ничего не подразумевая.

— Извините, — вдруг сказала Лиза, и отошла, отвечая на звонок.

— Ну, впрочем, Яна, не отвечайте: я знаю и так, ктό вы… Да, да, именно кто вы, не кем хотели бы стать. И потому я уверен… Что всё получится.

— Спасибо, — ответила Яна, удивлённая и смущённая. — И простите меня, если я вас чем-то обидела… Я же знаю, что…

— Нет-нет, — поспешно заговорил Холмиков — и опять: не напускная любезность и вежливость, а лишь искренность чувствовалась в его словах. Он был предельно серьёзен, будто этот вопрос входил в число наиболее важных для него и он не мог допустить недопонимания. — Нет, Яна, здесь не за что извиняться, — Холмиков смолк, не пояснив свою мысль, и поглядел на Яну внимательно, так, словно ему было ещё, что сказать, но он не решался.

— Вы ведь слышали, — поспешно заговорила о другом Яна, почувствовав совсем рядом сферу столь личную, что затронуть её, вторгнуться она никогда не решилась бы. — Вы ведь слышали, что всё-таки корпус снесут теперь?

— Да, — отозвался Холмиков. — Конечно же, слышал. Верится в это с трудом, но, по всей видимости, так и будет. Вот ведь ирония судьбы: сносят, когда вы заканчиваете.

Яна печально улыбнулась, а он добавил:

— Но, может быть, в этом, как и во всём, был свой смысл…

Гигантские тропические растения в больших горшках рисовали своими листьями с помощью солнца причудливые теневые узоры на вытертых досках паркета. Перила широкой винтовой лестницы, уходящей вниз, блестели, а ступени её, как и всегда, были заняты студентами.

— А Вы? — спросила вдруг Яна. — Теперь вы будете, наконец, вести семинары в аудиториях с розетками, открывающимися окнами и маркерами для досок…

— Да, и я рад этому, конечно же, рад… Но, вы знаете, я бы и здесь остался; и мне даже жаль как-то этот корпус… Всё-таки, столько лет…

С каждой секундой их разговора Яна удивлялась лишь сильнее. Она не знала, что именно произошло с Холмиковым, но выглядел он теперь точно как человек, потерявший близкого, услышавший страшный диагноз или выживший чудом в авиакатастрофе и пришедший, таким образом, к Богу; он будто достиг просветления, он стал до того смиренным и тихим, что Яне захотелось вдруг даже на единственную секунду, чтобы вернулся прежний Холмиков — утраченный, казалось, навечно.

— Одно могу точно сказать: каким бы там ни был новый корпус, а филфак — он везде филфак, и это уж вряд ли изменится, — заметила Яна.

Холмиков рассмеялся, но даже и в смехе — Яна искала и не находила того неуловимого, интуитивно ощущаемого притворства, некоей странной игры, неизвестно для чего необходимой.

— Да, вы правы… Но я остаюсь здесь. Продолжу преподавать на филфаке, каким бы он ни был. И не то чтобы я всем сердцем люблю его… Но ведь по правде — мне некуда больше идти; мне уже тридцать пять лет, кому я нужен в этом мире — литературовед со стажем. Я ещё детям преподаю итальянский. Как репетитор. Ну, вот, это, пожалуй, и всё, что у меня есть. Не думаю, что стоит это терять. Я бы мог, конечно, уйти, я и думал об этом, но я понял в итоге, что ни к чему. Кроме того… Я теперь примирился со всем. Я обрел кое-что. Я уже знаю, что смогу здесь остаться без отвращения, без тоски, без трагедии. И какие на то причины — не стоит и говорить, но у меня словно открылись глаза, я теперь как-то иначе смотрю на мир. Вы, возможно, заметили… Я ведь знаю, что я другой. И я помню также, каким я был. Ещё осенью, помню, меня охватила вдруг паника — настоящая, Яна, паника: я вдруг понял, что ненавижу всё, чем я занимаюсь, и университет, и литературу, и всё, всё… Но, впрочем, не нужно; я оставлю эти речи, они же так тривиальны. Вы, наверное, меня уже поняли ещё прежде, чем я заговорил. Вы же всегда понимаете с полувзгляда… Да и сам я теперь, признаться, отыскал эту способность…

Холмиков помолчал немного, глядя на Яну и как бы обдумывая что-то, а затем будто решился и заговорил вновь,

— Знаю, наверное, мне следовало сойти бы с ума; дойти до черты, так сказать, довести себя до неё размышлениями, воспоминаниями, идеями — из-за этой твоей книжки или ещё из-за чего. Вот так было бы драматичнее, и, несомненно, интереснее. Только жизнь — много более прозаична. Жизнь проще. Есть в ней место и драме, и перипетиям самым необыкновенным, и коллизиям, и интригам, и сущему ужасу, — и всё же она значительно проще. Я это чувствую — даже теперь, когда со мной произошло всё, что произошло, я чувствую — что-то может быть и дальше, я здесь не заканчиваю, я здесь не схожу с ума, не совершаю самоубийства, не иду за тобой с топором в ночи. Но я не кричу и «жизнь продолжается!», не смеюсь в лицо горестям — это же пошло не менее. Всё изменилось, Яна, бесспорно, и не могло оно не измениться, и важно каждое подобное изменение — но я посмотрю, пожалуй, ещё, посмотрю, что случится со мной и далее… Поживу ещё… Вот они — маленькие частички жизни, и это была лишь одна из них…

Подошла Лиза и с интересом взглянула на Яну и Холмикова.

Оба молчали, и это молчание затянулось, так что Лиза сказала:

— Наверное, мы пойдём…

— Да, конечно… — рассеянно произнёс Холмиков. — Вы заходите как-нибудь, посмόтрите на новый корпус. Я буду рад вам…

Смешались и разлетелись прощальные однотипные фразы. «Спасибо за всё», «До свидания, Александр Андреевич…», «Конечно, зайдём».

Смешались и стихли.

— До свидания, Яна… Лиза…

— И что это случилось с жуком? — смеясь, спросила Лиза, когда они спускались по лестнице.

Яна ничего не ответила ей. Только быстро и незаметно обернулась, будто поправляла волосы, в самом низу лестницы, и посмотрела наверх, через заворачивающие вправо прямые блестящие перегородки перил — сверху, оперевшись на них и перегнувшись, смотрел на неё Холмиков. Яна взглянула на него на сотую долю секунды, — и уже отвернулась, и продолжила идти вперёд, к выходу из корпуса, на крыльцо, к кустам сирени, к запаху недавнего дождя — но всю дорогу у неё перед глазами стоял тот секундный кадр: его лицо, маленькие глаза, внимательно вглядывающиеся в первый этаж, в них, спускающихся и уходящих навсегда, плотно сжатые тонкие губы, глубокая морщина на лбу — он знает, что больше никогда не увидит ни её, ни Лизу. Он рад этому и несчастен. Он думает сразу обо всём: о своём прошлом, о филологии, о том, что же самое важное в жизни, о литературе, о выпускниках этого года — какая их ждёт впереди дорога, и зачем они не хотят прямо сейчас понять всё то, что он понял о себе только в тридцать пять лет? Он думает о Лизе, о тёмном пиве, о разговорах, которые вёл, о науке, о новом корпусе. Он думает о Яне и её книге. О собственном будущем. И всё это было в одной той секунде, и всё это было заметно. Хорошо, что она обернулась, поправила волосы. Хорошо, что он всё-таки перегнулся через перила, чтобы посмотреть, как они уходят.

А они взглянули в последний раз с крыльца корпуса на сияющее под солнцем Главное здание Университета глазами студенток — но вот они уже моргнули, на секунду сомкнули длинные верхние ресницы с короткими нижними, и тёплое красноватое пятно заслонило эту весеннюю картину, — и в следующий момент, когда веки распахнулись и на сетчатке вновь отпечаталось перевёрнутое синее небо, сияющий шпиль и кремовое, как торт, Главное здание — это всё уже было совсем из другой жизни. Не их, уже чужое, уже принадлежавшее другим, незнакомым людям.

В воздух летели чёрные шапочки, летели не один раз, пока не выходил, наконец, удачный кадр. Обнимались на фоне Главного здания, утопающего в весеннем цветении, обнимались на фоне и корпуса, и все чувствовали — лишь благодарность, лишь благодарность в конечном счёте и остается, а всё, что случалось плохого, не забывается, но и значения более не имеет.

Подходили девочки из других групп, обнимали, и снова летели шапочки, и снова Главное здание выступало фоном для кадров, и несложно было в ту же секунду, когда они делались, представить себе взгляд на них спустя годы…

Территория не пустела, по-прежнему чёрные мантии мелькали перед глазами, развевались на ветру, и доносились отовсюду и смех, и восклицания, и поздравления, и «Как мы смогли?..» и «Как дождались-то?»

Яна и Лиза удивлялись тому же. Группа их разошлась, но они уходить не спешили. Присели на ступени крыльца, помолчали. Лиза закурила.

— Он совсем уже чужой, да? Не наш. Другой, — произнесла она, задумчиво глядя в сторону Главного здания и, говоря «он», имея в виду Университет.

— Да, — не сразу отозвалась Яна, — совсем другой. Как будто мы моргнули, а тут за секунду все поменяли, заменили декорации, как в кинопавильоне, и поставили новое Главное здание — такое же, но не то.

— Да, именно.

Лёгкий ветерок шевелил их волосы. Лиза выдыхала сладковатый дым женских сигарет, и он плыл по воздуху, смешиваясь с сотней других запахов. Говорить было трудно и не хотелось. Примерно одинаковые мысли проносились у каждой в голове, но в то же время они были и совершенно противоположны. Яна уже тревожилась: что ждёт её впереди, после поездки, моря и солнца, и нужна ли она вообще… И что такое её книга? И почему она знает точно, что будет писать и дальше? Опять в ней поднимались волнами противоречивые, трудные чувства, как и всегда. И радость, и печаль, и нежность, и слезливая тоска с жалостью из-за неясных каких-то образов, и миражи надежд, далёкая водная гладь, блестящая на солнце, тысячи перекрещивающихся путей, уходящих далеко за горизонт, миллионы дверей, облака, плывущие над всем этим по небу, сменяющие друг друга мечты, разноцветные калейдоскопы, — всё это и много больше, чем она сама могла бы понять или записать. Всё, всё будет где-то там, — когда-то, однажды, в каком-нибудь городе… В каком-нибудь году… И Яна уже почти не видела пышно цветущих кустов прямо перед собой и Главного здания слева и чуть вдалеке.

Она думала ещё обо всех студентах филфака, которых когда-либо знала. Думала об одном своём ощущении, которое на протяжении четырёх лет не оставляло её, — ощущение, что она попала в фильм. Да, все они, их лица, эти улыбки, причёски, одежда, их смех, и поступки, и эта дружба, и всё, всё, что случалось, было будто из фильма, будто из мелодрамы о молодых, вечно пьяных, с широкой душой и с гитарой в руках. Или же фильмы ни капли не лгали? Выходит, они лишь отражали объективную реальность, ничуть, ничуть не приукрашивая её?.. Но вот и заканчивается этот фильм, вот уже и меркнет картинка.

Лиза же, думая лишь о предстоящем праздновании окончания Университета, была полна радости, и тёмные тени мыслей о будущем ли, о прошлом не могли заслонить этого света. Секундное печальное настроение, в котором была произнесена ею фраза о чужом Главном здании, тут же после произнесения рассеялось и забылось.

Она докурила, и они встали со ступеней.

Старый гуманитарный корпус безмолвным длинным сундуком оставался за ними всё дальше и дальше, позади, и все его маленькие кабинеты и большие поточные аудитории, залитые в тот момент ярким солнечным летним светом, знали — им скоро предстоит умереть. Обрушится потолок на вытертые доски, и вытертые доски, в свою очередь, обрушатся ещё ниже, на другие доски, и всё здание рассыплется и сложится, как игрушечное, как карточный домик. Это знала каждая пустеющая лестница, каждая исписанная деревянная дверь, обречённо скрипя вслед последним выходящим из неё людям, отпускающим её ручку за ненадобностью. Это знала каждая кипа бумаг на старых пыльных столах, которые никто не собирался вывозить. Это знали сырые зловонные туалеты, словно сознающие свою отвратительность, о которой всякий раз говорил каждый входящий. Об этом знали огромные окна на каждом этаже, гигантские бесчисленные глаза корпуса, начинавшие часто-часто, неслаженно моргать своими кривыми разнообразными веками-жалюзи, произвольно и беспричинно, неконтролируемо опуская и поднимая их, сдвигая и отодвигая. Весь корпус пришёл в лихорадочное движение, точно старался сдвинуться с места и скрыться, успеть спастись, пока ещё впереди были целые сутки до начала первых подготовительных работ. Сутуло бредущая по опустевшему коридору преподавательница латыни, та самая, которая все имена студентов переделывала на латинский манер, остановилась в недоумении, слушая скрип дверей, стен, стульев и шелест век-жалюзи. Женщины-мыши в сумеречной библиотеке на первом этаже замерли особенно тихо и настороженно, вглядываясь маленькими глазками в серую пыльную тишину ходов этой большой норки — коридоров между стеллажей с книгами. Вздыхая и шевеля невидимыми усиками и хвостиками, они стали шуршать и шелестеть усиленно, перекладывая с места на место тяжёлые высокие стопки книг и укладывая их в большие коробки, периодически тоненько чихая от поднимающейся пыли. О скорой смерти знали стеллажи, отдающие эти книги и постепенно пустеющие, знали и проходы между стеллажами, и двойные стены, за которыми начинался мир.

И за одной из таких стен по дорожке, выложенной зеленоватой плиткой, Лиза и Яна вместе прошли в последний раз, стараясь не оглядываться, и свернули на более широкую, асфальтовую, по которой дошли до метро, и там на просторной и чистой площади остановились, щурясь и улыбаясь от солнца, не зная, что сказать, и помолчали с полминуты.

— Ну, пиши…

— Да…

Они обнялись, обе чувствуя, какими различными будут их дальнейшие пути и понимая, что сами собой эти пути едва ли когда пересекутся — только если каждая из них будет периодически делать небольшое усилие, набирая номер или сообщение с предложением о встрече. И если всё-таки будет — тогда уже непременно состоится эта встреча, светлая, полная воспоминаний, историй и мыслей, и будет чувство — это необходимое чувство, облегчающее жизни обеим: будет рассказано всё человеку будто бы постороннему, первому встречному, и оттого наиболее искренно и правдиво, и будет получен ответ от этого встречного, такой же искренний и полный участия, но в то же самое время всё будет рассказано другу, давнему знакомому, человеку действительно близкому.

Они отпустили друг друга, зная это всё наперёд и чувствуя, что именно так и будет. И Яна пошла ко входу в метро одна.

А Лиза вызвала такси.

Она поехала к Лёше — в новую старую жизнь, к новым великим проблемам, бездонным океанам слёз и огромным радостям, и когда такси неслось по летним улицам солнечной Москвы, Лиза смотрела в окно, и всё, что мелькало перед ней своими красками: платья девушек, витрины магазинов, яркие здания — всё это манило её, звало, давало надежду, обещало что-то, рождало в душе воздушные мечты о большой зарплате, независимости, о новых платьях, косметике и такси в любую секунду, о хорошем вине и отдыхе в Италии. О кальяне на верандах, увитых цветами.

Но такси, радостно и гордо взятое на последние деньги с последней студенческой стипендии, мчало её на окраину города, прочь из чистеньких цветных улочек с нарядными барышнями почти из романов, — туда, к панельным домам, к старым лавочкам, к прохладным зеленоватым подъездам, худым кошкам, ободранным и кривым перилам и выщербленным лестницам — туда, к Лёше, к дорожному знаку, висящему в комнате на стене, к разбросанной по полу одежде, к сборнику ЕГЭ по математике, лежащему на столе уже вечность, к вину за двести рублей из ближайшего маленького продуктового магазина, к дивану и бесплатным фильмам… И Лиза не стала смотреть в окно. Она отвернулась, вынула из бездонной сумки телефон, едва заметно улыбнувшись, а затем набрала и отправила в неосязаемую закодированную сеть последовательность знаков, — и они, молниеносно вырвавшись из пространства города к облакам, а затем из густых облаков к черноте звёзд, отскочили оттуда и эхом, за ещё одну секунду, вновь прорвали облака и звякнули, стукнувшись о другой телефон на другом конце города. В этом безумном полёте знаки не сбились и не перепутались, таким же стройным рядом, каким они были отправлены к звёздам, возвратились они на Землю, и человек, проведя по экрану рукой, улыбнулся, когда его сознание считало и осмыслило значение этой последовательности — что также заняло секунду — «Я еду».

Глава 14. Студия

Днём семнадцатого мая Роман вышел из Нового гуманитарного корпуса, обдумывая всё ту же мысль, что владела им и во время лекции, которую он читал, и за несколько часов до неё, и неделю назад. Уже долгое время лишь одна идея, как тёмное пятно от яркого солнечного блика на сетчатке глаза, мелькала перед ним, не давая думать ни о чём другом. Идея эта доставляла ему истинные мучения, лишала сна. Она и радовала, и злила, и расстраивала одновременно, вызывала нестерпимое желание действовать и сковывала по рукам и ногам. Он чувствовал себя вдохновлённым, как никогда раньше, и совсем подавленным, опустошённым. Идея была предельно простой, ясной и потому чудесной — в воображении, — и путающейся в тяжёлой паутине рутины, бюрократии и финансовых вопросов — в действительности. Она казалась неосуществимой. Она казалась необходимой и правильной. Замкнутый круг тьмы, из которого уже несколько недель не было видно ни единственного хотя бы призрачно мерцающего лучика-выхода.

Солнце сияло в безоблачном синем небе, шелестели нежно-зелёные деревья, воздух, уже прогретый, наполненный шумом проспекта и гомоном толпы, был таким прозрачным, каким он бывает лишь ранним утром в самом начале весны. Уродливым, невообразимым казался Роману контраст между его настроением и окружающим светящимся миром. Всё вокруг радовалось и переливалось разными цветами: от светло-серого асфальта к нежно-коричневому цвету тонких веток, далее к пастельно-зелёной листве на фоне ярко-синего слепящего глаза неба, и везде, везде, куда ни посмотри, как ни поверни голову — кругом лишь безупречно-прекрасный ликующий мир. И словно чёрная клубящаяся туча, полная скрытых, дрожащих электричеством молний-мыслей, — Роман. Как он устал, устал от этого контраста, как тяжело ему в чудесные весенние дни ничуть не меняясь оставаться задумчивым и мрачным — но его ли в этом вина? Идея, идея — вот всё, что имело значение, и поскольку возможностей осуществить её не находилось, ни нежные листья, ни синева не могли по-настоящему радовать его. Но что-то всё-таки было другим в его чувствах, нежели раньше: он чувствовал теперь гораздо больше бессильной печали, печальной покорности — там, где прежде ощущалась лишь яростная готовность делать то, что кажется нужным, преградам вопреки. Между прочим размышлял Роман и об этой, вроде как несущественной, перемене, — и не мог понять, когда, отчего она произошла. Сказывалась ли усталость за год? Не разочаровывается ли он постепенно в том, чем занимается, — как многие его знакомые?.. Роман шёл мимо дороги, по которой неслись машины, от Нового гуманитарного корпуса к метро. Плавно закрылись двери полупустого автобуса, и он неспешно отъехал от остановки, будто только и ждал, что Роман передумает всё-таки и не станет идти пешком. Но думалось ему легче лишь на ходу.

Одна идея, вспыхнувшая в его душе около месяца назад: всё, что связано с изучением современного искусства, собрать в одном месте, в одном помещении; совместно с другими редакторами журнала — они столько мечтают уже о расширении, «продвижении в народ», в реальность из всемирной паутины. Одна уникальная площадка, в которой всё: проведение лекций, курсов, семинаров, встреч с молодыми художниками, писателями, философами, искусствоведами, круглые столы, пространство для уединенной научной работы для тех из них самих, организаторов, которым это понадобится, в свободное от лекций и мероприятий время; своя мини-библиотека, которая будет пополняться со временем. Всё о современности — с опорой на историю и классику, но с целью уже сейчас осмыслить и изучить актуальные вопросы… Живопись, музыка, литература, философия — всё, что создается в их время… Не проводить пару раз в год выставку «современных художников», подразумевающую по-прежнему работы конца XX столетья… Нет, нет, полностью сосредоточиться на втором тысячелетии. Это необходимо, так нужно!.. Это облегчит задачу будущим исследователям, это даст им материал — «вот что писали в начале XXI века современники о художнике <имярек>…» «Первин Р. так интерпретировал смысл этого высказывания в своей статье, датированной 2016 годом…» Это необходимо! Для ныне живущих — чтобы действительно понимать этот мир, а не жить будто в стеклянном колпаке, ограничиваясь лишь прошлым, историей… Чтобы чувствовать себя здесь и сейчас важной частью чего-то большего, чтобы мечтать, чтобы понимать меняющееся искусство и время… Чтобы в одном месте собрать и с лёгкостью доносить до людей всё, что они сами часами искали бы на просторах интернета, не зная, что важнее, не зная, что ещё «почитать по теме»… Для всех желающих — более нельзя ограничиваться курсом в рамках Университета; нужно будет дать рекламу, создать отдельный сайт… Основная деятельность будет бесплатной, всё для всех и обо всём, что окружает нас сегодня в мире. Немного о психологии, о технологиях, о прогрессе. Найти таких же увлечённых специалистов, понимающих настоящее и чувствующих будущее. Энтузиастов. Нет… Сначала найти помещение. Зал. Студию… Светлую студию, большую… Цены на аренду запредельно высокие, у знакомых нет помещения… Кредит — непосильно, бездонное болото… Но ведь это так необходимо. Вся жизнь посвящена именно этой работе, нелёгкой, зачастую неблагодарной — но смысл лишь в ней… Пришло время двигаться дальше, начинать что-то новое — но сколько всего противится этому…

Как глубоко он, должно быть, ушёл в эти трудные, не-весенние мысли — вдруг кто-то налетел на него, или он налетел на кого-то, идущего навстречу. Роман поднял глаза, и от неожиданности отшатнулся даже, будто от привидения: перед ним стояла, вновь смеясь, Лера.

Не теряя ни секунды, она тут же заговорила:

— Знаете, я заметила вас ещё издалека и остановилась. Некоторые люди, идущие навстречу, расступались и обходили Вас, и это навело меня на очень глупую и смешную мысль. Я решила остановиться и посмотреть, что будет: заметите вы меня, стоящую прямо у вас на пути, или наткнётесь, будто на столб, — Лера на секунду замолчала и добавила чуть тише, так, словно делилась секретом: — Знаете, я до последнего, даже когда вы были уже в половине метра, надеялась, что… Но вот.

Роман посмотрел на неё как-то диковато, будто с недоверием — исчезни она вдруг, в ту же секунду, он бы, пожалуй, и не удивился. И, кроме того… О, как был бы он счастлив, если бы так и случилось!..

Но Лера продолжала стоять прямо перед ним, смеясь глазами, и опять это чувство: от него ждут ответа, мешают думать и смотрят так, будто знают некую важную тайну и выжидают время, чтобы поделиться ею с ним. Испуг и удивление быстро сменились привычным раздражением, и Роман проговорил:

— Извините, я тороплюсь…

Он сделал уже два шага, оставляя Леру позади, как вдруг услышал:

— Очень жаль, ведь я шла сюда именно с целью встретить вас. Очень жаль, ведь пятьдесят метров просторной, светлой студии пустуют уже больше месяца. Знаете, окна почти от пола до потолка, сделан ремонт, проведено электричество, то есть всё основное имеется… Пять минут от метро…

Роман застыл — как-то театрально, будто отрепетированным движением: он вздрогнул, двинул правой рукой, делая следующий шаг — но тут Лерины слова донеслись до его слуха, и он в одно мгновение замер. Он стоял к ней спиной, не в силах пошевелиться, боясь обернуться. Он повернётся — а её там не будет, будут лишь солнечные пятна на сухом асфальте и ослепительные блики в окнах домов, и гудки автомобилей, и шум толпы… Видение, слуховая и зрительная галлюцинация воспалённого сознания… Первые симптомы помешательства… Дрожь пробежала по всему его телу, кровь отхлынула от лица… А она больше не произносила ни слова — конечно, её и нет там, тишина! Иллюзии…

Лера сделала шаг и заглянула ему в лицо:

— Пять минут от метро «Парк победы». Пойдёмте, я покажу её вам, и ничего не говорите; я всё расскажу по дороге… Она обязательно подойдёт.

Его сердце стучало глухо и тяжело, и ему казалось, что взгляд дрожит — это было удивительно точное описание, которое всякий раз ему самому приходило в голову, когда он обдумывал, что чувствует во время сильного волнения. «Кажется, будто взгляд дрожит и сознание затуманено…» С трудом, сделав над собой усилие, он взглянул на Леру, — так, будто всё ещё ждал, что она, рассмеявшись, исчезнет.

Невозможно было видеть всё, что на секунду отразилось в том взгляде — и Лера отвела глаза.

***

В метро было шумно и душно. Ехали молча, каждый думая о своём и чувствуя себя странно, неудобно.

По пути Лера лишь произнесла:

— Я прочитала пост, поняла, что нужно помещение. И я отлично знаю стоимость аренды в Москве… У моего папы есть друг. Эта студия ему давно не нужна, он отдал её папе около месяца назад. Что с ней будет происходить, волнует его меньше вс…

И вновь шум метро поглотил все прочие звуки.

*

Они вошли в студию.

Роман остановился на пороге и обвёл взглядом открывшуюся картину: голые белые стены, светло-коричневый, орехового цвета паркет, налево от входа два высоких широких окна, за которыми светятся нежно-зелеными мотыльками листики деревьев. Между окнами ещё одна дверь, ведущая, по всей видимости, во внутренний двор; свет косыми лучами падает в студию через эти окна, и из-за белых стен она кажется удивительно просторной и полной воздуха. Направо — ещё одно небольшое окно, выходящее уже на дорогу; пространство студии представляет собой квадрат, ограниченный пустой белой стеной впереди, напротив входа, и неожиданно дополняется длинным прямоугольником справа, коридором, параллельным дороге. Это что-то вроде большой буквы «Ш», если нарисовать её объемную, а затем соединить наверху первые два прямоугольника, стерев их внутренние линии.

Основное пространство, большой квадрат, было совершенно пусто, лишь у дальней стены стоял невысокий стеллаж. Если найти всю необходимую мебель — для начала требуется немного — уже возможно будет оборудовать часть студии под лекторий, на ту дальнюю стену повесить доску, напротив расположить ряды стульев, возможно со столиками… Есть специальные стулья с небольшими корзиночками на спинке, куда складываются письменные принадлежности и блокноты на случай, если у присутствующих чего-либо не хватает… И свет из огромных окон будет падать равномерно на всё помещение, и главное — эти деревья снаружи — они будто и не снаружи, а здесь, внутри, и удивительно сочетается тут всё: современный дизайн, лаконичный, минималистичный — и природа за окнами, в этом небольшом палисаднике, и куст сирени, нежно цветущий внизу у правого окна, кажется частью студии…

Роман с трудом перевёл дыхание и прошёл внутрь, чтобы осмотреть коридор. Взглянул он и в окно, выходившее на дорогу: её отделял от здания, в котором располагалась студия, также небольшой палисадник с несколькими деревьями. Коридор был пуст, не считая длинной застеклённой полки на левой стене. Ряд крупных выключенных лампочек гирляндой тянулся по её периметру, и тонкий белый проводок незаметно исчезал где-то под потолком. Такие же лампочки Роман заметил и на стене большого квадрата напротив окон. Если включить освещение, непременно покажется, что лампочки висят в воздухе, как и всё здесь… Эти чудесные белые стены и окна! Сколько пространства и лёгкости даже и в нешироком коридоре! Здесь, на полке, можно будет оставлять все необходимые бумаги и документы или же превратить этот коридор в мини-галерею: повесить картины…

Роман, будто вспомнив что-то, обернулся. Лера по-прежнему стояла у входа, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и слегка улыбалась. Она готова была уйти. Её задача была выполнена; ей достаточно было одного этого взгляда, прячущейся во всех движениях лица улыбки, которая дрожала на губах, но никак не могла в полную силу заиграть на них, сдерживаемая изнутри; достаточно было этих торопливых шагов и взгляда, перебегающего с одной части студии на другую, взгляда, в котором можно было прочитать словно расписанные по пунктам все дальнейшие мечты и планы. Взгляда удивлённого, не верящего и совершенно по-детски счастливого; такого, какого ни разу ещё она у него не замечала.

Сколько друзей было у Леры, сколько работы, проектов и увлечений — здесь ей не нужно было ничего для себя. Здесь ничего не связывало её и не шептало: останься. Не щемило сердце, не суетились в беспокойстве мысли — здесь единственным и уже осуществлённым желанием было сделать то хорошее, что в её силах, чтобы у человека, которому так это необходимо, жизнь стала несколько лучше. Лера усмехалась этому пафосу собственного альтруизма, тому, что девять человек из десяти назвали бы глупостью и наивностью, — но тут же вновь она становилась серьезной, чувствуя, что это — искренний порыв её души, потребность. Если что-то и стало забавным клише для всех, не может ли оно оказаться правдивым и настоящим для одного человека? И зная, что задуманное удалось ей много более удачно, чем даже она надеялась, Лера стояла у входа и улыбалась.

Роман подошёл к ней. Он избегал смотреть ей в глаза, он плохо контролировал свои действия, путался, смущался и вновь злился на себя за это смущение. Он чувствовал, как много слов рождается в его душе — добрых, правильных слов, но он не мог выговорить ни одного. Что-то противное, как будто злорадное придавило ему горло, мешая произнести одно-единственное «спасибо». Что-то невыносимое, жгучее, трудное волной поднималось в его душе и вновь опадало, а затем вновь поднималось, с каждым разом сильнее. В горле у него совсем пересохло, и он делал над собой нечеловеческие усилия — но ни звука не срывалось с его губ, ни единого проклятого «с» и «п», следующего за ним. Если бы только люди умели слышать, что творится в молчаливой душе!.. Если бы все умели слышать это так, как умела Лера.

Она, всё это время не сводившая с него глаз, вдруг опустила их, поискала что-то в сумке и вынула оттуда небольшую связку ключей. Пару секунд подержала их в руке, а затем повесила на маленький едва заметный белый гвоздик справа от входа.

— Сколько идей осталось навеки в непонятых и одиноких душах, сколько таких душ они отравили. Каждая такая идея — как звёздочка, как крошечная искорка — нельзя же вечно тушить их, давить, заслонять их свет… Слишком претенциозно звучит — особенно в данном случае, ведь вы всё-таки не лекарство от рака ищете, — но я хочу, чтобы эта звёздочка светила за многие такие же угасшие. Я, несмотря ни на что, разделяю твою веру и интересы, и я верю в искусство нашего века, и я знаю, что из маленьких кирпичиков, как тот, который вкладываешь ты уже сейчас, однажды сложится новая история, которую, возможно, будут потом проходить в школах… Я рада, что могу помочь этому, и надеюсь, ты, зная меня, — пусть и поверхностно, — понимаешь, что не будешь мне чем-то обязан… Боже, это всё выглядит так наигранно и так пафосно… Но я знаю, ты понимаешь.

Лера ещё раз взглянула на него и улыбнулась.

Он отвернулся от неё на секунду, но в едва уловимый короткий миг их взгляды вновь пересеклись — и Лера видела, что он понял всё правильно. Не было драматичного благородства, надуманного желания сделать красивый жест ради привлечения внимания. Роман знал это, и он отвёл взгляд, чтобы совладать с собой, чтобы произнести вслух то, что было ему необходимо произнести… Он закрыл глаза и вздохнул, невероятным усилием заставляя расшумевшиеся мысли стихнуть на секунду. Он решил — сказать сейчас, стоя к ней спиной; невыносимо, когда она видит его лицо, когда замечает малейшее движение мыслей на нём… Сказать и повернуться. Просто сказать и потом обернуться… Почему, почему это настолько невозможно? Это глупость, какая же чушь! Одно короткое слово…

— С… Спасибо, — полушёпотом, тихо проговорил он, и резко обернулся, совершенно поражённый неожиданно слабым и незнакомым звучанием своего голоса.

У выхода никого не было.

Студия была пуста.

Стояла тишина. За большими окнами беззвучно шумели на ветру деревья-светлячки, нежно-зелёные огоньки, зажженные солнцем. Проходя сквозь листочки и стёкла студии, лучи оставались на ореховом паркете золотыми россыпями. На стене справа горели, казавшиеся странными при дневном свете, белые лампочки, словно болтавшиеся в воздухе.

Глава 15

Светящееся табло на площади показывало дату и время: 17 мая 2019 года, 13:00.

Яна, одетая в лёгкое синее платье, шла к метро, сжимая в правой руке ручку чемодана. Сквозь солнечные очки мир виделся погруженным в бездонную чашку чёрного чая. Яне предстоял долгий путь: пронестись под землёй до Курского вокзала, а оттуда — на поезде — полтора дня до Адлера. Ехать спокойно, легко и радостно под незатейливые, простые разговоры с попутчиками. В словах их не будет скрытого смысла, лишь искренность, — и много больше её, чем во всех тех, обдуманных, тщательно выбранных. И лица будут у попутчиков такие же — простые, немного некрасивые, или даже совсем некрасивые, скорее всего немолодые — но они лучше, приятнее всех лиц, оставляемых в Москве, всех этих накрашенных, ухоженных, с наращенными ресницами, без единой морщинки. За простыми лицами попутчиков будут таиться истории — уникальные и увлекательные — но не возникнет неловкости оттого, что они не рассказаны. На время этой дороги не останется ни тени прошлого, ни мысли о будущем — поскольку всё, что останется, будет лишь маленькая железная коробочка на колёсиках, несущаяся по узким блестящим рельсам, непрерывно находящаяся в движении. Этим движением устраняется всё прочее, обнуляется важность мыслей, одолевавших за минуту ещё до посадки. О чём неприятном и трудном думать, когда движешься одновременно в пространстве и времени, из прошлого в будущее, из печали в радость, из пыльного города к морю. Мысли не успевают за этим бегом, они очищаются, на полтора дня становясь простыми и ясными. И одиночества, привычного одиночества нет никакого — остаёшься на время наедине с незнакомцами, и вновь понимаешь то, что и всегда понимал, но уже давно не помнил: все — люди.

Яна остановилась на минуту неподалёку от входа в метро; она любила отмечать окончания и начала периодов; и теперь чувствовала — нужно остановиться, вздохнуть, ощутить что-то.

Несколько минут она постояла так, наблюдая, как низко нависли густые белые облака прямо над контурами крыш старых и новых домов, как солнце заливало Москву тёплыми лучами — какими-то осенними, золотистыми. Множество длинных чёрных теней на светлом сухом асфальте, они вытягиваются, дрожат, шевелятся. И одна из них — её, одна из них — она сама. «Два параллельных мира: один человек связан с другим, он чувствует это в самом центре своего сердца — но смотрит — и ничего не видит прямо перед собой. Столкнулись два параллельных мира, каждый человек заперт навечно в одном из них. Между ними прозрачная невидимая стена. Они смотрят друг сквозь друга, и только едва слышное что-то тревожит их, почти незамеченное, как лёгкое дуновение ветерка, как невидимое прикосновение к щеке… Крылья бабочки, сухой листок, упавший с дерева, локон, выбившийся из причёски и коснувшийся щеки… Легонько, щекотно, незаметно… Сфера сновидений; но стоит открыть глаза — всё забывается, исчезает, и ничего нет…»

О чём это было?

Нет, Яна вновь уже чувствовала в своей ладони ручку чемодана, его лёгкую тяжесть позади себя и слышала негромкий стук и шелест колёс по асфальту.

О чём это было? — о чём-то забытом тысячу лет назад.

Вечером обещали перемену погоды; сказали — северный ветер, осадки. Ошибались? Но она не узнает этого. Вперёд, в метро, глубоко под землю, в двойные стеклянные двери, призрачно-лунные, немного пыльные, бледные, и в новую историю, к новым началам, периодам, окончаниям.

***

Роман пришёл домой, сбросил куртку, она почти что упала на пол. Мысленно он был ещё в студии, с коллегами, приехавшими после его звонка.

Часы показывали пять. Смутной вереницей проплывали перед ним прежние его планы на вечер и на следующий день… Это было неважно. Повинуясь неясному порыву и отчего-то волнуясь, в некоей растерянности он подошёл к столу, сел, взял ручку; хмурясь, пододвинул вдруг к себе листки с черновиками своей статьи, к которым не прикасался уже долгое время. Лишь только взглянул на них — и тут же смахнул со стола, точно мусор. Он взял чистый лист — и тогда начал писать, не до конца ещё понимая, что движет им. Слова полились сами, он почти не задумывался, не мучился над каждым выражением, как бывало раньше, не ощущал ни фальши, ни странной неправильности того, что пишет. Летело время. Иногда Роман зачёркивал фразы и переписывал их тут же, но текст всё равно вытекал из-под его пальцев легко и естественно, слова цеплялись друг за друга и ложились на бумагу. Было ли это новой статьёй, черновиком её, — или же только потоком сознания, странной заметкой, которую впоследствии и публиковать не хочется, и выкинуть жалко, Роман не знал, но он дописывал уже самую концовку, последние абзацы. Его сердце билось сильнее обычного, он ощутил вдруг, что ухватил наиболее верную, точную мысль, поймал её за мелькнувший хвост, пока она снова не скрылась в темноте. И он записал:

«Никого не удивить больше бунтарством.

И нет больше — не может и не должно быть — цели объединить крайности.

С ним (с миром) это уже случилось.

Это его естественное состояние.

Это отправная точка (то есть множество точек).

Вопрос лишь — что будет дальше и в сторону чего сместится акцент? Поскольку находиться в таком состоянии «радикального сомнения» и поиска невозможно вечно.

Что-то однажды вновь одержит верх.

Сейчас мы находимся в естественной фазе колебаний. Это странный период, промежуточный между — чем? К чему приведут поиск и колебания?

Ребёнок в магазине: много игрушек. Это и тоска, что нельзя все, и неуверенность, какую лучше, и понимание, что каждая хороша по-своему, и множество незамечаемых даже мыслей, ассоциаций, которые проносятся в голове в связи с этими игрушками.

Это хорошо на какое-то время.

Если так вечно — то это гибельно. Если остаться в этом состоянии радикального сомнения, то будет в итоге не поиск, не интерес к различным граням мира, а только фальшь и малодушие, неспособность испытать одно чувство во всей полноте.

Сейчас кажется, что это ограниченность, что можно научиться совмещать смех и слёзы — и в этом есть правда, человеку уже невольно даже в тоске приходят в голову какие-то шутки об этом же — но нужно всё-таки уметь смотреть в глаза правде. Иметь смелость испытать боль, когда требуется, не смягчая её ничем.

Возврат в современных условиях к традиционализму в той или иной степени неизбежен.

Пока что странный маятник качается — во все стороны. И это открывает нам мир во всех его странностях, и мы влюблены в них. Но где-то он должен замереть. В какой-то миг.

И, не забывая о странностях, мы пойдём дальше, но уже более осознанно, выпутавшись из всевозможных сетей.

…Если маятник замрёт там, где нужно, — точнее, если мы его остановим там, где нужно».

Роман поставил точку и отложил бумагу с ручкой.

Посидев секунду неподвижно, он тяжело поднялся и подошёл к окну. Затем открыл вдруг дверь и вышел на балкон.

За считанные часы погода над Москвой переменилась кардинально. Семнадцатого мая над зеленеющими деревьями тихо падал крупными хлопьями мокрый снег. Сырой и холодный ветер тут же пробрал Романа до костей. Снег таял, чуть касаясь тёплой земли. Небо было низким и мягким, окутывающим город будто серое одеяло. Маленькие забавные человечки, застигнутые врасплох, в футболках с короткими рукавами и в лёгких куртках, дрожащие от холода, шли торопливо по мокрой дорожке, кажущейся Роману с балкона тонкой полоской. Он вглядывался в неё и в них, спешащих, вглядывался — и вдруг улыбнулся. Все они показались ему такими хорошими — он мгновенно сконфузился — что это за странное слово — «хорошие»? Оно жутко нелепое, детское. Но они показались ему именно хорошими — он вроде как почувствовал, что у каждого из них своя жизнь, свой дом, и отчего-то их стало жалко; всё это он знал ведь и раньше, читал о подобных сентиментальностях в книгах — но это его никогда не трогало. И вдруг то же самое он прочувствовал всей душой.

Ветви дерева, растущего неподалёку от балкона, стали казаться сказочными из-за странного сочетания зелёного цвета с белым.

Такие же белые были стены в их студии, в студии, которой у них могло и не быть; появление её всё казалось Роману чудом, чудом, за которое хотелось кого-то благодарить… За которое он не успел ещё поблагодарить никого.

Он улыбался и долго стоял ещё на балконе, несмотря на холод, а снег всё продолжал падать и падать из мягких низких облаков на весеннюю Москву.

Благодарность… И красота.

Он впервые по-настоящему ощутил себя человеком того самого метамодерна, о котором столько уже говорил и писал; он понял вдруг, что ничего не знает о мире и о себе; ни в одном из прежних своих увлечений он не был теперь уверен; он почувствовал, как в душе его начался трудный поиск. Маятник закачался, и волны колебаний наполнили всё пространство. Он был ничто до того момента, он лишь теперь впервые увидел мир и проник в какие-то таинственные его грани; он поймал себя на мысли, что способен был чувствовать и печаль, и радость одновременно, и в тот же момент, полный серьёзности, трепета и изумления, сумел бы посмеяться и над прежним собой, и над своими заблуждениями, и над собой теперешним, новым. Но он впускал это новое, и оно проникало в душу, неожиданно найдя там для этого место; маятник закачался, тяжёлый, вечный маятник жизни и живой души, и всё вокруг стало отзываться на идущие от него колебания, и всё вокруг словно стало совсем другим; и вот он, свободный от традиций и предрассудков, полный собственных идей и мыслей, смотрел внутрь души — смотрел одновременно и на мир, и чувствовал свою глубинную связь с ним; не теряясь в сонме голосов и мнений, он сумел однако признать ошибочность многих своих прежних мыслей и увидел, как они меняются; он подумал, что новый период в современной культуре, как бы его ни назвали, начинается только с потребности в вере и с духовных поисков — что происходит одновременно с ощущением собственной значимости и с почти безграничной свободой выбора. XXI век дал ему, Роману, все возможности, дал ему технологии, позволившие сберечь самое ценное и самое человеческое — время, и этот же век сделал так, что он осознанно открылся миру и больше не чувствовал непреодолимого желания рассмеяться при одной только мысли о вере; и лишь тогда он подумал вдруг, что понял по-настоящему, что это за время такое, в которое выпало ему родиться и жить — период, который он так упорно называл метамодерном, — период тяжёлых сомнений, но и период поисков, которому предстояло однажды завершиться, но прежде — проделать долгий ещё путь до сердец множества людей и до тёмных цифр — до скрывающихся в сумраке будущих годов; но маятник уже качался, и волны пронизывали пространство.

***

Яна сидела в пустом купе поезда у самого окна, и мимо неё проносились золотистыми солнечными пятнами луга, поля, рощи, леса. Далёкое лазурно-синее небо, всё покрытое пеной лёгких облачков, напоминало утреннее море. Яна прикрыла на секунду глаза и всей кожей ощутила прикосновение солнечного тепла и тоненький ручеёк прохладного воздуха, ветерка, задувающего в приоткрытое окно. Колёса поезда стучали размеренно и спокойно, отдаваясь сердцебиением у Яны в груди. Она слилась с этим составом, несущимся по узким бесконечным рельсам в будущее, и чувствовала лишь спокойствие и счастье. Не совсем даже счастье — она ощущала какую-то неописуемо лёгкую пустоту — ничего более не переполняло душу, не тревожило, не стремилось вырваться наружу и не просилось на бумагу. Не было у неё впервые за долгое время ни одной мысли, ни одного надоедливого образа или воспоминания. Чем дальше она ехала, тем сильнее чувствовала разрыв между ней и всем её прошлым. С каждой секундой оно оставалось всё более позади, делаясь нереальным, придуманным. Ей уже начинало казаться, что всё было сном. Всю жизнь её не оставляло это чувство: только лишь что-то заканчивалось, и она уже видела это сном, мелькнувшим кадром, как будто его и не было вовсе.

Ни мечты, ни воспоминания не захватывали её теперь — она растворялась в сиюминутных чувствах, в созерцании проплывающего пейзажа — кадры его сменяли друг друга так быстро, как всё, что случается в жизни. Вот мелькнула извилистая речка, блестящая под солнцем, вот промчались мимо кусты, вот заискрилось озеро — и пропало, вот пролетела стайка птиц, вот какая-то деревенька и дети играют с ведёрком в траве. Лёгкий ветерок навевал сон. Яна снова закрыла глаза, и тогда погрузилась в какое-то затуманенное полузабытье, точно в гипноз. Неясными далёкими образами приходили картинки из прошлого: крыльцо их университета — их корпуса — залитое весенним солнцем; дождевая пелена над Главным зданием, туман, окутывающий, съедающий шпиль, всю верхушку; большие панорамные окна и вид из них на Москву; гулкие поточные аудитории, стены в трещинах и потёртостях, осыпающаяся штукатурка, кривые и сломанные стулья; длинные коридоры, особенно странные по вечерам… Вот Лиза подошла и рассмеялась своей наивно-детской улыбкой и подмигнула ей небесно-голубыми глазами… Холмиков поставил кипятиться чайник, раздав всем пластиковые стаканчики с заваркой… Максим, добрый, с большими круглыми глазами за стёклами очков, благодарил её за что-то, потом — книжка на длинной белой полке в магазине… С неба летели письма… С папкой бумаг под мышкой и в длинном пальто скрылся за поворотом к корпусу философского факультета Роман… Образы закружились в безумной карусели, переплетаясь и сменяя друг друга, колёса стучали размеренно, и Яну покачивало, а солнце играло бликами и тенями через её веки, рисуя узоры на сетчатке глаза, усиливающие странное ощущение гипнотического сна. Она ясно чувствовала где-то внутри, в глубине души, что всё кончилось. На смену тем образам постепенно приходили уже тишина и пустота: не холодная, а чистая, светлая. Теперь всё по-настоящему было позади. Завершился этап, большая глава жизни. Пусть и у неё наберётся достаточно горьких сожалений обо всём упущенном за четыре года, обо всём не сделанном, о каждом не-заведённом друге… Но самое важное она обрела.

Яна приоткрыла глаза. Из соседнего купе раздавался детский смех, кто-то то и дело проходил по вагону, а поезд всё нёсся дальше и дальше. За окном продолжали мелькать те же золотисто-изумрудные пейзажи, но вскоре и они уже стали восприниматься как нечто обычное и больше не волновали душу. Яна неподвижно смотрела вперёд, и вдруг улыбнулась — она вспомнила вновь про те несколько писем, которые получила от совершенно незнакомых ей до того людей. Она вспомнила все бессонные ночи и исписанные листки, и удушающее чувство бесполезности и беспомощности, бесконечно чередующееся с верой и любовью. И теперь Яна улыбнулась — потому что вдруг окончательно и полностью осознала, что остались лишь вера и любовь, и больше следа в её душе нет от беспомощности и бесполезности, от едких сомнений и страхов.

И она знала, что это спокойствие однажды нарушится — и этому была также рада.

Всё было позади — и лишь теперь всё по-настоящему было впереди. Она лишь вступила на длинный извилистый путь, но теперь почувствовала себя на нём уверенно и спокойно. Она сделала по нему один маленький, но очень важный и необходимый шажок. Теперь ей предстояло шагать дальше, не оборачиваясь и никогда не останавливаясь, и она знала, что так и будет. Девочка-студентка, отчаянно пытающаяся понять, кто же она и что думает об этом мире, навечно осталась в далёких исчезнувших днях. Следующая большая глава полупрозрачными видениями замелькала перед мысленным взором Яны, как широкая водная гладь, проглядывающая сквозь силуэты деревьев в мягких вечерних сумерках — едва заметная, бледная… Скоро выйдет солнце и осветит её розоватыми лучами.

Поезд въехал на длинный мост и глухо застучал по нему, и из окна до Яны долетел солоноватый запах свежести и водорослей — удивительный и ни с чем не сравнимый запах простора и беспредельности.

Content

Колебания
Анастасия Алейникова

Часть первая

Глава 1

Глава 2

«Лиза, или типичная история

1. Маяковский. Вместо предисловия

2

3

4

5

6

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11. Запасной

Глава 12. Многоголосье

Глава 13, наиболее краткая и предельно простая, рассказывающая о совершенно типичном и жалком случае и этим неприятная

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть вторая

Глава 1. «ВПереплёте»

Глава 2. Маячки

Глава 3

Глава 4

Глава 5. В урну

Глава 6. Горизонт

Глава 7. Сердце тишины

Глава 8. Погружение

Глава 9

Глава 10

Глава 11. Шаг

Глава 12

Глава 13. Последний день

Глава 14. Студия

Глава 15