Глиняный сосуд

Сергей Докучаев

Дизайнер обложки Екатерина Баранова

Иллюстратор Екатерина Баранова

© Сергей Докучаев, 2019

© Екатерина Баранова, дизайн обложки, 2019

© Екатерина Баранова, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-0050-9735-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Глиняный сосуд»

И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; Но простри руку Твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он Тебя?

Иов. 1: 9—11

Часть 1. Максим

Глава первая.

Лето в городе подходило к концу, но с каждым оторванным листком календаря за окном становилось все жарче, словно солнце заболело.

— Максим, таблетки пора пить, — сказала мама, раздвинув плотные черные шторы.

За ночь улица не успевала остыть. Вместе с комарами в окно ворвался поток горячего, как кисель, воздуха. Он разметал листы пожелтевшей бумаги, оставшейся со времен печатных машинок, а в комнате появился отчетливый душок торфяной гари.

— Ты хоть спишь? Так можно и нервное истощение заработать.

Сын разлепил глаза и пошарил рукой в поисках листов. Ноздри уловили запах жареной докторской колбасы.

— Я тебе на завтрак сделала яичницу, — заявила мама, собирая листы в кучу. — Если хочешь, могу овсяной каши сварить. Вчерашние две ложки отец доел.

— Яичница сгодится, — сказал сын и повернулся на бок. — Спасибо.

Было приятно ощущать ногами прохладу простыни.

— Иди, умывайся, пока вода в кране есть. Через час перекроют до вечера на ремонт. Трубу будут варить.

Максим, зевая, прошлепал босыми ногами в ванную комнату. С небрежностью ребенка почистил зубы ржавой водой с пастой. Оттянул левое веко, чтобы как следует разглядеть зрачок. Проделал то же самое с правым. Высунул покрытый белесым налетом язык. Потом взял расческу и причесал коротко стриженые волосы.

Постоял с минуту, разглядывая в зеркале неровный шрам от шеи до пупка. Еще раз сполоснул лицо водой и вернулся в комнату. Листы рукописи уже лежали аккуратной стопкой под книгой «Комментарии к Евангелию от Матфея».

— Максим, опять глину с кладбища принес? — послышался недовольный голос мамы из прихожей. — Хоть бы отряхивал кроссовки.

На электронной почте висело сообщение от Алены:

«Максим, пожалуйста, подумайте еще раз. Давайте, встретимся сегодня и поговорим. Мой номер: 896…».

— Видимо, придется, встретится, иначе не отстанет.

Он записал номер Алены в блокнот и пошел на кухню. Усевшись за стол без единого острого угла, Максим сделал глоток чая и тут же обжег нёбо.

— Может, уже пора ее забыть? — посоветовала мать, поставив перед сыном тарелку с жареной колбасой, скованной яйцом. — Не стоит она того. Тебе и священник в Склифе то же самое говорил. Как его звали, забыла? Макарий?

«Поймешь, Максим, не переживай, — вспомнил Максим слова отца Михаила перед выпиской из „склифа“. — Молись, чтобы Господь открыл тебе видение грехов своих. С этого начнется твой путь к спасению. Этот дар выше всех даров. Даже выше дара воскрешать мертвых».

— В храме никакой девушки не присмотрел? — проверяя на свежесть тушеную печень, вкрадчиво поинтересовалась мама.

— Я в храм не для того хожу. И давай эту тему, наконец, закроем, — насупившись, ответил Максим.

— А зачем ты вообще туда ходишь? Ты же никого не убивал, не грабил, жене не изменял. Если Бог есть, то что-то он несправедлив к нашей семье.

— Целуйте мою туфлю.

— По данным городских измерительных станций вчера температура достигла исторического максимума: сорок четыре градуса в тени, — произнес диктор новостей. — С конца весны в городе не было дождей. В Подмосковье с новой силой горят торфяники. Судоходство в Москве-реке приостановлено из-за всплывшей мертвой рыбы. Жителей просят по возможности не выходить на улицу.

— Вода в магазинах скоро будет стоить дороже вина, — констатировала мама, выбрасывая яичную скорлупу.

Она сняла фартук. Максим покрутил вилкой в тарелке, как бы выводя буквы, потом встал из-за стола, и, взяв практически не тронутую яичницу, вывалил все в ведро. Сполоснув тарелку, сходил в комнату, открыл шкафчик и насобирал из разных баночек горсть таблеток.

— Ладно, я пошла. Проверяй газовый вентиль, если куда соберешься. Отцу скажешь, макароны с котлетами в холодильнике. Да, и сходи, пожалуйста, на рынок. Купи хлеба.

В замке захрустел ключ. Максим выпил таблетки, пошел обратно в комнату и сел за стол. Затошнило. Он вновь посмотрел на ладони рук и согнул несколько раз пальцы. Машинально полез в карман рубашки за пачкой сигарет, но вспомнил, что бросил курить. Включил жужжащий вентилятор.

Утренний звон колокола местного храма вновь напоминал о необходимости покаяния. Максим сидел, молча глядя в открытое окно. Вентилятор не спасал. Сердце несколько раз сбилось с ритма. Дрожащими пальцами он набрал номер отделения пересадки сердца. Прошла целая вечность, прежде чем на том конце соизволили подойти к телефону.

— Здравствуйте, а можно позвать Елену Николаевну?

— Она ходит по палатам. Перезвоните минут через десять.

— Хорошо.

Максим сходил на кухню и налил стакан некрепкого чая. Вернулся в комнату. На улице закричали. У кого-то сломалась машина размером с однокомнатную квартиру. Полусонные рабочие, отмахиваясь от насекомых, пытались затолкать черный джип на горб эвакуатора, но, как только они доходили до верха, автомобиль скатывался назад и, матерясь то ли на судьбу, то ли на сломанную лебедку, они начинали работу заново. Максим глотнул чая, и вода мгновенно проступила на болезненном белом лбу.

«Надо на рынок сходить до обеда».

Теперь его обгоняли и малыши, и старики с тростью, и бабушки с тележками. Он стеснялся себя и пытался изо всех сил делать вид, будто хромает. Перейдя по зебре через дорогу, Максим оказался на стороне, где не было ни деревьев, ни тени. Рынок был весь на солнце. Только у кирпичного здания виднелся островок горячей тени. Вся трава вокруг высохла и побурела без дождей и полива. Внутри, как ни странно, царила относительная прохлада.

— Максим?!

Он с нарастающей тревогой повернулся.

— Какой же вы жестокий. Бросить жену. Сейчас молодежь уже не та, что прежде. — услышал Максим зычный женский голос.

Некоторые стоящие в очереди повернули сонные головы. Максим фибрами души почувствовал, как по воздушным проводам между ним и теткой пробежала, словно электричество, человеческая ненависть.

— Молодой человек, что Вам? — спросила уморенная от зноя продавщица, обмахиваясь пластмассовым веером.

Максим, не поворачивая головы, скомкано ответил:

— Пакет кефира, пожалуйста.

— Проще сбежать от трудностей. Понимаю.

— Кефир не завезли. Машина в дороге сломалась.

— А что случилось, Клав? — донесся до Максима еще один женский голос.

— Жену бросил, представляешь.

— Кто?

— Да вот, — ответила Клава, демонстративно указывая на парня пальцем-кабачком.

«Нужно бежать», — пронеслась шальная мысль в голове Максима.

— Я Катеньку знаю с малых лет!

Он, что было мочи, направился к выходу, боясь даже оглянуться на растущую великаншу в очках с редкими волосками на подбородке. А великанша брюзжала на весь рынок, закручивая вокруг себя вихрь.

«А ведь каждое воскресенье эту бывшую комсомолку я вижу в храме», — пронеслась в голове печальная мысль.

Только около подъезда он сбавил шаг и стал дышать спокойней, боясь, чтобы не вылетели скобы в грудине. Где-то рядом меняли асфальт. Подобно болотному оводу жужжал дизельный компрессор, отравляя и без того загазованный московский воздух. Пронеслась, ставшая уже привычной, карета скорой помощи.

Еще из-за двери он услышал трезвон, но, пока доставал ключи и открывал замки, трубку повесили. Максим аккуратно снял кроссовки, все еще осторожничая со швом, вымыл руки, и пошел на кухню. Оторвал кусок лепешки, макнул в соль и засунул в рот. Приступ тошноты не заставил долго ждать. Пришлось сесть на стул, выплюнув частично пережеванный хлеб в ладонь.

«Тут как бы не пришлось еще что-нибудь менять из органов» — подумал он.

Зайдя в комнату, Максим открыл шкаф, вынул из блистера четыре капсулы, напоминающие личинки майского жука, и вернулся на кухню. Налил в стакан прохладной воды, выдавил туда несколько капель лимонного сока, глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть под воду и положил первую капсулу в рот. Оставив на небе налет химии, капсула только с третьего раза провалилась в пищевод и покатилась валиком прямиком в желудок. Максим мог почувствовать, как она приминает одну за другой ворсинки эпителия.

«Какая же гадость, — морщась, подумал Максим. — Кто только придумал такие большие таблетки?»

С трудом проглотив оставшиеся пилюли, он взял в руки телефон и набрал номер ординаторской. После несколько длинных гудков трубку сняли:

— Пересадка.

— Елена Николаевна?

— Да.

— Это Максим Еременко. Здравствуйте.

— А, Максим, здравствуй. Ну как твои дела?

— Елена Николаевна, последнее время ощущаю перебои в сердце. Как дернет, так сразу в пот бросает и слабость в ногах. Что это может быть?

Она немного помолчала в трубку и потом вдумчиво ответила:

— Нужно через год попробовать отключить кардиостимулятор. Может свой ритм появится. А сколько раз в день стул?

— Раз или два. Последнее время, правда, с ним не все гладко.

— В общем, в понедельник приезжай на кровь. Возьмем анализы и посмотрим что к чему.

— Хорошо, Елена Николаевна.

— До понедельника, пациент, — сказала врач и повесила трубку.

— До понедельника, — пробубнил пациент, и его взгляд, гуляя по комнате, остановился на черно-белых семейных фотографиях.

Положив трубку, он подошел к фотографиям ближе. Поблекшие, исцарапанные вдоль и поперек, с замятыми уголками фотокарточки родни. На одной из них мама стояла рядом с бабушкой и дедушкой. Маме было лет десять. На другой фотографии праздновали ее шестидесятилетие. Сложно было представить, что эти девочка и женщина — один и тот же человек.

«Как мало у человека времени…» — пронеслась мысль в голове.

Максим дотянулся до телефона, нашел номер Алены и начал писать сообщение:

«Хорошо, Алена. Давайте встретимся в кафе „Босфор“ вечером. Оно одно в городе».

Клик. Сообщение ушло. Через минуту пришел ответ. Клик:

«Очень рада, Максим, что вы все-таки согласились. Буду вовремя. До встречи».

Через десять минут дверь захлопнулась. На столе, под стаканом с недопитым чаем, лежала записка:

«Пап, котлеты в холодильнике. Ушел гулять. Буду скорей всего поздно. Мам, не названивай. Таблетки взял».

Заводское кладбище было чуть ли не единственным местом в районе, где под раскидистыми ветвями старых, но еще крепких деревьев люди укрывались от палящего солнца. Поскольку вся зелень поблизости превратилась в асфальт и бетон, именно кладбище стало для Максима отдушиной. Здесь он гулял между могилами, каждая из которых хранила свою тайну, читал на лавочках, размышлял. Мертвецы ему не мешали, и он им не мешал. Они были одинаково бесчувственны как к советскому памятнику из мрамора, увенчанному пятиконечной звездой, так и к простому деревянному кресту. Они никуда больше не спешили, как и сам Максим.

Как-то он прочитал эпитафии на двух могилах, находящихся на противоположных концах погоста. В старой части кладбища, на плите молодой девушки, не дожившей пару лет до полета Гагарина, были высечены такие слова: «Ничего дальше нет. Ничего мне теперь не нужно, ни твоей любви, ни тебя».

На плите другого человека, судя по годам, родившегося еще при жизни Льва Толстого, а умершего, когда советская власть разрешила печатать Андрея Платонова: «Прошу жалеть и любить друг друга, помогать взаимно в материальной и духовной нужде. Где мир и любовь — там Бог, там радость и спасение. Слава Богу за все». Могила была вся заставлена корзиночками с живыми цветами.

Эпитафии наводили на размышления о скоротечности жизни. Максиму становилось не по себе от мысли, что и он уже мог стать жертвой тления на этом кладбище. Проходя мимо его могилы, люди думали бы: «Что это был за человек? Добрый или злой?»

И единственное логичное объяснение, почему сердце в груди (пускай и донорское) еще бьется, вытекало из любви Бога к человеку, а уж точно не из справедливости. Жизнь продлена для понимания чего-то важного. В этом он теперь не сомневался.

Максим кинул мякиш хлеба воронам, вечным обитателям кладбища, потом открыл комментарии к Евангелию от Матфея, отложил закладку в сторону и стал по обыкновению читать:

«19:21. Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.

Господу понравился юноша, который жил по заповедям закона Моисеева. Но этот закон, по слову апостола, никогда не мог сделать совершенными приходящих (Евр. 10: 1). Ветхозаветный закон хотя и открывал возможность праведной жизни, но не исцелял от страстей. Ибо есть два уровня духовной жизни. Один — достижение спасения, другой — духовного совершенства и уже на земле переживания благ Царства Божия, скрытого внутри человека (Лк. 17: 21).

Первый уровень заключается в исполнении заповедей, в покаянии, в борьбе с похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской (1 Ин. 2: 16). Ибо «страсти, — как говорит святой Исаак Сирин, — служат преградою сокровенным добродетелям души» (Слова подвижнические. Слово 72). Правильное прохождение этого пути приводит христианина к познанию поврежденности человеческой природы, своей греховности и неспособности искоренить страсти без помощи Божией. Преподобный Петр Дамаскин при этом указывает, что первым признаком начинающегося здравия души является видение грехов своих бесчисленных, как песок морской. Как писал преподобный Симеон Новый Богослов: «строгое же соблюдение заповедей научает людей сознавать собственную немощь»; На этом пути верующим приобретается главное в духовной жизни — смирение.

Второй уровень — духовное совершенство — невозможен без прохождения первого. Ибо каждая добродетель есть матерь следующей добродетели. Поэтому если оставишь матерь, рождающую добродетели, и пойдешь искать дочерей прежде, нежели отыщешь матерь их, то оные добродетели оказываются для души ехиднами.

Примечание: 1) Преподобный Антоний, величайший подвижник, основатель пустынножительства и отец монашества, получивший от Святой Церкви наименование Великий, родился в Египте, в селении Кома, близ Фиваидской пустыни, в 251 году. Святому Антонию было около двадцати лет, когда он лишился родителей, и на его попечении осталась малолетняя сестра. Услышав в церкви Евангельские слова Христа, обращенные к богатому юноше, Антоний воспринял их как сказанные лично ему. Он продал имение, оставшееся ему после смерти родителей, роздал деньги нищим, оставил сестру на попечении благочестивых христианок, покинул родительский дом и, поселившись недалеко от своего селения в бедной хижине, начал подвижническую жизнь.

2) В романе «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского, юный Алеша Карамазов слышит те же самые слова Христа в храме при чтении Евангелия и решает посвятить себя служению Богу».

Максим посмотрел на часы.

«Пора выдвигаться к метро», — подумал он и кинул последний кусочек хлеба двум воронам, сидящим под еловой веткой на мраморе. Вороны стали драться друг с другом.

Даже одна станция — это очень много, если твоя вселенная сузилась до комнаты, туалета и кухни. Свободного места не нашлось, а кричать на весь вагон, что в двадцать пять лет ты инвалид, как-то не хотелось. Ему и так все время казалось, что люди его осуждают. Как та женщина с рынка. Хотя он не понимал, за что.

Наконец, открылись двери, и Максим поспешил из вагона к лестнице, и ему казалось, что осуждение людей следовало за ним, держась на небольшом расстоянии — то удаляясь немного, то сокращая разрыв, будто между ними была прицеплена невидимая пружина. Он открыл стеклянную дверь и увидел привычную гряду многоэтажных унылых коробок и множество припаркованных четырехколесных игрушек у торгового центра. Медицинская маска полетела с лица в мусорный бак.

— Мам, а ведь этот рай не настоящий! — услышал Максим детский голос.

— Что, Федор?

— Я говорю, там внутри этой игрушки обычный человек. Нас обманывают, мама!

— Федор, пошли уже. Хватит приставать к дяде.

— Кругом обман, мама! — крикнул маленький мальчик.

— Несносный ребенок! Зачем я только тебя родила?

Максим проводил взглядом Федора и его нервную маму, а потом присмотрелся к промоутеру, одетому в костюм желтого солнца, который неустанно повторял одну и ту же фразу:

— Столичная фирма «Рай»! В рай за полцены! Только этим летом! Можно в кредит! Вы достойны этого! Приходите скорее!

У входа в кафе сидел черный пес в ошейнике с неизлечимой тоской в глазах и высунутым языком. Его ребра выступали сквозь тонкую шерсть и кожу. Дыхание было частым.

— Ну-ка дай пройти.

Пес недобро зарычал, с неохотой отошел на несколько метров и сел под куст шиповника.

В кафе пахло кофе, выпечкой, крепким потом и дешевыми духами. Весь этот смрад циркулировал между несколькими вентиляторами. Под потолком висели гирлянды липкой ленты с мертвыми насекомыми.

— А свободные столики есть? — спросил Максим рыжеволосую официантку. Он разглядывал судачащих таксистов, менеджеров, студентов и влюбленные парочки.

— Только за барной стойкой, молодой человек, — ответила девушка, быстро окинув взглядом зал.

«Третий Рим», — подумал Максим и залез на круглое сиденье. Пакет с книгой он положил рядом.

Он достал из внутреннего кармана потертый кошелек, где лежала тысяча рублей, несколько чеков за телефон и две потрепанные визитки медицинского представителя Максима Еременко — привет из прошлой жизни.

«Негусто».

Убрав кошелек, он повертел визитки в руках, пододвинул к себе глиняную пепельницу и поджег от фирменной спички заведения сначала одну, а потом и другую тонкую картонную бумажку.

— Что-нибудь желаете? — негромко, но достаточно отчетливо, чтобы перекричать гомон, спросил бармен в белом халате и пилотке.

— Нет, спасибо. Я пока просто посижу.

— Утром завезли свежее пиво и жареные каштаны.

— Спасибо. Подожду для начала человека.

Бармен кивнул и продолжил натирать бокал. Освободилось место у окна, и Максим сразу же сел за него, не дожидаясь, пока уберут грязные тарелки. Подошла рыжая официантка и забрала посуду. Он машинально посмотрел в сторону входной двери и увидел, как вдоль липких столиков, собирая мужские взгляды, шла небольшого роста девушка. Максим сделал вид, что смотрит в меню. Потом поправил воротник рубашки, стряхнул несуществующие крошки с джинсов. Девушка села напротив и тут же недовольно выдала:

— Ну и место Вы выбрали. Даже кондиционера нет.

Держа незажженную зажигалку в сантиметре от толстой сигареты, девушка добавила:

— Это то самое кафе из вашей книги, да?

Максим не ответил, разглядывая ее бледное, изможденное отсутствием сна, худое лицо. Вдоль короткой шеи была набита татуировка — змея, ползущая от груди к голове. Подошла полноватая официантка с кофейным пятном на фартуке и, вытащив из-за уха огрызок карандаша, небрежно процедила:

— Слушаю.

— Мне чашку зеленого чая со льдом, — поправив пирсинг в носу, сказала Алена.

Прокол, видимо, был сделан совсем недавно и никак не заживал.

— А вы так и будете сидеть, ничего не заказывая?

— Черный кофе без сахара, пожалуйста.

— Нам сахара не жалко.

— Простите, но я на инсулине.

Официантка недовольно фыркнула и удалилась. Максим проводил женщину взглядом. Вся ее широкая спина была мокрой. Потом он повернул голову в сторону Алены и увидел, что та с любопытством смотрит на него. На вид Алене было примерно столько же, сколько и его бывшей жене Кате. Хотя, что определенного сейчас можно сказать о женском возрасте в интервале от восемнадцати до тридцати? Она поднесла правую руку ко лбу, коснувшись на несколько секунд короткой розовой челки. Принесли чай и кофе. Поменяли пепельницу.

— Максим, как я уже не раз Вам писала, я представляю небольшое, но весьма авторитетное книжное издательство в Москве, — козырнула девушка. — Мы ищем одаренных молодых авторов. Думаю, Вы как раз тот, кто нам нужен. Пока это мнение разделяют далеко не все, но я стою за Вас горой.

Максим хотел что-то возразить, но девушка не дала ему это сделать и продолжила напирать как пехота:

— Не переживайте, над текстом я поработаю. Как-никак, это мой хлеб насущный.

Максим вновь хотел возразить, но девушка вновь перебила:

— Вот черновик договора. Прочитайте.

Она была стоически уверена в себе, но глаза у нее были заплаканными, мутными, словно у безумной. Максим посмотрел на кольцо в нижней губе Алены и, наконец, парировал:

— Спасибо за такое внимание к моей незаконченной рукописи, но я повторяю в десятый раз, что передумал издавать роман.

— Вы даже не прочтете договор? — неподдельно удивилась она, размешивая чай.

Максим отрицательно покачал головой и нервно начал пить кофе большими глотками.

— У Вас нет температуры? Это чудо, что мы храним присланные рукописи в течение года.

— Спуститесь на землю, Алена. Моего таланта недостаточно даже для журнального раздела про дачников. Факт номер один.

— Хватит юродствовать, Максим. Зачем тогда Вы собирались стать писателем?

— Мы все своего рода писатели, со времен Адама. Когда мы сталкиваемся с чем-то впервые, мы даем этому название.

— Максим, литература — это не терапия. Это искусство. Оно может вылечивать вас, помогать в чем-то, но это исцеление никогда не должно быть целью. Ведите тогда дневник, но романы писать… Знаете, сколько таких? Из-за такой терапии постоянно умирает хорошая массовая проза и уже почти умерла поэзия.

— Факт номер два, поэтому давайте забудем о существовании друг друга. Нет смысла издавать плохой, да к тому же незаконченный роман. Мне деревья жалко.

— Разве так сложно сесть за стол и дописать? Давайте я помогу?

— Бог наперед видит, что это не принесет пользы ни мне, ни тому, кому он адресован. Я только смог простить ее, но не оправдать. Не нашел за что уцепиться. Видимо это может только Господь. Положусь на него.

— Не понимаю. При чем тут Бог? Кому не принесет пользы?

— Никому. Факт номер три.

— Факт, — скривилась Алена. — Что такое факт, Максим? Вот стоит мне сейчас снять очки, как Вы превратитесь в расплывчатое пятно. Факты существуют, пока я ношу очки.

— И тем не менее.

— Вам ничего не нужно заканчивать. Доработаем некоторые линии, эпизоды, лишнее и несущественное вырежем. Поверьте, на вашем месте сейчас мечтают оказаться многие. У меня электронный ящик перегружен от заявок.

— Так осчастливьте их, Алена, — не скрывая раздражения, сказал Максим. — Вдруг под толщей графомании сейчас задыхается какой-нибудь новый Чехов или Достоевский. Я-то вам зачем?

Девушка почесала мочку уха, нервно улыбнулась и, то ли шутя, то ли серьезно, сказала:

— Ваш роман отсрочил мой уход в небытие.

Максим оторопело посмотрел на девушку. Она захохотала так, что почти все посетители разом оторвались от своих тарелок и повернулись в их сторону. Пару секунд было слышно только дребезжание вентиляторов.

— Максим, почему Вы не хотите издать роман? — все еще не сдавалась Алена.

— Я видел то, перед чем все мои слова как солома.

— Не понимаю, причем тут Фома Аквинский? — не без самодовольства, Алена парировала реплику и демонстративно опустила руки в знак капитуляции. — Я просто предлагаю выпустить на рынок хороший роман. Все от этого только выиграют.

— Знаете, мне часто снится странный сон, — как бы сам с собой разговаривая, добавил Максим. — Как проснусь, так все чувства заволакивает туманом на полдня.

— Вы точно здоровы?

Максим улетел мыслями куда-то далеко. Алена тоже замолчала и стала пить холодный чай. Было видно, что разговор дается ей все труднее. Она подозвала официантку и заказала крепкий двойной кофе без сахара. Официантка вновь фыркнула, но заказ приняла.

— Прошу больше мне не названивать и не писать, — вдруг попросил Максим, вернувшись в разговор. — Это нервирует маму. Она думает, что звонит моя бывшая жена.

Он встал, поправил белую рубашку, прилипшую к телу, положил на стол деньги за кофе и пошел не оборачиваясь.

— А ведь я не шутила на счет отсрочки, — крикнула Алена сквозь шум и как-то сразу скисла.

Отец уже спал, а мама, как обычно, встала, проснувшись от шума открывающейся входной двери.

— Максим, ну сколько можно гулять? Хоть бы позвонил, что задержишься.

— Так получилось.

— Будешь есть? Я суп с копченостями сварила.

— Нет, спасибо, я поел.

Максим прошел в комнату. Разделся. Зажег свечку, которая стояла в стакане с солью. Взял в руки «Комментарии к Евангелию от Матфея» и несколько минут сидел молча. Буквы расплывались перед глазами и никак не хотели складываться в слова. Максим отложил книгу, перекрестился, задул свечу и лег спать.

Глава вторая.

— Ты точно не поедешь в деревню?

— Я себя неважно чувствую.

— А ты звонил в отделение?

— Звонил, — ответил Максим, рассматривая клочок выпавших русых волос.

— И что сказали?

— Ничего нового, — еще раз проведя ладонью по волосам, ответил он. — Нужно будет приехать сдать кровь.

Мама пристально посмотрела на Максима, но поняв, что сын опять свалился в эмоциональный окоп, и чего-то внятного от него сейчас не добьешься, принялась дальше вытирать тряпкой пыль на полках.

— Точно один побудешь? — переспросила она, выдержав некоторую паузу.

— Точно.

— Таблеток на три месяца хватит. Еды я наготовила. Если что, в морозилке лежат пельмени.

Открылась входная дверь.

— Можем ехать, — раздался тягучий голос отца.

— Максим не поедет.

Фраза была сказана так, будто сам отец был в этом виноват.

— Ты чего это, филонить вздумал? — попытался пошутить отец.

— Плохо себя чувствую.

— Дома-то один сможешь?

— Смогу.

— Зой, вещи собрала?

— Один ты, что ли работаешь? Конечно, женская работа незаметна. Еда сама готовится. Белье само стирается и гладится. Пыль сама убирается. Полы сами моются.

— Тебя какая муха укусила? Давай лучше одевайся быстрей и поехали, а то в пробке зажаримся.

— У вас, у мужиков, все, как всегда, просто. Зоя, продукты купи. Зоя, сумки собери.

Отец демонстративно плюнул, хлопнул дверью и ушел.

Максим встал с кровати, открыл ящик письменного стола, взял градусник, встряхнул и сунул под мышку.

— Газовый вентиль не забывай закрывать, когда будешь уходить.

Мама порылась в сумке, достала кошелек, вынула тысячу рублей и молча положила на кровать. Дверь щелкнула и закрылась.

Держа градусник под мышкой, Максим встал и подошел к окну. Отец, как обычно, ругался с матерью, поправляя крепления досок на багажнике. Закончив с досками, он усердно протер тряпкой лобовое стекло от разбитых в лепешку комаров, мошек и оводов. Убедившись, что все в порядке, сел за руль. Через минуту гордость отечественной автомобильной промышленности медленно тронулась с места, оставив под собой маслянистое пятно.

Градусник показал тридцать семь и три.

«Надо выпить парацетамол».

Максим порылся в ящике стола и среди старых ручек, исписанных листов, скрепок и прочей канцелярской пыли нашел блистер дешевого парацетамола. Оторвал таблетку и пошел на кухню.

«А сегодня ведь наш с нею день».

После того, как лекарство скатилось по пищеводу в желудок, он решил немного пройтись, а заодно зайти на рынок.

На лестничной клетке первого этажа, рядом с обгорелыми от спичек почтовыми ящиками, стояли несколько рабочих в куртках с эмблемой «МОСГАЗ». Рабочие о чем-то спорили. Блики их фонариков, подпрыгивавших в руках туда-сюда, напоминали в полумраке полет мотыльков.

— А можно пройти? — спросил Максим, пытаясь, не зацепиться за шланги.

— Да, конечно, проходи, — сиплым басом проговорил один из рабочих. — Мы уже почти закончили.

— А что случилось?

— Утечка, — оценивая желтые, давно некрашеные трубы, сказал человек с нашивкой «Бригадир Иванов К. Р.». — Небольшой искры или непотушенного окурка хватило бы, чтоб наломать дров. Поменяли две прокладки в клапане, но все равно на будущий год нужен капитальный ремонт.

— Ты иди лучше на свежий воздух. Минут через тридцать закончим.

Максим вышел на улицу и увидел знак «Проезд закрыт» рядом со стареньким грузовиком умершей марки «ЗИЛ». На массивном бампере машины сидели рабочие в касках, спрятавшие головы в воротники, а руки в карманы. Все приезжие с Востока. Об их усталости то ли от жары, то ли от жизни говорила даже манера курить. Зажженные сигареты пиявками висели на нижней губе.

На рынке продавцы уже ссыпали из полупустых ящиков овощи и фрукты под прилавок. Кто-то сучил руками живо и весело, успевая при этом перекинуться с соседним отделом парой острот, а кто-то, например продавщица сельди — молча, добавляя соли из влажных глаз в бочку. Максим купил остывшую лепешку. Потом расплатился за несколько молодых цуккини, сливочный сыр и сто граммов грецких орехов.

Вернулся домой. Разделся. Вымыл руки. На кухне овощечисткой нарезал тонкие полоски из кабачка. Смешал сыр с толчеными орехами. Добавил щепотку соли и перца.

«Почти как на картинке», — внимательно сравнивая свое блюдо с фотографией в кулинарной книге, решил Максим.

Он пошел в ванную, разделся, кинул одежду в таз, залез под струю прохладной воды и начал с ног до головы натираться мылом. Помыл голову, почистил зубы. Причесал волосы, сбрызнул запястья остатками одеколона, когда-то подаренного женой, и сел в кресло. Пододвинул один из двух пустых бокалов к себе.

— Наверняка, она и не помнит уже про наш день. Да и мне пора забыть.

В дверь позвонили. Максим с неохотой встал и пошел посмотреть, кто там. За дверью стояла Алена. Он, не скрывая удивления, открыл. Девушка прошмыгнула в квартиру, потянув за собой химический шлейф аромата лакированных волос. На ней было легкое зеленое платье с белым воротничком. Такое любили носить девушки-гимназистки.

— С лаком переборщила, не обращай внимания, — пояснила она, улыбаясь. — О, закусочка? Не меня ли ты ждал?

— Как ты узнала, где я живу?

— Это неважно, — ответила она, надув и лопнув пузырь из жевательной резинки. — Можем ехать?

— Куда ехать? — опешил Максим.

— Узнаешь. Собирайся. И никаких возражений. Удели мне еще один вечер, и я от тебя отстану.

Максим хотел вновь возразить, но то ли устал с ней спорить, то ли и правда, в глубине души хотел уже куда-нибудь выбраться.

— Один, один, — проговорила Алена, будто ответила на неозвученный вопрос.

Когда они вышли на площадку, Максим вспомнил про таблетки.

— Сейчас, — сказал он и, не разуваясь, забежал в квартиру.

Не глядя кинув целый блистер в карман, боковым зрением заметил, что газовый вентиль не закрыт.

— Ну, ты долго там? — послышался недовольный голос.

— Иду, — ответил Максим, дрожащими пальцами закручивая кран до упора.

В машине поговорить не удалось. Пока толкались по пробкам от Заводского района до метро Римская, Алена сплетничала с кем-то по телефону.

«Сердце новое, проблемы старые», — подумал он.

— Ну, вот и приехали, — констатировала девушка, резко завернув в подворотню.

— И где мы? — настороженно спросил Максим, глядя на прячущееся в темноте невзрачное кирпичное здание, рядом с мусорными баками. — Больше на морг похоже.

— Не ворчи. Скоро сам все увидишь.

Вошли они не сразу. Алена непонятно зачем решила снять еще несколько лет с лица, покрыв его дополнительным слоем штукатурки, и Максиму пришлось смиренно ждать, выйдя из машины.

— Я сейчас, — сказала спутница. — Одну минутку.

Из черной двери кирпичного здания показались люди: двое парней и девушка с маленькой рыжей собачкой. Девушка несколько раз споткнулась, что сильно всех рассмешило.

— Вон моя машина, — крикнула дама с собачкой.

Девушка освободилась от поддержки парней и со всей силы пнула ногой мусорный бак, оказавшийся у нее на пути. Железный бедняга покатился по дороге, изрыгая кожуру, огрызки от яблок, стеклянные бутылки и прочий хлам.

— Понаставили тут всяких баков, не пройти людям, — сказала она, смеясь.

И когда компания, гогоча, подошла к машине, готовясь умчаться для продолжения веселья, непонятно откуда материализовалась женщина-дворник.

— Хуже стада взбесившихся свиней, — сказала она по-русски и добавила еще пару слов на родном восточном языке.

— Что? — опешила девушка. — Я родилась в этом городе, а ты убираешь мусор для меня!

И, как будто в подтверждение своих слов, подбежала к опрокинутому баку и пнула беднягу еще раз. Собачка стала истошно гавкать, бегая вокруг хозяйки.

— Я убираю эти улицы не для тебя, а для своих пятерых детей.

Женщина изобразила демонстративный плевок в сторону компании и растворилась.

Парни быстро затолкали хрюкающую москвичку в машину, завели двигатель, и уехали.

Чтобы пройти к зашифрованному месту назначения предстояло вначале спуститься по слабо освещенной лестнице, где на стене коридора висели портреты Сократа, Аристотеля, Платона, Демокрита, Диогена, Фалеса, Анаксагора, Зенона, Эмпедокла, Гераклита и Авиценны.

— Хватит ты читать эти таблички, Максим. Пойдем уже.

За дверью целая толпа людей в античных туниках кружились под музыку вокруг большого фонтана, увенчанного статуей какой-то древней языческой богини. Фонтан источал синеватый дым. Кого-то с чем-то поздравляли. Лица мелькали и менялись друг с другом.

— Может, выберем другое кафе, потише?

— Не обращайте внимания. Мы делим здание с рекламным агентством. Нам ниже.

— Мы?

Вторая лестница состояла всего из трех больших ступеней. И тут тоже висели портреты. На этот раз Брута и Кассия.

Максим остановился как вкопанный.

— Пошли, ты чего встал?

— Алена, я тебе русским языком сказал, что издавать рукопись не буду, — поняв, куда они направляются, заявил Максим.

Девушка подошла и, потянула его за руку.

— Дурак, еще спасибо скажешь.

Максим хотел заявить более существенный протест, но Алена опередила.

— Простите, коллеги, за опоздание, — извинилась она перед людьми все в тех же туниках. Люди сидели за большим мраморным столом.

Девушка посмотрела на Максима. Лицо у того было отрешенным. Глаза будто смотрели внутрь. Он как бы был здесь и в тоже время отсутствовал. Тусклый свет от лампочки освещал лишь линию шеи.

— Ау? — щелкнув пальцами перед его носом, спросила Алена. — Поздоровайся.

Максима затошнило. Ему захотелось уйти, но, пятясь, по неосторожности он задел тумбу, на которой стояла ваза. Ваза зашаталась и полетела на пол. Черепки разлетелись по всем углам.

— Простите еще раз, надеюсь, она была не времен Брута. С нескольких пенсий расплачусь.

На улице вырвало. Живот пронзила тупая боль.

— Ну, ты точно дурак, Максим! — не скрывая злости, заявила появившаяся Алена.

Девушка демонстративно лопнула пузырь и пошла к машине. Открыла дверь, села, завела двигатель, включила фары. Закурила сигарету.

— Долго будешь стоять как соляной столб, писатель Еременко? Садись. Отвезу домой.

Писатель Еременко с неохотой сел в машину.

— Чтобы я еще раз когда-нибудь с тобой связалась! Ты даже не представляешь, кому проявил неуважение. У них каждая минута времени стоит как твоя пенсия. Теперь хоть увольняйся. Начальник завтра живьем съест.

Выехав на Садовое кольцо, редактор нажала педаль газа до пола, собирая урожай штрафов с камер, но, когда машина вновь уткнулась в пробку, стала с кем-то шептаться по телефону. От мелькания заманивающих неоновых вывесок Максим провалился в сон.

Сон Максима

Я вложил закладку на третьем томе, третьей части, двадцать шестой главы «Войны и мира», и посмотрел на подошедший трамвай.

На лавку сели два человека средних лет. У одного было чуть-чуть высокомерное, несколько удлиненное, спокойное, чисто выбритое лицо; светлые волосы курчавым полукругом окаймляли высокий лоб. Другой собеседник с длинными черными волосами постоянно большим пальцем как бы приглаживал усища, выстриженные на манер Ницше.

— Что вы думаете о бессмертии, о возможности бессмертия? — спросил тот, что был без усов.

Спросил настойчиво. Глаза его смотрели упрямо.

— Отвечу словами одного умного человека, мнение которого разделяю, — ответил усатый человек. — Так как количество материи во вселенной ограничено, то следует допустить, что комбинации ее повторятся в бесконечности времени бесконечное количество раз. С этой точки зрения, возможно, что через несколько миллионов лет, в хмурый вечер мы снова будем говорить о бессмертии, сидя на этой остановке.

Подъехал трамвай. У одного из окон сидела молодая мама с грудным ребенком. Ребенок не улыбался и как-то с грустью смотрел на нас троих. Трамвай уехал.

— Это вы серьезно? — спросил безусый.

Его настойчивость и удивляла, и несколько раздражала, хотя чувствовалось, что он спрашивает не из простого любопытства, а как будто из желания погасить, подавить некую тревожную, тяжелую мысль.

— У меня нет причин считать этот взгляд менее серьезным, чем все иные взгляды на этот вопрос, — заявил усатый.

— Мрачная фантазия, — сказал оппонент и усмехнулся. — Все это — скучно. Дело в том, что мы стали слишком умны для того, чтобы верить в Бога, и недостаточно сильны, чтоб верить только в себя. Как опора жизни и веры, существуют только Бог и Я. Человечество? Но разве можно верить в разумность человечества после всех этих жестоких войн и революций? Нет, эта ваша фантазия… Жутко! Но я думаю, что Вы несерьезно говорили.

Безусый робко вздохнул. О чем — неясно даже ему самому. Он всегда так вздыхал, когда боялся услышать ответ, на давно мучавший его вопрос.

Подъехал следующий трамвай.

— Остановить бы движение, пусть прекратится время, — тихо сказал тот, что был без усов.

— Оно прекратится, если придать всем видам движения одну и ту же скорость, — с чувством знатока сказал усатый человек.

Оппонент взглянул на собеседника искоса, подняв брови, и быстро, неясно заговорил какими-то бредовыми словами.

Потом неожиданно встал, протянул руку и ушел к трамваю, нерешительно качаясь на ногах. Тот, что был с усами, поспешил догнать собеседника, видимо желая, продолжить начатый разговор.

На лавку села контролер.

— Скажите, а когда придет «Аннушка»?

— Э, так сняли ее, отец, с маршрута лет пять как, — пояснила женщина, и пошла к ларьку с газетами.

Напротив остановки затормозила грузовая машина, перевозившая зеркала. Я увидел в отражении старика с длинной белой бородою, с изрытым глубокими морщинами лбом, в мужицкой рубахе, подвязанной поясом.

Тут прозвучал сигнал напиравшего сзади трамвая.

— Просыпайся, — проговорила Алена, не скрывая раздражения.

— Где мы?

— У твоего дома, где же еще.

Максим кое-как вылез из машины и, не сказав ни слова, направился к подъезду.

— Что, и на чашку кофе не пригласишь?

— Нет, — не оборачиваясь, ответил он.

— Подумай на счет издания романа еще раз, — крикнула девушка. — Другого шанса начать новую жизнь у тебя не будет. Заешь себя от тоски.

Максим остановился.

— Алена, если моя рукопись действительно тебе помогает, то распечатай ее на принтере и читай на здоровье перед сном, но лучше сходи в храм, исповедуйся. Лично мне помогает.

— Я в Бога больше не верю, — сказала Алена улыбаясь. Она подкурила новую сигарету в надежде, что дым отгонит мошку.

Максим пожал плечами, как бы говоря этим: «Тогда ничем больше не могу помочь», и направился в сторону подъезда. Дома он снял часы и положил их на тумбочку, дав отдохнуть запястью.

«Зачем я вообще поехал? Дурак».

Тело пронзила острая боль. Максим сел, отдышался. Боль повторилась. Он пополз за обезболивающей таблеткой на четвереньках, держась рукой то за край кровати, то за тумбочку. Наконец ему удалось добраться до анальгина, и он запил его остатками воды в кружке. Потом медленно вернулся к столу, дотянулся до с

Максим не знал, сколько прошло времени. Может быть, прошел час, а может, уже настало утро. Где-то в сознании предохранитель, отвечающий за время, перегорел, и теперь оно приобрело аморфные черты. Любая форма, вплоть до вечности. Наконец, он смог оторваться от унитаза и на трясущихся ногах пополз под душ. Горячая вода немного привела его в чувство, но огромные жабьи волдыри на шее вызывали тошноту и страх.

Выбравшись из ванной, Максим кое-как добрался до аптечного шкафчика и высыпал в ладонь несколько таблеток шипучего аспирина. Держась за косяки, с трудом дошел до кухни, налил в стакан кипяченой воды, кинул таблетки, подождал, пока они растворятся, и залпом выпил.

«Что же делать дальше? Сколько времени-то? Так, где телефон?»

Максим снял с базы трубку, и в этот момент позвонили в дверь. Он по привычке рванулся к двери, но запутался в ногах и грохнулся на пол.

В голове успела пронестись мысль: «Только бы шов не порвался». В дверь неистово названивали.

— Открыто! — крикнул из последних сил Максим, вспомнив, что после ухода Алены не защелкивал замок.

Потемки коридора озарились ярким ламповым светом с площадки. Максим едва успел поднять голову и попытался понять, кто перед ним стоит, как сознание выключилось, словно кто-то опустил рубильник.

Максим провел ладонью по шее, пытаясь сосчитать волдыри. Запищал датчик. Пришел врач. Посмотрев на монитор, он крикнул в коридор:

— Тань, поставь парацетамол. Температура пошла вверх.

— Ее, нет, Леонид Игоревич, — откликнулась другая медсестра. — Она пошла за анализами.

— Тогда ты, Полин, поставь, а то парень изнутри поджарится, — сказал с иронией врач и скрылся.

Появилась Полина с пластмассовой бутылью в руках. Подойдя к кровати, она отключила физику, и подключила жаропонижающее средство.

— Здравствуйте, Полина, — сказал Максим. — Помните меня?

Та одним глазом оторвалась от подсчета количества падающих капель в трубку и посмотрела на пациента.

— Мы виделись, когда я лежал после операции. Помните?

Она еще раз внимательно посмотрела на него и ответила:

— Знаешь, сколько вас таких уже прошло перед глазами? Всех не упомнишь.

— А как я попал в «склиф»?

— Сосед вроде твой скорую помощь вызвал.

Медсестра вышла. Он еще раз потрогал волдыри, до которых смог дотянуться обессилевшей рукой. Потом закрыл глаза.

— Николай Иванович, полежите минуту спокойно, — не скрывая раздражения, проговорила медсестра с круглым, румяным лицом.

Максим открыл глаза и стал рассматривать какого-то старика, сыплющего лозунгами, как на демонстрации перед выборами. Пациент хвастался трехкомнатной квартирой, дачей в сосновом бору, детьми-учеными, внуками-спортсменами, правнуками-чиновниками, праправнуками, живущими заграницей.

Он заверял медсестру, что помог в жизни несчетному количеству людей, и даже с Есениным дрался в кабаке.

— Ночка будет веселой.

Так оно и вышло. Стоило медсестрам уйти в другой бокс, как внимание старожила тут же переключилось на соседа.

— Молодой человек, вы не знаете, сколько сейчас времени?

— Часы остановились.

— Утром я вырвусь из этой клетки и полечу к своей Сонечке. Вы знаете, молодой человек, какая замечательная у меня жена? Нет, Вы не можете знать. Первый раз я ее поцеловал в щеку, прогуливаясь неподалеку от Страстного монастыря.

Дедушка был подключен к автоматическим шприцам, методично отравляющим тело ядами лекарств и прибавляющим к цвету лица синевы.

— Молодой человек, а Вы знаете, что в славном семнадцатом году здесь, неподалеку от Сухаревской башни я подносил патроны старшим товарищам на баррикадах. Стекла летели мне под ноги вместе с побелкой, но страха не было.

— Сколько же ему лет? — подумал Максим.

— А потом добровольцем записался в первую конную армию Буденного Семена Михайловича. Сначала в медицинском обозе служил. Во время Польского похода перевели на передовую. Пять рейдов в тыл противника. Пять ранений. Пять наград. Последнюю медаль сам товарищ Ворошилов нацепил на гимнастерку.

Датчики замигали красным цветом. Пришла медсестра. Что-то нажала на мониторе, потом на автоматике со шприцами.

— Тань, позови Бориса Николаевича.

Старик откашлялся и замолчал. На несколько минут в боксе воцарилась относительная тишина.

Пришел врач-реаниматолог, посмотрел на мониторы и что-то тихо на ухо сказал медсестре. Та не поняла. Тогда врач аккуратно постучал пальцем по монитору.

— Очень плохо дышит, — уходя, добавил он для надежности.

Медсестра подключила две капельницы и сделала укол в пористую вену старика.

— Николай Иванович, не снимайте кислородную маску, а то придется за вас аппарату дышать. Хотите, чтобы мы трубку в легкие вставили?

Медсестра вышла.

— Я брата младшего убил, — вдруг заявил старик чужим голосом, спустя некоторое время. — Вы слышите?

— Слышу…

— Прямо вот этой рукой и зарубил белогвардейца Антона.

Он с трудом поднял высохшую руку и показал, как зарубил брата.

— Враг он был. Царю служить хотел.

Теперь датчики сработали уже над головой Максима.

— А ведь я тоже хотел ему служить, да видимо, крив лицом вышел, — спустя еще какое-то время проговорил вяло старик.

Показатели на мониторе заплясали в хаотичном танце.

— Дышать… — захрипел он. — Нечем дыша…

Прибежала медсестра. Следом зашел Борис Николаевич с бутербродом в руках.

— Перевозите в соседний бокс, — приказал реаниматолог. — Там он будет под наблюдением.

— Мы думали, что взмахом шашки можно время остановить, а это оно нас всех остановило, — еле слышно просипел старик. — Один я никак не успокоюсь.

Старика отключили от датчиков, сняли кровать с тормоза и покатили.

— Гастролер Вы наш, — иронично произнес врач-реаниматолог.

На пороге каталка задержалась, задев шкаф с лекарствами.

— Таня, аккуратней, не мешок цемента везешь.

Максим остался один, и этот разговор о красноармейцах, Буденном, Ворошилове, белогвардейце Антоне, баррикадах, давно разобранной Сухаревской башне еще какое-то время продолжался в его мозге.

Призраки прошлого, конечно, ничего не могли сделать телу, но с наскока наотмашь как умели при жизни, завладели сознанием.

Утром, когда лампы искусственного желтого света выключили и в окна пробились первые солнечные лучи, в проходе остановилась каталка с Николаем Ивановичем. Медсестра поправила прическу, подкрасила губы помадой перед выходом на улицу, потом подтянула кверху простыню и покатила дальше.

Послышался голос Бориса Николаевича:

— Не можем дозвониться до жены. Да, скончался. Хорошо, позвоните тогда ей сами. Что? Нет, неделю назад жена настаивала на кремации.

Часть 2. Елена

Царство Гиппократа.

— Елена Николаевна, а что там с Еременко? — спросил профессор, глядя как ворона за окном клюет подгнившее яблоко.

— Поступил под утро субботы. Состояние ухудшилось в ночь на понедельник. Сейчас без сознания. Перевели на искусственную вентиляцию легких. Похоже на случай с Микулиным.

— Температура? — спросил Агаров, делая пометку в блокноте.

— Андрей, ты ходил в реанимацию? — спросила Елена Николаевна коллегу. — Какая у Еременко была температура?

— Тридцать восемь и восемь, Елена Николаевна, — ответил кардиохирург.

— В общем, ждем результаты посева, — резюмировал доктор медицинских наук. — Мы с профессором Таладзе личную ответственность взяли на себя.

— Понимаю, — озадаченно проговорила Елена. — Но инфекция инфекции рознь. У Микулина тоже течение болезни начиналось с поноса, а потом двухсторонняя пневмония подключилась.

— Скоро подавать заявку на будущий год, а у нас из десяти пациентов двое скончались на столе, трое умерли спустя полгода. Результаты не блестящие. Видит Бог, разжалуют до районной больницы. Упустим Еременко, пойдете вместе со мной колбы мыть — я не шучу.

— Не упустим, — добавила с улыбкой интерн Виктория и украдкой положила в чашку четыре кусочка сахара.

Елена Николаевна скептически посмотрела на нее и подошла к кофеварке.

— Все, я уезжаю на конференцию, — заявил начальник, остановившись в дверях. — Завтра планируйте шунтирование и замену митрального клапана.

Елена, откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами пыталась вникнуть в разговор профессора с кем-то из родственников в коридоре.

— Пойдемте, покурим, — предложил худой хирург, проверяя в пачке количество оставшихся сигарет.

— Пойдем, — согласился полноватый Геннадий, оторвавшись от компьютера. — Слушай, Вик, сходи, пока что, измерь давление у Фадеевой.

— Хорошо, — ответила девушка в идеально выглаженном белом халате, вставая со стула и беря стетоскоп с манжетой. Оставаться наедине с Еленой Николаевной она не то чтобы боялась, но чувствовала себя в такие моменты неуютно. Особенно после неуместного вопроса насчет семьи и детей.

— Табу, — пояснила Вике подружка, медсестра Зоя. — Забыла предупредить. И не вздумай обижаться. Она этого не любит.

— Не собиралась я обижаться, — отвечала Вика. — Меня еще в детском доме отучили.

Да и как было обижаться, если ты работаешь в одном отделении с легендой и последней ученицей академика Щелокова, фотографией которого пестрели все форзацы учебников в университете.

Пробегая в первый день работы мимо гранитного барельефа с оттиском той самой фотографии, Вика с трудом верила, будто академик не только жив, но и благополучно работает на последнем этаже кардиологического корпуса, пока во время ночного дежурства не зашла в лифт и не столкнулась с ним нос к носу.

— Эта емкость надежней, — рассматривая сквозь толстые стекла очков кувшин, просипел старик. — Стеклянную банку не удержал. Пошел к патологоанатомам. Пока добрел —сердце тлеть начало. Еще немного — и догнало бы тело. Хорошо, кувшин с формалином нашелся.

Вика, как завороженная, смотрела то на кувшин с сердцем, то на человека из учебника. Старик замолчал, а когда кабина остановилась на последнем этаже, добавил:

— А ведь я с ним играл в шахматы. Как никто применял славянскую защиту.

— Давайте я помогу донести кувшин! — крикнула девушка, придя в себя.

Но врач уже растворился в сумраке коридора. Издали был слышен только его кашель.

Когда Вика рассказала об этой встрече коллегам, один из них, лирик в душе, многозначительно заметил:

— Мы каждое утро спешим в будущее, а академик, словно паровоз, возвращается в депо с воспоминаниями.

Поддерживала ли связь с учителем Елена Николаевна, никто достоверно не знал, но порой она куда-то пропадала, уезжая вверх на лифте, и так же неожиданно возвращалась обратно, чихая от пыли.

К ней шли в самых критических случаях, когда надежда оставалась не крепче паутины.

Консультировала она в порядке живой очереди. Для нее не имело значения, как растет хвост: из звонков по телефону, из писем на электронную почту или из устных просьб коллег. Блат и кумовство она на дух не переносила еще со студенческой скамьи.

— Любимчиков не должно быть! — повторяла врач во время перекура с хирургами. — Для каждого пациента ты обязан сделать все, что в твоих силах, и после либо распечатать выписку домой, либо эпикриз.

Когда в реанимацию поступил Максим Еременко и его начали готовить к операции, уважаемый терапевт, посмотрев на результаты обследований, отвела в сторону профессора и шепотом заверила:

— Отрицательная динамика. Вы не сможете запустить донорское сердце.

— Угу, — согласился профессор, еще переваривая домашний ужин, но продолжил обрабатывать руки дезинфицирующим раствором.

Операция длилась больше десяти часов, и, несмотря на некоторые эксцессы, прошла успешно. Пациент, которого в ту ночь несколько часов не решались класть на стол, в итоге позволил профессору сдуть с себя пыль недоверия коллег и прервать черную полосу в серии неудачных трансплантаций.

Под утро бригада хирургов ввалилась в ординаторскую и с вселенской усталостью в один голос объявила дежурившей Елене:

— Живой.

— Что? — спросила она сонным голосом, приподняв голову с папок.

— Жив, говорю, парень, — ответил Василий. — Уже зашивать стали, а сердце возьми и остановись. Никак давление не выходило на режим. Вы были правы на счет легочной гипертензии, Елена Николаевна.

Елена в тот момент как-то странно на всех посмотрела, а потом буднично спросила:

— Кофе сварить?

Весь день она ни с кем не разговаривала. Ходила то и дело в реанимацию. Даже медсестра Ольга Геннадьевна, которая и сама не отличалась расторопностью, заметила изменения в поведении врача.

— Что-то наша Елена Николаевна сегодня рассеянная, — все как один соглашались медсестры.

Дело было для нее нешуточным. Впервые произошел сбой системы «предварительного заключения», обнаруженной еще на третьем курсе института.

Во время экзамена пожилому преподавателю на глазах у комиссии стало плохо с сердцем, и студентка, мгновенно поставив диагноз, провела реанимационные действия.

Миф о непогрешимости «дара» процветал в царстве Гиппократа, до тех пор, пока медицинский представитель Еременко не отказался умирать на столе. Смерть как будто про него забыла. Не пришла во время нештатной ситуации при установке кардиостимулятора. Не появилась, когда открылась язва в желудке.

— Теперь инфекция, — думала Елена, вращая чашку по блюдцу. — Может быть, ошибка во времени? А как быть с колбами? Профессор просто так слова на ветер не бросает. «Я словно Стамбул разорван на части проливом…»

Она встала с кресла, подошла к столу и, открыв блокнот, набросала краткий план. Во-первых, дождаться результатов посева. Во-вторых, подключить специалистов из других отделений. В-третьих, в случае двухсторонней пневмонии, сделать трансплантацию легких. Потом немного подумала и вычеркнула третий пункт.

Допив кофе, кардиолог взяла стетоскоп и вышла из ординаторской. Подошла к сестрам на пост и дала указания, мол, как только придут анализы Еременко, срочно ее найти. Те кивнули.

— Игорь Васильевич, там мать Еременко просит разрешения пройти к сыну, — доложила медсестра Руслана. — Пустить?

— Руслана, ты знаешь правила лучше меня, — повернувшись к ней лицом, сказал реаниматолог. — Никаких посещений. Все вопросы к лечащему врачу.

— Хорошо, Игорь Васильевич.

Руслана подошла к стеклянной двери и, сделав небольшую щель, сказала матери:

— Извините, но к нему нельзя. Не беспокойтесь, он под присмотром. Давайте пакет. Я посмотрю, что можно, а что нельзя.

— Ну, пожалуйста, позвольте хоть на секунду пройти к нему!

— Врач не разрешил.

— Вы мать?!

— Мать, но это ничего не меняет.

— Ну, пожалуйста!

— Нет, — повысив голос, сказала Руслана и, взяв пакет, закрыла дверь.

Бледная женщина осталась стоять в длинном пустом коридоре. После бессонной ночи, проведенной в дороге, лицо ее осунулось и напоминало неглаженную сорочку.

— Мы ведь можем больше никогда не увидеть сына живым, — твердила она сбивчивым голосом сосредоточенному на ночной дороге мужу.

Отец зашел в квартиру первым: в его зрачках отразились разбросанные вещи, незакрытый кран в ванной, ошметки сухой глины на ковре. В зрачках матери стояла тень Кати.

— Вы не подскажете, где Елена Николаевна? Я — мама Максима Еременко.

Медсестра подняла голову и ответила:

— Где-то тут ходит. Видела ее совсем недавно. Походите по палатам. А, так вон она идет!

Женщина сразу кинулась к врачу.

— Елена Николаевна, здравствуйте. Скажите, как Максим? В реанимацию меня не пускают.

— Здравствуйте. Состояние тяжелое, но стабильное.

— А он хоть в сознании? — догоняя врача, спрашивала женщина.

Елена Николаевна остановилась.

— Давайте отойдем в сторону.

Они зашли за колонну.

— В общем, мы начали капать антибиотики. Ситуация очень тяжелая, но будем надеяться на лучшее.

— Это все его бывшая жена. Представляете, уже сплетни идут, что мой Максим ее бросил. Вы представляете? Вы бы знали, как он переживает! Не ест, не спит толком. Что-то все время бормочет под нос, записывает.

— Езжайте домой, выспитесь, — сказала врач спокойно. — Позвоните завтра.

— Вот, возьмите, — прошептала мать, протягивая сухой рукой несколько смятых купюр.

— Нет, не возьму, — сказала Елена Николаевна, отказываясь от денег. — Езжайте.

Был уже вечер, когда медсестра Зоя вклеивала в истории болезней результаты анализов. Дойдя до Еременко, она посмотрела на страницу с назначениями и крикнула напарнице, делающей уколы:

— Ольга Геннадьевна, там Еременко нужно антибиотик поставить внутривенно. Отнесите в реанимацию.

— Сейчас уколы доделаю и отнесу, — отозвалась та из палаты.

Ольга Геннадьевна прошла в процедурную, взяла из шкафчика банку с антибиотиком, капельницу, бинт, промывку и, положив все на поднос, направилась в реанимацию.

Как только двери лифта закрылись, из ординаторской, потягиваясь, вышла Виктория и подошла к подруге Зое.

— Все тихо?

— Да, Вик, все тихо.

— Покурить не хочешь сходить?

Зоя призадумалась:

— Да, пошли, но только в клизменную комнату.

— Мне без разницы. Угостишь сигаретой? Забыла купить.

Зоя, потрепав карманы белого халата, проверила, на месте ли пачка и ключи. Потом допила кофе и поспешила за Викой.

— Что это ты сегодня на дежурство осталась? — спросила Зоя, разгоняя дым руками. — Вроде бы не твоя смена.

— Дома делать нечего, а тут и время скоротаешь, и хоть какую-никакую копейку подработаешь. Я возьму парочку?

Зоя кивнула и искоса посмотрела на подругу:

— А может быть, из-за него?

— Из-за кого? — пряча четыре сигареты в карман, спросила врач.

— Ну, из-за Димы. Меня ведь не обманешь. Ты же только и ищешь повод, чтобы зайти к нему в палату.

Вика выдохнула дым на кончик сигареты и ответила:

— Ну, а если из-за него, то что?

— Где твоя гордость? Он же бросил тебя. А теперь покорми, подушку взбей, чаю принеси. Сейчас операцию сделают, и все заново начнется. Кобеля не исправишь!

Интерн раздавила окурок о край унитаза.

— Мы вместе росли в детском доме, а эта связь сильнее, чем у близнецов. Ладно, я сейчас в реанимацию схожу, посмотрю, как там Максим.

— А что с ним опять?

— В этот раз дело плохо. Может и до завтра не дожить.

Пациенты уже повылезали из берлог после ужина и уселись смотреть телевизор, с трудом показывающий первую программу из-за генераторов в подвале.

— Жалобы есть? — спросила Вика зрителей.

Все отрицательно закачали головой и лишь один дряхлый старичок, ожидающий шунтирования, пожаловался на то, что не видит смысла в дальнейшей жизни, мол, его сюда спихнули родственники.

Спустившись в реанимацию, Вика поздоровалась с Игорем Васильевичем, санитаром Вадимом и медсестрой Русланой. Надев маску, зашла в изолированный бокс. Реаниматолог открыл карточку больного.

— Ну как он? — спросила Виктория, наблюдая через стекло за медсестрой Олей, подключающей капельницу с антибиотиком. — Сколько язв на теле! — Дозаторы подключили.

— Что-то с сердцем?

— Приказ Елены. Плюс, ждем такролимус в капельницах. Таблетки он пока принимать не может.

— А есть жидкая форма? Первый раз слышу.

— Да, есть, директор уже дал распоряжение закупить несколько пакетов. Завтра должны привезти.

— Отторжения нельзя допустить.

— Сегодня сделали гастроскопию. Проверили язву. Рубец. А вот калий упал. Капаем.

Вышла Оля.

— Я могу идти? — спросила она у Вики.

— Да, Ольга Геннадьевна, можете идти. Спасибо.

— Можно мне сходить в нейрохирургию? Зоя пока подежурит, а я сменю ее к полуночи.

— Конечно, идите. Игорь Васильевич, я тоже тогда пойду обход в отделении проводить. Завтра с утра перед планеркой загляну еще.

— Хорошо, рад был увидеть подрастающее поколение, — с улыбкой сказал он.

На фоне белоснежного халата щеки девушки отчетливо покраснели, и она поспешила к лифту.

Словно огромная трехмерная шахматная доска мерцал в свете луны пятнадцатиэтажный корпус института. Там, где горел свет в окнах палат, операционных или кабинетов, были белые клетки. На черных же клетках больные скорее всего досматривали последние сны перед выпиской или смертью.

Медсестра шла по дороге, неся в пакете скромный подарок для медсестер, ухаживающих за матерью. Она не понаслышке знала от коллег, что тысячи взрослых детей не успели последний раз поговорить, попросить прощения, получить напутствие от родителей, и теперь дорожила каждым днем.

Поднявшись на лифте на седьмой этаж, медсестра поздоровалась с девушками на посту и пошла прямо по коридору. Повернула направо и зашла в комнату под номером четыре, где посетители могли спокойно смотреть на родственников через стекло.

Если те были в сознании, то с помощью листка и ручки можно было переговариваться. Правда, связь осуществлялась в одностороннем режиме. Пациентам, конечно же, авторучки не полагались. Только моргания и кивки.

Мать Оли лежала после инсульта уже больше недели. На операцию пока не решались, а консервативная терапия плодов не давала.

«Возможно, она и живет уже не для себя, а для меня, — думала дочь. — Даже в таком состоянии умудряется помогать».

Рядом с матерью на койках лежали еще двое. Всем известный в институте священник, иерей Михаил, почти год назад попавший в аварию, и второй, как потом выяснилось, виновник аварии, таксист Валерий.

«Может быть, мама с отцом Михаилом сейчас разговаривает? — подумала медсестра. — Отпустит ей грехи».

Очереди к отцу Михаилу по выходным никогда не иссякали. Навещали прихожане местного храма, приходили духовные чада и все те, кому он помог советом или делом. Люди были потрясены случившимся и сердечно желали батюшке скорейшего выздоровления.

На все вопросы нейрохирурги только разводили руками. Кто-то даже предлагал оплатить перевозку и лечение за границей, но после консилиума с зарубежными коллегами сошлись во мнении, что стоит надеяться только на чудо.

Оля и сама несколько раз заходила в храм при институте, где последние годы служил батюшка. Оставляла записки о здравии, ставила свечки, молилась за всех и даже за этого Валеру. Как-то медсестра спросила у подруг: «А кто-нибудь приходит к таксисту?»

— Дочь приходит, — ответила одна из них. — Ты, Оль, не представляешь. Тут пару месяцев назад положили женщину после аварии рядом с отцом Михаилом и этим Валерой. Прибежала ее дочь, вся в слезах и в крови. Кричала, чтобы мол, следили за женщиной, ухаживали, как за собой. Денег всем совала по карманам. Потом ей еще и плохо стало. Нашатырь давали.

— Ну и? — с интересом спросила Оля, заваривая пакетик цейлонского чая.

— А потом она как-то по татуировке опознала родного отца. Мать ей об этом говорила. Мол, на правой руке, в годы службы на речном флоте, отец набил щуку и якорь. Кустарная работа. Так вот, она увидела эту щуку с якорем и обомлела. Заплатила нам. Мы взяли у него пробу слюны и прядь волос — сама знаешь, в этом дефицита не испытываем.

— И?

— Сделали анализ на отцовство. Результат показал, что он ее отец с незначительной погрешностью.

— Да иди ты! — воскликнула Оля, ерзая на стуле.

— Вот так-то, подруга. Совпадение так совпадение! И ты ведь понимаешь, что мало того, что дочь нашла отца, так еще и мать ее, получается, встретила бывшего мужа. Правда, им так и не удалось поговорить. Скончалась, не приходя в сознание. Дочь грозилась всех под суд отдать, а потом целый день рыдала.

— Наши бабы не поверят, если рассказать. И что сейчас?

— Да ничего. Приходит теперь раз в месяц, обычно в пятницу вечером или в субботу рано утром. Посидит и уходит, нам оставляет целый пакет с деликатесами. Но самое трогательное — это смотреть записи.

— Записи?

— В реанимации есть камеры, которые пишут видео на случай, если появятся какого-нибудь рода эксцессы. Ну, ты понимаешь. Не в первый раз. Наш компьютерщик Толик за пузырь и банку красной икры показал, как архивные записи смотреть. У нас ведь у самих нет допуска. Только ты не проболтайся, иначе нас погонят в шею!

— Никому, — проводя рукой по рту, сказала Оля.

Они покопались в компьютере и, щелкнув на первый файл, запустили видеозапись.

— Присаживайся, подруга. Эта, вот, кажется, почти сразу после смерти матери.

— Да, она самая, — подтвердила другая медсестра Женя.

На мониторе появилось изображение реанимации и лежащих на койках больных. Камера смотрела сверху вниз. Секунд через двадцать внутрь вошла девушка в синей медицинской накидке и села на стул возле Валеры. Минут пять она, молча, сидела, а потом положила ладонь на его руку.

На мониторе ритм сердца резко запрыгал то вверх, то вниз.

— Видишь, реагирует?! Ну, мы с Женькой так думаем, а там кто знает.

— Да уж… — проговорила Оля. — Грустно как-то. Жаль ее. Молодая девушка и такое горе сразу. Отец — тоже ведь растение и неизвестно, очнется ли.

— Кстати, бывший муж этой, как ты выразилась, бедной Кати — ваш многострадальный Максим Еременко.

На экране телевизора крутилось видео недавно закончившейся операции. Проходил разбор полетов.

В ординаторской сидели хмурый профессор, положивший ногу на ногу, несколько уставших ассистентов-хирургов, интерн Виктория и Елена Николаевна, традиционно с чашкой густого кофе в руках.

— Кто мог подумать, что Казоряну помимо шунтов придется еще два клапана менять? — произнес профессор, обращаясь как бы ко всем, а на деле — оправдываясь перед Еленой. — Обследование такой информации не дало. Теперь его жена нас съест.

— Нас съест сам Казорян, когда придет в себя и узнает об этом, — иронично проговорил один из хирургов, включив максимальный обдув в кондиционере. — Он вообще не хотел ложиться на операцию.

— Не будь операции, через месяц или два Казорян слег бы с обширным инфарктом, — тоненьким неуверенным голосом пропищала Виктория. — Ведь так?

— Что скажете, Елена Николаевна? — обратился Агаров напрямую к коллеге.

Кардиолог молча отпила черной густой жидкости, напоминавшей разведенную водой глину, и отстраненно произнесла:

— Остыл….

— Как на Ваш взгляд, шансы у Казоряна теперь есть?

— Я с самого начала говорила, что их нет, — нарочито спокойно ответила она. — У Казоряна не только клапан, у него тромбофлебит, который через несколько месяцев забьет ваши шунты. Поставите стенты в шунты — тромбы забьют и их.

Несмотря на жару за окном Виктория накинула на худые плечи кофточку.

— Вы так думаете? — вновь уставившись в телевизор, проговорил профессор. — Тромбофлебит можно купировать разжижающими препаратами. Диету подберем. Бросит курить. Мы подарили ему лет десять, как минимум.

— Вам виднее, профессор, но я все сказала еще в прошлый раз на консилиуме. Просто ситуация с Еременко Вам головы затуманила.

— Причем тут Еременко? — спросил профессор раздраженно. — Кстати, как он? Есть положительная динамика?

Елена Николаевна подошла к интерну, приложила ладонь к ее лбу и ответила:

— Самостоятельно он пока не дышит.

— Предложения?

— Антибиотик работает, но утром мне сообщили о развивающейся почечной недостаточности. К тому же, судя по рентгену, в правом легком скопилась вода.

— Антибиотик токсичный, соглашусь. А посев пришел? Может быть, по чувствительности подберем что-то другое?

— Сегодня должны прийти результаты. Но если на нас свалится пневмония и почки, то парень может и не выдержать.

— Елена Николаевна, да сколько можно? — стал закипать профессор. — Где ваша компетентность? Вы что, не выспались сегодня?

Он кашлянул в кулак и продолжил:

— Раз мы взялись делать пересадки сердца, то берем на себя и всю ответственность. При подавленном иммунитете вполне естественно появление инфекций и других проблем, но на то мы и врачи, чтобы лечить. Почти двухвековая мощь института перед вами. Пользуйтесь. Недавно пришел новейший фильтр для чистки крови. Можно поставить его Еременко. Я договорюсь с директором.

— Как скажете.

— Ладно, я на конференцию. Завтра все операции по плану. Держите меня в курсе.

— До свидания, профессор, — пролепетала Виктория, еще глубже укутавшись в кофту.

Он ушел, а за ним, вытащив по сигарете, словно адъютанты вышли хирурги, оставив в ординаторской интерна и Елену.

Виктория открыла историю болезни Дмитрия Матвейчука, и стала внимательно изучать последние данные, лишь изредка поглядывая на Елену Николаевну.

— Хочешь, я дам тебе заключение по Матвейчуку? — спокойно спросила Елена, спустя несколько минут.

— Нет… — с дрожащим голосом проговорила Виктория, оторвавшись от папки. — Я не хочу ничего слышать, Елена Николаевна. Я врач и поставлю его на ноги.

— Кто спорит, Виктория, что ты врач? Просто как человек с большим опытом, могу дать оценку уже сейчас, не дожидаясь консилиума.

— Прошу вас, не нужно никаких выводов. Врачам, как и всем людям, свойственно ошибаться. С Еременко ведь Вы ошиблись.

И тут интерн вжалась в стул, боясь поднять глаза на Елену Николаевну. Руки попытались взять чашку, но затряслись, словно у солдата, чудом избежавшего пули снайпера.

— Еременко — это не ошибка, а исключение, — спокойно проговорила Елена, заметив на манжете сорочки кофейное пятнышко. — Я изучаю этот случай и, наверное, посвящу ему целый раздел докторской диссертации. Ни больше, ни меньше.

— Прошу, оставьте Матвейчука в покое, Елена Николаевна, — с надеждой на понимание проговорила Вика. — Он, как-никак, мой пациент. Ему на данном этапе предстоит замена двух клапанов и, возможно, пластика коронарного сосуда. Не стоит сгущать краски.

— А зачем ты с ним возишься?

— Елена Николаевна, прошу, не лезьте в мою личную жизнь, — осмелела Вика. — Я не ставлю профессию выше семьи, которой у меня никогда не было. Мне плевать, что говорят сестры и кто-либо еще. Они не знают, каково это лежать в холодной скрипучей постели, когда за три года удочерили почти всех, кроме тебя.

— Он умрет, — буднично проговорила Елена. — Мне очень жаль.

Вика с отрешенным взглядом уставилась на нее, мотая головой от невозможности произнести что-то в ответ. Слезы брызнули из голубых глаз и, прикрыв худое лицо ладонями, она выбежала из ординаторской.

— Что случилось, Елена Николаевна? — спросила через минуту зашедшая с листами медсестра Ольга.

— Кто-то, видимо, не ту профессию в жизни выбрал. Что там у Вас? Анализы?

— Да.

— Оставьте на столе.

Ольга уже пошла обратно к двери, как Елена ее окликнула:

— Может быть, выйдем покурить, Ольга Геннадьевна? Голова гудит. Сейчас бы где-нибудь в лесу оказаться.

— Насчет леса — не знаю, а вот по сигарете выкурить я не против.

Елена накинула на плечи халат, и они вместе вышли из ординаторской.

Разгоряченный ветер как обычно гонялся за пухом между мусорными баками, поддразнивая пару облезлых котов.

— Как там Еременко, Елена Николаевна? — спросила медсестра, раскуривая сигарету. — Говорят, хуже?

— Возможно, по посеву удастся подобрать другой антибиотик, а то у него развилась почечная недостаточность.

— Да вы что?

— Как бы пневмония не подключилась. Сейчас из-за кишечника отменила некоторые лекарства, но кто знает, как это повлияет на отторжение? Работа не легче, чем у хирурга. Одно неловкое назначение — и беда.

— Как жаль парня…

Кардиолог выпустила дым через нос и проговорила:

— Вы разве забыли, чему нас учили? Никакой привязанности к пациенту. Иначе — сгоришь.

— Помню, но все-таки, мы — живые люди из плоти и крови.

— Случай тяжелый, но я думаю, справимся.

Елена зевнула, потушила окурок о перила: несколько искорок приземлились на халат.

— А Вика-то чего со слезами выбежала? Все по Матвейчуку плачет?

— Молодо-зелено, — пожала плечами Елена.

— Бедная девочка. Сирота. Вместе с этим Матвейчуком в детском доме были. Считай, из одной миски кашу ели, одну игрушку на двоих делили. Нам, семейным, сложно их понять.

— Ольга Геннадьевна, профессия врача требует определенной доли выдержки. Таких Матвейчуков, Еременко, Шишкиных, Ивановых за карьеру может быть тысячи, и если всех любить, то от себя останутся одни клочья.

— Но если не любить, то тогда зачем вообще все это? — спросила недоуменно медсестра.

— Как зачем? Затем, что это наша обязанность. Спасти, дать шанс, вылечить, чтобы человек еще мог приносить пользу государству. Врач — это инструмент.

— Где же тогда в этой работе место Христу?

— Кому? — спросила та, словно первый раз услышала новое слово.

— Жаль, отец Михаил сейчас в коме. Вам бы с ним поговорить, а не со мной, дубиной стоеросовой.

— Это тот, что в нейрохирургии лежит? Наслышана.

— Вы сходите к нему. Не смотрите, что он без сознания. Он все слышит и поможет.

— Лучше пойду анализы разберу, — усмехнулась Елена.

В свете тридцативаттной лампочки Елена Николаевна сидела за столом в ординаторской и изучала анализы Еременко. Зазвонил рабочий телефон.

— Слушаю, — сказала врач, сняв трубку.

— Колокол звонит по тебе.

Кто-то загоготал, и связь тут же разорвалась.

Недоуменно вернув трубку на базу, она опустила голову в ладони и посидела так минут пять. Потом убрала анализы в историю болезни и, включила кофеварку.

— Больше ни о чем не думать.

В трудных ситуациях ей это часто помогало. Нужно было просто постараться ни о чем не думать какое-то время, но сегодня, как и насекомые за окном, целый рой мыслей кружил в голове. — Странный сегодня день…

Она подошла к двери и закрылась на ключ. Потом достала из пачки вторую за день сигарету, успешно следуя намеченному плану постепенно расстаться со студенческой пагубной привычкой и, чиркнув спичкой, закурила.

Тут же, незримо, она почувствовала рядом присутствие умершей матери.

— Да, мама, никак не пришью эту злосчастную пуговицу, — рассматривая халат, проговорила дочь. — Кстати, я почти бросила курить.

На секунду она задумалась, по привычке попытавшись разгладить рукой глубокий шрам у рта, потом вдавила истлевшую сигарету в пепельницу и, выключив свет, вышла из ординаторской.

Но, пройдя несколько метров по пластилиновому асфальту в сторону ворот, вдруг остановилась и посмотрела на пятнадцатиэтажный корпус института. Усыпляющий гул проносящихся по Садовому кольцу машин разбавило карканье ворон на высоких стволах.

«Я, наверное, сошла с ума…», — подумала врач, направляясь обратно в сторону корпуса.

Поднявшись на лифте в отделение нейрохирургии, она поздоровалась с медсестрами и, сославшись на рабочие моменты, узнала, как пройти в реанимацию. Мысль о том, что сама Елена, верившая в науку абсолютно и бесповоротно, может прийти к священнику, попросту не существовала в головах медсестер.

— Только там посетитель, но Вы не обращайте внимания, — пояснила, зевая, одна из них.

— Конечно, — ответила Елена, направляясь по коридору. — Я всего на одну минуту.

Кардиолог, открыв дверь, зашла на старый наблюдательный пост.

«Священник, судя по цветам и иконам — вот этот, слева от девушки. Икон-то сколько. Неужели заведующий разрешил?».

Девушка за окном почти не двигалась. Елена Николаевна посмотрела через стекло на мониторы.

«Пульс у обоих немного учащенный, — сказала она про себя. — Насыщенность крови кислородом ниже нормы… Ну и чем мне может помочь умирающий священник? Кажется, здесь я больше смогу ему помочь, чем он мне. Ау, батюшка? Помогите, а то запуталась совсем. Есть тут в нашем институте один пациент…»

Вдруг резко погас свет и включились резервные огни. Где-то в подвале заработали генераторы. В наступившем сумраке реанимация стала больше похожа на рубку космического корабля, с десятками мониторов и мигающих лампочек.

Елена Николаевна увидела, как девушка смотрит прямо на нее. Потом медленно встает и направляется в сторону смотрового окна. Врач пулей вылетела из комнаты по направлению к лифту.

На улице она подумала про себя:

«И чего я убежала?! Дура! Нервы. Жара. Хватит. Пора в отпуск».

Она приложила к турникету карточку и подошла к традиционной вечерней очереди перед эскалатором, движущейся медленно, словно фарш в мясорубке.

В вагоне напротив Елены сидел мужчина в рабочей одежде монтера подвижного состава и дремал. Фирменная сине-оранжевая куртка местами была запачкана сажей и маслянистыми пятнами, местами была зашита грубыми стежками. Бежевые ботинки представляли собой отдельный микромир с флорой и, возможно, даже фауной, судя по ошметкам грязи на подошве.

Из его сумки торчали газета и горлышко двухлитровой пивной бутылки. Его качало в такт с поездом, он кряхтел, и пожилая женщина, сидящая рядом, недовольно отвечала локтем. Человек пару раз приоткрыл правый глаз и продолжил дремать, не придав этому значения. На Елену он также не взглянул.

Она тоже не сразу заметила перед собой рабочего, блуждая в закоулках памяти, но потом поезд тряхнуло, и ее сознание включилось в настоящее. Посмотрев налево, потом направо, потом вверх на табло с текущей станцией, она опустила взгляд прямо на рабочего.

Ей хватило всего несколько десятков секунд, чтобы полностью просканировать данного пациента. Она переняла эту практику у академика Щелокова, который как-то просто перестал переключаться с работы на повседневность и всех людей, где бы он их ни встречал, стал видеть пациентами, ставить им диагнозы и тут же мысленно лечить.

«Так, — думала Елена Николаевна. — Не исключаю риск рака предстательной железы, судя по пивному животу и красному небритому лицу. Что еще? Ну, микроинфаркты, артрит коленных суставов, диабет, проблемы с печенью и почками. А ведь он мой ровесник почти. В одно время ходили в школу, наверное. Могли даже где-то пересекаться в детстве. Представляю, если бы вот это чудо весом в центнер сейчас ждало меня дома, требуя котлет и жареной картошки под пиво. Фу… Ужас! Такой ведь и ударить может!».

Вновь, по привычке, она разгладила шрам на лице. В памяти всплыла сцена ссоры матери с отцом, которая неожиданно переросла в избиение на глазах у дочери. Дочь попыталась защитить мать, но отец без всякого труда оттолкнул прямо на зеркало её хрупкое тельце.

Именно тогда произошел, пожалуй, первый случай аналитических предсказаний. Сидя дома за взятым в библиотеке вторым томом трудов академика Щелокова, она вдруг отложила книгу. Встала из-за стола и нашла в ящике медицинскую карту отца из поликлиники. Просмотрела ее в очередной раз, прошла в зал, где отец смотрел футбол и четко, как диктор произнесла:

— Папа, больше ты не обидишь меня и маму. Ты сегодня умрешь от инфаркта.

И вернулась к себе. Отец чуть не подавился кусочком вяленой рыбы. Он медленно встал, допил пиво на дне стакана, вытер ладонью пену с рыжих усов, вытащил ремень из заляпанных грязью брюк и, войдя в комнату к дочери, так ее выпорол, что она еще сорок дней не могла нормально сидеть.

Глубокие ссадины с оголившимися нервными окончаниями саднили и кровоточили, как сочится весной береза, если в ней сделать надруб топором. Но прошло сорок дней, и юная Елена Николаевна спокойно сидела за столом, поминая покойного отца холодцом вместе с мамой, бабушкой и соседями.

С тех пор в глубине ее души стали утверждаться два врача. Первый — это талантливый, тонко чувствующий врач, всегда готовый дать точный диагноз и назначить правильное лечение.

Второй же врач был следствием надломленной психики ввиду неспокойного детства, фундаментом которого стали непререкаемая правота, неумение прощать обиды и оскорбления, коих на своем веку Елена слышала немало.

Друзей у Елены практически не было, да и с теми, кто был, она быстро поссорилась. Единственным авторитетом, с которым она тоже умудрялась спорить, оставался академик Щелоков, с юности заменявший ей буяна-отца.

Десять лет жизни она отдала преподаванию на кафедре кардиологии. В конце концов, ее попросили уйти, после того как поняли, что скоро работать в больницах станет попросту некому. Сдать экзамен Елене было невозможно. Учи, посещай лекции — все бессмысленно. Некоторые студенты даже пытались звонить пожилой матери врача, чтобы та поговорила с дочерью, но когда Елена об этом узнавала, то добивалась их отчисления.

Проходили годы, и уже бывшие ученики «делали себе имя»: кто за границей, кто благодаря каким-нибудь открытиям. Знакомые имена однокурсников и учеников мелькали то там, то тут, в разных журналах появлялись их публикации, что сильно ее раздражало. Нежелание никого учить и открывать свои наработки общественности привели к тому, что она стала «легендой без легенды».

«Пора, — решила она, скромно отметив пятидесятый день рождения. — Ну что я, эту докторскую не напишу? Да за месяц управлюсь!».

И действительно, прошел месяц, и черновик диссертации уже лежал на столе академика Щелокова.

— Не хватает изюминки, — проговорил старик, когда дочитал работу ученицы. — Все очень хорошо изложено: четко, грамотно, профессионально. Не к чему придраться, но и оценят ее просто хорошо. Ляжет она в картотеку фонда под каким-нибудь номером. Воспользуется ею студент один раз — и все. Но, ведь как я понимаю, это не твой уровень?

— Нет, не мой уровень, конечно, — ответила тогда Елена, сжав тонкие губы. — А что не так?

— Говорю же, моя дорогая, изюминки нет. Изюминки! Вспомни, не было ли за твою практику какого-нибудь необычного пациента? С необычным течением болезни, с нестандартным методом лечения и так далее…

Елена открыла каждый пронумерованный ящик памяти в мозгу и ответила:

— Нет, учитель. Не было. Все пациенты либо умирали, либо выздоравливали. Мой метод еще не давал сбоя. На нем я и базировала свою работу.

— Ты — уникум, никто не спорит. Но, понимаешь, получается какое-то «яканье». Мол, я решила, я назначила, я вылечила. А ведь врач куется не только победами, но и поражениями, из которых он делает выводы. Через трудности пройти нужно, чтобы что-то толковое придумать. Понимаешь? Нет в твоей работе трудностей, с которыми бы ты справилась и вышла победителем. Вот чего не хватает! Примера для молодых ребят и девушек. Ты же сама знаешь, что твоя методика никому не по зубам, а пример нужен для всех.

Елена погрузилась в размышления. Ее ноги и руки затряслись, глаза хаотично забегали. Она не представляла, что столкнется с трудностями. Ведь это не ее метод. Трудностей она не знала со скамьи лектория.

Ей все давалось легко, порой экзамены ставились автоматом. Сами учителя советовались с ней по личным вопросам. Как так? Какие еще трудности? Какой пример? Разве она сама не есть этот пример?

В тот день она ушла расстроенная и подавленная. Академик так и не подписал рецензию, включив желтый свет вместо зеленого. Он, ее учитель, не дал зеленого света, хотя другие подписи уже давно стояли на листе. Удар ниже пояса.

— Вспоминай или жди эту изюминку, — эхом в ушах отражались слова академика Щелокова.

И вот, спустя пять лет Елена дождалась, но не изюминки, на которую ей указал вернувшийся ненадолго в реальность дряхлый академик, а своего главного кошмара в жизни — Максима Еременко.

Своим появлением он разом перечеркнул тридцать лет безошибочной врачебной практики, компетентности и уважения со стороны медицинского сообщества, начиная с санитаров и медсестер, и заканчивая терапевтами и профессорами.

— Как это может стать моей изюминкой?! — срываясь на крик, говорила она академику в его кабинете на последнем этаже. — Это же конец всей моей работе!!! Мне все придется делать заново. Еременко — не моя «изюминка», а нелепое чудо профессора Агарова!

— Я же говорю, что нужно развивать тему. Возможно, придется очень серьезно перерабатывать весь материал и, скорее всего, на пару с профессором.

— Не буду я ничего переделывать. Это абсурд.

Академик долго молчал, а потом, впервые за всю практику повысив на нее голос, произнес:

— Тогда я вынужден дать отрицательную рецензию на вашу работу, Елена Николаевна, — обратился он к ней по имени-отчеству. — Если дать ход диссертации, полностью основанной на частном методе анализа, это может привести к тупику в развитии медицинской науки!

— Но позвольте…

— Я уверен, что у Вас есть другие наработки. Зациклиться на себе — прямой путь к поражению. Как Вы сами заметили, ошибаться нам свойственно. Думайте, решайте, но эта тема не годится.

Елена Николаевна выпученными глазами посмотрела на дряхлого академика и, не найдя подходящих слов, молча вышла из кабинета.

В трехкомнатной квартире (с видом на стадион имени Эдуарда Стрельцова) Елена Николаевна сидела на кровати, разглядывая поблекшие грамоты, похвальные листы, сертификаты, медали, значки с корочками. Она доставала их из большого пластмассового ящика, купленного на распродаже в гипермаркете, и те, что посмотрела, раскладывала рядом.

Голова раскалывалась от недосыпа и обилия выпитого за день кофе. Не помогли даже две таблетки аспирина. И вот, наконец насмотревшись на достижения и победы, она дошла до главной работы всей своей жизни — так и незаконченной, так и неодобренной докторской диссертации. Почти четыреста страниц впустую потраченного времени.

Она взяла стопку листов и взвесила их в руках:

— Тяжелая.

Потом подошла с ними к открытому окну и резким движением выбросила их наружу. Листы подхватил порывистый раскаленный ветер и мигом разметал по всему двору, словно листья. Вдалеке раздался раскат грома, всколыхнув в ней тени глубоких детских страхов, когда папа, посадив ее одну на катамаран в парке, пошел пропустить по кружке пива с друзьями.

Чиркнув зажигалкой, она, все еще борясь со страхом, подкурила сигарету. После затяжки отдало резкой болью. Елена провела рукой в районе живота, будто поглаживая кота. Боль стихла.

«Нужно суп какой-нибудь сварить», — подумала она равнодушно.

Врач вновь ощутила присутствие матери. Сделала еще затяжку — боль повторилась. Только теперь слабее. Спазм растекся по всему правому боку и исчез.

— Да, мам, видимо зря ты хранила эти никчемные грамоты и медали. Во мне стали сомневаться. Не ровен час, я начну сомневаться, в том, что существую. Кто-нибудь спросит: «Вы помните, жил такой врач, Бестужева Елена Николаевна?» — «Нет, не помним», — ответят они хором.

Мама незримо согласилась с дочерью. Листы диссертации летели к молчаливому стадиону и опускались на неухоженное поле.

Елена вспомнила, как единственный раз, маленькой девочкой, ходила с отцом на футбольный матч. От тысяч орущих глоток у нее тогда разболелась голова. В заплеванном туалете её вырвало. Отец весь вечер ходил дома злой, укоряя себя за то, что потащил с собой дочь, и жаловался на судьбу, что жена не родила ему сына, как другие хорошие жены своим мужикам.

Вдавив окурок в пепельницу и подойдя обратно к ящику, лежащему на кровати, врач произнесла нарочито весело:

— Изюминка говорите, учитель?

Она повертела в худых жилистых руках толстую зеленую тетрадь, к обложке которой скотчем была приклеена бумажка с названием: «Формула бессмертия».

— Будет вам новая работа, и Вы лично мне ее подпишете, академик Щелоков. Я не дам вам умереть!

Тонкие сухие губы сложились в некое подобие улыбки.

— Если я права и мне удастся довести начатое до конца, то вся тысячелетняя медицина поклонится мне.

Она остановила взгляд на одном абзаце и прочла:

«ДНК состоит из двух вертикально переплетенных между собой спиралей. Длина каждой из этих спиралей составляет 34 ангстрема, ширина 21 ангстрема. (Прим. 1 ангстрем — одна стомиллионная доля сантиметра)».

Елена взяла красную ручку со стола и перечеркнула абзац несколько раз.

Спустя час она разделась, аккуратно повесила одежду на спинку стула, и забралась глубоко под пуховое одеяло, сшитое еще бабушкой.

В пепельнице тлела очередная недокуренная сигарета, и лежали две обертки от аспирина, наполовину покрытые табачным пеплом.

Что ж, врачи тоже умирают.

— Поешь хотя бы бульон, — опустив вниз глаза, пролепетала Виктория. — Я его с утра варила. Тебе силы нужны, Дима.

— Не хочу я твоего бульона.

— Перед операцией белок нужен, железо. У тебя низкий гемоглобин.

Маленький худенький человек, больше похожий на недоношенного цыпленка, потер иссиня-зеленую кожу на правой щеке и недоверчиво спросил:

— И что экзекуторы решили со мной делать?

— Не говори так. Профессор многим помог.

— Так чего решили, я спрашиваю? — раздраженно повторил вопрос молодой человек. — Молчишь? Тогда проваливай из палаты. Как же ты мне надоела.

У Вики из глаз брызнули слезы, и она промямлила:

— Не говори так…. Я не виновата, что с тобой это случилось.

— Что вы решили?

— Операция назначена на послезавтра, — аккуратно нанизывая каждое слово на нить, произнесла врач. — Предстоит сделать большой объем работы, но профессор заверил, что все будет хорошо.

— Сложная операция… — задумчиво проговорил Матвейчук, несколько раз нехотя поводив ложкой в тарелке с бульоном. — И какие шансы?

Он начал по старой привычке буравить ее взглядом.

— Шансы всегда есть, — ответила та тихо.

— Ты скоро дырку в полу просверлишь взглядом.

— Не рычи на меня. Я не знаю, какие шансы, но они есть. Профессор обещал сделать все, что в его силах.

Она стала вытирать заплаканное лицо платком, и тут в ноздри залетел резкий шлейф духов:

— Всем привет! Что за шум, а драки нет? Я не помешала?

Дима повернул голову в сторону женского голоса, и на окаменелое лицо медленно стала наползать улыбка.

— Яна Евгеньевна! — вскрикнул он. — Неужели Вы все-таки приехали?

— Ну, можно просто Яна, — играючи сказала загорелая женщина лет сорока и поставила на кровать два пузатых пакета. — Ты же написал, что сильно заболел, вот я и прилетела сразу, как смогла.

Она села рядом и погладила в буквальном смысле бриллиантовыми пальцами немытый взъерошенный валик на голове цыпленка. Духами уже не просто пахло, а несло, хоть нос затыкай.

Вика отрешенно наблюдала, как незнакомая женщина легко и непринужденно щекочет Диму.

Дама вдруг осеклась и посмотрела на застывшую Вику.

— Кстати, как он, доктор? Вы же доктор, я не ошиблась? С ним все будет хорошо?

Вика не моргала и, кажется, даже не дышала. Манекен в медицинском халате.

Яна Евгеньевна несколько раз щелкнула пальцами в надежде вывести врача из транса.

— Доктор, ау?

— Да оставьте ее, Яна Евгеньевна. Наберут не пойми кого.

— Я тебе, Димочка, тут гостинцев привезла разных, — поворачиваясь к пакетам, сказала женщина. — Все как ты любишь.

Вика очнулась и медленно начала двигаться в сторону выхода. Когда врач уже шла по коридору, к ней подбежала Яна Евгеньевна и от всего сердца попросила быстрее поставить Димочку на ноги, сунув в карман белого халата несколько купюр, сложенных пополам.

— Хочу забрать его к себе, понимаете? — сказала она полушепотом, оглядываясь по сторонам. — Все документы на вылет давно готовы, а тут такое… Уж постарайтесь —деньгами не обижу. Сделайте все на совесть, а дальше он будет под присмотром.

Она еще немного постояла, держа врача за кисти рук цвета подвенечной белизны, а потом побежала обратно в палату. Вика же продолжила движение в сторону ординаторской, даже не обратив никакого внимания на временное препятствие.

Хирург Василий оторвался от компьютера и, повернувшись вполоборота, спросил:

— Елена сегодня выходной, что ли, взяла? Профессор все утро ищет. По Еременко хочет консилиум собирать.

Вика подняла заплаканные глаза, но ничего не ответила.

— Ты не знаешь, она сегодня придет?

— Не знаю, — вытирая салфеткой расплывшуюся тушь, ответила та.

Хирург повернулся к компьютеру и продолжил с усилием опускать пальцы на кнопки клавиатуры.

Зазвонил стационарный телефон. Вика сняла трубку:

— Кардиохирургия.

— Это Агаров. Елена Николаевна не появлялась?

— Нет, не появлялась.

— Странно. Сотовый тоже не отвечает.

— Что там у нас по Еременко? В реанимацию ходили?

— Все по-старому, профессор. Елена Николаевна должна была делать вчера назначения. Посмотреть историю болезни?

В трубке глубоко вздохнули.

— Да, посмотрите и зайдите ко мне, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала врач вслед коротким гудкам.

— Что? — спросил Василий.

— Говорит, что телефон Елены не отвечает и просит зайти к нему с историей болезни Еременко.

— На нее это не похоже…

— Может быть, что-то семейное? — проговорила Виктория, рассматривая покрасневшее лицо в маленькое зеркальце.

— Может быть, хотя у нее, кажется, никого не осталось.

Она встала из-за стола и, открыв дверь, вышла в коридор. На посту взяла толстую папку с больничными выписками Еременко и, просмотрев последнюю страницу, пошла к профессору. Постучала в дверь. Зашла.

Профессор закрыл толстую книгу под названием «Доктор Гааз» и отложил в сторону.

— Я посмотрела. Добавилось только железо в уколах. Сегодня должны поставить фильтр.

— Ты вот что, пока Елены Николаевны нет, сходи в реанимацию и узнай, что и как. Я сегодня хочу консилиум созвать. Профессор Таладзе приезжает из Петербурга. Подумаем, что еще можно сделать такого, чего мы не сделали с Микулиным в прошлый раз.

— Хорошо.

— Почему глаза зареванные? — спросил он, пристально на нее посмотрев. — Кто обидел? Назови имя того, кому надоело жить!

Он улыбнулся.

— Никто, профессор. Все хорошо.

— Из-за Матвейчука что ли?

Она кивнула.

— Сделаем все, что в наших силах.

— Спасибо.

Зазвонил телефон. Профессор не стал снимать трубку, а нажал кнопку громкой связи:

— Слушаю.

— Здравствуйте, профессор. Заведующий отделением нейрохирургии беспокоит. К нам привезли Бестужеву Елену Николаевну. Мы не смогли найти никого из ее родственников, а нужно заполнить документацию, разобраться с формальностями.

— Что значит, привезли к вам?!

— Подозрение на инсульт. В данное время проводим реанимационные мероприятия.

— Так… Сейчас я сам приду. Родственников у нее не осталось.

— Хорошо, ждем.

Агаров посмотрел на интерна большими бегающими глазами и промолвил:

— Так, Виктория, беги в ординаторскую и срочно позови сюда Василия! Час от часу не легче!

— Но как же это?

— Беги за Василием, Вика.

Та выбежала.

— Спокойно… — сказал себе Агаров, встал из-за стола, взял листочек и что-то на нем написал.

Вошел хирург.

— Звали?

— Василий, поедешь сейчас на квартиру Елены Николаевны. Вот адрес. Сейчас она у нас в институте, в реанимации нейрохирургии. Узнай дома все и сразу позвони мне.

Василий взял в руки бумажку с адресом и понюхал.

— Да что ты ее нюхаешь? Беги уже!

— А как же операция после обеда?

— Отменяется. Послезавтра по плану Матвейчук. На сегодня все отменяется. Давай, поезжай.

Профессор выключил вентилятор, накинул на плечи белый халат, убрал в кожаный коричневый портфель какие-то бумаги из стола. Огляделся, чтобы ничего не забыть, и вышел следом.

На улице его окликнула какая-то женщина.

— Здравствуйте, профессор. Я — мама Максима Еременко. Извините, ради Бога. Как мой сын?

Не сбавляя шагу, тот ответил:

— Здравствуйте. Состояние тяжелое, но стабильное. Делаем все, что в наших силах.

— Он в сознании? С ним можно поговорить?

— Нет. Пока это невозможно. Извините, я очень спешу.

— Да-да, понимаю, — не отставая от него ни на шаг, проговорила она, запыхавшись.

— Уверен, что все будет хорошо, — ответил профессор, открывая дверь в главный корпус. Позвоните в ординаторскую завтра.

— Хорошо, обязательно позвоню! — ответила измученная женщина с бледным, как пепел, лицом. — Елену Николаевну спросить, да?

Профессор на секунду задержался в дверях и, не оборачиваясь, произнес:

— Нет. Спросите врача Викторию Сергеевну. Теперь она будет вести Максима.

— Да? А почему так?

Но профессор уже скрылся за дверью.

— Хорошо, я спрошу Викторию Сергеевну! — крикнула женщина вслед.

К ней подошел полноватый охранник, покрытый южным загаром, и с важностью хозяина положения попросил не стоять перед дверью, мешая движению людей. Женщина отошла в сторону и тут заметила, как прямо в ее сторону, разговаривая по телефону, идет молодая девушка в солнцезащитных очках.

Правый глаз матери Максима начал нервно дергаться, словно кто-то включил перемотку пленки назад. Она огляделась в поисках уголка, куда можно было бы спрятаться, но не найдя ничего лучшего, просто отвернулась лицом к стене, сделав вид, что читает объявление.

— Игорь, мы не имеем права упускать клиента, — проходя мимо женщины, проговорила девушка. — Немедленно бери его в разработку! Что? Разве я должна тебя учить, как это делается? Все, мне некогда.

Она убрала телефон в карман синего пиджака, бросила взгляд на стоявшую к ней спиной женщину и вошла внутрь.

Мама Максима еще больше осунулась. Она повернулась и медленно пошла обратно, в сторону Садового кольца. Ее впалые морщинистые щеки превратились в истоки нескольких ручейков, соленых, как морская вода.

— Обширный инсульт, как мы и предполагали. Левая сторона на импульсы не реагирует. Правая сторона частично сохранила моторику.

— Она будет жить? — сдержанно спросил профессор, глядя через стекло на обвешанную датчиками и трубками Елену Николаевну. — От меня можете ничего не скрывать.

— Может умереть через час, а может и через месяц. Сказать сложно. Ждем результатов анализов. Отек мозга уже начался.

— Она же еще вчера чувствовала себя хорошо, — пытаясь оттереть пятно геркулесовой каши с рукава, заявил Агаров. — Ни на что не жаловалась…

— Меня больше удивляет область поражения. Словно в нее попала пуля со смещенным центром тяжести. Странно, что ее вообще успели довезти.

— Извините, Антон Григорьевич, там пришла Екатерина Валерьевна. Просится пройти в реанимацию к отцу.

— Пусть подождет у кабинета. Я скоро буду.

— Хорошо, — сказала медсестра и ушла.

Зазвонил сотовый телефон. Профессор нажал на кнопку приема:

— Слушаю.

— Это Василий.

— Ну.

— В общем, она легла спать, забыв закрыть кран. Ее на кровати обнаружили. Соседи «МЧС» вызвали, когда затапливать стало. Дверь вскрыли — а там воды уже по колено. Воду откачали и квартиру опечатали. Соседи грозятся в суд подать, мол, они только месяц назад ремонт закончили.

— Хорошо, возвращайся, — приказал профессор.

— Антон Григорьевич, я пошел к себе. Работы много. Спасибо вам за оперативность.

— Да о чем вы! Постараемся удержать в этом мире. Она когда-то мою мать лечила после инфаркта.

Агаров пожал руку заведующему и пошел к лифтам. Антон Григорьевич еще раз посмотрел на показания приборов над головой почти безжизненного тела новой пациентки и тоже направился к кабинету.

Рядом с входом он увидел ожидающую девушку.

— Здравствуйте, Екатерина Валерьевна. Что-то Вы сегодня рано.

— Здравствуйте, Антон Григорьевич. Хочу попросить Вас присмотреть за отцом. Возьмите конверт. Это Вам и сестрам.

— Ну что Вы, Екатерина Валерьевна, не стоит. У нас и так хороший уход за больными.

— Все равно возьмите. От меня не убудет, а вам пригодятся.

— Ладно, спасибо, — сказал доктор, спрятав пухлый конверт в карман. — Если нужна будет помощь, то подсоблю, чем смогу.

— Буду иметь в виду, — приняла к сведению девушка, добавив к обворожительному голосу еще и ослепительную производственную улыбку.

Зазвонил ее телефон. Она посмотрела, кто звонит, и сказала врачу:

— Я тогда побежала, Антон Григорьевич, много работы сегодня. Держите меня в курсе, если что.

— Всенепременно.

— Что будем теперь делать? Нужно искать врача на замену, иначе зашьемся.

Профессор молча выпил два стакана минеральной воды и лишь после этого вскрыл свои мысли, словно комбинацию карт в покере:

— Во-первых, директор на планерке сообщил о грядущих сокращениях. Если мы никого не возьмем, то, возможно, нас на время оставят в покое. Во-вторых, Василий, отставить пораженческое настроение!

Он провел рукой по пояснице, как-то неестественно вытянулся и, сморщившись от боли, добавил:

— Виктория, временно возьмете пациентов Елены Николаевны. Хирурги будут оказывать посильную помощь. Что сможем — доплатим. Понимаю, будет тяжело. У Вас еще мало опыта для работы в отделении пересадки сердца, но именно такие ситуации делают из интернов настоящих врачей.

Интерн подобралась на стуле.

— Сейчас нужно продолжать работу, — добавил Агаров. — Это самое главное. Держите под контролем Еременко.

Начальник глубоко вздохнул.

— А что, если она все-таки умрет? — спросил один из хирургов, протирая шею мокрым платком.

На него посмотрели, словно он озвучил мысль, которую никто озвучить не решался.

— Умрет? — задумчиво переспросил Агаров. — Если это случится, то нужно будет продавать ее квартиру. Родственников у нее нет.

— А как мы сможем это сделать?

— Что сделать? — не понял Агаров.

— Продать.

— Квартиру Елена Николаевна записала на отделение. Грубо говоря, на медицину.

В этот момент заскрипела входная дверь, будто бы ее приоткрыл легкий ветер из окна, и поначалу даже никто не обратил внимания, что в проходе стоит «миф».

Живой «миф» института — академик Щелоков: невысокого роста, худой как палка, с белой, как сахарная пудра, длинной бородой, в белом, всюду штопаном заплатками, не по размеру большом халате.

Он был чем-то похож на настенные старинные часы викторианской эпохи с двумя подвешенными гирями. Этими гирями были его непропорциональные его телу руки. Руки, спасшие тысячи жизней на операционном столе.

— Добрый день, коллеги, — произнес низким грудным голосом старец медицины. — Можно к вам?

И не дождавшись ответа, вошел.

— Угостите маленькой чашечкой кофе, — разглядывая засиженную мухами корзиночку с печеньем, просипел старик. — Будьте так добры.

Виктория медленно встала и подошла к кофейнику. Налила в белую чашку Елены Николаевны черной смолистой жидкости и аккуратно, боясь приблизиться, поставила рядом с ожившей картинкой из учебника.

Потом, также, не отрывая взгляда, села обратно на стул.

Профессор Агаров встал и, подойдя к академику, пожал остов некогда большой и крепкой руки.

— Я слышал, беда у нас случилась? — спросил Щелоков, разглядывая Викторию. — Говорил я ей, научись отдыхать. Все работала и работала.

— Состояние тяжелое, — констатировал Агаров. — Но мы надеемся, что она выкарабкается.

Все сидели, не дыша.

— Вам не кажется, профессор, что ось Еременко — Бестужева несет в себе что-то трансцендентное?

Агаров почесал однодневную щетину на подбородке.

— Операция действительно была непростой. Пришлось сшивать аорты разных диаметров. А так, чтобы что-то необычное…

— Врачи — тоже люди, и они могут ошибаться, — сказала, вдруг осмелев, Виктория.

Щелоков внимательно посмотрел на интерна сквозь толстенные увеличительные линзы. Вику сразу вжало в кресло, и она стала похожа на маленького жучка под микроскопом.

Агаров кинул на нее хмурый взгляд, мол, куда ты, молодой ивняк, лезешь?

— А ты, дочка, далеко пойдешь, — проговорил Щелоков с отцовской теплотой. — Правильно ты сказала. Врач может ошибаться. Это делает его мудрее.

Ненадолго повисла гробовая тишина, разорванная зазвонившим стационарным телефоном. Агаров протянул руку и снял трубку:

— Кардиохирургия, слушаю.

Несколько минут он молчал, и было видно, как недоумение на его лице сменяется смирением и опустошенностью. Через полминуты он положил трубку.

Все смотрели на профессора. Он окинул всех взглядом, в том числе и Щелокова, после каждого глотка словно бы жевавшего кофе, и произнес:

— Только что, не приходя в сознание, скончалась Елена Николаевна.

Вика взвизгнула и тут же прикрыла рот ладонью. Василий и остальные хирурги только нервно поморгали. Зато академик, словно не услышав слов Агарова, встал, поклонился и, шаркая ногами по линолеуму в сторону двери, пробурчал себе под нос:

— Что ж, врачи тоже умирают.

Агаров молча встал со стула и вышел следом за академиком. За ним, взяв по сигарете, решили выйти и хирурги.

В ординаторской осталась только Вика. Она села на место Елены Николаевны и сняла туфли, освободив от заточения затекшие ноги. Поджала их под себя и отрешенно стала смотреть на частицу видимой из окна Москвы. Ту частицу, которую много лет подряд видела заслуженный врач столицы.

На секунду Вике показалось, что частица тоже внимательно смотрит на нее, словно изучая новое лицо. Интерну вдруг стало как-то неуютно сидеть в этом крутящемся кресле.

Она слезла со стула и босиком перешла на прежнее место, продолжая ощущать невидимое молчаливое осуждение по ту сторону окна.

Прошло всего несколько минут, как Елена Николаевна умерла. Всего лишь несколько ничем не примечательных минут, а человека, который был эпицентром жизни целого отделения, больше не существовало.

Она не просто ушла на больничный, уехала в отпуск, уволилась. Ее не было в принципе. Спроси сейчас спешащую за анализами медсестру, кто такая Елена Николаевна, и она, немного подумав, вспомнит:

— Так умерла она, говорят.

Спроси ее же через год — пожмет плечами и пойдет дальше.

«Конечно, врач жив в памяти пациентов. Но это до тех пор, пока они сами не умерли. А дальше? Пройдет десять, двадцать лет и что? Зачем Вы жили на этом свете, Елена Николаевна? А я зачем живу?».

Девушка почти не двигалась. Елена Николаевна посмотрела через стекло на мониторы.

— Пульс у обоих немного учащенный, — сказала она про себя. — Насыщенность крови кислородом ниже нормы.

Ну и чем мне может помочь умирающий священник? Кажется, здесь я больше смогу ему помочь, чем он мне. Ау, батюшка? Помогите, а то запуталась совсем. Есть тут в нашем институте один пациент…

И вдруг резко погас свет и включились резервные огни. Где-то в подвале заработали генераторы. В наступившем сумраке реанимация стала больше похожа на рубку космического корабля, с десятками мониторов и мигающих лампочек.

Тут Елена Николаевна увидела, как девушка смотрит прямо на нее. Потом медленно встает и направляется в сторону смотрового окна. Она не поверила своим глазам. К ней приближалась уже не девушка, а еле волочившая ноги старуха.

Врач и сама не заметила, как пулей вылетела из комнаты. Она вбежала в лифт, и, только вдавив кнопку первого этажа, немного успокоилась.

— Почему лифт так долго едет? — пришла в ее голову мысль спустя несколько минут.

Наконец двери со скрипом открылись. Впереди была непроглядная тьма.

— Это еще что такое? Этажом я, что ли ошиблась?

Она вновь зашла в кабину и уже хотела нажать на другую кнопку, как поняла, что их нет, а есть пазы для ключа.

— На цокольный этаж не похоже. Где все люди? Ау?

Кардиолог сделала неуверенный шаг, и в этот самый момент неподалеку скрипнула металлическая дверь. Следом послышались раздраженные голоса людей, тащивших что-то по полу.

Она осторожно выглянула из-за угла и, прижимаясь носом к холодной шершавой стене, увидела, как два человека, похожие на санитаров, тащили под руки обмякшее тело мужчины. Вскоре из тени показался третий человек и хриплым голосом крикнул вдогонку:

— Привяжите ему руки к кровати, чтобы не брыкался.

— Хорошо, Роберт Васильевич, — хором ответили санитары и затащили тело в единственную подсвеченную комнату в конце коридора.

— По-моему, нос сломал, паразит, — трогая переносицу, простонал пожилой врач. — Где эта сестра?! Почему ее все время нет на месте, когда нужно? Екатерина Валерьевна, ау?!

Из комнаты показались два санитара.

— Эй, остолопы, вы не видели нашу сестру?!

— Скоро должна подойти, Роберт Васильевич.

— Так, я сейчас поеду наверх, сделаю рентген. Кажется, нос сломан, а вы давайте коробки разгружайте в подсобке. Вечно, что ли, им там стоять?

— Как скажете, доктор. Нам то что? Сделаем.

— Вот давайте, делайте, старуху пока не отключайте. Бог с ней. Пусть лежит. Я запишу в журнал назначения. И еще. Бомжу поменяйте простыни, а то уже дышать нечем.

— А с юбилейными что прикажете делать?

— Пока ничего. Деньги возьмите с жены, как и договаривались: пятерку, а мужик пусть под капельницей полежит наверху. Я завтра его посмотрю. Думаю, сюда спустим. Старуха все равно не протянет до утра. Родственников у нее нет. Искать никто не будет.

— Хорошо, Роберт Васильевич.

Елена огляделась. Попыталась проанализировать возможности и варианты. Путь только один. Пока врач пишет назначения на посту, проскользнуть туда, откуда тот появился. В глубине непроглядной темноты должно было быть какое-то помещение. Только туда.

Она не дыша, начала идти дамкой в сторону спасительного островка, держа в поле зрения врача. Роберт Васильевич, насвистывая песенку и постоянно поправляя очки, делал записи в журнал.

Елена Николаевна двигалась черепашьими шагами, с неимоверным усилием отдирая ноги от пола. Ей казалось, что вот еще шаг — и врач обернется. Врач уставится на нее изумленными глазами и, возможно, закричит.

— А если нога отвалится? Отвалится, и словно ваза разлетится с громким эхом, ударившись о пол. Или сама начнет сейчас скрипеть, как железный дровосек.

Но вот путь пройден: она скрылась от любого взора в еще большей черноте второго коридора.

— А вдруг врач что-нибудь забыл? Если ему захочется сюда вернуться? Или санитары войдут?!

Елена сделала десяток шагов внутрь и увидела мерцание лампы. Пошла дальше, на свет. Послышался голос врача:

— Я ухожу. Оставляю все на вас.

— Хорошо, — ответили санитары.

Елена Николаевна разглядела несколько коек с больными и какую-то медицинскую аппаратуру.

— Стоять тут или спрятаться внутри? Но зачем прятаться? Зачем вообще здесь находиться?

Кардиолог двинулась дальше и остановилась рядом с одной из коек в попытках найти укромное место. Посмотрела на больного: мгновенно все ее нутро заполнилось дремучим страхом. Пациентом была она сама, только в молодости. Елена отшатнулась, задев стойки с капельницами, и чтобы не упасть, ухватилась за рукомойник.

Вдруг ее копия резко открыла один глаз, и одновременно с этим схватила врача за руку. Елена что есть мочи попыталась выдернуть запястье и убежать, но девушка обладала хваткой тисков. Она молчала, и лишь пристально, как-то осуждающе, смотрела одним открытым глазом. В голове Елены поплыл желеобразный туман, спустился ниже, к ногам, сделал их вялыми и слабыми.

— Где я?

Елена хотела крикнуть еще раз, но тут запястье отпустили. Она кое-как встала и на шатающихся ногах пошла обратно в коридор. Когда вышла, посмотрела по сторонам и решила идти не к лифту, а туда, где горел неяркий свет. Туда, куда санитары затащили человека.

— Что-то мне нехорошо, — подумала она, опираясь на стену. — Мне нужен нормальный врач, а не я.

Она доползла до двери.

В палате было еще две койки. На одной лежал тот самый человек, которого тащили, а на другой сидел мужчина с густыми черными усами и читал газету.

Елена пыталась не дышать, чтобы себя не выдать, и аккуратно смотрела в щель между дверью и стеной.

— Нет, нужно отсюда выбираться, — подумала она. — Это даже на кошмар не похоже.

В подсобке что-то упало на пол, послышался отборный мат санитаров.

— Что же тут так темно? — подумала она. — Разве можно экономить на освещении в медицинском учреждении?

Елена пошла обратно в реанимацию. Подошла к койкам. Присмотрелась. Ее молодая копия тихо постанывала с закрытыми глазами.

Не соображая, что она делает, врач сняла каталку с ножного тормоза, и покатила ее с телом на выход. Страх куда-то пропал. Может быть, она сама стала этим страхом?

— Хорошо, что колеса не скрипят.

Она подъехала к лифту и стала ждать.

Посмотрела на себя лежащую. Сравнила свои слегка морщинистые, покрытые из-за неумеренного южного загара пигментными пятнами, руки, с девственно-бледной кожей девушки.

— Зачем тебе эта молодость? — спросила Елена ту, что лежала на каталке, и со злости сбросила белую простыню на пол, оголив нескладное молодое тело.

— Нет! — надрывно крикнула она, увидев большой розовый, еще сочащийся шрам ниже пупка.

— Я не хотела от тебя избавляться…

Елена задернула сорочку и в складках кожи, расправляя одну за другой, нащупала старый блеклый шрам после кесарева сечения.

— Я не хотела тебя оставлять…

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — раздался сдавленный голос за углом.

Елена замерла. Прятаться было некуда. Тем более с каталкой…

Через несколько минут показался человек. Было видно, как он остановился и пытается разглядеть нечеткие силуэты возле лифта.

— Кто там? Это ты, Валера?

Елена проглотила собравшуюся во рту слюну.

Человек сделал еще несколько шагов и дрожащим голосом произнес:

— Вы кто?

Она всмотрелась в лицо. Голос и черты казались ей знакомыми.

Человек подошел совсем близко.

— Вы как сюда попали, женщина? Вы врач? У вас есть ключ?

И тут она вскрикнула:

— Еременко?!

— Откуда Вы меня знаете?

— Ты что, меня не узнал? Это я, Елена Николаевна. Твой лечащий врач.

— Еще один?

— Ты что, меня совсем не узнаешь?

Она придвинулась к нему вплотную.

— Посмотри на меня внимательнее.

Максим посмотрел.

— Нет, я Вас не знаю. Первый раз вижу.

Елена еще раз пристально посмотрела на Максима: на его шею, где не было шрамов от трубок, и потом отошла. Сев на корточки, она прислонилась спиной к каталке. Максим начал рассматривать лежащую обнаженную девушку.

— Ты случайно не знаешь, как отсюда выбраться и вообще, что это за подвал такой? — спросила Елена, а сама думала о другом.

— Если у Вас нет ключа, то никак. Нужно ждать, пока кто-нибудь не приедет, а на счет места…. Сам не знаю. Странное местечко, правда.

— Плохо, что не знаешь. Мне домой нужно. Работать нужно.

— Да я бы и сам с удовольствием унес отсюда ноги. У меня жена там, родители ждут. Работа стоит.

— Знаешь, Максим, это даже хорошо, что ты меня не знаешь. Могу говорить открыто. Я ведь была близка к тому, чтобы пойти ночью и выдернуть тебе дыхательную трубку. Мол, случайно сама выпала. Так эта вся ситуация меня довела. Точнее, они меня довели своими шутками и смехом за спиной.

Но потом, как-то сидела ночью на кухне, курила, и пришла в голову мысль, что раз есть такие неизведанные запасы в организме, то значит, я не ошиблась с расчетами. В ту ночь, благодаря тебе, я вернулась к своей зеленой тетрадке.

— О чем это Вы?

— Ну-ка задерни рубашку.

Он задернул.

— Шва еще нет.

— Какого шва?

— Подожди, — с каким-то вновь паническим страхом сказала она и подняла на него глаза. — Я же дома легла спать. Подожди, а когда это было?

Елена перевела взгляд на каталку, потом еще раз посмотрела в сторону молодого человека, но рядом больше никого не было.

— Максим? Ты где?

За углом послышалось гневная матерщина, гогот, рев скотов и зверей. Одни лаяли, другие — выли, третьи — хрюкали, как свиньи. Толпа неистовствовала, грозилась, скрежетала зубами, и вот-вот должна была показаться, как вдруг шум резко прекратился и стих до шепота. Елена с трудом оторвала руки от лица и увидела двух красивых людей, которые смотрели на нее с любовью.

Похороны известного врача.

— Вы всех обзвонили? — спросил профессор, копаясь в стопке с бумагами.

Он поднял голову.

— Всех, профессор, — утвердительно ответила Виктория.

— Академика Щелокова не забудьте позвать.

— Как бы его самого не пришлось следом хоронить, — с иронией пробубнил один из хирургов. — Выдержит старик-то?

— Он еще всех нас переживет, — ответил Агаров, наконец, откопав нужный листок. — Операционная готова для Матвейчука?

— Все готово, — заверил Василий.

— Тогда сразу после прощания в морге — на операцию. — Рад бы перенести, но боюсь, парень не доживет до завтра. Елена Николаевна нам бы такого не простила.

Виктория оторвалась от зеркала и нахмурилась:

— А хоронить тогда кто поедет?

— Вы, Виктория Сергеевна. Мы всех обзвонили. Кто захочет — тот приедет. Кстати, не пора ли идти?

— Минут через сорок, думаю, можно начинать подтягиваться.

— А где хоронить будут? — спросила Вика.

— Одна знакомая нашего заведующего нейрохирургией решила приобрести квартиру Елены Николаевны, — уточнил профессор. — Она же и предложила помочь с похоронами в Девушкино. Это под Москвой.

— Да, пока не забыл. Виктория Сергеевна, после похорон Вам нужно будет встретиться с Екатериной Валерьевной, так кажется, зовут ту девушку, и передать ей документы на подпись.

— Какие документы?

— Вот эти, — сказал профессор и положил перед носом интерна папку. — Пусть прочтет и подпишет при Вас.

— Что-то еще ей передать?

— Нет. Просто пусть прочтет и подпишет. Она в курсе. Так, ладно. Через двадцать минут выдвигаемся к моргу. И цветы не забудьте!

— Я на обход, — взяв в руки стетоскоп, сказала Вика, и тоже вышла.

Через несколько минут один из хирургов сказал другому:

— Слушай, а ведь теперь некому будет давать прогнозы.

— Справимся как-нибудь.

— А она по Матвейчуку что-нибудь успела сказать?

— Честно, даже не знаю.

В ординаторской стало тихо, но в этой тишине чувствовалось какое-то томительное напряжение, словно забыли выключить электрическую конфорку.

Над полуразрушенным собором гнездилась стая ворон. Это было похоже на грубые мазки художника по серому полотну. Раз — мазок, и стая взметнулась вверх, два — мазок, и она резко спикировала на ржавый купол.

— Начальник, к земле пора подавать. Печенкой чую, к полудню на Солнце будет холоднее, чем здесь.

— Семен Иванович, сейчас. Еще немного подождем, и будем закапывать.

— Кого ждем-то, хозяйка? Смотрите, я не шучу. Запах пойдет, все побежите прочь. Нужно было в ельник тело обернуть.

— Неужели никто больше не приедет? Не верю, чтобы к Елене Николаевне на похороны никто больше не пришел. Она стольким людям помогла…

Мужик, проведя платком по вспотевшей шее, вздохнул.

— Семен, там наша помещица мужиков собирает! — послышался крик какого-то пропойцы.

— Чего ей надобно? — облизывая край папиросы, спросил Семен. — Я вон видишь, делом занимаюсь.

— Сказала, что всех хочет к обеду видеть сегодня у своего дома!

— Приду, — угрюмо ответил Семен, вытаскивая из кармана пиджака коробок спичек.

Потряс его над ухом.

— Вам, наверное, нужно идти? — спросила Виктория.

— Ничего, — промычал Семен, закуривая. — Подождут. Валет вечно воду мутит, трутень.

Он сплюнул на землю крошки табака и посмотрел на тлеющий огонек.

— У вас тут и, правда, настоящая усадьба.

— Не Париж конечно, но жить можно.

— А что за помещица?

— Да Катька наша. Народ так прозвал. Деньгами могучими ворочает в городе. А тут ее родня жила: дед, бабка, мать. В общем, где не споткнись, везде ее корни.

— Вика, слушай, может пора хоронить? Звонили из ожогового центра, сказали, что застряли в пробке и не приедут. Из травматологии тоже не смогут. ЧП произошло на стройке какой-то большой. У всех причины для отказа одна лучше другой. Будто всю ночь придумывали.

Вика снова нервно одернула край белой сорочки и посмотрела на часы.

— Хорошо, закапываем, а то уже жарко становится.

— Вот, другое дело, — пробубнил Семен, плюнул в ладони и взял в руки лопату. — Эй, мужики, несите покойничка.

Водитель и трое санитаров вышли из тени кедра, взялись за веревки и аккуратно подтащили гроб к яме.

— Так, мужики, только не спешим. Плавно опускаем сначала верхний край, потом нижний. Аккуратно.

У Виктории зазвонил телефон.

— Да, профессор. Только начали хоронить. Нет. Хорошо, я позвоню по дороге обратно. Что? Постараюсь ее найти. Говорят, что она здесь где-то. Хорошо.

— Вытаскивай ремни. Так, товарищи врачи, речи пора говорить.

Виктория смутилась, но все-таки собралась с мыслями и начала:

— Елена Николаевна, мы все благодарны Вам за то, что Вы были для нас примером и ориентиром. Спасибо. Надеюсь, Вы услышите мои слова, где бы Вы сейчас не находились.

— И мне хотелось бы знать, где они все сейчас. Я по молодости один раз спать не мог. Крутился всю ночь. Потом в поту открыл глаза и побежал с фонарем на кладбище.

Раскопал первую попавшуюся могилу и кроме черепа и пары костей ничего не нашел. Разговариваешь вот так с человеком, выпиваешь, куришь, новости обсуждаешь, а через год смотришь — а от него «бедный Йорик» остался. Бестолково как-то все. Зачем человек живет, трудится, дом строит, если все равно помрет, рано или поздно? И дети его помрут, и внуки, и правнуки. Вон их сколько лежит. Полное кладбище. Был у нас тут раньше поп, так он все говорил, что истина в спасении души. Я как-то было попробовал жить по евангелию, да бросил. Трудно. Лень. Нам бы что полегче — записочку там оставить, или в прорубь зимой окунуться.

— Надеюсь, Вы нашу Елену Николаевну не будете ночью выкапывать? — недоверчиво посмотрела Виктория на Семена.

— Нет, начальник, не буду. Это я один раз дал маху. Перебрал с вечера клюквенной настойки. Так, кидайте по пригоршне земли, и начну закапывать, а то чую — пекло близко.

Виктория, водитель, санитары и еще несколько женщин кинули каждый немного сухой земли на крышку гроба, и Семен, отмахиваясь от оводов, стал закапывать. Работал он усердно и жадно, останавливаясь только чтобы вытереть пот со лба.

Вика стояла и смотрела на это поистине завораживающее зрелище. Она всегда думала, что смерть — это таинство между человеком и вечностью. А тут смерть была бабой — вредной, ворчливой, капризной и до боли знакомой. Плюх. Плюх. Плюх. Отражались в ее ушах комки глины.

— Так, хозяйка, закончил. Как привезут памятник, так скажите, подсоблю с установкой.

Вика вернулась из размышлений и ответила:

— Не беспокойтесь, Семен Иванович, памятник фирма установит.

— Ну что Вы, — приминая холм лопатой, сказал он. — Даже вспотеть не успел. Сейчас вот еще ельника накидаем сверху, и лежать будет мягче перины.

Вика кивнула санитарам, и один из них подал Семену большой серый пакет.

— Возьмите, это вам за помощь.

— Не стоило. Катька со мной уже расплатилась.

— Ничего страшного. Это лично от нас. Да, кстати, мне нужно переговорить с Екатериной Валерьевной по одному важному делу.

— Сочту за честь проводить. Тут недалеко. Через лошадиный могильник пройдем напрямик и выйдем к дому.

— Давайте лучше в обход пойдем, — немного смущенно сказала врач.

Вика перекинулась несколькими словами с коллегами и пошла в сторону соснового леса вместе с Семеном. Зарычал мотор «паза», со скрипом тормозных колодок тот стал разворачиваться на пятачке, чтобы не задеть подгнившие столбики с красными звездами и заросшие мхом дворянские могильные плиты.

— Нам есть с кем жить, но не с кем умирать… — запел, присвистывая Семен. — Кстати, доктор, у меня иной раз за грудиной как заболит, хоть вой на Луну. Что это такое?

— Без обследования сказать сложно. Вы приезжайте к нам в институт. Я договорюсь.

— Э, нет. В больницу я ни ногой больше. У меня свое лечение.

— Как знаете. Это что за здание?

— Это? Музей атеизма и библиотека в одном флаконе, а как читать перестали — так закрытая и стоит. А вон, кстати, и дом Катькин. Вон, где мужики толкутся.

Когда они подошли, то их взору предстал угрюмый, старый деревянный дом с резными ставнями и черная машина представительского класса. Окна в доме были заколочены, рядом с ним стояли мужики — такие же угрюмые, сутулые, небритые, словно дети этого дома. Семен сразу начал со всеми здороваться, рассказывать про похороны известного врача. Потом плюхнулся на выгоревший от солнца вереск и стал всем на обозрение показывать содержимое пакета. Он гордо озирался и, сопя, рассматривал кульки. Мужики столпились вокруг в надежде поживиться. Тут со скрипом отворилась дверь и на пороге появилась молодая девушка, грызущая яблоко. Она ловким движением руки поправила бежевое платье и громко сказала присутствующим:

— Товарищи, буду кратка. Так, я что невнятно говорю, Семен?!

— Да-да, Екатерина Валерьевна, мы внимательно слушаем, — ответил мужик, не отрываясь от кульков.

Катя бросила взгляд на Вику и продолжила:

— Кто хочет подработать?

— Все хотим, — хором отозвалось мужичье.

— А что делать-то нужно? — спросил Семен ехидничая.

— Скоро здесь начнется стройка особняка.

— Где начнется? — спросил Валет.

— Тут, — ответила Катя, топнув ногой. — Я хочу снести дом и построить на ее месте большой особняк. Вы мне нужны только как рабочая сила. Будете помогать строителям, носить, возить, делать то, что скажет бригадир. Если нет желания — то я найду других.

— А я говорил Толику, что все зря, — буркнул Валет. — Внучка будет приезжать, подлатают. Коту под хвост все пошло.

— Мы всегда готовы, хозяйка.

— Тогда старшим среди вас назначаю Семена. Все вопросы к нему. С тобой, Семен, мы потом все обговорим.

— Хорошо, Екатерина Валерьевна.

— Вопросы есть?

— А нельзя ли нам сейчас задаток?

— Я смотрю, у тебя уже есть задаток после похорон, так что обойдешься.

— Как скажете, Екатерина Валерьевна.

— Тогда все. Девушка, Вы ко мне?

— Да, я от профессора Агарова. Он просил подписать документы.

Вика передала папку Кате. Та взяла ее в руки, пробежалась глазами по листам и проговорила:

— Хорошо, подпишу, только мне срочно нужно ехать в офис. Вы, как я понимаю, с похорон?

— Да.

— С детства не люблю похороны, а за последний период их было что-то слишком много. У меня недавно бабушка и мать умерли.

— Соболезную.

— Вчера был их день, сегодня — уже наш. Вы на машине?

— Мы приехали на автобусе, но он уехал.

— А как же обратно? Здесь трудности с транспортом.

— Не знаю. На попутке, наверное.

— Так, давайте я Вас подвезу до города, заодно и документы отдам подписанные.

— Буду благодарна.

— Семен, я уехала. И не забывай телефон ставить на зарядку. Зачем я только тебе его подарила!?

— Как скажете, начальник, — ответил Семен, читая этикетку на бутылке с водкой.

— Ты мне трезвый нужен.

— Разве я пью? Только если стаканчик за обедом.

— Все, пойдемте. Да, кстати, а как Вас зовут?

— Виктория, — ответила интерн, следуя за Катей.

— Виктория. Хорошее имя: победа. И почему меня мать такими именем не назвала? Оно мне очень подходит.

Виктория вновь смутилась.

Они сели. Тихо запустился двигатель, и автомобиль, глотая рытвины подвеской, поплелся по проселочной дороге, давя лягушек и жаб.

Катя сразу погрузилась в череду телефонных звонков, а Вика прикрыла глаза.

— Что-то я устала сегодня, — подумала интерн. — День такой суетливый. Жизнь, смерть. Все смешалось.

Она посмотрела на часы.

— Операция уже должна была быть закончена.

Вика посмотрела на Екатерину Валерьевну, деловито разговаривающую по телефону.

— А ведь она почти моя ровесница. Странно. Я вот еще соплячка, можно сказать, а она — Екатерина Валерьевна. Квартиры покупает, машина дорогая, особняк строить собралась. С ума сойти можно. Хотя, что сравнивать. Когда у меня сводило желудок от голода, она, скорее всего, без желания давилась мороженым и конфетами.

— Игорь, завтра поедешь и все посмотришь на месте. Нет, ты туда поедешь после квартиры. Посмотри, что там и как. Все выкинь. Найми фирму. Пусть хлам вывозят на свалку. Мне ничего не нужно. Я перевезу свои вещи.

— Интересно, она замужем? У такой девушки и муж, наверное, должен быть соответствующий.

— Мария, увольняйте по списку всех, кого я Вам перечислила. Будем набирать новую команду. Да, всех. Я что, нечетко говорю? Что? Какого Сергея? Круглова? Кто это? И что? Всех, я сказала!

— Какой храм красивый. Сколько таких вот храмов по стране сейчас никому не нужных стоит?

— Извините, Виктория. Рабочие моменты. Все и всех нужно держать под строгим контролем, иначе бардак получается.

— Ничего, ничего. Красивый храм, правда?

— Какой храм? — подкуривая от позолоченной зажигалки сигарету, спросила она.

— Да вот, только что проехали.

— А, так это бывший молокозавод.

Вика хотела что-то сказать, но поступил входящий звонок на ее телефон. Звонил профессор.

— Да, — дрожащим голосом, проговорила Вика.

— Как все прошло?

— Еду домой. Меня Екатерина Валерьевна согласилась подвезти. Документы я передала.

— Хорошо. У нас тоже все прошло благополучно. Были, конечно, трудности, но пациент будет жить. Попозже к нему еще зайду, проведаю.

У Вики защемило в груди от радости.

— Спасибо, профессор.

— Завтра у тебя выходной. Отдыхай. Но сама понимаешь, скоро предстоит работать за троих.

— Понимаю. Постараюсь не подвести. Еще раз спасибо. До свидания.

Она нажала кнопку выключения связи и легонько улыбнулась. Екатерина Валерьевна вновь погрузилась в «совещание на колесах». Подперев голову рукой, Вика отвернулась к окну. За окном проносились заброшенные деревянные избы, осевшие в землю колодцы, остовы ржавых тракторов и комбайнов, купающаяся на речке ребятня.

— Ошиблись Вы, Елена Николаевна.

Поступил сигнал входящего сообщения. Вика, продолжая улыбаться, прочла:

«Вик, только что, не приходя в сознание, в реанимации скончался Матвейчук. Соболезную. Таня».

Часть 3. Лев

1.

Лев Николаевич обвел бокалом томатного сока в жилистой руке задние столы и добавил к сказанному:

— Наш христианский долг делиться всем, что у нас есть. Спасибо, что откликнулись на приглашение разделить этот скромный воскресный обед. Двери моего дома всегда открыты.

Лев Николаевич легонько ударил бокалом по бокалам жены, двух сыновей, щупленькой дочери и пригубил сок.

Наслаждаясь моментом, он закрыл глаза и глубоко втянул ноздрями благоухающий смолистый воздух. Где-то рядом пели соловьи.

— Но одежда и обед — это еще не все, — с улыбкой добавила супруга.

Жена, стройная женщина лет пятидесяти (ровесница мужа), стала копошиться рядом с вечнозелеными туями.

— Подходите, друзья, не стесняйтесь, — пригласил хозяин дома.

И уже шепотом стал выговаривать супруге, за то, что она не потрудилась заранее аккуратно разложить пакеты.

— Ну, идите же! — вновь позвал Лев, расплывшись в улыбке. — Не бойтесь.

Нищие, помогая друг другу, стали неуверенно вставать из-за стола, и, шурша белым гравием под ногами, двигаться в сторону Льва Николаевича.

— Бедные мои розы, — тихонько произнесла жена, видя, как нищие задевают колючие кусты.

Хозяин дома демонстративно брал то из рук жены, то из рук дочери, то из рук сыновей пакеты и отдавал их беднякам, приговаривая с покоряющей искренностью, на которую был способен, что теперь каждый из них — часть его большой семьи.

Хромые и калеки брали пакеты и, стесняясь заглянуть внутрь, уходили через широкие резные ворота.

— Какой Вы все-таки молодец, Лев Николаевич, что пригласили этих обездоленных людей, — заявила жена Геннадия Павловича в тот момент, когда последний нищий получал пакет. — Вы для нас — пример христианского благочестия!

— Ну что Вы, не стоит, — кланяясь чуть ли не до земли, не согласился он.

Статная высокая женщина подошла к Софье Андреевне, взяла ее под локоток и тихонько заметила:

— Это ты, Софья, правильно сделала, что Марию не пригласила. Хоть она и твоя школьная подруга, но блудниц нужно учить. Думает, если в храм пришла, ей все забудут и простят? Я мужа никому не отдам без боя!

Софья Андреевна поклонилась в знак согласия.

— Ты мне потом вот этой иерихонской розы дай саженец. Посажу перед крыльцом.

— Не поскупился на угощения, Лева, — одобрил Геннадий Павлович, облизывая жирные пальцы. — Благодарствую.

— Геннадий Павлович, это я должен пасть на колени перед вашим добрым сердцем.

— Ну не стоит, Лева. Я же для общего дела. Вон для этих.

Геннадий Павлович указал вялой пухлой ладонью на нищего, который, не отпуская пакет единственной сохранившейся рукой, украдкой выпил рюмку водки и закусил куском черного хлеба, посыпанного солью.

Софья Андреевна подошла к калеке, заботливо, по-матерински отряхнула пыль с его военного, выгоревшего на солнце кителя, где вместо погон виднелись темные прямоугольники, и с улыбкой указала ему на ворота. Тот что-то буркнул в ответ и ушел, прихрамывая.

— Я завтра пришлю своего человечка к тебе на ферму, Лева, — продолжая смотреть в сторону калеки, сказал благодетель. — Отловишь ему, сколько скажет, осетров, да икорки черной пару баночек дашь. Угощу коллег.

— Самых лучших отловим, Геннадий Павлович, не сомневайтесь, — нарочито бодрым голосом обязался Лев Николаевич.

— Пшеница-то уродилась в этом году? — спросил Геннадий Павлович, разломав на две части кусок хлеба и понюхав его.

— Какая там пшеница, Геннадий Павлович! — с сожалением покачал головой Лев. — Земля — что глина без дождей. Даже на дне колодца сухо. Софьюшка ругает меня, что берегу воду на полив роз.

— Все решаемо, Лева. Ты мне набери через недельку-другую. Помогу и с дождями.

Человек-бочка ободряюще похлопал по плечу друга и, взяв жену под локоть, поковылял на выход, где его уже ждали два охранника в черных костюмах.

Подошел дряхлый архиерей, поддерживаемый под локти дьяконами.

— Что ж, Левушка, твой отец был бы горд таким сыном, — промолвил архиерей. — Без тебя и помощи Геннадия Павловича мы как без рук.

Лев Николаевич и остальные члены семьи стали подходить под благословление. Архиерей хотел перекрестить всех разом, но не смог поднять до конца руку и жест вышел таким, будто он отгоняет назойливую муху. Дьяконы, нагруженные пакетами, повели архиерея к машине.

Следом и остальные гости уловили негласное разрешение расходиться, но продолжали благодарить хозяев дома за столь прекрасный воскресный обед. Лев Николаевич, его жена, дочь и сыновья с женами, каждому из них кланялись и улыбались.

— Левушка, ты что-то сегодня бледный, — подметила жена. — Тебе нездоровится?

— Жарко, да и хлопот, сама видишь, сколько. А что делать? Это наш христианский долг. Еще на ферму нужно ехать. Если все пойдет по плану, то на будущий год два новых цеха запустим.

Он и жена сплюнули через левое плечо и постучали по дереву.

— Папа, а Бог точно видел, как мы с любовью отнеслись к нищим? Что он нам за это даст?

— Ну конечно, Алена, он все видит, — ответил отец, кладя в машины сыновей по большому пакету с замороженными осетрами и банками осетровой икры. — Поэтому у нас все есть. И этот дом, и фермы, и поля.

Пока сыновья кланялись отцу, мать коротенько о чем-то посплетничала со снохами, после чего все попрыгали в дорогие машины и уехали восвояси.

Когда Софья Андреевна с Аленой приступили к инвентаризации остатков, с фермы вернулся Лев Николаевич. Резкое вечернее солнце теперь еще больше подчеркивало его бледность.

На расспросы жены глава семейства лишь раздраженно воздел руки к небу и пошел в душ.

Он переоделся в спортивный костюм, сделал зарядку и отправился на традиционную вечернюю пробежку расстоянием в два километра, мимо малого и большего озера.

— Левушка, может сегодня без пробежки? — окликнула его жена. — Ты и так набегался за день. Ляг, отдохни в тени каштанов. У тебя завтра еще доклад на кафедре.

— Елена Николаевна советовала больше двигаться. После пятидесяти сердцу нужно давать постоянную нагрузку.

— Левушка, для сегодняшнего дня можно сделать исключение.

— Если бы я все время делал исключения, Софьюшка, то я бы не стал всемирно известным доктором богословия, и у нас не было бы трехэтажного дома, машины, ферм — не было бы ничего, — не поворачиваясь к жене, раздраженно пробурчал Лев. — Господь не благоволит ленивым и праздным людям. В поте лица твоего будешь есть хлеб свой.

Муж скрылся за воротами.

Налетел ветер, принесший откуда-то запах гниения. Гогоча, по двору ходил гусак, потерявший гусыню. Софья Андреевна машинально наложила на себя крестное знамение и пошла на кухню к прислуге, чтобы дать указания на завтра.

Когда Лев пробегал, по обыкновению, мимо малого пруда, его окликнул нищий, из-за одежды напоминавший луковицу. Его лица было не разобрать за густой седой растительностью.

— Добрый человек, подай калеке, сколько можешь, на пропитание.

— Никто и не увидит даже, — с сожалением оглядываясь по сторонам, подумал бегун.

— Подай, сколько можешь.

— Чего же ты не пришел на мой обед? Я всех звал.

— Нездешний я, добрый человек. Знал бы — обязательно бы пришел.

— Ну что я ему, пять тысяч буду давать, что ли? — подумал Лев, нащупывая в кармане трико сложенную пополам купюру. — Никто даже не увидит.

Нищий протянул руку во всю длину. Лев Николаевич хотел было что-то сказать, но потом передумал и стал набирать скорость. Пробегая мимо большого пруда, он поднял кем-то оброненную монетку, обрадовался и решил, что кинет ее нищему на втором кругу. Но нищего рядом уже и след простыл…

После легкой уборки в кабинете мужа, Софья Андреевна заказала кухарке на ужин чечевичный суп с копченостями и пошла прилечь. Она считала, что советы Бестужевой Елены Николаевны — не для нее, и ограничила только потребление соли до пяти грамм в сутки.

— Пятьдесят лет прожила — и еще столько же проживу, — спорила жена с мужем во время чтения акафистов. — Я стараюсь жить праведно перед людьми. Десять заповедей, данных Моисею, соблюдаю. Господь и без диеты, и без пробежек, и без таблеток продлит мои годы.

Однако, мужа она поддержала и составила для него отдельное диетическое меню, где даже в скоромные дни были полностью исключены все жареные, соленые и копченые блюда. После присвоения Левушке степени доктора богословия он стал работать «на разрыв». Приглашения сыпались со всех краев света. Не успевал он прилететь с Востока, как его звали в Азию, а потом — в Африку. Помимо прочего, кропотливая работа в академии, выступления на телевидении, написание сразу двух книг по богословию и благотворительные проекты, курируемые Геннадием Павловичем.

Когда ко всему этому прибавилась еще и осетровая ферма (мечта деда и отца, реализованная сыном), то здоровье дало о себе знать. После обследования в институте Склифософского, доктор Бестужева пояснила:

— Возрастные изменения присутствуют, но нет ничего криминального, Лев Николаевич. Рекомендую заняться телом. Его нужно подтянуть. Например, бегом или плаванием. Откажитесь от вредной пищи и найдите в своем плотном графике время на отдых.

Лев Николаевич относился ко всему педантично, и к словам известного врача прислушался.

Теперь он каждый день, утром и вечером, после молитвенного правила, бегал. Он очень гордился тем, что даже в скоромные дни питался как в Страстную неделю. Тело его подсушилось, обрело бодрость и энергию, а к пятидесяти годам, как ему казалось, он в идеальной форме подошел к реализации главного дела своей жизни.

Доктор богословия верил, нет, даже почти осязал наяву, что через десять лет сможет создать такой благотворительный фонд, который раз и навсегда покончит со всеми людскими проблемами.

Он понимал, что для такого масштабного замысла простых человеческих усилий будет недостаточно, и что ему потребуется, пускай хотя бы на время, стать сверхчеловеком.

Лев Николаевич молился дома, в храме, во время обеденного перерыва, стоя с подносом в руках, во время бега, во время перелетов, во время лекций и всегда заканчивал молитву фразой: «Несмь якоже прочие человецы».

2.

Лев Николаевич не сразу понял, что в его дом, в островок семейного благополучия, который он кропотливо, деталь за деталью, выстраивал десятилетиями, пришла беда.

Навстречу выбежала Алена с зареванными глазами, прижимая к груди икону в золотом окладе. Дочь долго не могла выговорить ни слова, лишь жадно глотала воздух.

— Что случилось?! — допытывался отец.

Он кинулся во двор. Дочь, не выпуская икону из рук, побежала следом. Во дворе стоял гвалт. Причитали, охали, акали на всех местных наречиях Подмосковья. Тут Лев Николаевич, наконец, увидел источник переполоха — Софью Андреевну.

Она лежала на гравии навзничь, лицом к небу, и тяжело, словно после длительного перехода через пустыню, дышала. Черный пес подскакивал к ней и, скуля, лизал синеющие щеки.

— Что с тобой, душа моя?!

Изо рта разило копченым осетром, глаза были выпучены. Она лишь продолжала ладонями как бы расчесывать землю, словно хотела в нее зарыться, стыдясь прислугу.

— Скорую вызвали?!

— Сказали, машина одна и будет минут через сорок. Где-то в районе большой пожар.

— Вечно у них что-нибудь не так, — тонкая струйка яда зажурчала в его голосе. — Работать никто не хочет! Трутни!

По цвету лица Алена практически сравнялась с матерью. Насколько она помнила, она никогда ничего подобного не слышала от родителей.

— Я в министерство здравоохранения буду жаловаться! — грозно заявил Лев, кудахча над умирающей супругой.

Он набрал чей-то номер.

— Але, Елена Николаевна! Это Лев Николаевич! Беда, Елена Николаевна! Софья умирает! Помогите!

Он молча, почти целую минуту, слушал, держа трубку телефона двумя руками, чтобы не выпала.

— Да не успеем мы ее довезти! — закричал он. — Помните, мы при Геннадии Павловиче обсуждали вакцину бессмертия?! Приезжайте и опробуйте на ней! Умоляю! Любые деньги заплачу! Вы — моя последняя надежда.

Он схватил холодную руку жены и продолжал слушать, уже не обращая внимания на оводов и мошку. После крикнул в трубку:

— Будьте вы тогда с вашей вакциною…!

Прогремел гром и никто из стоящих рядом людей не услышал окончания фразы, но все поняли ее смысл по размаху кулака.

Он убрал телефон, встал на колени и начал читать молитвы, вознося руки к небу.

— Что ты как соляной столб стоишь, Алена?!

Он чуть ли не силой заставил ее молиться.

— За что ты так наказал Софьюшку?! Она же чище жены Цезаря…

Когда бригада скорой помощи все-таки добралась до их дома, им для протокола осталось лишь снять кардиограмму с уже мертвого тела, во взгляде которого осталось недоумение. Страх, по-видимому, уходит с душой.

«Налицо обширный инфаркт миокарда», — констатировал молодой врач, надувая из жвачки пузырь за пузырем. Тут доктор богословия накинулся на него с кулаками. Он во весь голос кричал, что если бы они были расторопнее, то его жена осталась жива.

— Сегодня же позвоню Геннадию Павловичу, и он разгонит ваш улей! Вы хоть знаете, кто я такой?!

Ошарашенный врач укрылся за водителя.

Зазвонил телефон.

— Да?!

— Лев Николаевич, срочно приезжайте на ферму! Пожар!!! Осетры гибнут, зернохранилище уже сгорело.

У него забегали глаза. Он отключил связь, и уже хотел убрать телефон в карман трико, как вновь раздался звонок.

— Да…?

— Лев Николаевич, беда…, — захлебываясь от слез, промямлила жена старшего сына. — Они… Они все… Ваши сыновья… Они все погибли… На нас вылетел самосвал… Все погибли, кроме меня. Меня везут…

Лев со всей силы бросил телефон о землю, схватился руками за волосы и выдернул пучок. От боли он немного пришел в себя.

— За что? — еле слышно просипел доктор богословия, уже совершенно не похожий на себя. — За что ты нас оставил? Мы же тебе служили верой и правдой! Все соблюдали, все делали, что велел. Пьяницы, блудницы, воры будут ходить, а мою семью в землю класть прикажешь?!! Горе мне! Горе!

Он посмотрел на остывающее тело жены с высунутым языком (перед похоронами его долго не могли поправить), потом залез рукой под пропотевшую футболку и рванул золотой крест с искусанной комарами шеи.

— Нет для меня больше Бога!

Алена с дрожью во всем теле подумала о человеке, который был ее отцом, и тут сама не поняв, как это произошло, увидела икону отброшенной на гравий.

3.

Алена помнила, что несмотря на испепеляющий зной, все последующие дни на душе у нее было темно, неуютно и холодно, будто она попала во чрево того самого ветхозаветного кита, о котором любил рассказывать отец. И в памяти почему-то остался только запах гниения.

Дьякон с горечью сообщил, что архиерей сам при смерти и на похоронах присутствовать не сможет, поэтому отпевал семью доктора богословия иерей Михаил.

Как-то он приходил ко Льву Николаевичу просить помощи в восстановлении кладбищенского храма Успения Богородицы, где на погосте, среди прочих в ожидании Страшного суда, покоились знатные предки профессора — от дворян до коммунистов.

Профессор тогда был с головой погружен в строительство осетровой фермы и вежливо отказал, перенаправив безнадежный запрос Геннадию Павловичу. С тех пор иерей и Лев Николаевич виделись лишь мельком (доктор богословия вместе с женой и дочерью старались храм в Девушкино обходить стороной, а на литургию ездили в епархию к архиерею).

Но, как не сопротивлялось нутро горем убитого мужа и отца, на поминках, хочешь -не хочешь, батюшка сидел рядом с Львом Николаевичем. Они о чем-то тихо беседовали, но вдруг хозяин дома вскочил из-за стола, выплюнул непрожеванный кусок осетра, и словно ужаленный закричал:

— Нет, не нужен мне такой Бог! Я ему теперь предпочитаю Прометея, образец возмущения и индивидуализма! Как бы мал я ни был, я — сам себе владыка; я хочу истины, а не спасения; я чаю его от своего ума, а не от благодати!

Трясущейся рукой он влил рюмку водки в стакан томатного сока, размешал пальцем и выпил.

— Лев Николаевич, Вы меня неправильно поняли. Я имел в виду, что если бы Христос не воскрес, то тогда он плакал бы вместе с Вами, а так…

Профессор рукой остановил иерея, посмотрел на него страшными глазами, и, как удав, медленно прошипел:

— А кто Вам вообще сказал, что он воскрес? Может, и не было никакого Христа.

Алена выронила вилку из рук. Несколько мужиков и кухарка перекрестились.

— Я не буду говорить Вам об историко-научных трудах Иосифа Флавия, Тацита, Лукиана, о переписке Плиния Младшего с императором Траяном. Вы их и без меня хорошо знаете, профессор. Для меня главное свидетельство — это то, как решимость жить по Евангелию исцеляет людей.

— Вся наша решимость разбивается о безразличный мир, — словно не слыша собеседника, проговорил доктор богословия. — Мир совершенно безразличен нашим смыслам, нашим идеям, нашей морали, нашей добродетели. Мир пуст. В мире нет никакой надежды на спасение.

— Вы ли это говорите, Лев Николаевич? Вспомните, кто первым в рай вошел? Отпетый негодяй. Много ли он совершил добродетелей? Ноль. Он лишь от всего сердца покаялся.

Все молчали. Даже жевать перестали.

— Вспомните, что говорили великие святые, — сказал иерей кротко. — Макарий Египетский: «Боже, очисти мя грешного, яко николиже сотворив благое пред тобою». Пимен Великий: «Уверяю вас братия: куда ввергнут сатану, туда ввергнут и меня». Сисой Великий перед кончиной: «Поистине не знаю, сотворил ли я хоть начало покаяния моего. Вот он фундамент и как только этот фундамент уходит из сознания человека — с камня веры он сошел на песок и здание его будет разрушено при первом же искушении».

— Где справедливость? — с неприкрытым лукавством перебил профессор, как будто экзаменовал студента. — За что мне такие страдания? Где правосудие? Нечестивцы теперь будут ходить по земле, в которой лежит моя семья!

— Лев Николаевич, Вы же сами нас на лекциях учили, почему в храмах в Страстную пятницу читаются отрывки из 38-ой и 42-й главы книги Иова. Церковь показывает, что настоящий, окончательный ответ на такие вопросы, не только многострадальному праведнику, но и всему человечеству, был дан на кресте Голгофы.

Лев Николаевич захохотал.

— Хорошо, попробую ответить совсем просто, — продолжил иерей Михаил, уже почти смирившись с тем, что его не слышат. — Как учат все святые отцы: грех — это рана, которую мы наносим сами себе. И чем больше эта рана, тем больше требуется вмешательство врача. Врач — Христос. Скорби и болезни — всего лишь лекарства для исцеления души.

Иерей немного подумал и добавил, сквозь усиливающийся хохот профессора:

— Но иногда раны бывают смертельными.

— Уходи прочь! — крикнул профессор, столкнув иерея со стула. — Ты не апостол Павел, и здесь тебе не Афины! Кто ты такой вообще, чтобы меня, профессора, учить?!

Священник поднялся, отряхнулся, поклонился всем присутствующим и направился к воротам. Сквозь ругательства и проклятия профессора было слышно, как затарахтела старая машина.

— Поп тоже потерял в один день всю семью, — постскриптум, как бы невзначай, сказал могильщик Семен за столом.

Лев Николаевич налил очередную рюмку водки, но не стал ее выливать в стакан с соком, а выпил так. После как-то осел, побледнел и заплакал.

4.

После поминок радость и веселье уходили из дома постепенно и безвозвратно. Этаж за этажом, комната за комнатой. Последним рубежом стал рабочий кабинет, где в тени рамок с семейными фотографиями еще можно было заметить остов былого счастья.

Но и эта радость сделала последний вздох с появлением на пороге нежданного гостя.

Кухарка с опаской постучала в дубовую дверь кабинета.

— Да.

— Лев Николаевич, к Вам пришли.

— Кто? — буркнул хозяин.

Кухарка слегка приоткрыла дверь, и из нее тут же повеяло жгучим табачным дымом.

— Не знаю. Говорит, ему нужно с Вами о чем-то важном поговорить.

— Скажи, что денег я не дам.

— Он говорит, что это по личному вопросу.

Лев Николаевич вложил закладку на второй части V главы «Братьев Карамазовых» и жадно затянулся курительной трубкой. Потом взял в руки чашку с густым чаем кирпичного цвета, поболтал его и поставил обратно на стол.

— Ладно, пусть войдет. Принеси свежего чаю и бутербродов с икрой.

Через несколько минут в дверь постучали.

— Войдите.

Лев Николаевич в полутьме сначала не разглядел, кто стоял перед ним, но когда взял свечу и поднес ее к лицу незнакомца, то отшатнулся. Это был тот самый нищий в поношенном военном кителе с одной рукой.

— Разрешите представиться! Капитан в отставке Рублев.

Лев Николаевич сглотнул слюну и, шаря рукой, наконец, нащупал край стола. Сел на стул и тяжело задышал. За последнее время он сильно обрюзг и растолстел, движения его стали медлительными и неуклюжими. Вдобавок, от нервного перенапряжения у него развился фурункулез.

— Что Вам от меня нужно? — спросил Лев Николаевич и стал делать вид, что хаотично пишет в блокноте. — Денег нет. Я уже всем об этом сказал.

Он не глядя порылся рукой в вазочке и принялся грызть ставшее камнем овсяное печенье.

— В деньгах я не нуждаюсь, — отчеканил офицер в отставке.

— Тогда зачем Вы пришли…? — пробубнил хозяин дома, сыпля крошками на большой дубовый стол.

Капитан Рублев посмотрел на фотографию Софьи Андреевны, висящую в золотой рамке на стене рядом с изящным портретом покойного архиерея Николая (отца Льва). Глаза капитана заблестели. Потом он пробежался взглядом по книжной полке и прочитал названия нескольких корешков: «Марк Лициний Красс», «Императрица Китая Цыси», «Генриетта Хоуленд Грин», «Джон Пол Гетти». В кабинете так же висела большая репродукция картины Василия Перова — «Сельский крестный ход на Пасхе. 1861 год».

— Я пришел просить прощения у Вас. Чувствую, что помру на днях. Душе не за что больше держаться. Я был у отца Михаила. Он меня исповедовал. Теперь вот пришел к Вам.

— За что, позвольте спросить? — приободрился хозяин дома, услышав имя священника. — Мне кажется, мы с Вами чаи не гоняли.

— Сейчас, — сказал однорукий ветеран, доставая из-за пазухи кулек.

Он развернул его и положил на стол, к ногам маленького нефритового Наполеона. Лев Николаевич увидел помятое письмо и золотое кольцо, которое он когда-то купил жене.

Когда кольцо пропало, жена сказала, что видимо, оно слетело с пальца во время купания в озере, но сколько не искали местные мальчишки, так ничего и не нашли. Дно было илистым.

Сердце Льва Николаевича больно кольнуло.

— Мы с Софьюшкой со школьной скамьи любили друг друга, но когда я пропал без вести за речкой, она обручилась с Вами. Любить и не иметь возможности быть с тем, кого любишь — это мука пострашнее пыток в плену. Считаю, что кольцо должно вернуться к Вам.

Лев Николаевич не услышал, кажется, ничего, кроме одного слова — Софьюшка. Даже не слово его поразило (к нему он привык за тридцать лет совместной жизни), а то, как оно было произнесено.

— Как он смеет ее так называть? — подумал Лев. — Она же чище жены Цезаря…

Повисла неловкая пауза, и чтобы разрядить обстановку капитан спросил:

— Скажите, Адам был первым умершим человеком? О чем, интересно, он думал в последние минуты? Я почему спрашиваю: однажды в ущелье мы попали в засаду. Кто-то предал.

Когда я пришел в себя, в живых нашел одного рядового Петрова. Очкарик. Интеллигент. Ребенок почти. Кроме матери и бабки женщин в жизни не видел. Он так боялся умирать, что до последнего вздоха не выпускал мою единственную сохранившуюся руку. И все спрашивал: «Товарищ капитан, как там и что там?».

Капитан вытер влажные глаза оставшейся рукой и навзрыд добавил:

— А я ведь не знаю что там и как, понимаете? Тут в траву лицом ляжешь — и то уже в другом мире оказываешься.

Лев Николаевич выглядел так, будто сам готовился получить у Адама ответ на вопрос.

— Наверное, мы потому воюем тысячи лет, что не научились любить и прощать, — произнес ветеран с непритворным отчаянием. — Да, про письмо совсем забыл. Оно адресовано Вам. Мне его когда-то отдала на сохранение Софьюшка. Боялась, что кто-нибудь найдет и прочтет раньше срока. Вы не подумайте, я ей запрещал уходить, так как считаю брак святыней.

Рублев еще раз посмотрел на книжные ряды от пола до потолка.

— Слышал от одного из сослуживцев на Кавказе, что Пушкин перед смертью прощался со своей библиотекой. А я вот, к сожалению, мало читаю. Только «Капитанскую дочку» перечитываю.

Лев Николаевич в глубокой задумчивости держал в руках письмо.

— Задержался я у Вас, — констатировал капитан. — Простите ради Христа.

Рублев по военному развернулся и быстрым шагом направился к двери, сбив с ног кухарку, несшую поднос с чаем.

Лев Николаевич прогнал кухарку, взял письмо, не чувствуя его веса, вскрыл специальным ножом из слоновой кости и стал медленно, как бы пробуя слова на вкус, читать:

«Письмо посылаю в дороге, чтобы ты нас не догнал. Не скажу, куда мы едем, потому что считаю и для тебя и для себя необходимым расстаться. Не думай, что я уехала потому, что не люблю тебя. Люблю и жалею, но не могу иначе. Ты знаешь мое настроение последние годы, знаешь мои истерики и попытки покончить с собой, поэтому должен понять.

Дальнейшая жизнь с тобой бессмысленна. Все это время я просто ждала, пока Алена достигнет совершеннолетия. Мы живем один раз, поэтому вернуться — значит отказаться от жизни, от любви, от радости быть с тем, кого любишь. Прощай, Левушка, спасибо тебе за все. Мне ничего от тебя не нужно, я ни на какое имущество не претендую. Раздай потом все детям. Они присмотрят за тобой. Прости, если сможешь. Твоя Софья».

В эту душную, неподвижную и томительную ночь на огороде за домом Лев Николаевич с остервенением жег платья и сорочки жены. Жег наволочки, которые она шила, жег простыни, на которых они спали, жег все, что привозил ей из командировок.

Он с корнем вырвал все кусты роз (гордость их дома), уволил прислугу, оставив одну кухарку, перестал посещать литургию, бросил кафедру, отказался от всех богословских званий и наград. Про Алену и вовсе забыл, а когда вспомнил, то отдал ее на попечение своей кодированной троюродной сестре, которая в первый же день побила падчерицу.

Алена сбежала от тетки домой, но двери родного дома оказались заперты.

«Лев Николаевич уехал, велел никого не пускать», — пояснила через закрытые ворота кухарка. К сказанному она не добавила ни слова, потратив весь речевой запас на гусыню и гусака.

5.

Компания сидела за столом в пределах могильной ограды. В зной, когда никто уже и не помнил, как пахнет воздух после дождя, под массивными елями было хорошо и уютно. Звон бутылок дешевого красного вина «Ц» из сельского магазина и граненых стаканов раздавался на весь погост. Закуска в виде консервов, хлебного мякиша и соленых огурцов едва успевала поступать в рты вслед за порциями алкоголя.

В перерывах между тостами и шутками компания молодых людей пыталась вспоминать песни нецензурного содержания под аккомпанемент плохо настроенной гитары. Песни в основном были про нелегкую, но веселую юность.

Старик по кличке Валет, который перед Пасхой прибирался на могиле жены, попытался было обратиться к совести молодых людей, но получил банальный, за бедностью ума, ответ: «Хочешь лечь рядом с женой, папаша?»

Каждому, кто проходил мимо и пытался сделать им замечание, компания предлагала прилечь рядом с родственниками. Наконец, из храма (в сопровождении Валета) пришел священник, иерей Михаил.

— Хоть Вы их образумьте, батюшка, — просипел Валет. — Точно стадо свиней! Нашли место для гуляний. Мы в их возрасте целину пахали, нам гулять было некогда.

— Молодые люди, побойтесь Бога, — без намека на осуждение, спокойно сказал отец Михаил. — Страстная пятница, Христа распинают на кресте. Уйдите хотя бы с погоста. Ваши родные ведь тоже тут лежат.

— Тебе чего надо? Ступай своей дорогой и не мешай нам. Они уже мертвые, а мы — еще живые.

— Прошу вас, не наносите своей душе смертельных ран и не усугубляйте участь ваших умерших родственников.

— Скука, — сказала единственная среди них девушка и плюнула на траву рядом с холмиком.

— Алена? Ты?

Алена полезла за очередной сигаретой в карман.

— Вспомни, как ты плакала над гробом матери и братьев, — сказал священник, обводя рукой заросшие пустоцветом могилы. — Не делай им хуже.

— Ты что, знаешь его? — с отвращением сказал один из молодых людей.

— Алена, пойдем со мной, — обратился священник. — Я помогу тебе.

— Я не могу оставить друзей, — зевая, ответила Алена. — И они, в отличие от вашего Бога, не предают и не делают мне больно.

— Браво! Вот проповедь так проповедь! Пошел отсюда, давай!

Один из них кинул кусок засохшей глины в священника.

— Что вы, изверги, делаете? — крикнул Валет.

— Умолкни, папаша.

Отец Михаил не придал этому значения и вновь обратился к Алене:

— Пойдем со мной. В храме тебе станет легче. Поговорим. Я помогу.

Молодые люди нашли крупные комья и замахнулись на священника, но кидать не стали.

— Смотри, боится.

Они захрюкали.

— Разве есть для меня после всего возможность покаяния? — улыбаясь, спросила Алена, придав своему голосу максимальную надменность.

— Нет греха непростительного, кроме греха нераскаянного, Алена, — ответил священник. — Примером тому служат благоразумный разбойник, апостол Павел, Мария Египетская, Ефрем Сирин, Моисей Мурин и многие другие.

— Оставь ее, — загалдели друзья, иначе тебе хуже будет.

— Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай, — заявила Алена дрожащим голосом. — Уходи.

— Проваливай, давай.

— Спаси тебя господь…, — сказал отец Михаил.

Он больше ничего не добавил и, поддерживаемый стариком, пошел обратно к храму.

Столб густого черного дыма поднимался выше сосен. Пахло бензином. Часть стены храма была покрыта свежей сажей. Отец Михаил с прихожанами вовремя успели сбить пламя песком и водой. Народ кричал, галдел, шептался, показывал пальцем то на канистру, то на виновника поджога.

Друзья Алены, которые в этот момент шли навеселе мимо храма, остановились, чтобы посмотреть. Алена растолкала локтями людей, пробралась к паперти и увидела совершенно нагого человека с отросшими до плеч волосами и длинной бородой, покрытого фурункулами. Он ел траву и с набитым ртом что-то кричал, взывая к небу.

Когда она узнала этого человека, то рванулась, куда глядят глаза, забыв про друзей, и бежала так, пока не потеряла сознание. Очнулась только под утро, лежа на открытой веранде отцовского дома. Рядом сидел иерей Михаил.

Сам дом был уже несколько лет заколочен. Кухарке как-то пришло письмо от хозяина:

«Получи расчет у Геннадия Павловича. Гусака и гусыню, а так же собаку и кошку можешь забрать себе. Дом заколоти. Внутрь никого не пускать. Лев Николаевич — брат Ницше, Сартра и Камю».

Когда священник увидел, что Алена проснулась, он дал ей выпить таблетку аспирина. Потом рассказал, что за несколько мгновений до народной расправы отца увезли в смирительной рубашке в Москву. Тогда, по предложению Валета, разгневанная толпа кинулась выпускать пар на «ведьме и блуднице».

— Семен отвлек их, сказав, что ты побежала в сторону леса. Мне удалось найти тебя у реки без сознания.

— Я разве просила мне помогать? — огрызнулась сквозь жуткую головную боль Алена.

— Тебе сегодня же нужно уезжать в Москву, — пропустив упрек, заявил священник. — Семен сказал, что народ собирается ночью сжечь дом профессора, а если увидит тебя здесь, то будь уверена, что сожгут вместе с тобой.

— Я-то что им сделала?

— Люди ради некой справедливости готовы горы свернуть, но только не собой заняться.

— Прошу, только не грузи меня сейчас проповедью. Голова раскалывается.

— Пора ехать, — сказал священник, посмотрев на часы.

Отец Михаил отвез Алену на автовокзал. Они протолкнулись в пропахший потом и горелым кофе буфет, встали подальше от солнца. Постояли минут тридцать, деля столик с незрячим ветераном Великой Отечественной войны. Войны, в которой, по словам писателя Даниила Гранина, невозможно было победить.

Они молча пили минеральную воду «Ессентуки», но взглядами, изменяющимися оттенками лица, мимикой, неловкими движениями рук и ног вели негласный спор. Когда покрытый пылью дизельный автобус подъехал, и люди, матерясь, стали выходить на улицу, иерей негромко сказал:

«Если кто попросит у царя немного навоза, то не только сам себя обесчестит маловажностью просьбы, но и царю нанесет оскорбление. Так поступает и тот, кто в молитвах у Бога просит земных благ, а не постоянного видения своих грехов. Ищи, Алена, прежде Царствия Божия внутри себя, а все остальное приложится».

Больше он ничего не добавил, только сунул ей в сумку небольшой бумажный кулек.

На обратной дороге священник с холма увидел пламя, озарявшее ночное Девушкино. Он остановил машину, вышел, сел на пожухлую траву и стал смотреть. Потом произнес слова из книги пророка Даниила:

«Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам».

Часть 4. Алена

I.

Пациентам в трехместной палате кардиологического корпуса не спалось. Повторно закипал электрический чайник.

— Мир без меня. Каким он будет?

Человек что-то зачеркнул карандашом на листе бумаги.

— А кто Вы по профессии? — спросила Алена, закончив брить ввалившиеся щеки Максима. — Это у Вас статья или книга?

— Вы, девушка, имеете честь разговаривать с доктором философских наук Шаховским. Не слышали о таком?

— Лоб и правда сократовский, — заметила Алена, и уже вслух сказала: — Нет, к сожалению, не слышала. Я раньше только с художественной литературой пересекалась по роду деятельности.

— К Вашему сведению, я еще и главный специалист по мертвым языкам в нашей стране.

Человек сделал очередную пометку на листе и, не выпуская карандаша, почесал живот, обезображенный рыхлым ожирением. Потом вдруг спросил:

— Скажите, Алена, а вот Вы какой след в истории собираетесь оставить?

Девушка стала вытирать щеки Максима вафельным полотенцем, а доктор философии продолжил:

— Ученые подсчитали, что если пятьдесят тысяч лет до нашей эры взять за отправную точку появления человека разумного, то до сегодняшнего дня на Земле жило и умерло сто семь миллиардов человек. И вот я задаюсь логически вытекающим отсюда вопросом: а что, собственно, все эти люди оставили после себя? Зачем они жили? Кто их сейчас помнит?

— Я как-то не думала об этом, — ответила Алена, уже пожалев, что вообще заговорила с профессором.

— Вы даже не хотите подумать. Ну, в самом деле, кто так делает?

— Простите, но я, правда, не задумывалась.

— Зря, а вот ваш покорный слуга научные труды собирается оставить.

— Думаете, они будут кому-то нужны через сто лет? — осведомилась девушка. — Я читала у одного святого отца, что каждый следующий философ опровергает предыдущего. В философии нет истины.

— Безусловно! — вспылил Шаховский. — Я — не фунт изюма, и мои труды — не филькина грамота. Меня цитирует мировое ученое сообщество!

Он вновь сделал пометку на линованном листе бумаги, но уже без прежней уверенности в руках.

— А еще у меня есть сын, кандидат химических наук, между прочем.

Шаховский по неосторожности проткнул лист карандашом и еле сдержался, чтобы не выругаться.

— Искренне за Вас рада!

— Алена, а Вы не знаете, какой клапан лучше поставить? — спросил третий сосед в спортивном костюме. — Наш, отечественный, или импортный?

— Лучше спросите у врача. Я плохо в этом разбираюсь.

Тот кивнул и продолжил без всякого интереса читать дешевый детектив, сидя к окну спиной.

— Скажите, Алена, — проговорил, не унимаясь, философ. — Вы каждый день сидите рядом с этим парнем, который не только Вас не видит, но даже и не слышит. Каково это?

— Что каково?

— Ну, вот ладно, я — старик уже, а он лежит, простите за фамильярность, овощем, уже столько лет, со смертью в шахматы играет. Безнадежное состояние.

Алена достойно отразила атаку:

— Я не отчаиваюсь и не унываю. В начале Великого поста я читала покаянный канон Андрея Критского. Там есть фраза, которая всегда меня укрепляет: «Когда Господь захочет, естественный порядок вещей преодолевается». И батюшка в храме говорит, что чем чище человек душой, тем его молитва за ближнего перед Богом сильнее. Этим и держусь.

— И что, есть успехи? — саркастически спросил философ.

— Я только в самом начале и не знаю, смогу ли двинуться дальше. Путь борьбы с грехом очень трудный. Уповаю на помощь Христа. Он сказал, что идущего к нему не прогонит вон. Нужна решимость жить по Евангелию, а этого мало кому хочется.

— Бог…, — протянул философ, почесывая коленку. — Хм. Еще же Ницше сказал, что он умер. А я даже заявлю большее: он никогда и не рождался. Бог есть выдумка человека. Людям просто лестно стоять во славе наравне с их же недосягаемым вымыслом.

У Алены затряслись руки, и она, не чувствуя в них сил, на всякий случай поставила кружку с мыльной водой на прикроватную тумбочку.

— И где сейчас ваш Ницше? — поинтересовалась она.

— Там же, где и все. И я к ним пойду. И Вы, и вон, Михаил Иванович.

— Никуда я не собираюсь идти, — возразил Михаил Иванович. — Мне только клапан нужно поменять.

— Ну, если принять Ваши слова за правду, то человек — самое несчастное создание во Вселенной. Букашка хотя бы не задумывается о смысле жизни.

— Ну кто Вам такое сказал?! — возмутился Шаховский так, что листы полетели на пол. — Есть наука, есть искусство, да мало ли на белом свете существует вещей, которые придают жизни смысл?

— Товарищи, нам всем вредно спорить, — вновь вмешался в разговор Михаил Иванович. — Давайте просто будем жить, раз уж нас родила мать.

— Нет, подождите, Михаил Иванович, — сказал философ, собирая листы с пола. — Тут вопрос принципа. В «Сумме теологии» Фома Аквинский тоже доказывает бытие Бога, но из трех с половиной тысяч листов он уделяет этому вопросу всего три страницы! Разве можно относиться к этому серьезно? Да у меня даже после аварии пальцев на руке осталось больше!

— Тогда что же, по-Вашему, человек? — спросила Алена, начиная уставать от этого бессмысленного разговора.

— Как говорил римский император-философ Марк Аврелий: «Человек есть пепел, зола и еще рассказ».

Алена вспомнила, каково это — улыбаться, потом покопалась в кармане пиджака, достала и разгрызла одну таблетку от головы.

— А где тогда в этой формуле место любви?

— Я уверен, что между людьми так же мало братских чувств друг к другу, как мало сходства между листьями в лесу: они мучаются вместе — вот и все.

— Здравствуйте.

Все подняли головы.

Шаховский сразу отбросил листы и подбежал к молодому человеку.

— Сынок!

— Это все для врачей, — отстраняя отца, сказал сын. — У меня мало времени. Скоро лечу в Рим на конференцию.

— Здорово, — восхитился Шаховский, подмигивая соседям по палате, мол, что я вам говорил.

— Угощайтесь, — предложил профессор собратьям по несчастью.

Михаил Иванович и Алена вежливо отказались от копченого осетра, нарезанного на ломтики.

Наконец профессор не вытерпел и с улыбкой спросил:

— А этот человек кто будет?

— Это мой друг и по совместительству нотариус — Франц Крюгер. Тут такое дело, пап… Нужна твоя подпись.

Шаховский сразу почему-то побледнел.

— Какая еще подпись?

— Чистая формальность. После конференции я на год улетаю работать в Дрезден. Подпись избавит меня от волокиты и не будет отрывать от дел, если с тобой что-то случится.

— А что со мной может случиться?

— В жизни все может случиться, отец.

Когда нотариус доставал из глубин черного портфеля папку, на пол упал собачий поводок. Так, по крайней мере, показалось Алене. Франц ловким движением руки поднял поводок и убрал обратно в портфель. Потом, без тени смущения, открыл папку на нужной странице и протянул профессору. Щелкнула ручка.

Шаховский как-то растерянно пробежал по бумаге запавшими глазами и посмотрел на сына. На его угловатом лице появилась тень улыбки.

Алена поцеловала Максима в белую, гладковыбритую щеку. В очередной раз подумала, что могла бы выйти за него замуж, родить ребенка. Она любила представлять их стоящими у алтаря. Над головами держат венчальные короны. В руках — свечи. Священник произносит молитвы. Алена подавила в себе эти мысли, попрощалась с соседями Максима и пошла на улицу. На лестнице она встретилась с профессором Агаровым, опирающимся на трость.

— Здравствуйте.

— А, Алена, — выйдя из своих дум, сказал профессор. — Вы, как всегда, на боевом посту?

Она улыбнулась и поправила платок на голове, который скрывал и шею.

— Схожу на службу в храм и вернусь.

— Кстати, по биопсии у Максима все хорошо. Отторжение нулевое.

— Слава Богу, — тихо произнесла Алена и перекрестилась.

Агаров по-отечески положил руку ей на плечо, улыбнулся и, опираясь на трость, стал подниматься дальше.

Алена выбежала на улицу. С утра прошел небольшой дождь и в маленьких лужах, блестевших на солнце, купались скворцы и вороны. Ее взгляд остановился на плитах с барельефами академику Щелокову и Бестужевой Елене Николаевне, кандидату медицинских наук. Обе плиты давно не протирались и потеряли свой первоначальный важный вид. Она достала платок, смочила его слюной и, как смогла, протерла контуры лица.

— Никому до вас больше нет дела…

Алена приложила руку к плите. Та, несмотря на первое весеннее солнце, была прохладной.

— Когда Еременко отключат, как думаешь? Лежит уже какой год без сознания. Разве это жизнь? Мука. Ты видела, какие у него пролежни на ягодицах и спине? Как ей вообще не противно к нему прикасаться?

Алена повернула голову на голоса за углом. Стараясь не шаркать ботинками, подошла немного ближе.

— Только место чье-то занимает. Заживо уже сгнил, а все не отключают. Вонь такая от него стоит.

— Если бы не эта сумасшедшая, что за ним ухаживает, и не защита профессора — уже давно бы отключили. Столько бюджетных средств переводится зря!

Алена дождалась, пока за углом стихли шаги, и посмотрела туда, где только что разговаривали медсестры. На асфальте, в маленькой луже от плевков, лежали два смятых ногой окурка, один из которых еще слабо дымился.

Чтобы немного успокоить биение сердца, она прислонилась спиной к шершавой стене, и ее мысли унеслись на несколько лет назад, с трудом пробивая плотную пелену воспоминаний.

II.

Дом теперь напоминал стену из песка, на которую ровно посередине наступил ногой ребенок.

Сотрудница службы спасения дала пожилому мужчине понюхать нашатыря. Нашатырь немного привел его в чувство. Не выпуская из рук оборванного поводка, он как загипнотизированный твердил, что во время взрыва гулял с таксой, а в квартире осталась парализованная жена. Медсестра, пытаясь разговаривать со стариком без какой-либо обратной связи, стала перевязывать голову обезумевшей женщине в купальной шапочке.

Рядом с палаткой, в ожидании своей очереди, сидели собаки кинологической службы. Псы наблюдали за тем, как запыленные бульдозеры, не зная усталости, вгрызаются в куски бетона.

— Ну так что, девушка? — спросил полицейский, пытаясь поймать волочащуюся по земле предупредительную ленту. — Живете здесь? Паспорт у Вас с собой?

Алена собиралась ответить служителю закона, но не смогла, словно забыла буквы алфавита. Только протянула документ, достав его из сумочки.

— Нет, она здесь не прописана, — констатировал полицейский. — Вы в этом доме квартиру снимали или родственники жили? Фаина, налей девушке чаю.

Алена взяла пластмассовый стакан с чаем из рук женщины, но от тряски расплескала половину на пол палатки.

— Здесь живет один мой знакомый, — наконец прорвалось из Алены, когда ее уже никто не слушал.

— К сожалению, больше не живет, — уточнил полицейский, щелкнув шариковой ручкой. — Как фамилия знакомого?

— Максим Еременко. Его подъезд был как раз посередине дома.

— Вы, девушка, лучше идите домой, — делая пометку в бланке, посоветовал он. — Сами видите, что здесь творится. Мы позвоним, если понадобитесь.

Принесли очередного пострадавшего, и в палатке начался плач Иеремии. Медсестра Фаина тут же засуетилась вокруг человека. Алена посмотрела на окровавленное лицо. У нее во рту стало так горько, словно она съела целую ложку хинина. Подкатила тошнота. Она поставила недопитый стаканчик с чаем на край стола, и вдруг страшная тишина разлилась по всей Москве. Собаки приступили к работе.

Только сейчас в свете прожекторов Алена разглядела возвышающиеся руины многоквартирного дома — главной святыни советского народа. Те немногие, кто остались целыми и невредимыми, теперь бесцельно бродили возле палатки, ожидая своей дальнейшей участи.

Около входа в метро редактор вспомнила, что курит. С сигаретой во рту она достала из сумки рукопись Максима с красными карандашными правками. Небрежно пролистала и бросила ее в дымящийся мусорный бак. Не успела она прикончить сигарету, как обгоняя вой сирен, мимо нее пролетели три кареты скорой помощи. Зазвонил телефон. Алена ответила. Выслушала, даже не кивая, потом сказала в трубку: «Приезжай к восьми», — и стала спускаться по лестнице.

Алена порыскала на столике сигареты, но не нашла. Под руку подвернулся бокал с остатками красного вина «Ц». Ей стало немного легче. В новостях сообщали про взрыв жилого дома в Заводском районе. Называли уточненные данные о жертвах, суммы компенсаций. Среди основной версии фигурировала утечка бытового газа.

Так же говорили про десятикилометровую очередь в центральный амфитеатр на картину «Христос во гробе» Ганса Гольбейна младшего. Выставка продлится еще несколько дней, после чего оригинал будет возвращен в Базель.

В выпуске погоды синоптик обреченно заявлял, что похолодания в Москве в ближайшие недели ожидать не стоит. Всему виной антициклон. Для тушения торфяных болот подключили армию.

— Хорошо погуляли ночью, правда? — спросил проснувшийся молодой человек.

— Не лучше, чем с другими.

— Слушай, а когда моя книга будет издана? — с заигрывающей интонацией поинтересовался он. — Сколько мне заплатят сразу, а сколько потом?

— Скажи, а на что ты готов ради творческого успеха? — спросила Алена, пуская кольца дыма.

— На все готов, — зевая, ответил молодой человек и встал с кровати.

— Аполлон, — подумала Алена.

— Я даже от родителей откажусь, если это будет мешать. Мне с детства внушали, что их единственный сын рожден для великих дел.

Алене вдруг стало противно от самой себя. Сколько раз она проводила время с женатыми мужчинами, и задушенная совесть ее молчала…

— Скажи, а зачем ты вставил эпизод с Иисусом Христом? — спросила раздраженно Алена, вдавив сигарету в переполненную пепельницу. — Он ни к селу, ни к городу.

— Мне так посоветовали на тренинге для писателей. Сказали, мол, это привнесет в роман глубины и выведет текст на новый уровень.

Алена истерически захохотала. Молодой человек подхватил.

— Значит, ты готов убрать все сцены с ним, если я попрошу?!

— Конечно. Для меня они ничего не значат. Если книга будет издана, будет иметь успех, то я готов пойти на любые уступки. Меняйте название, срезайте все что хотите, но книга должна стоять на полках магазинов среди бестселлеров. На меньшее я не согласен.

Алена изменилась в лице, и смех рассеялся, как туман.

— Сколько страниц из пятисот нужно выкинуть? — весело спросил Аполлон, разглядывая себя в зеркале.

— Все пятьсот.

— В смысле? — спросил он, повернувшись к Алене.

Алена встала с кровати, прикрылась одеялом и пошла в ванную комнату.

— Но это же весь роман! — крикнул он ей вдогонку.

— Извини, но твоя рукопись — никчемный мусор. Я даже не стала бы его подкладывать под ножку дивана.

— Постой, но ты же сама вчера говорила…

— Пора подкрасить челку, — подумала Алена, рассматривая себя в зеркале. — Мне просто нужно было с кем-нибудь развеяться. День трудный вышел.

Молодой человек стал одеваться и одновременно с этим сыпать на девушку скудным бранным словарным запасом, что вызвало в Алене вторую волну хохота.

Она подошла к рабочему столу, небрежно перекинула несколько листов, скривилась и смахнула рукопись молодого человека в урну. Дверь захлопнулась, чуть не слетев с петель.

Алена порылась на дне сумки и достала банку с сильнодействующими обезболивающими таблетками, которые врач прописала ей от мигреней. Отвинтила крышку и высыпала на ладонь сначала десять, а потом еще пять белых пилюль.

— Теперь точно пора, — сказала она, и дрожащей рукой вылила в стакан остатки красного вина. — Такая доза убьет и кита.

Зазвонил телефон. Она решила не отвечать.

— Меня это больше не касается.

Алена положила в рот первые пять таблеток, но телефон словно бы умолял ответить.

— Да, — уже чувствуя горечь на языке, все-таки ответила Алена.

— Из морга «склифа» беспокоят. Завтра нужно к десяти часам утра подъехать на опознание.

— Куда подъехать…?

— В морг института им. Склифосовского, девушка. Я сколько раз должен повторять? У меня в списке напротив фамилии Еременко записан ваш телефон.

— Но я…

Трубку положили.

— Завтра нужно подъехать на опознание к десяти часам, — повторила она для себя и выплюнула таблетки в ладонь.

Ее забил озноб: то ли от страха, перед какой страшной чертой вновь остановили (логическим мышлением Алена не была обделена с рождения, и понимала, что два раза уже не могут быть случайностью), то ли от своего бессилия переступить эту черту. В голове пронеслись строчки из Фауста в переводе Пастернака, которые она знала наизусть:

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела.

Крутя в пальцах пачку сигарет, она нажала кнопку обновления почты. В ящике висело сорок новых рукописей. Вновь нажала кнопку обновления. Плюс десять великих романов. Еще раз обновила почту — плюс двадцать бестселлеров. Редактор истерически захохотала и нажатием кнопки очистила весь ящик. Для надежности поставила галочку на автоматическом удалении всех присланных писем. Смяла пачку сигарет и швырнула ее в сторону, рассыпав крошки табака по столу. Взяла в руки чистый лист бумаги и стала писать заявление об увольнении.

Когда машина такси скрылась из виду, Алена поправила уже начавшую выцветать челку, сплюнула жвачку в бумажный платок, и с неохотой потащилась к серому, почти неприметному зданию.

— «Морг», — проговорила она, читая облупившуюся от времени табличку над входом.

Алена зашла внутрь и двинулась по скользкому полу вдоль темного, холодного коридора. За годы эксплуатации следы от каталок превратились в колеи. Лампочки под потолком были засижены мошкой и паутиной. Почему-то запахло стоматологической поликлиникой.

— Здравствуйте, — сказала она в маленькое окошко, для надежности закрытое решеткой. — Мне звонили на счет Еременко.

Человек восточной наружности, со следами от оспин на лице, пошевелил густыми усами и, сняв вторые глаза, переспросил казенным слогом:

— Фа-ми-ли-я.

— Еременко, — повторила Алена, ежась от холода.

— Так, — процедил человек, открывая непропорционально маленькими по отношению к массивному телу руками толстую папку. — А Вы кто будете? Жена?

— Нет.

— Сестра?

— Нет.

— То есть, в родстве не состоите?

— Нет, — в третий раз повторила в окошко Алена, уже начиная шмыгать носом.

Он листал толстый журнал, и перед тем как перевернуть следующую страницу облизывал кончик заиндевелого пальца.

— Кого-то еще из родственников Максима Еременко знаете? — монотонно спросил человек, продолжая читать страницы журнала.

— Никого, — ответила Алена, прыгая на месте. — Даже в морге бюрократия не умирает.

— Пройдите в ту дверь.

Ячейки размещались как на вокзале, словно камеры для хранения багажа. Унификация плановой экономики. Какая разница, что именно временно хранить? Сумку или тело перед отправлением в вечность? Меняй только место назначения — и все.

Мужчина подошел к ячейке, со щелчком открыл дверцу и выдвинул поддон с телом. Алену начало мутить и она пожалела, что по дороге перекусила.

— Узнаете? — буднично спросил сотрудник морга.

Испещренное гематомами и ссадинами молодое тело куталось в легкий иней и отдавало заметной синевой. Оно было чужое и уже ненужное этому старому, раскаленному жарой миру.

— Нет, это не он.

— Уверены? — буднично спросил усатый человек.

— Да, — как во сне, ответила она, а в голове пронеслась мысль: «Должен быть смысл. Я не верю, что на этом точка. Не верю».

Желудок Алены отказался дальше удерживать пищу, и ее стошнило на пол. Здание выплюнуло еще несозревший плод и девушка, не оборачиваясь, пошла сквозь сквер института, прикрыв рот салфеткой. Если зайти с мороза в натопленную баню, то можно понять что происходило на улице к полдню. Витая в своих мыслях, она села на ступени больничного храма в тени дубов, посаженных еще при графе Шереметеве. Ветви деревьев тянулись в одну сторону, прося у Бога дождя.

Алена стала рыться в сумке в поисках банки с таблетками, решив, что попытается в третий и последний раз, но кроме расчески, косметички, книжки по древней архитектуре Дамаска в мягкой затертой обложке, пачки сигарет и бутылки теплой воды ничего не находила.

И тут, из самой глубины своего существа, почти в отчаянии, воскликнула: «Господи, если ты есть, то откройся мне! Я прошу не для каких-нибудь земных, корыстных целей. Мне только одно надо узнать: есть ты или нет тебя?»

Она повторила эти слова не менее трех раз, а когда подняла влажные глаза от асфальта, то увидела нескончаемую вереницу людей в черной траурной одежде, поднимающихся в храм по ступеням.

— Алена, — позвал знакомый бодрый голос.

Девушка стала всматриваться в безрадостные лица и вдруг увидела улыбающегося отца Михаила. Он показался ей ангелом в белоснежных одеждах: лицо светлее Солнца, глаза небесного цвета. Взмахом руки иерей позвал ее за собой, в открытые двери.

Алена, с большим трудом пробравшись к дверям, попыталась втиснуться за ним, чтобы поговорить, но едва она ступала на порог, как ее останавливала некая сила, не давала войти, отбрасывала, между тем, как все люди шли беспрепятственно. Сколько она не пыталась — войти не могла. Всех принимала церковь, а ее — не пускала! Так повторилось три или четыре раза. Силы кончались. Наконец, когда последний человек зашел внутрь, она отошла и встала в углу паперти. Алена вдруг осознала, что это грехи ее не пускают.

— Господи, сама я ничего не знаю, пусть все скорби, все страдания, какие есть на земле, сойдут на меня, только спаси, — зарыдала она и стала в покаянии бить себя в грудь.

Насколько долго продолжалось это состояние: пять минут, десять или час — она не понимала, но когда поднялась с колен, то поняла — молитва услышана. В трепете девушка зашла внутрь. Вновь ощутила знакомые с детства запахи ладана и свечей с прополисом. Уже никого не толкая, попыталась глазами отыскать того, кто ее звал.

— Вы не видели иерея Михаила? — спросила она тихонько у невысокой, сухонькой старушки, убиравшей с жертвенника свечные огарки.

Старушка недоуменно посмотрела на Алену и, сморщившись, указала вперед. Мол, там он. Алена пошла дальше, вглядываясь то в лица людей, то в лики святых на иконах, то в потрескавшиеся фрески, на которых был изображен Страшный суд, но священника найти не могла. Она решила спросить у молодой женщины в темно-синем платке, утиравшей с воспаленных век слезы и жирные ошметки дешевой туши. За секунды по лицу женщины пробежала целая серия ответных вопросов: «Как она смеет шутить в такую минуту и в таком месте?», «Я что так глупо выгляжу, что надо мной можно смеяться?», «Да по ней видно, что она больная». Вопросы так и остались неозвученными. Дама раздраженно, словно отмахиваясь от мухи, указала рукой в направлении амвона.

Алена поблагодарила, посмотрела туда, куда ей указали, и еле сдержалась, чтобы не закричать. Иерей Михаил, в черном подряснике, с Евангелием в руках, лежал в гробу. Никакого небесного света и тепла не было и в помине, если не считать света и тепла от горящих вокруг гроба свечей. Лицо его со следами перенесенной длительной болезни теперь напоминало глиняную маску. Радость от встречи тут же улетучилась, а холод, смущение и уныние навалились на нее с семикратной силой.

— Лишь только начало обнаруживаться тление, то уже по одному виду входивших в келью усопшего иноков можно было заключить, зачем они приходят, — вспомнился ей отрывок из «Братьев Карамазовых». — Войдет, постоит недолго и выходит подтвердить скорее весть другим, толпою ожидающим извне. Иные из сих ожидавших скорбно покивали главами, но другие даже и скрывать уже не хотели своей радости, явно сиявшей в озлобленных взорах их.

Последний роман из великого Пятикнижия Достоевского она читала, по меньшей мере, раз пять — от корки до корки, и понимала для чего и для кого старец Зосима «провонял». Ей стало тепло на душе.

— Да посмотри ты на эту восковую куклу! — ерничая, пробежал по струнам души чужой голос. — Смерть — вот что ждет человека, и больше ничего.

Холодок вновь стал заползать внутрь.

— Алена, тело — лишь пиджак на стуле, который после смерти оставляет человек, — вспомнились ей слова отца Михаила. — И все, чем были наполнены карманы этого пиджака, тоже остается. Душа же бессмертна и возвращается к Богу.

— Господи, помилуй! — наконец услышала Алена голос священника, который совершал чин отпевания.

Эта фраза и последующие за ней отрывки из Евангелия, начали насыщать опустевшую за годы душу, словно дождь высохшую землю. Черная пелена отчаяния и уныния стала терять над ней силу, рвалась, как тонкая паутина.

Наконец отпевание закончилось, и процессия с гробом направилась в сторону автобуса. Алена, проплакав всю службу, вышла самой последней. Ей показалось, что шла она не из храма, а будто из самого Рая. Старушка поворчала, и двери за ней закрылись.

— Девушка, поможете мне донести венки?

Алена, прикрывая глаза рукой от солнечных лучей, посмотрела на женщину.

— Но я…

Она и сама не заметила, как оказалась нагруженной венками.

Стекла автобуса были зашторены черным бархатом. Рядом стояло человек двадцать, мелкими группами по двое и по трое, держа в руках кто гвоздики, кто — красные розы, а кто —хризантемы.

— Меня зовут Ольга Геннадьевна, — представилась женщина, сгружая венки. — Работаю медсестрой в институте. Батюшка был для всех нас как родной отец.

Алена пробурчала в ответ что-то невразумительное.

— Доченька, я просто разрываюсь. Поможешь еще, ради Христа?

Радость вдруг улетучилась, и на ее место вернулось раздражение.

— А что нужно делать? — спросила Алена, все-таки пересилив себя.

— За воротами на Садовом кольце будет ждать машина с врачом Викторией Сергеевной. Съездите на кладбище. Поможете там, чем сможете, а я буду позже. Мне еще нужно продукты купить к поминкам.

Алена вновь почувствовала, что сейчас готова обругать женщину самыми последними словами. Она стала бороться с собой. Ее затрясло.

— Что с тобой, доченька? Тебе плохо?

— Просто голова от жары болит. Сейчас немного посижу в тени и пройдет.

Алена села, достала из сумки бутылку воды и немного отпила. Вода отдавала тухлятиной. Женщина протянула Алене белый платок.

— Смочи водой и надень на голову. Поможет.

Алена последовала совету и повязала мокрый платок таким образом, чтобы он прикрывал и розовую челку, и татуировку на шее.

— Хорошо, я помогу, — выдавила Алена, продолжая бороться с собой.

Через десять минут она вышла через ворота на Садовое кольцо. Увидела машину, подошла, и в открытое окошко объяснила ситуацию.

— Мне Ольга Геннадьевна уже позвонила. Спасибо, что согласились помочь.

Из ворот выполз автобус с гробом. Машина, в которой сидели врач с Аленой, включив сигнал поворота, стала набирать ход вслед за «пазом». Расстояние от «склифа» до Николоямской улицы проскочили быстро, а вот дальше толкались не меньше часа. Москва не верит слезам, как живых, так и мертвых.

— Вы давно знаете отца Михаила? — поинтересовалась Вика, когда они, наконец, выехали на дорогу, всего несколько веков назад еще называвшеюся Владимиркой.

— Что? — вынырнув из дум, спросила Алена и посмотрела на ветровое стекло, заляпанное разбитыми насекомыми.

— Я спрашиваю, Вы давно знаете отца Михаила?

— Да, — ответила Алена, просматривая два пропущенных вызова от начальника и двадцать пять звонков от Аполлона. — Но мы не виделись много лет. Я, можно сказать, сегодня случайно узнала, что он умер.

Алена вдруг обмякла и почувствовала непреодолимое желание встретиться с Аполлоном.

— А здесь как оказались?

— Меня вызвали на опознание знакомого после взрыва дома, — пояснила она, трясущимися руками вынимая сим-карту из телефона.

— А, так это Вас вызывали утром? Мы не успели сообщить в морг, что Еременко жив, и что находится у нас, в кардиологической реанимации.

— Жив? — произнесла то ли вопрос, то ли утверждение, Алена, и убрала карточку с выключенным телефоном в сумку.

Страсть блуда продолжала виться вокруг ее души. Алена со всей силы сжала кожу на руке. Помогло.

— Сегодня Ольга Геннадьевна носила кровь Максима на экспертизу, — пояснила врач. — Родители, видимо, погибли, а до брата мы дозвонится не смогли.

— Значит, он ничего еще не знает…, — подумала Алена, во второй раз сжав кожу до синяка.

Виктория Сергеевна повернула голову и уже собиралась задать очередной вопрос, но тут в попутном направлении по встречной полосе пронеслась огромная черная машина. Водитель автобуса попытался затормозить, поняв, что обгоняемый не успевает вклиниться в ряд, но, видимо, резко нажал на педаль, и его после раскачки потащило в кювет.

Вика с Аленой завизжали, водитель Василий попытался не дать машине пойти в занос вслед за «пазом», и, кое-как собирая гравий, остановился на обочине, подняв облако пыли. Все повыскакивали из машин и побежали к автобусу, колеса которого продолжали крутиться.

Сначала помогли выбраться водителю, потом женщине лет пятидесяти, старушке и священникам. Когда открыли заднюю дверь, Вика с Аленой синхронно взвизгнули. Василий сглотнул слюну так, что было видно, как зашевелился кадык, и стал чесать макушку. Крышка слетела, на боковой стенке валялся пустой гроб. Все забегали глазами в поисках покойника и увидели его привалившимся к окошку, словно живого.

Алена от слабости села на выгоревший вереск.

Мужчины вытащили гроб и аккуратно уложили обратно исхудавшее тело. Кто-то вызвал полицию и эвакуатор. Шептались про черную машину. Женщина, которая ехала на сидении рядом с водителем автобуса, стала всех проклинать, но водитель ее одернул.

— Бедный отец Михаил, — сжалилась какая-то старушка. — И после смерти ему нет покоя.

— Люди, я предлагаю следующее, — сказала Вика. — В такую жару мы не можем стоять с гробом до вечера. Нужно поместить его на крышу нашей машины. Привяжем покрепче и поедем хоронить. С автобусом разберутся без нас.

Все закивали и одобрили решение.

— Мужчины, берите гроб и тащите на дорогу. Василий, только привяжи покрепче. Ехать будем осторожно.

— Виктория Сергеевна, а таксист-то тот жив, виновник аварии? — спросил Василий, спустя какое-то время.

— Жив, — ответила врач, вытирая руки влажными салфетками. — И даже, как мне сказали, идет на поправку. Дочь у него объявилась.

Алена жадно затягивалась сигаретой, думая о чем-то своем, а старушка, снимая с себя хвойные иголки, нравоучительно добавила:

— Один пациент, за которым я до его смерти ухаживала в больнице, уверял, что для него теперь существует единственный критерий любви — способен человек вынести за тобой судно или нет.

III.

— Куда делся Семен? Могилу вырыл, а закапывать кто будет?

— Валет, — представился сельский житель и разъяснил, что Семен с мужиками ушли к хозяйке на работу. Мол, Катька приехала недавно из Москвы и срочно позвала всех разбирать дедовский дом.

— Скоро солнце поднимется над верхушками сосен, и уже не спрячешься в тени.

— Ну что же, мужчины, тогда несите гроб, — согласилась Виктория.

Пока продевали веревки в петли и медленно, чтобы второй раз не уронить священника, стаскивали гроб, к погосту подъехала дюжина машин, набитых людьми. За ней еще дюжина. Автомобили все съезжали с дороги, и скоро на некогда овсяном поле уже не хватило места. Пришлось оставлять транспорт прямо на дороге.

Гроб опустили в могилу, священники стали по очереди читать отрывки из Евангелия: о воскресении из мертвых дочери Иаира, Лазаря четырехдневного, женщины по имени Тавифа, юноши по имени Евтихий.

— Я вот не представляю, что должны чувствовать люди, которых воскресили из мертвых? — спросил Василий. — Что творилось у них в голове?

Когда подошло время сказать пару слов от каждого присутствующего, первой попросилась женщина в инвалидной коляске:

— Всех нас любил отец Михаил!

Она демонстративно обвела указательным пальцем народ и священников.

— Вот это голос, — подметил Василий.

Прикрыв рот ладонью, Алена еле сдержалась, чтобы не засмеяться.

— Помогал в трудную минуту! — продолжила женщина в коляске. — Вспомните, из каких московских клоак он нас вытащил! Когда люди обходили нас за километр стороной, он один протянул руку помощи, исполняя закон Христов! Он слышал нас, когда другие только слушали!

— Правильно, — согласилась старушка с одутловатым лицом, которая ехала вместе с Викой и Аленой в одной машине.

— Что-то это начинает походить на митинг, — прошептала Алена.

— Да, отец Михаил не одобрил бы.

Алена вспомнила, как иерей приходил к ним в дом просить о помощи в восстановлении храма, и что у отца были на это деньги, но он отказал. Вспомнила и побег из Девушкино, когда она все ждала от священника осуждения, а он только перекрестил, сунул в карман деньги и записку с адресом семьи знакомых филологов, развернулся и ушел.

— Да кто вам даст самим отремонтировать храм? — вмешался мужчина-пузырь. — Его же строил лучший ученик придворного архитектора императора Александра I.

Разговор накалялся. Священники старались прекратить спор.

— Я сам по профессии — строитель, — деловито обратился человек-пузырь к Алене и Вике. — Ездил с отцом Михаилом по всяким инстанциям. Чтобы только документацию привести в порядок, уйма денег потребуется. Ну, сами посмотрите на размеры.

Он стал чертить палочкой на песке схематичный чертеж храма с размерами.

— Ширина — 400, 247, 153, 94, 58 единиц. Высота — 370, 228, 140, 87, 53, 33, 20, 12 единиц. Основание главного купола: 113, 69, 42, 26, 16 единиц.

Алена не вытерпела, подошла к могиле и кинула первый ком земли. Это помогло. Все замолчали и тоже стали подходить и кидать. Пока устанавливали простой деревянный крест (завещание иерея), священники с зажженными свечами в руках стали читать очередную молитву.

— Как бы землю не поджечь. Иголки-то сухие.

— Мне пора ехать, — объявила Виктория на ухо Алене. — Срочно на работу вызывают. Вы, пожалуйста, проследите тут за всем, до приезда Ольги Геннадьевны.

Вика дернула за рукав Василия, жевавшего бутерброд.

— Пустое дело, — вновь вмешался подошедший пузырь с пластмассовым стаканчиком. — Нужны спонсоры. А это место пока что кроме тишины предложить ничего не может. Сколько мы с отцом Михаилом не бились, памятником культурного значения этот храм не признают. Хотя на погосте то и дело спотыкаешься то об князя, то об графа.

— Обрусевших немцев много, кстати, — заметил Василий.

Пузырь влил прозрачную жидкость в рот даже не поморщившись. Капельки пота тут же выступили на его загорелом, лоснящемся лице.

— Боюсь, что теперь меня без помощи батюшки опять ждет бутылка, — констатировал он.

Расстроенный пузырь махнул рукой и пошел к машине. Алена закрыла глаза и стала массировать виски.

— Алена, вот мой номер. Обращайтесь, если будет нужна помощь. Василий, хватит есть, заводи машину!

— Скажите, а Еременко Максима можно навестить?

— Позвоните мне, я договорюсь, — пояснила врач, садясь в машину. — Только не стоит затягивать.

— Так все плохо?

Виктория кивнула, и машина уехала, приминая колесами сухие иголки.

Блуждая, словно в лабиринте Минотавра, Алена с трудом отыскала могилы матери, братьев, бабушки и деда. Все вокруг заросло крапивой, пустоцветами и другими сорняками.

Она села на траву и закурила: то ли чтобы отогнать назойливых комаров, то ли чтобы успокоиться. Ей хотелось молчать, и она была рада, что сейчас рядом с ней нет никого, кроме ворон. Перебирая в голове разные частоты, Алена попыталась подключиться к остаткам сознания матери и братьев, и сама не заметила, как стала молиться. В голове замелькали воспоминания прошедших лет, и она ясно увидела все свое несовершенство и грязь. Страх стал душить ее, словно ожила змея на шее. Страх твердил, что нет ей теперь прощения, нет пощады, нет дороги обратно, что она уже погибла.

Алена вскочила и что было мочи побежала, продираясь сквозь понурые хвойные ветви, спотыкалась о чьи-то забытые могилы. Вновь вставала и вновь бежала, пока на ходу, в одно мгновение не потеряла сознание, будто кто-то острым мечом отрубил ей голову.

— Семен, когда работа будет закончена? Сколько можно тянуть?

— Екатерина Валерьевна, делаю все, что в моих силах, — ответил Семен, склоняя голову перед хозяйкой. — Я же не виноват, что мужики выпили лишнего (он приложил указательный палец к шее). К тому же, этот сруб ставил еще ваш дед, а он был изрядный плотник. Ух, какой он был плотник. Бревна отбирал одно к другому. Сучок к сучку.

— В общем так, Семен — с этого момента никаких авансов, — раздраженно проговорила девушка, щелкая что-то в телефоне. — Скоро приедут рабочие и начнут фундамент заливать, а вы все никак сруб не разберете.

— Вам совершенно его не жалко? — взмолился Семен, смотря на покосившуюся избу.

— Чего не жалко?

— Ведь вы в нем выросли, Екатерина Валерьевна. Дядя Толя так много сил в него вложил. Руку на святыню поднимаем.

— Семен, я могу обойтись и без тебя. Я с тобой вожусь только в память о дедушке. Где вы тут еще работу найдете? Сопьетесь все без меня.

— Воля ваша, Екатерина Валерьевна. Завтра мы с мужиками в два счета все разберем. Ломать — не строить. Можно я себе заберу бревна на дрова?

— Мне они не к чему.

— Вы меня тогда возле храма выкиньте. На поминки попа Михаила схожу. Хороший был человек. Вы не желаете?

— С детства и поминки, и священников терпеть не могу. Мне от запаха ладана дурно становится.

Машина остановилась напротив храма. Семен вылез.

— Если завтра сруб не разберете — сама вас разберу. Так и передай всем.

Она бросила окурок в пожелтевшую траву, подняла стекло, чтобы холод от кондиционера не выходил, и машина сорвалась с места.

Семен показал хозяйке «петрушку», вдавил для верности окурок в землю, закашлялся из-за облака пыли и пошел к массивной жестяной двери. Столы уже опустели. Рюмки частью были опрокинуты, часть стояли собранные в кучу. Рядом горкой лежали остатки черного хлеба и тарелка с поникшей зеленью.

Взлохмаченная от суеты Ольга Геннадьевна усадила Семена на край стола, налила ему штрафную рюмочку, дала закусить и вновь принялась мыть посуду в тазике.

Семен перекрестился, выпил, задрав голову (через пробоины в крыше виднелась прозрачная Луна, словно отпечаток пальца на стекле), крякнул и положил в рот кусок мякиша с солью.

— Хороший был поп, — удрученно сказал Семен. — Добрый и какой-то настоящий, что ли. Были бы у нас Руси все попы как этот Михаил, глядишь, ни революции не было бы, ни гражданской войны. И не придумал бы никто графы: «Что вы делали до 1917 года?». По Евангелию жил — вот что я делал.

— Да, — с грустью согласилась Ольга Геннадьевна, вытирая руки.

— Вы уж меня простите, что только яму выкопал. Хозяйка выдернула. Думал, успею, а оно до вечера прокрутились.

— Ничего. День у всех был трудный.

— Много народу было на похоронах?

Ольга Геннадьевна не успела ничего ответить, потому что в дверях храма появилась тень Алены. Все что от нее осталось к вечеру. Глаза и щеки ввалились, челка поменяла розовый цвет на седину. Она была вся в траве, опилках и ссадинах. Шатаясь, подошла к столу, схватила графин с остатками морса и стала жадно пить.

— Дочка, что с тобой случилось?! — подбежала к ней Ольга Геннадьевна. — А мне сказали, ты уехала с Викторией Сергеевной.

Наконец, Алена села на лавку.

— Осталась какая-нибудь еда?

— Конечно, дочка.

К ней пододвинули хлеб, зелень, несколько остывших картофелин, соленые огурцы, миску оливье.

Алена с жадностью стала пихать в рот все подряд.

— А ведь я тебя знаю, — сказал Семен, наливая в рюмку еще водки. — Ты же дочка Льва Николаевича?

— Вы ее знаете? — удивленно спросила Ольга Геннадьевна.

— Сразу, конечно, не признать, но породу Льва Николаевича за версту видно. Я когда-то хоронил ее мать и братьев.

Алена равнодушно посмотрела на Семена и промолчала.

— Отец твой жив иль помер? — спросил Семен. — А дом ваш сгорел. Сейчас там ракитником все забило.

— Вы ошиблись, — огрызнулась Алена. — Ольга Геннадьевна, скажите, у Вас есть таблетка анальгина? Голова болит.

— Еже писах, писах, — почесывая ухо, проговорил Семен.

— Есть, дочка. Сейчас принесу.

Алена огляделась.

— Здесь давно не велась служба? — спросила она, с набитым ртом.

— Отец Михаил, может, и вел службы, — пояснила Ольга Геннадьевна. — Иконостаса нет, врат нет, икон нет. Одни трубы для перегонки молока сохранились целыми.

— Лучше бы молокозавод остался, — проговорил Семен. — Молока хорошего днем с огнем не найдешь.

— Фрагмент росписи сохранился, — указала Алена.

— Старики рассказывали, что у княгини погиб единственный сын во время безнадежного сражения за аул, — многозначительно сказал Семен. — Не знаю, миф это или нет, но вроде какой-то полковник, лично знавший генерала Ермолова, ей письмо прислал, в котором каялся, что, дескать, это он из-за ревности послал ее сына на смерть.

— Что-то меня знобит.

— Нужно развести костер, — сказал Семен.

— Прямо здесь?

— Пола все равно нет.

Алена посмотрела под ноги.

— Вот дочка, анальгин.

— А еще что-нибудь из еды осталось?

— В пакете посмотри.

Алена подтянула пакет и, держа за одну ручку, провела ревизию.

— Тушенка, — продолжала инвентаризацию Алена.

Семен сломал несколько палок, вложил между ними курительную бумагу и поджег от спички. Дым стал подниматься к дырявой крыше. Затрещали палки. Обе банки тушенки были вскрыты ножом и пододвинуты к огню. Алена отломила кусок хлеба и стала жевать вприкуску с зеленым луком.

— Давно так не ела.

— Чем еда проще, тем она вкуснее. Вспомните картошку, запеченную в углях.

Алена кинула на пол корку хлеба. Потом подняла и сдула с нее пыль. Через некоторое время они ели тушеное мясо, выскребая остатки этой корочкой.

— А Вы, Ольга Геннадьевна, как домой будете добираться?

— На такси. Скоро должна приехать машина.

— Можно я с Вами поеду?

— Ты мне лучше скажи, где ты была? Вид у тебя нездоровый. Ты случаем не больна?

— Не знаю. Очнулась на погосте среди могил. Отключилась видимо. Бывает. Может, переутомилась на жаре. У меня голова с детства периодически сильно болит.

— А как болит? Просто у меня мама чем-то похожим страдала.

— Начинается боль, ощущение, что голову чем-то туго стянули, тычет, пульсирует. Иногда я ассоциирую боль с громом и молнией. Начинается светобоязнь, хочется тишины, одиночества. Когда боль становится очень сильной, начинается тошнота, очень сильная рвота. После неё наступает краткосрочное облегчение. Появляется слабость. Хочется спать, но с такой болью невозможно заснуть: как ни крутись, что ни прикладывай — не помогает ничего. Болит, как правило, с одной стороны: либо справа, либо слева, так же и висок, и все остальное.

— Дочка, я договорюсь с Викторией Сергеевной, — взяв Алену за руку, сказала женщина. — Она поможет. Нужно сделать томографию.

— Да зачем? Чехов говорил: «Легкие болезни сами пройдут, а тяжелые —неизлечимы».

— Полностью поддерживаю Антона Павловича. Хороший был врач. Старики говорили, он во время эпидемии холеры у нас в Девушкино часто бывал.

— Ой, дочка, какие страшные слова ты говоришь.

Ольга Геннадьевна перекрестилась.

— Что-то еще нужно? — спросил Семен, вставая из-за стола. — Спину ломит. Пойду на печи полежу. Устал.

— Спасибо тебе за помощь. Присматривай за могилками нашей Елены Николаевны и батюшки Михаила.

— Это моя работа, — склонив голову, ответил Семен. — У меня не забалуешь. До Страшного суда ни один покойник не сойдет со своего места.

Он положил в карман пиджака кусок хлеба c луком, сунул бутылку с остатками водки за пазуху и вышел в брюхо ночи, из которого уже выползли звезды.

Через полчаса темень разрезали лучи света от фар такси. Прозвучал сигнал. Алена и Ольга Геннадьевна с сумками вышли из храма, подперли дверь палкой и пошли к машине. То ли рассуждения, то ли вечерняя молитва Ольги Геннадьевны, то ли общая усталость и позднее время стали постепенно погружать Алену в сон.

Сон Алены Львовны.

Жил на земле священник, иерей Михаил, который каждый день боролся с бесовскими искушениями. Он в этом так преуспел, что наяву видел, как ангелы и бесы стремятся направить человеческую жизнь, каждый в свою сторону.

Как-то один из бесов, который наизусть знал Библию, обратился к другому: «Если кто-нибудь из нас покается, примет Бог покаяние или нет?» Второй бес отвечал: «Кто же это знает?». И сказал первый бес: «Хочешь, пойду к иерею Михаилу и искушу его в этом?» Второй неуверенно ответил: «Иди, но будь осторожен, потому что священник прозорлив и, наверное, раскроет твой обман и не захочет спрашивать об этом Бога. Однако иди, может быть, получишь желаемое».

Тогда пошел бес к священнику в храм в субботу, когда уже закончилась литургия и, приняв облик известного на весь мир профессора богословия Льва Николаевича, начал плакать пред ним и рыдать. Бог же, желая показать, что ни от одного кающегося не отвращается, но всех обращающихся к нему принимает, не открыл батюшке бесовский замысел.

И казалось священнику, что человек перед ним, а не бес. Спросил у него иерей Михаил: «Чего так горько плачешь, Лев Николаевич?» Бес же ответил: «Я не человек, а бес. Плачу от множества беззаконий моих». Священник же сказал: «Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя, брат?» Батюшка полагал, что от большого смирения назвал себя бесом профессор — не открыл ему Бог истины. И сказал бес: «Ни о чем другом тебя не прошу, только, может быть, попросишь Бога усердно, чтобы открыл тебе, примет ли покаяние от дьявола. Если от него примет, то и от меня примет, потому что мои деяния подобны». Священник же сказал: «Сделаю то, о чем просишь. Но сейчас иди домой, а поутру приходи. И скажу тебе, что Бог повелит».

В тот же вечер обратил священник руки к Богу, чтобы открыл ему, примет ли дьявола, желающего покаяться. И тотчас ангел предстал перед ним, подобно молнии, и сказал ему: «Так говорит Господь Бог твой: «Зачем ты молишься о спасении беса? Это он, обманом искушая, приходил к тебе»». Иерей Михаил же сказал в ответ: «Почему не открыл мне Господь правды?» И сказал ангел: «Не печалься об этом. Некое чудесное усмотрение заключено в этом к пользе кающихся. Да не впадут грешники в отчаяние, потому что ни от одного приходящего к нему не отвращается преблагой Бог, даже если и сам дьявол придет. Когда же придет к тебе, искушая, сначала не обличай его, но скажи ему так: «Да будет тебе известно, что человеколюбец Бог никогда ни от одного приходящего к нему не отвращается, даже и от дьявола. Обещал он и тебя принять, если исполнишь его повеления».

И когда придет к тебе и спросит: «Что повелел он мне?» — скажи ему: «Так говорит Господь Бог: «Знаю, кто ты и откуда пришел, искушая. Ты — древняя злоба. Но древняя злоба новой добродетелью быть не может, потому что сроднилась с гордыней своей». И разве в силах ты смириться для покаяния и обрести милость? Но не сможешь дать такой ответ в Судный день: «Хотел покаяться, но не принял меня Бог».

Послушай же о том, как тебе совершить покаяние. Так говорит Господь: «Проведи три года на одном месте стоя, повернувшись к востоку, и громко день и ночь проси: «Боже, помилуй меня, древнюю злобу!» — и скажи это 100 раз. И затем снова 100 раз скажи: «Боже, помилуй меня, мерзость запустения!» И в третий раз еще скажи: «Боже, помилуй меня, мрачное заблуждение!»» Когда же совершишь это со смирением, тогда принят будешь в свой первый чин, причтешься к ангелам Божиим». Если обещает это исполнить, то прими его к покаянию.

Утром же пришел дьявол в обличии профессора Льва Николаевича и начал издалека рыдать и плакать, затем подошел к батюшке и поклонился. Иерей же не обличил его, а сказал: «Да будет тебе известно, что молил я Господа Бога моего, как обещал тебе. И примет от тебя покаяние, если исполнишь то, что заповедует тебе через меня Господь».

Бес же спросил: «Что повелел мне Бог совершить?» Священник ответил: «Вот что заповедует тебе Бог: проведи стоя на одном месте три года, повернись к востоку и проси днем и ночью: „Боже, помилуй меня, древнюю злобу!“ — скажи это сто раз. И затем еще сто: „Боже, помилуй меня, мерзость запустения!“ И вновь столько же: „Боже, помилуй меня, мрачное заблуждение!“ И когда сделаешь это, тогда сопричтешься с ангелами Божиими, как и прежде».

Бес же лживый отверг путь покаяния, громко рассмеялся и сказал иерею Михаилу: «Если бы я хотел назвать себя древней злобой, и мерзостью запустения, и мрачным заблуждением, то кто-нибудь из нас прежде это уже сделал бы и спасся. Ныне же не будет того, и кто назовет меня древней злобой? Я и доныне дивен и славен, и все в страхе повинуются мне. И я сам себя назову мерзостью запустения и мрачным заблуждением? Никогда! Я даже и доныне повелеваю грешниками. И сейчас так унижу себя? Никогда не бывать тому, чтобы я себя такому бесчестию подверг».

Сказал это дьявол и тотчас стал невидим. Священник же, встав на молитву, поблагодарил Бога, говоря: «Истинно сказал, Господи, что древнее зло новым добром быть не может».

Алена, если Бог дьявола принимает покаявшегося, то тем более людей принимает, за которых кровь свою пролил. Если грешна, покайся. Каждого из нас настигает смерть и посылает на тот свет. Если умрешь без покаяния, служа дьяволу различными грехами, то с дьяволом и будешь осуждена в вечный огонь. Если же прежде кончины отвратишься от греха и Господу угодишь покаянием и исповедью, блага и вечную радость по кончине получишь.

Ангел стал трясти Алену за плечо. Алена приоткрыла глаза.

— Девушка, вы расплачиваться собираетесь? — недовольно спросила официантка, убирая пустые чашки из-под кофе. — Мы не благотворительный фонд, а блинная — не ночлежка.

Алена от испуга вскочила и, ударившись бедром о край стола, проснулась окончательно.

IV.

В дальнем углу два лица без определенного места жительства пили принесенную с собою дешевую пшеничную водку, закусывая произносимыми по памяти строфами из «Евгения Онегина». Слева стояли три женщины, отмечая день рождения одной из них. Женщины обнимали друг друга, целовали в щеки, ворошили пятернями крашеные волосы, забыв про все обиды прошлого. Два студента фанатично обсуждали какой-то футбольный матч, о котором через год никто из них и не вспомнит.

— К Вам можно пришвартоваться маленькому человеку?

— Да, пожалуйста, — разрешила Алена, придвинув блины ближе к себе.

Есть одновременно хотелось и не хотелось. Вернулась тошнота.

Высокий худощавый человек поставил на столик тарелку с едой и пустой пластиковый стаканчик. Озираясь по сторонам, он достал из надорванного кармана пиджака фляжку, отвинтил пробку и, сгорбившись, наполнил стаканчик до половины. Потом вопросительно посмотрел на соседку.

— Нет, спасибо.

Мужчина, едва не задевая головой старый советский вентилятор, в два глотка выпил содержимое стаканчика и занюхал блином.

— Я ходил в эту блинную еще с дедом и отцом. Потом водил сюда сына. И надеюсь, что традиция на этом не закончится.

Человек вновь наполнил стаканчик до половины. Выпил. Занюхал блином. Движения были отточены до автоматизма.

— Границы ключ переломлен пополам, а наш батюшка Ленин совсем усох, он разложился на плесень и на липовый мед, а перестройка все идет и идет по плану! — запел хриплым голосом под ненастроенную гитару ветеран локальной войны в противоположном дальнем углу. Потом поперхнулся, взял в руку бутылку пива и сделал несколько глотков.

Ветеран смахнул крошки с медалей и продолжил:

— Я обещал ей не участвовать в военной игре, но на фуражке моей серп, и молот, и звезда, как это трогательно серп, и молот, и звезда…

Лопнула струна. Ветеран замолчал и стал возиться с гитарой.

— Без роду, без племени, — сказал сосед Алены, указывая на ветерана. — Советская власть его родители.

Алена без всякого аппетита съела один блин и предложила второй соседу. Тот с радостью принял угощение. Она вышла на улицу и села неподалеку, на лавку под тенью старого клена. Достала из кармана пачку сигарет и застыла с нею в руках. Сон не отпускал.

— Вы не можно уйти это место?

Алена удивленно подняла голову. Рабочий улыбался и в то же время непринужденно чистил ногтем белоснежные зубы.

— Мне велено тянуть лента, нельзя проход на стройка. Нужно кормить мои дети.

— Стройка? — непонимающе спросила Алена.

— Да, через неделя тут начаться стройка торговля центра, — разводя широко руками, пояснил рабочий. — Вон там я повесить объявление на стена блины. Мне сказать тянуть лента. Скоро привезти кран.

— Это же вроде памятник архитектуры девятнадцатого века? Здесь ведь могли Достоевский с Чеховым бывать.

— Не знать про Чехов, — как бы извиняясь, сказал рабочий. — Я просто тянуть лента. Тогда мои дети сыты и одеты, а Москва зима холодно.

Внутри Алены было сейчас такое состояние, каким бывает оркестр перед концертом во время настройки инструментов. Какофония из хаотичных звуков от духовых, струнных, валторн, литавр воспринимается со стороны как шум. Алена смяла пачку, швырнула ее в переполненный мусорный бак и, прихрамывая, направилась в сторону метро.

V.

— Девушка, я Вам в третий раз повторяю, нужно за неделю подавать заявку на посещение больных.

— Ну пожалуйста, мы не виделись много лет.

— Что за день сегодня такой? Вам в четвертый раз повторить? Егор Дмитриевич, ну хоть Вы ей скажите.

Егор Дмитриевич протер совершенно лысую голову платком и спросил, направляя на себя вентилятор:

— В чем дело, душечка?

— Вот пришла, требует пропустить к отцу. Говорит, не виделись много лет.

Егор Дмитриевич высморкался в платок и деликатно спросил:

— Как фамилия вашего папеньки?

Алена негромко назвала фамилию отца, но этого хватило, чтобы и вахтерша уронила на пол ложку, которой размешивала какую-то плесневелую заварку в чашке. Егор Дмитриевич почесал за оттопыренным сальным ухом.

— Никогда бы не подумал, что у него может быть дочь…

Вахтерша согласилась. Алене не понравилось это перемигивание.

— Я могу с ним увидеться хотя бы на десять минут?

Егор Дмитриевич снял тяжелую черную трубку стационарного телефона и провернул диск четыре раза. Алена вспомнила, что точно такой же телефон она видела в морге.

— Дмитрий Егорович, это Егор Дмитриевич! На проходной стоит девушка и просит навестить папеньку. Пропустить?

Егор Дмитриевич внимательно слушал, постоянно кивая.

— Дело в том, Дмитрий Егорович, что она его родная дочь. Вы же родная дочь?

Алена кивнула.

Егор Дмитриевич послушал еще несколько секунд и положил трубку на базу.

— Дело вот в чем, душенька. Кстати как вас зовут?

— Алена.

— Так вот Аленушка, у нас сегодня на объекте из-за Вашего папеньки произошло чрезвычайное происшествие. Он требует его признать здоровым и отпустить проповедовать в народе. Мы бы и рады его отпустить, но ведь это больница. Прежде нужно выздороветь, а Ваш папенька то кинется на врача, то бьет и пугает других больных. Однажды и вовсе чуть себя не поджег. Вот и сегодня, после месяца пребывания в смирительной рубашке, во время обработки язв на теле заперся в кабинете и теперь грозится убить медсестру.

— Так я могу его увидеть или нет?

— Ну, разумеется. Мы теперь сами больше заинтересованы в этом, чем Вы.

Алену досмотрели на наличие посторонних предметов, дали белый халат и бахилы. Они прошли длинным сумрачным коридором, который источал отвратительный запах гниения, нашатыря и мочи, потом миновали шесть дверей, потом спустились на лифте на три этажа, потом поднялись по лестнице на три заплесневелых заплеванных пролета и наконец, идя по коридору, который также ужасно пах, услышали крики.

— Да, и еще, душечка, Ваш папенька относится к группе пациентов, которые страдают от всякого рода галлюцинаций и голосов в голове.

Крики усилились. Показалась толпа в белых халатах и масках. Их было человек двенадцать. Все крепкие — как на подбор. Алена узнала голос отца. Добавилась лишь истеричная хрипотца.

— Дмитрий Егорович, вот, привел дочь, — любезно доложил Егор Дмитриевич.

Все посмотрели на Алену профессиональным оценивающим взглядом, видимо не веря, что у того, кто кричит за дверью, может быть адекватная дочь. Практически полная копия Егора Дмитриевича (за исключением, пожалуй, что пучка седых волос, не до конца прикрывающего начинавшуюся лысину), Дмитрий Егорович подошел к Алене, осмотрел ее, зачем-то понюхал и тихо произнес:

— Позвольте представиться. Заведующий больницей. У нас, как Вы уже поняли, происшествие. А завтра приезжает комиссия. Сами понимаете, чем это может нам грозить. Понимаете ведь? Вижу, что понимаете. Поговорите с вашим папенькой, душечка. И я обещаю Вам, мы поставим его на ноги.

Он подошел к двери процедурной и громко с добротой в голосе сообщил:

— Лев Николаевич, дорогой, а у нас для Вас подарок. К Вам пришла ваша дочь, Алена. Будьте добры, откройте.

— Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом — и ты губишь меня? Вспомни, что ты, как глину, обделал меня, и в прах обращаешь меня?

— Лев Николаевич, голубчик, откройте. К Вам вернулась дочь.

— О, если бы я был, как в прежние месяцы, как в те дни, когда бог хранил меня, когда светильник его светил над головою моею, и я при свете его ходил среди тьмы; как был я во дни молодости моей, когда милость божия была над шатром моим, когда еще вседержитель был со мною, и дети мои вокруг меня, когда пути мои обливались молоком, и скала источала для меня ручьи елея.

— Лев Николаевич, к Вам пришла дочь, — повторил заведующий больницей.

Тут Лев Николаевич замолчал. Было слышно, как он на цыпочках подкрался к двери. Дмитрий Егорович подозвал Алену.

— Папа, это я, Алена. Мне очень нужно поговорить с тобою. Пожалуйста, открой.

Лев Николаевич молчал несколько минут, а потом закричал так, что медсестра за дверью заплакала еще громче:

— У меня нет никакой дочери, и никогда не было, а та, дворняжка, которая за себя ее выдает, пусть возвращается на дорогу, где была подобрана светом очей моих!

Послышалось падение стеклянных колб на пол.

— Я слышал о тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят тебя; но я не отрекаюсь и не раскаиваюсь в прахе и пепле.

— Голубчики, ломайте дверь, — приказал Дмитрий Егорович, промокнув платком пот с толстой шеи. — Мне сегодня еще на ипподром идти с женой.

— Скачки или представление, Дмитрий Егорович? — спросил заискивающе Егор Дмитриевич.

— Представление. Названия не помню, что-то про дрессированных кроликов и удавов. Я, знаете ли, больше люблю тихо проводить вечер перед телевизором, выпив рюмочку коньячка, но обещал душечке на день рождения.

— А какой коньячок Вы любите, Дмитрий Егорович? — спросил Егор Дмитриевич, когда по двери был нанесен первый таранный удар. — «Наполеон» пробовали?

VI.

Короткая дорога от психиатрической больницы до метро шла через парк имени Сорока лет Октября. В начале парка рабочие с востока сажали молоденькие каштаны. Они заботливо подвязывали их веревками, чтобы ветер с далекой Родины не сломал тонкие стволы, поливали и рыхлили землю вокруг. В самом центре парка стоял памятник Фридриху Энгельсу, который большинству молодых людей ни о чем не говорил. Не помогали даже выпуклые буквы на постаменте.

Алена вдруг вспомнила спор отца и иерея Михаила. Отец тогда, по обыкновению побелел, вскочил из-за стола, подбежал к книжному шкафу, взял труд Энгельса: «К истории первоначального христианства» и стал целыми кусками цитировать про единство Христа с рабочим классом, про классовую борьбу, про построение рая на земле. Когда отец посчитал, что победил, иерей прихлопнул все сказанное, как муху, одной фразой того же Энгельса: «Христианство вступило в резкое противоречие со всеми существовавшими до сих пор религиями».

Зазвонил телефон. Копаясь в сумке, Алена наткнулась на банку с обезболивающими таблетками. По спине пробежал холодок. Телефон продолжал надрываться.

— Да.

— Алена, здравствуйте. Это Виктория. Мы с Вами были на похоронах отца Михаила.

— Да-да, я помню. Здравствуйте.

— Звоню вот по какому поводу. Мы решили перевести Максима из реанимации в отделение. Мест в реанимации катастрофически не хватает из-за жары. Профессор считает, что можно перевезти в палату. Мы бы Вас не беспокоили, но после генетической экспертизы стало известно, что при взрыве дома погибли не только родители, но и брат Максима со всей семьей. Родственников, как я понимаю, у него больше нет. По крайней мере, мы ничего о них не знаем. Вы не могли бы поухаживать какое-то время за Максимом, раз он ваш знакомый? Медсестры будут помогать. Думаю, это ненадолго.

Донесся голос торговца у метро, зазывающий купить именно у него тонкую пшеничную лепешку, начиненную несвежим мясом.

— С чего ты должна с ним сидеть? — услышала Алена раздражительный голос внутри себя. — Он тебе никто. Без тебя обойдутся.

— Вы меня слышите, Алена?

— Ему стало лучше?

— Он пока стабилен, а в реанимации мест катастрофически не хватает. Жара косит людей как тростник.

— Откажись немедленно, — вновь застучал голос. — Пустое дело. Он уже покойник. Думай о себе. У тебя своих проблем хватает.

— Ну, так что, Алена? Профессор просил у Вас узнать, прежде чем переводить Максима. Да или нет?

В нос стали вторгаться стойкие запахи чеснока, карри, испражнений и гудрона.

— Скажи нет, — настойчиво твердил первый голос.

— Скажи да, — вдруг прорвался другой, тихий голос из темного душного подвала, заставленного ящиками с расчетом, самолюбием, выгодой, корыстью.

— Алена?

— Хорошо, Виктория Сергеевна, я согласна, — сбивчиво ответила Алена, сама не веря тому, что сказала.

На выходе из парка стояли старые умирающие каштаны. Часть из них недавно была спилена, и на больших свежих пнях с лепешками уже сидели таксисты, менеджеры в дорогих наглаженных костюмах, и студенты, мечтающие стать таксистами или менеджерами.

Продолжая слушать врача по телефону, она, хромая на одну ногу, вышла к ярко-красной букве «М» и встала в длинную очередь, поддавшись рекламе. От всех настойчивых предложений сынов востока познакомиться она вежливо отказалась.

VII.

После божественной литургии Алена вышла из храма преисполненная радости, ее лицо будто светилось изнутри. В кармане пиджака лежала просфора, кусочек которой она собиралась дать Максиму.

— Люди, что батюшка говорил во время проповеди? — спросил вышедший из храма в окружении правнуков слепой столетний старик. — С Курской дуги ничего не вижу и почти не слышу.

Его единственная медаль позвякивала и переливалась на солнце.

— Он, дедушка, рассказал про найденную в Египте археологами пшеницу, которая пролежала в пирамиде 3000 лет и не дала плода, — улыбаясь, объяснила Алена на ухо старику. — Мы в крещении получаем лишь семечко, которое еще нужно потрудиться вырастить. Само по себе оно не станет входным билетом в Царство Божие.

Алена обняла деда, поцеловала в морщинистую щеку, сказала: «Спасибо за Победу!» и, прыгая через лужи, поспешила обратно в «склиф» к Максиму. После причастия она всегда переживала возвращение к себе настоящей, подлинной, начинала видеть мир как Христос. После причастия слезы радости, умиления и глубочайшего сострадания ко всему живому застилали ее глаза.

— Христос воскресе! — окликнула какая-то старушка, когда Алена перебегала Сретенку на зеленый сигнал светофора.

— Воистину воскресе, — радостно ответила Алена и в тот же момент, когда последние звуки слетели с губ, ее на пешеходном переходе сбила черная машина представительского класса.

Колеса тихо прошуршали по сырому асфальту еще несколько метров, и лишь затем остановились. Алену почти сразу же вытащили из-под машины, но никаких признаков жизни она уже не подавала. Улыбка застыла на ее красивом лице. До приезда кареты скорой помощи тело спрятали от дождя в сетевую аптеку «Ниневия».

В это же время в ординаторской кардиологического отделения повисла гробовая тишина. Зазвонил стационарный телефон. Виктория Сергеевна вздрогнула. Агаров протянул руку, ставшую как сухой лист, и снял трубку:

— Кардиохирургия, слушаю.

Несколько минут он молчал. Потом, не отнимая трубки от уха, посмотрев на Викторию, спросил:

— Мы же его выписывать собирались. Что могло случиться?

Он жестом показал Виктории Сергеевне, чтобы та налила ему кофе покрепче.

Агаров положил трубку на базу и сообщил:

— Умер Шаховский.

— Стал умываться и упал, — попыталась оправдаться Виктория, наливая густой кофе в чашку. — Скорее всего, неустойчивая желудочковая тахикардия. У него и раньше были подобные эпизоды.

Агаров пригладил седые усы, и уже стал подносить чашку с кофе ко рту, как вбежала дежурная медсестра и сообщила:

— Еременко Максим пришел в себя!

Виктория Сергеевна выбежала из ординаторской, забыв стетоскоп. Пока бежала, в ее голове родились и умерли сотни всевозможных версий того, что нужно сказать Максиму про семью. Решила, что Алена справится лучше нее.

В палате уже копошились медсестры. Виктория Сергеевна взяла тонкое, почти девичье, запястье Максима и сосчитала пульс. Проверила зрачки. Пальпировала живот. Убавила скорость автоматической подачи какого-то лекарства. Попросила медсестру принести стетоскоп и тонометр из ординаторской.

Все с интересом разглядывали Еременко, будто впервые его видели. Даже Михаил Иванович оторвался от детектива.

— А Елена Николаевна сегодня работает? — наконец спросил Максим, не своим голосом. Потрескавшиеся губы причиняли каждому его слову боль.

— Для него еще все живы, — прошептал кто-то.

Врач и медсестры переглянулись.

— Позвоните домой, моим родителям, пожалуйста.

Все вновь переглянулись друг с другом. Виктория Сергеевна, промокнув лоб Максима марлей, сказала:

— Не трать силы, Максим.

Профессор разжевал таблетку нитроглицерина и оглядел опустевшую ординаторскую. Потом встал и подошел к окну, держа чашку с кофе. Поливал весенний дождик. Люди, прячась под зонтами и подняв воротники плащей, спешили по своим делам. Агаров сделал несколько глотков.

К соседнему зданию, где была реанимация, подъехал небольшой грузовик с будкой. Вышли двое санитаров, и скрылись в подъезде. Дворники машины продолжали работать. Через минуту санитары показались вновь, толкая перед собой каталку с человеком. Профессор пригляделся. Да, эту бородку и сократовский лоб сложно было с кем-то перепутать.

— Доктор философских наук Шаховский…

Санитары открыли двери будки, скинули простынь с окоченевшего тела на сырой асфальт, взяли профессора за руки и ноги, и закинули внутрь. Именно закинули, как кидают мешок с картошкой. Потом они плотно закрыли двери, сели в кабину и уехали. А простынь, словно сброшенная древнегреческая туника, осталась лежать на асфальте, мокнуть под непрерывными иглами дождя.

Все последующее после Пасхи лето, машина, забравшая тело философа, еще не раз подъезжала к дверям реанимации.

VIII.

— Я не очень хорошо понимаю, что такое счастье, но, наверное, это когда в каникулы просыпаешься утром позже всех, подбегаешь к окну босыми ногами, а на градуснике мороз в минус тридцать, — ответил Максимка, растирая шишку на коленке. — Засовываешь ноги в тапки и, не умываясь, бежишь на кухню, где брат, мама и папа едят с чаем горячие блины.

— Мне бы твои заботы в двадцать три года, — пытаясь вытащить из пачки сигарету, пробубнил Максим. — Я вот не знаю, прошел собеседование или нет. Если пройду и получу должность — жена будет счастливой. А будет счастлива она — буду и я.

— Так странно, — подумал Максим. — Между мной и им разница всего в два года, а кажется, что уже целая пропасть.

— Счастье…, — сказал Максим Петрович, зевая. — Вот у меня к шестидесяти годам есть шикарный дом. Я третий раз женат. У меня трое детей. Я объездил весь мир. Меня обожали женщины, мной восхищались мужчины. Это редкая судьба. Всем бы прожить такую жизнь. Я не испытал забвения, в отличие от многих коллег по цеху. Я написал то, что хотел написать. Все мои важные романы были экранизированы при моей жизни. Я был законодателем литературной моды и стиля. Я недавно получил главную мировую премию по литературе. Если все это называется счастьем, то я, дети, счастлив.

Все посмотрели на старика. Тот снял кислородную маску, откашлялся, и сипло прохрипел:

— Если оно у меня и было, то осталось в прошлом. К восьмидесяти годам, я — выработанный источник. Сорок семь раз переписывать две страницы рассказа — это уже приговор. Мне в спину дышат и ждут, когда я освобожу трон. Что со мной стало? В кого я превратился? Никому ненужный старик! Я плачу. Я все в жизни преодолел, кроме времени. Старость победила меня. Я ничего больше не могу придумать, а вспоминать ни о чем не хочу.

— Хотите, я могу стать вашим другом? — сказал Максимка, залезая на колени к старику. — Вы можете приходить к нам в гости по воскресеньям. Мама испечет блинов, а летом можем поехать все вместе в деревню. У бабушки есть корова. Я дам вам посмотреть в свой бинокль с кручи.

Старик не без труда погладил Максимку по волосам.

— Прошел собеседование или нет? Должен пройти. Катя вернется с тренинга. Забудем ссоры. Начнем новую жизнь. Все у нас будет хорошо.

— Может, его предупредить? Сказать, мол, так и так, Максим ты скоро окажешься на грани жизни и смерти. Тебе сделают трансплантацию сердца. Ты потеряешь работу, жену, друзей. Одумайся. Измени жизнь.

— Вот смотрю я на себя, умирающего старика, — с оторопью сказал Максим Петрович, наблюдая, как этот старик гладит по голове Максимку. — Как будто всегда был и буду. А умру, так как будто никогда и не жил.

— Что дальше? — вытаскивая из кармана конфетку и протягивая ее Максимке, подумал старик. — Ничего.

— Когда вырасту, я женюсь на одной девочке, которая живет в соседнем подъезде, — сказал Максимка. — Я ей недавно камушек подарил. Он красивый.

— Получу должность, подарю ей новую машину. Все, что захочет, подарю. Только бы удержать около себя.

— Максим Петрович, можно деликатный вопрос? Как вам после операции удалось дотянуть до шестидесяти лет с пересаженным сердцем? Потом придумают какие-то новые лекарства?

— На каком сердце? У меня не было никакой операции. Я жил обычной жизнью. Строил карьеру менеджера по продажам в фармацевтической компании, по ночам писал роман. Хобби у меня такое было. Потом роман напечатали. И с этого момента пошло —поехало. Я бросил нелюбимую работу и стал тем, кем мечтал стать в далекой юности.

— Кхе-кхе.

— Вот бы каникулы никогда не кончались…

— А если не получу должность? Что тогда?

— Тогда второй деликатный вопрос. Вы говорили про трех жен. Меня интересует судьба первой жены.

— Катька говорила, что ей все равно как появляются деньги в доме. С этим как раз проблем не было. Роман стали переводить на другие языки. Начались съемки сериала. Драматурги выстроились в ряд. Премия шла за премией, словно я не писатель, а спортсмен какой-нибудь. Был, правда один Зоил, который не мог заснуть, если в течение дня не обрушится на меня с нападками. У многих крови попил. Любимым его занятием было изгонять Мариев, сидящих среди развалин. Уж простите меня за такое сравнение. Даже слов не хочу тратить на этого желчного и мелочного критика. Так вот, Максим, где деньги и слава — там женщины и алкоголь. Жена ушла со скандалом. Держать не стал. Если честно она мне к тому времени уже была не нужна. Кто она, а кто — я! Второй раз женился на издателе, Инессе Павловне, но брак быстро распался после очередных моих загулов. Третьей женой недавно стала молодая журналистка.

— Кхе-кхе.

— После каникул нужно будет писать сочинение, а так не хочется.

— Что я вообще здесь делаю? Мне же нужно квартальный отчет делать.

— Можно последний деликатный вопрос, Максим Петрович? Вы за свою жизнь когда-нибудь искали Бога?

— А чего его искать? Я сам всего добился в жизни. Ты только почитай мои романы —сразу поймешь. Литература — это я. Столько головоломок и загадок рассыпал по текстам, что доктора филологических наук целые столетия будут ломать над ними голову. Это залог моего бессмертия.

— Кхе-кхе.

— Мне пора, — сказал Максимка, слезая с коленей старика. — Мама просила купить молока и хлеба в гастрономе. Выздоравливайте.

— Да, мне тоже пора идти. Нужно квартальный отчет по продажам готовить. Не болей, Максим.

Взяв Максимку за руку, они вышли в темноту коридора, повернули направо и скрылись. Некоторое время были слышны только их спорящие голоса.

— Ну что, Максим, здоровья тебе, — сказал Максим Петрович, снимая коляску старика с ножного тормоза. — Рады были навестить. Может, еще увидимся. Не провожай.

— Не думаю, что я дотяну с пересаженным сердцем до шестидесяти лет, — подумал про себя Максим.

— Что дальше? — прохрипел умирающий старик. — Ничего.

Максим остался сидеть на скрипучей кровати один. Он слышал, как Максим Петрович о чем-то спорил со стариком, слышал, как они задели стол на посту, слышал даже как открылись двери лифта за поворотом коридора. Из крана все также капала вода, под потолком по-прежнему работал старый вентилятор. Он посмотрел на пустую, заправленную кровать рядом, на отваливающуюся штукатурку над ней и тихо произнес:

— Спасибо, Господи, за все. За болезнь, за операцию…

Тут же Максим вновь почувствовал тяжесть тела. Вернулся слух, за ним обоняние, потом зрение и, наконец, боль.

Часть 5. Екатерина Валерьевна

a.

Освободился столик у окна, и Алена сразу же села за него, не дожидаясь, пока уберут грязные тарелки.

Подошла рыжая официантка и забрала посуду.

Алена машинально посмотрела в сторону входной двери и увидела, как вдоль липких столиков, шла та, кого она ждала. Алена открыла меню, закрыла, снова открыла. Потом поправила воротник рубашки, стряхнула несуществующие крошки с джинсов.

Девушка села и тут же выдала порцию критики:

— Ну и место Вы выбрали! Притон какой-то!

Держа незажженную зажигалку в сантиметре от сигареты, девушка добавила:

— Сразу скажу, у меня мало времени на пустые разговоры. Выкладывайте, что вам нужно и разойдемся.

Алена не ответила, разглядывая ее бледное, изможденное отсутствием сна, но по-своему красивое лицо.

— Угощайтесь, — пододвигая пачку дорогих сигарет, сказала девушка.

— Бросаю.

Подошла, полноватая официантка с кофейным пятном на фартуке и, вытащив из-за уха огрызок карандаша, небрежно процедила:

— Слушаю.

— Мне чашку зеленого чая, — поправив сережку в носу, сказала девушка.

Прокол, видимо, был сделан совсем недавно, и никак не заживал.

— А Вы так и будете сидеть, ничего не заказывая?

— Мне тоже чай.

Официантка недовольно фыркнула и удалилась. Алена проводила женщину взглядом, потом, повернув голову в сторону собеседницы, увидела, что и та смотрит на нее.

Алена поднесла правую руку ко лбу, на несколько секунд коснувшись короткой седой челки.

Принесли напитки.

— Можно мне называть Вас просто Катей?

Девушка кивнула, погрузившись в телефон.

— Катя, Вы очень нужны ему сейчас. Все его родные погибли. Сам он заживо гниет, и никому нет до него дела. Когда я ненадолго уехала из института по делам, хотели даже отключить от аппарата искусственной вентиляции легких. Профессор заступился.

— Игорь, немедленно поезжай на объект в Девушкино и разберись, что там за проблемы. Строительство особняка не должно останавливаться из-за чьей-то нерасторопности. Реши все проблемы и позвони мне.

Катя отключила связь.

— Извините. Рабочие моменты. Так что Вы говорили?

Алена уже хотела повторить то, что сказала, как Катя закатила глаза и вновь стала с кем-то ругаться по телефону.

За окном разыгралась очередная пылевая буря, людей чуть ли не сбивало с ног порывами ветра. Многие искали убежища в магазинах, аптеках. В кафе «Босфор» китайский звоночек над дверью не стихал. Люди все заходили и заходили. Кто-то стеснительно стоял в проходе, а некоторые уселись за столики, открыв меню.

Пролетали обрывки газет. Ворону сорвало с сухой ветки клена и унесло. Пластиковые бутылки ударялись о припаркованные машины.

— Извините еще раз. У меня просто очень много дел. Строительство дома, работа.

— Катя, он сейчас находится между жизнью и смертью. Ему нужна забота и любовь. Вы как-никак его жена. Может, будете сидеть с ним попеременно со мной? Мне одной тяжело. Медсестрам он не нужен.

— Во-первых, бывшая жена, — раздраженно заметила Катя, покрутив ложечкой в чашке. — Он первый предложил развестись. Его никто не заставлял. Какие после этого могут быть ко мне претензии? Во-вторых, Вы, собственно, кем ему приходитесь?

— Никем…

— И она еще смеет будить мою совесть, — с нервной улыбкой возмутилась Катя. — Если Вы никто, то какая Вам разница? Вам-то он зачем такой больной? Мой совет: оставьте Максима в покое и дайте ему спокойно умереть. Я считаю, что это негуманно — силой удерживать уходящую жизнь.

— Катя, но…

— В общем, ладно, — перебила Алену девушка. — Пустой разговор, а время — деньги. Если он Вам так нужен — сидите тогда, а меня попрошу оставить в покое.

Катя нервно вдавила в пепельницу четверть оставшейся сигареты, достала кошелек из крокодиловой кожи и кинула на стол сложенные пополам и перевязанные резинкой банкноты.

— Вот, возьмите. Больше ничем помочь не могу.

Посыпались монеты.

— Теперь еще и кошелек покупать новый. Что за день сегодня такой?!

Она затолкала его в сумку и ушла не попрощавшись.

Сквозь окно Алена увидела, как Катя, с трудом справляясь с ветром, прикрыв лицо ладонью, открыла дверь черного представительского «катафалка». Бутылки, обрывки газет, яблочные огрызки, окурки летели все интенсивнее. Банановая кожура упала Кате на голову. Она с отвращением сбросила ее, как если бы ей на голову села летучая мышь. Села в машину, запустила двигатель, дворниками смахнула песок с лобового стекла и сорвалась с места.

Алена достала из забытой пачки сигарету, закурила и продолжила смотреть на улицу. Буквально на десяток секунд к стеклу приклеился обрывок газетной статьи (видимо, в газету заворачивали копченую скумбрию), и она сумела прочесть несколько фамилий, выделенных жирным шрифтом: Джон Рокфеллер, Эндрю Карнеги, Генри Форд, Корнелиус Вандербильт, Стивен Жирар, Джон Джейкоб Астор.

На Александре Генри Стюарте обрывок унесло очередным порывом ветра.

b.

— Катенька, просыпайся. Есмин скоро обед подаст.

Раздался стук в дверь.

— Хватит трясти. Хочешь, чтобы я раньше времени развалилась на части? Иди лучше посмотри, кого там принесло.

Катя не без труда подняла с пола второй том «Мертвых душ» Гоголя, сняла очки, зевнула. Подбежал старый пес, подставляя голову.

— Что-то этот сон стал повторяться с пугающей частотой, — гладя собаку по загривку, констатировала она. — Видимо, опять сердце шалит.

Муж, шаркая тапками, вернулся, и по старой привычке доложил:

— Сосед просит немного бумажных денег взаймы, до завтра.

Старуха хлопнула себя морщинистыми ладонями по негнущимся коленям.

— Значит, я работала всю жизнь как Сизиф, а ему все должно с неба падать как манна? Пусть уходит. Нет у нас ничего. Как эти босяки вообще смогли купить дом в нашем районе?

Игоречек лениво ушел, потом вернулся, но не успел под скрип межпозвонковых дисков сесть в кресло, как в дверь вновь постучали.

— Сейчас он разделит судьбу Милона Кротонского, — ощетинился Игоречек.

Муж встал и со всей решительностью пошел к двери. Потом вернулся, и долго не решался доложить.

— Ты словно саму смерть увидел! Кто там опять?

— Катенька, за дверью стоит некто, Сергей Докучаев, — запинаясь, сказал муж. — Говорит, ему нужно с тобой срочно повидаться. Мол, это вопрос жизни и смерти.

Игоречек стал грызть на пальце заусенец.

— Не расслышала, кто пришел?

— Сергей Докучаев.

— Первый раз о таком слышу. Гони прочь. Еще заразу занесет в дом. Сегодня же на банкете переговорю с главой района. Если не принять мер, то так мы скатимся до плебеев.

— Правильно, я и сам собирался это сделать.

Он возвратился, сел в кресло, взял книгу, но трясущиеся руки выронили книгу на ковер.

В дверь вновь позвонили.

— Дадут мне сегодня отдохнуть или нет?!

Игорь встал, вновь сунул ноги в тапки, и, словно незрячий, пошел к двери, задевая все, что попадалось ему на пути. Посмотрел в окно.— там никого не было. Он открыл дверь и увидел на коврике заказное письмо и стопку листов с пометками. Взял в руки. Обгорелые края бумаги были заботливо подклеены скотчем.

— От Валерочки письмо, — вернувшись, сказал он. — И какая-то стопка листов. Ты ничего не заказывала?

Катя оторвалась от «Мертвых душ».

— Читай письмо, чего же ты медлишь!

Игорь положил бумажную кипу рядом с женой, надел очки, вскрыл конверт специальным ножом из слоновой кости, вытащил лист плотной бумаги и стал читать:

«Здравствуйте, родители.

Удивительно, как в Риме каждый день бываешь занят или кажешься занятым; если же собрать вместе много таких дней — окажется, что ничего ты и не делал. Спроси любого, да хоть Плиния: «Что ты сегодня делал?», он ответит: «Гулял, ел, спал, присутствовал на свадьбе». Один просил меня подписать завещание, другой — защищать его в суде, третий прийти на совет». Все это было нужно в тот день, когда ты этим был занят, но это же самое, если подумаешь, что занимался этим изо дня в день, покажется бессмыслицей, особенно, если уехать из города. И тогда вспомнишь: «Сколько дней я потратил на пустяки!»

С чувством грусти вынужден сообщить, что и в этом году я не смогу приехать. Неотложные дела. Целую. Обнимаю. Ваш сын Валера.

P.S. Отец, почта в Риме стала просить баснословные деньги за одно бумажное письмо. Знаю, что это низко для нас — пользоваться голограммой, но, может быть, ты разрешишь мне, в качестве экономии, иногда присылать вам обычные сообщения, а не бумажные письма?».

Игоречек взял с полки кедровую шкатулочку и положил сложенное письмо поверх других писем сына.

— Все-таки, римская бумага — самая лучшая, — заявил Игорь, нюхая письмо. — Дорогая, я отправлю Валерочке «Фауста», ты не против? Все равно мы его больше не перечитываем, а продав одну книгу, Валерочка сможет лет десять жить в Италии не зная хлопот. И еще, может, все-таки купим в дом устройство для голограмм? Как оно там называется, забыл. У соседей, кажется, есть такое, нужно у них спросить.

— Только через мой труп в нашем доме появится плебейское устройство! Ты хочешь, чтобы приличные люди над нами смеялись?

— Нет, что ты, Катенька, я ничего не хочу. Поступим, как ты считаешь нужным.

Трясущейся рукой Катя наколола на золотую вилку консервированный персик и, отправив его в рот, стала медленно жевать вставными зубами.

— Есмин, когда я, наконец, увижу кофе? — с негодованием спросила Екатерина Валерьевна, и впервые посмотрела на стопку листов. Прочла название. Что-то далекое кольнуло ее обленившееся сознание.

— Несу, хозяйка, — откликнулась служанка, и в этот же миг на весь дом раздалось эхо разбитой посуды.

— Уволю, — раздраженно процедила Катя. Она взяла стопку листов, встала с кресла и направилась к входной двери.

— Да брось ты, Катенька, у нас полно сервизов. Есмин — хорошая домработница.

— Подбери слюну, старый кобель. Я не для того ее нанимала на работу, чтобы она мои фарфоровые чашки била. Каждая чашка — целое состояние.

— Катенька, да у нас столько денег скопилось, что мы можем миллионами их покупать и разбивать.

Екатерина Валерьевна вышла на крыльцо, села на блестящие от полировки мраморные ступени. Немного посидела, чтобы успокоить сердце и нервы. Пахло розами. Она одобрительно оглядела машину, работающую на дизельном топливе, — символ их достатка и высокого положения в обществе, перевела взгляд на сосновый бор через дорогу. Все пихты, кедры, ели и сосны были как на подбор. Высоко в небе пролетела электрическая капсула, напоминающая морскую гальку. Катя скривилась.

— Кто вообще пускает этих жалких плебеев в район, где живут порядочные люди?

Рукопись свалилась с ног. Кряхтя, Екатерина Валерьевна подняла листы, собрала в кучу и принялась, наконец, читать:

Незаконченная Рукопись Максима Еременко.

Все мы подобны глине в руках горшечника, которому ни один сосуд не вправе сказать: для чего ты сотворил меня в таком виде?

Д. Дефо «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».

1.

Пролог.

Дверь в сенях отворилась, и на улицу, отбрасывая медвежью тень, вышел старик. Кряхтя и сопя, он кое-как уселся на просевшие ступени, примостил рядом палку, и уже было полез в карман за кисетом, как увидел семенившего по дороге Ивана Громыко, по кличке Валет.

— Сейчас опять будет махорку просить, трутень.

— Здоров! — крикнул Валет, подходя к дому.

В его сухопаром теле, с рождения состоящем из одних только костей, каждое извлекаемое связками слово напоминало брошенный в водосточную трубу камень.

— Здоровее видали, да не испугались, — ответил дед Толя.

— Чего сердишься с утра? Опять камни в желчном пузыре мучают? Так я в этом не виноват. Лучше позови жену. Она завчера Гале закваски на хлеб обещала дать.

— Люба пошла в храм ни свет, ни заря, — постарался сказать дед Толик настолько утвердительно, насколько позволяла одышка.

— В храм?

— Объявление же неделю на почте висит. Священник из Москвы приехал проповедь читать. Любка, нет, чтобы яблоки в банки закатывать, помчалась на паперть.

— Слушай, не видел, — почесав лысую голову пальцами, оправдывался Валет. — Я со спиной маялся.

Образовалась пауза. Дед Толя принялся выковыривать опилки из кепки, а Валет достал из кармана рваную пачку папирос «Полет» и, с досадой вытряхнул из нее табачные крошки.

— А ты чего не пошел? — спросил Валет, убирая смятую пачку в карман. — Может, чего толкового скажут.

Дед постучал палкой по колену и промолвил:

— Что толку идти? Раньше хоть председатель по делу говорил, а теперь кому? Отговорились все. Ты, кстати, моего пса не видел? Второй день дома нет.

— Нет, не видел.

— На хлеб и воду посажу, как вернется.

— И что совсем не страшно помирать? — спросил Валет. — Ты же, Толик, бидоны с молоком в алтаре грузил.

— А чего мне бояться? — не сразу и без желания ответил старик. — Я — человек с рождения подневольный. Где разливали молоко — там и грузил.

Мать говорила, что Бога нет, отец с фронта писал, что Бога в окопах не нашел, и председатель все время повторял, что нет этого Бога вашего.

— А теперь на погосте возле храма лежат, а сверху тургеневские лопухи растут.

Валет понял, что ляпнул лишнего, и от греха подальше отошел на несколько десятков шагов назад.

— Ты мою мать и отца не трогай, — ответил Толик, покрываясь пятнами на эрозивной от казахских ветров коже. — Они идеей жили. Это тебе не окурки по селу собирать.

— Ладно, ты только не волнуйся, Толик. В нашем возрасте вредно. Что уж и сказать ничего нельзя? Я же пошутил.

— Шутят бездари, а я спину гнул с десяти лет.

— Язык мой — враг мой, — несколько раз ударив себя по губам, подумал Валет. — Сейчас понесет деда: дочке квартиру в городе купил, себе дом построил, сервант от похвальных грамот пухнет.

— Дочке квартиру в городе купил! Себе дом построил! Сервант от похвальных грамот пухнет! Перед людьми мне не стыдно.

Толик закашлял в кулак. Валет поднял с земли бычок, обнюхал его со всех сторон и щелчком отправил в крапиву, упирающуюся верхушками в небо.

— Иди по-хорошему, — вытирая платком пот со лба, промолвил Толик. — Знаем мы вас. Всю жизнь ворчите на государство, а сами палец о палец не ударили. Будь председатель жив, он бы тебе все мослы пересчитал палкой.

Когда от Валета остались лишь следы на песке сорок первого размера, дед Толя сидел и радовался, что смог защитить идеалы, впитанные с молоком матери. И даже не уродившийся в этом году табак, которым он набивал обрывок пожелтевшей газеты «Правда», не портил ему настроения.

— Кто, если не я?! — думал он, рассматривая потрескавшуюся ладонь. — Нет, все правильно сделал.

Он поджог от спички самокрутку, разогнал больших болотных комаров, и еще раз посмотрел на ладони: на желтые от никотина пальцы-сосиски, на многолетнюю, возможно еще казахстанскую, грязь под ногтями.

— Неужели и правда, зря прожили мы жизнь? — спросил он так тихо, словно испугавшись своего же вопроса. — Сколько людей растворилось в полях, на лесозаготовках, в карьерах, за баранкой полуторок — и все зря? Нет, не может этого быть…

Сердце тяжело застучало. Двумя бесчувственными пальцами он смял край окурка, и, бережно положив его в карман, стал вставать со ступенек.

— Куда я дел банку с солидолом?

Через десяток заколоченных домов, Валет вышел на перекрестье улиц и подошел к колодцу, намереваясь промокнуть кепку в ведре.

— Как ты сюда попала? — спросил Валет, пытаясь выкинуть многоножку из ведра.

Он заскользил глазами по зыбкому перекрестку, на пятачке которого ютились десятиметровый обелиск павшим в Великой Отечественной войне односельчанам, продуктовый магазин с проросшей внутри березой и автобусная остановка невнятного, как оконная замазка, цвета.

Подбежала черная дворняжка с торчащими ребрами, обнюхала заштопанную штанину человека и покорно улеглась в ногах.

— От меня тебе толку не будет, — сказал Иван и стал размышлять на предмет короткой дороги к храму. — Возвращайся лучше к деду Толику. Тот хотя бы хлебом накормит.

Пес неодобрительно загавкал и убежал прочь.

— Вот и я того же мнения.

Пройдя узкой извилистой тропой сквозь сосновый бор, он увидел ржавый купол храма без креста, с покосившейся на запад колокольней. Тут же, рядом, возле складов, на консервации стояли два молоковоза. Наследие последнего председателя, сбежавшего от народного гнева в неизвестном направлении.

Только Валет миновал машины, как со спины его окликнули. Тело по инерции сделало еще несколько шагов, а голова, часто живущая отдельной жизнью, повернулась. На траве сидел Семен и любовался в начищенную лопату.

— Куда путь держите, Иван Олегович? — спросил паренек и ловким движением руки выдернул волос из оттянутой ноздри. — Неужели на проповедь попа?

— Здорово, Сеня, — сказал Иван Олегович. — Да, вот иду послушать.

— Не верю я во все это.

— А во что же, позволь спросить, сейчас верит советская молодежь?

— В песок маслянистый под ногами, в то, что все погорело в огородах без дождей, в то, что совхоз закрыли. Вот в голос священника верю. Слышите, какой он громкий? А в то, что говорит, не верю. Бога придумали люди.

— И зачем же, скажи-ка мне?

— Может быть, чтобы людям было не так страшно умирать.

— А людей тогда кто придумал?

— В школе про обезьян говорили, но это сущая глупость. Обезьяны разумнее людей себя ведут. Я с сестрой в зоопарке видел.

— Вам, молодым, рано думать о смерти, а мне, старику, пора бы начинать готовиться. Грехи к земле тянут.

— Думать о смерти? А чего о ней думать, Иван Олегович? Я, как молокозавод прикрыли, только о ней и думаю, закапывая покойников. Вот в них верю, потому что они теперь — мой хлеб.

— А чего ты лопату начистил? Хоронят кого?

— Инструмент должен всегда находиться в чистоте. Может, Вы сегодня помрете.

— Это верно говоришь, от такой жары и помереть можно, — почесывая горбинку на переносице, пробубнил Валет. — Картошку только копать хорошо. Быстро сохнет. Ты еще не начинал копать? Галя все сентября ждет, а я ей говорю, что до бабьего лета только выжившие из ума тянут. Дожди начнутся — и поминай картошку лихом. Совсем из ума выжила. Ладно, заговорился я. Пойду, лучше послушаю.

— Бывайте, Иван Олегович, — проговорил Сеня в спину удаляющемуся старику.

Валет, будто отгоняя мух, перекрестился, открыл калитку и пошел, виляя между покрытыми мхом дворянскими надгробиями, к храму, на громкий голос священника:

«Братья и сестры! Христиане теперь спасаются только терпеливым перенесением скорбей и болезней.

— А что значит быть христианином? — спросил нескладный, собранный как бы из разных деталей, старик с тростью. — Любка, ты не знаешь?

Любка отрицательно замотала головой. Словно рябь, по беззубым запавшим ртам, пробежал смех.

— «Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень». 136-й Псалом царя Давида. Поясняю. Только зарождаются лукавые, нечистые, блудные, тщеславные, горделивые мысли — сразу разбивайте их о камень. Камень — Христос. Вот, если кратко, одна из черт христианина. Борьба с самим собой. Дух творит себе форму. И если наш дух не будет соответствовать Евангельской любви, то тогда и форма выльется в новый 1917.

— Что, и Рахата тоже любить? — спросила одна из женщин с перекошенным от инсульта лицом.

— Да, попил Рахатик кровушки. Продал даже наши тени.

— Бог, который унижался перед творением — это безумие, — просипел сквозь гнилые зубы мужик в серой спецовке. — Гончар просит прощения у чашки.

— Однажды моего отца позвали исповедовать в строжайшей секретности чиновника, у которого дома произошел бунт одичалой совести, — стал говорить священник. — Еле успели вытащить из петли. Родные сказали, что за ужином отец оглядел семью, комнату полную утвари, дефицитные яства на столе, свой шелковый халат, а потом, как резаный поросенок закричал: «Зачем все это?!».

Где-то вдалеке раздался приглушенный раскат грома.

— Неужто дождь будет?

— За лесом гремит.

— Поздно. Все погорело уже.

— Так уж ничего? — запротестовал нескладный старик с тростью. — Нашему селу больше трех сотен лет. Кто только по этим улицам не ходил. Дворяне, крестьяне, матросы.

— Какие матросы, дед? Здесь отродясь матросов не было.

— Ты не дерзи, — зашипел на него старик. — Я знаю, что говорю. Мой дед был отставным матросом и при царе лесничим службу нес. Каждый камель был подписан.

— Да околесицу твой дед нес, — ответил тот, многозначительно сплюнув на землю.

— Понимаете, — проговорил священник. — Господь пришел спасать не камни, а души. Здесь уместно вспомнить второе послание апостола Павла к коринфянам: «Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам».

— Эх, а все-таки приятно пожить подольше, — сказала тощая старушка.

— На момент встречи с Богоматерью и спасителем, старцу Симеону было триста шестьдесят лет, — кротко упрекнул священник. — Прожил он эти сотни лет в наказание за сомнения.

— Триста шестьдесят лет, ты погляди!

— Да ты, бабка, не знаешь, чем занять день до вечера, а все туда же. Валет, ай да в карты перекинемся?

Валет отмахнулся рукой.

В этот самый момент мимо храма, чуть не задавив тощую курицу, пронесся красный «Опель».

— Окаянный человек! — чихая от поднявшегося пылевого облака, прохрипела одна из женщин. — Кто же так ездит? А если ребенок выбежит на дорогу?

— Давно я говорил, нужно разобрать ветряную мельницу и проложить путь напрямик. Какой в ней теперь толк? Странно, что она до сих пор не остановилась.

— Это к Любке поехала дочка с зятем. Эй, Любка, кажись к тебе поехали.

— А? — встрепенулась Любка.

— Беги к дому. Твои вон поехали.

Пожилая женщина вскочила со скамейки, поклонилась отцу Михаилу и побежала догонять пыльный хвост от машины.

— Скажи зятю, чтобы не носился так! — крикнул ей кто-то вслед. — А то гвоздей насыплю на дорогу!

Сигнал машины снова раздался на всю округу, но из дома никто не показывался.

— Посигналь еще, Кость, что они там, заснули, что ли?

— Мам, можно я к Ире сбегаю?

— Какой Ире? Мы всего на пару часов приехали. Я не собираюсь торчать тут до ночи. Еще платье нужно забрать из химчистки.

— Ну мам!

— Нет, я сказала. Сейчас убежишь — а потом ищи ветра в поле. Кость, да посигналь ты еще раз! Что ты как вареный сегодня?!

— Да сигналю я.

— Куда они подевались все?!

— Бабушка идет!

— Ну, наконец-то.

— Здравствуй, Лидочка, — пытаясь отдышаться, сказала бабка. — Здравствуйте, Костя. Мне сказали, что вы проехали мимо храма, вот я сразу же и прибежала. А дед дома должен быть. Вы надолго?

— Да на пару часиков, мам. Решили заскочить перед поездкой к морю. Косте за заслуги путевку в хороший санаторий дали.

— А мы с дедом пельменей вчера налепили. Я из яблок варенье сварила. Яблок в этом году народилось много. Оставайтесь или Катьку оставьте. Поживет с нами, хоть щеки красными станут.

— Да куда мы ее оставим, мам? — наблюдая за играющей с черным щенком дочерью, проговорила Лида. — Билеты куплены. Там загорит и накупается, а сюда мы ее привезем на пару недель, перед школой.

— Ну, хорошо, давайте помогу отнести вещи в дом. Что тут на жаре стоять!

— Рубашку отцу достала в универмаге. Кость, ты чего смотришь как баран на новые ворота? Бери пакеты в руки и тащи внутрь. Кать, да оставь ты эту собаку. Еще блох нам перед морем не хватало.

— Мам, смотри какой милый щеночек. Давай его возьмем к себе?

— Ни в коем случае. Рыбки, попугай, кот, теперь еще и собака!

— Ну мам…

— Нет, я сказала.

Катька, насупившись, вбежала по ступенькам, словно играя в классики. Машина похожая на раскаленную доменную печь, осталась медленно остывать под палящим солнцем, в надежде, что ее больше никто никогда не потревожит.

— Эй, дед, ты чего залежался сегодня, а? Гости приехали.

— Что-то мочой тут пахнет, — на ушко жене прошептал Костя.

— Толь?

— Мам, смотри, какая рубашка, — копаясь в пакете, проговорила Лида.

— Толь, а Толь, — теребя рукой деда, сказала баба Люба. — Ты чего залежался-то?

— Мам, а где банка с консервированными персиками?

— Ты скоро лопнешь от этих персиков. Кость, что ты столбом стоишь? Иди посмотри, что с папой.

Костя подошел и приоткрыл деду веко. Взял за запястье.

— Пульс не прощупывается, — уставившись на всех, проговорил Костя.

Валет отпил теплой воды из белой эмалированной кружки и продолжил:

«Я вот не пойму, отец Михаил, где столько денег взять на ремонт? Кому сдалось наше село, если вся страна, глядишь, скоро развалится на куски? Потом собирай ее, как Степана Ильича, ключом.

Степан Ильич молча погрозил пальцем Валету.

— Такую страну проспали, — просвистел золотой фиксой бывший комбайнер. — И когда только у Союза ноги подкосились, не понимаю?

— Колосс на глиняных ногах.

— Да если бы вот такие бездари, как ты, меньше народное добро пропивали, то не подкосилось бы ничего, — с укором произнес нескладный дед Степан Ильич. — Стыдно должно быть перед теми, кто эту страну лепил в голодные годы революции.

— Стыдно? А таким как ты, дед, не было стыдно перед теми, кто двуглавого орла лепил? Там ведь тоже кровь лилась, и не малая.

— К Толику нужно пойти и всем миром разобрать его терем. Разве не так, товарищи? Кровлю с куполов снял, подвал из усадебного кирпича выложил, стекла — и те ночью поснимал для веранды.

— Да разве только у Толика? — запротестовала одна из женщин. — Все потихоньку таскали на двор.

— Отец, а что ты так уцепился за наше село? В городе ведь ловчее. Там тебе и водопровод, и электричество. Чего ты нас никак в покое не оставишь? Дал бы уже дожить спокойно.

— Мой дед служил в усадьбе еще до революции и был расстрелян по ложному обвинению. Как рассказывал отец, приговор привела в исполнение местная защитница революции.

— Знаем мы эту защитницу, — с отвращением сказал Валет. — Она моего отца отправила стланик заготавливать в вечную мерзлоту.

— Это ты о ком, старый? — спросила женщина, сидевшая рядом.

— Как о ком? Что, забыли мать Толика?

Небольшая стая ворон слетела со скелета обгоревшей сосны, и переместились на ржавый купол.

— Да, лютая была баба, а смерть видимо, еще лютее.

— А кто ж знает, какая у нее была смерть? — промычал под нос Валет. — В тридцать восьмом году с концами баба пропала. Может в Москву на повышение уехала, да там и осталась?

— Что, и мужу ничего не сказав? И сына бросив? Нет. Много знала, видимо.

— Времена революционной романтики прошли, а в эпоху бюрократического строительства социализма такие люди все равно бы не вписались. Тесно. Скучно. Противно.

— Так что, получается, Вы наш, местный? — спросил комбайнер отца Михаила.

— Мой дед родился и служил здесь, но сам я москвич.

Тут до людей донеслись крики:

— Беда! Отец, Михаил, не уезжайте, прошу вас! Муж помер. Отпеть ведь нужно, а кроме Вас — некому, — прокричала Люба на одной ноте.

Все, встрепенувшись, повернули головы, и увидели запыхавшуюся односельчанку.

— Как так помер? — ошалело проговорил Валет. — Я ведь только что с ним разговаривал…

Когда народ разошелся по домам, и стало тихо даже по деревенским меркам, отец Михаил, промочив горло водой, оставшейся на дне кружки после Ивана Громыко, неспеша перекрестился и подошел к еще пахнувшему краской стенду, надел очки с перевязанной дужкой, и стал бегло читать историю храма.

— Господи, дай сил.

— Что это Вы там бормочите?

— А, Сеня. Спасибо, что стенд вкопал. Благое дело сделал.

— Сегодня еще покойник на мою шею свалился. Теперь копай яму по жаре. Не мог подождать до октября!

— На все воля Божья. Каждый служит на своем месте.

— Что, и могилы копая?

— Кто-то же их должен копать.

— Вот как сестру первую закопал, так и остановиться не могу. Почему ваш Бог сироту не спас из петли?

— Она сделала выбор, Семен. Бог настолько уважает нашу свободу, что у человека есть выбор — он может сказать Богу «нет». Насильно в рай не затащишь. Поищи дома или в библиотеке «Братьев Карамазовых», и прочти главу «Великий инквизитор».

— Нет никакого Бога.

— Вас с сестрой крестили? — пропустив возражение мимо ушей, спросил священник.

— Бабка, втайне от родителей, — буркнул Семен. — А я своего согласия не давал. Зачем мне это?

— Если ты, правда, хочешь помочь сестре, то поступи так, — сказал батюшка осторожно, взвешивая каждое слово. — В крещении человеку дается только семечко. Начни это семечко бережно выращивать в себе. Во-первых, живи по Евангельским заповедям. Во-вторых, используй исповедь как инструмент для прополки сорняков в душе, миропомазание и молитву — как воду и удобрения. Спустя какое-то время ты обязательно увидишь, что у тебя ничего не получается, что ты немощен духом. Нет сил, жить по Евангелию, нет сил, бороться со страстями в душе. И вот только тогда ты поймешь, зачем нужен Христос. Придет смирение и понимание, что без Бога очистить свою душу от страстей не получится. Благоразумный разбойник на кресте увидел себя настоящего, понял это и покаялся.

По мере очищения души, по мере того, как новый человек в тебе будет заменять ветхого человека, начни молиться за сестру, чтобы Господь облегчил ее страдания. Не слушай никого, кто запрещает это делать. Мать какого ребенка больше любит? Самого больного, самого слабого, а Бог есть любовь.

Семен махнул рукой, отошел метров на десять, остановился, повернулся и крикнул:

— Канистру с бензином возле молоковозов заберите.

— Спасибо, Семен, — сказал священник и перекрестил его.

Парень вновь махнул рукой и трусцой пошел по тропе.

Отец Михаил ехал на старенькой белой «Ниве» по дороге в сторону дома деда Толи, как уже издали приметил пыльный столб, поднимающийся вверх. «Нива» съехала на обочину.

Глядя в зеркало заднего вида, батюшка перекрестил красный автомобиль, и, включив первую передачу, не спеша, объезжая рытвины и ямы, поехал дальше.

Миновав храм, «Опель» начал захлебываться и, не доехав всего нескольких метров до мельницы, окончательно остановился, будто кит, испуская пар из-под капота. Матерясь, водитель вылез из машины, швырнул окурок в горелую траву, открыл капот и начал разгонять пар.

— Слушай, Кость, почему я не удивлена? Вечно с тобой что-то случается. Что за день сегодня? Ну, куда ты уставился?

— Мам, может хватит кричать? — зевая, сказала Катька, приоткрыв один глаз. — Меня что-то разморило.

В окно залетела муха. Она стала нарезать круги в салоне машины, пока Катька не отправила ее взмахом ладони обратно.

— Прикрой окна, дорогая, а то, кажется, скоро дождь начнется, — сказал муж, наблюдая за черным горизонтом. — Наконец-то смоет пыль.

— Какой еще дождик? На небе — ни облачка.

— Ну, выйди и посмотри, какая туча ползет.

Лида сняла солнечные очки.

— Тогда чего мы стоим, а? — крикнула она так, что с ее лица сбежали все краски.

— Сейчас немного остынет вода в радиаторе и поедем. Хотя нам, все-таки, лучше было бы остаться на похороны. У тебя кошки на душе не скребут?

— Какие еще кошки? Я с детства не выношу покойников, слезы, черные платки, причитания и холодец. Не понимаю, как людям кусок в горло может лезть? Потом, после моря, приедем на сорок дней.

— Жеваная копировальная бумага, а не небо.

Семен усердно выкидывал комья мокрой глины, не обращая внимания на ливень. Он попытался думать о разговоре со священником, но в голове ворочались мысли, тяжелые, словно набухшие от воды бревна. Наконец он сдался, и на память прочел вслух любимое с детства четверостишье Александра Блока:

Похоронят, зароют глубоко,

Бедный холмик травой порастет,

И услышим: далеко, высоко

На земле где-то дождик идет.

2.

Катя и ее глиняный сосуд.

Семен Иванович немного постоял, опершись на самодельную ольховую трость, и медленно поволочился через дорогу к соседскому трехэтажному дому. Две потрепанные временем ивы, растущие по бокам крыльца, склонились к земле и как бы с почтением встречали того, кто верой и правдой служил неживому организму всю жизнь, тому, кто видел особняк в радужные времена и теперь, на закате. Кроме него жилище давно никого не ждало и мало того, не желало видеть.

Широкие стеклопакеты больше чем на половину закрывались рольставнями, подобно опущенным векам покойника. Во время дождя грязь на рольставнях становилась влажной, потом высыхала, вследствие чего получались причудливые разводы, на которые оседала новая грязь.

Штукатурка повсеместно отваливалась, покрывалась мелкими и большими трещинами, словно морщинами на старческом лице. Трещины забивало листьями и прочим сором. Сточные трубы напоминали заросшие густыми волосами ноздри старика. Однажды, после сильного урагана, сорвало покрывшуюся ржавчиной спутниковую антенну, и, вслед за ней, куски черепицы, отчего крыша превратилась в плешивую голову.

Особняк еще во время закладки фундамента превратился в новый символ времени, затмив руины древнего храма и разрушенной усадьбы. По сути, это и был новый храм, на который приезжали посмотреть со всей округи. Его строили около пяти лет, а отделочные работы из голубой глины длились и того больше, но до логического завершения дело не дошло. Несколько раз проект менялся, менялись и архитекторы. При закладке фундамента затронули подземный родник. Пошла вода. Хозяйка отказалась переносить дом с родного участка, и строительство продолжилось.

С тех пор подвал весной заполнялся водой, а зимой, при желании, в нем можно было кататься на коньках, благо позволяла высота потолка. Когда дренажный насос окончательно вышел из строя, тухлая вода, раздутые, как грелки, жабы и плавунцы по праву заняли свое законное место. Ландшафтные дизайнеры в свое время превратили близлежащую территорию в цветущий сад, по приказу заказчика вписав в общую композицию старые дедовские яблони. Сейчас же деревья и кусты разрослись ввысь и вширь, забивая иголками и шишками всю округу. Во время все того же урагана, в одну из пораженных короедом сосен, попала молния. Вспыхнул пожар. Остов дерева повалился на сгнившие перекрытия гаража, почти в лепешку смяв давно не использовавшийся и покрытый пылью раритетный автомобиль.

Семен Иванович еще помнил день, когда состоялось торжественное заселение. Даже на Пасху народу съезжалось меньше. Хозяйка на угощения не поскупилась. Да и как можно забыть, если тебя взяли работать садовником?

— Выбор обдуманный, — хвастался перед мужиками хмельной Семен. — Во-первых, живу через дорогу, а во-вторых, меня еще шпаной знал дед Толик.

Со временем обязанностей у Семена становилось все больше и больше, к косьбе травы и подрезанию сучков добавилось колка дров и розжиг камина, чистка фонтана, профилактика дренажного насоса в подвале, подметание гранитных дорожек, замена лампочек, если их разбивал болезненный ребенок выстрелом из рогатки, мытье машины. С понедельника по субботу садовник ночевал в чулане, а в единственный выходной — воскресение, ходил по селу, собирая сплетни, или с лопатой в руках делал обход кладбища. Лишь вечером выходного дня он, наконец, запирался у себя в избе, и при мерцающем свете лампы, подаренной хозяйкой, читал.

Часть книг досталась от покойной младшей сестры, часть — от отца. В основном, труды по земледелию и агрономии. Книги лежали везде: на грубых самодельных дубовых полках, в шкафу, стопками на столе и на полу, под столом, на печи, на подоконнике. Некоторые почти новые, не засиженные мухами, а большинство, конечно, с отслоившимися переплетами, обгорелыми страницами и покрытые пылью.

Семен Иванович сел на ступени некогда помпезного крыльца, положил трость и достал из пачки сигарету. Скрипнул засов. Черная массивная дверь наполовину отворилась. Понесло плесенью. Из двери по частям начал показываться человек: сначала трость, потом сморщенная рука, нога, и, наконец, голова. Он огляделся, и только после того, как удостоверился, что никого поблизости, кроме старика, нет, выполз полностью, прикрыв за собою дверь. Человек, не спеша, как черепаха, подполз и примостился рядом. Со стороны это напоминало две статуи в Летнем саду, одетые в фуфайки.

Старуха сняла давно нестиранную косынку, обнажив седые волосы, больше похожие на щетку для мытья посуды. Достала из кармана пиджака гребешок и слегка причесалась, посыпав черную юбку кожными струпьями. Потом кое-как взяла артритными пальцами подарок из портсигара старика, сунула в уголок рта, между двумя морщинистыми складками, и подкурила от газовой позолоченной зажигалки.

— Слушай сосед, ты когда собираешься помирать? — попыталась пошутить старуха, погрузившая лицо в серый дым. — Меня, что ли, пережить захотел?

Дед потушил окурок, смяв его о ступеньку.

— Сам давно хочу понять, каково это, когда тебя закапывают.

Зажужжала муха, попавшаяся в сети паука. Дед стал кашлять. Организм еще сопротивлялся.

— Персиков хочется консервированных, — проговорила Екатерина Валерьевна.

— В саду несколько яблок упали. Может, Вам принести?

— Нет, не хочу яблок. Дед с бабкой столько банок с желе закатали, что до сих пор не поела. Плесневелые стоят.

Она попыталась сплюнуть, но слюна, пропитанная никотином, растянулась и повисла, будто паук на паутине. Старуха достала из кармана сальную тряпку и вытерла рот. Сигарету она жадно выкурила до самых подушечек пальцев, еще несколько раз затянувшись для верности.

— Зимой топить печь чем думаете? — соскабливая ногтями плесень на дряблом подбородке, прошипел старик.

Старуха ничего не ответила, словно заснула на ходу.

— Ладно, Екатерина Валерьевна, пойду к себе. Почитаю немного. И, вот еще, возьмите.

Он высыпал все папиросы из портсигара ей на юбку. Она проводила соседа взглядом, до калитки и закрыла глаза. Над домом каркая, летали жирные вороны.

— Екатерина Валерьевна? — прозвучал жеманный голосок. — Как я рад, что застал Вас дома! Вы неуловимы. Похвально для вашего почтенного возраста. Хотя, о чем это я? Для женщины возраст заканчивается в двадцать пять лет.

Человек, каким-то образом не приводя при разговоре в движение ни один мускул лица, расхохотался в одиночку, но поняв, что старуха не реагирует, продолжил, надев на лицо другую маску:

— В общем, ближе к делу, Екатерина Валерьевна. Я представляю попечительский совет. Буду заниматься проблемами стариков, инвалидов, детей-сирот. Зовут меня Павел Максимович. Знаю, как тяжело одной в таком возрасте, и я готов оказать посильную помощь. Совершенно бесплатно. Вот каталог предоставляемых услуг. Ознакомьтесь. Ах, да. Давайте я лучше сам прочту. Или может быть…

Полноватый человек выдавил из себя все красноречие и выложил козырь, словно бы тюбик, из которого выдавливают мазь, боясь что-то оставить. Старуха по-прежнему отрешенно смотрела в сторону, но стоило подойти к ней вплотную и подставить ухо к голове, то можно было разобрать шум работающих старческих извилин. Что-то щелкало. Какая-то мысль зародилась под пучком сальных седых волос.

— Может быть, мы пройдем в дом? — с надеждой спросил Павел Максимович, заглянув старухе прямо в остекленевшие глаза. — А то больно жарко становится.

— Ты…?! — дрожащим голосом, произнесла Катя. — Ты жив…?!

Семен Иванович сидел у окна с включенной лампой, локтями опершись о стол, чтобы меньше чувствовать боль в спине, и с увеличительным стеклом читал Чехова, «Палату №6». Он оторвал взгляд от потрепанной книги, и сквозь давно немытое, заклеенное пластилином стекло, посмотрел на соседку, так и сидевшую, под слепым, как и она, небом.

— Старая дура, — сказал он, протирая тряпкой очки. — Отстроить такую домину и жить на старости лет одной. Ладно, мне природа здоровья не дала, прятался от девок. Я столько земли не перекидал лопатой, сколько она денег! Не понимаю, что с ней такое произошло?

Засвистел чайник.

— Слышу, слышу, сейчас.

Чайник надрывался и свирепел, требуя, чтобы на него, наконец, обратили внимание. Крышка затанцевала по горлышку чайника.

— Да иду, иду, — сказал старик, еще раз посмотрев в маленькое окошко, и поспешив к дровяной плите.

Когда он вернулся, держа полотенцем эмалированную кружку, на крыльце уже никого не было.

3.

Катя читает свой дневник.

— Кто мертв? — опешив, спросил Павел Максимович. — У меня все анализы в порядке.

— Но как, Максим?! — с неподдельной радостью спросила старуха.

— Меня Павлом зовут. Максимом звали моего отца, но это не имеет никакого отношения к делу, Екатерина Валерьевна.

— Сын…, — повторила старуха за помощником, словно впервые слышала такую комбинацию звуков.

Она с трудом поднялась со ступеней, взяла палку и, шаркая ногами, пошла в дом. Павел Максимович проводил ее взглядом, соображая прикидывая дальнейший план действий.

— Заходи, — донесся из темноты приглушенный голос старухи.

Павел Максимович для приличия постучал кулаком в дверь, набрал в легкие промозглого воздуха и вошел. Дом сморщился, словно вдохнул табачного дыма, и зачихал.

Горшки, книжные шкафы до потолка, репродукции картин, трехъярусная люстра, вазы — все застыло в пыли и саже, как жуки в янтарной смоле. Источником сажи, скорее всего, была печка-буржуйка и кирпичный камин, в котором кто-то неумело вывел трубу от печки. На полу лежал персидский ковер, точнее, уже не ковер, а подгоревший вспенившийся омлет, наступать на который не хотелось. На ковре стоял круглый, массивный дубовый стол, покрытый засаленной, в нескольких местах порванной, скатертью. На столе расположилась стеклянная квадратная пепельница с множеством старых и свежих окурков разной длины, а так же, выделяющаяся из общего фона, чистая фарфоровая тарелка и чашка с позолоченной окантовкой.

Взгляд Павла Максимовича остановился на заваленной хламом изогнутой лестнице, уходящей наверх. Сложно было представить, что когда-то по ней поднимались люди.

— Лестницей не пользуетесь, Екатерина Валерьевна?

Послышалось падение ложек из соседней комнаты, возможно кухни, судя по приколоченной табличке с нарисованным половником. Старуха не отвечала.

— Наверное, не слышит, — подумал он и прошел на кухню, тут же вляпавшись ногой во что-то мягкое и склизкое.

Приглядевшись, Павел глазами отделил старуху от деревянного стола и заботливо забормотал:

— На улице еще день. Может, открыть окна и проветрить? Впустим свежего воздуха.

Старуха, молча, накачала с помощью насоса воздух в примус и, чиркнув спичкой, зажгла слабенький огонь в горелке. Подождав секунд десять, она повернула маленький вентиль подачи топлива, и пламя стало разгораться сильнее.

— Кофе хочу сварить, — сказала она, повернув голову в сторону заваленной грязной посудой раковины. — Люблю свежий кофе. Без всего теперь могу прожить, кроме трех вещей.

— Каких вещей, позвольте поинтересоваться? — с интересом спросил Павел Максимович, достав из кармана пиджака блокнот. Екатерина Валерьевна перевела взгляд на примус и ответила под сморщенный нос:

— Без кофе — раз.

— Так, — царапая карандашом по бумаге, пробубнил он.

— Без сигарет.

— Два, — поправляя очки, процедил Павел.

— И без консервированных персиков, — закончила она перечислять и поставила на горелку литровую кастрюльку, покрытую копотью.

— Интересный набор.

— Обычный набор, — сказала она, всыпав в кастрюлю несколько ложек коричного порошка из стеклянной баночки.

В том, как бабка варила кофе, было что-то завораживающее, и, с другой стороны, отталкивающее, больше похожее на возню жука среди муравьев. Она заглянула в медный ковшик, потом — в кувшин. Взяла его и поболтала рукой.

— Думаю, хватит, — сказала старуха и влила мутной воды в кастрюльку. Потом покопалась в раковине и, вытащив из-под сковородки ложку, принялась мешать варево.

— Екатерина Валерьевна, а Вы не хотите покинуть дом? Он вот-вот рухнет.

Бабка, продолжая помешивать кофе, окинула взглядом кухню. Потом ответила:

— Дом не отпускает. Он слишком многое для меня значит. И я для него. Много сил, нервов и денег потрачено. Да и зачем ехать? Меня все устраивает. Сама себе хозяйка.

— Но в Вашем возрасте тяжело ухаживать за такой громадиной. Я смотрю, электричество Вам отключили. А дрова где берете?

— Думала, печка никогда не пригодится, но топить камин у меня больше нет ни сил, ни средств, а печка даже на сушеных коровьих лепешках тепло дает. Зимой только ею и спасаюсь.

— Трубу нужно удлинить в дымоход. Коптит. Все стены в саже.

— Зато тепло, — сказала черепаха и закрутила вентиль подачи топлива. Пламя погасло. Она достала с полки чашку, дунула в нее и, взяв голой рукой кастрюлю, налила черной густой жидкости.

— И не горячо ей, — подумал Павел.

— От старости и никотина нервные окончания атрофировались, — рыкнула она, словно прочитала его мысли. — Пойдем в холл.

Старуха прошла мимо Павла с дымящейся кастрюлей в одной руке и чашкой в другой. Павел последовал за ней. Подойдя к столу, Екатерина Валерьевна налила немного кофе в золотую чашку. Повисла пауза. Над столом пронеслась жирная муха. Спустя некоторое время хозяйка налила из кастрюли вторую порцию кофе. Помяла между пальцами папиросу, подаренную соседом, и с неподдельным интересом сказала:

— Расскажи мне об отце, Павел Максимович. Сделаешь старухе большое одолжение.

Она сняла фуфайку, оставшись в восточном халате, и Павел заметил, что старуха полнее, чем казалась в начале.

— А почему, собственно, Вы привязались к моему отцу? Какое он имеет отношение?

Старуха жадно затянулась рыхлыми, словно кусок поролона, легкими, и сказала:

— Я была его женой, — выдержав некоторую паузу, ответила Екатерина Валерьевна. — Первой женой, как понимаю?

— Женой, — разглядывая кофейные капли на дне кружки, протянул помощник.

Слово «жена» в произношении Павла Максимовича показалось ей чуждым и непонятным.

— А как Вы можете утверждать, что я сын Вашего бывшего мужа?

Она молча сделала затяжку, откашлялась, и двумя пальцами аккуратно потушила сигарету, сохранив окурок на худшие времена.

— Сейчас, — сказала старуха и медленно встала из-за стола.

— Я никуда не тороплюсь, — пробурчал Павел, протирая очки подкладкой пиджака.

— Вот и хорошо.

Бабка подошла к книжному шкафу и задрала голову.

— Подойди сюда, Павел Максимович.

Он встал с табуретки и подошел к высоченным горбунам.

— Еще пару лет сырости — и книги погибнут.

— Книги хорошо горят. Я топлю ими, когда совсем нечем.

— Самое дорогое топливо, о котором я слышал.

— Помоги-ка мне лучше достать вон ту коробку.

Павел Максимович передвинул лестницу на колесиках, аккуратно залез на самый верх и достал коробку.

— Тащи вниз.

Спустившись, он сдул с коробки пыль, создав вокруг себя маленькое облачко, но это не помогло. Пришлось дополнительно протереть крышку рукавом пиджака.

— Пошли к столу.

Старуха на ходу попыталась надеть на сгорбленную переносицу очки, но вышло неуклюже. Павел улыбнулся, наконец, поняв, кого же ему так напоминает Екатерина Валерьевна — черепаху.

— Даже страшно открывать, — просипела «черепаха» и сняла крышку.

Посмотрела внутрь и одним движением опрокинула содержимое. На стол упали десяток пожелтевших фотографий, пачка перевязанных резинкой писем, толстая тетрадь и кольцо. Павел остановил бег кольца ладонью.

— Вот мои доказательства, — проговорила она, ковыряясь в носу. — Сердце-то как забилось. Ничего, пора разогнать тину в сосудах.

Кончики пальцев на руках и ногах, впервые за много лет получившие порцию венозной крови, стало покалывать. Голова будто отделилась от шеи и поплыла вдоль стола. Екатерина Валерьевна закрыла глаза ладонями.

— С Вами все хорошо? — вертя в пальцах золотое обручальное кольцо, спросил гость.

— Да, сейчас пройдет.

Она открыла глаза и взяла украшение в руки.

— Неужели у меня были такие тонкие пальцы?

«Черепаха» бережно положила кольцо на стол и взяла две фотографии. Отложила их и взяла две другие.

— Вот она. Посмотри, и ты все поймешь.

Павел Максимович взял фотографию.

— Конечно, там он намного моложе, чем ты сейчас, но сходство явное. Это последняя наша совместная фотография, кажется, на юбилее его мамы.

— Красивая пара.

Она посверлила помощника взглядом и с долей надежды спросила:

— Правда?

— Красивая пара, что тут говорить.

— Ну-ка вставай, подойди к зеркалу.

Он в очередной раз поднялся с табуретки и лениво подошел к огромному зеркалу, покрытому грязью и пылью.

— Протри чем-нибудь. Вон, юбку возьми. Она все равно мне уже ни к чему.

Помощник взял юбку, ничем не отличающуюся от половой тряпки, и протер зеркало. Полностью отчистить, конечно, не получилось, но черты лица в нем стали различимы.

— Теперь посмотри на фотографию и на себя.

Павел Максимович сделал так, как она велела.

— Похожи?

— Сходство есть.

— Знаешь, я уже не помню, когда последний раз смотрелась в зеркало. Ужас, что стало с лицом. Засечка на засечке.

— Это все, что осталось от брака?

Она показала позолоченную зажигалку, которой подкуривала сигареты.

— А это, как я понимаю, дневник?

— Да, но я давно в него ничего не записывала. Как сын умер, так и бросила.

— Сочувствую. Я вот регулярно сердце проверяю. Пью шиповник, бананы ем.

— Да пройденное это. Скоро уже самой помирать. Если хочешь, можем почитать дневник. Одна бы я ни за что не взяла его в руки. Страшно даже вспоминать пережитое, но с тобой, может, справлюсь.

— Мне торопиться некуда.

— Пойду, сварю еще кофе. Там кажется, осталось в банке немного.

— Давайте помогу?

— Никому не доверяю варить кофе. Мне рецепт передала мать, а ей — ее мать.

Бабка по частям встала, и так же по частям, нога за ногой, рука за рукой, поплелась на кухню. Павел Максимович остался сидеть за столом, с интересом разглядывая миг между прошлым и будущим, запечатленный на плотной бумаге.

— Так ты мне не рассказал про отца, — донесся хриплый голос старухи. — Как он? Что с ним? Жив или мертв? Хотя, о чем я? Конечно, мертв. Времени-то сколько прошло.

— Мне нечего про него сказать. Я не знаю отца.

— Не слышу, что ты говоришь? Иди, помоги воды налить.

Он встал и направился на кухню. Пришлось снова напрячь зрение, чтобы отделить силуэт жука от муравейника. Они взяли большое ведро и доверху наполнили кастрюлю мутной водой.

— Эх, перелили. Ну, ничего. Ставь ведро.

Екатерина Валерьевна слила лишнее прямо на пол и вновь зажгла примус от спички. Покачала насос. Открыла вентиль подачи топлива. Пламя осветило полумрак.

— Так что ты там бормотал себе под нос? Думаешь, у меня слух, как у девочки?

— Говорю, что мне нечего сказать. Я не знаю отца и никогда не видел. На сопроводительной бумаге было только имя и отчество.

Бабка повернулась лицом к гостю.

— Вот как. Ну, фамилия твоя настоящая — Еременко.

— Еременко, — пробуя на вкус каждую букву, проговорил он. — Фамилия Иванов мне больше нравится. А Вы давно с ним развелись? Может быть, Вы — моя мама?

— Нет, сынок, к сожалению, не я. Мы развелись давно, и детей у нас с ним не было. Знаешь, сейчас кофе доварится, сядем и почитаем дневник. Может, станет яснее.

— Кстати, раз теперь известна фамилия, можно попробовать узнать о его судьбе.

— Разыскать получится только информацию по нему. Самого его уже нет в живых. В этом я уверенна.

— Вы его еще любите?

— Кого? — спросила старуха испуганно.

— Моего отца.

— Бери кастрюлю, и пойдем в зал — приказала она.

— Люблю ли его я? Все равно что сказать: «У меня рак».

Они уселись за стол и налили каждый себе горячего напитка. Екатерина Валерьевна поискала окурок побольше, и, раскурив сырой табак, открыла потрепанную линованную тетрадь.

— Знаешь, я и сама несколько раз думала начать поиски, а потом закрутилась, забегалась, будто и не было никакого Максима. Но, однажды, когда уже многое сама пережила, просыпаюсь ночью с испариной на лбу и спрашиваю себя, а вспомнил ли он обо мне в последние минуты жизни? Простил ли он меня? Мне стало так страшно.

— И Вы никогда с ним больше не виделись?

Старуха повернулась в сторону угла, поросшего паутиной. Было в ее повороте головы нечто странное и загадочное. Уже не от мира сего. По крайней мере, так показалось Павлу.

— Только если во сне, — ответила бабка, продолжая буравить угол. — Мне часто снится сон, где я еду в машине на заднем сидении. Рядом сидит молодой человек с работы, с которым я встречалась после развода. За рулем шофер, лица, понятно не видно, но я точно знаю, что это Максим. Окликаю водителя, дергаю за плечо, но он не поворачивается. Тогда силой пытаюсь повернуть голову, но та на ощупь словно глиняная. Я начинаю истошно кричать. Голова водителя трескается и сон обрывается.

— Ладно. Готов слушать?

— Угу, — поднеся чашку ко рту, ответил помощник.

Мой второй дневник (два раза подчеркнуто зеленой ручкой)

Запись №1. Ну вот, мне двадцать два года. Интересно, сколько еще впереди? Я вновь решила начать писать дневник. Второй по счету. После расставания с Антоном, первую тетрадь сожгла в мангале, листочек за листочком, потом аккуратно собрала весь пепел лопаткой и закопала недалеко от озера, где мы впервые поцеловались. Жаль, конечно, что все так закончилось. Хотя, к этому и шло. У нас было много недоброжелателей. Я приревновала, он тоже. Вот и конец.

Зачем начала писать новый дневник. Не знаю, но, наверное, так проще жить. У тебя как бы появляется друг, который никогда не предаст и не обманет. Только он будет знать все твои сокровенные тайны. В моей жизни произошли изменения. Я устроилась на работу и скоро, наконец, стану дипломированным специалистом. Хорошие перспективы (абзац, зачеркнут несколько раз наискосок).

Запись №2. Познакомилась тут недавно с парнем, по совету мамы. Живет в одном доме со мной. Никогда его не видела раньше, если честно. Вспоминаю поцелуи и объятия ночью в подъезде с Антоном. Нужно что-то с этим делать.

Запись №3. Ужас! Зачем я только пошла с ним?! Это самое ужасное свидание в моей жизни! Каждое слово из него приходиться тянуть. Не удивлюсь, если он еще девственник. Мама, ты не умеешь выбирать женихов.

Запись №4. (Зачеркнуто несколько раз наискосок).

Запись №5. Я не отвечаю на его сообщения. Все пытается извиниться. Что же мне так не везет на парней?

Запись №6. Скучно сидеть дома. Все-таки решила сходить с ним куда-нибудь. Как он раздражает своей нерешительностью. Ужас.

Запись №7. Нет, я больше не знаю этого Максима Еременко. Если из меня когда-нибудь будет сыпаться песок, то он будет последним, о ком я вспомню.

Екатерина Валерьевна отложила тетрадь в сторону и отрешенно уставилась на входную дверь. Павел почесал затылок и спросил:

— Это про отца, если я правильно понимаю?

Она молча кивнула.

— Кто бы мог подумать. Последний человек, о ком вспомню…

— Судя по дневнику, Вы были не очень хорошего мнения о моем отце.

— Эй, молодая Катенька, слышишь меня? — не обращая внимания на вопрос Павла, спросила старуха. — Чего ты добилась? Куда ты отвернулась? Стыдно, понимаю. Так вот, послушай. Я сделаю все, чтобы найти его и извиниться. Нужно будет, перед костями встану на колени. Если у тебя не хватило сил сказать ему то, что должна была, то это сделаю я. Найду как-нибудь силы. Мне Павел поможет. Ты спрашиваешь кто такой Павел? Ах, да, ты же еще не знаешь. Это сын Максима, дорогая моя. Сын, но не твой.

4.

Катя готовится отправиться в город.

Семен Иванович положил несколько сухих поленьев в печь, подравнял угли кочергой и закрыл чугунную дверцу. Проверил юшку и пошел к столу. Попытался вновь вникнуть в смысл рассказа Чехова «Пари», но льющиеся с потолка ручьи и снующие туда-сюда по телу клопы мешали сосредоточиться.

— Все-таки, нужно было по лету помыть окно, — оторвавшись от пожелтевшей книги, пробубнил старик.

Он отпил из отцовской алюминиевой кружки травяного чая и поморщился.

— Остыл…

Катая между пальцами окурок, он поднес к уху коробок. Потряс. Достал последнюю спичку и, чиркнув ею о стену, закурил. Желтый дым вышел из легких вместе с начавшимся кашлем. Пришлось встать, надеть на впалые плечи латаную фуфайку, и с зажженным остатком сигареты в уголке рта, выйти на улицу. Туман был настолько густой, что соседский особняк существовал лишь в памяти. Семен Иванович уже собирался идти ложиться спать, как увидел черный дым из печной трубы соседского дома.

— Что это она, на ночь, глядя, решила топить? Замерзла, поди, помещица недобитая.

Он выкинул бычок в массивные заросли крапивы, сплюнул желтую слюну и вернулся в дом, плотно закрыв дверь. Как был в фуфайке, так и лег на скрипучую кровать. Посмотрел на выцветшую фотографию покойной сестры, совсем еще юной, улыбающейся. Потом закашлял, повернулся на бок, поджал ноги и заснул.

— И эти книги сжигать? — спросил Павел Максимович. — Они вроде еще ничего. Пыль только сдуть и можно читать.

— В печь. Дров все равно нет. Так что остались только книги.

Она взяла книгу с полки, провела рукой, стирая тонкий слой пыли и прочитала:

«Академик Щелоков. Наука о сердце. Том 1. 1964 год».

— Старая книга, — выглядывая из-за плеча Кати, проговорил Павел Максимович. — Сейчас таких уже не печатают.

— Сейчас вообще ничего не печатают, — спокойно ответила она. — Помню, коллеги подарили на день рождения. Но я так и не притронулась к ним. Сначала было некогда, потом желание читать отпало. Думала, может сын врачом станет.

Катя смахнула с себя крошки измельченного растения из семейства пасленовых.

— Нам нужно план составить, поэтапный. Что мы в первую очередь посетим, что — во вторую, а что — в третью. Не может быть, чтобы в городе нигде не осталось следов моего отца.

— Во-первых, нужно попробовать наведаться в квартиру, где он раньше жил, и где жили его родители. Может, там узнаем что-нибудь. Квартиру матери я после ее смерти сразу же продала. Не могла в ней больше находиться. А он, как я понимаю, остался жить в том доме. Интересно, стоит ли еще этот маяк коммунизма?

— А Вы там больше не были?

— Нет, не была. Моя жизнь резко закрутилась вокруг работы, ремонта в новой квартире и, чуть позже, строительства особняка. Потом нужно само отделение, где ему делали операцию, навестить.

— А если ничего не найдем? — разглядывая очередную книгу, спросил Павел. — Куда дальше?

— А дальше не знаю. В любом случае, если мы все-таки собираемся вернуться в пасть города, то сначала я должна навестить могилы родных. Кто знает, может быть, назад уже не вернусь. Поможешь дойти до кладбища и прибрать могилы? Я давно там не была.

— Конечно, о чем речь. Сходим, навестим, приберемся.

— Тогда сейчас оденусь, возьмем веник и пойдем.

— Сейчас? На улице уже ночь и дождик моросит. На кладбище вся земля размокла. Утонем по уши.

— Сейчас или никогда. Иначе я вообще никуда отсюда больше не выйду.

— Ну хорошо, пойдемте сейчас, — смирился Павел. — У Вас хотя бы фонарь есть?

— Только керосиновая лампа.

— Может быть, тогда книг подкинем в печь, чтобы после возвращения погреться?

Она посмотрела на тлеющую бумагу в печи, потом на стопку книг, валяющуюся на полу, и ответила:

— А вот тома академика Щелокова и кинем в печь, — сказала Екатерина Валерьевна, направляясь в сторону кухни. — Хорошо должны гореть. Настоящая бумага, старая, без всяких пропиток.

Повисло молчание. Старуха начала копошиться на кухне в поисках керосиновой лампы. Павел Максимович смотрел в печь, наблюдал, как тлеют труды писателей и ученых, тела которых давно уже истлели в земле.

— А какая у нас главная цель? — крикнул, чтобы услышала Екатерина Валерьевна помощник.

— Цель? — послышался задумчивый голос хозяйки дома. — Так странно. Когда-то я тоже такой же вопрос задавала подчиненным. Найти следы, которые приведут нас к могиле твоего отца и моего первого мужа.

— А что будет, когда найдем?

— Что ты говоришь?

— Что будет, когда найдем?!

— Что значит, что будет? — держа в руках керосиновую лампу, удивленно спросила бабка. — Ты обретешь место, куда сможешь приходить с цветами, сможешь поговорить с отцом. Я тоже поговорю, о своем. Мне есть что с ним обсудить.

— Прощения хотите попросить?

— Называй это как хочешь. Я просто должна закончить дела, перед тем как закончится жизнь. Привычка. Не оставлять ничего незаконченного. Мне долгое время казалось, что я поставила точку, но теперь уверена, что это было многоточие.

— Почему многоточие?

— Потому что ты — уже вторая точка.

Они механически шли, опустив головы, не видя ничего вокруг, словно кроты, вслепую прокладывая ход под землей.

— Екатерина Валерьевна, зря мы пошли ночью на кладбище, — проговорил помощник укоризненным голосом. — Я, когда темнота сгущается, боюсь до мурашек.

— Вроде, с этой стороны можно зайти. Вон, где гаражи стояли.

— Лучше утром такие походы устраивать, на сытый желудок.

— Тихо! Там, кажется, кто-то есть.

— Да кто там может быть в такой дождь? Хороший хозяин собаку гулять не выведет. Сторож, если только.

— Не знаю кто, но там точно кто-то ходит. Вон, смотри, свет от фонаря мельтешит: то вверх, то вниз. Давай подождем здесь, пока уйдет.

— Я предлагаю в дом вернуться.

— Что ты за трус такой? Кажется, уходит. Пошли потихоньку между соснами. Если меня не подводит память, там должна быть калитка. Справа от нее все мои и лежат. Я им хорошее место выбивала. Пойдем.

Разгребая крапиву пухлыми руками, Павел Максимович нехотя посеменил за «черепахой».

5.

Катя размышляет о бренности жизни, убирая могилы родных.

— Где-то тут должны быть, — прошепелявила старуха. — Свети под ноги. Что ты светишь в небо?

— Свечу, Екатерина Валерьевна. Только в кромешной тьме ничего не увидеть.

— Заросло-то как, не пройдешь, — разгребая бесчувственными руками ветки крапивы, сказала она. — Семен по молодости смотрителем на совесть работал. Чисто было, что кухонный стол, а сейчас — сплошной бурьян.

— Екатерина Валерьевна идите сюда. Я, кажется, нашел. Вы говорили, что Ваша девичья фамилия — Терехова?

Старуха подняла голову от заросшей черно-зеленым мхом плиты и посмотрела на скрывающийся в промозглом тумане силуэт Павла.

— Что ты мог найти, крот? — скептически произнесла та, идя в его сторону.

— Вот, смотрите сами.

Екатерина Валерьевна подошла к серой плите, почти наполовину скрывавшейся в крапиве. Павел вырвал несколько крупных веток, а остальное притоптал ногой.

— Посвети-ка.

Павел приблизил коптящую лампу ближе.

— Да, действительно, мы пришли, — сквозь грудное сопенье произнесла она. — Слева, вот здесь, должны быть и остальные.

— Кто-то недавно положил цветы на могилу.

— Они искусственные.

— Терехова Лидия Анатольевна, — проговорил помощник, читая табличку. — Сорок восемь лет. Мало так.

— Хватит болтать. Рви крапиву.

— Кажется, сейчас польет, Екатерина Валерьевна, — произнес Павел, посмотрев на гуталиновое небо. — Нужно было какой-нибудь плащ взять из дома.

— Вон те ветки тоже рви.

— А где ограда? Одна калитка осталась.

— Украли, наверное. Все ведь брошено. Мне, видимо, стоило хоть иногда приходить сюда. Была ограда, точно помню. Семен устанавливал. Так, сколько у нас получается могил в ряду?

Павел Максимович сосчитал:

— Пока что пять. А, нет, вон еще шестая, в лопухах. Только там табличку украли.

— Пять и должно быть. Шестая могила пустая. Она для меня.

— И кто тут лежит из Ваших родных?

— Мать, отец, сын, дед и бабка. Отчим похоронен в другом месте. Одна я никак не нагуляюсь. Заждались, небось? Ничего, скоро и я к вам присоединюсь.

— Судя по датам, и отец, и мать, и ваша бабушка почти одновременно умерли? Что с ними такое случилось?

— Сначала отчим погиб в аварии. Мать умерла в реанимации спустя несколько недель или месяцев точно не помню уже. За ней следом пошел отец, с которым я толком не успела познакомиться. Нашла его лежащего в коме после другой аварии. Он очнулся, но почти сразу умер. После вторых похорон не выдержало сердце у бабушки. Последним умер сын.

— Получается, весь Ваш род тут лежит?

— По материнской линии — да, — с дрожью в голосе ответила старуха. — Правда, еще прадед не вернулся с войны. Какая-то немецкая баронесса времен Бисмарка убила топором, когда тот золотые ложки в ее доме в карман прятал. Ну, так, по крайней мере, говорили, а прабабушка пропала без вести. Я даже ее фотографию никогда не видела. Она в почете была, но вот пропала еще до начала войны, возвращаясь ночью из города. Тогда времена были темные.

— Сейчас не светлее, — осматриваясь по сторонам, ворчал Павел. — Может, пойдем обратно в дом? Или еще хотите побыть с родными? Я что-то совсем озяб.

— Тут мой дом, — проговорила старуха, указывая рукой на ряд могил.

— Глупости говорите, Екатерина Валерьевна. У нас еще дело впереди, не забыли? А пока у человека есть дело и цель, он живет. У ваших родных все дела давно закончены, а у нас — нет.

Старуха всматривалась в темную даль, втягивая сырой воздух сморщенным, как старая промерзлая картошка, носом.

— Слушай, а пойдем обратно выйдем через центральные ворота? Мне интересно, стоит еще храм или нет. Когда я проводила лето у бабушки, то с подружками мы любили играть там в догонялки.

— Может быть, все-таки вернемся, как пришли? А то еще заблудимся, или этот, с фонарем, встретится?

— Мы аккуратно пройдем. Мне эти места знакомы.

Павел сел на кучу сорванной травы.

— Отдохну немного.

Старуха присела рядом и достала из кармана мятую сигарету соседа. Покрутила ее в пальцах, вложила между губами. Потом так же молча достала из кармана позолоченную зажигалку и закурила. Легкий дымок стал подниматься изо рта вверх и виться, словно девичья коса. Павел тяжело вздохнул и произнес:

— Может, от дыма хоть комары разлетятся. Злые такие стали. Как они вообще в ненастье летают?

Старуха облизала сухие губы и, причмокнув ввалившейся челюстью, произнесла:

— Сейчас бы горячего кофе чашку проглотить, а то кровь без него совсем густеет.

— Я бы тоже не отказался. У Вас дома еще остался кофе?

— Нет, и купить негде. Магазин закрыли. Машина с продуктами больше не ездит. Даже пенсию не привозят. Хорошо хоть старик со своего огорода подкармливает. Город про нас забыл.

Старуха, шмыгая носом, держала сигарету по-армейски.

— Скажите, Екатерина Валерьевна, что Вы так держитесь за этот дом? Как вообще в нем можно жить? Кости дворян в склепах комфортнее лежат. Дров нет, электричества нет, в подвале вода тухлая стоит.

Спутница вдавила окурок в мокрую траву, и, выдохнув клубок табачного дыма, надсадно произнесла:

— Ты еще не старый. Тебе проще рассуждать. Я тоже была такая. Казалось, что горы могу двигать. Вон, посмотри на третью могилу справа от тебя. Это лежит мой отец. Он ушел от нас с мамой, когда мне было всего три года. Я его почти не знала, и умер он, успев перекинуться со мной всего несколькими фразами. Видимо, даже не понял, кто перед ним сидит. Может быть, подумал, что я медсестра или сиделка. Целая жизнь прошла. Но знаешь, что самое интересное?

— Что? — спросил Павел, закрыв одну ноздрю пальцем и высморкавшись в траву.

— То, что из всех этих дней я помню не больше десятка. Например день, когда мой отец подкидывал меня на руках, а я хохотала на всю улицу. Прошло столько лет, а я помню, как родной, но незнакомый человек подкидывал меня на руках. Это же уму непостижимо! Столько событий, а запомнила я лишь это. Поэтому держусь за дом. Он — один из таких дней. На что я только не шла, чтобы сохранить его за собой. Правда, это привело к тому, что я уже забыла, как выглядят другие этажи и комнаты, существуют ли они вообще…

— Новое место помогло бы отвлечься.

— Для меня все остальные места чужие. Я стара, чтобы куда-то переезжать. Трухлявое дерево бессмысленно пересаживать. Не приживусь больше нигде.

— А если перебраться обратно в город? — пролепетал Павел Максимович. — Там хотя бы будет уход врачей. Здесь-то что?

— Людям только кажется, что они в городе живут. Больницы, набитые брошенными стариками, воющими от боли — хуже кладбища. Там все ненавидят друг друга за то, что они такие же старые и больные, как и ты.

— Хм…

— Вот, посмотри на могилы. Здесь лежат чьи-то матери, дочери. Каждая из них мучилась во время родов. В поту, тошноте и болях каждая думала, что уж из ее-то ребенка выйдет толк, а теперь вот все лежат рядышком, в безмолвии.

— И Вас это раздражает? — ковыряя в ухе пальцем и время от времени вынимая его, чтобы разглядеть добытое, спросил помощник.

Старуха посмотрела на него заиндевевшими глазами, которые были еле различимы в складках лица, потом провела рукой по черепу обтянутому тонкой кожей и сухо ответила:

— Мне сложно объяснять и формулировать мысли без кофе. Голова болит. От моего времени остается все меньше и меньше следов, а то, что еще осталось, никому не нужно. Как будто я и не жила.

Старуха обвела кладбище рукой и продолжила:

— Склад разрядившихся аккумуляторов.

Помощник чихнул, и ему пришлось сорванным лопухом вытирать под носом сопли. Трясущимися пальцами она достала вторую сигарету, но только с пятого раза смогла ее раскурить.

— Вот что такое человек, Павлуша, — постучала она о землю кулаком. — Земля — и ничего больше получается. Одни лопухи и искусственные цветы вокруг. Мой дед тоже считал себя по молодости сверхчеловеком, и что? Вон — лежит и молчит. Дед, а дед, ответь что-нибудь. Возрази мне. Скажи, мол, внучка — это все брехня. Что ты чушь несешь? Человек — это сила, внучка.

Она картинно сплюнула на землю.

— Слышишь, мам? Что ты сейчас думаешь о жизни? Ты ведь все учила меня, советовала, как жить, кого выбирать. Что сейчас скажешь? У тебя ведь было достаточно времени подумать в тишине. Молчишь…. Ну да. Сговорились с дедом.

— Дождь, — произнес Павел, подставляя пухлую ладонь. — И ветки сосен, слышите, как надрывно трещат.

— Пошли домой, Павлуша. Нужно к рассвету собрать все необходимое в дорогу. У деда одолжу немного денег и еды. Кое-что заложим в ломбард. Серьги, например мои, зажигалку и золотые часы.

Они встали с веток, отряхнулись, кто как смог, и поплелись по заросшей бурьяном тропинке в сторону центрального входа, поддерживая друг друга под руки.

Пройдя мимо десятка покосившихся крестов и плит, путаясь в крапиве, Екатерина Валерьевна и помощник уткнулись руками в рабицу. Старуха подняла голову кверху и уставилась в полумрак.

— Мать честная! Кажется, стоит.

— Кто?

— Собор, кто же еще. И, вроде даже ровнее, чем раньше, стоит.

Старуха закашлялась, и ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.

— Ладно, Екатерина Валерьевна. Он-то стоит и еще может столько же простоит, а я окоченел совсем. Пойдемте.

Бабка почесывала свою макушку и качала головой.

— Хотя, раз сеткой обтянули, значит, все-таки, собираются что-то строить. Меня, когда сына хоронила, через центральные ворота не пустили. Сказали, что от вибрации трактора, который вез гроб, колокольня может обрушиться на людей. Пришлось объезжать. Тут, кстати, проход есть. Полезли. Я, может быть, последний раз на своих ногах прохожу в этом месте. Потом уже нести будут.

Металлическая сетка затряслась, и бабка растворилась в промозглом сыром тумане, как будто ее здесь и не было. Туман был таким тяжелым, что Павел почти физически ощущал его на своих плечах.

Он глубоко вздохнул, постоял немного, топча грязь под ногами, решаясь, идти или нет, и, все-таки нащупав рукой порванную рабицу, полез за старухой.

— И где она? Ау! Екатерина Валерьевна?! Вы где? Я Вас не вижу.

Старуха не отвечала.

— Что ты кричишь, как резаный поросенок? — послышался приглушенный голос бабки. — Иди сюда.

Павел прошел на голос еще десяток шагов и тут вспомнил, что забыл керосиновую лампу за сеткой. Наконец, он нащупал рукой шершавую мокрую стену, и ведя по ней рукой чуть не упал, когда не почувствовал опоры. Он посмотрел перед собой и вдруг понял, что пространство немного подсвечивается. Мерным, желтоватым светом. Он поднял голову и увидел под потолком свечную люстру с тремя зажженными огарками. Осмотрелся вокруг. Пахло красками, шпаклевкой, свежим деревом и воском.

— А теперь смотри, — гаркнула Катя, направив луч света на боковую стену.

На стене висела икона.

— Ну и что? Что здесь такого? Это же вроде бы храм, а не цирк?

— Я не сразу узнала лицо, но отчетливо поняла. Лицо знакомое. Вот только откуда? Прыгала с одной извилины на другую, словно заяц, как вдруг меня осенило. Точно! Это же тот мужик, что лежал с отцом в реанимации.

— Ну и что?

— Да что ты заладил: ну и что, ну и что?! А то! Почему его изображение на иконе? Он что, святой? Ерунда какая-то.

— Ну, раз изображен, значит, может и был святым. Нас с вами на иконах точно не нарисуют. Я в этом вообще ничего не понимаю. Может быть, решили сделать музей? Или еще что-нибудь откроют. Вы же говорили, что раньше тут был молокозавод. Может, они опять молоко будут производить.

— Молоко? Посмотри туда.

Она посвятила фонарем дальше по центру.

— Завод, говоришь?

Свет выхватил из сумрака закрытые целлофаном иконы: Иисуса Христа, Богоматери, ангелов; большой крест над воротами и несколько средних колоколов в открытых деревянных ящиках.

— Ну да. Точно не молоко собираются пастеризовать.

— Тихо. Ты слышал?

— Что слышал? Не пугайте меня, Екатерина Валерьевна.

— Тут кто-то есть, — сказала старуха, водя фонарем по дальней стене. — Там, кажется, кто-то стоит.

— Да вроде нет там никого, — неуверенно сказал Павел. — Пойдемте лучше отсюда. Мало ли, кто тут.

Старуха подождала, пока Павлуша выйдет из храма, неумело перекрестилась и прошептала:

— Достойное по делам моим я получила.

Она поспешила за Павлушей.

— Точно не знаю, но, кажется, вон туда надо идти.

— А если ворота закрыты на замок? — выводя что-то палкой на земле, перестраховался Павлуша.

— Тогда не знаю, — пожала она впалыми худыми плечами. — Должны быть открыты. Их никогда не запирали, сколько себя помню.

Наконец, спотыкаясь о мешки со строительными смесями, лавируя между кирпичными блоками и катушками с кабелями, они почти случайно вышли, несколько раз уткнувшись в ограду, к открытым чугунным воротам.

— Этот скрип я ни с чем не перепутаю, — почему-то горделиво сказала Екатерина Валерьевна. — Сколько раз просила Семена смазать ворота, а он, паразит, так и не смазал. У меня с детства от этого скрипа дрожь по всему телу пробегает.

— Пошли домой, пока не рассвело. Нужно одежду просушить и отдохнуть перед дорогой.

Семен Иванович ворочался на кровати и еле слышно стонал. Потом резко открыл глаза и уставился в потолок. Он провел ладонью по лбу, на котором выступила болезненная испарина, ощупал редкие, седые волосы. Старик дышал тяжело, как бы проверяя каждую порцию поступающего в легкие воздуха.

Его синяя костлявая рука ухватилась за боковую спинку кровати и, собрав все силы, он приподнялся. Посидел, немного свесив одну ногу. Потом кое-как встал и, шатаясь, доковылял до стола, где спичкой зажег керосиновую лампу. Не гася спичку, он сел на табурет и, покопавшись в пепельнице, нашел подходящий бычок. Сунул его в безжизненный рот и закурил. Стоило спичке потухнуть, как дед тут же закашлял.

Часть дождевых капель поглощала прохудившаяся крыша. Капли стучали по шиферу, хаотично, но при этом монотонно, словно нетрезвый барабанщик в каком-нибудь захудалом кафе разучивал новую песню. Остальная часть капель, по замыслу деда, должна была падать в заранее расставленные по полу тазы и кружки, но те все равно брызгами разбивались о пол, печку, стол и лежащие стопками плесневелые книги.

Семен Иванович отдернул желтую то ли от цвета ниток, то ли от грязных пятен, шторку, и посмотрел в маленькое окно. В доме напротив мерцали тусклые блики света.

— Что это она не спит? — хрипло проговорил старик, крутя в пальцах дымящийся бычок.

Внезапно дверь на четверть открылась и появилась старуха, опиравшаяся на трость. Она немного постояла, оглядываясь по сторонам, и стала медленно спускаться по ступеням.

Семен Иванович тут же потушил лампу и задернул шторку.

— Тьфу ты, несет неладная!

Сначала послышался скрип калитки, потом шаги, а следом — глухой стук трости в дверь. Старик потушил бычок и с неохотой поплелся к двери:

— Да слышу я, слышу, — прорычал он, сквозь темень сенцев.

— Семен, открывай. Дело есть.

— Какое у тебя дело может быть, старая дура? — пролетела в сморщенной голове старика мысль. — Тебе на кладбище нужно лежать горизонтально, а не о делах думать.

Он отодвинул влево задвижку, и с расчехленной дежурной улыбкой открыл дверь.

— Дело есть, — озираясь по сторонам, проговорила бабка.

Потом повернула к нему голову и добавила:

— Мне еда нужна какая-нибудь, совсем немного денег и твой дождевик. Только быстро. Рассвет скоро.

Глаза старика совсем остекленели, верхняя губа, было, шевельнулась, но тут же замерла.

— Ты чего застыл? Говорю мне очень нужно. Все верну. Я в город собираюсь ехать.

— В город?

— Дашь или нет? Времени мало.

— Дождевик дам. Остальное сейчас посмотрю.

— Неси все, что есть. Я в город еду. Слышишь меня? В город!

Но старик уже не отвечал, скрывшись в темноте. Были слышны только его шаркающие шаги. Потом что-то со звоном упало: то ли ковш, то ли кастрюля. Дед ворчал, сопел, кряхтел, кашлял, словно небольшой работающий завод.

— Семен, поторопись! — крикнула бабка что было мочи. — Вечно тебя подгонять нужно.

— Вот все, что есть, — показавшись из темноты, сказал он. — Мороженый минтай, пачка вафель, дождевик, немного монет.

Старуха непонимающими глазами посмотрела на холщевую сумку, из которой торчал рыбий хвост, потом на старика, и негодующе сказала:

— Ты смеешься? Какой еще мороженый минтай?! Я где, по-твоему, буду его жарить? А денег что, больше нет? Тут даже на проезд не хватит.

— Все, что есть, — подняв и опустив плечи, извинился он сквозь седую бороду. — А минтай хороший. До города не растает. Там можно сварить его или обменять. Сейчас такого хорошего минтая не сыщешь.

— Ладно, давай что есть. Это… Посмотри за домом. Тебе же не привыкать за ним смотреть? Я ненадолго. Туда и обратно.

— Хорошо, присмотрю. А зачем Вам в город?

— По делу, — сказала она, поправляя за спиной рюкзак, и немного подумав, добавила:

— Это, Семен, спасибо тебе за службу. Кто знает, может быть, последний раз видимся. Ты прости меня, если я как-то была груба или несправедлива к тебе.

— Да ну, что Вы такое говорите, Екатерина Валерьевна?

— То и говорю, — буркнула она и поползла обратно на дорогу.

— Екатерина Валерьевна, подождите, я сейчас, — сказал старик и скрылся в доме.

Но когда он вернулся, держа в руках несколько самокруток, старухи уже не было, только в тумане где-то был слышен кашель.

— Ну и погодка, — просипел старик. — Даже курить не хочется. И льет, и льет. Давно такого дождя не было.

Он прихлопнул рукой одного большого комара. Взял его за крыло и поднес к лицу, чтобы лучше рассмотреть.

— Эка, что за невидаль? Откуда только вы такие взялись? Сроду в этих местах не было таких больших желтых комаров. Ну что ты, бедняга, смотришь на меня? Не того ты выбрал. У меня и крови-то нет.

Комар по дуге отправился в лужу, а старик встал со ступенек, посмотрел на мрачный, кажется окончательно опустевший дом, и зашел обратно в сенцы.

6.

Катя не узнает город. Хуже того, он ей совсем не нравится.

…

— Павлуша, не нравится мне этот нынешний город. Я его совсем не узнаю. Дома какие-то глиносоломенные. Посмотри, у них даже окон и дверей нет.

Фуфайка, дождевик, сапоги — вся тяжелая одежда была давно сброшена за ненадобностью по дороге.

— Есть хочется, — поглаживая пухлый живот, простонал Павлуша. — Может, уже поедим?

— Ну, грызи минтай! Что я тебе, не даю что ли? — поправляя клетчатую юбку, протараторила бабка.

— Сырой минтай грызть?

— Ничего другого нет.

…

Толпа местных загудела. Застучала копьями о высохшую землю. Все стали показывать на полноватого человека с бородой.

— Вот чудак, — проговорила Екатерина Валерьевна и скинула с плеча рюкзак.

Человек держал зажженный фонарь в вытянутой руке и, повторяя, выкрикивал по-русски: «Ищу человека»!

Толпа в ответ закричала на непонятном языке, засвистела, замахала руками, а некоторые даже стали бросать в бородача камни.

— Павлуша, ты понимаешь, что они кричат?

Павлуша отрицательно скривил губы и развел руками. Старуха ослабила лямки рюкзака и, покопавшись внутри, достала кулек. Развернула. Открыла записную книжку.

— Вот. Улица такая-то, дом такой-то. Теперь вспомнила. И где же тут у них метро? Ничего не узнать.

Она подняла голову и увидела на крыше молодого смуглого парня в рваных лохмотьях, чем-то отдаленно напоминающих тунику или тогу. Он посмотрел на нее сверху вниз и оскалил рот. Потом что-то сказал на непонятном языке и кинул ей под ноги кирпич-саман.

— Мне бы до метро дойти, молодой человек.

Абориген вновь что-то сказал, только теперь громче, и кинул на землю второй кирпич.

— Мне не нужен кирпич. Мне метро нужно. Поезд такой, под землей по рельсам ездит.

Катя попыталась жестами объяснить, что такое поезд. Потом начертила пальцем на земле шпалы и рельсы. Абориген с интересом смотрел на рисунок (зрение у него, было видно, орлиное), одобрил, но в ответ лишь кинул под ноги третий кирпич.

— Ты что, больной? — огрызнулась Катя. — Русским языком говорю, не нужны мне кирпичи.

Человек, явно ругаясь, ушел по крыше. Между домами были некоторые открытые места. Видимо, они служили свалкой для мусора из кухонь. Валялись пищевые и растительные отходы, разбитая посуда, человеческие фекалии.

— Знаешь, Павлуша, а мне только сейчас пришла в голову мысль, что я не вижу ни машин, снующих туда-сюда, ни автобусов. Тебе это не кажется странным? Куда все делось?

— Не могу знать, Екатерина Валерьевна.

— Хоть бы одно дерево найти.

— Да, с зеленью у них явно дефицит.

Она села, облокотившись спиной к дому, к которому примыкала лестница.

— Странно все. Ни номеров, ни названий улиц. Как они теперь ориентируются в городе?

…

Кто-то поднял лестницу наверх и кинул кочерыжку

— Вот злодеи, — засыпая, пробубнила Катя.

Она огляделась по сторонам.

— Ладно, метро мы сегодня точно не найдем, если оно вообще тут есть. Придется снова идти пешком по жаре.

Они направились вдоль гряды серых грязных домов без окон и дверей, поворачивая головы то вправо, то влево.

— Нет, Павлуша, это что угодно, но не Москва.

Мимо прошла молодая женщина. Кожа, как и у большинства людей, была смуглой и сухой.

— Прости, дочка, не скажешь, как нам добраться до улицы Заводской, дом семнадцать, корпус два?

Девушка остановилась и негодующе уперла руки в толстые бедра. Потом стала ругаться на незнакомом языке и эмоционально жестикулировать руками.

— Что за люди здесь живут? Кого не спроси, никто ничего не знает, да еще обругать норовят.

Они постарались быстрее уйти от женщины, но даже пройдя несколько похожих друг на друга, как две капли воды, жилищ, они все еще слышали ее недовольный голос. Держа друг друга под руку, Катя и Павлуша протискивались сквозь узкие проходы между домами и везде на них сверху лились то помои, то падала кожура. На одном из пустырей за городом они случайно наткнулись на пятерых людей. Трое мужчин с длинными бородами стояли рядом, четвертый сидел в пепле и навозе, черепком отскребая струпья со своего тела. Пятый же находился чуть поодаль от остальных. Мужчины поочередно что-то говорили сидящему человеку, но тот непреклонно и укоризненно отвечал им. Потом и пятый вступил в диспут, разговаривая с сидящим человеком на повышенных тонах. Наконец, прокаженный возвел исхудавшие от болезни руки к небу, что-то громко воскликнул и стих.

Те, кто был рядом, смолкли. Катя и Павлуша переглянулись. Сидевший в струпьях человек вновь воздел руки к небу и еще громче вскрикнул. Горячий ветер стал набирать силу, поднимая с дороги песок, огрызки, черепки и камни. Раздался гром, хотя на небе не было ни облачка.

— Пойдем, отсюда, Павлуша, — проговорила старуха. — Все равно непонятно, что они говорят.

…

Попутчики вновь бродили, протискиваясь между домами, и, наконец, вышли к очередному небольшому дворику. Все лестницы были убраны: то ли из-за страха перед чужеземцами, то ли еще по какой-то неведомой причине. Старуха поправила за плечами рюкзак, а потом заглянула в сумку.

— Слушай, минтай совсем раскис. Оставлю тут. Может, кошки погрызут.

Они еще долго бродили, поддерживая друг друга под руки, отдыхали, если находили тень, вновь куда-то шли, совершенно не отличая одну улицу от другой, ибо все дома были словно нарисованы под копирку. Тут увидели кафе, вокруг которого росли приятные на вид деревья. В их кронах прятались и пели птицы, а справа от здания тек небольшой ручей. В лицо старухи подул тихий ветер, зашуршали листья на деревьях.

— Кафе «Босфор», — процедила сквозь зубы старуха, задрав голову кверху. — Ущипни меня, Павлуша.

Внутри воздух был свежим и благоухающим, несмотря на запах жареных кофейных зерен и карри.

— Мы еще закрыты, но раз вы пришли, могу угостить вас кофе с кардамоном.

Молодой человек белоснежно улыбнулся.

— Вы окажете большое уважение бабке, — проговорила старуха. — Мы давно не ели и не пили, и очень устали ходить по жаре. Никто нам даже чашки воды не предложил.

Он понимающе кивнул, указал на стол и скрылся за дверью. Скрюченное тело, забывшее умереть, минут пять безуспешно пыталось забраться на сиденье барного стула. Вернулся молодой человек, нажал на педаль внизу, и кресло опустилось до приемлемой высоты. Старуха, наконец, уселась и положила уродливые ладони на стол, словно кинула две кожаные перчатки. Огляделась по сторонам.

— Мне, наверное, самое место в таком кафе. Буду, как музыкальный автомат в темном углу стоять.

— Пока варится кофе, на стенде можно посмотреть работы моего отца.

— Пойдем, Павлуша, посмотрим фотографии. Может, хоть что-то родное увижу, а то мне от этого города как-то не по себе.

Они пробрались к стенду.

— Так странно. Это же мое время, Павлуша. Оно уже только на фотографиях и осталось.

Бабка водила головой вверх и вниз, и вдруг замерла, медленно поднимая указательный палец.

— Не может быть…

— Что такое? — спросил, зевая Павлуша.

— Третья справа. Вверху.

— Человек в пальто сидит, уставившись в окно. Что в этом такого?

— Это же твой отец, — проговорила Катя сбивчивым голосом.

Глаза ее стали влажными. Она что-то бормотала себе под нос, глядя на фотографию.

— Редкий снимок, — послышался голос молодого человека за спиной. — Пустое кафе. Зима за окном. Отец рассказывал, что фотографировал скрытно, чтобы не разбудить и не разрушить композицию. Видите, как необычно падает свет на лицо? В таком деле все решают секунды. Хотели бы… (На этом глава обрывается).

7.

Катя снова читает свой дневник.

— Павлуш, слушай, а хочешь, я еще дневник почитаю? У меня от кофе даже настроение поднялось.

Павел Максимович отпил горячего кофе, потом надкусил остывшую лепешку, испеченную из растертых корней камыша, катрана и ярмалыка и, сыпля изо рта крошками, сказал:

— Конечно, Екатерина Валерьевна. Читайте. Лучше посидеть здесь, чем по жаре плестись.

— А сколько времени? Мы, кстати, где ночевать-то сегодня планируем?

— Можете остановиться в кафе. У моего отца много свободных комнат.

— Сделаете большое одолжение, — произнесла старуха.

Помощник с набитым ртом тоже пару раз одобрительно кивнул.

— Ладно, почитаю дневник. Кажется, вот на этой странице в прошлый раз остановились. Павлуша, слушаешь?

Тот утвердительно промычал, подобрав жирным пальцем кусочек лепешки с липкой кедровой стойки.

Мой второй дневник (два раза подчеркнуто зеленой ручкой)

Запись №8. В моей жизни появился еще один человек. Многовато что-то мужчин за последнее время. Если не считать ужасного свидания с моим соседом по дому, Максимом, то после расставания с Антоном это первый серьезный кандидат.

Женский мир похож на кладбище разбитых сердец (зачеркнуто карандашом). Мужчину зовут Вячеслав. Он старше меня почти на десять лет. Занимает хорошую должность. Ездит на дорогой машине, живет в собственной квартире. Весь такой из себя холеный.

Да, нужно написать, где мы с ним познакомились. Все очень прозаично. Я сидела в кафе и пила кофе, а он сидел напротив, читал газету. Видимо, моя смущенная улыбка стала для него сигналом к действию. Подошел, представился и попросил разрешения составить компанию. Я не стала строить из себя недотрогу и кивнула, мол, пожалуйста.

Мы мило поболтали. Он в шутливом тоне расспрашивал, чем я занимаюсь по жизни, чем увлекаюсь. Потом предложил еще раз увидеться. В общем, я дала ему свой телефон. Он оплатил мой счет, и мы расстались. Теперь вот, как дура, жду его звонка или сообщения. Мама все интересуется, как прошло свидание с Максимом. А я что? Так и сказала, чтобы больше ты, мама, мне своих кандидатов не предлагала.

Запись №9. Вячеслав позвонил через неделю. Объяснил, что был очень занят по работе. Хочет встретиться и загладить вину ужином в ресторане. Я даже немного растерялась. А у меня есть для этого наряд? Говорят, что старые вещи тянут в прошлое своей энергетикой. Так что, Антон, тебя остается в моей жизни все меньше и меньше.

Запись №10. (зачеркнуто).

Запись №11 (зачеркнуто).

Запись №12. Купила себе новое зеленое платье. Надела красные туфли и накрасила губы ярко-красной помадой. В пятницу вечером, когда я уже собиралась выходить из подъезда, на телефон пришло сообщение от Максима, что, мол, нужно встретиться. Я сначала не хотела портить себе настроение и решила ничего не отвечать, но потом разозлилась и ответила. Написала, что мол, извини, но я уже встречаюсь с другим человеком. Захотелось его почему-то уколоть. Ответ не заставил себя долго ждать. Максим написал, что прямо сейчас выкинул приготовленный для меня подарок и пожелал удачи. Глупый. Интересно, что он там мог мне купить на свои-то гроши? Мог бы и не выкидывать, раз уж купил».

— И как прошло свидание с Вячеславом? Судя по дневнику, Вячеслав мог дать Максиму фору.

— Кобель оказался этот Вячеслав! Объявилась жена и рыдающим голосом заявила, что, на несчастье счастья не построишь, мол, он и от тебя уйдет, как ушел ко мне от первой жены.

— И как Вы поступили? — спросил молодой человек, протирая бокал.

— Никак. Попросила больше меня не беспокоить. В общем, вновь рыдала ночами, совсем разочаровавшись в мужчинах. Она прочла еще один абзац:

«Запись №13. (на полях стоят восклицательный и вопросительный знаки) «Катя, можешь не отвечать, можешь меня не прощать, но только прочитай внимательно сообщение и не делай поспешных выводов. С тех самых пор, как мы познакомились, моя жизнь обрела новый смысл. У меня появилась, наконец, цель. Появилось желание развивать себя и становиться лучше. И все это ради тебя одной. Стук капель о подоконник для меня, как стук каблуков твоих туфель о мостовую. Порыв ветра — и я купаюсь в твоих волосах. Пожалуйста, прости меня и будь со мною. Твой Максим».

— Сильно, — сказал молодой человек, дунув в бокал и осмотрев его со всех краев. — И что Вы ответили?

Старуха стала нервно чесаться, пытаясь согнать с кожи невидимых муравьев. Екатерина Валерьевна залпом выпила остатки кофе, но не стала сразу глотать, а как-бы прополоскала напитком рот. Потом проглотила и, закрыв глаза, несколько секунд молчала.

— Да-да, — продолжила старуха взбодрившись. — Помню это сообщение. Взвешивала каждое слово и все-таки согласилась увидеться еще раз. Скажу честно, не пожалела. Он и в правду, на время стал другим. Идем в это кафе, идем на этот фильм, завтра едем на пикник. Цветы, кофе, плюшевая собака в подарок. Любой девушке в двадцать лет нравятся такие мелочи. Дело дошло до того, что спустя месяц он сделал мне предложение. Если честно, то замуж я на тот момент не хотела. На мое решение сильно повлияла мама. Сказала, что лучше, когда любят тебя, чем самой мучиться.

— А почему на время? — спросил молодой человек, продолжая ласково улыбаться.

Старуха ухмыльнулась.

— Потому что его мать вечно лезла в наши отношения, — ответила она и закашляла.

Молодой человек поставил чистую белую чашку, налил из кофейника черной кипящей жидкости и всыпал сверху ложку молотой корицы.

— Только не размешивайте. Так вкуснее и полезнее.

— Спасибо.

Старуха полистала пожелтевшие страницы дневника и захлопнула его.

— Устала.

Она еще раз быстро пролистала страницы.

— Тут дальше есть пару записей по поводу моих изумительных впечатлений от свадьбы. Девчачий визг. Их можно пропустить. Потом видимо я забросила дневник и вернулась к нему гораздо позже. А вот сильная запись, на мой взгляд:

«Запись №16. Я не знаю, что со мной происходит. Это произошло как-то стихийно. Я даже не поняла, как. Вроде бы обычное рабочее общение. Улыбки. Корпоративный ужин. Все красиво. Пригласил меня на танец. Я не знаю, зачем согласилась. Хотя, что тут такого? Это ведь всего лишь танец? А потом леденящее душу шампанское на берегу моря. Шум волн. Песок и горячие поцелуи. Утром, когда проснулась с ним в одной постели, чуть не закричала. Прикрыла рот рукой и выбежала из комнаты. Сидела и курила на балконе сигарету за сигаретой. Я понимаю, что теперь моя жизнь не будет прежней. Мой начальник — замечательный мужчина. Тренинг продлили еще на две недели, и стало понятно, что я проведу все эти дни с ним. Это нечто большее, чем просто служебный роман. Мне уютно и спокойно. Мне весело. У нас много совместных проектов намечается. Что я пишу?!»

На пожелтевшие листы упало несколько соленых капель. Потом еще несколько. Молодой человек протянул старухе бумажный платок.

— Спасибо. Ох, если бы Вы знали, сколько я за всю жизнь пролила горьких слез…

— А дальше-то что было? — спросил Павел Максимович, вновь рассыпая крошки от лепешек.

Старуха уставилась на дно чашки, словно пыталась разглядеть в кофейной гуще свою судьбу. Потом отставила чашку. Небрежно пробежалась дальше по страницам. Несколько из них от ветхости упали на пол.

«Запись №25. Я бы назвала этот период жизни брачной катастрофой. Я не знала, как сказать мужу о моей новой любви. Так, видимо, сама судьба решила вмешаться. Максим заболел. Мне позвонили из больницы и сказали, что муж находится при смерти. Мол, приезжайте скорее. Пишут, что его будут перевозить в медицинский институт. И тут я словно бы разделилась надвое. Одна половина кричит, чтобы я немедленно все бросала и летела к мужу. Другая часть сидит и как-то со спокойствием на все это взирает.

Мне стало немного страшно от того, что мой разум склоняется ко второй сущности. Мол, сиди тут. Чего тебе нужно? Там серость, сырость, холод, проблемы, больной муж, а тут солнце и любимый человек рядом.

Запись №26. Я собрала вещи. Вылетаю. Начальник все понимает. Примет любое мое решение. А я хочу остаться здесь с ним…

Запись №27. Вылет задерживают на неопределенный срок. Сижу и плачу. Звонила в Москву. Говорят, готовят к пересадке сердца. Я не верю. Почему пересадка сердца?! Зачем пересадка сердца?! Он же был совершенно здоров, когда я улетала…»

— Понимаете, вылет тогда задержали, а когда прилетела, то к нему уже не пускали, — попыталась оправдаться Катя то ли перед собой, то ли перед молодым человеком.

Она резко смахнула рукой стакан со столешницы и тот, ударившись об пол, разлетелся на множество осколков.

— Вам, Екатерина Валерьевна, нужно прилечь на диван. Давайте я отведу вас в комнату для гостей.

Она согласилась, попыталась встать, но на ее плечи будто давили стоящие за спиной невидимые люди. При поддержке молодого человека, старуха пошла, задевая пустые столики.

— Посидите тут, Екатерина Валерьевна. Я сейчас схожу за вещами и вернусь.

Старуха тяжело задышала. Глаза ее, то закрывались, то открывались.

— Сидела бы сейчас спокойно на ступенях с дедом, горя бы не знала. Кого я собралась найти? Уже и черепков его не найдешь в земле.

Она вновь открыла дневник и стала, листая страницы, искать нужное место.

«Запись №32. Катя, я подаю на развод, как только выпишусь. Так будет лучше для нас обоих. Но я не сжигаю все мосты. Пусть моя нерешительность в этот раз сыграет положительную роль. У тебя будет больше месяца, чтобы подумать обо всем, осмыслить, решить. Месяц — это очень хороший срок, чтобы понять, хочешь ты быть со мной или нет. Я люблю тебя и всегда готов к диалогу».

Вернулся молодой человек.

— Понимаете, я тогда была взбешена. Как так? Разводиться? Я не сплю ночи напролет. Довожу себя до психоза, а он — подает на развод! Хотела даже позвонить немедленно. А потом так разозлилась, что просто согласилась. Не думала, что это все будет настолько серьезно. Думала, ну хорошо, месяц. Значит, действительно есть время подумать, взвесить, проверить наши с ним отношения. Была уверенна, что он извинится. Как так? Взять и подать на развод в такое непростое для нас время? Мне это показалось слабоволием с его стороны.

Молодой человек подложил ей под голову подушку, украшенную вышитыми птицами.

— Сейчас уже многое исчезло из памяти, но, кажется, я как-то заработалась, окунулась в новые проекты со своим начальником. Решила, что нужно взять паузу. Просто общались, решали рабочие моменты, строили планы. А в тот день с утра все пошло как-то не так. Обычные женские неурядицы на пустом месте. Завтрак. Совещание. Обед. Выезд на объект. Ужин. Совещание до ночи и небольшой фуршет. Разряженная батарея на телефоне. Дома свалилась на кровать без сил, поставила телефон на зарядку, и только закрыла глаза, как приходит напоминание. Точнее, сразу десять или двадцать уведомлений: «Решить насчет развода с мужем. Позвонить и все обсудить».

Я была так занята, что даже не смотрела в телефон. Когда читала напоминания, то официально мы уже были разведены. Точка. Осталось только поехать и забрать свидетельство. Помню, подошла к бару, и влила в себя четверть содержимого из первой попавшейся бутылки. Я тогда абсолютно не знала, что мне делать. Тысячи мыслей, как пчелиный рой, и от каждой мысли как от жала, больно.

Позвонить сейчас? Не звонить? Извиниться? Или махнуть рукой? Я не знала, что и как мне делать дальше. Матери звонить не стала. Боялась. До утра ждала от него звонка. Не могла поверить, что пунктуальный Максим не позвонит сам. Обычно он мой телефон разрывал звонками.

— Получается, семью разрушила гордость? Ни один из вас не решился пойти на примирение первым?

Старуха глубоко вздохнула и, словно продолжая оправдываться, продолжила:

— На следующий день позвонила начальнику и попросила побыть со мной. Я бы попросту не выдержала еще одной ночи в одиночестве. Потом у нас с ним все закрутилось еще сильнее. Мне стало как-то легко. Раз Максим решил развестись, то пусть так и будет. Окунулась с головой в новые отношения, в работу, и не могла подумать, что эта крохотная частица меня продолжит, словно хронический колит в кишечнике, жить своей жизнью. Я старела, а она — нет. Ждала, чтобы заявить о своих правах, чтобы теперь вынести мне обвинение. А какой смысл теперь искать? Непонятно, что искать, где, кого? Ничего больше не осталось от прежней жизни. Я же не археолог, в самом деле.

— Вы сожалеете об этом? — глаза его ласково смотрели на старуху.

Старуха шмыгнула носом, чихнула. Потом, как бы стесняясь себя, прошептала:

— Сожалею, но, видимо, спохватилась слишком поздно. У всего есть срок годности.

— Хотите, я угощу вас пастилой с ромашковым чаем? — спросил молодой человек, двумя руками обняв старуху за плечи.

— Что? Пастила? Я персики люблю консервированные.

— Персики? — задумался человек. — Хорошо, что-нибудь придумаем. Полежите пока что.

— Ох, зачем я только дожила до этого времени? — заворчала бабка, закрывая глаза. — Никогда бы не подумала, что город станет таким. Какие в нем были уютные бульвары, парки, сады… А теперь город напоминает сброшенный ящерицей хвост.

— Дневник Вам еще нужен?

— Нет, сожгите его, если не трудно, — попросила бабка, проваливаясь в сон.

Молодой человек пролистал дневник на последнюю страницу:

«Его не существует! Болезнь прогрессирует. Нужно срочно обратиться к врачу, пока не поздно. Он — мираж. Нужно срочно обратиться к врачу! Павлуши не существует!»

Молодой человек посмотрел на Екатерину Валерьевну. Она как-то обмякла. Изо рта на пол капала слюна. Он подошел к ней, взял за запястье. Пульса не было.

8.

Катя на экскурсии в странном музее.

В помещении был приглушен свет. Играла приятная мелодия, краем затрагивающая сознание.

— Заказывай что хочешь, дорогая, — проговорил Максим, заметно нервничая. — Сегодня твой день.

— Мой день? — с ехидным любопытством спросила Катя. — Хорошо. Тогда хочу спагетти вонголе.

— Конечно, заказывай.

Подошел официант и, незаметно от девушки, подмигнул Максиму. Тот, в свою очередь, подал ответный сигнал.

— Что желаете? — обратился к обоим посетителям официант.

— Мне, пожалуйста, спагетти вонголе.

— А мне — спагетти карбонара, — проговорил Максим.

— Хороший выбор. Наш шеф-повар готовит лучшие спагетти вонголе в городе.

Официант записал заказ в блокнот и удалился.

— Как прошел день, дорогая?

— Отлично, милый, — сказала Катя и вытащила тонкую сигарету из пачки. — Как всегда хлопоты и воздыхания.

— Воздыхания?

Катя захохотала.

— Как же я люблю, когда ты так реагируешь.

Максим смутился.

— Ты же знаешь, что твоя девочка всегда в центре внимания. Почему ты выбрал Тургеневскую площадь?

— Ну, ты сама слышала, что здесь готовят лучшую пасту в городе. К тому же мне показалось символичным поужинать рядом с тем местом, где я встречал тебя с работы на заре нашего знакомства.

Принесли еду. Официант поставил на стол тарелки. Сразу запахло чесноком и ракушками.

— Вино молодое, — сказал официант, наполнив бокалы. — Приятного аппетита.

Катя сразу с жадностью накрутила на вилку! пасту.

— Жутко голодна, — сказала она с набитым ртом.

Максим поднял бокал над собой и стал разглядывать вино. Тут музыка стихла. Максим поставил бокал на стол. Вышел из-за стола. Встал на колени и сказал:

— Катя, я тебя очень люблю. Будь, пожалуйста, моей женой.

Девушка чуть не поперхнулась.

— Э…

— Ты выйдешь за меня? — спросил Максим, держа в трясущихся руках открытую синюю коробочку.

Она дожевала кусочек мяса из ракушки, запила глотком вина и уставилась на него оценивающе.

— Ну же, соглашайся, чего ты ждешь? — послышался голос женщины за дальним столиком.

— Я на минутку, — сказала Катя, встала из-за стола и быстро пошла в сторону туалета.

— Плохая примета, — уверила женщина.

Максим стоял на коленях минут пять, потом встал, отряхнулся и сел. Достал из пачки сигарету, покрутил ее немного между пальцами и попытался поджечь. Несколько раз он щелкал дешевой пластмассовой зажигалкой, и только после третьего раза понял, что вставил сигарету в рот фильтром наружу.

Наконец дым тонкой струйкой стал подниматься к висящей над столиком лампой, словно загипнотизированный удав.

— У вас полный билет?

— Что, — спросила старуха, ошарашенная сценой.

— Проходите в следующую комнату, — указала женщина-контроллер. — Не стойте столбом!

Катя прошаркала дальше и увидела маленькое кафе с двумя сидящими за столиком людьми. Мужчина и женщина держались за руки и влюбленно смотрели друг другу в глаза.

— Игорек, ты думаешь, что ее будет так легко свалить? Если бы у вертихвостки за спиной не было покровителей, она бы так не прыгала. Я немного боюсь. Не хочу оказаться на месте Веры — потом вообще никуда не устроишься.

— Ничего, Ирочка, доверься мне. Я что-нибудь придумаю. Ее покровитель сейчас отправился в колонию по решению суда. Сама судьба нам помогает. Конечно, в лоб бить нельзя, но я не был бы Игорем, если бы не придумал какую-нибудь хитрую комбинацию. Есть у меня на примете один человек, Сергей Круглов. Знаешь такого?

— Знаю, — произнесла девушка, умиляясь тому, как уверенно ее воробышек произнес эти слова.

— Вот он-то нам и поможет, — отмахиваясь от назойливой мухи, сказал Игорь. — Комбинация будет многоходовой, комар носа не подточит.

— Я верю тебе, дорогой, — с нежностью в голосе произнесла девушка. — Эту выскочку нужно поставить на место, а то возомнила себя непонятно кем.

— Поставим, — сказал остроносый человек, поцеловав руку Ирины. — Верь мне. Мы ее так поставим, что она до конца дней не забудет. Ты еще будешь гордиться мной, любимая.

Катя, держась рукой за стену, поплелась в следующий зал. Там на стульчике сидел маленький мальчик. Комната была просторная и со вкусом обставлена. Из немигающих глаз мальчика на ладошки капали слезы.

— Почему ты плачешь, сынок? — спросила Екатерина Валерьевна. — Кто тебя обидел?

Мальчик не ответил. Он просто сидел, а капли слез на его бледном лице дрожжали, подобно воробьям на ветках. Катя прислушалась. За соседней дверью кто-то стонал.

— Проходите в следующий зал, — проговорила с улыбкой женщина-смотритель в красном бархатном жилете и с прической-луковицей.

Катя прошла. В следующем зале она увидела, как в постели лежат двое. Женщину она узнала. Как же было не узнать саму себя перед началом того неотвратимого времени в жизни каждой женщины, которое называется зима. Рядом лежал сытый и довольный мужчина.

— Круглов?

Катю затошнило, она была готова извергнуть все содержимое своего распухшего желудка на красную музейную дорожку. Вновь то мерзкое ощущение бессилия и обмана, будто ты самое жалкое существо на земле, о которое даже не стали марать ноги, а просто перешагнули. Круглов затянулся сигаретой, со смаком пустил пару дымных колец, потом рукой скинул с лоснящегося тюленьего тела упавший пепел, и довольно произнес:

— Мы с тобой, Катюха, такие дела провернем! Бумажки сами в карман посыплются. Вот только договорюсь на счет аренды. Кое-кому на лапу нужно будет дать. И бумаги подготовить. Сейчас продам твою квартирку — и дело в шляпе.

— Будь аккуратней, дорогой, — ответила Катя, сделав глоток розового шампанского. — И без обмана. Ты сам понимаешь, у меня больной сын на шее. Нельзя рисковать последними сбережениями.

— Катюха, о чем речь? Как говорят у нас на Кубани: «Шашкой не успеют махнуть, как все будет сделано».

Следующим был зал с персидским ковром на полу. За деревянным столом сидел худощавый болезненный парень и читал книгу. С кухни доносился звон и лязг посуды. Потом он стих и послышался женский голос:

— Может быть, нам продать особняк, сынок?

Парень со злостью отшвырнул книгу и закричал:

— Ты уже достала меня со своими проблемами!

— Но, сынок, кто еще меня поддержит, если не ты?

— Нет, мать, разбирайся сама. Меня тошнит уже от всего этого! Я точно уйду из дома.

— К кому? Кому ты нужен, кроме матери?

— Ничего. Найду кого-нибудь. Я уже взрослый.

Катя поняла, что увидит дальше. Ей не хотелось больше ничего видеть. Ее ноги поплелись обратно. Она подошла к женщине-смотрителю и спросила:

— А можно посмотреть все с самого начала? Хочу понять кое-что.

Женщина поправила луковку на голове и сказала:

— У Вас мало времени. Выберите что-то одно. Одну сцену на выбор.

— Одну? Тогда…

— Это сцена номер шесть. Идите мимо той комнаты, откуда Вы начали, и когда увидите табличку с номером шесть, заходите.

Катя снова прошла мимо отца, неподвижно лежащего в реанимации, и направилась вдоль по коридору, к двери с номером шесть.

— Никогда бы не подумала, что эта встреча будет так называться.

Катя дошла до нужной двери и, открыв ее, увидела четверых людей. Двоих взрослых и двоих детей лет пяти. Взрослые судачили о чем-то бытовом, а дети внимательно рассматривали друг друга. Мальчик подошел ближе на несколько шагов и протянул девочке камушек.

— Что это? — недоверчиво спросила девочка.

— Камень. Я его сам нашел. Правда, красивый?

Девочка повела плечами.

— Так себе. Видела и красивее.

— Хочешь, возьми себе?

Девочка покрутила его в пальчиках и положила камушек в карман.

— Спасибо. Тогда вот возьми жвачку мятную. Она очень вкусная и можно надувать пузыри, какие захочешь. Смотри.

Девочка надула большой розовый пузырь и лопнула его.

— Спасибо, — ответил мальчик, рассматривая в руках диковинный подарок.

Родители закончили спешный разговор и потащили детей в разные стороны. Те держали своих мам за руки, повернув друг к другу головы. Потом мама девочки увидела в руках дочери какой-то грязный камень и выбросила его в траву. Девочка еще раз оглянулась назад, но мальчик и его мама уже зашли в подъезд.

Катя вышла из комнаты. Она хотела плакать, но плакать было нечем. Вернувшись обратно в палату, где лежал отец, старуха вновь села на табурет и посмотрела на свою слежавшуюся кожу.

— Да, Максим, камушек-то я тот не сохранила. Совсем забыла про него.

Вдруг резко погас свет, включились резервные огни. Где-то в подвале заработали генераторы. В наступившем сумраке реанимация стала больше похожа на рубку космического корабля, с десятками мониторов и мигающих лампочек.

Катя испуганно оглянулась по сторонам и увидела, как за наблюдательным стеклом кто-то стоит. Старуха вгляделась в лицо, но не смогла узнать человека. Катя встала с табуретки и подошла к стеклу, но тот, кто стоял за перегородкой, рванул в темноту.

— Куда ты? Стой! Я лишь хочу поговорить!

Екатерина Валерьевна открыла дверь и вышла из реанимационного бокса. Никого не было, только послышался звук закрывающихся лифтовых дверей. Катя пошла на звук, пытаясь привыкнуть к темени, но зашла куда-то не туда. Вернулась.

Прошла еще немного и увидела светящуюся табличку. Лифт. Подошла ближе и нажала на кнопку вызова. Когда лифт поднялся, она зашла внутрь и стала искать кнопки, но тут двери закрылись, и она почувствовали резкий спуск вниз. Старуха сползла на корточки.

— Это сколько же этажей в здании, что так долго едет лифт?

И только она это произнесла, как двери открылись. Посмотрев вперед, старуха ничего не увидела. Протерла глазницы в надежде убрать белесую пелену, но это не помогло. Под водой черпать воду бессмысленно.

Катя нащупала перед собой пространство и сделала неуверенный шаг. Постояла немного. Отдышалась. Хотелось курить. Очень хотелось курить. Ее легкие, наконец, вспомнили, что она уже несколько дней не видела ни капли никотина извне. Ни капли смолы. Она сделала еще несколько шагов вперед и ударилась обо что-то ногой.

Потрогала.

— Каталка? — подумала она. — Да, кажется, каталка. Металлическая. Неужели нельзя было убрать из-под ног каталку?

Катя оттолкнула каталку в сторону и пошла наощупь, насколько позволяло зрение. Уткнулась в тупик. Повела правой рукой. Оказалось, что это не тупик, а поворот. Она повернула направо и пошла дальше. Тут старуха, наконец, различила слабое свечение слева и пошла на него.

— Палата, что ли?

Она зашла. Огляделась. Увидела еще одну каталку и несколько ламп. Ей вдруг жутко захотелось спать.

— Вот сейчас бы лечь и больше никуда не ходить. Как же я устала.

Бабка прикрыла за собой дверь. Противный скрип пронзил уши.

— Не могут смазать.

Катя забралась на каталку. Легла на спину и закрыла глаза.

— Кто я? — подумала она. — Я, что уже умерла?

Тут ей почудилось, или в действительности кто-то стал поворачивать ручку двери. Страх на долю секунды как всегда опережал того, кто стоял за дверью.

— Кто это мог быть? Может, это тот человек?! Кто там?

Дверь открылась. Силуэт в сумраке был почти не различим. Человек прошел несколько метров вперед. Что-то зацепил, и это что-то упало с треском. Катя пристально всматривалась в размытое пятно лица. Так потерявшийся ребенок ищет свою маму среди лиц в толпе. И тут она увидела, а точнее разглядела. Всего на одну долю секунды, но этого ей хватило.

Катя собрала в горле последние силы и произнесла:

— Максим, я здесь. Подойди ко мне.

«Черепаха» уже не думала о том, как он оказался в подвале, а приняла это как данность. Она искала его — и вот он нашелся. Тот, кто так любил ее, тот, кто желал ее по-настоящему.

Человек подошел к старухе и молча взял за руку.

— Максим, — еле выдавила она из себя. — Побудь со мной немного. Мне недолго осталось. Знаешь, Максим, я рада, что ты здесь, и что я могу снова чувствовать твою руку.

Видишь ли… Я прожила непростую жизнь, полную ошибок и разочарований. В моей судьбе почти не было светлых пятен. Она сыграла со мной злую шутку. У меня был сын. Он давно умер. Мои родители погибли. Чуть позже я нашла своего родного отца, но он ушел во второй раз, я даже не успела узнать его как следует. Все близкие мне люди уходили из моей жизни поспешно. В конце концов, меня это раздавило.

Просто выслушай меня. Я очень виновата перед тобой… Только поняла это слишком поздно. Ты представить себе не можешь, насколько поздно. Именно в тот день, когда ослепла. Я поняла, что больше никогда не смогу тебя увидеть и попросить прощения. За всю свою никчемную жизнь я даже не попыталась узнать, жив ты или нет.

Долгие годы я говорила себе, что твоя мать стала причиной нашего развода. Каждый день искала подтверждения этим словам, но, в конце концов, поняла, что сама во всем виновата. Но ты должен меня понять и простить. Я не могла тогда поступить иначе. Я была другой — молодой и глупой. Прости, ради Бога.

Человек все так же стоял молча, но Кате сквозь тьму показалось, что он утвердительно кивнул.

— Наклонись ко мне.

Человек склонил голову, и Катя надрывно, с омерзением, закричала. Павлуша был бледен, как известь. По его шее текли капли пота. Несмотря на холод, под его глазами хранились противные, вздутые, вызывающие отвращение мешки. (На этом глава обрывается).

9.

Глиняный сосуд разбился и оказался пустым.

Семен Иванович немного постоял, опершись на самодельную ольховую трость, и медленно поволочился через дорогу к соседскому трехэтажному дому. Растущие по бокам крыльца две потрепанные временем ивы, склонились к земле, и как бы с почтением встречали того, кто верой и правдой служил неживому организму всю жизнь. Тому, кто видел особняк в радужные времена и теперь, на закате. Кроме него жилище давно никого не ждало, и мало того, не желало видеть.

Он выкурил одну папиросу и подошел к двери. Звонок давно не работал. Он, из вежливости, несколько раз постучал. Никто не ответил. По привычке зажав нос, он зашел к соседке узнать, не случилось ли чего. Стоял жуткий запах горелой химии. Повсюду летал пепел. Рядом с камином, в котором догорало копившееся годами тряпье, он разглядел тело Екатерины Валерьевны, которое лежало на шубе. Глаза были открыты, словно до последнего она пыталась разглядеть приближение к ней смерти.

— Вот и сказочке конец…

Он сходил в сарай за тачанкой. Погрузил тело, прикрыл шубой и вывез тачанку на улицу. Дверь подпер палкой. Поковырялся в заросшем волосами ухе, вынул палец и посмотрел добычу, вытер о трико и, опираясь на палку, пошел к избе. Зайдя внутрь, он посмотрел на полуразвалившуюся печь, которая бы точно не пережила следующую зиму. Посмотрел на желтые от пота простыни, не менявшиеся годами. Посмотрел на пыльные полки с книгами.

И понял, что брать ему с собою нечего. Документы не к чему. Одежда нужна только та, что на нем.

Семен подошел к полке и, приблизив к ним очки, прошелся по затертым корешкам.

— Ага, — протянул он, стараясь не чихнуть. — Пожалуй, больше ничего и не нужно.

Старик расправил правую руку, но остановился, скованный болью.

— Словно обухом топора раздробили.

Держась левой рукой за правую культю, он подошел к столу и, покопавшись в пустых обертках, взял блистер просроченного анальгина. Зубами выгрыз последнюю таблетку, и немного постоял, разжевывая. Поискал глазами воды, но и в кружке, и в графине давно пересохло. Проглотил на сухую, набрав больше слюны.

— Теперь иди сюда, родная книжечка, — пересиливая боль, сказал старик.

Семен положил потрепанный сборник стихов А. Блока на стол. Потом вытащил из рамки выцветшую фотографию покойной сестры, где та по-прежнему как-то грустно даже скорее, тоскливо, улыбалась. Сложил фотографию пополам и положил в книгу. Его вдруг охватило странное чувство, будто он что-то должен был сделать, но так в суете житейской и не сделал.

Он поджег газету от спички и кинул на стопку книг, лежащих на полу. Открыл бутылку с жидкостью для розжига и вылил содержимое на пол. Огонь быстро стал пожирать жилище, не дав Семену попрощаться с домом.

Старик вернулся к тачанке, потянул носом, стер грязной от сажи рукой пот со лба, плюнул желтой от никотина слюной на руки, взял тачанку и покатил. С трудом нашел пустую могилу, в которой завещала себя похоронить соседка. Углубил ее, как смог. Завернул тело в шубу и стащил вниз. Сердце работало на износ. Еще час понадобился, чтобы закопать. Потом он долго вспоминал, говорила ли Екатерина Валерьевна что-нибудь про крест, но так и не вспомнил. На всякий случай положил на небольшой холм два прутика в виде креста.

После чего, с еще большим трудом, отыскал могилу покойной сестры, выкопал рядом ямку. Отбросил лопату. Сидя в могиле, закурил последнюю папиросу. Достал из кармана томик стихов. Открыл на той странице, где лежала фотография сестры, и стал читать стихотворение:

По улице ходят тени,

Не пойму — живут, или спят.

Прильнув к церковной ступени,

Боюсь оглянуться назад.

Кладут мне на плечи руки,

Но я не помню имен.

В ушах раздаются звуки

Недавних больших похорон.

А хмурое небо низко —

Покрыло и самый храм.

Я знаю: Ты здесь. Ты близко.

Тебя здесь нет. Ты — там.

А. Блок. 1902 год.

Он закрыл томик и спрятал обратно в карман. Голова вдруг стала пустой. Будто листы памяти сгорели в ведре: дни, месяцы, годы, встречи, слова, дела. Все сгорело безвозвратно, оставив после себя кучку пепла. Старик немного успокоился. Ему даже понравилось это новое ощущение легкости. «Но что это?» — увидел старик, разгребая пепел. — Семечко…?

— Если ты, правда хочешь помочь сестре, то поступи так, — застучали в ссохшейся голове старика слова священника Михаила. — В крещении человеку дается только семечко. Начни это семечко бережно выращивать в себе.

И тут Семен понял, что означает слово «поздно»

…

(На этом глава обрывается).

10.

Эпилог.

Катька открыла глаза и стала жадно глотать разреженный воздух. Из нее вырвался сдавленный и безумный смех.

— Кость, да она вся мокрая. Ты не заболела случаем? Успокойся. Тебе приснился кошмар. Сейчас уже поедем.

Костя дотянулся рукой до Катькиного лба.

— Ничего страшного. Это от жары.

— Так мы долго будем стоять?

Костя включил зажигание, выжал сцепление и носком ботинка нажал на газ. Машина без желания завелась.

— В самую бурю попадем.

— Да хоть в самый ад, только поехали уже.

— Скажешь тоже!

— Нужно ее врачу показать, — прикладывая смоченный водой платок на лоб дочери, сказала мать. — Я не хочу с ней на море возиться, как в прошлом году. Да не кури ты. Итак, дышать нечем.

Костя вмял сигарету в переполненную пепельницу и включил дворники (На этом эпилог обрывается).

c.

Катя дочитала последнюю обгорелую страницу, и вслед за другими листами кинула ее на пол крыльца, где стояла наполовину пустая чашка с кофе. Она допила кофе и вдруг разразилась страшным нечеловеческим хохотом.

— А вот и шиш тебе с маслом! А вот и не угадал! Все у меня замечательно и без твоего Бога, и без твоего прощения! Сама справилась. Сама всего добилась. И сын у меня здоровый. И карьера блестящая была. И муж любимый. И дом великолепный.

Продолжая смеяться, она не торопясь встала со ступенек, вошла в дом и не поверила своим глазам: горшки с засохшими цветами, книжные шкафы до потолка, завешенные картины, трехъярусная люстра, с которой свисала паутина, грязный персидский ковер на полу, вазы — все застыло в пыли и саже, как жуки в янтарной смоле. Гора грязной посуды в раковине, примус, луковая шелуха на полу. Окно было закрыто рольставней.

— Игоречек…? Есмин…?

Никто не отозвался. Ничего не понимая, не чувствуя ног, закрыв нос от зловония, она вышла обратно на улицу, с трудом справившись с дверью. Огляделась. Две потрепанные временем ивы, растущие по бокам крыльца, как бы склонялись перед ней. Машины не было. Напротив дома стояла брошенная покосившаяся изба с заколоченными окнами. Вокруг нее было густо забито крапивой и орешником. Больше ничего разглядеть не удалось, так как все остальное пространство заволокло непроглядным кисельным туманом.

Content

Глиняный сосуд
Сергей Докучаев

«Глиняный сосуд»

Часть 1. Максим

Глава первая.

Глава вторая.

Часть 2. Елена

Царство Гиппократа.

Что ж, врачи тоже умирают.

Похороны известного врача.

Часть 3. Лев

1.

2.

3.

4.

5.

Часть 4. Алена

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Часть 5. Екатерина Валерьевна

a.

b.

c.