О всех, забывших радость свою

Сергей Докучаев

Женщина необыкновенно склонна к рабству и вместе с тем склонна порабощать.

Н. А. Бердяев

Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью.

Иакова 5: 1—5

Иллюстратор Екатерина Баранова

Дизайнер обложки Екатерина Баранова

Редактор Маргарита Баранова

© Сергей Докучаев, 2019

© Екатерина Баранова, иллюстрации, 2019

© Екатерина Баранова, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4493-0313-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Неожиданно в диалоге возникла пауза. Я воспользовался ей и незаметно сосчитал пульс, положив на влажное запястье три пальца. Почти сто ударов в минуту…

Взяв пластиковую бутылку со стола, я сделал несколько больших глотков воды в надежде восполнить потерю жидкости в организме. Поры источали пот несмотря на самую холодную зиму за последние двадцать лет по утверждению синоптиков.

— Скажите, Максим, как вы поступите, если придется выбирать между новичком, которому вы ранее пообещали место в команде, и профессионалом, подавшим заявку на собеседование в самый последний момент?

Вера, моя начальница, вчера предупреждала об этом вопросе — говорила, что на нем заваливается половина всех кандидатов.

— Профессионалы на дороге не валяются, и он, скорее всего, будет приглашен кем-то из руководства, — скручивая в руках карманный платок, ответил я. — Поэтому выберу второго.

Поджилки у меня тряслись, как струны на плохо настроенной гитаре.

— Дайте развернутый ответ, — сказала одна из женщин, сделав большой глоток кофе. Я бросил взгляд на ее толстую короткую шею и заметил, как на ней вздулся аневризматический мешок. Видимо, заработал кофеин, на короткое время дав сердцу подпитку, и погнал литры густоватой крови в мозг и обратно.

— Почему именно это решение, по вашему мнению, самое верное? — спросила вторая женщина.

— Для нас важны качества сотрудника, — сказал я, промокнув платком пот со лба. — Его навыки продаж, прежде всего.

— То есть, для вас слово, данное человеку, ничего не стоит?

Я старался не смотреть им в глаза, и мой мечущийся взгляд остановился на желтых пальцах одной из них. Я взглянул на собственные пальцы. За два года курения они приобрели такой же оттенок.

— Согласно кодексу компании, мы должны четко выполнять данные нами обещания только перед клиентами высшей категории, — парировал я. — Взять на работу посредственность — значит не думать о благополучии компании.

Рита, заместитель директора по подбору персонала, переглянулась с Ириной, региональным руководителем, не скрывая удовольствия.

— Мы закончили. Можете позвать следующего.

— Скажите, пожалуйста, а когда будут известны результаты собеседования?

— Не торопитесь, Максим. Мы сообщим вам об этом, когда будут подведены первые результаты. Успехов в полях!

— Спасибо, — сказал я, вставая со стула. — До свидания.

— До свидания.

Рубашка прилипла к спине, став второй кожей. Я выдавил из себя улыбку и вышел на трясущихся, одеревеневших ногах.

За дверью уже образовалась целая очередь из претендентов на должность руководителя второго отдела продаж фармацевтической компании «Медокс».

На мягких кожаных диванах под солнечными лозунгами компании, напечатанными на стене, сидел весь цвет сотрудников: подхалимы и подхалимки, стукачи, завистники и завистницы, карьеристы, готовые, если потребуется, разорвать друг друга в клочья, словно бойцовые псы.

— Следующий…

Первым с дивана вскочил молодой парень в сером твидовом пиджаке, черных брюках и с дорогим коричневым портфелем в руках. Он подбежал ко мне и, брызжа слюной, начал расспрашивать о собеседовании. Потом и другие сорвались ко мне со своих мест, побросав листы и ноутбуки. На секунду мне показалось, что все это неуправляемое стадо в деловых костюмах растопчет меня.

Кое-как я отцепил от своего пиджака чьи-то костлявые холодные руки и, смерив лица равнодушным взглядом, сказал:

— Думаю, что вы все подойдете, господа.

Мгновенно началась ругань и толкотня из-за споров, кто пойдет следующим. Сам же я, не поднимая глаз, как можно быстрее направился к выходу, испугавшись подступающей к горлу тошноты.

Мне не хотелось подставлять уборщицу Гулю. Ее труд я ценил больше, чем наш.

После двух сигарет мне стало немного легче, но даже в теплом пальто дрожь нещадно продолжала бить тело — то ли от перенесенного стресса, то ли от высокого давления в сосудах.

«Еще один такой вопрос, и меня точно вырвало бы прямо на пол, — подумал я, массируя висок с сигаретой в руке. — Теперь же все. От меня больше ничего не зависит. Нужно поехать домой и хорошенько чем-нибудь накидаться, чтобы поскорее забыть весь этот ужас».

Не сразу справившись с замерзшей дверью, я кинул на заднее сидение рабочий портфель, оставшийся еще со времен конструкторского бюро, и, не счищая снега с машины, направился в сторону дома.

Конец рабочей недели. Пятница. Все спешат домой. Одни — на метро, в забитых под завязку теплых вагонах, отгородившись от реальности наушниками. Другие — в машинах, пробираясь сквозь бесконечные пробки, перемешивая грязный от соли снег колесами.

Все спешили, и я, по привычке, тоже толкался по Садовому кольцу, забыв, что сейчас дома меня никто не ждет. Недалеко от Сухаревской площади поток двинулся живее, и я случайно окатил грязным снегом какую-то женщину на тротуаре, двигаясь в крайнем ряду. Раньше бы вышел из машины и извинился, а теперь мне было все равно. Даже не стал смотреть в зеркало, чтобы случайно не разбудить совесть.

Дома, приняв теплую ванну с расслабляющей солью, я опустошил две крохотные бутылки с виски, привезенные летом из Египта. По телевизору показывали кучу безвкусных реалити-шоу вперемежку с рекламой нижнего белья, колготок, помады и духов.

Оторвавшись от экрана, я бросил взгляд на пыльный комод и вспомнил разговор с женой месяц назад:

— Почему котенок хмурится?

— С чего ты взяла? — равнодушно спросил я.

— Да я знаю тебя, как облупленного, — подкрашивая бровь, сказала она. — Давай выкладывай.

— На работе собеседования скоро начнутся на руководителя второго отдела продаж. Заявки от сотрудников принимают. Я вот подумал, что рано мне еще. Два года даже не работаю. Нужно опыта поднабраться. Другие дольше этого ждали шанса.

Она оторвалась от зеркала и медленно повернулась ко мне.

— Ты дурак или как вообще? Что тебе до других-то? Ты о себе думай. О нас. Завтра же подай заявку. Такой шанс нельзя упускать.

Она повернулась обратно к зеркалу, но так, чтобы видеть меня краем глаза.

— Нужно все взвесить. Ведь если не пройду, то второго шанса не будет. Придется искать новую работу. А кто меня еще в фармацевтическую компанию возьмет с дипломом инженера? Спасибо, что сюда хоть взяли.

— Ага, мне спасибо, — сказала жена немного надменно. — Если бы не мой однокурсник Паша, то сидел бы ты сейчас в своем бюро и за копейки пыль глотал.

Я поднял глаза и посмотрел на ее волосы, водопадом струящиеся по спине и касающиеся нового шелкового белья. Поймал на себе ее хмурый взгляд через зеркало.

— Да-да. Только попробуй отказаться.

Я встал с дивана и поплелся на кухню, закурил сигарету и глубоко вздохнул.

— И нечего так театрально вздыхать. У тебя все получится. Верь мне.

— Верю, — сказал я, закашлявшись.

Я вздохнул и попытался отогнать от себя воспоминания.

«К Андрею с Ленкой, что ли, съездить», — разглядывая содержимое бара, подумал я. Кроме полупустой бутылки мартини, оставшейся после какой-то вечеринки, брать с собой было нечего.

Катька улетела на корпоративный тренинг в Турцию. Что делать с этой неожиданной свободой, я не знал. Спасала только работа.

Утром, ни свет ни заря, встаешь, чистишь зубы, выпиваешь чашку кофе с сигаретой натощак и спешишь на работу. К вечеру приезжаешь домой как выжатый лимон. Проглатываешь десяток наспех сваренных пельменей и садишься за стол делать план развития округа.

От постоянного стресса и перекусов на ходу, от большого количества растворимого кофе и сигарет я в последнее время ощущал себя скверно. Ко всему прочему добавились частые простуды.

В поисках чистой одежды я кинул взгляд на твидовый пиджак и брюки на спинке стула. Они были похожи на мятый и засаленный мешок из-под картошки. Чистых рубашек тоже обнаружить не удалось. Все воротнички оказались желто-черными от пота. Пришлось побороть брезгливость и надеть ту рубашку, в которой я приехал.

Пока одевался, с какой-то обреченностью вспомнил еще один разговор с женой перед ее отлетом:

— Милая, ну оставайся дома. Возьми больничный. Пусть едут без тебя.

— Максик, ты меня совсем не любишь, не хочешь, чтобы твой котеночек был счастлив. Начальник не поймет. Он на меня большие надежды возлагает. К тому же, посмотри в окно. Я устала от этого холода, от этих сутулых и хмурых людей, а в Турции как-никак теплее, там будут мои девчонки, будет весело.

— Тебе всегда были важнее твои подруги и твоя карьера, — говорил я с досадой.

— Ну, не будь занудой, я тебя люблю, скоро приеду.

— Ну, Кать!?

— Слушай, хватит. Я и так опаздываю. Дай спокойно накраситься.

— За пятьсот до Белореченской улицы довезете? — остановив машину, спросил я водителя через окошко.

Мужчина кивнул, перекинув зажженную сигарету из одного уголка рта в другой. Я сел назад, не сразу справившись с заевшей дверью, еще раз повторил адрес, и старый «Опель» медленно тронулся с места.

В машине стоял запах какой-то кислятины, прокуренного велюра и тошнотворного дезодоранта с клубничным оттенком.

Слева от меня лежало какое-то подобие туристического спальника, бумажный пакет «Макдональдса» и пара мятых пачек из-под сигарет.

Я посмотрел на приборную панель машины и обратил внимание, что стрелка спидометра сломана и продолжает оставаться на отметке в десять километров в час, несмотря на приличную для такой погоды скорость.

Дешевая пластмасса скрипела, пересыщенная всякими сверчками. В самой большой щели, между кнопкой аварийной остановки и магнитолой, там, где красовалась наклейка какой-то американской модели в бикини из 80-х, была вставлена отвертка.

— Меня Валера зовут, — сказал водитель, включая на перекрестке сигнал правого поворота. — Я смотрю, ты с виду смышленый, может, объяснишь дураку, куда катится этот мир?

Я оторвался от своих мыслей и поднял голову:

— Э…

— Почему мужики не спят с женами по ночам? — отрезал он, не дожидаясь ответа. — У меня есть женщина. Муж с ней вообще не спал, а она еще баба в самом соку. Жаль только, его не выгнала. Квартирка у нее больно хорошая была.

Вопрос застал меня врасплох.

— Так просто и не ответить, — задумчиво проговорил я, копаясь в карманах в поисках сигарет. — Видимо, любви у них нет ни у кого.

— Любовь… Я как демобилизовался, так сразу моряком на гражданский флот пошел вместе с соседом Лехой. Снабжали рыбный плавучий завод под Владивостоком. Житуха была — ты не поверишь. Романтика сплошная. В Москве — жена, ребенок маленький, а меня по шесть месяцев дома нет. На плавучую базу рыбу сдадим, капитан денег каждому в руки по пачке — и в город, кутить. По неделе пропадали с Лехой. Я тогда ненасытный был до ужаса. Всех баб портовых любил. Жена, в конце концов, не выдержала и подала на развод. Думаю, сама загуляла от тоски.

Машина пропустила компанию подвыпивших ребят. Водитель выкинул окурок в щель окошка, поправил зеркало заднего вида, включил первую передачу и продолжил:

— Понимаешь, какое дело, — сказал он, включая вторую передачу. — Я мужик, хоть и потрепанный жизнью, но порох в пороховницах еще есть, и лицом природа не обидела.

«Усы и, правда, пышные», — подумал я, впервые внимательно став разглядывать водителя.

— Мужику одному никак нельзя, вот и стал клинья подбивать к женщинам помоложе, — талдычил свое Валера. — Какие же они сейчас недоступные, браток. Раньше в очередь выстраивались, лишь бы замуж взяли, а сейчас нос воротят. А у меня машина вон своя есть, деньжата порой водятся, да и со здоровьем все в порядке, жизнь миловала. Ну почему так?

— Каждый случай — частный, — ответил я, тоже подкурив сигарету и открыв маленькую щель в окошке ручкой на двери. — Сейчас все стараются строить карьеру. Некогда им замужем быть. Некогда рожать. Очень разборчивые стали, осторожные. Вон, моя жена такая же. Рожать пока не хочет. Говорит, годика через три, не раньше.

— И сколько ей? — спросил водитель, хмуро посмотрев на меня в зеркало заднего вида.

— Двадцать два.

— Так шли ты ее куда подальше, — отрезал Валера.

— В детях, что ли, весь смысл? — запротестовал я. — Придет время, родит.

— А в чем же еще, как не в детях, браток? — упрекающе спросил он. — Когда муж и жена любят друг друга, они рожают детей. Дети — смысл и итог всей любви. Мне первая жена дочку в восемнадцать лет родила. Я гулял, пил, бил ее почем зря, а она все равно родила. Ну, загулял. С кем не бывает.

— Давить бесполезно на нее, — уставившись в окошко, проговорил я.

— Будь мужиком. Приди домой и скажи ей прямо в лицо. Либо заводим ребенка, либо я от тебя ухожу.

— Мне не нужны другие.

— Я таких девиц, как твоя, знавал. Пока тепло и сыто, они рядом, а как только обратное, уже и след простыл.

— Она не такая.

— Ну-ну, — проворчал Валера, хлопнув со всей дури болтающейся крышкой бардачка, действовавшей на нервы, видимо, нам обоим.

Больше водитель не проронил ни слова.

Машина подкатила к пятнадцатиэтажному дому, который ничем не отличался от сотен других железобетонных коробок Москвы. Выглядели они мрачно и зимой, и летом, как огромные больничные корпуса, в которых люди обречены страдать от тоски и одиночества до конца жизни. И неважно, сколько с тобой человек живет рядом. В больнице ведь тоже много врачей — но от их присутствия одиночество никуда не девается.

Андрюха с Ленкой купили в такой коробке новую квартиру по ипотеке, как молодая семья. Родители Андрюхи вносили половину суммы каждый месяц, так что на жизнь хватало.

— Всё, приехали, — сказал Валера. — С тебя, брат, как и договаривались, тысяча рублей.

Я полез в карман и тут понял, что кошелек остался в портфеле. В пальто нашлась лишь сдача с покупки сигарет.

— Извините, но денег у меня всего двести рублей. — Дайте мне свой номер карты или телефона, я вам завтра же перечислю. Или подъеду, куда скажете, отдам.

Водитель со скрипом открыл дверцу и вылез из машины. Я тоже вышел.

— Ты что же делаешь? — уставшим голосом спросил шофер. — Я тащусь сюда, а ты, значит, вот как? Не по-братски.

— Ну, нет у меня денег с собой. Забыл дома. Я не обману, даю слово.

— Давай свои двести рублей, — протягивая руку, сказал он. — Мне твое слово ни к чему.

Я достал из кармана пальто две мятые сотенные бумажки, видавшие виды, и отдал ему.

— Диктуйте номер, — вытянув из другого кармана телефон, сказал я. — Завтра же остальное перечислю на баланс.

Я машинально двинулся к Валере, смотря в экран, и вдруг моя нога поехала на льду, укрывшимся под снегом. В грязь я лицом, конечно, не ударил, но завалился покрасивее на бок и с облегчением обнаружил, что телефон цел.

— Какой ты мужик, а? — сплюнул Валера. — Поэтому и баба тобой вертит, как хочет. С дураками связываться — себя не уважать.

Он сел в машину и умчался, обдав меня грязным снегом из-под колес.

Бок начал неметь.

Я поднялся с земли и стал отряхиваться от снега, как вдруг услышал за поворотом протяжный визг тормозов и следом глухой удар. Потом ночь оглушил женский крик, больше похожий на отчаянный вопль. У меня екнуло под сердцем.

Ветер, до этого резво носившийся между мусорными баками, как одичалый кот в погоне за собственным облезлым хвостом, вдруг на мгновение замер.

Я вдыхал морозный воздух и прислушивался, пытаясь расшифровать звуки, но все стихло, только черные вороны сорвались с фонарных столбов и, каркая, полетели за поворот.

«Нужно идти, чего тут стоять», — провожая взглядом воронье, решил я. И, махнув рукой, пошел прочь.

Я зашел в светлый и теплый подъезд, сел в лифт и поднялся на 11-й этаж. Нажал оплавившуюся кнопку звонка. Сначала было тихо. Пришлось ещё несколько раз нажать, и только тогда за металлической дверью послышались шаркающие шаги.

— Кто там?!

— Андрюха, это я — Максим.

Замок провернулся два раза, и дверь наполовину открылась. На пороге стоял изможденный Андрей, который был чуть ниже меня ростом, слегка полноватый, со светлыми жирными волосами, трехдневной щетиной и сонными припухшими голубыми глазами. На нем был надет красный шерстяной халат и такие же теплые тапки.

— Ах, это ты, — сказал равнодушно Андрей. — Ты чего ночью шатаешься?

— Извини, Андрюха! — протягивая ладонь, сказал я. — Всё вот собирался к тебе, да сам знаешь: работа, жена, работа… А тут рядом проезжал, дай, думаю, забегу.

— Привет, привет, — пожав вяло мне руку, пробурчал он.

Андрей переминался с ноги на ногу и всё оглядывался назад.

— Слушай, Андрюх, давай, раз уж я приехал, посидим, поболтаем, как в прежние времена?

— Нет, Макс, вряд ли.

— А в чем проблема?

— Ну, понимаешь, ночь на дворе уже. Жена недавно легла, ребенок спит.

— Разреши мне все-таки войти, — сказал я. — Холодно тут.

Он с неохотой пропустил меня и указал на кухню. Я снял ботинки, оставив их сохнуть на резиновом коврике, а сам прошел внутрь, откуда вкусно пахло жареным мясом с множеством специй наподобие зиры, кориандра и лаврового листа. Таких запахов мой нос не знал за все время проживания с Катькой.

Кухня была небольшой, но грамотно подобранный бежевый хай-тэк гарнитур, кухонная утварь из нержавеющей стали, встроенная современная бытовая техника и белоснежные шпаклеванные стены создавали иллюзию простора.

Все блестело и сияло чистотой. Никакой шелухи на полу, пыли и грязных тарелок в раковине. Дорого и со вкусом.

Пол оказался с подогревом, что было для моих озябших ног очень кстати.

— Есть, что выпить? — спросил я, вешая мокрое пальто на спинку стула.

— Макс, может лучше, в другой раз посидим?

— Блин, Андрюха, когда в другой раз? У тебя, то роды, то командировка, то у Ленки голова болит, то вы к её маме на день рождения. Я понимаю, что жены и взрослая жизнь совсем нас развела, но раз уж твой друг к тебе пришел, нужно хотя бы чаю предложить, раз выпить нечего.

Андрей вздохнул, барабаня пальцами по столу. Я тоже вздохнул и слегка улыбнулся.

— Ты, кстати, мне деньги собираешься когда-нибудь отдавать? — спросил я. — Мне бы они сейчас пригодились. Дома кошелек забыл.

— Сейчас нет денег. Давай в другой раз.

— Нет пяти тысяч? — спросил я, окидывая круговым взглядом кухню.

— Сейчас нет денег, — ответил он, и стало заметно, как в его голубых глазах заметалась досада, которая вот-вот могла перерасти в злость.

— Ты же не в нашем бюро работаешь, Андрюх, чего прибедняться, — проговорил я, разглядывая маленькую дырку на своем правом носке.

— Денег хватает, но сейчас у меня машина в кредит, а также ипотека, как ты помнишь, — сказал друг и поправил икону, висевшую на стене.

— Помню, — сказал я. — Есть такая поговорка: «Не пытайтесь чертить свою жизнь по линейке, больше подойдет циркуль».

— Слушай, Макс, я и не думал, что ты такой мелочный. Я ведь тебе столько раз помогал в институте.

Я вопросительно на него уставился.

— Разве не так? — спокойно спросил Андрей, налив в стакан воды и кинув туда шипучий аспирин, который лежал у него в бездонном кармане халата.

— Ладно, проехали, — ответил я, повернувшись к окну и увидев свое жалкое отражение. — Что теперь ссориться из-за этих пяти тысяч….

Повисла томительная пауза.

— Слушай, а может, поехали к Степану? — уже совсем равнодушно спросил я. — Посидим. Вспомним юность. Может, вообще соберем всех.

— Мы только недавно с юбилея приехали, — ответил он. — Да и к Степану у меня нет больше желания ехать. Превратил квартиру бабки в притон. Мы с Леной к нему заезжали как-то, так целый час его искали в собственной квартире. Нашли спящим в чулане, заваленным старым хламом. Квартиросъемщик сказал, что он пришел пьяный и его детей пугал.

— Он что, квартиру сдает?!

— Этот дурак сдал одну комнату переселенцам из Средней Азии. Ты бы видел, во что теперь превратилась квартира.

— Зная Степана, это может плохо кончиться.

— Они ему водку покупают. Поят его, а он и рад. Короче, я тебе бы не советовал к нему приезжать. Только зря потратишь время.

— Я тебя совсем не узнаю.

— Не поеду, — пробубнил Андрей, оторвав виноградинку с ветви. — Ночь уже, да и семья у меня. Он взрослый человек. Пусть сам решает свои проблемы, раз впутался.

— Ты это сейчас серьезно?!

Дверь на кухню открылась, и в проеме появилась Ленка в пижаме цвета фисташкового мороженного. Лицо у нее с правой стороны было от сна заспанное.

— Привет, Максим, — сказала она холодно, кивком головы зовя мужа в коридор. — Я его на минутку.

— Привет, — сказал я. — Да, конечно, конечно.

Андрей вышел.

Продолжая сидеть на стуле, я открыл дверцу холодильника и, окинув его взглядом сверху вниз, взял с нижней полки заветренный кусок копченой охотничьей колбасы.

Краем уха я услышал, как Ленка промывает мозги мужу: «Зачем он пришёл ночью? Первый час! Ребенок проснулся! Нечего тебе там делать. Отдай ты эти пять тысяч».

Через несколько минут Андрей зашёл на кухню и сказал, положив хрустящую бумажку на стол:

— Вот деньги, Макс, а теперь тебе пора.

— Ухожу, ухожу, — прожёвывая колбасу, сказал я. — Спасибо за гостеприимство.

Андрей сделал вид, что ничего не заметил.

— Извини, что побеспокоил, — сказал я, надевая сырое пальто.

— Ничего страшного.

Я вышел в коридор. Обулся и направился к лифту.

— Кстати, а чего ты такой мятый? — спросил Андрей. — Хорошо кто-то тебя приложил, я смотрю.

— Никто меня не прикладывал. Я поскользнулся.

— Ну да, — ухмыльнувшись, сказал он и закрыл дверь.

— Счастливо, — пробормотал я.

Хлопья снега медленно оседали на землю. Мое настроение вконец упало. Мне хотелось есть, спать, но только не назад домой — в пустую съемную квартиру, и я решил выпить горячего черного кофе, а потом все-таки отправиться к Степану в одиночку.

Недалеко от метро я увидел небольшое кафе, которое словно бы пряталось между соседними домами от холода. Над входом висела неоновая табличка с надписью: «Кофейня „Босфор“. Открыто 24 часа».

Я вошел внутрь, и в нос хлынули запахи жареных кофейных зерен, лука, хлеба и тушеного мяса.

Из динамиков под потолком играла восточная музыка. Никого не было видно. Казалось, что запахи были единственными обитателями этого места.

Я вытер ноги о коврик, выбрал столик у окна, снял сырое пальто и сел. Огляделся. Помещение было небольшим, но довольно уютным, особенно в такую морозную погоду.

Справа от входа почти на всю стену висела картина. Толпа людей с мечами. Впереди всех всадник на коне со знаменем в руках.

«1453 год. Вступление Мехмеда второго в покоренный Константинополь». Знаменитая картина французского художника Жана-Жозефа Бенжамен-Констана о падении второго Рима.

От неожиданности я дернулся как ужаленный. Я повернулся и увидел перед собой юного смуглолицего официанта в белой сорочке и красном фартуке поверх нее. Он улыбнулся ослепительно белой улыбкой.

— Что желаете? Рекомендую кофе по-турецки и традиционную лепешку гезлеме.

— Две лепешки и кофе тогда, если можно, — растерянно проговорил я.

— Какой наполнитель? Сейчас могу предложить на выбор творог со шпинатом или хумус. Это пряная паста из гороха нут.

— Давайте творог.

Официант сделал запись в блокнотик и исчез также незаметно, как и появился, пока я наклонялся к пальто за сигаретами.

Приблизительно через десять минут официант поставил передо мной белую чашку с дымящимся кофе и тарелку с двумя горячими лепешками, покрытыми легкой корочкой.

— Ничего себе вы ее разогрели. Прямо-таки прожгли микроволновыми волнами. Портал случайно в подсобке не открылся?

— Обижаете. В нашем кафе подают только свежеиспеченные лепешки, мы следуем старинному рецепту приготовления на сковороде садж.

— Вы хотите сказать, что ночью, в мороз, в спальном районе Москвы, для единственного посетителя вы испекли свежую лепешку с творогом и шпинатом?

— Разумеется. В нашем кафе утром постоянно завтракают таксисты, водители, грузчики из Средней и Малой Азии, молодежь, которая путешествует по миру, ну и многочисленные друзья хозяина кафе. И нет гарантии того, что, если что-то им не понравится, слух об этом не дойдет до набережных пролива Босфор. Хозяин очень ценит репутацию всех трех своих заведений — Стамбульского, Берлинского, и вот этого, нового, в третьем Риме.

— Третий Рим….

Официант спросил, не желаю ли ещё чего-нибудь. Я покачал головой. Он встал за дубовую барную стойку и, подперев голову руками, задремал.

Кофе был горячим и безумно вкусным. О лепешке даже и говорить нечего. Вкуснее ничего не ел. Хотя может, так думалось на голодный желудок.

Решил сделать комплимент официанту, но, посмотрев на этого спящего студента, передумал.

«Был у меня друг Андрей… — сказал я про себя. — И была Лена. Ленка… Неужели когда-то я начинал с ней встречаться? Даже не верится. Какой бы сейчас была моя жизнь?»

Мама в те времена любила повторять: «Окрутит тебя эта приезжая, как когда-то пытались окрутить твоего брата. Сколько мы с отцом сил и нервов потратили, сколько я слез пролила. Теперь и ты туда же? За что мне это на старости лет?»

История с братом заставила всю семью понервничать. Олеся — кажется, так ее звали — оказалась с железными нервами. Ничего на нее не действовало: ни уговоры оставить сына в покое, ни угрозы, ни мольбы. Люблю, дескать, и все тут.

А началось все с того, что сын маминой знакомой уже женатый, поехал в отпуск на Черное море под Ялту с другом. У него там случился курортный роман с матерью-одиночкой из Саранска. Порыв чувств и сострадание были настолько сильными, что сынок этот предложил ей вместе с ее ребенком поехать к нему в Москву. По прибытии он сразу заявил, что девушка будет с ними жить. Жена ошарашено собрала вещи и ушла к своей матери, сказав на прощанье, что подает на развод.

Когда все юридические формальности были решены, он со спокойной душой женился второй раз, прописав новоиспеченную супругу в квартиру. И как только это произошло, она перевезла мать, младшую сестру и даже кошку. Вскоре сынок понял, что любовью здесь не пахнет, когда женушка начала водить новых ухажеров. Запил. Для родителей сына это был конец.

Как дальше развивалась судьба этой семьи, точно не знаю. Со слов нашей мамы, в той семье отцу после очередного скандала стало плохо с сердцем, и его положили в больницу. Олеся, сразу же, не теряясь, сдала комнату семье строителей из Молдавии.

Как уж брат с ней познакомился, я не знаю, но Бог нас миловал. Он сам с ней расстался, узнав про измены, а спустя немного времени, встретил Свету, которая родила ему дочь, мою племянницу Машу.

Я не стал объяснять маме, что Лена была совсем не такой, и что нельзя всех чесать под одну гребенку. Ведь она была отличницей в институте. Ей бы воспитание не позволило претендовать на чье-то жилье. А я… Я просто тогда побоялся пойти против семьи, и за этот выбор пришлось платить.

«Не переживай, сынок, найдешь себе другую девушку, — наставляла впоследствии мама, — их у нас, вертихвосток, много».

Прошло немного времени, и Степан случайно познакомил робкую Ленку с нашим, еще более робким, Андрюхой. Через год они поженились. Будучи на свадьбе, я никак не отреагировал на слова Степана, толкнувшего меня локтем: «Что-то невеста больно печальная». Мне было уже все равно. Я тогда здорово напился и полез танцевать с подружками невесты.

После свадьбы Андрей из моего друга стал превращаться в замкнутого приятеля, все силы и мысли которого теперь были направлены на семью. С Леной, как мы заметили позже, тоже произошли изменения. Постепенно ее робость куда-то улетучилась, видимо через поры на коже, и нас видеть она желала все реже и реже, а уж когда мы звали Андрея посидеть где-нибудь, с ее стороны встречали непосильное для нас сопротивление. Визу в США было проще получить, чем вытащить к нам Андрея.

Уникальный сценарий жизни. Уникальная дефицитная пленка. Каждый кадр единственный. Только режиссеры меняются. Встретив Катьку, я уступил ей это кресло. Осталось только мое стихотворение в записной книжке на дне Ленкиной сумки. Я был уверен, что оно еще там, но не знал, любит ли она меня по-прежнему. Даже если и любит, то где-то в самых глубинах души, под договором ипотеки, кредита на машину, карьерой мужа и устройством благополучной судьбы ребенка.

Когда я вернулся из своих пунктирных мыслей, то на столе стояла пустая и одна наполовину полная чашки с кофе, а на тарелке лежал чек на триста рублей и сдача. Я посмотрел на часы и наморщил лоб. Стрелки показывали половину шестого утра.

Допив кофе и надев уже почти сухое пальто, я вышел на улицу. Всходило Солнце, медленно накаляясь, как старая лампочка.

Глава 2

Я стал понимать Андрея только после того, как сам женился. Мои знакомые, приятели стали исчезать из жизни, словно файлы в «корзину». Так вот постепенно, один за другим.

Иногда ты с ними еще встречаешься, разговариваешь, пьешь кофе или чего-нибудь покрепче, но все это больше похоже на театр. Спектакль заканчивается, зажигается свет, и все это забывается.

Корзина полна, а очистить ее либо некогда, либо страшно — боишься порвать последнюю связь с прошлым, хотя меня все это не сильно беспокоило. У меня уже была Катька.

На какое-то время я даже вновь сдружился с Андреем и Леной. Семьями летали отдыхать, выезжали на пикники, ходили в кино, но после того, как Лена родила, все сразу как-то закончилось. Позже я понял, почему. Катька не хотела в ближайшее время рожать и боялась, что я начну давить на нее.

С тех пор мы вновь отдалились, и лишь однажды Андрей позвонил мне и попросил срочно в долг пять тысяч, даже не сказав, на что. Я дал. Катьке об этом не сказал, иначе пришлось бы выслушивать лекцию о том, что, мол, тебе милый никто и рубля не даст в долг.

Поезд метро следовал до станции «Кузьминки». Напротив меня сидела спящая бабушка, вся в глубоких морщинах. В руках она держала холщовую сумочку синего цвета, откуда торчал хвост мороженого минтая. Мне всегда было интересно знать: как такие увядшие женщины выглядели в молодости? Кого любили? Как отдыхали? Кем работали? Какая помада была на их губах, какие туфли, какое платье было на них, например, далекой весной 1947 или 1959 года? Ведь никто же не рождается стариком. Нам так просто кажется.

Мы каждый день садимся в автобусы, спускаемся под землю в метро, ждем электрички, прячась в своих мыслях и проблемах, никого не замечая вокруг, а ведь вагоны, перроны, вокзалы заполнены пожилыми людьми.

Кто они все? Куда едут? Почему уже никуда не спешат, как все мы, молодые? Мне кажется, мир сильно заблуждается, думая, что их вселенная сузилась до обсуждения пенсии и хронического артрита в очереди к врачу.

Никогда не замечали, как на вас или ваших соседей внимательно смотрит какая-нибудь бабушка в транспорте? Думаете, ей интересно ваше новое пальто или сумка? Ничего подобного.

Она смотрит с позиции прожитой жизни, сравнивая себя с вами на уровне эмоций, жестов, слов. Это для нас она пожилой сморщенный человечек без прошлого, а для нее все, что когда-либо отражалось или отражается в глазах, — происходит здесь и сейчас.

Для нее и полет Гагарина, и комсомольские отряды, и строительство БАМа — это не редкие статьи в журналах и сериалы по второму каналу, а столько-то вдохов и столько-то выдохов, дни рождения, лекции в институте и скованные поцелуи в подъезде.

Мы видим сморщенную старушку перед собой в маршрутном такси, а у нее внутри, может быть, до сих пор бушуют страсти любовного треугольника с Колей Васнецовым и Таней Ивановой.

И неважно, что Колька уже как пятьдесят лет назад сгинул где-то в Сибири на торфяных разработках, а Таньке недавно левую ногу ампутировали в связи с сахарным диабетом. Главное — девичьи обиды, слезы и треугольный конвертик с ее именем на обратной стороне, а не Таниным.

За одну станцию до «Кузьминок» в вагон зашла парочка молодых и не совсем трезвых девиц в черных длинных пальто и тяжелых армейских ботинках на ногах. Одна из них прислонилась к поручню, и, притянув другую, стала ее целовать.

— Товарищи, что же это такое творится?!

Но нет, никто уже этого не спросит. Никто не поведет их в отделение под руку. Не вызовут родителей. Я бросил взгляд на старенькую бабушку. Комсомол заснул навсегда, как и минтай в сумке.

Мне было противно смотреть на девиц, и я отвернулся.

Город засыпал. Мне пришлось пробираться по сугробам до дома, где жил Степан. Это причудливое ветхое пятиэтажное здание из красного кирпича, глазницы которого глядели на всех черными безжизненными дырами, странным образом вписалось в композицию с новыми типовыми высотками, словно заскорузлый гнойник на лице юноши. Оно ежилось, сутулилось, но покидать насиженного места не хотело.

Раньше я любил бывать в этом доме. Он был живым существом, с открытой душой, где соседи знали друг друга и ходили в гости, где двери не закрывались даже по ночам. Не то, что сейчас: тысячи клетушек за бронированными дверьми.

В подъезде стоял полумрак, из небольшого отверстия в двери наметал снег. Все стены были исписаны, к потолку прилипли горелые спички (неужели их еще кто-то бросает?). Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, уже почти на самом верху, я почувствовал отдышку и слабость в ногах. «Странно, — подумал я. — Раньше такого не замечал». Пришлось постоять какое-то время, чтобы отдышаться.

Дверь в квартиру была не заперта, и оттуда несло жженым кофе. Я прошел внутрь. Весь коридор был уставлен баулами, какие обычно можно увидеть на оптовых рынках, огромными сумками и коробками.

Кое-как была разбросана обувь, на вешалке висело несколько пуховиков и курток. Теперь к запаху жженого кофе добавился еще запах плесени, сырости, чеснока и чьих-то немытых ног. Я не стал разуваться и прошел на кухню по скрипучему старому паркету. Там, спиной ко мне, стоял высокий черноволосый молодой человек в мешковатом спортивном костюме и что-то мыл в раковине.

— Здорово! — сказал я. — Ты чего не спишь в такую рань?

Степан повернулся ко мне и стал водить языком по внутренней поверхности зубов, словно отыскивая остатки пищи.

— Я еще не ложился, — выдавил он из себя. — А ты откуда тут взялся? Здорово…

— Что такой хмурый? — улыбнувшись, спросил я. — Пил, что ли? Откуда только поводы берете?

— Разве нужен повод? — удивился он. — Холод этот собачий бесконечный, разве не повод?

— Повод, конечно, — отозвался я в поисках стула. — Слушай, можно я у тебя сегодня побуду до вечера?

— Будь, — сухо ответил он.

— Я могу у тебя тогда где-нибудь прилечь на часик отдохнуть? Что-то неважно себя чувствую.

— В зале на диване можешь лечь, — сказал Степан, вытирая руки бумажным полотенцем. — А мегера твоя чего не пришла?

— Она на тренинг улетела в Турцию, — не сдерживая смеха, сказал я. — Она, Степ, не мегера. Она хорошая.

— Ну да? — вопросительно подняв одну бровь, спросил он. — Я ей никогда не нравился. Помнишь, как она меня шизоидным назвала?

— У всех бывают свои заскоки. Главное, что на дружбу нашу это никак не повлияло.

— Как сказать, — закрыв кран, ответил он. — Я у вас, когда последний раз в гостях был? Правильно. Никогда.

— Блин, Стёп, ну ты же знаешь Катьку. Да, она не любит всю нашу компанию. Но я ведь к тебе приехал.

— Когда мы последний раз виделись? Вот сейчас — и то, только потому, что твой железный занавес уехал на тренинг. Под каблук она тебя взяла плотно, Макс, под каблук.

— Какой еще каблук? Просто не хочу ее расстраивать. Скандалы по пустякам не люблю.

— Небось, требует, чтобы все было, как она хочет? — ехидно спросил Степан. — Если что, то ночью ничего не жди? Так ведь?

Он облизнул губы, достав сигарету из кармана и сунув ее между губами.

— Давай не будем об этом, Степ. Главное, что я к тебе приехал. Вечером выпьем, и все будет по-старому.

— Не будет ничего уже по-старому, — ответил он, доставая чугунную сковородку из духовки. — Знаешь, Макс, Андрюха Ларин хоть и под каблуком, но с Ленкой ко мне по-человечески относятся. То бутылку из-за бугра привезут, то еще чего-нибудь вкусного. А от тебя с твоей Катькой я что-то не помню такого. Один смех.

— Это ты называешь «относиться по-человечески»? Я вот только от них. Звал его к тебе приехать вдвоем.

Я решил опустить подробности разговора с Андреем.

— Иди, поспи, — разбивая ножом в сковородку куриное яйцо, промямлил он. — Вид у тебя действительно какой-то странный. Как будто тебя семеро били. Только там смотри, не прибрано. Я квартиру сдаю, если не знаешь.

— Чего я тебе сделал, Степ? Что вы сговорились с Андреем, что ли?

— Никто ни с кем не договаривался ни о чем. Иди, отдыхай.

Сняв пальто и повесив его на единственный свободный крючок, я прошел в зал. Здесь многое осталось таким же, как при жизни бабушки Степана: желтые обои в цветочек, отклеивающиеся от стен и местами покрывшиеся бурыми маслянистыми пятнами, дубовый стол, сервант, как помню, югославский, мешковатого вида коричневые шторы, два зеленых велюровых кресла на деревянных ножках и такой же диван. И все же зал больше не был тем уютным местом, которое отложилось у меня в памяти.

— Надо бы прибраться, — сказал Степан, незаметно появившись у меня за спиной. — Уж извини за бардак.

— Ты кому квартиру сдаешь? Что за свинарник, Степ? Им что, сложно бутылки выносить за собой? Ты чего их распустил так? Тебе самому не противно так жить?

— Да ладно, не нуди, — ответил он, уходя назад по коридору. — Ты еще будешь тут учить, как мне жить…

— Они тебе хоть платят за проживание?

— Попробовали бы они не заплатить, — отозвался он с кухни.

На стене от входа висела знакомая фотография в рамочке. Я подошел к ней: Степан слева, Андрей справа, Иван, Марат, Колька, Никита, а в центре — бабушка Степана, Клавдия Натановна. День рождения Степы. Сколько же лет прошло? Пять, шесть, семь? А как будто только вчера отмечали.

Мы ее очень любили. Знали, что можно спокойно пошуметь, поиграть на гитарах, попить пива с вяленой рыбой. Она была хлебосольным человеком, от Степана мы голодными никогда не уходили. Бабушка появлялась нам на глаза только тогда, когда это было нужно, а все остальное время тихонько вязала на кухне или сидела у соседки.

Я скинул с дивана грязное тряпье, несколько пустых мятых пачек от сигарет, переложил стопку журналов, кое-как открыл форточку, чтобы впустить свежего воздуха и разогнать застоявшийся смрад.

Снял брюки, свитер и, оставшись в рубашке, лёг на диван. Укрыться было нечем. Я повернулся головой к стене, и, свернувшись калачиком, сразу заснул.

— Вставай, Макс! — теребя меня за плечо, крикнул Степан. — Хватит дрыхнуть.

Голова раскалывалась от зудящей боли, было тяжело дышать. Каждый вздох отзывался бульканьем и хрипом в легких.

— Сколько времени? — вытирая ладонью, пот со лба, спросил я.

— Почти десять.

Было заметно, что Степан уже немного принял на грудь.

— Чего десять?

— Вечера, конечно. Чего же еще.

— Ну и ну, — сказал я. — Мне можно остаться?

— Оставайся, я же уже говорил.

— Слушай, я душ приму?

— Да, без проблем. По коридору и налево, щеколды нет. Смой там только, а то гости белье стирали свое.

— У тебя сколько человек квартиру-то снимает? — спросил я, все никак не придя в себя.

— Не знаю точно. Семья из Душанбе.

— Ты бы завязывал пить, да разобрался, что к чему, а то останешься без квартиры когда-нибудь, — проговорил я сквозь кашель.

— Может тебе лучше домой поехать, а? — зевая, спросил Степан. — Раз не нравится у меня. Тебя сюда никто не звал. Сам пришел.

— Да ладно, ладно, не ворчи. Я так…

Ванна была похожа на общественную сушильню. Пришлось попотеть, чтобы освободить место и нормально помыться. Судя по шуму в коридоре, в квартире прибыло.

Выйдя из ванной, на ходу вытирая голову махровым полотенцем, я прошел на кухню и не поверил своим глазам. На шатающейся табуретке сидел розовощекий маленький мальчик, разглядывая банку с говяжьей тушенкой. Его ангельские глаза были полны чего-то невыразимого. Он посмотрел на меня, улыбнулся и поставил банку обратно на стол, где лежал черный хлеб и увесистый пучок свежего зеленого лука.

Безумие этой новой детали делали квартиру Степана совсем немыслимой.

Я убавил огонь на плите, чтобы в чугунной сковородке не подгорела картошка, и рассеянно спросил мальчика:

— Тебя как зовут?

— Паша, — тоненьким голосочком ответил он.

Его внимание привлекла пачка сигарет, лежащая на столе. Я взял ее и положил на холодильник подальше от глаз.

— Ты чей вообще? Как сюда попал?

Было слышно, как Степан где-то в закоулках квартиры с кем-то ругается. Причем отвечали ему на смеси русского и какого-то восточного языка. Был слышен детский плач.

— Я мамин и папин, — спокойно ответил Паша, совершенно не реагируя на шум и крики.

— Так… А где твои родители?

— Мама в больнице, а папа тут.

Ссора накалялась, я услышал, как Степан начал угрожать выселить всех. Что-то упало на пол и с дребезгом разбилось.

— Ты тут посиди, дружок, а я пойду, посмотрю, что там случилось. Хорошо?

— Хорошо, — ответил он.

«Ну просто ангел во плоти», — подумал я и пошел по коридору на шум.

От увиденного я обомлел. Степан ползал на корточках и собирал стекла от разбившейся рамки с фотографией. Не чувствуя боли, он хватался за острые стекла, размазывая кровь по грязному полу.

Дверь в зал была закрыта.

Я поднял фотографию и положил ее на галошницу. Потом пошел, взял веник с совком из туалета и подмел все стекла. Степан в это время что-то нечленораздельное бурчал под нос.

— У тебя есть перекись и бинты?

— Не знаю, — сказал Степан, заплакав. — Он снял рамку рукой и кинул ее на пол со всей силы. — Я ему этого не прощу.

— Успокойся, Степ, — зарычал я.

— Пошли на кухню.

В соседней комнате за дверью плакали дети.

— Не пойду, — хныча и вытирая сопли, сказал он.

Я взял его под руку и силой повел на кухню.

— Не бойся, малыш, дядя Степа порезался просто. Сейчас мы его перевяжем.

— А я и не боюсь, — играючи ответил он.

Усадив Степана на второй табурет и прислонив его спиной к холодильнику, я открыл дверцу в поисках водки, чтобы продезинфицировать руки.

— Так, что у нас тут… Пакет с апельсиновым соком. Мимо. Две бутылки с дешевым красным вином. Тоже мимо. Пиво опять мимо.

— В морозилке посмотрите, дядя, — сказал мальчик со смешком. — Папа туда положил огненную воду.

Я подмигнул ему и открыл отделение морозилки. Лежали кусок заледеневшего сала и две бутылки водки. Вытащил одну и закрыл холодильник.

— Подставляй руки, — отвинтив крышку, сказал я Степану.

— Что? Ты это… Чего удумал? Зачем продукт переводить, а?

— Замолчи и давай руки.

Он смиренно подставил свои ладони, и я полил их водкой. Степан застонал.

— Терпи.

Потом отмотал бинт, который нашелся в пустой хлебнице, и перевязал ладони.

— Ты теперь как кикбоксер, — сказал я, запыхавшись немного.

— Чепуха, пройдет, — пробубнил он и сделал несколько глотков водки из горла.

— Слушай, ты бы завязывал, а то до беды недалеко так.

— Не учи. Моя жизнь, моя квартира.

— Да я не учу, переживаю за тебя.

— А мне на твои переживания плевать! — отрезал он, ударив по столу кулаком. — Ты не бабка моя, чтобы переживать. Это она все переживала.

Паша впервые отреагировал не улыбкой, а испугом в глазах.

— Эй, ты, потише. Ребенок все-таки, не будь свиньей.

Степан повернул голову к мальчику и сказал:

— Пардон, месье.

— Кстати, чей ребенок и что он тут вообще делает? Время недетское. Он сказал, что его мать в больнице, а отец здесь. Где отец-то?

Степан посмотрел на меня вытаращенными глазами. Я тоже на него посмотрел.

— Слушай, чего тебе вообще здесь надо? Вали к себе домой.

— Чей ребенок?! Это не шутки уже.

— Пошел ты…

— Паша, закрой ушки и глаза, досчитай до десяти и потом открой. Умеешь считать?

Он кивнул.

— Вот и хорошо. Закрывай.

Паша закрыл.

Я подошел к Степану, поднял его с табурета и потащил в зал. Степан зацепился рукой за клеенку, как за последнюю соломинку, и вместе с ней все попадало на пол. Одна банка тушенки закатилась за холодильник, а вторая подкатилась к раковине.

— Бум! — крикнул Паша.

«Хорошо, хоть бутылку с водкой поставил на холодильник», — подумал я.

Надежда уложить Степана на диван отсыпаться рухнула сразу, как я втащил его в зал.

Пришлось несколько раз самому закрыть и открыть глаза, чтобы поверить в реальность происходящего.

Какой-то мужик с приспущенными брюками и в пиджаке пристраивался сзади к девушке. Ничего не понимая, я почти толкнул Степана на диван, а сам рявкнул:

— Ты кто такой?! Совсем офонарел?!

Мужик лишь на секунду отвлекся, сказав:

— Я заплатил. В очередь если что, парень.

— Что?!

Я подошел к нему и оторвал его от бледной девушки за плечо.

— Ты что не понял, а? Убирайся отсюда, мразь! Тут дети!

Он, наконец, отцепился от женщины, встал во весь свой немаленький рост, откинул со лба темную путаницу волос и крикнул в коридор:

— Сынок, с тобой все хорошо?

— Да, пап, — ответили ему с кухни.

Я ошалело смотрел то на него, то на бурчащего Степана.

Мужик, поддерживая брюки рукой, пошел в соседнюю комнату, открыл дверь и с порога спросил:

— Николай, а в чем собственно дело? Почему мне мешают отдыхать?! Я за что плачу деньги?

Из комнаты на ломанном русском ему ответили, мол, все хорошо, Леонид Иванович, не обращайте внимания.

— Как не обращать внимания, когда меня силой пытаются выгнать! Я за что плачу участковому? Может, мне другую квартиру найти и другого Николая?

— Леонид Иванович, сейчас разберемся, не переживайте, — ответил тот визгливым, но решительным голосом.

Из комнаты, откуда доносился детский плач и на полную громкость орал телевизор, вышел небольшого роста, восточной наружности мужчина со смуглой морщинистой кожей, в черной застиранной футболке и синих джинсах. Я обратил внимание на волосы. Они были черные, как гуталин, с мелкими седыми вкраплениями. На правой щеке красовался глубокий шрам от брови до носа. В руке он держал незажженную сигарету.

— Так, ты кто такой и что тебе тут нужно? — спросил он меня на смеси нескольких языков. — Леонид Иванович — уважаемый человек, и я не позволю обижать моего гостя. Сегодня Кристина больше принимать не будет. Все до утра расписано. Завтра приходи. Давай, давай, не стой тут. Кристина, а ты чего расселась? Обслужишь Леонида Ивановича как ты умеешь.

Кристина с отрешенным лицом уставилась в стену, и было заметно, как под ее помадой медленно бледнели губы.

— Ты меня поняла?

— Поняла, поняла, — повернув свое бледное лицо, с неохотой ответила она и видимо, чтобы как-то подтвердить сказанное, завела руку за спину, расстегнула бюстгальтер и бросила его на пол. Потом скатала чулки, и отправила их туда же.

— Вот и хорошо, — проговорил человек восточной наружности, улыбаясь во все свои золотые зубы.

На десяток секунд все замерло, и повисла тишина. Этого времени мне хватило, чтобы осознать происходящее и представить себе каждое действующее лицо: некогда очень красивая девушка, ныне проститутка Кристина; Леонид Иванович, подкармливающий местного участкового и содержащий в квартире Степана мини-бордель; и, наконец, сам смотрящий борделя — Николай из Душанбе.

— А ты давай, проваливай, — сказал Николай, подойдя ко мне вплотную и потащив за рукав. Сигарета у него уже была во рту, правда до сих пор не зажженная.

Весь сгиб его правой руки был покрыт темными полосами от уколов.

— Сейчас, — сказал я и что есть мочи двинул ему по челюсти сверху вниз. Удар получился немного смазанным, но этого хватило, чтобы Николая откинуло к дверному косяку, где вдобавок он стукнулся головой о петлю. В руку сразу отдало ноющею болью.

Следом за этим меня вдруг резко затошнило и вырвало прямо на старый паркет.

— Шатаются тут всякие наркоманы, — позволила себе вставить Кристина. — Дай ты ему, наконец, уколоться, Николаша, а то помрет парень-то.

Я вытер рот платком и сказал, обращаясь к Леониду Ивановичу:

— Хоть какие-то остатки совести у вас есть?! Сыну зачем жизнь ломаете?

Николай быстро пришел в себя, вытер кровь с разбитой губы, весь ощетинился и достал из заднего кармана джинсов нож-бабочку. На секунду мне показалось, что пришел конец. Я как-то легко это осознал и принял. На дворе ночь наползала на вечер. Двор не освещается толком. Один звонок Леонида Ивановича нужным людям, и с телом все решится быстро, как в лучших фильмах Тарантино. И тут с заплаканным, мятым лицом, поднялся с дивана Степан и, шатаясь, сказал:

— Спокойствие, только спокойствие. Это мой друг, Максим. Он никому не сделает плохо, сейчас он уйдет, и вы его больше не увидите. Пойдем, Максим, на кухню.

На мое удивление Степан теперь уже сам взял меня крепко под руку и повел на кухню, где с буханкой хлеба играл маленький Паша.

В коридоре Леонид Иванович успокаивал Николая, грозившего зарезать меня или заставить языком слизать все с пола, а я сидел на табурете и без всяких эмоций наблюдал за играющим мальчиком. Хлеб прыгал из одной его руки в другую.

За своими сигаретами лезть в пальто не хотелось, поэтому я встал и взял из пачки, лежащей на холодильнике, про себя обругав желтый фильтр.

— Давай выпьем, дружище, водки, — проговорил Степан.

— У тебя есть аспирин? — спросил я с опустошенностью в голосе. — Хотя, откуда тут аспирин…

— Как говорила моя бабушка, лучшее лекарство от всяких хворей — это стакан водки.

Степан взял трясущимися руками с полки над столом две пузатеньких рюмки, дунул в них и поставил на стол. Ловким движением большого пальца открутил крышку на бутылке и наполнил рюмки. Пробка закатилась куда-то под холодильник, где, видимо, и пролежит до сноса пятиэтажки. Мы выпили, Степан похлопал меня по плечу, мол, все будет хорошо.

Я посмотрел на него и вдруг понял, что больше не чувствую жалости. Чего я вообще тут распинался? Руки ему обрабатывал. На диван укладывал. Ему все равно. Его все устраивает. Паша вот этот — тоже. Сидит тут и улыбается. Даже не плачет. Мать в больнице, а папаша забавляется, с кем попало. Вырастет избалованным сынком и будет катать университетских девчонок на подаренном папой «Порше». Мальчик посмотрел на меня и подмигнул.

Сколько себя помню, Степан никогда не усложнял себе жизнь. Когда в институте он не смог сдать последний зачет на втором курсе, то не пошел на пересдачу, а просто отчислился. Тогда самые закоренелые двоечники остались учиться, купив преподавателю армянского коньяка, а он ушел.

Отслужил в армии полгода, потом комиссовали по здоровью. Упал без сознания во время тренировок. В госпитале обнаружили пролапс митрального клапана второй степени, но бабушка была счастлива возвращению внука домой.

На любой работе он не задерживался дольше трех-четырех месяцев. Везде ссорился с бригадиром. Жениться не хотел. «Завтра женюсь, не сегодня же», — любил он повторять. Раньше на хлеб и сигареты брал с бабушкиной пенсии, теперь вот квартиру сдает. Хотя еще непонятно, кто и кому сдает.

Вдавив окурок в пепельницу и следом выпив рюмку водки, не закусывая, я решил, что хватит с меня на сегодня гуляний и пора уже возвращаться домой. Чужой я на этом празднике жизни.

— Пора мне, Степан. Спасибо за гостеприимство.

— Что уже уходишь? — взволнованно спросил он, обмакивая горбушку хлеба в банке из-под кильки в томате.

— Да, пора. Поздно уже.

— Слушай, я с тобой до магазина, ага? Продышусь заодно.

— Куда ты собрался? — спросил я скептически. — Ты еле на ногах стоишь.

— Ты меня знаешь, я как огурец. Сейчас только приберу со стола. Он взял пустую сковородку и кинул ее в раковину. Звон потряс мои перепонки. Паша несколько раз моргнул сонными глазами.

— Теперь пошли, — сказал Степан.

Пока одевались, подошел Николай, и сказал:

— Брат, ты приходи завтра. Кристина тебя вне очереди обслужит по первому разряду за мой счет. Хорошо, брат?

— Отвали от него… — сорвался Степан.

Николай злобно оскалился.

— Спасибо, но я пока воздержусь, — ответил я, услышав стоны Кристины в зале за закрытой дверью. — Женат. И хотел ему показать кольцо на пальце, но увидел, что кольца нет.

— В одно место засунь себе этот палец, шакал! — уходя к себе в комнату, сказал Николай. — Зря я тебя не зарезал.

— Что ты ему средний палец показываешь, а? — как конь заржал Степан. — Они же не выносят этого.

Видимо, я тоже порядочно напился, что даже не сразу заметил, как показал Николаю средний палец, а не тот, где обручальное кольцо. Оно было на месте. Пронесло. Я выдавил из себя улыбку, словно последнюю зубную пасту. Пора валить отсюда, от греха подальше. Вряд ли что-то тут можно поправить. Все зашло слишком далеко, и даже сам Степан уже наверняка не знает, когда и что пошло не так, хотя это в его стиле — все пускать на самотек. Мне бы со своей жизнью разобраться. Андрей был прав.

Перед самым выходом я махнул на прощание рукой Паше, который задремал за кухонным столом, подложив под голову ладошки. Жаль его, конечно, и мать его тоже жаль.

На улице уже горели фонари, тусклый свет от которых еле-еле пробивался сквозь мерно падающие хлопья снега. Мы, не торопясь, шли по дороге.

— Я хочу скопить денег и уехать из этого проклятого дома, — сказал, ежась от холода, Степан. — Мне все здесь опротивело: все, кто тут когда-то жил, справлял свадьбы, юбилеи, поминки. Тусклый свет в окошке за зеленой шторой у бабки Мани опротивел. Я даже не знаю, жива ли она еще? Мужичье заводское, играющее в домино, опротивело. Качели ржавые опротивели. Тут повсюду смердит, как прокисший квас. Когда-нибудь все равно снесут его, сравняют с землей. Подкоплю денег, продам квартиру и на море — жить, где тепло, где нет затхлости.

— Не переживай. Накопишь и уедешь. Главное, пить завязывай.

Мы подошли к магазину и решили выкурить по сигарете.

— Однажды в детстве мне как-то не спалось из-за ангины, — сказал я. — Так вот, сижу на подоконнике и своими глазами сквозь пелену окна вижу деревянные дома, молоденький тополь и двух влюбленных под ним на лавочке. Говорят, раньше на месте нашего микрорайона была деревня. Потом ее снесли, проложив бульвар и выстроив панельные дома. Тополь у нас во дворе, кстати, после видения почти сразу срезали. Остался лишь пень.

— Ты не пил в тот вечер? — спросил он, все еще шатаясь.

— Смеешься, что ли? Мне лет шесть было от силы.

— Тогда не знаю, — сделав несколько затяжек и кинув сигарету, сказал он. — Пошли. Холодно.

Я тоже свою сигарету выкинул и растер ногой.

Мы, ежась от мороза, быстрей зашли внутрь, взяли корзинку и направились сразу в винно-водочный отдел.

— Помню, как вместо этого супермаркета был обычный гастроном и вон в том углу стоял автомат по продаже томатного сока. Ты брал чистый стакан, бабушка клала в кассу две копейки, и тебе наливали самый вкусный в мире сок.

— А я помню последние автоматы с газированной водой на улице.

— Сейчас они уже на свалках, наверное, ржавеют, — ответил Степан, рассматривая этикетку на бутылке.

Охранник стоял рядом и как бы тоже рассматривал этикетки.

Положив в корзинку бутылку водки, кока-колу, сигареты и несколько бутылок пива, мы пошли на кассу. Охранник уже стоял около входной двери.

— Девушка, а не хотите составить мне на ночь компанию? — спросил Степан кассиршу заплетающимся голосом.

Она подняла на него свои недобрые уставшие глаза и буркнула:

— Егор, иди сюда.

Охранник Егор сразу подошел.

— Так, спокойно, — сказал я. — Не нужно охраны, сейчас мы расплатимся и уйдем. Он пошутил просто.

— Знаю я вас, шутников, — сказала она. — Ходят тут всякие по ночам. Вам лучше убраться по добру.

Я не стал реагировать, оплатил молча покупки, уложил все в пакет и повел Степана на выход.

— В этом гастрономе всю жизнь проработала моя бабушка, а вот кто ты такая?! — крикнул Степан. — Сама убирайся!

— Замолчи, дурак, — сказал я. — Тебе пить совсем нельзя.

Мы вышли на улицу. Я плотно укутал горло в воротник пальто и надвинул на лоб шапку.

— Тебя проводить?

— Сам дойду, — пробурчал Степан и пошел в сторону дома, брякая бутылками в пакете.

На самом деле, это не дом Степана — прокисший квас, а молодость наша уже смердит. Призраки, одни сплошные призраки, как в нашем конструкторском бюро, где я один на всем этаже работал за кульманом, в затхлом помещении с тусклой лампочкой.

Теперь моя жизнь — это Катька. Мой смысл жизни — это сделать ее счастливой. А как я буду зарабатывать эти деньги — совершенно неважно. Будет она счастлива, будет и мне хорошо. Жизнь сузилась до одного человека. Эта компактность мне нравилась, а Степан, Андрей, Ленка — всего лишь гнилые яблоки на дереве жизни. С минуты на минуту должны были упасть.

Глава 3

Вихрь вместе с корнями выворачивал из глинистой земли высохшие деревья и остатки кустарника. Люди шли, молча, закрываясь руками от палящего багрового солнца, песка и пыли. Дети тощими ручонками держались за родителей из последних сил. Я тоже брел, постоянно спотыкаясь о камни и булыжники и пристроившись за спиной пожилого человека, который вел за окровавленную руку взрослого сына.

Вдруг какая-то женщина недалеко от нас демонстративно развернулась и пошла в обратную сторону. Ее примеру последовали еще несколько человек. Другие продолжали идти, пытаясь противостоять стихии.

— Извините, а вы не подскажете, куда мы идем? — закрываясь рукой от песчаного вихря, спросил я у пожилого человека. — И в сущности зачем?

— Просто иди, — ответил он почти шепотом. — Потом поймешь.

— А если я не хочу… — срываясь на хрип, сказал я. — Какой смысл идти вперед, когда не знаешь, куда и зачем идешь? Может позади легче и лучше.

— Легче — еще не значит лучше.

— Не соглашусь.

— Где ты был, когда создавалась Вселенная?! — громогласно вопрошал собеседник. — Скажи, если знаешь. Где ты был, когда создавались звезды на небе?! Скажи, если знаешь.

Я поймал на себе печальный, но в тоже время добрый взгляд сына.

— Иди вперед, как бы трудно не было, — сказал старик и замолчал.

— Претерпевший до конца, будет спасен, — добавил сын.

Тут я почувствовал теплую и нежную руку в своей ладони, подумал, что это Катькина рука, но, повернув голову, увидел, существо, лишь отдаленно напоминавшее жену. Лицо не выражало ни единой эмоции, как кукла из глины. Существо позвало меня идти за женщиной, силуэт которой уже почти скрылся на горизонте. Я хотел что-то возразить, но тут вихрь сбил меня с ног, а похожая на Катю кукла рассыпалась на множество черепков. Песок забил мне глаза, проник через рот в гортань, в нос и уши.

Телефон истошно звонил уже второй раз. Я с трудом разлепил правый глаз и решил не снимать трубку. «Кто сейчас вообще пользуется домашним телефоном?» — подумал я. Трубку повесили.

Сон вновь начал завладевать моим сознанием, но, где-то через десять минут, уже в третий раз надоедливый китайский мотивчик начал настойчиво требовать моего пробуждения. Мне пришлось вылезти из теплой кровати и, шатаясь, пойти на кухню:

— Алло, — сказал я, чувствуя сухость во рту, как будто всю ночь ел песок.

— Спишь?

— Вить, ты, что ли?

— Я, — ответил брат. — Слушай, у тебя еще блокноты с ручками остались?

— Остались вроде, — ответил я, посмотрев через балконную дверь. — Коробки две кажется.

— Поделишься?

— Приезжай, забирай хоть все.

— А тебе не нужны они, что ли, в работе?

— На складе потом еще возьму. Меня от этих ручек уже мутит.

— Через часик тогда буду.

— Хорошо.

На другом конце провода положили трубку.

Я жадно выпил стакан воды, стоя босиком на холодном полу. Желудок принял воду как что-то чужеродное. Снова затошнило. Пришлось порыться в аптечке, достать десять таблеток активированного угля, растолочь их и запить вторым стаканом воды.

В ванной меня пробило на кашель. За последние шесть месяцев я дважды переболел ангиной. Приходилось пить антибиотики и с температурой ездить на работу.

— Главное, получить должность и дотянуть до отпуска. Тогда приведу себя в порядок и отдохну. Не время сейчас расслабляться.

Голову мыть не стал. Бабушка всегда говорила, мол, по воскресеньям мыть голову — грех. И бриться не стал. Почистил зубы и немного замазал синяк Катькиным тональным кремом. Попытался расчесать свой ежик на голове, но плечо заныло еще сильней, чем вчера.

— Ну и вид… — подумал я про себя, выключив в ванной свет и пойдя на кухню.

Я вытряхнул полную окурков пузатую пепельницу в мусорное ведро и открыл окно, чтобы проветрить. Вымыл две тарелки, что лежали еще с пятницы в раковине, и поставил вскипятить воду в чайнике. Не найдя под кипой бумаг и пакетов пульта от телевизора, включил его по старинке нажатием кнопки.

В новостях говорилось, что все коммунальные службы города брошены на уборку улиц, и к понедельнику все будет чисто.

Раньше снег сыпал на толстые шкуры мамонтов, теперь он падает вниз на норковые шубы женщин, торопливым шагом бегущих по мостовым. У людей в городах есть не больше часа, чтобы насладиться белой красотой. Тонны песка, соли и реагента быстро делают свое дело.

В городе снежинки умирают быстрей, чем комары летом. Когда-нибудь мы все забьемся жить в крохотные комнатки стеклянных башен под самое небо, и уже некому будет увидеть, как снежинка упадет на брошенную древнюю мостовую, некому будет слепить снеговика и поиграть в снежки. Судя по тому, что происходит в мире, до этого осталось недолго.

Есть не хотелось, и, выпив чашку черного чая без сахара, я вышел на балкон покурить, где к горлу так подпер комок, что пришлось спешно бежать в туалет. Я обхватил обеими руками чуть вздувшийся овалом живот, и из меня вышла черная жижа из не растворившихся до конца таблеток.

Обессиленный, я повалился в велюровое кресло. Вернулась одышка. Я сосчитал пульс: сто десять ударов в минуту. Было ощущение, что кровь проникала в сердце лишь частично и забивалась в угол одного из предсердий, словно мышь.

Посмотрел вокруг. Катькина одежда была разбросана по всей комнате: пара лифчиков, несколько пар носков, три сорочки, одно черное шелковое платье и черный кожаный клатч. Пришлось заставить себя подняться и запихать все, что не попало в чемодан, обратно в шкаф, как попало.

«Неужели так сложно не раскидывать вещи? — подумал я с раздражением. — Или хотя бы убирать за собой. Это же элементарно».

Раздался звонок в дверь.

Если честно, я был рад, что Катьки сейчас нет дома. Отношения у нее с Виктором оставались натянутыми уже давно ввиду его вечной хмурости и отцовского бескомпромиссного темперамента.

Она даже порой задавалась вопросом: «А родные ли вы братья?»

Я такое слышал не только от нее. И, правда, схожесть с братом у меня была минимальная. Максимум, во что могли поверить люди, когда видели нас вместе, так это то, что мы родственники, но никак не родные братья.

У него светлые жесткие волосы, словно щетка для раковины, у меня — темные мягкие. Он мускулист, у меня тельце рыхлое. У него глаза синие, у меня карие. А что касается внутреннего мировоззрения, то там вообще небо и земля. Мы различались взглядом на жизнь, привычками, увлечениями. Но при всем при этом мы все же являлись родными братьями, как ни крути. Кровь есть кровь.

— Жена надолго уехала? — спросил брат, делая глоток чая.

— Скоро возвращается уже.

— Что-то у вас тут табаком все пропахло. Курите?

— Друзья были в гостях недавно, — пытался оправдываться я.

— Кто это тебя так приложил по носу?

— Да так. В темноте наткнулся на косяк, — ответил я первое, что пришло на ум. — Как Машка? Говорить начала?

— С дедом дома. Повторяет уже десяток слов. Бабуха — это у нас подушка, сепа — это Степа, табулет — это у нас табурет.

— Здорово…. Нужно съездить к вам. Увидеть хочу ее. А то все некогда и некогда.

— Приезжай. Двери всегда открыты. У матери давно был?

— Давно, — ответил я. — Может, сегодня съезжу.

Брат взял конфету и стал молча разворачивать фантик.

— Слушай, Вить, ты лампочку в ванной не поменяешь?

— Лампочка есть?

— Да.

— Неси.

Он сходил, отключил подачу электроэнергии. Я достал из ящика новую лампочку, и все было сделано в три минуты.

— Спасибо большое, а то Катька просит, просит давно.

— Пустяки, — сказал он. — Ладно, я, наверное, поеду.

— Уже? Тогда Машку поцелуй в щечку. Скажи, что крестный привет передавал и скоро привезет подарок.

— Передам, — сказал Виктор, беря под мышку две коробки с шариковыми ручками. — Слушай, может, сходим вчетвером в кино, как твоя жена приедет?

— Не знаю, Вить. Посмотрим. Катька может не захотеть. Я спрошу.

— Хорошо, спроси.

Мы попрощались, и он ушел. Я выглянул в окно, крутя между пальцами сигарету, и подождал, пока машина брата не скрылась из виду. Потом несколько раз откашлявшись, жадно, до самого фильтра, выкурил сигарету прямо на кухне.

Бросив взгляд на затертый до дыр рабочий портфель, вспомнил слова бывшего начальника: «Максим, главное в нашей работе не качественные визиты, отглаженный костюм, а имитация бурной деятельности и широкая улыбка. Пыль в глаза пускай. Больше отчетов липовых сдавай. Все равно никто не будет проверять отгрузки со складов. Там вечный бардак.

Главное, имей на территории около пяти подкормленных врачей, и дело в шляпе. Они тебе весь план вытянут, а те, кто с утра до вечера горбатится, так и останется медицинским представителем. Зачем их повышать? Зачем терять таких муравьев?».

Через три месяца его уволили за низкие продажи на вверенной территории, а меня перевели в команду Веры Гончаровой, но его слова я запомнил надолго.

К двенадцати я так и не решился сесть за отчет. Провалявшись в кровати, принял горячий душ и поехал домой к родителям, понимая, что, когда прилетит Катька, сделать это не получится еще долго.

Пока очищал щеткой машину от снега и прогревал двигатель, снова предался воспоминаниям, пытаясь понять, как я, будучи человеком сентиментальным, ранимым и домашним, мог полюбить такую непростую девушку, как Катя.

«Что ее держит рядом со мной: трезвый расчет, предназначение судьбы? Страсть? Нет, страсть вряд ли. Тогда что? Любовь?»

Катька, она реалистка всегда по жизни. Пробивной человек. Всегда ставит для себя цели и старается их достигать. Меня притянула к ней не столько ее внешняя красота, сколько характер — то, чего так не хватало мне. Все у нее как-то просто выходило. Без лишней чепухи. Без примет и поговорок. Сказала и сделала.

На период нашего знакомства мне это было очень необходимо. Я, еще совсем зеленый, работал стажером-инженером в конструкторском бюро и вообще не знал, как жить дальше. Денег едва хватало на кино, но после Ленки с девушками совсем не клеилось. Работа мне не нравилась — я еще на третьем курсе понял, что инженером быть не хочу, — и тут мама, придя с рынка, как бы между словом, сказала про Катьку.

Помню, как читал лежа на диване книжку и пробурчал, мол, не нужно мне никого сватать.

Наши семьи жили в одном доме, и родители по молодости даже работали на одном заводе. Случайно встретившись на улице, мамы обсудили личную жизнь своих детей. Та минута, когда я решил посмотреть на фотографию Кати в социальной сети, стала для меня судьбоносной. Вся жизнь перевернулась с головы на голову. Все завертелось на бешеных скоростях. Жизнь обрела новые, невообразимые краски.

Предложил встретить ее после работы. Дома для храбрости сделал три больших глотка самогона, привезенного из деревни. Короткая юбка, красная помада на губах, сигарета во рту — это не то, что я ожидал увидеть. Мои шаблоны начали трещать по швам.

Выйдя из метро, мы зашли в какой-то торговый центр и съели по куску пиццы. Все было скомкано, нервозно, я двух слов связать не мог, мало того в тепле меня совсем развезло. Около подъезда молча расстались, а на следующий день она написала, что мы очень разные.

Я сохранил это сообщение в телефоне: «Мне моя мама напела, что ты отличный парень — надежный, порядочный, а ты приехал на первое свидание пьяный, в какой-то жуткого вида куртке, слова не вытянешь из тебя. Извини, но нам не по пути дальше».

Я предложил еще раз встретиться. Странно, но она согласилась. Пошли с ней в бильярдную.

— Ты в первый раз, что ли, играешь? — усмехнулась она тогда, загнав свой последний шар в лузу.

— Чаще просто в русский бильярд играю, — оправдывался я.

После проигрыша пришлось покупать ей две Пина Колады, а себе два абсента. Она, не отрывая взгляда, следила за мной, предвосхищая следующие минуты. Я смутно помню, как мы поймали такси, и уже перед самым домом меня вырвало в машине на ее туфли.

Понимая, что прощения мне не будет, я попытался выкинуть девушку из головы, но чем дольше мы не виделись, тем сильнее меня к ней тянуло. Весь мир сузился до одного человека.

Где-то около двух месяцев мы не встречались и не общались, но однажды, по дороге на работу, ожидая автобус на остановке возле дома, я увидел ее в обтягивающем коричневом платье, черных очках и маленькой сумочкой в руках. Все вокруг как будто замерло, не мешая ей переходить дорогу. Правильные черты лица, создающие волшебную отрешенность от действительности, и шелковые светлые волосы, развевающиеся на ветру, чуть не свели меня с ума в тот момент. Она подплыла ко мне, улыбнулась, сказала: «Привет», как ни в чем не бывало, и сама пригласила на чашечку кофе. Я только и смог кивнуть, вдыхая запах ее духов.

Чашечка кофе нас не сблизила, и мы опять разругались. На этот раз я был трезв, как стеклышко, и постарался надеть самые, как мне казалось тогда, модные вещи в моем гардеробе. Потом выяснилось, что я глубоко ошибался.

Все было куда прозаичнее. Я просто не заплатил за нее в маршрутном такси, не желая менять крупную купюру, не подал ей руку, опять не смог решить, в какое именно кафе идти и, самое главное, попросил больше не курить.

Мы опять перестали встречаться, но продолжили общение в интернете. Вот именно там я раскрылся в ее глазах. От моих шуток и занудства она не успевала ставить смайлики. В реальной жизни меня терпеть не могла, но в виртуальном пространстве — это уже была почти любовь.

Так и общались до тех пор, пока мы чисто мужской компанией не отправились в Крым на две недели. Она это проглотила, написав, что я ей вроде как даже нравлюсь. Все было бы хорошо, но после моря я поехал в деревню к бабушке еще на две недели помогать копать картошку.

Вот тут ее гордость не выдержала, и она заявила, что пошла на свидание с тридцатилетним мужиком: «Чао, Максим».

Прочитав сообщение в десятый раз, я выбросил купленный в Крыму на последние сбережения браслет, и решил закончить эти отношения навсегда. Сказать, что я не ревновал, значит, ничего не сказать.

Но было поздно. Болезнь прогрессировала. Я больше не мог жить без ее голоса, запаха шампуня и духов на волосах, улыбки и кокетливых жестов. Я не спал, у меня пропал аппетит и, в конце концов я, не выдержав, решил написать ей:

«Катя, можешь не отвечать, можешь меня не прощать, но только прочитай внимательно сообщение и не делай поспешных выводов.

С тех самых пор, как мы познакомились, моя жизнь обрела новый смысл. У меня появилась, наконец, цель. Появилось желание развивать себя и становиться лучше. Бороться со словами-паразитами, с умом покупать одежду, научиться хорошим манерам, стать решительным, целеустремленным, принимать людей такими, какие они есть.

И все это ради тебя одной. Я смотрю на девушек и вижу только твое лицо. Нюхаю цветы и слышу только запах твоих духов. Стук капель о подоконник для меня, как стук твоих туфель о мостовую. Порыв ветра, и я купаюсь в запахе твоих волос. Пожалуйста, прости меня и будь со мною. Твой Максим».

Чуть с ума не сошел, пока ждал ответ. Прошло не менее получаса, пока короткий сигнал о новом сообщении не донесся до моего уха.

Перед ней стоял выбор. Неизвестность с машиной, квартирой и дорогими подарками и нищее занудство, из которого можно было бы попробовать что-нибудь дельное вылепить.

Позже узнал, почему она все-таки выбрала второй вариант. Страх повторения судьбы матери — быть брошенной с ребенком — пересилил временное материальное неблагополучие.

— Максик, хороший пластилин, доченька. Из него ты вылепишь кого угодно, — сказала тогда ее мама с Катиных слов.

Как сейчас помню. Поднимается по лестнице из метро, разговаривая с кем-то по телефону. Волосы рассыпаны по плечам, колышутся, словно ветви ивы. Какой-то мальчуган на бегу случайно задевает ее плечом и ей приходится поправлять свое обтягивающее зеленое платье, чтобы скрыть выглянувшую бретельку бюстгальтера.

Потом находит меня глазами, говорит кому-то в трубке: «Минутку», — и целует меня в губы. Я помню, как почувствовал в ее дыхании виноградный аромат. Видимо до встречи со мной она выпила бокал или два вина. А потом, улыбаясь, делает мне жест, мол, пошли, и я поплелся, семеня рядом, как верный пес. Она любила такие показные выходки на людях. С того самого поцелуя я потерял волю и контроль над собой.

И месяца не прошло, как после очередной близости, совсем потеряв голову, сделал ей предложение. И где тут нерешительность? Другие девушки по пять лет ждут главного вопроса всей жизни.

— Подумаю, — улыбнувшись, ответила она, наливая энергетик в стакан с водкой.

Втайне от нее договорился в ресторанчике на Тургеневской площади, чтобы, мол, когда подам знак, убавили громкость, свет притушили, включилась тихая романтическая музыка, я встал на колени и сделал Кате предложение уже официально. Она в этот момент жевала кусок стейка из мраморной говядины и чуть не подавилась им.

— Катя, я тебя очень люблю! Будь, пожалуйста, моей женой!

— Э…

— Ты выйдешь за меня? — спросил я, держа в руках открытую синюю коробочку.

Она дожевала кусок говядины, запила глотком вина и уставилась на меня оценивающе.

— Ну же, соглашайся, чего ты ждешь? — услышал я голос женщины за дальним столиком.

Она обновила свой бокал и долила мне почти до самого краю.

— Давай за это выпьем, дорогой, — сказала она.

— Так ты выйдешь за меня? — все еще не понимая, спросил я.

— А разве у меня есть выбор? Конечно, да.

Ресторан взорвался аплодисментами. Нам принесли бутылку шампанского за счет заведения. Катя со всех сторон посмотрела на колечко и спросила:

— Это бриллианты?

— Да… — не ожидая такого вопроса, ответил я. — Конечно, бриллианты, что же еще.

— М-м-м…

Хотя, конечно, это были не бриллианты, а их качественный заменитель. Откуда у меня деньги на бриллианты.

Мне было тогда плевать, что мы мало знакомы. Я был страстно влюблен. Я хотел ее тела и хотел только ей принадлежать. Я боялся, что она уйдет от меня, и надеялся привязать к себе штампом в паспорте. Я был болен.

Родители тогда находились в деревне. Решил позвонить, обрадовать:

— Мама, здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй, сынок. Ты как там? Мы картошку посадили почти. Бабушка заболела опять. Скоро приедем.

— Слушай, я… что хотел сказать. Я это…. Женюсь.

— На ком?!

— На Кате!

— Сынок, ты чего? Подожди, не спеши. Поживите немного. Узнайте друг друга сначала.

— Хватит лезть в мою жизнь! — прокричал я в трубку. — Один раз я тебя уже послушал. Довольно. Не маленький уже.

И отключил связь. Маменькин сынок получил, наконец, свободу. Теперь он хотел только одного. Взрослой жизни. Быть рядом с Катей. Делать, что хочешь. Вместе идти по жизни бок о бок.

По приезду родителей я устроил дома скандал и потребовал дать мне денег на свадьбу. Мол, брату помогли, и мне давайте. Свои жалкие накопления спустил в первый месяц на Катю и на покупку обручального кольца. Отец пошел в Сбербанк и снял последние крохи с книжки, которые они с мамой откладывали на покупку участка земли под дачу.

Начались рутинные приготовления. Катя все больше раздражалась. Мол, почему она все делает за меня? Где мужской стержень? Эти несчастные списки гостей, заказ лимузина, обсуждение меню в ресторане, места для гостей — меня это так утомляло. Сказка таяла на глазах.

Финальной точкой, приведшей в очередной раз ее в бешенство и чуть не поставившей жирный крест на свадьбе, был мой костюм, по старой традиции купленный с мамой.

С детских лет, когда приходилось ехать за обновкой, мы отправлялись на Черкизовский рынок. Это было настоящим приключением. Располагая небольшой суммой, мы должны были купить одну большую вещь мне или брату, что-то недорогое отцу и, если оставались деньги после торгов, что-то и маме. Жили тогда бедно.

Торги — это было искусство, которым мама владела на высшем уровне. Так, наверное, только в Ташкенте на рынке еще торгуются. Скажу по правде, я всегда стеснялся этих торгов.

На какие только ухищрения в лихие девяностые мама не шла, чтобы китайцы, вьетнамцы, кавказцы сбрасывали десять, двадцать, сто, двести рублей с покупки. И сетовала на то, что завод остановился, и показывала удостоверение работника этого завода, и делала акцент на старой поношенной, специально для рынка надетой куртке.

Я, кстати, тоже был в числе козырей. Не знаю, правда, что я там мог скинуть, но, видимо, мой худощавый бледненький вид и жалостливые карие глаза делали свое дело. Самым главным было следовать маминой домашней установке: «Только не говори, что тебе нравится вещь, иначе не сбросят». Я всегда терялся: что же мне все-таки говорить, если вещь нравилась?

И обязательно под финал мы должны были купить у добрых узбеков самсу. Вот это были времена.

Но вернемся к костюму. Конечно, времена были уже не те. И я предложил купить костюм в магазине, на что получил ответ: «В магазины все везут с рынка и потом втридорога продают, чтобы аренду отбить».

Скажу честно, костюм мне сначала показался хорошим, но после примерки дома я запаниковал. Он был удлинен, как фрак, но на моем тогда худом теле смотрелся не очень. Приплюсуйте сюда еще неудачную стрижку, на которую я потратил два часа, и несколько прыщей на правой щеке. Точно не вид мужчины мечты.

Но в те дни брак был для Кати необходим так же, как и для меня. Это замужество развязало ей руки. Для полной свободы не хватало только штампа в паспорте. Ее отчим не уставал повторять: «Вот будет у тебя муж, тогда пусть за тобой и смотрит, тогда делай, что хочешь».

И как только мы поженились, то сразу подали заявления на заграничные паспорта. «Море, песочек, солнце! — воодушевленно кричала она. — Наконец-то, любимый, мы полетим отдыхать и будем только вдвоем».

Свадьба не прошла тихо. Когда я выкупал невесту, Катина мама устроила скандал на ровном месте, мол, гости как свиньи натоптали, облили ковер шампанским. Мой отец, перебрав водки, чуть не подрался с ее пьяным отчимом из-за какого-то пустяка.

Чувствовалось напряжение, витавшее в воздухе. Я старался заглушить его все новой и новой рюмкой, благо дефицита в поводах выпить не было.

О брачной ночи говорить и не хочется. Совсем запыхавшись в попытках снять ее свадебное платье, я рухнул головой на подушку и заснул. Катя же всю ночь, по ее словам, сидела и считала подаренные деньги, аккуратно сортируя доллары, евро и рубли по разным стопочкам.

Медовый месяц, а точнее, только неделю, мы провели не на море, а в декабрьском неприветливом Питере. Паспорта были не готовы, на работе дали лишь короткий отпуск. Но я не расстраивался. В городе Петра я еще не был, в отличие от жены. Мне нравилась эта идея. По прилету мы сняли небольшой отель на Лиговке и провели чудесные выходные.

Валялись до обеда в кровати, занимаясь любовью, потом гуляли по городу, тратя свадебные деньги налево и направо. Вечером покупали в магазине несколько бутылок шампанского и сигарет, отправлялись в номер, продолжать кутить и наслаждаться друг другом. Именно тогда я начал курить с ней за компанию и позже пристрастился.

После возвращения домой розовый шарик, наполненный веселящим газом, лопнул. Мы впервые столкнулись с другой стороной супружеской жизни. Бытом и рутиной. В первую очередь на работе меня перевели в режим простоя. Слишком мало было заказов, а последние мои работы были сделаны спустя рукава. Тут сказалась и подготовка к свадьбе, забившая всю голову, и банальная лень. Данный факт незамедлительно сказался на моей и так небольшой зарплате.

Далее встал вопрос: где жить молодоженам? Решили пока остаться у ее матери с отчимом. Все-таки мне проще было перенести часть своих вещей к ней на квартиру. Но вскоре этот вариант сначала не устроил меня, а потом уже и Катьку.

Ее мать или отчим могли без всякого стука зайти к нам в комнату, а однажды теща, хоть и в шутку, нахальным образом сдернула с нас одеяло. Меня старались не трогать, но вот Катьку они донимали. У меня сложилось впечатление, что ее мать после свадьбы единственной дочери, надеялась остаться поскорее наедине со своим любимым мужчиной.

К своим сорока пяти они не утратили пыл, подогревая отношения небольшими ссорами и скандалами. Я первое время не мог к этому привыкнуть. Утешение, что, мол, это у нас так заведено, на меня не действовало. Я с детства привык видеть и понимать любую ссору своих родителей, как начинающийся шторм, от которого можно было ждать, чего угодно, особенно, если отец приходил с завода пьяным.

В общем, моей супруге это надоело, мы собрали все ее вещи и переехали в соседний подъезд, ко мне, но тоже ненадолго. Во-первых, свободолюбивая натура моей жены сразу не спелась с традиционными устоями моей мамы, где жена — это хозяйка, с утра до вечера стоящая у плиты, успевающая на работе смену отстоять и детям с уроками помочь вечером, а во-вторых, на второй день пребывания Катька пришла с работы поздно вечером уставшая и нервная.

Я сидел в комнате и услышал фатальный вопрос моей мамы: «Катя, а ты считаешь нормальным, когда муж давно дома, а жена шатается неизвестно где. Кто ужин будет готовить?»

Далее последовали крики, хлопанье дверей в ванной и туалете, и опять сбор чемоданов. Она заявила на всю квартиру: «Я буду искать съемную квартиру». Именно не мы, а я. Собрала вещи и, повернувшись ко мне, сказала:

— Ты идешь или остаешься?

— Иду…

— Сынок, оставь эту истеричку, разве не видишь, что она об тебя ноги вытирает?

Катя со всей дури хлопнула входной дверью.

— Заткнись! — крикнул я матери и замахнулся на нее.

— Ну, давай! Бей мать. Я же заслужила.

— Иди ты… — сказал я и побежал догонять жену.

Я не знал, что делать. Мои старые инстинкты говорили защищать маму, как я защищал ее в детстве от пьяного отца своими худыми ручками, а новые, еще не успевшие врасти в меня, говорили: «Твою жену обижают и унижают. Что ты стоишь?»

Мы спустились с поклажей вниз, погрузили все в ее рабочую машину и поехали. Потом она резко остановилась у киоска, вышла и купила газету с объявлениями, заявив, что мы будем снимать квартиру, хочу я этого или нет.

Ночь мы провели в машине. На близость можно было не рассчитывать. В ту ночь я так и не получил дозу прикосновений к ее теплому и бархатистому телу, к которому я так сильно привык и которое стало для меня уже наркотиком.

На следующий день она мне позвонила и сказала, что вечером поедем смотреть две квартиры. Я не возражал.

Первая жилплощадь оказалась ужасной. Два на два метра. Старые обои. Всюду пыль и ценник несопоставимый, а вот вторая — понравилась. Хорошая совковая однушка, но чистая и цена невысокая. Заплатили риелтору и вселились.

Вечером, когда я засунул свою руку под ее комбинацию, Катька отвернулась к стене и поставила мне в укор, что я вновь и пальцем не пошевелил для поиска квартиры. Оправдываться было бесполезно. Половину ночи я не мог заснуть и смотрел, лежа, в потолок. Не так представлялась мне семейная жизнь. Совсем не так.

После того, как мы понемногу обжились, проблемы молодой семьи на этом только набирали обороты. Снова быт, снова распределение обязанностей. Наша жизнь становилась похожа на огромную свалку из мелких проблем и ссор. Мусор вывозят из города, и создается ощущение чистоты и благополучия. Но тучи черных ворон вдалеке за городом и зловонные запахи, принесенные ветром обратно, говорят, что оно призрачно.

Так и у нас. Не привыкшая с детства к хозяйству Катька напрягалась от того, что нужно было стирать, гладить, следить за чистотой в доме. Ходить за продуктами и готовить каждый день завтрак, обед и ужин. Притом что я всячески ей помогал, а не лежал на диване, потягивая пиво.

Как-то вечером я пришел с работы уставший и голодный. Разделся, закинул грязную, пропотевшую рубашку в стиральную машину, сел за стол и спросил, закурив:

— Дорогая, что на ужин?

Молчание.

— Катенька?

Молчание. Иду в комнату. Она за ноутбуком делает отчет по работе.

— Ты что-нибудь готовила на ужин?

— Нет.

— А ты хоть что-нибудь сама ела-то?

И тут взрыв эмоций.

— Что ты пихаешь в меня эту еду? Хочешь, чтобы я толстой стала и никому не нужной?

— В смысле — никому не нужной? — спрашиваю я удивленно. — Ты мне нужна.

— Вот именно, только тебе. А я так не могу. Я должна чувствовать, что нравлюсь людям, коллегам, неважно кому. Я привыкла быть в центре внимания. Поэтому я утром по два часа собираюсь, только поэтому я покупаю сразу три понравившихся мне белых сорочки. Когда я выхожу на улицу, я должна выглядеть сногсшибательно!

Я встал и пошел обратно на кухню.

— Стой, я не договорила. Вернись, сказала!

Я открыл холодильник, достал два яйца и последнюю полоску бекона. Поставил на плиту сковородку, налил масла и стал ждать, пока нагреется.

— Ты думаешь, что один работаешь? — сказала она, придя следом. — Я тоже пашу целый день и имею право отдохнуть.

— Кать, ну что ты завелась? — спросил я, разбив яйцо в сковороду. — Да, я работаю. Устаю. И ты работаешь. И ты устаешь. Но так принято, что жена должна вести хозяйство, разве не так у твоих родителей?

— Ты моих родителей не тронь. Мой отчим полностью обеспечивает мать. Она может позволить себе не работать и вести хозяйство. Он добился всего сам и не бежит к мамочке при первой же возможности.

— Ему пятый десяток, его мать померла давно, а мы с тобой только начинаем жить. Ты же видела, за кого выходишь замуж. Никто не обещал сразу золотых гор.

— Какого рожна ты тухнешь в этом бюро? Давно тебе предлагала представителем попробовать.

— Но у меня нет медицинского образования! Как я буду работать?

— Как хочешь, но с теми копейками, что ты приносишь, долго мы не протянем. И, кстати, в выходные я иду с друзьями на день рождения. Подруга пригласила. Ты ее не знаешь.

— Но мы же вроде к нашим родителям собирались в гости.

— Один съездишь к мамочке. Моих родителей дома не будет.

— В смысле? Ты что на день рождения одна поедешь? Это ты считаешь нормальным? — Ты там никого не знаешь и будешь лишним, да и что вообще такого? Мне теперь дома сидеть с тобой всегда? Я не могу с друзьями встретиться?

— У тебя кто-то есть?

— Ревнуешь? Как это трогательно.

— У тебя есть кто-то?! Отвечай!

— Не ори. Нет у меня никого.

— Я не верю тебе. Ты врешь. Кто он?!

— Я только твоя и ничья больше, — пританцовывая около зеркала, сказала она.

Я жевал кусок жареного бекона, больше похожего по вкусу на резину, и не знал, как поступить дальше.

— Чего ты молчишь, дорогой? — ехидно спросила она, садясь на табурет напротив. — Ты уже не любишь меня?

Она всегда так делала, а я не успевал перестраиваться.

— Люблю, но знаешь, мне кажется, мы поспешили со свадьбой. Ты еще, видимо, не нагулялась. Я даже так скажу, меня ты видишь отличным заботливым отцом лет так через пять, может семь, а сейчас тебе это совершенно не нужно.

— Да, зайка, — ерзая от возбуждения на стуле, сказала она. — Ты прав. Я действительно не нагулялась.

Я встал и начал мыть тарелку под краном. А она подошла сзади и обняла.

— Ну не сердись, Максик. Я очень тебя люблю, но ты тоже должен меня понимать. Все у нас будет хорошо. Через недельку мы обязательно купим тортик и приедем к твоим родителям, а завтра я приготовлю что-нибудь вкусненькое. Просто обедала в офисе с коллегами, а сейчас есть, совсем не хотелось. Еще и регионал отчет заставил за неделю сделать.

— Все нормально, — ответил я, как обычно смягчаясь.

Я очень ее люблю и боюсь потерять. Жизни без нее не представляю. Это как отрезать половину сердца и залепить пустоту цементом.

С того вечера все хлопоты по дому пришлось взвалить на себя. Раз в неделю пылесосил полы, стирал белье, выносил мусор, начал сидеть на кулинарных сайтах и в блогах, вычитывая рецепты. Учился готовить.

Я ничего об этом не говорил ни ее родителям, ни своим, хотя моя мама чувствовала, что сын не весел. Мы все чаще стали устраивать вечеринки на съемной квартире, приглашая только ее друзей. Все чаще стали проводить время в торговых центрах, этих островках призрачного благополучия. Когда свадебные деньги закончились, Катька настояла, чтобы я продал свои «Жигули» двенадцатой модели, которые мне подарили родители на совершеннолетие.

Кто бы мог подумать, что мы потратим все деньги от продажи на шмотки за один только день?

Вся квартира была завалена пакетами. От лейблов рябило в глазах. Ссоры с Катькой прекратились на несколько месяцев. Золотой телец был задобрен. От мамы продажу машины я скрывал до последнего.

Заводской район, где жили родители и родились мы с братом, издавна был промышленным. Его центром был литейно-механический завод с грозными, огнедышащими доменными печами.

После школы у ребят был небольшой выбор. Либо идти учиться в техникум, осваивать профессию металлурга, либо, кому позволяло положение в семье, поступать в институт, учиться на инженера.

Заводской район был местом обитания целых поколений трудового народа, нескончаемыми ниточками тянущихся в далекое прошлое, и одновременно местом последнего пристанища. Так сложилось, что рядом с котлованом будущего, вечно угрюмого гиганта, располагался старый, всеми забытый погост за чертой города, с покосившимися и полусгнившими крестами.

Условия работы на заводе всегда были тяжелыми, порой нечеловеческими, люди умирали, как мухи, кто от рака или силикоза легких, всю жизнь вдыхая смолу и черную сажу в чугунных цехах, кто от разрыва сердца при попадании на ноги или грудь жидкого раскаленного металла. Не спасали даже стальные башмаки и защитный стальной фартук. Кому-то просто проламывало череп вместе с каской тяжелыми крюками. Ломало спины, ноги, руки, выбивало плечи, засыпало рудой или углем.

Всех хоронили тут же, под стенами завода, давая в их честь последний паровой гудок. Я запомнил картину из детства, когда мы с мамой ждали отца возле проходной. Из одних ворот валит мужичье, после ночной смены, быстрей выпить холодную кружечку пива, а через соседние ворота, внутрь кладбища, двигается похоронная процессия. Вот такие два потока жизни. Завод был сердцем района, а рабочие его кровью, которой требовалось постоянное обновление.

Весь двадцатый век гигант богател, расширялся, расстраивался, становясь похожим на огромного спрута. В своих щупальцах крепко держа не только цеха и склады, но и детские сады, техникум, пионерские лагеря, два бассейна, стадион, десяток многоэтажных жилых домов, садовые товарищества, больницу, библиотеку, завод десятилетиями кормил целые семьи, награждал медалями и грамотами, выписывал путевки на море, бесплатно лечил. На первое мая отец всегда надевал свои трудовые ордена, прицепляя их на лацкан пиджака, и с гордостью проходил мимо доски почета, где висела его фотография.

После перестройки и последующей за ней разрухой и приватизацией, завод представлял собой жалкое зрелище, доживая свои последние дни. Директора менялись с умопомрачительной быстротой, успевая все же ухватить свой лакомый кусок. К середине девяностых за долги было распродано почти все имущество: бассейны, лагеря, больница, дома, стадион. Цеха начали закрываться один за другим, отмирая от тела завода как гангрена, и тут же сдавались в аренду под производство конфет, печенья, выпуск журналов. Даже кино снимали. Такой антураж еще поищи.

Последний свой дом завод с горем пополам сдал в 1992 году — тот самый, в котором сейчас обитали мои родители и где мы не так давно жили с братом.

Конечно, когда организм умирает, когда сердце начинает барахлить — это непременно сказывается на качестве крови. Рабочие, месяцами сидящие без зарплаты, потихоньку спивались, опускаясь на дно. Молодежь больше не шла на завод. Начиналась новая эпоха.

Эпоха бизнеса, рэкета, легких денег, эпоха компьютеров и торговли. Кладбище, правда, отнюдь не пустовало. В лихие девяностые заводская поросль вступала в ряды различных группировок и довольно быстро оседала на погосте, успев принести в дом пожилых родителей цветной телевизор или видеомагнитофон.

Завод еле дышал, сердце района мучила нестабильная стенокардия от нехватки финансирования и отсутствия заказов. Перспектива родителям найти другую работу, потерявшим здоровье в цехах, была невелика, но я старался об этом не думать. Мы с Катей наслаждались молодостью, близостью и свободой. Я создал свою собственную семью, и мне нужно было думать только о ней. У нас и своих нерешенных проблем хватало.

Проходная завода была закрыта на большой замок, рядом в сугробе на двух опорах стояла покосившаяся доска почета. Включив аварийку, я вышел из машины, достал из багажника тряпку, пролез по снегу к доске и вытер с чудом сохранившегося стекла всю придорожную грязь. Моему взору предстали три фотографии почетных работников завода за 1987 год, среди которых по центру был отец. Еще молодой, с волосами, улыбающийся. Фото, правда, немного выцвело, поблекло за десятилетия, но черты лица оставались различимы.

Я поднял голову и посмотрел за ограду. Вдалеке виднелись остовы наклонившихся печных труб, которые подобно карельским корабельным соснам больше никогда не будут использоваться по назначению. Их век давно прошел и сам я уже никогда не смогу надеть тяжелые чугунные башмаки, как мечтал в детстве.

«Ладно, пора ехать, — подумал я, садясь в машину. — Странно, что фото еще осталось…»

Я побрызгал духами пальто в попытке скрыть запах табака, понимая, что бесполезно. У меня всегда была одна отмазка для мамы: «Коллеги дымят в машине». Говорить, что я начал курить, как-то не решался. Посмотрел в зеркало заднего вида на свое бледное лицо, мешки под глазами и пожелтевшие местами зубы.

Вспомнилась любимая фраза Катьки: «А где деньги, дорогой? — В мешках. — А где мешки? — Под глазами, дорогая». Взяв с заднего сиденья коробку конфет, я вышел из машины и отправился к родителям.

Глава 4

Дома никого не было. Я достал ключи, открыл дверь и вошел.

Запахи жареного мяса вперемежку с лаком для волос и дешевыми мамиными духами, моментально заполнили легкие. Мое сердце сжалось.

Врачи говорят, что человек, находящийся в коме, может реагировать на голос матери, запах ее кожи и прикосновения рук.

Я еще не успел снять пальто, как странное щемящее чувство проснулось в самых глубинах сознания.

Тепло, бытовой уют, наледь на стеклах вызвали во мне приступы ностальгии о давно ушедшем детстве.

Как просыпаешься утром в воскресенье позже всех, подбегаешь к окну босыми ногами, а на градуснике мороз в минус тридцать и метель. Тут же нос улавливает, как с кухни веет духовитым лавровым листом и жареным фаршем. Засовываешь ноги в тапки и, не умываясь, бежишь на кухню, где вся семья — брат, мама и отец — под радио «Маяк» едят с чаем блины, начиненные мясом, да так, что трещит за обеими щеками.

— О, кто к нам пришел, — говорит мама, улыбаясь. — Чаю и блинов его величеству пожалуйте.

Папа брал меня своими большущими руками с ладонями, напоминающими ковши и усаживал на табурет рядом. Мама ставила тарелку с пышущими от жара блинчиками и наливала чашку свежезаваренного чая. А я сидел и, болтая ногами, поедал блины один за другим, словно маленький хомячок.

Кажется, совсем недавно эта квартира была моим домом и крепостью, где я из стульев, подушек и покрывал строил свои неприступные замки. Всего пара кубиков, солдатиков и заводная машинка были частью целого мира, рисуемого в воображении.

Сейчас в моей комнате остался только стол, на котором стоял старый компьютер с обоями десятилетней давности, да потрепанный сборник научной фантастики из заводской библиотеки, который я не успел вернуть до ее закрытия. Всю остальную мебель либо продали, либо выкинули, либо отвезли в деревню по моей же просьбе, когда мы съехали на съемную квартиру.

Я помыл руки, сполоснул бледноватое лицо, вытерся чистым, пахнущим свежестью полотенцем, и лег на мягкий диван в зале.

Сразу отступили проблемы, исчезли склоки на работе, но вернулось бульканье в легких и хрип.

— Нужно как-нибудь выкроить время и все-таки сделать флюорографию, — подумал я.

Потрогал лоб — горячий. Подмышки тоже.

Входная дверь открылась, зажегся свет в коридоре, и послышался голос мамы. Я не спеша встал и пошел встречать ее.

— Неужто его величество само пожаловало? — спросила с улыбкой мама, ставя к зальной двери пакеты. — Здравствуй, сынок.

— Привет, — сказал я, немного, смущаясь.

— Сейчас разденусь, руки помою, и будем обедать.

— Я ненадолго.

— Что значит, опять ненадолго? Ты посмотри на себя. Дошел весь.

— Ничего не дошел, — пробубнил я. — А отец где?

— В гараже. Где ему еще быть. Днями там торчит. Лучше бы работу нашел. А твоя-то королева куда делась?

— Она на тренинге. Скоро должна уже вернуться.

— На тренинге…. Знаю я эти тренинги. Муж дома, а она гуляет.

— Ну не начинай. Она действительно по работе улетела. Кстати, я скоро могу получить повышение. В пятницу на собеседование заключительное ходил. Знаешь, какой там строгий отбор?

— Я и вижу. Одежда мятая, грязная. Щеки ввалились. Вон коленки на брюках желтые, посмотри. Оставь дома, постираю. Джинсы на переменку наденешь.

— Ну, мам…

— Снимай, снимай.

Я бросил взгляд на пакеты с едой.

В детстве я всегда ждал маму из магазина. Мне все казалось, что в каком-то из кульков обязательно будет что-то необычное. Все эти пакетики, бутылочки, коробочки появлялись в доме так редко и только в день зарплаты, которую могли и по полгода задерживать. Маме приходилось экономить, чтобы прокормить семью из трех мужиков. Это, наверное, был единственный повод, по которому мама могла причислить меня к «мужикам». Так обычно я всегда в ее глазах оставался маленьким сыночком.

Мама начала возиться с утварью, подогревая обед. Запахло жареными яйцами и вареной колбасой, картошкой с луком. Из холодильника были вытащены на свет миски с квашеной деревенской капустой, домашними опятами и солеными огурцами. Всё из деревни.

На деревенской картошке, сале и яйцах мы и выживали в голодные девяностые, когда рушилась страна, и лихорадило завод.

Что-то происходило со мной в эти минуты. Мне не хотелось вставать из-за стола. Я снова был ребенком, мама была рядом. Даже любовь к жене отодвинулась на второй план. Я понимал, что стоит сейчас сделать маленькое усилие, стоит только принять твердое решение, и я обрету покой и полное умиротворение.

Нужно просто не уходить никуда из квартиры, и все вернется на свои места. Все будет по-прежнему. Злой, суетный мир оставит меня в покое. Не будет спешки, недосыпов, ссор с женой, призраков ее измен, вечных недомолвок, дурацких подколок и насмешек со стороны тестя с тещей.

Запереться сейчас в теплой квартире, отключить телефон и остаться здесь навсегда. Стоит только подойти к маме, этой худенькой измученной семейными неурядицами женщине, обнять ее, как раньше, попросить прощения, и принц вновь обретет свое маленькое королевство.

Но я не мог. Я слишком далеко зашел. Слишком далеко. Я зависим от Кати. От ее запаха. От ее волос, глаз, улыбки, скул, шеи, ног, бедер, груди. Я не могу без близости с ней. Когда ее долго нет, я страдаю.

Я ревную ее к каждому, кто оказался рядом: шоферу, который ее подвез; начальнику, который ее похвалил; прохожему, который ее задел; другу, который ей улыбнулся. Я ревную ее к контактам в телефоне, к найденным чекам из кафе, понимая, что она могла строить глазки официантам или тем, кто сидел за столиком напротив.

Она любит игры, она любит выпить, и, самое страшное, она не контролирует себя в таком состоянии. Степан был прав, я давно болен ею.

Однажды на отдыхе в Турции мы здорово напились и возвращались в отель запоздно. Я тащил ее по пляжу, увязая в песке. Луна освещала нам путь. В номере уложил на кровать, уже спящую. Ее неприкрытая нагота сводила меня с ума.

Я не смог сдержаться и накинулся на свою жену как животное, испытывая грязную похоть. Но когда закончил, понял, что так с ней мог сделать любой, ведь она все равно бы ничего не вспомнила. В ту ночь я впервые заплакал, будучи женатым.

Мама дотронулась морщинистой ладонью до моего лба и заявила, что я весь горю.

Срочно был найден градусник. Под нажимом пришлось рассказать о высокой температуре двухнедельной давности и про то, что последние полгода я часто болел простудой. Я заверил, что сейчас все хорошо, потому что я пил сильные антибиотики.

Мама как обычно вся разнервничалась, начала сыпать вопросами. Градусник еще больше накалил воздух, показав тридцать семь и восемь.

— Да у тебя жар! Ты что, с ума сошел? Тебе лежать нужно, а не ходить!

Пришлось выпить таблетку парацетамола и дать обещание, завтра же сходить к врачу. Как назло, я поперхнулся горячим чаем и начал кашлять.

Я пошел, лег обратно на диван в зале и тут заметил вмятину на шкафу. Какой-то давний знакомый с детства дремавший ужас стал просыпаться внутри. В горле встал комок.

В этой комнате совсем недавно кто-то защищался, а кто-то нападал. Страшные воспоминания снова всплыли в памяти: как я прятался под кровать от страха, как рыдал и умолял не трогать маму. Как мы искали отца по району и обзванивали морги, а на утро он приходил весь перевязанный и побитый, словно на него, как на волка, охотился весь район.

Два месяца назад я сидел на кухне, работал. Вдруг зазвонил мобильный. Это была мама. Катька сидела в соседней комнате, тоже мучаясь с отчетом. Сделав глоток виски со льдом, чтобы промочить горло, я нажал «ответить»:

— Сынок, приезжай домой, — плачущим голосом, сказала мама. — Отец пьяный. Драться лезет.

— Как же вы меня достали со своими проблемами, — срываясь, сказал я. — У меня своих трудностей хватает.

— Приезжай, сынок. Я боюсь домой возвращаться. На улице сижу, на лавке.

— Сама, небось, напросилась опять.

— Клянусь, слова не сказала. Как зашел домой, сразу матом. Я к стенке прижалась и стою, дрожу. Ты же знаешь, ему пить нельзя, голова вся битая. Приезжай, пожалуйста.

— Как же я рад, что женился и, наконец, избавился от всех этих ссор ваших и драк! От пьянок этих… Звони Вите. Он старший. Пусть и разбирается с отцом.

— Ну, ему, сколько ехать-то, и ребенок спит уже. Приезжай, пожалуйста!

— Нет. Сами там разбирайтесь. Иди назад и не бойся.

Я положил трубку и сделал большую затяжку сигаретой, так чтобы аж до легких достало.

— Кто там, милый?

— Мама.

— Ну, ты посмотри на этого непослушного мальчика. Опять с мамашкой сплетничает. Мог хотя бы до утра подождать, пока я уйду на работу? Все, ночью ничего не будет.

— Да что за бред ты несешь? Ей помощь нужна была. Отец пьяный пришел.

— И что? У них есть старший сын. Пусть он решает эти проблемы. Сама опять, небось, виновата. Твой папа — очень клевый мужик. Лезть просто не нужно. Скандалить не нужно. Она ему слова сказать не дает. Затыкает. Если бы моя мама так делала, то ничего хорошего не вышло бы. Мой отчим тоже часто пьяный приходит, но его лаской встречают и заботой, а не матюками. Мужики ласку любят.

Она подошла и, закурив сигарету, села рядом. Помахала рукой, разгоняя дым.

— Разве я не права, дорогой? — рассматривая тлеющий кончик сигареты, спросила жена.

— Права, наверное, — сказал я, тоже уставившись на ее сигарету.

— Вот видишь, но ночью все равно сегодня ничего не жди. Ты наказан.

— Это нечестно.

— Еще как честно, милый.

Я лежал на кровати под одеялом, весь вспотевший после таблетки. Тело стало вялым. При каждом вдохе и выдохе слышался непонятный свист. Мама принесла чая с малиной и лимоном. Пришлось нехотя выпить. Потом я провалился в сон.

— Катя, ты такая у меня красивая. Я так тебя люблю. Ты всегда будешь рядом?

— Куда же я от тебя денусь, котенок.

— У тебя такие красивые глаза и волосы. Руки. Плечи. Ты самая лучшая девушка на свете.

Пауза

— Катенька, ты чего замолчала?

Пауза.

— Катенька!

Я взял ее за руку, подергал и ужаснулся. С ее лица начали отпадать куски кожи, как старая штукатурка. Она распадалась так, будто умерла в глубокой пещере еще лет сто назад, и только сейчас, под воздействием света, процесс ускорился. Мне стало страшно. Я отстранился от нее, готовый побежать, а она начала звать меня и плакать. Она тянула ко мне руки и просила обнять.

Тут я проснулся от шума. По голосу понял, что пришел отец. Пришлось встать, надеть шорты и выйти в коридор.

— Привет, — сказал я отцу, протягивая потную руку.

— Привет, — ответил он, пожав ее своим ковшом. — Совсем что-то забыл родителей.

— Пить меньше нужно, тогда и сына видеть будешь чаще.

Отец не отреагировал.

Да, это уже был не тот улыбающийся молодой подтянутый отец с фотографии на доске почета. На табурете сидел полысевший, поседевший, потолстевший, осунувшийся мужик с кучей складок на лице, синими мешками под глазами и сухими заскорузлыми губами. Коридорный полумрак лишь усиливал непроглядную тоску в его уставших глазах.

— Да нет. Приезжаю, когда могу, пап.

— Как жизнь вообще? — спросил он, вешая свой старый пуховик, промокший от снега.

— Нормально. Вот скоро новую должность должен получить. Машину новую, наверное, дадут.

— Должность… Детей-то там не раздают? Взяли бы какого-нибудь мальчугана деду понянчиться.

— Нет, пап, — заулыбался я. — Мы пока не планируем детей.

— Пора бы, — сказал он, проходя на кухню. — Чего откладывать в долгий ящик.

— Мы с Катькой к вам заедем как-нибудь, — перевел я тему. — Посидим, чаю попьем.

— Ты знаешь, тебе я рада всегда, сынок, а вот твоей так называемой жене — нет, — сказала мама, наливая тарелку щей отцу. — Я тебя расстраивать не хочу, но не пара она тебе. Столько девушек хороших в нашем доме, а ты выбрал эту шальную, такую же, как и ее мама. Их еще на заводе звали «проблемными».

— Не начинай, прошу. У нас все нормально. Мы современные люди и не собираемся жить по вашим советским законам. Сейчас другое время. Стало больше свободы. Больше доверия.

— Разврата стало больше, а не свободы, — сказала мама, отрезая хлеба. — Бездарные жены. Лишь бы по морям мотаться. За плитой никого не увидишь. Они вас, ребят, совсем унизили, дочери эти. Только матери сыновей меня поймут. Вон соседка тоже все свою дочку замуж никак не отдаст. «Одни пьяницы и лентяи», — говорит она. А позвольте спросить: кто ее дочь, что она умеет? В солярии часами ходить да ногти красить? На машине ездить? Так и хочется иногда по глазам резануть этих мамаш. Кто они сами-то были? Такие же заводские работяги из грязи. Беднота, а зятьев хотят себе таких, что диву даешься.

— Вечно у тебя примеры одни и те же. Десять лет прошло, а примеры не меняются. Узко живешь, мам. В Москве еще, помимо твоих заводских, живут несколько миллионов человек. Я часто бываю в гостях, часто общаюсь с людьми, и они нормально живут с родителями. Просто современней, что ли, без стереотипов живут. А с тобой жить нельзя. Ты всех учишь. У тебя все плохие.

— Да, я плохая. Я вообще не заслужила ничего хорошего, сынок. Тридцать лет на заводе пропахала. Вас троих обстирывала, готовила, а в награду слышу — тварь да дура.

— Надоели мне ваши разборки и серость эта. Мне с Катькой хорошо потому, что не ссоримся. Что нам вдвоем легко. И, кстати, родители ее тоже живут так же.

— Я и видела, как они грызутся.

— Это у них игры такие. Они не всерьез.

— Я не понимаю таких игр.

— Все, мам, я домой.

— Возьми банку грибов!

— Не надо.

— К врачу сходи завтра, — услышал я, когда входная дверь уже захлопнулась.

Холод кусался, как бешеный пес, не помогала даже шапка и шарф. Я скинул щеткой снег со стекол, сел в машину и повернул ключ зажигания, но двигатель не заводился.

— Только не это.

Я начал мучить стартер, в надежде, что вот сейчас машина заведется.

— Вызывать эвакуатор в воскресение? — подумал ужасающе я.

Согласно уставу компании, пользоваться служебным автомобилем во внерабочее время было запрещено и каралось увольнением. Моя карьера повисла на волоске.

Достал телефон из кармана и набрал номер отца. Как всегда, трубку долго не снимали.

«Не понимаю, зачем вообще ему телефон? Вечно не дозвонишься…»

Наконец, отец ответил.

— Пап, слушай, ты не спустишься? У меня машина не заводится что-то.

— Сейчас, — ответил он угрюмо.

Смертельно хотелось курить. Ступни пронзало острыми иголками от холода. Пришлось немного попрыгать, чтобы хоть как-то согреться. Я увидел, как в окне моей комнаты появилась мама.

— Ну, как же без этого, — подумал я и отвернулся.

Из подъезда, наконец, появился отец в старом зеленом пуховике с плоскогубцами в руках.

— Ну чего у тебя тут?

— Да вот машина не заводится.

— Так ты же говорил, у вас полное обслуживание в сервисе? Звони им, а то сломаю чего-нибудь. Это же не «Жигули».

— Сегодня нельзя никак. Машина только для работы. Уволят иначе.

— Что у вас за работа такая? Даже к родителям съездить нельзя. Ладно, открой капот, посмотрю.

Я дернул ручку снизу от руля. Он скрылся за капотом и начал что-то бурчать.

К машине сзади подошел пузатый мужик с пустыми бутылками в сумке.

— Здорово, Петро.

Отец высунул голову.

— А, здорово, Федор.

— Чего у вас тут?

— Да, вот у сына машина не заводится. Видимо, примерзло все на морозе.

— Да, морозы нынче лютые.

— Слушай, представляешь, в нашем цехе недавно рейд проводили по нелегалам. Больше сотни вьетнамцев обнаружили за пошивом курток. Я картошку перебирал на балконе, а моя кричит, мол, иди, посмотри, до чего дожили. Прямо в печах баулы. В угольной шьют. Сборочная, как спальня.

— Да иди ты?!

— Я тебе говорю.

— Максим, заводи свою рухлядь, — сказал отец, почесав грязной рукой щеку. — Там клеммы я почистил немного. Должна завестись.

И действительно, только я повернул ключ зажигания, как машина сразу зарычала.

— Федор, слушай, там у тебя никто не нужен на складах? Спросил бы у хозяина, а то жена все рычит, что, мол, дома сижу.

— Не, Петро, сейчас никто не нужен. У нас таджики работают одни, да я по старой дружбе. Сам же знаешь — сын у меня инвалид. Лекарства нужны, а от государства не дождешься по три месяца.

— Понимаю. А Стас не знаешь, где сейчас работает?

— Его сын к себе взял. Не знаю, правда, чем он там занимается.

— Нужно ему позвонить, может, и я пригожусь.

— За спрос не бьют в нос. Ладно, Петро, пойду я бутылки сдам. Пятый раз за сегодня. На треть пачки таблеток насдавал уже.

— Давай, Федор, удачи. Рад был видеть.

— Взаимно, Петро.

Федор поправил свою старую шапку-ушанку и поковылял между гаражей дорогой, ведущей к старому гастроному, где до сих пор принимали стеклотару.

— Пап, я тоже поеду, спасибо, что помог.

— Да ничего, — провожая взглядом Федора, сказал он.

— Извини, что ненадолго к вам, времени мало совсем.

— Ага, давай, не забывай, — все также, не поворачиваясь, сказал он.

Я сел в машину и, не прогревая двигатель, поехал. Достал из бардачка мятую пачку сигарет, вынул одну, подкурил от одноразовой зажигалки и жадно затянулся. Пот сразу выступил на лбу и начал застилать глаза, тело обмякло. Голова стала туманной.

«И почему я не остался? Лежал бы сейчас себе в теплой кровати».

Совсем не хотелось ехать домой и корпеть над планированием маршрутов. Я докурил сигарету, выкинул окурок в щель, выжал сцепление, включил третью передачу и вырулил на бульвар.

В квартире, уставленной коробками с брошюрами и ручками, пакетами с так и не ношенной одеждой и прочим барахлом, витал полумрак. Зашторенное окно практически не пропускало свет. Дым от сигарет никуда так и не делся.

Я снял промокшую рубашку и затолкал ее в заполненную стиральную машину к другому грязному белью. В ванной почистил зубы и тщательно побрился, понимая, что завтра на это просто не будет времени.

Собрал в квартире весь мусор: пустые бутылки с кухни, ненужные бумаги из комнаты и отнес их в мусоропровод. Налил немного виски в стакан, разбавив колой, и склонился над ноутбуком. Голова гудела.

Я не знал, как назвать свое состояние — ленью, усталостью или недомоганием. Пожалуй, всем сразу. Как представил, что сейчас нужно будет опять выдумывать маршрут на завтра, сразу затошнило. Что я буду делать, если мне не дадут должность? Куда уходить? Работать представителем сил больше не было.

По негласному правилу сотрудника компании у медицинского представителя работа в полях начинается в конце квартала, когда за один-два дня нужно оббежать тридцать врачей и аптек тех, кто участвовал в акциях, не найти подтвержденных продаж, слепить липовые отчеты, сдать их руководителю, получить карточки на руки, зажать лучшее себе, а остатки раздать врачам.

Бессмысленность, за которую ты получал неплохую зарплату, машину, ноутбук, телефон, социальный пакет. Со стороны — прямо работа мечты.

Однажды отец спросил меня:

— Слушай, а в чем заключается твоя работа? У нас вот на заводе мы хотя бы видели результат, а у вас какое-то выбивание пыли из пустого мешка.

По сути, он был прав. Много болтовни, важности, спешки, цифр, и пустота на деле. Можно было, конечно, оправдаться благими намерениями, мол, наши препараты помогают людям выздоравливать, но с большой натяжкой.

Акции — в теории дело простое. Ты подключаешь какого-нибудь кандидата медицинских наук и, в случае подтвержденных продаж на его территории, где он работает, врач получает карточки на бытовую технику, например. Разве плохо? Конечно, нет. Ему и делать-то ничего не нужно. Выписывай себе препараты нашей фирмы, и дело в шляпе. Упаковки будут отгружаться со складов-поставщиков в аптеки, а ничего не подозревающие пациенты будут отдавать в окошко листочек с наименованием лекарства, платя немаленькую сумму. С врачом не спорят.

Ты почти три месяца имитируешь бурную деятельность, выступаешь на еженедельном собрании, твердя о повышении качества визитов, а потом все меняет неожиданный звонок от начальника — и ты понимаешь, что попал. Начальник тоже это понимает. Он еще больше боится за свою шкуру.

Ты выкуриваешь пачку сигарет, семеня из одного угла комнаты в другую. Советуешься с женой, не пора ли увольняться, потом все-таки гладишь рубашку, надеваешь галстук, чистишь башмаки, заливаешь полный бак бензина и на следующий день в путь, с мыслью, что, может, еще не все потерянно.

Но в первой же аптеке ты с удивлением узнаешь, что было продано всего ничего. В другой аптеке препарат не заказывался уже несколько месяцев. В третьей вообще забыли о такой акции. В четвертой — даже не слышали. И ты потихоньку закипаешь, начинаешь злиться на провизоров, врачей, поставщиков, на эту акцию, а в итоге на самого себя, что ничего не проконтролировал. Ты бежишь к своим врачам, пробиваясь сквозь полусонную охрану больницы, разгневанных пациентов и конкурентов из других фирм.

Они, кто с улыбкой, кто с явным раздражением, тебя выслушивают, ссылаются на недостаточное количество пациентов по заболеваниям, на высокую цену и дефицит препарата в аптеке, либо на все сразу. Но ты уже заметил кучу ручек, блокнотов, новенький медицинский халатик с логотипом другой фирмы, и понимаешь, где мышь зарылась.

В общем, бегаешь по всем аптекам, собираешь печати с продажами и делаешь вывод, что этого не хватает даже на одного Карла Викторовича. Врача, которого поймали на крючок еще задолго до твоего прихода, и будут держать на этом крючке и после тебя.

Осознаешь перспективу потери такого лояльного клиента и покрываешься мурашками. Ты летишь на всех парах домой, вносишь липовые продажи и печатаешь их на заранее запасенных для таких случаев бланках с печатями этих аптек. Везешь их в офис, сдаешь. Начальник взводит бровь кверху, но ставит свою подпись. Деваться некуда. Над самим навис дамоклов меч.

Такая работа выматывала хуже разгрузки вагонов. Я понимал, что еще одного года таких унижений перед врачами, перед заведующими в аптеках, перед начальством, я не выдержу. Я весь погряз во вранье, двигаясь по замкнутому кругу. Должность менеджера не означала избавления от всего этого, нет, конечно. Это просто была возможность вырваться из одного круга вранья на другой, более высокий. Зато там повыше все видно: кто кого подсиживает. Предстояло лишь вырваться из этого низшего круга с наименьшими потерями.

План кое-как был составлен, и пока шла синхронизация с офисом, я пошел на балкон покурить. Вдруг зазвонил мобильный. Это был тесть. Я снял трубку:

— Макс, здорово. Я сейчас буду проезжать мимо вашего дома. Выходи на балкон, если на месте.

— Я уже стою на балконе.

— Вот и отлично. Проезжаю. Слышишь гудок?

Я услышал мощный гудок, проносящегося по дороге «Камаза».

— Куда едете? — спросил я.

— Халтура подвернулась на ночь, деньжат подзаработаю вам на море, а то ты Катьке два года еще будешь обещать золотые горы. Шучу, шучу. Ладно, Макс, давай до встречи. Жене привет передавай!

— Не нужно ничего нам зарабатывать, я и сам могу!

Но тесть уже отключился, а «Камаз» продолжал удаляться, превратившись сначала в черную точку, а потом совсем скрывшись из виду.

«Стану руководителем отдела — семья всегда при деньгах будет. Заткну тогда и его, и тещу. Еще один маленький шаг. Еще только одно усилие», — подумал я.

Выключив ноутбук, я разделся и лег спать в холодную постель — словно нырнул в бассейн с ледяной водой. Заснуть, правда, опять не дал хрип в легких. Я вспомнил мамины наставления по поводу врачей и таблеток. Встал, нашел в аптечке пакетик с парацетамолом, развел содержимое в стакане воды и выпил. Уснуть удалось только ближе к полуночи. Спать не давала одышка.

Глава 5

Утро началось с таблетки аспирина, чашки наспех сваренного кофе, завтрака, ну и, конечно, сигареты.

Сегодня мне предстоял самый мертвый маршрут из всех: несколько поликлиник, полуживых аптек низшей категории, держащихся лишь за счет продажи обязательных лекарств пенсионерам и инвалидам. Этот маршрут напоминал мне чем-то путешествие по землям Испании, выжженным эрозией, на которых весь лес еще задолго до меня вырубили на постройку «Непобедимой армады». В моем случае этой самой эрозией было отсутствие платежеспособных пациентов.

Местные врачи меня даже в лицо не знали. Я специально спланировал маршрут, не опасаясь двойных визитов. Во второй половине дня всем «полевым работникам» следовало приехать в офис на общее собрание, и можно было вообще никуда не спешить.

Но я все же решил наведаться хотя бы к двум-трем врачам и прозондировать почву на будущее. Иногда удавалось откопать новых потенциальных клиентов. Наша база была настоящим живым организмом. Врачи умирали, увольнялись, переезжали, а на их места приходила свежая кровь. С горем пополам удавалось расширять базу.

В офис тоже ехать не боялся. За прошедший месяц я так много был на виду у начальства со своими таблицами, графиками, отчетами, что всем надоел. В основном на таких собраниях обрабатывали новичков, которых ввиду огромной текучки кадров было множество.

У нас тот, кто отработал год на должности медицинского представителя, считался уже старичком, а если два и больше — динозавром. Причем по большей части это были женщины — у нас, среди мужчин, таких еще иногда называли старыми девами. Но попасть на обучение к такой «деве» было почетно. Опыт у них был огромный.

Я же плавал на границе этой иерархии. Отработав чуть больше года, одной ногой я стоял в обществе динозавров, а второй — в обществе счастливчиков из начального руководящего звена. Тут либо пан, либо пропал. В большинстве своем представители имели на руках диплом высшего медицинского образования и могли в случае фиаско перейти в другую компанию или уйти назад работать провизором или врачом, а я, как гадкий утенок, был инженером и идти, по сути, мне было некуда. Мосты были сожжены. Впереди Рубикон.

Машина колесами месила снег, который никто за выходные так до конца и не убрал, печка работала на полную мощность, горло першило. Я подъехал к «Макдональдсу» и заказал горячий чай, картофельный оладушек и тост с ветчиной. Пока заказ готовился, я настрочил сообщение Кате:

«Милая, доброе утро. Как ты там? Когда прилетаешь? У меня все хорошо, только вот немного болит горло. Вчера видел твоего отчима, проезжал мимо нашего дома. Возможно, скоро твой любимый муж станет большим человеком. Целую и люблю. Твой Максим».

Получив бумажный пакет на руки, я припарковал машину и принялся за тост. Чай оказался на удивление вкусным. Хотя, может, любое горячее сейчас для моего многострадального горла было, что целебная мазь.

Я жевал кусок тоста, как вдруг на капот машины села ворона. Ее огромный черный клюв уставился на меня. Я нажал на сигнал, но она не улетала — и тут раздался стук в окно машины.

Я повернул голову и увидел пожилого мужчину с длинной густой бородой, держащего в руке рекламные проспекты. Они гласили: «Кто сказал, что в рай не попадешь по блату? Купи путевку к морю на двоих с 30% скидкой до апреля, и тебе не захочется возвращаться. Рай доступен всем. Звони нам. Турфирма „Столичный рай“ работает по всем направлениям. Телефон 8 (495)…».

— Не нужно, — я сделал знак рукой. — Спасибо, как-нибудь в другой раз.

Он еще немного постоял, пожал плечами и побрел к следующей машине.

По радио сообщили, что морозы скоро должны отступить, и на смену придет долгожданная оттепель. Мысль, что, возможно, я встречу весну в новой должности, меня очень обрадовала. Мне даже пришла в голову идея не проводить сегодня визиты, а сразу поехать в офис после обеда. А сейчас можно было пойти в кино, пообедать в торговом центре. Погулять.

Но когда я доел и допил чай, зазвонил телефон. Это была Вера:

— Максим, доброе утро. Вы сейчас где?

— Доброе утро, — ответил я, ежась то ли от холода, то ли от внутреннего страха. — На территории. Собирался к врачу идти.

— Хорошо. Отчеты готовы?

— Да, — еще больше напрягаясь, ответил я.

— Замечательно. Не забудьте, что сегодня собрание. Регионал хочет всех видеть. Намечается серьезный разговор.

— Да. Я помню. Буду в срок.

— До встречи, — сказала она, и повесила трубку.

Я не успел даже попрощаться.

Такое часто бывает. Обычная проверка на вшивость. Меня ей уже не поймать. А, может, сейчас им там с утра так промыли мозги, что они вдавили трясущимися руками остатки сигарет в пепельницы и стали каждый своим медицинским представителям набирать, узнавая, где их чада, не спят ли.

Но все равно после таких звонков оставался неприятный осадок на душе. Настроение мое упало, и я решил поехать к поликлинике.

Даже районные медицинские учреждения делятся по благосостоянию. Где-то больше пенсионеров, рабочих, где-то — молодых семей. Если поликлиника обслуживает население первой категории, то это страшный сон любого медицинского представителя. Бесконечные очереди, сварливые старушки, которые приходят зачастую от серой тоски развеяться и поговорить, дряхлые коммунисты, идейные до мозга и костей, способные пойти на штурм кабинета, как на фашистский дзот.

Врач померит давление, специально испорченной манжеткой, пропишет дешевое лекарство, которого уже три месяца нет в льготной аптеке, и все. «Следующий», — скажет он.

Самое главное в моей работе — не смотреть в глаза очереди, не извиняться, не спрашивать, кто последний, иначе будешь стоять тут до вечера, а нагло идти, лишь слегка, не больше двух раз постучав в дверь.

И пусть в спину тебе сыпется дюжина проклятий, главное зайти, сообщить четко, кто ты и откуда, а дальше с глупой улыбкой на все лицо стоять, про себя молясь, чтобы у врача было хорошее настроение или ему нужны были твои казенные ручки, блокноты, халаты с логотипами компании.

К моей радости и на горе очереди, у первого по списку врача оказалось хорошее настроение. Звали его Роберт Васильевич. Сухощавый мужчина преклонных лет, с седой головой, в очках в роговой оправе, почти как доктор Айболит.

Он предложил мне сесть на кушетку и подождать, пока отпустит больного. Больным, кстати, оказался пожилой человек с маленькими аккуратными усиками и козлиной бородкой, в сером пиджаке, на лацкане которого был прикреплен красный значок с серпом и молотом. Он смерил меня недоверчивым взглядом, потом повернулся вновь к врачу и расплылся в улыбке.

Такие жуки обычно занимались рационализаторством при крупных заводах — внедрением новых и мало кому нужных изобретений, обычно довольствуясь одним или двумя улучшениями за всю трудовую деятельность. При этом, имея полный социальный пакет, бесплатное курортно-санаторное лечение, оклад рублей в двести пятьдесят, а то и больше. По его рукам сразу можно сказать, что этот тип не из стахановцев. Отсидел он всю жизнь в кабинете, на втором этаже какого-нибудь административного здания, попивая чаек с бараночками и сахарком вприкуску, иногда отпуская шутки в сторону машинистки Светочки. Законные шесть соток, автомобиль «Москвич». Все, как полагается.

Его время прошло, но повадки и манеры остались. Он пытается продлить свое существование любым способом. Ведет здоровый образ жизни. Наутро варит гречневую кашу, не пользуется лифтом. А к врачу приходит в свои девяносто лет за очередной справкой для получения льготной путевки и не сидит в очереди, как все, а лезет напролом.

Доктор, наконец, закончил выписку справки, пожелал старику здоровья и долгих лет жизни, и тот, весь раскланиваясь, удалился. Не успел я пересесть на стул поближе к Роберту Васильевичу, как в дверь сразу ворвалась какая-то старуха и начала с порога поносить меня, но доктор ее быстро успокоил и попросил закрыть дверь. «Вызову», — сказал он строго.

Я же за эти секунды уже успел достать из портфеля рабочие материалы. В нарушение всех инструкций сразу положил на стол несколько ручек и блокнотиков, — так сказать, для затравки. По инструкциям нам полагалось сначала провести визит, договориться о продажах и уже после этого что-то оставлять в напоминание о себе в знак скрепления договора. Я никогда им не следовал, за исключением, пожалуй, совместных с менеджером визитов. У меня свой был подход, который всегда работал.

— Меня зовут Максим, — сказал я. — Я медицинский представитель компании «Медокс». Скажите, пожалуйста, Роберт Васильевич, как часто к вам приходят больные с кишечными заболеваниями?

— Молодой человек, давайте мы опустим все ваши пустые разговоры о качестве и доступной цене ваших чудодейственных препаратов. Спасибо за ручки и блокнотики. Им я всегда рад, но что вы можете предложить мне существенного?

Я не растерялся. За год работы мне часто встречались такие врачи, которые обычно уже после первого визита получали у меня категорию «A плюс». Им не нужны были все эти заученные речи, по большей части идиотские, придуманные людьми, никогда не работавшими в полях на месте.

— Конечно, есть, Роберт Васильевич. Как раз в новом полугодии у нас запускается акция для вас и ваших пациентов, сулящая всем нам хорошую выгоду. Вы получаете бонусные карты на приобретение бытовой техники или дорогой косметики для вашей супруги, а пациенты — выздоровление.

— И овцы целы, и волки сыты, — улыбаясь, сказал он. — Заманчиво. И что требуется от меня?

— Скажите все же, как часто к вам приходят больные с кишечными заболеваниями? Как часто вы назначаете препараты фирмы «Медокс»?

— Вы очередь видели? Я один на два участка работаю. Никто из молодых тут не держится. Вот такими, как вы, становятся.

Фразу эту я проглотил, как и множество всего, что приходится слышать.

— А как часто наши препараты назначаете?

— Редко. В аптеках их нет, да и недешевые они.

— Если вы начнете выписывать, за аптеки можете не беспокоиться. Я обеспечу наличие всех дозировок. Что насчет цены, я вам могу сказать, что наши препараты являются очень качественными европейскими дженериками по доступной цене. Сами знаете, дешевые препараты не отвечают стандартам качества, а оригинальные стоят немало. У нас лучшее предложение по соотношению «цена/качество». Я вам в свой следующий визит занесу визитки ближайшей аптеки, чтобы вы направляли своих пациентов именно туда. Согласны?

— Ну что ж. Если все будет так, как вы говорите, можно попробовать. Ваши препараты я знаю. Мы с женой ими пользуемся при надобности. Действительно, помогают. В общем, давайте попробуем. Несите свои визитки.

— Очень хорошо. Я вам еще оставлю немного вкладышей для пациентов с памятками. Давайте каждому, чтобы в аптеке не подменили на другой препарат.

— Хорошо. Как скоро я могу получить свои карточки? Меня интересует бытовая техника.

— Может, лучше косметику жене в подарок?

— Ей уже никакая косметика не поможет. Лучше бытовую технику.

— Тогда через три месяца, если я смогу подтвердить в аптеках нужное количество проданных упаковок, получите свои тостеры и утюги.

— А если не сможете? Я ничего не получу, что ли?

Я улыбнулся. Такие врачи мне нравятся.

— Что-нибудь придумаем, Роберт Васильевич. Не переживайте. Выписывайте, советуйте, рассказывайте своим пациентам о наших препаратах, и все будет хорошо. Я приду к вам через две недели, и мы с вами обсудим успехи.

— А какие-нибудь выезды за город у вас бывают? Другие компании меня частенько приглашают.

— Бывают, — ответил я ему, подмигнув. — Приглашу при случае обязательно.

Знаю, для чего такие старички едут за город за счет компании: выпить, вкусно закусить и при случае потискать за грудь терапевта Нину Александровну из сто шестой поликлиники, например. На лекциях они дремлют и скучают, а на выписку препаратов такие выезды вообще никак не отражаются, к сожалению, но приглашать приходится. Конкуренция.

— Очень приятно было с вами познакомиться, молодой человек.

— И мне, — пожав ему руку, сказал я. — До скорых встреч.

Я встал и вышел в коридор, не поднимая глаз. В мою спину капиталиста опять посыпались проклятья.

После такого удачного визита я решил, что моя совесть на сегодня чиста, и оставшееся время до поездки в офис можно скоротать в торговом центре.

Торговые центры. Эти детища мегаполиса, выросшие на глазах людей с неокрепшей психикой. Каких-то десять лет назад они только закладывались вдоль автомобильного кольца, а теперь представить выходной день гражданина среднего класса без них просто невозможно без них.

Сотни магазинов под одной крышей, кинотеатры, ледовые катки, поля для гольфа, фудкорт, километры шопинга. Огромные торговые центры представляются мне оазисами городской безопасности, работающие до полуночи. Там всегда светло, уютно. Тебе почти всегда улыбаются. Но стоит спуститься к стоянке, как ты снова окунаешься в дикий серый мир, живущий по своим законам.

Я всегда говорил Катьке, что, когда у нас будут дети, мы не будем водить их в торговый центр. Пусть лучше резвятся в парке. Меня тошнит от одного вида мамаш с грудными детьми, выбирающих сумку из новой коллекции. Животные приучают свое потомство добывать себе пропитание, а мы, люди, приучаем наших чад ходить целыми днями по магазинам.

Сегодняшняя жизнь все больше и больше привязывает нас к деньгам — машина в кредит, квартира в ипотеку, отдых на море, где «все включено» и выходные в торговых центрах. И не дай Бог умереть слишком рано и не выполнить программу минимум.

От машины в кредит мою семью спасало наличие служебных автомобилей (хотя Катька намекала о покупке ей маленькой машинки), ипотека была нам не по карману ввиду расточительности. Катька могла оставить больше половины месячного заработка за один день. И чем дольше я с ней жил, тем прочнее устанавливалось негласное правило: «Больше зарабатываешь, больше тратишь». Перспективы что-то скопить становились все иллюзорней.

Я купил себе новую белую сорочку и сразу ее надел в туалете, выкинув в мусорное ведро свою пропотевшую. Моя мама мне бы за это руки оторвала. Мысли о скором повышении глушили мою совесть. Я мог себе позволить новую сорочку. Потом я зашел в книжный магазин — впервые за полгода — и полистал новинки. Ни один из романов меня не привлек. Я подошел к полке с фантастикой, и мое сердце наполнилось теплотой. Полное академическое собрание сочинений братьев Стругацких. Открыл первый том и вдохнул аромат бумаги. «Катька обязана будет мне его подарить, если получу должность», — решил я.

Находившись по магазинам, я решил зайти перекусить. Взял себе котлету с картофельным пюре, салат и стакан чая. Сел за столик у окна и не спеша принялся есть, поглядывая на часы.

Я оглядел весь полупустой зал: парочка студентов-хипстеров, склонившихся над планшетом, офисный служащий в сером костюме, поедающий роллы «Калифорния» вилкой, и недавний пациент Роберта Васильевича с тонкими усиками. Этот призрак коммунизма сидел и жадно поедал гамбургер из Мака.

Перед выездом я почувствовал себя совсем неважно. Пот испарился от жара, бульканье в легких усилилось, но ехать в офис нужно было кровь из носу. Вера не зря упоминала про серьезный разговор. Может, сегодня сообщат, кто принят на новую должность? Я зашел в аптеку и купил пачку аспирина. Кинув шипучие таблетки в полулитровую бутылку с водой, выпил двойную дозу и пошел на предательски ватных ногах к машине.

У машины в кармане зазвонил телефон. Я посмотрел на экран — регионал.

— Только не это, — подумал я, нажав кнопку приема:

— Максим, добрый день. Ирина Дьякова беспокоит. Удобно разговаривать?

— Здравствуйте, Ирина. Да. Удобно.

— Максим, срочно нужно привезти шесть упаковок «Розеры №2» нашему клиенту. Вы понимаете, о ком я говорю. Срочно!

— Сейчас? А как же собрание?

— Ничего страшного, можете задержаться. Вы мне сегодня и не нужны особо. За вас я не беспокоюсь. Отвезете упаковки. Это главное. Вы же знаете, что она только с вами работает.

— Хорошо, но…

— Спасибо. До встречи, Максим.

— До встречи, — со вздохом сказал я, понимая, что меня ждет в ближайшее время.

А ждало меня следующее: ехать через всю Москву к Арсену в полулегальную аптеку. Брать с его склада волшебные шесть упаковок «Розеры №2» для похудения без наценки, опять наврав, что расплачусь карточками в кратчайшие сроки, и везти эти упаковки на другой конец Москвы в промышленную зону, где, зажатая между двумя железнодорожными путями, стояла ветхая больница. В этом трехэтажном здании работала женщина по имени Инесса Павловна, и она одним росчерком могла повлиять на судьбы сотен терапевтов.

Так уж получилось, что на выездной конференции с врачами прошлым летом под Истрой, когда я еще был начинающим представителем, нам с ней достались рядом номера. И как-то после очередного корпоративного вливания горячительных напитков под дармовую осетрину я проводил ее до номера, где она начала вешаться мне на шею.

Чтобы сделал на моем месте другой мелкий служащий? Я думаю, завалился бы к ней в номер и совместил приятное с полезным. Мне же не позволяла совесть. Не мог — и все тут. Перестал бы себя уважать после этого. Поэтому чуть ли не силой я оторвал от себя врачиху, уложил на кровать и закрыл дверь. Все последующие дни я старался обходить ее стороной, выстраивая невидимую линию Мажино.

С тех пор у нее взыграла гордость, и она требовала только меня, будучи врачом совсем не с моей территории. Проценты с ее выписок мне не капали, но отказать регионалу было сродни выстрелу в самое сердце моей карьеры.

Катька бы не простила никогда такого. Я был словно молот между двумя наковальнями. Даже тремя. Нужно было как-то проявлять лояльность к клиенту высшей категории и одновременно сохранять физическую верность жене при постоянном давлении со стороны регионала. Мне так и виделся лозунг над входом директора нашей компании: «Занимайтесь любовью с клиентами. Жена подождет. Клиент ждать не будет».

Я стоял в обеденной пробке на третьем кольце, нервно постукивая пальцами по рулю. С Арсеном кое-как договорился по телефону. У меня с собой была часть карточек на бытовую технику, которую я зажал для нас с Катькой. Остальное придется зажать у не самых важных врачей в следующем полугодии. Что поделаешь.

Я позвонил Инессе и условился с ней на четыре часа дня. На мое счастье, она сегодня была занята городской проверкой и попросила оставить упаковки на столе у секретаря.

Потеряв еще миллион нервных клеток при разборке с Арсеном, я кое-как по пробкам добрался до больницы к пяти часам. Машину поставить было некуда. Пришлось бросать ее за несколько километров и по морозу бежать в больницу. Пытаясь отдышаться, я отдал упаковки секретарю, раскланялся, обещая передать самые теплые пожелания нашему руководству, побежал назад к машине и, вдавив педаль газа в пол, помчался объездными дорогами в офис, где намотал еще пару кругов в поисках места. В день собрания его отыскать было проблематично.

Когда я, еле живой, наполовину замерший, зашел в просторный конференц-зал, где подходило к концу собрание, на часах было почти семь вечера. На меня тут же уставились все присутствующие, начали мигать и делать знаки. Предупреждать, что, мол, начальство, дескать, не в духе, лучше бы не приезжал.

Немного отдышавшись, я первым делом сдал все отчеты Вере, в двух словах переговорив о насущных проблемах на самых ответственных участках. Помог двум новеньким с оформлением бланков заказа товаров на складе и только после всего, по крупицам, смог оценить весь масштаб урагана, пронесшегося за несколько часов до моего приезда.

Оказывается, собрание началось с разгромных докладов по результатам проверок. Результаты слепых визитов были ужасающими. Врачи либо впервые слышали о медицинском представителе, который, судя по данным, уже год работал на территории, либо видели его раз или два не больше. С аптеками аналогично.

Прямо во время собрания директором компании, которая специально зашла на собрание перед отлетом в головной офис, был уволен самый опытный менеджер, а вместе с ним и треть его команды. Назначили нового из представителей. Перевели из другого отдела. Я знал, о ком шла речь. Чей-то там родственничек.

Как выяснилось, по мне тоже прошлись, но краем, видимо, для пущего устрашения новичков. После сегодняшнего звонка Веры и Ирины я почему-то уже не сомневался, что должность у меня в кармане.

Не успел я выпить дрянного быстрорастворимого кофе и пойти перекурить с коллегами, как меня вызвал к себе регионал. Все переглянулись и мысленно простились со мной, но я оставался спокойным.

Я постучал два раза, как полагается, и открыл дверь.

— Здравствуйте еще раз. Разрешите войти?

— Заходи, — сказала она, указывая на стул рядом с собой.

В углу шумел ионизатор воздуха. Я сел. Ирина положила ногу на ногу и рукой стала водить по своим коротко стриженным светлым волосам, как бы причесываясь.

«Странная прическа для девушки все-таки, — подумал я. — Мужская стрижка. Но она ей, как ни странно, очень к лицу. К округлому, без единой капли пудры и тонального крема лицу».

Только надутые ярко-красные губы говорили о том, что она все-таки заходит в отдел косметики. Было в этих губах что-то такое призывное, возбуждающее.

Однажды в разговоре ее секретарша Светка проговорилась о том, что волосы она постоянно красит. Блондинка — любимый типаж директора. Натуральный цвет ее волос — русый. Сейчас уже и не помнит ее никто такой.

— Чай, кофе? — нарушив молчание, спросила Ирина.

— Кофе, если можно.

— Как съездил? — спросила она, загружая капсулу в кофемашину.

— Хорошо съездил. Все отдал. Вам большой привет и долгих лет сотрудничества.

— Спасибо. Молодец. Все-таки чем ты ее там привлек, Максим? До тебя мы вообще не могли найти с ней общий язык. Отоларингология была нашим самым слабым звеном при неплохих препаратах. Ни один до тебя, будь то представитель или менеджер, не смог даже близко к ней подойти и о чем-то договориться. Сколько мы раз ее приглашали к нам на завод, на конференции, путевками подкупали, подарками. Результата — ноль, и тут появляешься ты, и сразу — успех. В чем секрет, поделись?

— Да ни в чем особо. К любой женщине можно подобрать ключик.

Она с неподдельным интересом посмотрела на меня. Потом слегка улыбнулась. Я знал, что она лукавит.

— Ладно, Максим. Я тебя вызвала по другому поводу, — промолвила она, поставив белую чашку с кофе передо мной.

— Внимательно слушаю, — сделав глоток, сказал я и раскрыл еженедельник.

— На совещании руководства директор принял кадровое решение по смене одного управляющего менеджера.

— Да, я в курсе. Мне уже сказали, что Володю сегодня уволили.

— Володю уволил директор на собрании представителей. Его увольнение не входило в наши планы. Это решение было спонтанным. Каприз директора или месячные. Одно из двух. Ничего уже не вернешь. Жаль, конечно.

Меня начало трясти, то ли от жара, то ли от напряжения. Мои надежды начали таять.

— Ты, Максим, смотрю, не понимаешь ничего. Устал, видимо?

— Да, немного замотался сегодня. А чего я не понимаю? Вы приняли решение о смене менеджера, но Володя закрыл грудью, так сказать, кого-то.

Она улыбнулась.

— Максим, Володя не закрывал никого грудью. Он стал вторым уволенным.

Тут до меня начало доходить. Я слышал краем уха, что собеседования затеялись по причине будущих увольнений, а не по причине расширения, как многие говорили.

Нужно было найти свежие кадры среди своих, лояльных компании сотрудников. Володя стал случайной жертвой плохого настроения директора. Его место займет чей-то пасынок. Но кто мог стать вторым, на чье место претендовал, в том числе и я?

— Максим, вы еще хотите стать руководителем одного из подразделений?

— Хочу, — ответил я.

— Могу вас поздравить. Вы с успехом прошли все этапы собеседования. Директора ваши планы по развитию региона впечатлили, да и меня в том числе, не буду этого скрывать. А также ввиду ваших прошлых заслуг могу сообщить, что вы приняты на должность менеджера. Вот договор. Ознакомьтесь и подпишите.

Я придвинул к себе зеленые листки с печатью и пробежался глазами по диагонали.

— Эту неделю вы доработаете на должности представителя, — продолжила она. — В выходные состоится тренинг под Истрой для руководящего состава. Завтра введете в курс дела новенького на ваше место. Также у вас в команде есть свободные вакансии. Их в ближайшее время нужно будет закрыть. Испытательный срок три месяца. Оклад будет повышен до уровня менеджера также только после испытательного срока. Новую машину получите в «АХО» у Анатолия. Там все согласовано.

Я сидел, оторопевший, и не знал: радоваться или нет. Что-то меня очень смущало, и я не ошибся.

Ирина, как будто прочитала в моих глазах вопрос и ответила:

— Максим, менеджером на увольнение была выбрана кандидатура Веры. Не спрашивайте, почему. Это решение руководства. Она еще ничего не знает. Вам поручено ей об этом сообщить.

«Только не это, — подумал я с ужасом. — Вера… Как я могу занять твое место? Как? Что подумают коллеги? Ведь ты столько для меня сделала, столько раз прикрывала. Да, ты была местами жесткой и принципиальной, но как иначе? Как я буду в глаза смотреть тебе?»

«Только попробуй отказаться», — мелькнули в голове слова Кати.

Ирина что-то говорила про Веру, а я, молча, ставил свою подпись на договоре, молча, пожал тоненькую белую руку Ирине, молча, встал со стула, молча, вышел из кабинета.

«Катька, где ты?! Ты нужна мне. Где ты, любимая?! Почему сейчас не рядом? Это ведь все для тебя. Это ведь все для тебя».

Глава 6

Мне стало совсем не по себе. Снова затошнило. Пришлось просидеть в туалете не меньше часа. Единственным плюсом могло быть то, что за это время все уже могли разбрестись по домам. Никого не хотелось видеть.

Вытерев рот бумажным полотенцем, посмотрел на себя в зеркало. В кого же я превратился? Отекшее бледное лицо, как будто шприцем накачали воды под кожу. И это все за полгода…

Не чувствуя ног, опираясь на стену, столы и стулья, я кое-как добрался до ресепшена и, обессилев, повалился в кресло возле кулера с водой. Жар обуревал все тело, в глазах потемнело, дышать стало труднее. Я словно был шахтером, заваленным углем после взрыва, не надеющимся на спасение.

— Что-то ты, Максим, плохо выглядишь, — сказала секретарша Света, укладывая папки в шкаф. — Взял бы больничный. Отдохнул. Полечился бы. За всеми не угонишься.

— Что? — спросил я, открыв глаза. — Не угонишься?

— Ну да. Сколько тут работаю, вечно все куда-то спешат, гонятся друг за другом. Смотришь, приходит молодой красивый парень. Он тебе — привет, комплимент, улыбнется еще. Глаз радуется, а потом проходит время — и не узнать вообще. Как к земле прижатый, бредет по коридору новоиспеченный начальник. Буркнет что-то себе под нос и дальше идет. Проходит еще год или два, и человек вообще исчезает. Как будто сгорает в печи. Страшно все это. Вот и ты таким же становишься, Максим.

— Каким — таким же? Что ты несешь?!

— Вот уже и злишься, а год назад улыбчивый ходил, счастливый. Я же знаю все. Договор вчера на тебя составляла, и Вере об этом по секрету рассказала. Она все поняла и ушла специально сегодня раньше, не стала тебя дожидаться.

— Так она что, все уже знала, когда я приехал в офис?

— Конечно, знала.

— С ума сойти.

— Может быть, тебе чаю?

— Нет, спасибо, Свет, не хочется. Я сейчас посижу и поеду домой отсыпаться. Голова кругом идет. Не знаю, за что теперь хвататься. Вроде бы радоваться нужно, а не хочется совсем. Осадок на душе теперь.

— Понимаю, да, — сказала она, выключив свет, оставив только дежурные лампы. — Ну, я пошла, Максим. Ты тут давай недолго, а то охрана будет ругаться. Ты последний остался. Поезжай домой, жену обрадуй.

— Она на тренинге, ее нет дома.

— Ну, ничего страшного, все равно поезжай и сходи к врачу обязательно.

— Спасибо, Свет, за заботу, схожу обязательно.

— Пока.

— Пока.

Света застучала каблуками по кафельному полу и скрылась в длинном коридоре. Было слышно, как она открыла дверь и вышла из офиса. Я остался сидеть один в полумраке, уставившись в один из лозунгов компании, который гласил:

«Мы платим высокую цену за ваше здоровье, мы готовы отдать за ваше здоровье все, что у нас есть».

Я бы немного изменил трактовку:

«Мы отдаем все наше здоровье ради вашего благополучия. Подпись. Медицинский представитель».

Все правильно, ты, Света, говоришь. Пройдут годы, и нас тоже сметут дворники со стекла. Никто не вспомнит, что мы брались за любую работу, за любое поручение, бежали как псы за палкой хозяина. Никто этого не вспомнит, будет на моем месте сидеть новый Максим и будет разговаривать с новой Светой о том же самом или, кто его знает, может быть, все с той же Светой. Пожалуй, секретарша единственное, что осталось незыблемым в нашем маленьком мирке.

Собираясь ехать домой, сидя в замерзшей машине, скованными пальцами написал сообщение Кате, в котором поделился последними событиями. Затем набрал номер Веры, чтобы все-таки поговорить. Она не ответила, но правда, через пять минут, прислала длинное сообщение:

«Максим, я была рада поработать с таким неординарным сотрудником, как ты, на которого всегда можно было положиться. Сейчас это редкость. Я уверена, что ты не предавал меня, хотя теперь так будут считать многие. К этому и так все шло.

Думала, пронесет, пожалеют из-за детей, думала, что совесть еще жива в людях, но, увы. Не я первая, не я последняя. Ты тоже будь осторожен. Под тебя найдется, кому копать, к тому же твое повышение уже многим поперек горла.

Советую набирать себе команду с нуля. А за меня не переживай, я найду работу. У меня, как ты знаешь, много было предложений, мой опыт, клиентская база, навыки — с руками оторвут, если только уже не поместили в черный корпоративный список. Такое бывало. Сфабрикуют что-нибудь. В общем, удачи в жизни, удачи в работе, нужен будет совет, звони».

В тот вечер я бросил машину возле офиса и до беспамятства напился в каком-то баре неподалеку.

На следующий день Катька прислала ответное сообщение: выразила безумную радость моему назначению и гордость за меня. Добавила, что все ее друзья с медицинским образованием гроша ломанного не стоят, а я — ее золотце, которое она очень любит. В конце приписала, что задерживается на тренинге по причине приезда высшего руководства. И два смайлика.

Из-за плохого самочувствия я лишь к вечеру смог написать ей что-то вразумительное:

«Катя, это уже ненормально. Я соскучился, и мне нужна твоя поддержка. Времена не самые радужные наступают. Приезжай скорей».

Она ответила, что не виновата, в том, что тренинг затянулся, и что она сама уже хочет поскорей ко мне в кроватку. Тысячу раз целует и обнимает.

Вы когда-нибудь видели в научной передаче, как на мир смотрит муха? Сквозь глазки-шестигранники. Вот так же на меня стали смотреть в офисе. Каждый по-своему, через свой шестигранник, со своим отношением к произошедшим переменам.

Кто-то решил, что я тайный протеже самого директора, а, значит, выступать себе дороже. Кто-то, видимо, сделал вывод, что раз я смог незаметно выкопать глубокую яму для Веры, то связываться со мной опасно — и мне выкопает. Другие, наоборот, похвалили, мол, молодец, Макс, нам такие нужны тут, от Веры было слишком много шума и пыли.

«Пыли среди пыли», — подумал тогда я.

И лишь несколько нафталиновых старых дев, пришедших в одно время с Верой еще представителями, открыто объявили мне бойкот и чуть ли не плюнули в лицо. Пожалуй, и все. При нашей текучке кадров скоро вообще не останется свидетелей моего так называемого предательства.

Оставшуюся неделю я доработал в подавленном настроении. Новая должность встретила меня шипами и колючками, и стало понятно, что я практически ничего не понимаю в руководстве. Кое-как передал дела новичку, девушке родом из солнечного Ташкента, выпускнице МГУ. Как и все новички, она была наивной, и полной энтузиазма штучкой. Ходила в красивом обтягивающем платье, с модной рабочей сумкой, с блокнотиком в руках. Мне было ее немного жаль. Я понимал, с какой грязью ей придется столкнуться. Сам был таким же наивным юношей.

Родители и брат приняли мое повышение сдержанно. Мама сказала, что мне нужно не о работе думать, а отлеживаться дома под одеялом.

Здоровье мое действительно оставляло желать лучшего. Я купил в аптеке у Арсена пачку дорогих антибиотиков без наценки, упаковку парацетамола и стал принимать их каждый день, пытаясь успеть до тренинга закончить со всеми старыми делами.

Машину новую не получил. Как оказалось, мне должен был достаться автомобиль Веры. Для меня это было как выпить пива из холодильника обнесенной тобою квартиры. На просьбу оставить старую машину ответили отказом. Мол, не положено по уставу. Пришлось на тренинг под Истру ехать с новичком, который пришел на место Володи. Ему новую машину дали сразу. Еще пакеты заводские с сидений снять не успели.

Звали его Игорь. Небольшого роста парень, крепко сложенный. Строгие черты совсем не славянского типа лица с маленькими, бегающими по горизонту орлиными глазками, острым носом, оттопыренными ушами и заячьей влажной губой.

Было ощущение, что он минуту назад вышел из парикмахерской, а его ярко-синий идеально подогнанный костюм видимо играл компенсаторную функцию.

Резкий аромат дорогого парфюма напрочь перебивал свежие заводские запахи от машины. В общем, типичный представитель руководящего состава нового образца. Такой бы точно не отказал нашему уважаемому доктору Инессе, будь он даже многодетным отцом и трижды женатым.

Несмотря на всю его улыбчивость, почему-то казалось, что с таким человеком лучше дружить, чем враждовать, если слово дружба вообще входила в его понятийный аппарат. Каким-то холодом веяло от его улыбок и взглядов. Один только его вороний нос чего стоил. То ли Вера со своей понятной и теплой прямотой.

На мое счастье, поселили нас в разных корпусах. Ему дали ключ-карточку в первом корпусе для высокого начальства, а мне дали ключ от третьего корпуса, куда селили сотрудников из регионов. Я спорить не стал. Мне было плевать, где спать. День все равно пришлось бы проводить в конференц-зале вместе со всеми.

Номера были двухместные, и соседом мне стал менеджер из Краснодара Сергей Круглов — рослый детина весом с центнер. Возрастом где-то за тридцать. На голове его была плешь, а щеки были выбриты так гладко, что, проведи по ним рукой, и покажутся шелковыми.

Такому бы на заводе рядом с доменной печью работать или сваи забивать молотком, а он вот менеджером стал. Сергей первым протянул мне свою огромную ладонь, широко улыбаясь.

— Держи краба, Макс, — сотрясая воздух звуковыми волнами, с улыбкой, как у клоуна, сказал он.

Мне стало не по себе совать руку в эти тиски. Было ощущение, что сунь ее туда, и я услышу хруст костей. Но ничего такого не произошло. Он несильно пожал руку в ответ, и все. Тиски оказались из папье-маше.

Остаток дня был полностью в нашем распоряжении, и мы, разложив вещи, решили отметить знакомство, спустившись на первый этаж в кафе.

Сергей с ходу заказал графин водки и закуску — горячие бутерброды.

Я сразу повесил на него первые два ярлычка. Первый — хранилище анекдотов. Он начал травить их, еще спускаясь по лестнице. Мне даже показалось, что Сергей именно так общается с клиентами. Анекдотами. Второй — это бездонная бочка. Водка текла в его горло как вода в роднике.

С его слов, он был женат и имел двух детишек. По образованию был агрономом, но, проработав три года по профессии, уволился к такой-то матери, как он выразился, и отправился на покорение Москвы.

Промотав все деньги, что жена ему дала в дорогу, Сергей уже хотел уезжать домой ни с чем, как однажды, покупая что-то в аптеке, увидел представителя нашей компании. Щуплого юнца лет двадцати.

Послушал он краем уха, какие золотые горы обещает провизору этот только что вылупившийся птенец, и понял, где его шанс.

В нашей компании практикуется практика устраивать на работу по знакомству. Привел человека. Дал ему рекомендацию. Поручился за него. Получил премию. Но так вышло, что Сергей, не успев отработать и года, попался на слепом визите. Всю ночь гулял с женщинами, катая их на корпоративной машине, чтобы было категорически запрещено, а наутро, конечно же, не боец. К удивлению многих, отделался строгим выговором.

Того щупленького юнца, уже метившего в менеджеры, вежливо попросили. Дескать, твой клиент. В ответе будешь. Как ни умолял он, начальство было непреклонным.

А Сергею хоть бы хны. Кубанская кровь. Опять в гульбу. Закончилось тем, что его перевели в Краснодар в новый офис. Опыт, столичный, у него какой-никакой был. Поставили сразу менеджером ввиду отсутствия кадров. Вот такая кривая карьеры получилась. Сейчас, конечно, остепенился. Заматерел.

Я не успел выпить и двух рюмок, как он уже заказал второй графин. Спасло меня то обстоятельство, что к нам присоединились его коллеги из других регионов. Кого только там не было. Горе-учителя, не сложившиеся терапевты, социальные работники, юристы.

Всех их выбросила злая жизнь в корзину с грязным бельем, как и меня. И все мы пытались стать самыми чистыми среди грязных, карабкаясь вверх по головам других. Мне и самому уже казалось, что я оттолкнулся ногой от плеча Веры, чтобы залезть повыше. Туда, где легче дышать.

Серега переключался с одного на другого, часто выпивая, брызжа слюной, махая вилкой с маринованным грибом, понося самыми страшными ругательствами начальство и даже самого директора. А когда он с грохотом опустил свой кулак, больше похожий на кувалду, то на пол слетели все рюмки и стаканы. «Нет, всё-таки не из папье-маше», — подытожил я.

После второго графина, он заявил:

— Какого фига мы травимся этим суррогатом? Пошли к нам в номер, у меня в чемодане есть привезенная с Кубани бутылка первача.

Все согласились. Мой робкий протест никто не услышал. Я понимал, что выспаться сегодня не получится. В номере о себе опять дали знать слабость и кашель. Я выпил таблетку антибиотика и лег на диван. На предложение присоединиться к столу ответил временным отказом. Как уснул, не помню. Просто отключился.

Утром мы все собрались на завтрак в столовой. Сервировался обычный шведский стол, но я отметил его разнообразие по сравнению со столами для представителей. Начальство отрезало огромные куски осетрины себе на тарелку, менеджеры же боязливо засматривались на буженину, ожидая негласного разрешения к ней притронуться.

Я чувствовал себя разбитым, поэтому взял один тост с ветчиной и чашку крепкого кофе. Через столовую можно было выйти на улицу. Я так и сделал. Как был в костюме одном, так и вышел на мороз. Закурил первую за сегодня сигарету, жадно затянулся, так чтобы обожгло легкие, и вроде немного пришел в себя.

На холод решились выйти еще двое. Я их не знал. Мы представились друг другу. «Максим — Москва. Менеджер», — сказал я. «Оля — Питер. Иван — Мурманск. Тоже менеджеры», — ответили они. Улыбок на лицах ни у кого не было. Они рассказали, что менеджерами работают уже больше года, и сами удивляются, как еще на плаву. Акции в этом квартале провалились в очередной раз. Регионал лютует. Продажи упали.

Я также узнал у них, что этот выезд станет для многих последним. В столе директора уже лежит черный список на увольнение. А на мой вопрос, почему нельзя было это сделать по-тихому на местах, они ответили:

— Ты с Луны, что ли, свалился, Максим? Такая практика в порядке вещей. Унизить, растоптать и свести свои личные счеты на глазах у всех. Это целый театр, где все роли расписаны заранее.

— Да? Я не знал, что все так плохо.

— Бедный. Как ты вообще собираешься работать?

— Ну не знаю. Как все. Строить коллектив, команду. Обучать своих сотрудников.

— Запомни одну вещь, Максим, — сказала тихим голосом Оля. — Всех, кто хочет работать по правилам, ждет линчевание. Руководству не нужны крепкие коллективы с авторитетными менеджерами. Такие коллективы опасны. Они теряют лояльность, страх. Они начинают сначала просить, потом требовать изменения правил игры. Таких колоссов сбивают с ног, а потом дробят команду. Всех адекватных и нормальных менеджеров так извели. Здесь работает лишь один закон: никаких законов.

— Хорошие новости с утра. Моего менеджера недавно так уволили. Правда, теперь я понимаю, что ей еще повезло, и моей вины тут уж точно нет.

— Это ты о ком?

— Вера Рузанова, не слышала? Она больше пяти лет работала.

— Как же, как же. Слышали все. Не дала Круглову после корпоратива на Новый год. Вот он и начал копать под нее. А если копнуть, даже у самых правильных работников, как твоя Вера, можно всегда что-то найти. Крутимся ведь, как можем.

— Круглову? Это не Сергею ли Круглову из Краснодара?

— Ему самому. Он у нас красавец, один такой.

— Я с ним вчера пил. Нормальный мужик вроде.

— Пил? Вас случайно не в один номер заселили?

— В один.

Холодок пробежал по телу.

— Понятно. Значит, к тебе утку подселили. Осторожней с ним. Он на короткой ноге с Ириной и директором. Его, как подстилку подсовывают ко всем, кого хотят прощупать. Ведет он себя, как свой, и не заметишь ничего. Рубаха-парень, а потом смотришь — одного нет, другого нет, с кем пил или веселился. Стукач первой категории, поэтому так долго и сидит на своем месте. Ты осторожней с ним. Лишнего не болтай и держи язык за зубами. Он обязательно будет у тебя про начальство спрашивать, лояльность твою устанавливать.

Я не поверил своим ушам. Образ Сергея у меня никак не вязался со стукачом. Действительно рубаха-парень. Свой в доску. Меня переполняла злость. Как можно было уволить Веру, жену и мать двоих детей, только из-за того, что она не отдалась этому пьяному борову, хранилищу анекдотов и похабных шуток? Что за скотство? А если завтра он захочет со мной переспать?

В подавленном настроении я зашел в большой конференц-зал, где все ждали выступления директора. После поездки в головной офис на повестке дня стояла новая стратегия развития компании и постановка грандиозных целей.

Я выбрал место в последнем ряду с самого края, оставляя пути для незаметного отступления в случае, если тошнота одолеет. Несмотря на мороз за окном, в помещении было душно. Все запаслись минеральной водой.

Через минуту свет погас, и в зал вошла небольшая делегация людей. Все зааплодировали. Я такого еще не видел. Что за фанатизм? Справа от себя я увидел Сергея. Он тоже меня увидел и улыбнулся.

«Ишь ты, специально сел на последний ряд, чтобы ничего не заподозрили, — подумал я. — Теперь-то мы все знаем, голубчик. Если бы не Катька, я бы тебе точно врезал по твоей лоснящейся физиономии». Даже показалось, что он прочитал мои мысли, и тут же отвернулся на кафедру.

Меня мутило еще сильнее. Вода не помогала. От пота промокла вся рубашка. Мысли плавали в тумане. Все, что говорил директор и его помощники, слилось у меня в монотонную речь на непонятном, давно умершем языке. Все пытались записать в желтых блокнотах каждое слово, а если что-то не успевали расслышать или понять, с важным видом переспрашивали у соседей, а те, в свою очередь, гневно на них шипели.

Это было похоже на сборище какой-то секты. Я так и ждал, что сейчас начнутся песнопения.

Кое-как я дотерпел до начала первого кофе-брейка. У меня было тридцать минут. До жилого блока бежать далеко, поэтому решил полежать в комнате отдыха. Лег, расстегнул верхнюю пуговицу и ослабил галстук. На телефоне было три пропущенных вызова. Два от матери, один от Катьки. Странно. Она просто так звонить не будет. Тем более, я сказал, что наберу сам в перерыве. Включил дозвон. Ответила не сразу:

— Котенок, привет, — сказала она сбивчиво. — Прости меня, что звонила тебе во время занятий. Я помню, что ты просил этого не делать.

— Привет, милая, — сказал я, уставившись в потолок. — Что-нибудь случилось?

— Котенок, я знаю, ты у меня самый лучший. Ты мне разрешишь.

— Что разрешу?

В трубке возникла небольшая пауза. Я слышал ее дыхание. Потом она спросила:

— Максик, можно я поплыву на пароме с Оленькой в Израиль на недельку после тренинга? Нам по итогам продаж за квартал дают внеочередной отпуск.

— Что? Какой Израиль? Ты же в Турции.

— Глупенький, мой. Конечно, в Турции, где еще может быть твой зайчик. Тренинг у нас подходит к концу. У меня столько для тебя приятных новостей, как прилечу, все расскажу. Это нужно обязательно будет отметить. Твою девочку выбрали лучшим сотрудником по итогам тренинга. Я блистала, Максик. Регионал сказал, что у меня большое будущее. Ты слышишь, дорогой? У меня большое будущее!

Внутри меня зарождалось какое-то еле уловимое новое чувство тревоги или страха. На секунду мне показалось, что все вокруг меня стало декорациями. Все бессмысленно.

— Я рад за тебя, дорогая.

— Милый, что-то я не слышу в твоем голосе радости? Что-нибудь не так?

— Все нормально, Катя. Я действительно рад за тебя. Просто чувствую себя неважно последнее время.

— Милый, так отдохни. Чего ты, в самом деле. Почему я должна на себе это испытывать? Зачем мне весь этот негатив?

— Да нет, все нормально, — не своим голосом ответил я.

— Ну ладно, Максик, мне пора, я побежала. Я прилечу как раз после твоего тренинга. Закатим вечеринку с друзьями. Целую, люблю.

Я не успел ей ни возразить насчет Израиля, ни сказать ничего в ответ. Она повесила трубку, а в это время прозвенел первый звонок.

«Действительно как в театре», — подумал я.

Сделав наспех лишь несколько глотков кофе, мне пришлось почти бежать в зал, чтобы не поймать на себе гневные взгляды начальства. Теперь выступала Ирина. Она представила итоги за прошедший квартал. Зачитала дорожную карту по выходу из кризиса и повышению продаж.

Прозвучала и моя фамилия в числе эффективных представителей, ставших недавно менеджерами. Не знаю, почему, но почти все повернулись в мою сторону и одобрительно кивнули. Мне хотелось провалиться под землю.

После выступлений начались занятия. Это позволило мне немного взбодриться и отвлечься как от негативных мыслей, так и от неважного самочувствия.

Я работал в паре с Ириной, Игорем, с которым ехал сюда, и еще парой ребят из регионов. Регионал как-то пристально стала на меня все время смотреть, хвалить, строить глазки. Мне было не по себе. Задним числом я понимал, что на моем месте любой менеджер, а уж тем более новичок захотел бы оказаться.

Это могло бы стать иммунитетом от посягательств на место под солнцем, но внутри меня шла борьба. Я понимал, к чему все идет. Близился корпоративный ужин. Впереди еще было пять ночей, подогретых алкоголем.

Она была симпатичной женщиной лет тридцати пяти, стройной, стильной, умной, но, во-первых, я был женат и любил Катьку, а во-вторых, если я пересплю с регионалом, то буду полностью зависим от нее. Я буду у нее на крючке, потеряв минимальную независимость в принятии решений. Да что тут говорить, я перестану себя уважать. Это не мой подход. Не моя тактика.

А через мгновение пришла в голову мысль, от которой совсем стало дурно. А что если повышение не имеет никакой связи с моими профессиональными качествами? Что если результаты собеседований были изначально предрешены? Что если в голове Ирины родился план приблизиться ко мне, отдав Веру на растерзание Сергею? Мне приходилось силой сдерживать дрожь.

Ирина объявила об окончании занятий, поблагодарила всех и сказала, что форма одежды на ужине парадная. Никаких джинсов и футболок. Специально к приезду директора был выписан французский повар. Я поплелся в номер через улицу. Повесил пиджак на спинку стула, скинул пропитанную потом рубашку и завалился на кровать. Решил немного поспать, а потом уже собираться к ужину. Сергей в номер не приходил. Видимо, решил разогреться в баре.

Зал был шикарным. Потолок, покрытый позолотой, и огромная подвесная люстра. Столы, ломящиеся от еды. Ведущий с подвешенным языком нес какую-то чепуху.

Французский повар показывал мастер-класс приготовления десерта. Живая музыка. Пламенные речи от руководства, традиционные игры и шутки. По плану рассадки гостей мне досталось место рядом с Ириной. Я не сомневался, что она сама редактировала этот список. Весь вечер мы пили: кто французское вино, кто водку. Круглов пил и то и другое, заедая всевозможными закусками. Ирина несколько раз подергивала носком своей туфли мои брюки.

Когда объявили белый танец, она пригласила меня танцевать. Пришлось согласиться. Уже порядком пьяная, не стесняясь в движениях, Ирина гладила меня ладонью по слегка не бритым щекам, прижималась. От нее пахло дорогими духами и потом.

Мир крутился передо мной, все плыло. Я и сам выпил уже достаточно. Чувствовал, что могу не сдержаться. Она тоже это чувствовала, поэтому в перерыве между танцами и торжественным награждением сотрудников потащила меня в коридор. Когда мы уходили, я видел, как Сергей подмигнул.

Спотыкаясь о ковры, задевая урны с пепельницами, мы подошли к ее номеру. Она долго копалась в изящном клатче, пытаясь найти электронный ключ.

— Ирина, давайте вернемся, скоро начнется награждение.

Она заплетающимся языком попросила заткнуться. Наконец, Ирина справилась с дверью, и мы ввалились в номер.

— Раздевайся, — сказала она. — У нас тридцать минут.

— Зачем? — задал я самый глупый вопрос в своей жизни.

— Раздевайся и иди ко мне! — крикнула регионал, скидывая туфли.

Она задрала вечернее платье, под которым не было нижнего белья. Я ошеломленно смотрел на нее, все еще не веря в происходящее.

— Тогда я сама, если ты такой лапоть. Ты мне казался более расторопным, Максим.

Она подползла ко мне на коленях и начала расстегивать ремень на брюках. И тут мне удалось прийти в себя. Я оторвал ее руки от моей ширинки и крикнул:

— Вы с ума сошли?

Регионал на минуту уставилась на меня, а потом с криком оттолкнула:

— Ты кем себя возомнил?! Ты кому отказываешь, а?! Да я, если захочу, тебя в порошок сотру! Я тебя из дерьма вытащила, туда назад и отправлю. Ты что же думаешь, что благодаря таланту стал менеджером? Да сколько таких, как ты, я уже перевидала! Меня тут тоже не будет, если я директору стресс перестану снимать в ее машине. Так что давай!

Я застегнул ширинку и ремень. Она вновь уставилась на меня и сказала:

— Максик, либо ты будешь мой, либо завтра же напишешь заявление. Ты меня понял?

Максик развернулся и вышел из номера.

— Шлюха! — крикнул я, слыша, как в спину сыплются гневные угрозы.

Я достал из пачки последнюю сигарету и закурил прямо в коридоре на ходу. Смятую пачку кинул на красный ковер.

В зале уже шло награждение сотрудников золотыми значками и грамотами. Я подсел к кому-то за столик и решил напиться до беспамятства, как вдруг назвали мою фамилию.

С огромной неохотой, натянув улыбку, я на пружинистых ногах побрел за значком и грамотой.

Люди слились в одну кашу. Кто-то что-то говорил, брал мою потную руку, тряс ее и вкладывал в нее грамоту. В ответ я лишь мог поднять вторую руку, махнуть ей в зал в знак благодарности, и на полуслове, пытаясь выдавить из себя «спасибо», рухнул спиной на стол, где сидело все начальство.

Не знаю, сколько времени прошло. Вроде, совсем немного. Я открыл глаза и увидел перед собой неразборчивые силуэты людей, кричащих мне в лицо. Почувствовал, как плеснули чем-то похожим на шампанское, а кто-то ударил ладонью по щеке. В этой неразборчивой толпе мой взгляд на мгновение остановился на человеке с густыми черными усами, а потом я окончательно провалился в темноту.

Глава 7

Электрическая лампа уныло мерцала тусклым желтым светом. Потолок был покрыт неровными маслянистыми пятнами. В стене под ним шумел ржавый вентилятор.

Я ощупал рукой матрац под собой, потрогал лоб тыльной стороной ладони, пошевелил пальцами ног. Глаза застилала белесая пелена, и я как будто смотрел на мир через немытое стекло.

«А так живой вроде», — подумал я, с облегчением.

— Никак очнулся?

Я аккуратно повернул голову в сторону хрипловатого голоса. На меня равнодушно смотрел какой-то человек, эмоции на его лице как будто отсутствовали вообще. Кажется, он даже ни разу не моргнул.

— Вы кто? — рассеянно спросил я.

— Валера, — ответил спокойно человек в серой пижаме. — Будем соседями, Максим.

Лицо его по-прежнему не выражало никаких эмоций, будто все нервы аккуратно удалили пинцетом.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Врач называл тебя Максимом. Изволишь называть как-то иначе?

— Нет, нет, — ответил я, поперхнувшись слюной. — Где мы?

— В больнице, где же еще.

— А мне кажется, что это больше похоже на подвал какой-то, — оглядываясь, насколько позволял обзор головы, сказал я. — Давно тут лежу?

— Не так, чтобы долго, — ответил он, расчесывая свои густые черные усы маленькой деревянной расческой. — Тебя сюда прошлой ночью привезли.

Мне вдруг захотелось резко спать. Глаза стали слипаться.

— Спать хочется. Я, знаете, последний месяц вообще почти не спал. Все бежал, бежал куда-то, вот и добегался. Может, хоть сейчас.

— Кто знает, что сон, а что реальность. Может быть, ты спал, а именно теперь бодрствуешь.

— Скажете тоже. Хороший сон. Судя по этому месту, реальность еще хуже сна. А вообще, похоже так на сон все было. Сейчас вот замечательно себя чувствую, а до этого просто разваливался.

— Поспи, поспи, тебе полезно сейчас, — все, что я услышал, перед тем как провалиться в забытье.

Я проснулся от монотонного бурчания, а когда повернул голову, то увидел сидящего на койке Валеру и рядом с ним — девушку. Красивую девушку, скажу вам. В этом мрачном во всех смыслах подвале она была лучом света, радугой после дождя для глаз. Зеленое платье, подчеркнутая коричневым пояском изящная талия, золотистые волосы. Видимо, сон продолжался. Я уставился на нее, даже не пытаясь вникнуть в их разговор.

Тут Валера вдруг повернулся ко мне и опять без всякой эмоции на лице предложил сэндвич из пластиковой коробки.

— Максим, не откажись угоститься сэндвичем с курицей. Моя дочь сама их приготовила дома. Очень недурные сэндвичи на вкус.

— Спасибо, но мне не хочется есть.

— Тебя не просит никто сейчас его есть. Ты возьми, пока дают.

— Хорошо, — сказал я и принял у него сэндвич.

— Откуси хотя бы.

Я откусил. Вата ватой. Вкуса вообще не чувствовал.

— Спасибо большое, э… как вас по имени?

— Катя, — ответила девушка.

Она произнесла это без улыбки, с которой обычно девушки отвечают незнакомцам. Так, знаете, немного со смущением.

— А меня Максим зовут.

— Очень приятно, Максим, — сказала она.

Они продолжили беседу о будущем какой-то квартиры, а я погрузился в свои мысли.

«Где врачи? Даже медсестер ни одной не видно. Жутковатое место. Если бы не этот Валера и его дочь, я бы с ума тут, наверное, сошел. Хотя, что Валера? Он сам, как будто порождение этого хмурого неприветливого подвала. Дочь такая же. Сэндвич — и тот без эмоций. Сейчас бы Катин съесть сэндвич».

Постойте-ка… Я начал медленно поворачивать голову в их сторону с мизерной надеждой на то, что, может быть, ошибаюсь, и с каждым градусом поворота меня охватывал какой-то животный ужас.

«Не может быть! — крикнул я про себя, еще раз взглянув на дочь Валеры. — Это что, сон?!»

Валера повернул голову и пристально на меня посмотрел, как будто услышал вопрос. Страх усилился, когда я заметил в уголках его губ еле заметную улыбку на фоне все того же неподвижного лица. Правда, он тут же снова повернулся к так называемой дочери. Я закрыл глаза. Потом открыл. Еще раз посмотрел в их сторону. Да. Ошибки быть не может. Эта Катя — моя Катя, только немного постаревшая, что ли. На вид ей можно было дать не больше тридцати, элегантнее одета, чем моя жена, но все-таки это Катя, ошибки быть не может.

— Катя, — позвал я тихо про себя.

— Да? — повернув голову, спросила она, тоже молча.

— Нет, ничего, — продолжая немой диалог, ответил я. — Извините. Ошибся.

Она еще посмотрела на меня несколько секунд, потом сказала отцу, что, мол, пора идти, поцеловала его, убрала контейнер из-под сэндвичей назад в бумажный пакет и вышла через массивную металлическую дверь.

— Как тебе моя дочь? — спросил Валера, спустя несколько минут.

Я оторвался от двери.

— Хорошая, — ледяным голосом ответил я.

— Не то слово, — поддержал он, откусив кусок сэндвича. — Ее мать с отчимом погибли восемь лет назад, по дороге на дачу. Машину вынесло на встречную полосу. Отчим сразу скончался, а мать еще некоторое время в коме пролежала на искусственной вентиляции легких. Я единственный близкий человек у нее остался.

— Да, жизнь у нее не сахар.

— Жизнь — не подушка на пуху, не взобьешь. Но она молодец. Всего сама добилась. Сейчас большой начальник.

— А дети есть?

— На втором месяце беременности сейчас вроде как, но говорит, что без любви живут с мужем. Печально. Без любви никак нельзя жить. Любовь все проблемы и трудности перемелет. Я уже ребенку не завидую. Будет жить как между молотом и наковальней.

— Странно. Любой мужчина слюной может изойти, пока она дорогу перейдет.

— Это точно. Я ее сразу своей признал. Такая красавица.

— А как мужа зовут?

— Егор.

— Егор…

— Егор, Егор, — пробурчал Валера и уставился в газету.

Я уже и не знал, о чем думать. Бывают же у людей двойники. Тем более эта Катя старше моей жены почти на десять лет. Может быть, сестра какая-нибудь дальняя? Нереальное, конечно, совпадение. Поговорить бы с ней с глазу на глаз.

— Она завтра опять придет, — сказал Валера, не поднимая головы. — Узнаешь ее поближе да поговоришь, если захочет.

«Хотел бы знать, кто ты сам такой?» — спросил я про себя и пристально стал наблюдать за реакцией соседа.

Но ее не последовало. Как и до этого — ни одна складочка на его лице не пошевелилась. Усы тоже не шевельнулись.

Мы немного полежали, потом Валера предложил сыграть партию в нарды. Я отказался. Какие могут быть нарды в таком месте?

— А вы не знаете, где мои вещи? — спросил я, чуть погодя. — Мне бы мобильный телефон взять позвонить родным, а то они волнуются.

— Все личные вещи забирают после поступления, — ответил Валера, подбрасывая в руках кубики. — Ты не беспокойся, здесь ничего не пропадает, да и позвонить, отсюда не получится. Это же подвал.

— А стационарный телефон? Как-то ведь можно связаться из этого бункера?

— Телефон есть в коридоре, на посту, но я не уверен, что он работает.

Я, опираясь, на руки приподнялся с кровати.

— Осторожней. С непривычки голова может закружиться.

— Да-да, понимаю, — сказал я, вставая.

Как ни странно, головокружения не было. Медленно, взвешивая каждый шаг, я направился к двери. Пришлось идти босиком по холодному и слегка липкому полу. Я оглянулся. Валера сел по-турецки и читал газету.

За дверью было еще темнее, чем в комнате. Весь длинный коридор освещала всего одна лампочка, как ночью в тихом парке обычно освещается лавка вдалеке. Осторожно двигаясь вперед, ведя рукой по шершавой стене, я увидел пустую будку поста медсестры и направился к ней. Внутри на столе стоял старый дисковый телефон и лежал закрытый дежурный журнал.

— Музей какой-то, а не больница, — подумал я.

Сняв трубку и набрав домашний номер с кодом Москвы, я услышал лишь прерывистые короткие гудки. Набрал сотовый номер жены. То же самое. Повесил трубку и выдвинул ящик стола. В нем лежал огрызок карандаша, градусник и несколько отсыревших сигарет.

Несолоно нахлебавшись, я вернулся обратно и лег на койку.

— Неужели так плохо с местами, что пришлось пациентов помещать в этот подвал? Зачем меня тут держать, если я себя так здорово чувствую?

Из вопросов уже скопилась длинная очередь за ответами в голове.

Вода текла тонкой струйкой из крана. Валера стоял возле умывальника и не спеша зачем-то сбривал свои усы. Потом намочил свою расческу и зачесал волосы на затылок. Побрызгал лицо дешевой туалетной водой, закрыл кран и вышел в коридор, даже не взглянув на меня.

Пока я наблюдал за его водными процедурами, что-то свербело у меня в мозгу, как будто далекий маяк в шторм подавал свой сигнал кораблю. Какой-то червь сомнения ползал в мозгу, по норам памяти.

Было ощущение, что этого Валеру я где-то видел. Причем совсем недавно. Но где и когда? Дочь его так похожа на Катю, но среди ее родственников и знакомых никого и близко нет похожего на него.

Пока я размышлял, вернулся сосед в сопровождении какой-то женщины. Она была в черном пальто, из-под которого виднелось коричневое шерстяное платье. Нечто непонятное творилось с моей головой, уже в третий раз поступил сигнал: тут что-то не так.

С плеча у нее свисала плетеная светлая коса до самой груди. В руках она держала увесистую коричневую сумку. На вид ей было не больше сорока лет. Время, конечно, оставило на ее лице свою печать в виде кучи мимических морщин и мешков под глазами, но она все равно была привлекательной женщиной.

— Здравствуйте, — обращаясь ко мне, сказала она.

Валера сел на свою скрипучую кровать.

— Здравствуйте, — сказал я, пытаясь вспомнить, где же видел эту женщину.

Она склонилась к Валере, поцеловала и сразу же вытерла пальцем свою помаду, оставшуюся на его губах. Видимо, эта женщина была первой, кто в этом подвале вообще куда-то спешил. Это было видно по тому, как она теребила в руках свою косу, поглядывая то на меня, то на Валеру.

Я все понял и вышел в коридор, чтобы не мешать. Сидя в будке и листая журнал с пожелтевшими страницами, в котором, кроме записей о расходовании обезболивающих ничего интересного не нашлось, мне вспомнился один давний разговор с Катей в машине по пути в торговый центр:

— Милый, если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу. Я жить, наверное, даже не смогу без тебя. Честно. Никого и никогда еще не любила так, как тебя.

— Так уж прямо не сможешь жить? А как же твой дневник с записями покоренных мужских сердец, где мой порядковый номер девятнадцать? Ты же после них смогла жить.

— Никого-никого, милый, точно тебе говорю. Ты будешь последний в этом списке, обещаю тебе.

— Давай мы этот дневник вообще в мангале сожжем на даче? Зачем он теперь тебе?

— Нет, дорогой, это все-таки память. Один уже сожгла, так пусть хоть этот останется. Ты мне не веришь? Не доверяешь, что ли?

— Верю, почему нет.

— Ты меня совсем не любишь…

— Люблю, Кать, и что бы ни случилось в будущем, всегда буду рядом.

— Обещаешь?

— Обещаю, любимая, — ответил я, поцеловав ее в губы.

— Мы вообще поедем сегодня или нет? Чего мы тащимся за этим драндулетом?

— Куда нам в субботу, Кать, спешить?

— Туда спешить, мне сегодня еще на склад ехать.

— Сегодня?!

— Да сегодня. Мы с девочками будем новый материал получать, а потом в кафе поедим.

— И почему я все время об этом последний узнаю? Мы же хотели сегодня вечером дома фильм посмотреть?

— В другой раз. На дорогу смотри лучше, а не на мою грудь.

Вернувшись назад, я застал женщину поправлявшей платье, а Валеру — сидящего в семейных трусах.

«Не самое удачное место, конечно, для романтики», — подумал я, садясь на скрипучую кровать.

Как и дочь Валеры, женщина принесла в лотке домашней еды, и со мной вновь поделились. А вообще было странно, что весь день никто нас даже не покормил. Что бы я ел, если бы не Валера и его женщины?

Я ковырнул вилкой картофельную запеканку и почувствовал себя, словно страус, воткнувший шею в песок с открытым ртом.

— Лекарства вкус отбили, — подумал я.

Женщина посмотрела на часы и стала поспешно собираться домой.

— Валер, мне пора бежать. С ребенком дома Егор, но я все же поеду. От него толку мало. Не просыхает последнее время.

— Конечно, езжай, дорогая, а насчет аптеки мы решим, как выйду отсюда. У меня есть пару знакомых, которые нам помогут с арендой помещения и со всеми разрешениями. Не переживай, доверься мне.

Она поцеловала Валеру в губы и опять вытерла их своим пальцем от красной помады.

— До свидания, Максим, — сказал она, остановившись в проходе. — Выздоравливайте.

— До свидания, — ответил я, так и не вспомнив, где ее видел.

Женщина скрылась за дверью. Еще немного я слышал отдаляющееся цоканье ее каблуков.

— Прекрасная женщина, — кивая головой, сказал Валера. — Просто огонь сейчас. Самый сок. Ты не поверишь, но, когда ее встретил в одной забегаловке, она сидела в какой-то жуткого вида черной кофте, и медленно потягивала виски с колой через трубочку. Было жалко на нее смотреть. Я заказал еще выпивки, закусить там немного и подсел к ней за столик. Она на меня посмотрела, совершенно не удивившись, а потом завела речь минут на сорок, не меньше:

— Будущий муж работал в автосалоне предпродажным мойщиком машин, куда я пришла покупать новый автомобиль. В общем, слово за слово, познакомилась. Годы подпирали, на работе были одни кобели, а хотелось уже семью и детей. К тому времени я имела все, что может пожелать женщина, кроме семьи. Будущий муж много шутил, вот и приглянулся. Расписались без свадьбы. Все эти пышности мне уже были ни к чему. Он переехал в мой загородный дом, бросив работу мойщика. С трудом, но забеременела от него. Рожать поехала в Израиль по совету подруги.

Сын родился тяжелобольным. Какое-то редкое аутоиммунное заболевание, сказавшееся на работе сердца. Объездила все ведущие мировые клиники. Платила огромные деньги врачам, но безрезультатно. Подлечить-то, конечно, подлечили, но не вылечили до конца. Ребенку требовался постоянный уход, дорогие лекарства. Карьера пошла медленно под откос. Не хватало времени даже посещать собрания, чего говорить о новых проектах. Коллеги и начальство накинулись как коршуны. Пришлось уйти по собственному желанию.

Муж мне никак не помогал, только если с ребенком сидел иногда, и то, когда трезвый.

Я раньше вообще нехозяйственная была. Когда деньги появились, прислугу наняла, а тут приходишь домой, готовишь ужин, кормишь сына, мужа кормишь, потом даешь лекарства сыну, занимаешься с ним упражнениями, которые составила специально врач. Только сторожа, соседа, до последнего держала. Работал за копейки.

Подруги звонят, зовут посидеть в кафе, а мне не до этого. Думаю, где достать новые ампулы для уколов. Сына уложишь, примешь душ, без ног валишься на кровать, а тут на тебя залазит это потное, небритое, разящее перегаром животное, требуя законного исполнения супружеских обязанностей. И так много лет подряд. Как будто проклял кто. Слушай, мужик, а поехали ко мне на квартиру?

— В общем, в тот вечер мы поехали к ней на квартиру и занимались любовью всю ночь, выпивали, закусывали. Ох, и горячая она штучка, скажу тебе. Так мы начали с ней встречаться.

— А родные остались у нее?

— Никого. К тридцати сирота.

— Печально.

— Ну, так вот мужу про меня она ничего не говорила. Он все равно не интересовался ее жизнью, проводя все свое время либо на рыбалке с мужиками, либо лежа на диване с пивом. Программу минимум он ведь выполнил на жизнь.

— А вы ее любите?

— Какая любовь может быть в наши-то годы, Максим? Хорошо, пока вместе, и ладно. Я не вмешиваюсь в ее жизнь, она не вмешивается в мою, но зато я даю ей самое главное.

— Что же? — с неподдельным интересом спросил я.

— Ощущение, что она женщина, а не пустое место. Ребенок с мужем высосали из нее все соки. А ты бы видел, какой она была интересной женщиной раньше, судя по фоткам. Случайно увидел одну в паспорте под обложкой с задней стороны. С каким-то молодым парнем в обнимку.

— В паспорте?

Валера повернул голову. Уголок рта приподнялся.

— Да, в паспорте. Ее сумка упала однажды со столика, и оттуда вывалился документ вместе с косметикой и прочим барахлом.

— А, понятно. Может, с мужем она там?

— Нет, мужа своего она мне показывала, да и там она совсем молодая, не больше двадцати. Другой кто-то. Может, с первым мужем.

— Понятно, — сказал я зевая. — А позвольте спросить, вы с каким заболеванием тут лежите?

— Сердцем страдаю еще с детства. Подлечат и домой. Опять подлечат и опять домой. Я местный.

— Нужно было попросить эту женщину позвонить на улице моим родным и жене, — дошло до меня.

Отругал себя, что не додумался сразу.

— А почему нас не кормят? — спросил я через какое-то время. — Нас что решили уморить голодом?

— Кормят, почему же не кормят, но домашняя еда всегда лучше. Домом пахнет. Вот и приносят мне еду то дочь, то Катя, то мать. Не могу я жрать их кашу и гуляш пресный.

— Ну, вам приносят, а мне-то — нет. Если бы не ваш сэндвич и запеканка, что бы я ел?

— Это же провинция, что ты хочешь.

— Да уж.

Немного полежал, а потом решил провести ревизию своего ящика. Помимо ложки, вилки, металлической кружки обнаружилась еще старая зубная щетка и чистое вафельное полотенце. Это было кстати. Встал с кровати и решил почистить зубы. На раковине стояла коробочка зубного порошка.

— Сто лет такого не видел, — сказал я, разглядывая белую коробочку.

— Хорошая вещь, кстати, — ответил Валера. — Лучше него пока ничего не придумали. Пользуйся.

Я тщательно почистил зубы, умыл лицо.

Перед сном решил еще раз выйти в коридор размяться. Все так же мерцала одинокая лампочка. Все так же были слышны короткие прерывистые гудки в трубке. Я прошел дальше по коридору и за поворотом увидел дверь лифта. Нажал на кнопку вызова.

Двери открылись. Я зашел внутрь, но дальше дело не пошло. Лифт приводился в движение специальным ключом. Я такую систему уже видел в некоторых стационарах. Это сделано специально, чтобы пациенты не ходили по этажам без присмотра. Уехать не получилось. Жаль. Ладно, придется подождать до завтра и все выяснить у врача.

Не понимаю, зачем мне тут находиться. Чувствую себя хорошо. Одышки нет, как и слабости в ногах. Температуры тоже нет. Да и что это за лечение, если ни таблеток, ни капельниц? Давление даже никто за день не смерил. Должны же быть тут дежурные врачи?

По пути назад в палату обнаружил узкий проход, совершенно никак не освещенный. Просто ощупывая стену рукой, чтобы не споткнуться, я чуть не упал, когда рука вдруг не нашла опоры. Через два-три метра я уперся в массивную дверь. Дернул, но та была заперта. Приложил ухо. Прислушался. За дверью кто-то стонал. Я дернул еще раз, но безрезультатно.

Войдя в палату, я спросил Валеру:

— Вы, случаем, не знаете, что там за дверь в темном коридоре? Куда она ведет?

— Дверь? А… Это вход в реанимацию. Тебя оттуда перевезли сюда.

— А там есть дежурный врач?

— Зачем он тебе сейчас? Завтра будет врач.

— А как же? Вдруг плохо станет.

— Кому? Тебе, что ли?

— Да хотя бы тому, кто в реанимации.

— Тому, кто в реанимации, уже никакой врач не поможет. У нас в стране в реанимации кладут не лечить обычно, а доживать. Скажи спасибо, что ты сейчас тут, на этой скрипучей койке, а не там.

Я вздохнул. От мысли, что придется спать в таком мрачном и жутковатом месте, да еще с этим странным типом, становилось не по себе. Вообще, откуда у его дочери и любовницы ключ от лифта? Пускай и мне ключ дают. Нужно отсюда выбираться.

Я отвернулся спиной к соседу, поджал под себя ноги и попытался уснуть, не зная даже, день сейчас или ночь. Свет сюда не проникал. Часов не было. Надежды на свои давно сбившиеся биологические часы было мало. Катя…. Где ты сейчас? Почему тебя нет рядом? Сейчас ты нужна мне, как никогда.

Глава 8

Я проснулся от страшных криков. Валера стоял босиком в проходе и пристально всматривался в темноту.

— Что там происходит? — спросил я осторожно.

— Кого-то новенького привезли в реанимацию. Вроде женщина. Пожилая.

Я встал с койки и подошел к нему, но ничего не увидел. Сам Валера был какой-то осунувшийся, с мелкой порослью на ввалившихся щеках и подбородке, с припухшими глазами, а халат будто надели на кости. Волосы на голове были растрепаны и, видимо, давно не мыты.

— Уже завезли каталку, — пояснил шепотом Валера.

Из темноты вышла женщина в белом халате и прошла к будке поста.

— Это ваша мать там?

— Да. Она самая. Скоро будет разносить лекарства, далее завтрак, опосля мытье полов. Все как всегда. Как я заболел сильно, она попросилась сюда на работу. Сначала просто работала уборщицей, потом ввиду ее медицинского образования взяли на половину ставки медсестрой. В этот подвал с плесенью на стенах и мышами никто не шел работать, а она согласилась, лишь бы быть со мной рядом. Один я у нее, и за это всю жизнь страдаю. Пытается на мне грехи замолить. Тошно.

— Матерей не выбирают, — сказал я, возвращаясь в кровать.

— Поздно из себя мать строить, — сказал Валера и вернулся на свое место. — Раньше нужно было думать, а не по мужикам бегать.

Я умылся, почистил зубы, вытер полотенцем подмышки и шею. Потом заправил койку.

— А душа тут нигде нет?

— Только салфетки влажные.

— Жаль.

Маме Валеры было за шестьдесят. Светлые волосы аккуратно уложены под платок. Никаких украшений и косметики на лице не было. Строгий, равнодушный взгляд. Когда она зашла к нам, то положила на мою тумбочку небольшой кулек и поставила стакан воды. Сказала выпить после завтрака. На мой вопрос, что это за таблетки, она лишь отрезала:

— Вам врач назначил, значит пейте. Какая вам разница.

— Большая разница, — ответил я. — Пока не увижу врача и не поговорю с ним, пить ничего не буду.

Она еще раз смерила меня презрительным взглядом и повернулась к Валере:

— Сынок, вот выпей таблетки после еды. Я сейчас принесу кашу и какао.

— Да отстань ты со своей кашей и какао. Оставь меня в покое уже, наконец.

— Ну что ты такое говоришь, Валерочка? Я пойду, схожу за кашей.

— Иди с глаз моих долой.

Она вышла в коридор. Я подскочил с кровати и выбежал вслед за ней.

— Подождите. Вы меня поймите. Я вчера очнулся непонятно где. Связаться с родными не могу. Хорошо, хоть ваш сын меня покормил. А представьте, если бы я был тут один?

Она посмотрела на меня пустыми глазами, а потом сказала:

— А вы думаете, что не один?

И пошла к будке. Я вновь ее нагнал.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, — ответила она, делая какую-то запись в журнале. — Если бы вы были не один, молодой человек, то не попали бы сюда.

— Куда — сюда? Я и хочу понять, куда попал. И почему меня тут держат? Если я болен, то лечите, если нет — то выпускайте.

— Вы больны, молодой человек. Мы все давно больны. Идите к себе лучше. Я скоро принесу завтрак.

— Можно еще один вопрос?

Она кивнула.

— Телефон не работает? Позвонить отсюда как-то можно?

— Телефон сейчас не работает. Неполадки на линии.

— А сотовый?

— Здесь не берет.

— А ключ от лифта вы можете мне дать? Я хочу подняться наверх и связаться с женой.

— Это уже как минимум три вопроса, молодой человек. Пациентам не разрешается пользоваться лифтом без персонала.

— Ну, отвезите, пожалуйста, меня тогда наверх! Прошу вас! Или свяжитесь с моей женой. Скажите, где я и что со мной.

Она подняла на меня взгляд.

— Молодой человек, не вынуждайте меня колоть вам успокоительное, у нас и так его в стране не хватает. Родные в курсе о вас. Это все, чем могу вам сейчас помочь. Идите и отдыхайте.

Я хотел еще что-то сказать, но не решился. Эта женщина была холодна как покойник.

В курсе они. Как же они в курсе, если никого нет? Катька должна была уже тут быть первой, если бы знала.

Валера сидел и читал газету. Я лег на койку и закинул ногу на ногу.

— Дурдом, извините, конечно, но ваша мать, упертая, как слон. Позвонить нельзя, ключ не даст. Говорит, что мои близкие все обо мне знают. Тогда где они?

— Если говорит, что знают, значит, знают. Потерпи. Моя мать невыносима, но если что-то говорит, значит, так оно и есть.

Каша была никакая на вкус. Один большой комок овсянки. Какао было холодным. Лучше бы наоборот. Таблетки я проглотил. Во рту появился металлический привкус.

— Ты не обращай на нее внимания. Два раза замужем была. Родила вот меня, с детства больного и хилого. Когда я был маленьким, она встретила одного мужика и стала изменять отцу. Они встречались около двух лет, потом он исчез, прихватив с собой все ее накопления и деньги от проданной квартиры. Вот и озлобилась совсем.

— Что-то у всех ваших женщин прямо не жизнь, а драма, — сказал я.

— С отцом вскоре развелась, — продолжил Валера. — Это был последний гвоздь в гроб ее личной жизни. Молодость и красота тела ушла. Осталось лишь разбитое сердце, десяток морщин, да болезненный сын. Когда я начал болеть все чаще, мои почки и сердце лихорадило, за мной потребовался постоянный уход. Она вышла на пенсию и посвятила жизнь мне, так как больше было некому.

— А ваша дочь и любовница, что навещали вас?

— Мать о них ничего не знает. Они приходят по выходным, вечером, когда никого нет. С дочерью я сам только лишь недавно начал сближаться. А о моем романе с Екатериной Валерьевной ей лучше не знать. Закатит такой скандал. Боится, что я на кого-нибудь лягу и так лежать и останусь.

— Представляете, как бы она обрадовалась, если бы узнала, что стала бабушкой?

— Не думаю. Она не любит детей. Меня она родила поздно, и то больного. Я пил, гулял в молодости. Был предоставлен сам себе. Она занималась личной жизнью и работой. А как ее этот мужик на деньги кинул, так она вообще закрылась в себе и обиделась на весь мир. Сама пить стала. Как ее еще с работы не выгнали. Так что лучше ей ничего не знать. Сейчас пытается грехи замолить, да выглядит неубедительно.

— Какие грехи?

— Такие. Мужа своего больного она бросила давным-давно. Еще по молодости. Может, и я такой чахоточный родился потому. Господь, наверное, наказал.

— Это какого мужа?

— Да… Ошибка молодости, как она любила повторять. Штамп в паспорте, не больше.

— А что с ним случилось?

— Я точно не знаю. Она всегда туманно об этом говорила. Урывками. Что-то я подслушивал, когда к нам ее подруги приходили старые, что-то и от самой нее узнавал. Вроде как он резко заболел. Сердце. А она поняла перспективы и сбежала с кем-то. Это еще было до моего рождения. В общем, тайна покрытая мраком.

— Да уж. Если это так, то, конечно, поступок некрасивый, может быть, даже и грешный, хотя я в этом мало что понимаю.

— Это от человека зависит. Вот ты простил бы своей жене такое?

— Сложно сказать. Во-первых, моя жена вряд ли со мной так бы поступила. Мы друг друга любим. Во-вторых, даже не знаю.

— Любовь, она как каша овсяная. Бывает теплая, вкусная и без комочков, а бывает холодная, слипшаяся в один комок, вон как эта.

Он указал на тарелку с недоеденной кашей.

— Это точно. Бывает.

Я лежал и, рассматривая потолок, обдумывал все вышесказанное. Что-то опять у меня свербело в голове. Мысли так и бегали, но в единую картину не складывались. Волновала абсурдность ситуации. Я свалился с приступом, очнулся тут. Выслушиваю душещипательные истории трех женщин и одного мужика, а сам я как будто в стороне всего происходящего. Как будто так и надо. Зачем мне вообще знать об их жизни?

Какая-то лампочка внутри мигала красным светом. Что-то кричало, но не могло докричаться. Что-то очень важное.

Мои мысли прервал голос пожилого человека, обращавшегося ко мне. Это был голос доктора. Фигура его была дряхлой, а на лице вилась козлиная бородка.

— Добрый день, Максим. Меня зовут Роберт Васильевич. Я врач этой славной больницы. Как вы себя чувствуете?

— Добрый день, доктор. Хорошо себя чувствую. Лучше, чем раньше.

Он улыбнулся.

— Славно. Давайте-ка я вас послушаю.

Он достал из правого кармана халата стетоскоп. Постучал об него пальцем и прислонил к моей груди. Где-то с минуту слушал. Потом вновь заговорил:

— Очень хорошо. Вы пьете таблеточки, что приносит медсестра?

— Пью. Точнее, сегодня первый раз выпил.

— Славно. Ну, все, отдыхайте. Постельный режим.

— Роберт Васильевич, скажите, как долго мне еще тут быть? Мои родные знают, что со мной случилось и где я нахожусь? Отсюда невозможно связаться.

— Знают, конечно, молодой человек. Как же им не знать. Мы сразу же сообщили, когда вас привезли. Завтра у вас будет гость. Ваша мама.

— Мама? А жена? Катя не приедет, что ли?

— Этого молодой человек я не знаю. Ваша мама точно приедет.

Он повернулся к Валере, взял его руку и потрогал пульс, потом попросил открыть рот и показать язык. Посмотрел зрачки, пальпировал живот.

— Ну что ж, мои друзья, отдыхайте, набирайтесь сил. Я зайду завтра.

И ушел, больше ничего не сказав.

— Это все лечение? Я ничего не понимаю, Валера. Как они вообще тут лечат? Где процедуры, обследования? Где новые назначения?

— Не волнуйся ты так. Они же поставили тебя на ноги? Поставили. Значит, все идет правильно.

Я почесал затылок.

— Да уж. Завтра если мать приедет, пускай меня забирает отсюда. Хватит тут лежать. Мне работать нужно. Я только недавно новую должность получил.

— Работа никуда не денется, а вот за здоровьем нужно следить.

— Да у меня всего-навсего переутомление. Отлежаться и все. Чего мне тут еще делать?

— Врачу виднее.

— Да это-то понятно, только этому врачу давно на пенсию пора.

И тут над моей головой зажглась невидимая лампочка. Правда, слабенькая. Ватт на тридцать, как в деревенском погребе.

— Роберт Васильевич! Да это же тот самый врач из поликлиники! Я к нему не так давно приходил с визитом. Точно. Ошибки быть не может. Это он. Правда, постаревший, осунувшийся, сгорбленный, но он. Я перевел взгляд на Валеру. Тот читал принесенную матерью газету. Подожди-ка. Лампочка над головой зажглась ярче. Это же таксист, что меня подвозил ночью!

Где я? Куда я попал? Откуда все эти двойники? Врач, таксист, Катя. Почему она меня не узнает? Что здесь вообще происходит? Мне стало страшно. Я молча, стараясь не смотреть на Валеру, на ватных ногах сполз с койки и пошел в сторону двери.

— Куда ты, Максим, там сейчас полы будут мыть. Не топчи.

Я его не слушал и не хотел даже оборачиваться. Мне нужно было бежать отсюда. Срочно! И я побежал. Таксист кричал что-то вслед. Я увидел, как медсестра, она же уборщица, она же буфетчица, она же мать Валеры, она же моя жена Катя, отжимала половую тряпку. Моя жена?! Екатерина Валерьевна… Она же мать Валеры, она же любовница, она же его дочь… Что за бред?

Буфетчица посмотрела на меня. Я сглотнул накопившуюся слюну и помчался со всех ног, задев ногой ведро.

— У! Шальной! Ты чего делаешь?!

Я добежал до лифта. Ключ. У меня нет ключа. Так. Нужно отдышаться. Я слышал приближающийся голос уборщицы. До поворота ей оставалось пройти всего метров пять. Мама! Тут некуда деться. Тут некуда бежать.

— Ты что укол хочешь, припадочный? — спросила она грозно. — Смотри, я Роберту Васильевичу скажу, он тебя быстро успокоит.

— Извините, я не хотел.

— Не хотел он. Мне теперь целый час пол сушить. Тут и так одна сырость.

Она развернулась и пошла обратно.

Сердце стучало, как бешеное. Ноги тряслись. Руки тоже. Я вышел из кабины лифта и прислонился к холодной стене. Спустился на корточки.

— Этого не может быть. Это либо сон, либо бред. Либо у меня опять лихорадка.

Я потрогал лоб. Холодный.

— Может быть, я все себе придумал сам? Может быть, это простые совпадения? Есть лишь один способ проверить. За прошедшее время я не видел этих трех женщин вместе. Даже двух не видел. Нужно увидеть их вместе. Если это разные женщины, а не одна, то они будут в одно время в одном месте. Иначе никак.

Не может быть, чтобы его мать не оставалась на ночные дежурства. Не может такого быть, чтобы Валере все время удавалось их разводить по разным часам. И еще нужно поговорить с ними наедине по отдельности. Выяснить подробности жизни и, если я прав, то сценарий у них будет один и тот же.

Я вернулся в палату. Валера все также неподвижно сидел и читал газету. Все также было неподвижным его лицо.

— Куда ты помчался? — сквозь усы спросил он, не отрываясь от раздела с анекдотами.

— Да так, — ответил я, заикаясь. — Послышалось, что телефон звонит. Думал, сеть починили.

— А я уж подумал, с ума ты, что ли, сошел. Что там за грохот и крики были?

— Ведро опрокинул с грязной водой. Вот твоя мать и ругала меня.

— Смешно, наверное, было. Кстати, может, кофейку?

— Кофейку, — задумчиво сказал я. — Давай.

Валера полез в ящик, достал маленький кипятильник, банку быстрорастворимого кофе и сахарный песок.

— Сливок, брат, нет, уж извини.

— Ничего. Я черный люблю.

Он вскипятил воды, заварил два стакана кофе, и мы стали медленно пить.

— Вкусно, — сказал я, хотя вкуса не чувствовал. — Сейчас бы еще покурить.

— Можно и покурить. Давай по одной, пока моя бабка не видит.

Он опять полез в ящик и достал мятую пачку. Взял у него сигарету и подкурил от его спички. Дым опустился на дно легких, но не обжег.

Я принял горизонтальное положение и стал пускать дымовые кольца. Меня научила этому Катя. Докурив почти до фильтра, кинул окурок в стакан с остатками кофе и решил немного поспать, в надежде привести свои нервы в покое.

На обед был овощной постный суп, вареная курица с рисом и компот. Я лишь немного их поклевал — не было аппетита, да и вкуса еды я не чувствовал.

Ужин был еще ужаснее. Тушеная капуста, которую я не любил, и стакан кефира. Лучшего сочетания не придумаешь. Когда буфетчица ушла, я немного выждал и решил сходить с ней поговорить. Она сидела в будке, уже надев белый халат, и заполняла дежурный журнал.

— Извините, Екатерина Валерьевна, можно с вами поговорить?

— О чем ты хочешь поговорить, парень? О том, что тебе не нравится тушеная капуста? Так можешь ее не есть.

Я улыбнулся.

— Нет, не про это. Я хочу вам задать один личный вопрос, если, конечно, вы готовы на него ответить.

— Личный? Ну что же, задавай, если хочешь. Скрась вечер старушке.

— Зачем же себя принижать. Годы ничего не значат.

— Это они в двадцать, молодой человек, ничего не значат, а чем старше, тем хуже. Шанс попасть в сети возрастает.

— Какие еще сети?

Она еле заметно улыбнулась.

— Малек никогда не попадет в сети рыбака, с годами же его шансы угодить на сковородку возрастают. Так и у людей. Новые морщины не позволяют нам плыть по течению без оглядки. Велик шанс попасть в эти самые пресловутые сети, сынок.

— Интересно. Так можно задать вопрос?

— Задавай, — сказала она равнодушно, прикурив тонкую сигарету от зажигалки.

— Первый вопрос. К вашему сыну приходят гости? Кто-нибудь его посещает, кроме вас?

— Тебе это зачем?

— Интересно. Просто ко мне никто не приходит, а к вашему сыну вчера приходило два человека.

— Этого не может быть. Ты, видно, тронулся умом от таблеток? Сюда, кроме персонала, никого не пускают. Это же реанимация.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Хорошо. Тогда второй вопрос.

Я чувствовал, что ей уже не нравится разговор. Она крепко затянулась, прокашлялась и махнула рукой.

— Ваш сын мне рассказал, что вы были замужем два раза. Меня интересуют подробности вашего первого брака. Это очень важно.

— А какое твое собачье дело до моих замужеств? Ты кто такой? Следователь, что ли?

— Нет, я не следователь, но раз ваш сын так много рассказывает о вашей молодости, ваших личных отношениях, то мне бы хотелось прояснить для себя некоторые факты.

— Он трепло. Не обращай на него внимания. Он всем жалуется на свою мать, не дополучив в детстве должного внимания. Он так мстит маме, но я не обижаюсь. Я действительно виновата перед ним. А что насчет первого мужа, так тут и говорить нечего. Это было так давно, что мне кажется, это было в другой жизни. Столько воды с тех пор утекло.

— Давайте заключим пари.

— Какое еще пари?

— Вы мне рассказываете о своей молодости и ваших отношениях с первым мужем, а я попробую помочь наладить отношения с сыном. Я неплохо уговариваю людей. Думаю, у меня получится.

— Он никогда меня не простит. А насчет мужа я даже и не знаю, что тут говорить. Мало, что помню с тех времен.

— Ну, все же вы попытайтесь хотя бы вспомнить.

Она вдавила сигарету в пепельницу и достала из пачки новую.

— Его звали Максим, как и тебя. Мы с ним недолго прожили вместе. Чуть больше двух лет.

Я напрягся.

— Он был хорошим мужем. Заботливым, верным. Я таких мужиков больше не встречала, правда, был очень подвержен влиянию своей матери, которая в итоге и погубила наш брак.

— Погубила? Это как?

— Как, как, — сказала она, поднося сигарету к огню зажигалки. — Там долгая история была. Я подробностей уже и не помню. С ним что-то случилось. Что-то с сердцем на работе. Его привезли в ближайшую больницу. Еле откачали. Потом перевели в Склиф, где поставили в лист ожидания. Это по рассказам его матери говорю. Сама-то я тогда, по правде сказать, загуляла немного и приехала к нему, лишь когда уже сделали операцию и перевели в реанимационный бокс.

— Что за лист ожидания? Что за операция?

— Пересадку сердца ему сделали. Это я точно помню. Он в этом листе недолго пробыл. Вроде как появился донор почти сразу, который ему подходил. Когда прилетела в Москву, то его мать меня даже близко не подпустила. Сговорились, наверное. Через медсестру передала записку, в которой попыталась все объяснить, но он, видимо, не захотел больше меня слушать и видеть. После выписки он подал на развод. Детей у нас не было, совместного имущества, кроме всякого барахла, мы не имели. Развели поодиночке.

— Можно мне тоже сигарету?

— Да, пожалуйста, если в обморок тут не упадешь.

— Не упаду.

Она протянула пачку и зажигалку. Я взял сигарету и обмер. Это была та самая позолоченная зажигалка, которую я когда-то подарил жене. Ошибки быть не могло. Это действительно была моя Катя.

— Что с тобой, парень? Говорила же, не кури.

— Нет, все в порядке, — сказал я присев на табуретке. — Красивая зажигалка.

— Да. Это, кстати, единственное, что от него у меня осталось. Все его вещи я отправила ему родителям.

— Понятно, — уставившись в пол, сказал я.

— Вы сказали, что загуляли тогда. Изменяли?

— Ну как тебе сказать. Что-то вроде этого. Точнее, тогда я не думала об этом. Просто как-то перебрала с алкоголем на вечере. Меня проводил до номера начальник, а дальше не помню. Проснулась в одной постели с ним. Потом понеслось.

— Он, как я понимаю, ничего не знал?

— Нет. Вообще он верил каждому моему слову. Я стала каждую ночь спать с начальником, мы катались на его машине, купались в бассейне голышом, занимались любовью ночью на морском песке. Мне, конечно, поначалу было не по себе. Я по-своему любила мужа. Он был хороший человек, заботливый. Думала, прилечу домой, и все это закончится, а потом эта новость из Москвы.

— Получается вы через постель пошли вверх по карьерной лестнице?

— Не совсем. Я тогда, конечно, думала, что в этом, в принципе, ничего такого нет, если мужики падки на мое тело, но хотела как-то иначе. Мне просто было хорошо с ним. Мне нравилось спать с мужчиной старше и умнее меня.

— И как вам открылись перспективы?

— Моя карьера пошла в гору после того злополучного дня.

— Какого дня?

— В мой день рождения мы собрались на дачу с ним и моими родителями. Начальник сел за руль. Смеялись. Было очень хорошо. В какой-то момент, уже на трассе отец повернул голову назад, чтобы попросить у меня плед, и тут же последовал удар. Даже визга тормозов не было. Сработали подушки безопасности, но они спасли только моего любимого. Удар пришелся на правую сторону. Отчима — насмерть сразу. Мать в реанимации умерла. У меня остались лишь ссадины и порезы. Кстати, именно в реанимации я нашла своего родного отца. Случайно вообще о нем узнала там.

— Как?

— По татуировке на руке. Мама рассказывала про нее. Заплатила денег медсестре, сделали анализ на отцовство по слюне и волосам. Все равно он в коме лежал.

— А с вашим начальником что случилось?

— Любимому дали пять лет. Всю вину взял на себя. Я навещала его в колонии несколько раз. Возила передачи, но он там начал меняться. Видимо, эти смерти на него как-то подействовали сильно. Там ведь в другой машине ребенок погиб. А потом я узнала, что, пока он сидел в колонии, познакомился по переписке с бабой одной из Воронежа, верующей. К ней потом и уехал жить, продав имущество в Москве. Так закончилось мое счастье.

— Да уж.

— Но я ему была благодарна, потому что по его знакомству меня взяли работать руководителем после слияния двух компаний. У него было много идей и проектов, но не все ему позволяли осуществить, вот он меня и продвинул к своей однокурснице для их реализации. Все эти планы начали обговариваться еще до болезни мужа. Я тогда думала, что прилечу с тренинга и все ему расскажу, а получилось вон как.

— А как же вы могли от мужа отвернуться? Разве вы его не любили?

— Любила, не любила. Это все красивые слова для романтически настроенных юнцов. Конечно, любила, иначе бы замуж не вышла, но в двадцать лет взвалить на себя такую ношу… Я ему даже благодарна была, что он сам предложил развестись. Подумала — это знак. За последние месяцы нашей совместной жизни это был единственный с его стороны мужской поступок. Сама не ожидала и очень удивилась. Думала, опять будет сопли жевать и просить не бросать его. Брак наш и так трещал по швам.

— Как-то жестоко с вашей стороны получилось. А клятва верности как же?

— Не читай мне морали, сынок. Даже если я и была виновата, то заплатила за это сполна.

— Вы потом с ним встречались?

— Нет, ни разу. Я тебе говорю, что это было так давно, что подробностей уже и не помню. Как уехала на учебу по работе, так больше его и не видела. Пару раз созванивались, попрощались и все. Помню последние его мне слова: «Я тебя прощаю, и ты меня прости. Я очень хочу, чтобы ты жила счастливо, чтобы ты любила и была любима, только больше никогда так не поступай ни с кем, иначе не отмоешься». Как не поступать, он не объяснил. Повесил трубку. Вот и все. Кстати, мы как раз разговаривали, если не соврать, перед тем, как случилась та трагедия. А еще, когда мать привезли в реанимацию, меня пустили в бокс. И вот, вся в слезах, ссадинах и порезах, собравшись уже на выход, я бросила взгляд на зеркало по привычке, посмотреть, не размазалась ли тушь…

— И что?

— Вместо себя тогда в отражении я увидела мужа. Он смотрел прямо мне в глаза. Стало дурно, меня вывели под руки, напоили какой-то пахучей жидкостью и отпустили домой. Через день, когда я вновь приехала к матери, то поняла, что это было не зеркало, а просто стекло, но на снимке головы даже сотрясения не нашли. Видимо, эмоции.

— Вы ни о чем не жалеете?

— О чем я могу жалеть? Мне уже за шестьдесят. Муж для меня фантом молодости и беспечности. А сын, вот он, живой, рядом. Настоящее, а прошлое — это пыль, вызывающее разве что аллергию.

— Ну, я имею в виду, что, может быть, нужно было как-то побороться за свое счастье. Раз любили.

— Пустое это все. Как было, так было. Меня в те дни саму нужно было класть в Кащенко на лечение.

— И что с ним сейчас, вы не знаете?

— Нет. Первое время мама еще говорила, мол, видела сегодня, видела вчера, а потом я запретила о нем упоминать. Зачем? Разошлись и ладно. Он своей дорогой пошел, я своей. Жизнь, как говорят в народе, не поле перейти.

— Это Пастернак говорил в стихотворении.

— Кто?

— Писатель такой русский был. «Доктор Живаго» написал.

— Не знаю такого.

— И вам за все время даже не захотелось его найти и поговорить? Вас вообще не тянуло к нему?

— Врать не буду. Вспоминала. Плакала в подушку первое время, но с годами боль притупляется. Он дал понять, что видеть меня не хочет больше. Я особенно не противилась. Понимала, что с ним теперь так жить, как я мечтала в молодости уже не смогу.

— На широкую ногу?

— Ну да. На пенсию его, что ли, жить? Пришлось бы на себя все взвалить, а я девушка тогда была, и мне еще хотелось погулять, для себя пожить.

— Понятно, — сказал я, вставая с табуретки.

— Ты пойми, парень, что судить людей сложно, у всех рыльце в пушку. Проживи жизнь сначала, а потом суди кого-то. Я уже говорила, что когда ты молод, то видишь мир в ином цвете. Мы с ним были очень разные. У нас все равно не было общего будущего. Так что хорошо, что так все разрешилось.

— Я и не сужу. Спасибо за разговор.

— Ты обещал с сыном поговорить, помнишь?

— Помню, — ущипнув себя со всей силы, сказал я. — Это не сон. Боль настоящая. Это просто кошмар наяву.

Глава 9

Я стоял у лифта, прислонившись к холодной стене. Решил, что подожду дочь Валеры здесь. Делать было нечего. Оставалось только ждать. Через некоторое время я услышал, как по полу застучали каблуки, и как им в такт застучало мое сердце. Это уже была не пожилая Екатерина Валерьевна за шестьдесят, в которой мало что осталось от прежней Кати, это была тридцатилетняя женщина.

Кроме нескольких мимических морщинок на лице и шее и пары лишних килограммов в талии, время почти ничего в ней еще не изменило. Она выглядела даже лучше, чем та, на которой я был женат. Дорогая, со вкусом подобранная одежда, туфли на высоком каблуке и пышная грудь. «Что ж, — подумал я. — Она всегда хотела размер побольше».

Увидев меня во мраке коридора, девушка остановилась.

— Добрый вечер, — сказал я, улыбаясь. — Извините за бестактность, но мне хотелось с вами немного поговорить.

— О чем? — спросила она, ускорившись к лифту.

— Понимаете, Екатерина Валерьевна, я человек молодой. Тут сами видите — не Иваново. Хочется с кем-нибудь поболтать. А вы единственная в своем роде сюда приходите, хотя не понимаю, как. Медсестра говорит, что проход закрыт, и в списках посещений никого нет.

— Медсестра? Никогда тут не видела медсестры. Я только с врачом общаюсь. Да и, если есть тут медсестра, то она, видимо, головой рехнулась, вот и мелет всякую чепуху.

Она попыталась зайти в кабину лифта, но я преградил ей путь рукой.

— Что вы себе позволяете?!

Мой взгляд поплыл по ее синему пиджаку и споткнулся на красном платке в кармане.

— Успокойтесь, — проговорил я, посмотрев ей в глаза. — Что вы так нервничаете?

— Молодой человек, мне некогда с вами разговаривать.

Она отстранила мою руку и подошла к лифту.

— И как же вы собираетесь уехать? У вас есть ключ?

— Нет. Ключа у меня нет. За мной приедет вахтер.

— Вахтер, говорите. Ну-ну.

Но вдруг кабина в шахте лифта действительно ожила и начала спускаться. Катя повернула ко мне голову, измерила сверху донизу взглядом и вновь повернулась к лифту.

Через десять секунд двери открылись. Внутри действительно стоял вахтер. Я вздрогнул и сполз по стене на корточки. Вахтером оказался мой постаревший, с плешью на голове, помятый жизнью, друг Степан. Катя зашла внутрь кабины, а вахтер, повернув ключ на пол оборота, запустил механизм на подъем.

Я был реалистом по жизни и не верил в параллельные миры, всякого рода мистику, перемещения в пространстве-времени, хотя и любил в детстве читать фантастику. Но одно дело — книги и вымышленные вселенные, а другое дело — ты сам, твои глаза и органы осязания, которым веришь, как себе.

До самого вечера я сожалел, что не смог поговорить с Катей номер два. В блокнотике я так и расчертил. Катя один — моя жена, Катя два — дочь Валеры, Катя три — любовница Валеры, Катя четыре — мать Валеры. Пришлось составить подробное описание всех женщин, основываясь на описании моей жены.

Ставил плюсики и минусы. Больше всего совпадений было у Кати номер два. На втором месте шла любовница, замыкала список мать.

Мы не успели закончить и одной партии игры в нарды, как в нашу палату зашли врач и Катя номер три. Любовница Валеры.

— Добрый вечер, дорогие мои, — сказал, широко улыбаясь, Роберт Васильевич. — Как мы себя чувствуем?

— Хорошо, — почти хором ответили мы с Валерой.

— Пора, значит, вас выписывать, — еще шире улыбаясь, ответил он.

Екатерина Валерьевна села на край кровати Валеры, послав ему воздушный поцелуй.

Доктор померил мой пульс.

— Да, действительно, молодой человек, вам здесь больше нет смысла находиться.

— Меня выписывают? — с нескрываемой радостью спросил я, забыв, где нахожусь и с кем.

— Да. Пожалуй, мы вас выпишем. Не завтра, но скоро. Возьмем кое-какие анализы и отпустим, если все будет хорошо. Кстати, сегодня к вам приедет ваша мать. Она уже звонила. Вахтер ее сюда спустит.

— Мама? А жена?

— Про жену ничего не знаю, дружочек, уж извини.

Роберт Васильевич обсудил что-то с Валерой и удалился, заявив, что должен еще зайти в реанимационный блок к новой пациентке.

— Очень тяжелая пациентка, — сказал он, покачав головой. И по состоянию, и по характеру тяжелая.

— А что с ней, доктор? — спросил я.

— Опухоль в сердце. Нужна срочная операция, но она ее не перенесет.

— Опухоль сердца. Никогда не слышал о таком.

— Еще не такое бывает, голубчик, — сказал Роберт Васильевич уже без улыбки и ушел.

Катя номер три обняла Валеру, поцеловала и начала делиться новостями. Она так горячо обо всем рассказывала, импульсивно, много жестикулируя, что я уже не сомневался. Передо мной моя Катя. Сорокалетняя Катя. Так красноречиво могла лишь она рассказывать. О всякой ерунде, чепухе, мелочах…

Если сопоставить все ранее сказанное и узнанное мной, сейчас она встретила мужчину, по ее мнению — последнюю надежду на личное счастье. Впереди у них было еще как минимум два года жизни вместе, а после он должен будет ее бросить, прихватив с собой все ее накопления.

Решил уже ничему не удивляться. Это бесполезно. Вновь, как и в прошлый раз, вышел в коридор. Противно было наблюдать за их ласками и поцелуями. Странно, но я ревновал эту сорокалетнюю женщину к Валере.

В коридоре было пусто, как всегда, и даже еще темнее обычного. Накала лампочки едва хватало, чтобы видеть очертания коридора. Если честно, я устал. Голова раскалывалась, но не от боли.

Может, таблетки так действовали, не знаю. Просто устал держать всю эту кашу в голове. Вопросов было больше, чем ответов. Если врач не врет, то скоро должна будет спуститься мать. Я решил уехать вместе с ней. Все равно они меня выписывать собираются. Пора бежать из этого мрака.

Проходя мимо поста медсестры, увидел связку ключей на столе. Остановился, как вкопанный. Осмотрелся вокруг. Никого не было. Видимо, Катя номер четыре забыла ее здесь. Положил связку в карман. Впервые за прошедшие дни почувствовал себя увереннее. Завтра поутру, пока не пришла мать Валеры, поднимусь наверх и разберусь что к чему.

Маленький боковой проход в реанимацию был черным. Темнота липла к лицу как влажная паутина. Пришлось на ощупь дойти до двери. Не с первого раза удалось подобрать ключ и открыть дверь. Передо мной было небольшое помещение, чуть больше нашей с Валерой палаты, разделенное на три части клеенчатыми шторами.

Сначала мне показалось, что внутри никого нет, но прислушавшись, я понял, что это не так. Редкие тихие стоны доносились из самой крайней, слева от меня, части. Я подошел поближе, отдернул штору и увидел лежащего под капельницей пожилого мужчину, возраст которого было сложно определить на глаз. Подошел ближе. Почти вплотную. С груди свисали подключенные провода, измеряющие пульс и ритм сердца. Синусоида на диаграмме то уходила резко вниз, то понималась вверх неровным шагом. Пульс семьдесят.

Мужик постанывал. Я взглянул на карточку пациента. Имя — неизвестно, фамилия — неизвестна, пол — мужской, возраст — неизвестен.

«Может, с улицы подобрали беднягу? — подумал я. — Стало плохо человеку, и все». Документов при себе у него не было. Бомжа, думаю, вряд ли бы повезли в реанимацию. Человек закашлял во сне, что сразу же отразилось на показаниях приборов. Линии начали прыгать с удвоенной силой. Пульс подскочил до ста.

— Эй, здесь есть кто-нибудь? — крикнул я в пустоту. — Тут человеку плохо.

Никто не отозвался. Я прикоснулся к человеку рукой.

— Потерпи, друг.

— Максим…

Я дернулся от неожиданности.

— Максим, — позвал старческий умирающий голос. — Иди сюда.

На негнущихся ватных ногах я перешел во вторую отгороженную часть комнаты. Там, на такой же койке, лежала пожилая женщина. Точнее, старуха. Провода окутывали тело с ног до головы. К рукам, больше напоминающим руки мумии, обтянутым тонкой кожей, были пришиты датчики. В нос вставлена трубка с кислородом.

Вместо одной капельницы к ней через вену были подсоединены три или четыре дозатора (я раньше видел такие в стационарах). Методично, миллилитр за миллилитром, они на установленной скорости вкачивали в человека лекарства. Обычно это был инсулин или гепарин. На этих же было написано: добутамин и допамин. Я не знал, для чего это.

— Подойдите ближе, — сказала старуха.

Я подошел.

— Дайте мне руку.

Мне совершенно не хотелось давать руку незнакомому человеку, лежащему в таком мрачном месте, да еще с обвисшей кожей, белой, как снег. Ее волосы были редкими, седыми. Все лицо изъедено глубокими морщинами. Каждый вздох доставался ей с болью.

— Побудьте со мной немного, — речь давалась ей с трудом. — Мне недолго осталось.

— Кто вы?

— Знаете, я рада, что перед смертью могу снова чувствовать чью-то руку…

Мне стало дурно. Рубашка прилипла к спине от пота. Я хотел бежать.

— Видите ли… Я прожила непростую жизнь, полную ошибок и разочарований. В моей судьбе почти не было светлых пятен. Она сыграла со мной злую шутку. У меня был сын. Он давно умер. Мои родители погибли. Чуть позже я нашла своего родного отца, но он ушел во второй раз, я не успела даже его узнать как следует. Все близкие мне люди уходили из моей жизни поспешно. Меня это, в конце концов, раздавило.

Я не знал, что ответить этой женщине. Наклонившись над ней, я попытался успокоить ее, но она движением руки меня остановила.

— Просто выслушайте меня. Я очень виновата перед своим первым мужем… Только поняла это слишком поздно. Вы представить себе не можете, как поздно. Именно в тот день, когда ослепла. Я поняла, что никогда больше не смогу его увидеть и попросить прощения. За всю свою никчемную жизнь я даже не попыталась узнать, жив он или нет.

Она сжала мою руку чуть сильней. Я посмотрел на приборы. Пульс ускорился до ста десяти ударов в минуту.

— Видимо, Бог специально сделал так, чтобы жизнь человеку казалась длинной и долгой. Эти жалкие десятилетия, неважно, шесть, семь, девять. Что они перед вечным ничто? Когда человек осознает это, он либо сходит с ума, либо пускает себе пулю в лоб, либо плачет днями напролет, как я. С этим жить непросто. Моргнул, и нет ничего: дома нет, где ты жил, родных твоих нет, друзей. Пыль одна. Страшно жить под конец. Кто верит в Бога, им легче, а я никогда не верила в эту чепуху. Я давно совсем одна. У меня больше никого нет.

Из глаза ее скатилась слеза и застряла в глубокой морщинке.

— Вы не одна, — сказал я тихо. — Я рядом.

— Знаете, что самое неприятное в приближении смерти? — спросила она, задыхаясь от сильного потока кислорода. — Ты до конца не знаешь, что там за чертой. Вечное ничто или новая жизнь. Темнота или встреча с родителями. Ты веришь, ты надеешься, но все равно страшно, потому что вдруг «там» ничего и никого нет. Знаете, я боюсь смерти. А ведь когда-то я ничего не боялась. Самоуверенная дурочка.

— Вы не умрете. Я сейчас кого-нибудь позову, и все будет в порядке.

— Не стоит. Мне уже никто не поможет. Я всегда хотела быть молодой и красивой. Всегда следила за своей внешностью. Когда разбогатела, у меня был абонемент в фитнес-клуб, солярий, личный массажист, три раза в год я летала на курорты. Как-то в шутку сказала, что не хочу жить дольше сорока, потом, дескать, старость уже не остановить. Так вот. Мое желание не исполнилось. Я старела, увядала, но продолжала жить. И теперь мне грустно от того, что после моей смерти некому будет прийти на могилу и положить цветы. Возможно, даже некому будет меня похоронить, когда время закончится. Скинут в общую яму и все.

«Что вообще можно сказать о времени в этом месте?» — подумал я.

— Я еще раз хочу попросить у тебя прощения, за то, что не решилась остаться с тобой. Долгие годы я говорила себе, что твоя мать стала причиной нашего развода. Каждый день я искала подтверждения этим словам, но, в конце концов, поняла, что просто не любила тебя.

— Меня?

— Пожалуйста, скажи, что ты меня простил.

Мне казалось, что сейчас я упаду.

— Скажи, — прохрипела она.

— Хорошо-хорошо, я прощаю вас.

— Спасибо, Максим, — сказала она, и ее дыхание стало еще медленней и глубже. — Во время последнего нашего разговора по телефону ты спросил, любила ли я тебя? Я не ответила. Так вот знай, что не любила.

Она сжала мою руку так сильно, насколько ей это удалось. Повисло молчание. Она вся покрылась испариной на лице. Мне показалось, что старуха умерла, но приборы говорили, что в этом, давно увядшем теле, еще теплилась жизнь.

Я закрыл глаза в надежде, что, может быть, сейчас проснусь. Открыл глаза и не поверил им. Вместо старухи лежала молодая Катя. Тоже вся в проводах и с кислородной трубкой в носу. Я отшатнулся от кровати и тут сразу услышал приближающиеся голоса. Сделал еще пару шагов назад — укрытие нашлось за ширмой возле двери. Свет туда совсем не падал. Увидеть меня никто не мог.

Дверь открылась, и два человека в синих халатах ввезли кого-то на каталке. Банки физраствора гремели, ударяясь друг о друга.

— Сюда. Аккуратней. Так проходим, проходим. Еще немножко.

— Не трясите вы его так!

— Как себя везем, Роберт Васильевич.

— Вон туда в угол подвозите. Дозаторы подключайте, аппаратуру. Все как обычно.

Два человека в халатах подкатили каталку и принялись проводить манипуляции с проводами, липучками, капельницами. Монитор ожил, и на нем высветились данные.

— Кстати мы установили имя нашего неизвестного. Степан.

— А фамилия и адрес?

— Только имя, — сказал, морща лоб, Роберт Васильевич. — Было пришито на воротнике куртки.

«Степан? — ударило меня как молотом по наковальне. — Правильно, его бабушка всегда пришивала имя к воротнику. Еще когда мы были школьниками. Значит, вот как жизнь твоя на море прошла. Лифтером поработал, а теперь бомж с одним лишь именем на воротнике. Хорошо, бабушка не видит твоя».

— Что писать на карточке новенького, шеф?

— Ларин Андрей Анатольевич пиши. Пятьдесят лет. Жена его с детьми наверху сейчас, слезы льют. С юбилея мужа привезли. Маринованный гриб еще в горле стоит.

— Бывает же такое.

— Ларин?! Андрюха?

— Видимо, поддал, потанцевал, и тромб оторвался где-нибудь в ноге.

— Как бы обширного инфаркта у бедняги не было, — сказал Роберт Васильевич, разбавляя спирт. — Жена еще такая смешная, пять тысяч мне сует и спрашивает, когда они смогут на праздник вернуться? Мол, гости ждут, еда стынет. Глупая баба.

— Это уж точно. Тут как бы ни пришлось поминки сразу справлять следом.

— И не говори, — сказал врач и выпил спирта из металлической кружки. — Короче, вы с этим заканчивайте, а бабку в коридор вывозите. Ей мало осталось. Чего место занимать. Я думаю, мы койку женушке юбиляра в аренду сдадим за пятерку эту. Хоть и не положено, но я думаю, она очень будет просить с муженьком своим, соколиком, побыть.

Все заржали. Подошли к старухе, отсоединили от нее провода, сняли трубку с кислородом, убрали педальный тормоз и покатили к двери.

Я остолбенел, уставившись в темный угол, где минуту назад была койка старухи. Я смотрел в пустоту и не знал, чему верить — ее словам или здравому смыслу. Была ли это в самом деле моя Катя? Говорила ли она правду? Было ли это все знамением, галлюцинацией, предупреждением?

Сзади я услышал приближение чьих-то шагов.

— Молодой человек, вам нельзя здесь находиться, — мягко, но уверенно прозвучал голос Роберта Васильевича. Я лишь мотнул головой. Меня как будто приковали к одному месту. Я смотрел в темноту и пытался разглядеть в ней ответы, которые все это время ускользали от меня.

Рука врача мягко опустилась мне на плечо, и я почувствовал, как в шею впивается тонкая игла. Падая в пустоту, я услышал чей-то приглушенный голос:

— Сожми мой палец, Максим.

Глава 10

— Как больно!

— Тихо, тихо. Ничего. Сейчас сделаю укол. Потерпи.

Медсестра ввела через катетер прозрачную жидкость. Я сразу почувствовал облегчение. Полежал с закрытыми глазами, ощущая неровное биение сердца. Впервые за прожитые годы я чувствовал, что у меня есть сердце. Оно билось так, как будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки, проворачивалось, перекручивалось, то ускоряясь, то замедляясь.

— Где я?

— В кардиореанимации института им. Склифосовского. Лежи спокойно. Сейчас подойдет доктор.

— Сколько времени? Какой сегодня день?

— Девять утра. Понедельник.

— Понедельник. А число, какое? Месяц?

Но она уже скрылась из виду. Я осмотрелся. Это, несомненно, была именно та самая реанимация, где лежала старуха, только освещенная, светлая, чистая, наполненная жизнью или попытками ее спасти.

Слышались разговоры врачей, пиканье датчиков. Один был у меня на пальце. Пахло тальком, йодом и лекарствами. Я посмотрел себе на грудь и увидел неровный шов до пупка. Как молния на куртке. Сбоку между ребрами торчали две трубки.

«Что со мной сделали?»

Вошел врач в белом халате, в маске на лице и в шапочке.

— Ну как мы себя чувствуем?

— Болит все.

Врач подошел поближе и уставился на показания приборов.

— Таня, подойди!

Прибежала молодая медсестра с рыжими волосами и стрижкой под мальчика.

— Перебери калий.

— Хорошо, Игорь Олегович.

Она взяла новый шприц из ящика, воткнула его в катетер и сделала забор багровой крови.

— Отнеси в лабораторию, быстрее.

Она ушла, а Игорь Олегович нажал несколько кнопок на дозаторе. Тот запищал. Врач нажал еще несколько кнопок. Писк прекратился.

— Ну а так в целом, как себя чувствуешь?

— В целом? — спросил я хрипло. — Сложно сказать. Мне сердце пересадили?!

— Ага. Старое совсем в труху превратилось. Еле тебя откачали. Пока в реанимации лежал, три раза заводили твой дряхлый мотор, чтобы до операции дотянул. Третий раз уже, когда на стол положили. Намучились мы с тобой, в общем. Повезло, донор появился быстро. Прямо тут у нас в институте, в нейрохирургии, мужик один умер, и его сердце тебе подошло. Бывает же такое.

Я не мог поверить. Мне стало дурно. Врач надел мне маску с кислородом.

— Подыши. Сейчас калий посмотрим. Покапаем. Насытить нужно сердце.

Он похлопал меня по плечу и подошел к кровати в дальнем углу, где лежала старенькая бабушка. Игорь Олегович посмотрел на приборы, что-то там покрутил, потыкал пальцем и сказал вслух:

— Боюсь, не доживет до завтра наша Клавдия.

Он постоял еще немного, вглядываясь в приборы, и вышел.

Едва за ним закрылась дверь, послышалось какое-то шуршание. Я приподнял немного голову и остолбенел. Бабушка Клавдия приняла сидячее положение, а за ней потянулась, как от телеграфа, куча проводов. Приборы взвыли сигналами опасности. Бабушка, не открывая глаз, сделала первую попытку слезть с кровати, спустив одну ногу.

Было видно, как ее шатает. Она бормотала что-то нечленораздельное, сопела, изо рта шла слюна. Представив, как это тело падает на пол, вырывая с клочьями все провода, я кое-как дотянулся до кнопки вызова сестры. Послышался протяжный звук. Бабушку продолжало качать из стороны в сторону.

Наконец прибежала Таня и с ужасом кинулась к бабушке:

— Ты что же меня под монастырь хочешь подвести, старая?!

Она уложила ее назад, поправила провода, датчики. Потом из ящика достала бинт, сделала петлю и привязала руки бабушки к кровати.

— Теперь ты никуда не денешься, ишь чего захотела. Погулять вздумала. Только не в мою смену.

Медсестра подбежала к белому шкафчику, набрала шприцом из ампулы какой-то жидкости и ввела ее в катетер.

— Все, теперь будешь лежать спокойно. Это не парк Горького, здесь не место для прогулок.

Таня посмотрела в мою сторону и уселась за стол, а бабушка затихла.

«Интересно, что только что испытывала эта старушка. Может быть, сейчас ее прошлое и настоящее так перемешалось, что грань реальности стерлась, — подумал я. — и она снова как в детстве гуляла с мамой в парке и побежала за леденцами к продавщице.

Но теперь ее руки привязаны, а мозг затуманен действием лекарства. Мамы рядом нет. Есть только дети и внуки, уже посоветовавшиеся с адвокатами и ждущие где-то за стенами звонка от врача. И точка. Больше тут для вас ничего хорошего не будет, Клавдия. Прошлое стало настоящим, настоящее стало сном, а будущее — непроницаемой пеленой».

Что-то меня снова потянуло на философию. Хотя после такого еще не так запоешь. Пересадка сердца. Поверить сложно…. Космос какой-то, а не медицина.

Уснуть снова не получилось. Сердце билось о грудную клетку, как дикая птичка, пытаясь вырваться наружу, и при каждом вздохе было все равно больно. Такое ощущение, что оно терлось там обо что-то. Я завертелся на койке и попытался приподняться, но сделать это оказалось очень сложно. Куча проводов и капельниц потянули меня назад. Страх повредить приборы пересилил желание подняться.

Вскоре принесли завтрак. Геркулес и какао. Какой это был напиток! Его чуть приторный сладкий вкус мягко ложился на пропитанное лекарствами небо. Давно я не пил такого какао. Да что там говорить, я вообще ничего подобного не пил за последнее время. Каша, правда, оказалась классической. С комочками. Запихнул в себя пару ложек и все. Сил не было. Даже ложку держать тяжело. Я отодвинул тарелку и положил голову на подушку.

Как же долго тянется время, и почему я не могу спать днем, как другие?

Запищал пронзительно дозатор. Таня подошла к нему и нажала на кнопку. Звук стих. Потом она сняла шприц, поставила другой, уже заранее набранный, и опять включила. Меня затошнило.

— Что такое?

— Тошнить начало.

— Это ничего. Так бывает, когда меняешь шприц с допамином. Лекарство останавливается, а потом вновь начинает идти. Вот организм и реагирует.

— Что такое допамин?

— Подпитка для сердца, чтобы ему легче было работать.

— Таня, а сколько я тут нахожусь?

— Операцию сделали пять дней назад, — ответила она, забирая тарелку с недоеденной кашей и кружку. — Сегодня шестой идет. Ты долго не приходил в себя. Видимо, наркоз сильно подействовал. Вон видишь, какая моча зеленая.

Она показала мне контейнер с зеленой мочой.

— Не думал, что моча может быть такого цвета.

— Мы вообще с тобой намучались. Сутками не спали, дежурили. Начали тебя брить, а ты улетел, сердце — стоп, и все. Утюгами долбили. На стол положили. Датчики ставили. Сигнала нет. Думаем, что такое? А тут реаниматолог смотрит: ты опять дуба даешь. Опять утюги. Все ягодицы тебе сожгли. Ты сейчас из-за обезболивающего не чувствуешь ничего, но картина там не радостная.

— А как долго мне теперь лежать?

— Не знаю. Это как врачи скажут, но обычно суток десять в реанимации держат, если места есть. Нужно, чтобы сердце вышло на нормальный режим работы, чтобы давление выровнялось, почки заработали, как следует, шов затянулся. Много проблем, конечно. Не палец пришить.

— А потом?

— А потом в отделение перевозят. Сколько там лежать, я уж не знаю.

— Понятно. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сказала она, открывая банку с физическим раствором.

Я попытался улыбнуться, но получилось не очень. Боль начала возвращаться по всему телу. В ребрах, груди, животе, внизу на ягодицах.

— Болит что-то все, — прохрипел я.

— Сейчас укол сделаю еще один. Будет болеть, чего ты хотел. Всего изрезали. У тебя, кстати, еще ребро одно сломано. Наш реаниматолог Павел перестарался, но тогда об этом не думали, лишь бы жизнь спасти. Я тебя уколю, но ты старайся все-таки терпеть. Часто колоть вредно для сердца.

— Ребро тоже сломано?!

— Максим, у тебя сердце другое, а ты ребро. Срастется. Молодой еще. У нас был случай, когда мужика всего переломали, почти все ребра с левой стороны, пока запустили сердце. Не всегда же под рукой утюги. Мне тут рассказали, что когда закончили с тобой, зашивать сразу не стали. Стояли и смотрели, как сердце бьется, что-то нашего профессора смущало, а у него, знаешь, чутье звериное. И, действительно, только когда сделали первый стежок, сердце встало. Делали ручной массаж. Потом опять ждали, смотрели, наблюдали. Давление стабилизировалось, и только после этого всего зашили. Профессор сказал, что такой тяжелой операции у него давно не было.

— Дурной сон все это. Не верится, что это со мной происходит.

— Поверишь позже. Первая реакция обычно у всех такая. Почему? За что? Я вот, когда после смены выхожу за ворота на Садовое кольцо, то сразу попадаю в суету. Все бегут, спешат, на ходу курят, на ходу кофе пьют, на ходу едят. Думают, живут, а, на самом деле, живут те, кто лежит в реанимациях. Они, если в сознании, пытаются наглотаться воздуха, пока еще глотается, напиться воды и наесться, наговориться, хоть с кем-то, в общем, цепляются, как за последнюю соломинку. Потому что они все на краю, а эти, что за забором, бедные, думают, что живут. Машины вон несутся, что даже страшно по тротуару идти. Пару недель назад меня один шальной снегом грязным окатил. Потом пальто пришлось в химчистку отдавать. Чтоб ему худо было, паршивцу. Новое пальто совсем.

— Снегом окатил? Тут на Садовом? Пару недель назад?

— Да, а что?

— Да так, ничего, но поверь ему худо.

— Может быть, не знаю, только теперь подальше от дороги иду. Я не так много получаю, чтобы покупать каждый год новые пальто.

— Таня, я как отсюда выберусь, тебя к себе на работу возьму, хочешь? Пойдешь ко мне работать в команду?

— А что за работа?

— Медицинский представитель. Полный социальный пакет, машина, сотовая связь. Все как надо, и пальто сможешь купить новое или даже несколько сразу.

— Я боюсь, что не справлюсь.

— Справишься, — улыбнулся я. — Помогу.

— Посмотрим.

Вновь запищал дозатор.

Не знаю, сколько я проспал, но проснулся, когда за окном уже была ночь. Опять все жутко болело. Тяжело дышалось. Тошнило. Сердце в груди прыгало, как мячик, от чего становилось еще страшней. Ощущал себя выпотрошенной рыбой на берегу реки. Я заплакал. Где-то в глубине души я понимал, что со мной случилось непоправимое, но пока что старался отгонять эти мысли.

Мой оптимизм был похож на остатки воды во фляге во время перехода через пустыню. Сейчас я очень хотел увидеть родителей. Только их. Катю мне видеть не хотелось.

Теперь, поняв, что на самом деле со мной происходило, я считал все увиденное и услышанное в том подвале кошмарным сном, вызванным сильным наркозом. Скорее всего, так и было. Иначе как объяснить этот бред? Но, с другой стороны, если это был лишь сон, то почему во мне что-то оборвалось? Почему я больше не хотел видеть Катю?

Неужели мозг способен на такие изыскания? Как я во сне мог слышать от Кати про свое будущее? Она ведь точно сказала, что мне сделали операцию. И почему-то я был уверен в том, что эти пророчества будут дальше сбываться.

Я лежал и чувствовал себя таким одиноким. Пересадка сердца сохранила мне жизнь, но принесла множество осложнений. Пониженный иммунитет, сердечная недостаточность, длительное восстановление — кому я теперь такой нужен? Как работать? Как семью кормить? От всех этих мыслей становилось еще хуже.

Мое физическое здоровье развалилось, душевное было на грани. В меня, как в лягушку, закачивали всякую химическую дрянь разных цветов, тело было изрезано скальпелем, и даже сердце работало не само, а от импульсов наружного кардиостимулятора, болтавшегося на исхудавшей руке. Разве это можно назвать нормальной жизнью?

А сколько было планов. Сколько хотел увидеть и попробовать. Что же теперь? Я даже не знаю, что со мной будет через минуту. Может, аккумулятор разрядится, и импульсы прекратятся. А, может быть, сестра перепутает шприцы и введет что-нибудь такое, от чего я загнусь. Обидно, несправедливо.

Почему так рано-то? За что? Что я такого сделал плохого в своей жизни? И что я успел увидеть? Чахлый отель в Египте?

Подожди, ну как ничего не видел? А как же горы еды в ресторанах?

— У вас есть наша карта?

Конечно, у нас есть ваша карта. Как же ей не быть. Любой уважающий себя человек должен иметь кучу карточек. И хорошо бы, если под них будет куплен кожаный чехол, все по той же бонусной карточке.

— Дорогой, ты поел? Отдохнул? Зайдем еще в парочку магазинов? У моей мамы скоро день рождения, а мне нужно новое платье.

— У тебя же куча новых платьев, дорогая!

— У меня нет черного. Скоро лететь на тренинг, а у меня нет маленького черного платья.

— Я устал что-то, давай в другой раз.

— Не ной, что ты за мужик? Устал он. Тебе пора собой, видимо, заняться. Запишись на фитнес. У меня как раз есть карточка в один зал, там первые два занятия бесплатные.

— Не хочу я в зал. Дома есть гантели.

— Как хочешь, тогда не ной. Пошли.

— Не хочу никуда идти…

— Пошли, я тебе сказала.

Всегда страшно умирать, а умирать молодым, почти ничего не успев сделать — вдвойне. Ничего после себя не оставив: ни детей, ни дела, ни даже дерева, посаженного своими руками. Дети. Захочет ли Катя рожать от меня, понимая, что муж теперь не добытчик? Муж с эффектом плацебо.

А мама? Я даже боюсь представить, что она сейчас переживает. Ее впечатлительность и забота не знают границ. Слезы. Будет много слез. Не хотелось бы мне этого видеть.

Как заснул, не заметил, но поспать долго мне не удалось. Несколько раз Таня подходила и меняла шприцы, вешала гирлянду капельниц, брала кровь из вены. Потом застонала бабушка Клавдия. Видимо, закончилось действие укола. По крайней мере, она была еще жива.

Уже под самое утро я сам не дал поспать Тане. Меня жутко пронесло.

— Таблетки, что ты хочешь, — сказала медсестра, вынося судно. — Все страдает от них.

После рисовой каши с кусочком сыра и ста миллилитрами горячего шиповника на завтрак ко мне пришла целая делегация врачей.

— Профессор Агаров, — представился один, самый старший среди них. — Ну, как себя чувствуем?

Остальные попрятались за его широкой спиной, держа наготове блокноты и листы с графиками.

— Нормально, вроде бы, — ответил я, даже не зная, как себя вести. Решил просто лежать со страдальческим видом.

Он похлопал меня по плечу и посмотрел на приборы.

— Есть какие-нибудь сейчас трудности? — спросил он коллег, не отрывая взгляда от мониторов.

Из-за спины появился Игорь Олегович:

— Калий падал, что дало тахикардию небольшую. Креатинин снова был вчера высоким. Почки плохо работают. Диализ делать пока не стали. Решили раствором промыть. Сегодня утром уже лучше. Еще лейкоциты повышенные, около двенадцати, сохраняется риск тромбообразования, колем фрагмин, а в целом стало лучше намного.

— Хорошо… — задумчиво пробубнил профессор. — Сегодня еще пускай полежит, завтра везите на биопсию, а потом сразу в отделение переводите. В реанимации, думаю, больше надобности нет. Там он быстрей на поправку пойдет.

— Хорошо, профессор, так и сделаем.

— Максим, ты не переживай. Сердце мы хорошее тебе поставили. После трансплантации живут долго. И пятнадцать, и двадцать, и тридцать лет. Так что все будет хорошо. Конечно, с тобой пришлось попотеть, уж больно ты на покой хотел, но мы тут с коллегами посовещались и решили, чтобы ты жил. У меня внук такого же возраста, как и ты, поэтому я понимаю ситуацию. Сделали все, что могли, и даже больше. Теперь дело за тобой нас радовать.

— Спасибо, профессор, — сказал я, и слезы вновь накатились на глаза.

— Отдыхай.

Они подошли к бабушке Клавдии.

— Ну, а тут как у нас дела? В себя приходила?

— Нет. Стонет иногда. Дела в целом никакие. Мы были уверены, что она до утра не дотянет. Внук уже в пятый раз звонил, спрашивал, что и как. Ждет, видимо, не дождется.

— Давайте, попробуем сделать ей бронхоскопию. Посмотрим, что там творится с легкими. Заодно и гастроскопию тоже. Позвоните в отделение и подайте на сегодня заявки. Уколы давайте снижать. Хватит спать. Пора выводить ее из анабиоза.

— Хорошо, профессор.

— Ага, действуйте и, если что, мне докладывать. Я так просто своих пациентов не отпускаю в мир иной. Мы еще поборемся.

— Думаете, у нее еще есть шансы? — спросила девушка-интерн.

— Кто это спросил?

— Я, — выйдя из толпы врачей, ответила девушка.

— Как звать?

— Виктория.

— Виктория, тут только я решаю, у кого есть шансы, а у кого их нет. Елена Николаевна! Хм…. Вон видишь того молодого парня?

Все посмотрели в мою сторону.

— Да, вижу, профессор.

— Все говорили, что у него нет шансов. Даже его жена поинтересовалась про шансы мужа, когда мы еле до нее дозвонились. Но как видишь, Максим лежит живой и почти здоровый. Скоро ходить будет, может еще за тобой, красавицей, приударит.

Все загоготали в одном порыве.

— Ладно, коллеги, пора работать. Дел много.

Все ушли. Сначала профессор, а за ним и все остальные.

«Да, обнадежил, — сказал я про себя. — И пятнадцать, и двадцать, и тридцать лет. Маме моей такое скажите, она упадет в обморок. А Катя, значит, про меня знает. Ну да… Она в том подвале говорила, что ей звонили».

Зашла медсестра Таня.

— Давай-ка мы тебя сейчас немного протрем и помажем твои раны. Профессор разрешил тебя поднять и поставить на ноги.

— На ноги? А провода как же?

— Ничего, не оторвутся.

Она позвала вторую медсестру. Рыженькую и маленькую. Звали ее Настя.

— Ну-ка, давай приподнимайся.

Таня взяла меня за голову и плечи, а Настя придерживала десятки проводов и трубок. Все сразу запищало.

— Что это?

— Ничего страшного. Датчики реагируют.

Я сидел. Впервые за семь или сколько там дней, я сидел.

— Ну как себя чувствуешь?

— Голова кружится.

— Будет кружиться. Что ты хотел. Давай теперь встанем аккуратно на ноги. Сначала правую скидывай вниз, потом левую.

Я посмотрел на бабушку Клавдию и подумал, что вот и моя пришла очередь попытаться вернуться в жизнь, а нет, так тоже уколют и засну.

Таня сняла простынь, оголив меня, и держа аккуратно за руки, помогла встать. Я посмотрел на себя сверху вниз. Зрелище было жалкое. Шов простирался от груди до пупка, подобно старым забытым рельсам на заводе, где работал отец.

Шов был грубый и неровный. Странно, но даже здесь, в реанимации, после пересадки сердца, мне было немного стыдно, вот так стоять, в чем мать родила, перед довольно симпатичными девушками.

Пока я размышлял, Танечка и вторая медсестра меня протирали салфетками, а, дойдя до промежности, не преминули заметить: «На этих таблетках главное, не подцепить ничего. Иммунитет задавлен. Палата стерильна, но кто его знает».

Потом, пока рыженькая девушка меня держала за руки, чтобы я не грохнулся на пол, Таня перестелила постель. Я потел, а раны имели свойство мокнуть и гноиться. Потом они обработали ожоги на ягодицах какой-то мазью, не забыв сделать перед этим укол обезболивающего средства.

Наконец все процедуры были закончены, и меня также аккуратно водворили на место.

В эти минуты я был уверен, что влюблен в Таню. Сейчас она заменила мне и мать, и жену. Не было в данное время человека ближе, чем Таня с ее нежными и холодными руками.

День прошел спокойно, боли сменялись минутами умиротворения после уколов, я уже немного привык к тому, что слышал, как бьется новое сердце, как оно трется о перикард. Есть такая в теле человека сердечная сумка.

Меня кормили, дозировано поили из специальной баночки, так как количество потребляемой жидкости было строго ограничено. Почки еще не готовы были справиться с большим количеством воды, да и сердце нагружать не стоило. Ближе к вечеру пришла Таня и надела утягивающий послеоперационный корсет, сказав, что его передала мама. Потом она побрила мои впалые щеки и помогла почистить зубы.

— Добрая у тебя мама. Моя другая совсем. Никогда нас с братом не любила. Нагуляла по молодости, и потом виноваты ей во всем были. Умерла год назад вот как раз на этой же койке, где ты лежишь. И представь: я сидела с ней до последнего ее вдоха, судно выносила, кормила с ложечки, а она на меня матом пушила, проституткой называла. Я даже батюшку местного вызывала исповедовать, так она на него такое наговорила, что уши б мои не слышали этого. Стыдом некуда перед людьми.

— Да…. Даже не знаю, что тут сказать, видимо, мне еще повезло очень с мамой.

— Ты вообще везучий, я так поняла.

— Это как сказать.

— А что тут говорить. У моего брата даже шансов не было никаких. Наркоманы ночью зарезали. Я видела их глаза у нас тут в институте, в токсикологии. Когда у них ломка, это уже не люди. Они любого зарежут, лишь бы наскрести на дозу.

— Так ты одна теперь?

— У меня есть еще тетя с дядей, бабушка старенькая, друзья. Так что не одна.

— А муж есть, дети?

— Живем без штампа, как и все в наше время. Без хлопот и забот, без детей.

— Понятно.

— Ладно, пойду я анализы получу.

— Хорошо, Таня. Спасибо тебе за все.

— Поправляйся.

После вечерних таблеток, подавляющих иммунитет, я сразу же заснул. Правда, вновь ненадолго. Сон то и дело прерывался звоном приборов, стонами, доносившимися из соседних боксов, Таней, которая заходила периодически проверить показания приборов. Не давала о себе забыть и боль.

Когда моя любимая медсестра пришла в очередной раз, заспанная, чтобы поменять шприц в дозаторе, я спросил:

— Тань, а ты не знаешь, чье сердце мне пересадили?

— Точно не знаю. В нашей стране, как мне известно, такие вещи не разглашаются. Света, медсестра, обычно ходит в главный корпус с ящиком забирать сердце, но и она не знает, чье оно. Могут кого-то по скорой привезти после аварии, могут после ранения привезти в агонии. В противошоковом зале и отходят многие в мир иной. Бывает, что и неделями лечатся у нас, а потом вдруг неожиданно умирают.

— Понятно.

— Тебе все равно не скажут. Зачем кому-то проблемы? Мое мнение — это к лучшему, что родственники не знают, ничего не должен знать и сам реципиент тоже. Меньше знаешь, крепче спишь, как говорится.

— Наверно. А ты когда уходишь домой?

— Утром в восемь. Меня сменит Руслана.

— Понятно. А что там за шум в коридоре? Столько голосов.

— Наш сотрудник лежит, после операции. Плохой совсем. Вот к нему все и ходят поддержать, а на самом деле проститься.

— Тяжелая у вас работа.

— Зато настоящая, да и привыкла я.

В бокс зашел бородатый реаниматолог.

— Ну, как у нас тут дела?

— Нормально, — ответил я. — Болит только все.

— Болит, говоришь, — смотря на приборы, сказал он. — Укол сделать?

— Думаю, нет. Потерплю. Недавно только делали.

— Правильно. Потерпи. Боль будет проходить со временем. Сейчас вот я вытащу дренажи, станет легче дышать. Завтра утром, а, точнее, уже сегодня, обработают шов. Чесаться меньше будет. Анализы становятся лучше. Динамика хорошая. Думаю, будем после биопсии переводить в отделение. Хватит тут отдыхать.

— Было бы здорово.

— Тань, дай мне промывки, бинты и зажим. Сейчас потерпи немного. Будет больно. Глубокий вдох.

Я вдохнул, а реаниматолог вытащил первую трубку между ребер. На секунду потемнело в глазах, но потом сразу ощутимо стало легче дышать.

— Ну, вот и славно, — сказал он, вытащив вторую трубку и зажав ранку бинтом. — Все, отдыхай. Утром тебе обработают шов, потом снимут провода и повезут на биопсию в другой корпус.

— Спасибо, доктор.

— Не за что.

Он ушел, а Таня подошла ко мне и поправила одеяло и подушку.

— Ты молодец, — сказала она. — Я вот хоть и работаю в реанимации, а крови и уколов боюсь до сих пор. Очень слабый болевой порог, плюс еще гемофилия с детства. Один раз разбила тарелку и порезалась о край. Пришлось скорую вызывать.

— А как же ты в медицину пошла, где скальпели, банки, шприцы? Не боишься?

— Боюсь. Еще как боюсь. Я трусливая, но давно для себя решила, что со своими страхами буду бороться. Надеваю несколько перчаток на руки. Стараюсь делать все очень аккуратно. Пока что трагедии не случилось. Ладно, пойду я схожу, анализы отнесу.

— Хорошо, давай. Спасибо.

Сейчас я делил свою жизнь не на годы, а на минуты и секунды. Пару минут счастья видеть улыбку Тани и ощущать ее нежные холодные руки, пару десятков секунд без боли, и вот уже целая минута хорошего настроения набирается. Целую минуту жить без боли, без страха в ту же секунду умереть. Думаете, это мало? Это целая вечность, поверьте. Только на границе между сном и реальностью я начал остро и тонко чувствовать, что такое жизнь.

Глава 11

В нашем отделении, оказывается, тоже была своя операционная для ангиопластики с рентгеновским аппаратом, где могли взять пробу из сердца, но несколько лет назад случился пожар, и аппарат сильно пострадал. Починить его пытались, и даже какое-то время он вновь работал, но потом окончательно сломался.

По словам Игоря Олеговича, готовившего меня к перевозке, новый аппарат стоил огромных денег. В наших реалиях о нем можно было только мечтать. Вот медсестрам и приходилось возить пациентов на обследования в другой корпус в дождь, в снег, град, под испепеляющей жарой. Это никого не волновало, кроме самих медсестер, которые натерли себе мозоли на руках, толкая каталку туда и обратно и проклиная все на свете, включая самих пациентов, на которых напрямую отражались эти недовольства.

Но сегодня утром, когда меня вывезли на улицу, мне показалось, что я попал в рай. Голубое яркое небо ослепляло, а морозец прихватывал щеки и нос. Это было непередаваемо. Каталку трясло на заледеневшей дороге, покрытой рытвинами и мелкими ямками, но я не обращал внимания на боль, которая отдавалась во все тело и на ругань тех, кто меня вез. Я снова почувствовал себя живым, вновь смог вдохнуть такой родной городской воздух с примесями бензина и гари.

Меня оставили на каталке в коридоре, придвинув к стене. Сестры отдали в операционный блок историю болезни и ушли. Мимо проходили врачи, пациенты — кто с перевязанной головой, кто с рукой, кто просто с испуганным видом, и никому не было дела до меня. Лежи, мол, парень, спокойно и не дергайся. Так прошло, по моим ощущениям, минут десять, после чего открылась железная дверь, вышли две женщины в синих халатах и чепчиках и аккуратно завезли каталку со мной внутрь операционного блока.

— Давай, перелезай на кушетку, только не спеши, — сказала одна из них, сняв одеяло.

Я ощупал левой рукой кушетку и медленно, нога за ногой, рука за рукой, переполз на неширокую кушетку. Тут же на меня, как на жука муравьи, накинулись эти молодые красивые женщины. Я не мог особо разглядеть их красоту, но после десятидневного заключения в реанимации все женщины казались мне неописуемыми красавицами. Они подключали мне датчики пульса и ритма сердца, надевали кислородную маску, манжету для измерения давления, а лежал, и мне было просто приятно слышать их голоса. Женские милые голоса.

Для них эта работа была такой рутиной, что, делая ее, они обсуждали, кто кого с кем застал в подсобке в ночную смену, кто где купил новую юбку, на сколько собирается повысить зарплату, а я просто лежал голый и все это слушал. Они начали обрабатывать мою область шеи раствором йода. Стало еще холодней. Мало того, что было страшно, так еще и зябко.

— Чего дрожишь, как суслик? — спросила одна из них. — Холодно?

— И холодно, и немного страшно, — ответил я сквозь кислородную маску.

— Ничего, сейчас накрою, станет теплей. Не бойся.

— Спасибо.

Она действительно меня накрыла простынкой с ног до головы, оставив только место около шеи. Голову они сказали повернуть влево, и моему взору открылась половина Москвы, а именно, Останкинская телебашня во всей своей красоте. Я сразу вспомнил, как горела когда-то давно эта башня, и представил, как ее мог видеть горящую с этой самой койки какой-нибудь бедняга вроде меня.

Потом на время все стихло. Ненадолго. Послышались мужские голоса и за ними — женский смех. В палату вошел коренастый мужчина с короткими русыми волосами и округлым лицом.

— Привет. Как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Меня Влад зовут. Я буду сейчас биопсию брать. Боли, кроме одного укольчика, не будет. Обещаю. Процедура займет не больше получаса. А может быть, даже и меньше.

— Девчонки, вы закончили тут?

— Да, Владислав Анатольевич, — хором ответили они.

— Хорошо. Тогда давайте открывайте биоптом, шприцы мне на пять, десять и двадцать кубиков, промывочку, пузырьки кладите ему в ноги. Работаем быстро сегодня, у нас много по плану работы.

Вокруг все засуетились. Что-то положили мне в ноги, видимо, те самые пузырьки.

— Так, все покиньте зал, кроме заинтересованных лиц, — шутя, сказал Влад. — Начинаю работать.

Рентгеновский аппарат начал двигаться вперед-назад. Видимо, у хирурга под ногами были педали, с помощью которых он управлял им. Я краем глаза посмотрел на монитор и чуть не обомлел. Я увидел, как бьется мое новое сердце во всей красе, и тут же отвел глаза.

— Так, укольчик, как и обещал.

Я почувствовал боль в шее, и затем — то, как её начало распирать. Влад начал в ней что-то ковырять, но боли больше не было. Он что-то вкручивал, толкал внутрь шеи, крутил рентгеновскую установку, то приближая ее к моей голове, почти к самому лицу, то отодвигая на значительное расстояние. Потом он что-то длинное вытащил из шеи. Какой-то провод.

— Так, проводник готов. Биоптом мне.

Мне вдруг стало смешно. Влад что-то начал запихивать в мою несчастную шею, как будто опускал на дно колодца груз на веревке. Я почувствовал неровное биение сердца. Дыхание перехватило. Потом раздался такой звук, как будто резануло ножницами по воздуху, и хирург вытащил этот самый биоптом.

— Что-то есть, — сказал он. — Открывайте пузырек.

И вот он снова колдует над моей шеей. Опять сбой в работе сердца, опять чик-чик — и вытащил.

— Дергает сердце, — хрипло сказал я.

— Да-да, может дергать, это нормальная реакция. Я же прохожу через клапан и раздражаю стенки. Кто-то чувствует, кто-то нет.

— Ну как, есть? — спросила ассистентка.

— В этот раз пусто.

Он вновь начал повторять манипуляции.

На этот раз я почувствовал, как голова стала кружиться, появились мошки перед глазами.

— Что-то мне нехорошо, — сказал я.

— Да-да. Может быть. Отщипнул большой кусок, хоть шашлык жарь. Сейчас пройдет. Эй, смерьте-ка давление. Нам что-то не хорошо.

Манжетка начала набирать воздух, сдавливая руку.

Потом Влад вновь полез в шею. Мне казалось, что это будет длиться вечно, и он, в конце концов, просто вытащит мое сердце по кусочкам.

— Есть еще один, — сказал Влад. — Все закончили. Позвоните в отделение, пусть забирают беднягу нашего.

— Все? — спросил я.

— Все, закончили. Расслабься. Сейчас я удалю проводник, и девчонки наложат тебе тугую повязку.

— Спасибо, доктор.

— Живи и не болей, — сказал он, вытаскивая что-то из шеи и надавливая пальцем. — Сейчас чуть потерпи. Кровь должна остановиться. Вера, давай валик и бинты. Накладывай.

— Да-да, Владислав Анатольевич.

Я уловил цитрусовые нотки духов, смешанные с ароматом кардамона и ванили. Духи, видимо, принадлежали той самой Вере, что склонилась над моей шеей.

«Интересно, что за фирма? — подумал я. — Необычное сочетание».

— Вот и все, — закончив с повязкой, сказала Вера. — Давай перекладывайся обратно на каталку.

Они сняли манжетку, напальчник, маску и отсоединили провода. Я нащупал рукой каталку и аккуратно, боясь повредить шов, перелез. Меня опять упаковали и дали в руки баночку с кусочками моего сердца. «Научная фантастика какая-то, а не медицина», — подумал я.

— Храни как зеницу ока, — сказала одна из сестер. — Не урони.

— Хорошо, — ответил я. — Не уроню.

Когда меня ввезли в отделение, мне показалось, будто я вернулся домой. Здесь голосил народ: врачи, сестры, больные, родственники. Пока сестры раскрывали дверь, чтобы завезти каталку, над собой я увидел маму. Она склонилась и поцеловала меня в лоб. Глаза ее были полны слез.

— Сынок, здравствуй, как ты?

— Привет, мам.

— Сынок, ты себя хорошо чувствуешь? Папа будет две недели с тобой в палате находиться. А твоя Катя даже не приехала сейчас и заявила, что не сможет быть рядом так долго. С работы, дескать, не отпустят. А я сходила к нашему терапевту и купила отцу больничный.

— Ты звонила Кате? Где она? Она что, вообще не приедет?

— Не знаю ничего. Не нужен ты ей, разве не видишь.

Меня закатили в палату, и разговор прервался. Через минуту зашел отец. Мы поздоровались, и я уточнил, что находиться в одной палате с пациентом кому-то из ближайших родственников разрешено две недели, так как палата была полностью обеззаражена, и посторонним вход строго запрещался.

За эти десять минут, проведенных на койке, я услышал последние новости о семье, брате, племяшке, бабушке. О жене отец почти ничего не знал. Это было понятно. Отец рассказал, что им позвонили почти ночью, сказав, что сына доставила реанимационная машина в институт и что он находится при смерти. Дальнейшее развитие событий я хорошо представлял, зная свою маму.

Я попросил дать мне телефон. Отец достал его из сумки, но я не успел в него заглянуть: пришла врач и принесла переносной монитор. Она представилась Еленой Николаевной. Сказала, что теперь она мой лечащий доктор и сразу подключила датчики давления и пульса. Послушала стетоскопом работу сердца. Сказала, что неплохо, ожидала худшего. Попросила пока дышать кислородом с перерывами.

— Елена Николаевна, а как долго мне тут находиться? Мне на работу нужно. Я только в должность вступил и ничего не успел сделать.

Она посмотрела на меня скептически и ответила:

— Максим, о работе пока вообще не думай. Какая может быть сейчас работа? Перестань бредить. Результат биопсии придет завтра, от него и будем плясать. Обычно после операции держат месяц, в течение которого делают еще три биопсии. В случае положительной динамики, последующие биопсии состоятся через три месяца, потом через полгода, а дальше каждый год. Таблетки пить будешь регулярно и пожизненно, кровь на концентрацию такролимуса сдавать придется тоже регулярно.

— Что такое такролимус?

— Это препарат, подавляющий иммунитет, который ты уже пьешь десять дней, — объяснила она.

— Спасибо, Елена Николаевна.

— Мне пока что не за что. Вот профессор Агаров сделал невозможное, пришив тебе сердце большего размера, чем твой перикард и аорта. Поэтому твои жалобы на трения уместны, но скоро все прекратится. Притрется. Главное, фракция выброса теперь семьдесят процентов вместо восемнадцати. Ладно, я пойду. Будем ждать биопсию. А вы, Петр Михайлович, никого сюда не пускайте без маски, бахил и халата. Полы мойте два раза в день. На улицу пока желательно тоже не выходить.

— Хорошо, — сказал отец. — Будет сделано.

Когда врач ушла, на телефон пришло сообщение от Кати:

«Любимый, здравствуй. Я себе места не находила все эти дни. Думала, как там мой котенок один. Максик, не верь никому. Не верь сплетням. Твоя мама хочет нас разлучить. Она меня терпеть не может. Я тебя очень люблю и надеюсь поскорей увидеть тебя живым и здоровым. У нас будет куча детишек, и мы будем жить долго и счастливо.

Твоя Катя. Целую. Крепко обнимаю».

Я еще раз пробежал глазами по сообщению и отложил телефон в сторону. Отец, нахмурившись, читал распорядок дня, который ему вручила Елена Николаевна. Я вспомнил, как Катя номер три говорила, что я не дал ответа на это сообщение и что сразу после выписки подал на развод.

Потом был последний телефонный разговор, и все. Не дал ответа… Катя номер три. О чем я вообще думаю? Это казалось кошмаром, но ощущения были реальными. Я даже на секунду почувствовал себя Марти Макфлаем из фильма «Назад в будущее». У меня в горле встал комок.

Одна моя часть, опираясь на реальные воспоминания, хотела видеть Катю. Опять хотела видеть. Она любила Катю, а вторая моя часть, второй Я, торчавший в том жутком подвале, уже сидел и сжигал все архивы, кочергой вороша пепел.

Я не знал, кому подчиняться. Осадок. Жуткий осадок. Черная грязь, похожая на кофейную гущу, осела на дне души. У меня затряслись руки. Я совсем обессилел. Попросил отца позвать врача. Он быстро вышел в коридор и передал мою просьбу медсестре.

Елена Николаевна, цокая каблучками, быстро прибежала с тонометром в руках. Послушала и поняла, в чем дело. Быстро вышла и через минуту вернулась в палату уже вместе с хирургом. У хирурга в руках был внешний кардиостимулятор. Он быстро отсоединил провода от моего и накинул ими принесенный водитель ритма, как обычно говорили в реанимации. Мне сразу стало легче.

— Батарейки сели, — сказал она. — Скоро мы тебе постоянную машинку установим.

— А без него никак?

— Нет, Максим, никак. Ритм не восстановился. Видишь, красная лампочка горит, а должна гореть зеленая. Придется поставить, но ты не переживай. Он совершенно не мешает жить. С ним даже на самолетах можно летать.

— Хорошо. Надо — так надо. А когда мне можно будет начинать вставать? Ходить? Так надоело в четырех стенах лежать.

— Придет завтра биопсия, будет все хорошо — разрешу вставать, а там, может, и в коридор на каталке будешь выезжать.

— Хорошо.

Она вышла.

— Пап, налей воды. Пить хочу.

Отец встал, налил в кружку воды и дал мне. Я выпил. Вода приятно охладила пищевод, смыв накопившуюся на стенках химию.

— Еще чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

Я посмотрел в телефон. Проглядел другие входящие сообщения. Часть ранних писем от жены, из разряда: «Что с тобой?», «Куда пропал?». Остальные — с работы. Среди них было это:

«Максим, добрый день, это Ирина. Я в курсе всего. Желаю тебе скорейшего выздоровления. Твои сотрудники переданы в подчинение Игорю. Пришлось укрупнить дистрикторат. На совещании было принято решение о твоем увольнении по законодательству в связи с болезнью. Ввиду заслуг перед компанией это решение далось нам тяжело. Извини, но ты сам понимаешь, что не сможешь уже работать на высоком уровне. На домашний адрес придет официальное письмо. Как только сможешь, приезжай в офис, закончить формальности. Все, что полагается по деньгам, компания уже перечислила тебе на карту. Успехов в дальнейшей жизни!»

Мне стало тошно. Я отбросил телефон.

— Тяжело им, видите ли.

— Чего? — спросил отец.

— Меня с работы поперли. Вот сообщение прислала начальница.

— Ну, это понятно. Куда тебе теперь пока работать. Хорошо, хоть жив остался, и то ладно.

— Пап, да как ты не понимаешь, работа для меня была всем. И хлебом, и развлечением. После этого конструкторского бюро работа в компании стала для меня глотком свежего воздуха. У меня впервые начало что-то получаться. Я был на виду. А как теперь мне семью кормить? Да от меня ведь Катька уйдет.

— Ну, во-первых, если любит, то не уйдет. Что вообще значит — уйдет? Она клятву верности на свадьбе давала? Давала. Своими ушами слышал. Как там говорится? И в горе, и в радости. В радости пожила, так пусть теперь немного в горе побарахтается. А как вы хотели? Во-вторых, с голоду не помрете. Поможем всем миром. Я знаешь, какую тушенку с цеха приволок. От тарелки не оторвешь.

— С цеха?

— Меня взяли в наш бывший цех. Там теперь тушенку делают китайцы. Все легче, чем болванки чугунные вытаскивать из печи.

— Я без работы не смогу. Мне что-то делать нужно, пап.

— Что тебе до работы теперь этой? Смотри, как они тебя там любили, если человека только с операционного стола перетащили, а они уже шлют извещение об увольнении? Ну, разве это по-человечески? Переживали они тебя и выплюнули, как отработанный материал. У нас на заводе, по крайней мере, раньше, если человек получал производственную травму или по старости больше не мог выполнять тяжелую работу, так из уважения подыскивали какую-нибудь должность. Сторожем хотя бы. А человеку много и не нужно. Он уже рад. Вроде бы еще полезен. А у вас в ваших компаниях? Как машина. Без души все.

— Так-то оно так, пап. Могли, наверное, что-нибудь в офисе подыскать. Предложить хотя бы. Где теперь работу найти? Ведь инвалидность дадут.

— Ты об этом лучше пока не думай. Ты о себе думай и сил набирайся. Это не шутки, сердце поменять.

День прошел в томном смятении и ожидании чего-то. Я горстями пил таблетки, от вида которых меня тошнило. Никогда не думал, что человек может пить столько таблеток. Я специально сосчитал. Пятьдесят одна таблетка, и все разной формы. Подавляющие иммунитет, защищающие стенки желудка, мочегонные, от давления, разжижающие кровь, антибиотики, ферменты… Я прикидывал, насколько хватит моей печени, почек и других органов, если продолжать пить такое количество и дальше? «Как бы не пришлось менять и другие органы», — думал я.

На следующий день пришли результаты биопсии. Клеточное отторжение второго уровня по какой-то там градации. Меня это очень встревожило, как и врачей. Срочно поставили три капельницы с метилпреднизолоном по пятьсот миллилитров каждая. Этот гормон должен был подавить начавшиеся губительные процессы. Как только жидкость потекла по моим венам, в районе шеи, паха, подмышек стало жарко, и появился зуд.

Врач сказала, что отторжение есть, но оно не критичное. По ее словам, самое опасное отторжение происходит в течение первого года. Острую фазу практически нельзя поймать. А у меня оно сейчас как бы в хронической фазе. Фоновое. Надо было только увеличить дозу иммуносупрессантов — и все.

Меня это не сильно успокоило. Жар был сильный. Горело все тело. Я попросил отца положить мне компресс на лоб, но не прошло и пяти минут, как намоченная тряпочка высохла. Он начал менять ее каждые пять-десять минут. Обтирал мне ноги, ступни, которые горели еще сильней. Я даже нарушил норму по потреблению воды, выпив залпом двести миллилитров, попросив списать их уже за счет следующего дня.

Ближе к одиннадцати вечера, когда закончилась первая пластмассовая фляга, и сестра поставила вторую, на телефон пришли три новых сообщения. Два от Степана, который желал здоровья и выздоровления и спрашивал, когда можно будет навестить, а третье от тещи:

«Дорогой, Максим, мы так опечалены известием о твоем здоровье. Вставай быстрее на ноги, ты нужен нам здоровый. Катенька все рассказала. Это ужасно, что молодые люди могут так болеть. Ну, ничего, ты поправляйся и приезжай к нам на дачу. Впереди весна и лето. Будет много витаминов. Все будет хорошо. Как мы понимаем, работу ты теперь потеряешь, поэтому уже сейчас начинай задумываться о том, как будешь кормить семью. Нужно будет искать новую работу. Поправляйся быстрей и приезжай к нам. Ждем. Целуем».

— Вот зараза!

— Что?! — вскочил отец, который немного уже задремал на кушетке рядом. — Что случилось? Чего материшься?

— Да разве я матерюсь, пап. Тут никого мата не хватит. У меня на него и сил нет. Это теща мне желает быстрей начать искать новую работу. Как тебе? Что я говорил?

— Не слушай ты. У баб язык как помело. Несут всякую ерунду…

Я написал ответное письмо, в котором поблагодарил тещу за пожелания и попросил не вмешиваться в мою жизнь. Написал, что сейчас мне не до этого совсем. Сообщение хоть и было электронным, но энергия тоже передавалась на расстоянии. Ответ не заставил себя ждать. Он содержал несколько эмоциональных высказываний и претензий. Я еще раз убедился, что в моей теще человеческого немного. Отвечать даже не стал. Но не прошло и двух минут, как позвонила жена. Радости от этого звонка впервые за долгие годы я не испытывал:

— Алло?

— Да.

— Ты чего мою мать оскорбляешь? Она этого не заслужила.

— Здравствуй, дорогая. Ты дома? Через недельку мне разрешат посещения.

— Знаешь, Максим, ты неправильно себя ведешь. Может, тебя там твоя мама науськала? Но моя мать не заслужила такого обращения. Вспомни, сколько мои родители для тебя сделали.

— Мне плохо сейчас. У меня отторжение началось. Я под капельницей. Я читал твое сообщение. Моя мама тут ни при чем. А перед твоей мамой извиняться не собираюсь. Она не права. Да и, по сути, я ничего такого ей не сказал. Просто попросил не лезть с советами сейчас.

— Да пошел ты знаешь куда! Я места себе не находила все эти дни! К Матроне Московской очередь отстояла по совету людей. Не ела, не спала, а ты такой монетой платишь нам?

И повесила трубку. Я был в шоке. Моя жена, конечно, всегда была эмоциональной, но не до такой степени. У меня складывалось впечатление, что мы живем в разных вселенных и что это не я лежу с пересаженным сердцем, а кто-то другой. «Они вообще адекватные люди», — впервые задумался я?

Не знаю, то ли на фоне операции, то ли скверного самочувствия, но теперь я трезво стал трезво смотреть на два года нашей совместной с Катей жизни.

«Что я видел с ней? Что чувствовал? Любовь? Да и что такое любовь? Не была ли это иллюзия? Сон? Что я вижу сейчас? Меня истерически шлют куда-то. Я не потяну теперь ее капризы и нервы, а она не потянет тягости жизни со мной. Но смогу ли я без нее жить? Не сможешь, конечно. Ты болен ею, помнишь? Ничего я не болен. Третьего шанса точно не будет. Нужно сворачивать с этой дороги или разворачиваться, даже не знаю, как правильней сказать. Зачем? Тебе с ней хорошо было? Ну да, было. Так чего тебе еще нужно? Чтобы она была рядом».

Что-то стукнулось в окно. Я посмотрел. За окном опять сидела та самая толстая ворона.

— Пап, слушай, опусти жалюзи.

Отец встал с кушетки, подошел к окну и опустил.

— Кстати, жене твоей машину, кажется, новую дали, — сказал он, ложась обратно. — Черную. Представительская такая. Хорошо живут они там, видимо.

— Представительская черная? Быть этого не может. У медицинских представителей только серебристые кузова. Черные большие, как ты говоришь, лишь у начальства.

— Ну, не знаю. Я видел, как она выходила из такой машины возле подъезда. Я как раз с цеха возвращался.

— Такие только у начальства машины, — сказал я, набирая сообщение трясущимися руками.

Слезы потекли по щекам, когда я нажал кнопку «отправить».

Через минуту зашел в исходящие и перечитал:

«Катя, я подаю на развод, как только выпишусь. Так будет лучше для нас обоих. Но я не сжигаю все мосты. В этот раз пусть моя нерешительность сыграет положительную роль. У тебя будет больше месяца, чтобы подумать обо всем, осмыслить, решить. Месяц — это очень хороший срок, чтобы понять, хочешь ты быть со мной теперь или нет. Я люблю тебя и всегда готов к диалогу. Подумай хорошо, только без эмоций».

И в тот момент, когда я начал наполнять под одеялом утку, пришел ответ:

«ОК».

— Вот так вот, — подумал я. — Без тени сомнения, она подвела итог под двумя годами счастливой жизни, написав свое любимое слово из двух букв. Как же все просто порой в этой жизни. Банальные две буквы русского алфавита, а сколько смысла они несут под собой. Напиши Катя слово «хорошо», можно было бы запутаться. Хорошо — что? Ведь ничего хорошего. Плохо все. А так понятно сразу. Здорово, что в нашу речь залезли эти иностранные слова. Удобные слова. Уже почти родные. Ок, Максим. Ок, Катя.

От мертвецкой усталости я погрузился в сон. Было ощущение, что сверху в один момент надо мной построили стоэтажный дом, который всей своей тяжестью надавил на грудь.

— Где моя кислородная маска, папа?..

Глава 12

Прошла неделя моего пребывания в отделении. Вторая биопсия отторжения не показала, и чудовищные дозы гормонов в капельницах отменили, переведя на таблетки. Елена Николаевна сказала, что будут постепенно и их убирать.

Что не радовало врачей, так это работа почек. Вдобавок лейкоциты выходили за пределы нормы, сердце никак не хотело питаться калием, выдавая аритмию.

От уколов с антибиотиками мои и так прожженные ягодицы превратились в камень, на который невозможно было лечь на кровать от боли. Разжижали кровь, чтобы не допустить образования тромбов, еще и печенка увеличилась в объеме на сантиметр. В общем, как на фронте себя ощущал, получая ежедневную сводку.

Отцу наконец-то разрешили выкатывать меня на коляске в коридор, но только в самый дальний угол к окну, подальше от людей. Обязательной одеждой стали шапочка, бахилы и маска на лицо, чтобы не подхватить инфекцию или внутрибольничный вирус, от которого почти не было бы спасения.

Жизнь напоминала несколько травинок, чудом пробившихся сквозь трещину в асфальте, где люди, как машины, неслись мимо. Я смотрел на других пациентов после замены клапанов или аортокоронарного шунтирования и понимал, что их век подходил к концу. Операция — лишь возможность отсрочить час икс. Весь контингент был за пятьдесят лет и старше. Мне становилось не по себе от того, что пришлось вступить в их ряды. Если посмотреть со стороны, то я, конечно, мало чем от них отличался: такой же беспомощный, напичканный химией человек, радующийся горячему чаю, свежей газете из больничного киоска, крепкому стулу и симпатичной медсестре.

По привычке пытался первое время уступать очередь пожилым, когда отец подвозил на каталке в процедурную сдавать кровь, но на меня смотрели с удивлением. Потом я понял, что здесь это правило больше не работает. Все одинаковые. Все перед чертой.

Однажды по моей просьбе папа оставил меня возле окна — захотелось побыть одному, — а сам пошел на улицу подышать воздухом и купить свежих газет.

Я сидел в каталке, спиной к коридору, и о чем-то думал, как вдруг некто с неприятным хриплым басом сказал:

— Ты, мозгляк, украл мое сердце. Оно должно было достаться мне первому. Оно мое. Я жду его уже шесть месяцев, а ты его украл.

Кое-как развернув каталку, я увидел перед собой высокого мужика за пятьдесят, с короткими седыми волосами, шрамом через все лицо, с железной фиксой во рту и золотой толстой с крестом цепи на дряхлой шее. По внешнему виду можно было представить, что в недавнем прошлом мужик был очень крепок и силен. Обвисшие мышцы говорили о развитой в былые времена мускулатуре, но если раньше он и обладал какой-то силой, то сейчас это был задыхающийся на каждом слове ходячий труп с синюшным лицом, который не мог причинить мне вреда, такому беззащитному в данную минуту.

— Что значит, украл ваше сердце? — спросил я, опешив. — Кому оно больше подходит по параметрам, тому его и ставят. Это вам не лотерея и не магазин. Это ведь чья-то смерть. Кто-то потерял мужа, кто-то сына или отца. А вы тут о краже говорите.

— Ты меня не учи, щенок. Видишь татуировку?

Я посмотрел на его руку — «За ВДВ».

— Заговоренным считал себя с пятнадцати лет, еще с тех пор, как в сад за яблоками полез соседский, а хозяин спустил на нас овчарку. Так она мне шею погрызла. Месяц в реанимации. Он разгладил руками кожу на шее и показал шрамы.

В двадцать пять с танцев возвращался ночью. Я тогда в Рязанском училище учился. Деревенский был. На меня городская шпана напала. Пятеро на одного. Я четверых в нокаут отправил, а пятый — гад — сзади заточкой пырнул. В сантиметре от правой почки прошло железо. Так и валялся там в парке, пока старуха дворничиха не нашла и не вызвала «Скорую помощь».

Опять в реанимации лежал. Потом Афганистан. Горел в БМП. Лежу я, руками и ногами пошевелить не могу, а мои товарищи на моих же глазах тлеют, как угольки в печке. Сам — в госпиталь потом. В Чечне при зачистке села, пробив доски в окне дома, боевик дал очередь по нам из пулемета. Я в лужу, что рядом была, так лицом и повалился. Это меня спасло. Ребят покосило всех.

— Жизнь — не подушка…

— Жизнь. Моргнуть не успел, как она пролетела, эта жизнь. Только вроде недавно тушенку с пленными духами ели на броне, а уже с сопляками вроде тебя разговариваю.

— Сам не заметил, как она для меня пролетела, — сказал я с грустью.

— И вот обширный инфаркт по дороге с Ростова, — продолжил десантник. — Как доехал, не знаю. Помотался по больницам и сюда приехал на замену сердца. Все говорили, что быстро, а тут уже почти полгода маюсь. С ума схожу.

— Не знаю даже, чего в этой ситуации сказать, но я сам без сознания был, когда меня на стол положили.

— Ладно, дал я маху сгоряча. Вижу, что молодой совсем. Тебе еще жить да жить. Сорвался.

— А вы, сходите в храм тут при институте. Исповедуйтесь, причаститесь, и вам сразу легче станет.

Мы оба подняли глаза на голос. С нами рядом стоял батюшка в черном облачении с длинным деревянным крестом на шее. Его глубоко посаженные глаза на почти белом изможденном лице смотрели на нас пристально, но в то же время как-то заботливо и с теплотой. Был он весь какой-то непропорциональный. Высокое худощавое тело висело на впалых плечах, словно черное пальто на вешалке в гардеробе, и при этом коротенькие руки, маленький нос. Странное сочетание.

Он держал руки внизу, скрестив их крест-накрест, и ногти на пальцах напоминали мне речные камушки: отбитые, неровные, шершавые.

— Отец Михаил, — представился он и слегка наклонил голову.

— Здравствуйте, отец Михаил, — сказал я.

— И вы, молодой человек, приходите. Неспроста все эти мучения на вас свалились.

— Я в храме последний раз был, когда крестным стал. Перед самой болезнью.

— Мало зайти в здание с куполами и крестом. Храм должен быть внутри человека. Храм должен быть чистым, как лицо и руки. И золото должно быть внутри, а не снаружи висеть, а то, что крестным стал, это хорошо, только сие большая ответственность. Воспитание за тобой, присмотр. Давно ли ты видел своего крестника или крестницу?

— Да как сказать. Все некогда было.

— Поддерживай обязательно связь.

— Хорошо… — пролепетал я.

— В детстве я достал из бидона маленького пескаря, рассмотрел его со всех сторон, держа за хвостик, и кинул назад в речку, — сказал задумчиво священник. — Так с чешуей на ладошке я впервые понял, что такое делать добро по любви к Богу. Ведь он столько создал всего для нас. Не только рыбу, но и животных, птиц. Целую живую планету в холодном космосе. Все пропитано его любовью к нам.

А потом в Афганистане служил санитаром. Последний из тех, кого я вытащил с поля боя, был десантник Иван. Мне было очень тяжело его тащить волоком по земле, но я тащил. Все по той же любви к Богу. Я знал, что в этом обгорелом, контуженом теле, еще живет душа, самое дорогое, что есть во Вселенной.

Тут я заметил, как выражение десантника быстро меняется. Он кидается на отца Михаила и обнимает его, что есть сил.

— Отец Михаил, так это был я! Я! Я это был! Ущелье! 1984-й год!

Отец Михаил посмотрел на него, прищурился и сказал:

— Да, может быть, и вы. Много воды с тех самых пор утекло.

Десантник Иван тряс вялой рукой руку отца Михаила и все говорил и говорил без остановки слова благодарности, а отец Михаил, в свою очередь, благословил Ивана во имя Отца и Сына, и Святого духа.

Десантник Иван расплакался и побрел по коридору в палату, обещав прийти на исповедь. Утром следующего дня он умер. Сразу после завтрака. Ругался с дворниками, высунувшись из окна — не выдержало сердце.

Отец Михаил сказал, что покинул Афганистан в 1983 году и вытаскивал он не из «БМП» в ущелье, а из горящего «Урала», недалеко от Кабульского аэропорта.

— Но сам Иван этого не узнает уже никогда, да и незачем, — сказал отец Михаил. — Так что это не мог быть Иван.

Когда я рассказал про счастливые случайности спасения десантника, отец Михаил только удивился и сказал: «Какое терпение и милосердие у Всевышнего».

Однажды, после очередной капельницы, папа снова выкатил меня в коридор и пошел пообедать в знаменитую блинную возле метро «Сухаревская». Прошло совсем немного времени, как я услышал голос отца Михаила за спиной:

— Бог дает человеку такое испытание, которое он способен выдержать. Мы должны молиться за каждого из нас, потому что все грешны со времен Адама.

— За всех молиться? — спросил я, развернув к нему каталку.

— За всех. Грех, как песочные часы. Песок сыпется вниз. Кажется, что человек полностью погряз, и нет ему спасения, а потом попросил у Бога прощения и чувствуешь, что часы-то перевернуты, и все началось сначала. Так до гроба.

— Что-то я не пойму.

— Тут и понимать нечего, Максим. Просто живи с верой в Иисуса Христа, спасителя нашего, смирись и отдайся его воле, а Господь милостив, человеколюбив. Болезнь — это большая милость Божья.

Жизнь уходит быстро, незаметно, как песок в часах, но иногда он переворачивает их, и жизнь начинается заново. Ведь для Бога нет ничего невозможного. Он может тебе несколько десятков жизни вложить в год, а может год сделать десятками лет. Это какой выбор ты сделаешь. С ним быть или нет. Он уважает нашу свободу и ждет, пока мы к нему вернемся. Только вот люди забыли, что такое свобода, подменяя ее желанием делать, что вздумается.

— Выбор тут не просто сделать, особенно, когда на земле столько мерзости и грязи, когда столько больных, как здесь, когда сам воешь от боли. Где же тут милосердие? Где тут человеколюбие? Мне бабушка рассказывала про концлагерь, и она там человеколюбия не видела.

— Максим, если бы люди вот прямо сейчас встали, повернулись бы к востоку и сказали Господу спасибо за все лишения, за всю боль, болезни, недуги, что он нам посылает, вот прямо сейчас наступило бы Царство Божье.

— Вряд ли люди готовы заплатить такую цену. Они скорей пойдут к другому Богу, который просит меньше.

— А сможешь ли ты мне назвать хотя бы одного Бога, когда-либо существовавшего на Земле, который каплю крови пролил за человека? Сам Бог. Не ему жертву, а он взял и пролил свою кровь ради нас, чтобы мы жили. Кто еще, кроме Иисуса Христа?

— А почему он так сделал?

— По любви. Он любит нас такими, какие мы есть, со всеми нашими недостатками.

— А вот скажите, что такое любовь?

— Любовь?

— Ага.

— Согласно Святому Писанию — Бог есть любовь. И каждый пребывающий в любви, пребывает в Боге. Сам же добавлю, что любовь — это единственная возможность побыть душой вне тела при жизни. Почувствовать душу, принять в себя благодать. Любовь великая сила, способная творить чудеса и покрывать все недостатки.

— Или уничтожать.

— Любовь дается за смирение. Когда любишь не себя, не свое «я», а других больше себя, подражая Богу.

— А почему же, отец Михаил, так много женщин сейчас одиноких, живущих без любви?

— Женщина из ребра была сделана, а не из желчи. Замужем — это значит всегда следовать за супругом. Не подчинять его себе и своей воле, а следовать и быть поддержкой, дополнять своей теплотой на непростом жизненном пути. Где в семье послушание, там истинная свобода и любовь, но, опять же, это только в том случае, если муж живет с Богом в душе.

Все перевернулось. Отсюда все беды. Семья есть малая церковь, и строительство ее начинается с венчания, с благословления, а не с постели, как сейчас зачастую.

— Сложно все это. Я вот тоже люблю или любил, уже и не пойму. Все внутри выжгло. Вот так жил ради человека, ради любви этой, а она взяла и утекла в канализационный люк, как вода во время дождя. И все. Нет ничего.

— Любовь не умирает и не исчезает никуда, если она настоящая. Любовь как снег, сначала превращается в воду, а потом в пар. И уже в другом месте вновь дождем поливает землю, давая взойти новым росткам. В этом мире ничего не исчезает. Просто грехи в воздухе витают уже тысячи лет. Поэтому все сложнее и сложнее становится не подцепить эту заразу. Бог для нас, как глоток свежего и чистого воздуха, неизменного, вечного, но не все это понимают.

Вот мы все любим смотреть ночью на звезды и, конечно же, все знаем Большую Медведицу, Черпак, в простонародье.

— Ну да. Кто же его не знает.

— Так вот, если бы люди, сейчас живущие на планете, сложили бы свои вещи, накопленные непосильным трудом: машины, яхты, дома, квартиры, одежду, поместили бы это все в Черпак, встали еще и сами туда плечом к плечу, то не заполнили даже дна его. Потому что все, что мы копим целую жизнь, ничто по сравнению с творениями Господа. С его величием и разумом. А вот любовь Господа к нам способна заполнить и Черпак, и всю Вселенную, какая бы она ни была.

— Красиво звучит.

— Тебе нужно исповедоваться, Максим. Бог рядом с тобой, просто повернись к нему, и ты поймешь все. Он открывается постепенно, по мере духовного развития. Первый шаг ты сделал. Очень важный шаг.

— Как я пойму? Когда? Что я должен понять?

— Максим, кати в палату, — позвала медсестра.

— Сейчас, — ответил я.

— Поймешь, Максим, не переживай, — сказал в спину батюшка. — Молись, чтобы Господь открыл тебе видение грехов. С этого начнется твой путь к спасению. Этот дар выше всех даров. Даже выше дара воскрешать мертвых.

В палате медсестра сказала, что сегодня вечером мне будут ставить кардиостимулятор.

«Папа должен будет прийти к десяти вечера, чтобы остаться со мной на ночь, — прикинул я. — Сказали, что повезут в девять. Как бы не уснуть там, на столе».

Меня смущала идея, что придется все-таки ставить кардиостимулятор. Что ритм так и не восстановился.

В девять подали каталку. Я разделся с помощью сестер, лег, и мы поехали. На улице уже стемнело. Небо было ясное, Черпак, как всегда, просил налить что-нибудь в себя. Наверное, любовь, о которой говорил отец Михаил.

Я осторожно подышал носом, чтобы не обжечь легкие морозным воздухом. Сестры везли меня абы как. Видно было, что они за день устали, а тут вместо того, чтобы сходить в клизменную покурить, обсудить свежие сплетни, надо было, тащиться по льду и холоду в другой корпус, а потом еще и назад везти. «Проклятая жизнь», — сказала одна из них.

В операционном блоке играла тихая музыка, что-то в стиле джаза. Хирург, на лацкане формы я прочитал имя — Лев Анатольевич — в синем костюме и желтых специальных очках подошел ко мне, спросил пару дежурных фраз о самочувствии, рассказал о ходе операции и пожелал не бояться. Сказал, что дело отлаженное и быстрое.

То, как он управлял персоналом, как они по его командам бегали, суетились, подключая оборудование к моему телу, вселяло уверенность и надежность. Чувствовалось, что человек он слова. Я расслабился. Мне надели маску. Оказалось, что процедура установки не подразумевает общего наркоза, а лишь местный в плечо.

Минут через десять все приготовления были закончены. Монитор подвели, красящий раствор ввели по сосудам, укол новокаина сделали.

— Приступим, — сказал Лев Анатольевич, сделав глубокий разрез между плечом и грудью слева. Я ничего не почувствовал. Что-то там ковыряли, толкали, тянули. Потом он начал смотреть на монитор, нажимая внизу педали. Давал какие-то указания. Я понял, что один провод в желудочек сердца установить удалось, а вот второй в предсердие никак.

— Не лезет зараза, — сказал Лев Анатольевич. — Что-то ты парень какой-то невезучий сегодня. Я пять водителей ритма поставил за сутки, а твой вот капризничает.

Я решил не отвечать, хотя мне и так это мешала сделать кислородная маска.

— Коль, давай-ка еще раствору немного и включи другую проекцию.

И тут я резко почувствовал себя плохо. Датчики сразу сработали. Запищали.

— Пульс двести. Давление 150/100!

— Что такое случилось? — недоуменно спросил Лев Анатольевич? — Что с тобой, милый человек?

— Пульс шестьдесят. Давление 150/100.

— Э, друг. Ты чего это тут вздумал чудить? Статистику мне решил подпортить? Давай прекращай. Введите ему дигоксин и подключите допамин.

— Долго будет идти, Лев Анатольевич.

— Вводите.

Они ввели и подключили.

— Пульс двести двадцать!

— Что же он так прыгает? Может, утюгами дадим разряд?

— Утюгами…? — задумчиво сказал Лев Анатольевич. — Нет, нельзя. Не знаем мы, как себя поведет пересаженное сердце. Звонить нужно профессору.

— Наберите профессору!

Я лежал и понимал, что мне приходит конец. Сердце колотилось, как бешеное. Мушки бегали перед глазами. Меня вновь охватил животный ужас и страх, когда я представил, что сейчас дадут разряд утюгами.

— Так. Все успокоились. Лекарства ввели. Ввели. Всем наблюдать за датчиками.

Лев Анатольевич подбежал к чемодану. Открыл его. Положил какой-то сканер мне на плечо и начал щелкать по кнопкам.

— Давление и пульс!

— Пульс сто сорок. Давление 160/90.

Он продолжал щелкать по кнопкам.

— Пульс?

— Восемьдесят, Лев Анатольевич. Это как?

— Я на однокамерный режим перевел водитель и ввел мощность на максимум, чтобы навязать искусственный ритм.

Я сразу почувствовал себя хорошо, только холодный пот выдавал мое состояние.

Дальше все пошло как по маслу. Они доделали все, осторожно установив ритм в границах от восьмидесяти до ста тридцати ударов в минуту, учитывая молодой возраст. Так сказал Лев Анатольевич, мне подмигивая: «Парень молодой. Ему шестьдесят будет маловато. С девчонкой ведь нужна проворность». «Проворность мне сейчас нужна лишь в туалете», — подумал я.

Зашивали уже на живую. Мы выбились из временного интервала и наркоз больше не действовал. Колоть еще не стали. Опасно. Сказали терпеть. Терпел. Крючком, как на голавля, и толстой медицинской ниткой зашивал молодой хирург-ассистент Марат. Ощущения непередаваемые, но после пережитого казались пустяком.

— В реанимацию?

— Нет. Зачем. У нас все хорошо. В палату. Позвоните на пост.

— Сейчас, Лев Анатольевич.

Хирург похлопал меня по плечу, сказав, что я молодец, и вышел.

Я услышал его голос за дверью:

— Я завтра к нему зайду еще раз с чемоданом. Посмотрим, что к чему, но все вроде нормально. Будет на одном проводе работать желудочковом. Если удержит, то так и оставим. Если нет, то будем пробовать еще раз. Парень, кстати, чуть Богу душу не отдал.

Я лежал и смотрел, как мерцает лампа под потолком. Как моя жизнь сейчас мерцает. Никак не хочет уходить. Все медлит зачем-то в очередной раз. Когда меня везли назад в отделение, совсем стемнело. Сестры еще больше поносили весь мир, своих мужей с детьми в придачу, а я думал:

«Ведь я мог опять встретиться с Валерой. Мог ведь? Или нет? Или это был результат больного воображения на краю от недостатка кислорода? Лучше, наверное, не встречаться с ним больше хоть во сне, хоть наяву».

В палате меня уже ждал отец. Я рассказал ему вкратце, как все прошло, опустив непредвиденный эксцесс. Подумал, что не буду сгущать краски. Поел остывшей тушеной капусты, запив несладким чаем, и лег отдохнуть. Мысли мелькали, как комары летом. Мелькали и кусали.

«А что если бы со мной действительно случилось самое плохое»? Что если бы я все-таки подпортил статистику Льву Анатольевичу? Отец бы сидел в палате, дожидаясь меня, ничего не подозревая, мама бы дома ждала звонка от отца, как все прошло».

Я постарался отогнать эту мысль.

Часы показывали одиннадцать. Медсестра зашла и померила сахар глюкометром, проткнув мне палец иголкой.

— 11,4, — сказала она спокойно и ушла.

— Много, — так же спокойно сказал я.

Через десять минут она вновь зашла и уколола в плечо инсулин.

— Дежурный врач сказал сделать укол, — словно слыша вопрос, ответила она мне.

Дверь вновь захлопнулась.

— Пап, слушай, родители Кати к нам не заходили? Не звонили насчет меня?

— Нет, — ответил он угрюмо.

— Понятно. Ладно, я спать буду. Поставь мне утку поближе.

Утром, как обычно, меня разбудили в шесть часов для замеров давления, уровня воды в организме, сахара. Попросил отца помочь отвести меня в туалет, где умылся. Ноги тряслись, превратившись в худые палки. Правое бедро вплоть до паха было синим, как баклажан, от уколов. Я посмотрел на себя в зеркало и понял, что постарел лет на пять минимум. Кажется, даже морщины и седые волосы появились. Попытался улыбнуться сам себе, но не вышло.

До завтрака было еще почти три часа. Захотелось чаю, чтобы хоть как-то забить привкус химии во рту. В палате был кем-то из прошлых пациентов оставлен старенький телевизор, с одним работающий каналом. Отец включил.

В стране ничего не изменилось. Все также реклама обещала рай за какие-то смешные деньги, женщины манили женщин покупать новые пальто и шубы, мужчин соблазняли на покупку новой машины, говоря, что именно вы ее заслужили, именно она достойна вас. В новостях опять врали со всех сторон, а от правды становилось еще хуже, чем от вранья. Я попросил выключить. Сделал глоток чая.

Вот так. Если бы я остался «там», то тут вряд ли бы что-то от этого изменилось. Вряд ли бы мир заплакал или начал скучать. Некогда. Незачем. «А до свадьбы заживет, а помрет, так помрет», — как пел Виктор Робертович Цой.

Странное ощущение. По факту я жив, но, по сути, нет. Прежнего Максима нет. В зеркале сегодня я видел кого угодно, но не Максима. Это был чужой мне человек, страшный, пустотелый, потерявший очень многое, и поэтому страшный. Такого нужно изолировать. Дать группу инвалидности и изолировать от общества. От жены. От всех.

Катька больше не звонит. Не пишет. Странно, ведь она должна была сказать о разводе своим. Почему же они никак не реагируют? Ведь семья их дочери рушится. В их глазах мы были идеальной семьей. Что же так? Почему ноль реакции? Неужели им все равно? А может, они даже рады? От этой мысли по телу пробежал холодок, и внизу живота кольнуло. Затошнило. Попросил сходить отца взять на посту две таблетки ношпы.

Утром зашла Елена Николаевна. Смерила давление. Послушала ритм. Сказала, что сейчас особо нет смысла снимать пленку ЭКГ, ритм искусственный.

— Ноги отекают, Максим? — спросила она, надавливая пальцем на кожу возле ступни. — Не замечал?

— Нет вроде. Не отекали. Только сердце бьется как-то странно. Заснуть мешает.

— Как именно?

— Как бы так сказать. Провалы, выверты какие-то, замирания, как если бы оно перестало биться.

Она еще раз приложила стетоскоп к груди.

— Ничего не слышу такого.

— Вот слышали? — сказал я оживленно. — Вот сейчас было два раза.

— Да, что-то было, действительно. Нужно будет холтер сутки поносить. Мы гормоны постепенно снизим. Концентрацию такролимуса тоже. Такой высокий уровень держать — смысла нет, и так нагрузка на печень и почки огромная. Вон как руки трясутся.

— А когда домой?

— Планируем в конце недели, если все будет хорошо.

— А потом?

— Потом через месяц опять к нам на биопсию. Кровь сдавать каждую неделю будешь первое время. Дальше биопсия через три месяца, потом через полгода, а далее каждый год вместе с коронарографией.

— Сосуды смотреть?

— Да.

— Так соскучился по дому. Может, хоть немного в себя приду.

— Ты должен понимать, что операция была очень серьезная. Непростая. Всю жизнь на таблетках, обследованиях. Привыкай. Меняйся.

— Трудно это принять. За окном серость и сырость. На душе не лучше.

— Я заметила. Но ты должен понять, что если сам не захочешь себе помочь, то никто рядом тебе не поможет. Для врача уже половина дела, когда пациент хочет быть здоровым. Что тебя гложет? Жена не приезжает?

— Да как сказать. Я, по сути, начал бракоразводный процесс. Месяц на размышления есть. Даже не верится. До операции был счастливый муж, теперь грустный холостяк.

— А было ли счастье, Максим?

— Не знаю. Я сам запутался, что такое счастье, что такое любовь.

— Ты просто взрослеешь и начинаешь понимать, видеть, ценить, отсеивать. Возможно, эта каша в твоей голове для того, что все — таки понять: что каша, а что соль этой каши?

— Возможно. Но я и не думал, что в жизни может быть так плохо. Я сейчас, как рак без раковины, да еще и в пустыне.

— Пора делать выводы, — сказала она хмуро.

И тут я почувствовал, что мне становится плохо. Жуткая боль пронзила низ живота. Видимо, мое лицо тут же побелело, потому что Елена Николаевна вскочила и сразу крикнула в коридор: «Реанимация. Звоните быстрей!»

— Что?! Как болит?!

Я показал на живот. Потом через серую пелену увидел, как в палату вбежали сестры, хирурги, как Елена Николаевна стала кому-то звонить, как отец подбежал, как его тут же оттолкнули в сторону.

Я отключился. Причем в этот раз не так, как на банкете. Постепенно. Сначала зрение. Все расплылось, завертелось и погасло. Потом слух. Отдалились голоса и смешались в единую нечленораздельную речь, и все стихло. Но я ощутил, что сознание не пропало, а находилось в темноте.

Я мог двигать рукой, хотя на ощупь руки не было. «Умер?» — забилась мысль у меня в сознании. А где же тогда свет? Где туннель? Где ангелы? Что там батюшка Михаил говорил про мытарства? Что-то запаздывают. Или я не умер? В первый раз хотя бы койка была, свет, Валера со своими анекдотами. Многочисленные Кати.

Интересно, что там сейчас делают с моим телом? Хотя какая разница, теперь для меня оно, как забытый на стуле пиджак. Все казалось таким призрачным, таким далеким.

Я перебирал в памяти события своей жизни. Вот я захлопнул маленькой ладошкой дверь, и родители не знали, как ее открыть. Вызывали пожарников. Вот я потерялся на улице, и меня ищут всем двором. Вот я иду в первый класс, счастливый, с букетом цветов. Вот я стою на выпускном вечере угрюмый и уставший от экзаменов.

Вот первый поцелуй. Первое свидание. Первая сигарета. Первая рюмка водки. Первая близость с женщиной. Все пролетало быстро, как полет над туманом.

Вот первое знакомство с будущей женой, признание в любви. Свадьба. Медовый месяц. Улыбки. Слезы и слова отца Михаила: «Не воспринимай все дословно, Максим, иначе белое покажется белым и только. Когда светло в неверии темном, это еще не свет, когда же станет темно, не думай, что там нет света».

— Не думай, что там нет света…

Я пригляделся, но не глазами, а чем-то другим. Мне показалось, что я вижу очертания какой-то конструкции. Шкаф или стол. Я подошел поближе, а точнее, просто мысленно переместился. Ног в обычном понимании не было. Нет, все-таки это был стол. Обычный такой стол с двумя выдвижными ящиками.

Кинохроника погружения глубоководных аппаратов «Мир» и «Мир-2» к останкам «Титаника» — вот примерно похожее зрелище. Если бы я мог на него нажать, то, наверное, развалился. Труха. Этот стол простоял тут не меньше тысячи лет.

Я пригляделся еще и увидел вокруг себя диван, два шкафа, один книжный, а другой под одежду, и тут я понял, что нахожусь в квартире родителей, если быть точнее, в зальной комнате. Я вдруг осознал, что и стол, и диван, и шкафы наши. Конечно, под слоем пыли их трудно было узнать, но по расположению, по габаритам точно они. Только стен не было, потолка и пола. Они как бы висели в пространстве.

Я открыл правый ящик. Стол, к радости, не развалился. Пыль медленно начала оседать. В нем я нашел несколько старых ручек, карандашей, ластик, ключи. Во втором ящике лежал мой пакет с деньгами, пачка сигарет и какие-то документы. Я не поверил своим глазам.

Когда попытался вытряхнуть скрученные в рулоны деньги из пакета, то они упали на пол и рассыпались в прах. Будто от удара тяжелым предметом вверх поднялась вековая грязь.

Пачка сигарет от прикосновения тоже рассыпалась. Документы трогать не стал. Подул. Пылью заволокло все вокруг. Все стало прахом. Когда пыль немного рассеялась, я увидел одну старую фотографию. Видимо, она лежала под документами.

На ней был я, кажется, немного постаревший, и какая-то девушка маленького роста с младенцем на руках. Никто не улыбался. Моих родителей и Кати рядом не было.

Тут я заметил кольцо и цепочку с серебряным крестиком около задней стенки ящика. Брать не стал. Посмотрел. Да. Это было мое обручальное кольцо. Потом все-таки не удержался и попытался взять их в руки. Кольцо рассыпалось, а цепочка и крестик нет. Я взял ее, подержал на весу и надел на себя.

Глава 13

— А если жена узнает?

— Откуда?

— Ну, брат, всякое может быть. Сплетни быстро разлетаются. Ты что, Полину не знаешь? Она если на мужика глаз положила, то все. А если в постель затащила, считай, пропал.

— Да ладно тебе. С кем не бывает. Мужик есть мужик.

— Я бы так не сказал. Если Полина поймет, что ты ей просто воспользовался, она тебе жизни не даст. И твою семью разрушит, и карьеру твою под откос пустит. Не ты первый, брат. Сладкая она штучка. Мало кто мог устоять, понимаю. Она и меня одно время пыталась обхаживать.

— Посмотрим. Если пикнет, я ее сам со свету сживу.

— Кажется, наш пациент просыпается.

— Ага. Точно. Давай звони его врачу. Пусть приходит.

— Сейчас.

— Максим, слышишь меня?

— Да, — чужим голосом ответил я.

— Вот и хорошо. Глаза можешь открыть?

— Не знаю.

Я попробовал. Открылись с трудом. Огляделся немного, когда зрение сфокусировалось. Висели капельницы. Пищали дозаторы.

— Где я? Что со мной случилось?

— Где, где. В реанимации. Тебе язву в желудке зашивали. Везучий, блин. Был бы не у нас — не успели бы довезти.

— Откуда язва-то?

— Это ты у врача спросишь. Сейчас она придет.

Врач-реаниматолог вышел.

Мне стало совсем плохо. Что же это такое? Почему все это на меня валится? Сердце пересадили. Стимулятор поставили. Так еще и язва какая-то. И опять эта проклятущая реанимация. Боже, я так больше не могу! За что ты меня так наказываешь?!

Слезы потекли по щекам.

Через некоторое время пришла Елена Николаевна.

— Здравствуй, Максим.

— Здравствуйте.

— Как себя чувствуешь?

— Сложно сказать. Плохо, наверное.

— Проблема в том, что мы боялись отторжения на фоне отмены лекарств, пока тебя зашивали. И такролимус в капельницах у нас закончился некстати. Пришлось срочно заказывать. Тебе сейчас пока есть нельзя. Еду будешь получать также через капельницу в виде раствора. Вещь малоприятная, но что поделаешь. Вообще это вносит значительные коррективы в наше лечение и твою выписку. Это самое питание сильно повышает уровень сахара в крови. Боимся, как бы диабет не развился у тебя, и не образовывались сгустки крови. Инсулин сейчас будем колоть каждый день.

— А насколько далеко отодвинулись сроки выписки?

— Сложно сказать. Теперь в любом случае еще одну биопсию нужно будет сделать. Кровь наблюдать. Концентрацию такролимуса. Гастроскопию делать, чтобы посмотреть, как заживает язва.

— А откуда она взялась-то?

— Таблетки. Осложнение.

— Понятно.

— Ты плакал, что ли?

Кивнул.

— Это полезно, но не увлекайся, — сказала она улыбаясь. — Давай, лежи. Завтра мы тебя заберем к нам.

— Хорошо. Спасибо, — сказал я. — А как долго я тут пробыл?

— Сутки.

— Сутки…

Она ушла.

После нее зашла медсестра.

— Нужно чего? — спросила она, доставая из пачки тонкую сигарету. — А то я покурить тогда пойду.

— Нет, — сказал я. — Все хорошо.

— Ладно.

В палату вошел один из двоих врачей, голоса которых я слышал до этого:

— Полин, мне нужно с тобой поговорить.

— Что такое, Павел Игоревич?

— Ты, надеюсь, понимаешь, что было между нами — это просто случайность. Нам было хорошо и все.

— Нет, Павел Игоревич, не понимаю.

— Что ты начинаешь Ваньку валять? Все ты понимаешь, — зашипел на неё Павел. — Я женатый человек. Мне проблемы не нужны.

— Павел Игоревич, за свои поступки нужно отвечать. Если у вас чешется в одном месте ночью и если вам не хватает жены, то это ваши трудности. Я вам не дешевка какая-нибудь, чтобы поматросить и бросить.

— Да ты стерва паршивая! Убирайся отсюда. Ноги твоей завтра же не будет тут!

— Да что ты, кобель, сделаешь? А?! Жене своей настучишь на меня? Что ты ей расскажешь? Как тискал медсестру ночью, пока она дома глаз не смыкала с ребенком? Давай. Я посмотрю на тебя тогда.

— Заткнись!

— Милый, что ты так разошелся? Нам же ведь хорошо было? И вчера, и три дня назад, и месяц назад.

— Уйди и только попробуй что-нибудь рассказать своим подругам или моей жене!

— Полиночка хочет новый телефон, — дерзко сказала она и вышла, оставив врача глотать воздух от бессилия.

«Неужели закончилось, — подумал я. — Что с миром происходит? Лежит пациент в реанимации, как рабочий материал, а вокруг него такие страсти кипят. Как же он работает с такой жизнью нервной? И эта тоже хороша. Телефон ей новый. Сама ведь соблазнила, а теперь шантажирует. Жену только жаль его. Не знает ничего. А может и догадывается».

Тут я обратил внимание, что за окном идет дождь. Неужели весна пришла? А какой сейчас месяц? Март вроде должен быть. Или февраль еще? С сосулек, наверное, сейчас капли слетают на мостовую. Коты повылезут лапы мыть и на кошек поглядывать. Воробьи скоро зачирикают в парках.

Тут реанимационный бокс залило светом. Лучи пробились сквозь жалюзи, и сквозь них стали видны частички всякой пыли. Впервые за прошедшее время меня переполняло чувство радости. Причем внезапно. Без причины. Что это может быть? И уже капельницы мне казались такими родными и милыми. Дозаторы уже не пищали надменно и противно, а мерно поскрипывали.

Простыни. Какие же тут мягкие простыни. Боль. Я весь разрезан, выпотрошен и вновь зашит. Ну и ладно. Можно ведь и так жить. Главное — жив.

Вернулась Полина. Села за стол, открыла журнал и начала что-то писать.

— Полина действительно красивая девушка. Мешки под глазами, морщинки на лбу, легкий румянец. Красивая девушка.

— Ты чего, парень? Бредишь, что ли? Какая я тебе красивая?

— А? Что? Я вслух, что ли, говорю?

— Ага, вслух, — она смягчилась. — Понимаю тебя. Без женщины нелегко. Жена, девушка есть?

— Не знаю даже. Жена была. Сейчас, может, и нет уже.

— Это как так?

— Не знаю. Вот так.

— Ну, ты ее любишь?

— Кого?

— Ну, жену свою?

— Люблю.

— Так почему ее может не быть?

— Я подал на развод. На словах, правда, пока.

— Любишь и подаешь на развод? Ты чего, с ума сошел?

— Нет вроде. Просто так вышло.

— Ты мужик или кто? Если женщина уходит от мужа, то в этом виноват только он и никто больше.

— Не знаю, кто я сейчас. Я похож сейчас на мужика?

Она подняла глаза и посмотрела на меня. Потом встала и подошла к кровати. Откинула одеяло в сторону, оголив меня по пояс.

— Ну, что у нас тут.

Я молча наблюдал за ней.

— Так-так. Все вроде на месте. Ничего лишнего не отрезали.

Она начала легонько вести пальцами по ноге, начиная от пятки. Нежно так, еле касаясь кожи. Так нежно, что у меня внутри резко что-то забурлило. Ее пальцы двигались все дальше и дальше к паху, и с каждым сантиметром я ощущал, как кровь быстрыми потоками несется от сердца к животу и ниже. По телу побежали мурашки.

— Ну вот, а говоришь не мужик. Смотри, какой ты чувствительный. Вон как приборы запищали.

— Хватит.

Она снова накрыла меня.

— Если хочешь, конечно, я могу закончить дело. Помочь, а то будешь, мучиться лежать теперь по моей вине.

— Нет, не нужно. Спасибо. Сейчас само успокоится.

— Ты за жену свою борись, раз любишь.

— Сложно все. Я сам запутался.

— Говорю тебе, Максим, верни ее. Иначе потом пожалеешь.

— Может быть, вы и правы.

— А если что — я тебе свой телефончик оставлю. Позвонишь, если будет скучно. В кино сходим, кофейку попьем. Я теперь вроде свободна. Думаю, ты слышал.

— Слышал. Хорошо. Может, как-нибудь.

Она опять уселась за стол и начала что-то писать в журнал.

Больше мы не разговаривали.

Я лежал и думал про себя о том, что она сказала.

«Может, действительно я виноват во всем? — подумал я. — Слабость свою показываю?»

В обед приходил хирург, который делал операцию. Сказал, что мне повезло (хотя последнее время я только и слышал — мол, везунчик, родился в рубашке), что еще бы немного — и все.

— Проколов всего два. Делали роботом. Зашили все очень качественно. Нужно будет через месяц сделать гастроскопию. Будешь пить омепразол месяца три-четыре, а потом только в периоды обострений погодных.

Похлопал меня по плечу и ушел. Я попытался заснуть — ощущение внеземной радости меня покинуло, и я думал поспать, чтобы скоротать как-то время. Вернулась грусть. Простыни опять стали сырыми и жесткими, капельницы и дозаторы — ненавистными. Мир вновь отвернулся от меня.

Заснуть не получалось. Боль внизу живота терзала. Было невыносимо тяжело дышать, ворочаться. Зашитая грудина болела. Под повязкой сочилось. Врачи даже предупреждали, что могут опять разрезать и шить по-новому, если не затянется. Ощущение, что меня всего акула погрызла. На груди шрам, на левом плече — шов от стимулятора, на животе и справа между ребер — отверстия. На шее трубки от катетера пришиты, к запястью датчик какой-то. Боже мой, за что мне это все? Что я сделал не так? Почему ты молчишь?

Меня перевели в отделение утром. Через несколько дней мои шрамы начали затягиваться. И на груди, и на животе. Мне снова разрешили выезжать на каталке в коридор. В шапочке и повязке на носу.

Еще через неделю, при помощи отца, я начал вставать и ходить по палате. В двадцать лет опять учиться ходить, как ребёнок… Кто бы подумал? От кровати до окна. Отдых и назад. Так по пять раз. Потом отдых большой и опять заново. Прошла еще неделя, и мне разрешили принимать пищу самому. Жидкую, кашеобразную пищу, печеные яблоки. Хотя почти пятьдесят таблеток в сутки мне заменяли еду. Есть вообще не хотелось.

Врачи давали оптимистичные прогнозы. Обещали скоро отпустить домой. Три из четырех биопсий показали нулевое отторжение. Стимулятор еще раз отладили. Анализы приходили в норму. Не падал только уровень лейкоцитов, и гемоглобин был низким. Кололи железо, антибиотики, гормоны, разжижающие. Бедные мои ягодицы.

Но от одной мысли, что я скоро все-таки могу вернуться домой, мне становилось наплевать на все трудности, уколы и таблетки, на ежедневную тошноту и боли, из-за которых приходилось пить анальгин.

Однажды меня навестили Степан, Андрей и Лена. Я даже удивился. Я вообще никого не ждал, а тут сразу трое. Встреча получилась короткой и скомканной. Они уселись на диванчике. Я был в коляске, как обычно, в маске и шапочке. Никто из них троих старался не смотреть мне в глаза. Я не возражал. Так было даже лучше.

Они задавали обычные вопросы: «Как прошла операция?», «Как это могло случиться?», «Что теперь врачи говорят?». Я отвечал: «Не знаю». Потом Андрей похвастался, что ему дали новую должность начальника отдела и что он уедет в США на стажировку на год.

Я посмотрел в этот момент на Ленку. Она еще сильней сжала руку Андрея и прислонила к его плечу голову. Андрей все рассказывал и рассказывал о проектах, о перспективах, о новых идеях.

Степан шутил на этот счет, философствовал, просил с улыбкой взять к себе подмастерьем, Ленка хохотала. Они считали, что все хорошо. Моя маска помогала скрыть волнение и чувство отрешенности от происходящего одновременно. Как здорово, что придумали такие маски.

Я сидел и думал. Кто эти люди мне теперь? Зачем им нужно было вообще приходить? Чтобы я послушал о том, как у них все круто складывается в жизни? Зачем мне нужно знать об их дальнейших планах? А ты, Степан, чему радуешься? Философ ты недоделанный. Грузчиком ведь будешь работать в больничке этой через десяток лет и помрешь всеми забытый. А ты, Андрей, чему радуешься? И до пятидесяти ведь не доживешь. Я, конечно, и того меньше. Бессмысленная жизнь. Сизифов труд.

— Тленно все, ребят.

— Что? — спросили они хором, оторвавшись, наконец, от своих планов на будущее.

Я сидел в кресле, молчал и смотрел в потолок.

— Что ты такое говоришь, Макс? — спросил, улыбаясь, Степан.

— Тленно все, говорю вам, и жизнь не имеет смысла. Срок очень короток. Не успеете оглянуться, как она закончится. Жизнь допьёт чай с молоком и уйдет по-английски, как в романах Диккенса. Навсегда. А ты останешься сидеть один. И неважно, где ты будешь в этот момент и с кем. В реанимации или на юбилее среди кучи народу.

— Макс, да прекрати нести чушь, — сказал Степан. — Тебя, я смотрю, тут здорово химией пичкают.

— Да, нельзя так говорить, — подхватила Лена. — Жизнь всегда имеет смысл, если хочешь жить. Мы понимаем твое трудное положение и сочувствуем тебе. Будем всячески тебя поддерживать. Навещать. Приехали же, как только смогли. Чего ты?

— Вы даже не замечаете, что Максима больше нет, и уже и не будет. Перед вами другой человек.

Они переглянулись между собой.

— Ладно, Макс, ты давай это… держись, — сухо проговорил Андрей. — Тебе несладко пришлось. Понимаем.

— Мы, наверное, пойдем, а ты лучше отдохни, — поставила точку Лена. — Мы к тебе приедем попозже еще.

Она поцеловала меня в щеку. Губы ее были холодны. Степан положил мне на колени несколько новых журналов в подарок.

«Несладко пришлось, говорите… — подумал я, когда друзья уже ушли. — Иов тоже страдал — и для своей же пользы. Но ведь я не Иов. За что я страдаю? Кто ответит мне?»

Вскоре наступил день выписки. Мама с отцом и братом помогали собирать вещи. Я плакал, жал руку врачам. Мама их отблагодарила, чем смогла. Кому денег в конвертике, кому шампанского бутылку и коробку конфет. Машину подогнали прямо к входу, договорившись с охраной. Мне выдали на руки выписку и кучу советов, как теперь жить. Жаль, что при рождении этого не делают.

Сказали, чтобы ровно через месяц приезжал на очередную биопсию. На кровь — через три дня.

На шатких ногах, в маске, в пальто и шапке я впервые вышел на улицу спустя почти два месяца. На улице шумела весна. Текли ручьи, пригревало первое солнце, пели птицы. Я вздохнул весеннего воздуха и чуть не потерял равновесие от головокружения.

Мой мозг сразу заработал активнее, взахлеб обрабатывая все шумы оживленной улицы. Я, как машина после капитального ремонта, выезжал из бокса в грязь и пыль, шум и гам, смех и слезы, радость и горе.

— Можно я зайду попрощаюсь с отцом Михаилом в храм? Пять минут буквально и поедем.

— Хорошо, пойдем, я провожу, — сказала мама.

Мы подошли к храму возле больницы.

— Дальше я сам. Подожди тут, пожалуйста.

— Хорошо, только не долго, сынок. Ты еще слаб.

— Я быстро.

Храм был маленьким снаружи, но изнутри он показался мне огромным. Игра света, что ли.

— Шапку снимите, молодой человек, — донесся до меня женский голос. Это оказалась работница церковной лавки.

— Что?

— В храме нельзя в головном уборе мужчинам.

— А.

Я снял шапку и запихнул ее в карман.

— Извините, а можно позвать отца Михаила?

Женщина уставилась на меня удивленно, сняла очки и сказала:

— Молодой человек, отец Михаил уже почти месяц лежит в коме в нейрохирургическом отделении после аварии.

— Как так?! Он же ко мне приходил все эти дни. Я разговаривал с ним.

— Вы что-то путаете. Быть такого не может. Если не верите мне, можете сходить в главный корпус и навестить его. Вряд ли он смог даже глаза открыть.

— Странно. Он один там?

— Нет, не один, — ответила она. Я кивнул и собрался выходить, но женщина тут же добавила: — До свидания. Приходите.

Уже у выхода я увидел цепочку с серебряным крестиком.

— А сколько стоит?

Она посмотрела на меня и сказала:

— У меня сын был вот такой же, как вы. Берите так, в память о нем и о батюшке. Я сама деньги внесу за вас на храм, а вы носите и поправляйтесь.

— Спасибо.

Я взял цепочку, подержал на весу и надел на себя.

Машина катила по Садовому кольцу. Брат с кем-то активно что-то обсуждал по телефону. Мама с отцом, как всегда, ссорились по пустякам на заднем сидении, а я молча сидел спереди.

Мне хотелось смотреть на мир. Видеть много людей. Молодых и старых. Но люди были хмурыми и подавленными. Каждый второй был в наушниках. Я не понимал, почему они не улыбаются в этот момент. Момент прихода первого тепла после такой суровой зимы. Даже мне после всего хотелось улыбаться. Петь, танцевать, если бы мог.

В этот момент пришло сообщение от жены:

«Максим, поздравляю тебя с выпиской. Желаю тебе только здоровья. Приехать не могу. Извини. Вещи я передала твоей маме. Рубашки, свитера, брюки. Остальное выкинула. Ноутбук я тебе тоже оставляю. Он тебе нужней будет. У меня рабочий есть. Позвоню позже».

«Уже нет никаких „люблю“, — с иронией подумал я. — А может быть, и не было никогда. — Мам, а Катя, приносила одежду мою?»

— Как же, приносила. Под дверь поставила пакеты, в звонок позвонила.

— Даже так? Не поговорила?

— Я бы ее и не застала, если бы в этот момент не мыла полы в коридоре. Слышу, дверь лифта открылась. Там голоса. Один женский, другой мужской. Мужик все торопил и торопил. Потом слышу, чем-то зашуршали около двери, и звонок в дверь. Я открыла и увидела уже в закрывающемся лифте твою ненаглядную, с мужиком каким-то в обнимку.

— Она тебя видела?

— Она нет, а мужик ко мне лицом стоял. Видел. Он ее сразу сильней прижал к себе. Надменно так. Я не хотела тебе говорить, сынок, но раз уж ты сам спросил.

— А в чем она была?

— В бежевом плаще, кажется.

— Мой любимый….

Когда я переступил порог квартиры, то чуть не расплакался. Десятки знакомых еще с детства запахов жареных котлет, картошки, сладких маминых духов, древесины, линолеума наполнили мой нос, опять всколыхнув сотни ассоциаций и воспоминаний. Комната моя была практически пустой.

— Вот я и вернулся домой после скитаний.

— Первое время на полу поспишь, пока не купим тебе кровать.

— Хорошо, мам. Так даже лучше для швов.

— Скоро будем обедать.

— Хорошо, мам.

Следующие несколько дней мы разбирали пакеты и сумки. Стиральная машина работала без отдыха. Я чистил жесткий диск на ноутбуке. Сотни мегабайт совместных фотографий и видео с отпусков, праздников, вечеринок были приговорены к удалению. Безвозвратно. Без всяких резервных копий.

Для меня они были навсегда потеряны. Я решил, что либо полностью стирать внешние признаки существования Кати в моей жизни, либо попытаться отмотать пленку назад. Решил, что лучше удалять. Не захотел приходить на место совершенного преступления в надежде, что смогу его предотвратить.

В одну из суббот я сидел и смотрел, как крутится барабан в стиральной машине. Мама варила борщ. Скоро должны были приехать брат с семейством. Бабушка звонила и сказала, что лекарства заглушили боль, можно даже планировать посадку картофеля на огороде. Отец лежал в зале и смотрел телевизор. Впервые с момента начала моей болезни мама была такой спокойной.

Жизнь развернулась на пятачке. Все встало на свои места. Я даже осознал радость от того, что больше не связан брачными узами. Что больше не нужно что-то кому-то доказывать, слушать упреки, терпеть скандалы, ревность из-за её флирта с кем-то другим…

Я понял, что такое вновь обрести статус холостяка. Впереди предстояло получить инвалидность, оформить пенсию, научиться жить по-новому в изменившихся условиях. Главное, что теперь рядом те, кто не бросят, не предадут. Не будут говорить, что у них нет времени, нет настроения, нет возможностей, не будут искать оправданий, не будут откладывать на потом. Любые трудности можно преодолеть вместе с близкими тебе людьми, даже если кажется, что ты один.

— Максим, ты так и собираешься спать на полу? Давай мы денег снимем с книжки и купим тебе кровать?

— Да зачем, мам. Мне пока и на полу удобно спать. Деньги, что ли, лишние?

— Ну, как скажешь. Живешь, как босяк. Лампочка висит. Даже шкафа нет. Пора, Максим, новую жизнь начинать.

— Подумаю, мам. Не сейчас пока.

Свой день рождения я отметил в скромном семейном кругу. Сделал глоток шампанского, съел кусок семги жареной в духовке и все. Я не хотел никого особо видеть и приглашать. Те немногочисленные друзья и знакомые, что еще помнили о моем существовании, отметились парой сообщений в социальной сети. Степан последние дни крепко пил и, видимо, вообще забыл о дне рождения.

Я стоял у окна и смотрел на улицу, где только что проехал поливочный трактор, смывая остатки зимней грязи. Мне все казалось нереальным. Казалось, что я не вернулся из отделения. И никто не сказал: «Все закончили. Перевозите в реанимацию». Почему-то было ощущение, что настоящий я давно лежит на заводском кладбище под выгоревшим ельником. Лежит себе тихо и бед не знает.

Люди шли под окнами, не замечая меня. Я крутил в руках телефон, думая позвонить Кате или нет.

Все-таки решил позвонить. Долго никто не брал трубку. Потом она ответила. В трубке слышался смех, хохот.

— Але…? — спросила она стесненно.

— Привет. Это я.

— Ребят, минутку потише, я отвечу.

— Да выключи ты этот телефон, давай хоть день отдохнем как люди, — послышалось в трубке.

— Да, чего ты хотел? — спросила она.

— Привет, говорю.

— Ну, привет. Говори быстрее, мне некогда.

— Я это…

— Слушай, давай позже созвонимся, а? Мне сейчас неудобно разговаривать.

— Отнимите у нее телефон кто-нибудь! — снова раздалось в трубке.

— Да тише вы! — огрызнулась Катя.

— Я тебя прощаю, Кать, — сказал я. — И ты меня, пожалуйста, прости. Я очень хочу, чтобы ты жила счастливо, чтобы ты любила и была любима, только больше никогда так не поступай ни с кем, иначе не отмоешься потом.

— Чего ты говоришь, не слышно!

— Катя, скажи, ты любила меня?

— Я тебе потом позвоню, плохо слышно, — сказала она и повесила трубку.

Я открыл на телефоне записную книжку и стал читать молитву Господа, записанную со слов отца Михаила:

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого…

Я отвернулся от окна, оглядел комнату, перекрестился и пошел на кухню, где мама зашивала рукав на отцовской рубашке.

— Так что там насчет шкафа с кроватью, мам?

— Давай купим, конечно, чего тебе спать-то на полу?

— Хорошо, мам. Тогда я выберу что-нибудь в интернете. Расцветку там, модель.

— Обедать не хочешь?

— Нет пока, не хочу.

— Документы все собери на завтра, чтобы домой не пришлось возвращаться.

— Хорошо, соберу.

Я сидел за ноутбуком и пролистывал странички с моделями шкафов и диванов, прихлебывая горячий чай. Что-то щемило у меня в душе. Я встал из-за стола, подошел к окну. Молодые мамы и папы гуляли на площадке с детьми. Пенсионеры дремали на лавочках. Мужики открыли сезон домино, на фонарных столбах сидели вороны в ожидании ночи.

Глава 14

— Молодой человек, может быть, вы уступите место пожилой женщине?

— Да уступят они, как же.

— Я вам сейчас уступлю! — пригрозила двум женщинам мама. — На вас еще пахать можно. Чего пристали к сыну? Не видите человек после болезни, в маске сидит?

— Женщина, ну что вы сразу так. Хорошо, хорошо, мы постоим. Мы же не знали.

— Раз молодой, так значит, сразу здоровый?!

— Мам, ладно, хватит, — мне стало неловко. — Чего шумиху разводить. Я и постоять могу.

— Сиди. Ехать еще долго. Ничего, сами постоят.

На следующей станции в вагон вошла целая толпа людей, которая смела этих двух женщин куда-то в самый конец. Я даже подумал, что хоть ты на лбу себе напиши слово «инвалид», все равно не уступят место, все равно не посмотрят и сметут так же, как и всех. Никого не волнуют твои проблемы. Никого, кроме матери.

В приемном отделении все сгрудились над маленьким окошком, будто над пивным ларьком около завода, и кричали хором:

— Когда придет врач?!

— Мне дадут сегодня направление или нет?!

— Как мне пройти в третье отделение?

— Женщина, моему мужу нужно делать операцию на позвоночнике. В какой кабинет мне обратиться?

Из окошка донесся скрипучий женский голос:

— Пока не придет заведующий приемным отделением, ничего сказать не могу. Все вопросы решать через него, а у меня обед.

Окошко захлопнулось. Народ начал бурчать и проклинать чиновников, бюрократов, начальников и всех сразу вместе.

Вернулась мама.

— Елена Николаевна сказала, чтобы мы подождали тут. Она сейчас позвонит в приемное отделение и договориться, чтобы нас приняли.

— Хорошо, мам, подождем.

— Маску не снимай, смотри сколько народу. Все чихают и кашляют.

— Хорошо, мам.

Минут через десять открылось окошко:

— Кто тут Еременко?

— Мы, — вскочила мама. — Мы Еременко.

— Вот, возьмите свою историю болезни, идите в распределительный кабинет, сдайте вещи, и там вас проводят в отделение.

— Спасибо.

Мы встали и пошли в этот кабинет по коридору. До моего уха долетели гневные пожелания и жалобы на коррупцию и блат.

В отделении нас сразу встретила как обычно хмурая Елена Николаевна и попросила разместиться в двадцать шестой палате. Пришла она с тонометром в руках только через час, когда я уже отпустил маму домой.

— Максим, сейчас сходишь наверх и сделаешь рентген, потом на первый этаж тебя спустят девочки на лифте на эхо сердца. Кровь сдашь завтра перед биопсией. Если все будет хорошо, на третий день выпишем.

— Хорошо.

— Как себя в целом чувствуешь?

— В целом лучше, конечно. Боли уже не такие, как раньше. Ожоги зарастают, шов тоже. Голова болит часто, сердце дергает, на пятку наступать больно, стул жидковат. Вот примерно так.

— Ну да, все знакомо. Голова болит из-за такролимуса. Концентрация высокая, видимо. Завтра кровь сдашь, посмотрим. Назначу тебе еще таблетки, стабилизирующие давление. Пятки тоже вещь знакомая. Пяточная кость, да и вообще суставы страдают от гормонов и в целом от таблеток. Ничего не поделаешь. Таблетки отменить все равно нельзя.

— Понимаю, да.

— Несмотря на боли, ты все равно ходи. Можешь на улицу выйти сегодня, если есть желание. Тебе сейчас залеживаться нельзя особо. Дома-то выходишь гулять?

— Редко. На балконе обычно стою, дышу. Слабость.

— Нет, балкон не подойдет. Нужно именно ходить по улице. Не долго, но ходить, сердце тренировать.

— Хорошо, буду теперь ходить. Вот сейчас перекушу и пойду, погуляю.

— Договорились. Мама уже домой поехала?

— Да.

— Ладно.

Палата была двухместной, но сейчас я был в ней один. Разложив вещи, я сходил сделать рентген и эхо сердца. Сказали, что все в норме. Вернувшись обратно в палату, я вскипятил воды и выпил немного чая с черным подсоленным хлебом, посидел немного, потом все-таки оделся и вышел на улицу, предупредив медсестер, что погуляю в сквере.

Весна набирала обороты. Погода действительно налаживалась, и те серые тучи с утра, что наводили тоску, сменились белой рябью на голубом небе. Воробьи купались в маленьких лужицах и весело чирикали под солнцем. Шелест листьев убаюкивал, после чая хотелось дремать, но внезапно меня начали слепить блики солнца. Я прикрыл глаза рукой и, немного привыкнув к свету, сумел разглядеть их источник. Сквозь реденькие кустики лучи отражались от покрытого позолотой купола храма.

Я решил зайти. В нос сразу проникли запахи ладана и горящих свечей. За столиком с книгами сидела уже другая женщина.

— Здравствуйте.

Женщина оторвалась от книги.

— Здравствуйте.

— А вы не скажете, как отец Михаил? Не пришел в себя еще?

— Нет, молодой человек. И вряд ли придет. Хотите к нему сходить?

— А что можно?

— Почему нет. Его часто навещают духовные дети. Большой корпус. Седьмой этаж. Реанимация. Скажите, что к батюшке. Пропустят. Там, правда, еще один лежит, кажется, мужчина, тоже без сознания.

— Да я помню, мне говорили. Таксист, который врезался в машину отца.

— Да? Не знала.

— А это брошюрка отца Михаила?

— Да, это его проповедь последняя. Книгу пока еще не успели издать, а эту мы сами распечатали на принтере. Много просьб было от прихожан. Все его так любили. Он многим помогал. Многих вытягивал с того света, а сам вот теперь лежит, не встает.

— Сколько она стоит?

— Нисколько. Так берите. Отец Михаил старался никогда не брать денег с прихожан. Даже за свечки. Говорил, если кто что пожертвует, то и слава Богу.

— Я возьму тогда, почитаю.

— Конечно, берите, молодой человек, и свечку возьмите, поставьте в храме. Помолитесь. Господь поможет всегда.

— Спасибо.

Выйдя из храма, я решил тут же направиться в большой корпус и навестить отца Михаила. Медленно, боясь себя растрясти, я доковылял до главного корпуса и у самого входа остановился отдышаться. Такое большое расстояние я проходил впервые после операции, поэтому немного испугался — а как вообще назад-то пойду?

«Ладно, посмотрим по ситуации, — подумал я. — В крайнем случае, с охраны позвоню в отделение, заберут на коляске».

Лифта пришлось ждать минут десять. Наконец лифт спустился вниз, и все, кто был, зашли внутрь. Старушка — вахтер — нажала на пятый этаж, и мы поехали вверх. По громкой связи внутри кабины сообщили, что нужно забрать больного на пятнадцатом этаже. После пятого я сказал, что мне нужно на седьмой этаж.

— Как скажешь, милок, — ответила бабушка.

На этаже было светло и почти не было людей. Я подошел к посту, где сидела молоденькая медсестра в белом чепчике.

— Извините, вы не скажете, как мне пройти в реанимацию к отцу Михаилу?

Она подняла голову и ответила:

— По коридору прямо, потом направо. Как войдете, повернете еще раз направо, и входите через дверь с табличкой «Пост №4». Там через стекло можете посмотреть, поговорить с помощью карандаша и листа бумаги. Хотя говорить сейчас там не с кем. Он в коме. Да и наденьте бахилы.

— А к нему подойти нельзя?

— Нет, не разрешается, только родственникам и то обычно, чтобы попрощаться.

— Спасибо.

Я надел бахилы и пошел по коридору. Повернул направо, как сказала сестра, открыл дверь с надписью «Пост №4» и вошел в небольшое помещение, где была лавочка, столик и мутное стекло, через которое я и увидел лежащего отца Михаила.

Слева от него лежал мужчина с густыми черными усами, которые уже наполовину смешались со щетиной.

Это был тот самый таксист Валера, подвозивший меня ночью. Он же был тогда со мною в «подвале».

Я присел на лавочку — то ли от удивления, то ли от усталости. По телу побежали мурашки.

С минуту я молчал. Затем собрался с силами и, стараясь не смотреть на Валеру, обратился к отцу Михаилу:

— Отец Михаил, здравствуйте. Даже не знаю, как все это воспринимать. Что это все — воображение мое больное или реальность? Вы лежите тут без сознания, но тогда откуда я вас знаю?

— Куда ты записала калий? На какую страницу? — раздался голос медицинской сестры.

— Скажите, отец Михаил, зачем все это было? Зачем вообще вы приходили? Вас Бог, что ли послал? Тогда почему он напрямую ко мне не обратился? Так было бы проще и понятнее. Сейчас в моей голове каша, весенняя распутица и кисель одновременно. Столько вопросов и ни одного ответа…

— На третьей странице посмотри! — произнесли за дверью.

Я прислушался и машинально открыл храмовую брошюрку на третьей странице:

«Сейчас я вам прочту еще один отрывок:

…Господь отвечал Иову из бури и сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь?

Давал ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место ее, чтобы она охватила края земли и стряхнула с нее нечестивых, чтобы земля изменилась, как глина под печатью, и стала, как разноцветная одежда, и чтобы отнялся у нечестивых свет их и дерзкая рука их сокрушилась?

Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это.

Кто проводит протоки для излияния воды и путь для громоносной молнии, чтобы шел дождь на землю безлюдную, на пустыню, где нет человека, чтобы насыщать пустыню и степь и возбуждать травные зародыши к возрастанию?

Можешь ли возвысить голос твой к облакам, чтобы вода в обилии покрыла тебя? Можешь ли посылать молнии, и пойдут ли они и скажут ли тебе: вот мы? Кто вложил мудрость в сердце, или кто дал смысл разуму…

Братья и сестры, вот Иов лежит покрытый струпьями и язвами. Иов теряет накопленные богатства, детей, друзей. Но он не хочет превращаться в перегной, хоть и гниет на глазах у всех. Иов начинает постоянно спрашивать: «За что?» В страданиях и муках человеческая сущность в нем истончается до предела, становясь практически невесомой, — и вот в этот момент, когда человек способен услышать, Бог вступает в диалог.

Книга Иова нам показывает, что нет приближения к Богу без мучительных внутренних и внешних потрясений. Нет движения вперед, нет возврата к чистоте, которую мы потеряли после грехопадения, нет познания бытия, нет ответов на главные вопросы, если мы не освободимся от земного притяжения».

— Какой толк в ваших проповедях, если вы сами себе не можете помочь?! Почему Господь не исцелит вас?! Ведь вы праведной жизнью жили. Или я чего-то не понимаю? Откройте глаза, отец Михаил, и поговорите со мной! Я двадцать лет жил без Бога и теперь должен поверить вам на слово?

Вдруг соседняя дверь в реанимацию открылась и в нее вкатили тележку с пациентом. Внутрь забежало человек пять сразу. Засуетились. Стали подключать аппаратуру, датчики, надели манжету. Начали что-то колоть в вену. Через стекло плохо проникали звуки, но все-таки можно было разобрать речь. Я пригляделся к пациенту и не поверил своим глазам. Рядом с таксистом Валерой и отцом Михаилом лежала мать Кати. С огромной гематомой и спекшейся кровью на лице.

— Представляешь такое, моя мать все-таки увиделась с отцом перед смертью, — отозвалось у меня в голове голосом пожилой Кати. Все встало на свои места. Отец с матерью лежали рядом.

«Еще одно событие сбылось», — подумал я.

В бокс, ругаясь с врачами, влетела девушка в запачканном кровью платье и порезами на руках. Ей дали что-то выпить. Она немного успокоилась, села на стул и посмотрела на Валеру, потом на отца Михаила. Заплакала. Врачи продолжали суетливо бегать, что-то подключать, вводить в катетер.

Я молча сидел за стеклом, не веря в происходящее.

Потом врачи начали уходить, и медсестра подошла к Кате. Потянула ее за руку, указывая на выход. Катя сказала, мол, сейчас, дайте мне еще минуту. Сестра ушла.

Катя посмотрела на Валеру, потом нагнулась к нему и стала что-то рассматривать на его руке. Потом встала и направилась к выходу. А точнее, прямо на меня, к стеклу. Дальше все происходило как в замедленной съемке.

Так же, как когда-то давно, в прошлой жизни, она переходила дорогу в коричневом платье, когда я стоял на остановке и ждал автобус. Она подошла вплотную, посмотрела на свою размазанную тушь, увидела меня и отшатнулась. Два раза моргнула и выбежала из комнаты. Я тоже моргнул и вытер рукой слезы.

Решил выждать полчаса и только потом вышел. Попрощался с медсестрой на посту и покинул отделение нейрохирургии. Раньше у меня были такие мысли, но на фоне всего увиденного я сделал для себя важный вывод: ни Валера, ни отец Михаил не был моим донором. Это был кто-то другой. Но знать, кто именно, мне теперь не хотелось.

На улице солнце сменилось редкими тучами на небе, говоря о том, что ближе к вечеру может пойти дождь. Я медленно брел к своему корпусу. На середине пути решил присесть на лавочку передохнуть. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Тоже ждете пересадку?

Я повернул голову. Ко мне подсела совсем молоденькая девушка — еще, наверное, и двадцати лет нет.

— Нет, уже не жду. Мне сделали операцию.

— Да? А что же тогда так задыхаетесь?

— А кто его знает. Может, переоценил свои силы.

— Все равно рада за вас. Я вот с детства мучаюсь с недостаточностью. Как восемнадцать исполнилось, так сразу поставили в лист ожидания, но с каждым месяцем слабею, скоро на дозатор подключат. На улицу уже не выйдешь, а впереди лето…

— Тебя как вообще зовут?

— Даша.

— Меня — Максим. Ты давно тут лежишь?

— Семь месяцев.

— Семь месяцев? Ого! Как же ты тут терпишь? С ума сойти.

— А что делать? Помирать-то не хочется. Семью хочу, детей, учиться, работать. Вот только можно и не дождаться донора. Пока я тут была, уже трое не дождались. Так что ты еще радуйся, что сделали, что ходишь вон.

— А чего радоваться? Все равно это не жизнь. Таблетки, стимулятор, все болит, работать нельзя. Кому я теперь нужен такой?

— Слушай, что ты ноешь? Просто радуйся и все. Бог дал тебе второй шанс, вот и живи. Значит, какие-то планы у него на тебя есть. Тысячам людей второго шанса не дают. А ты сам пока не понимаешь того, что тебе подарили.

— А Бог есть?

— А ты разве это сам еще не понял?

Тут поднялся сильный ветер, и на весь сквер раздался колокольный звон из храма. По спине побежали мурашки.

— В такой ситуации каждый второй плачет, мол, за что мне это? Что я сделал? Не понимая, что раз тебе дали шанс, то, значит, ты еще ничего не сделал, но можешь… — она запнулась. — Ты прости. Здесь особо не с кем так поговорить. Соседок в палатах больше волнуют сериалы и сплетни, а не душа.

— Я вот читал тут брошюру отца Михаила, который лежит сейчас в реанимации, и мало что понял. Хочешь, на, бери, — я протянул ей сложенную брошюру. — Потом отдашь.

— Хорошо, Максим. Почитаю. Спасибо. Ты не переживай. Все сразу и не поймешь. Постепенно. Вода камень точит.

— Тебя проводить?

— Нет, я еще посижу. Меня, может, в последний раз на улицу выпустили.

— Хорошо, — спокойно ответил я, а у самого комок к горлу подкатил. — Ладно, пойду. Спасибо тебе.

— Не за что.

В семь вечера мама позвонила — узнать, как я. Сообщила новость, что моя бывшая теща и тесть разбились на машине, но неизвестно, остались ли в живых. Мол, люди говорят, авария страшная была. «Печально», — ответил я без удивления.

Почистив зубы, решил проветрить палату перед сном. Надел куртку, чтобы не простудиться. Сел на подоконник и стал разглядывать уходящих домой врачей.

Тут я заметил, как к нашему корпусу из реанимации идет знакомая девушка с какими-то папками под мышкой. Пригляделся. Точно Таня.

— Привет, Тань, — крикнул я.

Медсестра остановилась и закинула голову кверху.

— А, Максим, здравствуйте. Вы тут чего опять?

— На биопсию приехал. Завтра будут делать.

— А я вот бумаги несу в архив сдавать.

— У вас после этого есть полчаса?

— Ну, думаю, полчаса смогу выделить. Я сегодня с Ниной дежурю. Могу задержаться немного, а что?

— Таня, как будете возвращаться назад, крикните мне в окошко, я спущусь.

— Хорошо, Максим, крикну.

Прошло минут пятнадцать, и снизу донесся голос Тани. Я взял ключи на посту, зашел в лифт и спустился на первый этаж. Взял у теперь уже знакомого охранника Коли две кружки, заварил чаю и вышел с ними на улицу встречать Таню, под мышкой держа коробку конфет для медсестер нашего отделения.

— Господи, это что такое? — спросила Таня.

— Это вечернее чаепитие, — улыбнувшись, ответил я.

— Не свидание? — тоже с улыбкой спросила она.

— Нет, что ты. Какое свидание. Разве я похож сейчас на парня, пытающегося охмурить красивую медсестру?

Она посмотрела на меня пристально и с улыбкой ответила:

— Нет, нисколечко.

— Вот и хорошо. Пойдем, сядем вон на ту скамеечку.

Она взяла у меня две кружки, и мы подошли к скамейке. Я стряхнул пыль рукой и предложил ей сесть. Мы сели. Даши нигде было не видно. Наверное, уже вернулась в палату.

— Давай сначала я открою конфеты. Нужно же как-то отметить мою выписку и нашу встречу.

Мы сделали по глотку чаю, и я спросил:

— Ну, как у тебя дела? Как твоя жизнь с молодым человеком?

— Все хорошо, живем. Пьет он сейчас, правда, сильно.

— Плохо…. А бабушка как?

— Бабушка хорошо. Она у меня крепкая старушка. Ты-то сам как, Максим?

— Как видишь, неплохо. Поставили кардиостимулятор. Вот завтра биопсия. На развод еще подал.

— Печально. Но все равно ты не должен сейчас об этом думать. Главное — это здоровье. Все остальное приложится.

— Скажи, а вот ты за что любишь своего гражданского мужа? Вот он не работает, пьет, небось, и бить пытался, а ты его не бросаешь, любишь. Вот скажи: за что? Не понимаю я вас, женщин.

— Ну, Максим, как тут скажешь в двух словах. Женщина просто любит и все. Тут нет объяснений. Просто люблю такого, какой он есть. Здесь все намешано. Жалость, страсть, нежность, страх, сила мужская. Он ведь не всегда таким был, и я уверена, что все будет хорошо. Найдет работу. Поженимся, дети будут.

Я вздохнул.

— Все равно не понимаю. Вот я работал, работал, не пил, не бил, не гулял, а меня не любили. Как так?

— Значит, не твоя это женщина, Максим, вот и все. Не твоя. Найдешь еще свою женщину, которая сама за тобой будет бегать и в глаза твои смотреть. Говорят, что лучше, когда тебя любят, а не ты. Так проще жить. Вот я люблю своего кобеля и страдаю.

Я посмотрел в глаза Тани. Какая все-таки глубина. Они были прекрасны в сумерках этого вечера. И в этой глубине отражался поникший человек, больше не верящий в любовь.

— Не смотри на меня так, Максим, а то я заплачу. Мне и тебя жалко. Это непросто, понимаю, потерять все на ровном месте, но что поделаешь. Нужно жить как-то, а новая любовь придет. Не сразу, но придет. По себе знаю. Только жить нужно без глупостей.

Мой взгляд скользнул за спину Тани и замер. Я уставился на почти бегущую к дверям больницы Катю.

— Ты что там увидел?

— А? Да так, ничего.

Таня обернулась.

— Это твоя жена побежала? Я правильно поняла?

— Да, она самая. Видимо, к матери пошла в реанимацию опять. И к отцу тоже.

— У нее что, там и отец, и мать лежат?

— Получается так.

— Ужас какой. Тоже не позавидуешь. Вот видишь, каково бывает. Ты потерял жену, а она может потерять и мать, и отца. Так что, Максим, радуйся, что еще так все выходит.

— Радуюсь, как видишь, и конфетами закусываю.

— Не хочешь ее догнать?

— Зачем?

— Ну… Поговорить, там.

— Не о чем нам разговаривать. Мы уже поговорили обо всем.

— Эх…. Все уходит так быстро. Вот и чай закончился.

— Действительно, нечему тут завидовать и гневаться нечего на нее. Жизнь будет не сахар. Пускай я уже не боец и не знаю даже, что со мной случится в следующий час, но… Так хорошо не знать, что с тобой будет. Это такая радость, что мы не знаем этого.

— Так никто не знает, кроме Бога.

Я снова посмотрел ей в глаза. Она моргнула.

— Ладно, Максим, побежала я. Пора уже, а то ругаться будут. Тебе бы не понравилось, если бы я вот так на час убежала чай пить в сквер с каким-то Максимом.

— Да, Таня, не понравилось бы. Тем более с каким-то Максимом, — улыбнулся я.

Она хихикнула.

— Вот именно, поэтому побежала я, — сказала она и вложила мне в руку бумажку.

Когда медсестра скрылась за корпусом, я прочитал на бумажке:

«…. Мой телефон, если что. Звони, не стесняйся. Поболтаем. Всегда рада. Таня».

Я поднял голову и посмотрел на небо. Звезд не было видно из-за туч. Я встал и пошел к себе в палату, забрав с лавки пустые кружки и коробку конфет.

На следующий день мне взяли биопсию, а еще через день выписали, скорректировав дозировку такролимуса. Как сказала Елена Николаевна: «Все вроде бы пока неплохо. Отторжение есть небольшое, но оно приняло хроническую форму. Через годик посмотрим сосуды, тогда и будем думать, что и как. Пока все оставляем, как есть».

Дома я узнал, что с работы пришло уведомление. Нужно было приехать в офис и покончить с формальностями увольнения, забрав трудовую книжку. Пришлось опять просить маму поехать со мной. Одному еще было сложно.

Утром следующего дня, позавтракав, мы сели в метро, где нам опять никто не уступал место. Потом пришлось ждать автобус. Еще минут пять идти пешком. Я уже и забыл, как добираться до офиса своим ходом. На машине это получалось куда быстрее.

— Мам, ты тут побудь в холле. Вон, можешь кофе бесплатно выпить из автомата, а я схожу быстро заберу книжку трудовую.

— Хорошо, сынок. Я тут подожду. Если что, звони.

— Да не беспокойся.

Я поднялся на лифте на пятый этаж и в отделе кадров забрал книжку без всякого шума и пыли, потому что, оказывается, все уехали на тренинг в Казань. Девушка-стажер открыла сейф и достала тонкую белую папочку с моим договором и зеленой книжкой. Я поставил подпись, пожелал всего хорошего и ушел.

То, что шанс встретить кого-то из начальства, а тем более Ирину, снизился до нуля, меня радовало и поэтому перед тем, как навсегда покинуть этот офис, мне захотелось последний раз посидеть в моем любимом кресле на ресепшене, где и началась блестящая карьера Максима Еременко.

Открыв железную дверь, я прошел по тускло освещенному коридору, дошел до ресепшена и плюхнулся в свое любимое кресло.

— А вы, позвольте спросить, кто? — оторвавшись от папок с договорами, спросила незнакомая мне девушка.

— Я Максим. А где Света?

— Кто такая Света?

— Она до вас работала. Два месяца назад еще была тут.

— Не знаю. Я недавно работаю. Наверное, уволилась.

— Понятно, — многозначительно сказал я. — Жаль. Мы с ней дружили. Она тут почти со времен «Большого взрыва» работала.

— Все-таки можно узнать, кто вы и почему в маске?

— Я тут тоже когда-то работал. А в маске сижу, потому что не хочу, чтобы меня камеры вон те записали. Я в международном розыске.

— Не шутите так, а то я вызову охрану.

— Ладно, извините. Так, значит, все на тренинге, да?

— Нет, не все. Часть новых сотрудников сейчас в конференц-зале учат устав.

Тут входная дверь с шумом открылась, и появился совсем молодой парень в новеньком отглаженном костюме.

— Лена, не знаете, где можно взять материалы по ведению переговоров? — на ходу спросил он. — Хочу и их проштудировать, пока есть время.

— Во втором шкафу посмотрите.

— Ага, спасибо.

Я вспомнил слова Светы: «Сколько тут работаю, вечно все куда-то спешат, гонятся друг за другом. Смотришь, приходит молодой красивый парень. Он тебе — привет, комплимент, улыбнется еще. Глаз радуется, а потом проходит время — и не узнать вообще. Непомерным грузом, почти к земле прижатый, бредет по коридору новоиспеченный начальник. Буркнет что-то себе под нос и дальше идет. Проходит еще год или два, и человек вообще исчезает. Как будто сгорает в печи. Страшно все это. Вот и ты таким же становишься, Максим…»

— С вами все хорошо? — спросила Лена. — Может, воды?

— Нет, спасибо. Я, пожалуй, пойду. Удачи и успехов в полях.

— До свидания.

Я прошел по коридору, завернул за угол и у самой двери увидел, что у меня развязался шнурок. Парень и новая секретарша, видимо, подумали, что я уже ушел, и поэтому не стали понижать голоса:

— Ты не знаешь, кто этот больной в маске?

— Не знаю, — ответила Лена. — Пора бы электронный ключ уже сделать на вход.

— И не говори. Ладно, я ознакомлюсь с талмудом, а то Ирина сказала, что на тестировании пощады никому не будет.

— Ирину можешь не бояться больше, я документы на ее увольнение готовлю. На тренинге перед всеми сообщат ей. Вот не завидую. Она еще даже не догадывается.

— А кто же вместо нее будет?

— Екатерина какая-то. Не знаю, даже кто это. Она только через пару месяцев придет к нам работать. Есть слухи, что будет слияние и много сокращений старых сотрудников, а эта Екатерина придет из той компании руководить вами, новичками.

— Новая метла хуже старой метлы…

— Ирина мне перед отлетом на тренинг сказала, мол, Лена, не прощаюсь, а из принтера уже договор вылетел на подпись директору об ее увольнении. Так что метлы эти тут исчезают незаметно. Сегодня пан, завтра пропал.

— А ты вообще что-нибудь слышала об этой Екатерина? Чего от нее ждать?

— Нет, ничего не слышала. Очередная выскочка, небось.

Глава 15

— Да закапай ты свой нос, наконец, — немного раздраженно, но все также заботливо проговорила мама, насыпая в ведро с водой стиральный порошок. — Сколько тягать-то можно? И тягаешь, и тягаешь туда-сюда.

— Сейчас закапаю, — ответил я, подойдя к тумбочке с лекарствами. — Слушай, мам, а где у нас лежат ключи от гаража и машины?

— А куда ты собрался? — настороженно спросила она.

— Да никуда особенно. Так просто, хотел немного развеяться.

— Тебе со стимулятором разве можно на машине самому за рулем ездить? Может, у Елены Николаевны узнать?

— Хирург, который мне его ставил, разрешал. Только осторожно и с пристегнутым ремнем.

— Может, все-таки отца дождешься? Ведь давно уже не водил машину.

— Ну, хватит, мам, отговаривать. Чего там водить? Я с нее раньше не слезал, руки вспомнят. Все будет хорошо.

— Ну, смотри. Дело твое. Только не оставляй машину тогда без присмотра и телефон не забудь взять. Всякие сейчас по улицам ходят.

— Да кому наши «Жигули» нужны, мам?

— Желающих много. Продадут кому-нибудь картошку возить на рынок, и с концами.

— Ладно, — сдался я.

— Кепку надень, а то голову напечет. К обеду обещали, будет жарко.

Мама провела несколько раз мокрой тряпкой по окну, и вся скопившаяся за зиму грязь стала стекаться неровными разводами по стеклу вниз.

— Ну и грязи-то налипло, — проговорила она, отжимая тряпку так сильно, что мышцы на ее худых руках стали крепкими, как натянутые тросы.

— Неудивительно, — надев серые тенниски, сказал я. — Такую зиму пережили.

И, правда, пережили…. Мог ведь и не дожить до тепла, а навсегда остаться в зиме, как какая-нибудь пропавшая во льдах экспедиция. Тело лежало бы, закопанное в ящичке, а наверху люди, ничего не заметив, продолжили бы суетливо туда и сюда бегать.

Я нащупал через кожу в районе скулы свой череп. Потыкал в него пальцем. Да, вот он, череп, как у всех людей.

— Купи на обратном пути хлеба батон.

— Хорошо, куплю, — сказал я, засовывая почти всю полученную пенсию в карман.

— К обеду возвращайся. Я рассольник сварю.

— Ты же знаешь, я не люблю рассольник.

— Любишь, не любишь, а жидкое есть нужно. Не забывай про язву.

На улице совсем недавно проехался поливочный трактор, и воробьи, пытаясь соперничать с воронами, принимали утренние ванны, чирикая и взмахивая крыльями.

Неподалеку притаился черный, на один глаз слепой и похожий на шерстяной валик кот по кличке Уголек. Я помнил его еще котенком. Откуда он появился в нашем дворе, сложно сказать, но кот для всех давно стал своим, и каждый, кто мог, его одаривал либо лакомством, либо пинком ботинка. По возможностям, грубо говоря.

«Блин, таблетки забыл взять», — подойдя к гаражу, вспомнил я.

Возвращаться не стал.

Приземистый старый гараж с наполовину выгоревшей, наполовину отвалившейся масляной краской оливкового цвета, был закрыт на увесистый замок, принесенный отцом еще с завода.

Рядом с ним рос старый трухлявый тополь, на котором в детстве мы часто играли в казаки-разбойники. Было очень удобно спрыгивать с него на крышу гаража и бежать до кирпичной стены, где был небольшой пролом.

Это был последний из двух оставшихся тополей рядом с нашим домом. Второй рос почти рядом с подъездом. Он был самым молодым и крепким из всех. Остальные спилили еще прошлым летом по решению какой-то комиссии.

Вставив ключ в замочную скважину, я повернул его, но открыть замок не смог. Крутил и так, и этак. Открыть не получилось. То ли замок заржавел, то ли я совсем ослаб после операции. Хотя если уж отец что-то закроет, то все. Эта дверь оказывалась за семью печатями.

Я снял кепку и почесал затылок. Обратил внимание, что неподалеку была открыта дверь в бокс дяди Феди — нашего соседа по дому.

Когда-то давно еще, будучи молодым, он встал в две очереди. На «Запорожец» и одновременно с этим на гараж, который полагался только тем, у кого имелась машина.

— Ты вставай, а там посмотришь, что первое поспеет, — советовали ему. — Машина или гараж.

Гаражей в то время строили в разы больше, чем автомобилей, поэтому гараж дядя Федя получил первым, а машину так и не дождался. Бокс постоял несколько лет и превратился в подобие клуба по интересам.

Мужики там и пиво пили, и от жен прятались, и в домино играли. Федя банки с консервацией хранил. Гараж был полноценной кладовкой с возможностью переночевать или уединиться с женщиной.

Чуть позже он превратился еще и в автомастерскую. Федя подрабатывал небольшим ремонтом машин, мотоциклов и бензопил. Если бы не поддавал, мог бы сейчас в каком-нибудь автосервисе мастером работать.

Я подошел и постучался.

— Есть кто-нибудь?

— Смотря, кто нужен, — послышался из-под машины заинтересованный голос.

«Ого, дядя Федя машиной обзавелся», — с усмешкой подумал я.

— Это Еременко Максим, здравствуйте. Дядь Федя, а у вас масла машинного не будет? Мне замок бы смазать. Открыть не могу.

— А, Максим, здорово. Найдется, конечно. Как батя поживает?

— Нормально. На работу ушел.

— Все-таки нашел работу? Ну, молодец, Петро.

— Да, на заводе в бывший литейный цех куда-то там. Консервы вроде делают.

— А знаю. Я не пошел. Пусть сами за копейки работают.

— Так дадите немного масла?

Он с кряхтением вылез из-под машины, рукой отряхнул замасленные заскорузлые брюки и покопался на дубовой полочке среди банок и бутылок.

— Вот смотри это, кажется, еще не засохло, — сказал дядя Федя, протягивая мне бывшую майонезную банку с чем-то черным и пахучим.

Я взял ее в руки и понюхал. Потом немного поболтал. Густой мазут.

— А жидкого масла нет? Машинного?

— Нет, дружище, закончилось, — ответил он разочарованно и стал вытирать правую руку о серую в дырку майку, которая уже больше походила на пиратский флаг.

— Зачем вам только машина? — спросил я, ставя банку на небольшой столик. — Почем аппарат брали, если не секрет? Дорого?

— Откуда у меня деньги на дорогую машину? — поглаживая красный багажник, проговорил он с улыбкой. — Так, копейки. Это корыто и раньше стоило немного, а после аварии за бесценок взял. Знакомый с развала под Братеевским мостом предложил. Знаешь такой?

— Слышал вроде. На ходу?

— Вроде на ходу. Только кое-что пришлось подкрутить. Кое-что молоточком выпрямить. Передний бампер я пока что снял. Правую фару с клочьями вырвало.

Он открутил вентиль радиатора и дунул туда несколько раз.

— Радиатор немного поврежден, но думаю, еще послужит годик-другой, а вот тяги тормозные никуда не годятся. Трещина на лобовом стекле расползлась скорей всего после удара. К зиме все менять нужно.

Во мне проснулся какой-то глубокий затаенный страх.

— «Опель», да?

— «Опель». Старый надежный «Опель». Сейчас таких машин уже не делают. Сейчас попади она в такую аварию, весь пластик бы по дороге разлетелся на мелкие кусочки.

— Можно, я салон посмотрю?

— Залезай. Не жалко.

Я не сразу узнал машину, ведь тогда дело было ночью, но когда увидел на торпеде наклейку с улыбающейся девушкой-моделью, спальник и смятый пакет из мака на заднем сидении, то последние сомнения развеялись.

Да, это был тот самый «Опель» таксиста Валеры, что подвозил меня до Андрея пару месяцев назад. Покопавшись под сиденьем, я обнаружил знакомую отвертку.

«От удара скорей всего выскочила», — подумал я.

— Ну что интересного нашел? — спросил дядя Федор над самым моим ухом.

— Вот отвертка под сидением лежала. Не нужна?

— О, возьму, конечно, — почесав мазутной рукой нос, сказал он. — В хозяйстве все пригодится.

Я дернул за ручку шатающийся бардачок, который так раздражал Валеру, но теперь с первого раза он не открылся.

— Возможно, после удара заклинило. Дай-ка я попробую.

Он треснул по нему со всей силы, и все, что было внутри, вывалилось мне на ноги. Пара перегоревших лампочек от фар, белая местами проржавевшая эмалированная кружка, ложка с раскладным ножом, непочатая пачка сигарет с фильтром, колода карт и фотография.

Мои глаза округлились.

— Это же Катя… — прошептал я.

— Красивая, — проговорил Федя над ухом.

Это была, несомненно, Катя, но совсем молоденькая. Наверное, класс одиннадцатый. В черной юбочке и белой сорочке с сумкой на плече. С русыми волосами. У нее были русые волосы? На фотографии она стояла на остановке. А само фото сделано, скорее всего, наспех из машины.

Валера, значит, знал, где жила его дочь…

Пока Федя копался в багажнике, я спрятал фотографию в карман джинсов и вылез.

— Как же мне замок-то открыть? Ехать нужно.

Появилась плешивая голова дяди Феди.

— А ты поезжай на моей машине. У меня все равно прав нет. Так хоть ты попробуешь как она.

— На ней? — с недоверием спросил я. — А если милиция остановит?

— Да, а что такого? Я там, что нужно, подкрутил. Посмотришь. Может, подскажешь, что еще неисправно. Только далеко не уезжай. Если вдруг кто остановит, то ты трубочку передай, и я поговорю. Все равно служивые часто ко мне ездят чиниться.

— Да я и не собирался далеко никуда…

— Тогда держи ключи, — сказал он с улыбкой и кинул мне связку.

Я поймал их рукой.

— Ладно, — все еще с недоверием оглядывая машину, проговорил я. — Попробую.

— Езжай, только горючки влей на заправке.

— Хорошо, — садясь за руль с приподнятым настроением проговорил я. — Залью и буду осторожен. Второй аварии она не выдержит.

Включив заднюю передачу, и, смотря в зеркало заднего вида, я стал плавно отпускать сцепление и добавлять газу. Машина начала медленно катится назад.

— Ну, давай. Я гараж открытым оставлю. Просто загонишь обратно и все. Тут с мужиками буду неподалеку в лото играть.

— Хорошо, — махнув рукой ему в ответ и включив первую передачу, все так же не спеша стал выруливать к арке.

Конечно, я не потерял навыков вождения за несколько месяцев, но после автоматической коробки передач на рабочем автомобиле, после сшитой грудины, поломанного ребра и не заживших до конца ожогов на ягодицах ехать было тяжело.

Машина не слушалась. Машина капризничала. Заваливалась то влево, то вправо. Пока ехал на заправочную станцию, на светофорах она несколько раз чуть не заглохла. Сзади кто-то постоянно истошно сигналил.

Включение передач мне напомнило езду на тракторе с дядей Мишей в деревне, который всю смазку тратил только для горла. Спидометр, как я и приметил в прошлый раз, не работал, и ехать было непривычно.

Я опустил козырек из-за слепящего солнца и так докатил до заправки. Два километра езды по прямой дороге выбили меня из сил, как будто я отмотал пару сотен по пробкам.

«Как Валера вообще ездил на ней? Это же самый настоящий допотопный вавилонский механизм, зачем-то поставленный на колеса» — думал я.

Залив десять литров девяносто второго бензина, я уже хотел возвращать машину в гараж, боясь, что получу инфаркт, переключая скрипучую коробку передач и жесткие педали, но потом все-таки решил еще немного проехаться. Так не хотелось обратно домой в душную комнату после стольких дней затворничества.

Пока решал, куда еще съездить, позвонил Степан. Я ответил:

— Да.

— Макс! Але, Макс!

— Да, привет, Степан.

— Але, Макс!

Он, заплетаясь, выкрикивал что-то отрывистое, как азбука Морзе. Точка, тире, точка.

— Не кричи и говори внятней, — не сдерживая раздражения, проговорил я. — Непонятно, что ты там бормочешь.

— Макс, дружище, это, тут, понимаешь, какое дело. Але, ты меня слышишь?

— Да слышу, — вытирая рукой капельки пота со лба, сказал я. — Что случилось?

— Это, Макс, ключ не подходит к замку.

— К какому замку?

— Э… К какому замку? К моему замку. Где я живу. Они, гады, замок сменили и теперь не пускают меня домой.

Было слышно, как он втягивает носом сопли и плачет.

«Чего и стоило ожидать», — подумал я про себя.

— Мне теперь негде жить, Макс. У меня нет денег.

— Ну, подожди. Не могли же они вот так взять тебя и выгнать. Ты же собственник квартиры.

— Понимаешь, Макс, они меня обманули. Я несколько дней назад что-то там подписал. Я был жутко пьян. Развлекался с Кристиной, и она мне, зараза, подсунула какой-то листок. Я поставил свою закорючку, ничего не соображая, а когда вчера вернулся домой с кладбища, дверь была закрыта, и только стоит сумка с моими вещами. На звонок никто не отвечает.

— С кладбища?

— Я к бабке на могилу ездил проведать.

— А ночевал ты где?

— В парке на лавке.

— Да уж. Ну, ты позвони Андрею с Ленкой. Они вроде уезжать же собирались. Поживешь, может, в их квартире.

— Макс, я звонил.

Голос его стал немного четче.

— Ну и?

— Андрей сказал, что они в аэропорту ждут самолет, а, когда я попросился пожить временно в их квартире, связь оборвалась, и теперь абонент не отвечает или находится вне зоны доступа.

Неудивительно.

— Так от меня, что ты хочешь, Степан? Я могу одолжить тебе крохи со своей пенсии, если хочешь.

— А пожить у тебя нельзя? — с надеждой спросил он. — Макс, без тебя мне крышка. Проштрафился я.

— Не думаю, что это вариант. Ты знаешь мою маму. Если из-за тебя как-нибудь сорвется отец, то она мне этого не простит. Он ведь выпить не откажется за компанию. Давай лучше так. Я тебе дам немного денег на первое время, а там посмотрим.

— Спасибо огромное, дружище. Чтобы я без тебя делал!

Скоро должны были прийти расчетные деньги с бывшей работы. Там будет приличная сумма. На первое время хватит. Так что пенсию могу отдать Степану. Как там отец Михаил говорил, мол, черпак можно заполнить лишь любовью к ближнему своему, что-то потеряв, что-то пожертвовав ради него и ничем больше. А ведь Степан как-никак мне друг.

Через трубку было слышно, как Степан со всей дури стучит кулаком по двери и поносит всех бранными словами.

— Сейчас я приеду к твоему дому. Ты слышишь меня, Степан? Я на машине сегодня. Жди!

— Хорошо, Макс! Хорошо. Буду ждать. Мы этих гадов еще выведем на чистую воду! Я им бабкину квартиру так просто не отдам!

— Ладно. Жди.

— Тут какие-то врачи поднимаются по лестнице. Может, Кристине опять плохо стало?

— Врачи? Степ, не заходи один в квартиру! Выйди на улицу и жди меня там. Тебе протрезветь нужно для начала.

Но связь прервалась.

«Сейчас бы с отцом туда поехать. Что я могу теперь один? Ладно, нужно ехать. Хотя бы деньги ему передам», — судорожно думал я.

Повернул ключ в положение два. Машина не среагировала.

— Ну… Давай, моя хорошая. Заводись.

Опять повернул ключ. Машина чихнула. Повернул третий раз, и со знакомым уже бульканьем в карбюраторе она заурчала. Вытащил вновь подсос бензина. Глаз не терял из виду стрелку перегрева двигателя, которая перевалила за середину. Выжал ногой сцепление, включил первую передачу и, нажав на газ, медленно стал отъезжать от заправочной станции, направляясь в сторону Степана.

Датчик температуры воздуха на улице показывал +26. Я попробовал нажать на ручку омывателя ветрового стекла, чтобы смыть дорожную пыль, но, то ли воды не было в бачке, то ли сломался моторчик. Пришлось ехать так.

Было видно, как из-под капота тонкой струйкой вился дымок.

«Радиатор свистит, как закипающий чайник», — с опаской подумал я.

На мое счастье дороги были почти пусты. До часа пика оставалось еще минимум часов пять. Но на таком судне я все равно дотащился до Степана за сорок минут вместо двадцати. На лавочке возле подъезда никого не было. Посигналил в надежде, что может быть, он прячется где-нибудь в тени. Никто не откликнулся. Шторка в окне бабки Мани были задернута.

«Странно, обычно в такую жару окно всегда было у нее открыто. Может, умерла?»

Выйдя из машины, огляделся еще раз. Поблизости Степана видно не было. Оставалось только подниматься наверх и звонить в дверь. Может, все-таки его впустили внутрь?

Поднимаясь по лестнице, я вспомнил, как было мне тяжело преодолевать ступени зимой. Как била одышка. Сейчас такого не было, но слабость в ногах никуда не делась. Несколько раз отдохнув, я все же одолел подъем и нажал на кнопку звонка.

Никто не отвечал. Нажал еще раза три или четыре. Прислушался, подойдя вплотную к двери. Было тихо. Постучал в дверь кулаком. Дернул ручку. Дверь была закрыта.

«Куда же он делся? Говорил ему, жди меня у подъезда» — я немного разозлился.

Решил позвонить на телефон: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

«Ну и что теперь делать? — вздохнул я. — Где теперь его искать?»

Выйдя на улицу, я еще раз осмотрелся. Потом бросил взгляд на окно Степана — рядом с пожарной лестницей, по которой мы часто залазили в его квартиру. Окошко было зашторено, но на секунду мне показалось, что там, в окне, все-таки кто-то есть, и этот кто-то за мной пристально наблюдает.

«Нет, сейчас точно не полезу, — решительно заявил я себе. — Не удержусь. Слаб. Может, милицию вызвать?»

Тут к подъезду подошла женщина и наклеила на входную дверь объявление. Потом подошла ко второму подъезду, наклеила еще одно и скрылась за углом дома. Я подошел поближе, чтобы прочитать написанное большими буквами красного и черного цвета:

«Просим жильцов дома покинуть свои квартиры в указанный ранее срок. Дом включен в программу сноса ветхого жилья. О получении ордеров на новые квартиры, взамен потерянных, будет сообщено на общем собрании жильцов дома в следующий четверг. Просим не опаздывать».

«Хм. Степан об этом в курсе хотя бы? Или, может быть, его и лишили квартиры, чтобы получить взамен новую жилую площадь той же семье Николая, например? Темное дело какое-то. Ладно, чего тут на жаре стоять. Если не объявится в течение трех дней, напишу заявление в милицию».

Я решил съездить, купить чего-нибудь пожевать и доехать до парка, немного посидеть на лавочке в тени какого-нибудь дерева. Подумать.

В том сне я видел Степана два раза. Лифтером с плешивой головой и в виде забытого всеми старика в реанимации рядом с Катей номер пять. Но мне это ничем сейчас, конечно, не поможет.

«Ладно, объявится, думаю. Пенсию пока что отложу».

Машина, выпалив порцию выхлопных газов, отъехала от дома. Левое окошко странным образом заклинило, и поэтому, чтобы не задохнуться от прокуренного велюра и испарений пришлось открыть правое окно.

Не мешало, конечно, сделать комплексную мойку машине, но ради одной поездки не видел смысла.

Бампер автомобиля вплотную приблизился к чьему-то серебристому новенькому «БМВ», заняв очередь в «Макавто». Она почти не двигалась, но глушить машину я не стал, боясь, что второй раз двигатель не заведется. Повернул тумблер кассетного приемника.

Шли новости. Говорили, что мэр города снял с должности нескольких глав районов, которые не выполнили задачи по уборке улиц ото льда и снега в течение прошедшей зимы.

Говорили о планах сноса нашего завода и полной реконструкции всего Заводского района в ближайшие десять-двадцать лет. Мэр обещал на месте бывшей промышленной зоны построить современный город-сад с парками, торговыми центрами, спортивными сооружениями и офисами.

В конце выпуска сообщили, что температура будет расти день от дня, и в июле не исключено возвращение торфяных пожаров.

Я выключил радио и, включив первую передачу, продвинулся вперед на десяток сантиметров. Несколько раз дернуло сердце. Перехватило дыхание, и на лбу выступили капельки пота.

«Что это такое? — подумал я, проводя рукой в области мышцы. — Еще этого не хватало».

Кто-то постучал в закрытое окно. Меня от неожиданности вновь передернуло. Я повернул голову и увидел рыжеволосого мужчину со знакомой рекламной табличкой турфирмы «Столичный Рай». Его густые рыжие усы заметно подергивались, словно бы это были тараканьи усы.

В этот раз я был не прочь скрасить свое ожидание в очереди, поболтав с ним минутку, хоть у меня и не было средств на покупку путевки. Левое окошко я открыть не смог. Развел руки, мол, извини. Он обреченно поплелся к впереди стоящей машине.

Накаляющееся солнце и жар от работающего двигателя, пробивающегося не только из печных заслонок, но и со всех щелей, привели меня в разморенное состояние. Я зевнул и прикрыл глаза.

В окошко машины постучали. Какой-то водитель с негодованием объяснял, что очередь не двигается по моей вине. Я знаком извинился и направил «Опель», к будке «Макавто». Вытащил подсос, поставил колымагу на ручной тормоз, чтобы не укатилась, отстегнул ремень безопасности и открыл скрипучую дверь.

— Слушаю вас, — произнес из динамиков, со знакомой интонацией, женский голос.

«Слушаю вас, — подумал я. — Как часто слышал эти два слова на собраниях, где все сидели, поджав голову, и боялись открыть рот первыми. „Слушаю вас. Ну, и чего молчим?“ Вот полная фраза, которая у нас использовалась позже, как шутка, между коллегами, созванивавшимися друг с другом по рабочим вопросам».

— Слушаю вас, — повторно прозвучал женский голос из динамика. — Ну, и чего молчим?

Я поднял голову и увидел перед собой Веру.

***

Из ванной комнаты доносилось журчание воды.

— Ты кофе будешь? — спросил мужчина, приоткрыв дверь. — Я сварил немного на двоих.

— Буду, — изможденным голосом ответила девушка, застегивая бюстгальтер. — Ты бы знал, как у меня болит голова, дорогой. Как будто кто-то сидит в голове и, упираясь спиной, растягивает ее изнутри ногами.

— Сейчас кофе выпьешь, и все пройдет. Поторопись, пожалуйста. Мы и так проспали.

— Иду уже, — сонно проговорила девушка, закрыв кран.

Пока мужчина надевал бежевые чинос, девушка сделала небольшой глоток кофе, поставила чашку на блюдце и, всматриваясь в телевизор, достала из пачки сигарету. Чиркнула зажигалкой, и кончик загорелся ярким пламенем. Она впустила в гортань табачный дым и подержала его некоторое время в себе с закрытыми глазами, массируя виски. Потом выпустила. Закашлялась.

— Ты бы не курила натощак, — разглядывая морщинки в зеркало, проговорил мужчина.

— Если я не покурю сейчас, то умру, и тогда тебе придется хоронить меня.

— Не говори глупостей. Ты еще всех переживешь.

— Я себя чувствую разбитой клячей.

— Поторопись, пожалуйста.

— Уже лечу, — сказала девушка с иронией и вдавила почти целую сигарету в полную окурков пепельницу.

— Вот скажи, зачем ты вчера так напилась? Могли бы сегодня на твоей машине поехать.

— Ничего, поедем на такси. Ты вызвал такси? Где машина?

— Нет, не вызвал. Я думал, ты вызовешь. Как ты знаешь, ехать я вообще не собирался.

— Ужас. Что ты теперь предлагаешь?

— Не знаю, давай поймаем частника. Какая разница, на чем ехать. А обратно тогда такси вызовем.

— Частника? Ты что, уже начал на мне экономить? Смешно.

— Нет, но не забывай про выплату компенсаций пострадавшим.

— Суда ведь еще не было. Так что пока выплачивать нечего.

— Неважно. Я виноват и обязан сделать хоть что-то для той семьи.

— А обо мне ты подумал, дорогой? Я отчима потеряла, мать чуть живая лежит. О моей компенсации ты подумал?

— Ты же в курсе, что я уже разговаривал со своей однокурсницей, и она берет тебя после слияния наших компаний на руководящую должность. Испытательный срок три месяца. Но ты должна помнить, что о нашем разговоре знают только трое. Она, я и ты. Надеюсь, пока буду сидеть в местах не столь отдаленных, ты сможешь реализовать наши совместные проекты.

— Я уверена: тебе дадут максимум условный срок. У тебя же хороший адвокат.

— Не знаю. Пусть все идет, как идет.

— Ты что же готов оставить меня одну в такое трудное время? Я не выдержу еще одной потери, дорогой.

— Если мне дадут реальный срок, то ты сможешь меня навещать. Звонить и писать письма.

— Голова так болит….

— Нечего было так вчера прикладываться к бутылке.

— Я должна была немного развеяться. Я совсем запуталась. Мне тяжело сейчас. Ты должен меня понять.

— Вон машина едет, давай остановим.

— Что? На этом корыте до деревни ехать?

— Слушай, какая разница, на чем ехать пару десятков километров. Потерпишь.

Мужчина махнул рукой и проезжавший автомобиль не сразу, но постепенно начал сбавлять ход. Со стороны даже показалось, что человек за рулем никак не мог решиться: останавливаться ему или нет. Скрипя тормозами, машина все-таки остановилась. Мужчина наклонился к открытому окну:

— Шеф, до Девушкино довезешь? С деньгами не обижу.

Мужчина показал ему раскрытый кошелек, набитый разноцветными бумажками.

— Девушкино? — неуверенно переспросил парень. — Я не очень представляю, как туда ехать, если честно.

Чувствовалось, что двигатель машины не держит холостого хода и захлебывается от поступающего в забитый грязью карбюратор бензина.

— Да я покажу дорогу. Там все время прямо.

Водитель думал.

— Ну, что он там заснул, что ли? — спросила девушка, рисуя ногой невидимые узоры на тротуаре. — Мне уже дурно.

— Ладно, садитесь, — сказал водитель сиплым голосом и несколько раз нажал на акселератор.

Мужчина с трудом открыл правую заднюю дверь и, поддерживая за руку, усадил девушку. Потом сел следом сам, положив небольшую спортивную сумку себе на колени.

Машина вновь заскрипела, затарахтела и медленно стала набирать скорость, спуская избыточное давление через маленькую щель в радиаторе. Уже на ходу мужчина еще раз открыл заднюю дверь и с большей силой ее захлопнул.

— Чем тут так воняет? — на ухо спросила девушка своего мужчину. — Меня сейчас вырвет от этого запаха.

— Выкиньте пакет из мака в окно, — проговорил водитель. — А спальник за голову положите, чтобы не мешал.

— Тебе не все ли равно, — ответил девушке мужчина, открывая ручкой окошко и выкидывая в него пакет. — Сейчас проветрится. Шеф, значит, смотри. Сейчас выезжаешь на кольцо, там, на съезд «ЮВ» и едешь по прямой дороге вдоль множества снесенных домов до перекрестка с указателем на Девушкино.

Водитель надвинул на лоб поплотнее кепку и согласно кивнул.

— Слушай, Кать, а может нам в Девушкино новый склад аптечный построить на пустыре где-нибудь? И аптеку можно открыть позже. Правда, районная больничка там совсем плохая. Проходимости не будет, а так места перспективные. Я так думаю, лет через -дцать Москва значительно расширит свои владения. Уже вон, сколько старых кварталов снесли.

— Нет, не думаю, что это хорошая идея, — ответила она. — Я не хочу родные места застраивать всякими складами, да и не разрешат. Бывшая усадьба как-никак. Там вековые сосны, речка, воздух чистый. В деревне я планирую отдыхать от суеты, а не работать. В Подмосковье есть много других мест, где склад будет уместнее.

— Как знаешь. Теперь это тебе все равно самой решать, пока я не выйду.

— Да хватит себя уже хоронить. Давай дождемся суда.

— Так ты будешь меня навещать или другого найдешь? — с улыбкой спросил мужчина.

Девушка не поворачиваясь, ответила:

— А разве у меня есть выбор, дорогой? Я же не смогу без тебя. Если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу. Тем более мне нужно будет с тобой советоваться постоянно по рабочим вопросам.

Водитель выжал педаль газа до упора и резко вывернул на встречную полосу. Двигатель взревел как провалившийся в яму с кольями мамонт. Все засвистело, зазвенело, захлопало. Открылся бардачок, став похожим на рот бешеной собаки. Навстречу несся груженый «Камаз» и моргал фарами, говоря мол, друг, не успеваешь, сворачивай.

— Слушай, я боюсь! — вжавшись в плечо мужчины, сказала девушка. — Не хватало нам опять в аварию попасть.

— Эй, командир, не спеши! Успеем!

Водитель в самый последний момент дал по скрипучим тормозам и вернулся в свою полосу, так и не успев обогнать автобус.

— Больной какой-то, — проговорила вполголоса девушка и прижалась к своему мужчине еще крепче.

Тот ее поцеловал в губы и, обняв рукой, процедил:

— Все будет хорошо, Катенька. Не переживай. Познакомимся с твоей бабушкой. Посмотрим на ваши сельские красоты, покупаемся в речке. Все будет хорошо. Даже если мне дадут срок, он все равно закончится рано или поздно, и тогда мы с тобой поженимся. Потом у нас родятся дети. Ты свидетельство о разводе забрала свое, кстати? Не было проблем? А то я могу помочь.

— Забрала, — ответила та, вновь взявшись массировать виски. — У меня не бывает проблем.

— Ну, мало ли какие. Всякое бывает. Моя первая жена отхватила половину имущества и была такова. Молодой был. Несмышленый.

— Все закончилось, как страшный сон, и на этом спасибо. Меня вся эта ситуация чуть в Кащенко не привела. Даже в храм пришлось зайти.

— Понимаю. У меня так было со второй женой. Кошмар, а не жизнь.

— Кстати, про детей пока забудь. Какие сейчас могут быть дети? Мне такой титанический труд предстоит с этими проектами.

— Дорогая, мне уже четвертый десяток идет, — проговорил он, рассматривая ее волосы. — Я не прочь обзавестись детьми.

— Посмотрим, — сказала она, запустив в его волосы свою руку. — Сейчас все равно суд. От него и будем плясать. У нас с тобой вся жизнь впереди. Куда торопиться?

— В этой жизни не все так просто. Ребенок вот погиб, а он ведь тоже имел право на жизнь.

— Ты думаешь, мне не жаль того ребенка? Жаль, конечно, но зачем все усложнять, если ничего уже не изменишь? На его месте или месте моего отчима могла оказаться я или ты. Жизнь — это слоеный пирог. Кто-то основа, а кто-то вишенка на торте.

— Как я понимаю, ты предпочитаешь быть вишенкой, — заулыбался мужчина.

— Почему бы и нет? Я не вижу в этом ничего такого. Жизнь берется силой, выносливостью, определенной долей везения, стечением обстоятельств, его величеством случаем, трудом. Говорю же, что жизнь — это многослойный пирог, и не обязательно его есть целиком, можно ведь скушать то, что любишь, но, главное, съесть вовремя, а то пропадет. Ты же, например, ешь мраморное мясо, а не тушеные бычьи хвосты. Ведь так? Выбираешь, что вкуснее, хотя имеешь возможность есть бычьи хвосты. Так и в жизни. У меня есть и проблемы, есть и радости, но радости я люблю больше, поэтому их и придерживаюсь. Какой смысл жить в постоянных проблемах, если жизнь у меня одна? Кто мне даст вторую или продлит до бесконечности эту? Может быть, ты? Вот именно — никто. Моя мать мне всегда говорила, мол, Катька беги от проблемных мужиков. Не повторяй моей судьбы с твоим отцом. Беги и не оглядывайся. Мужчина должен быть каменной стеной, за которой тихо и спокойно, а не таким, чтобы твои плечи и голову заметал раскаленный песок пылевых бурь.

— За это я тебя и полюбил, Кать, — многозначительно проговорил мужчина, подставляя раскаленному потоку воздуха лицо. — Ты та, кого я, наконец, хочу по-настоящему сделать счастливой и оградить от всех напастей.

— Ну и болтун ты, — скептически ответила она, мотнув несколько раз головой. — Это только в том случае, если для начала отмажешь сам себя от суда. Тогда только и сделаешь. А иначе как?

— Суд — не проблема. Даже если сяду, ты уже сейчас можешь начать реализовывать себя. Наш проект — это бездонная бочка денег и возможностей. Тебе разве этого мало?

— У тебя смысл любви ко мне только в этом, что ли?! — удивленно и немного даже обидевшись, спросила она. — Взвалить на меня ворох проблем и оставить одну? А как же обыкновенное женское счастье быть рядом с любимым?

Мужчина наклонился и поцеловал спутницу в губы.

— Нет, конечно, — ехидно улыбаясь, сказал он. — У меня к тебе многослойный пирог.

— Дурачина, — проговорила она, без тени улыбки и толкнула его локтем в бок.

Вдруг водитель дал резко по тормозам, так что девушка ударилась головой о спинку сидения.

— Больной какой-то, точно! — схватившись за лоб, крикнула она. — Давай выйдем, дорогой. Я его уже боюсь.

— Слушай, друг, ты мог бы ехать аккуратнее? Не мешки ведь с картошкой везешь.

— Светофор просто резко включился на красный свет. Теперь направо?

Мужчина огляделся через окошко и сказал:

— Да. Направо. Осталось недолго.

— Извините, что влезаю в ваш разговор, но вы считаете, что любить можно только за что-то? — спросил водитель, включая на перекрестке сигнал правого поворота. — Разве любят не просто так?

Мужчина оторвался от поцелуя:

— Э….

— Вроде бы любовь — это созидательное чувство, когда ты что-то безвозмездно отдаешь, и это что-то, как дождь для растений, приносит плоды, — отрезал он, не дожидаясь ответа. — У меня вот жена была. Мне казалось, что мои, и ее недостающие элементы от рождения восполнялись друг другом. Я отдавал. Она брала, но и она отдавала тоже, как мне казалось, хотя я не требовал этого. Я ничего не требовал. Я любил ее такую, какая есть. Со всеми минусами и плюсами.

Кажется, такой странный вопрос застал мужчину врасплох. Девушка посмотрела на своего спутника с непонимающим видом, мол, сумасшедший, что ли?

— Так просто и не ответить, — задумчиво проговорил мужчина, копаясь в карманах в поисках сигарет. — Видимо, любовь у вас была не настоящая, не крепкая. Сейчас это вообще редкость. Только без обид.

— Любовь…. А, по вашему мнению, у вас с вашей девушкой любовь?

— Э….

— Отдаешь ты или получаешь в любви? Как думаете? Есть ли в этом понятии что-то, не поддающееся логике? Или любовь — это как есть вкусную еду, пить хорошее вино, спать на мягких подушках вместо лавки, стремление обладать? Получается, что любовь длится только до тех пор, пока ты получаешь, ублажая себя? Как только кран перекрывается, то любовь проходит, да? Очередной элемент потребления. Фальшивка. Миф!

Было заметно, что водитель готов сорваться на крик своим сиплым голосом. Он сжал руками руль, словно сдавливал шею врага, пытаясь задушить в себе напряжение.

Машина остановилась с небольшим заносом рядом с пешеходным переходом, пропуская женщину с ребенком. Водитель поправил зеркало заднего вида, включил первую передачу и продолжил:

— Понимаете, какое дело, — сказал он, сразу включая вторую передачу. — Я так понял у вас с вашей девушкой все построено на каком-то списке желаний. Мол, пока это получаю, буду любить.

— Что ты с ним разговариваешь? Не видишь, что ли, больной какой-то. — дернула своего спутника девушка.

— Каждый случай частный, — ответил мужчина, подкурив сигарету. — У нас все немного иначе. Мы уже являлись цельными личностями до встречи и теперь просто получаем удовольствие друг от друга. Думаю любовь — это состояние, когда не важно, что кто делает. Отдает или получает. Главное, комфортно тебе с этим человеком или нет. Ты можешь, что угодно делать, хоть из кожи вон лезть, но если человек не твой, то ты зря теряешь драгоценное время. У меня так было с моими двумя предыдущими браками, пока я не встретил вот эту прекрасную девушку. Я ей дам многое. Реализацию, деньги, поддержку, заботу, но все это меркнет по сравнению с тем, что она дает мне своим присутствием в моей жизни.

— И что же, если не секрет? — трясущимся голосом, может быть, от вибрации машины, а может быть, и нет, спросил водитель.

Он сделал глубокую затяжку сигаретой и сказал, порциями выпуская дым:

— Она дает смысл. Смысл, который не купишь ни за какие деньги. Ради нее я готов на многое. Я вновь хочу жить. Ты не представляешь, брат, каково это, когда ты жить не хотел, думал о том, чтобы с собой покончить, а теперь хочешь вновь жить. Она мой подарок от Бога. Я уверен.

— Ой, да ладно тебе, дорогой. Тоже мне подарок нашел.

— А разве я не прав?

Она повела плечами.

Водитель молчал.

— Я тебе пожелал бы не зацикливаться, а попробовать начать все заново, — выкинув недокуренную сигарету в окно, проговорил мужчина. — Найди новую любовь, ведь старые отношения порой даже следов не могут отыскать, чтобы вернуться. Их попросту нет. По себе знаю. Следы стираются и все. Пиши на деревню дедушке. Твой человек все равно бы не ушел, а если ушел, то не твой. Все просто, как дважды два четыре.

— След, к сожалению, остается, — сказал водитель тихо.

— Ну, не знаю, — устав от беседы, пробубнил мужчина.

— Кстати, я слышал от одного священника, что Христос учил совсем другой любви, — добавил водитель, вытирая рукой пот со лба. — Он точно говорил о чем-то совсем ином, только вот не могу вспомнить, о чем именно. Где ее искать ту, другую любовь? Что это такое вообще? Мне казалось, я знаю, а на деле получается, глубоко ошибался. Наверное, это, как быть археологом. Нужно перекопать тонны грунта, чтобы найти что-то ценное.

— Слушай, командир, здесь останови. Тут рядом. Мы пешочком дойдем. Прогуляемся.

Машина медленно остановилась, подняв густое облако пыли. Водитель поднял ручной тормоз и выдвинул заслонку подсоса, чтобы двигатель не заглох.

— Вот, возьми деньги, — кладя несколько синих бумажек на пассажирское сиденье, сказал мужчина. — Спасибо, что подвез, и не переживай. Может еще, помиришься с женой, и она вернется.

— Нет, — сказал водитель. — Даже люди на Луну дважды не летали.

Мужчина опять захохотал и стал вылезать.

— Попадаются же индивидуумы в нашей стране, — сам себе подытожил он.

— Вам, мужчина, нужно к хорошему психологу обратиться со своими личными проблемами, а не к нам, — толкая своего спутника в бок, чтобы тот быстрее вылезал, сказала девушка. — А то так и до нервного срыва недалеко.

Когда мужчина уже покинул затхлый салон и стоял снаружи, подавая руку своей возлюбленной, девушка на секунду задержалась и, не поворачиваясь лицом к водителю, красноречиво добавила:

— Чем заниматься самоанализом, который вам совсем не к лицу, вы бы лучше подумали, что сделали не так в отношениях с женой. Если женщина уходит, то вина обычно лежит только на мужчине. Возможно, вы обманываете сами себя, говоря, что любили ее и отдавали что-то там. Что вы ей могли отдавать, кроме случайных двух тысяч рублей, которые заработали на нас? В вас просто взыграла мужская гордость, что от вас ушли, и ничего больше.

— Дорогая, ну хватит уже, пойдем. Отстань от человека.

— А что я-то? Вез не пойми как. Чуть не убил. Еще со своими вопросами пристал к людям. Лучше бы взялся за ум и работу нормальную нашел, чем на такой рухляди ездить. Тогда, может, и жена бы не ушла.

Было видно, как водитель руками вновь сжал руль.

— Пошли, говорю.

— Да ладно, иду.

Мужчина хлопнул дверью, и машина, развернувшись рядом с двумя соснами, вгрызаясь протекторами в сухую землю, помчалась обратно, окутав пассажиров маленькой пылевой бурей.

— Точно больной какой-то! — выплевывая песок, крикнула девушка.

— Да уж, кого только не встретишь на пути, — стряхивая песок с волос, сказал мужчина. — Ну чего встала, дорогая, пойдем. У нас мало времени.

— Слушай, а ты кота утром покормил?

Мужчина изобразил задумчивую гримасу.

— Так. Через два часа поедем домой.

— Хозяин барин, — зевая, ответил мужчина. — Я все равно сюда не рвался.

— Слушай, а давай сразу на речку пойдем? Вина откроем. Выпьем немного. Хочу искупаться.

— А бабушка?

— Ну, искупаемся, а потом, может, пойдем. Устала я. Жарко, и голова болит. Не выдержу сейчас охов и ахов, если не выпью немного и не освежусь. Можем в другой раз приехать.

— А что это за храм? — прикладывая руку ко лбу, подобно козырьку, спросил мужчина.

— Где? Не знаю. Это вроде молочный завод, а не храм.

— Да нет, вон крест виден. Развалины какие-то…

— В горле пересохло. У тебя нет ощущения, что нас на эшафот привезли, а не к бабушке в деревню? Словно голову сейчас отсекут, и больше не будет никаких мыслей, чувств, воспоминаний.

Ее спутник улыбнулся и ответил:

— Пойдем хоть на эшафот, только от жары подальше.

2011—2018

Content

О всех, забывших радость свою
Сергей Докучаев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15