Птицева Ольга

Фаза мертвого сна [СИ]

Ольга Птицева

ФАЗА МЕРТВОГО СНА

Три В. Вино. Вернувшиеся. Вещность.

1

Тетка была абсолютно сумасшедшая. Не старая еще, но окончательно и бесповоротно поехавшая крышей. Я это понял, не увидев ее даже, просто шаги за дверью были медленными, тяжелыми, из квартиры сочился кисловатый дух комнат, которые тысячу лет не проветривали, а сама дверь была казенно-рыжей, с облупившейся у ручки краской. В таких квартирах живут только сумасшедшие старые девы, заводят себе котов, собирают стопки прошлогодних газет и ругаются на выключенный телевизор.

Пока тетка медленно шла на мой стук, все, чего мне хотелось, так это сорваться с места, перемахнуть через хлипкие перила и кубарем скатиться по лестнице, чтобы духа моего не было у двери этой чертовой, за которой медленно, но неотвратимо, приближалась ко мне двоюродная тетка Елена Викторовна.

О ее существовании я узнал в апреле, когда мать, измученная выпускными экзаменами и собственными страхами, усадила меня за стол, кашлянула, собираясь с мыслями, и осторожно проговорила:

— Гош, может, в Москву поступать будем, а?

Вспылить можно было и от имени этого дурацкого — откуда Гоша этот вылезает постоянно, я тебе что, попугай? Гриша, Гриша меня зовут, ма, сама же назвала! — и от обобщения, будто поступать мы будем вместе, и учиться вместе, и жить всегда вот так, как живем здесь, через перегородку из шифоньерки. Но я смолчал.

Решение уехать, обязательно уехать из тьму-таракани, ставшей мне и колыбелью, и обителью и камерой смертника с самого рождения, я принял сразу же, как осознал, что житья мне здесь не будет. Коробки пятиэтажек, разбитые тротуары, подростня, что околачивалась по подъездам, оставляя после себя использованные иголки и обрывки жгутов — я не вписывался в их мир, и самое страшное, что они это понимали даже четче, чем я сам. Понимали и всячески старались смахнуть меня с полотна этих улиц, как бельевого клеща с простыни.

Я старался соответствовать, но они не верили, видели чужака, как бы ни прикидывался я своим. Казалось бы, чем отличалась моя малолетняя голая задница, нависающая над типовым горшком? Но ее вычисляли, ее пинали, над ней смеялись звонче, чем над другими. Казалось бы, все первоклассники похожи друг на друга — большие уши, длинные руки, тощие ноги, но именно меня толкали и щипали, дергали и обливали водой из мелового ведра.

Я приходил домой, захлебываясь рассказывал о своих злоключениях, а мама только вздыхала и морщилась, мол, все дураки они, Гоша, один ты — лучший мальчик на свете. Только я ей не верил, во всем верил, а в этом — нет. Что могла знать она о мальчиках, вырастившая меня одна, так и не нашедшая мне ни отца, ни отчима, ни мало-мальски приличного мужика, на которого я бы захотел походить?

Так и вышло, я много злился и много бегал, я читал горы бесполезных книг, но скрыться в них от узкой тропинки, что начиналась за дверью нашего подъезда и вела через серый, пьющий, умирающий город, не получалось. Прятаться было бессмысленно, спасти меня мог лишь побег. Так далеко, чтобы ни один из подъездных пацанчиков даже представить не смог, где меня искать. Все эти своры, похожие друг на друга, как две капли грязной воды. Их смазанные, припорошенные пылью, лица. Их заученные реплики, взятые из тупых сериалов про таких же пацанчиков, как они.

— Охуел, да? В край охуел? Слышь, Савельев, охуел что ли? — твердили они, а мне казалось, что все это сцена компьютерной игры.

Скроенные из простейшего кода фигурки работают по заевшему скрипту, повторяя и повторяя дебильные реплики, чтобы герой успел проникнуться повсеместной безнадегой локации. Я проникнулся. И я хотел сбежать.

Но между мной и бескрайней, прекрасной, сумасшедшей, загазованной Москвой стояла мама.

Стоило подумать о переезде, как она, словно прочитав мои мысли, разбивала тарелку, бросалась собирать осколки и ранилась так сильно, что накладывали швы. Или теряла кошелек со всей наличкой, зарплатной карточкой и проездным на месяц. Или заболевала жуткой ангиной. Или просто впадала в крайнюю стадию хандры и часами сидела на кухне, все ниже склоняясь над остывшей чашкой водянистого чая.

— Мам, ну чего ты? — только и оставалось спрашивать ее, а она дергала плечом, мол, сам знаешь чего, сам все знаешь.

А тут взяла и сама предложила. Просто взяла и сказала это — давай поступать в Москву.

— Я сам вот думал, — отвечать пришлось осторожно, чтобы не спугнуть чрезмерным воодушевлением. — Даже ВУЗы поглядел, есть варианты хорошие…

— Главное, чтобы государственные, Гош, чтобы с отсрочкой.

Тут мне стало ясно. Кристально ясно, настолько, что аж зубы свело. Больше придурков из подворотни, исламистских террористов и внезапной онкологии мама боялась армии. Если в новостях мелькал очередной призыв, она выключала телевизор и принималась судорожно наводить порядок, швыряя вещи мимо их законных мест.

Причина скрывалась на верхней полке шкафа, прямо за стеклянной дверцей, обрамленная дешевой рамкой из ДСП. Если постараться, то на выцветшей фотографии можно было разглядеть вытянутое лицо, крупный подбородок, а главное улыбку — совсем мальчишескую, залихватскую, так умеет улыбаться только тот, кто видит будущее свое счастливым и безмятежным. Парня на фото звали Гошей, и был он не прав. Знал бы, что погибнет в 1988 на чужой, горячей земле, точно не улыбался бы.

С тем самым Гошей, в честь которого так хотела, но все-таки не решилась назвать меня мама, я познакомился на десятый день рождения. Мы подошли к шкафу, мама приоткрыла дверцу, встала на носочки и медленно сняла с полки тяжелую рамку. Я уставился на незнакомого парня, он уставился на меня. Ну, не на меня, конечно. Просто смотрел в кадр, без смущения, не переигрывая, не строя из себя ничего. Просто смотрел и улыбался. Хороший он был, наверное, даже красивый. В десять лет плохо представляешь себе красоту вообще, а мужскую особенно.

— Вот это Гоша Серебряников, сыночек, я давно хотела, чтобы ты на него посмотрел.

В детском мозгу очень просто выстраиваются логические связи. Если мама планировала показать мне какого-то дядю, если говорит о нем с придыханием, еще и день выбрала особенный, праздничный и большой — первый юбилей, как никак, то дядя этот не просто дядя.

— Это папа? — Я даже не пытался скрыть почтительный восторг.

А мама странно хмыкнула, оттолкнула меня локтем, скоренько вернула фото на место и захлопнула шкаф. Стекло в дверце жалобно звякнуло.

— Если бы, — бросила она, выходя из комнаты. — Но нет.

Это потом я узнал, что Гоша учился с ней на одном курсе, они не дружили даже, так, случайно пересекались на потоковых лекциях.

— Ритка, мать твоя, его любила, как кошка, — горячим шепотом поделилась семейной тайной бабушка и даже покраснела от удовольствия.

Бабку мы приехали навестить в новогодние праздники, до выпуска оставалось полгода. Напряжение чувствовалось в воздухе, у мамы то болела голова, то кололо сердце, то на работе случался форменный аврал. Возможность безмолвного побега ночью через окно становилась для меня все реальнее. Я понимал, что все эти болячки и срывы лишь прикрытие большой и страшной беды, случившейся давно, очень давно, задолго до дня, когда я появился, заполняя мамину жизнь бесконечными хлопотами, задолго до того, как хлопоты эти и стали ее жизнью.

Гоша, улыбающийся с полки, выглядел все загадочнее, но разузнать о нем было неоткуда, не у мамы же спрашивать? Подруг она особенно не имела, как и я друзей, оставалась одна только бабушка, живущая в глуши еще большей, чем мы.

Уговаривать ее не пришлось, мамин секрет она выдала сразу же, как мы остались за столом одни. Опрокинула рюмку наливочки, крякнула и начала говорить:

— Гошка парень был знатный, с друзьями, с девками шатался, красивый, высокий, все на него засматривались. А Ритка что? Тьфу! Мышь, прости Господи, серая!

Как накопилось в бабушке столько злости к единственной дочери, я не знал. Да и не хотелось мне в этом копаться. Я слушал, мне нужно было понять.

— Ритка наша все к нему липла, а он и знать не знал, как там ее зовут. Ох, как она страдала, ох, как мучилась! А на четвертом курсе его за драку поперли, там война как раз, проклятая эта, опять началась… Гошку в первый же призыв туда фьють! И нету Гошки. Погиб, подорвался в горах.

Замолчала, наслаждаясь сгустившейся от ее слов тишиной, цапнула кусочек хлеба, пожевала.

— Ритка как узнала… Ой, что было, Гришенька! Чуть саму в могилу не закопали. Хорошо, прощаться ее не пустила, начала б на гроб бросаться, вот стыдоба….

Поправила седой волосок, убрала под платочек, покачала головой.

— Так он мне что, вообще никто получается?

— Гошка Серебряников? — Осклабила голые десны, сморщила лицо, и без того похожее на прошлогоднее яблоко. — А кто ж? Никто, конечно. Это Ритка тебя в его честь назвать хотела, а я не дала. Примета плохая, младенчика да в честь покойника называть. — Метко плюнула через плечо и вдруг начала мелко креститься. — Прости грехи наши, Господи, пути неисповедимые твои…

И сразу все встало на свои места. Мамины срывы, слезы и тревоги, фотография эта дурацкая и страх, животный страх перед каждым армейским призывом. Я знал теперь, на что давить. Все козыри оказались в руках — ни один ВУЗ в округе отсрочки не дает, военкомат забирает всех, кто может передвигаться на двух конечностях и знает буквы. Ноги у меня были в порядке, стаж бегуна мимо подворотен сделал из меня спортсмена поневоле, аттестат назревал вполне себе положительный. Других причин не отдать долг Родине тоже не накопилось.

Я это знал, мама это знала. Но говорить об этом вслух мы не решались. До того апрельского вечера, когда все сложилось само. Я показывал маме распечатку столичных ВУЗов, она кивала, охала, качала головой. Мы тут же отобрали пять самых подходящих, чтобы не слишком дорого, не слишком престижно, но полезно. Мы проверили сроки подачи документов, мы выяснили общий балл нужный для поступления, прикинули и поняли — подхожу!

Оставалась одна проблема, большая и извечная — где жить, пока приемные комиссии обрабатывают мои данные, проверяют документы и готовят списки тех, кто допущен к дополнительным испытаниям? Снимать комнату в Москве нам было не по карману, да и как сделать это, сидя в нашей глуши, ни я, ни она не знали. Повисла давящая тишина. Мечты привычно раскрошились об могильный гранит обстоятельств. Хрен тебе, а не поступление, Гришка. Хрен тебе, а не свобода.

— Мне бы только зацепиться, ма! Там общежитие дадут, как поступлю. Ну недели две, ну месяц… Оглядеться хоть, посмотреть, что там к чему…

Мама молчала, терла виски. На ее щеках краснели пятна, сползали к подбородку, еще чуть, и начнут чесаться.

— Ладно, завтра еще подумаем, — решил я, но пока наливал ей воду и отмерял тридцать капель валокордина, она вдруг сама успокоилась, даже плечи распрямила.

— На недельку я тебя точно пристрою, Гошик… На недельку у меня там есть вариант. Но это завтра… Утро вечера мудренее. Спать пойду.

Встала и зашаркала тапочками по коридору. В комнате заскрипела пружинами кровать. Стало тихо. Я постоял еще немножко, выпил залпом разведенное в стакане лекарство и долго еще сидел на кухне, бездумный и пустой, как вычищенный до блеска таз.

Дальше все завертелось с бешеной скоростью. В Москве внезапно нашлась двоюродная тетка, с которой лет двадцать уже никто на связь не выходил. Дозвониться до нее так и не вышло, но мама этому не слишком удивилась.

— У Ленки отродясь телефона не было, номер соседский, мало ли люди переехали давно.

— Так с чего ты взяла, что она сама до сих пор там живет? — Замаячивший было выход из тупика снова стал туманным и зыбким, вот-вот растает, обернувшись солдатскими берцами и бушлатом. — Уехала может куда-нибудь, а я припрусь с чужой дверью целоваться.

— Ленка-то? Уехала? — Мама сморщилась. — Ой, да не смеши. Там она. В берлоге своей. Куда ей деваться?

Нужно было уже тогда понять, что дело с московской тетушкой не чисто. Но берлога в моем случае была лучше, чем ничего. И я согласился ехать без предупреждения, в никуда, но главное, что в Москву.

Адрес забил в телефон, записал на трех бумажках и выучил наизусть. Москва, станция метро Алтуфьево, улица Абрамцевская, дом 22. На картах он прятался среди робкой зелени, нависал над ней серой махиной в шестнадцать этажей. Был дом тусклым, типовым и очень московским. Мне он понравился, и район понравился, а то, что еду я туда абсолютно один, нравилось больше всего. Я все представлял, как поезд привезет меня на Ленинградский вокзал, как я спущусь в метро, поеду по серой ветке, выберусь наружу и пойду себе по улице Абрамцевской к дому двадцать два, поднимусь на пятый этаж первого подъезда, позвоню в дверь под номером 18, и так начнется моя новая жизнь.

Экзамены промелькнули единым сгустком нервов, но сдал я их ничего так, сойдет. Может, чуть хуже, чем планировал. Но в целом, неплохо, должно было хватить. Мама в эти дни волновала меня куда сильнее тестов, дополнительных заданий и бланка С. Она стала бледной и рыхлой, глаза ввалились, а щеки наоборот отекли, будто во рту ее постоянно что-то пряталось.

Она вдруг начала замирать на половине фразы, как пойманный хищником опоссум, взгляд становился рассеянным, на лбу выступал пот, губы мелко дрожали, вот-вот расплачется. Я капал ей в стакан успокоительное, заваривал крепкий чай и трусливо отмалчивался. Мне казалось, что стоит начать ее успокаивать, как она потребует от меня остаться. И я соглашусь, прогнусь под ее беспомощностью, сломаю обе ноги, чтобы стать негодным к армейской службе, зато очень даже годным для круглосуточного материнского надзора.

Но обошлось. До выпускного я молчал, а она страдала. После вручения аттестатов я уселся в дальнем углу и принялся наблюдать. Вот этот скачущий гопник, который чудом получил справку об окончании школы, сядет за мелкий разбой уже к осени. А вот эта размалеванная шлюха уедет на закат с каким-нибудь дальнобойщиком. Я чувствовал себя в крайней степени гадко, но все равно хорошо. Это было как давить нарывающий прыщик грязными руками. Всем этим людям, с которыми я провел одиннадцать лет, не было дела до моего существования. Они напивались какой-то дрянью, сталкивались потными телами, оглушительно гоготали, подвывая песенкам, бьющим из колонок, установленных в спортивном зале. Им было хорошо и просто. Легко и понятно. А я сидел в углу и ненавидел их, упивался собственным превосходством, которое еще только предстояло достигнуть.

— Это чья мамка там в говно уже? — Вопрос скользнул мимо закончившейся песенки как раз в момент, когда новая еще не началась.

Сразу загомонили. Перестали дергаться, ловя ритм, отлипли друг от друга, заозирались.

— Где? Где?

— Да там, бля, глаза разуй!

По тому, как все подобрались и устремились к столам, где топтали под музыку родители и учителя, я как-то сразу понял, чья это мать устроила пьяный дебош. Понял и сорвался с места. Я хорошо бегаю, правда хорошо, и спортзал перемахнул легко, как стометровку КМСник, так что у мамы я оказался раньше ржущей, ликующей толпы.

Мама и правда была окончательно и беспробудно пьяна. Платье, купленное специально к выпускному, задралось так, что стало видно утягивающие шорты под колготками, волосы растрепались, одна грудь чуть съехала в сторону, обнажаясь сильнее другой. Смотреть на это я не мог. Схватил ее за плечи, потащил к выходу. Ноги у нее заплетались.

— Гошенька мой, любимый мой… — шептала она, обливаясь пьяными слезами.

А я молчал. Я тащил ее по школьному фойе, отчетливо понимая, что никогда больше сюда не вернусь. Ни на день выпускника, ни на юбилей. Ни чтобы показать им, какой я стал, ни чтобы открыть хренову именную табличку в свою честь. Никогда. Потому что смех, эхом пронесшийся по спортивному залу, провожал нас до самой лестницы, потому что смеялись все — пьяная выпускная гопота, пьяные их родители, пьяные учителя. Все они, не стоящие и ногтя моей несчастной, сумасшедшей моей матери, смеялись над нами, пока я уводил ее, рыдающую прочь. И прощать им этот смех я не собирался.

Мой поезд в Москву отходил в девять утра. Домой мы доковыляли в начале первого. Еще минут сорок я пытался уговорить маму переодеться, умыться и лечь. Она то откидывала мои руки, то начинала плакать, то висла на моей шее, бормоча что-то несвязное. Да я и сам был готов разрыдаться от отчаяния и жалости к ней. Мама смотрела на меня пустыми глазами, непривычно темными, почти черными от горя, и повторяла, без конца повторяла:

— Гошенька, сыночек, хороший мой… — А я все толкал ее к ванне, стараясь пропускать мимо ушей этот отчаянный шепот.

До поезда оставалось семь часов, когда она наконец рухнула на кровать и затихла. Я постоял еще немножко, прислушиваясь к ее тяжелому дыханию, поставил на тумбочку стакан воды и пачку анальгина, и пошел к себе за шифоньерку. Думал, промучаюсь без сна, а на деле от усталости и переживаний почти сразу провалился. Очнулся по будильнику, до поезда оставалось часа два, не больше.

Мама лежала, отвернувшись к стене, развороченная перед выпускным сумка раззявилась в углу. Я судорожно кидал в нее оставшиеся вещи и все поглядывал на часы. До вокзала идти было минут пятнадцать. Мама не просыпалась. Бока сумки раздулись, молния не хотела застегиваться, я метался по квартире, понимая, что точно забыл что-то важное. Мама спала.

За двадцать минут до поезда я осторожно присел на краешек ее кровати. Мама тут же открыла глаза. Опухшие, но не сонные. Спала ли она этой ночью вообще, я так и не понял. А вот почему не стала помогать собираться, дошло даже до меня.

— Поехал? — хрипло спросила она.

Я кивнул.

— Ну с Богом, Гриша. Ступай.

Потянулась ко мне, я наклонился. Ее сухие губы мазнули по моей щеке. Я вскочил, схватил сумку и выбежал в коридор. Запер дверь ключом и медленно спустился во двор. Поцелуй еще горел на коже. Метка неизбывной моей вины.

Только подходя к вокзалу, я понял, что спиртным от мамы не пахло. Ни ночью, когда я тащил ее из школы домой, ни сейчас. Думать об этом было некогда, поезд уже подошел к перрону, готовый везти меня в новую жизнь. Откуда было знать мне тогда, что горе порой бывает куда хмельнее сивушного вискаря, разлитого в соседнем гараже. Я тогда ничего не знал ни про жизнь эту, ни про горе. Я вообще ничего не знал, кроме заученного московского адреса и дороги до него.

2

Когда поезд дополз до перрона, тяжело вздохнул и, наконец, остановился, я уже не помнил себя от томительного предвкушения. «Скорее! Скорее» — вопило во мне, и я первым спрыгнул с подножки, закинул сумку на плечо и влился в толпу, целеустремленно несущуюся к метро. Наверное, я был не в себе, потому что дорога до теткиного дома утонула в мельтешении лиц, запахов и звуков. В метро пахло резиной и чем-то непривычным для меня, наверное, самим метро и пахло. Люди суетились повсюду, толкали соседей локтями, занимали места, оттаптывали ноги. На станциях было душно, в переходах свистел сквозняк, вагоны с кондиционерами забивались потными телами, и я был одним из этих тел. Я был среди них. Немыслимое счастье с запахом влажных подмышек.

Дом, в котором жила моя дорогая тетушка, оказался точь-в-точь таким, как на картах гугла. Шестнадцать этажей серого кирпича, зеленые лоджии, тяжелые двери подъездов, ряд приземистых гаражей напротив. Цифры один и восемь на домофоне я нажимал дрожащей рукой. Хриплый гудок сменился точно таким же, и еще, и еще. Я топтался на крыльце, в потной ладони скользила сумка, полная моего барахла. Дверь не открывалась. Был поздний вечер, почти ночь для любого времени года, кроме нескольких, самых лучших недель, когда день длится и длится, а закат приносит легкую прохладу. Я весь день трясся в поезде, я проехал половину Москвы, я добрался до нужного дома, я был готов к новой жизни. Но на третий звонок никто не ответил так же упрямо, как на первый.

Не знаю, как долго еще я бы мучал домофон, но в подъезде послышались голоса и собачий лай, дверь пронзительно пискнула и открылась. Два пацана тащили за собой упирающегося лабрадора, молодого совсем, с огромными плюшевыми лапами. Пацанва тоже была еще мелкая, я дождался, пока они спустятся с крыльца, сунул ногу между косяком и закрывающейся дверью и осторожно проскользнул внутрь. Сердце тяжело бухало сразу во всем теле, будто я не в подъезд шагнул, а в охраняемым ЧОПом банк.

У лифта кто-то переговаривался, и я свернул к лестнице. Пять пролетов до восемнадцатой квартиры — ерунда для того, кто полжизни бегал за хлебушком через дворы, чтобы местные ребята не переломали ноги за мелочевку и старый телефон. Нужный этаж встретил плотно запертыми дверями. Три вполне себе сносные, железные, с блестящими скважинами замков. И еще одна, деревянная, выкрашенная рыжей краской. Ни звонка, ни номера. Но я сразу понял, что тетка ждет меня именно за ней — старой, трухлявой, слепо пялящейся на мир.

Я постучал. Стук прорвал тишину лестничной клетки, но тут же стих, сжался и заглох. Я постучал еще раз, громче и настойчивее. Я был готов барабанить в дверь, даже выбить ее, потому что внутри меня нарастала паника. Еще немного, и закричу, забьюсь всем телом о последнюю преграду между мной и жизнью, в которую мне так отчаянно верилось.

— Открой! Открой!

Каждое слово — удар. Каждый удар — слово. Спиной я чувствовал, как через глазок наблюдают за мной соседи. Сколько должен я биться, чтобы они вызвали ментов? Но сдаваться я не собирался, если не в квартире тетки, так заночую в обезьяннике, разница не большая.

Я барабанил и барабанил, костяшки опухли, в горле пересохло, к мокрому лбу прилипли волосы. Окончательно выдохся я за секунду до того, как за дверью раздались медленные, шаркающие шаги. Я успел пнуть сумку и посмотреть на разбитый кулак, еще не ощущая, но уже предчувствуя боль, когда услышал, что тишина перестала быть тишиной.

Тяжелое движение по скрипучему полу. Чем ближе, тем зловещее, чем ближе, тем неотвратимее. Кисловатая вонь сквозила в щели под дверью. Я отступил, я был готов бежать, только бежать было некуда. Елена Викторовна, двоюродная тетка по матери, услышала мой зов и выдвинулась на него, как паучиха Шелоб из старой сказки. Пока она шла, я успел представить, как тащится по полу ее волосатое брюшко, как хватаются за стены ее многочисленные, суставчатые лапы, тонкие и мерзкие, все в ресничках, чтобы ощупывать ими добычу. Сотня глаз, раскиданная по плоской морде, вращается в глазницах в поисках того, кто позвал ее. Жвала окаменели, с ядовитых клыков капает слюна, застывает в полете, виснет на обрывках одежды, которая прикрывает гниющий срам.

Абсолютно дурацкие мысли, даже вспоминать стыдно, но я так напугал себя ими, что, когда дверь со скрежетом распахнулась, был готов завыть от ужаса. На порог вышла сухая, даже тощая, женщина, покрепче запахнулась в отвратительно пахнущий халат из потертого бархата, слеповато сощурилась и огляделась. Взгляд ее водянистых глаз рассеянно скользил по лестничной клетке, не в силах зацепиться хоть за что-нибудь. Даже за меня, застывшего в полуметре от двери.

Она чуть подалась вперед, повела плечами, продолжая смотреть мимо. Тяжелые веки медленно опускались, потом поднимались, так же медленно, словно нехотя. Она дышала ровно и глубоко, будто спала в этот самый момент, когда тщедушное тело ее покачивалось на пороге.

Я должен был что-то сказать, но не мог. Во рту пересохло, язык прилип к небу, в голове страшно шумело от усталости. Так что я просто остался стоять, ожидая развязку.

Тетка принюхивалась к чему-то, от каждого шумного вдоха кожа ее натягивалась, ноздри расширялись. Она почти уже отвернулась, когда под моими ногами скрипнуло. Как в дурацком спектакле, тетка вздрогнул всем телом, секунда, и оказалась передо мной — лицо к лицу. Я даже почувствовал, как пахнет от нее сыростью и чем-то еще. Неуловимо, стойко, тревожно и опасно.

Но тут тетка посмотрела мне в глаза, и все мысли растворились. Она была безумна, она была расстроена, раздражена, и, кажется, не совсем уверена, что я на самом деле стою перед ней.

— Елена Викторовна? — просипел я.

Она побледнела, резко и страшно, кровь отхлынула от ее впалых щек, кожа стала походить на пергамент. Всплеснула руками, тонкими, как хрупкие косточки мертвой птицы. Сухая ладонь опустилась на мои губы.

— Тсс… — горячо шепнула она, схватила меня чуть выше запястья и потащила в квартиру. Дверь захлопнулась за спиной, сумка осталась в подъезде.

Прихожая тонула в сумраке и кисловатом запахе сырости. Тетка скользнула к двери, прижалась всем телом, застыла, прислушиваясь.

— Я сын вашей двоюродной сестры… — начал было я, но запнулся.

Если скелет в плюшевом халате и звался когда-то Еленой Викторовной, то было это так давно, что не вспомнить. Никому, особенно, ей самой. Оставаться в запертой квартире с сумасшедшей теткой мне не хотелось от слова совсем, только выбора не было. Как и денег на хостел, как и возможности уехать прямо сейчас.

— Я сын вашей двоюродной сестры, — повторил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Тетка отлипла от двери, постояла немного, кивая, чему-то, что слышала только она сама, и обернулась. Страха на ее лице больше не было, как и сонного оцепенения. Она смотрела колко, глаза стали темными, почти черными.

— Ритки? — спросила она.

— Да.

— Врешь. У Ритки сын маленький. Родила по глупости. Лет пять назад. Гришкой назвали, а нужно было Гошей. Счастливый бы получился.

Подалась вперед, обхватила меня за шею, потянула к себе.

— Признавайся, падаль, ты за мной пришел? — Она шипела, скаля мелкие желтоватые зубы. — Мне говорили, что ты придешь, говорили, жди гостя… За мной пришел, падаль? За мной?

Нужно было оттолкнуть ее, нужно было схватить это тщедушное тельце, встряхнуть как следует и швырнуть в угол. Но вместо этого я полез в карман, дрожащими пальцами выудил паспорт и сунул ей.

— Вот! Григорий Савельев. Это я! — Голос предательски сорвался. — Давайте, я маме позвоню, она подтвердит.

Хватка тут же ослабла. Тетка снова стала маленькой, беспомощной и жалкой. Запахнулась в халат, уставилась в пол и маленькими шажочками направилась вглубь квартиры.

— Подождите! — Я рванул за ней, но она продолжала идти, будто меня и не было. — Я хотел у вас остановиться на пару недель, можно?

Тетка уже добралась до двери в конце темного коридора, щелкнула замком, на меня пахнуло тревожным, сладковатым запахом.

— Можно я останусь? — Я застыл в трех шагах от нее, сердце уже не колотилось, оно вообще перестало биться, ожидая ответа. — Можно?

— Оставайся, — равнодушно проговорила тетка, вздохнула и скрылась за дверью, плотно прикрыв ее за собой.

Замок скрипнул, запирая Елену Викторовну в крепости кромешного безумия. Я остался один, только тревожная смесь сырости и сладковатого духа теткиной комнаты остались со мной, чтобы разделить странную победу, так похожую на провал.

Квартира оказалась абсолютно такой, как можно было представить ее, глядя на обшарпанную входную дверь. Темная, сырая, заставленная тяжелыми шкафами и обветшалыми креслами, она и правда была берлогой. Существо, увязшее в безумии и страсти к накопительству, жило в ней, кормилось растворимым супом на маленькой кухне, задергивало гардины, прячась от дневного света, и снова уползало в нору. Вместо посуды с пыльных кухонных полок глазели его друзья — десятки фарфоровых статуэток, все эти собачки, уточки, балеринки и застывшие в странных позах пухленькие малыши. Я прошел мимо них, ощущая их слепой нарисованный взгляд, волоски на руках встали дыбом.

Здесь было жутко, мрачно и затхло. И мне предстояло здесь жить.

Комната, которую по безмолвному согласию хозяйки я собирался занять, оказалась чуть светлее коридора и кухни. Окно с деревянным подоконником, под ним низкая тахта, рассохшийся гардероб, пыльный коврик на полу и одинокий стул, кривоватый из-за разъехавшихся тонких ножек.

Я вернулся в подъезд за одинокой сумкой, запер за собой входную дверь и вошел в комнату. Воздух в ней состоял из пыли и давно забытых надежд. Я распахнул окно, внизу медленно засыпал двор, на дальней лавочке, почти скрытой в кустах сирени, переговаривалась какие-то подростки — два парня в темных толстовках и девушка, хохочущая так громко, что каждому было ясно, кто в этой компании товар, а кто купец. Парни, правда, еще сомневались, но возможности спастись у них не было. Как у меня не было ни единого шанса оказаться на той лавочке. Я вообще никогда не сидел вот так в ленивых сумерках, не потягивал теплое пивко из горла, слушая, как призывно смеется что-то мягкое, горячее, примостившееся у меня на коленях. Огромный кусок времени, за который человек успевает изгваздаться в житейском по самые уши, промелькнул мимо, пока я боролся с маминым контролем и читал фантастические романы, мечтая свалить куда подальше.

Рама с треском захлопнулась, стоило раздраженно толкнуть ее. Я подождал, не выйдет ли на шум тетка, но та и не подумала. Выходило, что в странной этом, временном моем доме я был предоставлен сам себе. Внезапная свобода на вкус оказалась чуть тревожной, но упоительной.

Белье, аккуратно уложенное на дно сумки маминой рукой, спасло меня от необходимости спать лицом в столетней пыли хозяйской тахты. Я успел только засунуть в наволочку пару свитеров и расстелить простынь, как сон опустился на меня, подобно савану. Сопротивляться ему было бесполезно, мучительно и ненужно. Я позволил тяжелым векам опуститься, вдохнул запах дома, сохранившийся в ткани белья, и тут же уснул. До самого утра мне снилось, что я мерно раскачиваюсь в вагоне метро, а он несется, как сумасшедший, не делая остановок. Да и кому нужны они — эти остановки, если на конечной станции ожидает новая, невыносимо прекрасная жизнь?

Надо ли говорить, что жизнь, ожидающая меня за поворотом, оказалась совершенно не такой, как я себе представлял? Так обычно и бывает. Если долго и старательно мечтать, каким будет твой новый дом, как счастливо ты будешь жить там, каких друзей пригласишь и чем наполнишь пустое пространство девственно белых стен, то в итоге окажется, что дом этот стар и трухляв, друзья тебя давно забыли, а мебель досталась по наследству от троюродной прабабки, кстати, умерла она прямо на этом диване в первый день революции. Ты присаживайся, чего стоишь?

Так бывает с каждым. Ожидая что-то большое, всегда получаешь меньше, чем рассчитывал. Потому, сбивая ноги в поисках приемных комиссий университетов, который мы с мамой так ловко выбрали, я все глубже проникался пониманием безнадежности моих усилий. Усталые тетечки, как одна похожие на седых мышей, принимали мои документы, сверяли с паспортом, кивали, выдавая мне расписку о приеме бумаг, и я отправлялся восвояси.

Ключи, найденные в ящичке комода, оттягивали карман. Они единственные, подбадривали меня звоном при каждом шаге. Маме я не звонил, ограничился эсэмэсками, мол, все хорошо, добрался, поселился, делами занимаюсь.

«Береги себя, Гришенька. И пиши мне чаще.» — только и ответила мама, так и не спросив ничего про Елену Викторовну.

Да и что было спрашивать про нее, если за двое суток нашего с ней сожительства, я ни разу больше ее не видел, слышал только, как изредка она выбирается в коридор, бредет впотьмах, шумит чайником, дергает за ржавую цепочку, спуская воду в унитазе, чем-то шуршит на кухне и уходит к себе, запирая дверь берлоги, чтобы снова наступила тишина.

Наши комнаты разделяли два слоя старых обоев и тонкая стенка, я должен был слышать каждый скрип теткиной кровати, каждый ее шаг, каждый вдох, но не слышал ровным счетом ничего. Она словно бы растворялась в пыльном сумраке, стоило дверному замку щелкнуть. И я ничуть бы не удивилась, будто так на самом деле.

Проблемы сумасшедшей родственницы волновали меня куда меньше моих собственных. До объявления первой волны поступивших было еще три недели. Счастливчики должны успеть внести оригиналы документов, иначе место их достанется тому, кто расторопнее и смекалистей. При таком раскладе возвращаться домой — форменное безрассудство и дорогое удовольствие.

Платить за жилье нужды не было, живи да радуйся целых три недели. Представляй себя москвичом, Гришка, примеряй его на себя, привыкай. Вот только жить было не на что. Собранные мамой деньги стремительно утекали на еду и проезд, попросить еще не позволяла совесть и здравый рассудок. Лишних средств у нас не водилось, да и не начинают новую жизнь с родительских подачек. Назвался взрослым, иди работай.

И я пошел. Пятнадцать минут ходьбы разделяли меня от тесной забегаловки с усатой картофельной на вывеске. «Мистер Картофель» — жалкое подобие раскрученного фаст-фуда, грязноватый зал, не слишком аппетитный вид, зато доступность цены и расположения — только выйдешь из метро, а тут он, подмигивает огоньками, пахнет жареным беконом, печеной картошкой с сыром, манит безлимитной газировкой при покупке фирменного стаканчика.

— Медкнижка есть? — спросила меня долговязая девица с отросшей челкой и задумчивым взглядом жвачного животного.

— Нет, — соврать об этом было бы сложнее, чем приписать себе пару лет, проведенных за стойками общепита.

— Тогда не возьмут, — она равнодушно пожала плечами. — Полы только мыть если. На полы пойдешь?

И снова никакого выбора. Денег оставалось совсем ничего, хорошо если хватит до конца недели. В округе спального района отыскать работу тому, кто и делать-то толком ничего не умеет, оказалось делом не из простых. Тратиться на дорогу в центр, когда концы с концами и так не сводятся, — бессмысленно. Так что я согласился на грязные туалеты и пол, весь в разводах, крошках и липкой коле.

Я стоял и кивал, слушая тучного менеджера, показывал ему паспорт, отвечал на его тупые вопросы, будто наличие у меня средне-специального образования могло сделать полы чище, а клиентов счастливее. Три недели. Три недели до первой волны поступивших. Продержаться всего двадцать один день, чтобы заслужить бесконечную свободу студенческой жизни.

— Мы бумажки подготовим завтра, а ты можешь хоть сейчас приступать, — удовлетворенный моими ответами, менеджер подобрел. — Тысячу заработаешь, если до вечера останешься.

Мне выдали швабру и резиновые перчатки, такие желтые, что защипало в глазах. А может это хлорка, щедро разведенная в ведре, начала разъедать меня изнутри, стоило только сделать вдох. Я прошелся по мутному кафелю тряпкой, подмел пыльные следы у входа, вытер липкие пятна газировки у аппарата. Потихоньку в зале начал собираться народ, они толпились у кассы, выбирали комбо-обеды, усаживались на свободное место и ковырялись пластмассовыми вилками в развороченном картофельном нутре. А я убирал за ними подносы, протирал столы, смахивал крошки и вымученно улыбался новым посетителям, нетерпеливо ожидающим за моей спиной, когда я закончу, чтобы они наконец смогли присесть.

— Это на три недели, — повторял я, каждый раз, когда очередной пухлый ребенок переворачивал стакан с фантой, и та водопадом обрушивалась на чистый кафель.

— Это просто работа, — твердил я, заливая туалеты средством и дергая слив.

— Тысяча в день, можно продержаться! — уверял себя я, пополняя запасы салфеток, которые волшебным образом заканчивались каждые двадцать минут.

— Хреновая работа, пацан, — сказал худощавый, будто высушенный таджик, что пришел подменить меня ближе к девяти вечера. — Зачем тебе такая?

Я ничего ему не ответил, вручил швабру, как эстафетную палочку, забрал причитающуюся мне тысячу и вышел из «Мистера Картофеля», полный уверенности, что оставшиеся двадцать дней меня убьют. Улица встретила холодным ветром в лицо. Тучи споро бежали по небу, сталкиваясь пухлыми, налитыми водой боками. Дождь уже накрапывал, мелкий и холодный. От вчерашнего размеренного тепла не осталось даже воспоминаний. Улица стала серой, потемнела листва на пропыленных кленах, съежились газоны. Капли срывались с тяжелых туч и разбивались об асфальт.

Зонта с собой не было, куртки тоже. Я ускорил шаг, потом перешел на бег, но к дому добрался насквозь мокрый. Зубы отбивали бодрый узнаваемый мотив надвигающейся простуды. Я вскочил в подъезд, отряхнулся — вода капала с волос, футболка прилипла к телу, горло начинало саднить. На лестнице застыли следы промокших кроссовок.

Ключ скрипуче повернулся в замке, в квартире все осталось неизменным — все та же темнота, запах старости вперемешку с тем тревожным, сладковатым привкусом чего-то неизвестного, тянущегося из-под двери теткиной спальни. Я чувствовал, как начинают краснеть щеки, — это температура превращала меня в подобие квашеного помидора. «Мистер Картофель» открывался в девять, смена начиналась с восьми-тридцати, план по спасению моей неудачливой тушки сложился сам собой.

Отыскать в недрах сумки припрятанную мамой аптечку, залить кипятком пакетик противопростудного, выпить залпом, морщась и охая, завернуться в покрывало и заснуть, заснуть так крепко, чтобы простуде стало скучно, и она ушла.

На вкус лекарство было лимонным, куда приятнее воды, вскипяченной в заросшем налетом чайнике. Плотное покрывало, цвета пыльного перебродившего вина, укутывало приземистое кресло, я нашел его в дальнем углу захламленного чуланчика, заправил в домашний пододеяльник, и почти уже рухнул на тахту, но заметил, что с рассохшегося подоконника капает вода. Дождь сек окна, порывы ветра били в стекло, заставляя его мелко дрожать. Из трещин ощутимо дуло, сырость заполняла комнату медленно, но неотвратимо.

Тахта оказалась легкой, будто сделана из картона. Я легко отодвинул ее к противоположной стенке и наконец лег. В голове нарастал температурный гул, ровный, как от старого транзистора. Щеки пылали, воспаленное горло першило. Но я крепко верил в чудодейственную силу раскаленного варева из парацетамола и аскорбинки. Просто усталость, просто стресс, просто холодный дождь. Ничего, завтра будет новый день, нужно только выспаться, чтобы с новыми силами драить столы, унитазы и пол. Пол, столы и унитазы.

Я прижался лбом к холодной стене. Стало легче. Сон замаячил на краешке сознания, глубокий, температурный, жаркий. Перед тем, как нырнуть в него, как в омут, я успел подумать, что стена, так милосердно охлаждающая лоб, стала единственной границей между мной и отвратительно воняющей берлогой Елены Викторовны. Так себе ощущение, но отвернуться сил не было. Ведь я уже спал.

3

Мне снился стол. Он тускло поблескивал в неверном рассеянном свете, пока я рассматривал его, как диковинного зверя. Старое дерево, массивные ножки — две устойчивые тумбы с резными узорами, похожие на выпуклые луковки, что венцами поддерживали крышку, будто атланты небосвод, и широкая гладь столешницы. Даже в полумраке было видно, как темнеют на ней пятна и отпечатки пальцев тех, кто пользовался ее роскошью, не задумываясь о цене.

Я шагнул ближе. Не шагнул, конечно, я же спал в теткиной квартире, а не шастал не пойми где, просто оказался у стола, пока мир вокруг клубился тьмой и неясными шорохами, доносившимся сразу со всех сторон. Опустил руки, почувствовал ладонями отполированное дерево, оно было холодным и гладким.

Внутри нарастала тревога, зыбкая, как все вокруг, она захлестнула меня. Так бывает, когда должен исполнить поручение, строгое и важное, но не успеваешь, не справляешься. И призрак будущего наказания уже маячит за плечом. Я оперся на стол, помотал головой, пытаясь проснуться. Тяжесть отдалась во мне болезненным гулом, тревога обратилась в холодный пот, и он побежал по спине. Глупый сон не желал рассеиваться, я даже не мог оглядеться — перед глазами тут же плыло, к горлу поднималась тошнота, я всматривался в испорченную, грязную роскошь под своими руками и вдруг поймал себя на мысли, что должен вычистить этот стол, если хочу, чтобы сон закончился.

Мысль была глупой, но такой навязчивой, что я тут же разглядел тряпку, что валялась у моих ног. Кусок ткани лег в пальцы, стоило только наклониться. Я провел тряпкой по столешнице. Раз, другой. И уже не мог остановиться. Пот тек по лбу, щипал в глазах, спину ломило, а я все бегал вокруг стола и тер его, тер, жарко дышал, чтобы он запотел, и снова тер. С каждым движением тревога отступала, словно не могла догнать меня, чтобы вцепиться побольнее. Я делал то, что должен был, и это приносило удовольствие.

— Никто не накажет меня, — бормотал я, не зная, откуда берутся слова.

— Никто не станет меня ругать. — Отпечатки чужих пальцев исчезали от работы моих рук, и это было правильно, правильно и хорошо.

— Такой красивый, а такой грязный, что же они не берегут? Не ценят совсем, — шептал я столу, а тот благодарно молчал, согреваясь от моего дыхания и огонька свечи.

Свечу я заметил, когда работа была закончена — стол блестел чистотой, руки отнимались от усталости. Я распрямился, обтер лоб той же тряпкой и только потом увидел, что тьма и шорохи, заполняющие все вокруг, отступили. Нечеткая, подвернувшаяся дымкой комната окружала нас со столом. Расставленная вдоль стен мебель, вытоптанный ковер под ногами, хрусталь, скрытый от пыли стеклянными дверцами шкафов, низкая софа с парой бархатный подушек.

Я никогда не увлекался историей, не смотрел фильмов про давние эпохи, но сразу понял, что снится мне именно такая — давно прошедшая, канувшая в небытие вместе с роскошью и богатством, балами, приемами и гостиными, больше похожими на танцевальные залы. Свеча, робко проливающая свет вокруг словно зависла в воздухе у высоких дверей. Я присмотрелся, но комната начала плыть перед глазами, ноги стали ватными — еще чуть и упаду, повалюсь на спину, чтобы очнуться в смятой кровати, насквозь промокшей от пота. Сон рассеивался, а тот, кто держал свечу, спрятавшись за приоткрытой дверью, подглядывал за мной, не сдерживая смех.

Похожий на звон далекого серебряного колокольчика, он все еще звучал во мне, когда я открыл глаза. Пронзительный писк будильника раздался через секунду. Со мной остался лишь слабый запах горячего воска, падающий с несуществующей свечи на пол, которого быть не могло.

Я позволил себе полежать еще немного, не открывая глаз. Хотелось схватить ускользающий сон, еще разок окунуться в него, чтобы все-таки разглядеть, кто же наблюдал за мной этой ночью, кто смеялся над тем, как усердно тружусь я, возвращая столу его впечатляющий, роскошный вид. Но образы истончились. Я не мог вспомнить, какого цвета были тяжелые гардины, только бахрому кистей на лентах, что подхватывали их. Я не помнил, откуда взялась тряпка, так ладно легшая мне в ладонь, но точно знал, что была она мягкой, но очень старой, готовой вот-вот порваться. Зато темная гладь стола осталась со мной. Когда я наклонялся, чтобы оттереть жирный след пальцев, в глубине отполированного дерева мелькал мой собственный взгляд, испуганный, растерянный, — это я помнил точно. И смех, легкий, чуть слышный смех, и запах свечи, и тьма, настолько живая, что я ощущал ее прикосновения.

Будильник пискнул еще раз. Нужно было вставать. Ватные ноги с трудом удерживали трясущееся тело. Я все еще был простужен и очень слаб. Ночь не принесла мне облегчения. Даже отдыха не принесла. Ломило спину, натружено гудели руки, будто я не спал восемь часов к ряду, а занимался чем-то изматывающим и неприятным. Например, полировал старый стол.

Смешок получился жалким, я проглотил его, пока пробирался на кухню, шатаясь, как последний пьяница. За целую ночь тетка не издала ни звука, и меня это абсолютно устраивало. Можно было представить, что на самом-то деле, я живу здесь один, просто лишнюю комнату заставили вещами и заперли, да и какое дело мне до старого барахла?

Чайник приветливо зашумел, стоило нажать на кнопку. Пакетики с чаем, любовно уложенные мамой в сумку, пачка сухих крекеров, и можно жить. Я успел залить кипяток в чашку, когда в коридоре раздался скрип замка, словно холостой выстрел в пустоту — не смертельно, но жутковато. Медленные, шаркающие шаги наполнили коридор, тетка приближалась, отрезая мне путь к побегу. Куда бы я ни метнулся сейчас, столкновения в коридоре было не избежать. Она еще немного повозилась за дверью, а потом распахнула ее и застыла на пороге.

Заспанная и медлительная, тетка была похожа на сову. Нет, не на живую птицу, на ее чучело, слепленное кое-как неряшливой рукой. Она кутала худые плечи в бордовый халат, настолько старый и замызганный, что бархат стал лосниться от времени и грязи. Скатавшиеся в колтун волосы тетка собрала на затылке, оголяя длинную шею, все в расчесах и царапинах. Можно было подумать, что кто-то напал на эту несчастную женщину, пытался задушить, но ее длинные пальцы с отросшими когтями, нервно шевелящиеся, будто живущие отдельной жизнью, говорили сами за себя. Если кто-то и царапал Елену Викторовну, то лишь она сама.

Мы уставились друг на друга. Нужно было что-то сказать, но слова застряли в горле. Тетка смотрела на меня широко распахнутыми совиными глазами. Вот-вот заухает, распушится и улетит в чащу.

— Доброе утро. — Звук наконец продрался через перехватившуюся страхом трахею.

Елена Викторовна молчала, она все никак не могла сфокусироваться, ее взгляд разъезжался, как поломанный объектив камеры.

— Я — Гриша. — Осторожное напоминание не должно было ее напугать, но тетка отступила в темноту коридора, скрылась из виду, зашуршала за дверью.

Я остался сидеть, чай остывал, нужно было уже выходить из дома, чтобы успеть к смене, но дорогу мне перекрыла полоумная родственница. Она все копошилась в темноте, судя по звуку, перекладывала какие-то пакеты, бурчала что-то под нос, кажется, скрипучую песенку, но мотив я никак не мог разобрать.

— Елена Викторовна?.. — Никаких резких движений, никаких громких окриков, покой и благодать. — Елена Викторовна, можно мне выйти?

Молчание, только шорох пакета.

— Вы не против, если я пойду? Мне уже нужно идти…

Равнодушный скрип, потом хруст, снова шуршание.

Я вылил недопитый чай в раковину, поставил чашку на край застеленного рваной клеенкой стола и осторожно выглянул в коридор. Тетка стояла напротив двери, продолжая смотреть в темноту безумной совой. В одной руке она сжимала пакет с печеньем — сдобные рыбки, посыпанные крупной солью, а второй утрамбовывала их в рот, методично, одну за другой. Щеки раздулись, по бархату халата щедро рассыпались крошки. Я проскользнул мимо, из последних сил стараясь не задеть ее плечом. Тетка не шелохнулась, только челюсти равномерно двигались, поглощая печенье.

Меня замутило. Я пронесся по коридору, дрожащими руками отпер дверь и выскочил наружу. Тетка продолжала стоять на своем месте, она и не собиралась прыгать на меня со спины, чтобы задушить или перегрызть сонную артерию, а потом искупаться в горячей еще крови. Ей было некогда, она ела сдобных рыбок.

4

— Ты бы умылся сходил что ли. — Нелепая в своей долговязости девица, смотрела на меня сочувствующе. — Что, ночка так себе выдалась?

Я успел только войти в дверь кафешки, а она уже накинулась на меня с расспросами. Кажется, вчера мы успели познакомиться, но имя ее я, конечно, забыл. Как и сам факт ее существования. Пока тяжеленые ноги несли меня к «Мистеру Картофелю» я только и представлял, что проведу первые полчаса смены в блаженном одиночестве и тишине. Но закуток кафешки уже кишел народом — повар раскладывал по судкам начинки, толстый менеджер задумчиво заполнял кипу бумажек, а вот девица шаталась без дела, ожидая первых посетителей. Ей было скучно. И тут пришел я.

— Савельев! — Она больно ущипнула меня за плечо. — Просыпайся давай!

На плоской груди болтался кривоватый бейджик «Зоя, ваш любимый официант», и россыпь значков. Девица проследила за моим взглядом и расплылась в довольной улыбке.

— Я только днем в этой дыре тусуюсь, а вечером у меня во Фрайдисе смена, там классно вообще.

Я поспешно кивнул, вдаваться в подробности и объяснять, что ни о каком Фрайдисе я не слышал, мне не хотелось. Прилипчивая Зоя начинала раздражать.

— Жрать хочешь, не? — спросила она и тут же заработала пару очков в моем личном топе. — К Ильичу сходи. К повару нашему, чего тормозок такой? — Развернулась, обдав меня волной приторного парфюма, и ускакала к кассе, донимать менеджера.

Ильич — бородатый, здоровенный мужик в заляпанном фартуке, протянул мне подгоревшую с одного бока картофелину, полил маслом, швырнул на нее шарик ветчины с сыром и отвернулся. Все это молча. Он определенно мне нравился. Пока я ел, менеджер закончил с бумажками и начал обход зала. Когда он добрался-таки до меня, картошка успела закончится, а фольгу из-под нее я скомкал и бросил в мусорку.

— Так. — Толстое пузо всколыхнулось, бейджик на увесистой груди сообщал, что менеджера зовут Максимом. — Подмети у входа и туалеты проверь, чтобы бумага была в каждой кабинке, понял?

Я кивнул.

— А еще столы. — От последнего слова я вздрогнул. — Да, столы протри. Если будут липкие — вылетишь отсюда.

Снова кивок, потупленный взгляд, мол, все понял, слушаюсь и повинуюсь. Полученная за вечернюю смену тысяча приятно грела карман, такими темпами я не только на еду заработаю, даже отложить смогу немного.

— Шевелись давай, — прикрикнул Максим, оборачиваясь. — Чего тормозишь?

Зоя за кассой ехидно фыркнула. Я пошел к туалетам. Не начинать же день с протирания столов, когда все ночь драил их во сне. Эта мысль показалась мне настолько смешной, что утро вдруг стало вполне себе сносным, как и вся моя новая жизнь.

К вечеру я не был в этом так уверен. Простуда билась во мне, заставляя тело покрываться липким потом, а руки дрожать. Голос сел, глаза стали красными, в носу свербело. Зоя, то и дело мелькавшая где-то рядом, сочувственно качала головой.

— Под ливнем что ли простыл? — Ее крупные, чем-то даже мужские пальцы, опустились на мой влажный лоб. — Пипец температурища, наверное. Тебе б в больницу.

Я только головой покачал, даже в нашем захолустье лекарства стоили целую прорву денег, болеть же в Москве — штука совсем уж гибельная. Да и толстый Максим стрелял в меня недовольным взглядом каждый раз, когда я сдавленно чихал в рукав.

— На вот леденечек, — вздохнула Зоя, протянула мне помятую конфетку и ушла принимать заказы.

Я сосал барбариску и мыл пол под ногами посетителей, сосал барбариску и в сотый раз за день протирал столы, сосал барбариску и менял бумагу в кабинках, предварительно пройдясь в каждом унитазе ершиком. Забитый нос в таком случае был даже плюсом. Мыть посуду мне не доверили, этим занималась старенькая казашка Зуля, тихая и печальная. Увидев мои страдания, она тайком налила мне в стаканчик чаю из своего термоса. Чай оказался травяной, очень горький. Но я поблагодарил и выпил. Зуля грустно улыбнулась мне и вернулась к своим судкам, благо посетили ели из пластиковых тарелок, пластиковыми же вилками, иначе маленькое тельце Зули однажды утром нашли бы погребенным под завалом грязной посуды.

К девяти я был похож на раздавленный под колесами грузовика футбольный мяч. Максим окинул меня презрительным взглядом, отсчитал из кассы пятьсот рублей и еще три сотни сверху.

— Столы липкие были, — буркнул он в ответ на мой молчаливый протест и уставился маленькими наглыми глазками.

Я молча выхватил из его рук деньги и выскочил на улицу. Зоя догнала меня на первом повороте.

— Савельев! Гриша! Стой! — Добежала, перевела дух, откинула с глаз длинную челку. — Он мудак вообще, Гриш. Забей. Сегодня выручка никакая, вот и бесится. Прям забей, обещаешь?

Говорить я уже не мог, так что просто улыбнулся ей — мышцы с трудом выполнили давно забытую манипуляцию, губы криво растянулись. Но Зое хватило. Она тут же расплылась в ответной улыбке. Кривоватые передние зубы портили ее еще сильнее.

— До завтра, — бросила она и побежала обратно.

Я шел домой и думал, как быстро может поменяться что-то внутри, когда снаружи все встает с ног на голову. Еще неделю назад я умер бы от стеснения, если бы со мной вот так заговорила девушка. Любая, даже такая несимпатичная. А теперь я отмечал эту некрасивость, пусть мне и было приятно неожиданное внимание. Стоит ли ответить тем же? Первый блин с такой как Зоя может быть любым, даже самым фееричным комом, она все равно останется благодарной и не начнет смеяться над моей неопытностью. Чем не вариант разогрева перед студенческой жизнью, полной самых разных Зой, только лучше и красивее?

Эти мысли не отпускали меня до самой ночи. Я вертел их и так, и сяк. Представляя, как завтра приду на смену чуть раньше, брошу что-нибудь равнодушное всем, но посмотрю прямо Зое в глаза. Я так и не запомнил, какого они цвета, серые, наверное, она вся состояла из серого — отросшие кое-как волосы, бледная кожа, одежда, даже зубы, и те с серым налетом, значит, глаза тоже серые, иначе бы они выделялись.

Я уже был почти уверен, что все у нас с ней легко завертится, пара фразочек — и она улыбнется, какая-нибудь шутка — и я смогу ее рассмешить. В попсовых фильмах все так и происходило. Оставшихся девятнадцати дней нам хватит с лихвой. Мне так уж точно, чтобы потренироваться или хотя бы просто попробовать. Понять, почему на этом всем строится мир. И наконец увидеть кого-нибудь голым.

Пока я готовил нехитрый ужин — две сосиски, одна быстрорастворимая пюрешка, пакетик жаропонижающего, пока проветривал комнату, перестеливал кровать и кое-как мылся в стоячем душе, ржавом настолько, что залез я в него, не снимая шлепанцы, в голове вертелись варианты шуток, способных сразить Зою наповал. Пока все они так или иначе были связаны с леденцом, который она мне предложила, потому получались совсем уж тупыми и пошлыми.

Засыпая, я вдруг понял, что шутка должна прийти сама собой, как бы между прочим, чтобы Зоя не догадалась, какой план я выстроил, чтобы заинтересовать ее. Для этого мне нужно было быть как минимум выспавшимся, а как максимум — абсолютно другим человеком.

Лицо пылало от температуры и всех этих мыслей, я лег на бок, засунул руки под подушку и прижался щекой к стене. Тетка бродила по своей комнате непривычно легкими шагами и твердила что-то, обращаясь то ли к предметам, то ли ко мне, то ли к тому, кого видела лишь она сама. Это был жутко, да, но я потихоньку привыкал к ее сумасшествию, впрочем, меня оно почти и не касалось.

Я закрыл глаза и погрузился в кромешную тьму сна. Первым пришел легкий, цветочный аромат, смешанный с сухим запахом пыли, потом перед глазами забрезжил слабый свет. Я попытался отмахнуться от него, ускользнуть прочь туда, где сны бездумны и глубоки. Но ничего не вышло. Я стоял в маленькой комнатке, все стены были завешаны полками, в углах теснились сундуки, на них — стопки белья, рулоны тканей. За моей спиной заскрежетало, я обернулся, но было поздно, тяжелая, обитая железом дверь уже захлопнулась. Свеча в руке мерцала слабым, дрожащим огоньком. Стоило только пошевелиться, как он съежился, почти потух. Подсвечник нашелся на первой же полке — латунный, весь в пыли. Я осторожно капнул в лунку воском — раз, другой, и опустил свечу, та пошатнулась, но не упала. Огонек тут же окреп, разгорелся, освещая комнату. Кладовая, вот где меня заперли. Куча скарба, сложенного тут и там. Кто-то, любящий портить роскошные столы, не очень-то следил за сохранностью своих вещей.

Только прирожденному уборщику мог сниться такой грязный, запущенный дом. Кажется, я нашел свое предназначение. Вот же черт.

Это было как в глупом квесте — чтобы выбраться из комнаты, нужно выполнить задание, только его мне никто не сообщил. Работы в запыленной кладовке можно было найти хоть на сотню ночей вперед, но за какую взяться, чтобы сон скорее закончился? Мир, укрытый зыбким полумраком, чуть покачивался в такт моему дыханию — сухой запах времени и чего-то цветочного, еле ощутимого, но знакомого. Я вытянул руки вперед и слепо пошарил ими перед собой. Линии полок шли волной, стопки белья кренились, как высокие деревья на штормовом ветру. Только ветра не было, зато был запах времени и легкий цветочный дух, почти неуловимый, но знакомый.

Я запустил ладонь в стопку ткани, пальцы нащупали что-то сухое и хрупкое — связку пахучих веточек. Я поднес их к лицу, узнавание осветило кладовую, будто свеча, вспыхнувшая сверхновой. Лаванда. Мама перекладывала ей одежду, чтобы спастись от моли. Как же странно устроено сознание — оно способно смешать в единое целое знакомый с детства запах и странный плывущий перед глазами дом в одном сне, больше похожем на дурной спектакль, где я — сам себе зритель, сам себе актер.

Вкладывая веточки между каждым слоем белья, я был почти уверен, что сон рассеется, стоит лишь закончить работу. Любое событие подчиняется законам, пусть законы эти странны, а событие так и вовсе не происходит на самом деле.

Тонкий, холодный запах лаванды быстро заполнил кладовую. Им стали пахнуть тюки и стопки, сундуки, полки и я сам. Работа продвигалась. Я легко подчинился правилам сна, даже не попробовав бороться с ними. Мне могло присниться все что угодно — межзвездный крейсер или девица в золотом бикини, но вместо этого я вторую ночь наводил порядок в темном, скрипучем доме, ожидая окончания сна, как смены в «Мистере Картофеле».

Когда последняя веточка была надежно спрятана между двумя свертками тонкого тюля, я отошел к дальней стене, присел на высокий сундук и закрыл глаза, уверенный, что открою их за секунду до звонка будильника. Но ничего не произошло, полутемная кладовка осталась полутемной кладовкой, полки, заваленные барахлом, продолжали нависать надо мной, опасно поскрипывая. Я сидел на крышке сундука и пытался разглядеть собственные руки. Но в глубоком, будто живом сумраке, смог рассмотреть лишь пальцы с коротко остриженными ногтями да ладони — на правой короткий шрам, порезался в третьем классе на уроке труда, но выше кистей все тонуло в неверном тумане, густом и дымном. Кружилась голова, я попытался встать, но ноги не держали.

Впервые мне стало страшно. По-настоящему жутко, что все это не просто сон, а ловушка, в которую угодило мое измученное тревогами сознание. Проснуться! Проснуться, как можно скорее! Через ломоту и бессилие я вскочил, пошатнулся, но бросился к двери, надеясь, что громкий стук разбудит того меня, что спал себе, прислонившись к холодной стене теткиной квартиры. От первого же прикосновения дверь распахнулась. И я вывалился в коридор.

Узкий, залитый полумраком, он змеей тянулся по обе стороны от кладовой. Можно было пойти налево, за распахнутой дверью моей выдуманной тюрьмы была еще одна и еще, дальше коридор обрывался парапетом с резными балясинами — лестница, оббитая алым стоптанным ковром, уходила вниз, скрываясь в кромешной тьме. А можно было пойти налево, там коридор упирался в тупик — на глухой стене висела картина, портрет мужчины с суровым, даже безжалостным прищуром. Нас разделяла всего одна дверь — темное дерево, тусклый зеленоватый витраж, она была чуть приоткрыта, слабый луч света пробивался из этой щелочки, и я просто не смог отвести глаз.

Все кругом оставалось зыбким, сумрачным, невозможным, но эта дверь, этот пыльный витраж, этот свет, льющийся на доски пола — они были настоящими. Меня манило к ним, в голове нарастал будоражащий гул. Туда! Туда! Туда звал меня сон, весь дом, полный неясных теней и скрипов, указывал мне дорогу. Я шагнул к двери и осторожно заглянул в комнату.

Она была детской, уютной и крохотной. Низенькая кроватка, слишком короткая и узкая для взрослого, распахнутый балдахин, весь в рюше и тюле, в углу прятался кукольный домик — три заставленных крошечной мебелью этажа и маленькая кукла, сидящая в одной из комнаток, пол был застелен ковром, на стенах развешены яркие, неумелые рисунки. Я так внимательно разглядывал каждую мелочь, что две фигуры, застывшие у окна, заметил в самый последний момент.

Невысокая девушка с копной темных густых волос стояла вполоборота, я мог разглядеть лишь ее простое платье, доходящее до самых щиколоток, и грубый узел белого фартука, перехваченного на талии. Одной рукой она опиралась о стену, а второй притягивала к себе упирающуюся девочку, та была одета куда богаче — шелестела пышным розовым платьицем, с неудовольствием дергала ножками в белых панталонах, щелкали об пол каблучки ее маленьких черных туфелек.

Обе они были настолько живыми, что мне стало страшно. Я никогда не видел таких снов. Обычно мир снился мне ненадежным, предметы таяли от прикосновений, люди шевелили длинными, вытянутыми конечностями и гомонили, меняя голоса на звериные вопли.

Но стоящая у стены девушка злилась так же искренне, как любая другая, отчитывающая непослушного ребенка. Она чуть развернулась, и теперь я мог разглядеть ее маленький, сморщенный от досады носик, ее большие глаза, глубоко посаженные, круглые, сверкающие гневом, и даже губу, которую она закусила острыми зубками. Под ногами у нее валялась распотрошенная книжка, и девочка не желала подходить к ней, вырывалась, плакала.

Это выглядело сценой из живого спектакля, за которой я подглядывал почти не дыша. Вот актриса наклонилась и подобрала смятую страницу, вот поднесла ее ближе к девочке, и та залилась слезами. Звуков я почти не слышал, гул нагнетался в моей голове, звенело в ушах, давило виски, но мне и дело не было до этих мелочей.

Действие продолжалось. Фигуры двигались словно в танце — отточено и плавно. Девочка упорствовала, ее маленькое личико полыхало гневом. Она размахнулась свободной ладошкой и с силой ударила по стискивающим ее тонким пальцам. Я не услышал шлепка, но увидел, как девочка выскользнула из рук опешивший наставницы, отскочила в сторону, но тут же испугалась, бросилась обратно к той, что с досадой терла ушибленную кисть. Я перевел взгляд. Ее лицо — острое, чуть грубоватое, но от того красивое настолько, что жалобно заныло в груди, — побледнело. Между бровей пролегла тонкая морщинка. Она поджала губы и, не глядя на застывшую у кукольного домика воспитанницу, шагнула к двери.

Наши глаза встретились. На мгновение мне показалось, что она скользнет равнодушным, невидящим взглядом и пройдет мимо, даже не заметив. Словно из нас двоих не существует именно меня. Словно это я — призрак, отблеск чужого мира, слепая тень, случайный образ на ее пути. В эту же секунду я бы проснулся, и все закончилось бы, оставляя после себя горьковатый привкус острого, скоротечного наслаждения, упущенного, как все прекрасное в нашей жизни. Сейчас мне кажется, что это стало бы лучшим исходом. Но она меня увидела.

Ее большие тревожные глаза потемнели, в них промелькнул испуг, но тут же сменился растерянностью, обращаясь в гнев. Она порывисто вдохнула, тонкие ноздри затрепетали. Я успел заметить, как медленно стекает капелька пота по ее виску, когда одним движением она захлопнула передо мной дверь, разрывая нить, связавшую было нас.

И я тут же проснулся.

5

Желтоватый от времени фаянс становится белоснежным, если заливать его тройным «Утенком», потом ждать пару минут, тереть ершиком, заливать снова, ждать еще минут пять-шесть и смывать. Смоешь слишком рано — желтизна никуда не денется, забудешь и оставишь средство — оно засохнет и избавится его не получится до второго пришествия.

Но если сделать все правильно, то толстый менеджер Максим останется довольным. Чистоту унитазов он проверял лично каждый три часа, заходил в кабинки, осматривал их на наличие клочков бумаги и пятен биологического происхождения, потом наклонялся над каждым унитазом и смотрел. Смотрел долго, поводил носом даже. И если замечал под ободком налет, то мыть приходилось еще раз, прямо у него на глазах.

Почему чистота унитазов так важна в заведении с пластмассовой посудой и пересушенной картошкой в фольге, я не знал. Но спрашивать не решался. Просто драил проклятые толчки, радуясь, что насморк и хлорка отбили у меня всякое обоняние еще в первый день.

Со мной вообще творились страшные вещи. Я постоянно ловил себя на ощущении, что чувствую свое тело чужим — прикрепленным ко мне, выполняющим моим команды, но чужим. Оно даже слушалось с задержкой. Сначала я думал, мол, надо бы пойти и проверить кабинки. Потом наступало мгновение вакуума — тотального, засасывающего в себя Ничего, когда темнота вспыхивает перед глазами, не просто загораживая мир, нет, полностью замещая его. А потом мое худое, местами слишком длинное, местами чересчур короткое тело нехотя подчинялось, вставало и брело в сторону туалетов, а я тащился за ним через эту тьму, как шарик, привязанный к бамперу разваливающейся таратайки.

Наполеоновские планы по захвату Зои сами собой отошли на второй план. Я не помнил, как выгреб себя с кровати, швырнул в коридор, а оттуда наружу. Кажется, я даже не умылся, натянул только джинсы и мятую футболку. Пока брел по сонным улицам, таким же хмурым и не выспавшимся, как и я, то никак не мог собраться с мыслями.

Каков шанс увидеть один и тот же сон дважды? Более того, два раза подряд. И почему предметы там были устрашающе четкие, и почему люди, снившиеся мне, казались до дрожи настоящими, живыми даже? Что за отклонение подсознания швыряло меня в пыльные коридоры скрипучего дома? И отчего сны эти, занятные по своей сути, не приносили отдыха, одну лишь ломоту в теле да расплавленный чугун в голове?

Зоя догнала меня на перекрестке. Наверное, кричала что-то издалека, пытаясь привлечь внимание, но я не слышал. Вместо утренней Москвы, перекрестков и Зои я видел затопленный тьмой, клубящийся дымом коридор и комнату, полную детских вещичек. Думать о той, что захлопнула перед моим носом дверь с тусклым витражом, я не решался. Гнев ее темных глаз не мог быть сном, но был им, и это сводило с ума.

— Гриша! — Слишком тяжелая для девушки ладонь опустилась на мое плечо, Зоя улыбалась, не скрывая кривоватых зубов. — Опаздываем! Давай быстрее.

Я был чуть ниже ее и передвигался куда медленнее чем она, шагающая на длиннющих ногах, похожих на карнавальные ходули. Невозможно подстроиться под такой размашистый, широкий шаг, потому я глупо семенил позади, отвечая на ее вопросы, почти не слушая их.

— Не местный.

— Да, приехал поступать.

— Много куда подал, жду волну теперь.

— У тетки.

— Да, тут недалеко.

Она обернулась на ходу и бросила на меня заинтересованный взгляд.

— Может, завалимся к тебе как-нибудь?

Вопрос повис в воздухе. Мимо нас проехала черепаха-поливалка. Зоя взвизгнула и отскочила в сторону, утаскивая меня за собой. Я не люблю, когда меня хватают, тем более так резко, тем более, когда последние два дня прошли в простудном наркозе. Тяжелые ноги сами собой подкосились, и я повалился на Зою, не успев даже вскрикнуть. Мы оба оказались на асфальте. Точнее на тротуаре лежала Зоя, а вот я лежал на ней. Наши тощие тела стукнулись костями. Зоя ойкнула и разразилась нервным смехом. Я мучительно покраснел.

«Пошути как-нибудь, — Вспыхнуло в мозгу, но как-то лениво и безнадежно. — Определенно, нужно как-нибудь пошутить.»

— Я сказала, завалиться к тебе, а не прямо здесь меня завалить, — отсмеявшись проговорила Зоя, легко вскочила и протянула мне руку. — Ты очень странный, Гриш, прям не от мира сего.

Это я знал и без ее помощи. А вот подняться самостоятельно могло и не выйти. Я сжал ее крепкую ладонь, поднялся на ноги и заставил себя улыбнуться.

— Пойдем уже, Максим мозг выест, если опоздаем.

Зоя отвернулась и зашагала чуть впереди, но я чувствовал, что она продолжает улыбаться. И пусть улыбка ей совершенно не шла, мне это нравилось. Мне определенно это нравилось.

Менеджер встретил нас злобным сопением, оторваться от ежеутренних бланков он не мог, так что мы остались без нравоучений и тихонько разбрелись по делам. Зоя — открывать кассу, я — мыть туалеты. Весь день мы случайно сталкивались локтями, перекидывались взглядами и глупо улыбались, распугивая клиентов. В груди сражались за право первенства остатки простудного жара и не знакомое щекочущее чувство, которое заставляло меня все чаще протирать пол у кассы, все реже — проходиться тряпкой по столам.

— Липкие! — прорычал Максим, проведя огромной, волосатой ладонью по крайнему столику. — Убери! — развернулся на пятках и ушел в подсобку, исходясь праведным гневом.

За кассой сдавленно проглотила смешок Зоя, и это, в принципе, стоило штрафа в триста рублей, который я получил к концу смены.

— Еще раз увижу такое…. — Максим пошел багровыми пятнами от усердия. — Вылетишь!

Я рассеянно кивнул, выхватил из его потных рук деньги и принялся считать. Выходило, что потратить на романтический вечер я мог какие-то смешные крохи. По меркам старой жизни — целую прорву денег, но стоимость жизни новой даже рядом не стояла с давними привычками. Куда пригласить Зойку, чтобы не опозориться потом, сжимая счет в ладонях, еще более потных, чем у Максима?

— Чего застыл? — Зоя легонько толкнула меня в плечо. — Пойдем, а то Макс у тебя и остальное заберет, ты его взбесил, конечно, со столами там отдельный бзик. Его, наверное, мать в детстве липким столом била… — Она тараторила и тараторила, а я шел за ней, размышляя, что в целом она не такая уж и несимпатичная.

Да, высокая слишком, вытянутая так нелепо, зато без особых претензий, и забавная, и умеет разговор поддержать. Мысли были гадкими, я знал это, но никак не мог от них отделаться. Когда мы подошли к дороге, Зоя не оборачиваясь протянула мне руку, будто идти вот так, переплетаясь пальцами было для нас в порядке вещей. Будто мы знали друг друга целую вечность, а двадцать минут назад я не драил туалеты под надзором менеджера. Пока я перебирал сотни вариантов развития сюжета, она взяла и легко потянулась ко мне. Просто взяла и потянулась. Я сжал ее пальцы. И ничего не почувствовал.

— И я ему говорю, Макс, ты не прав, понимаешь? У работников не только обязанности! Есть трудовой кодекс, иди и почитай. А он такой… — Оглянулась, серые глаза смотрели блекло, но с живым интересом. — Ты меня слушаешь или заснул опять?

Я не спал. Я шел за ней по городу своей мечты и не спал, ну, конечно, я не спал. Во сне меня окружали пахнущие свечами и сухими травами стены, плотным дым и злые темные глаза наставницы одной очень капризной девицы. В груди шевельнулась неуместная, совершенно детская досада. Вот почему такие роковые красотки только снятся, а на деле руку тебе протягивает Зоя, похожая на молодую серую лошадку, милую и добрую, но все-таки лошадку?

— У тебя вообще, как со сном? — Она остановилась, мы как раз прошли через ворота небольшого парка. — Ты садись, чего стоишь. Дурак такой, не могу вообще…

Я послушно опустился на лавочку, Зоя не отрываясь смотрела на меня сверху вниз, и вдруг облизала губы — тонкие, обветренные, пацанские какие-то, — и я как-то сразу понял, что в дебри парка она привела меня не просто так. Можно было начинать радоваться, но мне отчаянно захотелось сбежать. Еще вчера я сам обдумывал варианты и ходы, чтобы оказаться с Зоей в каком-нибудь пустынном месте. А теперь, стоило только подумать о том, что вот эти губы сейчас придется целовать, как по спине тут же заструился холодный пот.

— Со сном видать хреново, у тебя вид, как у этого… Из бойцовского клуба. — И присела рядом. — Все не привыкнешь к новому месту?

— Типа того. — Сердце бухало так, что футболка дрожала в такт пульса. — Квартира у тетки странная.

— А сама тетка?

Я вспомнил совиные пустые глаза и пригоршню сдобных рыбок.

— Своеобразная.

— Ну ясно, стресс у тебя. И простуда. Вон горячий какой. — Прикоснулась ко лбу ладонью, подержала немножко и убрала. — Точно температуришь. Таблетки пьешь?

Пустой разговор затягивался. Зоя говорила и говорила, а я все никак не мог разобраться, рад ли я такой заминке или оттягивание главной причины, почему мы вообще пришли сюда, делает грядущий поцелуй все нелепее и страшнее.

Зоя продолжала рассуждать о важности вакцинации против гриппа и таблетках от сухого кашля, когда я наконец принял решение уйти. Позорно сбежать от нее, забиться в угол комнаты, принимая мысль, что умру девственником. Ну, подумаешь, беда какая. И не надо. Не очень-то и хотелось.

Я продолжал рефлексировать, когда мое тело вдруг подалось вперед, а руки обхватили враз замолчавшую Зою чуть ниже плеч, дальше она все сделала сама — наклонилась в бок, чтобы носы не встретились, и нашла сухими, обветренными губами мои дрожащие от страха губы. А я все это время висел в безвоздушном вакууме, натягивал нитку, которой был еще прикреплен к бесполезному туловищу, и пытался сорваться с привязи, чтобы улететь из этого дурацкого парка в неизвестном направлении.

Секунда поцелуя показалась мне вечностью, куда более страшной, чем та, что я приготовился провести во сне, сидя на высоком сундуке и не ведая, закончится ли когда-нибудь мой воспаленный бред, или я навечно останусь в нем — прислуживать невидимым господам и спасать их от нападок моли. Но самое жуткое должно было случиться после, когда Зоя наконец отпустит мою затекшую шею, а я разожму пальцы, до синяков стискивающие ее плечи.

Что сказать ей? Что вообще говорят в таком случае? Или просто встать и убежать? Да, просто встать и убежать.

Рингтон, зазвучавший в тишине парка, заставил нас неловко оторваться друг от друга. Зоя охнула, схватила сумку и долго копалась в ней, ища телефон, потом достала его, посмотрела на экран и недовольно сморщилась. А я продолжал сидеть рядом, не зная, куда деть руки.

— Это с другой работы, просят смену подменить… Блин, — пробормотала Зоя, прочитав сообщение.

— Блин, — послушно повторил я, чувствуя одно лишь бесконечное ликование. — Ну ты иди, если нужно.

— Да… Ну… Я побегу тогда… — Она вскочила. — До завтра, да?

Я даже ответить ей не успел, а она уже унеслась прочь. И только проводив ее взглядом до самых ворот парка — длинные жеребячьи ноги, обтянутые джинсой, накинутый на плечи плащик, растрепанная сумка через плечо, — я почувствовал, как горячо отдалась в теле секунда, в бесконечности которой мы прижимались друг к другу сухими губами.

* * *

Жалкие крохи, с которыми я готов был распрощаться во имя вечера с Зоей, на пересчет продуктовой корзины оказались вполне себе приличной суммой. Готовые обеды — просто возьми и разогрей на сковородке, придумал тот, кто знал толк в суматошной жизни. Я вывалил покупки на кухонный стол и вспомнил, что не слышал ни звука из комнаты тетки с прошлого утра. Стоит ли пригласить ее на пиршество, коль она так легко согласилась приютить меня?

Разум вопил во мне — нет! нет! не смей даже думать! И я почти согласился с ним, но курочка из пакета так упоительно шкварчала на старом чугуне, который я долго тер мочалкой с тремя разными средствами, предварительно закупившись ими на месяц вперед, что не предложить ее сумасшедшей родственнице было бы совсем уж бесчеловечно. По моим наблюдениям, питалась Елена Викторовна только сдобными рыбками и выглядела соответствующе. Совесть заскрежетала, разворачивая механизм терзаний, и я направился к теткиной комнате.

Пол подо мной предупреждающе скрипел. Но я шел, подбираясь все ближе, задевая руками медленно отходящие обои. Занести кулак над дверью было куда легче, чем постучать. На кухне остывала курочка, а я как дурак топтался на пороге теткиной комнаты.

— Ну же, ты сегодня все-таки с женщиной целовался, соберись уже! — говорить сам с собой было абсолютной нормой для этой квартиры.

Стук разнесся по коридору, еще немного и окна бы зазвенели от его неуместной громкости. Отступать было некуда. Я постучал еще раз. И еще раз. В ответ должны были заскрипеть пружины теткиной кровати, где, по моему представлению, она коротала дни, погружаясь на самое дно безумия. Но за дверью раздались легкие шаги, будто хозяйка все это время стояла у окна, но отвлеклась на стук и пошла открывать — спокойная, чуть замкнутая женщина, ничего необычного. Только я видел, как стояла она в темноте, пережевывая горсти печенья, поэтому в легкость шагов ее не поверил.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась. Тетка выглянула в коридор — гладко расчесанные волосы она разделила на прямой пробор и откинула за спину, изможденные глаза стали чуть яснее, расцарапанную шею скрывал легкий шарф, повязанный бантом.

Ее нормальность показалась мне куда страшнее, чем пустой совиный взгляд в прошлую нашу встречу.

— Добрый вечер, — просипел я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Гоша, ты вернулся? — Тетка растянула губы в улыбке, получилось плохо. — Молодец, что постучал…

— Гриша.

— Что? — Она нахмурилась, но тут же нашлась. — Ах, да… Гриша. Ну, как ты? — И уставилась на меня с неподдельным интересом.

Тетка определенно хотела продолжать беседу, стоя в темном коридорчике, поглядывая на меня из-за приоткрытой двери.

— Я там ужин приготовил… Хотел вас позвать. — Молчание. — Вот.

— Ужин? — Она замялась, цепкий взгляд чуть поплыл, словно предложение ее напугало. — Я даже не знаю…

— Пойдемте! — Мне вдруг стало важно выманить ее из комнаты. — А то может и не увидимся больше…

Слова сорвались с губ до того, как я их обдумал, тетка вмиг собралась, посмотрела с недоверием.

— Это что же ты съезжаешь уже?

Нет, это у вас редко бывают просветления, дорогая Елена Викторовна.

— Да, в любой момент могут пригласить в общежитие. А мама просила вам столько рассказать…

Тетка пожевала губами. Размышляя над моим настойчивым предложением, она все больше начинала походить на сову. Потом бросила короткий взгляд через плечо, будто в комнате ее кто-то ждал, и, наконец, решилась.

— Хорошо, уговорил, пойдем.

Чтобы выйти, не открывая дверь шире, ей нужно было выскользнуть через щелочку, только я преграждал ей путь. Стоило посторониться, но мне невыносимо хотелось посмотреть, что же такого важного скрывает в своей берлоге Елена Викторовна, и я остался стоять, глупо улыбаясь.

— Сейчас-сейчас, — пробормотала тетка и, не разжимая пальцев, стискивающих ручку, чуть подвинула дверь вперед.

На одно мгновение за ее спиной стало видно когда-то просторную, а теперь заставленную старинным барахлом комнату. Окно было завешено тяжелой бархатной шторой, ткань задралась, укрыла собой угол письменного стола. Я успел выхватить из полумрака низенькое кресло с обшарпанной обивкой, старый линолеум, застеленный пыльным ковром, книжный шкаф и еще одно кресло. Кровать пряталась в углу, на нее грудой была свалена одежда, на длинном абажуре висела меховая накидка, одного взгляда хватило, чтобы понять, какая она старая. Тетка уже оттеснила меня вглубь коридора, но я успел разглядеть, что у стены, граничащей с моей комнатой, стоит большая рама, прикрытая белой тканью. Эта белизна выделялась на фоне мрачной старости берлоги — ее темных обоев в алый бархатный цветок, ее старого дерева, ее пыли и скрипов. Но больше остального ткань эта не подходила самой Елене Викторовне. И это пугало.

— Пойдем, мой мальчик, время не ждет… — ворковала тетка, больно сжав пальцами запястье, чтобы оттащить на кухню.

Я шел, но мысли мои остались там — за плотно запертой дверью берлоги.

В кухне тетка тут же опустилась на табурет, сложила руки на столе и уставилась в окно, будто пришла в случайные ресторанчик, а теперь, скучая, ожидает меню. Я покопался на полке, выудил две тарелки, сполоснул под краном, положил на каждую по куску курицы и сел напротив, осторожно поставив перед теткой еду. Ощущение, что все это — кормежка дикого животного, способного испугаться и убежать от любого шороха, не отпускало.

Ели мы в молчании, точнее ел я, а молчала за нас обоих Елена Викторовна. Она продолжала смотреть в окно, чуть постукивая по столу длинными нервными пальцами. Кусок застревал в горле от их навязчивого ритма. Наконец, я перестал мучать курицу и отложил вилку, та звякнула о край тарелки, тетка вздрогнула и перевела взгляд на меня.

— Знаешь, а ты ведь вообще не должен был родиться. — Резко, будто до этого мы уже час вели светскую беседу, начала она. — Твоя мать заявилась ко мне ночью, стучала в дверь, перебудила соседей. Вы с ней вообще похожи этой своей… — Щелкнула пальцами, в поисках слова. — Простотой. — И обворожительно улыбнулась — маленькие ровные зубы хищно блеснули. — Она тебе не рассказывала, что хотела делать аборт?

Я даже помотать головой не смог.

— Дааа…. — Протянула, полюбовалась эффектом. — В вашей глуши на таком сроке уже не делали, так она ко мне рванула… Но уже поздно было. Ты — удачливый сукин сын, Гриша, вот что я тебе скажу.

Курица печально покрывалась застывшим жирком. Мир тихонечко переворачивался перед глазами, меняя пол на потолок, делая из любимого сына неудачный поход за абортом. Елена Викторовна не отрываясь смотрела на меня, ее бледные щеки даже слегка порозовели от удовольствия.

— Как она рыдала, ты бы видел! Рита, мать твоя. Вот прямо на этом стуле сидела и рыдала. — Кивок в сторону свободной табуретки, скрытое ликование в голосе. — Лицо все в пятнах, руки заламывает и голосит. Не хотела, мол, легла под первого встречного, от тоски легла. Прям так и сказала, представляешь? Никакого приличия, одна простота. — Кашлянула, сглотнула слюну, оттерла губы — каждое мелкое движение, как выстрел, целящийся в уже добитого меня. — А знаешь, что дальше?

— Она поехала домой? — просипел я, после минутной заминки, за которую вопрос перестал быть риторическим.

— Потом она согласилась отдать тебя мне! — сказала это, запрокинула голову, словно собиралась захохотать, но застыла так, рассматривая потолок. — Надо бы, наверное, паутину смести по углам. Сметешь?

И тут я понял, что сплю. Мне сразу же стало легче. Утомленный мозг выдал новый фортель, вот мне и снится еще большая чушь, чем старинный дом, — безумное чаепитие с теткой и ее рассказами. Ничего, скоро я проснусь. Когда-нибудь я обязательно проснусь. И забуду этот страшный сон… как страшный сон.

— Она даже осталась на пару месяцев, на учет встала, решили, что рожать будет тут, потом ребеночка на меня перепишет и поедет себе обратно. Вот, я фотографию нашла, смотри какие мы с ней молодые еще. — Проворно залезла в карман, вытащила полароидный снимок и положила передо мной.

На желтоватом фоне тускло отпечатались две молодые женщины. Одна — полноватая настолько, чтобы считаться уютной, вторая — изящная в своей нездоровой худобе, у одной — резкое каре, лишь подчеркивающее мягкость щек, у второй — длинные волосы, разделенные на строгий пробор, у одной — свободное платье, не скрывающее круглый живот, у второй — мужская рубашка, расстегнутая на две лишние пуговицы. Одна — моя мама, вторая — ее двоюродная сестра. Обе напряженное смотрят в объектив, чуть задрав головы — снимали они себя сами, поставив камеру повыше.

Я с трудом оторвался от снимка и медленно поднял глаза на тетку. Она с аппетитом жевала курицу, даже успела порезать ее на маленькие кусочки.

— Очень вкусно, Гриша, ты молодец вообще. — Между зубами застряло волокнистое мясо.

Меня затошнило. Я с силой оттолкнулся от стола и встал.

— Пошел уже? — Тетка смотрел на меня цепкими, темными глазами, в них не было ни капли безумия. — Посуду не забудь вымыть.

Ее взгляд — два горячих угля между лопаток, я чувствовал до самой двери. Мне хотелось закричать, броситься обратно и силой выбить из тетки правду — пусть скажет, что соврала, пусть признается! Это же глупость! Мама любила меня больше жизни, с первого дня, что я себя помнил, и каждый следующий день. Такая любовь не строится на желании сделать аборт, ее не начнешь с решения оставить младенца на дальнюю родственницу. Это бред! Это наглая ложь! Но что взять с сумасшедшей, что взять с одинокой несчастной бабы? Что взять с нее, кроме бесплатного ночлега?

— Она потом передумала, Гриш. — Голос дрогнул, вилка со звоном упала на пол, но я не обернулся. — Ты как шевелиться начал, она передумала, сбежала домой, даже не попрощалась… Имя вот тебе дала чужое, дурацкое… Нужно было Георгием называть, счастливым бы вырос.

На ватных ногах я дошел до своей тахты и повалился на нее, не чувствуя ничего, кроме тоски и горечи. Теперь дурацкая история тетки стала куда правдоподобнее. Испуганная мама прячется от позора случайной беременности, даже помощи просит у столичной сестры, только везде облом, так что приходится искать другие пути. И пути находятся. Они всегда есть. А когда мама понимает наконец, что заигралась, бежит, чтобы восемнадцать лет не вспоминать о существовании бывшей подружки и обмена, который они почти что провернули.

Свыкнуться с этой мыслью не получалось. По сути, мама не сделала ничего преступного. Но вся моя жизнь строилась на ее беспощадной, бесконечной любви. И если уж самый преданный мне человек хранит в себе такую жуткую тайну, то кому тогда вообще можно верить?

За окном темнело, тетка давно уже вернулась к себе, только скрипуче повернулся ключ в замке, а я продолжал лежать без сна, наблюдая, как медленно зажигаются фонари — один за другим, протягивая волну света по спящим дворам. На телефоне мерцало два пропущенных звонка от мамы, но я так и не поднял трубку. Мне нечего было сказать ей.

Я погружался в беспокойный, тревожный сон. Дом ждал меня по другую сторону век, встречая податливой тьмой и горьким запахом пыли.

6

Я стоял на самом верху длинной лестницы, уходящей вглубь на бесчисленное количество ступеней. Сумрак, полный клубящегося тумана, затягивал в дымное нутро, манил спуститься, указывал единственно возможный путь. Сопротивляться сну, находясь в самой его гуще, было невозможно. Первая ступенька скрипнула под ногами, вторая приняла мой вес, не издав ни звука. Я скользил вниз, окончательно перестав ощущать собственное тело, мысли растворялись во тьме, только ладонь, сжимающая деревянные перила еще существовала на этой лестнице, все прочее обернулось сном, да и было им. Всегда им было.

Когда ступени закончились — слишком резко для сна, слишком неожиданно для настоящей лестницы, на одно мгновение я повис в кромешной пустоте. Желудок сжало страхом падения, я дернулся, сопротивляясь чужой воле, удерживающей меня на тонкой границе между явью и этим домом, этой лестницей, этой тьмой. Я должен был проснуться. Просыпаются же люди, не желающие целую ночь бултыхаться в затхлом мелководье кошмара. Просыпаются же дети, от собственного крика, за миг до того, как в комнату забегает мать. Просыпался же я сам каждый раз, когда во сне меня прижимали к стенке соседские пацанчики, трясли за грудки, слюнявили потрескавшимися губами в болячках и герпесе. Умение выдергиваться из неприятного сна было знакомым, но приведшая меня в ничто лестница не желала исчезать.

Глаза медленно привыкали к темноте. Обернувшись, я смог разглядеть смутные очертания перил и последней ступени. Тяжелая, обитая железом дверь начиналась прямо там, где обрывалась лестница. Воздух пульсировал рядом с ней, кружился дымными завихрениями, приманивая меня ближе. Шаг. Еще один. Я потянул на себя холодное кольцо, заменяющее ручку, дверь легко подалась. За ней не было видно ни зги, но не было и обратной дороги — лестница потонула во мраке, а может, и вовсе исчезла, стоило мне отпустить перила.

Сердце билось чуть ниже кадыка. Холодный пот выступил сразу по всему телу. Что-то ждало меня, что-то звало меня, что-то хотело присниться мне, даже если я сам не желал его видеть. Шаг. Еще один. Кромешная тьма, ни звука, ни шороха, только тяжелый запах дыма, горчащий на языке. Так пахнет старый очаг, давно заброшенный и забытый. Так пахнет пепелище — круг выжженной земли в парке, угли, обрывки бумаги, память о шумном компании. Застывший запах, въедливый, как темные пятна золы на руках.

Как стены подвала, в котором я оказался. Низкий закопченный потолок, так и норовил чиркнуть меня по макушке. Хотелось пригнуться, а лучше лечь на пол, вытянуться в полный рост и уснуть, чтобы скорее проснуться на яву. Но у дальней стены виднелась целая гора холщовых мешков, таких же грязных, как все кругом. Если они и ждали кого-то, то меня. Ноги сами шли к ним, руки сами принялись ощупывать грубую ткань, а под ней твердые камешки. Я потянул на себя верхний мешок, и тот разорвался от первого же прикосновения. Истрепанный временем холст истончился на швах, беззубо оскалился драными краями. Пыль поднялась в воздух, мешаясь с запахом остывшей золы. Под ноги посыпался уголь.

О неожиданности я попятился, что-то звякнуло, опрокинулось, загремело отскочившей крышкой, и все затихло. Но в воцарившейся тишине я отчетливо услышал чьи-то шаги. Кто-то спускался по лестнице. Страх пронзил позвоночник, пронесся по нему электрическим зарядом, заставил сердце затрепыхаться, сбивая всякий ритм. Я застыл, как суслик, решивший прикинуться мертвым, авось, прожорливый койот проскочит мимо, не заметив добычу в пыли.

Ступени поскрипывали под чьим-то шагом. Все ближе и ближе.

— Меня накажут! — вспыхнуло в сознании.

— Это сон, — вкрадчиво шепнул рассудок.

— Меня высекут! — Страх гнездился в висках, пульсировал там, метался, как ослепшая птица. — Высекут! Высекут!

— Но это же сон… — теряя всякую надежду напомнил разум и затих.

В этой зыбкости разуму не было места. Я точно знал, что меня высекут. Стоит шагам приблизиться, стоит двери открыться, стоит тому, кто идет сюда на шум, увидеть меня, стоящем посреди рассыпанного угля, с порванным мешком в руках, и меня высекут. Я точно представлял, как унизительно и больно это будет. Как розги смочат в соленой воде, как заставят раздеться до пояса, как поставят на колени одним тяжелым тычком, размахнутся, и мир наполнит боль. Жгучая, стыдная, невыносимая.

Меня никогда не били. Краешком сознания, я помнил это, как и то, что все кругом — сон. Но страх был реален. Как и ведерце, валяющееся под ногами. Кубастое, широкое в основании и странно скошенное к горловине, оно медно поблескивало, прорезая дымный полумрак. Я наклонился, схватил резную ручку, поднял крышку, она жалобно звякнула в ответ. На дне ведерца лежала лопатка. Холодная рукоять, вся в узорах, выбитых на латуни, сама оказалась в моей ладони.

Шаги приближались. Скрип. Скрип. Скрип. Голова разрывалась от гула, будто кто-то решил, что момент недостаточно драматичный, потому добавил дыма и звуков, и они тут же вошли в странную вибрацию с телом, заставляя его дрожать.

Подхватить лопаткой камешки угля, ссыпать в ведро. И еще. И еще. Когда скрипнула самая последняя ступенька, я опустил крышку ведерца и распрямился. Спину свело от напряжения. Отирая лоб, я представил, как угольные разводы тянутся по коже, делая меня неотъемлемой частью подвала, грязных мешков и латунного ведра, полного крепких камушков. Может, спускающийся на шум просто не заметит меня? Скользнет равнодушным взглядом по закопченным стенам, пожмет плечами и уйдет. И в ту же секунду я проснусь, чтобы больше никогда не ложиться спать.

Еще один скрип. И еще один. Сейчас звякнет кольцо и дверь распахнется. Я вжался в гору мешков, ведро полное угля стояло у ног, как единственный рубеж, отделяющий меня от порки. Последняя ступенька скрипнула. Грудь требовала воздуха, но дышать я не мог — пыль забилась в нос, страх перехватил горло. Кто-то возился за дверью, но не спешил войти. Ожидание затягивало раскаленную петлю. Сон клубился, окутывая меня дурманным мороком, не отпускал, словно злые русалки, что тащат утопленника на дно. Скрипела последняя ступенька, слышались вздохи, шорох ткани, перестук каблучков по рассохшемуся дереву. Я больше не мог стоять, ожидая развязки.

Обмякшее тело слушалось с трудом, последних сил хватило, чтобы припасть к двери, вслушиваясь в каждый шорох. Латунное ведерце с углем тоскливо поблескивало в темноте, но я забыл о нем, стоило раздаться первому всхлипу. Кто-то спустился в подвал по скрипучей лестнице не для того, чтобы поймать меня, уличить меня, наказать меня и унизить. Кто-то пришел сюда — в самое грязное, забытое всеми место, чтобы всласть наплакаться о своей несчастной судьбе.

Руки сами оттолкнули дверь, она распахнулась бесшумно, и я выскользнул из подвала, чтобы тут же застыть, не решаясь пошевелиться. На ступеньках, сжавшись в вздрагивающий от рыданий комок, сидела она — строгая воспитательница из вчерашнего сна, то же длинное строгое платье, те же непослушные волосы, те же тонкие пальцы, ими она комкала белый платочек, то и дело прижимая его к лицу.

Я успел заметить сотню мельчайший деталей, и каждая делала ее все прекраснее. Больше всего меня страшило, что я проснусь в ту же секунду, как решу, что сон перестал быть пугающим. Так обычно и бывает — образы тянутся друг за другом, пока доставляют неудобство спящему, но стоит пожелать увидеть развязку, как сновидение спешит рассеяться, будто его и не было. Так и она, раскрасневшаяся от слез, с прилипшими к мокрым щекам кудряшками, что выбились из-под широкой ленты, обхватывавшей ее маленькую прелестную головку, могла исчезнуть, растворившись в небытие. Чем сильнее я не хотел этого, тем гуще нагнетался туман, он тек из подвала, заполнял лестницу, отделяя меня от той, которую я на самом деле желал увидеть.

— Китти… Это все она, маленькая паршивица!

Пока я терзался сомнениями, мой сон поднял заплаканные глаза и разглядел меня в полутьме.

— Лгать собственной матушке! Разве могла я отпустить ее гулять в саду! Одну, посреди дождя, без теплого плаща, в домашних туфельках… — Губы подрагивали от пережитого оскорбления. — А госпожа поверила, начала браниться… — Всхлипнула, сморщилась. — Нет, не могу… Не могу вспоминать. Я готова была лишиться чувств, одним только чудом сдержалась. Какой стыд… — И закрыла лицо платком.

Она была невыносимо настоящей. Каждый жест, каждый всхлип и слово — все пылало жизнью, искрилось ей, разгоняя сонный туман. Из нас двоих — плачущая на ступеньках она и я, застывший как истукан в своей тени, роль сумрачного жителя скорее походила мне, чем ей.

— А ты? Ты почему здесь? — спросила, одернула белую ткань, скомкала в нервных пальцах.

Я не чувствовал тела, чугунная голова норовила свеситься на бок, язык пересох и прилип к небу. Никогда еще сновидения не задавали мне вопросов, никогда они не смотрели на меня так испытующе, ожидая ответа.

— Уголь, — из тысячи тысяч слов, я сумел отыскать лишь одно подходящее.

Она чуть наклонилась ко мне, будто хотела услышать продолжение, а когда поняла, что на большее я не способен, слабо улыбнулась.

— Уголь несешь? А-то я смотрю, весь в саже…

Кивок вышел слабым, но и от него внутри разлилась обморочная слабость. Я чувствовал, что просыпаюсь. Где-то далеко, в затхлой теткиной квартире мое тело ворочалось, покачиваясь на границе пробуждения.

— Ты бы поспешил. Хозяйка принимает гостей, а камин наверху совсем потух… — Голос звучал будто издалека, фигура на ступенях таяла в дымных клубах. — Нет, подожди, таким нельзя! Подойди поближе, я оботру платком…

И протянула мне руку. Дрожащие, тонкие пальчики, узкая ладонь, острые косточки запястья, выбившиеся из-под строгого рукава. Мир таял, ускользал от меня, но эту руку, эти пальцы, косточки эти я видел отчетливо. Наощупь они были мягкие и влажные. Я схватился за них, будто от этого прикосновения зависела вся моя жизнь. Она легонько засмеялась, потянула меня к себе. И темная лестница, ведущая в подвал, вновь обрела очертания, скрытые в полумраке.

— Садись, садись скорее, все щеки в золе… Поднимешься, а никто тебя не узнает, скажут, что за угольщик, гнать его прочь!

Нежная ткань порхала по моему лицу, я чувствовал каждое прикосновение, я чувствовал каждый запах — пыли по углам лестницы, цветочных духов от ее платка и волос. Она была так близко, хоть бери и пропускай сквозь пальцы рассыпавшиеся завитки локонов.

«Сделай так, сделай, это же сон!» — стонало во мне, но я не смел пошевелиться.

Наконец, она отстранилась, поглядела на меня, довольная результатом.

— Вот, теперь ты готов… Теперь можно идти. Пусть госпожа сегодня ругает одну только Нору, а тебя не бранит. Не сегодня, да?

Ее губы опять задрожали, но она храбрилась, не давая волю слезам.

«Поцелуй ее! — Мысль пробежала по телу колючей волной. — Это же сон! Поцелуй.»

— Скажи хозяйке, что Китти сама убежала в сад. И про книгу, которую она разорвала, скажи.

Я и сам не знал, откуда взялись слова, но говорить их было легко и совсем не страшно, сон оставался сном. Ни в одной из существующих реальностей такая, как она, не стала бы сидеть на темной лестнице с таким, как я.

— Скажи ей, что маленькая паршивица совсем отбилась от рук. Скажи, что она растет лгуньей! Скажи, что… — Я задыхался от собственной смелости. — Скажи, что девчонка настоящая ведьма!

И замолчал, испугавшись сказанного. Нора больше не смотрела на меня, она отвернулась, незаметно отодвинулась к краю ступени, сложила руки на коленях и застыла так, словно мгновение назад не оттирала мое лицо от сажи. Нужно было просыпаться. Прямо сейчас. Но смущение сделало сон реальнее, теперь я видел даже паутину, что поблескивала в углу над дверью. Возмущение на лице Норы я видел отчетливее всего.

— Скажи ей, что только лгунья и ведьма может наговаривать на свою воспитательницу. Маленькая, паршивая девчонка не стоит твоих слез, — пробормотал я и зажмурился, заставляя себя пробудиться.

Послышался шорох. Это Нора подхватила подол платья, чтобы легко взбежать по лестнице и никогда больше не сниться мне такой — близкой, ласковой и печальной. Я почти смирился с мыслью, что она оставит меня в темноте. И до звонка будильника я буду сидеть на пыльной ступени, размышляя о собственной ничтожности. Горячие мягкие губы прикоснулись к моей щеке. От неожиданности я дернулся, открыл глаза. Нора смотрела на меня с бесстрашной решительностью.

— Ты совсем глупый, если говоришь так про маленькую хозяйку. Глупый, но хороший. И добрый ко мне, а я ценю доброту. И помню ее. — Помолчала, решаясь. — Дай я тебя поцелую, так и ты меня не забудешь.

Ее ладонь легла мне на грудь, тонкие пальцы вздрагивали в такт ударам сердца, бьющегося об грудную клетку, как сумасшедшее. Нора стала походить на любопытную молоденькую кошечку, я чувствовал ее дыхание, я видел, как осторожно она подбирается ко мне, одергивая подол, чтобы не помять.

По всем правилам сна в это мгновение должен был прозвенеть будильник, чтобы мерзкий его писк прорезал полутьму лестницы, обращая горячее дыхание Норы в пустоту сожалений. А я бы остался лежать в смятой постели — пристыженный, как подросток, вспотевший, как подросток, одураченный, как самый последний идиот любого возраста.

Но будильник молчал, а Нора не собиралась исчезать. Ее губы оказались мягкими и влажными, она тревожно пахла чем-то сладковатым, кудряшки волос кололи кожу, стоило провести по ним ладонью, а тишина, воцарившаяся между нами, поглотила и гул в моей голове, и бешеные удары сердца, и все мысли, и все сомнения.

Поцелуй закончилось так же резко, как и начался — Нора убрала руку с моей груди, смахнула волосы за спину, одернула платье и вскочила на ноги. Я смотрел на нее снизу-вверх, не зная, как запечатлеть в себе этот миг, не позволив ему истончиться подобно прочим снам. Нора рассеянно улыбнулась, ее губы чуть покраснели.

— Вот теперь ты меня не забудешь. Ведь не забудешь, да?

Я не сумел ответить, даже кивнуть не смог. Она рассмеялась — серебряный колокольчик, потревоженный майским ветерком, подхватила подол и поспешила вверх по лестнице. Тьма сомкнулась за ее спиной, и я тут же проснулся.

Постель оказалась смятой, я — вспотевшим и пристыженным дураком. Но ничего из этого не могло меня расстроить.

— Нора. — Пересохшие губы саднило сладкой болью. — Но-ра.

И даже назойливый писк будильника показался мне далеким отзвуком ее смеха.

7

Старый душ плевался водой, трясся в руках, норовя выскользнуть и с грохотом упасть на дно ванны. От такого удара она бы раскололась, рассыпалась в труху, которой, впрочем, и была, держась в цельности на добром слове и советской закалке.

Ледяные струйки сменялись кипятком, ошметки ржавчины прилипали к коже, а я подставлял бока, протягивал воде руки, представляя, как тянулась ко мне сквозь тьму узкая ладошка с мягкими влажными пальцами. Сквозь прикрытые веки пробирался неровный свет мигающей лампочки, мокрые ноги скользили по резине шлепок, но все это было лишь фоном. Главное зудело чуть ниже пупка — тревожное чувство момента, который ускользнул, а повторить его нет ни единого шанса.

Я вылез из ванны, та скрипнула, покачнувшись на расшатанных ножках, вбитых в пол еще во времена Сталина, не позже. Из запотевшего зеркала на меня смотрел худое, носатое чудище с воспаленными от простуды глазами. Насморк почти прошел, но голова оставалась такой же тяжелой, наполненной жаром, что подтачивал изнутри, подобно маленькой ножовке.

Тридцать семь и пять могло держать неделями, все детство я маялся простудой. Бессимптомное воспаление тихо зрело во мне, замедляя движения, делая мысли пудовыми, а тело сонным и тяжелым. Мама таскала меня по коридорам поликлиники. Мы сдавали кровь — исколотые пальцы долго потом болели. Меня просвечивали рентгеном, пока я стоял, дрожащий и голый по пояс, в стылом кабинете флюорографии. Пропущенные уроки, консилиумы равнодушных врачей, мамины слезы, мое тупое равнодушие к происходящему закончились ничем.

— Возрастное — решил участковый врач, расписался в больничной карте и указал нам на дверь. — Само пройдет.

От возмущения мама даже не нашлась, что ответить. Покраснела только, еще чуть, и лопнула бы, забрызгав облупленные стены районной больнички своим гневом. Я наблюдал за ней будто со стороны, и больше всего мне хотелось кольнуть ее тонкой иголочкой, чтобы багровые мамины щеки сдулись, как шарик.

Мы выскочили из кабинета, хлопнув дверью так, что груднички в очереди разрыдались, а с потолка посыпалась штукатурка. Дома я лег спать, а мама принялась строчить жалобы сразу на всю больницу. Жалобы отклонили, а я и правда перерос странную свою хворь. Она возвращалась все реже, теперь опираясь не на простуду и хилое здоровье мальчишки-подростка, а на переживания, срывы и прочую тревожную ерунду.

Меня били во дворе, а потом я две недели лежал дома с температурой, пока злость и обида не покидали меня, теряя яркость от прочитанного романа и пары боевиков по кабельному. Я получал двойку за срезовый тест, и меня увозили из школы по скорой с предательским тридцать девять и два. По первости мама паниковала, заново начиная обход врачей после каждого случая. А потом мы привыкли. И чем меньше внимания уделяли этому, тем реже случались обострения.

Я почти и забыл, что тело может выкинуть такой фортель. Но смотря на себя в отражении грязного зеркала, сразу понял — болезнь вернулась, вызванная дождем, простудой, усталостью и всей той немыслимой ерундой, происходящей в жизни. Поступление, сумасшедшая тетка с ее семейными байками, грязные туалеты общепита, а тут еще и Зоя, как не поддаться слабости? Как остаться непоколебимым? Нужно оградится от лишнего стресса, спрятаться в панцирь, переждать. Иначе тело сдастся первым, превратив меня в сонливое подобие ходячего мертвеца.

Тяжелые сны, реальности в которых становилось все больше, я исключил из списка стрессов недрогнувшей рукой. Губы все еще сладко ныли, ощущая на себе несуществующие поцелуи той, которой не существовало вместе с ними.

Отражение в зеркале улыбнулось мне — гнусно так, будто наша с ним тайна была порочной и грязной. Будто мне никогда не раньше не снились такие сны. Будто оно знало, что такими сны и правда никогда не были. А если так, то что с того? В новой моей жизни все было по-новому. Даже сны. Особенно сны.

Я плохо запомнил, как выбрался из дома — пол скрипел, стены пошатывались, ключ два раза выпадал из рук, приходилось наклоняться за ним, темнота застилала глаза, пульс грохотал в ушах. Утро было пасмурным, моросил мелкий дождь. От прохлады в голове чуть прояснилось, мокрый ветер так и норовил сбросить с меня капюшон толстовки, я потянул за шнурки, связал их узлом, поглубже засунул руки в карманы и пошел в сторону метро.

Узкий тротуар перегородили рабочие в оранжевых жилетках. Их голоса тонули в аппаратном шуме, они копошились в разобранной плитке, перепрыгивали чернеющий зев канализационного люка и матерились друг друга.

Красная лента покачивалась на ветру. Люди застывали в паре шагов от нее, словно ремонт на месте, по которому привыкли шагать их ноги, фатально изменял ход событий. На сонных лицах читалась растерянность. Досада. Злость. Чтобы обогнуть рабочих нужно было лишь спуститься с тротуара и пройти метров триста по краю дороги. Но каждый останавливался, мялся, оглядываясь на остальных, и только потом принимал решение идти другим путем.

Я почти слышал, как скрежетали в них шестеренки заведенного уклада. И мне было смешно, какие нелепые они, но немного грустно, что и в этом большом равнодушном городе, где дозволено если и не все, то почти все, каждый сам запирает себя в лабиринты очерченных маршрутов, и даже малое отклонение от них сбивает с толка. Как бы чувствовали они себя на моем месте? Потерянными, зависшими в вакууме? Испуганными, голодными, нищими? Свободными? Я чувствовал себя простуженным. И на этом, собственно, все.

Гул, проводящий меня по запутанным коридорам сна, никуда не делся. Он продолжал заполнять голову, от него тяжелели ноги, мелко тряслись пальцы. Приходилось чуть заметно щипать себя за руку, чтобы напомнить — это не сон, этот асфальт, это серое небо происходят на самом деле. Получалось не слишком удачно. Слабость и равнодушие накатывали волной, мне хотелось спать, улечься прямо тут, свернуться калачиком и закрыть глаза. Но меня ждали грязные туалеты и липкие столы, потому я брел вперед, волоча за собой тело, как на буксире.

Пока я обходил ремонтников, шагая по краю дороги, слишком медленно, чтобы вписаться общий поток людей, меня то и дело норовили толкнуть. Грубые тычки, чужие плечи, руки, сумки и зонты. Уворачиваться не было сил, идти быстрее не хотели пудовые ноги.

— Можно пройти? — маленькая, юркая фигура проскочила мимо меня.

Копна волнистых волос, откинутых на спину, длинное платье — темное, строгое, с белыми манжетами, узкие плечи, поясок на талии, хоть бери и заключай в кольцо рук, чтобы пальцы сомкнулись.

Что-то оглушительно взорвалось, сминая меня ударной волной. Но никто не обернулся, не вскрикнул, не застонали дома, готовые рухнуть, даже отбойный молоток в крепких руках ремонтника не остановил свое оглушительное тра-та-та-та-та.

— Подождите! — Голос сорвался на сип, горло пережало от волнения. — Нора, подожди!

Девушка не обернулась. Я рванул за ней. Одним прыжком проскочил мимо тучной дамы, тащащей за руку такого же толстого ребенка, обогнул высокого парня в сером, слишком коротком для него костюме, схватил острый локоток, обтянутый темной тканью. Девушка вздрогнула и обернулась.

Смуглая, с острыми чертами подвижного личика, она смотрела на меня с недоумением. Маленькие ноздри втягивали воздух, будто она принюхивалась ко мне. И это делало ее почти неотличимой от белочки.

— Извините… — пробормотал я, отпуская локоть. — Я обознался. Вы… не она. Не Нора.

— Дебил, — фыркнула, верхняя губа оголила крупные зубы.

Люди равнодушно обходили нас, как горная река пригнанный селем камень. Девушка уже шагала прочь, нервно поправляя волосы, а я все смотрел ей вслед, думая, что мог оттащить это маленькое тельце в сторону, встряхнуть как следует, накричать, ударить там или поцеловать, и никто бы вмешался. В установленный порядок жизни толпы не входит защита случайных девушек от городских сумасшедших. В этом молчаливом дозволении публичной гнусности было столько грязи, что захотелось помыть руки.

Острый локоток, колючая ткань строгого платья, беличий прикус, маленькие глазки на смуглом лице. Кто защитил бы тебя от меня, будь ты Норой? Кто защитит тебя от таких, как я? От тех, кто хуже меня в сто тысяч раз? От бездонного равнодушия этого мира? Как тебе живется в нем, девочка-белочка? Как всем нам живется? Может, скрипучий дом, его тьма и пыль — не самое дрянное место для побега от реальности, где равнодушная толпа всегда останется равнодушной?

— Савельев, чего застыл? — Кулачок Зои впечатался мне под лопатку. — Макс с тебя скальп снимет, давай бегом!

Сумка хлопала ее по тощему боку, волосы расползлись по спине — тонкие, серые, как пересохшие водоросли, выброшенные прибоем на сушу. Зоя оглянулась через плечо, на ее потрескавшихся губах висел отслоившийся кусочек кожицы. Почти незаметно, ничего особенного, но меня затошнило.

— Идем, говорю!

Она остановилась, дожидаясь, пока я доползу до нее. Непослушное тело переваливалось с бока на бок, в груди влажно клокотало — обернись и увидишь склизкий след, как от гигантской улитки. Я полз, Зоя нетерпеливо смотрела на меня, перебирая длинными ногами. Где-то в «Мистере Картофеле» начинал закипать праведным гневом Максим.

Как вообще можно перемещаться в пространстве, если полностью состоишь из сонливости и соплей? Если ноги — не ноги, а пудовые мешки с сыпучим песком, если в ушах гул, а перед глазами клубится тьма — сладковатая, завораживающая и пыльная? Что я вообще делал там, на серой улице среди серых людей, если единственным моим желанием было вернуться в комнату, рухнуть на тахту, прижаться раскаленным лбом к холодной стене и уснуть? А дальше, будь, что будет.

Но Зоя ждала меня, протягивая свою крупную мужскую ладонь, ничем не схожую с той, что привиделась мне во сне. Пришлось хвататься за нее, чтобы не упасть, а потом из последних сил перебирать ногами, чтобы поспеть за тянущей меня за собой Зоей. Ее шершавые, измученные работой пальцы не хотелось перебирать в своих, и запоминать их прикосновение не хотелось.

В моей жизни было мало женских рук, и все они походили на Зоины — просто руки, просто пальцы, ничего способного пронзить тело миллиардом мельчайших ядерных взрывов. Откуда же взялись тогда нежные прикосновения мягкой и влажной ладошки Норы? Откуда вообще берутся сны? Что-то же должно было дать толчок подсознанию, чтобы оно сгенерировало и дом, и лестницу, и запахи, и пыль, и Нору. Значит, я где-то видел их — разобранные на детали, случайные образы и ощущения, если сумел воссоздать такими реальными, живыми и объемными.

Эта мысль — ясная и простая, подействовала, как банка энергетика, выпитая натощак. Кровь заструилась по венам с тройной силой, в голове стало легко и тихо. И я наконец смог сфокусироваться на Зое, продолжающей тащить меня к кафе.

— Приперлась вчера туда, как дура последняя! Отпахала смену, а мне чаевых в итоге оставили рублей двести всего. Ну и мелочь всякую, представляешь, подстава какая! — бубнила она, не обращая внимание на тишину в ответ. — И вечер испоганили… Но можно и повторить, да? — мельком бросила взгляд серых по-рыбьи блеклых глаз.

Кожица на губе висела рваным лоскутом. Я тяжело сглотнул, кадык поднялся и опустился, как кухонный лифт. Интересно, в том доме есть кухня? А лифт? Эдакая коробка, ходящая верх и вниз, чтобы господа получали самое холодное вино из погреба, самое горячее жаркое с плиты.

— Ты сегодня как? Занят вечером? — Жаркий шепот обдал меня чужим дыханием с запахом ментоловой пасты.

Зоя подошла совсем близко. Я видел темные точки на ее носу, видел маленькое воспаление у правой брови — свеже выщипанной, потому совсем блеклой, и катышки тонального крема, и сбившуюся к уголкам глаза тушь. Я как-то сразу понял, что Зоя готовилась к этому разговору — встала пораньше, разложила перед собой тюбики, щипчики и коробочки, полные девичьих секретов. Прямо увидел, как она крутилась у зеркала, расчесывала волосы, как водила по ресницам тушью, неумело, нервно. Почувствовал, как стеснялась она сама себя, пока репетировала, что скажет мне при встрече, как намекнет, что не прочь повторить вчерашнюю встречу, продолжить ее, логически завершить.

И разочарование ее, пока смутное, задавленное в глубине сердца, я тоже почувствовал. Из загадочного приятеля с работы я уже начал превращаться в недалекого провинциала — болеющего, медлительного, сидящего на чем-то тормозящем. Я видел это в ее глазах, в том, как отчаянно она пыталась расшевелить меня — не потому что я успел понравиться ей, нет, разумеется, нет. Ей просто было жаль себя, вертящуюся у зеркала понапрасну.

— Не занят. Давай, — проговорил я, смиряясь с тем, что неминуемо должно было произойти между нами. — После смены?

Никогда не думал, что вялое предложение прогуляться вечерком из моих уст может заставить чье-то лицо вытянуться от удивления, а потом покрыться розоватыми пятнами удовольствия.

— Да! — слишком быстро, слишком радостно ответила Зоя, сдавая себя с потрохами. — После смены.

Но смену еще нужно было прожить. Мы опоздали ровно на три минуты. Еще пятнадцать пришлось мяться на входе, выслушивая нудную нотацию от Максима. Закончилось все обещанием сократить дневной заработок в половину. Минимум. Я тут же начал подсчитывать, сколько же это будет. А Зоя только хмыкнула, пожала плечами и пошла к стойке. Провожать ее взглядом не хотелось — что я там не видел, в ее сутулой спине, неловкой походке и секущихся кончиках волос. Но я дождался, пока она обернется, ответил на улыбку слабым ее подобием и только потом взялся за швабру.

Мозг судорожно вырабатывал план побега из расставленных Зоей сетей. Но я привык поступать так, как ожидала от меня мама, и разочаровать кого-то, обладающего пусть блеклыми, но признаками женщины, оказалось задачкой посложнее, чем сдать выпускные экзамены.

Правда, ожидания Зои были не самой глобальной проблемой дня. Старенький веник, которым я счищал подсохшую грязь с лестницы, почти невесомый вчера оказался вдруг неподъемно тяжелым. Руки немели, кололо в пальцах. Я двигался медленно и тяжело, как перегруженная баржа с пробоиной ниже ватерлинии. Ноги разъезжались по мокрой плитке, швабра перевешивала меня, склоняла к полу, я обливался потом, жалобно улыбаясь в ответ на замечания Максима.

— Да, сейчас уберу!

— Да, я потороплюсь.

— Да, я видел, что ребенка стошнило на пол мужского туалета.

— Да, столы такие же липкие, как и вчера.

Голова падала на грудь от каждого кивка, язык заплетался, зубы стучали друг о друга. Безмолвная Зуля снова налила мне чая из бездонного термоса, я снова выпил, подавился и долго кашлял горечью — и ведь каждый день сухонькая казашка таскает с собой эту гадость! От обеда я отказался, подгорелая картошка меня не прельщала. Вода из-под крана отдавала хлоркой, но я глотал ее с жадностью — от ее холода сводило зубы, и я на время пробуждался, выползал из температурного кокона, чтобы успеть сымитировать хоть какую-то деятельность перед Максимом.

Тот на удивление велся, а может быть, его отвлекала новая кассирша Евгения — пышнотелая, громкоголосая дама, крашеная блондинка чуть за тридцать. Зоя поглядывала на нее сумрачно, на фоне пышущей здоровьем Женечки ее акции в глазах начальства падали с умопомрачительной скоростью.

— Сучка старая! — прошипела Зоя сквозь зубы, когда я проползал мимо нее, волоча за собой швабру. — Еще бы на стол сиськи свои вывалила.

Белоснежная грудь Евгения и правда выставляла напоказ. Две нежные подушечки, любовно поддерживаемые красным бюстгальтером — его очертания виднелись сквозь полупрозрачную блузку. Максим не отводил от них плотоядного взгляда, забыв, что за целый день ни разу не проверил ободка унитазов на наличие желтого налета. Потому негодование Зои мне не передавалось. Пусть Женечка хоть голой ходит по кафе, лишь бы мое жалкое состояние так не бросалось в глаза.

К концу смены, когда рассеянный Максим напрочь забыл про обещанный штраф и молча выдал мне всю сумму, я был готов расцеловать Евгению в пухлые щеки. Она, впрочем, мое воодушевление не разделяла, а посматривала на меня с нескрываемым отвращением.

— Зырит везде, кошка мартовская! — громко возмущалась Зоя, когда мы вышли из «Мистера Картофеля», оставляя Максима наедине с белоснежной грудью и красным бельем. — Потасканная такая… Фу, прям тошно.

— Да нормальная она, — примирительно пробормотал я и только потом осознал свою ошибку.

— Нормальная? — Зоя уставилась на меня с откровенной злостью. — Ты что, Савельев, совсем с дуба рухнул? Нормальная? Да подстилка она… Сучка дешевая. Понял?

Я кивнул, но было поздно.

— Вам бы только сиськи навыкате, сразу по лбу бьет, — прошипела Зоя, голос ее сорвался, вот-вот заплачет.

— Я ее не знаю даже, ты чего? — Мысли тяжело ворочались в голове, нужно было что-то сказать, успокоить ее, остановить, но я не мог придумать как. — Максу нравится, вот и хорошо…

— Максу нравится? Да он трахнуть ее хочет! На столе, который ты моешь, как дебил! — Зоя шагнула ко мне, в рыбьих глазах подозрительно заблестело. — Может, и ты бы ее не против, а? Может, тебе такие нравятся?

— Нет.

— А какие?

Она была совсем близко — уставшая за день, посеревшая еще сильнее, с осыпавшейся тушью, жалкая, обиженная. И я точно знал, что должен сделать. Прямо сейчас нужно было обнять ее, притянуть к себе костлявое, нелепое тело, погладить между острых лопаток, прижаться губами к жиденьким волосам и ответить на вопрос единственно верно — мне нравятся такие, как ты.

Но онемевшие руки не хотели подниматься. Губы не желали врать. Тело с ужасом представляло, чем закончится вечер. И я остался стоять, потупился, уткнулся взглядом в ботинки — шнурок на правом развязался, не забыть бы завязать потом.

— Ясно, — хрипло бросила Зоя, выждав куда больше, чем стоило, чтобы не провести эту ночь в самоуничижении. — Мне все ясно.

Когда она ушла, больно оттолкнув меня, будто она физически не могла больше находится рядом, я испытал облегчение. Ничего не стоило соврать ей, любой бы на моем месте поступил именно так. А в награду получил бы благодарное костлявое тело, преданные рыбьи глаза и проведенный мимо кассы горячий пирожок с вишней. Это было бы легко и почти не подло — подумаешь, маленькая ложь. Промолчав я сделал Зое куда больнее, чем было бы ей, реши я расстаться следующим же утром. Это нарушило главное правило — лги, чтобы получить искомое, как все в этом мире, получай искомое, чтобы стать в нем своим.

Теперь Зоя шагала домой, перебирая длинными ногами ездовой лошадки. А я завязал шнурок на правом ботинке и потащился в темную берлогу тетки, все такой же дурак и девственник, как был с утра. Но отчего-то во мне не зрело ни досады, ни сожаления. Сквозь болезненный дурман и слабость пробивалось лишь одно чувство — предвкушение. Улица тонула в закатном сумраке, еще час-два, и город погрузится во тьму и сон. А я шагну за порог дома. Сомнений на этот счет у меня не осталось.

Ноги несли меня по тротуару мимо вездесущих «Пятерочек», призывно мерцающих «Шоколадниц», стыдливых скупок и нагловатых контор микрозаймов. Я никогда не представлял себе, какой она будет — моя Москва. Проблемой было выцарапать у жизни шанс и попасть сюда. Оказалось, что самое сложное случается, когда дорвался до искомого. А дальше — пустота. Серость, разочарования, липкие столы и блеклые девушки с рыбьими глазами.

Может, это болезнь окончательно захватила меня в свой липкий плен, может, я устал и не выспался, может, просто оказался не таким, как думал о себе — не смелым, а трусливым, не напористым, я рыхлым и апатичным. Но что-то надломилось в тот вечер. И мне отчаянно захотелось домой. Бежать за хлебом мимо подворотен, набитых пацанчиками, читать пахнущие пылью книги о великих путешественниках, которым достаются неизведанные планеты и самые грудастые напарницы из возможных. А больше остального мне захотелось лежать до обеда у себя в закутке, отгороженном ширмой, и прислушиваться, как мама на кухне гремит посудой.

Я даже потянулся к телефону, чтобы позвонить ей. Ноги как раз донесли меня до подъезда теткиного дома — все такого же типового и московского. Но стоило мне присесть на лавочку и разблокировать экран, как сонная муть, развеявшаяся было от вечерней прохлады, накатила с новой силой. Знакомые иконки расплывались перед глазами, тело клонилось в бок — прилечь, подтянуть колени к животу и дремать-дремать, ускользая в сон, как в тяжелую воду.

Голова сама собой завалилась на грудь, я позволили векам опуститься, предвкушая, как через секунду окажусь там — среди шкафов из моренного дуба, тусклых зеркал, хрусталя и серебряных столовых кубков. Но ничего не произошло. Вместо дома я увидел серую пелену дремы, вместо пыльного сладковатого духа стен я дышал загазованным мокрым воздухом московского двора. И я тут же проснулся. Тело поскрипывало от неудобной позы, за шиворот капал мелкий дождь. Спать все еще хотелось. Но не так. Еще минуту назад я был готов отрубиться на лавочке у подъезда, как последний бездомный алкоголик. Лишь бы сбежать от тянущей сердца безнадеги реальности. Но побега не свершилось. Серость осталась серостью. Сон не принес забвения. И дело было не в дожде, не в затекшей спине и страхе быть пойманным полицией. Дело было в самом сновидении. В его отсутствии, если быть честным до конца. И это меня напугало.

Я вскочил на ноги, дождь усиливался, ветер подхватывал холодные капли и сёк ими по щекам каждому, кто решился выбраться наружу. Кроме меня смельчаков не было. Даже компашки, гогочущие в кустах сирени до глубокой ночи, сегодня разбрелись по подъездам — я слышал их голоса из приоткрытых форточек на лестнице.

Ключи позвякивали в кармане. Я крепился, делая вид, что это не по моей спине ручьем течет холодный пот. Тревожность нарастала, будто она — гудок паровоза, а где-то машинист давит на него сведенной от страха рукой, не в силах остановиться. Если задуматься, то все мы — этот машинист. Летим с откоса, не зная, как затормозить, как придать движению хоть какой-то смысл. И мы кричим, что есть мочи в истерзанных легких. А после замолкаем, чтобы в торжественной тишине наблюдать, как рушится жизнь от лобового удара с действительностью.

На лестницу я не пошел, там звенели бутылками, визгливо смеялись, грохотали музыкой из сиплых динамиков телефонов, а эхо разносило каждый звук на все двенадцать этажей. Многоголосое чудище готовилось либо напиться дешевым пивом, либо спариться. Все это, не покидая уютных стен подъезда.

Лифт встретил меня мрачным поскрипыванием, я поднялся на пятый этаж, вышел на площадку и тут же столкнулся с высоким стариком, мы замерли на секунду — я от неожиданности, он — в приступе подозрения.

— Вы куда, молодой человек? — строго спросил он, будто бы я не на лестничную площадку зашел, а к нему в спальню.

Говорить я почти не мог. Плотному, обмякшему языку стало тесно во рту, мысли переваливались в первичном бульоне головы — ленивые и пространные. Я смотрел на серый шерстяной пиджак старика и думал: сколько крыс нужно убить, что получилась такая тошнотворная ворсистая мерзость?

— К кому вы? — не отставал он.

Я попытался его обогнуть, но старик проворно преградил мне путь. Кивок в сторону обшарпанной двери Елены Викторовны дался нелегко, но я его сумел. Получилось не слишком впечатляюще, только старику хватило и этого.

— Сразу видно — родственнички, — брезгливо ощерился он, сверкнув стройным рядом передних зубов вставной челюсти.

Шагнул в лифт, двери с лязгом сомкнулись. А я так и не смог понять, что чувствую в ответ на брошенное им оскорбление. Как вообще могло случиться, что за четыре коротких дня я успел по виду приблизиться к жалкому состоянию своей сумасшедшей тетки? Бред какой-то. Глупость несусветная. Вот же я! Молодой, здоровый, сильный! Закончил школу, поступаю в ВУЗ. Просто устал и простудился. Ерунда, пройдет. Главное выспаться как следует.

С мыслями об этом я вошел в квартиру, уже не удивляясь могильной тишине ее коридоров и захламленных комнат. Пол приветственно скрипнул под ногами, когда я скинул промокшие кроссовки, повесил на крючок толстовку и двинулся к себе. Стоило поесть, выпить противопростудное, помыться и перестелить постель. На заплетающихся ногах я добрел до тахты и повалился на нее как был — в уличной одежде, влажной и пыльной, и с пустым желудком, в котором одиноко плескался горький чай молчаливой Зули. Жар мерно и неотвратимо раскалял нутро, простыня с наволочкой пахли потом и стыдом. Но стоило голове опуститься на свернутый тюк одежды, служащей мне подушкой, как все это перестало меня интересовать. Раскаленный лоб привычно охладила стена, глаза закрылись сами собой. Первый раз за день я был счастлив.

8

Меня окружали люди. Их запахи — тяжелые, телесные, луковые, мясные и прелые ударили по носу в самый первый миг. Разглядеть их не получалось, они тонули в сумраке, расплывались, гротескно вытягиваясь, искажались чертами грубых лиц. Одного взгляда на них хватило, чтобы поверить в собственное сумасшествие. Ломаными пальцами существа тянулись к блюду с нарезанным хлебом, подносили куски ко рту, разевали пасти — желтые зубы с лязгом щелкали, капли слюны разлетались по сторонам. Они гомонили, утирали носы рукавами, хлопали ладонями по столу, а плошки подпрыгивали, звеня.

Я зажмурился, но через опущенные веки продолжал видеть их — детали на мгновение выскальзывали из полутьмы, и от каждой становилось все тревожнее. Спиной я ощущал холодные камни стены, кладка была чуть влажной и шершавой, проведешь пальцами и останется жирный след копоти. Меня передернуло. Это был не мой дом. За ночи, проведенные в пустоте — тихой и пыльной, я привык считать его своим. Но эти громкие, распущенные существа одним своим присутствием разрушили хрупкое равновесие, делающее сны настолько притягательными.

Я не желал находиться среди них. В жизни наяву мне было достаточно таких, как они, — пустых, вонючих и наглых. Они наступали мне на ноги в метро, обливали руганью в очереди к кассе, плевали под ноги на остановках. Тупые и наглые, не видящие ничего дальше своих мясистых носов. Что делали они в моем доме? Зачем оказались тут, если он — тонкий и пустынный, живущей своей необъяснимостью и тишиной, был создан совершенно для других гостей. Таких, как я. Таких, как Нора.

— Прочь! — захотелось крикнуть мне. — Пошли вон, животные! Тупые жвачные твари! Уходите! Не смейте шуметь тут, хохотать, плеваться и размазывать сопли по стенам. Вам не место здесь! Прочь! Прочь!

Но я не крикнул. Даже во сне не решился выбраться из угла и броситься на обидчиков. Только сполз со стула, обогнул гомонящую компанию, нащупал дверь и почти уже выбрался наружу, когда в мешанине смеха, пьяной икоты и бессмысленной болтовни раздался голос:

— Маленькая госпожа совсем разболелась. У бедняжки жар, в груди клокочет, ножки слабенькие — почти не встает…

Говорящая поджала пухлые губки, бросила взгляд на притихших соседей и жеманно поправила низкий пучок, слегка покраснев от удовольствия. Все кругом плыло и покачивалось, но ее я сумел разглядеть. Темное платье с туго затянутым корсетом, над лифом высится пышная грудь. И я тут же вспомнил Евгению. Вот! Вот откуда в моем сознании взялась эта пьяная распущенная бабенка. А все остальные — просто толпа людей, их пачками встречаешь каждый день. В плотном потоке не вычленишь лиц, не запомнишь особых черт. Все сливается в серый фон, дурно пахнущий и громогласный.

Может, это я привел их сюда, желая заполнить тишину. Или это дом снится им по собственной воле, ошибившись в выборе гостей. Как бы ни было на самом деле, эти люди не принадлежат дому, потому что попали в него случайно. Сейчас в их стаканах закончится кислое вино, на тарелках останутся кости с пленкой холодного жира да крошки хлеба, они поднимутся на ноги, еще немного потопчутся у выхода, зубоскаля о том, в чем не смыслят, и навсегда исчезнут за порогом, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Они ничего не увидят, ничего не поймут. Они запомнят дрянную выпивку и пыль по углам. Утром посетуют, как тесно и скучно было им во сне, а после продолжат жить, напрочь забыв все, что случилось с ними тут. Потому что ничего с ними не случилось.

Я бы мог позавидовать им — свободным от помешательства, простым и понятным людям, но не стал. Каждый идет своей дорогой. Иногда людские пути пересекаются в местах настолько странных, что встреча эта не роднит, а еще больше разъединяет. Мой дом был таким местом, пусть и оставался лишь сном. Как только я понял это, пьяная компания за столом перестала раздражать меня. Случайные встречные, чужие мне, неважные. Глупо терять время злясь на них, когда в любую секунду сон может закончиться пробуждением, а жизнь — смертью.

— Я слышала, милая Китти простыла в саду. Хозяйка места себе не находит от горя! Но если кто и виноват, так это девка… гувернантка ее. Нора! — Имя соскочила с ее губ, и я застыл, стиснув в пальцах ручку двери. — Выпустить ангельское дитя в сад! Шел дождь, дул такой пронзительный ветер! Я сама чуть не окоченела тем вечером, а маленькая Китти… О! Господь свидетель, девка должна поплатиться за свое безрассудство!

Я застыл, не в силах обернуться. Тревога, отступившая было, в миг обратила меня в каменного истукана — я не чувствовал ног, я не мог пошевелиться, только стоять спиной к злобным приведениям, заполонившим дом, и слушать их бессвязный гомон.

— Она теперь без сна сидит у детской кроватки! Прачка забирала белье, так говорит, что чертовка уже все глаза проплакала… — Говорящая выждала драматическую паузу. — А мне ее не жаль! Совершенно не жаль. Поделом. Выпороть бы и выгнать прочь.

Грубый мужской голос перебил ее, выкрикнул что-то, я не сумел разобрать, но по смеху в ответ понял, что сказанное было похабным и мерзким. Я должен был встрять, броситься на обидчика. Но не пошевелился. Трус остается трусом, где бы он ни был, даже во сне.

— Прячется наверху, небось думает, как бы у хозяйки вымолить прощение. А молиться нужно за здравие малютки нашей… Всем бы помолиться. Вот хозяйка и выписала из соседского прихода пастора, приедет на днях, может, Китти еще поправится нашими-то молитвами… — Помолчала, будто молиться собиралась прямо тут — среди пьяной толпы. — Глупая девка эта Нора. И чего в детской прятаться? Ей теперь нужен человек большой, весомый, чтобы от гнева хозяйского уберег. Обогрел, приголубил. Вот такого искать надо.

Я обернулся так резко, что на мгновение повис в кромешной темноте — почти уже не во сне, точно еще не наяву, а когда наконец сумел разглядеть и комнату, и стол, и людей, то увидел, что говорящая смотрит прямо на меня. Ее глаза плотоядно поблескивали. Она поджала губки, провела ладонью по вывалившейся из лифа груди и проговорила:

— В молодости сокрыта большая ценность, главное не прогадать, вручить, кому следует. А дальше… женское дело нехитрое.

Я выбежал прочь до того, как комнату заполнил визгливый хохот. Сидящим за столом житейская наука пришлась по вкусу, я же вспыхнул от злости и отвращения. В детской заливалась слезами моя Нора — преданная всеми, обруганная, заклевещенная. Мерзкая Китти не стоила ни единой ее слезинки, но как доказать это дому, который продолжал равнодушно поскрипывать, будто под крышей его не перемалывалась в труху еще одна невинная жизнь? Скорее! Скорее по лестнице, прочь от захламленных подвалов, прочь от прокопченного этажа прислуги, где зубоскалят и пьянствуют, как на любом человеческом дне.

Скрипучие ступени мелькали подо мной, я чувствовал, как от напряжения подкашиваются ноги, но это больше не удивляло меня. Я забыл, что все кругом — сон. И люди внизу — сон, и лестница эта, и потемневшие от времени картины в тяжелых рамах, и пыльные ковры, и пустынные коридоры, и двери, и сам воздух, и сладковатый запах тревоги в нем, словом, все, что окружало меня — сон. А главное, напрочь вылетевшее из моей пульсирующей головы, было осознание, что Норы, которую я так рвался спасти, тоже не существовало. Если бы я вспомнил это, то не устоял бы на ногах — рухнул бы, кубарем скатился с лестницы, и на самой последней ступени я бы проснулся. Истерзанный и больной, но проснулся бы. Только я не вспомнил. Разумеется, я не вспомнил.

Стоило вбежать по лестнице, как по ушам ударил гул. Я пошел на него, как слетаются к свету мотыльки — бездумно и слепо, на одном безотчетном желании. Знакомый коридор встретил меня тревожной полутьмой, свет больше не лился из детской, ни единого шороха не доносилось оттуда. Один только гул в ушах, и ничего больше. Я осторожно приблизился, стараясь не попадаться на глаза спящему портрету, он продолжал презрительно щуриться в темноту. Прижимаясь щекой к двери, я затаил дыхание, готовый слиться воедино с ее шершавостью и древесным теплом.

В детской было тихо, лишь изредка раздавались слабые стоны, да чуть слышный шепот твердил мерно и заунывно, а что — не разберешь. Я все не решался постучать. Торчал у двери, как последний дурак, телом чувствуя время, ускользающее мимо. Сколько осталось ночи? Как скоро меня разбудит мерзкий писк будильника, обращая сон сном?

Дверь распахнулась бесшумно, а может, это я ничего не слышал за гулом, что вибрировал сразу во всем теле. В детской было темно и душно. Опушенный балдахин скрывал кроватку, но стоны, доносящиеся из-за него, не оставляли сомнения — простывшая на ветру Китти возится там среди подушек, мечется в жару, мучается и плачет. Стоя на коленях у ее изголовья, застыла Нора. Черное платье, смиренно сложенные в молитве руки, низкие каблучки стоптанных туфель. Она обернулась, только когда я прикоснулся к ее плечу — теплому, острому, по-птичьи хрупкому.

— Ты… — Мокрые ресницы тяжело опустились и поднялись, будто она сомневалась, а не снится ли ей все это.

Стоило оценить иронию, но сердце мучительно сжалось. Я рухнул рядом, схватил ее влажные руки — молитвенно покорные, слабые, прижал к губам.

— Не плачь, не плачь, — бестолково твердил я, не зная, чем утешить ее. — Девочка поправится, все пройдет.

Нора горестно всхлипнула, покачала головой.

— Госпожа никогда не простит меня, не забудет, что я натворила. Китти — жемчужина, позднее дитя, последняя отрада. Хозяин сгинул в пучине, исчез, будто и не было. Все, что осталось после него — дом и Китти. А я не углядела, не совладала с детским капризом… Как я могла? Как?

Мне нечего было ответить. Я вдыхал запах ее волос — сладость и тревога, я слушал ее голос — слезная хрипотца, глубина тембра, я ощущал ее пальцы у своих губ — влажные и теплые. И я жил, и она жила. И даже спящая за балдахином девочка была настоящей.

— Тихо-тихо, — только и сумел прошептать я, а она всхлипнула еще отчаянней, обхватила меня, прижалась, безнадежно скуля, как побитый зверек.

— Она выгонит меня на улицу! Я никогда не отмоюсь от позора! Кто согласится взять себе воспитательницу, не уследившую за одной-единственной девочкой? Я умру в нищете… Я пойду продавать себя за краюху хлеба… — Она отстранилась, глаза ее покраснели от слез. — Что же мне делать? Скажи, что мне делать?

«Ей нужен человек большой, весомый, чтобы от гнева хозяйского уберег. Обогрел, приголубил. Вот такого искать надо.» — Эхом прозвучал во мне чужой ответ.

— Я не знаю. — Даже во сне я не нашел сил быть честным, слишком уж больно это, слишком тяжело.

Пауза затянулась. Нора ломала пальцы, все глубже погружаясь в отчаяние, я молчал, мучаясь тишиной. Время шло, приближалось утро. Первой сдалась Нора. Ладонью отерла мокрое лицо, пригладила волосы, поправила строгий воротничок платья.

— Мне понятно твое молчание, — наконец сказала она, перебирая поднятые с пола четки, темные зерна, стертые по бокам, щелкали резко и громко, как удары хлыста. — Ты боишься предложить то, в чем я нуждаюсь. Не стыдись. Твой страх оправдан… Убежать со мной из дома, где есть и кров, и стол… Я не стану просить тебя, хоть и готова броситься в ноги, умоляя. Но нет. Ты был ко мне добр, клятвы не связывают нас…

Она бормотала бессвязно, я не мог разобрать и половины сказанного ею, но понимал — в своем горе Нора совсем заплутала, потому и просит о помощи не того, кто на самом деле мог бы ее спасти, а меня. Меня. Безумца, поверившего в сон. Поломойку, как наяву, так и здесь, в скрипучем доме, равнодушном к слезам своих обитателей.

— Но пообещай, что подумаешь о нашем побеге. — Нора отбросила четки, ее руки подрагивали. — Прочь! Прочь из дома в мир настоящий, живой, бескрайний. Представь, только мы с тобой и сотни дорог под ногами. Выбирай и иди. Одна я не сумею, ни за что не решусь. Но вместе! О, вместе нам не будет страшно… Обещаешь представить себе ее — нашу новую свободную жизнь?

Я почти не слышал слов, гул нарастал с каждым мгновением, тьма клубилась между нами, осталась только ее ладонь, сжимающая мою. Нора просила о невозможном. Я мог убежать отсюда в любой момент, она же — плод моего воображения, была заперта, безнадежно и крепко. Откуда было знать ей, что о помощи она молила тюремщика? Что мог я ответить на ее несуществующие слезы, пусть и кажущиеся настолько живыми, что мысли мои обращались раскаленной лавой?

— Обещаю, — пробормотали лживые губы, и губы, выдуманные тут же впились в них, яростно, благодарно, жадно.

Весь день я томился желанием, стыдился сам себя, и не мог думать ни о чем, кроме податливого тела Норы в своих руках. Но стоило обнять ее, стиснуть пальцами, стремясь проникнуть сквозь ткань, кожу и плоть в жаркое ее нутро, как за балдахином принялась ворочаться чертова Китти.

Нора вырывалась из моих рук, поднялась с пола и поспешила на зов. А я остался стоять на коленях, чувствуя, как сердце готовится выскочить из груди, ломая ребра, словно они отсыревшие спички. Момент, ради которого я так стремился скорее вернуться сюда, неумолимо ускользал.

— Нора! — попытался позвать я, но язык не слушался.

Тело вновь стало непослушным и тяжелым, в глаза словно насыпали по горсти песка. Я почувствовал, как ломит спину, как покалывает в затекших плечах. Я просыпался. Нора успокаивала девочку, склонившись над ней. Ее шепот становился все тише, комнату медленно наполнял туман. Я зажмурился, отталкивая его от себя, но было поздно. Нора исчезла, забирая с собой детскую спальню и свои жаркие поцелуи.

По ушам надрывно бил писк телефона. Я нащупал его под подушкой, поднес поближе. Семь утра. Входящий звонок от мамы. Если я когда-нибудь и был готов поднять руку на женщину, подарившую мне жизнь, то именно в эти семь утра.

— Да. — Хриплый от жара и сна голос с трудом прорвался через слипшееся горло.

— Гриша? Гришенька! — Трубка слегка завибрировала от маминого крика. — Ты почему мне не звонишь? Гриша! Я уже купила билет до Москвы…

От таких новостей и мертвец подымится из гроба. Я подскочил с тахты, вытянулся, будто мама могла разглядеть сгорбленную спину и как следует хлопнуть по ней, и зачастил в трубку:

— Да у меня работы куча, мам, прямо вот зашиваюсь. Сутками торчу там, дела, клиенты, мелочи всякие… — Мозг выдавал поток рандомных слов совершенно ничем не связанных с реальностью, но мама слушала, и это меня устраивало. — Начальник крутой вообще, объясняет все, я от него опыта наберусь…

— А учеба как же, сынок? — осторожно спросила мама, когда я на секунду затих, чтобы набрать воздуха в легкие.

— Так совмещать буду! — Выпад был радостно отбит. — Уже предупредил, так они только рады… У них знаешь какая поддержка студентам? Государственная программа.

Перед глазами маячила недовольная физиономия Максима, его заплывшие глазки, осматривающие ободок унитаза на предмет налета, его толстые пальцы, перебирающие купюры в кассе, чтобы выдать мне дневную долю самыми затертыми бумажками. Услышь он бред, который я споро вливал в мамины уши, точно бы слег с инфарктом — сердце, заплывшее жировой сумкой, лопнуло бы от смеха.

— Ну если так… Если хорошо все, — неуверенно проговорила мама. — То я, наверное, билеты сдам… Пока без штрафа стоимость вернуть можно. Да, сынок?

— Сдавай, конечно, ма! А я тебе на неделе может денег пришлю немножко. Тут собралось…

На том конце трубки повисло молчание.

— Мам?

Она всхлипнула, потом еще и еще.

— Совсем ты вырос, Гоше… — Сбилась, помолчала, поправила сама себя. — Гришенька. Вон какой взрослый. В Москве живешь, работаешь… — Слова потонули в рыданиях.

Я представил ее лежащей у стены на продавленном диване. Застиранный халатик, полные колени, растрепанные волосы. Как она плачет, прижав ко рту кулачок, красная, потная, до ужаса одинокая. А за отодвинутой шифоньеркой пустует моя разобранная кровать, такая, как я оставил ее в утро отъезда.

— Мам, ну перестань… — Говорить стало еще сложнее. — Ну чего ты, а? Хорошо же все. Давай, поспи еще, я днем наберу.

— Хорошо, сыночек, я посплю… — Ее голос тут же стал сонным и неразборчивым.

После слез и переживаний она всегда засыпала. Погружалась в странное состояние, сродни коме, — ее не мог разбудить ни шум, ни активное тормашение. Однажды, на вторые сутки сна-не-сна, я перепугался, начал трясти ее, но она только перевернулась на другой бок, оставив на подушке влажное пятно натекшей слюны.

Мама первой нажала на отбой. Пол холодил голые ступни, я еще немного постоял, наблюдая, как просыпается за окном город. На душе было погано. Я ненавидел врать маме. Слишком доверчивой она была, прямо как ребенок или человек, которого легко назвать неполноценным. Она принимала за истину любые мои слова, смотрела снизу-вверх, округляла глаза, кивала головой. Я мог сказать ей, что завтра лечу в космос, а она бы начала переживать — не простыну ли я в пути. Этим легко было пользоваться, что я и делал, но только в случаях, которые правда стоили того.

Приезд мамы сюда оказался бы сродни природному бедствию. Окажись она в одной квартире с теткой, наружу сразу бы вылезли все подробности их последней встречи, а я оказался бы между двух огней — сумасшедших и непредсказуемых. Пришлось бы бежать, куда глаза глядят, хоть на улицу, хоть под лавку зала ожидания Киевского вокзала. Нет уж, благодарю. Пускай скелеты остаются запрятанными в дальний ящик шкафа. А я пока затаюсь здесь — среди скрипов и шорохов, что во сне, что наяву.

Время подползало к половине восьмого. Нужно было собраться с мыслями, принять душ, перекусить чем-нибудь и выдвинуться на смену, но я продолжал стоять, гипнотизируя окно. Холод поднимался от ступней вверх, я чувствовал, как озноб бежит по спине, а руки покрываются пупырышками. Першило в горле, мысли стали тягучими и медленными. С каждой секундой я заболевал все сильнее.

А что, если никуда сегодня не идти? Что, если вообще перестать таскаться в эту картофельную преисподнюю, убивая силы на липкие столы и грязные туалеты? Сколько в Москве забегаловок, неужто завтра, встав здоровым и бодрым, я не найду себе новое место? Думать так было приятно, я отстраненно перебирал варианты, представлял, как покраснеет от злости Максим, когда поймет, что я не приду. Пусть сам вылизывает пол, пусть сам заливает туалеты, пусть сам проверяет столы на липкость. Это больше не мое дело. Так легко просто не пойти туда, так упоительно, так приятно.

Лучше прямо сейчас вернуться в постель, укутаться покрывалом, опустить голову на подушку и уснуть. Сон уже мелькал на краешке сознания, готовый принять меня в своих упоительные объятия. И я поддался ему, со мной вообще просто договориться.

Но стоило только блаженно вытянуться, уткнувшись лбом в стену, как по другую ее сторону раздался непривычный шум. Тетка! Я успел забыть о реальности ее существования. Скорее, призрак, о котором слагают легенды, чем живой человек, которому порой необходимо выйти из дома. Она определенно собиралась куда-то. Скрипели дверцы шкафов, по полу стучали каблуки, тетка вздыхала и бормотала что-то несвязно.

И каждый звук, издаваемый ею, приводил меня в замешательство. Как могла она — сумасшедшая от пяток до макушки, совершать привычные людям действия, точь-в-точь те же, что все остальные? Нет! Ее делом было изредка выбираться из берлоги, брести по коридору, жевать впотьмах печенье и возвращаться обратно, чтобы щелчок замка прочно отделял ее от остального мира.

Я вскочил, прокрался к двери и выглянул в коридор. Тетка топталась в прихожей. На ней было длинное пальто — коричневое в мелкую клетку, вязаный шарф неряшливо свисал с плеча до самого пола, в руках она держала кожаный портфель, весь в царапинах и потертостях. Напряженная спина была прямой, как доска. Низкие каблуки туфель выбивали нервный ритм.

— Елена Викторовна, — тихонько позвал я.

Она дернулась, портфель выпал из рук и шумно ударился замком о пол. Тетка обернулась через плечо. Я с трудом узнал ее — лицо стало похоже на карнавальную маску. Подведенные кривыми линиями глаза, красная помада, чахоточные от румян щеки. Так красятся маленькие девочки, тайком умыкнувшие из маминой сумки косметичку. На ее пожухлой коже все это смотрелось настолько жутко, что я с трудом сдержал нервный смешок.

— Гоша? Ты еще тут? — рассеяно спросила она и ощерилась, имитируя улыбку, зубы были красными от помады. — А я вот прогуляться решила, знаешь ли, каждый день нужно дышать свежим воздухом. Вот ты дышишь?

Я кивнул, ругая себя на чем свет стоит за то, что вообще окликнул ее. Лежал бы себе, пережидая, пока эта сумасшедшая свалит к черту на кулички. Так нет же, решил встрять. Вот и стой теперь, поддерживай беседу, может еще какая семейная тайна вскроется всем на радость. Ничему жизнь не учит.

— И погода еще такая отменная! — воодушевленно продолжала тетка.

За моей спиной дождь уже вовсю бился в окно. Грозовые тучи наползали с горизонта. В щели подоконника свистел ветер.

— Вы бы зонтик взяли… На всякий случай.

Тетка залилась визгливым смехом, будто я отлично пошутил, махнула мне ладонью, мол, вот же весельчак, сладу с тобой нет, приоткрыла дверь и выскользнула в подъезд, гибкая, как змейка. Забытый портфель остался валяться на полу.

Нужно было броситься за ней, вернуть домой, смыть боевую раскраску и уложить спать. Я привык защищать маму, останавливать, оберегать от вреда, который она могла нанести себя, не подумав. Вот только Елена Викторовна матерью мне была. А если выбирать себе деву в беде, то кроме сумасшедшей тетки, я слету мог назвать еще две кандидатуры, куда приятнее, чем она. Одна из них даже была настоящей. Но мириться с Зоей мне не хотелось, по крайней мере сегодня, для этого нужно было как минимум выйти на улицу. До Норы же было рукой подать — два шага до тахты, пара минут на засыпание. И вот она — тянет ко мне руки, в мольбе защитить ее и сберечь. А что все это лишь сон, так судьи кто? Нет здесь судей. Есть только я и холодная стенка, остужающая раскаленный от жара лоб.

9

Что-то изменилось. Что-то определенно было не так. Тьма перестала быть завесой перед глазами — она стала плотной, как стоячая вода. Я шел наощупь, выставив перед собой руки. Скользкие от сырости стены коридора тянулись бесконечно долго, будто бы он вообще не имел конца, а может, и начала. Я появился в самой его середине и был обречен идти вперед, слепой и беззащитный, как новорожденный звереныш.

Шаг — приглушенный скрип пола. Шаг — два удара испуганного сердца. Шаг — я разрезал собою тьму, она нехотя расступалась, чтобы тут же сомкнуться за моей спиной. Когда впереди забрезжил слабый огонек, я почти уже смирился с мыслью, что проведу здесь остаток своей никчемной жизни. Наяву мое бренное тело впадет в глубокую кому, скукожится, ссохнется, мышцы отойдут от костей, повиснут на них тряпками, я пожелтею, кожа станет восковой. А когда упертое сердце наконец перестанет биться, то все закончится лишь для тела, а сам я буду до скончания веков брести во тьме, ощупывая сырые стены кончиками онемевших пальцев.

Но огонек мерцал впереди. Перед глазами плыла кромешная чернота, но его я видел. Добраться к нему оказалось непросто. Он все время ускользал, отодвигался на самую чуточку, и еще на одну, и еще. Я взмок, холодный пот застыл на коже, готовый покрыть меня тонкой хрустящей коркой льда.

Свет расходился волнами — слабый, как разведенный водой сок, я шагнул в него, ожидая, что в эту же секунду сон закончится. Но чуда не случилось. Огонек не был знаком судьбы или протянутой мне рукой помощи спящего разума, нет. Просто тонкая свеча, одиноко воткнутая в лунку массивного подсвечника. На конце ее фитилька подрагивал огонь. Я поднес руку поближе — ладонь не почувствовала жара, кончик пламени лизнул кожу — боль не сумела прорваться сквозь пелену темноты и сна. Мелкий озноб и холодная испарина не заставили себя ждать, зубы застучали какой-то навязчивый мотивчик. Вспомнилось, как похожие на питекантропов одноклассники вскрывали шкафы в кабинете биологии, чтобы всунуть между зубов гипсового черепа скуренный до половины бычок. Череп поблескивал в темноте полки, бычок желтел, подростки ликовали. Я с трудом прогнал их потные прыщавые рожи из памяти. Когда паника заполняет голову до критической отметки, на ум приходит сплошная глупость — этот механизм сродни предохранителю, от перепадов напряжения выбиваются пробки, от внезапного страха — мысли.

Огонек продолжал подрагивать в темноте. Для него не существовало ни меня, ни моего дыхания, ни прикосновений ладони к самому его кончику, раскаленному добела. Нужно было идти дальше, но дурманящий танец теней и света действовал как гипноз. Я не мог пошевелиться, я таял в огне, я сам становился им. Ладонь скользнула вниз, и пальцы обхватили тонкую палочку свечи. Воск наощупь был таким же холодным, как все вокруг. Легкая как перышко свеча прильнула ко мне, словно и ей было до жути страшно в бесконечности коридора.

Я бы успокоил ее, прошептал что-нибудь понятное только нам — потерявшимся во тьме. Но поднятый мною свет пролился на стену, к которой была придвинута тумба, а с нею и подсвечник. Слова застряли в горле. Тяжелая рама обрамляла портрет. Бледное лицо с острыми скулами, тонкие губы, над ними ниточки усов, прищур темных глаз, грубая лепка носа — каждая черта выражала злобное презрение.

«Хозяин сгинул в пучине, исчез, будто и не было», — раздался во мне голос Норы, и я тут же понял, кто передо мной.

Вот что осталось дому на память о господине. Одна лишь глухая ярость и ни капли тепла. Что за художник рисовал его, не раскалились ли от ненависти кисти, не раскаялся ли он сам? Свеча дрожала в пальцах, от того портрет казался еще мрачнее. Еще реальнее. Я с трудом оторвал взгляд от написанных с маниакальной точностью пуговиц сюртука и попятился, склонив голову, — повернуться спиной к портрету я так и не решился.

И только шагнув во тьму, распугивая ее обреченно плачущей свечой, я вспомнил, что и раньше чувствовал на себе презрительный хозяйский прищур. Картина висела в тупике напротив двери, за которой скрывались владения Китти. Детская была рядом, буквально в двух шагах. Мысль, что сам я пришел к ней из тупика, почти не удивляла. Законы сна были мне неизвестны, законы же дома оказались до смешного просты — здесь возможно лишь то, что происходит. И все, что происходит здесь — возможно. Только приняв это правило за данность, можно было сохранить разум. Точнее его жалкое подобие, и то, если повезет.

— Ярче-ярче, — беззвучно просил я свечу, ощупывая стены, огонек лишь скорбно потрескивал в ответ.

Наконец, дверь нашлась — пальцы угодили в щель, вгрызлись в нее, углубились, потянули на себя неподатливое тяжелое дерево. За порогом клубилась тьма, неотличимая о той, что властвовала в коридоре. Я застыл в дверях, оглушенный неудачей — уверенность, что в детской кошмар закончится, обернувшись желанным мне сном, сдулась, как лопнувший воздушный шарик. А я остался стоять в темноте, сжимая тонкую свечку, будто в ней одной и было мое спасение.

— Нора? — Пересохшие губы слушались с неохотой.

Тьма насмешливо всколыхнулась, мол, глупый-глупый, нет здесь Норы, ее вообще нет, а скоро и тебя не станет, не топчись на пороге, заходи, коль пришел. Что-то мягко, но властно, подтолкнуло меня в спину, я пошатнулся и чуть было не упал. Пара шагов, ноги тут же утонули в ворсе ковра. Свеча скорбно моргнула, но не потухла, только стала еще слабее. Не дыша, я заслонил ее свободной ладонью, убаюкал, как живую кроху, огонек потянулся ко мне — он сам искал защиту. Так мы и замерли у порога детской, окаменевшие от страха.

Нежный балдахин во тьме казался иссиня-черным. Скорбным пологом он укрывал кроватку Китти. Ни единого звука не проникало из-за него, но мысль, что девочка лежит там, смотрит мертвыми глазами в потолок, холодная и влажная, как все вокруг, не отпускала. Нужно было проверить, прямо сейчас подойти туда, отдернуть балдахин и увериться, что Китти в кроватке нет. Только как сделать это, если заледеневшее тело не желает слушаться, а только стоять в дверях и дышать в половину вдоха?

Но стоило мне решить — нет уж, никуда я не пойду, хватит с меня жути этой, хватит я сказал! Как тьма за спиной шумно всколыхнулась, от ее затхлого дыхания зашевелились волосы на макушке, и я шагнул к кровати, осознавая наконец, что мои решения никого здесь не волнуют. Темная ткань балдахина на ощупь оказалась именно такой, как я и думал — влажная, чуть скользкая от сырости, абсолютно неживая. Я дотронулся до нее кончиками пальцев, свеча плакала воском на запястье другой руки, но боли я не чувствовал, один лишь страх, вязкий и густой.

— Китти, — позвал я, надеясь, что девочка услышит меня и первой откинет полог, улыбнется сквозь сон, может, испугается или даже заплачет, плевать! Лишь бы не мертвый взгляд холодных глаз, лишь бы не он, только бы не…

Ноги обмякли, тело сотрясалось дрожью, я закричал бы, но голоса не было, был только задернутый балдахин и мои онемевшие пальцы. Тьма обступала, подбираясь все ближе к огоньку, еще секунда, и сомкнется на фитиле, и наступит вселенское ничто. Я точно знал, сердце остановится в тот же миг, как потухнет свеча, потому схватился за ткань и одним рывком потянул ее в сторону.

Кроватка была пуста. Смятое покрывало, раскиданные подушки, среди них забытая тряпичная кукла с бледным фарфоровым личиком. И никакой Китти. Ни живой, ни мертвой.

В носу защекотало — то ли рассмеяться, то ли зарыдать прямо тут, размазывая сопли облегчения по щекам. Больше всего меня позабавила кукла — ее мертвые глаза и правда смотрели в потолок, как я и представлял себе, обмирая от ужаса. Вот же гребанная любовь к деталям! Подсознание заполнило ими все, даже кромешную тьму и жуть. Мерцание огонька поблескивало на выкрашенных в розовое фарфоровых щечках, и я почти уже решил забрать куклу с собой, может, в этом и есть смысл сна — собрать вещицы, раскиданные по пустым комнатам, а когда наберется вся коллекция, то игра, затеянная тьмой, закончится, а я проснусь, живой и невредимый. Наощупь кукла оказалась мягкой, но такой же сырой, как все вокруг. Я поднес ее поближе, чтобы рассмотреть рисунок на смятом платьице, когда свеча затрещала, предупреждая меня, но было поздно.

— Оставьте ее, она моя! — Тонкий голосок раздался из-под моего локтя, я дернулся, выронил куклу и в секунду оказался у противоположной стены.

Китти стояла у края постели, теребила в маленьких пальчиках балдахин и смотрела на меня влажными глазами.

— Этой моя кукла, ее подарил мне папочка, — проговорила она, наклоняясь за игрушкой. — Я не отдам вам ее, не просите…

— Она мне не нужна, — сумел прохрипеть я, пятясь к выходу. — Извини, я не хотел тебя расстроить.

— Зачем вы к нам ходите? — Китти дернула куклу за длинный локон и прижала ее к животу. — Вы чужой, вам не нужно быть здесь.

Дверь была все ближе, под ноги постоянно попадались раскиданные игрушки, ковер стал топким, только наступишь, тут же увязнешь по щиколотку.

— К кому вы приходите? — Девочка уже кричала, побледнев от злости. — За кем вы идете? Отвечайте! Сию минуту, я приказываю вам!

Кукла выскользнула из детских рук, Китти перешагнула через нее, бросилась к двери и осталась там.

— Мне нужна Нора. — Я поднял свечу, чтобы свет упал на девочку, но ты попятилась, закрывая лицо рукой. — Ты знаешь, где она?

— Нора — гадкая, лживая тварь, — прошипела Китти, отходя все глубже во тьму. — Вы не найдете ее здесь, Норы нет в доме, нет… Совсем нет…

Голос ее ослаб, она больше не преграждала мне путь. Сгорбившись, Китти медленно потащилась в самый темный угол, на ходу она подняла с пола куклу и поволокла ее по полу за тряпичную ножку.

— Где же она, если не здесь? — Мой вопрос заставил девочку остановиться.

Она вздохнула, пожала поникшими плечиками, но все-таки обернулась.

— А где бываете вы, когда не бываете тут? А где бываю я, когда меня здесь нет? А куда пропал папочка, если я не могу найти его… Никак не могу.

Ее маленькое горестное личико сморщилось, слезы покатились по щекам — крупные, как жемчужины.

— Я не знаю, где твой папа, — только и сумел ответить я, чувствуя, как тошнота поднимается к горлу от таких вопросов.

— Никто не знает. — Китти отпустила куклу, та снова оказалась на полу. — Подойдите, я все покажу. Вы сами увидите, что Норы нет здесь…

Она обогнула кроватку и замерла у кукольного домика, залитого самой непроглядной тьмой. Я не решился приблизиться, но Китти этого и не заметила. Она поднялась на носочки и ткнула пальчиком в комнату верхнего этажа:

— На чердаке живет сумасшедшая Рута. Она пишет и пишет на стенах углем, но когда идет дождь, вода протекает сквозь крышу и смывает каждую букву, каждое слово, каждую угольную черточку, и сумасшедшая Рута начинает сначала. Угадайте, что делает она, когда начинается дождь?

— Плачет?

— Ну что вы? Она смеется, она танцует, и нет в мире никого счастливее, чем сумасшедшая Рута в ночь, когда идет дождь. — Китти помолчала и принялась ощупывать комнаты второго этажа. — Вот, посмотрите, под чердаком сумасшедшей Руты живет безглазая Олли. Ее каморка так стара, что весь потолок давно прогнил. Комната эта заставлена тазами и ведрами. Если бы вы вошли туда… О, вы не сумели бы сделать и шага, уж поверьте мне, я пыталась. Там сыро и грязно, и стены покрыты плесенью. Но когда идет дождь и смывает каждую букву, каждое слово, каждую угольную черточку, написанную сумасшедшей Рутой, безглазая Олли собирает воду, что течет с потолка, и умывает слепые свои глаза. Угадайте, что делает она, когда угольные воды наполняют пустые глазницы?

— Смеется и танцует?

— Ну что вы? Она плачет. Ведь нет печальнее истории, чем та, что написана сумасшедшей Рутой на стенах чердака. — Китти задумалась. — Может, только их собственная.

Я не смог найти слов, чтобы ответить ей. Свеча роняла восковые слезы, и они падали рядом с осевшей на пол девочкой.

— Вот здесь сейчас мы, — продолжила Китти. — Вы держите свечу, я сижу на коленях. Кукла лежит на полу. Вы скоро уйдете, а мне следует вернуться в угол. — Она доверительно понизила голос. — Я убежала в сад, не спросив разрешения у матушки, и была справедливо наказана ею. Но вы же не расскажете никому, что я снова веду себя как глупая нищенка? — Бросила на меня пытливый взгляд и расплылась в улыбке. — Да, вы сами знаете, как упоительно поступать наперекор… Вы меня не выдадите, точно-точно.

Ее бормотание сводило с ума. Ладно, хорошо, с ума я сошел куда раньше, но тонкий голосок, неразборчиво шепчущий в темноте, отдавался во всем теле ноющей болью, будто гнилой зуб. Не слушать же его не получалось — шепот лился сразу со всех сторон, как если бы сам дом доверительно делился со мной секретами.

— Тут висит папенька. — Китти коротко вздохнула. — Он в последнее время всегда не в духе, смотрит так зло, что душа убегает в пятки… Я решила, ему одиноко висеть в темноте, мне пришлось украсть у старой Нэнни свечу для него… — Еще один быстрый взгляд через плечо. — Но вижу, вам она будет нужнее.

Капля воска стекла по моему запястью.

— Я могу вернуть ее…

— Нет, оставьте. Папенька привык к темноте. Иногда мне кажется, что он ее и породил. И тьма приходится мне старшей сестрой. — Китти пожала плечиками. — А вот и старая Нэнни. Она мертва так давно, что высохла вся, до самой тени. Если пойдете поклониться ей, то передайте… Ах, да ничего не передавайте. Я сама к ней скоро приду.

Девочка больше не казалась мне маленьким ребенком. Она роняла слова — скупые, тревожные, как умеют лишь те, кто прожил свой век, полный горестей. Оттого смотреть, как тянутся пухленькие ручки Китти к очередной комнате, слышать, как раздается ее детский голосок, было невыносимо.

— Вам хочется уйти, верно? — Не оборачивая грустно спросила она. — Но подождите еще немного, я не задержу вас. Осталось две комнаты. Верите? Давайте считать вместе! — Ее смех пробрался мне под кожу ледяными иголками. — Первая — спальня матушки, как я люблю заходить туда! На столике у большого зеркала лежат ее гребни и ленты, бусики спрятаны в старую шкатулку, хрустальные флаконы пахнут маминой кожей… Или это мамина кожа пахнет ими. Матушка сейчас лежит в ванне — вода холодна и черна. И матушка ей под стать. Не ходите туда, не будите спящего гнева.

Мерзлые иголки прошли через кожу и увязли в мякоти, я почти не дышал, но не чувствовал жажды воздуха. Тьма обнимала меня, и я почти уже отдался ее власти.

— А вторая комната пуста. Она ожидает гостя. Кто-то высокий и холодный придет сюда, разложит черные одежды, встанет на колени и долго будет молиться тому, кого здесь нет. — Китти наклонилась к домику. — Как жаль, что гость меня не застанет. Я любила гостей.

— Ты снова сбежишь?

— О, я и правда сбегу из дома, вы правы! Так далеко, как не бывала еще ни разу. — Она запрокинула голову, взмахнула руками, словно собиралась обнять тьму перед собой. — Я попрошу вас об одной услуге, вы не откажете мне?

Я покачал головой, девочка не могла увидеть этого, но тут же счастливо засмеялась.

— Зря я прогоняла вас, вы хороший… Когда придете в следующий раз, отнесите куклу папеньке. Он вспомнит ее, я верю, что вспомнит. — Она поднялась на ноги и начала отряхивать платьице.

— А Нора? Ты обещала, что покажешь мне, где она.

— Норы нет в доме. Сейчас нет. Уходите и вы… — Ее темные блестящие глаза смотрели на меня с усталостью древней старухи. — Вы молодой и живой. Что вам Нора? Что вам все мы? Идите своей дорогой. Найдите свой дом.

— Мне нужна Нора. — Я шагнул ближе. — Ты обещала мне! Где она?

Свеча полыхнула в моих руках, не будь все это сном, то на ладони бы остался ожог. Девочка отступила, отвернулась, спрятала лицо в ладошках.

— Ее комната на самом нижнем этаже. Главная лестница, поворот направо, вторая дверь. Но не ходите туда, я молю вас… Не ходите.

— Почему?

— Норы нет в доме, я не лгу вам. Ее комната пуста, весь этаж тонет во тьме. И никто не защитит вас от тварей, живущих там. Сестрам-служанкам голодно и тоскливо. Им будет достаточно одного лишь взгляда, чтобы навеки пленить вас, одного лишь прикосновения, чтобы лишить всяких сил. Уходите, прошу вас…

— Китти!.. — начал я, но в эту же секунду по телу девочки прошла болезненная судорога, она охнула, сжалась, а когда ее тело расслабилось, я сразу понял, что беседа закончена.

Передо мной снова стоял пятилетний ребенок. Пухлые губки округлились, глаза смотрели рассеянно, она присела на корточки, подняла с пола куклу и тут же начала играть с ней, лопоча что-то неразборчивое. Для Китти меня больше не существовало.

Я прикрыл ладонью огонек свечи и вышел из комнаты, не оборачиваясь.

Главная лестница, нижний этаж. Главная лестница. Нижний этаж. Ноги сами несли меня по коридору мимо двери, ведущей в кладовую, мимо бархатных занавесей, мимо молчаливых портретов на стенах. Лестница с деревянными балясинами, ступени, обитые затоптанным ковром. Я уже был здесь, пропахший пылью и лавандой, потому шел в темноте точно зная, куда иду.

Ладонь скользила по гладким перилам, и я начал спускаться, ведомый ею, как на эскалаторе, когда рука едет чуть быстрее остального тела — она уже почти да, а ты еще совсем нет. Я задыхался, хоть и не бежал, я слышал, как гудит во мне кровь, гонимая сердцем, это было похоже на звук, с которым несется по трубам кипяток. Быстрее! Еще быстрее!

Только во сне сознание способно перепрыгивать через длящиеся, чтобы скорее приступить к искомому. Я не сумел отследить секунду, когда покачнулся на последней ступени и шагнул во тьму еще большую, чем была до того. Хотя казалось, куда еще темнее? Куда еще жутче? Но было куда.

Свеча обреченно мерцала, готовясь потухнуть. Но и это меня не остановило. Ведь я уже слышал шаги, я слышал шелест платьев, тонкий перестук каблучков, грудной смех и звон бокалов. В ноздри ударил тяжелый винный дух, смешанный с чем-то запретным, сладким, вяжущим рот. Я еще не увидел их, но уже точно понял, какие они. Тело напряглось, предвкушая встречу.

Первой меня заметила та, что еще не скинула платье. Она выскочила из распахнутых дверей, смахнула спутанные волосы с потного лба и собиралась тут же броситься назад, туда, где все уже начинало случаться, но почуяла меня и застыла в пол оборота.

Я еще мог сбежать, ноги налились давно забытой пружинящей силой, ее хватило бы, чтобы взобраться по лестнице. Я точно знал, что за мною они не последуют. Но от нее — потной, горячей, с расстегнутым до половины корсетом, пахло так упоительно грязно, так невыносимо горячо, что я сам шагнул к ней, словно бы подтверждая, что отдаюсь без всякой борьбы.

Она как в танце повела плечами, гибкая, порывистая, скользнула ко мне, приблизилась, застыла, рассматривая. Темные провалы глаз блестели масляно и жадно. Я чувствовал на себе ее взгляд — оценивающий, внимательный, голодный. Свеча потрескивала, затухая. Когда на кончике фитиля повисла последняя капелька света, та, что еще не скинула платье, обхватила длинными пальцами мое запястье и потянула на себя — огонь не смог осветить ее лица. Она приоткрыла рот и затушила свечу влажным языком.

Ослепленный кромешной тьмой, я услышал только, как зашуршало платье, как опало оно к ногам. Мертвая свеча выскользнула из рук. Раздался топот голых пяток по старому полу. Остальные высыпали в коридор, стоило свету погаснуть.

Я не мог разглядеть их, но чувствовал, как жадно ощупывают меня их длинные пальцы. Я не слышал дыхания, но их смех и стоны оглушили меня. Та, что уже скинула платье, первой прикоснулась ко мне — ее острый ноготок прочертил на щеке линию от скулы к подбородку, я почувствовал, как по холодной коже потекла раскаленная кровь, а следом за ней поспешил влажный ледяной язык.

Насытив первый голод, она потащила меня прочь от сестер, в ее цепких пальцах скрылась немыслимая сила, и я пошел за ней, подгоняемый прикосновениями остальных. Мы вошли в комнату, тесную и выстуженную, сама тьма толкнула меня в грудь, опрокидывая на низкий топчан, и я упал на него, бессильный и равнодушный к собственной судьбе.

Их тени скользили рядом, разжигая круг свечей, расставленных на полу. Холодное пламя не давало света, лишь рассеивало кромешный мрак, но и его хватило, чтобы разглядеть их обнаженные тела. Они танцевали, оплетая друг друга распущенными волосами, их пальцы стискивали тонкие шеи и серебряные ножки бокалов, они выгибали спины, проливая на себя красное до черноты вино, они опадали на пол, увлекая за собой сестер, их руки ласкали полные груди, опускались на впалые животы и ниже, все ниже, ниже… А вино текло по очерченной дорожке скользящих по телу пальцев. Они стонали, срываясь на утробный крик. Их лица искажались судорогами такого наслаждения, что бывает сродни лишь невыносимой боли, а я смотрел на них, не в силах пошевелиться.

А когда все закончилось, и они остались лежать в круге холодных свечей, одна из них, возможно, та самая, что первой разглядела меня во тьме, медленно поднялась с пола, переступила через бездыханную сестру, и направилась ко мне. Темные провалы глаз блестели все тем же голодом, она не насытилась, нет, лишь подготовилась к настоящей пище. Я наблюдал, как она идет ко мне, как колышется от каждого движения ее грудь, как ломаются оскалом искусанные сестрами губы, как она сжимает в пальцах тонкую ножку бокала до краев наполненного вином, и я знал, что сон, подаренный ею, будет прекрасным настолько, что я не сумею проснуться.

Топчан скрипнул, когда она оседлала меня — лицом к лицу, обхватив сильными бедрами. Я чувствовал холодную тяжесть, я видел капельки пота, что стекали со лба, но не слышал дыхания. Она разглядывала меня, как незнакомое лакомство, — с праздным любопытством. Решала, с какой стороны подступиться, как бы сподручнее было сделать это, чтобы не запачкаться. Мой страх давно уже перешагнул за черту, после которой ничего уже не ощущаешь. Потому я смотрел на нее, отмечая, как красиво слеплен тонкий нос, как остро очерчены скулы. Она была красива этой своей мертвой красотой. Край бокала обжег меня холодом, густое вино полилось через него раньше, чем я сумел сделать глоток. Она приподняла мой подбородок, сжала его, заставляя расцепить зубы, и вино тут же наполнило рот горечью.

Хмель разлился по телу ледяным пламенем, я глотал вино, а оно лилось все быстрее, стекало на грудь, пропитывая меня изнутри и снаружи. Под тяжестью мертвого тела я окончательно ослаб, а когда бокал опустел, и выпал из ее рук, то сам я будто превратился в наполненный вином сосуд — занятную вещицу, покорную чужой воле. Она наклонилась ко мне совсем близко, губы приоткрылись, оголяя хищный ряд зубов, а я подумал лишь о том, что ее острые соски трутся об мою грудь, и это так прекрасно, что стоит даже смерти. Я успел почувствовать, как она впивается мне в шею, туда, где надсадно билась горячая жилка, и даже в последний миг опустил ладони ей на бедра, тугие и холодные, как вся она, — все равно ведь терять было нечего.

Время застыло на точке болезненного напряжения. А после мир сорвался с пружины. В коридоре раздались чьи-то шаги, забрезжил огонек свечи. Я прислушался к перестуку каблуков, и тут же узнал его каким-то особым чутьем — Нора! Нора вышла из комнаты! Нора идет по коридору, чтобы спасти меня!

Та, что давно уже скинула платье, в миг вскочила на ноги, неловко прикрыла наготу руками, и я увидел, как по ее телу расползаются темные гнилостные пятна. Смотреть на них было невыносимо, руки еще помнили холод женских бедер, а теперь эти бедра оказались покрыты следами гниения. Не давая себе отчета, я тут же обтер ладони о топчан, в ответ она зарычала, попятилась, но отступать было некуда — за ее спиной грудой лежалой мертвечины слабо шевелились сестры. Наши взгляды встретились. Мой — полный отвращения, ее — яростный и бессильный. И это было последним, что я успел увидеть. Комната поплыла перед глазами, слилась в единое пятно, завертелась, засасывая меня на самое дно омута пробуждения.

10

В детстве я был очень сочувствующим мальчиком. Степень моей эмпатии переходила все границы разумного. Если на улице я видел брошенную всеми собачку, то начинал плакать от жалости. Сидящий у вокзала бездомный с обрубком вместо левой ноги вызывал во мне бурю переживаний, и мама ссыпала в его пластиковый стаканчик всю мелочь, что была в кошельке, лишь бы я согласился пойти домой и не гладить дядю по колену, нет, не тронь, дядя грязный!

Я не мог смотреть мультик про Леди и Бродягу, я рыдал, когда стадо антилоп затоптало Муфасу, так сильно, что маме пришлось окунуть меня в холодную воду. Сказка про Серую Шейку приводила меня в священный ужас, наверное, именно поэтому бабушка рассказывала мне ее снова и снова, мрачно подводя итог:

— Сопля у тебя выросла, Ритка.

Помню, как в третьем классе нашел в школьной библиотеке журнал с яркими картинками. Там была статья о пустынях — большая и красочная. Меня заворожили все эти барханы, океан песка с островками оазисов, равнодушные к жаре верблюды и высоченные кактусы. Но от описания красот автор быстренько перешел ко всяким ужасам, и я тут же расхотел прямо сейчас подхватить рюкзак и бежать в Сахару знакомиться с песчаными лисичками.

На картинке, занимающей добрую половину журнального разворота, был нарисован человек, которому жутко не повезло потеряться в пустыне. Его кожа ссохлась, глаза впали, а губы растрескались до крови, он полз куда-то из последних сил, его воспаленное сознание рисовало красоты оазиса, но то был мираж — еще одна злая шутка адского пекла. Кажется, я убежал в слезах, не помню точно, но картинка та засела в памяти, как и страх перед смертельной жаждой.

Именно ее я испытал, стоило открыть глаза. Рот пересох. Нет, не так. Язык, небо, десны и гортань будто насухо вытерли, просушили феном, а после натерли наждачкой. Я попытался сглотнуть, но слюны не было — вся она впиталась в подушку. Под щекой гадко хлюпало. Закрыть рот и стиснуть зубы, которые вдруг стали слишком большие для челюсти, получилось с третьей попытки. Я даже стонать не мог, все оставшиеся силы нужно было срочно бросать на спасение своей никчемной жизни.

В два вялых рывка встать с кровати, покачнуться, но устоять, схватить за стену и побрести в сторону ванны. Кран недовольно плевался ржавчиной, но мне было не до мелочей. Упершись лбом в край раковины, я принялся хватать воду губами и проталкивать в себя, хватать и проталкивать. Когда до меня наконец дошло, что все, даже спасительная влага, хорошо в меру, было поздно. Желудок, переполненный теплой ржавой жидкостью, всколыхнулся, сжался и исторг из себя все, что я успел проглотить за последние часы.

Собственно, этим всем была только вода. Ну еще вино, только это во сне, во сне же не считается? Не считается. Но рвота, медленно стекающая в забитый слив, была густой и красной, и пахла сивушно, и во рту оставляла мерзкий привкус похмелья.

Я уставился на нее, не зная, что делать дальше. Руки сами рванули кран на полную, тот взвыл и разродился мощной струей. Проточная вода пробила вековой засор раковины, и рвота исчезла в темной дыре, ведущем то ли в канализацию, то ли в преисподнюю.

Показалось. Почудилось. От обезвоживания и не такое приглючится. А еще жар, и болезнь моя необъяснимая, и слабость, и стресс. Долбанный стресс. Все болезни от него.

Именно обезвоживанием я объяснил себе жуткое похмелье, что обрушилось в ту же секунду, как я распрямился, уверенный, что худшая часть утра закончилась. Как бы не так! Голова наполнилась раскаленным гудроном, тело содрогнулось от спазмов, тошноты и дрожи. Пересохший язык распух во рту. За свою недолгую жизнь я напивался всего один раз. Просто чтобы понять, как это. Притесался к малознакомой компании, обеспечив каждого двумя бутылками химозной бормотухи. Мы углубились в парк, спрятались за гаражами и начали сосредоточенно пить. В чем суть и когда, собственно, начинается веселье, я так и не понял. Прикрыло меня, когда местные барышни уже во всю блевали в кустах, а их дрожащие кавалеры запечатлели это на память, собственную и телефонов.

Я ушел на своих ногах, но зайдя в квартиру упал на коврике, где и проспал до обеда следующего дня, под нескончаемые материнские слезы с причитаниями. Мне двое суток потом было очень плохо — от нравоучений и похмелья. Этот металлический привкус рвоты и разочарования навсегда остался в памяти, а вот химозная бормотуха — нет.

В тот раз мама выхаживала меня бульоном и сухариками, сейчас я был бы готов принять за них все ее укоры, но вызывать маму к себе из-за похмелья, случившегося от выпитого во сне вина, даже для меня было чересчур. Так что я заварил себе чай, положил на тарелку с отколупленным краешком две галеты, посмотрел на них, но передумал и уполз к себе — страдать и маяться.

Первый теткин сапог я перешагнул машинально, даже не разглядев, что это темнеет под ногами. О второй я споткнулся и тут же налетел на пальто — коричневое в мелкую клетку, сброшенное с плеч прямо в середине коридора. Чашка дрогнула, горячий чай выплеснулся мне на руку. Боль оказалась настолько ослепительной, что я даже не почувствовал ее как следует, просто понял, что мне сейчас очень и очень больно. Чашка выпала из сведенных пальцев, ударилась об пол и тут же разбилась на сотню маленьких осколков, будто только и ждала момента, чтобы закончить свое бренное существование. Но мне было не до самоубийств мелкой утвари, ошпаренная ладонь полыхала. Чай не был настолько горячим, я присмотрелся и от увиденного мне стало совсем уж невыносимо — на ладони темнел свежий ожог. Блестящая воспаленная кожа и внушительный волдырь. Будто бы я держал руку над свечой, а раскаленный добела кончик лизал кожу. Будто бы я правда это делал.

Из оцепенения меня вывел резкий писк телефона, я рванул по коридору, перепрыгивая через теткины вещи, раскиданные тут и там. Я бежал так быстро, словно от звонка зависела вся моя жизнь, а может, так оно и было. Не вспомни обо мне тот, кто сейчас слушал гудки, ожидая ответа, то я навсегда бы остался в коридоре — рассматривать ожог, сходить с ума, скрипеть ногами по осколкам чашки.

— Да! — Голос дрожал, руки тоже.

— Савельев, ты?

Звонила девушка, что само по себе уже было сенсацией. Список возможных абонентов женского пола содержал всего два наименования, но это точно была не мама.

— Откуда у тебя мой номер?

— А что так грубо? — Зойка фыркнула, но не обиделась. — Ты Максу анкету заполнял? Заполнял. Я там подсмотрела. Кстати, тебя уволили, сочувствую.

— Мм… — В свете, льющемся из окна, ожог выглядел еще реальнее, я прижал трубку плечом и осторожно потрогал его, волдырь легонько пружинил под пальцем.

— Ты все болеешь?

— Ага.

— Ясно… — И замолчала. — А я вот на смену иду.

— Здорово. — От вида волдыря мутило так сильно, что я уже чувствовал рвотные спазмы. — Привет там передавай…

— Слушай. — Зойке кажется надоело тянуть кота за яйца, и она перешла к основной теме звонка. — Я вчера по тупому на тебя наехала. Как истеричка какая-то. Я сама таких не выношу. Извини, в общем.

— Да ничего. — Я вышел в коридор, готовясь в любой момент броситься к ванне, чтобы не изгваздать рвотой пол.

— Так чего я звоню-то. — На том конце трубки шумно дышалось от волнения. — Если ты к вечеру соберешься, может, встретимся?

Меньше всего мне хотелось планировать что-то на вечер. Но коридор устилала дорожка скинутых на ходу вещей. Это моя тетка возвращалась в берлогу, не в силах даже раздеться по-человечески, так измотал ее внешний мир. Так отвыкла она от него. Как скоро я сам сойду с ума настолько, чтобы запереть себя в пыльной хрущевке на краю жизни? Спать днями на пролет на скомканной постели, даже не сняв джинсы и носки, я уже начал.

Пауза затянулась, Зойка смущенно сопела, предчувствуя отказ. У двери продолжал валяться забытый всеми теткин портфель. Я подошел к нему, легонько пнул ногой, чтобы он распахнулся. На пол посыпались сдобные рыбки, крошки и кристаллики соли.

— Да, я приду к метро. Давай встретимся. — И не дожидаясь ответа нажал на отбой.

* * *

Главной задачей было не уснуть.

Бросив телефон на кровать, я ринулся в ванну, скинул пропотевшее, измятое тряпье и перемахнул через ржавый бортик. Холодная вода потекла на макушку, заструилась по лицу и шее, побежала по спине вниз. Прямо как я по ступеням несуществующей лестницы…

Нет! Мысли расползались, словно тараканы на полу кухни, стоило только отдернуть их, приструнить, не давая возвращаться к дому и всему, что случилось там. Это «там» не давало мне покоя так же мучительно, как выкрашенная багровым вином рвота…

Нет! Не думать, даже не пробовать разобраться. Просто стоять под холодными струями, перебирать пальцами ног в резиновых тапочках, остужать измученную голову, ощупывать себя на предмет ссадин, царапин и засосов. Мало ли что успела сделать дохлая служанка, пока я тискал ее дохлые бедра…

Нет! Кран обиженно всхлипнул, когда я перекрыл воду и отбросил его в сторону. Нужно было вылезать, но колени подломились, и потрескавшееся дно ванны впилось в мой голый зад. Я скорчился, обнял себя за плечи, крупная дрожь колотилась в теле, заставляя его корчится, как от ударов током. Страшно и холодно, холодно и страшно. И стыдно, кто бы знал, как стыдно мне было чувствовать жар, что пульсировал внизу живота и разливался по всему телу, расходясь томительными волнами, стоило только воскресить в памяти, как опускалась на мои колени, как обхватывала меня бедрами, как склонялась надо мной та, что скинула платье.

Я помнил холод ее гладкой кожи, и жадный блеск темноты в глазницах и силу, скрытую под гниющей плотью. Это пугало меня так же сильно, как манило, не оставляло в покое, будоражило и снова пугало. Я отчаянно старался не вспоминать ее — этот танец среди черных свечей, стоны и вино, разлитое на полу, но она поджидала меня, скалила острые зубки, тянулась, готовая увлечь за собой в такую тьму, что никакая свеча, подаренная мертвой девочкой своему бесконечно мертвому папе, не сумела бы развеять ее.

Осколок краски, разломанной от времени и сырости, больно воткнулся мне между ребрами. Я открыл глаза и понял, что лежу на боку, поджав колени к груди. Стянутая от высохшей на ней воды кожа стала тонкой, как пергамент. Дернешься и порвешь ее, и кровь потечет из раны, и будет течь, пока не закончится, пока не заполнит собою ванну — темное густое вино с кровавыми сгустками и острым запахом металла. На секунду мне показалось, что я вижу себя со стороны: худое бледное тело, позвоночник, выпирающий из-под кожи, отросшие волосы закрывают лицо, и все это лениво дрейфует в литрах крови, вылившейся из маленького надрыва где-то между третьим и четвертым ребром.

Я вскочил, покачнулся, но сумел переступить через бортик и оказаться на полу — дрожащий и околевший за время, проведенное на самом дне. Ванны и своих воспоминаний. Со мной определенно происходила какая-то неведомая жуть. Чем больше я сопротивлялся сну, тем сильнее мне хотелось спать. Натягивая на себя отвратительно несвежие трусы и майку, я засыпал. Поднимая с пола пыльные джинсы, вытряхивая из карманов наличку, я засыпал. Я дремал, пока брел по коридору в сторону кухни, мимоходом швырнув и джинсы, и мелочевку на свою тахту — она призывно манила меня тишиной и уютом, но я не поддался. На кухне меня не смог взбодрить ни крепкий чай, ни осточертевшие галеты, и я пошел обратно, аккуратно переступая через разбросанные по полу вещи Елены Викторовны.

Берлога тонула в сонной тишине. Нужно было выбираться из нее, бежать на волю, чтобы прохладный воздух выдул всякую дурь. Но с мокрых волос на шею стекали струйки воды, спина покрывалась от них гусиной кожей. Я задрал футболку, обмотал ее вокруг головы и осторожно присел на край тахты. Только дождаться, пока обсохнут волосы. И сразу, сразу же на волю. Спуститься с настоящей лестницы, выйти из настоящей двери на настоящую улицу. Купить кофе на вынос с какой-нибудь булочкой, пройтись по округе, разглядывая прохожих — настоящих людей! Потолкаться с ними в очереди, постоять в толкучке на остановке, послушать, что говорят они, посмотреть, как шевелятся их губы, случайно толкнуть кого-нибудь локтем, тут же просить прощения, улыбаться, сохраняя в памяти это теплое прикосновение живого к живому.

А ближе к ночи встретиться с Зоей, может даже цветов ей купить. И поцеловать. Обязательно поцеловать. Самому. Крепко, долго, без глупых трепыханий. Сделать это уже. Все сделать. Прямо сегодня вечером. Чтобы стыдный пульс в низу живота перестал мучительно томиться, поднывать, увлекая в полудрему, в мутный водоворот сна, где холодные сильные бедра стискивают меня, а острые соски трутся о грудь, и нет сил признать, что все это — не взаправду.

Я почти уже видел букетик, что куплю в ларьке у метро. Пять роз — длинные стебли, бархатные бутоны, капельки воды между складочек лепестков. И никакой обертки, это удешевит и без того дешевое. Просто цветы. В знак примирения. Ни к чему не обязывающий букет. Пусть сама решает, что будет дальше. Ведь зачем-то же она зовет меня встретиться, значит, есть шанс снова оказаться в парке. Низкая скамейка, сухие губы, главное, не тупить. Не тупить. Не тупить…

Первому взять ее за руку, потянуть к себе, смотреть серьезно, но бесстрашно, чтобы она заразилась этим самым бесстрашием, чтобы решила пойти дальше глупого поцелуя в глупом парке. Потому что сам я уже решился. Осталась самая малость — пяток роз, ее ладонь в моей, серьезные глаза, смазанная улыбка, первое слово, что-нибудь небрежное, и она обязательно ответит. Она меня не подведет.

— А я все думала, придешь ли ты… — Нора смотрела на меня снизу-вверх, улыбалась робко, на щеках пылали засохшие слезы. — Китти совсем плоха, жар не спадает, послали за врачом, а приехал пастор… Теперь он кружит надо мной, как ворон. Черный, хищный, оголодавший в пути.

Я отшатнулся, под ногами скрипнула ступенька. Нора грустно покачала головой — мягкие кудри растрепались, выпали из прически на плечи.

— Мы вечно встречаемся с тобой на бегу. То я спешу наверх, то ты уходишь вниз. Будто бы мы из разных миров с тобою. Два призрака, мимолетные тени… Порой мне кажется, что я выдумала тебя в час тоски по дружескому плечу.

Она. Выдумала. Меня. Все это давно уже перестало казаться милым развлечением. Я попятился назад, между нами выросла еще одна ступень, теперь я видел, как аккуратно Нора разделила волосы на строгий пробор, сверху ее макушка была совсем детской и трогательной. В сердце защемило.

— В доме чураются меня. Старая Нэнни отказалась выпить воды из бокала, что я подала ей. — Нора всхлипнула, но сдержалась. — Остальные так и вовсе делают вид, что меня нет, совсем нет. А потом смеются за спиной. Злые, гадкие ведьмы! — Маленький кулачок с силой ударил по иссохшимся перилам, я увидел, как острая щепка впилась в нежную плоть, но Нора даже не заметила этого. — А теперь ты! Даже ты бежишь от меня, будто я чумная! Будто я нарочно выгнала Китти из дома, чтобы она простыла и умерла…

— Это не так…

— Почему же тогда ты не обнимешь меня? Почему не скажешь, что подумал о моих словах?.. Разве многого я просила? Лишь представить, какого это — сбежать из дома, который покинул и хозяин его, и Бог…

Она поднялась на следующую ступеньку и застыла, напряженно всматриваясь в меня, ожидая прямого ответа. Отчаявшаяся, а потому отчаянная. Маленькая, тонкая, но решительная. Окончательно и бесповоротно несуществующая. Если бы я только мог сбежать с ней! Но все что было в моих силах — сбежать от нее.

— Нора… — Омертвевшие губы не желали слушаться.

Ее нежные пальчики легли на них, не давая мне закончить фразу, конца которой я и не успел придумать.

— Соври мне, — попросила она, слезы покатились по высохшим руслам своих предшественниц. — Скажи, что мы убежим. Ну!

— Мы убежим.

— Скажи, что защитишь меня от любой напасти. Скажи, что любишь и не отдашь никому.

— Никому.

— Скажи, что завтра к утру мы станем свободными.

Я молчал. Я больше не мог врать ей, шевеля губами под влажными пальцами, на вкус они были сахар и соль. Мне хотелось проснуться так же сильно, как не просыпаться больше никогда.

— Скажи, что завтра к вечеру мы станем свободными! — Нора отдернула руку, поднялась на еще одну ступень и жарко зашептала мне на ухо. — Иначе я пойду служить тому, кто черен, хищен и голоден. Он звал меня с собой, обещал укрыть под смоляным крылом от горестей и молвы. Я соглашусь, видит Господь, соглашусь, и пойду с ним, и буду той, которую он хочет. Мне простят Китти, он скажет им, и мне все простят. А ты никогда больше меня не увидишь.

Ее голос раздавался в моей голове, я видел ее сквозь опущенные веки, она требовала ответа, ради него она была готова впиться в меня голодным ртом, лишь бы я говорил то, что так хотелось ей услышать.

— Скажи, что завтра к утру мы будем свободны!

Между поцелуями я сумел лишь глотнуть воздух и на выдохе прохрипеть:

— Завтра к утру…

О, Нора, ни завтра, ни утро никогда не наступят для нас с тобой в один и тот же миг.

— Мы будем…

Я могу сказать тебе все, что ты пожелаешь, но слова эти не стоят и ломаной монеты. Они — воздух, что я выдыхаю тебе в лицо. Они — сон, и ты — сон, и твои поцелуи, и мои обещания.

— Свободны.

Это я свободен, Нора. Это я волен проснуться сейчас, я точно знаю, что волен, — граница сна стала нитью, натянутой между нами. Оттолкни я тебя, и все закончится. Исчезнешь ты, а я проснусь и пойду покупать цветы той, что существует на самом деле. Но целуй меня, Нора, ты — сон, который учит меня врать женщине ради ее поцелуев.

Она первой опомнилась, попятилась назад, пряча пылающее лицо во тьме лестницы, но ее протянутая ко мне ладонь призывна зависла в воздухе.

— Пойдем, пойдем скорее, пока никто нас не увидел… Пока никто не остановил, — позвала она, увлекая меня вниз.

Мы бежали по лестнице — она впереди, я с трудом поспевая за ней. Перехваченный узлом пояс ее платья развевался, опутывая меня, неразрывно связывая нас.

— Скорее! — шептала она, оглядываясь, и я читал по ее губам куда больше, чем она смела произнести.

Воздуха не хватало, ступени должны были закончиться, но они сменяли одна другую, удлиняя лестницу до странных, пугающих высот. Чем ниже спускались мы, тем непрогляднее становилась тьма, сквозь нее на нас смотрели мертвые глаза. На бегу я не мог разглядеть, что за портреты развешаны по стене, но злой прищур хозяина мерцал голодом и злобой, его было не спутать с другими.

— Давай же! Пойдем! — умоляла Нора, ее пальцы норовили выскользнуть, но я вцепился в них, зная наверняка, что сон закончится, стоит мне отпустить их.

Ступени оборвались, и я провалился в темноту, слепой, как новорожденный щенок, измученный и обессиленный. Я ощупывал пустоту перед собой, шагал в нее, упирался в стену, но тут же терял опору, падал, отталкивался от пола и снова шел в никуда. Весь мир мой стал тьмой — кромешной, плотной и осязаемой. Я не видел перед собой ничего, кроме тьмы. Кроме нее передо мной ничего и не было.

— Нора! — вопило во мне, но я молчал, зная, что на зов мой может откликнуться совсем не она.

Мертвые сестры, живущие под полом господских покоев. Где они сейчас? Кому танцуют, с кем распивают вино, чьи руки ласкают их гниющую плоть?

— Нора! — беззвучно кричал я, примиряясь с мыслью, что навсегда потерял ее.

— Тише-тише, — прошептала она издалека. — Я зажгла свечу, иди и ничего не бойся.

И я побрел, не видя, но чувствуя, как разбавляет собою тьму слабый огонек оплывшей воском свечки. За моей спиной множились чьи-то шаги, кто-то шептался, посмеиваясь, тянулся ко мне цепкими пальцами, но не решался прикоснуться. Нора берегла меня от сестер и голода их мертвых тел, привыкших служить, жаждущих повелевать. Я шел, не страшась ничего, я знал, что для меня зажгли свечу. А зло никогда не случается с тем, кого ждут, освещая путь живым огнем.

Нора стояла в дверях, держа перед собой залитое воском блюдо, а на нем, сгибаясь от тяжести горящего фитиля, умирала свечка. Последняя слеза скатилась по ней, когда я переступил порог, и огонь погас. Он больше не был нам нужен.

— Ворон кружит над домом, — шепнула Нора, обнимая меня. — Ворон ищет добычу. С вороном я знакома, ворона имя кличу.

Она сама расстегнула пуговицы на строгом платье от ворота до пояса и выскользнула из него, как маленькая змейка. Ткань упала к ее босым ногам.

— Ворон клекочет скорбно, тризна греха не чище. — Истово, словно в молитве, твердила Нора, дрожа от холода и страха. — Крест на груди его черной, ворон добычу ищет.

Она повернулась ко мне спиной, острые позвонки можно было сосчитать, как жемчужины на нити. Лиф держался на тонких крючках, пальцы дрожали, пока я расстегивал их один за другим.

— Ворон кружит над домом, ворон кружит над крышей, — шептала Нора, освобождаясь от кружев. — С вороном я знакома, ворон меня разыщет.

Обнаженное тело мерцало в темноте холодной белизной, я застыл, не в силах дотронуться до него. Нора смотрела на меня отстраненно и строго.

— Крест нарисует кровью, мертвой заплачет дева. Сядет у изголовья, когти коснутся тела.

Мы начали двигаться одновременно, я опустил ладонь на ее грудь, она прикрыла мою руку своей. Под тонкой кожей испуганно билось птичье сердечко.

— Клювом нутро терзает, клекотом мучит уши. Ворон за мной летает, падшую чует душу.

Я уже целовал ее между острых ключиц, опускаясь на колени, то ли от невозможности стоять на дрожащих ногах, то ли от желания увлечь ее за собой на пол, а Нора все продолжала нашептывать строчки, словно они были молитвой, настолько сильной, что лишь она могла защитить нас.

— Крик не заглушишь стонов, слезы греха не чище. Ворон кружит над домом, ворон меня разыщет.

Когда ее замогильный шепот стал похож на шорох перьев, жуткий настолько, что даже соль и сахар кожи под моими губами сменились на пыльный привкус золы, я наконец потянул Нору к себе, с единственным желанием — отвлечь от глупых страхов, содрогающих нежное тело колючим ознобом. Но она будто заледенела. Пока я целовал ее, изнывая от близости, она продолжала смотреть во тьму дверного проема, равнодушная и мертвая.

— Нора… — Горло пересохло, губы саднило, в голове гудело от недостатка крови, отхлынувшей вниз. — Ну что ты?

— Ворон кружит над домом, — заученно повторила она. — Ворон не знает покоя.

— Нет никакого ворона, слышишь меня? — Я легонько встряхнул ее за плечи, она окончательно замерзла, стоя босиком на холодном полу.

— Нет? Ты клянешься мне? — повторяла она, пока я вел ее к темнеющей в углу кровати.

— Здесь нет никого кроме нас.

За стеной чуть слышно шептались мертвые сестры, доски скрипели под их гниющей тяжестью. Но даже войди они сейчас к нам, я ни за что бы не признался Норе, что вижу их. Что там служанки! Ворвись сюда достопочтимый хозяин с его злобным прищуром, я бы сам приказал ему убираться к черту на кулички, потому что Нора откинула край тяжелого покрывала, приглашая меня первым забраться под него.

Грубая ткань простыни оцарапала спину. Комната опасно всколыхнулась, пошла волнами, стены накренились, пол вздыбился, будто палуба тонущего корабля. Только я не тонул, напротив выплывал на поверхность сна. На секунду мне показалось, что я вижу, как сквозь видение проступает реальность. Большое зеркало в потемневшей от времени раме пошло рябью, и вместо края кровати, меня, распластавшегося на ней, и Норы, нерешительно застывшей рядом, я увидел совершенно другую комнату — темную, заставленную мебелью, на добрую половину скрытую от глаз белой тканью. Глаза сами остановились на отражении, и чем больше я рассматривал его — стол, заваленный бумагами, книги в высоком шкафу, ворох одежды на полках с распахнутыми дверцами, тем сильнее волновался мир за границами зеркальной рамы.

Одна только Нора оставалась такой же, как прежде. Ослепительная белизна ее кожи заслоняла собою все бури, бушующие кругом. Мурашки бежали по груди — левая чуть больше правой, по выступающим ребрам, по впалому животу и терялись среди темного треугольника волос. Нора проследила за моим взглядом, поежилась и скользнула ко мне. Наощупь она оказалась теплой и мягкой. На вкус — все та же соль и сахар. Ее сладковатый, дымный запах заставлял меня неметь сразу всем загнанным от желания телом.

— Мы убежим? — Нора обхватила меня, прижалась, горячо задышала в шею.

— Мы убежим. — Говорить становилось все сложнее, но она останавливалась, дожидаясь моего ответа.

— И ворон меня не догонит? — Ее руки ловко стянули с меня рубашку, пробежали по груди и животу, замерли на границе ремня.

— Не догонит. — Сквозь сцепленные зубы слова сами собой обращались в стон.

— И я никогда больше не буду служить? — Она толкнула меня к стене, поворачивая на спину, перенесла через меня согнутую в колене ножку и требовательно нависла надо мной. — Не будет больше чертовой Китти? Не будет хозяйки и дохлого муженька на стене?

В полутьме ее лицо потеряла всякую мягкость, теперь она больше походила на мертвых сестер, чем на ту себя, которая просила защиты, стоя на лестнице, — в слезах и страхе. Но что мне было терять, обманывая ее, если сон мой, самый прекрасный сон, наконец повернулся стороной, о которой так долго мечталось?

— К дьяволу Китти! — Я отсалютовал тьме и опустил ладонь на мягкую грудь, левую, что была чуточку меньше.

Нора охнула, ее широко распахнутые глаза влажно заблестели, мне хотелось думать, что это прикосновение распалило ее, но она запрокинула голову и расхохоталась:

— К самому дьяволу?

Я кивнул, на большее оказался не способным. Все мое существо растворилось в багровых сполохах, каждый удар изнывающего сердца сотрясал меня, каждый судорожный вдох разрывал грудь. Меня не было ни наяву, ни во сне, я был одним только лишь желанием — оказаться там, в жаркой тьме между разведенных коленей Норы.

— К дьяволу нас всех… — прошептала она, медленно, преступно медленно опускаясь на меня, и если дьявол такой, то в этот миг я отдался ему с потрохами.

Как ухватить, как разглядеть, как запомнить случайные осколки, вырванные из тьмы вспышкой стробоскопа путанного сознания? Гибкое тело склоняется надо мной и снова подается вверх, и чуть в сторону, бедра под моими руками напрягаются в такт движению. Длинные волосы щекочут грудь, попадают в рот, и я держу их губами, чтобы слюна смешалась с дымным вкусом, с запахом свечи и горячего воска. Влажная от испарины Нора скользит по мне, а когда стонет — хрипло и сдавленно, то обмякает на мгновение, бессильная, почти бездыханная. Переводит дух и снова взмывает надо мной, словно бы доказывая сама себе, что для нее нет предела. А мне нравится быть под ней, быть в ней, быть ею. На самом деле, я будто чувствую себя сразу в двух телах — своем и ее, слишком сплелись мы, слились, соединились, чтобы делить надвое.

Чьи пальцы комкают грубую ткань простыни? Чья спина изгибается от электрического разряда наивысшей точки удовольствия? Кто пережидает ее, чтобы все началось сначала? Чья грудь подрагивает в такт движению, словно два пирожных с острыми темными вишенками, сладкими настолько, что сводит зубы? Где заканчивается она, чем начинаюсь я? Что за многоногое двуглавое чудище ласкает себя в четыре руки?

А главное, почему обрывается все внезапной вспышкой белизны, ослепительной и безжалостной? Вот я хватаю раскаленный воздух пересохшим ртом, не чувствуя ничего, кроме стремительного приближения к точке невозврата, за которой, наверное, только разрыв сердца и Вальхалла. Вот Нора ловит мой взгляд, хищно скалит зубы — над губой бисеринки пота, и ускоряется до немыслимой, нечеловеческой скорости, еще чуть и взлетит. И я уже ничего не вижу перед собой, не помню ничего, не знаю, даже пульса не чувствую, потому что весь я — этот пульс, колотящий во мне из последних сил. И кажется вот. Вот то, ради чего я родился. Ради чего все мы родились. Ради чего случился и этот мир, и любой другой. Мой личный большой взрыв. Рождение новой вселенной на месте бренного потного тела. И, кажется, я выгибаюсь, до боли сжимаю мягкую жаркую плоть, и, кажется, я кричу.

Но вместо немыслимого облегчения, мир вдруг вспыхивает ослепительным светом, небывалой белизной. И сон заканчивается, будто кто-то задернул его белой тканью. А я остаюсь — дрожащий, липкий, опозоренный больше, чем когда-либо. И никого вокруг. Только теткины шаги за стеной. Такие же тяжелые, как удары сердца, еще не успевший понять, что нас с ним оставили в дураках.

11

— Так не считается! — кричал толстощекий Лешка, когда я первым добегал к качелям от подъезда, пока он еще пыхтел на лестнице.

— Это не считается! — утверждала учительница по геометрии, перечеркивая верное решение задачи из-за отсутствия дурацкого чертежа.

— Нихуя не считово, с-ка! — лениво сплевывал Лешка, выросший в гопоря Почиту, и отбирал мелочь, чудом выигранную у него в картишки.

И каждый раз я соглашался. Останавливался за два шага до качелей и ждал, пока Лешка притащит свое потное тело во двор. Делал работу над ошибками и чертил кривоватые схемы, чтобы исправить двойку на три с плюсом. Снова и снова соглашался играть в подкидного с Лешкой, пока он наслаждался моим страхом и покорностью. И деньгами моими тоже.

Если кто-то говорил мне, что не считается, я тут же переставал считать. Ну а считается ли за правду все, что произошло во сне, даже спрашивать не стоило. Нихуя не считово, с-ка.

Я прямо видел, как разлепляются для ответа толстые губы Лешки, который заметно схуднул, как только присел на ядреную соль, поливая ее «Балтикой» девятого калибра, жидкие усики топорщатся, зубы в толстом слое налета. Смачный плевок приземляется на мой правый ботинок, и все гогочут. А я стою — дрожащий, готовый разрыдаться от беспомощности.

Конечно, не считается! И пусть тело сладко ломит от усталости, пусть ноги подрагивают, а живот сам втягивается под ребра изнывая от воспоминаний. Ничего не было. Просто сон. Сколько их было таких? Жарких, стыдных, влажных. И что? Каждый из них считать за победу, а не унижение?

Вот только хрен бы там, дорогой мой друг детства. Не в этот раз. Усталость была настоящей, и сладкая ломота, и ощущение крайней степени опустошения. Я чувствовал Нору на себе, я чувствовал себя в ней. Ладони помнили прохладный бархат кожи, на языке остался вкус дыма ее волос. И запах. Сладковатый, тревожный, манящий запах. И жадная тьма между ее коленей.

Это считалось. Должно было считаться. Никак иначе.

Я достал из сумки свежее белье, не глядя сбросил трусы и майку, засунул их в пакет и завязал узлом. Мелочи. Пустые мелочи человеческого тела. Они не могли испортить момент, запятнать случившееся своей белесостью, вязкостью и остывающим теплом. Пахнущая домом ткань, выстиранная и выглаженная мамиными руками, придала мне уверенности. Чистые джинсы и майка. Пара одинаковых носков. Я ощупал себя, убеждаясь, что стал совершенно другим человеком. Плечи расправились, грудь раздалась, живот подобрался. Даже подбородок стал колючим от утренней щетины, растущей у меня по миллиметру в год до этого самого момента. В тусклом стекле я отражался раздвоенным силуэтом, но и по нему было видно, что Гриша Савельев больше не забитый девственник. И считаться теперь будет все, что он сам решит.

На улице темнело, времени было как раз столько, чтобы успеть на встречу с Зойкой, купив по дороге цветов. Только делать этого мне не хотелось. Первый блин оказался не комом настолько, что колени подкашивались и мелко дрожали. Тратить запал на второсортные знакомства смысла не оставалось. А вот поваляться на тахте, в красках вспоминая каждую подробность, а после уснуть, чтобы все повторилось… Да, такой план нравился мне куда сильнее.

Я почти уже решил вообще не выходить из комнаты до наступления осени, но ладони, которыми пришлось комкать грязные трусы, чтобы спрятать в пакет, противно липли. Сложно чувствовать себя победителем, когда по локоть изгваздался в своей победе.

Коридор пустовал. Я прокрался к ванне, скользнул внутрь, щелкнул выключателем и уставился на себя. Чужак в зеркале смотрел с вызовом. Он был вполне себе красив — немного изможденный и заспанный, но загадочно мрачный и тайно ликующий. Даже ржавый плевок из крана не смог его расстроить. Вода унесла в слив всю липкую стыдность, будто ее и не было. И я тут же с облегчением понял, что ее и правда не существовало. Была только Нора. Был я. И то, что между нами случилось. И случится еще. И еще. Ровно столько раз, сколько я захочу.

Уверенность в этом не вызывала сомнений, все страхи, пережитые во сне, стали вдруг перчинкой, обостряющей удовольствие, а странность происходящего и вовсе обязательной его составляющей. Вместе с водой я смыл из памяти главное — понимание, что сон остается сном, каким бы прекрасным он ни был. И все сразу же встало на свои места. Заноза сомнений сама выскочила из ранки. Я улыбался себе через мыльные потеки на старом зеркале.

Можно было принять душ, но мне не терпелось вернуться в комнату, словно там меня и правда ждала Нора. Я обещал ей, что вернусь утром следующего дня, но кто знает, как течет время в доме, когда мне нет в нем? Что, если ночь там уже закончилась, и моя Нора проснулась, покинутая, обманутая и приговоренная служить черному ворону, прилетевшему за ее падшей душой? Я представлял себе толстого старика в черной рясе, тяжелое распятие, одышка и колыхающееся при движении пузо. Как можно отдать ему Нору? С ее маленькой грудью, дымными волосами и тьмой между коленями? Даже думать об этом грязно. Скорее туда! Пересечь коридор, рвануть к тахте, прижаться лбом к холоду стены и спать-спать-спать! Чтобы видеть ее, слышать, осязать.

Засыпать я начал на выходе из ванны, я спал на ходу, пока тащился до двери комнаты, потому увидеть тетку, сидящую на подоконнике, было как удариться носом об столб — неожиданно до крика, больно до слез. Я застыл на пороге, тетка равнодушно моргала совиными глазами — раз, другой, третий. Потом сфокусировала на мне взгляд и растянула тонкие губы в подобие улыбки.

— Здравствуй, милый мальчик, — прошелестела она и зачем-то откинула ворот халата, обнажая обтянутый кожей сустав плеча.

Острая кость ключицы готовилась прорваться наружу. Плоть шла пигментными пятнами. Вытертый до блеска бархат лоснился. И вот он-то меня и добил. Я бы шагнул обратно в коридор, а оттуда на лестничную клетку, да только сон вне теткиной берлоги не принес бы мне ни Норы, ни дома, ни наслаждения. Это мы уже проверяли. Поэтому я остался на месте, засунул руки в карманы, чуть наклонил голову, словом, приготовился к драке.

А вот Елена Викторовна драться не собиралась. Она легко спрыгнула с подоконника — халат распахнулся еще сильнее, и потянулась к форточке. В комнату хлынул вечерний воздух, прохладный и влажный. Елена Викторовна глубоко вдохнула, чуть сгорбила плечи и бросила на меня взгляд, мол, вот же как зябко, кто бы согрел?

Тошнотворность зрелища становилась вполне себе физической тошнотой.

— Вы хотели что-то спросить? — Собственный голос доносил до меня приглушенно, словно через толщу воды, в ушах раздался знакомый гул, только я не спал, совсем не спал.

— Нет. — Тетка пошарила в карманах и выудила помятую сигаретную пачку.

— Что-то сказать? — Тахта манила теплом, обещала безграничное удовольствие, а я как дурак топтался на пороге, пытаясь выпроводить законную хозяйку помещения.

— Нет. — Следом из бездонного бархатного кармана на свет появился коробок спичек, Елена Викторовна чиркнула одной, та сразу съежилась и погасла. — Помоги…

Я не сразу понял, что последнее было просьбой, к тому же обращенной ко мне. Но тетка смотрела выжидательно, коробок покачивался в протянутой ладони. Я сделал шаг, еще один, осторожно настолько, словно передо мной стояла не тщедушная родственница, а дикий зверь. Схватил коробок двумя пальцами, чтобы не дотронуться до сухой стареющей кожи. Тетка тут же опустила руку, но не отошла, осталась стоять рядом, дышала тяжело, громко и влажно. Спички шуршали в плену картонной коробочки, а я все никак не мог выудить одну, водил пальцем, поддевал за деревянные бока.

Елена Викторовна наблюдала за мной, я чувствовал ее тяжелый взгляд, а когда сумел наконец достать спичку и чиркнул ею по шершавому боку, то встретился с ней глазами — она смотрела испытующе, будто ощупывала меня в поисках чего-то, ведомого ей одной. Словно я должен был подать ей тайный знак, внешне оставаясь таким же, как обычно. Словно за личиной странного родства мы прятались от кого-то постороннего. Прятались и прятали.

Огонек плясал в пальцах, я протянул его, Елена Викторовна зажала между зубов сигарету, не сводя с меня глаз, приблизилась, подождала, пока кончик начнет тлеть и медленно отступила. Все это в торжественной многозначительной тишине, от которой у меня предательски заурчало в желудке.

— Как поживает столица? — спросила она, усаживаясь на край подоконника.

— Хорошо.

— А сам как поживаешь? — Затянулась, подержала во рту дым и выдохнула его клубящимся облаком.

В разрезе халата мелькнуло обнаженное бедро, желтоватая кожа обтягивала кость, плоть свисала с нее жалкой тряпочкой — флагом капитуляции всякой привлекательности. Елена Викторовна поймала мой взгляд, сделал еще одну затяжку и отвела бархатный край чуть дальше. Я тут же уставился в окно. Белья на ней не было.

— Выглядишь так себе, помятый больно… — Худая до изнеможения рука показалась из бархатных складок, вцепилась в рассохшийся край форточки и распахнула ее до предела. — Ночью спать нужно, а ты все бродишь где-то.

От напряжения я почти уже не чувствовал тела, просто парил над полом, изнемогая от неясного чувства опасности. Тетка продолжала оценивающе рассматривать меня, пепел собирался на кончике тлеющей сигареты.

— Работаю допоздна.

— Это хорошо, это правильно. — Задумчиво почесала шею, ногти заскребли по коже, оставляя на ней свежие царапины. — А потом дело молодое, так ведь, мой мальчик? Девушки, небось, толпами ходят? Или… — Замолчала, сбросила столбик пепла на пол. — Может, это ты не даешь им прохода?

Я медленно покачал головой — влево, потом вправо. Елена Викторовна фыркнула, наслаждаясь моим замешательством. Выбившаяся из-под халата нога желтела мертвецким воском, бархат обрамлял ее, словно обивка гроба.

— Знаешь, как бывает? Слабая девушка готова броситься на шею первому, кто скажет ей ласковое слово. И вот в чем вопрос — несет ли ответственность за ее падение тот, кто подталкивал, но не толкал?

Пока она говорила, жеманно растягивая слова, красуясь, наслаждаясь тишиной, как постаревшая прима провинциального театра, я медленно отходил к двери. Шажочек за шажочком. Главным было не отводить взгляда, ни единым мускулом не выдавать своего движения. Я точно знал, стоит сорваться и побежать, как она бросится следом, повалит меня, оседлает и либо задушит, а потом оттрахает, либо будет душить в процессе. Последовательность действий она выберет, пока будет гнаться за мной по коридору, готовая разверзнуть пасть и поглотить жертву с любого конца своего дряблого сумасшедшего тела.

— Ощущает ли вину тьма, увлекающая на дно сумасшествия того, кто рад потерять рассудок? — Елена Викторовна затушила сигарету о подоконник и легко соскочила с него, босые ноги шлепнули об пол. — Берет ли на себя ответственность тот, кто шагает во тьму, лишь бы не испытывать боли, гнева и одиночества? Выбираем ли мы, кем стать — тьмой или тонущим во тьме? Или каждый тонущий сам себе тьма?

Длинные полы халата волочились за ней, казалось, она не идет, а плывет в бархатных лоснящихся волнах, медленно и неотвратимо приближаясь ко мне.

— Почему ты молчишь, Гриша? Почему не хочешь ответить? Кто сказал тебе, что молчание — золото? Оно — прах. Пустота и тлен.

Холодная ладонь опустилась мне шею, обхватила неожиданно сильными пальцами.

— Почему не хочешь дотронуться до меня? Почему стоишь?

Свободной рукой она потянула тонкий поясок, и халат тут же распахнулся. Я не смотрел туда. Видит Бог, я продолжал сверлить взглядом точку над ее плечом — где-то между пыльной гардиной и краем окна, за которым сгущались сумерки, а в них зажигались фонари, и воздух наполнялся июльской ночью — влажной, душной и упоительной. На тетку я не смотрел. Но все равно видел. Острые ключицы рвали пергамент кожи, небольшая, но обвисшая, будто сдутая от прокола, грудь свешивалась к животу, темные соски чиркали по нижним ребрам. Впадина пупка, заполненная тьмой, выдающийся вперед лобок с пучком бесцветных волос. Овальная дыра между костями бедер, острые колени, покрытые синяками икры, раздутые щиколотки и по-мужски массивные ступни. Я рассмотрел каждую часть, составляющую ее тело — обнаженное, изможденное, иссушенное сумасшествием, царящем в голове, что чудом держалась на тонкой шее, сохраняя запутанные патлы в строгом проборе. Но так и не понял, на чем держалась жизнь, сокрытая в нем.

— Что, не нравится? — Елена Викторовна чуть ослабила хватку и вдруг нежно скользнула по шее, сзади, там, где заканчиваются волосы, а позвонки топорщатся под кожей. — Опыт, мой мальчик, бывает слаще юности…

Мне нужно было бежать прямо сейчас, пока ее пальцы не впились в горло, перекрывая трахею, но от слабых прикосновений я обмяк, по спине побежали опасные мурашки.

— Видишь, я не забыла, как это бывает на самом деле… Тихо-тихо, сладко-сладко… — И сделала шаг.

Груди покачнулись, впалый живот облепил ребра. Елена Викторовна оказалась совсем близко, тошнотворно близко, настолько, что я должен был завыть от страха. Но ее пальцы перебирали завитки волос, порождая во мне необъяснимую волну. Я и сам не понял, как оказался к ней спиной. Кажется, она просто перевернула меня, обхватив за плечи. Это движение утонуло в томительной темноте, полной знакомых уже багровых всполохов. Гул забивался в уши, будто я спал. Но все происходило на самом деле.

Это я — Гриша Савельев, идиот, неудачник и девственник, стою рядом с обнаженной теткой, похожей на долбанную мумию, и умираю в томительном ожидании конца.

Тонкие руки обхватили меня со спины, сжали футболку, вот-вот разорвут ткань, кожу и плоть, чтобы вырвать сердце. Длинный локон — прямой и спутанный, похожий на темную осоку, пересохшую на солнце, царапал мне щеку, когда я услышал ее шепот:

— Дать тебе время, чтобы ты успел убежать. Ты же хочешь убежать?

Я молчал. Я на самом деле не знал правильного ответа. Пальцы заскользили по груди, прошлись по ребрам, в спину мне уперлось десять острых иголок ее ногтей.

— Беги, — шепнула она и оттолкнула от себя.

Я сделал шаг, но остановился.

— Беги! — Она снова оказалась позади меня.

Еще один толчок. Шаг. Шорох бархата.

— Беги… — Иссушенное тело прижалось ко мне, но я не почувствовал в нем ни дыхания, ни стука сердца. — Иначе я тебя поймаю.

И я побежал. По темному коридору, мимо заставленных фарфоровыми фигурками шкафов, мимо портфеля, полного сдобных рыбок и соли, перепрыгивая через раскиданные по полу вещи, напрочь забыв про оставленные свои. Она шла за мной, подгоняя, но не желая догнать. Я слышал, как шуршит бархат, не оборачивался, но видел, как покачиваются при движении ее груди, чиркают о нижние ребра сосками. Я потянул на себя входную дверь, и та распахнулась. Сбегая по лестнице, я успел бросить последний взгляд. Елена Викторовна стояла на пороге, ее совиные глаза смотрели слепо и равнодушно. Тонкие пальцы ловко завязывали бархатный пояс халата.

12

Ноги сами несли меня к метро. Я не чувствовал их, я вообще ничего не чувствовал. Если бы кто-нибудь спросил меня в этот момент, на сколько процентов я уверен, что эта улица, эти сумерки, этот тротуар и машины, бегущие мимо, реальны, я не нашелся бы, что ответить.

Все смешалось. Сон перестал казаться сном, а явь потеряла последние признаки яви. Я шел, ноги вязли в асфальте, проваливались сквозь плитку, шуршали по песку, засыпанному под слоем бегового покрытия. Гул нагнетался в ушах, он давно уже заменил мне внутренний голос. Улица шла волной, искажалась, множилась и сжималась. Но я продолжал идти. Тряс головой, смаргивал, щипал себя с обратной стороны локтя, там, где больнее всего, по-детски надеясь, что проснусь.

Вот прямо сейчас возьму и проснусь. Окончательно провалюсь сквозь землю, болезненно вздрогну всем телом и открою глаза. А перед ними старая шифоньерка с трещиной на левой дверце. Мама разогрела чугунную сковородку и начинает жарить сырники. Они будут теплыми, когда я окончательно проснусь и встану. Отыщу босой ногой тапочки, прошлепаю в них на запах, привалюсь к косяку кухонной двери и буду ждать, пока мама заметит меня, испугается, охнет и засмеется. Она всегда пугалась, когда я вот так замирал. К десятому классу это начало здорово бесить. Но не теперь, нет, не теперь.

Теперь я бы душу продал, лишь бы скорее очутиться дома. В покое и тишине. Без гула, раздирающего уши. Без тетки, ее сумасшествия и обвисших грудей. Без берлоги проклятой, без тахты просиженной, и без снов. А значит, без Норы…

— Я думала, ты не придешь…

Электрический разряд вошел в меня чуть ниже виска и вышел под левым ребром, безжалостно прожигая плоть на своем пути. На секунду я поверил, что передо мной и правда Нора. Если реальность исказилась настолько, что Елена Викторовна бежит за мной по коридору, голая и оголодавшая, так почему моя Нора не может стоять у метро, комкая в руке сумку? Я моргнул раз, второй, надеясь, что морок удержится. Но чуда не случилось. Сумка повисла на костистом плече Зои. Она откинула ее за спину, высвободила из-под лямки зажатые волосы, и растерянно улыбнулась.

— Простояла тут минут сорок, решила, если до одиннадцати не придешь, то все. Поеду домой.

— А сейчас сколько?

— Десять пятьдесят восемь. — И вздернула подбородок, деланно равнодушная к жалобности своего ответа.

На ней была тельняшка и короткая юбка совершенно дурацкой формы перевернутого колокольчика. Ярко-красная ткань стояла колом на бедрах, оголяя их выше колен. На правом темнел синяк, у левого набухал расчесанный комариный укус. Пыльные кеды, резинки носков стискивают щиколотки. На любой другой девушке этот наряд смотрелся бы забавно, с налетом чего-то французского, но Зоя выглядела глупо. А может, это я смотрел на нее с подлой беспощадностью.

— Я был занят. — Оправдываться не хотелось, быть с ней не хотелось, ничего не хотелось.

Ничего, кроме Норы.

— Работу искал? — Зоя хваталась за темы, сумка сползала с ее плеча, и она поправляла ее нервным движением.

— Нет.

— Ну и правильно. — Из растерянной улыбка стала жалкой. — Макс чуть не лопнул от злости, когда ты не пришел. Все столы заплевал!

— Ммм…

Рыбьи глаза больше не улыбались, уголки губ, растянутых по инерции, подрагивали, она уставилась себе под ноги.

— Ну, ты не в настроении, короче. Я тогда пойду… — Бросила она, но не ушла, застыла в надежде, что я начну уговаривать ее остаться.

Все мои мысли в этот момент занимал всего один вопрос — успела ли закончится вечная ночь, окутывающая дом, а с ним и Нору? Настало ли утро, наступил ли новый день. Ждет ли она меня, или уже решила, что я бросил ее, воспользовался и бросил?

— Знаешь, мне вначале показалось, что ты хороший. — Зоя схватила меня за локоть, привлекая внимание, подошла ближе, но взгляд не подняла. — Странный очень, но в целом ничего, нормальный. Но это… Короче, вообще ошибка моя. — Она сглотнула, поджала губы. — Ты эгоистичный мудак. Как все кругом. Только еще и ни хрена в жизни не понимаешь. Я тебе помочь хотела, а ты… Ну и черт с тобой.

Разжала пальцы, отступила, поникшая, оскорбленная в лучшем порыве большого, ненужного никому сердца. Даже красный колокольчик юбки померк, и в сгустившихся сумерках стал похож на размытую темную кляксу.

— Слушай, я… — Слова разбежались, спрятались по углам, укрылись в темноте и гуле, а я остался стоять перед Зоей, как дубовый чурбан, бессердечный и рассохшийся. — У меня тетка крышей поехала, гонялась за мной по всей квартире. — Иногда правда бывает уморительней любой лжи, но Зое понравилось, она чуть расправила плечи глянула на меня с интересом.

— Белочку что ли словила?

— Кто ее знает, но гонялась за мной полуголая, представляешь? С портфелем каким-то дореволюционным… А в нем знаешь, что?

— Что?

— Печенюшки такие маленькие. Рыбки.

Зоя снова улыбалась — крупные зубы оголились, в уголках рта собралась помада. Но я почти не видел этого в рассеянном свете фонаря.

— Короче, цирк полный. Я потому и не пришел.

— Надо было Максу рассказать, может, не уволил бы.

— Да, нет. Я все равно уезжаю… — Сказал и вдруг понял, что все уже решено, мне сразу стало легко и ясно, даже гул поутих.

— Как уезжаешь? — Зоя сделала шаг назад, но тут же подскочила совсем близко. — Когда?

— Завтра, наверное… — Я мог разглядеть ее лицо в мельчайших деталях, даже поры на носу и маленький прыщик на подбородке, но видел, как влажно заблестели ее глаза, как задрожали длинные прямые ресницы. — У меня дома мама осталась, я только документы подать приехал… Может, вернусь еще, если поступлю.

Зоя видела, что я врал, а я видел, как больно бьет по ней моя ложь. Мы неловко застыли друг перед другом, слишком близко, чтобы просто разойтись, слишком далеко, чтобы дотянуться губами. Все еще можно было увернуться и сбежать, но это было бы слишком подло. Особым, не поддающимся осмыслению чутьем, я понимал, как неумолимо в доме настает утро, куда быстрее, чем здесь. Нора ворочается, ощущая холод, что тянется к ней с пустой половины постели. Чтобы успеть к ней, всего-то и нужно было, поцеловать Зойку на прощание. Жест благодарности. Ничего большего.

Я потянулся вперед, осторожно обнял костлявые плечи. Зоя судорожно втянула воздух и уткнулась в меня губами, бездумно и жалобно, как новорожденный щенок. Я пытался целовать ее, но выходило плохо — мы сталкивались носами, обливались слюной, бестолково бодались. Руки сами собой соскользнули с Зойкиных плеч, она стряхнула их на бедра, но вышло, будто я сам решил ощупать ее недвусмысленным образом. Кофточка задралась, обнаженная полоска кожи над юбкой обжигала. Стоило дотронуться до нее, как Зоя охнула, оттолкнула меня и замерла, тяжело дыша.

— Извини, — только и смог выговорить я, изнемогая от глупости всей этой ситуации, но Зоя со мной бы не согласилась.

Она схватила меня за руку и потащила в сторону «Мистера Картофеля».

— Пойдем! — Шептала она на ходу. — Макс закрылся пораньше, у меня есть ключи…

Нет. Нет. Нет. Только не это. Пожалуйста, Зоечка, миленькая, отпусти. Я не хочу тебя. Я не хочу твое костлявое тело, я не хочу твое голодное сердце, и душу твою тоскливую я не хочу. Ну отпусти ты меня! Я так устал, я ничего не соображаю. Я так давно не сплю, я постоянно бегу куда-то, я простужен, я болен. Я страшно болен, Зоя! Меня мутит, кошмарит и клонит в сон. У меня вечный жар, я ничего не могу. Я хочу просто уползти домой, прижаться лбом к холодной стене, и позволить сну утащить меня на самое дно. На последний этаж дома, где мертвые сестры-служанки напоят меня вином и смертью. Так я навеки останусь с ними. Чего еще мне желать? Точно не тебя, Зоя, точно не тебя.

Я беззвучно твердил ей это, пока она вела меня к знакомой двери, звенела ключами, щелкала по кнопкам сигнализации, воровато оглядываясь, хихикая и пьянея от запретности, происходящего с ней. Мы зашла внутрь, опустили плотные жалюзи, и растворились во тьме где-то между барной стойкой и дальними столиками. Там по стене тянулся ряд низких диванчиков, скользких и пахнущих застывшим жиром. Зоя опустилась на крайний, колокольчик юбки сбился на талии, голые ноги белели в темноте. Пауза затянулась, еще можно было сбежать, но Зойка призывно протянула руку, ее глаза влажно блестели, пальцы подрагивали. Проклиная себя, я шагнул вперед, и Зоя увлекла меня за собой на диван.

Она тяжело дышала, даже всхлипывала. Когда я опустился на нее, прижав к скользкой обивке своим весом, то все было решено. Путь к отступлению полыхнул и рассыпался прахом. Ночь перевалила за половину, по другую сторону сна над домом поднималось ленивое солнце. Зоя задрала мне футболку, наши впалые животы встретились, стукнулись ребрами. Нервный смешок засвербел в горле, но Зойка изогнулась, прерывисто застонала. Она старалась изо всех сил, но во мне не было желания ей подыгрывать. Даже выскочившая из спортивного лифчика грудь, даже худые ноги, которыми она обхватила меня, даже рука, скользнувшая под ремень, — ничего из этого не могло разбудить меня, встряхнуть, наполнить силой. Но Зоя не собиралась отступать, она елозила ладонью, старательно сопя.

Ничего более унизительного со мной никогда еще не происходило. Даже лицо, опущенное в школьный унитаз, не горело тогда так мучительно, как изнывало от жара сейчас.

— Зой, погоди… Не надо, слышишь? — Силой оторвал ее от себя и скатился на пол.

Она выглядела уставшей, но готовой на подвиги.

— Ничего, давай я по-другому… — Перегнулась через край дивана, чтобы сползти ко мне.

Я вскочил, судорожно застегнул ширинку, запутался в ремне, и все пятился-пятился к двери.

— Не надо, Зой… — Голос дрогнул, я молил о пощаде, даже глухой услышал бы это.

— Да что не так?

В темноте я не видел слез, но сразу понял, насколько все плохо. Зоя начала поправлять сбившуюся юбку, из выреза полосатой кофточки выглядывала грудь — понурая и грустная, как и ее обладательница.

— Все так! Ты замечательная… — Я был у выхода, осталось только нащупать ручку. — Это я… Ну, знаешь, бывает такое, когда перенервничаю.

— Заткнись, а! — Зоя вскочила, лицо исказилось, в гневе оно утратило последние крохи привлекательности. — Сраный педрила, так бы и сказал, что не стоит на меня, я бы не пыжилась!

— Зой, погоди…

— Да пошел ты! — Она подошла ближе и с нескрываемым отвращением отерла ладонь о мою футболку. — Пошел. Ты.

И я пошел. Выскочил на воздух и зашагал куда подальше, лишь бы ни секунды больше не находится рядом с ней, пылающей гневом, обидой и стыдом. Слова извинения застряли в горле, сразу и не поймешь, что сдерживают они — смех или слезы. На самом деле, мне некуда было идти. Сумка с вещами осталась в берлоге Елены Викторовны, но возвращаться туда было страшно до какого-то парализующего ужаса. Вдруг она стоит у двери, ожидает меня, покачивая в пальцах поясок халата? Что не так с этим миром? С городом этим? Откуда на мою голову взялись спятившие, оголодавшие без человеческого тепла женщины, готовые на все, лишь бы согреться?

Их тела — обнаженные, спрятанные обрывками одежды, мертвые, живые и застывшие посередине, смешались в одно, и я уже не мог разобраться, кто бежал за мной по темному коридору, кто поил вином, кто тянул на скользкий диванчик. А главное, зачем они делали это со мной? Со мной! Да я первый раз поцеловался в конце десятого класса! С двоюродной сестрой! У нее с младенчества легкая форма ДЦП и косоглазие!

Ноги дрожали, я присел на край скамейки и только потом понял, что сижу у подъезда теткиного дома. Все решилось само собой. Переждать ночь, пересилить ее, забрать вещи и уехать к маме. В тишину и глушь. Туда, где я никому не нужен.

Мама отозвалась на первой ноте первого гудка.

— Гриша!

— Мам, я возвращаюсь завтра, — сказал, как в омут шагнул, раз и пути обратно не стало.

Тишина. Чуть слышный шум телефонной линии.

— Не нравится мне тут, мам. Не мое это.

— А учеба, сыночек, учеба как?..

— Можно и заочно учиться.

— Армия… Армия же…

Я помолчал, собираясь с мыслями. Решение всегда было на поверхности, а мы отворачивались от него. Сделать вид, что я подхожу для службы, всегда было легче, чем признаться, что нет.

— Мам, я же… болею. Сама знаешь, я… не здоров. Мы пойдем к врачу, и меня не призовут.

Она сдавленно охнула, начала бормотать что-то несвязно, но быстро успокоилась.

— Да, сынок. Да, возвращайся.

Вот мы и признали, что странную свою болезнь я так и не перерос.

— Хорошо, мам. Я приеду. Завтра увидимся, значит…

Я уже почти нажал на отбой.

— Она же рассказала тебе, да, Гриш? Сказала, что я скинуть тебе приехала… Убить, отдать, только бы избавиться.

— Да. — Язык распух, нехотя шевелился во рту, и сам я налился тягучей жижей. — Но это ничего.

— Она забрать тебя хотела. Денег мне дала.

— Ничего, мам. Ты же передумала…

— Это она меня выгнала. Я бы осталась. Я бы тебя оставила, сыночек. Ты не нужен был, я не хотела… — Она бормотала, углубляясь в себя, как заходят в стоячие воды. — Я же тебя случайно, я же забыться… Я же не думала. А тут ты, и поздно уже, не рассосалось само… Нет, не рассосалось.

— Мам, не надо.

— А она мне, мол, я заберу! Пусть мой будет. А я что? Это лучше, чем убить! Лучше, чем сбросить, Гришенька, ведь лучше? Да?

— Да.

— Мы так жили хорошо… Но ведь она ненормальная, сынок! Все бродит, бормочет все, я боялась ее, Гришенька, и любила. И боялась. Как ни зайдешь к ней, сидит у зеркала, босая, халат распахнутый… И гладит себя, и чешет, и стонет. — Замолчала, перевела дыхание. — А как насмотрится, так хорошо с ней тогда! И добрая, и ласковая, и подарочки мне покупает, и пинеточки идем выбирать…

— Мам, ты бы пошла водички попить, а? — Я старался не вслушиваться в ее бормотание, вокруг меня сомкнулась летняя ночь, упоительная в своей прохладе, и это было куда важнее припадочного шепота на том конце трубки.

— Это я виновата, что она меня выгнала. Все хотелось в зеркало самой посмотреться, во сне даже видела, как подхожу к нему, ткань белую в сторону тяну, а там в отражении — я. Только другая. Не беременная, счастливая, за Гошенькой моим замужняя. — Истерично всхлипнула, задышала быстро и отрывисто. — Я и пошла, она убежала куда-то, а я пошла. Белая-белая занавесочка была, скрипела в пальцах. Никогда такую чистоту не видела… И на пол ее, к ногам ее. Лишь бы на себя посмотреть. Не успела я, Гриш… Ленка прибежала, оттолкнула меня, исцарапала и выгнала.

Сквозь гул в ушах, я почти не слышал, что она говорит. Но нутром чуял, сказанное важно, на самом деле важно. Возможно, первый раз за долгие годы мама говорит мне, что-то стоящее. Но разобраться в ее словах не получалось. Тело размякло, голова отяжелела. Лоб пылал, и жар стекал с него вместе с ледяным потом. Пальцы сами потянулись к кнопке отбоя.

— Я из поезда позвоню, мам.

— Мне оно снится до сих пор, Гришенька, — вместо прощания прошептала она. — Ты только не ходи, не смотрись в него. Не ходи, сыночек. Не ходи…

Я и не собирался никуда идти, мам. Куда бы ты ни посылала меня, от чего бы ни отговаривала. Я бы так хотел просто переждать короткую летнюю ночь на скамейке, а утром уехать домой. И до конца жизни делать вид, что в столице не бывал. Но по другую сторону моего сна солнце вовсю проливалось лучами через пыльные окна дома. И я не мог исчезнуть, не попрощавшись.

Каждый шаг по лестнице отдавался во мне приглушенной вспышкой страха. Но я забирался все выше и выше. На пятом этаже меня ожидала трухлявая дверь теткиной берлоги. Я потянул ручку, заперто не было. Не было и Елены Викторовны. Только вещи, раскиданные по полу, только горстка рыбок и распахнутый портфель. Я скользнул в свою комнату, наскоро запихал пожитки в сумку, бросил ее у двери и рухнул на тахту.

Сколько времени нужно, чтобы на век попрощаться с той, которой не существует? Нет, не так. Сколько времени нужно, чтобы на век попрощаться с той, лучше которой не существует? Метро открывалось через три с половиной часа. В запасе для сна у меня было сто восемьдесят минут. Я выставил время на будильнике, растянулся на тахте, прижался лбом к стене и медленно выдохнул.

Тетка безмолвствовала. Время утекало. Нора ждала меня. Иного не существовало.

13

Я знал, где окажусь. Все было просто и понятно. Открыть глаза, вдохнуть знакомый мрак коридоров, провести пальцами по влажной стене, приветствуя дом.

Здравствуй-здравствуй, мой хороший. Как ты? Мертвые сестры тебе докучают? Не страшись, они так же одиноки, как все мы, им и нужно-то самую малость — бутылка вина и горячее тело, готовое разделить ее надвое. Как поживает сумасшедшая Рута? Скоро ли соберется дождь? Безглазая Олли ждет его, изнывает без вестей от давней своей подруги. Когда ты отпустишь их, дом, когда позволишь отправиться дальше? Или ты — финал их истории, мрачный и пыльный, пустой и покинутый? Словом, такой, как они заслужили. Спит ли в своем кресле старая Нэнни? Не время ли рассказать ей, что она умерла? А может, она давно уже знает это, только не хочет бросать тебя, дом. На кого ей тебя оставить? Хозяйка полна гнева и тоски. Хозяин висит во тьме. Нора потеряна, ворон кружит над ней. Китти снова и снова убегает в сад, мокнет под дождем и готовится к смерти.

Кому нужен ты дом, если не мне? Видишь, я снова вернулся. Я снова здесь. Но это в последний раз. Я клянусь, что больше ты меня не увидишь. А я не увижу тебя. Я никогда больше тебя не увижу.

Дверь в детскую была приоткрыта. Через тусклый витраж пробивался приглушенный свет. Я постучал. Никто не отозвался, и я вошел. Тяжелые гардины заслоняли окно, но и сквозь них просачивались яркие солнечные лучи. Завтра настало, настало и утро. Только Норы в комнате не было. Пустовала кровать. Полог был убран, постель заправлена. На подушке, прикрыв стеклянные глаза, лежала кукла. Поздно. Слишком поздно.

— Девочку унесли в ледник, сын мой. Господь принял душу ее, тело мы предадим земле.

Как разглядеть тьму в самой тьме? Как почувствовать ее, как опередить? Из дальнего угла детской ко мне шагнула фигура. Ворон. Я тут же узнал его. Черное одеяние струилось по телу, будто поток воды. Белая полоска у горла лишь подчеркивала тьму, из которой он состоял. Холодный и властный взгляд прозрачных глаз не был ни оценивающим, ни яростным. Равнодушие. Так смотрят на жука, за секунду до удара.

— Ты пришел проститься?

— Да.

— Что ж, ты опоздал. — Холеные пальцы скрестились на груди, чуть выше распятия. — Но я могу исповедать тебя, сын мой.

— Не нужно. — Я отступил за порог, почти спасся, но ворон вскинул остро очерченные брови, и судьба моя была решена. — Да, конечно. Я исповедуюсь.

— Признать содеянное грехом, покаяться и осознать, вот что нужно тебе. Господь милосерден, он простит все, что достойно прощения.

Мы шли по коридору, и тьма сгущалась за плечами ворона. Сутана развивалась, окутывая мраком все, до чего могли дотянуться ее полы. Дом безмолвствовал. Дом боялся. И я вместе с ним. Ворон отпер тяжелую дверь и первым зашел внутрь. На пороге он задержался, бросил на меня ледяной взгляд и поманил за собой.

Тесная молельня с тремя рядами резных скамеек. Высокий алтарь вздымался над ними. Стоило ворону подняться на первую ступень, как все вокруг стало несущественным и малым. Только черная тень в самой тьме. Только высокий алтарь и распахнутая книга на нем. Я ждал, что ворон начнет молиться, но он лишь зажег три свечи, одну за одной, и вернулся ко мне.

— Я сяду здесь, а ты опускайся передо мной, и мы будем говорить.

Колени ударились о холодные доски пола. Ворон взял мои ладони в свои и задумчиво покачал головой.

— Вдыхай глубже, сын мой. Ты боишься, но мы под защитой Господней. Чувствуешь? Сладкий ладан, горький дым. Мягкий воск, неподатливая медь. Праведный я, грешный ты. Праведный Бог, грешный я. Нечего бояться, все уже свершилось. Так расскажи мне, в чем твой грех.

— Я не грешил. — Губы пересохли, чувствовать на себе пристальный взгляд холодных глаз ворона было невыносимо, пальцы подрагивали в его ладонях.

— Ты лжешь мне. Мы начнем сначала.

Первая свеча зашипела и погасла. Свет потускнел, тьма клубилась вокруг нас, защищенных слабым огнем.

— В чем твой грех?

— Я был с той, с кем не следовало.

— Что она просила взамен?

— Ничего.

— Ты лжешь мне. Мы начнем сначала.

Средняя свеча зашипела и погасла. Молельня погрузилась в полумрак. Ворон сжал мои пальцы, они жалобно хрустнули.

— В чем твой грех.

— Я был с той, с кем не следовало.

— И что она просила взамен?

— Защитить ее…

По лицу ворона пробежала тень. На мгновение четкие линии исказились, даже волосы, аккуратно зачесанные назад, встали дыбом и тут же опали на высокий лоб, оголяя две залысины по его бокам. Я бы засмеялся от этой внезапной мелочи, мигом превратившей черного ворона в мужчину, перешагнувшего первую черту зрелости, но ледяные глаза сверкнули из-под упавших прядей, и я застыл, покорный и смиренный.

— От кого же ей требовалась защита?

— Я не знаю.

Рывком он подтянул меня ближе, колени подломились, и я ткнулся лицом в темную ткань сутаны. От нее пахло ладаном, дымом и мокрыми перьями. Последняя свеча скорбно шипела, угасая.

— Ты лжешь мне. Мы начнем сначала. — Голос больше не принадлежал человеку, это хищный ворон каркал надо мной, пророча гибель всего, что мне дорого. — Ты — проклятый грешник, сорвал плод, что предназначался мне Господом. Так говори же! Говори, пока я не задушил тебя, от кого она искала защиты?

Он вскочил на ноги, потянул меня за собой. И мы застыли друг перед другом. Мое тяжелое дыхание и его раскаленный до бела гнев.

— Отвечай! Кого она боялась? Почему отдалась тебе, грязный мальчишка? — Ворон навис надо мной, ворон был готов выклевать мне глаза, как только я дам ответ, в который он поверит. — Почему она просила защиты? Почему? Почему? Кто страшил ее? Кого она боялась?

Свеча умирала незамеченной. Последняя, третья из зажженных вороном. Погаснет она, и молельня погрузится во тьму. Весь дом снова станет тьмой. Я успел изучить его таким — спящим так крепко, что сон его близок к смерти. Я извернулся в лапах ворона. Фитилек вздрогнул.

— Вас, — ответил я темноте. — Она боялась вас.

Ворон вскрикнул, остро, пронзительно, как раненная птица. И в этот миг я побежал. Обогнул его, выскочил в коридор и ринулся к детской. Захлопнув дверь, я понял, что никто за мной не гонится. Ворон остался во тьме молельни, гневаться и бесновать, дышать ладаном и обвинять во лжи каждого, кто не стерпит льда его глаз.

Ковер глушил мои шаги. Я подошел к кровати, подхватил куклу и прижал к груди. Сквозь портьеру томительно пробивалось солнце, я потянулся и сорвал тяжелую ткань. Она опала, но за ней скрывался еще один слой, дом не хотел, чтобы солнце мешало ему скорбеть.

Уходя, я набросил сорванную портьеру на кукольный домик. Никто больше не станет играть с тобой, милый друг, так спи же. Пусть тебе приснится мир, в котором маленьких девочек не уносят в ледник по приказу черного ворона.

* * *

Мы с куклой вышли из детской и плотно прикрыли за собой дверь. Мне оставалось еще одно, последнее обещание. Хозяин злобно щурился с картины. Я так и не вернул ему свечу, но он, кажется, привык к мраку, и не таил на меня обиды. Мы помолчали немного все трое — хозяин дома, кукла и я. Мы молчали о Китти, мерзнущей среди мертвого льда. Мы молчали о Нэнни, истлевшей до самого основания. Мы молчали, опасаясь, что во тьме нас отыщет хозяйка.

— Я пойду. — Хозяин выжидательно посмотрел на меня. — Я ненавижу вас за дом, что вы воздвигли. Я благодарю вас за него. — Кукла уселась на тумбу, оперлась спиной на стену, ее фарфоровое личико оставалось бесстрастным, но прищур на картине потеплел. — Китти просила оставить вам куклу. Может, тьма и не страшит вас, но одиночество никому не идет на пользу.

Хозяин молчаливо согласился. И я пошел дальше. Мимо запертых комнат к лестнице, обитой пыльным ковром. Последняя дверь распахнулась передо мной, когда я потянулся к перилам. Это было приглашение, от которого невозможно отказаться. Спальня хозяйки мерцала в такт покачивающимся фитилькам сотни свечей. В центре комнаты стояла широкая ванна, ее выгнутые ножки царапали пол, капли воды темнели на нем, будто кровь.

Хозяйка сидела, повернувшись ко мне спиной. Узкие плечи, фарфоровая кожа, небрежно заколотые волосы. Она не обернулась, только махнула рукой в знак приветствия.

— Вот ты и заглянул ко мне, я все ждала, когда-когда, но тебя манила одна только молодость. — Хриплый смешок, плеск воды, мурашки, бегущие по позвонкам. — Мы не здоровались, но попрощаться ты должен. Ради приличия, так ведь? — Запустила длинные пальцы в волосы, вытащила гребень и локоны упали на спину, укрывая ее мягкой волной. — Прощай, мой мальчик, и никогда сюда не возвращайся. Пустое это, бродить по месту, которого нет. Ловить миражи, мучиться несбыточным. Пустое. Ступай скорее.

И медленно опустилась в воду. Запах ее духов — что-то горькое и тяжелое, но прекрасное настолько, что першило в горле, растаял в темноте коридора, стоило только переступить порог. Госпожа ревностно охраняла свои сокровища, на то она и была хозяйкой.

Лестница тонула в легкой дымке, переливалась налетом серебра. Можно было пойти наверх, вскарабкаться на этаж, где безглазая Олли трогает стены чуткими пальцами, предвкушая потоки воды, что хлынут по ним, стоит пойти дождю. Можно было подняться еще выше, послушать, как ходит на чердаке сумасшедшая Рута, подглядеть, как крошится мел в ее руках, пока она ожидает дождь, готовясь передать драгоценную весточку той, что изголодалась в ожидании вестей.

Мне хотелось услышать скрип пола под их ногами, мне хотелось разглядеть во тьме краешек их одеяний, острый локоть, выпавшую из узла прядь волос. Дом роднил нас своей несбыточностью, дом связывал нас незримой нитью. Оживал ли он в историях, которые писала сумасшедшая Рута на его стенах? Становился ли он ближе им, когда безглазая Олли умывала пустые глазницы меловой водой его слез? Вопросы роились во мне, но я не решился нарушить покой привидений, давно забывших о жизни по другую сторону сна. Так и не встретившись, мы расстались на лестнице. Оставалось надеяться, что однажды сумасшедшая Рута напишет обо мне, призывая ливень, который смоет и мел, и чердак, и весь дом, освобождая узников, прощая им все грехи.

Ступени легонько подрагивали под ногами. Я спустился на этаж прислуги и замер, ожидая, не выйдут ли сестры встречать меня. Их не было. Плотно затворенная дверь в комнату, где лилось вино и горели черные свечи, осталась безмолвной, и я прошел мимо, так и не разобравшись — рад ли, а может, все-таки разочарован еще одной не случившейся встрече.

Я прощался. Я прощался с каждым шорохом, скрипом и далеким смехом, похожим на плач. Я не знал и сотой доли того, чем жил мой дом, но все равно называл его своим. Он выпил меня, осушил, измучил, но я любил его. Любил так сильно, что готов был сойти с ума и остаться с ним навек. Да только дом не звал меня. Он равнодушно дышал тьмой, скрипел ступенями, молчал запертыми дверьми. Когда я проснусь, он забудет о том, что я был его гостем.

Забудет ли Нора? Ждет ли она меня или давно променяла на другого чужака? Сколько нас, случайных гостей, отдавших разум за право раствориться во тьме? Я не мог уйти, не узнав ответ, не увидев ее в самый последний, самый сладкий раз.

Ее дверь оказалась заперта. А я все никак не мог заставить себя постучать. Минуты утекали. Их было сто восемьдесят, сколько осталось? Стучи же, стучи скорее! Стучи, ворон тебя побрал, стучи! Занесенный кулак дрожал, тело покрылось холодным потом. Голос Норы, раздавшийся с обратной стороны двери, остановил меня за миг до первого удара.

— Я все думала, ждать вас к рассвету? Или заутренняя служба не отпустит до самого полудня? А может, вы и вовсе раздумали приходить?

Кто-то рассмеялся ей в ответ, холодно и отстраненно. Раскаленный нож понимания воткнулся между ребрами, повернулся дважды и остался торчать, глумливо покачиваясь. Нора говорила не со мной, конечно, не со мной. Не меня она ждала, просыпаясь среди ночи, подгоняя утро молитвами. Я так боялся опоздать, но спешить было некуда. Теперь я пятился от двери, не зная, как бы так проснуться, чтобы услышанное и правда обернулось сном.

— Я спешил, дитя мое, но дела праведные отвлекли меня. И тьма, кромешная тьма проклятого дома… Как живешь ты в ней, чистая душа?

Этот вкрадчивый, опасный голос я узнал бы из тысячи других. Какой дорогой шел сюда ворон? Как успел он опередить меня?

— Все эти дня я ждала вас и жила одним лишь своим ожиданием. Но вот вы пришли.

Я не мог видеть их, но видел. Как Нора опускает босые ноги с постели на пол, как на цыпочках подходит к темной фигуре, застывшей у двери. Как прижимается к ворону нагим своим телом, как ее пальцы расстегивают черную рубашку, пуговицу за пуговицу, как тонкие веточками рук обвивают воронову грудь, а сброшенное на пол распятие поблескивает в полутьме.

— Я пришел к тебе, дитя…

Молодая обнаженная близость растопила лед его голоса, но карканье осталось карканьем. В комнате служанок тяжело завозились мертвые тела, чужая страсть разбудила их. Мне нужно было бежать, скрываться, уносить ноги, но за дверью с шелестом опадала одежда, шепот стал неразборчивым, тени сплелись, готовые стать единой, живой и влажной.

— Нет, Нора, нет! — закричал бы я, но где-то далеко, за границей ненужной яви, истекли сто восемьдесят минут.

Будильник вырвал меня из кошмара, в который обратился мой лучший сон. А я остался лежать на тахте — потный, истерзанный и разбитый. Я чувствовал, как нижний этаж дома наполняется жаром вороновой победы, я слышал, как стонет в его когтистых лапах Нора. Сколько стоит покой под крылом у сущего зла? Достаточно ли одной только молодости, чтобы расплатиться с ним? Нужно было вставать, собираться и бежать к метро, нужно было успеть к первому поезду, но я лежал, вжимаясь затылком в подушку.

Реальность сместилась. Сон пробрался в нее, оплел, опутал, и я больше не мог разделить их. В комнате пахло ладаном и перьями, по углам скользили чуть заметные тени, кто-то смеялся вполголоса, скрываясь от меня за гардиной. И стоны. Я продолжал слышать их. Глубокие, порочные, жаркие стоны изнемогающего от желания тела моей Норы. Чем заглушить их? Как заставить ее замолчать?

Я вскочил на ноги, голова опасно кружилась, все плыло перед глазами, тьма нехотя расходилась передо мной, как тяжелая вода. Хватаясь за стену, я выбрался в коридор. Наружу, прочь из берлоги, скатиться по лестнице и вывалиться во двор. Жадно глотать рассветный воздух, оживая от каждого вдоха без чертового ладана, чертовых перьев.

Я рвал волосы, чтобы болью пробудить сознание, я задерживал дыхание, вслушиваясь, как пульс бьет по барабанным перепонкам, но стоны не прекращались. Только звеня ключами в замке входной двери, я понял, что звучат они не в моей голове. И все сразу встало на место.

Кто-то стонал за дверью теткиной комнаты. Кто-то захлебывался страстью и похотью, кто-то изнемогал от жара и желания. И я знал. Точно знал, кем был этот кто-то.

Дверь распахнулась от легкого толчка, вечно запертая, она вдруг оказалась открытой, будто Елена Викторовна ждала непрошенных гостей. Ждала меня. Сквозь плотно задернутые шторы пробивались рассеянные лучи утреннего солнца. Один из них — самый яркий, прочертил линию, разделяющую комнату надвое. В одной половине остался заваленный бумагами стол, шкаф, распухший от ветхого тряпья, разобранная кровать и длинноногий абажур. В другой оказалась хозяйка. Она стояла ко мне спиной — тощие плечи, складки обвисшей кожи на ягодицах, кривоватые ноги в пигментных пятнах, кипельно-белая ткань, сброшенная к ступням. Перед ней возвышалось старинное зеркало в резной, потемневшей от времени оправе.

Я должен был отразиться в нем, но в мутной зеркальной глади виднелся лишь знакомый мне полумрак маленькой комнаты, отданной для сна и тоски воспитательнице одной капризной девочки. Нора извивалась в руках ворона. Он запрокинул ей голову, намотав на руку ее густые волосы, я помнил, что на вкус они — дым, он стиснул ее шею сильной ладонью, я помнил, что на вкус она — соль и сахар, он впивался, он выкручивал, он ломал, а Нора стонала, некрасиво сморщившись в исступлении.

И каждый стон Норы вторила тетка. Нет, не так. Каждый стон Норы рождался в впалой груди Елены Викторовны. Не отрываясь она вглядывалась в мутную глубину зеркала, ощупывала себя, поглаживала, ласкаясь в такт движениям воронова тела.

Тошнота поднялась от желудка к горлу, заполнила рот желчной горечью. Само время изменило ход — застывшее и тягучее, как смола, оно вдруг сорвалось с цепи и понесло меня за собой.

— Где бывает Нора, когда ее не бывает здесь? — спрашивает маленькая Китти.

А я все не знаю. Не знаю. Не знаю.

— Она сумасшедшая, — несвязно твердит мне в трубку мама. — Она смотрится в зеркало, и гладит себя, и стонет.

А я все не слышу. Не слышу. Не слышу.

— Ощущает ли вину тьма, толкая к погибели того, кто мечтает о смерти? — спрашивает Елена Викторовна и тянет за пояс халатика, обнажая правду. — Берет ли на себя ответственность тот, кто шагает во тьму, лишь бы не испытывать боли, гнева и одиночества?

А я все не вижу. Не вижу. Не вижу.

Но ворон отрывается от сладкой мягкости тела и смотрит на меня через зеркало, ворон видит меня, ворон улыбается мне, облизывает ладонь, которой направлял себя в жар молодого нутра, и смахивает волосы, упавшие на высокий лоб. И я все вижу.

Нора откидывает голову на подушки, и судорога скручивает ее тело, как разряд электричества. Тетка начинает кричать за миг до того, как Нора разлепляет спекшиеся от поцелуев губы. И я все слышу.

Дряблое, покрытое испариной тело перед зеркалом трясется, но я не могу отвести от него глаз. Ведь я все знаю. Знаю. Знаю.

Рука сама тянется к полке, заставленной фарфоровыми игрушками. Статуэтка девочки с куклой, прижатой к груди, ладно ложится в пальцы. Я делаю шаг, и еще один, и еще. В секунду, когда тяжелая подставка острым краем обрушивается на теткин висок, спрятанный седыми космами, Нора видит меня сквозь зеркало. Ворон еще терзает ее плоть, ненасытный, как само зло, но сама она, уставшая и отстраненная, скользит рассеянным взглядом сквозь его плечо. Скользит и натыкается на меня. Мы бесконечно долго смотрим друг на друга, пока тетка не оборачивается, разобрав наконец, где заканчивается зеркальный сон и начинаюсь я, с зажатой статуэткой в руке, занесенной для удара.

— Гоша?.. — успевает выдохнуть она.

Острый край рассекает кожу, висок проминается. Мы еще смотрим друг на друга — я и Нора, но взгляд тетки меркнет, она пытается улыбнуться мне, лицо уже не слушается ее.

— Гоша… — повторяет она. — Гошенька, смотри, какая я там… — Кровь тоненькой струйкой начинает течь от виска к щеке.

И я кричу. Кричу от страха, отвращения и боли. От того, что ее старое, изможденное тело навсегда теперь затмило нежную красоту Норы. От того, что сумасшедшая баба отобрала у меня последнее, что оставалось, — возможно вспоминать. Нору и дом. Дом и Нору.

— Сдохни! — кричу я и со всех сил толкаю тетку на зеркало. — Сдохни! Сдохни!

Стекло рассыпается на сотню осколков за миг до того, как она бьется об него лицом и грудью. Будто бы дом устал виднеться через пыльное окошко в темной раме. Устал видеть старое, голодное тело. Устал участвовать в театре невыносимого уродства. Устал и решил покончить с этим. Покончить с ней.

Елена Викторовна падает навзничь прямо на белую ткань. Белизна расцветает алым. Я склоняюсь над распластанным передо мной телом, провожу пальцем по залитой кровью щеке. Нора смотрит на меня глазами умирающей тетки.

— Больше тебе не придется возвращаться сюда. В эту старость, в эту тоску.

Она хрипит, но я знаю, что за страхом скрывается благодарность. Я беру самый острый осколок, он легко входит в дрожащее от предвкушения горло Елены Викторовны.

— Будь с ними. Будь ими. — С каждым словом стекло входит в плоть все глубже и глубже. — Будь домом, будь сумасшедшей Рутой и мелом в ее руке, будь безглазой Олли, ждущей от нее вестей. Будь Китти и Нэнни. Будь висящим во тьме, и тьмой омывающейся. Будь Норой и вороном. Будь вороном в Норе.

Из ее рта течет кровь, зубы скалятся, тело бьется в последней агонии.

— Спи, спи, спи, — повторяю я, и она затихает.

На вкус ее губы — соль и сахар.

Content

Птицева Ольга Фаза мертвого сна [СИ]

Ольга Птицева ФАЗА МЕРТВОГО СНА