Творец

Анастасия Суворова

Дизайнер обложки Анастасия Валерьевна Суворова

Иллюстратор Анастасия Валерьевна Суворова

© Анастасия Суворова, 2019

© Анастасия Валерьевна Суворова, дизайн обложки, 2019

© Анастасия Валерьевна Суворова, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-4496-3132-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Эта книга состоялась благодаря выдающимся учителям, что встречались на моем пути. Многие из них жили и творили задолго до моего рождения, но эти отголоски и миражи прошлого вели меня по извилистым тропам судьбы. Без моих наставников и помощников эта книга не стала бы такой живой. Спасибо Вам.

Отдельную благодарность хочется выразить тем людям, что были рядом в момент написания романа: моему мужу Роману, подругам Марианне и Наталье, а еще моему чуткому корректору Елене Марковой.

Творец

Божий мир еще не создан.

Не достроен Божий храм.

Только серый камень роздан.

Только мощь дана рукам.

Ю. Балтрушайтис

Часть первая. Стены и двери

Глава 1

В бесконечном стремлении походить на Создателя человек обречен творить. Но то что выходит из-под руки художника, лишь слабая тень его фееричных фантазий.

Жизнь прозаична, заурядна и рутинна, и это еще в лучшем случае. Частенько она бывает жестока и, как нам по наивности кажется, несправедлива.

Но творчество — это нескончаемый лабиринт возможностей, где у каждого индивидуальный маршрут. Есть в нем и поэтичность, и легкость, и гармония, и внезапность откровений, и тайна, и мечта. Смысла, правда, в нем маловато. Зато оно само чудесным образом, наполняет мутно-серую повседневность радужной значимостью. В довершении ко всему эта безудержная вакханалия сопровождается зудом тщеславия.

Меня мои друзья по цеху частенько корят за излишний символизм и пошлую мистику. А я так считаю: творческая жила на то в человека и впаяна, чтобы он унылую обыденность яркими красками расцвечивал. Ну кому скука жизни в ее заплесневелом быту интересна? Хотя несомненно находятся и такие чудаки, которых она прельщает.

Другое дело фантазии! Хочешь испытать эстетическое наслаждение, любуясь мифическими красавицами? Нарисуй! Наскучила розовая праздность? Окунись в мрачное средневековье с помощью картин Босха. Тяготишься тем, что разум зажат в границах черепной коробки? Пролистай каталог Сальвадора Дали и убедись в обратном. Тем более что и ученые уже давно это доказали. В общем, преобразовывай банальность бытия, вноси в пыльную бытность искру, свежесть, делай свою жизнь сказкой. Ведь реальность, в которой ты живешь — это результат работы твоего сознания и только.

Искусство позволяет создавать невероятные миры, дает возможность облечь вымысел в некую форму. Любая самая бредовая идея, копошащаяся в твоей голове, может найти воплощение в глине или карандаше, в масле или металле, да в чем угодно! Материал не имеет значения, образ мыслей — вот что делает тебя художником, а в какую материальную оболочку ты облечешь свои идеи дело десятое.

Искусство — самый верный и надежный путь познать окружающий тебя мир. Оно — луч просвещения, воплощенная мечта, прорыв в беспредельность! Так я наивно полагал, пока не стал с его помощью зарабатывать.

Оказалось, что изобретательные и неутомимые менеджеры мира сия, давно призвавшие искусство себе на службу, уже заняли все коммерческие ниши, задав тон на легкоперевариваемый ширпотреб. Они с легкостью убедили доверчивых граждан, что за горсть медяков каждый может прикоснуться к святая святых. Опытный торговец знает — за обман, люди платят с той же охотой, что и за правду, только обходится она зачастую дороже.

Вот только я все никак не научусь впаривать свеженький, только народившейся плод моей жизнедеятельности. Наверное, я не в тренде. Но это, в общем, и не мудрено, потому как массовое общедоступное искусство — это миф. Отличать его от товарщины сейчас, как и прежде, могут немногие, да и ни к чему это, наверное. Математики или там биологи не орут же, раздирая глотки, что кругом дегенераты, только лишь потому что находятся индивиды, не способные понять в чем разница межу параболой и инфузорией туфелькой. Не многие художники, надо сказать, отличаются такой снисходительностью к невежеству. Ну да Бог с ними с занудами, хотя понять их несложно. Дергано-неврастенические повелители кистей и стеков, хоть сколько-нибудь поработавшие на ниве визуализированных грез, быстро понимают, что совершенно напрасно тратили годы на преодоления порога безвкусия, зря тянули себя за волосы из болот невежества, беспощадно распиная богов китча, учились видеть, слышать и чувствовать. Именно за то, что они так усиленно пытались в себе убить, люди и готовы платить.

Самовыражаться, исторгая из себя семена невиданного концептуализма, можно сколько тебе вздумается. Только вот желающих спонсировать все это высокохудожественное безобразие как и сотни лет назад катастрофически мало. Зато тех, кто готов все это новаторство плодить, страшно много. Вот и выходит, что одни художники творят для того, чтобы вдохновлялись другие, поднимаясь по ступени совершенствования и отдаляясь от общепринятого хорошо оплачиваемого формата.

Когда же ты, наконец, захлебываешься в потоке критики и абсурдных комментариях, то сдаешься и лепишь дешевый китч (хотя вопрос цены может существенно варьироваться). Проблема в том, что, как правило, хорошие художники — очень плохие менеджеры, о чем мне неустанно напоминают мои родители.

Но о них позже, разве можно думать о грустном, когда за окном столько света.

Люблю, когда утро встречает меня солнцем. Я тогда подолгу лежу в постели, разглядываю расставленные на подоконнике сосуды, фигурки, слепки. Это вечно пыльное предоконное пространство стало своеобразным кладбищем для невостребованных работ и тех «шедевров», что выходили из-под моей руки исключительно для собственного удовольствия.

Так вот, я люблю, когда меня будит медленно ползущая полоса света, настигающая старый диван в районе девяти утра. Тогда я просыпаюсь, потому что становится нестерпимо жарко и, сбрасывая плед, наблюдаю. Все скульптуры, вазы и другого рода керамические сосуды начинают оживать, пространство наполняют красочные всполохи и блики. Любовно облитая глянцевой глазурью [1] керамика превращается в скопление самоцветов. Множество маленьких солнц, спускаясь в такое утро на мои запыленные творения, преобразовывает эту батарею несостоятельности, давая надежду, заставляя думать, что день будет чудесным. Ведь не может же день быть не чудесным, когда он так сверкает с самого утра?

Но день мог. В отличие от меня, день мог себе многое позволить. Я вообще, если честно, за перламутровыми границами творчества был весьма никчемным, мало на что способным типом. Например, я не мог себе позволить отдельную квартиру. Пробовал снимать угол в коммуналке. Был выдворен после первого же сеанса масляной живописи. Соседка — патлатая стерва с вечно напомаженными синими веками, долго визжала, что все ее «левайсы» и «адидасы» провоняли скипидаром. Скитался по друзьям и знакомым, не в состоянии жить с горячо любимыми родственниками. Но как выяснилось, переносить меня с непринужденной легкостью могут лишь товарищи по кистям, и то в малых дозах. Поэтому я и живу в мастерской.

А что, на мой взгляд, очень удобно. Диван хоть и обшарпанный, но все же спать можно. Опять же, рабочее место здесь, никуда ходить не надо. В отличие от общаги, в которой я тоже пытался в свое время жить, своя уборная, я в ней даже душ соорудил, так что живу теперь как человек. Собственно, ради этого андеграундного рая я в Союз [2] и вступил. Теперь, правда, вынужден отрабатывать социальные блага, выставляясь на периодических показульках.

Выставки затея важная и очень для художника полезная, только я на таких мероприятиях себя чувствую отвратно. Когда в момент открытия, какая-нибудь тетушка в роговой оправе презентует меня немногочисленной группе зевак, я ощущаю себя насаженным на кол леденцом, с одной только целью; чтобы достопочтенная публика со смаком меня нализывала. Беда в том, что происходит это крайне редко, и я начинаю думать, что мой отец был прав. Лучше бы я пошел в автослесари, вместо того чтобы положить три долгих года на штурм Мухи, а потом еще шесть чтобы из нее выбраться.

В общем, это сладостно начинающееся утро, которое не мог смутить даже застоявшийся в мастерской перегарный смрад, испортила-таки трель дверного звонка.

Истерический звук не сулил ничего хорошего. Так трезвонил либо Женька с четвертого этажа, когда я его заливал, либо мать. Женьку я залить не мог, потому что вчера даже воду не включал. Пришел во втором часу ночи от Гали и, не раздеваясь, бухнулся спать. Даже вон портвейн не допил. Значит мать, уныло заключил я и тут же, как по мановению волшебной палочки, солнце выключили. Мир снова стал сер и убог.

Распахнув настежь окно и наскоро обрызгав шевелюру тройником [3], в надежде перебить винный запах, я поплелся открывать.

— Сколько можно спать, Ви! — проголосила мать с порога. — И почему от тебя так воняет растворителем?

— Наверное, потому что я художник, ма, — буркнул я, пропуская их с отцом внутрь.

— Лучше бы ты был автослесарем, — изрек свою мантру отец, — толку было бы больше.

— В двадцать лет ума не было и уже не будет, — напомнил я его любимую присказку.

— В тридцать лет семьи нет и не будет, — посетовала мать.

— В сорок лет денег нет и не будет, — предсказал отец.

— Ну, мне пока и не сорок.

— Вряд ли за семь лет, что-то существенно изменится, — убежденно сказал отец.

— Если вы пришли читать мне нотации, то выбрали не самое подходящее время. У меня много работы.

— Тоже мне работа, — хмыкнула мать, — уродами всякими подоконники заставлять. Если так охота кистями махать, вместо того чтобы делом заниматься, поучился бы у Жени. Вот человек! Даром что художник, а как состоятельно живет. Машину новую, говорит, купил.

— Чему мне у него учиться? — завелся я. — Как зефирные облачка в сиреневых закатах малевать или как нимфеток расписных пузатым дядям втюхивать?

— Да хоть бы и этому, — согласилась мать. — У него, что не картина — одно сплошное благолепие, не то что твоя мистическая мазня. Что это за синий псоглавец? — укоряла она меня, тыча в стоявшее на мольберте полотно. — А это — жирная русалка с котом или может девка, которую пыталась съесть рыба?

Мать вперла в меня воспаленные глаза, но встретив мой устало-равнодушный взгляд, взбеленилась еще пуще.

— Веня, чего ты молчишь? Твой сын разлагается в этой богеме, а тебе и сказать уже нечего!

— Да, Ви, мать права, эту сказочную белиберду ты никогда не продашь. Тебе завтра тридцать три года стукнет, а ты все как студент беспечный живешь. Ты думаешь, чем семью кормить будешь?

— Вы и без меня неплохо справляетесь, я слышал, тоже новую машину купили.

— Я не о нас толкую.

— А другой семьи у меня вроде нет. Или я чего-то не знаю?

— Прекрати паясничать! — завизжала мать. — Ты прекрасно понимаешь, к чему клонит отец. — Она брезгливо смахнула со складного стула мифическую грязь и, опустившись на него, заговорила мягче. — Сына, тебе завтра исполнится тридцать три года — возраст Христа. Это очень важный этап в жизни каждого мужчины. А ты все баловством занимаешься, Химер каких-то пытаешься догнать. Пора уже и за ум взяться, о будущем подумать, в конце-то концов.

— Так все, — не выдержал я. — На сегодня лимит высадки мозга исчерпан. Приходите на следующей неделе, по вторникам я абсолютно свободен.

— Ты даже не позовешь нас на свой День рождения?!

— Я не отмечаю. Не хочу напоминать себе лишний раз, что мозгов и семьи у меня уже не будет.

— Да, — крякнул отец, — осталось только финансы профукать.

— По твоим прогнозам все уже предрешено, — огрызнулся я, выталкивая их за дверь.

Мой отец — потомственный бухгалтер, и мать, проработавшая сорок два года статистом, при каждом посещении моей конуры (как они ее назвали), пытались затащить меня в безжалостный мир цифр, с которым я (на их горе) с детства был не в ладах. Их посещения никогда не длились дольше пятнадцати минут. Либо мать жаловалась на тяжелый запах даммарного лака и растворителей, либо, как сегодня, они выводили меня из себя, и я просто выставлял их за дверь.

Конечно, я нагло соврал моим предкам, День рождения я все-таки отмечать собирался, довольно скромно и немноголюдно, но все же. На мое счастье и вопреки утверждениям отца, на жирную русалку нашелся-таки покупатель, и сегодня после полудня за ней должны были прийти. Я рассчитывал выручить за томную рыбоподобную нимфу хотя бы пару хабаровсков. Финансовые вливания были сейчас необходимы мне как воздух, потому как без них я не мог надеяться не то что на веселое празднование, но и на сегодняшний ужин.

Покупатель оказался поразительно щедр и накинул мне к ожидаемой десятке еще столько же на раму, понимая конечно, что я не буду столь расточителен при выборе багета.

Опасаясь растратить вверенные мне финансы раньше времени и совсем не на то, что следует, я занялся оформлением картины в тот же день. Уже к вечеру синеокая Наяда [4], была в не слишком дорогой, но и не в самой дешевой раме.

Я люблю, когда мои работы покупают, это позволяет мне жить отдельно от маман и папан. А еще финансы являются самым лучшим доказательством признания. Если человек готов платить за права обладания твоими работами, значит они ему действительно нравятся. Ну, по крайней мере, я себя так уверяю.

Иногда мне грустно расставаться с тем или иным произведением. Но если уж оно кому-то приглянулось, значит с ним пора прощаться. Пусть доставит удовольствие еще кому-то кроме меня. К тому же мастерская не резиновая, а я себе еще нарисую, слеплю, вырежу.

Вот и сейчас я сидел напротив мольберта и смотрел на розовощекую русалку с черным котом. Прощался. Эта красавица прожила со мной целый год. Я так привык к ней, что мне казалось, я расстаюсь с любимой. И снова, как уже бывало и раньше, назойливая мысль о том, что я меняю подругу жизни на коммуналку, ломоть колбасы и пару бутылок портвейна, противно скрежеща, всверливалась в мою голову. Я отогнал неприятную думу и лег спать (не на голодный желудок, как бывало, а все благодаря ей — моей рыбной бабе).

Глава 2

День моего рождения начался весьма прозаично. Походы по сберкассам и магазинам, расставания с деньгами, выслушивания поздравлений от родителей, плавно перетекающих в нотации, встреча с покупателем, забравшим русалку и так далее и тому подобное. Зато вторая половина дня удалась на славу. Серебристый январский вечер многообещающе сверкал желтыми фонарями. В инее на окне читался неоднозначный, на что-то намекающий узор. Казалось, кто-то хотел заморозить момент, запечатлеть его в моей памяти, выгравировать в самом времени и пространстве некую отправную точку, становящуюся для меня важным ориентиром. Точку, от которой я поведу пунктирную линию, слепо блуждавшую все эти годы по полотну моей жизни и готовящуюся обрести, наконец, зримый вектор.

Галя пришла к семи, посетовала на пыль.

— Уж к днюхе мог бы немного прибраться, — проговорила она, проводя пальцем по подоконнику.

Моя подруга частенько бывала грубовата, но этот ее маленький недостаток с лихвой компенсировался непритязательностью и ненавязчивостью.

Сенька и Кирилл — мои студенческие приятели, подошли, когда мы с Галькой выдули уже полбутылки Массандры. Они принесли подарки, традиционные в кругу художников: кисти, краски и банку стыренной в универе (там Сеня работал мастером) глазури. Глазурь была хорошая, дорогая: сочно-зеленая, потечная, а при грамотном смешивании с прозрачкой [5], становящаяся празднично-бирюзовой. Ей я особенно порадовался. Помню, как любовно погладил банку, ставя на самую верхнюю полку стеллажа, как представлял, что слеплю, наконец, настенные часы и покрою их этой глазурью.

Это сладостное воспоминание было последним ясным моментом. Дальше пошли лишь смутные, малоправдоподобные обрывки.

Вот мы допили третью бутыль Массандры и, приговорив крупно нарубанный оливье, пошли гулять. Помню, как в одном из двориков, кажется, недалеко от Итальянской, я вжимал раскрасневшуюся Галю в чугунную оградку. В слабом свечении фонаря она казалась мне в тот момент удивительно привлекательной (что само по себе уже было странно). Галя задорно хихикала и неубедительно просила «отвять».

Последующие события дворовых приключений остались за кадром моего похмельного сознания. Другая картина, всплывающая в памяти, повествовала о том, как мы (пьяные идиоты) катали друг друга на картонке по замерзшей Неве. Наша скромная компания возрастала по мере передвижения. В моем видении я насчитал шестерых персонажей, включая меня самого. На Сеньке теперь висла прыщавая малолетка в коротеньком пальтишке, а я о чем-то спорил с бритоголовым мужиком. Странное дело, совершенно не помню его лица. Но помню, что потом были шатания по Невскому, попытки оседлать коней на Аничковом мосту и еще что-то очень увлекательное, но что именно не припомню.

В общем, погуляли, думается мне, хорошо, со смаком. Но вот как я оказался в мастерской и почему на мне чистенький новенький халат, а не затасканная толстовка и джинсы, я никак не возьму в толк. Судя по всему, меня кто-то раздел, помыл и, завернув в хрустящую, словно подарочная упаковка, вафельную роскошь, уложил спать.

Эти зримые преображения, к сожалению, ничуть не изменили внутреннего моего состояния, вполне себе ожидаемого и логичного, если учесть, что я всю ночь совершал пешие прогулки на свежем воздухе и чрезмерные возлияния. Я лежал, а точнее, пытался не умереть от обезвоживания, уткнувшись носом в размалеванную стену, трогал новенький, упругий халат и думал, кто бы мог так озаботиться моим преображением. Вряд ли Галя, она и сама была редкостная неряха. Сеня или Кирилл — тоже маловероятно. Может я вчера познакомился с приличной девушкой, и она… Нет, это уж совсем из разряда фантастики.

Я бы, наверное, еще долго реконструировал свои вчерашние похождения, не раздайся у меня за спиной осторожный скрип. Позабыв о бубнах и барабанах, отбивающих «дум» — «т» — «ка» — «дум» в моей голове, я резко сел, разворачиваясь по направлению к скрипу. Немолодой мужчина приятной наружности восседал на моем ветхом, разболтанном стуле и приветливо, я бы даже сказал, ласково, улыбался мне.

— Кофе? — спросил незнакомец, протягивая мне дымящуюся кружку.

Я даже не усомнился в благих намерениях моего гостя. Принял кружку и с шумом втянул в себя живительную горьковатую влагу, испытав почти обморочный восторг.

Незнакомец бесцеремонно наблюдал за моими неверными, трепыхающимися пальцами, сжимающими драгоценный сосуд, за тем как я облизываю пересохшие губы и почесываю наросшую щетину. Я же все это время лихорадочно соображал: как столь представительный холеный господин мог оказаться в моей мастерской, из прекрасного видевшей лишь редких натурщиц. Как вдруг блик на его гладком, лощеном черепе вспыхнул вполне реальным воспоминанием. Лицо вчерашнего собеседника, потонувшее в ночных петербургских декорациях, вдруг медленно стало проясняться перед воспаленным оком моей памяти, наслаиваясь на безмятежный лик моего таинственного гостя. Небольшие, но поразительно лучистые жизнерадостные глаза, крупный сливовидный нос и подвижные тонкие губы в белоснежной бороде и усах. Не было никаких сомнений в том, что этот барин и тот лысый мужик, с которым я вчера о чем-то спорил — одно и то же лицо.

— Это вы переодели меня в халат? — смущаясь, поинтересовался я.

— Я, — совершенно просто и весело ответил гость. — Мне показалось, что спать в одежде не вполне удобно.

— А халат вы откуда взяли?

— Об этом позже. Боюсь, если я тебе скажу, все равно, не поверишь. Еще кофе? Или ты все-таки умоешься, и мы приступим к завтраку.

Только сейчас я обратил внимание на фарфоровую тарелочку с тонко нарезанным сыром, ветчиной и хлебом, а еще на отмытый до блеска кофейник с остатками кофе.

Неуверенно кивнув, я встал с дивана, споткнувшись о валяющиеся книги, бросил сконфуженный взгляд на заботливого незнакомца и потащился в душ. Умыться как следует мне не дали. Как только я намылил опухшую физиономию, раздался ненавистный звонок в дверь. Я наскоро смыл пену и пошел открывать. На пороге стояла Галя.

— Я у тя вчера перчатки и шапку оставила, — заявила она, намереваясь войти.

Я почему-то непроизвольно загородил ей путь, тупо уставившись не нее, как на призрака.

— Ты че не один? — поинтересовалась Галя, удивляясь такой внезапной обороне. — Вид у тя какой-то странный.

— Не один, — признался я, — у меня вчерашний тип, с которым мы на Неве познакомились.

— Я, если честно, плохо помню, что вчера было, но перчатки и шапку, надеюсь, оставила у тебя, — говорила Галя, просачиваясь в комнату. — А где тип? — спросила она, обнаружив мастерскую совершенно пустой.

— Не знаю. Может, в туалет приперло, — предположил я шепотом, в глубине души крайне удивляясь такому повороту. Сложно было представить этого бритоголового Санту в моей уборной.

— А, вот они! — воскликнула радостная Галька, потрясая своей находкой. — А я уж думала опять похерила, и новые покупать придется. Ну ладно, я пошла, ты это, зови если че.

— Угу, — буркнул я, закрывая за ней дверь.

Таинственного благодетеля в уборной не оказалось, за мольбертом, шторой и планшетами тоже. И когда я уже начал подумывать об алкогольном делирии, мне на глаза попался изящно сервированный завтрак.

Мог ли я сам все это себе устроить? Исключено! Во-первых, это не в моем стиле, я бы просто нарубал ломтями палку «докторской» и накрошил в миску «российского» сыра, заварив кофе прямо в чашке. Во-вторых, я не имею не малейшего представления, где продаются халаты. Или теперь имею?

Отыскав кошелек, я судорожно пересчитал гнездящиеся в нем мятые купюры и понял, что не потратил за прошедшую ночь ни копейки. На что же мы тогда пили, пока шлялись по городу? Ведь я отчетливо помню, «Крымский погребок» и «Бехеревку», а потом еще какую-то приторную дрянь, ее особенно нахваливала прыщавая малолетка.

— Все чудесатей и чудесатей, — констатировал я, налив себе бодрящего напитка и отправляя в рот кусок ветчины.

Весь день я прослонялся по мастерской в бесплодных потугах осмыслить утреннее происшествие. Мне никак не давала покоя мысль о том, куда мог подеваться бритоголовый. Ну не в форточку же он сиганул, в самом деле? Вся моя мастерская — это крошечная прихожая, санузел и сама комната с двумя окнами, без какого-либо дополнительного выхода. Может, он ушел, как только я скрылся в душе? Но зачем?

Абсурдность ситуации, похмельное недомогание и ощущение, что я теряю связь с реальностью, сводили меня с ума. Я стал названивать Сене и Кире, в надежде разжиться новыми подробностями наших вчерашних похождений. Но, как выяснилось, события этой ночи, из их голов, как и из моей, странным образом выветрились.

Сеньку Кира нашел только ближе к обеду, у той самой девчонки, с которой они вчера познакомились. По словам Кирилла, она оказалась славная, отпаивала нашего героя-любовника рассолом, и если бы не прыщи — сошла бы за красавицу. Но вот беда — малолетка кроме Сени вообще никого не помнила, утверждала, что они вдвоем гуляли. Кире пришлось долго ее убеждать в том, что наша компания была немного больше чем ей помнится.

Выходит, гуляли мы хорошо, задорно, с размахом и чувством, можно сказать, но кроме этого общего ощущения у нас в памяти больше ничего не осталось. Я один помнил импровизированные сани из картонки, Аничков мост и его жеребцов с погонщиками, Невский и распевание песен на Итальянской. И уж конечно, ни у кого в памяти не остался лысый мужик, хотя прыщавую запомнили все.

Не в состоянии более продолжать мозговой штурм и, желая отвлечься от мыслей о бритоголовом, я набрал Галю.

— Спишь? — спросил я, когда в трубке раздалось усталое «ало»

— Нет, а че?

— Можешь приехать?

— Ну, могу, — не сразу ответила Галя, — сейчас что ли?

— Сейчас.

— А у тя пиво есть? — с надеждой спросила она больным голосом.

— Я куплю, ты только приезжай.

— Лады, уже выхожу.

Я спустился вниз, взять Гале пару бутылок пива, а себе минералку.

Первое что я испытал, выйдя на улицу — испуг. Набережная Фонтанки, на которую выходила моя мастерская, была неестественно пуста. Дома, укрытые белыми пуховиками снега, смотрели на меня пустыми распахнутыми окнами, ни в одном из них не было ни намека на движение. Замерло дыхание некогда шумного города, его неоновое сердцебиение потухло, обездвижелся сам воздух. Апогеем этого застывшего городского пейзажа был витающий пух снега, который мерно покачивался в воздухе, не собираясь падать на черный неживой асфальт.

Помимо не подчиняющихся закону тяготения снежинок, в воздухе витало еще нечто неосязаемое, но вполне ощутимое, что-то такое, за что в настоящий момент цеплялась и с треском рвалась ткань моей жизни.

Я облокотился о стену дома, она была теплой, а ее шероховатость показалась мне ужасно знакомой, даже какой-то родной, крафтовой [6] что ли? От дома исходили слабые импульсы, он дышал, и дыхание его было синхронно с моим собственным.

Не знаю, сколь долго длились эти электрические волнения, и были ли они реальными или лишь воображаемыми. В суетный мир меня вернула Галя. Шум машин, галдешь прохожих и возобновивший-таки свое движение снег, ворвались в мой зашторенный мирок, словно вьюга в распахнувшееся окно. Я тут же захлебнулся многоголосьем и беспрестанным миганием красного, желтого, белого. Все это закружило меня с такой силой, что я чуть было не грохнулся прямо на выходившего из своего новенького Space Gearа Женьку.

— Эй, — позвала меня Галя, — ты че тут стоишь, как истукан? Пива купил?

— Я за ним как раз вышел, — пробубнил я, озираясь.

— Ну, так пошли, пока не настал час трезвости.

Я безвольно кивнул и позволил Гале потащить меня в первый попавшийся магазин. Она набрала целый пакет какой-то хрустящей и звякающей чепухи, я расплатился, и мы наконец вернулись в мастерскую — мое маленькое надежное укрытие от реального гнусного мира. Хотя был ли он реален? У меня создалось впечатление, что границы моего вымышленного мирка грез, зиждущегося на полном и безоговорочном погружении в художественные фантазии, расширяются и уже выходят за стены мастерской.

Осушив первую бутылку пива, Галя сделалась весела и разговорчива, рассказывала мне о чем-то мало существенном, но, кажется весьма забавном. Несмотря на то, что я плохо улавливал смысл ее повести, хоть и старался сосредоточиться на разговоре, мне было спокойнее в ее присутствии. Ее осязаемость и шумность тонизировали реальность, пытавшуюся вот-вот застыть. Периодами мне казалось, я словно бы вываливаюсь из пространства собственного дома. Голос Гали становился вдруг далеким, а образ менялся до неузнаваемости. Но потом она брала меня за руку, и ее басистая хрипотца вновь вонзалась в меня на огромной скорости и в полную силу.

Глава 3

Холодное, отливающее сталью небо в квадрате окна впервые в жизни порадовало. Оно свидетельствовало о неизменности, как правило, удручающей меня обыденности. Если бы я продолжал галлюцинировать, то, наверное, увидел бы за окном что-нибудь более привлекательное.

«Какой же все-таки странный вчера был день», — думал я, обшаривая рукой постель, в поисках Гальки.

Не обнаружив ее ни на кровати, ни подле, я понял, что она ушла, и это обстоятельство несказанно меня порадовало.

Я редко заставал свою подругу в мастерской по утрам. Обычно она уходила задолго до моего пробуждения. Поначалу я думал, что она умная и тактичная баба, но потом понял — я просто неинтересен ей в дневные часы (что впрочем, было взаимно).

У нас с ней не было практически ничего общего, если не считать социальную и бытовую несостоятельность. Работающая в продуктовом магазине кассиршей, Галя обладала некоторой смекалистостью, но вот глубины или хотя бы любознательности за ней не замечалось. Она любила старые американские вестерны и выпивку. Напившись, моя подруга становилась вполне сносной и даже разговорчивой.

Ни Сенька — большой ходок по бабам, ни Кира — убежденный холостяк, не могли взять в толк, зачем я с ней спутался. А ответ лежал на поверхности — нам вместе было очень легко, ни она, ни я ничего не ждали друг от друга, потому и не разочаровывались. К тому же, несмотря на свою непривлекательность и отсутствие той нежной мягкости, которая свойственна представительницам слабого пола, Галя оказалась натурой страстной и даже очень, что не могло не сглаживать прочие ее недостатки. В общем, оставаясь абсолютно свободными от каких-либо обязательств, мы чудесным образом являли эталон искренности в отношениях между мужчиной и женщиной.

Я лежал в постели и всматривался в расхлябисто-слезливое городское небо. Никогда не любил серый, наверное, потому что в палитре моего родного мокрого города этот цвет был основным, а посему опостылевшим до чертиков. Моя линия судьбы, отображавшаяся в незатейливых и тривиальных событиях, вторила петербургскому колориту. Лишь изредка на ее мрачном небосклоне вспыхивала розовость заката или просветы в изумрудной листве наливались волнительной, трепещущей синевой.

В том, что моя жизнь за пределами творчества была до безобразия убога, виноват, конечно, я сам. Но очень сложно выбраться из савана безысходности, когда каждую твою попытку сгладить неровность и ухабистость жизни родители безжалостно критикуют, ставя на тебе клеймо никчемности.

Я думал, что покинув отчий дом, мне удастся выскользнуть из-под их влияния. Наивные заблуждения и только. Если отец уже был готов смириться с никчемностью единственного сына, то мать считала своим долгом, опекать любимое дитятко от самого себя до конца своих дней.

Иногда мне страстно хотелось удрать от них в какой-нибудь нереальный, вымышленный мир. Потому что в любом уголке этого они с легкостью меня находили, каждый раз выволакивая на свет и разглядывая под увеличительным стеклом мою творческую составляющую. Родители считали мои увлечения недугом и желали, во что бы то ни стало, излечить меня от них. Но чем упорнее они пытались заточить меня в рамки условностей и определений, тем отчаяние я старался укрыться от них в своем замкнутом пространстве света и тени, теплохолодности и контрастности, плоскости и округлости форм.

Возможно я глупый утопист, вращающийся в тесной камере своих упоительных заблуждений, но лишь это и позволяет мне дышать. Только в момент творения я чувствую себя настоящим, живым. За этот подарок небес, величайшее из наслаждений — игры моего воображения, находящие воплощения на холстах, я боле всего благодарил Творца.

Сегодня мое внутреннее состояние было удивительно согласовано с пасмурной действительностью. В голове было путано и вяло. И все же туман моих мыслей жаждал очертаний, реальных воплощений и форм.

Повинуясь этому зову, я встал-таки с дивана, мимоходом отметив, что пора бы сменить белье. Заварив кофе, я принялся оглядываться по сторонам в поисках подсказок и намеков, способных дать моей грузно-ворочающейся мысли направление.

Начинать что-либо новое в таком помятом состоянии весьма затруднительно, поэтому я остановил свой взгляд на незавершенном Псоглавце. Его на удивление доброжелательная, я бы даже сказал слезливо-мечтательная морда и подобострастно сложенные лапы, (будто он собирался нести их кому-то навстречу, но в последний момент передумал), отчего-то смутили меня. Словно и не я писал этого пса, будто это сделал какой-то другой Ви — вчерашний. А сегодняшний увидел трогательного персонажа и подивился тому, как правдоподобен и органичен он вдруг сделался в этой всегдашней бытности.

То ли крепкий кофе, то ли почти одухотворенная личина пса оживили меня, прежнюю вялость, словно кошки слизали. Я был бодр, и меня уже вовсю щекотала жажда работы. Наскоро смыв с себя остатки сна холодной водой, я приступил к недописанному полотну.

Кисть, войдя в ауру моей власти, выписывала все новые и новые подробности чудного облика. Мазки становились не просто яркими, жирными метками, но драгоценными каплями, стекающими с кончика кисти, словно моя собственная кровь бежала в ее деревянной, упругой сердцевине.

— Меня не станет, а ты будешь, — приговаривал я, гладя еще влажную морду пса. — Ты не просто вещь — ты душа моя.

Псоглавца я докончил в этот же день и, вдохновившись результатом, одурел от шквала посыпавшихся в мою голову идей. Очнулся я, лишь когда понял, что сижу на полу, заваленный дюжиной эскизов непонятного мне самому содержания, а вокруг всего этого бедлама в кружок стоят чашки со спитым кофе. Как я их все осушил и, уж тем более, когда заваривал, я вспомнить так и не сумел. Я так же не заметил, как городом овладела ночь. Уставший, но довольный, я повалился на диван, так и не сменив белья.

Зуд работопотребности терзал меня всю ночь. Мои бьющие неиссякаемым потоком идеи жаждали скорейшего их осмысления, и сон никак не мог отыскать лазейку во взбудораженном мозгу. На каждом посту стоял живописный страж, то и дело вспыхивая сочными красками, как только мною начинала овладевать сонная одурь.

Мое подлинное живописное бытие неумолимо прорывалась наружу, беря меня в оборот. Все, кроме рисования, сделалось чем-то потусторонним. Я не помнил, как ел, спал, говорил ли я с кем-нибудь по телефону. Я видел перед собой лишь полотна, полотна и только полотна. На девственно чистой белизне их постепенно расцвечивалась проекция моего внутреннего мира, всего того, что ежесекундно дышало во мне, не позволяя забыться действительностью.

Я впал в очередной творческий запой. И когда в один прекрасный день обнаружил, что в холодильнике кончились даже яйца и запасы консервов, которые мне однажды приволокла заботливая мать, а остатки хлеба вконец пожрала плесень, я понял, что поход на улицу — в мир людей, неизбежен.

Экспедиция в магазин была для меня особенно тягостна, потому как ел я исключительно ради того, чтобы не отрубиться в самый неподходящий момент, не дописав очередного полотна. Эта необходимая обязанность снабжать свой организм пищей, выводила меня из себя, особенно в те дни, когда я был всецело погружен в работу. Само ее приготовление, было испытанием, а уж добывание, вообще непосильной задачей.

Окинув разложенные на полу эскизы и начатый холст, словно сирот оставляемых мною на веки вечные, я вышел-таки за провиантом.

Парадная показалась мне чудовищно холодной, словно где-то под лестницей поселилась Снежная Королева и усердно промораживала толстые стены старого фонда. Приглядевшись получше (хотя это было непросто: лампочка на лестничной клетке лихорадочно мигала, словно пыталась подавать сигналы бедствия), я обнаружил на стенах ледяную корку, перила же вообще выбеливались сверкающим инеем. Решив, что коммунальщиков все же следует придать суду святой инквизиции, я осторожно спустился вниз. Не без труда отворив примерзшую дверь, вышел в чистый морозный день, и тут же был ошарашен новым приступом галлюцинации.

По запорошенной набережной шел мой Псоглавец. В длиннополом синем пальто, с торчащими в разные стороны ушами и скорбной мордой. Он обернулся в мою сторону, сбавляя ход и глуповато моргнул, а потом, запахнув поплотнее пальто, поплелся дальше, прямо в сторону ничего не подозревавшего Невского.

Следует ли говорить, что до магазина я так и не добрался? Не помня себя, я залетел в мастерскую, закрылся на все замки и, спрятавшись под любимым клетчатым пледом, просидел в своем убежище до следующего утра.

Глава 4

Наутро пришла мысль о том, что с этим галлюцинаторным бредом надо что-то делать. Мой давно неисправный компьютер был похоронен под кипой бумаг и единственным источником информации мне теперь служили друзья или книги. К друзьям я как-то побоялся обращаться с такой щекотливой темой. Оставались книги. Я понял: выволочь себя на улицу все-таки придется и, минуя все видения, добраться до «Дома книги», чтобы порыться в секции «психология».

Рядом с моей мастерской, располагался довольно большой и уютный книжный, но я отчего-то предпочитал старый пафосный «Дом книги». Для похода в «священное место» я даже откопал в старом сундуке, служившем мне шкафом, приличный свитер. Обрядившись в него словно в доспехи, я вышел на улицу, уже предвкушая очередную галлюцинаторную напасть. Но город встретил меня своим всегдашним бряцанием, гулом и галдежом. Шагающие по его улицам люди, выглядели вполне обычно, светофоры работали исправно, троллейбус, подъехавший почти сразу, тоже показался мне вполне реальным.

Несмотря на то что расстояние от моего дома до дома, в котором располагались книги, было незначительным, я воспользовался, так кстати, подкатившим транспортом. Очень уж хотелось проверить, не кроется ли какого-нибудь подвоха в этой кажущейся обыденности.

Троллейбус двинулся, натужно скрипнув дверьми, и я сунул руку в карман, обнаружив отсутствие кошелька, вероятно, он остался в толстовке. Кондуктор успел настигнуть меня еще до того, как мы подъехали к остановки. Когда мне в лицо выплюнули внушительную порцию нелицеприятных выражений, я окончательно понял, что действительность гораздо реальнее, чем мне того хотелось. Я чувствовал себя до предела зыбким, поэтому грубый напор кондуктора сдул меня обратно на тротуар, как только открылись протяжные троллейбусные двери.

До Дома книги я доплелся в окончательно подавленном состоянии, меня словно развеяли по ветру, разбавили скипидаром, сточили как карандашный грифель. Я слонялся меж полок, будто слепец, не в силах сосредоточить свое внимание ни на одной секции. Брал в руки случайные книги, зачем-то пролистывал их и ставил обратно на полку.

Рядом со мной исследовала набор предлагаемых текстов чудная, белоснежная девчушка лет пятнадцати. Я залюбовался ее прозрачной, зимней красотой, вертя в руках очередной томик. Девушка, видимо, почувствовав на себе мой изучающий, завороженный взгляд, обернулась. Оценив мой литературный выбор, она растянула губки в брезгливой усмешке и отошла. Проводив ее недоуменным взглядом я, наконец, обратил внимание на обложку книги, которую держал. «Приемы пикапа» гласил жирный красный заголовок. Я вздохнул, ставя чей-то бесценный труд обратно на полку.

— Кехе, кехе, — раздался за моей спиной кашель.

Я развернулся так резко, что чуть было не сшиб стоявшую за спиной вертушку.

— Я почему-то был абсолютно уверен, что найду тебя сегодня именно здесь, — доброжелательно сообщил бритоголовый, улыбаясь в свои исключительные, белые усы. — Прогуляемся?

— Э-э-э-э… — протянул я, глуповато кривя губы, в попытке изобразить улыбку.

— Вижу, друг мой, что ты совсем меня не помнишь, — проговорил мой загадочный знакомый, снисходительно улыбаясь.

— Да нет… э-э-э… не то чтобы совсем не помню, — заблеял я. — Мы познакомились на моем дне рождения. И еще вы были у меня в мастерской на следующее утро. А как вы кстати ушли?

— Через дверь.

— В самом деле?

— Угу.

— Странно… ну, допустим, — я по-идиотски почесал затылок. — Прошу прощения, но совершенно не помню вашего имени.

— Олег Владимирович.

— Очень приятно, Ви, — представился я, протягивая ему руку с безбожно замаранными сангиной пальцами.

Олег Владимирович, ни секунды не поколебавшись, принял мою рабочую ладонь в свою большую и теплую руку, конечно измазавшись бурым. Только тогда я обратил внимание, на свою изгвазданность и на то, что заляпал книги, которые трогал.

— Ой, простите… — затараторил я, шаря по карманам в поисках платка, — я испачкал вас.

— Пустяки! — заявил он, вытирая сангину о свое дорогое кашемировое пальто. — Ну, так что, прогуляемся?

— Пожалуй, — согласился я.

Мы вышли из магазина, попав под мокрый снег.

— Погода сегодня дрянь, — заключил Олег Владимирович, получив по носу смачной каплей. — Тут недалеко есть приличное кафе, мне нравится в нем бывать. Не составишь компанию старику? Посидим, поболтаем, выпьем по кружечки ароматного чая.

— Звучит заманчиво, но я как назло сегодня забыл дома кошелек.

— Это не беда, — уверял меня мой новый друг, — я тебя угощу.

— Да, как-то неудобно… — замямлил я.

Олег Владимирович снова хитровато улыбнулся и спросил:

— А ты всегда деньги в кошельке носишь? Может пара сотен у тебя в кармане завалялась?

Я неуверенно полез в карман, исключительно ради того, чтобы доказать, что у меня действительно нет денег. Но к своему удивлению, нащупал нечто хрустящее. Помедлив секунду, я вытащил новенькую, можно сказать девственную пятисотку, сложенную вдвое и уставился на нее как баран на новые ворота.

— Ну что, идешь? — спросил Олег Владимирович, довольно хмыкнув.

Я только кивнул, думая про себя, что чудеса все же случаются.

Кафе с приторным названием, от которого веяло «духовкой», «гуманкой» и «нетленкой», действительно оказалось на редкость милым и располагающим к задушевным беседам заведением. Облагороженные незатейливой ручной росписью стены, низкие сводчатые потолки, деревянные столики, тряпичные занавесочки и совершенно отлетевшие повелители прилавка, как-то сразу покорили мое сердце. Я решил, что этот гостеприимно-вегетарианский рай вполне подходящее для меня место. А вот Олег Владимирович, держащийся везде и всюду так, словно ему принадлежит сам воздух, которым он дышит, в этом скромном, этническом рае выглядел неуместно. Но его это, похоже, ничуть не смущало. Он подошел к стене, на которой стройными рядами висели аляпистые кружки и промурлыкал:

— Мне нравится это место, здесь, как правило, тихо, а еще у них красивые кружечки. Выбирай любую.

— Вон ту, — зеленую с синей полосой, — попросил я.

— Отличный выбор, — похвалил меня Олег Владимирович, бережно снимая кружку с держателя. — Рекомендую селедку под шубой и вот эти маленькие штучки. Не знаю, из чего эти черти их готовят, но пальчики оближешь, — посоветовал он мне, как знаток местной кухни.

— Я думал, это вегетарианское кафе, а тут селедка, — удивился я.

— А ты думаешь там настоящая рыба? Имитация, подмена, но весьма виртуозная. О, эти кудесники просто Боги гастрономического обмана! Ешь водоросли, а думаешь, что рыбу, сою, а кажется, что сочную говяжью котлетку. Чудно, правда?

— Угу, прям как в жизни. Встречаешь эдакое прелестное длинноногое создание и думаешь — Нимфа. А потом эта Психея выедает тебе мозг чайной ложечкой, и оборачивается Медеей.

— Ну, здесь все не так фатально. Псевдосельдь не укусит тебя за язык в тот момент, когда ты решишься ее отведать.

— Это не может меня не радовать, — пробубнил я и соблазнился-таки вегетарианским шедевром.

Сельдь действительно оказалась на редкость вкусной, а чай особенно ароматным. Я даже не заметил, как мое утреннее напряжение ослабло. Позабыл я и о галлюцинациях, и о страхе, вообще запамятовал, зачем собственно вышел сегодня из дому. Возможно, это была магия умиротворяющего места, а быть может, глубокий гипнотизирующий голос моего собеседника успокоил меня. Олег Владимирович еще какое-то время рассказывал мне о кулинарных чудесах местных поваров и о пользе вегетарианства в целом. А я дивился, насколько он отличается от обычных травоведов, прежде встреченных мною. Все они были какими-то прозрачно-сизыми, тонкими, а порой и немощными. Олег Владимирович же походил скорее на рослого кабана — сильного, могучего, пышущего жизнью и некой спокойной, дремлющей до поры силой.

— А любишь ли ты путешествовать, Ви? — неожиданно соскочил со своей вегетарианской темы мой новый друг.

— Мои родитель всегда были патологическими затворниками, поэтому все детство я провел в Питере, а когда подрос… — я задумался. — Пожалуй, что я мечтал о странствиях, но как-то не сложилось. Видимо причина в том, что по-настоящему меня привлекали путешествия в моей голове, а не в пространстве.

Олег Владимирович довольно покивал, едва заметно улыбаясь в усы.

— Скажи, а что за странное у тебя имя такое — Ви? — снова сменил он тему.

— Да нет тут ничего странного, — пояснил я, — Ви — это сокращенное от Виктора.

— А-а-а-а, — протянул мой собеседник, поглаживая свои ухоженные усы. — А отчего же тебя не зовут полным именем, ну или хотя бы просто Витей? Ви слабый звук, всего крохотная часть тебя, мне кажется ты гораздо больше него.

— На Виктора я как-то никогда не тянул.

— Кто ж в этом виноват?

— Это имя дал мне дед. Хотел вырастить из внука бравого офицера. Но он помер, когда мне было пять, и родители перестали звать меня Виктором. Мне кажется, им, вообще никогда не нравилось это имя. Но в пять лет уже поздно давать ребенку новое, поэтому от моего прежнего прозвища остался, как вы правильно выразились слабый звук.

— Удивительное дело, как порой родители умудряются использовать совершенно, казалось бы, безобидные вещи, против своих же детей, — проговорил задумчиво Олег Владимирович. — Скажи Витя, если позволишь, я буду называть тебя так, потому что до Виктора ты пока действительно не дорос, но и из Ви уже, полагаю, вырос, а есть ли у тебя страхи?

— У кого же их нет, — хмыкнул я, вспомнив-таки о своих вчерашних видениях.

— И чего же боишься ты?

Меня этот, казалось бы, безобидный вопрос отчего-то поставил в тупик. Наверное, от того, что ужасно хотелось рассказать о синем Псоглавце и том первом, странном происшествии у Фонтанки. Но не говорить же о галлюцинациях малознакомому человеку, поэтому я ответил весьма пространно:

— Обыденности, я боюсь обыденности.

— Ну, что ж, — протянул Олег Владимирович немного медленнее нужного, — отчего не победить ее, когда у тебя все для этого имеется, и даже больше чем у прочих, я подозреваю, — проговорил он, глядя на меня в упор.

Потом вдруг неожиданно и задорно подмигнул, будто приглашал вступить с ним в некое тайное сообщество отчаянных бедокуров, борющихся с повседневной скукой и серостью.

То ли он действительно владел гипнотическими способностями, то ли просто обладал феноменальным даром располагать к себе людей, но сам не понимая зачем, я вдруг выпалил на одном дыхании.

— Я вижу странные видения! Вчера вечером, например, мимо моего дома прямо по набережной проходил синий Псоглавец! — протараторил я, вскакивая со стула и заливаясь пунцовым.

— А-а-а, такой милый, но отчего-то очень грустный пес в пальто? — вспоминал, судя по всему, холст из моей мастерской Олег Владимирович. — Да, — довольно крякнул он, — очень и очень симпатичный персонаж, я рад, что именно он. Твой Псоглавец мне ужасно приглянулся. А от чего же ты с ним не прогулялся? — как ни в чем не бывало спросил мой собеседник, отпивая хороший глоток чая из нарядной оранжевой кружечки.

Я так и осел, тупо уставившись на своего престранного знакомого.

— Вы, что же, считаете что это не галлюцинация?

— Ну, разумеется, нет! И ошиваться среди полок в секции «психология», не было никакой необходимости. Малахольных девиц только пугаешь почем зря, — укорил меня мой великовозрастный и, судя по всему, основательно спятивший друг.

— А откуда вы простите, знаете, что я с ним не прогулялся?

— Но ведь ты сбежал, как только завидел его, не так ли? — скорее констатировал, нежели спрашивал Олег Владимирович.

— Ну да, — признался я, опуская глаза в тарелку.

Мой престарелый друг медленно встал из-за стола, осуждающе покачивая головой, словно бы говорил этим жестом: «Такой милый молодой человек, а несчастное псоглавое создание оставил скитаться по пыльному городу в полном одиночестве». Но вслух он проговорил совсем иное:

— Ты очень и очень славный парень, Витя, — продолжал он покачивать своей бритой головой, снимая с вешалки пальто и шляпу, — и я убежден, что ты в скором времени и без моих подсказок сам все поймешь. Ты талантливый художник, я не случайно выбрал именно тебя. В твоих работах чувствуется глубина и искренность. Ты взаправду любишь своих героев, словно они твои дети или возлюбленные. Только у такого творца как ты, могли получиться живые полотна.

Я вскочил из-за стола, не понимая, впрочем, для чего именно. Но Олег Владимирович мягкой и одновременно сильной рукой, легшей на мое плечо, возвернул меня на прежнее место.

— Ты еще не попробовал их знаменитый десерт, поверь мне, это настоящая амброзия. Настенька, — крикнул он одной из официанток, — позаботься, пожалуйста, о моем друге.

В проеме тут же показалась воздушная и невозможно обворожительная Настенька с тарелочкой, на которой возвышалась небольшой пирамидкой сладкая пища Богов.

— Посиди тут еще немного, поразмышляй над тем, что есть нормальность и что означает выход за общепринятые границы.

— Намекаете на то, что галлюцинировать — это нормально?

— Я же говорил, то, что ты видел — не галлюцинация! Предсказуемость в поведении, общепринятый стандарт образа мыслей, скупая вариативность в развитии той или иной ситуации. Ты действительно считаешь это нормальным? Ты полагаешь, Создатель был настолько скуп, что не заложил в нас возможности развиваться, выходя за границы условностей?

— Я полагаю, что условности придумали мы сами, — неуверенно проговорил я, принимая у ангелоподобной Настеньки пирожное. — Только вот определить какие из них наиболее дикие становится все трудней и трудней.

— Абсолютно все условности нелепы по своей природе. Может ты пока и ограниченное существо, но ты обитаешь в безграничной Вселенной. И не надо так бесцеремонно пялиться на мою внучку, — проговорил Олег Владимирович, проследив за моим взглядом.

— Э-э-э, — только и проблеял я, совершенно ошарашенный.

— Бывай, мой юный друг, — уже совершенно дружелюбно и бойко отчеканил Олег Владимирович, удаляясь своей, выдающейся, хозяйской походкой.

Он оставил меня с тарелкой веганских пирожных и спутанными мыслями, и я еще долго смотрел ему вслед, прежде чем понял — именно такого наставника я ждал всю свою жизнь, даже если он старый, спятивший самодур.

Глава 5

С того дня, когда я последний раз видел бритоголового, прошло уже больше двух недель. Я впал в окончательный творческий загул. Рисовал больше прежнего и уж совсем какую-то несусветицу, которая на самом деле и раньше приходила мне в голову, но отчего-то не была мною доселе создана. На моих полотнах оживали малиновые лисицы, летающие рыбы и небесные бабы (хотя бабами этих сдобнотелых красавиц назвать было бы кощунством). Во всем многообразии моих несказанных творений, я нащупывал некую хрустально-хрупкую комбинацию. Все они были самостоятельны и обособлены и в то же время являли некое единое, лоскутное полотно. Соединялись его части таинственным образом, неясным до поры и мне самому. Словно некие прозрачные нити опоясывали все мои работы, протягивая каждую из них, как очередную отдельную единицу меж волнительно-незримого, но вполне реального утока [7]

Самым чудным в этой творческой вакханалии было то, что прежде я не мог обходиться без модели. Если мне не удавалось ее отыскать, то я рисовал анатомических уродов, полагаясь на пособия для художников. Но Барчай [8] в этой непростой задачи помогал мне мало, так как был сурово реалистичен и, пожалуй, даже груб. Теперь же образы простые и ясные, но совершенно небывалые приходили ко мне во снах и наяву. Я видел их в зеркальном отражении заместо своей небритой физиономии, когда чистил утром зубы, они преследовали меня по дороги в магазин, нависали своими розовыми ликами, когда я пил вечерний чай (если конечно я про него не забывал). За эти две недели я настолько привык к ним, что мне стало казаться, будто я никогда не бываю один.

Как-то ко мне завалилась поддатая Галя, укорив за то, что я, дескать, совсем забыл старую подругу. Не получив от меня вразумительных отговорок, она стянула подобие платья и повалилась на постель с призывным воплем: «Бери меня, я вся твоя!»

Вспомнив, что у меня действительно давненько не было так называемой романтики, я уже было собрался воспользоваться Галькиным предложением. Но в этот момент прямо на стене, у которой стоял мой диван, возник лик очередной полупрозрачной девы, удивленно таращащейся на развалившуюся Галю.

Заниматься столь интимным делом при свидетелях было бы затруднительно (я все-таки не эксгибиционист). Поэтому я наплел своей заброшенной подруге, что, мол, простыл и отвратительно себя чувствую, и как мужик я сегодня абсолютно несостоятелен. Бормоча себе под нос непечатные выражения, Галя удалилась, хлопнув дверью.

— Ну вот! — укорил я свое видение. — Лишила меня маленькой мужской радости. И не стыдно тебе?

Видение зарозовелось, а потом помутнело и в конец исчезло. Тогда-то я и решил отправиться в кафе на Казанской, чтобы разыскать там моего полоумного, но весьма респектабельного, престарелого друга — единственного человека, которому можно было нажаловаться на бесцеремонные видения, лишающие мою жизнь, какой бы то ни было интимности. Но ни его, ни Настеньки в тот вечер я не застал. Придя на следующее утро, я снова никого из них не увидел. Так я стал ходить туда каждый день, но ни бритоголовый, ни его внучка не появлялись. Я поинтересовался у официантов, куда запропастилась их красивая белокурая коллега. Оказалось она в отпуске. Уехала с дедом в Карелию.

— Чего, зацепила? — спросил молодой конопатый парнишка, наливая мне чай. — Лучше оставь ты эту затею. Странная она девчонка, нашим братом вообще не интересуется. Время только потеряешь.

— Спасибо за совет, — бесцветно поблагодарил я, выскребая последнюю мелочь из своих карманов.

В своем творческом одурении я как-то не заметил, что все заработанные на русалке деньги улетучились, а нового заказчика пока не предвиделось.

«Хорошо бы он нашелся сам, как это всегда и бывало», — подумал я, потягивая чай с чабрецом в уже полюбившейся маленькой кафешке, где я продолжал неустанно трудиться, делая зарисовки посетителей.

Глава 6

Из творческого запоя, в который я уходил все больше, меня вывели друзья, пригласив выпить по стаканчику крепкого. Кирилл получил большой госзаказ и на радостях решил отметить это с приятелями по цеху. Тут же и для меня нашлась работенка, не то чтобы интересная, но в моем финансовом положении весьма своевременная.

Бар, в который нас потащил Кира, отличался гламурной притязательностью, непомерно раздутым ценником на алкоголь и большим количеством наксерокопированных одиноких девиц с нарочито гипертрафированными губами. Одна из таких «красоток», завидев приодетого сегодня Сеню, развернула весь свой отягощенный бюстом торс в нашу сторону и принялась гипнотизировать моего друга своими водянистыми рыбьими глазами. Сенька был парень не промах и, конечно, сразу отметил столь очевидный маневр здешней Сирены, но до поры до времени делал вид, что не замечает ее внимания.

— Ты не мог выбрать местечко поскромнее, — укорял он Киру, — на что мне прикажешь местную рыбу ловить, у меня-то госзаказа нету.

— Ой, Сеня, не стони, — отмахивался Кирилл, — лови на то же, что и всегда, не прогадаешь.

— Да, Сень, не прибедняйся, — не сдержался и я, прекрасно зная, что деньги для охмурения прекрасного пола Сеньки никогда не были нужны. — Расскажи лучше, что там твоя Венера, изваял уже, наконец?

— Какой там, — отмахнулся он, тайком наблюдая за грудастой дивой. — Почти уже все доделал, осталось, так сказать, последний лоск навести, и тут вспылила моя Венера. Не хочу, говорит, тебе похабник этакий-разэтакий больше позировать, и все тут. А заказчик, между прочим, ждет.

— Ну и доделай без нее, если заказчик ждет, — вставил Кира, листая меню.

— Да понятное дело, но это уже не то будет.

— А от чего она вспылила-то? — поинтересовался я.

— Да кто их баб разберет.

— Сеня, да все ж ясно как белый день, — комментировал ситуацию Кира, — все знают, что ты ходок еще тот. Она, видать, только потому тебе позировать и согласилась, что думала у нее — крысы канцелярской, небывалое эротическое приключение в храме искусств приключится. А ты, поди, ее и пальцем не тронул. Вот она и разобиделась.

— Ты в своем уме! — возмутился Сеня. — Ты ее пятую точку видел? Я же не виноват, что под рубинсовские вкусы моего заказчика, подошла только наша кафедральная секретарша. Ну ладно, обильность форм при определенном настрое не помеха. Но у нее, как назло, еще и штакетник с прорехами и весьма значительными, я вам скажу.

— Чего с прорехами? — не понял я.

— Зубов маловато, — пояснил Сеня.

— Женщины, Сеня, могут простить тебе даже похабность, но не безразличие, — резонно заметил наш женоненавистник.

— Откуда такие тонкие познания женской натуры, ты — железный человек?

— Я не железный, — отрицал Кира. — Ну, по крайней мере, не всегда, — он хитровато улыбнулся. — Я про это точно знаю, от того, что сам к ним, как правило, равнодушен, за это они меня и не любят.

— Ой, ну все! — не выдержал я. — Мы сюда, что о бабах пришли болтать? Расскажи лучше, что за работа тебе подвернулась, — обратился я к Кире.

— Работа как работа, ниче особенного. Надо понаделать хренову тучу наградных статуэток на какой-то там государственный конкурс, а сроки поджимают. Я слеплю, форму там сделаю, а ты мне отливать поможешь.

— Отлично, мне как раз деньги нужны, — порадовался я, — а чего платят?

— Хорошо платят, останешься доволен, но сроки очень сжатые, надо будет поторопиться.

Нам, наконец, принесли выбранную Кирой выпивку, и мы ударили стаканами за успех мероприятия. Пили самозабвенно, гуляли размашисто, Кира обчистил парня за соседним столом в карты, которые странным образом возникли будто бы ниоткуда. Сеня беспардонно обхаживал заинтересовавшуюся им красотку. А я чувствовал, что непозволительно быстро хмелею от всего этого разгула и непристойного безобразия.

На третьем часу кутежа Кира вконец упился и мы с Сеней вызвали ему такси (благо он заранее отдал мне свой бумажник, утверждая, что я кажусь ему самым адекватным). Усадив пьяного друга и виновника попойки в машину, мы с Сенькой вернулись к столику, где меня ждал не очень приятный сюрприз. Помимо размалеванной Сениной подруги, на нашем диване сидела еще одна разухабистая дивчина с ярко-крашенными губами-варениками. От нее разило джином и вишневыми сигариллами, а еще отвратительно приторными духами. От всего этого «великолепия» меня стошнило прямо ей на юбку. Хотя, если быть честным, я думал, что юбку девушка одеть как раз таки забыла, а то блестящее нечто, что она теперь поливала пивом, пытаясь отмыться от моего ужина, было продолжением майки.

Ее подруга предательски хихикала, стараясь держаться от обмаранной неудачницы подальше. Сеня смотрел на меня укоризненно.

— Эх, Ви, — шепнул он мне, отводя несостоявшуюся светскую львицу в уборную.

— Твой друг классный, — сообщила мне его новая пассия, оставшись со мной наедине, — никогда не встречала такого галантного кавалера, думала, про них только в книжках пишут.

— Угу, — буркнул я, пряча лицо в салфетку.

— Что, все еще тошнит?

— У твоей подруги очень резкие духи, — попытался оправдаться я.

— Да ладно, не парься, меня саму частенько от нее мутит.

Мы просидели в ожидании Сени долгих пятнадцать минут. Бедная девушка аж вся извелась и уже была готова пойти на поиски потенциального любовника, но я попытался ее удержать, предложив выбрать что-нибудь из меню. Я догадывался о причине Сениной задержки и всячески старался избежать маячащего скандала, но не я один был способен на догадки.

— Нет, малыш, не пытайся меня одурачить, я не пятиклассница вроде, — заявила она, поднимаясь во весь свой непозволительный рост и направляясь в сторону уборной нетрезвым, но весьма уверенным шагом.

Над нашим задорным и, быть может, не в меру пристойным для этого места вечером, нависала черная грозовая туча. Я опрокинул невесть какую по счету рюмку водки и принялся смиренно ждать развязки.

Она оказалась неожиданной. Не успели еще осыпаться все блестки с ночных фей, барманы не спешили превращаться в ящеров, а пиво в воду, когда на пороге нашего ночного неонового храма порока появились не слишком церемонные и очень стремительные люди в черном. Они так настойчиво попросили всех оставаться на местах, что вряд ли кто-то решился бы не выполнить их приказа.

«Как банально и пошло», — подумал я как раз в тот момент, когда мой пропавший немолодой знакомец присел рядом на диван.

— Скучаешь? — невозмутимо спросил он.

— Да как сказать…, — ответил я, страдальчески наблюдая, как разворачивается «маски-шоу».

— Мне думается, нам стоит избежать этой щекотливой, я бы даже сказал унизительной ситуации, — проговорил Олег Владимирович, брезгливо морща нос, кода омоновцы, стали утаскивать особенно распоясавшихся парней и девиц в холл.

— Называйте вещи своими именами, ситуация — дрянь. Сейчас начнут шмонать всех подряд. Просидим тут часов до пяти, и это в лучшем случае.

— Я тебе о том и толкую. Нам в этом сыр-боре участвовать совершенно ни к чему, — тихо проговорил он, вынимая что-то маленькое из жилетного кармана.

Это его движение заметил омоновец, что стоял в противоположном от нас углу. И вот моментально сработавшая цепная реакция, уже привлекла к нам внимание еще двух хранителей порядка. Но Олег Владимирович меня удивил. Быстрым, отточенным движением он начертал в воздухе подобие двери, стареньким огрызком обычного графитного карандаша.

Отворив эту нарисованную дверь, он впихнул меня в узкий проем, шмыгнул за мной, и резко дернув за ручку, закрыл проход прямо перед носом осоловевшего омоновца.

Я даже не представляю, что там могло начаться после нашего таинственного исчезновения. Подозреваю, что клуб закроют, навесив обвинение в распылении галлюциногенов прямо в зале.

Но не судьба третьесортного клуба волновала меня в эту минуту. Я был абсолютно убежден, что все происходящее явь! Вот только была она очень уж неправдоподобной.

От поразительной нереальности событий мне сделалось дурно. Я даже не успел осознать, что загадочный маг и волшебник в замшевом жилете и клетчатых твидовых брюках перенес меня в мою же мастерскую. Волны тяжелой, удушливой черноты поминутно накрывали меня, я барахтался в них, как утопленник, безуспешно пытаясь понять, что же произошло. В конце концов меня накрыла спасительная бессознательность.

Глава 7

Очнулся я, по-видимому, довольно скоро. За окном был кобальтовый вечер. Олег Владимирович сидел на единственном стуле и с интересом наблюдал мою реакцию.

— Только не говорите мне, что клуба и всего такого не было, — простонал я слабым голосом.

— Я и не собирался. Но впредь я рекомендовал бы тебе выбирать места поприличней. Хотя конечно, дело молодое…

— Со мной был друг — Сеня.

— О-о-о, не изволь беспокоиться, твой любвеобильный приятель сейчас в гостях у госпожи Бовари, — промурлыкал Олег Владимирович, пряча в усах лукавую улыбку.

— Откуда вы знаете?

— Просто видел, как они выходили как раз в тот момент, когда я пытался попасть внутрь.

— А что вы сами-то делали в столь злачном месте в столь не ранний час, позвольте спросить?

— Тебя искал, — просто ответил он.

— Так, ладно, — сказал я, вставая с дивана, на который меня заботливо уложили, — как вы это провернули? — я изобразил руками нечто неопределенное. — Если все, что я видел, не было сном, то это же просто магия какая-то! Волшебство!

— Пожалуй, что и волшебство, — согласился мой спаситель.

— Но это же невозможно! Такого просто не бывает!

— А синие Псоглавцы бывают, а вот этакие нимфетки с васильковыми крылами и цветами вместо волос? — он взял в руки одну из последних зарисовок, валяющихся на столе.

— Это всего лишь мои фантазии, они существуют только на бумаге.

— Так ли это? — мой собеседник вперил в меня колкий немигающий взгляд, и я почувствовал себя в эту минуту пергаментно-прозрачным.

Мне стало ясно, что этот с виду мягкий, дурашливый Санта, читает меня как открытую книгу. Да это и немудрено, ведь вся моя душа расписана в этой пыльной комнате весьма красочно, наглядно и безжалостно подробно. Чудаковатые, неземные женщины и мужчины, мифические потусторонние животные, нелепая ассиметричная архитектура и запредельные пейзажи, в которых обитал весь мой разнообразный паноптикум, как нельзя лучше иллюстрировали мой внутренний мир.

— Искусство — это всегда душевный стриптиз, — озвучил мои мысли Олег Владимирович. — Но тебе абсолютно нечего стесняться, твоя душа красива и даже поразительно чиста, как это не странно.

— Ой, давайте без моральных оценок, — грубо отрезал я, чувствуя, что вот-вот раскисну. — Как вы сделали эту дверь?

— Нарисовал, — проговорил Олег Владимирович так спокойно, будто речь шла о походе в соседнюю булочную.

— Вы надо мной издеваетесь? — страдальчески вопрошал я, уже начиная понимать, что не добьюсь удобоваримых разъяснений.

— Отнюдь, мой друг, отнюдь! Я скорее поражаюсь твоей несообразительности. Хотя гусеницы в бабочек тоже не без труда превращаются, — сказал он шепотом совсем уж непонятное, затем встал и принялся разгребать заваленный планшетами угол моей мастерской. — А вот он! — воскликнул мой чудаковатый друг, доставая Псоглавца, — Очаровательный пес! Жду, жду с нетерпением знакомства с ним и со многими другими, созданными тобой персонажами. Ты ведь не станешь отрицать, что сначала он тоже был просто нарисован, как и та дверь, через которую мы ушли из клуба. Ты его нарисовал, а через какое-то время увидел на улице города, так?

— Так, — согласился я, начиная понимать, куда он клонит.

— Ты верно думаешь, что я тебя тут мистификациями балую? А я скажу, что это, пожалуй, и есть настоящее волшебство, истинно правдивое и чистое в своей простоте. Оно совершается ежедневно, сотнями людей, не осознающих что творят его. Эта простая и порой незримая магия оставляет след на всем, к чему они прикасаются, не только своей рукой, но и мыслью.

— Вы что же, волшебник?

— Я всего лишь человек, способный творить. Но творить для мне почти то же, что и колдовать. На самом деле, многие люди могут делать то же самое, — проговорил он вкрадчиво, установив на свободный мольберт, ожидающего чуда Псоглавца.

— Сомневаюсь я в этом. Для большинства людей ваша магия запредельна и недоступна.

— О-о-о, — усмехнулся мой собеседник. — Магия общедоступна как и русский язык. Скажи, многие владеют им в совершенстве?

— Ну, я точно не владею.

— Что же тебе помешало овладеть им?

— Не знаю даже, — я глуповато поскреб свой давно не стриженый затылок, — наверное, упорства не хватало, видимо, я лентяй.

— Я бы так не сказал, — проговорил Олег Владимирович, обводя мою заваленную работами комнату смеющимся взглядом. — Думаю, сухие правила грамматики были тебе просто недостаточно интересны. Этот принцип работает абсолютно во всем. Все, к чему мы испытываем интерес, стойкий и неподдельный, искренний интерес, рано или поздно поддается нашему упорному натиску и раскрывается во всей свое первозданной сути. Так же и с магией. Желание постичь ее природу и нацеленность на результат — вот все, что требуется для сотворения чуда. Ну и, конечно, вера, здесь она имеет огромное значение. Если в существование грамотных людей пока еще верят, то с волшебниками дела обстоят иначе, — Олег Владимирович резко встал, и стул издал надрывный протяжный стон, выведший меня из трансового состояния.

— Что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить, — проговорил я старинную присказку, осмысливая ее по-новому. — Олег Владимирович, я — не вы. Я так не сумею.

— Ты уже это делаешь. И нас не так уж и много отличает друг от друга. Я лишь осознаю и контролирую все процессы, только и всего.

— Действительно, какая малость, — брызнул я саркастически, — научите?

— Боюсь научить этому нельзя, — неожиданно печально изрек мой новый друг. — Магия осваивается исключительно опытным путем, а передать можно лишь знания. Но и они не несут особой пользы, если не отягощены чувственным опытом. Все что я могу для тебя сделать — это быть рядом, когда мир вокруг тебя начнет трансформироваться, расширяясь и выходя за пределы твоего разума. Слушай мои советы, Витя, и делай по-своему, — добавил Олег Владимирович, направляясь к двери.

В этот момент я вдруг отчетливо понял — вот оно, то место, в котором окончательно рвется ткань моего бытия.

Глава 8

Он ушел, оставив меня в зыбком, туманном состоянии. Сидя на стуле, том самом стуле, на котором возвышалась его могучая фигура, я отстраненно наблюдал, как сквозь белесую муть моего сознания начинают проступать ясные, почти телесные образы. Как с треском рушится оттесняемый ими прежний, не лишенный лирики, но все же мрачный мир.

Вдруг я неожиданно резко вскочил, напуганный сомнительными видениями новой радужной дали. Так сильно устрашил меня отрыв от реальности, что я стал пятиться в глубины прошлого, пока не наткнулся на старое, детское воспоминание о родителях. Оно было столь гнусно-коричневым, неаппетитным, по сравнению с многообещающими миражами будущего, что я вновь отдался плавному, тягучему течению вперед к неизвестному.

Так я посидел до глубокой ночи, витая в сказочных, сотворенных мною же дальних-далях. Затем встал, надел парку, затянул в хвост отросшие волосы и вышел в ночь. Она была энигматически-притягательная, пронзительно-чистая и морозная. Скамейки в моем пустынном дворе искрились под толстыми снежными пуховиками. Я расчистил одну и уселся, словно на трон. Посидел так какое-то время, вдыхая крупицы волшебной пыли, роящиеся в зимнем тихом воздухе, потом встал и пошел вдоль Фонтанки в сторону Марсова поля.

Ночь радовала удивительной тишиной и мягкостью, не питерской совсем, а скорее деревенской. Редкие случайные прохожие были осторожно-плавными, словно бы скользящими в чужой, незнакомой им реальности, небо — глубоко-синим, снег — пронзительно-белым, деревья — графично-четкими и совершенными.

На Марсовом поле меня ожидала еще одна приятность — отсутствовали завсегдатаи, греющиеся у вечного огня по ночам. Прямо на промерзшей земле сидела всего одна девчонка в старомодном пальто. Она зябко тянула тоненькие руки к огню. Пальто ей было маловато, и я обратил внимание на изящные, чуть удлиненные запястья, поражающие неестественной бледностью. Девушка услышала, как хрустит снег под моими ногами, и обернулась.

— Пришли погреться? — проговорила она тоненьким голосом.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Краски ее лица поразили меня в этот зимний вечер как солнечный удар. Она же, трогательно улыбалась, а взгляд выражал сострадание, так смотрят на душевнобольных. А я, по-видимому, им и был до сегодняшнего дня, но вот теперь чувствовал, что начинал излечиваться.

— Вам нехорошо? — задала мне еще один вопрос ночная собеседница.

— Напротив, — ответил я, наконец.

— Если вы замерзли, лучше подойти поближе, — посоветовала незнакомка.

Я подошел и уселся рядом, нагло наслаждаясь ее бело-розовым очарованием. Она не была красавицей, но поразительная хрупкость и нежность в этом странном непропорционально-милом лице, абсолютно обескураживали меня. Я впервые видел столь открытый, не таящийся и мечтательно-любопытный взгляд непомерно огромных фиолетовых глаз. Бледное лицо сердечком помимо удивительных очей украшал кремово-розовый ротик и румяные щечки. Она улыбнулась, и улыбка эта оказалась тоже совершенно неординарной — нижняя губа ее была пухлее верхней и очаровательно выпячивалась, а на щеках намечались две аккуратные ямочки.

— Ты выглядишь очень замерзшей, — сказал я, продолжая обшаривать ее взглядом.

— Так и есть, — призналась она.

Я резко встал и стянул с себя парку. А затем ловко поднял прекрасную незнакомку на ноги, оборачивая своей теплушкой.

— Но так вы сами замерзните! — воскликнула она, все же кутаясь в мою куртку.

— Пустяки, — заверил ее я, — у меня свитер теплый.

— Спасибо, — пропела девушка стеснительно, и у меня зашуршало под ложечкой от ее колокольного голоса.

— Почему ты греешься здесь? — задал я мучивший меня неудобный вопрос. — Ты не похожа на бродяжку. На метро опоздала что ли?

— Я потерялась, — призналась она шепотом.

Эта ее беспомощность придавала ей еще больше хрупкости и очарования, и я решился сделать ей предложение:

— Мой дом здесь недалеко, если ты действительно сильно замерзла, я могу предложить тебе горячего чая или даже согревающий душ.

— В самом деле? — заискивающе спросила она, запахивая голыми руками мою куртку.

— Конечно, — ответил я машинально, думая в эту минуту о том, что нечто подобное уже видел — в тот день, когда вышел на улицу за провиантом и встретил своего Псоглавца.

Странное чувство продолжало держать меня в плену, пока неземное создание приближалось ко мне почти вплотную. Я встрепенулся, когда она приподнялась на цыпочки, желая лучше разглядеть мое лицо. Только тогда я заметил, что ее необыкновенные глаза были не просто того редчайшего, мифического цвета, о котором сложено немало легенд, но еще и обрамлялись тонким золотистым ободком, словно были готовы вспыхнуть в любое мгновение.

Я замер как удав в ожидании того, что должно было произойти. Но моя ночная фея, похоже, уже разглядела все, что ей требовалось. Она отстранилась на шаг, и огненная оторочка ее зрачков, странным образом потухла, оставляя слабое золотистое свечение.

— Я приму ваше предложение, — сказала она, опуская глаза, и протянула мне руку.

Я стиснул ее совершенно обледеневшие крошечные пальцы своими руками и попытался согреть дыханием. Меня не отпускала мысль, что эта девчонка очень уж странная (как и все, что в последнее время со мной происходило), но невероятно притягательная в своей безмятежной наивности.

Так и не выпустив ее маленькой руки, я довел эльфоподобное создание до своей конуры. Помог снять мою куртку и ее тонкое, потертое пальто, размотал широкий вязаный шарф, присел на корточки и стащил замшевые ботики. Она же стояла тихая и слабо дышащая, послушно позволяя проделывать с нею все эти манипуляции.

У меня мелькнула в голове идиотская мысль: была бы она столь же безропотно-покорна, если бы я продолжал планомерно снимать с нее все, во что она облачилась — розовое платье в синий цветочек, малиновые колготки, отчего-то разного цвета носки?

Разозлившись на себя за эту похабную мысль, я сбросил собственные ботинки и, буркнув, что уборная прямо, пошел в комнату ставить чайник.

Я не мог понять, от чего меня раздосадовала эта, в сущности, невинная мысль, ведь в действительности я не собирался проделывать ничего такого. Видимо, все дело было в ней, сам ее доверительный облик, не допускал не то чтобы гнусных действий, но даже и непристойных мыслей в ее адрес. О ней можно было думать лишь возвышенно-романтично и только.

Пока я возился с горелкой и чашками, моя гостья бесшумно вошла в комнату.

— Это все сделали вы? — тихо спросила она, наконец, стаскивая с себя плавным движением дурацкую, невозможно огромную шапку с помпоном.

— Ага, — ответил я, разглядывая жутко спутанные волосы вкусного шоколадного оттенка.

— Я почему-то так и подумала, что вы связаны с чем-то таким — волшебное, — мечтательно произнесла она, прикрывая свои драгоценные глаза.

— Садись, — предложил я, пододвигая ей стул, — чай скоро будет.

— Спасибо, мне уже гораздо теплее.

Она потерла своими отогретыми, порозовевшими пальчиками угловатые коленки, сомкнутые так плотно, будто бы они служат неприступной крепостью, охраняющей ее невинность. И я снова оказался во власти ее тонкой прелести. Придурковато разевая рот, как завороженный разглядывал это ее движение каких-то нестерпимо девственных, почти детских рук. Пытаясь скрыть свое внезапно нарастающее волнение, я загремел кружками и, сгребая в охапку больше чем нужно, кинулся с ними в уборную.

«Что же это происходит», — думал я, разглядывая в зеркале свою порядочно обросшую физиономию и ожесточенно намыливая кружки. «Возьми себя в руки, Ви! Это всего лишь девчонка. Что бы на моем месте сделал, например Сеня?».

То что мог сделать Сеня, я тут же отбросил, потому что мой бесцеремонный друг безжалостно трахнул бы и это неземное создание. Может, поухаживал бы за ней более изысканно, чем обычно, но все равно трахнул бы. Я же стыдился того, что смотрел на столь возвышенное, призрачно-светлое дитя и думал о таком тривиальном акте.

Намыв, наконец, кружки до несказанного блеска, я выволок себя на свет. Чайник к тому времени уже кипел, истово выпуская в потолок столб возбужденного пара. Я снял его с плитки, разлил по кружкам кипяток, добавил заварки и протянул согревающий напиток своей гостье.

— Спасибо, — прошептала она, обжимая теплый сосуд своими волшебными ручками, — меня зовут Мари, а вас?

— Ви, э-э-э… Витя. Только, пожалуйста, не надо выкать, я чувству себя стариком.

— Ну, какой же ты старик, — она засмеялась, — ты же еще молодей совсем и очень красивый.

«Дитя, простосердечное, открытое, непосредственное дитя», — подумал я. Но неожиданный комплимент все же был приятен.

Меня по-разному характеризовали, но этот простой и емкий эпитет, в свой адрес я слышал впервые. Худой, близкий к долговязости, с угловатыми чертами лица, светло-зелеными глазами и блекло-русой растительностью (в виду моего творческого запоя давненько не стриженной и небритой), я мог бы сойти за интересного, но никак не красивого мужчину.

— Извини, если я тебя смутила, — проговорила Мари, видя мое замешательство, — но ведь это чистая правда.

— Должен признаться, у тебя очень странный вкус. Я забыл предложить тебе печенье, у меня есть. Сейчас, сейчас, — я зашуршал бумагами на столе, лишь бы сменить тему. — А вот они в честь тебя названные.

— В честь меня?! — искренне удивилась Мари.

— Ты, что первый раз видишь печенье «Мария»?

Она кивнула, осторожно пробуя угощение.

— Вкусно.

Мы посидели с полчаса, Мари приговорила всю пачку печенья, аппетитно хрустя им, выпила две кружки чаю и зарозовелась, как нежный летний бутон, вот-вот готовый распуститься. От горячего ее стало клонить в сон, я заметил, как она старательно сдавливала зевок за зевком, разглядывая эскизы, что заполоняли стол.

— По-моему, кто-то уже очень хочет спать, — проговорил я, когда она в очередной раз подавила зевок.

Это безобидное замечание почему-то испугало мою ночную гостью. Она боязливо заозиралась, будто ища лазейку, чтобы улетучиться, и я поспешил ее успокоить.

— У меня не самый лучший в мире диван, но все же на нем теплее, чем у вечного огня. Располагайся, а я посплю на раскладушке.

Длинные изогнутые ресницы Мари затрепетали, рот раскрылся в нерешительности. Она явно не знала, как поступить, и я испугался, что она сейчас уйдет.

— Оставайся, — почти умолял я, — нехорошо такой юной особе ночью слоняться по городу. Завтра я помогу тебе найти твой дом.

Она снова потерла свои неестественно длинные ноги узкими ладошками и, недолго думая, кивнула.

— Вот и отлично! — обрадовался я, вскакивая с дивана и ударяя себя по бедрам. — Сейчас постелю тебе чистое белье, а ты, если хочешь, можешь пока душ принять.

Она скрылась за дверью в уборной, где тотчас зашумел водопад. А я стал лихорадочно сгребать давно неменянное белье и устилать ложе моей феи чистыми, еще хранившими запах кондиционера простынями.

Я готов был спать не то что на раскладушке, которая безбожно провисла и к тому же имела основательную дырень в ногах, но и не спать вовсе, лишь бы лучезарная Мари еще сколько-нибудь озаряла мою одинокую берлогу. Удивительное дело, но ее простота и незатейливость в купе с мнимой незащищенностью и ранимостью делали эту тонкотелую, крошечную девчушку до безумия обворожительной. И я уже чувствовал как с каждой минутой, проведенной рядом с нею, попадаю в ее электромагнитное лавандовое поле.

Мари долго поласкалась в душе, вероятно, истребив все запасы бойлера и вот, наконец, выплыла из водного царства, обмотанная моим полотенцем.

— Я случайно намочила свое платье, — оправдывалась она, стоя передо мной в коротком, махровом коконе.

— Дам тебе футболку, чтобы спать было теплее, — выпалил я, опасаясь, что она заметит мою сконфуженность.

А смутиться было чему, потому как эта воздушная Наяда скорее походила на одно из моих всегдашних видений, нежели на плотскую, земную женщину. Молочно-белая, тонкая и гибкая, словно молодая ива, она, волнуясь, придерживала на своем мраморном тельце полотенце, пытаясь укрыть свои прелести.

— Вот, — буркнул я, протягивая ей самую приличную из моих футболок, — я пойду тоже ополоснусь, а ты устраивайся поудобней и отдыхай.

Горячая вода, так понравившаяся моей гостье, действительно кончилась, но сейчас меня вполне устраивала и холодная. Я был уверен, что она и так закипит от соприкосновения с моей кожей — так меня лихорадило.

Наскоро помывшись, я осторожно выполз из своего временного укрытия, просочился в комнату. Мари лежала в моей футболке и на моей постели, по-детски сложив ладошки под щекой, ее волшебное тело скрывал плед. Я тихонько достал из угла раскладушку, набросил на нее покрывало и улегся, прямо в халате.

Лежал довольно долго, смотрел на спящую Мари. Вбирал в себя ее легкий лавандовый дух, слушал тоненькое сопение и чувствовал невероятную зыбкость всего происходящего.

Вдруг она неожиданно распахнула свои аметриновые [9] глаза и, опалив меня их внезапной золотой вспышкой, мягко улыбнулась, смешно выпячивая нижнюю губу. Ее магический взгляд подействовал на меня странным образом — я уснул и видел во сне чудной город грез. Весь фиолетово-огненный этот город был сплошь из стекла и удивительного двухцветного минерала — символа мира. Аметриновые арки и колонны украшали залы дворцов, аметриновые люстры свисали со сводчатых высоченных потолков. А на троне из необработанного драгоценного камня обнаружилась моя ночная гостья. Она сидела, подобрав под себя ноги, и нанизывала на тонкую нить двуцветные бусины.

Зал был абсолютно пуст. Я стал приближаться к ней, шлепая по полированной поверхности пола голыми пятками. Странное дело, во сне я был одет в тот самый халат, в котором спал. Но со снами такое случается, поэтому я не стал обращать внимание на этакую мелочь. Когда я приблизился к трону, оказалось, что он возвышается на добрых три метра, и чтобы увидеть лицо Мари, необходимо подняться по выдолбленным в минерале ступеням. Я взошел по ним, и тогда она заметила мое присутствие, подняла глаза и протянула мне руку. Бусины, что она нанизывала на нитку, соскочили и, зазвенев, покатились вниз, сочно ударяясь об пол и друг о дружку.

«Очень знакомое, почти родное лицо», — промелькнула в моей голове мысль, прежде чем я проснулся.

Глава 9

Пробуждение было внезапным. Мне даже показалось, будто меня вышвырнули, как негодного щенка из сказочной страны грез в скучную действительность. Первое что я заметил, даже не заметил, а скорее ощутил — это пустоту. Моя постель, напротив которой я провел эту ночь, была идеально заправлена и не несла в себе ни намека на присутствие моей ночной гостьи.

Ушла, поначалу решил я, но когда пошел в уборную, чтобы умыться, меня неожиданно обдало горячей водой, хотя я отчетливо помнил, что Мари ее всю извела. Ошеломляющая, близкая к отчаянию мысль вонзилась в меня своим безжалостным острием. Я вбежал в комнату, стал потрошить постель в поисках хоть малейшего намека не ее вчерашнее присутствие в моей мастерской. Ни лавандового аромата, ни случайного темного волоса на подушке не было, лишь моя футболка белела на синей простыне, словно флаг на фоне утреннего неба.

Я готов был капитулировать, сдаться кому и чему угодно, даже своим галлюцинациям, лишь бы увидеть ее снова. Но ее не было.

Я бухнулся на стул, роняя голову, и только тогда заметил кружки со спитым чаем. Их оказалось две, а под столом валялась пустая пачка из-под печенья. Могло ли это свидетельствовать о том, что она была здесь, пила из этой веселенькой, антрацитовой кружечки, хрустела печеньками и звонко смеялась, рассматривая мои работы? Я взял в руки кружку, повертел ее и так и этак. Ничего, просто грязная кружка, я и сам мог из нее пить.

Одна простая и ясная мысль стояла передо мной во всей своей наготе — я схожу с ума. Я выпадаю из реальности, плавая в прозрачном тумане своих собственных видений, натыкаясь в формирующейся по моей прихоти Вселенной на рисованных оборотней, превращающихся в живых и реальных путников.

«Интересно, Псоглавец тоже оказался бы осязаемым миражем, возьми я его за руку, как Марию», — подумал я и тут же испугался, что он возьмет, да и явится сейчас во всей своей синей красе.

Может и прав был Олег Владимирович, может это и не галлюциноз, а магия? Но если это так, то я должен уяснить, как именно эти чудные миражи возникают в плоскости моего бытия.

Я заварил кофе, наскреб в хлебнице сухарей и уселся на широком подоконнике со своим завтраком и неуемным желанием разобраться во всем этом бардаке, во что бы то ни стало. Прикрыл глаза, пытаясь вспомнить вчерашний вечер. Но стоило мне погрузиться в зимнюю петербургскую симфонию ультрамариновой ночи, как меня выдернул из этого рая телефонный звонок.

— Эй, Ви, ты как? — проурчала трубка похмельным голосом Сени.

— Нормально, а ты? — спросил я, вспоминая, что вчера вечером чудом избежал унизительного обыска в клубе.

— Ты это… прости, что мы улизнули, не попрощавшись, просто эта дамочка… Ну да ладно. В общем, я только сейчас услышал, что сразу после моего ухода, в клуб маски-шоу нагрянули. Говорят, там случился апокалипсис, когда прямо перед носом у дюжины омоновцев кто-то просто растворился в воздухе.

— Не, ниче не знаю. Я ушел сразу после тебя.

— Ну и отлично, — прошелестел явно не здоровый Сеня. — Слушай, так неудобно с Мариной получилось, не знаешь, она еще долго меня ждала?

— А кто такая Марина?

— Да девчонка та, с которой я вначале мутил. У нее знаешь, лихая подруженция оказалась, просто нечто! Я ее в туалет, значит, завел, стою, жду у дверей. Вдруг она оттуда вылетает как ошпаренная и с криками «шухер» затаскивает меня внутрь. Я вначале было подумал, что это у нее тактика такая. Но барышня меня удивила — подмигнула азартно так и как сиганет в окно. Я за ней, хорошо этаж второй, так бы ноги переломал. «Дура ты что ли?», — спрашиваю, а она и говорит, что, мол, драпать отсюда надо и по-быстрому. Так в одном платьице и ускакала в ночь по морозу. Ну и я за ней.

— И долго вы так скакали?

— Не, до соседнего двора. У нее муж в командировке. В общем, я только проснулся. Я думал, это она так мужиков цепляет, а оттуда и правда надо было драпать. Если бы я за ней не побежал, то, наверное, до сих пор в кутузке сидел. Куртку жалко, новая почти, ну да ладно, не дороже денег.

— Сень, я рад, что с тобой все в порядке, оклемаешься — звони.

— Ага, ну давай, — промямлил Сеня и отрубился.

«Интересно, — подумал я, — а Олег Владимирович всегда в клубы через окна женского туалета заходит?»

Престранная выходила история, как ни поверни. Внезапное появление моего престарелого друга в этом вертепе, чудеса нашего исчезновения, которые подтвердились Сениным рассказом, да и мадам Бовари эта шальная опять же. Откуда Олег Владимирович мог знать, что эта девица замужем? И как смог предвидеть, что Сеня окажется в ее койке в тот вечер?

— Да, не история, а прямо-таки сон в зимнюю ночь, — прошептал я, стоящему на мольберте Псоглавцу. — Как думаешь, может это все быть взаправду? — спросил я все у того же пса, но он ничего не ответил, продолжая пялиться на меня своими подобострастными собачьими глазищами.

Я просидел на подоконнике до обеда, вызывая в памяти воспоминания прошедшей ночи. Не сумев найти в ней ни одного изъяна и по-прежнему оставаясь в нетвердой уверенности, что мне все это привиделось, решил, что лучший способ отвлечься — трудотерапия.

Натянул новый ватман на планшет, просидел у чистого листа с полчаса. Достал блокнот с эскизами по керамике, но ни одна из зарисовок не пожелала сегодня воплощаться. Тогда я просто сел за гончарный круг и наделал десять дурацких, кособоких сфер.

День выдался бесплодным и пустым. Я подивился, как одно случайное событие может пошатнуть и накренить твой уверенно катящийся в выбранном направлении шарабан [10] желаний. Еще вчера я был полон творческих идей, они фонтанировали с непрерывной, порой даже утомительной бесконечностью. И вот в плоскости моего существования возникла маленькая светоносная искра. Вспыхнула на миг, ослепив меня фиолетовым пламенем, и исчезла, а вместе с нею исчез и мой четко обрисованный живописный курс.

Разобидевшись на неопределенность и непостоянство бытия, я смял понаделанные сферы в кучу и побрел мыть руки. Из зеркала, что висело над мойкой, на меня смотрел малознакомый мужик: лохматый, первобытно обросший и с печально-осунувшимся лицом.

Волосы я решил не стричь. А что, так даже удобней, можно убрать в подобие рогульки на макушке и не париться по поводу парикмахерских. Никогда! Но вот борода мне не шла, слишком светлая, местами плешивая, она выглядела исключительно неопрятно. Ее я решительно сбрил, словно эта процедура могла вернуть равновесие в мою жизнь. Частота душевных колебаний не уменьшилась, но, по крайней мере, в зеркальном отражении появился вполне узнаваемый, в меру меланхоличный, не сильно потрепанный пока, молодой мужчина. Я потянулся к верхней полке, чтобы убрать бритву, и в этот момент по мастерской разлилась истеричная трель дверного звонка. Я дернулся и выронил станок.

«Почему действительность настигает меня именно в тот момент, когда я к ней абсолютно не готов», — подумал я, опускаясь на карачки, чтобы достать бритву.

Мой инструмент для преображения упал аккурат за корзину с грязным бельем. Я отодвинул ее и увидел нечто такое, что взорвало мое хрупкое, волнительное сердце. В углу, на давненько немытом полу, лежало вещественное доказательство существования Мари — пушистый белый носок в синий горошек сверкал на темном кафельном полу как яркое свидетельство моей вменяемости.

Я схватил скомканный шарик и старательно развернул его. Подошва была потертой, на пятку налип кусочек глины. Это означало, что в нем ходили именно в моей мастерской и именно она, потому что я совершенно отчетливо помню этот носок. Я вчера еще отметил, что они у моей гостьи были разные. Один желтый, а второй белый в горох. Именно этот самый носок, который я теперь сжимал в руке как улику, был вчера на моей Нимфе!

Дверной звонок продолжал надрываться, пока я ползал по полу в уборной, а вскоре послышались и настойчивые удары в дверь. Я пошел открывать.

На пороге стояла мать, олицетворяя собою всю суровость явственности.

— Что за чертовщина, Ви! — заявила она прямо с порога. — Мы с отцом звоним тебе уже вторые сутки и никак не можем дозвониться.

— А вы в дверь звоните? — почему-то спросил я, глуповато озираясь в поисках отца.

— Нет! — гавкнула мать, вваливаясь в мастерскую, — Опять бардак и, наверняка, абсолютно пустой холодильник.

— Могу предложить чай с… — я запнулся, вспомнив, что моя то ли девочка, то ли виденье слопала все печенье. — С таком.

— Я знала! — восклицала мать, картинно возводя пухлые руки к потолку. — У тебя нет денег даже на еду!

— Не в этом дело… — пытался оправдаться я.

— Что у тебя за нелепая прическа, Ви?! — перебила меня мать. — Так ходят малолетки и хипстеры всякие, а ты приличный, уже взрослый мужчина.

— Ты так в этом уверена? — спросил я совершенно серьезно, чем ужасно ее расстроил.

— Опять за старое? Никак не хочешь ты взрослеть, Ви, прямо-таки и не знаю, что с тобой делать, — сокрушалась мать, расхаживая по мастерской и небрежно перебирая валяющиеся повсюду эскизы. — У всех моих сестер дети как дети, и только ты у меня… — она запнулась, подыскивая слово, — отщепенец.

— В семье не без урода, — грубо бросил я.

— Снова паясничаешь? Ну-ну.

Мать изводила меня своими стенаниями долгих полчаса, сетуя (как впрочем, всегда) на то, что в их благопристойном семействе Мартыщинов отродясь не рождалось таких бестолковых, не полезных обществу личностей как ее сын. От переизбытка чувств она чуть было не договорилась до того, что я, мол, вообще ошибка природы и, видимо осознав, что перегнула палку, ретировалась.

Всю свою жизнь, я пытался стать любящим сыном. В общем-то, моих родителей было за что любить. Все детство я жил ни в чем не нуждаясь, учился в платной, жутко нудной гимназии (учился, правда, плохо), часто разъезжал по летним лагерям и получал на праздники дорогие, совершенно бесполезные подарки. Отец с матерью в единственном, драгоценном Витюше души не чаяли. Пока не поняли, что увлечение рисованием, которое они наивно принимали за детскую забаву (целых пятнадцать лет), это никакое не временное помешательство, а страсть всей моей жизни, сам можно сказать, воздух, без которого я и существовать-то не мог. Вот тут-то их и постигло разочарование, не дающее покоя и по сей день. Осознание, что они потерпели фиаско в воспитании сына, угнетает моих несчастных родителей, а они в свою очередь угнетают меня.

Как только я закрыл за матерью дверь, тотчас кинулся одеваться. Мне хотелось идти, бежать, ехать куда угодно и сколько угодно, лишь бы найти пропавшую Мари. Я тогда еще не понимал, как именно буду ее разыскивать, но отчаянно нуждался в любых действиях, которые могли бы привести меня к ней. Я бродил по набережной, утюжил улицы, заглядывая во все открытые дворы, облазил Марсово поле вдоль и поперек, но все оказалось тщетно. Тогда я спустился в метро, где катался по всем веткам подряд, с одной лишь только целью — случайно встретить ее. Наверное, я шлялся бы по Питеру и под ним весь остаток дня, не позвони мне проспавшийся, наконец, Кира.

— Слушай, Ви, я у тебя, случайно, вчера свой кошель не оставлял? — прохрипел он в трубку.

— Оставлял.

— Будь другом — привези, а, — проныл Кира. — В доме ни копейки не осталось, даже пива не на что купить.

— Хорошо, сейчас приеду, — вздохнул я и покатился в молодую, еще не вполне обжитую Северную долину.

Кира оказался самым ушлым и предприимчивым из нас троих, наверное, потому что был приезжим. Ни отец, ни мать его тыл в чужом и беспристрастном городе не прикрывали, и Кирилл крутился как юла — азартно и без остановок. Постоянно разживался госзаказами и полезными друзьями, довольно быстро заработав на маленькую студию в стройке.

Выйдя из метро, я поразился скорости, с которой обустраивался новый район. В голове мелькнула мысль, что Кира выбрал место для проживания соответственно своему жизненному кредо: «больше, лучше, быстрее!» Торговля здесь, правда, была еще не налажена, но возле остановок уже понатыкали временных лавок, где я купил полторашку пива и потащился с этим лекарством к страдающему другу.

— О-о-о, — простонал Кирилл, открывая мне дверь, — ты ангел, ангел, спустившийся в мою грешную обитель.

— Скорее уж поднявшийся (Кира жил на пятнадцатом этаже).

— Неважно, — побулькал он, выпивая залпом четверть бутылки. — Жрать хочется, давай пиццу закажем.

Мы заказали пиццу, обсудили будущую работу, выпили пиво и я опоздал на метро. Пришлось остаться у друга.

Обычно я с легкостью ночевал где угодно и у кого угодно, но сегодня мне отчего-то было тревожно. Мне все казалось, что вот сейчас у моих дверей, может быть, стоит озябшая, снова заплутавшая Мари, а я тут, на надувном матраце, в потолок пялюсь.

Эта моя нездоровая одержимость, в сущности, совсем незнакомой девушкой, была поистине странной, не свойственной мне вовсе. Прежде для меня любовь к женщине была неотличима от любви к природе или искусству. Любуясь девичьей красотой, я лишь восторгался деянием Создателя, пел в своей любви хвалебную песнь ему. Я вообще всех людей рассматривал, как природные явления, ничем не отличающиеся от лесов, полей, болот, заснеженных горных вершин. Не жажда обладания двигала мною, когда я знакомился с той или иной женщиной, а лишь интерес. Занимало меня, из каких таких составляющих складываются те или иные личности. И не сами даже личности, а вот эти их компоненты и интересовали меня больше всего.

И вот теперь во мне чувствовалось некое внутреннее движение. Что-то неясное сгущалось, преобразовывалось и тут же снова развеивалось. Не мог я осмыслить, как ни старался, отчего эта необыкновенная и, возможно, даже не вполне реальная девчушка, так скоро завладела всеми моими мыслями и чувствами. Она словно бы поставила на мне свою печать, оставила в моем сердце незримый символ, означающий, что я должен теперь находиться во власти каких-то сладострастно-удушливых томлений. И я послушно томился, растворялся и стекал в некую потустороннюю область бытия.

Глава 10

Вернувшись наутро домой, я, конечно, не обнаружил там Марии. Вместе с ней оставили меня и завсегдатаи, образы других милых сердцу нимф. Я настолько привык к их присутствию в моей жизни, что теперь чувствовал себя покинутым и нестерпимо одиноким.

Несколько дней я прослонялся по городу как сомнамбула, не помня ни маршрутов своих, ни пунктов, где делал краткие остановки, ни попутчиков, а ведь они были. Но не те химерические существа, которых я старательно призывал, а вполне осязаемые, плотские и, в сущности, ужасно скучные люди. Помню только, что это всегда были случайные персонажи, возникающие словно бы из ниоткуда — синяки с Владимирской, помятая, надоедливая проститутка и еще невесть кто, случайно подобранный мною.

Спустя трое суток я начал искать встречи с друзьями, но они, как назло, были чертовски заняты. Даже обрадовавшаяся звонку Галя, посетовала на инвентаризацию в магазине, из-за которой ей предстояло безвылазно торчать на работе еще неделю.

Приходилось ждать, когда Кира разберется со своими делами и призовет-таки меня к облагораживающему труду. Он всегда был моим якорем, каждый раз, когда я отлетал от земной тверди выше положенного, он возникал с очередным нудным, но прибыльным заказом. Как в тот самый момент, когда в мою привычную, вполне себе реальную жизнь, стала просачиваться какая-то другая, волнительная и необыкновенная Вселенная.

Кира возник на горизонте моих надежд, когда я уже был на гране распада. Увлек в свою мастерскую и погрузил в пучины тупой, почти бездумной, работы. Она уберегла меня от знакомств с еще какими-нибудь сомнительными личностями, бесцельно ошивающимися в нашем многолюдном городе.

Неделя полумеханического труда и благотворное влияние активиста Киры вернули меня к жизни. Душевное же недомогание разрешилось, когда муж мадам Бовари вернулся из командировки, и к нам присоединился утомленный Сеня. Мы с Кирой над ним подшучивали, он же безропотно смирялся с ролью шута, носил нам коньяк, и мы вечерами сидели в Кириной мастерской, совсем как раньше, когда еще студентами гужбанили в институтских скульптурных подвалах.

Жизнь эта была ясная, простая, совсем уж незатейливая и, конечно, наскучила бы мне в скором времени, если бы не прервалась. Заказ мы выполнили раньше срока, деньги за него получили очень даже приличные, и я наконец-то снова смог вернуться домой к своему паноптикуму.

За все то время, что я работал с Кирой, я ни разу не побывал на Невском и теперь, оказавшись среди своих творений, вновь ощутил невероятную потребность созидать. Моих сказочных видений рядом не было, уверенности, в том что я когда-нибудь увижу Марию, тоже. Но сам ее образ, столь основательно впечатавшийся в мою память, был соломинкой, способной вытащить меня из творческого застоя.

Воссоздание аметринового сна стало тем, с чего я начал свое новое живописное путешествие. Я рисовал множество эскизов, со страстью воплощая золотисто-фиолетовую мечту на бумаге. И в каждой работе была она — моя большеглазая энигматическая муза.

Я даже сходил на выставку камня, чтобы увидеть драгоценный минерал вживую. Он действительно оказался поразительно похож на ее глаза. Я купил необработанный осколок аметрина, только для того чтобы частичка чего-то, ассоциирующегося у меня с Мари, всегда была рядом. Дома я соорудил из медной проволоки подобие оправы для своего амулета и назвал его «Глаз девы».

Так шаг за шагом, мазок за мазком возводился мой аметриновый мир грез и желаний, в котором все было подчинено одной только цели — не расставаться с Мари. Причудливый город высвечивался на моих холстах фиолетовыми и охристыми всполохами. Его сияющие аллеи устилались тенистым кружевом тонкотелых, хрупких деревьев с бордово-кадмиевой [11] листвой. И в каждом закутке этой прозрачно-каменной мечты я оставлял след ее образа. Вся эта сказочная Вселенная была создана в честь нее одной и только благодаря ей.

Странное дело, на протяжении всего того времени, что я создавал свое последнее полотно — проекцию новой непостижимой реальности, в мою жизнь даже не попыталась проникнуть ни одна живая душа. Словно я умер или растворился в небытии. Не звонил телефон, не барабанили в двери, даже на улице меня словно бы не замечали. Однажды я столкнулся с семенящим за мамой ребятенком. Он был страшно поражен моему появлению перед ним, словно я вырос на его пути из ниоткуда. Меня такое положение дел вполне устраивало, потому что не отвлекало от главного — упоительных и ужасно далеких дебрей, в которых теперь бродили мои мысли.

Даже мой престарелый странный друг, казалось, позабыл обо мне. Он не показывался до одного знаменательного дня, располосовавшего мою жизнь, начертав первую линию порога, где меня ждал истинный, сияющий в своем первозданном великолепии, почти нагой и совсем еще юный мир моих мечтаний и стремлений.

Однажды утром я вышел в него прямо из дверей своей мастерской. Просто открыл их и оказался не на темной лестничной клетке, а в лучезарном моем видении, в моем аметриновом раю, в несказанно светлом, прозрачно-девственном краю.

На этот раз я не стал шарахаться от своих видений. Я сделал этот первый осознанный шаг в нечто неизведанное, мною же сотворенное. Я прошелся по аллее, посидел на деревянной скамье, запрятанной в цветистом кустарнике, послушал пение птиц с человеческими головами и ее глазами, а потом встретил его — моего наставника. Он вышел мне навстречу из утопающего в густой сиреневой тени сада.

— У тебя здесь своеобразно, но мне нравится, — проговорил Олег Владимирович вместо приветствия.

— Как вы тут оказались?

— Шел мимо, дай думаю, в гости зайду, не успел и в дверь позвонить, как ты сам вышел.

— Интересненько. Это что же получается, любой, кто окажется рядом со мной, когда происходит подобное, будет видеть то же, что и я?

— Ты же не только видишь это, ты здесь еще и находишься.

— А там меня значит, нет?

— Ну, — протянул Олег Владимирович, спускаясь к озеру с кувшинками, — чисто теоретически, ты, конечно, можешь находиться в нескольких местах одновременно, так же как и все, что тебя окружает, гипотетически может принимать абсолютно любую форму, до тех пор, пока не появится наблюдатель и не выберет ту или иную модель физической реализации.

— А можно попонятней.

— В мире существует бесконечное множество вероятностей и все они, затаившись, ждут одного — тебя. Как того, кто определит то или иное развитие приближающихся событий. Но ты можешь быть не только наблюдателем. Попробуй стать сознательным Творцом, тем более, что некую проекцию будущего ты уже создал.

— В смысле?

— Это ведь твой мир? Каждая травиночка и каждый камушек здесь — плод твоего воображения, я узнаю подчерк, — он лукаво улыбнулся, усаживаясь на траву. — Даже песни, что поют эти птицы, твоя выдумка. Так почему же она не может стать реальностью, тем более, что она так прекрасна?

— Я не знаю, — признался я, опускаясь на траву рядом с ним. — Но я также и не знаю, как она должна ею стать.

— Очень просто — сильное желание, ясное намерение его осуществить и максимально четкая визуализация, что в твоем случае вообще не проблема.

— Получается, все чего я захочу привлечь в свою жизнь, я должен просто нарисовать?

— Не просто, а отдаваясь этому без остатка, быть не только художником, но стать настоящим Творцом, Создателем если хочешь.

На цветок опустилась пузатая, мохнателая пчела, потрепала нежный бутон и, насытившись, прожужжала мимо моего уха, такая стремительная и абсолютно реальная, как, впрочем, и все вокруг. Я сорвал травинку, попробовал на вкус. Невероятно, в этом мире все казалось настоящим: форма, солнечный свет, запахи, звуки, ощущения. Место это было реальней, чем гранитно-мраморный Петербург, в котором я прожил тридцать три года.

Во мне протрепетали хрустальные надежды. Если я сумел создать целый город грез, почему бы мне не попробовать населить его еще кем-нибудь кроме птиц и насекомых. А еще тревожный и волнительный вопрос щекотал мне сердце — где моя Нимфа? Ведь этот райский уголок я создал как антураж, декорацию, тайное убежище для моей Наяды. Где же тогда она скрывается?

Я хотел было отправиться на ее поиски, но оказалось, что даже в волшебных мирах существуют свои правила. Пользоваться безграничными возможностями полагалось с умом и в меру. А еще лучше под присмотром наставника, как сказал Олег Владимирович, подталкивая меня к обтянутой клеенкой двери, так не вяжущейся с этой радужной действительностью.

— Это твое первое погружение Витя, не ровен час дверь исчезнет, и останешься тут век куковать.

— Не расстроюсь, поверьте, — уверял его я.

— Первое время может и ничего будет, а потом с тоски помрешь. Мирок то твой не достроен еще, что ты в нем один делать будешь, если застрянешь. Вот научишься погружаться в собственную реальность сознательно, тогда и останешься здесь. А пока у тебя еще есть над чем поработать с той стороны, — изрек он строго и выволок-таки меня обратно.

После ослепительного солнечного утра в переливчатом медово-лавандовом краю, питерская хмарь была отрезвляющей пощечиной, суровой, но действенной. Как-то сразу захотелось работать с удвоенной силой, а главное — появилось ясное видение, понимание того, чего в моем чудо-мире недостает и над чем предстоит поработать. Мысль моя засуетилась, забрякала всеми позвонками. Потрясающий своей инаковостью мир ждал моего прикосновения, проникновения и участия.

Глава 11

Мой шарабан желаний вновь катил по своей колее, да не просто катил, мчал на бешеной скорости. А я проносился в нем мимо всего петербургского многообразия, не замечая ничего вокруг. В скором времени видимость моя настолько рассеялась, что я вообще перестал отслеживать, что творится вокруг.

Однажды утром я проснулся, а у меня в гостях Галя. Спит в моей футболке, на моей постели, а я на раскладушке развалился, одна нога в дыре застряла, другая свесилась на пол.

Потер глаза, вгляделся в дрыхнущую Гальку, вспомнил. Они с Кирой еще вчера вечером пришли, говорили, что не могли дозвониться три дня и начали волноваться. Кира посидел часок и по делам поехал, а Галя осталась, ее манили перспективы томного вечера, но я ее разочаровал.

Не вдохновляли меня больше ее незатейливые прелести и неудержимая пылкость. После встречи с Мари я вообще все плотские радости жизни как-то иначе стал воспринимать. Не то чтобы они перестали меня интересовать, нет, не так. Я стал смотреть на них с какого-то другого, невидимого прежде ракурса, и оказался он приглядней и ярче чем тот, прежний. Связь с женщиной теперь представлялась мне не просто акробатическим трюком, но чем-то значимым, волнительным, можно сказать, сакральным.

Если спящую в моей постели Галю сложно было не заметить, то трезвонящий телефон и дверной звонок я игнорировал без труда и зазрения совести, особенно когда в мою обитель труда пытались прорваться родители.

Так в добровольной изоляции я провел неизвестно сколько времени. И вот произошло долгожданное чудо. Я даже не заметил, как весна уже начала потихоньку накладывать на Питер свои пока еще несмелые, румяные мазки. Как посветлели подсохшие мостовые, как задвигалась темная, степенная Нева, и местами зарозовело вечернее небо. Все тонкие, весенние краски были бы мною проигнорированы, если бы на фоне этого пробуждения и свежести я в один теплый и уже довольно светлый вечер не встретил ее.

Она стояла на противоположной от моего дома стороне Фонтанки. Узнать ее было не трудно по особенной детской грации, по старому пальто и огромному вязаному шарфу.

Я выскочил на Аничков мост и, распихивая прохожих локтями, стал пробиваться к ней, словно к маяку в неспокойном океане. Она заметила меня еще издалека и кротко улыбнулась, когда я подбежал, распугивая прикормленных голубей.

— Ты исчезла, и я думал, что мне все это приснилось, — проговорил я вместо приветствия.

— Извини, я не специально, — прозвенел ее драгоценный голос.

— Не надо, не объясняй ничего, просто скажи — ты ведь настоящая, правда?

— Конечно, — она рассмеялась.

— Хорошо, хорошо, — забредил я, хватая ее руку и поднося к губам.

Я целовал ее тонкие, холодные пальцы, ладони, кисти, а она стояла тихая и покорная, словно так и должно было быть, словно мы знали друг друга вечность и сейчас она кормила здесь голубей, потому что ждала, ждала назначенной мною встречи.

— Ты скучал? — вдруг спросила она, и я встрепенулся.

— Я искал тебя всюду, я даже хотел нарисовать тебя и оживить.

— Зачем?

— Я боялся, что ты мой сон.

— Я не сон, — прошептала она, беря мою руку. — Прогуляемся?

— Конечно!

География наших передвижений была довольно хаотичной. По сути, мы кружили около моей мастерской, забредали в первые попавшиеся дворы, сидели на скамейках, молчали. Говорить почему-то совсем не хотелось, я боялся нарушить хрупкость момента, а она, как я уже понял, была немногословна. В наших вздрагиваниях и замираниях была исключительная созвучность. Даже наше дыхание, поймав одну волну, колебалось на ней в едином ритме, а двигались мы, по какой-то только нам одним понятной траектории.

Так мы бродили, пока не стемнело. Тогда я подвел ее к дверям своего дома. Она, не колеблясь ни секунды и не задавая никаких вопросов, пошла за мной.

На периферии того облака счастья, что раздувалось в моей груди, маячило хлипкое сомнение. Столь просто и легко все случилось, будто мы еще в прошлой жизни договорились встретиться сначала на Марсовом поле, затем на Фонтанке. Словно уже давно обсудили, что каждый раз после прогулки она будет заходить ко мне. Интересно, ее исчезновения тоже включены в обязательную программу нашей мелодрамы? Я решил не придаваться унынию заблаговременно. Сейчас Мари рядом, ароматная и розовощекая, она настоящая, хоть и воздушно-зыбкая, но все же, как никогда близкая.

Как и в прошлый раз, я самолично избавил ее от верхней одежды, стянул ботики (она снова оказалась в разных носках), провел в комнату, усадил за стол и принялся ставить чайник.

— Ты, наверное, проголодалась?

— Пожалуй, что да.

— У меня есть яйца и фасоль, ты ешь фасоль?

— Думаю да, — немного подумав, ответила Мария.

Она была все той же Мари — моей тихой, загадочной нимфой, моей тайной и музой.

Я приготовил яичницу с фасолью из банки, и моя тоненькая девчушка с поразительным аппетитом умяла ее. Пока она ела, я сделал с нее пару набросков в карандаше.

— Как ты это делаешь? — спросила она восторженно, когда увидела довольно схожее с оригиналом лицо на картонке.

— Что именно?

— Ты перенес мое лицо на бумагу. Это магия, да?

— Нет, Мари, — рассмеялся я, — просто мастерство. Трюк, можно сказать. Рисовать тебя с натуры гораздо проще, нежели по памяти.

Я откопал работу, иллюстрирующую мой сон, где она сидела на аметриновом троне, перебирая нитку с крупными бусинами. Мне казалось, что я передал ее облик довольно точно, и так оно и было, но в рисованной Мари не хватало какой-то невероятной, сверхъестественной прозрачности и зыбкости. Живая Мари со своим замирающим придыханием и влажным, полуотстраненным взглядом была в сотни раз тоньше и нежней той куклы, которую я намалевал.

Но мою гостью портрет привел в восторг. Она гладила его своими тоненькими пальчиками, взгляд блуждал по холсту, словно в поисках лазейки, через которую можно было бы попасть в написанную залу.

— Как ты туда проникаешь? — ошарашила она меня этим неожиданным вопросом.

— Откуда ты знаешь, что я могу туда попасть?

— Ну как же? — удивилась она. — Ведь если я могу существовать здесь и там, — Мари ткнула ноготочком в свое изображение, — значит и этот дворец существует еще где-то.

— Он существует Мари, существует, и я обязательно тебе его покажу, потому что он создавался для тебя одной, — пообещал я, все больше и больше шалея от ее непосредственности.

— В самом деле? Ты построил его для меня? Как же ты добр, — проговорила она дрожащим голосом и осторожно взяла мою руку.

Она стала целовать ее, как это совсем недавно делал я, стоя на продуваемой набережной.

Этот ее внезапный порыв и безоговорочная вера во все, что я говорю и смутил, и взбудоражил меня. В груди моей словно стая птиц всполошилась, все затаенные, запрятанные в дальний угол желания взорвались во мне, подавляя волю. Я взял ее розовое личико в свои ладони, поднял кверху и, дурея от тишайшей ее покорности и безмерной благодарности во взгляде, стал целовать его. Как-то неуверенно и спотыкаясь, не понимая как подступиться к этой эфемерной, мистической красоте. А она стояла, словно упругая струна, непроизвольно вздрагивая от моих робких касаний, послушно подставляя фарфоровость своего лица для новых поцелуев. Тогда я осмелел и прикоснулся к святая святых, разводя пунцовые створки рая, своими губами. И тогда все ее тело заколыхалось, зашуршало, заволновалось. Я отстранился, в ужасе подумав, что поспешил.

— Зачем ты так сделал? — прошептала она, трогая свои губы.

— Прости, — прохрипел я, переводя дух, — прости, я не хотел… точнее наоборот, очень хотел… Извини, если ты не хочешь, я…

— Я хочу! Сделай так еще, пожалуйста, — попросила она, и глаза ее золотились.

— Ты просишь, чтобы я тебя поцеловал? — неуверенно спросил я.

— Я хочу, чтобы ты трогал мои губы своими.

Она была фатально невинна, чиста и откровенна. Конечно я не мог не заметить, что она не от мира сего.

— Мари, тебя никогда никто не целовал?

Она отрицательно покачала головой, потом все же сказала, немного подумав:

— Я видела, как другие делают это, но не знала зачем.

— А теперь знаешь? — спросил я, все больше настораживаясь.

Она кивнула.

— Это приятно. Очень.

— Сколько тебе лет Мари?

— Я не знаю, а это важно?

— Нет, не особо, — проговорил я, опускаясь на диван.

У меня в голове все плыло, размытые образы действительности растушевывались и таяли вокруг меня, сгущаясь в непроглядный сиреневый туман моих страхов. А что если эта волнующая, сказочная красота тоже плод моего воображения? Что если ее нет в действительности, и я сейчас просто галлюцинирую, как последний кретин?

— Витя, — позвал меня словно издалека мелодичный и вполне реальный голос Марии.

— А, — встрепенулся я.

Она сидела рядом со мной и внимательно изучала мое лицо.

— Ты напуган. Отчего?

Кто бы она ни была, но мои эмоции она считывала абсолютно точно. Хотя если Мари плод моего воображения, это и не мудрено.

— Поцелуй меня еще раз, пожалуйста, — попросила она снова.

Как можно отказать такой девушке, даже если она шутка твоего разума (хотя если верить Олегу Владимировичу, я не просто вижу, я создаю, а это значит, что она вполне реальна). Но если быть честным по отношению к себе, я был рад обмануться даже самим собой. Я был рад любому ее воплощению, пусть даже иллюзорному. И я поцеловал ее еще раз, потом еще и еще.

Она оказалась столь отзывчивой к моим ласкам, непосредственно открытой и правдивой. В ней не было ни грамма притворства или наигранности. Она действительно ничего не знала о близости и от того была головокружительно настоящей. Она не таилась, когда задыхалась от желания, не прятала себя от меня и ждала чего-то большего, о чем не имела ни малейшего представления.

Такой первозданной девственности и хрустальности я прежде не встречал. Благодаря ей я понял, наконец, сколь тонка и трогательно-целомудренна была задумка Создателя, сколь непорочна, в действительности, может быть любовь, если в ней напрочь отсутствует ум.

То о чем я и подумать-то боялся, случилось само собой. Ее невинное любопытство гнало ее к неизведанному, моя же одержимость ею просто не позволила мне остановиться.

В первый миг мне показалось, что я расхититель, похабник, въезжающий в тонкотелую нимфу, как пошлый Сатир. Но моя девочка оказалась на удивление податлива и мягка. Она была сокровищницей! Я очутился в пещере полной, несметных богатств. И тоннели этой златницы вели прямиком в небеса. Благодаря моей нимфоподобной любовнице я очутился в раю. Меня просто выбросило в открытую звездную беспредельность, где я парил в невесомости и блаженстве. Я боялся только одного, что, когда очнусь от гипнотических ее чар, кровать будет пуста.

Но когда я пришел в себя, моя возлюбленная была рядом. Она лежала чуть дыша, быстро хлопая длинным ресницами.

— Малыш, — позвал я ее, — ты как?

Мари подняла на меня влажные глаза, и я чуть не одеревенел от страха.

— Это волшебство, — проговорила она, шмыгая носом, — волшебство, которое от меня всю жизнь скрывали. Но ты мне его подарил. Спасибо.

Меня еще никогда не благодарили за это. Мне кажется, люди, вообще редко благодарят друг друга за секс. Хотя то, что было между нами, сексом назвать язык не поворачивался. Я укутал жмущуюся ко мне Мари покрывалом, поцеловал ее в нос и сказал, что это я должен ее благодарить за то, что сделала меня зрячим.

— А раньше ты плохо видел? — спросила она совершенно серьезно.

— Да Мари, очень плохо, почти что ничего. Но теперь я вижу, в чем есть ценность, а что фикция, суррогат.

Мари задумалась, села в постели, а потом спросила:

— А как же ты нарисовал всех этих существ, если ты так плохо видел?

— Видимо, с помощью внутривидения, о котором и не подозревал раньше.

— Ясно, — она обвела мою увешанную картинами мастерскую взглядом. — А всех их, ты тоже с натуры рисовал и лепил?

Меня словно кипятком обдали, этот совершенно дикий вопрос было странно слышать даже из уст Мари.

— Малыш, приглядись внимательно, вот хотя бы к этой птице. У нее же человеческое лицо, или к этой кракозябре, или вот Псоглавец в пальто тебя не смущает?

— Нет, он мне больше всех нравится.

— Мари, ты когда-нибудь видела человека с собачьей головой? — говорил я, уже понимая, что происходит нечто несуразное.

— Нет, но я многого не видела. Это же не значит, что этого нет.

— Синих псов в этом мире нет, Мари, — печально изрек я, понимая, что моя фея, скорее всего так же реальна, как и эта собака в пальто.

— Как же не бывает, если вот он стоит здесь, такой милый и добрый.

Я вздохнул.

— Я всегда говорю глупости, так меня все вокруг уверяют (кроме тебя). Но я уверена, что мои глупости не так уж и беспочвенны, просто другим трудно их понять. Им проще сказать, что неправа я, чем признать себя заблуждающимися. А еще людям проще жить в уже созданном мире, где за них все придумали и решили как правильно. Но ты не такой, ты не боишься менять правила, поэтому я буду тебя любить. Всегда.

Я обнял мою добросердечную прелестницу, и мы снова зарылись в покрывало.

Я блуждал в лабиринтах своих мыслей, пытаясь сойти с тропы сомнения. Все было настолько реальным и фееричным, что я отказывался признавать это сном моего разума. Я решил сдаться ему, решил, что Мари права — то, что люди признают психическими расстройствами, не обязательно должно иметь мрачный окрас. Может, это и не ограничение вовсе, может, это прорыв в запредельность, в неизведанность и безграничность. Ведь как можно знать наверняка о чем-либо, пока не изведаешь это на себе. Я решил рискнуть всем, я выбрал любовь, и мне неважно было вымышленная она или нет.

Пока я странствовал в лабиринтах своего разума, Мари разглядывала мои работы.

— Скажи, а как же ты их нарисовал, если в нашем мире таких чудиков не существует? Ты был в других мирах, да?

— Был Мари, был. И тебя когда-нибудь туда отведу.

— А где находятся эти миры? — восторженно вопрошала Мари.

— В моем воображении.

— То есть ты их сам придумал?

— Ну да.

— Тогда получается — ты волшебник, — пропела она мечтательно. — Я знала, что когда-нибудь тебя отыщу. Бродила по городу и ждала когда встречу.

Мы лежали так довольно долго, я любовался моей грезой, она картинами на стенах. Но вот она вдруг резко села на постели и в глубокой задумчивости спросила:

— А в какой момент они появляются в твоем мире, только после того, как ты их нарисуешь?

— Именно так.

— Но если их изначально нет нигде, то как они возникают в твоей голове?

— Я рисую их по своему образу и подобию.

— Что всех?!

— Ну да.

— Но они же абсолютно разные! — поражалась моя фея. — Этот вот хмурый, этот мечтательный, а вот та девочка и некоторые ее сестры вообще выглядят надменными.

— Даже эта глиняная баба, — сказал я, вставая с дивана и беря в руки сосуд в виде женской фигуры, — с разного ракурса и под разным освещением, кажется иной, что уж говорить о живом человеке.

— Ты такой умный! — восторгалась Мари.

— Ну что ты, — рассмеялся я, — меня тоже частенько корят за то, что я несу несусветную чушь.

— Я никогда, никогда не буду тебя корить, — серьезно заявила Мари. — Я буду только любить тебя.

Глава 12

Мы были абсолютно счастливы. Еще ни разу в жизни мне не хотелось стать кем-то особенным, сотворить нечто невообразимо прекрасное или преодолеть абсолютно любые трудности для кого-то. Всю свою жизнь единственным объектом любви для меня служил я сам. Только мое мнение и мои интересы брались в расчет. Теперь же, я напрочь забывал о себе и своих нуждах. Я желал только одного — погрузиться с головой в этот невозможный, изящный, аметриновый ее образ.

Я мог часами сторожить ее утренний сон, а потом распутывать свалявшиеся пряди, расчесывать, пока они не станут отливать шоколадным лоском. Я прятал ее крошечные, упругие грудки и чуть покатые бедра в белоснежные облака пены, я поливал ее теплой водой, затем растирал до розо-мраморных пятнышек хрупкое тельце, большим махровым полотенцем. Брал на руки, нес на диван и кутал во все пледы и покрывала, поил чаем, кормил мороженым. Я любил ее, любил так, как никогда прежде никого не любил — осторожно, волнительно, боясь сломать мой нежный юный цветок. И в то же время мучительно вожделел. Мне казалось, я никогда не смогу насытиться ею, особенно так сдерживаясь. Но и позволить себе ослабить удела моей одержимости я тоже не мог, боялся. Мари с пугающей решимостью растворялась во мне, и я опасался очернить ее своей похотью, особенно в такие моменты, когда она становилась моим зеркалом, когда вбирала меня без остатка, каков бы я в ту минуту не оказался.

Она обожествила меня, она, как и я, хотела только одного: стать сосудом, в который я мог бы изливать свою любовь. Такая самоотрешенность и полное растворение во мне и моем искусстве было в новинку для меня. Еще ни разу меня не любили так чисто и искренне.

Но самым чарующим оказалась возможность дарить. Ласку, нежность, заботу, все мысли и тайны. Возможность делиться тем, что прочие отвергали, считали дикостью и бредом. Мари оказалась особенной. Мы были словно два кувшина, переливающих свое содержимое друг в друга.

Она любила, когда я ее рисовал. Ей казалось, что так она, путешествуя, попадает в такие миры и пространства, о которых и подумать прежде не могла. И я писал ее и лепил. Я изображал ее в окружении пышных садов, где ветви деревьев ломились от плодов, а птицы, что облюбовали их, были самых диковинных окрасов. Я строил для нее город, походящий на дворец, что уже когда-то писал. Я наряжал ее в прекрасные струящиеся одежды, дарил в своих живописных мечтах немыслимые сокровища. Ее аметриновую обитель охраняли исполинских размеров животные, с кошачьей грацией и драконьей чешуей. Она просила, населить город красивыми людьми, я населял. Она мечтала о реках полных рыбы и полях с плодородной почвой, и я рисовал ей взошедшие нивы и рыбаков с сетями, рвущимися от улова.

Ее удивительным образом захватывало это простое волшебство, эта практическая магия. Она мысленно погружалась в мои сказочные миры вместе со мной. Она стала генератором идей и уже творила сама, я был лишь ее слугой, покорно исполняющим любое пожелание моей госпожи. Для меня не существовало большей награды, чем ее смех, когда я создавал очередного несуществующего животного или облачал ее в роскошный наряд.

Иногда она плакала, если на картине появлялся какой-нибудь шарманщик в лохмотьях. Мари испытывала сострадание к каждой нарисованной живности, словно они были ее родней. Когда ее что-то особенно расстраивало, я предлагал записать этот фрагмент. Но она тогда восклицала, что раз уж я создал это, оно должно жить, иначе получится, что я убью собственных детей.

Утешать Мари в такие моменты было несложно. Я просто брал ее сердцевидное личико в свои руки и целовал, целовал, целовал…

Проходили дни, мы почти сразу потеряли им счет, мы жили в своем беспредельном мире, все больше и больше теряя связь с реальностью.

Однажды питерские Боги, наконец, смилостивились над нами и подарили яркое солнечное утро. Пространство моей мастерской заливало жидким золотом, и мне захотелось написать свою любимую в этом чарующем ореоле живительного свечения.

Пока моя прелестница еще спала, я сбегал к Невскому и накупил у перехода всяких разных цветов. Вернувшись домой, обложил ими мою спящую, голенькую Психею и стал ждать, когда солнце доберется до нашего ложа.

И вот, самый первый луч света дополз до дивана и, вонзившись в матовую его поверхность, растворился, поглощаемый ее бархатистостью. Я продолжал ждать с замиранием сердца. Я знал, что, как только драгоценные лучи прикоснутся к моей спящей красавице, произойдет чудо. Такой яркий и сочный свет как сегодня растворит ее перламутровую прелесть, превратив Мари в нечто почти неосязаемое, воздушное, в то, что станет самим проводником света, его мерцающим сосудом.

Я ждал, томился в предвкушении живописно-эротического экстаза, и чудо свершилось, правда, совсем иного характера. Как только первый добравшийся до моей феи луч лизнул ее молочную кожу, как только ее красота стала ускользать от меня, рассеиваясь в утреннем свете, случилась невыносимо яркая вспышка, от которой я зажмурился.

Открыв глаза, я очутился в нашем с Мари мире грез, где я уже бывал прежде, только теперь он выглядел несколько иначе. Тут и там разгуливали придуманные ею животные, на ветвях огромных охристо-кадмиевых деревьев сидели птицы и пели человеческими голосами, протяжные жалостливые песни. А вдалеке виднелся город, раскинувшийся у подножья холма, на котором возвышался ее Аметриновый замок.

Я заозирался в поисках Мари, но ее здесь не было, я попал сюда один. Вместо двери, которая в прошлый раз служила мне порталом, теперь посреди поляны стоял мой мольберт с белым холстом. Я хотел дойти до города и посмотреть, как там теперь стало, но вспомнил слова Олега Владимировича и испугался, что могу остаться здесь навсегда, если проход сотрется.

Отныне в ту реальность, к которой я привык, постепенно стала проникать моя собственная — вымышленная Вселенная. А точнее наша с Мари Вселенная. Я рассказывал ей о том, как изменился аметриновый рай, с тех пор как ее блеклый мираж сменился осязаемой полнокровностью. Она терпеливо ждала меня, когда я стирался с полотна этого мира, погруженный в запредельные пространства своего разума. Она слушала мои рассказы, она с воодушевлением принималась фантазировать, как мы заживем, когда Аметрин будет дописан. Я же исторгал из себя совсем уж невероятные перспективы, колористические миксы и замысловатые формы, с одной только целью — порадовать мою музу.

Но нашей самозабвенной идиллии суждено было разбиться о скалы суровой реальности. Однажды после очередного путешествия, я вернулся в пустую мастерскую. Поначалу я думал, что Мари не дождавшись меня, вышла на улицу, чтобы купить чего-нибудь съестного. Мы иногда гуляли с ней по ночам, заходили в круглосуточный магазинчик, где я покупал ей что-нибудь, и мы бесцельно шатались по набухающему от весенней свежести городу.

Но ее не было ни в магазинчиках, ни на ближайших улочках, ни в парадной. Ее нигде не было! Она снова исчезла! И самое ужасное было то, что я никак не мог взять в толк, куда и, главное, почему она опять пропала.

Глава 13

Ее образ — как проекция моего отчаяния, мерещился мне повсюду. Я снова принялся утюжить мостовые в поисках Мари, и снова это не дало никаких результатов. Меня будто бы выворачивало наизнанку, я стал апатичным, вялым, спутанным. Я отчаянно нуждался в помощи, но не знал, как ее просить, не умел. Да и что тут скажешь? У меня была возлюбленная, фантастическая фея, которая, скорее всего, мне грезилась, а теперь она пропала. Помогите отыскать. К кому, к кому можно пойти с такой проблемой, не угодив в Степана Скворцова?

Ответ пришел неожиданно. Даже удивительно, что он не всплыл в моем мозгу раньше. И вот, окончательно вымотанный безысходностью, я набрал номер Сени.

— О, дружище! — воскликнул обрадованный моему звонку Сенька. — Я уже думал, что ты вконец погряз в живописи и потерян для общества.

— Может ты и прав, согласился я. — Есть время для дружеской посиделки?

— Найдется, но, судя по твоему безжизненному тону, у тебя что-то стряслось. Кончились краски, взорвалась в печи очередная глиняная баба, или еще что похуже?

— Хуже Сеня, хуже, но ты близок к истине — дело в девушке, но не глиняной.

— Я давно говорил — Галька тебе не пара.

— Да причем ту Галька.

— Серьезно?! Срочно приезжай, ты обратился по адресу.

И я приехал. Сеня как раз выпроваживал очередную бледноокую пташку, подгоняя ее похлопываниями по округлому задку.

Пришлось рассказать другу, что я выпал из общественно-дружеской тусовки не только потому, что много работал, но и от того, что в моей неромантичной жизни вдруг взошло солнце и даже задержалось на какое-то время, но потом бесследно пропало. Я решил умолчать о своих предположениях насчет реальности всего происходящего. Рассказал лишь о том какая Мари необыкновенная, чем растрогал любвеобильного Сеньку.

— И теперь ты блуждаешь во мраке страданий и неведения, — картинно изрек мой друг, наливая мне в стакан пива.

— Можно и так сказать, — промямлил я, делая внушительный глоток.

— Может, ты что-то ни так сделал, обидел ее чем, а сам и не понял?

— Нет, Сень, тут что-то другое. Она не совсем обычная девушка, понимаешь… Я даже не знаю, как и объяснить. Она не ушла бы, по крайней мере, не так.

— Звонить пробовал?

— У нее нет телефона.

— И впрямь особенная.

— Не то слово.

— Ну, хорошо, что ты о ней вообще знаешь? Адрес, год рождения, полное имя, фамилию?

— Мари, ее зовут Мари. Это все, что я о ней знаю.

— Серьезно, Ви?! — воскликнул Сеня. — Ты провел с девушкой всю весну и не узнал у нее ничего кроме имени?

— Как-то не до этого было, — промямлил я, только теперь понимая, что это действительно странно.

Меня интересовало, из каких таких волшебных винтиков и гаечек скручена моя нимфа, что за афродизиак течет у нее по венам вместо крови, кто вдохнул в эту фарфоровую хрупкость жизнь? И я как-то не подумал, что у нее могут быть вполне обычные родители, дом, школа или там универ.

— Фотки ее у тебя тоже, конечно, нет, — догадался Сеня.

— Фотки нет, но есть куча зарисовок, довольно подробных.

Я поспешно вывалил блокноты из рюкзака, и Сеня стал скрупулезно их изучать.

— Интересная, — проговорил он мечтательно, — я бы тоже, наверное, влюбился. Не красавица, но что-то в ней есть. Загадка, нимфеточность и хрупкость какая-то нереальная. Поздравляю, парень, — ты попал. Эти субтильные овечки, частенько бывают пофатальней какой-нибудь Кармен.

— Попал, не то слово, Сеня, я опустошен.

— Давай без громких слов. Любая болезнь лечится и эта тоже.

— Хотелось бы не вылечиться, а найти ее. Поможешь?

— Конечно, — уверенно заявил Сенька. — Есть сайт один… Сейчас, сейчас, — он зацокал по клавиатуре, выискивая что-то в интернете. — А, вот он! Тут люди размещают фотографии пропавших друзей и родственников, иногда кто-то находится.

— Ты думаешь, это работает? — неуверенно спросил я.

— А как же! Вот смотри, у них есть раздел: «нашедшиеся». Видишь, троих отыскали, и это только за прошлый месяц, — Сенька навел курсор на этот раздел, и тут же появились три фотографии.

Я приблизился к монитору и одеревенел. Аккурат меж двух забулдыг, красовалась фотография моей Мари. В белом газовом платьице, с букетом сирени, улыбающаяся, словно радующаяся тому, что найдена. Но кем?! Получалось, что пока мы вдвоем наслаждались друг другом, кто-то сходил с ума от неведения, перебирал всевозможные варианты событий, искал, не спал ночами.

— Э-э-э, — только и выдавил из себя Сеня, несомненно, узнав в милом подростке мою пропажу.

— Здесь можно как-то узнать, кто ее разыскивал? — спросил я, в нетерпении.

— Слушай друг, я, конечно, понимаю, любовь и все такое, но она же почти ребенок.

— Это, судя по всему, старая фотография, — пояснил я. — Сейчас ей должно быть лет двадцать или около того, но она не сильно изменилась.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Хорошо, сейчас глянем, — и Сенина мышь снова заерзала по столу. — Во-о-от, — протянул он, отыскав объявление, оставленное три месяца назад, — Мария Летящая, красивая фамилия, пропала двадцать пятого марта, особые приметы, ну это ладно. А вот! Нашедших девушку, просим позвонить по телефону такому-то и по возможности оказать ей помощь, так как Мария… Э-э-э-э.

— Ну что там, читай дальше, Сень, — я нетерпеливо заерзал на стуле, пододвигаясь к монитору.

— Может не надо? — страдальчески проныл Сеня.

— Что там?! С ней что-то случилось?

Сеня поспешно свернул окно браузера.

— Случилось, друг, случилось и, к сожалению, уже давно. Она постоялица интерната для социально неадаптированных.

— И что? — выпалил я, не сразу сообразив, к чему клонит мой друг.

— Она не вполне здорова, Ви. Мне жаль, но она с детства там живет. Теперь понятно, почему она кажется такой загадочной и нимфеточной — она больна, друг.

— Да она здоровее нас всех вместе взятых, мать твою! — взревел я. — Ты не знаешь ее!

— Верно, не знаю, — пытался успокоить меня Сеня, — но и ты, похоже, не так хорошо ее знаешь, как тебе кажется. Нормальных людей не держат в психоневрологических интернатах.

— Пускай! Даже если и так! — продолжал кипеть я. — Ее что же теперь нельзя любить?

— Очень даже можно, душевно больные они знаешь… Их, пожалуй, даже сложно не любить, когда они, такие как она, — Сеня открыл блокнот с моими зарисовками и, не мигая, уставился в него.

Домой меня Сеня не пустил и телефон, указанный на сайте, списать не дал. Сказал, что с этой новостью я должен переспать, что утро вечера мудренее. А еще утверждал, что коньяк лучше всего запивать джином. Ну, я и запивал, пока не упал прямо в ванной, где меня жестоко полоскало, после убойного коктейля.

Утро кануло в небытие, день тоже, оклемался я только к вечеру, но и тогда Сеня не позволил мне позвонить в интернат.

— Завтра утром я сам туда позвоню и все аккуратно разузнаю, — пообещал Сеня. — А если тебе разрешат ее навестить, съезжу с тобой.

Я пытался уклониться от Сениного попечительства, но он был непреклонен. Когда-то давно, когда Сенька был еще прыщавым подростком, его девушку упекли в ПНД, из-за попытки выйти в окно. Он тогда не смог ей помочь, она все-таки покончила с собой. Теперь же мой друг считал своим долгом, поддержать меня в похожей (как ему казалось) ситуации. Может ему и самому нужна была эта реабилитация, кто знал? Я не стал противиться, видя, что он искренне сопереживает моему горю. Не знаю, какие призраки воскресали, выходя из темноты его памяти, но камера моего отчаяния с того дня, как я пришел к Сене, перестала быть одиночной.

Наутро следующего дня Сеня, как и обещал, позвонил в интернат и долго беседовал с заведующей отделения, спрятавшись от меня в ванной. Бог знает, какими правдами и неправдами он вымолил у нее свидание с Мари. Наверное, не малую роль сыграло Сенино обаяние и знание женской натуры.

— Тебе дадут двадцать минут… чтобы попрощаться, — сказал он, опуская голову.

— Попрощаться?!

— Ее родители против любых контактов Марии с внешним миром, после них у нее, как правило, ухудшения. Ее врач говорит, что она сейчас в подавленном состоянии, что так плоха она не была даже в свои самые тяжелые периоды.

— Это и не мудрено, ее вообще нельзя держать взаперти. У нее гипертрофированная жажда свободы, а ее прячут в четырех стенах.

— Это не совсем так. Говорят, она раньше много гуляла в огороженном саду, пока однажды не улизнула. Теперь за ней особый контроль, на прогулку она выходит лишь в сопровождении санитаров.

— В огороженном саду? В сопровождении санитаров? — простонал я, — человек, который мысленно путешествует по запредельным мирам, гуляет под надзором по одним и тем же тропинкам всю жизнь.

— Ви, — начал Сеня успокаивающе, — ты никак не можешь ей помочь. Она не повредилась от какой-то там травмы, ее не починить как лопнувшую вазу. Она такой родилась.

— Я не хочу ее чинить или менять, потому что она совершенна! Я просто хочу забрать ее, просто хочу, чтобы мы снова были вместе.

— Ладно, приведи себя в порядок, и вот, надень мою футболку. Врач примет нас в четыре.

Мы с Сеней приехали раньше, и нам пришлось ждать, когда закончится трапеза, от которой, по словам доктора, моя несчастная Мари отказывалась с тех пор, как ее вернули в эту камеру абсурда. Я хотел поговорить с лечащим врачом моей любимой, объяснить ему что-то, сам не знаю что, но Сеня отстранил меня от любых официальных переговоров, возложив роль парламентера на себя. Он удалился вместе с ним в его просторный, заставленный фикусами кабинет, а я томился на узкой скамеечке, тщетно пытаясь подслушать разговор.

Хлористо-медикаментозный дух убогих коридоров, важно проплывающий персонал в халатах и навязчиво демонстрирующийся покой выводили меня из себя. Мне хотелось быть рыцарем, высвобождающим прекрасную Мари из башни, охраняемой драконом, но в действительности все выходило слишком бюрократично.

Не выдержав абсурдности ситуации, я решил действовать. Я вознамерился обследовать каждую палату, столовую, постирочную. Я собирался отыскать ее и… Что «и» я не знал.

К счастью (или несчастью) раньше отыскали меня. В тот момент, когда я ломился в запертую дверь без таблички (я отчего-то был уверен, что ее заперли неспроста, что именно там спрятали от меня мое сокровище), Сеня с доктором Г. вышли из кабинета.

— Что вы делаете, молодой человек? — возмущенно спросил меня Г. — седовласый, крючконосый и красношеей истукан в очках.

Только тогда я понял, что творю.

— Эээ, простите, мне приспичило в туалет, я подумал…

— Туалет для посетителей, на первом этаже, — недовольно изрек он, смерив меня презрительным взглядом. — Значит, это вы похитили нашу Мари?

— Что?! — возмутился я, так как считал, что дела обстоят с точностью до наоборот.

— Не похитил, не похитил, — вкрадчиво зашебуршал Сеня, — а приютил, заблудшую девушку. Я же вам объяснял, что мой друг, уважаемый человек, он в «Союзе» состоит, у него репутация…

— Да помню, помню, — отмахнулся от Сени Г., уставившись на меня в упор. — Как же вы, молодой человек, не распознали в своей новой знакомой тугомыслия? — осуждающе изрек он. — Или, может, распознали, но польстились на ее прелести и решили заключить сделку с совестью?

— Что?! — снова воскликнул я, с трудом сдерживаясь от желания вмазать уроду по его глянцевым стеклышкам.

Меня снова спас Сеня.

— Послушайте, доктор, ведь вам как никому другому должно быть известно, что душевнобольные могут быть весьма убедительны. Здесь она играет одну роль, потом раз, декорации сменились и роль уже другая. Она была странной, не спорю, но мой друг решил, что она просто интересничает, таинственность нагоняет. И потом, нельзя же без должного опыта разглядеть в непосредственности болезнь. Он знаете, не особенно разборчив в барышнях — шепнул Сеня Г. на ухо.

— Вы хоть понимаете, что ее родители могут подать на вашего друга в суд?

— За что?

— Вы знаете, она ведь вернулась к нам, как бы это сказать… Немного поврежденной, — процокал Г.

— Но вы не станете придавать это огласке, верно? — нарочито приторно спросил Сеня. — Скандал вашему интернату ни к чему.

— Мари ждет вас на улице, самая дальняя беседка справа. У вас полчаса на прощание. И чтобы я больше не видел здесь вашего друга.

Г. удалился, размашисто загребая руками, словно пытался уплыть от неудобных посетителей как можно скорей.

— Что ты разузнал? — накинулся я на Сеньку, как только врач скрылся за поворотом.

— Ее родители доморощенные бизнесмены, Мари их единственная дочь. Когда выяснилось, что у нее какое-то мудреное отклонение в психическом развитии, мать сама чуть не спятила. Г. говорит, она еще та истеричка, и по ней тоже дурка плачет. Отец состряпал для дочери мини мирок в границах своей двухэтажной квартиры, но девочка не могла жить взаперти, а на улице, по мнению родителей, она вела себя неадекватно. Им бы сменить место жительства, за город перебраться, но, как видно, работа в городе оказалась важнее благополучия дочери. Когда Мари шел восьмой год, было принято решение определить ее в интернат, и вот уже шестнадцать лет она живет здесь. Эти стены стали ей родным домом, Г. вместо отца, медперсонал как бабки и тетки, а остальные подопечные как сестры. Она не знала другой реальности, кроме той, что ей показывали, Ви.

— Но теперь знает!

— Да, только она не понимает, как ей с этим быть.

— Она или ее подопечные?

— Ви, твой гнев понятен, она казалась тебе вполне нормальной и даже особенной, но ее инаковость — это болезнь.

— Или прозрение.

— Вопрос спорный, но я, конечно, скорее соглашусь с тобой. Так или иначе, она признана недееспособной, у нее есть опекуны, и они категорически против того, чтобы Мари общалась с кем-то вне интерната.

— Почему? Ведь это сделало бы ее жизнь почти нормальной.

Сеня немного подумал, потом вздохнул и стал тяжело выуживать из себя слова.

— Я тянул не просто так. Я позвонил сюда, когда ты спал, после нашей попойки. Сказал им, что у Мари появился друг, что он хотел бы навещать ее. Я просил телефон ее опекунов, но мне его не дали. Тогда я просил главврача самого переговорить с ее родителями. Я тянул, потому что ждал ответа от них.

— И что?

— Они отказали.

— Почему?

— Они не объяснили, просто отказали и все.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Постарайся уговорить ее принимать пищу. Если после нашего визита она пойдет на поправку, я смогу убедить Г. в том, что ты ей необходим. А он в свою очередь ее родителей, — проговорил Сеня, выводя меня на улицу.

В дверях мы столкнулись с группой шумных постояльцев. Неопрятные личности в нелепых обносках по-идиотски разевали рты и таращили пустые, испуганные и озлобленные глазища словно звери.

От соприкосновения с этим паноптикумом меня аж в холод бросило. В одно мгновение я испытал и жалось, и отвращение, и неловкость за собственную нормальность. Странно и неестественно я ощущал себя в этом доме изгоев. Мне казалось, я слышу, как из ущербных голов, нависших надо мною, доносится реквием. А когда один из убогих предложил мне обсосанный леденец, меня замутило. Я чуть было не наблевал добросердечному психу на дырявые резиновые тапки.

Спас меня от унижения конечно Сеня, он подхватил мой локоть и дернул на себя в тот момент, когда непредвиденное случилось. Весь завтрак достался рассаженным в кадках ноготкам.

— Давай иди, она, должно быть, в одной из беседок, — проговорил Сеня, подавая мне салфетку.

— А ты?

— Подожду тебя здесь.

Я направился в сторону небольшой площадки с крытыми скамьями, которые пустовали по причине моросящего дождя. Мари сидела на самой дальней. Подобрав колени к подбородку, она мерно раскачивалась, глядя перед собой пустыми, потухшими глазами.

«Что делает эта роза среди зарослей чертополоха, — подумал я, разглядывая мою Мари, — неужели же врачи и сами родители не видят, что ей здесь не место?!»

Рядом с моей любимой расплывшись бесформенной массой сидела жабоподобная смотрительница с томиком бульварного романа в пухлых руках. Она нервно облизывала синеватые губы, лихорадочно шуршала страницами и охала, поэтому не сразу заметила мое приближение. Бросила свое чтиво надзирательница только тогда, когда я встал перед скамейкой. Мари же продолжала раскачиваться, вперив стеклянный взгляд в молодую травку. Я сел на корточки против моей бедной малышкой, взял ее исхудавшие руки и она дернулась.

Жаба (так я прозвал ее надсмотрщицу), поспешила отвести меня подальше от скамьи и не вполне убедительно проплакала, что, мол, девочка почти ничего не видит.

— Когда ее нашли, слоняющуюся по Невскому, она упорно не хотела возвращаться обратно. Все твердила, что ее кто-то ждет, что этот кто-то не переживет если она уйдет. Доктор Г. объяснил ей, что она не может больше видеться со своим новым другом, и тогда Мари сказала, что раз она не может видеть его, ей глаза ни к чему.

— Так и сказала?

— Да. Наутро она действительно практически ослепла. Сначала мы думали, Мари претворяется, но провели всевозможные исследования, и оказалось, что она и в самом деле видит лишь слабое очертание предметов. Бедняжка совсем плоха, и все из-за этой растяпы Зины, которая упустила несчастное дитятко.

Жаба тараторила еще что-то, но я не слушал, я смотрел на мою Мари, на мою бедную загнанную лань. Я хотел убить их всех за то, что они сделали с ней. Я не верил, что они не осознают своей вины.

— Это о вас она говорила?

— Что? — встрепенулся я, когда колбасные пальцы легли мне на плече.

— Я говорю, вы тот самый человек, которого она хотела видеть?

— Да, не дадите ли вы нам возможность поговорить? Одним, — выдавил я как можно любезней, мечтая в этот момент проломить череп гнусной твари.

— Но я не могу…, ее врач запретил…., ну, разве что недолго, я постою здесь, — прогнусавила она и уставилась на нас с нескрываемым интересом.

Мне оставалось только абстрагироваться от мысли, что наша трагедия — это всего лишь третье действие, разворачивающееся на абстрактной интернатной сцене. А зрители только и ждут наших слез и заламывания рук.

Я подошел к покалеченной, сломленной, почти убитой Мари и позвал ее по имени. Тогда она встрепенулась и заозиралась по сторонам, сбрасывая ноги на землю.

— Ну как ты, малыш? — прошептал я, беря ее за руки, болезненно тонкие с лиловыми подтеками на запястьях.

Она неуклюже бросилась мне навстречу, пытаясь обнять, но промахнулась, и чуть было не упала. Стараясь не разрыдаться, я взял ее руки и сам обвил ими мою шею.

— Все хорошо, это я — твой Ви. Я нашел тебя, — успокаивал я ее, глотая подступающие слезы.

— Я знала, знала, — торопливо заговорила она, — знала, что ты придешь за мной, ведь ты не как они — ты особенный, ты волшебник! Ты ведь заберешь меня, верно?! Ведь ты пришел, чтобы забрать меня?

Я не мог ей сказать правду. Не мог я отнять то единственное, что у нее было — надежду на лучшее и веру в меня.

Как мог я признаться, что не в силах побороть бюрократического змея, пожравшего ее волю? Что я не имею на нее никаких прав, что общество признало ее бесполезной вещью и определило людей, способных распоряжаться ею. И что эти люди избавились от нее, заперев в темнице и лишив права на полноценную жизнь.

Разве можно было разуверить Мари в том, что я волшебник? Разумно ли признаваться в том, что я всего лишь жалкий неудачник, гоняющийся за химерами и скрывающийся от действительности за перламутровыми ширмами творчества. Не мог я ей объяснить, что считал себя в первую очередь художником и только потом человеком, потому что художником быть проще. Проще ото всего отказаться, самозабвенно играя роль отшельника, посвятившего всего себя искусству. Гораздо проще, чем быть другом, сыном, возлюбленным.

Я стыдился того, что не могу позаботиться о ней, потому что мне большие дяди и тети не позволяют этого сделать. Я ненавидел себя за то, что показал ей другой мир, что ей теперь есть с чем сравнивать и, что рано или поздно я стану осколком льда в ее сердце.

— Я вытащу тебя отсюда, моя золотая, вытащу, — пообещал я, не представляя, как именно буду исполнять данное слово. — Мне только надо придумать план.

— План? — спрашивала она, хлюпая носом и сморкаясь в мою куртку.

— Да, моя радость, тебя теперь хорошо охраняют, но я что-нибудь обязательно придумаю. Мы перехитрим их всех. Я тебя украду, и мы сбежим туда, где нас никто никогда не найдет.

— В наш аметриновый рай?

— Да, Мари, да. Я его дорисую и спрячу тебя там ото всех. Но ты должна мне помочь.

— Как?

— Ты должна делать вид, что все в порядке, что ты смирилась с нашим расставанием…

— Но это не так! — вскричала возбужденная Мари.

— Конечно, нет! И я не смирился, но им всем об этом знать совершенно ни к чему. Мы должны усыпить их бдительность. Ты снова будешь принимать пищу, и вести себя, так как раньше. Тогда они подумают, что ты идешь на поправку, и перестанут за тобой следить так хорошо как сейчас. И однажды, я приду и заберу тебя.

— Хорошо, я сделаю, как ты просишь, но я больше не могу делать то, что раньше. Я не вижу, прости, — она виновато опустила голову.

— Ну что ты, Мари, достаточно будет кушать с аппетитом и все. Им этого будет довольно.

— Как жаль, что я больше не могу видеть тебя. Поцелуй меня как раньше, пожалуйста, — попросила она жалобно.

Я вытер ее лицо от слез и поцеловал с полным осознанием того, что делаю это в последний раз. Она задрожала, прижимаясь ко мне всем телом, как делала это прежде, и я, не выдержав, тихо заплакал, ощутив себя никчемным карандашным наброском, а не живым воплощением человека.

Из объятий меня выдернула подлетевшая, раскрасневшаяся жаба. Она махала руками, накладными ресницами, разлетающимися страницами ее книжонки и возбужденно тараторила, что так нельзя, что это уже слишком, что это строжайше запрещено.

— Что запрещено! — заорал я. — Любить?!

— Ну, нет, я не то имела в виду, ну поймите же и вы меня, я потеряю работу.

— Она жизнь теряет, это вас не интересует?

— Молодой человек, — умоляюще застонала жаба, заламывая руки.

За нашими спинами послышались торопливые шаги, я обернулся. Это был встревоженный Сеня.

— Ви, прощайся, нам пора.

Я обнял совсем расклеившуюся Мари, повесил ей на шею прощальный подарок — кулон с аметрином, что когда-то соорудил для себя, и, поцеловав каждый ее пальчик, пообещал, что спасу ее. Она никак не хотела меня отпускать, и тихо всхлипывая, тянула руки по направлению удаляющихся шагов.

— Почему родители лишили ее права быть любимой, Сеня? — спросил я дрожащим голосом.

— Я же говорил дружище, они не объяснили.

— Объяснили, Сень, объяснили, но ты отчего-то не хочешь мне говорить.

Сеня помолчал немного, повздыхал, но все же сдался.

— Мать Мари тяжело переживала ее болезнь, сама чуть было не спятила. Тогда ее отец принял решение оградить любимую жену от источника страданий и запер девочку здесь. А контакты с окружающим миром и в особенности с мужчинами строго-настрого запретил, потому что боится, что у Мари могут появиться дети, такие же, как и она сама.

— Но если я возьму ее в жены?

— Ее отец уверен, что такую как Мари может принять только полоумный, который не сможет позаботиться ни о ней самой, ни о будущих детях. И тогда на их с женой плечи сядут еще и больные внуки.

— Это бесчеловечно, лишать дочь будущего, из-за собственных страхов!

Сеня не знал, что на это сказать, кроме того что он полностью разделяет мое негодование. Он просто обнял меня и потащил в ближайший бар, где накачал «Столичной» до обморочного состояния.

Глава 14

Сеня как заботливый и верный друг еще какое-то время пытался меня опекать, заполняя мои дни работой и новыми знакомствами, которые никак не желали завязываться. Это было неудивительно, кого заинтересует меланхоличный, молчаливый тип, вечно сморкающийся в рукав рубашки?

Любые лазейки и тайные подкопы к темнице Мари, которые я прорывал в своем мозгу ежедневно, разбивались о бюрократические столпы законности и кодекс бесчестия. Осознание полного бессилия, ввинчиваясь в мою повседневность, повышало градус отчаяния. Я чувствовал себя на пределе, ощущал кожей, как подползает ко мне черная тень безысходности. Держала меня только клятва, данная Мари. Уйти в небытие было бы просто, много проще, нежели жить с осознанием того, что в действительности именно я погубил несчастную девушку. Я показал ей сказочный мир грез и желаний, я заставил мечтать о свободе, я подарил наслаждение и не уберег ее тоже я!

В тот момент когда рядом была она, абсолютно реальная, из плоти и крови, а не из глины, графита или пигмента, я слонялся по своим вымышленным мирам. Мне посчастливилось обрести то, что по моему представлению в реальном мире и существовать не могло, но по собственной дурости и никчемности я потерял это.

Отчаянно хотелось уйти из дня моего нравственного падения и уныния в день следующий, но эта пытка не кончалась. Следующий день, как и предыдущий, был отравлен новыми и новыми угрызениями совести и разбившимися надеждами. Я не только не находил уже способов, позволивших бы вернуть Мари, но и сил изобретать их.

Вот в это-то мрачное и полное гнетущих мыслей время и появился Олег Владимирович. Однажды утром он разбудил меня звонком в дверь.

— Ну что, мой друг, — заявил он с порога, протягивая бумажный стакан с кофе, — придаемся унынию?

— Угу, — буркнул я, принимая стакан и пропуская гостя внутрь.

— Плохо, очень плохо, — укорил он меня. — Ты знаешь, что уныние — самое большое преступление против себя самого?

— Догадываюсь. Но что если я совершил еще одно преступление и не в силах исправить его последствий.

— Слезами горю не поможешь.

— Предлагаете жить дальше и радоваться жизни как ни в чем не бывало? — разозлился я.

— Предлагаю довершить начатое, — проговорил мой гость, усаживаясь на стул, — Мари бы это понравилось. К тому же ты, кажется, обещал ей сделать это.

— Что это?

— Обещал дорисовать ваш аметриновый рай. Или ты соврал?

Мне бы следовало удивиться, что Олег Владимирович не просто в курсе моих любовных похождений, но и знает подробности весьма интимного характера. Но я был настолько раздавлен суровыми реалиями и собственной несостоятельностью, что просто не придал его осведомленности особого значения, хотя и спросил (скорее машинально, нежели из любопытства) откуда он знает про аметриновый рай.

— Мари сказала, — как ни в чем, ни бывало, ответил он, разглядывая зарисовки, что лежали на столе.

Это его заявление послужило своеобразным эклектическим импульсом, приводящим меня в чувства. Одно дело феноменальные способности моего друга, знающего все и обо всем, и совсем другое, реальный контакт с моей возлюбленной.

— Вы что же видели ее?!

— Видел.

— И… и как она? — со страхом спросил я.

— Лучше, много лучше. Она в отличие от тебя держит слово и делает все, что ты просил. Принимает пищу, гуляет в саду с няньками и даже пытается найти себя в творчестве.

— Она же ослепла.

— Не все увлечения требуют зрения. У Мари безупречный слух и не замаранная стереотипами фантазия, она неплохо музицирует.

— Не знал, что она училась музыки, — растеряно проговорил я, понимая что, в сущности, вообще ничего о ней толком и не знал.

— А она раньше и не училась. Я пожертвовал интернату, в котором она живет, фортепьяно, арфу и несколько скрипок. Арфа Мари понравилась больше всего, теперь ее из музыкальной комнаты не выгнать. Она пытается убедить всех, что смирилась с твоей потерей, и ей охотно верят. Мари же в свою очередь, верит тебе.

— Что вы имеете в виду?

— Она верит, что ты делаешь все возможное, чтобы спасти ее.

— Но, что я могу против клацающих зубов законности?! — вскричал я. — Она ведь даже не принадлежит себе. Родители против того, чтобы у Мари была нормальная, человеческая жизнь. И на их стороне закон, а на моей лишь несостоятельные любовные потуги.

— Это не так уж и мало. Во имя любви люди горы сворачивали, а ты каких-то бюрократов испугался.

— Вам легко говорить, вы умудренный опытом, состоятельный человек. От вас уверенностью и силой за версту тянет. А я жалкий неудачник, только и умеющий холсты размалевывать.

— Ну, так и делай то, что умеешь лучше всего! — разозлился Олег Владимирович. — Чего ты нюни-то распустил? Там где прочие видят препятствия, ты должен научиться углядывать шанс. Каждую частичку своего опыта, каков бы тот ни был, ты обязан превращать в возможности.

— Кому обязан?!

— Самому себе. Если бы люди занимались тем, к чему душа лежит, и не тратили время на пустяки, мир был бы куда радостней.

— Я и так всю жизнь занимался лишь тем, к чему душа лежала, и чего добился? Я хлюпик, неудачник, сопляк не способный помочь любимой девушке, потому что ничему другому кроме живописи не научился.

— Ты уже помог ей, даже больше чем можешь представить. Благодаря тебе она многое узнала, поняла и прочувствовала. Ты посвятил ее в Творцы, а теперь сам отрекаешься от своей религии.

— Она квартировала в своей психушке тихо и спокойно, даже не догадываясь, чего лишена, — прошипел я, — а теперь ей придется жить с этим, точнее без этого. То что у нее осталось, жизнью-то назвать сложно, в этом склепе можно лишь существовать.

— Ты не прав. Жить и не просто жить, а быть счастливым можно где угодно, потому что это не вопрос обстоятельств, а вопрос выбора. Она нашла себя в творчестве, как это когда-то сделал ты. Любовь к искусству — роман на всю жизнь, потому что это у тебя отнять невозможно. Можно лишить красок и инструментов, но нельзя отобрать способность фантазировать. Ты можешь создавать полотна в своем воображении, так же как она может писать музыку. Творчество всегда с тобой, вне зависимости от обстоятельств. И если это твоя истинная любовь, никто не может отнять ее у тебя.

— Спорим, что и этого можно лишить, накачивая человека транквилизаторами, делая из него овощную массу, — со злостью выплюнул я, не в силах больше слушать пафосные нотации моего всемогущего друга.

— Ее никто транквилизаторами не накачивает. Она немного отличается от большинства людей, это правда, но она не глупа. Мари не дает повода отобрать у нее то единственное, что наполняет ее жизнь смыслом.

— Творчество — это подмена, сублимация. Я люблю не эти картиночки, — проорал я, тряся блокнотом с зарисовками аметринового рая, — я люблю реальную девушку. Для нее одной я смешивал все эти краски, вылепливал формы и вдыхал в них жизнь.

— Для того и нужна влюбленность. Это неиссякаемый источник вдохновения. При этом неважно счастливая любовь или нет.

— Вы пришли, чтобы читать мне нотации, чтобы поглубже окунуть меня в дерьмо, и я вконец захлебнулся бы им? Чего вы добиваетесь?!

Олег Владимирович как-то по-особому на меня посмотрел, помолчал, а потом удивительно мягко заговорил:

— Я пришел напомнить тебе об обещании, данном Мари. Потому что она верит, что ты допишешь аметриновый мир, и он будет столь же реален, как и этот. Она убеждена, что ты можешь сотворить множество прекрасных миров, светлых и чистых, в которых все будет иначе, в которых все будут счастливы.

— Детские мечты.

— Это ее мечты, когда-то ты считал их все совершенными.

— Я жестоко обманулся сам и ее ввел в заблуждение. Она думает я волшебник, но я всего лишь городской сумасшедший.

— Человек способный творить, и есть волшебник. Наш мозг не так совершенен, как ты думаешь, для него вымысел и реальность не различимы. Он подает одни и те же сигналы твоему сердцу, вне зависимости от того происходит что-либо в действительности или же моделируется им самим. Ты был близок к настоящей, практической магии и в самый ответственный момент решил все бросить?

— Вы меня извините, но это уже как-то слишком. Этак недолго договориться до того, что каждый, кто способен создавать хоть что-нибудь, подобен Богу.

— «В бесконечном стремлении походить на Создателя человек обречен творить», — продекламировал Олег Владимирович с нарочитым пафосом. — Не твои ли это слова, мой друг?

— Да, и мне за них стыдно.

— У Бога нет других рук, кроме наших, в этом мире материальных воплощений, — процедил Олег Владимирович, и я заметил, что он начинает выходить из себя, пытаясь побороть мое уныние. — Не думаешь же ты, в самом деле, что все, что ты создаешь, лишь продукт твоей мысли и воли?

— За каждым художественным произведением стоит личность автора, — парировал я в свою очередь.

— Верно, если бы ее не было, замыслы Создателя воплощались бы чистыми и гармоничными. Но такова природа нашего мира, любая Его задумка, материализующаяся с помощью нашего участия, обречена на искажение. Проходя через призму человеческой души, замысел Творца утрачивает совершенство. Мы просто не в силах уловить величия идеи, истолковать знаки и откровения.

— В таком случае, мы просто играем в испорченный телефон.

— Ну, так почини его!

— Как? — проныл я, уже не зная как донести до моего друга степень своей безвыходности.

— Отбрось честолюбие и гордыню, пойми, наконец, что твои знания и навыки не сильно отличают тебя от большинства, пока ты не осознаешь, что способности — это дар! Подумай на досуге, это ты так талантлив и виртуозен или тот, кто наделил тебя всем этим?

Я сидел напротив Олега Владимировича, понимая, что в целом он, конечно, прав, но в эту минуту я был слишком увлечен своими страданиями и не желал от них отрекаться. Я бездумно водил тапком по полу, сковыривая засохшие чаинки, и прятал глаза.

— Пойми, наконец, — проговорил он уже спокойней, — тебе повезло стать проводником. Так неси же свет. Иначе зачем существовать?

Он устало вздохнул и, начертав дверь своим волшебным карандашом, вышел в неведомую мне реальность.

Глава 15

Я всегда считал, что истинная жизнь протекает в моем сознании, а все то, что меня окружает, лишь декорации, антураж позволяющий создать то или иное настроение. Но вот декорации уплотнились, налились кровью и сладостными соками. Вот они проникли в само мое естество и затопили там все живительными весенними ручьями радости. А когда я был готов захлебнуться счастьем, растворившись в этих самых декорациях, они с треском рухнули, придавив меня к земле и перекрыв кислород.

Мой самопровозглашенный наставник, бесспорно, был прав.

Я должен был выбраться из-под обломков моей личной трагедии. И как истинный циник, то есть художник, преобразовать страдания по несчастной Мари в незабвенные творения.

Но я не мог этого сделать. Мне казалось, как только я уйду в творчество, как только попытаюсь излечиться этим снадобьем, я предам мою девочку. Отчего-то я был убежден, что раз обрек ее на страдания, то и сам должен умирать от тоски.

От мук раскаяния и самоедства меня, как всегда, отвлекла работа, а если быть точным, Кирилл, который мне ее подкинул. Мой предприимчивый друг снова разжился жирным заказом, настолько жирным, что ему потребовалась помощь.

Теплым воскресным утром он приехал за мной на свежеприобретенной Frontere, до отказа забитой гипсом. И, не дав вставить ни слова, поведал о том, как чудесно мы поработаем над античными барельефами. В машине он подробно рассказал о чопорном и интеллигентном заказчике, который жаждет увидеть копии из молодежного зала Мухи в своих загородных апартаментах, и что все уже готово к работе, и что Сеня ждет их в мастерской с портвейном.

Оказалось, копии уже готовы и нам с Сенькой предстояло изготовить формы и отливки. Хорошая работа, не требующая душевных сил, лишь знаний, опыта и физической активности. Это я, пожалуй, мог предоставить моему другу, тем более что с деньгами у меня как всегда было туго.

Работа помогала забыться, но лишь на время. Мой душевный недуг требовал более действенных мер, и их мне организовал сердобольный Сеня. Однажды утром он явился в мастерскую в приподнятом настроении и сообщил, что сегодня мы работаем до обеда.

— Почему до обеда, у нас же сроки горят? — удивился я.

— Потому что у меня для тебя приготовлен сюрприз, — промурлыкал Сеня, загадочно щуря свои кошачьи глаза.

До обеда время тянулось катастрофически медленно, Сенька ни в какую не хотел говорить, что удумал. Он даже не поскупился и вызвал такси, в котором завязал мне глаза. И все ради того, чтобы до последнего сохранить интригу. Но как только он снял повязку, и я увидел длинное, одинокое здание за черной оградой, смысл его сюрприза сделался очевидным. Коварная пружина времени словно бы поддалась и выстрелила настолько быстро, что я даже не успел насладиться всеми последующими моментами.

Когда мы проходили через пост охраны, передо мною протрепыхали волнительные перспективы. Я понадеялся на чудо, позволил себе мечтать о том, что Мари отпустят со мной, и мы снова запремся в моей мастерской, и я никогда не буду выпускать ее руки. Но этим грезам не суждено было сбыться.

Сеня организовал для меня встречу с Марией, а если быть точным, обольстил жабу (надсмотрщицу моей нимфы), и та сдалась, пообещав устроить короткое свивание. Я должен был, минуя дорожки общего пользования, пробраться к кустам шиповника, что росли в самом дальнем конце так называемого «сада» и, притаившись там ровно в полдень, ждать. Влюбленная жаба дала четкие инструкции, что да как говорить на посту охраны, и мы с Сеней беспрепятственно проникли в белокаменную цитадель обреченных, затаились в кустах и стали ждать.

Приближение Мари и ее сопроводительницы мы почуяли издалека. Расцветающая тетка намарафетилась перед встречей с Семеном, не забыв искупаться в одуряющих шлейфовых духах, которые заволокли узкую безлюдную тропку. Напротив оговоренного места жаба остановилась и, подведя Мари вплотную к зеленящимся кустикам, что-то шепнула ей на ухо. Сама же, раскачивая задом словно кормой, направилась к скамейке.

Сеня вынырнул из своего укрытия и занял оборонительную позицию на соседней сидушке, чем ввел жабу в ступор. Дальнейшего развития их водевиля я уже не наблюдал, меня позвала Мари (бедняжка по-прежнему плохо видела).

Из кустов я выйти не мог, жаба настаивала на максимальной конспирации, опасалась, что нас засекут камеры, которых здесь, скорее всего, было видимо-невидимо. Но я мог взять ее за руку. От прикосновения она вздрогнула, но руки не отняла, присела на корточки и потянулась ко мне, вжимаясь в кустарную преграду.

— Я знала, что ты придешь, я знала, — шептала она, покрывая мои пальцы поцелуями. — Олег Владимирович говорил, что тебе сейчас тяжело, но ты справишься. Он передал твои подарки.

— Какие подарки? — удивился я.

— Ну как же?! Арфа, скрипки и пианино. Как только у нас появилась музыкальная комната, жизнь многих приобрела смысл. Вика больше не пытается удавиться в душе, а Кристина перестала безвылазно сидеть в палате. Она, оказывается, умеет говорить! Для нас всех это было откровением. За пять лет, что она провела здесь, никто ни разу не слышал ее голоса. Играть, конечно, никто из нас не умеет, но мы стараемся. Г. даже выписал нам репетитора, он приходит три раза в неделю и учит нотной грамоте. Недавно мы устраивали домашний концерт, и Олег Владимирович пришел послушать. Он познакомился со всеми, кто пытается учиться, а мне сказал, что я очень талантлива, и он уже ждет следующее представление.

Двоякое чувство копошилось у меня под ребрами: хотелось орать от жалости к этим несчастным, и в то же время радоваться, что даже в таком аду они пытаются отыскать свое счастье. Мне сделалось совестно, я увидел себя в неприглядном, меланхолично-трупном свете. У меня никто не отнимал свободы, есть руки, ноги и более или менее функционирующие мозги, талант. У меня есть талант, черт возьми! А я закапываю себя с головой в пески собственного бессилия и отчаяния, вместо того чтобы хотя бы попытаться что-то изменить!

— Да моя дорогая, мне было очень тяжело от того, что ты заперта здесь, — выдавил я сквозь подступающие слезы. — Но теперь, когда я увидел, что ты держишься гораздо лучше меня, я справлюсь. Я довершу нашу работу. Обещаю.

Мы еще немного побыли вместе, держа друг друга за руки сквозь ветвистую преграду, а потом жирный жабий голос позвал мою прелестную нимфу. Я снова остался один.

После клиники Сеня намеревался потащить меня в кабак, но я запротестовал. Мне хотелось поскорей докончить работу над Кирилловым заказом и приступить к действительно важной задаче — к аметриновому раю.

Мучения с формовками и отливками античных героев продолжались еще неделю. Все это время я изнывал от потребности вернуться к нашей с Мари затее. Меня манили охристо-фиолетовые свечения, фиалково-лавандовый дух, меланхоличный шелест вереска на продуваемых скалистых вершинах. Кирилл чувствовал неладное, и из мастерской меня не выпускал, каждый раз придумывая разные предлоги, чтобы остаться. Но, в конце концов, работа была завершена, и я, шалея от творческого запала, помчался в мастерскую к своим холстам и мольбертам.

Глава 16

Чем катастрофичнее ситуация, в которой ты оказываешься, тем отчаяннее вера в невозможное. Дойдя до критической точки, я был готов развеяться по ветру, но короткая встреча с Мари изменила тональность моего помешательства. Я больше не унывал, я впал в иную крайность — был практически убежден, что сумею достроить Аметрин (так я назвал город наших с Мари грез), а когда дострою, спрячу там мою любовь ото всех ее мучителей.

Я рисовал для нее залы с множеством музыкальных инструментов, чтобы она могла придаваться своей забаве в новом доме. Я заселял прибрежные скалы поющими сиренами, чтобы ей было кому аккомпанировать. Я даже нарисовал сцены городских гуляний, где разворачивались настоящие музыкальные вакханалии.

В моей жизни все меньше и меньше оставалось привычного и обыденного. Я понимал, что близок тот день, когда я должен буду перейти черту и остаться за гранью реального мира. Но я собирался сделать это с ней, и мне нужна была помощь друга. Сеня мог помочь с организацией побега, я и в этом был практически убежден.

Я был так воодушевлен работой, что мне хотелось осчастливить всех несостоявшихся в этом мире. Хотелось дать им еще один шанс, ведь в моем новом доме они могли начать все с чистого листа, могли найти призвание. С искренним желанием помочь, я позвонил как-то вечером Гале и предложил незабываемое путешествие, хотел пригласить в Аметрин. Я был уверен, что ей там понравится, и она захочет остаться в нем. Но подруга посоветовала мне поменьше пить и положила трубку, так и не дослушав мое предложение до конца. В очередной раз я убедился, что насильно сделать человека счастливым невозможно, и оставил попытки изменить судьбы не нашедших себя людей к лучшему.

Так или иначе, это был наш с Мари райский уголок (который разросся до масштабов целого государства), и с собой я решил взять ее одну. Я понимал, что буду страшно скучать по друзьям, но Кирилл да Сеня и здесь себя прекрасно чувствуют, им этот побег ни к чему.

Нехорошо как-то получалось с родителями, они ведь даже не поймут, что произошло, искать меня, поди, везде начнут, переживать? Но я ведь мечтал сбежать от них в такое место, где они меня не отыщут? Мечтал. Ну и нечего теперь заднюю включать? Оставлю им записку: «Так мол и так дорогие мои, горячо любимые маман и папан, отбыл в места для вас недосягаемые, а для меня самые наилучшие. Не ищите и не тоскуйте, счастлив безмерно, чего и вам желаю. Ваш сын Виктор».

Шли недели, я погружался в свой аметриновый рай чаще прежнего. Лучи моего сознания, которые бывало рассеивались, ощупывая окружающий меня и уже не вполне понятный мир, становились все короче и бледнее. И вот, наконец, они совсем перестали освещать ту действительность, в которой я прожил 33 года. Я перешел в новое измерение — измерение моего сознания, мой внутренний мир, ставший теперь более реальным и осязаемым, чем мир внешний. Все было готово к переходу, и я сам был к этому готов. Оставалось только придумать, как вызволить Мари из темницы, и исчезнуть с полотна этого мира, погрузившись в новый, став его неотъемлемой частью.

Я воображал наши с Мари силуэты на фоне сиреневых закатов, я дышал этими волнующими моментами, я надеялся. Я не знал тогда, что у моей магии есть свои пределы, непостижимые и суровые, но неотъемлемые в этом измерении.

Накануне того перехода, что стал самым значимым в моей судьбе, ко мне заходили Кира с Сеней. Принесли пива, орехов и еще каких-то химических вкусностей. Просидели до полуночи, непристойно громко ржали и, напоив меня до безобразия, придуривались и веселились как студенты. Сеня комично изображал наших бывших преподавателей, Кира одногрупниц. Причем делал он это, жонглируя тюбиками с маслом, пока один из них не катапультировал в его пивной стакан. Потом мы устроили с ним битву рисовальщиков, делая наброски с еле стоящего на ногах Сени. Выиграл Кирилл, он успел за пятнадцать минут настряпать семь зарисовок, я только четыре (как мне потом объяснили, качество в этом состязании было лишним). Как они уходили я не помню, но, судя по всему, друзья ретировались после того, как уложили меня в постель, заботливо накрыв одеялом.

После такой залихватской гулянки моя решимость перекочевать в Аметрин на веки вечные, пошатнулась. Друзья были единственным якорем в этом мире серости и сожалений, но якорь этот был довольно увесистым.

Я приколол к планшету ватман и наскоро намалевал их на лысоватой горе, с которой виднелась тропа к аметриновому замку. Получились этакие арлекины-скитальцы в фиолетовом тумане, направляющие взоры вдаль. Я понимал, что этим я их не удержу, но и бездействовать я тоже не мог. Это было своеобразным прощанием с ними, как с людьми, много значащими в покидаемом мною мире. Я долго сидел у мольберта, всматриваясь в их придурковатые образы. Я запечатлел их именно такими, какими они были вчера и много лет назад, будучи студентами: веселыми, беззаботными и легкими.

Я готовился к расставанию и не заметил, как наступил вечер. Подкравшаяся к моему окну сизость сумерек еще не успела смениться прохладной тьмой. Закрыв глаза, я стал медленно и осознанно погружаться с сон. В отдалении замельтешил наплыв какой-то удалой музычки, она повисела на одной волне какое-то время, а затем стала быстро настигать мой слух, пока не взорвалась громовыми раскатами и барабанными дробями. Я открыл глаза, непроизвольно зажимая уши, и понял, что сижу на вершине лысоватой скалки, которую сегодня писал, а музыка доносится снизу.

Вскочив на ноги, я осознал, что непроизвольно погрузился в свою мифическую реальность. Небо озаряли малиновые и белые всполохи фейерверка. В городе гремел праздник. Мне ужасно захотелось посмотреть.

Последнее время я довольно часто оказывался по эту сторону реальности и мог находиться здесь уже довольно долго. Посмотрев на дверь, которая сегодня выглядела как стул, я решил, что у меня есть примерно час, и начал спуск.

Ворота города были открыты, и гулянье шло далеко за его пределами. На каждой маломальской сопке или валуне возвышался жонглер, фаерщик или музыкант, а вокруг сидел простой люд и подбадривал выступающего улюлюканьями и нестройными хлопками. Вокруг этого творческого беспредела сновали крестьяне с бочками на колесиках. От деревянных пузатых тар шел сладкий хмельной дух, в них плескался сидр. За пару монет хозяин открывал краник, и гуляки подставляли свои глиняные кружки. Сидр пенился, стекая медовыми струйками по стенкам. Я почувствовал, что хмелею от одного только вида этого средневекового разгула.

Позабыв о времени, я устремился вперед, ближе к воротам. Там, на небольшом помосте разворачивалось целое представление — то ли спектакль, то ли еще чего. Люди в ярких одеждах и все поголовно в высоченных остроконечных колпаках, что-то стройно декламировали, барабанщик заполнял пробелы их речи дробью, а толпа окружившая помост протяжно охала.

Но насладиться представлением я не успел, мое внимание отвлекли две спешащие во чрево города фигуры. Вишнево-черные костюмы, залихватский смех и дурашливые подскоки на ходу были волнительно родными. Еще не вполне утвердившееся счастье заскользило в пределах моей грудины. Позабыв обо всем на свете, я помчался за удалой парочкой арлекинов, наскакивая на танцующих, поющих и пьющих горожан и жителей близлежащих сел.

Я нагнал арлекинов, когда они миновали городские ворота, и стал звать.

— Сеня, Кира! Эй, ребята погодите же!

Но ребята и не думали останавливаться. Тогда я обогнал их и чуть не сшиб с ног, наскочив со всего разбегу. Шуты оказались довольно дружелюбными, то ли в связи с праздником, тол и потому что выпивали. Но они не были теми, за кого я их принял.

— Откуда у вас эти костюмы? — спросил я.

— Заказали у «Зила и Ила», — пояснил один из них.

— У них самые божеские цены в городе, — добавил второй.

— Но почему именно такие? — продолжал недоумевать я.

— Ты не местный, да? Тут все шуты ходят в таких, кроме счастливчиков приближенных ко двору Айсу, у них золотисто-фиолетовые цвета.

— Айсу? Какой еще Айсу?

— Да парень, из каких дальних далей ты приехал? — подивились оба приятеля. — Нашу Айсу знают все в округе и за ее пределами, должно быть, тоже.

— Никто, правда, не знает, где пределы нашей округи, уж больно она велика, — прохихикал второй.

Я погружался в свой запредельный, воображаемый мир десятки раз, но сегодня впервые вступил в контакт с жителями Аметрина, с теми, кого создал сам. Это было странно и волнительно, ни на что не похожие ощущения. Мне хотелось о многом их расспросить, слиться с толпой, стать продолжением своего же творения. Но из грез меня выдернул голос глашатого, который возвещал о том, что до священного таинства осталось всего полчаса, и желающим на него попасть нужно поторопиться к замковым вратам.

— Как только таинство начнется, врата будут опущены, и вы не сможете проникнуть в священные золотые залы, — орал глашатай.

Меня словно кипятком обдало. Мои врата тоже, должно быть, скоро сотрутся, и я не смогу вернуться обратно. Как же я мог позабыть о времени! Я рванул обратно к холму что было сил.

Еще издали я увидел возвышающийся бугорок на лысой черепушке холма и позволил себе перевести дух. Но как только я преодолел подъем, мои двери стали странно себя вести. В сгущающихся сиреневых сумерках они неестественно мигали и трепыхались. Не успел я подбежать к стулу, что служил проходом, как его ножки и гнутая спинка заизвивались словно змеи и стали таять, обращаясь в сизоватый дым.

Пытаясь собрать в кучу, расползающиеся остатки прохода, я шарил в едком дыму руками, валялся и катался на том месте, где только что стоял мой стул. Я пытался чуть ли не врасти в землю, надеясь, что хоть частичка перехода осталась. Но он исчез, растворился во времени и пространстве. Моя связь с реальным миром стерлась, обратилась в дым и улетучилась. Я оказался заперт в границах собственных фантазий. Я стал пленником своего же творения, заложником самого себя.

Глава 17

Я лежал на выжженном солнцем холме и в темноте моей памяти постепенно высвечивались символы измученного прошлого. Родители, пытающиеся отговорить меня поступать в Муху, первый учитель рисования, утверждающий, что я безнадежен, обнаженная модель, на которую я ненароком наткнулся, когда еще ребенком вольничал в мухинских мастерских, и какие-то совсем уж, казалось бы, забытые призраки прошлого. Таков был прежний мир, неохотно посещаемый моей мыслью. Он был жесток, но и привычен, а теперь он был закрыт для меня.

Я пролежал на холме всю ночь, исторгая из себя слезы отчаяния, я орошал ими ссохшуюся почву под аккомпанемент празднующего Аметрина. К утру город затих, а я, вконец обезвоженный и разбитый, заснул. Проснувшись, я не узнал свой солнечный и благолепный край счастья и света. Все небо заволокли тяжелые свинцовые тучи, где-то вдали бушевал ураган, а сам город завешивала сплошная стена дождя.

Я слонялся по своему новому дому, полному волшебства, сказочных существ и прекрасных дев, в тоске бродил по городу, который теперь безжалостно заливало дождями. Ничего не радовало меня, скорее напротив, каждая деталь Аметрина напоминала мне о брошенной Мари. Проходя по улицам, я встречал женщин в нарядах, подобных тем, что я рисовал по ее просьбе, то тут то там натыкался на шарманщика, когда-то расстроившего мою возлюбленную, срывал с деревьев плоды, выдуманные ею, слушал песни птиц — ее песни; те, что она, бывало, пела в душе. А в довершении ко всему, меня повсюду преследовал ее лавандовый аромат. К замку, который жители называли храмом, я не ходил, просто не мог найти в себе силы увидеть созданные исключительно для нее залы, в которых суетится народ, не ведающий, благодаря кому все это существует.

Все шло как надо, наш маленький рай был готов, оставалась сущая малость — вызволить Мари из лап государственного аппарата. Но и тут я все испортил и не просто испортил, а уничтожил сам шанс на спасение. Я заперт здесь, она там, и между нами непроницаемые межпространственные толщи. Мы теперь даже не жители разных континентов, мы обитатели разных реальностей, отныне никак не пересекающихся.

Шел пятый день проливных дождей, река, что опоясывала город начала выходить из берегов, и затоплять подземные ходы и тоннели. Все поля размыло и урожай, что вот-вот должен был взойти, гибнул. Скот, не привыкший к такому климату чах, люди тоже. Не желая быть причастным к месту моих былых грез, я ушел в лес, соорудил себе шалаш из сваленного ураганом дерева и стал так жить, пока не наткнулся на смерть. Она явилась мне в облике обреченного звереныша. Бедняга жался к уже погибшей матери, пытаясь найти у нее молоко, но кроме раскисшей глинистой почвы и копошащихся червей ему ничего не попадалось. Я пригляделся, и понял, что это Золотистая Нункапа. Оранжевый комочек пуха с белыми лапками и мохнатыми, как у жирафа рожками поднял на меня красные глазки и повел длинным носом. Это чудо придумала Мари и даже сама нарисовала, я только немного подправил, добавив живости и пластики.

На трясущихся ногах я подошел к мертвой Нункапе и отодрал от нее малька, он жалостливо запищал и стал кусать мои пальцы, пытаясь ими поживиться. Я держал крохотное умирающее дитя Мари и не знал чем ему помочь. Я был бы в этот момент рад отдать ему и свои пальцы, только бы он выжил.

— Этот мир как проекция твоего сознания чахнет, — раздался за моей спиной знакомый бархатный голос. — Боюсь, такими темпами ты истребишь все вокруг за пару недель.

Я резко обернулся, чуть было, не выронив Нункапу. Олег Владимирович стоял меж раскинувшихся тополей, по щиколотку в глиняной жиже и укоризненно взирал на меня, сдвинув брови.

— Как вы тут оказались? — выпалил я, в изумлении разинув рот.

— Ты думал обо мне.

— Вы теперь тоже застряли здесь, как и я?

— Нет, я вернусь в свою серую и убогую Вселенную городского хаоса, как только ты справишься с трудностями.

Передо мною замаячила сумрачная надежда, и я спросил:

— А меня вы вернуть сможете?

— Это невозможно, я, кажется, тебе уже объяснял, — ответил мой наставник раздраженно, пытаясь выдернуть завязшую в жиже ногу.

— Почему вы можете ходить туда и обратно, а я нет?

— Потому что я не принадлежу этой вселенной, но она в некотором роде принадлежит мне. Кат и ты сам.

— Что это значит?

— Когда-нибудь ты поймешь, а пока знай — я всегда окажусь рядом, если ты будешь нуждаться во мне, как сейчас, — проговорил он, смягчаясь. — Я уже раз укорял тебя за хандру, — напомнил Олег Владимирович, выдернув, наконец, ногу.

— Было дело, — печально согласился я.

— Уныние, друг мой — это самое страшное наказание, которое мы всегда выбираем добровольно. Но оно не способно созидать, лишь разрушать. Только вот не препятствия на нашем пути, а прекрасные творения, — мой наставник обвел рукой затопленный лес. — Ты не можешь корить себя за разлуку с любимой. Ты должен принять то, что не в состоянии изменить, и попытаться быть счастливым. Своим добровольным угасанием ты ей не поможешь.

— Но и будучи беспечным и радостным я тоже ничего не изменю, я не верну ее этим, но предам.

Мой наставник покачал головой, мученически закатывая глаза.

— Скажи, пожалуйста, какие новости ты бы хотел услышать, если бы узнал, что я виделся с Мари? Тебе бы больше понравилась известие о том, что она ужасно страдала и покончила с собой или же, что она любит тебя, и эта любовь придает ее жизни смысл и вдохновляет на творчество?

— Второй вариант мне нравиться гораздо больше.

— Хорошо, потому что он правдив. Но вот беда, Мари я принесу недоброе послание. Мне придется рассказать ей, что ты топишь лодку, в которой плывешь, уничтожая себя и мир, созданный в честь нее, потому что любовь к ней делает тебя несчастным. Боюсь, Мари чего доброго почувствует себя виноватой. — Он посмотрел на Нункапу, ютившуюся на моих руках, немного помолчал, а потом добавил. — Пойми, наконец, не всегда и не на все обстоятельства мы можем повлиять. Иногда судьба разлучает нас с теми, кого мы любим, но это не значит, что ты должен загубить свою жизнь и свои творения, погрязнув в страданиях.

Осознание того что все эти катаклизмы и бедствия совершил я, безжалостно грубо обрушилось на мня. Умирающий на моих руках детеныш Нункапа вдруг налился чугунной тяжестью.

— Как мне помочь ему? — спросил я, протягивая Олегу Владимировичу зверька.

— Для начала помоги себе, Виктор, потому что отныне ты ответственен за все, что здесь происходит, в полной мере. Пока ты не приведешь свои чувства в порядок, пока не осознаешь, что только от тебя зависят судьбы всех, кого ты сотворил, Аметрин будет утопать в твоих слезах.

— Он умирает, ему нечего есть, — проныл я, — что я могу сделать для него прямо сейчас?

— Рисуй, Виктор, рисуй, — проговорил Олег Владимирович, доставая из жилетного кармана свой волшебный карандаш, и уходя в теперь уже закрытый для меня мир.

Я еще долго стоял и смотрел на то место, где перед моим носом захлопнулась, а потом и исчезла дверь — та дверь, за которой все еще жила и любила меня моя Мари. Потом я посадил пищащего Нункапа на дерево и, отломив веточку, стал водить ею по размокшей земле.

«Рисуй, Виктор, рисуй», — приговаривал я, представляя как миска, что выходила из под моего импровизированного инструмента, наполняется молоком.

Посудина вышла корявая, и никак не желала превращаться в настоящую. Тогда я аккуратно, стараясь не повредить рисунок, сгреб землицу, на которой было изображение, закрыл глаза и постарался вспомнить приятную шероховатость обожженной глиняной посуды, запах молока и его мягкий, жирный вкус. Я стоял так, воображая все это, пока не почувствовал, что земля в моих ладонях утратила влажность. Открыв глаза, я увидел, что у меня получилось.

Глава 18

Помочь умирающему зверенышу оказалось легко, устранить последствия катастрофы, что нависла над Аметрином куда сложнее. Я понятия не имел, что должен был предпринять, чтобы пузатые тучи, наконец, иссякли. Я также не представлял, какие такие ветра должны развеять эту свинцовую сизость, позволив солнечным лучам обласкать, наконец, раскисшую землю, просушить дома, согреть людей и животных.

Олег Владимирович сказал, что вначале я должен помочь себе. Даже в обычном мире реальность — это воплотившиеся мысли, чего уж говорить о моем собственном. Здесь абсолютно все, что меня окружает — проекция моего же сознания, от предметов, до явлений. А это означает, что Аметрин будет не просто чахнуть, его постигнет участь Атлантиды, если я не справлюсь со своим внутренним плачем по утраченной любви.

Я не знал, смогу ли как Мюхгаузен вытащить себя за волосы из болот своего одинокого отчаяния, поэтому я покинул лес, решив, что сейчас должен быть с народом. Кто знает, может, мы сумеем помочь друг другу. Может вид затопляемого фиолетового храма, вскроет сундучок со скрытыми резервами, и я сумею-таки побороть тоску. Гибель Аметрина будет равносильна предательству нашей с Мари мечты. Она не переживет, узнав, что я погубил свое творение.

Лес, в котором я укрывался от самого себя, находился на вершине высокого холма. Он заканчивался на крутом, почти обрывистом спуске, с которого хорошо просматривался город. Даже с такого расстояния было заметно, что там происходит нечто удивительное.

Свидание с Олегом Владимировичем не прошло даром. Убавить степень сострадания к Мари пока никак не удавалось, и я начал с того что перестал жалеть себя. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы ливень существенно поредел. В мутноватых водных просветах я разглядел десятки цветастых лент, струящихся по улицам города. Все они стремились к одной точке — озеру Гайру, что сверкало серебряным зеркалом в самом сердце Аметрина.

— Что же там творится на этот раз? — подумал я вслух.

— Готовятся к церемонии, — вновь раздался за моей спиной голос наставника.

Я даже не удивился, вспомнив, что он обещал быть рядом, пока я не разберусь со своими проблемами. Я просто спросил:

— Какие могут быть церемонии, когда кругом такое?!

— А ты сам-то как думаешь?

И тут страшная догадка обморозила меня с ног до головы.

— Жертвоприношение! — цепенея, прошелестел я.

— Угу, — процедил Олег Владимирович и укоризненно на меня посмотрел. — Это ведь они тебе жертву приносят, сделай же что-нибудь.

— Что я могу?! Помогите мне, Олег Владимирович, — взмолился я.

— Ты создал это место и всех кто в нем обитает, так же как и все эти проблемы, тебе и разрешать их. Но один совет я тебе все же дам. Для начала останови их. Нехорошо позволять прекрасным девам лишать себя жизни, из-за того что их Создатель хлюпик и размазня.

— Они убивают женщин, чтобы задобрить меня?! — прошептал я в ужасе, не веря, что мог создать мир с такими дикими традициями.

— Вообще-то нет, обычно они у тебя жертвоприношения не практикуют. Но раньше ты исполнял практически все просьбы их Айсу, давал все, чего бы она ни пожелала для своего народа. Но с тех пор как ты здесь, ты не слышишь ее мольбы. Ваша связь прервалась. Айсу думает, что ты покинул границы их мира и ушел по дороге, не имеющей пределов. Она убеждена, что через смерть, сможет воссоединиться с тобой и попросить смилостивиться над ее народом, вернув их краю процветание.

Смутное волнительное предвкушение залоснилось у меня под ложечкой. Единственная женщина, чьи желания я когда-либо выполнял беспрекословно — это Мари.

— Кто такая Айсу? — спросил я у Олега Владимировича, вздрагивающим голосом.

— Она та, для которой нет времени, та — которая была вначале всего. Айсу — означает посредник Бога. Прежде чем возник город и его обитатели, на вершину холма, где стоит Аметриновый храм снизошла Она. Айсу было тоскливо одной, и она попросила Создателя населить эти благословенные края жителями. Так и возник Аметрин. Это сказание здесь знает даже ребенок. Она не просто правительница, она душа этого края.

Несмелые, не вполне еще явственные лучи надежды пронизывали мое сердце, стягивая зияющие раны, нанесенные разлукой. Я побежал вниз, запутываясь в ногах и в конец концов обо что-то споткнувшись, покатился кубарем. Чудом не сломал шею, вскочил на ноги и был готов бежать снова, но тут мне на плечо легла тяжелая, властная рука.

— Что, прямо в таком виде к ним и явишься? — спросил мой наставник.

— Не до переодеваний, — отмахнулся я и снова припустил. Но через пять метров наткнулся на Олега Владимировича, выходившего мне на встречу из своей волшебной двери.

— Во-первых, совершенно незачем бегать. Это твой мир и преодолевать в нем расстояния можно иначе. А во-вторых, я все же рекомендую тебе привести себя в порядок. Ты на миссию то не смахиваешь в этом прикиде, не то что на Создателя.

— Да какая разница, как я выгляжу! — возмутился я.

— На самом деле никакой, — согласился мой наставник, — на твои способности это никак не влияет. Но люди, друг мой, без доказательств волшебства неохотно в него верят. Поэтому для лучшего воздействия и дабы избежать лишних объяснений, предлагаю эффектное появление.

Я сдался, понимая, что от Олега Владимировича так просто не отделаешься. Наряд — просторную белую тунику и золотистую накидку, я естественно просто нарисовал. Карандаш, как когда-то новенькая, хрустящая пятисотка, нашелся в кармане моих джинс. Он был длиннее карандаша Олега Владимировича, но тоже оказался огрызком былой роскоши, что впрочем, не помешало мне сотворить, по наущению моего наставника, еще и дверь ведущую прямиком к центру озера.

Как только моя фигура появилась в проеме двери нависшей над водной гладью, трубы возвещающие народу о начале жертвоприношения, нестройно смазав мелодию, умолкли, и я услышал гул — это был плач, а точнее вой народа по своей Айсу.

— Эффектное появление, эффектное появление, — бормотал я себе под нос, судорожно пытаясь придумать что-нибудь этакое.

Пока моя тугая мысль разворачивалась, церемония стала возобновляться. На плот, что соорудили, судя по всему, вместо эшафота, взошла Айсу. И тут я решил, была не была, взмахнул рукой, зажимающей драгоценный кусок графита, и стал стремительно вырисовывать птиц, больших синих птиц с белыми хвостами. Им я приказал лететь к Айсу, и задержать ее, а сам уже наскоро выводил корявый, но устойчивый плавучий мост, по которому устремился к берегу.

Я приближался не так стремительно, как хотелось бы, и народ, не понимающий, что происходит, заволновался. Вперед выбежало пятеро стражей в сверкающих золотом доспехах и фиолетовых плащах. Они выстроились плотным карэ, загораживая собой Айсу.

— Остановите церемонию! Айсу не должна умирать! — крикнул я издалека.

— Это ее воля и никто не вправе вмешиваться! — ответил мне один их стражей.

— Даже Создатель? — пророкотал я, удивляясь раскатистому звучанию собственного голоса.

Строй хранителей покосился, они неуверенно засуетились, не понимая, что происходит, и все же продолжали стоять на своих местах по щиколотку в воде. Тут я понял, что начинаю выходить из себя. Небо разорвало молниями, а затем всех настиг и оглушительный громовой раскат. Началась сумятица, люди попадали наземь, уткнув носы в землистую жижу. Трубачи бухались на колени, обхватив свои инструменты, будто я пришел отобрать у них музыку, а на плоту заметалась маленькая фигурка в тонких развевающихся одеждах. Она что-то приказала своим защитникам, и те неохотно отступили.

Небо все еще было влажно-свинцовым, ветер и раскаты грома нестерпимыми, но в моем сердце уже восходило солнце. Молодое, жарко-красное, палящее солнце радости. Передо мной стояла она — моя Мари. Тонкая и хрупкая, с копной густых шоколадных волос и упоительными аметриновыми глазами, зрячими глазами! Она была растеряна и взволнована, теребила подол своего струящегося платья, казалось, она совсем не узнавала меня.

Мне не хотелось объясняться со своей любимой при всех, поэтому я поманил ее к себе, и она послушно склонив голову, подошла. Я взял ее крохотные узкие ручки в свои ладони.

— Это же я, Мари, твой Ви. Ты не узнаешь меня?

— Ты тот, кто исполнял все мои просьбы, — неуверенно предположила Мари.

— Да, я и сейчас исполню любую, для этого не нужно лишать себя жизни. Я хочу, чтобы ты жила, жила вечно!

— Я и так живу вечно благодаря тебе, о Великий, но я не Мари, я Амна.

— Амна? — переспросил я.

— Ты сделал меня хранительницей аметринового храма, на моем троне начертано это имя.

— Я создал сам этот храм и все, что здесь есть, лишь во имя тебя, лишь для твоей радости я населил этот город жителями, а леса животными. Исполнять любую твою прихоть было единственным счастье для меня. Но неужели же ты совсем меня не помнишь.

— Я всегда чувствовала особую связь с тобой, о Великий, но никогда прежде ты не являлся мне в плотском обличье. Я думала, ты всеобъемлющий дух, что наполняет жизнью все вокруг.

— Так и было, но теперь я решил воплотиться, чтобы стать ближе к тебе.

— Ты вернешь нашему краю благополучие, о Великий?

— Конечно, — пообещал я, цепенея от счастья.

Пусть она меня и не помнит, пусть ее здесь иначе зовут, это неважно, ведь главное — она теперь спасена, и она рядом.

Часть вторая. Практическая магия

Глава 1

Я сидел на вершине того самого холма, где стерлась дверь в иной мир — мир бывший моим прежним домом. Рядом со мной сидел Олег Владимирович, он собирался покинуть меня. Мы прощались. Правда, он обещал, что не навсегда.

— Вы знали? — спрашивал я, стараясь не смотреть на него. — Знали, что она не сможет преодолеть границ своего мира, вы понимали, что создавая Аметрин для нее, я, в действительности, делал это лишь для самого себя?

— Да, Виктор, я знал это.

— Зачем, зачем же вы тогда пришли ко мне и сподвигли на работу? Вы ведь понимали, что я рано или поздно должен буду сделать последний шаг, переступив черту, которую она проделать не может. Вы все это знали и ничего не сказали мне!

— Ты не спрашивал, и потом, если бы ты понимал, что это ей не поможет, ты не сделал бы того, для чего был рожден.

— Это вы сейчас о предназначении и смысле жизни? — спросил я саркастически. — И в чем же он, этот ваш смысл?!

— Ты действительно хочешь знать?

— Пожалуй, нет.

— Вот и правильно. Наслаждайся, получай удовольствие от того что делаешь. Вот, пожалуй, единственный достойный повод не торопиться умирать. А еще другим помогай заниматься тем, что делает их счастливыми.

— Как я могу наслаждаться жизнью? Я бросил ее там совсем одну.

— Ну, во-первых, не одну, я приглядываю за ней, а во-вторых, не бросил. Ты ведь строил этот прекрасный мир для нее, не твоя вина, что ты не знал обо всех тонкостях перехода.

— Она не создана для того чтобы жить в четырех стенах, — простонал я, чувствуя безмерную усталость от неспособности ей помочь.

— Она и не будет, мой друг, она и не будет там вечно. Ты ведь преодолел условность границ, значит, и она сможет. Она, между прочим, талантливее тебя, ей не мешают стереотипы, которые довлели над тобой.

— Вы имеете в виду…

— Да, да, мой друг, именно это я и имею в виду.

— Все равно, — упрямился я, — мне не нужен этот рай без нее. Я бы от всего отказался, лишь бы просто сидеть с ней как раньше в моей пыльной мастерской, сочинять, рисовать…

— Что толку создавать миры, которые не сможешь оживить. Вы были друг для друга источником вдохновения, но одновременно с этим являлись и якорями в мире обусловленных форм и материй. Абстрактная реальность требует жертв, каждый из вас принес свою. Ты теперь можешь создать десятки восхитительных миров, населив их счастливыми людьми.

— Это утопия.

— Возможно, но если Творцы не будут стремиться сделать свои миры прекрасными, а их существ благословенными, то нет в нашей работе никакого смысла.

— Я начинаю думать, что даже в этом случае в ней нет смысла.

— Такое случается, от этих мрачных мыслей не уберегся ни один человек. Разница между теми, кто опустил руки, и теми, кто чего-то достиг, лишь в том, что вторые справились с сомнениями и продолжили работу.

Мы сидели, провожая очередной солнечный день в Аментрине, смотрели на город, на пасущиеся за его пределами стада овец и коров, на пролетающих чудо-птиц. И я понимал, что он прав, невдомек мне было только одно: почему ради этого мы с Мари должны были расстаться. Ведь я мог делать все то же самое не погружаясь в этот мир на все сто. Или не мог? «Практическая магия», как ее называл мой наставник, только-только начинала приоткрывать передо мной свои радужные створки возможностей, и я даже не вполне понимал, как начал основательно ею пользоваться.

— Она — настоящий подарок для твоего прежнего дома, — заговорил Олег Владимирович после продолжительной паузы. — Такую как она, я искал много десятилетий. Мари — самородок, чистейший бриллиант. Ее музыка — это прорыв, выход в беспредельность, глоток свежего воздуха. Ты, как никто другой, знаешь, как порой необходим толчок, некий вектор, указывающий направление в глубины неясного, бессознательного. Ее музыка является своеобразным путеводителем для тех, кто готов расширить существующие границы. Она нужна нашему миру, больше чем твоему. У твоего есть ты и ее прообраз.

— Это жестоко по отношению к ней. Она могла бы писать свою чудо-музыку, сидя в моей мастерской или еще где-нибудь.

— Нет, Виктор не могла. В этой схеме нет места раскрытию ее потенциала. Она боготворила тебя, и все, о чем мечтала — лишь быть твоей тенью, бликом на изгибе твоего тела, вдохновителем своего Великого гения. Девушка, способная изменять жизни сотен людей к лучшему, мечтала лишь о твоих успехах. Этого ей казалось больше чем достаточно. Она без колебаний приняла решение, когда я сказал ей о том, что ты не достроишь Аметрин, оставаясь в этом мире. Уже тогда Мари понимала, что невозможно создать по-настоящему реальный мир, не растворившись в нем без остатка. Когда вы виделись в последний раз, она знала, что не сможет последовать за тобой. И, в отличие от тебя, она даже не выбирала между своим счастьем и существованием целого мира, приоритет был для нее очевидным. Даже сейчас она остается предана вашей идеи. Будь ты по-прежнему рядом, она ничего бы не написала, она не раскрылась бы полностью, как сделала это теперь. А ведь ее творческий потенциал безграничен.

Мы еще немного помолчали, а потом Олег Владимирович встал и я понял, что он собирается уходить.

— Мари не задержится в интернате надолго, она уже почти готова к переходу. Ее реальность сильно отличается от твоей, там преобладает чистая высоковибрационная энергия. Мари там будет привольно и радостно. Она просила, чтобы я передал тебе кое-что, — он запустил руку в карман широкого плаща и достал оттуда мое аметриновое ожерелье, которое я когда-то делал для себя, а потом подарил ей. — В новом мире нашей Мари оно разуплотнится, ей было жаль твоей работы, и она просила меня, отдать его тебе. Она любит тебя, ей, для того чтобы ощущать любовь, не нужно обладать. Мари достаточно того, что ты где-то есть, но ей важно, чтобы ты жил полной жизнью. Будь счастлив, Виктор, счастлив для себя, а не для кого-то. Этим ты ее порадуешь.

— Получается, мы встретились, для того чтобы расстаться? — крикнул я в открывающуюся дверь.

— Вы повстречались для того, чтобы помочь друг другу раскрыться, — проговорил он, стоя на пороге. Ты оживил нашу спящую царевну. Я же довершил начатое; указал направление, по которому ей стоило начать свое путешествие, и немного помог. Ваше расставание — это необходимая жертва. Так уж человек устроен, то, что ему достается слишком легко, он не ценит.

— Мы же больше никогда не увидимся, а вы так легко рассуждаете о жертвенности!

— А если б вы вообще никогда друг друга не повстречали? Хочешь, я поверну время вспять, — предложил Олег Владимирович,

Я только нервно сглотнул, ничего не ответив.

Он улыбнулся на прощание одними губами и исчез за дверью между мирами.

Глава 2

Пока человек находится в определенной степени невежества, он еще может с детской уверенностью разглагольствовать о каких-либо материя и явлениях. Но по мере того как невежество рассеивается, ослабевает и уверенность в своих суждениях. Все становится неоднозначным, неопределенным, и уже ни в чем ты не можешь быть уверен наверняка.

Вот и я оказался в плену неясных, путаных мыслей и противоречивых чувств. Как только я осознал, что моя прелестная правительница Аметрина вовсе не Мари и никогда ею не была, я испытал чуть ли не смертельное разочарование. Сам ее внешний вид в тот момент оскорблял мои чувства. Я почти ненавидел свою же наместницу за сходство с Марией и прятался от ее настойчивого преследования в хижине Псоглавца, который на мое счастье все же воплотился в этом мире.

Псоглавец был таким же, как и прежде, — нелепым и удивительно сердечным. Он поил меня чаем с медом и постоянно пек лепешки. Он неустанно напоминал, что их Айсу — моя посланница, и что я сам сотворил ее такой, какая она есть. Конечно, мой незатейливый, смешной друг абсолютно прав; вина Амны заключалась лишь в том, что она не была Марией. Но разве она не заслуживала любви, обещанной мною же?

Я уже ни в чем не был уверен. Я скитался по Аметрину в поисках вдохновения, я хотел забыться в работе, благо здесь еще было к чему приложить кисть.

Дожди больше не пытались смыть чудесный край с лица моей Земли, но и солнце нас радовало не часто. Я бродил по лесам, многолюдным улицам и храму в поисках недоделок и несовершенств, то и дело встречая свою наместницу. Ее облик и манил и раздражал меня. Я ненавидел себя за то, что хотел касаться ее, так же как когда-то прикасался к Мари. Мне казалось, поддаться наваждению, все равно, что предать мою нимфу.

Амна ходила за мной тихой и печальной тенью, не понимая, чем могла прогневать своего Создателя. Я же пытаясь постичь глубину своего собственного внутреннего мира, чуть было не захлебнулся, и, наверное, вконец заблудился бы в нравственных дебрях, если бы не моя мудрая Айсу.

Прежде я избегал ночевок под одной с ней крышей, но однажды я все же осмелился отоспаться в храме. Я тогда заработался до глубокой ночи, совершенствуя парадную залу, и решил не будить Псоглавца поздним возвращением.

Выбрав комнату поскромней, я улегся на кровать и стал изучать потолок, потягивая хмельной мед. В моем прежнем мире это занятие означало бы бездействие, здесь все было иначе. В лунном свете, пробивающимся через тонкие шторы, кристаллический свод подрагивал и сверкал холодными переливами, они создавали невообразимо-сказочную, завораживающую атмосферу. Утомленный работой я буквально растворялся в этом гипнотическом пространстве света и тени.

Я уже был во власти первого сновидения, когда в абсолютной тишине моей спальни проскрипела дверь. Открыв глаза, я увидел лежащий на полу прямоугольник лунного света, а в этом свете фигуру. Ее фигуру! Она чернела изогнутым, нагим силуэтом.

Я резко сел в постели, и ночная гостья поспешила приблизиться. Верно угадав мой растерянный порыв, она поспешила лишить меня способности здраво мыслить. И, конечно, ей это с легкостью удалось. Не прошло и мгновения, как хмель и Амна заиграли у меня в жилах.

Но надо быть честным хотя бы с самим собой, я не желал ее отталкивать. То что она пришла сама, служило для меня неким оправданием перед Мари. Я все еще любил ее, как и все, что было тесно с нею связано, поэтому я и поддался Амне. Я сдался ее тонким, нежным рукам, скользящим по моему напрягшемуся телу, и не сопротивлялся мягким, настойчивым губам, хмелея от лавандового дурмана. Моя наместница, словно пеленала маня, обволакивая лаской.

Здесь я был Творцом, Создателем, Богом. Амна поклонялась мне, называла Великим. Но я-то знал, что был человеком, просто человеком сумевшим создать свой собственный мир, но не лишенным страстей и слабостей. Пака не лишенным.

Принимая ее ласки, я дошел до предела, сердце мое казалось, выросло до невероятных размеров и билось теперь в каждой части тела. Я вздрагивал, вороша в памяти часы близости с Мари. Потом делал неудачные попытки противостоять природе, но всякий раз сдавался.

В конце концов, я не выдержал и, опрокинув Амну на спину, подмял под себя. Только сблизившись с ней, я понял, что моя Айсу хранила себя, чтобы однажды пришел я и срезал, нет, выдернул с корнем, благоуханный райский цветок.

Где моя девственная кудесница научилась любовным премудростям, я мог только догадываться. Амна чудесным образом походила на мою самозабвенную, непосредственную Мари в своей открытости и первозданной искренности, и в то же время была самою собой — правительницей Аметрина, страстной и нескромной в своих желаниях.

Когда истощенный я выпустил из объятий свою любовницу и повернулся к окну, будто хотел проверить, плотно ли задернуты шторы, и не подглядывала ли за нами Луна, она тихонько прошептала:

— Я не порадовала тебя, о Великий? Прости, но я мало смыслю в ласках, у меня ведь совсем иная роль.

— Зачем же ты тогда пришла? — спросил я, улыбаясь как можно мягче.

— Мой долг удовлетворить любое твое желание, как когда-то ты удовлетворял мои. Я неопытна, но не слепа, о Великий, я видела, как ты глядел на меня.

«Ничего себе неопытна», — подумал я, чувствуя себя зайцем, попавшим в силки. Моя прекрасная, проницательная Амна, видела своего Создателя насквозь.

— Ты восхитительна, Амна, — проговорил я, целуя ее пальцы и пряча глаза. — Так восхитительна, что я не в силах описать своего восторга. Но пожалуйста, не зови меня Великим, у меня тоже есть имя.

— Какое?

— Виктор, зови меня просто Виктор, без «о», — ответил я смеясь.

Глава 3

После того дня, когда я проснулся в объятиях нежной Айсу, на Аметрин снизошло солнце. Лишь изредка, когда я корил себя за измену Мари с ее же клоном, наш светлый и благолепный край заволакивало тучами. Я по-прежнему терзался вопросом, предаю ли Марию тем, что распространяю свою любовь и на ее двойника?

Рядом с Амной, почти неотличимой от моей истинной возлюбленной, я часто забывался. Она не просто была ее зеркальным отражением, она вобрала в себя все самые трогательные и драгоценные качества Мари. Даже ее мимика и многие жесты были схожими с когда-то полюбившимися мне и родными чертами той, что я потерял. Но как только она выходила из моей тени, вовлекаясь в государственные заботы, я отчетливо видел разницу.

Беда была в том, что отказаться от близости с нею я уже не мог. Я взвешивал на весах совести каждое свое действие, пытаясь противостоять наваждению, и все же человеческая слабость брала верх. «Ох, рановато меня Олег Владимирович Виктором нарек», — думалось мне в такие минуты.

Айсу и была и не была моей истинной возлюбленной. Она была Амной, и в то же время продолжением, отголоском, осколком, тенью моей Мари — моей драгоценностью, позволившей создать всю эту невероятную Вселенною. Правда, она, как и прежний мой дом, оказалась очередной ловушкой, с той только разницей, что создал ее я сам, и ответственность за любое воплотившееся несовершенство тоже нес лишь я один.

Кто бы мог подумать, что, сотворив по образу и подобию любимой женщины ее копию, я запрусь с этим воплотившимся миражем в свой замкнутый мир, и обреку себя на совершенно неразрешимую нравственную головоломку!

Я любил Амну, потому что для меня она обратилась в то немногое, что осталось от Мари. Но она не была ею, как бы я не старался себя в этом убедить.

В таком вот шизофреническом угаре я творил и придавался запретной, недостойной Творца любви. Я позволял Амне практически все, кроме одного — руководить моим творческим процессом. Это единственное право было оставлено за Мари. Я все еще продолжал воплощать ее идеи и замыслы, ревностно оберегая все, к чему она когда-то приложила руку и сердце. Мари по-прежнему была моей единственной музой и прообразом всего в этом мире.

Если Амна стала в Аметрине Айсу — посланницей Создателя, то для самого Создателя, в его прежнем мире, Мари служила творческой искрой, посланной небом.

Глава 4

Шли месяца, складываясь в года. Я творил неспешно, вдумчиво. Аметрин был почти довершен, и каждая лишняя деталь могла нарушить существующую гармонию и порядок уже сложившихся вещей и явлений. Я понял для чего необходимо полное погружение в сотворяемую Вселенную только спустя многие месяцы кропотливой работы уже здесь, в самом Аметрине. Я стал камнем, брошенным в воду, множащиеся круги на ней расходились и расширялись, моя Вселенная становилась почти совершенной. Только будучи полностью вовлеченным в процесс, отстранившимся от всего прочего — наносного, транслируемого чужой волей и можно создать нечто новое, свое, понимал теперь я. Так же я осознавал и то, что рано или поздно завершу работу над Аметрином, что наступит тот день, когда меня захватят новые идеи, и я захочу творить очередную Вселенную, непохожую на предыдущую, но тоже чарующую и прекрасную. Вот только Амна не сможет последовать за мной в новую картину мира.

Думать о том, что когда-то все это завершится я не желал, я наслаждался; работой, прекрасными солнечными днями и романтичными сиреневыми сумерками, теплыми, тончайшими ароматами, доносящимися с полей, музыкой и Амной. Моя нежная и заботливая Айсу была поразительно музыкальна, каждый вечер она играла на арфе или милафоне, для меня и для своего народа в самой высокой башне Фиолетового храма.

Люди приходили к священному месту, слушали ее игру, иногда пели, а потом благословленные отходили ко сну.

Была в ее музыке и страсть к жизни, и печаль, иной раз она поражала трогательной, тягучей мелодичностью, а в другой, будоражила взвинчивающимися ритмами и экспрессией. Музыка, которую она дарила своему народу как благословение, всегда была ее продолжением — частью души.

Но однажды произошло нечто поразительное. В один памятный для меня вечер она играла дольше обычного, подарив Аметрину три невероятных мелодии. Непревзойденная, космическая гармония их изливалась, словно из самих небес. Я был заворожен совершенной и затрагивающей каждую струну моей натянутой души игрой. У меня промелькнула мысль, что моя Айсу сделалась на миг проводником, через который со мною общаются другие миры, а может и сам Создатель. Музыка изливалась неким посланием, криком души, который я, в связи со скудоумием, не в силах был разобрать. Эти волшебные переливы являлись чем-то большим, чем я и сам Аметрин. Трепетало в них нечто первозданное, нетронутое временем и людской мыслью. А еще она переполнялась любовью, казалось, что сама музыка и есть любовь, всеобъемлющая, свободная, распространяющаяся на всех сразу, ничего не ждущая взамен любовь. Просто энергия, чистая и девственная, в которой растворялся сегодня весь Аметрин.

— Это твоя новая музыка? — спросил я у Амны, когда она доиграла.

— Она не моя, Виктор, она твоя, — загадочно проговорила Айсу.

— Что это значит?

— В Аметрине все принадлежит тебе. В том числе я и все мои сны, — говорила Амна, приглушенным, потусторонним голосом. — Это музыка приснилась мне сегодня, и я знаю, что она адресована тебе.

— Будь добра, сыграй мне еще, — попросил я, и Айсу снова подошла к волнам небес (музыкальному инструменту, что придумали местные умельцы).

Как только пальцы Амны коснулись струн, я прикрыл глаза и поплыл по волнам моей памяти. Я отправился в далекий, почти позабытый мир прошлого, нечасто посещаемый моей мыслью. Сначала я оказался в пределах города, подарившего мне Мари, с его стройными линейными улочками, белокаменными статуями и строгой, ментальной архитектурой. Побывал в своей прежней мастерской, прошел нашими с Мари маршрутами и незаметно для себя преодолел незримую границу, за которой не было уже ничего визуального и осязаемого. Там — в этом чудном пространстве совершенства и гармонии была лишь музыка. Меня качало на эфемерных, энигматических волнах любви и радости. Я практически растворился в этом потоке непостижимого знания и силы, я чувствовал, что уже и сам начинаю излучать эту волшебную энергию любви.

Неудержимо захотелось поделиться струящимся из меня светом с кем-то самым драгоценным и я, открыв глаза, посмотрел на играющую Амну. Она тоже мерцала в эту минуту золотом, переполняющей ее любви. И взгляд, теплый, материнский взгляд, которого я никогда не удостаивался, был обращен к народу Аметрина — ее народу.

Только теперь я осознал, что лучезарная Айсу, созданная мною как мой же посланник, способна любить лишь свой народ. Близость со мною — это лишь жест уважения и преданности. В действительности, если она и любит меня, то как Создателя, дающего жизнь всему, что ее окружает, но не как мужчину. А ласки дарит, чтобы не гневить, и не обрушивать невзгоды на свой край. Я спутал преданность, благодарность и покорность с любовью. Я — тот, кто имел счастье любить и быль любимым самым чистым и бескорыстным созданием во всех мирах, принял все это за женскую любовь!

С того самого дня я отказался от жертвы, что благородная Айсу приносила мне все эти годы, и это делало меня несчастным. Я все еще видел в ней прообраз Мари и желал ее, как и прежде. Лишь облик почти довершенного Аметрина, сглаживал выступающие углы моей трагедии. Именно сейчас я понял весь ужас и красоту живописных бездн, в которые однажды погрузился с головой. Творчество было безжалостно, оно держало и втягивало меня все глубже и глубже, туда, откуда уже нет возврата. В этом было и рабское подчинение и гармония, ибо, что есть кроме искусства? Мрак и неведение.

Я всего себя без остатка отдавал этому дивному краю, этому портрету (если можно так выразиться), моей истинной возлюбленной. Я обожал каждого зайца, шебуршащего в траве у моих ног, каждое облако, проплывающее у меня над головой, и любое, даже незначительное проявление любви в разрастающемся раю. Сам этот мир был создан во имя любви и благодаря ей одной, и я хотел, чтобы он был переполнен ею до краев.

Стройные башенки хрустальных и аметриновых домов, устремляющиеся к разноцветным звездам, могучие деревья и скалы с ликами великанов, ласточки, разносящие любовную почту и скорики, что летали взад и вперед с менее романтичной корреспонденцией, утопающие в синей тени сада, освежающие фонтаны, бьющие прямо из земли и всевозможные, совершенно нереальные животные были обласканы моим вниманием сотни раз. Я неспешно бродил по многолюдным улочкам и тихим прохладным лесам в поисках несовершенств, то и дело, подправляя мелкие недочеты. Пока не осознал, что в действительности переделываю на предыдущую версию то, что уже однажды исправлял. Тогда я с грустью понял, что работа над Аментрином завершена, что пора отложить свой волшебный карандаш.

Каждому художнику ясно, что замусоленная и чрезмерно затисканная работа теряет свежесть и легкость. Вместо живости и экспрессии, возникает фотографическая статичность. Сочность и прозрачная-легкость сменяется замыленностью и мутноватой пеленой робости. Работа становиться уставшей, скованной, неживой и вымученной, даже если вначале она была хороша, пусть и не совершенна.

Несколько месяцев я просидел на вершине того самого холма, с которого когда-то катился кубарем, спеша предотвратить жертвоприношение. Что я испытывал в те дни? Трудно сказать, но, думаю, тот, кто однажды добрался до вершины своих стремлений, совершив первое восхождение на гору под названием Мечта, поймет меня. Ничто не делает твою жизнь настолько счастливой и полной, как путь к этой заоблачной высоте. И чем дольше и труднее этот путь, тем великолепнее и значительнее оказывается твое путешествие. Только обретя желаемое, становится ясно, что самым важным во всем этом мероприятии был именно путь.

Глава 5

Тебе в голову западает мысль, вызывая у тебя своеобразную мозговую щекотку. И вот, эта пока что совсем маленькая, не вполне ясная, неоформившаяся мысль, и даже не мысль вовсе, а некое предощущение, догадка о чем-то важном и значимом, начинает обрастать другими соображениями, идеями, фантазиями и даже фактами. Так, подобно песчинке, попавшей в раковину твоей души, образуется драгоценная жемчужина. Вот эта-то жемчужина, нуждающаяся в оправе, и является толчком, причиной и поводом для творчества.

Пока я сидел на своем холме, мне в голову попала одна такая вот песчинка. Я лелеял ее и полировал, я оборачивал ее зарождающимися идеями и фантазировал о ней. И чем причудливей и своеобразней становились образы, тем сладостнее делалось у меня на душе.

Я снова стал по-живописному воспринимать все явное, возникающее предо мной. Я видел не реки, не деревья, не горы и не небо. Мне чудились акварельные переливы вод, четкие, графичные хитросплетения ветвей и упрямые вертикали стволов. Масляная тягучесть и плотность розовых облаков заволакивала теперь мой взор. Бархатистая пастельность рассыпчатого песка или же акриловая глянцевость гальки манили меня. Я вновь стал воспринимать мир через живописную призму, я медленно погружался в процесс создания нового, пока еще нереального мира.

Все творческие манипуляции протекали пока только в моей голове. Я все еще сидел на вершине холма и созерцал свое первое творение, более не нуждающееся в моем постоянном присутствии. Мир, посвященный Мари, уже жил отдельно от меня, все когда-то запущенные механизмы работали слаженно и без перебоев. Я мог окунуться в работу над новым полотном без ущерба для Аметрина. Но я ждал, ждал, когда придет понимание с чего начать.

И оно пришло, как это всегда и бывает, неожиданно. Ранним утром, не помню какого дня, я завидел со своего наблюдательного пункта маленькую фигурку, неспешно взбирающуюся на холм. То была Амна, встревоженная моим длительным отсутствием. Она хотела знать, не прогневала ли ненароком своего Создателя, и отчего я покинул Аметрин.

— Ну что ты, моя дорогая, — заверил ее я, — разве можешь ты прогневать меня. И я не покинул Аметрин, я все еще здесь, как ты можешь заметить. Но так будет не всегда.

— Ты все же уйдешь от нас? — прошептала она в ужасе.

— Не сейчас, но когда-нибудь.

— Что же станется с Аметрином без тебя? — распереживалась моя наместница.

— С такой Айсу, как ты, он будет процветать еще вечность. К тому же, из Аметрина исчезнет лишь мое тело, но не душа. Я, как и прежде, буду слышать твои просьбы. Только ты не вздумай для этого себя убивать, — постарался я пошутить.

— Почему ты должен уйти от нас?

— Я не должен, но такова моя природа. Когда-нибудь я создам еще один мир. И ему, как сейчас Аметрину, потребуется мое присутствие.

— Я хотела бы последовать за тобой, но это невозможно, так ведь?

— Ты нужна своему народу и этому миру, ты и сама часть этого пространства, и оно тебе дороже, чем мой зримый облик.

— Это не так! — взволновано вскричала Амна. — Ты знаешь, как я преданна тебе.

— Знаю, твоя преданность как нельзя лучше выражается в служении народу. Мне будет не хватать тебя Амна, — прошептал я, утирая накатившую слезу с ее румяной щеки. — Мне будет очень тебя не хватать. Но я художник, моя участь творить. Творчество — это мой Бог, и он тоже требует от меня жертв.

— Твой Бог очень суров.

— Нет Амна, не суров, просто мне еще не открылся истинный замысел его требований. Но я убежден, что в искусстве, как и в жизни, все гармонично, разумно и справедливо. Правда, понять, отчего все устроено так, а не иначе, порой бывает очень сложно, на это нужно время. Если внимательно посмотреть на события прошлого, то начинаешь видеть, как все было правильно. Проблема в том, что видится это лишь на расстоянии, пока ты внутри ситуации, сложно оценивать ее адекватно и беспристрастно. Главное помнить — события, происходящие с нами, сами по себе бесцветны, только нам решать какой краской расписать их в своей душе.

— Ты сейчас не похож на Создателя, Виктор, ты напоминаешь обычного человека.

— А я и есть обычный человек, Амна. Просто мне посчастливилось встретить в своей жизни необыкновенных людей. Благодаря им и случился Аметрин. Это не только моя заслуга, мир, в котором ты живешь — это коллективная работа, — отшутился я.

Амна просидела со мной до самого вечера, мы болтали о разных глупостях, я даже рассказал ей немного о своем прежнем доме, об Олеге Владимировиче, о друзьях, с которыми пришлось расстаться. О Марии я, правда, умолчал, не хотел, чтобы гордая Айсу знала, что она лишь прообраз моей истинной возлюбленной. Перед уходом Амна сыграла мне на флейте одну из тех космических мелодий, что однажды приснились ей, вконец растрогав мое и без того неспокойное сердце.

Когда она ушла, я вдруг понял, что все еще не готов расстаться с образом Марии, да и своенравная, хоть и покорная мне, Амна стала невозможно дорога. Я представил новый мир без аметриновых глаз, без гибких, словно ивовые веточки пальчиков, без шоколадной копны волос, пахнущих лавандой, без тонкого, колокольного голоса и затосковал.

Каким бы прекрасным и волнующим не был мираж нового рая, без родного образа он будет неполным, подумалось мне. Я достал из кармана свой волшебный карандаш, воплотил с его помощь блокнот, — «Не дело творить новый мир на полотне старого, начну по старинке — на бумаге», — решил я и принялся за работу.

Я начал создавать новый мир с образа Мариамны. В нем соединились две дорогие мне женщины, невероятно схожие внешне и все же разные по сути. На сырой, только оформившейся лик я благоговейно накладывал милые сердцу красивости; яркую черточку атласистого рта, волнообразную прорезь для фиолетовых глаз, нежную прозрачную розовость. Когда я корпел над последним штрихом — чудными ямочками на щеках, мой самозабвенный творческий процесс прервала, распахнувшаяся перед носом дверь, из которой вышел Олег Владимирович.

— Ну, здравствуй, друг, — поприветствовал меня мой наставник, заглядывая в блокнот. — Нимфами балуешься?

— Да не то чтобы, — замямлил я, пряча набросок.

— М-м-м, мне, наверное, почудилось, и это не очередной портрет Мари, а прибрежные волны в малиновом закате, — саркастически заметил Олег Владимирович, усаживаясь рядом со мной, на песок. — Тебе что ее воплощенного прообраза не хватает?

— Да дело не в этом, — неуверенно начал я, — просто понимаете, я завершил Аметрин. Здесь больше негде приложить карандаш, а без работы я уже не могу.

— Появились идеи насчет следующего полотна?

— Ну да, есть кое какие мыслишки, — признался я.

— И ты что же, решил начать его с образа Марии?

— Не совсем, это не то что бы Мари… — запинался я. — Это скорее Мариамна.

— Мариамна, значит, — задумчиво произнес Олег Владимирович, забирая у меня блокнот.

Он довольно долго изучал набросок, морщился, причмокивал и кивал каким-то своим думам, а потом все же соизволил посмотреть на меня, продолжительно так, словно сканируя.

— Ты не можешь развиваться как художник, вращая свою мысль вокруг одного и того же образа, Виктор. Ты должен выбрать, что тебе важнее мираж женщины, которую ты преследуешь как помешанный или истинная любовь, что живет в тебе и может распространяться абсолютно на все

— Но я люблю ее! — пытался я возражать.

— Это не любовь, а нервные трепыхания в чувственных конвульсиях. Ты способен на большее! К тому же, по-настоящему ты любил лишь Мари, а все прочие — ее копии. Это безжалостно по отношению к ним. Освободи бедняжек от участи клонов, извечно напоминающих тебе о любимой, но не способных заменить ее. Они должны обрести свободу.

Ответить на это мне было нечем, я сидел, насупившись на самого себя, молчал.

— Осознай, наконец, что волочить бремя навязчивой любви и творить — не одно и то же. Это проклятье будет кочевать за тобой из одного мира в другой, предопределяя исход будущей работы. Ты посвятил Марии целый мир, правительница которого создана по ее образу и подобию. Ты и следующие миры населишь ее тенями?

— Почему бы и нет?

— Потому что преследование миража не вернет тебе возлюбленную.

— А что вернет? — разозлился я.

— Как только ты перестанешь вожделеть, ты сразу же получишь желаемое.

— Каким образом?

— Поймешь, что оно никуда и не девалось. Марии, например, это удается.

— Вы общаетесь с ней?

— Да.

— Она покинула тот мир, она свободна? — затараторил я, впиваясь взглядом в непроницаемое лицо своего наставника.

— Как никогда, — ответил он, улыбнувшись.

Он ушел, как всегда оставив меня в смятении, со спутанными мыслями и чувствами. И как обычно, он оказался прав; не имел я никакого права и дальше эксплуатировать образ моей драгоценной. Создавать все новых и новых кукол, говорящих как она, дышащих как она, пахнущих как она, но не способных заменить мне ее. Не способных стать ею, но обреченных пытаться.

Я хотел было вырвать набросок из блокнота и нарисовать что-то совсем иное, не походившее на нее, но не смог. Лишь погладил крафтовую шероховатость, скользя пальцами по контуру дорогого лица, и перевернул лист.

Аметрин создавался мной и Марией, моя новая работа станет полностью авторской, решил я и приступил к зарисовкам.

Глава 6

Месяцы, как страницы моего блокнота, пролистывались один за другим. Я не вел им счет, я был поглощен работай. Удивительные идеи посещали меня даже в часы редкого отдыха. Я тут же старался воплотить их на бумаге, не вполне пока понимая, в какую общую картину сложится эта чудаковатая мозаика.

Образ будущего мира, даже для меня, был пока загадкой, но тем интереснее работалось над ним. Я пребывал на стадии накопления материала. Собирал воедино, казалось бы, разрозненные детали будущности и вплетал их в призрачный уток мироздания. Выискивал необычные изгибы и угловатости действительности, стараясь применить их в композиции нового полотна. Изучал глубины и широты собственного сознания, пытаясь определить границы будущей Вселенной. Нанизывал на стержень собственной виртуозности письма все краски бушующего мира, и поражался, как отличен он от Аметрина, как разнообразен и противоречив.

Аметрин был прекрасен, но он стал некой данью памяти трагичной любви моей, и все в нем подчинялось одной идеи — не расставаться с Мари. Новая моя картина, название которой я пока еще не придумал, была для меня самого чем-то непостижимым. Я зарисовывал все, что мне снилось, писал и лепил любые необычные идеи, приходящие в мою обуреваемую фантазиями голову. Мне все казалось интересным и важным и, не смотря на то, что я не вполне осознавал природу моих деяний, процесс этот доставлял мне несказанное наслаждение. Впервые за долгие годы живописной работы, мне казалось, что я делаю нечто неординарное, инаковое, по-настоящему свое. Мне так не терпелось самому понять, о чем моя новая вещь, что я без конца творил, пытаясь обрисовать неясные контуры захватившей меня Вселенной.

Я не торопился, спешить мне было некуда, так как все самое главное уже давно свершилось — я стал Творцом. И я наслаждался этим. Не так оказалась важна популярность и признание, как думалось мне прежде, когда я малевал в своей пыльной мастерской, никому не известный неудачник.

Каждый нормальный художник в моем прежнем мире мечтает о славе. Оно и не удивительно, кому охота работать в стол? Признание — это возможность ощутить себя нужным, полезным, значимым. Это одна из основных людских потребностей. Если человеку нечего предложить миру, в котором он живет, он начинает хиреть, зачастую не осознавая причины собственного затухания. Но мне признание окружающих было уже ни к чему. Я имел драгоценную возможность наблюдать в развитии плоды своего творчества, и как этими плодами пользуются другие существа, живущие и творящие, благодаря работе моего сознания. Конечно, гораздо удобней делать это, находясь в самом так сказать эпицентре событий, но я уже довольно давно отшельничал. Не хотел, чтобы тень новой нарождающейся реальности легла на звеняще-прозрачный, лиричный и хрупкий Аметрин.

Но вот я стал чувствовать, что новый мой плод уже наливается кадмиевой кровью и упругостью, уплотняется и дышит мне в спину неистовыми ветрами. Я все чаще стал ощущать его готовность прорвать ткань этого мира и, вырвавшись из пределов моего подсознания, показаться во всей красе. Поэтому я и решил перебрался обратно в город, пожить в моем светлом, чистом и радостном Аметрине, пока это еще возможно.

Я «пририсовал» к жилищу Псоглавца мастерскую и поселился у старого заботливого друга, регулярно снабжающего меня лепешками и медом.

Жить с Псоглавцем было хорошо; во-первых, Амна не чувствовала себя покинутой, приходила ко мне чуть не каждый день, просто сидела и смотрела, как я работаю (как когда-то Мари), во-вторых, Псоглавец вызывал у меня странные, почти отеческие чувства. Может потому что с него и началось мое невероятное путешествие, а может от того что своей бесхитростностью и трогательно-печальной мордой не переставал меня умилять. Но если быть честным, я ко всему Аметрину испытывал нечто подобное, просто к псу я прикипел еще в своем прежнем доме.

Так за пазухой собственного детища, я и жил, словно в раю, порой не веря, что это моя жизнь. Мне думалось, все это просто затянувшийся счастливый сон. Прежде я и вообразить не мог, что жизнь может быть столь полноцветной, разнообразной и гармоничной, что любое мое желание может сбываться, что поток творческих идей будет бить неиссякаемым фонтаном. Но все это было правдой, и все это создавал я сам.

Глава 7

Способность видеть, оценивать и создавать красоту — один из величайших даров Создателя. Я пользовался этим даром всю жизнь, не сознавая, насколько он грандиозен. Не понимая даже, что реализую в своей работе Его волю, помогаю осуществиться непостижимому Его замыслу. Только узрев воплотившийся в мире форм закон творческой энергии, я начал понимать, о чем говорил Олег Владимирович, убеждая меня, что у Творца нет иных рук, кроме наших.

Понимание это пришло, когда я впервые познакомился с моим новым творением. Случилось это, как и в прошлый раз — неожиданно. Я сидел в тесной кухоньке Псоглавца, мешал ложкой овощную похлебку в глиняной миске и думал о том, как соединить воедино внушительные объемы накопившегося материала.

Именно в этой уютной, не предвещающей ничего необыкновенного обстановке и свершилось чудо. Зеленые шарики брокколи и оранжевые поплавки моркови неслись по кругу вслед за ложкой, они сталкивались друг с другом, пока ни слились в одну общую массу. Размеренное, цветное кружение словно загипнотизировало меня, я даже не заметил когда именно и меня засосал этот смерч в глиняной посудине.

Я стал захлебывался соленой водой не сразу поняв, что соленая она вовсе не от того что я плаваю в супе. Поначалу мне не хватало кислорода, и я уже решил, что смерть моя станет самой нелепой из возможных. Но через несколько секунд легкие приспособились к новому окружению, и оказалось, что я и без кислорода неплохо себя чувствую.

Я огляделся по сторонам и понял, что нахожусь в море, или чем-то подобном. Вода была прозрачна и холодна, мимо меня проплывали диковинные существа с огромными пупырчатыми хвостами и плавниками. Походили чудо-рыбы, скорее, на птиц, больших, красочных, птиц. Плавая, они, создавали причудливые спиралевидные узоры. Приглядевшись повнимательнее, я заметил, что эти же самые рисунки украшают и их подвижные тела.

Налюбовавшись рыбами, я устремился ко дну, очень уж хотелось посмотреть, что я наплодил на этот раз.

Целый подводный город открывался моему взору, по мере погружения. Он не походил на сказочные дворцы морских царей, что я в детстве разглядывал на страницах моих книг. Это чудо нового света было грубовато-диким, естественным, природным, все здесь состояло из узорчатых хитросплетений, переливчатых каменных пород и витиеватых водорослей. В гигантских глыбах зияли фигурные отверстия, образуя тоннели. В них шныряла мелкая разноцветная живность с потрясающими жабрами, они походили на перья, тонкие прутики с сотней малюсеньких кисточек причудливо извивались в воде, и я понял, что это чудо — аксолотль. Я припомнил, как изрисовал с десяток листов, пока не добился удовлетворившего меня результата, и вот теперь эти существа с пышными гривами и крохотными, шустрыми лапками собирали тонкие нити цветущих ламинарий и обвивали их вокруг устремленных ввысь конусов, венчавших подводные скалы.

Вокруг было столько цвета и свежести, что я захмелел. Хотелось плавать внутри этой Атлантиды вечность, но я понимал, что не могу задерживаться надолго, дверь в Аметрин могла исчезнуть в любой миг.

К счастью, возвращение из моей новой Вселенной в предыдущую было не таким тягостным как прежние. Здесь меня ждал не пасмурный, пыльный город, а недоумевающий Псоглавец, сетующий на то, что похлебка совсем остыла.

Я стал рассказывать ему о месте, в котором только что побывал, и показывать зарисовки, что походили на увиденное мною, чем крайне поразил впечатлительного пса.

— Айсу говорит, ты скоро уйдешь от нас, — печально изрек он, таращась в блокнот. — Ты отправишься туда? — пес ткнул лапой в картинку, где изображались пещеры увитые красными и синими цветами.

— Да мой друг. Мир что я создаю, совсем еще молод и нуждается во мне больше, чем Аметрин. Но ты не грусти, я оставлю тебе перед уходом подарок.

Псоглавец, конечно, грустил, выдумывал новые гастрономические шедевры, пытаясь удержать меня всеми, доступными ему способами. Он ждал, когда я пропадал из поля его видимости, путешествуя по новому полотну мечтаний, и с еще более трогательной улыбкой встречал, как только я вырисовывался на горизонте этого мира. Это были те тонкие магические моменты, когда две Вселенные еще могли существовать одна в другой, но лишь по причине того, что их Создатель не покидал пока в своих мыслях предыдущей картины. Большая часть меня, все еще оставалась в Аметрине, не смотря на то, что я уделял много времени работе над новым полотном и довольно часто погружался в него.

Но я-то уже слишком хорошо знал, что невозможность развития новорожденного мира в границах уже существующего и являлась основной причиной, по которой переход был неизбежным условием завершения новой работы. Необходимость сменить акцент своего внимания с одного творения на другое в этой деятельности трудно переоценить. Все это было мне хорошо известно, и поэтому я готовился, готовился к расставанию.

Как только я узрел, каково содержание нового мира, название родилось само. Варгаар оказался не столь тонок, грациозен и скрупулезно выверен как Аметрин, в нем чувствовалась иная гармония: безудержная, стихийная, брутальная. Не тихие улочки, утопающие в кружевной тени деревьев, но широкие бескрайние просторы рождались в нем. Не высокие лучезарные шпили аметриновых башен устремлялись в курчавые облачка, но гигантские глыбы лазуревой каменной породы с вонзающимися в багровые небеса исполинскими вязами. Не белые барашки волн накатывали и омывали разноцветную гальку, но вспененные, дикие, словно мчащиеся кони, потоки обрушивались на здешние пески. Не только ласковое солнышко грело тело земли, но и антрациновые кипящие реки, что протекали по всему Варгаару. Они образовывали хитрый орнаментальный узор, исторгая влажный согревающий пар, в котором нежились вульфроги — длинноногие звери с агатовой чешуей и извилистыми каменными рогами. Не шелест лепестков от легкого бриза услаждал в моем новом мире слух, но песнь деревьев-гигантов, что слышна была на заре — в час, когда тайна ночи уступает место свету трех Солнц.

Звери, что населяли Варгаар, вышагивали уверенной хозяйской поступью, как по мягким замшелым тропам изумрудных лесов, так и по выжженным иссохшим пустыням. Были, правда, здесь и весьма мелодраматичные создания, навеянные любовными настроениями. Так, например, облака всех цветов и оттенков что я знал, плели из водных нитей крохотные смилодинны с перламутровыми крылами, отчего небо постоянно мерцало, особенно если светили все три Солнца. Умиляли и существа, уже описанные мною; обитатели морей и водоемов — пышногривые аксолотли всюду прикладывали свои крохотные лапки, стараясь приукрасить дом. Маленькие трудяги плели покрывала из морских и речных водорослей и цветов, устилая ими дно и каменные породы, что образовывали под толщами вод целые города.

Так чередовалась в новой моей картине лиричная перламутрово-цветочная грация и основательная брутальная первородность, отображавшаяся в грубых скалистых пластах, тянущихся на многие километры во все стороны, гордых, могучих животных и шальных стихиях.

Всего в моем мире было в избытке, единственное, что я не решался в нем воплотить — образ человека. Мне хотелось сделать Варгаар подвижным, необузданным, диким миром. Человеку в таком не место.

Была и еще одна причина, по которой я страшился населять его людьми. Все в Варгааре подчинялось одной единственной идеи — взаимоподдержке. Если в каком-либо механизме обнаруживался сбой, на помощь ему тут же приходили все оставшиеся. Все звери, птицы и рыбы ощущали себя не отдельными единицами, а частями чего-то невероятно огромного, принадлежащего им же, оттого в их сознании глубоко укоренилась идея о поддержании порядка и равновесия. Ощущение гармонии было у них на уровне инстинкта, и стоило нарушить баланс, как мои мудрые помощники тут же стремились его восстановить. Прекрасные дети Варгаара не охотились друг на друга, но оберегали. Я создал такое многообразие растительной пищи, что любому животному хватило бы ее с лихвой на несколько жизней. Расселил своих питомцев по всем уголкам моего царства и каждому дал соратников, чтобы в постоянном взаимодействии вращалось колесо нового мира, катясь по бесконечным просторам небес.

Глава 8

Я дополнял и совершенствовал новое свое полотно самозабвенными взмахами кисти и отсеканием лишнего от каменных глыб. Я пребывал в экстазе от предвкушения того дня, когда переберусь в Варгаар окончательно. Аметрин стал уже совсем самостоятельным, целостным и устойчивым к катаклизмам любого рода. Я мог совершить переход безбоязненно, но у меня еще оставалось одно обязательство.

Это дело я откладывал, сколько мог, не от того, что не хотел выполнять, но по причине незнания как лучше его сделать. Обещание было не простым и несло в себе множество подводных камней, я боялся, боялся, что прогадаю и не угожу тому, кому я его давал. Но тянуть более я не мог, и наконец, выбрал для осуществления обещания один жаркий августовский день. Отправился на реку, глиняный бережок которой подходил для работы как нельзя лучше, и под немилосердно палящим солнцем изваял дар, обещанный Псоглавцу.

Глина мне попалась мягкая, податливая, с примесью ракушечника и песчаной крошки. Вопреки всем правилам и технологиям я начал лепить сверху — с вытянутой миловидной мордочки, такой же востроухой как у моего очаровательного друга. Она вышла еще смешнее и кукольнее, чем я задумывал, и как-то сам собой определился ее наряд — пышная колокольная юбка и шаль, накинутая поверх узеньких собачьих плеч. Немного полюбовавшись на свое творение, я вдохнул в него жизнь.

Новорожденное псоглавое создание оказалось до невообразимости кроткое, с тоненьким еле слышным голоском и такими же подобострастными глазами, как у ее будущего друга.

— Тебя будут звать Мартой, — проговорил я, присаживаясь на корточки и ставя крошку на землю.

Марта похлопала синими, как вечернее небо глазками и согласно закивала, протягивая ко мне мохнатые лапы. Я снова взял ее на руки и понес в дом к Псоглавцу.

Еще за несколько метров до моего логова я почуял запах свежего хлеба, мой друг вновь изгалялся в кулинарных подвигах.

— Ну что, крошка, вот мы и пришли, — сообщил я, опуская Марту на землю. — Здесь живет тот, с кем тебе непременно захочется подружиться. Я войду первым, а ты следом за мной, хорошо?

Марта послушно закивала, прижимаясь к поле моего плаща.

Я зашел, придерживая дверь рукой.

— Здравствуй, друг, — обратился я к псу, — у меня для тебя сюрприз, надеюсь приятный, — сказал я с улыбкой и пропустил вперед Марту, прячущуюся за моим плащом.

Псоглавец замер, тараща на Марту осоловевшие глаза. Жарящиеся на сковороде блинчики начали подгорать, а закипающий чайник, заполнять тесное пространство кухоньки влажным паром. Я подошел к печи и снял с нее сковороду и чайник. Марта осталась стоять у дверей, явно чувствуя себя брошенной.

— Эй, дружище, будь джентльменом — предложи даме блинчик, — шепнул я на ухо псу, и тот мгновенно ожил.

Подбежал к Марте, сворачивая по дороге стул и корзину с орехами, схватил сконфуженное, ничего не понимающее создание за лапу и потащил к столу.

Он носился по кухне будто электровеник. Чашечки и пиалочки с вареньем появились, словно по мановению ока, а перед тем как они опустились на стол, тот был устлан белоснежной льняной скатерочкой. Сам же хозяин излучал в этот момент сверхъестественную жизнерадостность.

— Он очень внимательный друг, Марта, — проговорил я, склоняясь над новой подругой Псоглавца, — одна беда — с такой заботой вы рискуете набрать лишний вес.

Марта снова захлопала рыжеватыми ресничками, уставившись на меня с недоумением, и я расхохотался.

Весь день, прошедший под знаком веселья и обжорства, я провел в окружении своих друзей, но, в конце концов, и он завершился. Лиловые сумерки сгущались, обращаясь в непроглядную ночь. Я сидел на маленькой скамеечке у дома Псоглавца, готовился к расставанию. С кухни доносился шум льющейся воды и жизнерадостные голоса моего старинного друга и Марты. Они весь день смеялись моим простым, незатейливым шутками и каким-то, одним им понятным вещам. Они вместе готовили, вместе накрывали на стол и натирали до блеска чашки и плошки, а потом начинали все по новой. И эта псоглавая идиллия, совершенная в своей простоте, трогала меня. Но судьба неумолимо гладко накатывала, я чувствовал, что медлить больше нельзя. Именно в этот момент и раскрылась дверь, а из нее высунулась длинна морда пса.

— Уходишь? — с грустью спросил он.

— Да, пора.

— Ты вернешься?

— Надеюсь, но ты поймешь, со временем, что исчезнет из твоей жизни лишь мой телесный образ.

— Да, да, я помню, ты всегда будешь с нами, хоть и станешь невидим.

Пес протянул ко мне лапы и я, приподняв его, крепко обнял.

Уже в поглощенном ночью Аметрине брел я по мостовым, предвкушая прощание с Амной, с ее кристальной, чистой красотой, с ее даром — чудодейственной музыкальностью. В действительности, я давно уже мог бы покинуть Аметрин, удерживало меня именно нежелание расставаться с ней — с моей царственной Айсу, так напоминающей Марию. Но ткань новой действительности уже соткана и требует обработки. Она нуждается в моем непосредственном присутствии, в моих руках, мыслях, в душе моей. Нуждается во мне не меньше, чем я в ней, и потому разлука с Аметрином неизбежна.

Олег Владимирович как-то сказал мне, что я должен перестать волочить за собой призрак возлюбленной, и я согласился с ним. Но вот расстаться с ее точной копией, оказалось сложнее, чем я думал.

Я подошел к замку, в котором жила моя прекрасная Айсу, и секунду помедлив, вошел. Амна была у себя, она ждала, почувствовала, наверное, что я приду. И конечно догадывалась о причине моего визита.

Не скрывая мрачной удрученности, она подошла ко мне, обвила шею тонкими руками, затем уткнулась в мою грудь и тихо заплакала.

— Что за панихидное настроение? — спросил я, приподнимая ее лицо. — Я же объяснял тебе, что не оставлю вас, что все равно буду рядом…

— Да, я все помню… но… — она снова спрятала лицо на моей груди, сильнее сжимая в объятиях.

Давно, очень давно я не ощущал тепла ее тела, не имел возможности упиваться лавандовым ароматом и не прикасался к моей красавице. Задушенное когда-то чувство вожделения вновь начало брать верх, и я отстранился. Усадил Амну на краешек кровати, вытер ее влажные щеки своим рукавом, и устроился у нее в ногах, опустив голову на колени. Амна молчала, изредка вздрагивая в новом слезном приступе, а я пытался найти слова для прощания, как вдруг меня словно молнией поразила одна идея.

— Сегодня я уйду, Амна, и не знаю смогу ли вновь прийти в Аметрин в плотском обличие… — я запнулся, потому что не знал, как донести до горделивой Айсу мое странное предложение. — Но я подумал… Ты, конечно, можешь отказаться… Это только твой выбор… Я мог бы оставить тебе дитя, — выпалил я, наконец.

— Ты хочешь подарить мне ребенка? Своего ребенка?!

— Только если ты этого пожелаешь. Он будет частичкой моего телесного воплощения.

Амна задумалась, затем встала, прошлась по комнате, заглянула в окно, потом повернулась ко мне, но, начав говорить, снова обратила свой взор на улочки Аметрина.

— Я размышляла об этом, Виктор, — начала она несмело, — однажды, я даже решилась просить тебя об этом одолжении, но в последний момент что-то остановило меня.

— Тебя страшит материнство?

— Я побоялась того, что стану любить наше дитя больше, чем всех остальных твоих деток. Понимаешь?

— Амна, ты моя посланница — хранительница и душа Аметрина, но ты ведь еще и женщина! Разве тебе не хочется испытать радость материнства.

— Хочется, но я твоя Айсу, только Айсу, — проговорила она твердо, но печально.

— Эту ночь я проведу с тобой, — сообщил я ей. — Сяду вот здесь — на топчане, и буду жать твоего решения до рассвета. С первыми лучами я отправлюсь в путь.

Амна покорно кивнула и опустилась на краешек постели.

Мы просидели так всю ночь, неотрывно глядя друг на друга. Под утро мою прелесть сморило. Она предпочла остаться верной Айсу — служительницей народа, любимого ею более всего на свете. Я же, с первыми лучами солнца начертал дверь в свою новую Вселенную, бросил прощальный взгляд на спящую Амну, и исчез за гранью нового мира.

Глава 9

За границей облаков — там, куда не суждено проникнуть взору обычного человека, я различал слабые отсветы уже стирающейся двери в Аметрин. Тусклое мерцание неумолимо затухало, нервно подрагивая и напоминая мне, что обратной дороги уже не будет. Я радовался новому миру, встретившему меня пронзительными ветрами, подгонявшими лиловые тучи, сквозь которые я пролетел, приземляясь на поблескивающий росой утес, но тяжелый молот разлуки все же ударял по моему сердцу, причиняя боль. Я не мог представить себе, что возможно никогда больше не смогу увидеть Амну, не вдохну ее лавандовый аромат, не почувствую отныне тепла ее хрупкого отзывчивого тела. Я даже не был уверен наверняка, что когда-нибудь услышу еще ее голос.

Ответом на мою боль стала разразившаяся в Варгааре гроза. Небо стремительно заволакивало свинцово-багряными тучами. Они надувались и ворочались от переполняющей их влажной тяжести, а когда последний отблеск двери в Аметрин погас, исторгли на меня весь свой груз.

Я мок под дождем, оглушаемый громовыми раскатами и ослепляемый молниями, что прорезали взбесившиеся небеса белыми всполохами. Разбушевавшийся ураган, казалось, вот-вот свалит отвесный карниз утеса в бездну, а наэлектризованный воздух довершит разрушения. Но мне эта картина нравилась, она как нельзя лучше отображала боль разлуки. К тому же сам Варгаар был создан неукротимым и диким миром, и эта гроза стала апогеем его необузданности.

Стихия бушевала долго, пока не сорвала-таки меня с утеса. Попав в неспокойную морскую бездну, я как-то сразу пришел в себя. Холодная вода отрезвляла, а с бурливыми потоками справляться было не так-то и просто.

«Погибнуть в пучинах собственного творения может каждый, и я не исключение», — эта мысль пришла мне в голову безжалостно остро, и если бы не она, Варгаар поглотил бы своего создатель в первый же день.

Выбравшись на сушу, я попытался угомонить свои разыгравшиеся не на шутку чувства. Не сразу, но мне это все же удалось. Уже к вечеру гроза присмирела, льющиеся с небес воды иссякли, а ветра, устав раздувать паруса моей скорби, притихли. Я сидел на берегу моря в маленькой уютной бухте с каменистым берегом, смотрел вдаль, где все три Солнца уже наполовину спрятались за горизонт. Целый мир чудес ожидал моего участия, — «И ни одного существа, говорящего на человеческом языке», — подумалось мне в тоске. Нет, я не сожалел, что создал Варгаар безлюдным, в тот момент я жалел лишь себя, неспокойный, грозный мир казался мне почти совершенным и не приспособленным для слабого человека.

Подтверждая мою мысль, море поглотило пылающие светила, и на Варгаар сошла тьма, не просто ночь, но непроглядная, беспросветная темень. Я вынул свой карандаш и на ощупь изобразил рой светляков. Маленькие крылатые создания нависли надо мной, словно люстра, и жадно вбирая в себя свет нарождающейся луны, стали отражать его.

Их холодное, неземное сияние изливалось на меня, а я все думал: «Как там Аметрин, как там Амна и Псоглавец с Мартой?»

Не знаю сколько времени я просидел без движения, просто смотря в черноту, наверное, я даже задремал, потому что видел Амну, стоящую в самой высокой башне аметринового замка. Она воздевала руки к небесам и что-то пела. А потом я очнулся, и как ни странно, в сознание меня вернул ее голос.

— Виктор, Виктор, мой Виктор? — звала Амна.

У меня внутри все перевернулось, сердце пропустило пару ударов, а потом понеслось, будто хотело догнать ускользающее эхо.

— Виктор, ты слышишь меня? — вновь раздался молящий голос Амны.

— Слышу, — ответил я в недоумении.

— Вот и славно, а то я уже испугалась, что смутное время настало в Аметрине.

«Не сон, — промелькнуло у меня в голове, и я спросил вслух, — Что ты такое говоришь?»

— Ты покинул нас, и тьма сошла на земли Аметрина. Тяжелые тучи ворочали небеса, а дождь снова заливал твой светлый край, и я уже подумала грешным делом, что это конец. Но вот тучи стали рассеиваться, и ты снова слышишь меня, мой Виктор.

— Не пугайся так, Амна, это временное затмение, — утешал я свою Айсу, дивясь небывалому волшебству. — Что бы ни происходило, я всегда буду возвращать свои мысли в Аметрин и никогда не оставлю вас без внимания.

— Теперь я спокойна, мой Виктор, теперь спокойна, — шептала она заплаканным голосом.

— Не грусти и всегда зови меня, когда я нужен, слышишь Амна? Даже если я не отзываюсь, ты все равно призывай, со временем наша связь окрепнет.

— Да, да, так и будет.

Амна ушла к своему народу, рассказать весть о том, что их Творец все еще с ними, что он слышит свою Айсу, и что не останется без моего участия тот, кто будет в этом нуждаться. Пока я не особенно понимал, как именно буду участвовать в судьбе Аметрина, будучи запертым здесь, но отчего-то был уверен, способ найдется, ведь и Олег Владимирович мне говорил, что связь Создателя со всеми его мирами нерушима, но проявляется у всех по-разному. Возможно, в Аметрине она будет идти именно через Айсу. «Поживем, увидим», — подумал я, не переставая удивляться творящимся в моей жизни чудесам.

Текли дни, плавные, тягучие, неспешные. Я не торопился исправлять и дополнять свое творение, я знакомился с ним. С его бурливыми реками, шумными водопадами, красочными, маслянистыми закатами и пастельными рассветами, с непоколебимыми скалами и гордыми, могучими деревьями, с прекрасными, фантастическими животными. Я населил свой дивный мир такими потрясающими тварями, что сам иной раз поражался, встречая их то в морских пучинах, то на горных вершинах, то в чащах густых лесов или же на раздольных, бескрайних лугах, поросших душистыми цветами и травами. Я мог часами наблюдать за их игрой, или за тем как они обхаживают своих детенышей, даже то, как они добывали пищу, приводило меня в восторг.

Однажды я залюбовался карликовой остроносой мышью, что питалась пыльцой крупных цветов. Она взбиралась по стеблю к бутону и шебуршала в нем непомерно длинным носом, выуживая нектар. Меня так умиляла эта картина, что, разглядывая крошечного звереныша, я ничего не замечал вокруг. Я смотрел, как раскачивается тяжеловесный бутон под тельцем мыша, как зверек, балансируя, перебирает крохотными лапками и виляет хвостом. Я был настолько увлечен собственным творением, что не заметил, как дальние прибрежные скалы заволокло дымом.

Неладное я почуял лишь, когда сквозь сизое марево стали пробиваться танцующие рыжеватые всполохи. Я сразу понял, что это горит вереск, покрывающий скалы, и, недолго думая, начертал дверь, ведущую прямо к пожарищу.

В одной из пещер уже унималось пламя, видимо, пожрав все, что там было и перекинувшись на более плодовитые участки. Мох и сухой вереск под жадными оранжевыми языками стремительно превращались в пепел. Огонь готов был слизать со скал всю растительность, но я предотвратил его распространение, нарисовав пузатую, переполняемую влагой тучу, которая тут же обрушилась на расползающееся пламя. Битва стихий длилась недолго, и когда над опаленными скалами повис беловатый пар, я взобрался по круче и проник в пещеру.

Едкий запах гари и дым не позволяли свободно дышать, глаза защипало, и я уже хотел было покинуть злосчастное место, решив, что разберусь в причине пожара позже, но наткнулся на что-то твердое, и чуть было не упал. Задержав дыхание, я опустился на колени и, обшарив руками дно пещеры, нашел то, что стало препятствием на пути. Аккуратно сложенные в кружок камни, вот что это было! Практически задыхаясь и уже дурея от удушья, я все же создал свечу. Каково же было мое потрясение, когда я обнаружил некое подобие очага, а рядом прямоугольную полоску истлевшего мха.

Не позволяя себе тратить время на раздумья, я ринулся искать хозяина этого логова. Уже через пару шагов моя свеча стала подрагивать от еле уловимого ветерка. Я поспешил к источнику воздуха. Оказалось, в верхней части пещеры зияла трещина, от нее то и тянуло прохладой. Я углубился вперед, и дышать стало немного легче, а через пару метров свет моей свечи выхватил из темноты нечто белое, бесформенное, как показалось мне на первый взгляд. Приблизившись к своей находке, я замер. На камнях, в пыли и копоти лежало то единственное создание, которого здесь, в Варгааре, быть никак не могло. Тонкое, скрюченное, болезненно-бледное тельце с выступающими ребрами сплошняком покрывали синяки и ссадины, спутанные волосы походили на безобразное гнездо, давным-давно покинутое выросшими птенцами. Жалкое подобие человека каким-то удивительным образом все же проникло в мой мир. Но поражало меня совсем другое обстоятельство; как такая кроха смогла в нем выжить.

Я поставил свечу на каменный выступ и, приблизившись к человеку, аккуратно приподнял его, разворачивая лицом к себе. И без того тонкое тело исхудало до неузнаваемости, но лицо, пусть и с впалыми щеками и истрескавшимися губами, я не мог не признать. Слабый намек, призрачная, бледная тень моей Мари лежала у меня на руках.

Сердце мое будто бы сделало квантовый скачок, возвращаясь на много лет назад. Я испытал то же потрясение, что и при первой встрече с Мари в интернате, только на этот раз у меня на руках умирала жертва моего эгоизма. Умирала мучительно и страшно, и кроме меня никто в случившемся виновен не был. Трясущейся рукой я начертал дверь, желая как можно скорее покинуть пещеру вместе с мученицей.

Позже, когда я отмыл в речке изувеченное крошечное тельце Мариамны, а это, несомненно, была она — девушка, чей лик я первым нарисовал в блокноте под названием Варгаар, я еще долго любовался ею. Она не была похожа ни на Мари, ни на Амну, хоть и создавал я ее как их продолжение. Несчастная Мариамна вообще мало походила на прежде встречаемых мною женщин, и все же была в ней и легкость, и грация, непонятно как сохранившаяся в столь суровых условиях.

Как только я вынес Мариамну из пещеры, так сразу попытался привести в чувства. На мое счастье, бедняжка не слишком угорела и, судя по всему, не лишилась рассудка, так мне по крайне мере показалось, когда она подняла на меня вполне осмысленные, аметриновые глаза. Я тогда чуть было не задохнулся от нахлынувших чувств, а когда она открыла рот и прошелестела что-то неразборчивое, все мое естество затопил ее переливчатый голос. И не важно, что говорить Мариамна толком не умела, ее свирелевое бормотание было в тот момент лучшей музыкой для меня.

Я усыпил бедняжку, позволив ее нечесаной головке безвольно упасть на мои руки, потом долго намывал в проточной речной воде, затем распутывал шоколадную копну волос, смазывал раны растертыми травами и обустраивал для нее уютное гнездышко, на берегу реки. Когда же моя аборигеночка пришла в себя, я скрылся и наблюдал издалека, как она осматривает шалашик из ветвей и мха, как боязливо ступает в воду, как пробует ягоды, оставленные мною.

Жизнь Мариамны с этого дня сделалась значительно приятнее. Я обустроил для нее целую пещеру, в которой были все первобытные радости: мягкая кровать с соломенным матрацем и толстым шерстяным одеялом, незатухающий огонь в очаге, навесы от дождя и ветра, а еще глиняная почва у реки, из которой моя сообразительная рукодельница налепила себе мисок и горшков. У самого ее дома я насадил немыслимое многообразие плодовых и ореховых деревьев, чтобы единственная женщина Варгаара жила в изобилии.

Мариамна радовалась бытовому раю, с наслаждением чавкала грушами, нежила тонкое выздоравливающее тело в реке, грелась у огня и самозабвенно ковырялась в глине. Я же создавал для моей куколки новый дом, надеясь, что к тому моменту, когда он будет готов, она освоит ведение хозяйства в имеющихся владениях.

Мне представлялось большое, уютное жилище с печкой, прялкой и простеньким ткацким станком, но пока Мариамна еще не вполне справлялась и с имеющимся добром. Ее неказистая глиняная посуда размокала и билась, а мои старания натолкнуть ее на мысль о температурной обработке ни к чему не приводили. Я зарывал ее творения вглубь кострища, пока она спала, и они неоднократно подвергались обжигу, прежде чем были ею найдены, но моя художница принимала преображение посуды за магию, упорно не желая повторять мой опыт. А еще она периодически забывала о том, что во время грозы нужно закрывать пещеру, опуская навесы, поэтому мне приходилось делать это самому, пока она пряталась под одеялом, дрожа от страха.

В такие моменты я задавался вопросом: «Как она додумалась сложить кострище в своей прежней пещере?» Ответ был лишь один; бедняжка настолько боялась грозы, что у нее напрочь отказывало в этот момент здравомыслие.

В такие часы мне ужасно хотелось успокоить ее, прижать к груди и баюкать, баюкать, баюкать… Но я не мог, не мог открыться ей, потому что это все испортило бы. Мне приходилось с болью в сердце смотреть, как моя аборигеночка учится выживать в Варгааре сама.

Шли недели. Мариамна потихоньку овладевала моими дарами, а я заканчивал работу над новым жильем, настолько увлекшись созерцанием ее будней, что чуть было не позабыл, зачем переместился сюда. В мире, созданном не для человека, я оказался пленен единственным его представителем, я был погружен в созидание и наблюдение. Я изучал ее повадки, пристрастия, увлечения, пытаясь понять, как должен выглядеть ее дом. Я совсем запамятовал о том, что нужен не только Мариамне, и эта моя забывчивость чуть было не привела к трагедии.

Глава 10

В один из самых обыкновенных, ничего не предвещающих дней я вдруг почувствовал необъяснимую тревогу. Хотя если быть точным, я ощущал нечто подобное уже давно, приписывая неясные переживания творческим неудачам. Я никак не мог увидеть архитектуру Варгаара, ведь этот мир не предполагал наличие тех, кто бы в ней нуждался (сам-то я в пещере жил, как и моя Мариамна). Я долго искал решение, а когда нашел, чувство легкого беспокойства уже стало привычным, поэтому я не придал особого значения тому, что оно резко усилилось. Мне показалось, что это связано с окончанием работы над домом для Мариамны и с необходимостью организовать переселение.

Но ближе к полудню я понял, чувство это не имеет ничего общего с предвкушением перемен. Я насторожился, моя, казалось бы, беспричинная тревога переросла в сковывающий, бессознательный страх и, как оказалось, страх этот был небеспочвенным.

К давно не посещаемым мною границам Варгаара, где заканчивались леса, и простирались засушливые малообитаемые земли, подкралась беда. Единственные представители флоры — репей и самшит, оказались пожраны крылатыми ящерами. И без того огромные рептилии все возрастали, а их корм стремительно убывал. Вымирание грозило не только кустарникам, но и всему живому в этом краю.

Я опасался за жизнь моих чешуйчато-крылых не напрасно. В поистине райских условиях существования эти крошки стали размножаться с ужасающей скоростью, и подрастающим детенышам уже не хватало пропитания. В задуманном мною краю милосердия появилась первая прореха, через которую вползали черви распрей — взрослые ящеры грызлись меж собой за жалкие остатки кустарников.

Я пробовал насадить в пустынном краю больше растительности, изливал на томимые зноем земли дожди, но ничего не помогало. Уже отравленные борьбою за выживание взрослые ящеры не могли преодолеть все возраставшее чувство соперничества, а их детеныши впитывали дух ненависти, витающий над пустошами.

Я не знал, как предотвратить эту эпидемию бешенства, но уже понимал, что любой закон мой будет нарушен, если он не сопоставляется с действительностью. Всякая созданная мною тварь рано или поздно убьет, если это будет необходимо для выживания.

Так проявляется одна из особенностей творчества: пытаясь создать нечто на первый взгляд прекрасное и совершенно четко тобой воображаемое, всегда дивишься тому, как результат работы отличен от твоих фантазий. Иной раз работаешь над чем-то вполне ясным и определенным, но в процессе творения одни видения и образы наслаиваются на другие, мысли совершенно шальные и дикие — не те, что владели тобою прежде, сплетаются в тугой, упругий клубок, и вот рождается нечто совсем иное, не то, что было тобою задумано, но более целостное, более живое, сложное, многогранное, почти осязаемое и волшебное. Порой, ты вообще забываешь свою первоначальную задумку, она уступает место новой идее. И эта идея уже воплощается, а ты вдруг ощущаешь себя и не человеком вовсе, а смычком, и будто бы чья-то ловкая, послушная воле дирижера рука водит тобой по стальным струнам твоей собственной души, и заставляет извлекать такие звуки, каких ты прежде в себе и не подозревал.

Иногда результат работы — это крах иллюзий, порой — великое откровение, а иной раз — загадка или испытание. Испытаний в моем новом мире будет предостаточно, теперь я это видел отчетливо.

Не найдя никакого действенного способа примирить враждующих ящер, уже успевших вкусить запах крови, я стал понимать, что сияние добродетели не может существовать без теневой стороны, наращиваемой с такой же силой, с какой возрастает и свет в моем новом мире. Я понял, сколь велика потребность в регулировании популяций, а вместе с этим я осознал и собственное бессилие.

Не сумев искоренить в своих питомцах жестокость, я видел выход лишь в одном — ей необходимо придать иной вектор, их ярость должна быть перенаправлена, пока они не истребили друг друга. Я понимал, что это не изменит сути, ведь сама ярость никуда не исчезнет, но я не мог смотреть, как созданные мною существа уничтожают себе подобных. Так был создан внешний враг, охотящийся на моих разбушевавшихся детей. Всего одна единственная пара существ, не превышающих крылатых тварей ни по размеру, ни по силе, но обладающих ловкостью и хитростью.

Неделю за неделей я наблюдал, как некогда мирный Варгаар сотрясается от стычек варанов и первых хищников, что поедали их детенышей, как немногочисленные водоемы этих мест текли кровью, как выли от боли, ужаса и остервенения звери. Но, в конце концов, ящеры, сплотились и, объединив усилия, изгнали чужака из своих земель. Их враг остался бродить вдоль пустыни, прячась в глубоких норах и держа оставшихся рептилий сплоченными.

Я увидел во всей жестокой откровенности, сколь несовершенен и груб еще мой мир. Но самое горестное и болезненное было не это, я задыхался от бессильной ярости, потому что против собственного непонимания я, увы, ничего не мог предпринять.

Я опрокидывался в пучины памяти и выуживал оттуда воспоминания о мире, в котором вырос. Я припоминал, как хотел убежать из него именно потому, что родной дом казался мне сер и убог, грязен и мрачен, страшен и непостижим. Я не догадывался тогда, что, возможно, это я был убог в своем близоруком понимании великого замысла. Я просто не догадывался о степени собственной слепоты и невежества. Я увлажнял несколько недель засушливые земли кровью собственных детей, даже не понимая, правильно ли поступаю, но делал так лишь от того, что не видел иного разрешения в сложившейся ситуации. Отчего же я посчитал себя вправе судить Создателей моего мира? Отчего не мог принять той действительности, в которой мне предлагалось жить и творить?

Ответ пришел неожиданно, остро полоснув по истерзанному самолюбию — меня гнала прочь гордость. Я был горделив, я возвышал себя и свой талант, хотел служить некой воображаемой Высшей Силе, верил в великое свое предназначение, не осознавая, что для Высшей Силы нет более ценного дара, чем служение ее детям.

Варгаар приступил к постепенному развенчанию своего Создателя. Я поражался, как это мне удалось воплотить в жизнь столь гармоничный и совершенный Аметрин — первое мое детище, и наделать столько глупостей творя второе произведение. Разгадка была очевидна — к Аметрину приложила руку, а главное — сердце, моя совершенная Мари, мой ангел, моя добросердечная муза. И это был не столько мой шедевр, сколько хорошая ее копия. Аметрин стал моей песней любви, от того и получился столь благостным.

Для того чтобы создать нечто светлое, надо чтобы в тебе самом было достаточно священного огня. В одиночку, без Мари, которая вела мою руку по холсту мироздания, я не мог сотворить второго Аметрина, и теперь Варгаар смотрел на меня с немым укором, а я на него, как на самого себя — сырого, несмышленого, слабого, но зарвавшегося писаку.

Я поражался и восхищался, трепетал от творческих экстазов и сходил с ума от живописной моей вакханалии, создавая гордый, могучий и неукротимый Варгаар. Теперь же я ужасался от того, что мне приоткрылись нечеткие, но весьма обширные границы моего невежества — я не знал, и не понимал то, что сотворил мой разум и воля, но я должен был сделать этот мир лучше. Как именно осуществить задуманное, я, конечно, и не догадывался, я лишь судорожно искал решение, наблюдая за изменениями в окружающем мире и самом себе, пока однажды образ тонкой, хрупкой девочки, оставленной в одиночестве, вдруг отчетливо не предстал перед моим взором.

Я ухватился за эту спасительную соломинку, мне вдруг почудилось, что это не сам я, а чья-то воля послала в Варгаар Мариамну, чтобы спасти меня, чтобы не дать потеряться в самом себе, чтобы я помнил — истинная ценность человеческой жизни в любви.

Я задержался на границах дольше предполагаемого срока, а когда вернулся проведать свою единственную, обнаружил опустевшую пещеру. Некогда обжитой уголок теперь выглядел заброшенным, очаг покрылся толстым слоем пыли, соломенная лежанка истлела, а о присутствии разумного существа напоминали разве что остатки битой посуды.

Рассекающим сердце лезвием промчалась мысль о том, что Мариамна мертва. Но я не позволил панике завладеть мною и попытался настроиться на пропавшую девчушку. Легкий, еле теплящийся след ее лег перед моим внутренним взором, и я увидел ее путь.

Поначалу я не мог понять, чего не хватало моей нимфе в этом маленьком райском уголке, ведь я дал ей все то, о чем она прежде и не мечтала: крышу над головой, очаг, пищу и даже возможность самовыражаться в творчестве. Но, проследив ее маршрут, я понял, чего искала моя непоседливая дева. Ее хрупкие ноги пытались ступать по тропам, проторенным живыми существами — она искала спутников, пыталась прибиться к мохнатым горным козлам, к лесным ласкам и прочим животным, ступающим, как и она сама по этой суровой земле. Но ни к одной из стай моя слабая телом девочка так и не смогла пристроиться.

Я отыскал ее одинокую, забившуюся под корни могучего платана и беззвучно плачущую. Та мука, которую я испытал при одной только мысли о ее погибели, показалась мне легким зудом по сравнению с невыносимым отчаянием, застывшим в глазах несчастной, одинокой девочки, которую я обрек на вечные, бесплодные поиски себе подобных.

Она променяла уют и комфорт на скитания. Одинокая Мариамна готова была голодать и стирать ноги в кровь, мокнуть под дождем и сгорать под палящим солнцем, только бы отыскать того, кто разделит с ней радости и печали ее убогой судьбы.

Я смотрел на ее жалкое, измученное лишениями тело, на впалые глазницы, на неиссякаемые слезы, и не видел в ней и слабой тени моей прежней возлюбленной. Более жалкого, отчаявшегося и одинокого существа я не встречал ни на одном из витков своей удивительной жизни. И создал это существо я, и на страдания обрек тоже я, незаслуженно, лишь по причине того что сам страшился одиночества. За мою слабость и неразумность, за недостойные Творца желания расплачивалась сейчас эта хрупкая, тонкая девочка. Я же, думая, что поступаю благородно, оставил ее без своего участия, откупившись сомнительными бытовыми радостями.

Мне нестерпимо хотелось взять ее на руки, убаюкать, приласкать, утешить, пообещать, что не оставлю ее никогда, что буду дарить любовь, как когда-то дарил Амне. Но понимал я, что не имею на нее никаких прав. Олег Владимирович верно говорил: преследуемый мною призрак возлюбленной, не станет счастлив рядом со мною, да и меня не сделает счастливым. Лишь слабое, суррогатное чувство будет зиждиться на неустойчивом тщеславии моем, но этого всегда будет мало нам обоим.

Так и не замеченный Мариамной, я ушел вглубь леса, сел на валун и стал представлять того, кто был бы достоин моей смелой, упрямой девочки.

Образ рождался натужно, мешало мое нежелание делиться Мариамной с кем-либо. И все же к вечеру этого дня предо мной стоял высокий, крепко сбитый мужчина с малость грубоватым, но вызывающим доверие лицом. «Не так выглядели аборигены в моем прежнем доме», — подумалось мне тогда. Но Варгаар не Земля, здесь я Творец, и я волен создавать его обитателей такими, какими они мне видятся.

Я направил своего новоиспеченного Адама к тому месту, где оставил несчастную Мариамну. Я смотрел на их встречу, на ее радость, на его умиление и понимал в это момент лишь одно: сам я, выйдя из-под пера Создателя, не в силах превзойти его замысел. Я могу лишь копировать и интерпретировать его невероятные, непостижимые идеи. Думая, что создаю нечто новое, доселе никем не воплощаемое, я лишь постигал премудрость изначального Творца моего. Но и это много больше того, на что я прежде мог рассчитывать.

Глава 11

Из облаков выглянул первый луч солнца, как обещание нового, светлого дня. Но вскоре он был пожран мутными серыми тучами, наползающими со всех сторон. Моя мечущаяся душа гнала эти небесные покрывала, словно стражников, призванных поймать и заточить в темницы печали всех вестников света.

С тех пор как я сотворил для Мариамны Адама, Варгаар погрузился в мрачную, безысходно-серую угрюмость. Меня не радовали больше рассветы и закаты, не вдохновляли высокие волны, мечущиеся в прибрежных скальных бухтах, не будоражил ураган, несшийся по бескрайним степям, и не волновала песнь дубов-великанов, навеки запутавшаяся в их пышных кронах.

Словно раскаты дребезжащего колокола душевные переживания отдавали и в неугомонном теле моем. Оно томилось в назойливом зуде вожделения, столь неуместном и непостижимом в сложившихся обстоятельствах

Я наблюдал за милующимися, и в тайном своем подсматривании углядывал не только заботу и отеческую любовь, но и зависть. Так порой случается: родитель, желающий, чтобы его дети реализовали то, что не удалось ему, зачастую становится заложником зависти. Он вынужден наблюдать, как сочный, сладкий, столь желанный им когда-то плод, достался детям, легко достался, играючи. Родитель в этот момент вообще не думает о том, что для ребенка этот мимоходом ухваченный трофей может вообще ничего не значить.

Я не знал, как дальше будет развиваться история моих голубков, я просто наблюдал, как блеклый призрак моей возлюбленной и красивый молодой мужчина (коим я уже не был) имели то, чего я был лишен, и это заставило меня признать, как в действительности я здесь одинок. Ни одна, созданная в Варгааре тварь, не в состоянии постигнуть замысла моего, она даже никогда не будет стремиться к этому! Никогда я не узрею торжества чьей-то мысли или идеи в этом мире! Никто не оценит и не поразится моим творениям, никто не задумается, почему я создал этот мир таким! Никто…

Единственных подобных мне, но поглощенных друг другом существ, я в расчет не брал. Сложно было поверить в то, что неспособные разомкнуть объятия любовники, могут быть годны на что-либо кроме тупого размножения. Видимо, я вложил в Адама слишком много любви к преследуемому мною образу.

На самом деле, я не мог поверить в собственных детей, лишь потому что они проецировали все мои самые низменные страсти. Как мог я так обмануться на собственный счет? Как мог не видеть в себе раньше всего того, что так наглядно разворачивалось перед моим взором теперь?

С некоторых пор я стал думать: «Не зачем изначальный Творец создал человека таким никчемным, а почему (коря себя, впрочем, за эти кощунственные мысли?)

Я поборол чувство презрения к самому себе и моим детям только тогда, когда мой ненасытный Адам смог, наконец, оторваться от Мариамны, и устремил взор на степи, леса, горы и морские пучины. Утомленная же девушка, получив желанную защиту и любовь, постепенно вернулась к своим прежним занятиям. Она собирала коренья и фрукты, обустраивала новое жилище, лепила горшки и миски, пока ее мужчина гонялся за зайцами, морскими гребешками и вальдшнепами.

Чем больше добродетелей я пытался в себе взращивать, тем обширнее становилась и обратная сторона моей души. А вместе с набирающей плотность душевной сумеречностью, сгущался и мрак в границах моего нового мира. Утопический Варгаар становился более жизнеспособным, но менее чистым и благостным — в нем появилась насильственная смерть, ее несли теперь не только крылатые ящеры и их пожиратели, но и человек. Я создал Адама сильным, бесстрашным и немного жестоким, я больше не верил, что чистота и безусловная непорочность смогут гарантировать выживание в этом неспокойном, еще не оформившемся мире.

Отныне изменения в Варгааре происходили не от того, что я был уверен в правильности своих решений, но от того, что у меня была лишь одна модель мироздания — та, в которой я вырос. Теперь я видел это совершенно ясно, а еще я осознавал, что начал воплощать свои грандиозные замыслы, не разобравшись в чужом, более совершенном. Я не понимал природу агрессии, не знал, зачем Создатель населил землю существами поедающими друг друга, я просто хотел, чтобы в моем мире этого не было. Но, как оказалось, я понятия не имею, как обходиться без боли, как построить мир, в котором нет страданий, и, главное, нужен ли он такой? Даже в благолепном и светлом Аметрине, где частенько блуждал теперь мой внутренний взор, я встречал горести и невзгоды. Реже, много реже чем здесь, и все же…

Все мои прежние установки рухнули, а нового видения я так и не обрел. Я вынужден был признать, что Варгаар, ничем не отличается от прежних моих художественных отрыжек, и так же, как любое мое произведение, станет экспериментальной площадкой, на которой я буду постигать непонятые мною законы прежнего мира.

Только вот площадка эта в разы помасштабней предыдущих. Я должен буду полюбить своих несовершенных детей, потому что сам сотворил их таковыми, должен буду создать для каждой дышащей твари все условия для самореализации, и должен буду понять, наконец, природу всего того, что окружало меня в том мире, из которого я сбежал в Аметрин. Понять для того, чтобы принять, потому что мой Варгаар, все больше становился зеркальным его отражением.

Но начать мне следовало с самого себя, как с величайшего творения моего Создателя.

Я хотел познать себя в искусстве, и я познавал, но отчего-то меня повергало в ужас то, что я видел. Я все больше и больше поражался самому себе, не мог найти сил, принять собственные несовершенства, от того и прежний дом свой не жаловал. Сбежав оттуда, я не изменил ничего, лишь усугубил градус презрения, потому что в Варгааре видел лишь концентрацию собственных недостатков.

Я знал, что еще довольно долго буду задыхаться от бесконечных нападений, осуждений и претензий к самому себе. Наверное, причиной послужила утраченная связь с родителями, я непроизвольно возложил на себя их функцию — угнетения. Но во мне жила надежда, что рано или поздно я смогу полюбит себя, ведь иначе я так и не приму Варгаар, а это будет крахом всей моей жизни.

Все истинное творчество зиждется на любви. Фундаментом для создания Аметрина послужила моя любовь к Мари. Варгаар же стоит на гниленьких сваях, моей неуверенности, это стало мне, наконец, ясно.

Глава 12

Шли месяцы, я по-прежнему чувствовал себя одиноко, несмотря на то что был окружен своими творениями. Видимо истинная причина моей ипохондрии заключалась как раз в том, что творения были исключительно моими собственными, я оказался заточен в камеру своей и только своей мысли. В Аметрине кругом чувствовалось присутствие Мари, и это создавало иллюзию ее близость, здесь же кроме меня самого не было ничего. И выбраться за границы моей темницы я уже не мог, а мог лишь расширять их, наполняя все новыми и новыми образами.

Была, правда, у меня одна отдушина — Амна. Связь с ней действительно окрепла, как я и предполагал, так что славный город грез процветал под моим чутким взором, как и прежде.

Если б кто-нибудь мог посмотреть на меня со стороны, то, вероятно, подумал бы, что я внимательный и скрупулезный художник, выискивающий несовершенства в своей работе и с озабоченной тщательностью их исправляющий. Так оно и было, внешне. Внутри же меня сжигало неумолимое пламя сосредоточенной похоти. Мне хотелось винить в этом голубков, неустанно наслаждающихся друг другом, несмотря на то, что Мариамна ждала дитя. Но я не мог, потому что знал, как бы не стремился человек душою к незримо-прекрасному, возвышенному и чистому, зов плоти нет-нет да и приспустит его поближе к земле, как раз в тот момент, когда его голова уже готова затеряться в звездах. Со мною, по крайней мере, так было всегда.

Я тяготился потребностью в чьем-то участии, мне нестерпимо хотелось контакта с живым существом, с кем-то таким, кого создала не моя воля, а чья-то чужая.

Так в Варгааре появилась Лара. Прямая противоположность Мари, она сошла в мой мир с картины гениального Франца Штука. Образ его Соломеи будоражил меня с самого детства, он и пугал и очаровывал, и я скопировал чужую грезу, поместив ее в чертогах моего вымышленного мира.

Я творил ее из скальной глыбы, обдуваемой ветрами и омываемой солеными волнами, я вкладывал в нее всю детскую незрелую трепетность и юношескую страсть, я отсекал то, чего страшился, вычерчивая милые округлости будущего тела. И вот работа была готова. Я вдохнул в нее жизнь.

Когда моя вакханка открыла глаза, весь накал и сдерживаемая до поры энергия выплеснулись наружу. С трясущимися руками и бешено клокочущим сердцем я потянулся к давно чарующей меня красотке. Я коснулся внутренней стороны ее подрагивающего бедра, и мои огрубевшие от работы пальцы отправились в неторопливое путешествие.

Лара, не возмутившись и не удивившись ни на миг, своему оживлению, приняла меня ласково. Она подалась ко мне всем своим волшебным телом и каждой еще не оформившейся мыслью.

Забыв себя и отдавшись во власть давно мучившей меня агонии, я смял черноокую и белотелую Лару в объятиях и повали прямо на песчаный берег — то место, где она создавалась и родилась. Я буквально вгрызался в ее алые полные губы, сжимал молодые груди, гладил живот, наслаждаясь возможностью прикоснуться к давней, еще юношеской мечте, а она сбивчиво шептала мне что-то на ухо, и придыхание ее не было двусмысленным. Ларины руки метались по моей спине, она выгибалась дугой и стонала, изнемогая от желания столь сладостно, что я даже подумал, не вложил ли в нее слишком много страсти. Но мной и самим уже завладевала эта бешеная, непостижимая и такая блаженная горячка.

Лара была создана для любви и только для любви. Гибкая, упругая, она сжималась и разжималась, словно пружина, извивалась подо мной и вздрагивала, настойчиво теребила мои волосы, требуя большего, и казалось, не знала усталости.

Я создал ее исключительно для себя самого. Пламенноокая, черноволосая и стремительная Лара была хищницей по натуре. Она не терпела компромиссов, всегда брала то, что ей приглянулось, без раздумий и разрушала любые препятствия, если цель, к которой она устремлялась, была достаточно значима для нее.

Однажды я застал ее за странным занятием; Лара кралась за дикой степной кошкой вдоль жидкого кустарника, накидывала умело скрученное лассо и пыталась удержать спесивое животное.

— Ты серьезно думаешь поймать ее? — смеясь, спросил я.

— Да, — уверенно ответила Лара.

— И что ты намерена с нею делать, хочешь содрать с киски ее пятнистую шкуру и присвоить себе?

Я отчего-то был абсолютно убежден, что моя кровожадная вакханка жаждет именно этого. Но Лара удивила меня.

— Не хочу я ее шкуры, я хочу мчаться по полям так же быстро как она!

— То есть ты вознамерилась оседлать это дикое животное?

Я не смог сдержать хохота, но, встретив немигающий, полный решимости взгляд своей любовницы, осекся.

— Это маловероятно, она крупнее тебя и сильнее, — начал, было, я, но Лара перебила.

— Именно поэтому я и хочу ее!

— Понятно, — выдохнул я, уже предвкушая Ларины разочарования.

Кроме ссадин и синяков моя охотница не добилась ничего, но я стал замечать, что она продолжает выслеживать новую жертву, ей, видимо, во что бы то ни стало, хотелось стать наездницей. Ума не приложу, откуда в ней возникло это стремление, но я уже понимал, что само оно не пройдет.

Так Лара вдохновила меня на создание тимурина — зверь был крупнее дикой кошки в несколько раз, его мягкие и сильные лапы покрывали сотни метров за считанные минуты, а зубы с легкостью могли раздробить череп человека одним укусом. Существо обладало непомерной силой и производило впечатление очень грозной твари. Но я вложил в него одну важную особенность; оно было миролюбивым и ласковым, даже, пожалуй, нежным созданием, но лишь с тем, кто сумеет завоевать его доверие. Тимурин должен был стать прекрасным другом и защитником для человека, если тот научится проявлять терпение и чуткость.

Вообще, надо сказать, что в тот период относительного спокойствия я создал немало удивительных живых существ и вещей. Я обзавелся, наконец, жильем, так как делить с Ларой пещеру было затруднительно. Для своей новой подопечной я отрисовал целый этаж, и первое время она даже умудрялась теряться в его комнатах и коридорах.

Немногочисленная архитектура Варгаара становилась довольно специфической, я создавал ее по принципу лабиринта, практически все помещения были смежными, и порой в них действительно можно было заблудиться. Сами дома маскировались под скалы. Что мой, что дом Мариамны и Адама, издалека можно было спутать с небольшим утесом, и только при ближайшем рассмотрении становилось понятно, что это жилище. Множество отверстий, выступов и карнизов покрывали внешнюю сторону дома. Внутренне же убранство было простым, я бы даже сказал, аскетичным, разве что высеченная в граните вязь, что украшала все стены, придавала комнатам колорит.

Лару эти рисунки приводили в восторг, она часами водила пальчиком по запутанной нити узора, пытаясь разгадать секрет. Ей казалось, что вот-вот она отыщет кончик, но он непослушно загибался, возвращаясь обратно в нескончаемый, запутанный клубок.

— Как так получается, что весь рисунок состоит из одной единственной замыкающейся линии?! — дивилась Лара, не требуя, впрочем, ответа.

Она просто наслаждалась моими работами, удивлялась им, иногда даже ненавидела, но никогда не оставалась равнодушной, и это приводило меня в восторг, заставляя исторгать из себя все новые и новые чудеса.

Иногда она напоминала мне Мари, но в такие моменты я одергивал себя, ведь Мария дивилась моему таланту, а Лара воспринимала все созданное мною как игрушки, которыми она быстро пресыщалась.

Так произошло и с тимурином. Ей долго не удавалось приручить это могучее животное (терпения не хватало). Лишь спустя месяц, когда я подсказал ей, как с ним следует обращаться, она все же завоевала его доверие. Но даже это удивительное, привязчивое и невероятно сердечное существо наскучило моей вакханке. С щемящим сердцем я наблюдал, как уже привыкшей к Ларе тимурин тоскует без своей наездницы.

Тогда-то я и принял решение открыться первым людям Варгаара. Я знал, что тянуть больше нет возможности, но до этого времени боялся, боялся того, что Мариамна меня осудит. Я все еще винил себя за мои преступления перед ней, но, как ни странно, именно благодаря беспечной Ларе стал осознавать, насколько несправедлив и строг я бываю по отношению к самому себе, и как мое неуемное самоедство усугубляет порой положение сложившихся вещей.

Я пришел к Адаму и Мариамне, когда та была уже на сносях и пришел не один, а с позабытым Ларой тимурином. Я напрасно опасался упреков и надутых губ, Мариамна встретила меня со столь искренней радостью, что я невольно смутился. Даже обретя спутника жизни в лице Адама, моя добродушная дева все еще жаждала найти подобных ей существ.

Адам ее стремлений не разделял, вероятно, опасался соперничества или просто был нелюдим по натуре. Его вполне устраивало общество сердобольной жены, поэтому он с опаской отнесся к моему появлению. Уверенный в том, что они в этом вольном краю совершенно одни, Адам был немало поражен, увидев еще одного мужчину. Поначалу он даже не хотел принимать меня. Адам не помнил, как я оживлял его и как направлял к платану, где ютилась брошенная мною Мариамна, ведь я стер тогда его воспоминания обо мне. Сильный мужчина, привыкшей добывать пропитание охотой, решил, что я вторгся на его территорию, чтобы забрать у него женщину, и мне стоило немалых трудов убедить его в том, что я друг. Пришлось даже продемонстрировать свою магию, нарисовав ему плуг для обработки земель.

Приспособление Адаму понравилось, но легкая тень недоверия все же омрачала его лицо, и тогда я предъявил свой козырь — мерно пасущегося в стороне тимурина.

— Это животное станет твоим лучшим другом и защитником, незаменимым помощником в охоте, если тебе удастся завоевать его любовь, — пообещал я, видя, как засверкали глаза Адама, обратившись к тимурину.

— Ты даришь мне этого великана? — недоверчиво спросил он.

— Я подарил тебе весь Варгаар и самое ценное, что было в нем — женщину, а это сокровище нужно еще приручить.

Адам рассмеялся и мне понравился его смех — грубоватый, с хрипотцой, смех человека, уверенного в своей силе.

— Ты научишь меня? — спросил он.

— Я подскажу, что делать.

Адам остался доволен и мной, и моими дарами, а я был несказанно рад, что выбрался, наконец, из самозаточения, обретя верных и преданных друзей, друзей, которые очень быстро осознали, кто я в этом мире.

Жизнь моя в те времена, была похожа на радужный сон, и казалось, счастью не будет конца. Я радовался будто полоумный, когда Мариамна, наконец, разродилась румяным, здоровеньким мальчиком. Суетился вокруг первой семьи моего молодого мира, словно сам был отцом (хотя в некотором роде так и было), бесконечно совершенствовал быт молодых, обучая и наставляя Адама и Мариамну. Я обрел, наконец, истинную семью, семью, которой у меня никогда прежде не было.

Глава 13

Время летело, словно выпущенная из арбалета стрела. Сын Мариамны уже начал делать первые шаги, Адам научился обрабатывать землю и приручил-таки тимурина. Лишь моя Лара не менялась, она была все такой же страстной, вечно чем-то увлеченной и сумасбродной. Самозабвенно и эгоистично я наслаждался ее пылкостью и необузданностью, но любвеобильная вакханка моя никак не могла заменить Мари. Я знал, что нельзя излечится от одиночества с помощью Лариных ласк, это гнетущее чувство было следствием утраченной связи с Мари, и ни одна женщина не способна была исправить этого. Кто мог заполнить сосуд моего сердца, если он и так был переполнен Марией?

Попавшийся однажды в ловушку минутного помешательства я осознавал теперь все последствия. Начало происходить то, что должно было рано или поздно случиться — я пресытился томной, горячей мечтой юности. Не потому что она оказалась недостаточно хороша, но потому что я был непозволительно жесток, изваяв ее в угоду своим низменным желаниям.

Как любой еще живой человек, и тем более как человек, постоянно раскачивающий энергетические волны в процессе творчества, я нуждался в утолении некоторых желаний. А как мужчина, заигравшийся в Бога, я мог себе позволить эти желания реализовывать, закрыв глаза на моральную сторону вопроса. Я не мог только одного — вернуть ту, которая заставляла мое сердце замирать, ту, к которой я тянулся не только телом, но и душою, ту, что по-прежнему владела моим сердцем.

Лара видела, как я постепенно отстраняюсь, чувствовала, что не дает мне нечто очень важное для меня, но что именно понять не могла. А все от того, что я не вложил в нее этого в процессе создания, я был одержим иными, более тривиальными целями.

Гордая и своенравная женщина ходила теперь за мной тенью, выпрашивая любовные подачки. А когда я уже не мог пересилить себя, чтобы дать ей желаемое, сбежал на граничные земли, проведать крылатых ящер. Когда же я вернулся в заброшенный дом, нашел ее совершенно ошалевшую от одиночества.

— Ты больше не хочешь свою Лару, — кричала она, рвя на себе волосы. — Ты бросил меня одну! Ты не прикасаешься ко мне!

Она ползала за мной по полу, стирая свои колени в кровь, хватала за ноги и рыдала, заламывая руки. Я не мог этого вынести и скрылся в высокой башне. Но она прокралась ко мне и, не желая ничего слушать, попыталась взять желаемое хитростью.

Гибкая и тягучая Лара, списанная со Штуковской Соломеи, несомненно, умела соблазнять. Она извивалась вокруг меня в пылком, неистовом танце, раскручивая бедрами пространство и заворачивая его обратно гибкими руками. Она напевала что-то волнующее своим хрипловатым, грудным голосом и теребила меня. Но когда ее попытки разгорячить меня не возымели желаемого результата, Лара предприняла последний коварный прием. Распластавшись у моих ног прямо на полу она с неистовым самозабвением принялась ласкать себя, настойчиво призывая меня смотреть.

В этот момент мне сделаюсь ужасно гадко и стыдно. Я ненавидел себя за то, что потакая своей прихоти, создал это создание таким необузданным, и что я не наделил Лару чем-либо кроме гипертрофированной похоти. Моя самобытная вакханка, безусловно, любила меня, так как умела, а точнее, так как я ее научил. Но это была не та любовь, которую я хотел воспевать в Варгааре и в других мирах.

Я хотел сбежать от этого унижения с помощью своего заветного карандаша, но оказалось, что он остался внизу вместе с накидкой, что она стащила с меня, когда я только появился. И тогда я понял, что должен попытаться что-то исправить, просто обязан показать Ларе другую любовь — настоящую.

Я не мог ей дать то, что принадлежало Мари, но мог, подарить возможность, познать иную радость. И я подарил, осознанно, прекрасно понимая все последствия и желая в этот момент лишь одного: дать Ларе шанс, ощутить нечто неподдельное, настоящее, касающееся лишь души.

Я склонился над ней, вздрагивающей и стонущей, увлекшейся своим занятием, и, казалось, уже позабывшей обо мне, и накрыл ее собой, яростно вонзаясь в размякшую и доведенную до нестерпимого жара плоть.

Лара закричала так громко, что чуть было, не оглушила меня. Но я не обращал сейчас внимания на ее прихоти, я был занят исключительно практической стороной дела, двигался почти машинально, думая лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Но все нарастающее отвращение к моему творению и страх, оттягивали этот момент. Я вколачивался в Лару уже с каким-то яростным остервенением, я проявлял несвойственную мне грубость, хватая ее за волосы, я даже не обратил внимания, когда она захлебнулась криком, свидетельствующим о том, что я перешел границы. Остановился я лишь тогда, когда мое семя излилось в плодородную, ничего не подозревающую почву.

Я грубо отпихнул истрепанную женщину, словно нечто осквернившее меня, прекрасно понимая, что в действительности сам себя осквернил, еще когда создал ее такую. Она же неуклюже отползла подальше и, уставившись на меня ошалевшими глазами, спросила:

— Виктор, ты зол на меня?

— Я зол на себя, Лара, извини, иди спать.

— Лара извинит, Лара так любит Виктора, что извинит ему все.

— Я надеюсь, Лара, что в будущем ты полюбишь еще кое-кого, и полюбишь не так как своего Виктора, а по-настоящему.

— Но я люблю только тебя! Кого же еще я могу полюбить, если кроме тебя никого нет? Тимурина или морского змея, а может гарпана?

— Иди спать Лара, настанет время, когда ты все поймешь, а сейчас я не смогу тебе объяснить, как бы ни старался.

Глава 14

Я держал мою ненасытную Лару подальше от Мариамны и Адама, опасаясь того, что она разрушит тот маленький кусочек идиллии, что все-таки утвердился на этой земле, и опасался не зря.

Когда Мариамна обеременела во второй раз, ошалевший от счастья отец стал охотиться с еще большим рвением, стараясь прокормить свою семью. Я тоже был слишком озабочен Мариамной и ее первенцем и последние недели проводил все время с ними. Лару же по-прежнему занимали лишь плотские радости. Оставшись одна, она не находила себе места и бродила в поисках меня по лесам и степям, пока однажды не наткнулась на ставящего силки Адама.

Даже если бы Адам не был высоким, красивым, излучающим силу мужчиной, Лара все равно очаровалась бы им, просто потому что он был тем, кто по ее мнению, призван дарить наслаждение.

Я не знаю, что произошло в том лесу, потому что меня рядом не было, но могу без труда догадаться, что моя вакханка попыталась получить от Адама то, что прежде давал лишь я.

В тот день отец новоиспеченного семейства вернулся без дичи и совершенно потерянный.

— Я встретил женщину, — сказал он своей возлюбленной.

— Надо идти! — воскликнула Мариамна, — Надо искать! Может, есть и другие?

— Не надо, — сказал Адам. — Она не ты, она дикая и в ней нет любви.

Мариамна еще долго уговаривала своего мужчину отправиться на поиски себе подобных, ее чистая незамутненная душа искренне верила, что все мои творения столь же кристальные и светлые как она. Маленькая Мариамна просто не знала, что является тонким лучиком, тянущимся из двух других миров и благословляющим этот своей хрустальной сказочностью. Она не знала, что ее сильный заботливый мужчина может быть груб и даже жесток, потому что она видела только то, что он проявлял по отношению к ней.

Мне пришлось в тот день покинуть молодых и поспешить к будущей матери моего собственного ребенка, пока она не натворила дел.

Я застал Лару в удрученном расположении духа, она сидела, привалившись к могучему дубу, и тихо плакала, грызя ногти.

— Что стряслось? — спросил я ее, присаживаясь рядом.

— Я встретила того, кого должна была по твоему предсказанию полюбить, — проныла она. — Но он отверг меня!

— Я не его имел в виду, Лара, — мягко сказал я, искренне жалея ее в этот момент. — Тот, кого ты полюбишь больше, чем меня или любого другого мужчину, еще не пришел в этот мир. Но через несколько месяцев он появится, и тогда, я очень надеюсь, ты будешь по-настоящему счастлива.

— Я была счастлива, когда ты давал мне любовь, но потом ты ушел, и тот мужчина ушел. Я совсем одна, никто не желает меня любить, но самое грустное не это… — Лара уронила голову в ладони и разразилась рыданиями.

Я приобнял ее, стараясь утешить, погладил по спутанным волосам и она успокоилась.

— Что самое грустное, Лара? — спросил я, когда она притихла.

— То, что и моя любовь никому не нужна. Зачем я так сильно люблю, если это никому не нужно? Я не прошу взамен того же, я прошу только принять мою любовь, но даже в этом мне отказывают. Зачем, зачем же тогда во мне столько любви, если в ней никто не нуждается? — спросила она, подняв на меня влажные, блестящие глаза.

— Не зачем, Лара, а почему, — проговорил я, опуская глаза.

— Почему?

— Потому что я идиот.

— Я не понимаю…

— Ну конечно ты не понимаешь, я и сам-то ничего уже не понимаю. Такую кашу заварил, что теперь не знаю, как и расхлебать.

Я притянул ее к себе, нежно погладил по волосам, а потом принял то, что она так страстно и бескорыстно мечтала раздавать всем подряд, принял из жалости.

Те месяцы, что я ожидал рождения ребенка стали для меня сущим наказанием. Я почти не занимался обустройством Варгаара, уделял непростительно мало внимания его первой человеческой семье (благо у Адама и Мариамны все шло хорошо), забросил снова разошедшихся ящеров, а все потому, что тревожился за Лару, не мог оставить ее одну. Когда тело будущей матери раздуло, а пища стала пытаться покинуть желудок тем же путем, каким туда и попадала, несчастная женщина совсем ополоумела. Я же не мог ей объяснить, как следует, что с ней происходит, и не нашел ничего лучше чем показать.

Я подгадал момент, когда Адам был на охоте, и привел Лару к Мариамне. Неподдельное счастье от того, что нашлись такие же существа как она и Адам, и искренняя доброжелательность смутили Лару. Она не знала, как реагировать на проявление непонятных ей эмоций, и попыталась сбежать. Мне стоило большого труда вернуть будущую мать, чтобы она послушала Мариамну. Но все мои попытки хоть как-то облегчить ситуацию оказались тщетны.

Мариамна твердила ей про невозможно прекрасное чудо, которое живет в ней, демонстрируя Ларе своего первенца, но моя женщина только широко раскрывала глаза и неустанно твердила:

— Зачем мне для этого такой большой живот. Из-за него я не могу быть любимой.

— Ну как же? — удивлялась Мариамна. — там и спрятана твоя радость, и когда она выйдет наружу, ты будешь любить его как никого другого.

— Как его можно любить! — восклицала Лара. — Оно же совсем маленькое.

Как не старалась Мариамна убедить Лару, что детей любят не так как мужчин, она так ничего и не уяснила.

— Пойдем, Виктор, она странная женщина, ты зря ее слушаешь.

Крах моих надежд был на лицо, оставалось только ждать появления младенца и надеяться, что материнский инстинкт проснется в Ларе, когда она возьмет на руки свою кровиночку.

Роды были тяжелыми, бедная женщина мучилась схватками больше суток, а когда, наконец, родила, не захотела даже взглянуть на своего мучителя.

— Убери это чудовище от меня, видеть его не хочу! — орала взбесившаяся Лара.

— Но это же твой сын! — восклицал я, поражаясь такой реакции и пытаясь убаюкать орущего младенца.

— Ничего не хочу знать! Убери его или хотя бы заставь замолчать.

Я, конечно, слышал о том, что из-за сильного потрясения, роженицы иногда не желают видеть своих детей, но чтобы вот так!

Я был вынужден признать, что однажды совершенная мною ошибка, повлекла за собой все новые и новые беды. Я не имел права создавать женщину для любви, не наделив ее способностью любить сердцем. Я вообще не имел права создавать что-либо исключительно в угоду себе, используя дарованную мне силу. Все что я должен был делать, это творить, пропуская через себя потоки чего-то большего, чем я сам. Я же, обалдевший от успеха, совсем запамятовал, что являюсь лишь проводником, и то что выходит из-под моей кисти, в действительности мне не принадлежит.

Молока у Лары не оказалось, и я был вынужден обратиться к Мариамне. Мой светлый ангел, моя прелестная все хорошеющая дева, с радостью приняла моего сына. Я же был наказан за похоть и самонадеянность тем, что не мог отказаться от Лары, не мог оставить ее одну и был вынужден хотя бы изредка дарить ей ту любовь, которую она понимала.

Однажды, когда она была особенно настойчива, я грешным делом подумал, не создать ли ей друга, который сможет удовлетворить ее сумасшедшие аппетиты. Но решил, что сам должен расхлебывать эту кашу, к тому же не хотелось воплощать еще одного душевного инвалида.

На долгих пять лет Лара стала для меня сущим наказанием. Бесконечные истерики и обвинения, слезы и угрозы заполняли почти каждый мой день. Я нянчился с ней чуть ли не больше чем с сыном, которому Мариамна заменила мать. Я не мог уделять должного внимания Варгаару, из-за того что совершенная однажды ошибка сковывала меня, окольцовывала стальными прутами совестливости.

Все закончилось трагично: Лара стала жертвой ящеров, принявших ее за очередного врага. Несчастная увязалась за мною, когда я делал свой обычный обход неспокойных земель, и я не уберег ее. Вараны разодрали ее прямо у меня на глазах, оторвав голову, прежде чем я успел вынуть свой карандаш.

Эта история навсегда избавила меня от желания создавать женщин в угоду своим прихотям.

Вся любовь и нежность, зиждущаяся в моем сердце, которую я хотел бы растратить на Мари, теперь доставалась сыну и Варгаару. Мари же я по-прежнему обожал, но это чувство больше не делало меня заложником тоски по утраченной женщине. Я любил ее на расстоянии, я знал, что ее физическое тело давно растворилось в эфемерных волнах ее мелодий, и что ее прежнюю уже никто не вернет. Теперь я боготворил ее чистый дух, который бесконечно воплощался где-то далеко, далеко в сказочной музыке, творимой ею. Я любил без жажды обладания, любил чисто и бескорыстно, я наконец-то узрел в ней Бога, и чувство, поселившееся в моем сердце, делало меня поистине счастливым. Только сейчас я начал понимать, что имел в виду мой наставник, говоря о том, что Мари более развита, нежели я. Уже тогда она любовалась не столько мною, сколько божественной искрой, изредка высекаемой из моего стержня.

Глава 15

Владимир, так я назвал своего сына, рос сильным и своенравным ребенком, ничего не страшился, с легкостью укрощал животных Варгаара и проявлял интерес ко всему, что его окружало. В четыре года он исследовал морские пучины, в пять лазал по деревьям, гоняясь за обезьянами, а в шесть обуздал тимурина. Уже в столь нежном возрасте мой драгоценный ребенок полностью оправдывал данное ему имя.

Иногда его выходки были за гранью моего понимания, и с каждым годом я все меньше и меньше мог влиять на него. Он стал зерном, взошедшем по моей прихоти, но не моим творением, и потому не был подвластен моей воле. Мне казалось, он — самое прекрасное, что может быть в Варгааре, грезилось, что мой сын сделает его живым и непредсказуемым, что до поры дремлющая в нем сила и неустанный, пытливый ум привнесут в этот мир остроты и страсти.

Иногда, наблюдая за его забавами, я размышлял, не сам ли Варгаар стал его подлинным отцом, потому что мое чадо мало походило на своего истинного родителя. Владимир был силен и самоуверен, смышлен и предприимчив, пугающе властолюбив и смел. Я смотрел, как растет моя кровь и плоть и желал видеть его действительным владельцем моего мира.

Я не мог повлиять на его судьбу напрямую, моя магия Творца на него не действовала, но мог создавать условия, в которых он проявил бы все свои таланты. И я создал. Уютный благоухающий плодовыми деревьями и истекающий реками оазис, раскинулся по мановению моего карандаша там, где прежде были лишь пустынные степи. Я населил его мужчинами и женщинами, и вскоре это райское место заполнили крики новорожденных.

Так мир, некогда задуманный диким и непригодным для человека, полнился все новыми и новыми его представителями.

Мой сын рос, дети, рождающиеся в деревне Грез тоже, им стало тесно в маленьком уютном рае. Я заметил, как возрастал их интерес к далеким горам, за которыми прятались безмолвные леса и бурливые моря. Тогда я и принял решение обучить их градостроительству.

Владимиру было тринадцать, когда я забрал его и еще нескольких смышленых ребят с их отцами в долину, посреди которой возвышалась огромная остроконечная гора.

Я работал вместе с ними не покладая рук. Мое отношение к творческому процессу сильно поменялось. Я больше не воспринимал себя чем-то отдельным от Вселенной и от того мира, в котором творил, я не мнил себя художником, стремящимся отполировать свой талант до блеска, я стал спокойней относиться к неудачам, потому что моя работа с карандашом в руках отныне была лишь молитвой. Меня не тешили самолюбие или гордость за проделанную работу. Я испытывал лишь благодарность, когда из-под моего карандаша выходило что-либо стоящее, я был бесконечно признателен за то, что изначальный Творец подарил мне такой восхитительный способ познавания его мудрости. Творчество всегда было для меня философией, теперь же оно стало и образом мысли, и, как следствие, образом жизни.

Через семь лет мои воспитанники вернулись в деревню с вестью о том, что Будвель — первый город Варгаара, отстроен.

Сборы в дальний путь заняли месяцы, но не все жители первого человеческого пристанища последовали за моим сыном, были и те, кто пожелал остаться. Среди этих немногочисленных семей оказалась и семья Милы — первой дочери Мариамны. Моя драгоценная, уже не юная Мариамна снова ждала дитя, четвертого в их семье, и Адам наотрез отказывался ехать. Первый мужчина Варгаара был нелюдим, его не прельщали новые веяния в молодом развивающемся мире, он хотел лишь одного; быть рядом со своей женщиной и детьми, город, высеченный прямо в теле могучей скалы, Адама не интересовал, ему вполне хватало и своего прежнего жилища.

Милу же, напротив, будоражила мысль о том, что где-то есть творение, созданное Владимиром. Она хотела узреть то, в чем нашла, наконец, воплощение его неуемная мысль, хотела стать частью мирка, который создал этот необыкновенный молодой мужчина.

Еще в детстве росший рядом с Милой Владимир поражал ее воображение своими выдумками и забавами. Их семья была единственной, с кем я и мой сын имели тесный контакт. Как великую тайну ей рассказали то, что отец Владимира создал Варгаар, и она должна была хранить эту тайну в кругу семьи.

Всех в деревне поражали способности и таланты юного Владимира, и только Милина семья знала истинную природу его инаковости. Не любить этого смелого и сильного юношу было невозможно, и Мила с замиранием сердца ждала того дня, когда они войдут в возраст. Но за пару лет до этого, я забрал своего сын из деревни. Мила не ведала, куда мы направились, и не знала, суждено ли ей свидеться еще с другом детства.

Шли годы, она ждала, надеялась, трепетала от одной мысли о Владимире. Но он не возвращался, и тогда отец пообещал ее мужчине, чье мнение не отличалось от Адамова практически ни в чем.

Теперь же, когда все вокруг кружилось и вертелось в бесконечных сборах и разговорах о новой жизни в Будвеле, Мила готовилась стать женщиной выбранного для нее мужчины.

Я наблюдал эти сердечные трепыхания молодой, тонкотелой девчушки, так похожей на свою очаровательную мать, и содрогался при одной только мысли о том, что ей придется терпеть нелюбимого мужа всю жизнь. Мила выросла тихой и покорной, и я был абсолютно уверен в том, что она исполнит волю отца и подарит свою красоту и юную свежеть тому, кого для нее избрали, продолжая лелеять в сердце любовь к своему истинному избраннику.

Мила, конечно, была не единственной, кто мечтал о моем сыне, но он рос на удивление холодным, по отношению к женщинам. Казалось, его вообще не интересуют ни сердечные, ни плотские радости, Владимир был поглощен лишь познанием и приручением природы, что его окружала. Он с маниакальной настойчивостью хотел все понять и повторить. Он стал тем, о ком я мечтал, когда чуть было не разочаровался в Мариамне и Адаме. Но меня страшила его холодность, она была отзвуком моей давней ошибки, она была частичкою Лары. Я стал опасаться, что мой сын лишен того же, чего я когда-то недодал его матери.

Если мысли всех существ, созданных мною, были для меня легкодоступны, то душа собственного сына оказалась наглухо закрыта за тяжелым, непроницаемо-черным взглядом Лариных глаз. Так же как и его мать, он не выбирал средства для достижения поставленных им целей, но был более расчетлив и менее жалостлив. Он всегда получал то, чего хотел, и даже я не всегда мог этому противостоять.

Порой его действия выводили из строя целые механизмы, долго возводимые мною, но и тогда мой гнев на него не длился долго. Я надеялся, что с возрастом он приобретет достаточно мудрости и мягкости. И мои надежды оправдались, но причиной тому стали не годы, причиной стала Мила, успевшая подрасти и зарумяниться за время его отсутствия.

Церемонию, во время которой Адам должен был торжественно передать свою первую дочь, в руки выбранного мужчины назначили на день предшествующий отбытию каравана. Увлеченный сборами и увещеванием людей Владимир так и не узнал, что его подругу детства уже сосватали, и собираются сделать женщиной.

Он приходил в дом, где провел свое детство, играясь с братьями Милы, и, конечно, видел, какой прелестницей стала его подруга, но как мне показалось, она не тронула его сердца. Тогда я еще не знал, насколько мой сын может быть скрытен. Поняв, что семья, приручившая его когда-то, остается на прежнем месте, он решил не вступать с ними в споры до отбытия, за Милу же он сам принял решение, еще тогда.

Когда все приготовления были сделаны, нам с Владимиром пришло приглашение от Адама. Он хотел, чтобы я засвидетельствовал союз его дочери и Изора — ее будущего супруга.

— Собирайся, — сказал я сыну, — нас ждут на церемонии.

— Какой церемонии, — лениво отозвался Владимир, нежась в постели залитой солнечным светом.

— Твоя подруга детства сегодня станет женщиной. Разве она не говорила, что отец подобрал для нее мужа?

— Нет, — протянул мой сын, медленно поднимаясь с лежанки и устремляя тяжелый взгляд куда-то вдаль.

Меня насторожила его хмурость, и я тогда совершенно напрасно не придал этому особого значения.

Мы пришли на церемониальную поляну, когда большая часть деревенских жителей была уже в сборе. Изор ждал свою обещанную у священного камня. Еще несколько лет назад здесь состоялась первая такая церемония, и жители тогда вырезали на нем слова благословения. Жених нервно теребил завязки кушака и беспрестанно поправлял бороду, озираясь на аллею, по которой должны были вести к нему Милу.

Я и Владимир встали в гуще толпы и тоже принялись ждать появления новобрачной. Я невольно разглядывал того, кого Адам избрал для своей дочери и вспоминал, как создал этого юношу тринадцать лет назад, как он выбрал в жены прелестную белокурую девушку, как был счастлив и весел с нею, пока она не скончалась при родах. Изор так больше и не брал себе жены, словно ждал когда подрастет первая дочь Варгаара. Но за годы одиночества он утратил свой когда-то веселый и легкий нрав. Сейчас передо мной стоял высокий, не молодой уже мужчина, ставший деревенским пахарем. Он обрабатывал земли для большинства семейств и имел сходство с волом — набычившийся и угрюмый, он никак не подходил по моему личному представлению, легкой, воздушной и улыбчивой Миле.

Но не я был отцом этого ангела воплоти. Творя первые семьи, населяющие теперь оазис, я пожелал дать людям больше свободы, я не хотел вмешиваться в семейные дела, и вот теперь вынужден был наблюдать, как они этой свободой распоряжаются. Выходило, что досталась она не всем, лишь сильнейшим, а они не всегда считались с теми, кто слабее их.

Наконец на аллее, выходящей из лесу, показалась невеста. Несмело ступающая, в ореоле белоснежных кувшинок, мертвенно бледная Мила двигалась настолько медленно, насколько это было возможно. Казалось, она и не шла даже, а плыла навстречу к неумолимо подкатывающей судьбе. Церемониальные ленты, что она несла впереди себя на вытянутых руках, колыхались, но то была не игра ветра, а нервная дрожь девушки.

Увлеченный загробным образом невесты, я совсем потерял из виду своего сына. Когда же я повернулся в ту сторону, где он только что стоял, чтобы посмотреть на его реакцию, то обнаружил лишь оброненный им каменный нож. Я поискал его глазами в обступающей молодых толпе, но безуспешно.

Внезапное предчувствие беды обожгло мое сердце, но исправить я уже ничего не мог, ко мне шел раскрасневшийся Адам.

— Благослови молодых, Виктор, — обратился он ко мне, увлекая за собой в сторону алтаря.

Я зашел за камень и встал между родителями, что расположились по обе стороны от ожидающего свою нареченную Изора.

Мила каким-то чудесным образом продолжала замедлять и без того неторопливый шаг. Теперь я мог видеть, что трясутся у нее не только руки, все ее тонкое тело трепыхается, словно осина на ветру, а глаза горят желтым огнем. Я хорошо знал эти родные и горячо любимые всполохи в аметриновом взгляде, так же горели огнем и глаза Мари, когда она пыталась разобраться в правильности своих решений.

Мне вдруг нестерпимо захотелось устранить эту несправедливость, но мною овладела удушливая, сковывающая немота. Я тупо смотрел, как неумолимо сокращается расстояние от Милы до Изора и ничего не предпринимал.

Наконец Мила подошла достаточно близко, и отец притянул медлящую дочь к импровизированному алтарю, развернул лицом к будущему мужу и забрал у нее церемониальные ленты, передав мне, чтобы я обвязал ими руки молодых, в знак их соединения.

— Я, Адам, — начал он грудным басом, — отдаю тебе, Изор, свою дочь Милу. Отныне ты — ее защита и опора. Примет ли ее твоя семья как свою?

— Примет, — ответил сын Изора стоящий за его спиной.

— Виктор, — обратился тогда Адам ко мне, — как основателя нашего рода, я прошу тебя благословить союз молодых.

Ощущение неправильности момента, его неискренности и бессмысленности не покидало меня, и я сделал то немногое, что мог — адресовал всем присутствующим традиционное в моем прежнем мире обращением.

— Если есть причины, по которым союз не может быть заключен, их лучше назвать до того, как я благословлю молодых.

Не успел первый претендент на Милу сказать и слова, как зашуршала, заволновалась толпа. Люди стали расступаться, испуганно озираясь и шаря глазами в предвкушении беды. На аллею вышел Владимир. Сейчас у меня не было иных рычагов, кроме рук моего взбалмошного сына, и именно он вышел изъявить мою тайную волю.

— Эта женщина принадлежит мне, — проговорил он со спокойной уверенностью, смотря на Милу немигающим взглядом собственника.

Вокруг послышались нестройные выкрикивания, но я не обращал на них внимания, я смотрел на зардевшуюся Милу. Девушка плавилась под тяжелым, властным взглядом моего сына, но отвести от него глаз отчего-то не могла. Их немой, и такой откровенный диалог продолжался даже тогда, когда Адам обратился к Владимиру.

— Чем ты можешь доказать это! — прогремел отец Милы, сверля нарушителя церемонии недобрым взглядом.

— Я взял ее несколько недель назад, в тот день, когда вернулся после длительного отсутствия, и я намерен увезти ее с собой, — проговорил Владимир ровным голосом, но даже я почувствовал, сколько в этом обращении предупреждения, относительно попыток ему перечить.

— Ты не можешь сделать этого! Она уже обещана Изору, — со злобой проговорил Адам.

— Мне плевать, кому она обещана, — процедил Владимир, и я увидел, как его глаза наливаются кровью. — Она моя по праву первообладания!

— Это правда, Мила?! — взревел Адам.

Несчастная, затравленная девушка подняла на отца глаза, а стоявшая все это время за спиной дочери Мариамна схватилась за раздувшийся живот и попыталась загородить дочь от отцовского гнева. Но униженный Адам не склонен был спускать дочке эту провинность.

— Как ты могла, Мила?! — орал он, не помня себя от гнева. — Ведь я выбрал тебе достойного мужчину!

— Достойного, но не желанного, — вставил мой сын, подходя ближе.

Адам же упорно не обращал внимания на Владимира, продолжая допрашивать дочь.

— Почему ты не отказала ему, почему не сказала, что обещана Изору?

— Он не спрашивал, отец, — пропищала Мила, пряча глаза.

— Это верно, — подтвердил Владимир. — Я просто пришел и взял то, что принадлежало мне уже давно. Мила не могла отказать мне, но и тебе она отказать не может, ведь ты ее отец, и твое желание превыше ее, так ведь? — Владимир криво усмехнулся и по-хозяйски посмотрел на Милу. — И вот мы имеем то, что имеем — одна женщина, два претендента на ее любовь.

Тут Изор, стоявший до этого времени в немом оцепенении, наконец, пришел в себя и, обретя дар речи, заорал, брызжа в лицо Владимира слюной:

— Что ты о себе возомнил, ублюдок! Думаешь, можешь портить чужих баб безнаказанно?! Она была обещана мне, мне и достанется!

С этими словами оскорбленный жених накинулся на Владимира и, повалив его наземь, стал душить.

Поле прорезал полный ужаса визг Милы. Мариамна схватилась за живот и осела, вокруг нее стремительно расплывалось мокрое пятно.

— Воды отходят! — заорал кто-то из толпы, подхватывая теряющую сознание Мариамну.

А схватившиеся не на жизнь, а на смерть мужчины уже катились по полю, сшибая обезумевших свидетелей церемонии.

И только я стоял, словно окоченев, не веря в реальность всего происходящего. Когда же Мила сорвалась с места, и с отчаянным воплем кинулась разнимать дерущихся, обманчивая неторопливость событий вдруг стремительно набрала темп. Вокруг все кружилось, вспыхивало сотнями красок, набухало десятками голосов, и я кинулся вслед за Милой.

Изор был крупнее и выше Владимира, но мой сын семь лет ворочал камни и бревна, строя свой первый город, силы в нем было не меньше, чем в противнике. Когда я добежал до дерущихся, мой сын уже скинул напавшего Изора, и теперь, сидя на его груди, молотил того по роже.

— Остановись! — прокричал я, хватая Владимира за шиворот, но мой мальчик и не думал прекращать.

Помогли подоспевшие мужики, они разняли уже готовых захлебнуться кровью драчунов.

Я обнял рыдающую Милу, и повел ее к отцу, хлопотавшему над пришедшей в сознание Мариамной.

— Я прошу тебя, отдать Милу Владимиру, — обратился я к Адаму, подводя вздрагивающую девушку.

— Она уже обещана другому, — упрямо напоминал Адам.

— Мой сын вобрал в себя все худшее от своей матери, и в этом моя вина, но он станет правителем Будвеля — первого города в Варгааре. Мила добросердечна и сострадательна, она именно та правительница, которую я хотел бы видеть рядом с ним. Она станет его женой и его совестью и, возможно, сумеет научить тому, чему не смог я.

— Она станет его добычей и только.

— Я всегда буду рядом и не дам причинить вред первой дочери моей земли. Мила значит для меня больше, чем ты можешь представить, даже собственному сыну я не позволю надругаться над ее любовью.

— С чего ты взял, что она полюбит его?

— Она уже его любит, и очень давно.

— Отпусти ее, — прошептала Мариамна, хватая мужа за ворот и притягивая к себе, — Отпусти.

Я был тем, кто создавал этот мир, а мой сын тем, кто начинал устанавливать в нем правила. Скрепя сердцем, Адам все же отдал свою дочь Владимиру, и на следующий день она покинула родной дом.

Я смотрел как разномастный, нестройный караван, тянущийся за одинокой фигурой, восседающей на тимурине, отбывает в длительное путешествие по вылепленным и сотканным мною дорогам. Варгаар был еще не окончен, в нем оставалось много несовершенств и противоречий, но я отдавал его в руки своим детям без сожаления, ведь все они были созданы по моему образу, а значит, вряд ли могли навредить ему больше чем я сам.

На некоторое время я остался в деревне, чувствуя вину перед оскорбленным и обобранным Изором. Он был добрым мужчиной, которому отчего-то не везло с женщинами, и хоть я зарекся не создавать уже взрослых людей, для него решил сделать исключение.

Я отправился в красные земли, где мягкая глинистая почва могла послужить моей задумке как нельзя лучше, и принялся за работу. Высокая, мясистая и пышущая здоровьем деваха, рождалась из податливой, жирной глины. Ее маслянистая, румяная красота, тягучесть в движениях, чуть припухшее тело и глаза с поволокой не могли остаться без внимания Изора, особенно если учесть, что в деревне теперь было мало женщин.

Я долго любовался на свое творение, вдыхая в него теплоту, ласку, заботливость и чуткость, а потом начертал врата и отправился в деревню.

Большая часть людей уехала, оставив пустовать свои хибарки. Я позволил Лоте выбрать себе любую, сам стал жить в одной из соседних хижин, обучая девушку ремеслу гончара и кашеварному делу, до тех пор, пока не убедился в стойком, неподдельном интересе Изора к ее персоне.

Я покинул деревню, переместившись в Будвель, как только понял, что сделал для обделенного мужчины все, что мог. Я очень торопился к сыну, боясь пропустить что-то важное, но когда ступил на огромную внутреннюю площадь, что мастера выдолбили в сердце скалы, понял, что город все еще пуст.

Караван я нашел за несколько километров от главных ворот. Я завидел его еще издали, и пока путники волочили свои разбитые телеги, я насаживал на их пути плодовые деревья. Так, благодаря моей скромной поддержке странники добрались до города, где их ждали ароматные виноградники, колодцы полные кристальной воды и бесчисленные пшеничные поля, раскинувшиеся за его пределами.

Путешествие измучило переселенцев, несколько странников не дожили до заветной встречи с прекрасным городом, многие были истощены, но я по-прежнему оставался убежденным, что принял правильное решение, отправив их своим ходом. Каждый должен пройти свой путь к мечте самостоятельно, и чем тернистей дорога, тем ценнее опыт.

Эпилог

Первый, самый робкий и нежный луч восходящего солнца неспешно обшаривал мои владения. Я сидел на вершине того самого утеса, что принял меня в день, когда я покинул Аметрин.

Я сидел здесь уже давно, очень давно, иногда мне даже казалось, что я каменею. Возможно, так оно и было. Я уже потерял счет времени и вообще стал сомневаться в том, что оно существует.

В Варгааре сменилось несколько поколений моих детей. Будвель разросся, став столицею и славным примером обустройства городов. Им по-прежнему правили потомки Владимира и Милы, чтящие законы и порядки, установленные еще моим достопочтенным сыном.

Законов в Варгааре было не много. Почитать землю и не брать у нее сверх меры, покровительствовать женщинам, детям и старикам, чтить свой род. Всякая жизнь в Варгааре считалась священной, потому охота велась лишь с позволения лесничего, и только в том случае если популяция диких зверей угрожала лесу. Скотину держать запрещалось, так как любая тварь рождалась свободной. Были и другие правила и обычаи, придуманные народом, но они, в отличие от этих, устаревали и менялись.

Этот мир все еще оставался суров и непостижим, и все же, с помощью моего кровного сына, я сумел сделать его пригодным для жизни людей.

Многое в Варгааре изменилось со времен первого переселения, но истинным преображением стало мое собственное. Я осознал, наконец, что главное произведение искусства, творимое художником — это он сам. Я увидел, что являлся не тем, чем казался. То, что я наивно принимал за себя истинного: тело, способности, приверженность и даже поступки было лишь материалом, глиной, из которой я все эти годы и вылеплял свое главное творение.

Раньше я думал, что материя — это застывшая мысль Творца. Но величайшим открытием для меня стало то, что застывание это не конечно, ведь каждое отдельно взятое создание в моем мире продолжает трансформацию движением своей души.

Мне нравилось следить за этими изменениями, нравилось потому что все они превосходно отображали идею о самоподобности мироздания. Я в такие моменты представлял себя крохотным витком во фрактальном [12] узоре Вселенной, и в то же время целой галактикой, от которой в разные стороны расходятся все новые и новые завитки.

Каждый стремится к познанию, и всякий акт творения определяется мерой познанного. По замыслам и деяниям детей своих я мог безошибочно видеть их развитие, и это занимало меня больше всего на свете. Единственное, чего я никак не мог взять в толк, отчего они не следуют моим подсказкам, почему упорно набивают себе шишки, наступая на одни и те же грабли снова и снова? Я просто стал забывать, как когда-то тоже был молод и горделив, как верил лишь в себя и свой дар, подвергая сомнению абсолютно все и вся.

Так вот, я сидел на вершине утеса и наблюдал за своими детьми. От этого занятия меня отвлекла прямоугольная тень нависшая прямо надо мной. Туманность стала постепенно очерчиваться, и вот я увидел дверь, открывающуюся дверь, из которой выходил Олег Владимирович, немного осунувшийся, но все такой же бодрый и ни капли не постаревший.

Я не видел своего учителя невозможно много лет. Конечно, он не бросал меня в трудные минуты, и наведывался в Варгаар, но это было так давно, что я уже стал забывать его лицо.

— Давно сидишь? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Не знаю, а разве время существует? — ответил я, шутя.

— Уже нет, — совершенно серьезно проговорил Олег Владимирович. — Ты переплыл реку времени, и оно для тебя остановилось.

— То-то я и гляжу, что вокруг все течет и изменяется, а я словно замер.

— Так и есть. Но будь осторожен, мой друг, окончательная остановка означает смерть.

— Понятно теперь отчего меня так удивляет их суета, — проговорил я, указывая на неспокойных людей. — Я, вроде, все им дал, создал условия для того, чтобы не страдали, а лишь любили и творили. А они все куда-то бегут и совсем мало занимаются тем, чем должны были по моему замыслу.

— Ты их с себя писал? — поинтересовался Олег Владимирович.

— А с кого же еще?

— Ну, значит, скоро угомонятся. Это для тебя времени нет, а для них пока есть. Ты же их в перспективе по своему образу создал. В твоем замысле они уже совершенные, но ты не учел, что им к этому совершенству еще прийти нужно. Вот они и бегают. Ты сиди, наблюдай, особо талантливым помогай, — посоветовал мой старинный друг.

— Да я, вроде, так и делаю.

— Ну и молодец, — похвалил наставник. — У самого-то как, есть новые идеи?

— Да крутятся некоторые мыслишки в голове, — признался я.

— Воплотишь? — спросил Олег Владимирович, выдергивая травинку и пробуя ее на вкус.

— Конечно, вот посижу здесь еще чуток, пусть они хоть немного утихомирятся, и за новый замысел возьмусь.

— А Марию будешь клонировать?

— Де нет, думаю, хватит уже. Мне достаточно того что она где-то есть.

— Вот и славно! — радостно воскликнул мой учитель, поднимаясь и ударяя себя по коленям. — Ну, ты заходи ко мне как-нибудь. Твой прежний дом так изменился, ты его, вероятно, и не узнаешь.

— А я разве могу? — поразился я.

— Теперь да, — проговорил он, улыбаясь и подставляя лицо солнцу. — Ты же нашел способ беспрепятственно переходить в Аметрин.

Я действительно уже давно преодолел эту мнимую преграду и путешествовал по своим мирам с легкостью, и все же был немного удивлен, тому, что Олег Владимирович и об этом знал. Я даже хотел было спросить, откуда ему это известно, но встретив, его лукавый, с прищуром взгляд, понял, наконец, кем он был с моем отчем доме и почему с легкостью мог отслеживать любые мои и передвижения.

Прочитав с моего лица все мысли роящиеся сейчас в голове, учитель кивнул мне и продолжил:

— Теперь ты даже можешь посетить миры, которые создает Мари. Для тебя больше нет ни условностей, ни преград.

— А раньше были?

— Преграды — нет, условности, что создавали их миражи — да.

— А Мари может посещать мои миры?

— Конечно, она ведь навещает тебя, разве нет? — загадочно проговорил Олег Владимирович.

— Это как же?! — воскликнул я вскакивая.

— Помнишь ночь, когда Амне приснились три новых мелодии, те, что так поразили тебя?

— Это была ее музыка?!

— Да, она нашептала ее твоей Айсу. А потом она приходила к дочерям Милы, и к одному мальчишке, над которым ты лично взял опекунство, потому как считал его гением, и еще…

Я схватился за голову, понимая теперь, что мой наставник абсолютно прав, что это была именно Мари, ведь в те моменты я ощущал ее присутствие, но не мог в это поверить и списывал на разыгравшуюся фантазию. Как же я был близок к ней, как близок! А главное, как она была близка!

Видя мое смятение, Олег Владимирович расхохотался.

— Не боись, друг, вы еще встретитесь и не раз.

— Но как я проникну в ее миры, ведь их организация сложнее моего понимания, в них даже плотности нет?

— Ты почти готов к этому, я вижу. Еще чуток тут посидишь и придумаешь, уверен в этом.

Он снова рассмеялся, и я понял, что так и будет, ведь все самые значимые преодоления и великие творения, что я создавал, случались благодаря Мари, либо во имя нее.

Приложение

Глазурь — покрытие для керамических изделий (стеклосодержащее)

Союз художников — общественная организация.

Тройник — растворитель на основе льняного масля, скипидара и лака.

Наяды — дочери Зевса — речные нимфы.

Прозрачка — прозрачная глазурь.

Крафт — бумага для набросков.

Уток — вертикальные нити в тканом полотне, через которые, протаскивают горизонтальные.

Барчай — автор пособия «Анатомия для художников»

Аметрин — минерал сочетающий в себе два чистых цвета: фиолетовый и золотисто-желтый.

Шарабан — тип открытой повозки.

Кадмиевый — холодный оттенок красного.

Фрактал — множество, обладающее свойством самоподобия (объект, приблизительно совпадающий с частью себя самого, то есть целое имеет ту же форму что и одна или более частей).

Content

Творец
Анастасия Суворова

От автора

Творец

Часть первая. Стены и двери

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая. Практическая магия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Приложение