Русский бунт

Никита Немцев

Дизайнер обложки Павел Кондратенко

© Никита Немцев, 2020

© Павел Кондратенко, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4498-2320-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним.

Матф. 4:20

БЕССМЫСЛЕННЫЙ

I

Я стригу адвокатов, участковых, поэтов, рэперов, новобранцев (здесь, впрочем, немного труда), панков, музейщиц, мужей-рогоносцев, всеми обиженных дам, тапёров, компьютерщиков, детей, наркоманов, бомжей, бильярдистов, атеистов, Шелобея…

Отличный парень, кстати: драгоценная душа и лохматая башка. Вот, заходит опять. Сутулый, джинсы вздулись на коленках, осеннее пальто посинело от досады, нос всхлипывает, клокастая борода ушла на прогулку влево, на голове — гнездо невиданной птицы.

Руку пожимает. (У него тусклый взгляд.)

— Ты от плиты, что ли, прикуривал? — Я улыбаюсь ему в бороду. — Давай подравняю.

— Ну попробуй, чё. — Он расстёгивает разболтанные пуговицы.

Это была суббота. Шелобей написал мне: «Подруливай к Дому книги, потолкуем». Я приехал к нему на Новый Арбат — и пошагали. Говорили всякий вздор и ёжились. Шелобей отдал мне свой шарф и глухо застегнулся: на его голове сидела отменная будёновка.

Вечер фиолетовел. Москва, наконец, распоясалась — рядилась во всё белое. Пока шли по Новому Арбату, пышно розовеющему на углу со Старым (здоровенный экран давал и рекламу, и свет), — мы, рассовав руки по карманам, видели, как пухнет первый снег, мокро оседая на тротуаре.

Какие-то слова всё мялись у Шелобея на губах, а он их не говорил.

— Ты читал Борхеса? — спрашивает Шелобей, откинувшись в кресле.

— Не очень. — Я просто намыливаю ему подбородок.

— Он писал как-то, что ад — это невозможность осознать, что мы уже в раю. Сомнение — вот чё такое грехопадение. Рай внатуре есть или нет? — Шелобей закачал подбородком (между прочим, мешает).

— Стелькин то же самое говорил. — (Препод наш.)

— Ну да, ну да…

Подружились мы ещё в детстве (в Красноярске): я вышел во двор сам — впервые: Шелобей стоял на горке и стучал палкой по перилам, изображая всеми брошенного, но не сдающегося атамана. Я ходил вокруг него минут десять, а потом подошёл и сказал: «Давай дружить?».

Вместе переехали в Москву, вместе поступили на филфак, были — два друга-филолоха. Как выпустились — разбежались кто куда: но только не в филологию. Я решил, что волосы всегда будут расти. Шелобей решил, что книжки ещё сколько-то будут покупать.

От скуки Воздвиженки (особняк с пупырками, башня Моссельпрома и Ленинка — не на что там смотреть) — сбежали в Знаменку (смотреть там тоже не на что). У голубой «Арбатской» (павильон — звёздочка) ребята с электрухами лабали «Батарейку».

— Интересно, им когда-нибудь надоест её играть? — Шелобей ухмыльнулся и отщёлкнул сигарету (уголёк нарисовал дугу).

Рядом колошматил палочками по коробкам безногий бомж: не слышно было почти ничего. Шелобей кивнул:

— Во, это я понимаю. Ваще нормал!

Облысевшие деревья, Гоголь, бульварный песок — всё мимо. Набегает тревожно-казённое здание, колоннами топоча, — оно тоже не навсегда. Узкий тротуар хвастает новизной асфальта. Расчихавшиеся фонари укутались в пластиковые шарфы. Машины бегут и оставляют за собой чёрную кашу. Белые точки носятся, налипая на пальто.

— Когда у Лиды день рождения, говоришь? — Я скребу по Шелобеевой шее опасной бритвой (фишка у нас такая).

— В эти выхи. — Он косит взгляд к бритве с нездоровым любопытством.

С Лидой они были вместе уже два года, а жили — врозь.

Перебежав дорогу и чуть не убитые, мы подошли к богато освещённому князю Владимиру и от души плюнули ему под ноги. Двинули к Кремлёвской стене (не то Азия, не то куча ракет со звёздами) — не к нарядному, как на базар, Александровскому саду, а к холодной и сугробистой стене со стороны Москвы-реки.

— Лида за границу хочет! На ПМЖ! — Шелобей перекрикивал ветер.

— Пэ-Э-что? — Снег хлестал прямо в глаза: приходилось щуриться.

— Жить уехать! Навсегда!

— Куда? — Мы продолжали орать.

Ветер с реки рванул так, что нам пришлось повернуться и идти спиной. Я держался за шапку. Шелобей сщучился вдвое:

— В Израиль! Родня там у неё! Да это-то похер! Не поеду я никуда!

— Она тебя звала с собой?

Мимо шёл речной трамвай, весь в синих огнях. Там же — за рекой — дым стлался материком. Шелобей был совсем краснонос.

— Нет! Не звала!

Мы шли спиной и молчали. С реки донёсся насмешливый гудок.

— Так ты поговоришь с ней?

С бородой покончено. Шелобей сидит перед зеркалом в мантии, я расчёсываю его мокрые волосы:

— С кем?

— Ну… — Он смущается и шмыгает. — С Лидочкой…

— О чём? — Я натыкаюсь в зеркале на его взгляд. — А!.. Понял. Когда?

— Она же записана к тебе?

— Ну да. На неделе. — Я увожу взгляд от зеркала к гелям для укладки.

Вековая брусчатка зачернела под ногами, собор Василия Блаженного выплыл трогательной кучкой (просто яйца на Пасху). Красная площадь спряталась за забор, а за ним нагородила ещё один пёстрый заборчик — каток: или карусель? Вычерченный гирляндами ГУМ — будто нарисованный — подмигивал и звал нас на праздник. А мы отворачивались и угрюмо шли к Варварке, минуя дорогие леса и ландшафты Зарядья.

— Самое тупое, что я уже заранее всё придумал, — продолжал Шелобей с надутым безразличием. — Решу, что Лида дура, что никогда я её не любил, буду слушать «Люсю» Мамонова, лудить водочку, какую-нибудь хреномуть устрою — вот, мол, смотрите, я типа живой… Да блин! Я даже придумал, в каких словах себя буду жалеть!

— А что с группой твоей? — Я попытался отвлечь разговор.

Шелобей удивительно играл на гитаре (так я считал): хотя последнее время он удивительно не играл на ней.

— Да ребята не энтузиасты стали. Я и сам только бренчу. Времени как-то нет всё… А что главное — смысла нет.

Выбриваю виски, снимаю по бокам, пытаюсь сделать каскад. Голова Шелобея покорна — даже слишком. Присматриваюсь: его рубит. Я улыбаюсь и оглядываю расслабленные черты: зелёные круги под глазами (у кого их нет?), молодые морщины, вострые скулы, самодовольный нос, губы надменной формы, азиатский раскос бровей. Худой, как Игги Поп. Волосы — Моррисона: роскошные, жирными кудрями: чёрные, как ночью в поле: на ощупь — просто барашек! А голову не моет и не расчёсывается…

Я завистливо чешу свою жидкую шевелюру.

— Я не сплю… — мычит он, не разлепляя глаз.

— Да, конечно. — Я улыбаюсь.

Его лицо сводит. Понимаю, в чём дело: чешу ему правое ухо. Шелобей благодарно улыбается. И говорит (всё с закрытыми глазами):

— Вот ты скажи, чего все так по рэпу прутся? Новый панк-рок, тыры-пыры… — Он зевает по-печорински, не раскрывая рта. — Музыки нормальной нет вообще.

— Ну а Илья Мазо твой любимый?

— Он в авангард какой-то ухнулся, ну. Светомузыка типа.

— Антон Рипатти?

— Да у него всего пять песен. Не, есть крутая тема — «ГШ» называются…

Прошёл замученный ребёнок со скрипкой, из переулка выбежала орава пьяных ребят. Снег всё шёл, а фонари его любезно вырисовывали. У церковки перебежали дорогу к скверу: там стоял давно припаркованный уснеженный «Жигуль». Шелобей средним пальцем стал писать: «ТЫ СУПЕР!», — но, как всегда, когда пишешь по снегу капота, места не хватило, последние буквы скукожились. Шелобей рассмеялся и закурил новую.

— А где-то весело… — Он смотрел на галдяще-курящую толпу у «Китайского Лётчика Джао Да».

Я зачерпнул снег с машины — и швырнул в Шелобея солидный снаряд. Пуф! Шелобей — с мокрым лицом — сжал губы и оскорблённо выпучил глаза. У него выпала сигарета! Решительно, это дуэль!

Мы расходились на двадцать шагов и сходились, стреляя иногда на барьере, иногда на ходу. Падали навзничь и смеялись. Один снежок угодил в усатого мужика с клетчатым шарфом и портфелем.

— Из… из… — Шелобей дышал с надсадом, — из-вините.

— А где празднество будет проходить? — спрашиваю его. Уже филирую ножничками с расчёской.

— У Лиды, ясен хер.

— Она с подругой снимает?

— Не, она у друзей вписалась. Месяц второй, что ли, живёт.

Сам Шелобей квартиру снимал — вернее, комнату.

Вернулись к раскрасневшейся церкви — хромой узбек, семеня костылями, просил милостыню. Мимо шёл парень в спортивках и пуховике, выспрашивая у людей сигарету. Нищий узбек выпрямился, выудил пачку из кармана и громко крикнул:

— На! Держи!

Стрелок в спортивках не заметил его и ушёл дальше просить. Узбек повторил:

— Да держи ты!

Его опять не заметили. Узбек захлопнул пачку и горько констатировал:

— Гордый!

Мы поднимались в горку по Забелина, отважно минуя рюмочную, где можно весело стоять, навалившись на круглый столик локтями. Улочка была почти вся пешеходная, но как-то юрко в неё втиснулся спешащий автозак.

— Мне кажется, что мой сосед — террорист, — сказал Шелобей внезапно.

— Это бурят который?

Сколько я помнил, Шелобей снимал с безобидным бурятом, который был настолько безобиден, что сам первый начинал прикалываться: «Вам не кажется, что я похож на Виктора Цоя?»

— Не. К нам ещё один въехал, — сказал Шелобей.

— У вас же однушка?

— Ну. Я на кухне теперь сплю.

Фен шумит и завывает. Я досушиваю волосы, укладываю их гелем: на голове Шелобея теперь большая волна с японской гравюры: косматая и непокорная. Освободившись от мантии, Шелобей тут же растрёпывает мой шедевр.

Он расплачивается и пожимает мне руку:

— Так ты поговоришь с ней?

— Угу.

И — исчезает.

Дойдя до подслеповатой стены Ивановского монастыря (когда-то в нём сидели Тараканова и Салтычиха, при Советах исправдом был — из одного здания до сих пор МВДшников выгнать не могут), — мы повернули в сквер Мандельштама. Две тётки в норках стояли и разглядывали памятник: бронзовая голова — нос кверху задрала.

Одна из тёток громко шмыгнула и сказала с чувством:

— Загубили парня!..

Поохав вдосталь, они ушли. Мы с Шелобеем неприлично долго ржали. Уже давно отсмеялись и переглядывались по-дурацки, — а всё равно это «загубили!» из ума не шло.

За головой Мандельштама красовался кусок жёлтого дома — вернее, кусок крыши (тут же горка): рукой можно достать. Справа её зачем-то венчала колючая проволока, а левой половине — не досталось.

Мы подошли к Мандельштаму, заглянули ему в ноздри и продолжили молчать.

Скамеек тут не было.

— Слушай, — вспомнил я. — А чего ты про террориста вдруг решил?

— Да не знаю я. Мутный тип. Вернее — душный тип, во!.. Ему что ни рассказывай, весь такой типа радушие, а в глазах чернота. С Кавказа он. Иногда к нему ещё друг приходит, и они запираются фиг знает, на сколько…

— Ну так террористы отдельно бы сняли.

— Да понятно. Это я так. — Он зевнул, прикрыв рот перчаткой. — Просто хочется, чтоб уж хоть чё-нибудь произошло — вот и придумываешь…

Шелобей озябло расхаживал вокруг Мандельштама, читая стихи на постаменте. Я водил взглядом. Там — облупленная стена монастыря, тут — заборчик, на котором скурвились жёлтые листья… А если подняться дальше, зайти в Морозовский садик — великолепный купол выглянет флорентийцем: бронзовый, как рыбья чешуя…

Пальцы ног покусывает холод.

— Так что ты думаешь? — Шелобей стаёт прямо за моей спиной.

— Про террористов? — Я оборачиваюсь медленно.

— Про Лиду.

Шелобей смотрит на меня заспанным мулом. Секунду. Две. Вдруг он снимает свою будёновку и принимается истово чесать репу.

— Думаю, тебе надо подстричься.

II

Я чувствовал себя глупо. Не знаю, почему. Просто — глупое настроение.

Играла седьмая симфония Бетховена, лампочка безразлично себе горела, шторы грифельного цвета обнимались и нежно перешёптывались (сквозняк). Не сказать, чтобы я упахался (кроме Шелобея клиентов толком не было), — а устал нечеловечески. Лежал на диване и изучал потолок.

Тут мне с чего-то приспичило порыться в столе, повыбрасывать хлам: жёлудь из Серебряного бора, квитанция об уплате штрафа за распитие, свисток-крокодил (керамический), непонятная женская перчатка (почему-то одна), ворох конспектов — всё вздор.

Внезапно. Да-да, внезапно. Я вытащил из ящика липово-орехового цвета стопку какой-то замызганной распечатки (как будто на ней воблу ели). Сверху, над циферкой «один», было выведено шелудиво:

БЕЗДЕЛЬЯ И СОМНЕНИЯ ШЕЛОБЕЯ, ОБОЛТУСА

Я смутно припоминал… Улыбка, не спросясь, полезла на лицо.

Я отлистнул наугад.

3

Сидели в какой-то безродной столовой в центре Москвы: Шелобей Всесвятский и Лида Шкапская.

Впрочем, фамилии у них у обоих были крайне неуместные. Ни о какой «святскости» Шелобея (а уж тем более «все») и речи быть не могло. Ну а Лидочка меньше всего имела общего с неподвижным, суровым, бабушкиным — намертво заваленным книгами, гжелью, иконами, шишками и прочей всячиной шкапом.

Лида была барышня подвижная и развесёлая. Временами. Иногда — серьёзная, с дрожащею губкою: но оттого не менее прекрасная.

Шелобей любил, как от неё пахнет духами и табаком (не то чернослив, не то печенье, не то смородина, не то сирень), любил дикий бирюзовый цвет её волос (с приливами, отливами, аквалангистами, на дне этого моря чего-то ищущими), любил, как она держит руки у рта (ловя смех, нечаянное слово и всё, что может вылететь из её недостаточно сдержанных губ) — одним словом, любил Шелобей Лиду. А та, украдкой отвечая ему взаимностью, считала, что уж слишком Шелобей спешит: слишком торопыгствует. И разумеется, Лидочка была права! Шелобей успел уже десять раз влюбиться, семь раз разлюбить (не в другую какую, а в одну только Лидочку), сорок семь раз умереть от восторгов, наплакать по ночам шесть вёдер счастливых слёз, написать пятнадцать сонетов к ней, восемнадцать порвать, два переписать — да и придумать, как они поедут в Сербию в свадебное путешествие (а в Подмосковье Шелобей решил им дачу прикупить: деньги только достать надо, но ничего, ограбит ломбард; на даче отопления, конечно, ни фига, — но зато коз разводить можно); он уже сочинил биографию их первенца, их второго ребёнка, их третьего, их деток, деток их деток — и так до восьмого или девятого колена. И всё это абсолютно искренне и серьёзно!

Общались они всего месяц, — но совершенно волшебно.

И вот они милейшим образом гуляли по развесневшейся Москве (веснушки в окнах!). Гуляли-гуляли — и в эту столовую загулялись.

Лида пыталась жевать котлету, но только смеялась какой-то мышкой:

— Нет, ну я не могу! Ты что с бородой-то всё-таки сделал?

Шелобей провёл рукой по подбородку. В сердцах, он ночью выстриг середину — так и оставалось: просека стелется и клыки торчат.

— Да это так. Ерунда, — махнул Шелобей небрежно. — А чего ты вчера писала, что видеть никого не хочешь?

Лида торговала пирожками (беспонтовыми): сама пекла, а потом — вот. Последнее время не клеилось: она хаживала к кришнаитам, где слушала мантру-другую в надежде на бесплатный обед.

«Ужасно всё, Шелобей! Жрать нечего».

— Да так, ерунда. Ездила просто в гости к другу. Вселенские вопросы обсуждали и пиво пили.

«Какое пиво, Лид? Тебе жрать, поди, нечего!»

— А. Пиво это хорошо. И друзья — хорошо… Да.

Шелобей был немного рассеян (то есть, сосредоточен, но не на том). Помолчав, он оглядел свою половину стола — пустую, без подноса (на дачу в Подмосковье уже пора копить!) — и прибавил задумчиво:

— У меня что-то типа того было, знаешь… Сначала кикимора нагадала, потом друг с моста прыгал… И я вот что обнаружил…

С шелестом, Шелобей достал из кармана листочек с тире.

— Это что, мой листочек? — На бровях Лиды повис скепсис.

— Ага. От бумажек твоих самокруточных. Я в карман сунул… Ну. Чтоб мусора не было. — Шелобей покраснел (разумеется, бумажка была талисманом и трогательным напоминанием о Лидочке). — Нет, ты скажи лучше, — прибавил он горячечно, — ты зачем здесь тире нарисовала?

— Так. Так. Это пятница была, ты пришёл ко мне на лекции… — Лида задумалась. — Значит-значит-значит… А! Так я просто ручку проверяла.

Шелобей скис и уставился в стол. Лидочка носиком нарисовала в воздухе вопросительный знак. Шелобей не заметил, а всё равно стал отвечать:

— Понимаешь, Лид… Это тире досталось мне при довольно загадочных обстоятельствах… Мы с Елисеем сидели на кухне — уже после прыжка с моста — и вдруг накатила такая решительная и невыносимая тоска…

— Шелобей, Бога ради, объясни мне, что случилось с Елисеем?? И что за кикимора? Она с вами прыгала?

— Да кикимора не там… Слушай, ты доела? Может, я на улице доскажу?

Лида согласно закивала, и столовая очутилась позади.

Арбат жёг по глазам солнцем и хорошим настроением: художники продавали картины, книгоноши — книги, стена Цоя — требовала перемен. Было так многолюдно, что если крепко прищуриться, могло показаться, что дело происходит где-то на курорте.

Они устроились на скамейке, и Шелобей рассказал прыжок Елисея.

— Ну и дурак, — отозвалась Лида и тут же бросилась на суть: — А что с бумажкой-то?

Мимо проходил негр и зазывал всех в какое-то кафе: «Вери-вери вкусно, ням-ням». Он пристал к Лиде и стрельнул самокруточку (подхихикнув: «Мариуанна, хе-хе-хе?»), стал заливать про Боба Марли. Лида улыбалась, улыбалась, а потом взглядом сказала: «Прощайте».

Они снова оказались одни.

— Ну?! — Лиду корёжило от любопытства.

— И я подумал тогда… — говорил Шелобей неторопливо. — Слушай, всё никак не соображу, как рассказывать. Можно мне самокруточку?

— Так. Я сама скручу, а ты давай мысль закончи.

— Ладно. Бумажка. Тире. Мы вычитали на ней тире! — нашёл хоть какие-то слова Шелобей. — Вычитали, значит, и я подумал, что это неспроста. Всю ночь лежал и думал. Листал Стерна, Шкловского, Цветаеву. Грамматику листал. И, в общем, пришёл я к выводу, что тут постылый ребус бытия разгадан! — Шелобей сам нарадоваться не успевал своему простодушному и скоростижному выводу. — Короче! Тире — это «короче»! Любая линия — просто набор тире… Это какой-то промежуток, зазор, центр, где ещё не «уже» и уже не «ещё». А я, выходит, должен его разгадать…

Говорил Шелобей и бойко, и живо — чем ни капли Лидочку не удивил. Удивил её предмет такого воодушевляющего оживления.

— Послушай, но… — начала она.

— А ты знаешь, что сирень уже цветёт? — перебил её Шелобей.

— Ништяк! Где?? — Все тире вылетели из её головы, и они пошли смотреть сирень — вон тут, не доходя до Сивцев Вражека.

Сирень так не нашли, зато нашли дворик, где качались на качелях: курили и прятали бычки в задний карман: говорили о правде, небе и далёких странах: в этом же дворе была карусель с крутилкой в середине (как бы штурвал) и сидушками — разумеется, они в неё запрыгнули: Шелобей крутил штурвал — и раскручивал, раскручивал! всё смазалось — только Лидочка нет… нет, нет! всего мира не стало, — а лицо Лидочки осталось: в точках-родинках (это звёзды), в короткой бирюзовой стрижке (это лес), с карими глазами (это океаны), с орлиным носом (это утёс) и тонкими растрескавшимися губами (это — губы): сделалось так хорошо, что даже дурно, и Шелобей сказал:

— Ты чудо.

— А ты юдо. Вместе мы — чудо-юдо.

Скоро стало дурно через край — они остановили карусель. Мир вернулся, конечно, на место, но всё ещё весело пошатывался.

Шелобей рассказывал, как он раз в столовке украл котлету и сунул в карман. Лида рассказывала, как её в Индии грабанули. И ещё что-то, и ещё — они шагали. И как-то так прелестно им шагалось (даже окрашенная скамейка, отпечатавшаяся жёлтыми лихими пятнами, не могла испортить день), — что они не заметили, как оказались на вечерних Патриарших, всю Москву по кругу обойдя.

Сидели на парапете у водицы и разглядывали уток.

— А интересно, куда утки на зиму деваются? — спросила Лида немножко грустновато.

Шелобей смачно хлопнул себя по лбу и чуть не свалился в воду (Лида его поймала).

— Ты же про тире что-то хотела сказать! — вспомнил он.

— Точняк! — Лида хлопнула себя по коленке, но тут же оправилась, достала кисет и заговорила осторожней: — Тебе… тебе не кажется, что это немножко походит на шизу? Что ты сейчас всё под тире подгоняешь?

— Шизу!? — Шелобей подскочил от возмущения, но тут же сел. — А реплики почему в романах тире оформляются? А пропуски слов почему через тире? Это же переход к сути! А позвоночник человеческий — что такое, как не тире? Нет-нет! Меня не подкузьмишь! Я это дело разгадаю!

— Ладно, Шелобей, как скажешь. — Лидочка улыбнулась и утихомиривающим жестом протянула мастерскую самокрутку.

Людно было (Патриаршие и так обложены кафе и магазинами, но сегодня их как будто даже больше стало): на скамейке рядышком сгрудилась натуральная толпа. Алкоголь, смеха́, гитара. Похоже на встречу выпускников. А скоро и Шелобей с Лидой выпустятся — тоже будут собираться… Или не будут?

Пока — сидели, глядя как в воде отражаются фонари, и чему-то бестолково радовались.

Зачем-то к ним подошёл затрёпанный чумазый мужчина (все зубы золотые). Представился автостопщиком, из Новосибирска, вот паспорт, если не верите. В Питер едет, с БГ хочет потолковать. Только денег нема: понимаете, на бухло всё ушло. Один подвезёт — и так грустно, так грустно, что непременно мерзавчик раздавить надо. Другой подвезёт — ещё шкалик. Ну, знаете, как бывает. Не подкинете пару франков? А я вам стихи почитаю.

Шелобей косился на Лиду, та — на Шелобея (они оба кренились к воде, собираясь нырнуть если что). Но нет, им не удалось избежать поэзии.

Это была безудержно скверная и необъяснимо длинная поэма про коммунизм, алкоголизм и зону. Лида покраснела, а Шелобей заикаться стал:

— Во-во-возьмите.

Он протянул горсточку рублёвых монет. Лида докинула две самокрутки. Они встали и ушли, сгоняя онемение.

— Вот тебе и тиреист, блин, — проговорила Лидочка бледными губами, припоминая, как это — смеяться.

Автостопщик их расслышал:

— — Па-а-астойте, уважаемые! Но ведь тире — это палка о двух концах.

Тут Шелобей всё-таки свалился в воду.

4

А бородой своей Шелобей так не озаботился: так и ходил с клыками да просекой — пока не отросло.

Всё улыбаясь, я постучал стопку об стол и отхлебнул простывший чай. Взял на руки кошку Варьку (белая в чёрных пятнах — или наоборот) и покружил с ней по комнате. Улёгся с ней на диван — наглаживал и приговаривал, какая она хорошенькая. Потом мне надоело, и я сказал:

— Моя ненаглядная, милая, сдрисни, пожалуйста.

Она убежала. Зазвучала «Волшебная флейта».

Нет, я не чувствовал себя глупо. Я чувствовал себя очень-очень умно́.

III

Крутясь среди битников, музыкантов и наркоманов, Лида завела пропасть друзей (особенно, на кладбищах), — а вместе с ними и историй.

— …И вот вваливаются туда мусора… — Речь шла о притоне где-то на «Полянке», вернее, это был подставной притон, настоящий — располагался в подвале через дорогу, его держали чечены, которые взяли в плен дочку одного из ментов, так что тем ничего не оставалось, кроме как организовать свой притон, чтобы переманивать клиентуру, шантажировать чечен и устраивать налёты, так вот, дело происходило в настоящем притоне, где ошивался Лукич, Лидин друг, которого она пришла звать играть в «Сегу». — Влетают, всех мордой в пол, орут: «Кокаин, героин, наркотики — где?». А Лукич стоит у стенки, ржёт. Менты ему: «Чё ржёшь? Весело тебе, да?» А он аккуратно такой достаёт правый глаз и водит им по сторонам: «Сейчас-то мы посмотрим, где эти наркоманы!» Никто же, блин, не знал, что глаз у него вставной. Но это ещё фигня. Настоящий атас начался, когда подъехал Метадон Кихот…

Эту историю я слышал уже в пятый раз.

Её лицо напоминало водопад: постоянное движение, непрерывный поток: глаз следит за одной деталью, за одной эмоцией — она уже улетела: глаз ловит другую, ловит третью, — но убегает и она.

Раз — карикатурная героиня мультфильма, не то белочка, не то птица, да нет же, утка! это утка, ко… Два — обиженная Джульетта Мазина детски надула губы и вот-вот ска… Три — древнегреческая богиня воздела кверху нос и обкусывает щёки изну… Глаза — серо-голубые… или же серо-зелёные? чтобы разгля… Губы — роскошные, налитые и полные тай… Нос — видный, несерьёзный и гордый… да какой же он гордый? он… нос… сон… кра…

Если же говорить о волосах, то Лида носила ладно сплетённые дреды (они пахли сладко и затхло) — их-то мы и красили теперь в рыжий цвет.

— А сегодня мне звонила женщина по имени Одиссея Петровна, прикинь? — (Лида работает в турагентстве.)

Провозились ужасно — два раза я сжёг ей волосы начисто: получался не янтарь, не оникс и не скромная календула, а какой-то колбасный цвет. Но Лида не огорчалась, не мешала и всё рассказывала.

Автостопы, крыши, походы, горы, жизнь в палатке, в лесах, в пустыне, на Крайнем Севере, на Камчатке, в Ростове, музыкальные фестивали, где можно целый день идти и не дойти до края — всё это было. Пять лет назад. Три года назад. Два.

— Вчера попробовала пива выпить. Ну — думаю — совсем я старуха, что ли, пиво не осилю? — Она сидела с полотенцем на голове и кофе в руках. — Две бутылки, ничего же не случится?.. Ага! Блевала дальше, чем видела! — Она коснулась чашки губами. — «Господь мне здоровье дал, а я его — просрал».

Я отпросился с работы, чтобы пройтись немного с Лидой. Мы шли по Бибирево, всё дальше и дальше уходя от салона красоты «Надежда».

— Ненавижу зимнюю Москву, — поморщила нос она. — Обязательно смоюсь на Новый год.

Раззимело: под ногами черно и хлюпает. Ленивый, как бы неохотный снег — падает и тут же тает от бессилия. Серые многоэтажки наступают, серый асфальт проглядывает тут и там, серые лужи вздрагивают, серо-серые окна, осерённое серостью небо, иссера-серые лица. Бибирево — столица серого цвета.

— Давай, что ли, в центр? — предлагает она.

Я невольно киваю. Лида продолжает вспоминать что-то своё:

— …Ну да. А когда мы понимали, что человек вот-вот отъедет, мы выносили его в подъезд и вызывали «скорую». Веществ-то полон рот, а присесть никто не хочет.

— Жёстко.

— Во-во! Но некоторых даже спасли. — Она подняла пальчик.

Убогий, угрюмый, ненужный простор вокруг — разостлался. Вон — двое пьянчужек мило привалились в беседке и курят. Дворами на Костромскую — там семиглавый храм, отстроенный бывшим бандитом во очищение души: синие и золотые вязаные шапки: дылда, крепыш и двое на подхвате — башенки напоминают братков. А там — во-о-он там, за жэдэшкой, — вот-вот вздыбятся красно-белые заводские трубы, изрыгающие бесконечные облака. И снег — под этим тусклеющим небосводом — то сумрачно оседает, то лупит по лицу. Он пепельно-сер — как будто Господь затушил сигарету.

Показалась красная «М».

— Ненавижу метро, — бросила Лида и спрятала шею.

Стеклянные двери, сшибающие ветром, обыскивающие лица работников, антитеррористические рамки — всё это правда неприветливо.

Мы спускаемся на эскалаторе: Лида стоит ступенькой выше, я еду спиной. Она отболталась — молчим неловко. Приходится говорить мне:

— Шелобей как-то мысль бросил, что Московское метро — это соборность по-советски: всем тесно, всем плохо, у каждого во рту нога его соседа. А искусство — на службе у народа… Ну, станции, то есть.

— Ну да, — говорит она и отстукивает ноготками по поручню. — Не люблю «совок».

Эскалатор кончился, поезд подошёл: вагон гудел и дребезжал. Мы стояли, забившись в угол, и слушали Лидины наушники (хороший способ не говорить и не пялиться в душные лица). Какой-то краут-рок — или типа того.

Вышли на Цветном бульваре — сразу на Садовое. Прощальные блики в окнах. Солнце, пока! Мы налево, ноги просятся вправо. Поздно. Синие сумерки насупились.

Слева — стройлеса в гирлянде. Справа — бесполезная эстакада. Машины, пыхтя, стоят в пробке. Мы их обгоняем.

— Мне нужно зайти в магазин, — сказала Лида.

— Окей, — сказал я.

— «Мир музыки», Садово-Триумфальная, — сказала Лида.

— Почему не до «Чеховской»? — сказал я.

— Пройтись, — сказала Лида.

Мы шли.

Наш бойкий шаг по зимней каше разглядывают неважного вида дома. В центре — реагенты. В центре — лужи. В центре — бесснежье. Башня — впереди: неосталинизм из пластика зажигает огни: вдруг — верхушка становится красно-сине-белым флагом.

— Первый панк был Аввакум, — сказал я.

— Да ну. Он же чисто нифер, — сказала Лида.

— Ну тогда Христос, — сказал я.

— Ты чё. Христос был хиппарём. Не, я конечно понимаю: чем мы, хиппи, не панки… — сказала Лида. — Не люблю Москву зимой.

— Такую никто не любит, — сказал я. (А сам подумал: «Вот бы зима не кончалась никогда». )

— Зимняя Москва — это ловушка, — сказала Лида.

Заговорили о Depeche Mode. Запахло говном. (Канализация.)

Пешеходы неслись по широкому тротуару на скоростях настоящего хайвэя. Большой Каретный, Лихов переулок, Каретный ряд — школьники, побрякивая ранцами, обогнали нас.

— В среду буду говорить с раввином, — сказала Лида.

— О чём? — сказал я.

— Об эмиграции, — сказала Лида.

— Зачем? — сказал я.

— Жить хочу уехать, — сказала Лида.

— А Шелобей? — сказал я. — Осторожнее на переходе!

Желтобокое таксо пронеслось безоглядно.

— Если хочет, — сказала Лида. — Если хочет — вместе поедем.

— Ты ему об этом говорила? — сказал я.

— Нет, — сказала Лида. — Это же очевидно, — сказала она.

Чёрный слепок шины на асфальте. Профиль Лиды трёт нос и чихает.

— А в том переходе мы амфетамин варили, — сказала Лида.

— Да ладно? — сказал я.

— Ну да, — сказала Лида. — Всё было, а варить негде — пришли сюда: сели, прикрывшись картонками.

Я не поверил, но не сказал.

Забежали в «Мир музыки». Нам нужно казу! Здесь вообще-то не зоомагазин! Дудочку казу! Что же вы сразу не сказали? Спешим! Куда мы спешим, Лида? Потом скажу!

— Лид, я ж ненадолго отпросился, — сказал я.

— Не ссы, — сказала она.

Толстый лысый дядька, идя мимо роялей, уже несёт ей дудочку странной формы: эсминец с приделанным раструбом: ка-зу.

Выбегаем на улицу. Снег перестал. Машины едут и матерятся.

— Точняк! Мне ж Пузу джойстик отдать надо! — сказала Лида.

— Какому Пузу? — сказал я.

Пузо ждал на Пушкинской площади. Мы были в километре от неё. Велосипеда под рукой не оказалось — ломанулись через переулки.

Печально длинный бирюзовый дом: один этаж. На подкрышке — сосульки расплакались. Поворот. Проход. Ещё поворот. Везде одно и то же: путаный клубок и хаос домов.

— Мы заблудились, Эл! — сказал Лида.

— Не боись! — сказал я.

Обломки красного лезлого кирпича — что-то сносили. На боку дома незакрашенными кирпичами нарисован уже снесённый корпус: башенкой. Где-то у её глотки — граффити: ЗАЧЕМ?

Постояли.

Посмотрели.

Низачем. Дальше!

Старопименовский переулок.

— А что с работой? — сказал я.

— Работа — такое барахло, — сказала Лида.

— В смысле? — сказал я.

— Заработать денег на отпуск, заработать денег на пенсию, заработать денег на гроб, — сказала Лида. — Угар, ага.

— Такие дела, как сказал бы Воннегут, — сказал я.

— Ты вообще не работай, — сказала Лида. — От этого появляются деньги, — сказала она. — А с ними — несчастье.

В двух шагах от нас — убегала Тверская. Москва — циферблат часов на волосатой руке сомнительного господина: Тверская — минутная стрелка, Арбат — часовая. И тянется стрелка поджарая — крутится, спешит! спешит жить, раскидывает по бокам магазины, прохожих, гоняет туда-сюда дорогие, дешёвые автомобили; особняки, товарищи, снобы-модернисты — такие дома.

Фонари зажглись украдкой: гирлянды развисли по ним — да это же бокалы медовухи! — нам некогда пить.

У похожего на аккордеон дома «Известий» нас поджидал Пузо. Глаза красные, борода безобразная, сам — тоньше, чем спичка. Он закатывал рукава и штанины, снимал шапку и снова надевал, — не прекращая, он чесался, самым основательным образом.

— Ты чего чешешься? — сказала Лида.

— Давно не мылся, — сказал Пузо.

Лида всучила ему одолженный когда-то сто пятьдесят лет назад джойстик, схватила меня за руку и потанцевала дальше.

— А давай на качели, на «Маяковской»? — сказала она.

— Лида!.. — попытался сказать я.

Через дорогу от нас старички играли сёрф.

Огромные, неуклюжие качели — напротив консерватории. Памятник Маяковского раньше не был такой огорошенный: поставили качели — стал.

Даже оказались свободные. Раскачиваемся сильно и весело. Вдруг — ноги задраны кверху. Падаем, падаем! Бух! Прямо на спину. Смеёмся.

Дальше.

Теперь в синагогу. Знакомыми переулками — не попасть на Патриаршие! только не на Патриаршие! — (там скука) — выходим к Большой Бронной. Студенты спросили, как пройти к легендарной чебуречной на «Тверской». Вот так, вон туда, а потом налево. Не за что!

— Мы с Пузом как-то на Байконур пролезли. Смотрели, как ракету пускают, — сказала Лида.

— Прикольно, — сказал я.

Красный свет, передышка (Лида никогда не идёт на красный свет; а вдруг дети? а как им объяснишь? что взрослым можно, а им нельзя? но опять ложь получается и как всегда). Водопад продолжает движение: она дует губы смешливо.

— Ну, рассказывай, — говорит Лида.

— Что рассказывать? — говорю я.

— Всё рассказывай, — говорит она.

Зелёный свет. Слава Богу, можно не рассказывать!

За пуленепробиваемым — с наклоном — стеклом спряталась звезда Давида: тут квартируют хасиды. Лида забежала и сказала ждать.

Я пинал камешек. В этих районах снуют деловитые люди с кейсами: у них можно стрельнуть «Кэмел» или «Парламент» — если повезёт. Хорошо, что не курю. Хорошо, что это в прошлом. Хорошо, что прошлое прошло. Прошло — и ничего не происходит.

Лида выбежала — двинулись дальше.

— Ты с раввином говорила? — сказал я.

— Нет, книжку купила, — сказала она.

— Какую? — сказал я.

— «Хасидские истории», — сказала она. — Мне вообще стрём говорить с раввином. У меня ж татуировки. А это как бы нельзя.

Особняк с готическими понтами, хилый ажурный домик… Здесь начинаются тихие, дряхлые районы. Мимо Шолом-Алейхема, в узкий, скупо освещённый проход. Жёлтая церковь, где Пушкин венчался. Ножовый переулок — маленькие солдатики на козырьке. Поварская — концертный зал: неземное «до» уносится вверх.

— Короче, у ребят дэрэ, мы поздравимся и пойдём, — сказала Лида.

— Подожди. Подожди. Стой, — сказал я.

Хлебный переулок, самый его конец. Стоять у двухэтажных сизых домиков, прямо на проезжей части (машины тут не ездят — брезгуют): возле Исландского посольства и непонятного бетонного гроба, взглядом следуя за вихором нанесённого на мокрую дорогу снега, — натыкаться на сталинскую высотку, густо пожелтевшую, чёрным небом объятую. И тишина. И далёкие отзвуки голосов, машин, музыки. Как будто кто-то заводит граммофон. Как будто очень старая Москва. А оглянуться — там перспектива фонарей и старичок с старушкой, дрожа, переходят дорогу.

— Если бы палатку можно было ставить не в поле, а в секунде — я бы поставила её прямо здесь. — Лида улыбалась. — Хорошо же не работать?

— Хорошо, — сказал я.

И понеслись.

IV

Давно не нападала я на мысль, чтоб написать к тебе, мой милый, милый друг. А кажется — писать и не об чем. Тоска всё, глушь, да всполохи чего-то ещё более безнадёжного. Жалобами херить дружбу — возвышенности мало, событий же, чтоб поразвлечь тебя, я предложить и вовсе не могу, Петербург на удивление скучный город. Но вот — решилась поразмять перо с твоего любезного (пусть молчаливого) согласия.

Я, наверное, писала, что стала ловить себя на мысли — нет, ощущении, — что мне неинтересно засыпать. Я написала всё не так: нет, просыпаться мне нисколь не интересней. С самого начала весь день прочерчен и отвратительно ясен. Прогулка до Академии, несколько безотрадных часов за партой, а после — работа. Ещё есть выходные, но вернее было бы говорить об их отсутствии — ведь всё «свободное» время поглощает учёба. Ах, если б можно было так добиться, то я вечно бы гуляла да рисовала (в этом отношении, я, можно сказать, фланёр) и ничего сверх этого не надо. Ты же знаешь, я некутящий человек. Хотя давеча изволили вытащить вот-с.

Ты уже, чай, забыл, но угол я нанимаю всё там же: на пересечении Гражданской улицы и Столярного переулка. Это удивительное место — других таких в Петербурге нет, говорю тебе самым ответственным образом. Что, по-твоему, такое Петербург? Прямые стрелы проспектов и роскошь покорённых просматриваемых пространств. Моя же лачуга (будем называть вещи своими именами) умостилась в единственном на весь Петербург месте, где, ежели встать на перекрёстке, при взгляде на любую из сторон глаз упирается в тупик домов. Сущий каменный мешок! Добавь к этому свинцовые облака, низкорослую неумытую архитектуру квартала — и уверишься, что верёвка с мылом далеко не худшая из перспектив (не волнуйся, я уже давно решила сей вопрос отрицательным образом; да ты, впрочем, знаешь). Вдосталь к тому путь до Академии немногим короче Ломоносовских вояжей — до Таврического и даже далее (после тех ужасных терактов в метро передвигаюсь я исключительно пешком; а впрочем, иногда соглашаюсь на трамвай). Не буду хотя лукавить — вся невыгода моего места жительства отлично искупается очаровательной столовой, что напротив «Дикси». Завтраки мои редко обходятся дороже ста рублей… Но эти подробности в обиду москвичу, прости.

И всё равно, люблю Петербург и ни на что другое его не обменяю. Пусть ложь, пусть обман, пусть не то, чем кажется, — а всё-таки люблю. Идти каналом Грибоедова люблю: следовать его задумчивым изгибом, весело поглядывать за оградку на лучистые блики отражений в чёрной неприветливой воде. Читать книжку на скамеечке в Нескучном люблю. Стоять на Стрелке, где-нибудь осенью и от морской красной колонны спуститься к воде, разглядывать: Нева ёжится, колышется, ленится просыпаться; вместо неба — живот белой кошки (нежный и с розовым); над Петропавловской — чинный разлёт воронов, а из-за так и не выросших за сотни лет домов прорезается утро. Или тут же — в двух шагах — меж строгих логарифмических линеек Васильевского острова, приютился двор-колодец, куда всегда приятно заявиться: а там дома сбились в кучу в жалкой попытке согреться — серый отец, розовый малыш и бежевая мама…

Да, всё это стоит жизни, милый мой. Но если принесёт тебя опять нелёгкая в наш север, не поддавайся уговорам бабушек, что торгуют носки и сигареты, не обольщайся пышностью проспекта, не влюбляйся в кротость переулочков, не свешивай через забор к воде канала свой любопытный нос! Весь Петербург — один сплошной пьяный немец и больше ничего.

(Увлеклась весьма, прости.)

Так про кутёж. Случился день рождения одного из наших: забияка и повеса, каких ещё надобно поискать. На всякий случай (он выглядит многообещающим молодым человеком) сохраню его инкогнито и умолчу фамилию: буду писать попросту — Борис. Я была согласна на привычный распорядок: вялый кивок однокашникам, движение ручкой и быстрые шаги прочь по набережной. Но пресловутый Борис вцепился мне в воротник:

— Таня, блин! Первый раз в жизни о чём-то прошу!

Я напомнила ему про ручку на экзамене, Борис задушевно посмеялся, но воротника не отпустил. Ты знаешь нашу зиму: ветер гулял из самых лютых, так что без воротника мне было никак нельзя — я согласилась.

— Но только если соизволите позвать также и Артёма, — прибавила я, заметя, что Артём виновато сложил руки перед собою (всё это происходило на крыльце).

— Уж соизволим, сударыня! — Борис отвесил мне поклон.

Непонятной и странной гурьбою в шесть человек, состоявшей из привычной компании Бориса и странного неуклюжего довеска в виде нас с Артёмом, мы вышли на Шпалерную, а после и на Литейный проспект. Мрамор домов сопровождал наш нестройный шаг, вечер смутно и бессмысленно стремился к ночи. Я не участвовала в общем разговоре (хотя иной раз молодые люди старались явно для меня) и только разглядывала досужие вывески. Попадались и забавные…

— …А я ему говорю: «Место мусора — в мусоропроводе», — кто-то из наших окончил анекдот, поднялась волна смеха.

Тротуары скользят, грязные и узкие от автомашин, спины моих однокурсников сутулые и пухлые от неуклюжих курток. Истории Бориса едва долетают до моих ушей. Луна, утирая платком лоб, выходит из-за туч.

Я шла самой настоящей изгнанницей, держа руки в карманах, и всё поджидала поворота на Пестеля, чтобы сказаться больной и покинуть недрузей. Когда же поворот настал — я ощутила странное смирение, даже сказать, почувствовала, что проиграла. Я вдруг поддалась капризу посмотреть, что будет далее, и уже не мешала ногам нести меня вперёд, вместе с ними, до улицы Жуковского и заведения «Синий Пушкин».

Внутри пьяные люди толклись в суматохе, и кто-то даже пел караоке (странная забава). Супротив наших воль, меня и Артёма уболтали выпить по рюмке коктейля «Боярский» (вынуждена признать, это было совсем даже неплохо). Сам именинник пропустил три или четыре рюмки (воскликнув на последней: «Тысяча чертей!») и наша компания, малость пошатываясь, стала искать дороги на улицу. В магазине мы прикупили литр чего-то крепкого и сладкого (с угрожающим оленем на этикетке) и уселись распивать на скамейке прямо под затылком Маяковского.

— А как закончите — куда срулить думаете? — вопросил Борис в пышной куртке у всех, отправляя бутылку по кругу.

— Да дальше служить, чё, — отвечал один, прилепляясь губами к горлу.

— А у меня у бати типография, — сказал другой, как бы похваляясь.

— Эх-ма! — заявил Артём мечтательно (но только очень тихо).

Я вглядывалась в затылок Маяковского, курила чью-то сигарету (ты знаешь, я это не люблю) и водила сапожком по сизому песку.

В паутине проводов над нами раскачивался фонарь.

— Царю-батюшке служить? — спросил Борис (довольно лукаво).

— А кому ещё? — бросил кто-то.

Я зачем-то представила себе освещённый штык Адмиралтейства…

— Ну как же. Себе. — Борис всё улыбался.

К нам подошли полицейские (бутылок никто не таил). Разглядев наши студенческие, заулыбались и попросили уйти куда-нибудь ещё. А то дети, коляски — и всё прочее, что говорится в подобных случаях. Нужды упрашивать нас не было — бутылки звенели последними глотками.

Названия и адреса следующего заведения не упомню, но там я пила самбуку, а также вдыхала её пары (премилая вещица!). Ещё зашли куда-то на улице Н—а и на улице Ч—а. Мы с Артёмом были немало поражены таким способом проведения досуга (Борис оглядывал нас покровительственно).

Потом… Да-да, потом нас принесло на Думскую (инфернальное место). Забившись в угол, я терроризировала Артёма беседой о Толстом.

Принципы мои остаются те же: искусство наше кончилось вместе с Серебряным веком. За всплеском равновеликих и равноталантливых (потому-то и не получается выделить кого-то одного) проследовала глухая и чёрная пустота. Да, несколько звёзд продолжали свой путь по стылому небосводу, — но непростительно короток был их путь (если не биографически, то художественно). Читала я современные романы… Не понимаю я их. Немного Сорокина, немного Пелевина — как будто картонку прожевала…

— Для меня Толстой слишком жёсткий, — говорил мне Артём, настолько захмелевший, чтобы начать говорить. — Я прям проваливаюсь в этих персонажей, в эти описания… И так жалко становится… Не, лучше вообще не читать — реально тебе говорю.

— Да пойми же ты, угловатый мой друг! — Выпитое понуждало к нежной фамильярности. — Сила искусства не в том, чтобы переноситься в миры, а в том, что можно поговорить с человеком, которому так же больно, как и тебе.

— Но мне не больно! Это Толстой воду мутит.

Меж нами вклинился Борис и опёрся о наши плечи.

— Вы что — больные? Там двадцатилетние тёлочки и пацаны дэнсят, а вы тут о Толстом трёте??

— Борис, любезный, будем честны, что твои «тёлочки» и «пацаны», что наш Толстой — одинаково эфемерны и исполнены ложных надежд. Но Толстой, по крайней мере, не может так разочаровать и измучить.

Борис навалился нам на плечи и низко-низко опустил голову в смехе. Он заказал нам ещё по стакану и похлопал по моему плечу со словами:

— Блин, Тань, почему мы раньше не общались?

Пора расходиться давно уже приспела, однако ж мы с Борисом вышли на улицу покурить по совершенно излишней сигарете. Я его просвещала в вопросах литературы, он меня — в вопросах карьеры.

Кругом торжествовало неистовство. Некий молодой человек (довольно вшивого вида) пытался выменять у меня сигарету на салфетки, которые он, по собственному чистосердечному признанию, где-то украл, другой стоял подле нас и вдыхал воздух из белого шарика с явно безнравственными целями, третий без рубашки катался на голом асфальте и продолжал дикий танец (этот, признаюсь, даже напугал меня). Затем проехала длинная машина с навроде люка наверху, из которого торчала барышня в вульгарном платье. Она сперва кричала о том, как всех любит, а после запустила бутылкой шампанского невдалеке от нас с Борисом. Внезапно мне сделалось дурно, пусто и непонятно. Наскоро пожав Борису руку, я ещё раз поздравила его и поспешила ретироваться.

Из разу в раз я сама избираю одиночество, ты прав. Но подобный коллектив я нахожу лишь прискорбным.

Фу ты, пропасть! О столь пустяковом приключении написала уже три листа? Должно быть, я составила тебе страшную докуку! Прости, мой дорогой, — это всё кислое похмелье, от которого в приюте убогого чухонца и спасаться некуда: тут хочется ловить отражения звёзд в лужах, улетать через форточку прочь и строчить многословные эпистолы. Не сердись же на меня, а лучше расскажи, как обстоят дела в Москве. Кутёж ваших пройдох достойнее, чем наших? Тоска у вас той же цветовой гаммы или, может статься, возможны градации? Я слышала, страна наша велика и депрессивна…

P.S. А про Вагинова ты говоришь изрядную чушь. Писатель это не второго и даже не третьего ряда. Мало того, что он не умеет построить увлекательный сюжет, заменяя его маловразумительными посиделками, выпивками и прогулками под блёклые пейзажи Ленинграда, так он ещё и в изысках своих удивительно банален.

P.P.S. Странно. Кажется, я не люблю Москвы за то, что у вас не было блокады: так неудачливый старший брат не любит ушлого младшего. Согласна, всё это от меня очень далеко, но когда случается настоящая зима, когда снег и тридцатиградусная стужа — особенно с утра, — мне всё кажется, что город мёртвый, а куда ни ступи — везде кости человеческие. Тут и в себе мертвеца заподозрить недолго…

P.P.P.S. Ещё подумала: чтобы купить проезд в Москве петербуржцу нужно продать свою малую родину (разумею банкноты).

P.P.P.P.S. Небо такое синее-синее. Ещё за ночь снегу выпало. Смотришь на стену — как будто синей ручкой в белой тетрадке намалёвано: такие цвета. Ты бы видел…

P.P.P.P.P.S. А Артёму в итоге нос сломали: он чью-то барышню, кажется, поцеловал, из-за этого поднялась суматоха, драка, а кого-то забрали в отделение: никто ведь не знал, что мы из академии ФСБ.

P.P.P.P.P.P.S. Ты приезжай к нам в это лето, как с защитой покончишь. Ты диплом ещё не начинал? Как твои литературные экзерсисы поживают?

Твоя Тани

Я сидел на кухне, пил чай, наглаживал кошку и перечитывал письма своей петербургской подруги. Это она предложила — писать друг дружке бумажные письма. Разумеется, я с радостью на это дело закивал.

А в то лето я к ней так и не приехал.

V

Без аджики Шелобей делался зол как нигилист. Говна из-под колена! И что теперь на бутерброд мазать, ну?

Тягомотина жизни опять наступала на пятки, сна в голове не осталось — как ни тряси. А как спалось! Шелобей был вошью, пересекавшей океан в подмышке рыжего кота, которого из жалости почтенный старец боцман… Раскладушка прорвалась с краю и ужалила Шелобея в бок железной хреновиной.

Нищий холодильник, немощная раскладушка и стол, о который постоянно бьётся голова, — как ни проснись. Каждый день состоит из солнца, какого-то количества часов, нескольких простых и доступных вещей — и какой-нибудь одной недосягаемой. Для Шелобея уже несколько недель недосягаема была Лида. Проснулся — сразу к ноутбуку. «Доброе утро!» — написал (а она в сети). Выпил воды из-под крана (стаканы только гранёные), добавил: «Как ты?». Полежал, послушал, как жалобно скребутся лопатами дворники под окном (печальные вестники утра). Скинул Лиде песенку группы «Ноль». Послушал эту песенку сам… Две-три фотографии лайкнул.

Ни фига.

А вообще-то у него билеты в «Октябрь» на премьеру Триера сегодня!

Пока Шелобей слушал «4 Позиции Бруно», ожидал непойми чего, ходил, лежал, резал хлеб и горестно плевался — всюду на него смотрела зажигалка: она шептала: «Закури, Шелобей, ну закури!» (Тут уже фантазирую.) Палёный чёрный «крикет»: стёртые буквы на боку. И на кой хрен вообще подделывать зажигалки?.. Шелобей время от времени предпринимал рейд по магазинам в поисках настоящего розового «крикета» — нету, нигде, совершенно. У него, конечно, оставался один — из Петербурга — на чёрный день… Его-то Шелобей из ящика и достал.

В уме — арестанты ходили по кругу. Сами собой — нахально, самочинно — вспоминались секунды вечности у Лиды на груди: лежать там и слушать: бум, бум. А потом поднять голову, поймать её взгляд — и увидеть, что между вами километры. Нет, это дело надо закурить. Но не на кухне, а то опять придётся проветривать и сидеть в пальто, очужело, — как на вокзале. И так ребята жаловались вчера, спину им фуфлыжную, видите ли, продувает. А вот поспали бы на раскладушке! Хорошо, что есть подъезд.

На лестничную клетку какой-то умник выволок шкаф: надеялся выбросить, а потом, видно, забил. Потихоньку на свободных полках появилась какая-то корзина, стопка тяжеленных стеклопакетов, произведённая в пепельницы банка из-под оливок, надпись 4:20 маркером и ненужные книжки. Шелобей оценил улыбку случая и повадился на этом шкафу курить (так интереснее).

Вдруг, он остановился — (дверь хлопнула громко) — на шкафу сидел и курил белобрысый паренёк. На нём были говнодавы, джинсы, прохудившееся пальтецо — и больше ничего (впалая грудь белела). Сам он был тонкий, почти прозрачный лицом: лихой самонадеянный нос, пушок над губой и невозможно раскидистые уши. Походил он не на мальчика даже, а на некрасивую девочку (впрочем, и в качестве мальчика он был некрасив). Курил неумело, с каким-то апломбом, и беззаботно разбалтывал ногами.

— Толя Дёрнов, — представился он, важно прерывая качание ног.

Шелобей стал у занятого места. Незакуренная сигарета как-то сама выскользнула изо рта в пальцы:

— А я Шелобей.

— Я знаю. Так-то я к тебе приехал.

— Ко мне? — Шелобей прищурился недоумённо.

— Тебе Жека разве не писал? Дела-а! Я-то думал, будет где вписаться.

Сумрачно и неправдоподобно, Шелобей припомнил Жеку из Красноярска. Кажется, что-то такое он писал — с месяц назад.

— А сам Жека где? — Шелобей сунул сигарету за ухо.

— Жека уже в Гамбурге. А ты сам не переживай, я сосед ненапряжный, семь дней могу вообще не есть. — Дёрнов размахивал рукой с окурком. — Чего стоишь? Тут места — завались.

Не сразу и кряхтя, но Шелобей вскарабкался на шкаф (тот заходил ходуном). Плечом Шелобей упёрся прямо в ворсистое пальто Дёрнова.

— Хорошее место! — заметил Толя. — Чёткое.

Шелобей улыбнулся вяло, но всё-таки спросил:

— Тебе лет-то сколько?

— Семнадцать с половиной. В мае восемнадцать будет.

— Ты… в школе же учишься, да? На каникулы приехал?

— Нет, конечно! — там зона сплошная. Я заманался, и ушёл.

— А родители?

— У нас разные взгляды на жизнь, я свалил от них. Вообще, я анархист. — Он кашлянул. — Ну. Немножко.

Шелобей рассмеялся, — но тут же сделался очень серьёзный:

— А основная деятельность?

— Бунт.

Толя Дёрнов спрыгнул на бетон подъезда и заходил (шкаф опять закачало, Шелобею пришлось упереть ладонь в потолок).

— Жить в мире без свободы и есть бунт. — Толя потянулся.

— Ну, Камю философ-то фиговый, — улыбнулся Шелобей, выуживая сигарету из-за уха.

— Я не читал. А надо? Да ты кури-кури, — расхаживал Дёрнов. — А ты, кажись, и не хочешь.

— Вообще-то я покурить сюда шёл.

— А слабо не курить? Два года не курить слабо?

— Не слабо.

— Ну-ну.

С уверенным видом Шелобей дел сигарету за ухо. Дёрнов расхаживал, заложив руки за спину, и насвистывал «Марсельезу», Шелобей внимательно оглядывал зелёные дурнотные стены, потолок, сходящийся, как будто гроб и насвистывающего Дёрнова. Так длилось минуту или две. Шелобей вдруг почувствовал себя ужасным дураком и закурил.

— А-ха! Попался! — Дёрнов рассмеялся (смех у него был противный и визгливый: как-то «хя-хя-хя-хя»). — «Как убивали, так и будут убивать!»

— Это откуда?

— Летов, — ответил он, ни секунды не удивляясь невежеству Шелобея.

А тот затянулся: сигарета млела и трещала.

— Не люблю Летова, — сказал Шелобей. — Как музыкант, Лёня Фёдоров гораздо интереснее.

— А я прусь нещадно: потрясает до глубины души и ваще. Мне кажется, это Достоевский в русском роке.

— Пф. Достоевский… — пробормотал Шелобей (и снова почувствовал, как внутри арестанты заходили по кругу.)

Они молчали. Дым расползался клубами и кольцами: он растекался и своими ужиками норовил залезть куда-то в уши. Дёрнов сел на ступеньку.

— Делай, что хочешь, — сказал он, щеками уместившись на кулачках.

— Чего?

— Делай, что хочешь, — повторил Толя и улыбнулся зубасто.

— Типа императив?

— Ага.

— Так просто?

— Да ни фига! — Дёрнов встал и взялся ходить опять, дирижируя мысли указательным пальчиком. — Засада же в чём главная? На самом деле — не так много ты и хочешь. Люди почему убивают и грабят? Потому что думают, что хотят убить и ограбить. А они не хотят. Хочется же того, чего нет… Вот эту сигарету, — Шелобей зажёг уже вторую, — вот эту сигарету ты разве хочешь курить?

— Не очень.

— Ну и вот.

Помолчали.

— То есть, надо сесть и подумать, чего я действительно хочу? — спросил Шелобей.

— Если хочешь, — ответил Дёрнов.

Тут Шелобей не удержался и опять рассмеялся, — но тут же раскашлялся. Он затушил бычок о стену (оставив угрюмый чёрный ожог) и аккуратно спустился со шкафа (Толя оказался ему по плечо).

— На сколько, говоришь, тебя вписать? — спросил он Дёрнова.

— Недельки на две. Освоюсь — так и свалю.

Они прошли в квартиру, на кухню (Дёрнов хлопнул дверью так, что стекло грохнуло). Шелобей бросил пельмени в кастрюлю и поставил чайник (потом Жеке напишет). Толя Дёрнов, плутовато поджав губы, оглядывал кухню, как бы подумывая, чего бы здесь умыкнуть (хотя умыкать-то было нечего — разве гитару в пылящемся чехле и совковую крутилку для винила в чемоданчике): он всё хватал какие-то перечницы, кружки и магнитики с городами России (хозяйские). Потом схватил зацветавшую картофелину в красивой пиалочке:

— А это что? — спросил Толя развязно.

— Да так… — Шелобей улыбнулся. — Положи на место, пожалуйста. — Он уселся на табурет. — Ты чего в Москве делать-то собираешься?

— Ну как… Жить.

— И нести анархию в массы?

— Ну не, это старьё. Мы отпечатали несколько прокламаций в Тбилиси — так я их сжёг. Сайт ещё делать пробовали, но его ж раскручивать надо, опять капитализм, невидимая рука — и ну нахер. Я от армии скрываюсь.

Толя Дёрнов плюхнулся на раскладушку.

— Погодь. — Шелобей пытался собрать мысли в кучу. — Прокламации? Армия? Тебе же семнадцать.

— Ну так заранее. Не хочу в шкафу ныкаться.

Чайник щёлкнул: престарело вздохнув, Шелобей разлил чай. Дёрнов (всё не снимая пальто) держал чашку как туркменский хан:

— А спать я буду на подоконнике. Там батарея, тепло. Ты мне подушку дай только, а я пальтом укроюсь.

Неохотно, Шелобей сходил за подушкой.

— На. — Он протянул подушку и футболку. — А то чего как бомж.

— Я не бомж, я закаляюсь.

Чай хлебали шумно.

— Я, знаешь, думаю, от амбиций это всё. — Отставив чашку, Дёрнов закинул руки за голову и раскинул локти доверчиво.

— Что — всё?

— Тоска по недостижимому. Все ж рокерами, миллионерам, нобелевскими лауреатами быть хотят…

— Ну не скажи, — Шелобей ухмыльнулся криво. — Не все.

— Ты сам-то кем хочешь быть?

— Никем.

— В смысле?

— Ну. Ты говоришь, все хотят быть кем-то. А я, значит, буду никем.

Дёрнов подскочил даже:

— Вот это я понимаю, ужас и моральный террор! И как? Получается?

— Да ни хера.

Не без досады, Дёрнов улёгся опять.

— А вот как думаешь, — спросил Толя у потолка, — кто первый панк был?

— Арнольд Шёнберг? — предположил Шелобей.

— Кто это? — Толя нащурился.

— Композитор-авангардист. В двадцатом веке жил.

— Хя-хя-хя-хя-хя! Ну ты дал! Нет, первый панк был Христос. Сам подумай: «Не мир я вам принёс, но меч»; «Царство Небесное силой берётся». Умер молодым. Ну, относительно… Кто-нибудь вообще видел, чтобы он мылся?

— Как минимум, когда его Иоанн Предтеча крестил.

— Ну так один раз — не считово. Вот ты Летова не любишь, говоришь. А ты «Сто лет одиночества» слушал?

— Фрагментами.

— Значит, не слушал.

Почти два с половиной часа они слушали этот альбом (Дёрнов постоянно останавливал и давал обстоятельнейший комментарий). Шелобей не очень себе в этом признавался, но две песни («Вечная весна» и «Свобода») ему даже понравились (в «Весне» ещё перкуссия такая странная, а перебор — как будто вечный поезд в никуда). За это время успели проснуться Тимур (бурят) и Руслан (подозреваемый в терроризме). Они зашли позавтракать и выпить чаю (это был «день тройного выходного»), — а нарвались на лекции Дёрнова об идиотизме Бакунина, имбецильности Прудона и слабоумии Кропоткина. Тимур был курьер, а Руслан работал в магазине «Лего». На всякий случай, Шелобей перевёл разговор на кино, включил БГ и отвёл Тимура в сторону.

— На две недели? — Тимур округлил, как мог, свои хитро-прищуренные глаза и стал окончательно похож на инжир.

— Да под мою ответственность! Ты ж Руслана подселил, так что и я… — Шелобей смутился. — Еда, одежда — всё за мой счёт.

— Да у тебя типа деньги есть! — Тимур рассмеялся, похлопал Шелобея по плечу и проследовал в кухню. Что этот вздорный мальчуган ещё расскажет?

Разговоры о том, что в Америке нет кинематографа, проповеди о том, как нужно трахнуть по государству, лекции про русский рэп и новый ренессанс… Когда всем оскучило любоваться на Дёрнова, ребята засобирались (вечер ухнул за окном): Тимур — на свидание, Руслан — в бар. Шелобей хлебал холодный чай и кумекал, что же ему делать с этим Дёрновым теперь. План отомстить Лидочке родился внезапно.

— Слушай, Толь, — сказал Шелобей. — А на новый фильм Триера не хочешь сходить?

— Он немец? Погнали. Люблю немцев — они шарят.

Собрались быстренько. Шелобей вручил Толе ключ и нахлобучил на него свою шапку. Шесть часов? Отлично — как раз успеют.

В лифте встретили соседа сверху, усача-саксофониста. Шелобей здоровался с ним за руку, но кроме «здрасьте» и «до свидания» никогда ничего не говорил. Вслед за Шелобеем, Дёрнов деловито протянул соседу руку и кивнул. Ехали в несуразной тишине. То ли от скуки, то ли по непоседству, Дёрнов скрёб только что выданным ключом по двери лифта. Вдруг — он ткнул ключом прямо в щель. Лифт встрял.

— Толя, блин! — крикнул Шелобей, но на подзатыльник не решился.

— Мы разве куда-то торопимся? — обернулся Дёрнов.

Пока Шелобей тыркал кнопку с колокольчиком и пытался вызвать лифтёров, Дёрнов набросился на саксофониста, и уже скоро они взахлёб толковали за политику («Вы знаете, что такое Иван-чай? Его можно растить на экспорт и зарабатывать дикие деньги! Но нет же — у нас есть не-е-ефть»). Свет погас: всё располагало к обсуждению музыки. Пока Шелобей брыкался с кнопкой — те двое перетёрли за Дэйва Брюбека и Чарльза Мингуса.

Они почти уже дошли до основ государственного устройства, когда дверь сама открылась и все вышли на четвёртом этаже. Спустились по лестнице — подъездная дверь отлетела. Надевая шапку, усатый сосед позвал ребят как-нибудь выпить пивка, — и исчез в непогоде.

Шелобей вообще в Перово живёт. Места отрадные, милые, добродушные, — а впрочем, и стрёмные (и очень советские). Возле Шелобеева подъезда дети вылепили снежных бегемотиков — три штуки: задумчивой стайкой они куда-то шли — по всей видимости, на юг. Но вероломный кто-то (возможно, собака) помочился на них — так что теперь у подъезда ютились три обоссанных бегемотика.

— Нам куда? — спросил Дёрнов, вжимаясь в воротник.

— Вон. Туда. — Шелобей указал.

Они шли глухими дворами, облезлыми дорогами и серыми, натоптанными, скользкими, скучалыми тропинками

— Индустриальненько, — заметил Дёрнов.

Шелобей многозначительно застегнул последнюю пуговицу и нахохлился.

Вьюга пугающе стлалась по безлюдному асфальту: ноги шумно шаркали, готовые в ней утонуть. Ветер трудился весь день: сугробы у него получались с точёными скульптурными краями. Верёвочки вьюги — выписывали туманные узоры.

Не без улыбки, Шелобей заметил, как Толя вытащил палец из кармана и нарисовал на капоте машины значок анархии.

Ночь уже набросила своё эфемерное покрывало на Перово, когда они подошли к метро. Высился безликий дом с промазавшей надписью: «Новогиреево» — и красная буковка «М» реяла над спуском к станции.

Невдалеке от гранитных боков перехода стояла женщина в розовом пуховике, с белой лошадью (она была уютно покрыта зелёной попоной), и завывала — в тон ветру:

— Люди добрые! Помогите на корм! Сколь не жалко!

Шелобей уже спускался по ступенькам, когда заметил, что Дёрнова нет рядом. Он обернулся — и увидел: Дёрнов взбирается на коня.

— Толя, блин! — Шелобей побежал вверх по ступенькам.

Женщина успокаивающими пассами дала понять Шелобею, что всё нормально, а всё же — цепко держалась за удила. С грацией королевича, Толя расхаживал неспешным аллюром вокруг них, как будто это ежедневная прогулка. Какой-то ребёнок даже захлопал в ладоши и стал просить маму тоже покататься. Но стоило хозяйке лошади зазеваться на Шелобея (объяснявшего, что они опаздывают в кино), как Толя своими говнодавами сжал белые бока — и унёсся галопом в переулки Перово.

Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп. Сначала поднять брови. Потом ошалеть. Медленно втянуть воздух. И — тупо смотреть на удаляющийся лошадиный круп (у её копыт был какой-то босой звук). Ну теперь можно и вдогон.

Они побежали. Женщина поскользнулась и упала, Шелобей вежливо её поднял, и побежал опять. Она ещё раз упала, Шелобей попробовал её поднять, но тут же бросил — и побежал дальше, дальше, уже не оглядываясь.

За поворотом на Металлургов дыхание кончилось. Немощный, Шелобей бухнулся в сугроб и стал искать зажигалку: сигарету он курил напополам с ветром. Хозяйка тоже доползла: она села в сугроб и разревелась. Она говорила всё, что полагается говорить женщине, чью лошадь украли. Он говорил всё, что полагается говорить парню, чей не-друг, не-приятель, а вообще непонятно кто — украл лошадь. Но не успела сигарета закончиться, лошадь с Толей обернулись: Толя спрыгнул, залихватски протянул руку женщине, поднял её из сугроба и вручил повода, как нечто крайне важное. Женщина с лошадью шмыгнула и побрела обратно к метро.

— Ты где езде выучился? — Шелобей затушил сигарету в снег.

— Да в Сванетии когда жил. Ребята научили.

Дёрнов громко харкнул прямо над собой и отбежал. Ветер снёс харчок Шелобею на плечо.

— Извини, — сказал Толя.

— Проехали. — Шелобей попытался смахнуть харчок, но только размазал. — У тебя телефон-то есть?

— Зачем?

— Чтоб на связи быть. Ну, вдруг тебе опять приспичит лошадь угнать.

— На связи!.. Ты не чувствуешь грохота цепей в этом слове?

Чтобы не встречать снова ту бедную женщину, они пошли к «Шоссе Энтузиастов». Вот тут, вот тут, не поскользнись! Немножко дворами, немножко промзонами, — но ничего, Шелобей-то район знает.

Три шатающихся парубка вывалились из подворотни (пятница, вечер). Шелобей взял Дёрнова за плечо и попытался их обойти, но те упорно (и как-то свирепо) лезли на их траекторию.

Все пятеро встали — кругом никого. Тишина.

Бездомный кот проорал противно: М-Я-Я-Я-В!

— Куда идём? — спросил гротескный мудак в шапке с помпоном.

— Домой, — промямлил Шелобей.

— Вы с какого района?

— С Перово, мы местные, — отвечал Шелобей.

— Чё-то я вас не помню. — Мудак улыбнулся.

Стояли. Молчали. Снег валился.

Кот продолжал орать как зарезанный.

Человек с помпоном вытащил нож и показал его — будто фигу.

— Давайте чё есть, — сказал он.

— С какой это стати? — взвизгнул Дёрнов. Шелобей шикнул на него.

— Налог, ёптыть. Тут типа таможни, хэ-хэ-хэ!

Троица рассмеялась. Дёрнов сперва тоже засмеялся, но понял, что зря. Шелобей полез усталой рукой в карман, искать кошелёк. Но тут — с дикой и ни на что не похожей решимостью — Дёрнов схватился за нож: за самое его лезвие. Мудак с помпоном оторопел и решительно потерял представление о том, как ему быть. Он то пытался отобрать нож, то пытался отойти, но Дёрнов не отпускал и железно смотрел прямо в глаза. Тихая кровь спокойно капала на снег и сворачивалась клочьями.

— Я же зарежу… — тихо, почти лепетал бандит.

— Мне насрать. Я анархист. — Дёрнов не отпускал.

Сила его неодолимого взгляда и запас крови в организме сделали своё дело. Человек с помпоном отпустил нож, все трое заизвинялись, почти тут же с Толей побратались и предложили розовый носовой платок. Немного нервно, человек с помпоном (Миша) рассказал, как недавно он нашёл травмат, а мама у него этот травмат отобрала. Кончилось тем, что они все пошли к Мише домой, где Дёрнов городил очередной вздор, а Миша слушал Eagles и плакал. Это потом уже выяснилось, что Шелобей всё перепутал, а Триер только в следующую пятницу, так что билеты ещё в силе, если хочешь — вместе пойдём.

Косматые хлопья бешено крутились в воздухе и мокро оседали на без того озябший нос. Благородного кирпича, с арками и высокими окнами, — сталинки обступали нас и почти обнимали, целовали в лоб (о, эти советские поцелуи!). Холодно было и снутри, и снаружи: мы с Шелобеем как два дурака сидели на лавочке невдалеке от станции метро «Университет» и пили ледяное пиво, пока Шелобей рассказывал мне о Толе Дёрнове — хотя сейчас он вообще-то поссать отошёл.

— И где этот твой Толя? — спросил я, растирая руки, синий губами (мы выпили по две бутылки; это была тупая идея).

— Да он не отчитывается, — раздалось из-за снежных тюлей на весь гулкий двор. — Ушёл утром, сказал по делам. Ну я вникать не стал.

— Странный тип…

— Ага. Я вообще не понял. — Он уже вернулся и стоял, застёгивая ремень: — Зато я в одну штуку врубился на днях.

— Какую?

— Пиво — это индивидуализм, водка — соборность.

Снег резво носился — будто духи ребячатся. Я допил последние глотки (стекло стукнуло по стенке мусорки), встал со скамьи и попрыгал.

— Ты слушал новый альбом «ГШ»? — спросил я, подрагивая.

— Не. — Шелобей приложился к пиву и сморщился. — Я вообще современных слушать перестал. Пустые они все какие-то, ну. И Хаски, и «ГШ», и, прости господи, «Айс Пик». Хочется ж чего-то настоящего, а нема. Не, есть, конечно, «4 Позиции Бруно», — но этого же мало.

Снег валился и валился — бесконечноидущий.

— Так сам и делай настоящую музыку, — сказал я робко.

— Ну как? Я же теперь «никто»… — Он допил и бросил бутылку. — Хотя «хочу быть никем» — тоже маска. Все мы смотрели «Персону» Бергмана… — Он подхватил рюкзак и сунул руки в карманы. — Короче, хер его знает. Давай, погнали.

Я кивнул, и мы замёрзшими шагами двинулись вперёд — к Лидиному дню рождения. Возле её подъезда кто-то тоже слепил бегемотиков (хотя это были скорее собаки): их пока не успели обоссать, так что они радовали гла… Погодите… Шелобей, ну ё-моё!

VI

Пантагрюэлисты уже были в сборе (их любезно вместила в себя уютная советская двушка). Я был знаком с Лидой, кое-что слышал об Эде с Леной (собственно, это их квартира) — и ничего об остальных (Шелобей Лидиным друзьям тоже был навроде интервента). Нерешительные, мы разувались и ступали по островам из башмаков, стараясь не угодить в гигантскую чёрную лужу (что было нетрудно: обуви в коридоре было как у тысяченожки).

Низкопрекрасная, Умилённобровая — со скучающим бокалом «Мартини» у правой щеки — нас встретила Лена:

— Да вы проходите-проходите.

Любое начинание в свои первые секунды нелепо и неловко: ребёнок, явившись на белый свет, первым делом в недоумении орёт; мужик, примеряясь, подносит кромку топора к полену; актёр, выползая из-за занавеса, сперва всё как-то мнётся — так и пирушка. Люди, которые при иных обстоятельствах и «приветами» бы не обменялись, кивают, вникают, бросают первые шутки, вяло смеются, пробуя этот смех на вкус, — и заговаривают бутылки, чтобы те развязали им языки. А дальше — глядь: попоище несётся, как неумелый лыжник по крутому склону.

Народу было человек пятнадцать или двадцать семь (арифметика пришла и заявила о своём бессилии). Комнаты почему-то никому не нравились (хотя в одной из них расположилось подлинно сибаритское кресло мотылькового окраса с обкусанными подлокотниками) — все курили на балконе, сидели лотосами на кухонном полу и тусовались в коридоре.

А пили! Это уму непостижимо, как мы пили! Милиционеры ахали, и прикрывали рты рукою (это возмутительно!), соседи весело стучали по батареям (претендуя на индастриал-концерт), прохожие завистливо вздыхали (ах, мне б туда!) и проходили под окном, а все ханыги, забулдыги, колдыри — нам бурно хлопали в ладоши.

Мы пили как свиньи. Мы пили до положения риз. Напивались в говно, в драбадан и в дымину. Ужирались в хлам, в зюзю и в сиську. Мы пили как боги. Да, именно, — боги.

Я вёл счёт: Эд выдул три бутылки пива (это всё был жидковатый лагер); Лена выпила три стакана «Мартини» со «Швепсом» и два водки с соком (банально, но эффективно); Лида высадила бутылку вина, потом ещё одну, ещё одну и увенчала всё водочным безрассудством; Шелобей пил вермут, вино, пиво, пиво, пиво, водку, вино, абсент — и догонялся сидром.

Всё это крайне важно, как это будет видно впоследствии.

Неприкаянно — как мужик с баннером «Цветы» — Шелобей ходил от одной компании к другой, попивая чей-то стакан вермута. Именинницы было не видать, да и Шелобей всё равно был без подарка.

Приткнулся он, в конце концов, в той комнате, где стояли колонки. Ребята сидели на тахте, врубали разную музыку и болтали.

— Я три слова на японском знаю, — говорила Бесконечноглупая с хвастающим видом. — «Извините», «спасибо» и «до свидания».

— Ну правильно, чё, — шмыгнул Затылкоблистательный, закинув ногу на ногу и раскачивая гостевой тапкой. — Извиняться, прощаться и благодарить — чё ещё нужно для этого ссаного общества?

— Кстати о японцах: вы слушали совместку Merzow и Boris? — окинул всех взглядом Бородохреновый. — Убойная тема. Я вообще послушал японских нойзовиков — оказывается, Курт Кобейн у них кучу фишек спёр.

— А я Skinny Puppy недавно заслушал, — перебил его Затылкоблистательный. — Они, короче…

— Так. Стоп. Если индастриал — то только Einsturzende Neubauten, — встрял Шелобей (как будто это он всех пригласил). В лицах проступило недоумение. — Как?? Вы не слушали Einsturzende Neubauten??

— Айнштур — чё?

— «Разрушающиеся Новостройки», Бликса Баргельд. Вы чё? Он от Ника Кейва ещё в восьмидесятые свинтил. Да блин, дайте я включу, это надо слышать.

Я улыбнулся и пошёл (уже слышал).

Тоже странствовал уныло: комната, комната, коридор, туалет, кухня. Тихокудрявая предложила мне коктейль «Белый русский». Я не отказался.

Забившись в угол, у холодильника сидела Лида и била ноготочком по стакану: губы — красные, как зимняя заря, рыжие дреды — разлетелись Горгоной: смеётся направо и налево, участвуя в девяти разговорах.

Они планировали поездки, зачем-то преувеличивая свою нищету (как будто до сих пор учатся в университетах), пили вино из пакетиков с трубочками (как детский сок), болтали про Джармуша, Керуака и Боба Дилана — они были битники. Но это был самый грустный вид битников: битники, застрявшие в Москве.

Перегнувшись через пять или шесть нетрезвых тел, я вручил Лиде книжку («Сатана в Горае» Зингера). Перегнувшись через то же количество тел, она сказала «спасибо» и чмокнула меня в щёку.

Лида вернулась к оборванному разговору, а я прихлебнул, облизал кофейные усы и потопал: я странствовал теперь с бокалом.

— Не хочешь пыхнуть? — из кладовки высунулась Щёкообильная и протянула обслюнявленный косячок. За её спиной виднелись голоса (даже весёлые), я мотнул головой, показал большой палец и дальше пошёл.

В самой большой (и самой пустой) комнате, на матрасе — среди воздушных шаров, — лежал Телефонноухий:

— Алло, мам? Да. Да. Мы сидим — и нам хорошо.

В кресле сидел Заторможенноречный (он всем представлялся как рэп-летописец) и говорил девушке, сидевшей на подлокотнике:

— А ещё меня по телевизору показывали….

— Ну! По телевизору каждый может. А вот если б тебя по радио показали…

На балконе всё забито — как на митинг (и все в куртках). Если высунуться в мороз улицы — можно даже различить дымчатый контур МГУ. Я стоял в комнате и через стекло видел, как открываются рты, как запрокидываются головы в смехе. Трудовая неделя — это мучение — кончилась: позвольте же людям насладиться акцизным счастьем!

Теребя эту мысль и всё фланируя, я обнаружил, что стою с пустым бокалом у комнаты, где оставил Шелобея, а оттуда звучит «Промышленная Архитектура».

И разговор. Я вслушался.

— …Не, я Бхагавадгиту не читал, конечно, но эта вся замута с колесом Сансары, по-моему, ничё так, — говорил Затылкоблистательный, уже захмелевший глазами (клюкнули по-богословски). — Выполнил квест — поднялся на ступеньку. Это логично.

— Ты сдохнешь и тебя сожрут черви — вот это логично. — Шелобей взял стакан вина, который ему кто-то принёс (это был я).

Потом говорили про Христа. Дальше про Гитлера. Странным образом разговор скользнул на 11 сентября 2001-го.

— Да сам Буш эти башни и взорвал, — сказал Затылкоблистательный невозмутимо.

— Да это ж неважно, кто именно взорвал. Хоть Путин.

— Ну да, ну да. А бомбу под советский союз Ленин подложил.

— Типа того. — Шелобей явно норовил бежать в метафизику: — Смысл в том, что человек — просто самое запутавшееся животное.

— Какая нахрен путаница, если речь о конкретном человеке?

— Конкретный человек — это и есть все остальные.

— Брехня.

— А вот и не брехня!

Спор становился всё более абстрактным. Аргументы становились всё более вокальными.

В дверь влетела Лида (она искала карты): вместе с ней в комнату ворвался запах ромашки, страдания и му́ки. Шелобей как бы вспомнил, что он здесь забыл, и увязался хвостиком за ней. Лида — то ли специально, то ли правда ничего не замечая — всякий раз стремилась вон, стоило Шелобею оказаться в одной комнате с ней.

— Как дела? — сказала она небрежно, столкнувшись с ним в коридоре, когда никак нельзя было ничего не сказать.

— Нормально. А у тебя?

— Просто блеск! — И улетела в кухню.

Шелобей ещё сколько-то мялся: догонять ли? Тут он заметил меня и обрадовался компании:

— Не, ну ты видел, а?

— Да ладно тебе. Тусовка всегда похожа на вальс с препятствиями. Особенно день рождения — со всеми же хочется поболтать.

— Ну да, ну да… — Намагниченный, он пошёл опять за Лидой.

Меня вдруг выхватил Эд (немного похожий на троллейбус) и взялся расспрашивать о том и о сём. Я отвечал невпопад и вздор. Сказал, что в салоне красоты у меня и не люди как будто, а роботы: у всех ипотеки, кредиты, дети — и всякая, там, серьёзная фигня.

— Ну. Самые серьёзные люди, каких я видел, были покойники, — сказал Эд. (Причёска у него — самурайская луковица.)

— А ты кем работаешь?

— В крематории, на органе играю.

Бокал, кстати, был пустой. На водопой? На водопой! Ну давай-давай.

На кухне все слились в поэтическом экстазе и читали свои лохматые стишки. Я устроился между Шелобеем и Меднозадумчивой (ножки у неё были как у рояля).

— Ребята! Там речь на столе! — влетела Лена.

Про поэзию все с готовностью забыли.

В комнате с колонками располагался могучего происхождения советский стол. На этот постамент вскарабкивались люди и говорили добрые слова имениннице (заунывно-однообразно; люди вообще одинаковы в приятностях: мерзости — вот где проявляет себя индивидуальность). Речи и чоканья сами собой превратились в драку подушками и какими-то поролоновыми штуками.

Шелобей стоял поодаль от весёлого комка людей и смотрел на нас дико. Я обернулся на него: чей-то локоть въехал мне в затылок: удар, падение, отполз; не отлипая от стены — поднялся рядом с Шелобеем.

— Ты чего? — спросил я весело.

— Это какое-то безумие. Зачем они? Почему? — шептал он в ужасе. —Останови их! Пусть они замрут! Замёрзнут! Не шевелятся! Навсегда! Навечно! — Шелобей пытался закрыться от них руками.

И дерущиеся как будто в самом деле стали застывать: клянусь эфиром! рука с поролоновым мечом делает взмах — жадный и кровавый, — но не опускается на голову; поверженная Лида скрючилась на полу буквой «ю» и продолжает хохот; эпически изогнувшись, Затылкоблистательный ловит в живот удар и бросает подушку в неприятеля; на столе — Лена заторможенно взмахивает бёдрами в неистовом танце, с полной чашей над головою.

— Прекрати ты, — говорю ему. — Я тоже читал «Смерть в кредит».

— А там такое было?

— Ага. Когда мимо витрины суета городская несётся, а он их хочет заморозить.

Кончилось быстро. Красные, отпыхивающиеся, все ступали по перьям из раскуроченных подушек. Вдруг — аккорд: Эд достал гитару. Где? Где? В другой комнате? Все туда!

На полу — амфитеатр: следили за маэстро, взмахивая рюмочками и светски перешёптываясь (то есть, были громче гитары). Это был пузатый дредноут, чёрный; Эд не пел — только бренчал: его пальцы непринуждённо бегали по грифу, извлекая затейливые соло.

— Дай сыграть, ну? — стал канючить Шелобей, убирая за пазуху уже пустеющую фляжку с абсентом.

Эд наигрывал и спрашивал, как давно Шелобей играет: гаммы наяривает или так, просто? Шелобей сказал, что просто.

— А. Я понял. Ты пошёл не по дороге нот. — Эд вручил гитару.

Шелобей только разминался, когда прибежала Лида.

— О! Давай «Лампу», «Лампу» давай! — запросила она.

Кто-то заказал «Сплина», кто-то крикнул «Давай блатную!», но Шелобей (с лёгкой надменнотцой) хмыкнул и стал играть Фёдоровскую «Лампу».

Там чудное совершенно вступление: удар по аккорду (как бы с почёсыванием), дальше палец скользит по басовой струне — и только затем звенькают нижние. И — слова:

Я столько падал…

Я столько падал — столько же вставал.

Хотелось крикнуть, но…

Шелобей споткнулся и подслеповато посмотрел на непокорные пальцы. Он начал заново: вступление, кусочек куплета — сбился.

— Там «ре», — подсказал я ему тихо.

Он молча отмахнулся и ещё несколько раз попробовал (сбиваясь всё на том же заколдованном месте). Не растерявшись, перешёл на «Дорогу» (всё Фёдоров), — но ритм убегал от пальцев, струны дребезжали пьяно. Попробовал Д’ркина — тугие аккорды и переборы не давались.

— Давно не играл просто, — буркнул он.

Всё сменило жалобное четырёхаккордие. Я сразу узнал Башлачёва.

Когда злая стужа снедужила душу

И люта метель отметелила тело,

Когда опустела казна…

По коже проползло ощущение неуместности. Тут как бы пьянка, весело, ты чего, блин, устроил?

Пречистой рукою сорвать с неба звёзды,

Смолоть их мукою

И тесто для всех замесить…

Мороз пробирался внутрь. Гитара, музыка, искусство — ворота в надчеловеческие состояния, куда-то вон отсюдова. И настоящая музыка неизбежно связана с ощущением, что сейчас вбегут люди в форме и арестуют за предательство реальности…

Да не спрячешь души беспокойное шило,

Так живи — не тужи, да тяни свою жилу

Туда, где пирог только с жару и с пылу,

Где каждому, каждому, каждому станет светло…

Долетали обертона последнего аккорда: долетали и таяли. Хлопать было как-то глупо. Я огляделся: слушателей оставалось четверо (кто-то — даже дал храпу на матрасе). Лида со смутным видом встала и ушла. Шелобей вручил гитару Эду и тоже встал.

Тусовка изменила тональность. Совершенно незаметно все перепились: кто-то ещё держал себя в руках, а кто-то уже выпал.

Неловкость прошла, удаль с благодушием тоже, богословские разговорчики оставили на следующий раз, танцы оттанцевались, откровения тихо шли на убыль: подходила очередь уныния и прелести. Самые прелестные души собрались в очередь у туалета (блевать в блевательницы), иные заснули, вцепившись в приунывшие стаканы, другие уходили (их ждала прелесть проснуться дома с похмела) или же на прогулку до круглосуточного (довольно уныло, хотя и с весельцой).

В коридоре блаженно распластался на полу Звездоподобный: он вяло бормотал, не разлепляя глаз:

— Нет, вот если бы Христос подошёл и сказал: «Талифа куми», — я бы пошёл. Я бы встал и пошёл. А так — не…

Прямо над ним стоял унылый Шелобей, держа прелестную Лиду за плечи.

— Два слова. Умоляю, всего лишь два слова, — говорил он ей.

Закатив глаза, Лида сказала «ла-а-адно», и он повёл её на кухню. Два чувака в проёме переглянулись и пошли за ними: интересно же!

На кухне парочка сидела на одном табурете и жадно целовалась. Ещё трое стояли и обсуждали, какое раньше пиво было вкусное. На плите — флегматично закипала кастрюлька с сосискам.

Планировка квартиры была вся исполнена странностей: к примеру, в эту самую кухню было два хода — из коридора и из комнаты, в которой колонки. Ход в комнату был с безвкусной аркой и без дверей (их когда-то вышибли по пьяни). Роль перегородки исполнял шкаф-стенка, но слышимости это не умаляло: вполне отчётливо звучал Screamin’ Jay Hawkins. Шелобея это до странности мало занимало: он был пьян невозвратимо и, кажется, уже отчаялся на какое-то невиданное дело.

Из заднего кармана джинсов он с неуклюжестью выудил сложенный вчетверо листок (руки отплясывали морзянку), бросил на Лиду убийственный и в то же время как-то умоляющий взгляд (она скрестила руки на груди и вздёрнула носом вопросительно). Зрители шептались и припивали. Двое на табуретке набрасывались друг другу на губы. Screamin’ Jay Hawkins орал. Шелобей стал читать:

— Дорогая моя Лидочка (я знаю, что никакая не «моя», что «дорогая» — атавизм, а «Лидочка» — сопли, и всё же), это положение становится невыносимым. — Шелобей злобно тараторил и совершенно не отвлекался от листа. — Кажется, ты хочешь стушевать всё в ненавязчивую дружбу. Предупреждаю: не получится. По одной довольно тупой причине: я тебя люблю.

Милая моя Лида. Я люблю тебя глупо, грустно и смешно. Наивно, безудержно и по-настоящему. До потери себя, до безобразия. Я хочу орать об этом на всю улицу, — хочу кричать тебе это в правое ухо, в левое ухо, в нос: и чувствую — нельзя… Мне кажется, что я советский писатель на свидании с советской цензурой. Я не знаю, что мне делать. Я чувствую от тебя только сковывающие кости Бореи. Я боюсь, что уже не нужен тебе. Или нужен, но как-нибудь так — навроде брелока…

Чудесная и неземная моя Лида! Не хочешь говорить, что случилось, — хорошо, не говори. Ты как-то обмолвилась, что сама ничего не понимаешь, но согласись — ты знаешь и не понимаешь, а я и не то, и не другое. Меня убивает, что ты держишь вид как ни при чём: будто мы вчера познакомились: будто всё это можно спрятать в какой-то чулан…

Волшебная и божественная моя Лида! Это очень эгоистичное письмо: я сшил его из нытья и скулежа. Что я вообще хочу сказать? Требовать, чтобы ты не уезжала в Израиль? Это же смешно. Наверное, хотел сказать, что я очень слабый человек. Я тебя жду, Лидочка, очень жду, — но, кажется, не смогу прождать вечность. И чего тогда стоит моя смешная любовь?..

I don’t care if you don’t want me!

I’m yours, right noooow!

— Джей Хоукинс продолжал орать.

Шелобей решительно был опустошён и не имел сил даже покраснеть: он прятал свой взгляд в дочитанный листок. Понимая остроконечность ситуации, я оглядел присутствующих в кухне: все они смотрели как-то мимо Шелобея и не знали, куда девать руки. Целующиеся оторвали губы и с дрожью глядели друг другу строго в глаза. Даже сосиски, всплывшие в кастрюльке, как-то сердобольно обходили взглядом затравленного Шелобея.

После оглушительно пустых десяти секунд, Шелобей длинно посмотрел на меня — и увидел в моих глазах сочувственную пелену.

Лида ушла ещё в самом начале письма.

— Извините, — сказал Шелобей и протиснулся вон, на ходу разрывая письмо в клочья.

Молчание длилось.

Из комнаты с колонками захрипел Том Уэйтс.

Странноликий отделился ото всех и подошёл к плите. Он переставил кастрюльку — показался синий языческий огонёк. Странноликий наклонился и прикурил: в носы ударило табаком.

— Они типа репетировали что-то, да? — спросил он.

Я протолкнулся — («Да, да!») — и стал разыскивать Шелобея (его, разумеется, не было). Я вернулся в коридор и стал искать свои ботинки.

— Если хотите, можете на ночь остаться. Есть спальники.

Я скользнул взглядом вверх и понял: это Эд.

— Да нет, спасибо, — отвечал я. — Мы как-нибудь… Наверное…

— Ну как знаешь. Если что — возвращайтесь. — Он тепло пожал мне руку и покивал.

Выйдя в этот засморканный подъезд, я сразу пошёл на лестничную площадку. Шелобей сидел на ступеньке двумя этажами ниже и бессмысленно смотрел на облупившуюся краску. Я подсел.

— Не надо меня утешать, — сказал он очень спокойно.

— Я не собирался.

Молчание продолжалась. Не то лампочка, не то трубы — что-то ровно и светло гудело: казалось, что мы в китовой пасти.

Ловким движением Шелобей выудил сигарету прямо из кармана (странный навык), она надломилась пополам и бестолково заторчала табаком. Шелобей пустил её между перил. Сигарета упала неслышно.

— Иди назад, а? — сказал он.

— Да мне и тут нравится.

Я посмотрел на Шелобея: волосы у него были засалены, а на виске вздрагивала беспокойная вена. Он был похоронного цвета.

— Нет никакого мира, Елисей, — сказал он, — это всё обман.

— Не такой уж и обман.

Мой голос звучал слишком простецки. Я сам засомневался.

— Вечно так: ищу настоящее, а нахожу проблемы, — сказал Шелобей.

Слова дрожали на его губах, а ступеньки были холодные.

— Слушай, Шелобей, я забыл сказать. Я говорил же с Лидой.

— Ой, можешь хотя бы ты не начинать?

— Погоди. — Шелобей хотел подняться, но я его усадил и с настойчивостью всё держал за плечи. — Послушай, я говорил с Лидой. Она сказала, что с Израилем ни фига не наверняка. У неё ж татуировки, они это не любят. И вообще — если захочешь, ты можешь с ней поехать. Не знаю, почему она сама тебе это не сказала.

Шелобей прижал вдруг ладони к глазам (самой пухлой частью, где кисти начинаются) и расхныкался:

— Господи, какой же я тупой…

Я сильнее сжал ему плечи — потому что ничего умней не мог придумать.

— Хочешь, — сказал я, — хочешь, назад вернёмся? Алкаха осталась ещё.

Он зашмыгал и отёр глаза:

— Ну не, это будет уже совсем тупорыло.

Я согласился. Согласился и достал телефон — посмотреть время.

— До метро ещё минут сорок… — сказал я и задумался. — Слушай. А погнали по трамвайным рельсам гулять? До метро какого-нибудь?

— Ты прикалываешься? — Он убрал ладони: глаза у него были красные, робко улыбающиеся.

— Да нет. Серьёзно.

И совершенно серьёзно мы вышли из подъезда, перебежали Ленинский проспект и путаными дворами добрались до улицы Вавилова: пойдя по рельсам (снег мелко сыпал и даль убегала мглисто), мы заорали Башлачёвского «Ванюшу»:

Душа гуляет —

И носит тело!

VII

Рассунув по карманам силлогизмы, антиномии и горстку ностальгии, — я подходил к универу (одного препода навестить). На карнизах улеглись не долетевшие до земли сугробы, бежевые кирпичи от вечера сохмурились, а вверх стремилось шесть, семь, восемь — девять этажей.

У входа — ёжатся, дрожат и фыркают курящие студенты.

Мимо охранника — под турникетом — прямо в холл. Новогодняя ёлка (какая-то зачуханная) уже водворилась, впереди опаздывает неземная девушка с авоськой, полной остроуглых книг… Нет-нет — мне не в этот корпус.

Через обласканный снегом дворик (в котором так приятно тайком покурить) в пятый корпус (который самый убитый) — лестница, отплёвывающаяся штукатурка, трещины, украшенные скобами. «Бога нет», — надпись. «Не курить», — ещё одна. «Верните власть Медведеву!» — это третья. «Великий террорист — рычаг, могущий перевернуть миры» — эта даже с подписью: «Кнут Гамсун».

Седьмой этаж.

Половица скриплет, света нет — иду по темноте. Дверь в коридор, следующий: лампа — люминесцентная — помаргивает. Коридор плетётся вдаль, слева, справа — приоткрытые аудитории: они пусты, глухи и свет там выключен (можно завалиться спать). Я иду, заложив руки за спиной и вслушиваюсь в удары своих каблуков. Лёгкий запах зацветающей воды, одинокие, опустелые пространства — и мысль: «В космосе нет музыки».

Семьсот сорок третья: в неё три двери, но настоящая одна (меня не проведёшь). Аудитория смежная, даже коммунальная (этот корпус — бывшая гостиница). В одной комнате — Стелькин (я, собственно, к нему), в другой — талдычат по-английски, а двери между ними нет. Столы зелёные, гадкие; стулья без спинок и ножек. (Мы с Шелобеем тут как-то пиво пили и «Голову-ластик» вместо пар смотрели.)

Шмыгнув мимо англичан, заглядываю: студенты болтают и залипают в телефоны.

— А Стелькин здесь? — спрашиваю.

— Да, здесь, — отвечает заспанная девица.

Я делаю шаг и оглядываюсь.

— Но его здесь нет.

— Да, нет, — отвечает та же.

Стою. Не знаю.

Студенты за партой болтают:

— …А ответить надо: «Что-то я здесь одноглазых не наблюдаю».

— Ты где этого набрался?

— В школе.

— Чё-то я в неправильной школе, видимо, училась.

— Ты просто училась в школе для аутистов.

Помявшись (сесть ли?) и оглядев студентов, я вспоминаю, что как раз хотел в туалет. На седьмом этаже только женский, а до мужского надо спускаться на шестой… Да всё равно делать нечего.

Ступаю на кафель уборной и слышу — конский храп. Борясь со смутной догадкой, стучу в дверь. Храп даже не думает исчезать. Ещё раз, громче, — стучу. И — для уверенности — прибавляю:

— Аркадий Макарович?

Храп сменили удар, сдавленное «чёрт возьми!» и поспешное:

— Графинин, ты, что ли?

— Я, Аркадий Макарович. Вы там спите?

Он заныл:

— Мой мальчик, я напился в ужасающую срань!..

— Аркадий Макарович, там студенты ждут. Вам надо идти.

— Я не могу, Графинин.

— Почему?

— Какой-то хмырь окаянный стащил мои вещи.

— Вы голый, что ли?

— Ага, блин.

Я осмотрел свои ноги и задумался.

— Что, даже трусов не оставили? — спросил я.

— Трусы трогать не стали, работали профессионалы. — Он вздохнул с присвистом и, кажется, вскарабкался на унитаз.

Я положил пальто на подоконник и принялся расстёгивать ремень — профессору штаны нужней, чем мне.

Под дверцей я передал ему футболку, джинсы и сапоги, а сам запахнулся куртку, похожий на погорелого еврея.

Стелькин, пока одевался, рассказывал из-за двери:

— Да, блин, как всегда. Принёс Единицын коньяк пятилетний — день рождения у него там или ещё какая лабуда. Ну мы распили на кафедре… Графинин! Ну ты и дрищ!.. Да. О чём, бишь, я? А потом с Болванской две бутылки шампанского высадили. Ну, захотелось мне её за грудки пощупать. Вокруг стола бегаем, она ржёт, как свинья резанная. Потом пропёрло меня на блёв: памятуя, что занятия в пятом корпусе, — я героически попёрся сюда. О, мой мальчик! Я наблевал девяносто три бидона, я лишился всех своих внутренностей, я изрыгнул целое мироздание — убрался, и уснул прямо на толчке. По всей видимости, именно тогда какой-то вшивый студиозус, пренебрегая субординацией и банальными правилами этики…

— Хам!

Дверь отворилась: Аркадий Макарович вышел шаркающим шагом, и уставился на меня с бандитским прищуром:

— Ну как?

Взгляд его был прекрасен, как руки, дрожащие поутру. Эллинский нос с аристократической горбинкой был неотразим, как бычок на детской площадке. Огромные свисшие руки были печальны, как ожирение. Изрядная борода его была ухожена, как русская деревня. С испитым лицом, напоминающий несколько бобра, он стоял в моих джинсах и в моей футболке: незатейливый рисунок белой стиральной машинки на синем фоне и надпись «Sonic Youth». Это была моя любимая футболка — и Стелькину она была в облипон.

— А вам идёт, — сказал я невозмутимо.

Он сделал два шага, всё пытаясь расправить зажатые плечи:

— В какой аудитории лекция энта?

— Семьсот сорок три. Она этажом выше.

— Ага, — сказал он хмуро и исчез.

Я посидел на подоконнике, как дурак. Постоял, переминаясь от холодного пола, как идиот. Порасхаживал из одного конца в другой, как придурок. Поглядел в окошко — чёрное-чёрное. До конца пары час, если не больше… Со скуки заглянул в другую кабинку: на унитазе лежали вещи Стелькина. Я развернул чёрную футболку, на которой был смайлик с глазами-крестами и надпись — «Nirvana».

Вещи Стелькина свисали на мне, под мышками я волок куртки — свою и сине-жёлтую (лыжную) — Стелькина. Студенты всё ещё опаздывали и шелестели пуховиками, так что я надеялся проскочить под шумок.

— А! Привет, Графинин. Мы как раз про тебя говорили.

Стелькин пожал мне руку, и я отправился, усеянный взорами, к самой дальней парте.

— И вот, дети мои… — Стелькин снова сел на стол: его мыльный взгляд невозможно косил. — Получается, что трикстер — это ваш отсидевший дальний родственник. Достаточно близкий, чтобы его не любить, но недостаточно далёкий, чтобы его спровадить…

Насколько я знаю, свою карьеру ханыги Стелькин начал, когда от него ушла жена. Ни я, ни Шелобей не могли припомнить дня, чтобы Аркадий Макарович не был пьяный или с бодунища. По университету ползали слухи, что он варит самогон — чистый, как слеза покаявшейся грешницы (истинно, истинно!). Ещё бродили слухи, будто у него в Клину есть любовница-карлица, которой он посылает все свои сбережения (ну, это басни). А ещё болтали, что он и степени-то никакой не имеет и не преподаватель он никакой, а на самом деле Аркадий Макарович — водитель троллейбуса, а здесь он просто по приколу (троллейбус он в самом деле когда-то водил: докторскую по Гёльдерлину писал прямо за баранкой). Говорили даже, что он отсидел в тюрьме пять лет за убийство (но что Россия, как не тюрьма?).

— …Другое дело — двойник. Этот не зовёт вас грабить ломбард и висеть на виселице: он сам грабит ломбард, а висеть заставляет вас. — С пошатывающейся пьяной грацией Стелькин заходил. — На самом деле, двойничество оправдано тем, что у человека два глаза. — Он сложил руки биноклем. — Потрясающе, не правда ли? — Он уставился в свой бинокль на какую-то девицу и тут же развёл руки. — Мотив двойничества в литературе это вам не в тапки срать! Эдгар По. Гофман. Стивенсон. Андрей Белый. Набоков. Борхес. — На каждое имя Стелькин делал жест конферансье. — Да что я буду перечислять? Вы ж ничё не читаете. Так. Про кого бы вам затереть?.. Ну давайте Достоевский и Селин. Только когда будете гуглить второго — не путайте его с ментом из «Улиц разбитых фонарей», лады?

Про Стелькина мало знали, ещё меньше — понимали: я не уверен даже, что он действительно Аркадий и действительно Макарович. Самая популярная версия твердила, что Стелькин то ли был, то ли хотел стать актёром. Вроде как, мечтал сыграть Ставрогина, но подсовывали ему только Собакевича. Разумеется, студенты и студентки вились вокруг него стайкой, дарили взгляды, полные религиозного восторга, и то и дело бросали шапки в потолок. Помнится, кто-то спросил у него: «Почему вы до сих пор не стали президентом?». Тогда Стелькин посадил нерадивого студента на коленки (остальные радостно расселись полукругом) и стал рассказывать ему сказку: не помню, в чём там дело было, но сказка была какая-то депрессивная. Вообще, Стелькин писал пьесы, но ставили их только в провинции. Он сочинял стихи, но читали их только наши студенты. Он пел песни под аккордеон, но слушали их только соседи по лестничной клетке…

— …Автор не только уныло разыгрывает мотив допельгангера, но и ведёт хитрую игру, которую яйцеголовые филологические мужи называют «внутриязыковое двуязычие». Голядкинское «я ничего, я сам по себе» — нужно… Для чего, дети мои? Ну! Ну! Зачем парни на попоищах на гитаре перед барышнями играют? Для само-утверж-дения! Ну вот, и Бахтин пишет, что Голядкину надо утвердить себя, но поскольку никто на него не смотрит — приходится утверждать перед собой. Сначала он раздваивается изнутри, а потом до кучи раздваивается снаружи и появляется Голядкин-два. Прикольно, да? Ну, критика, конечно, «Двойника» с говном смешала… Да, в общем-то, и правда дрянь вышла, — но дрянь интересная! Кстати, когда Достоевский возвращается из ссылки и пишет «Вечного мужа» — все «не свои» слова он уже стыдливо закавычивает…

«Да не друзья вы мне! Не друзья!» — повторял Стелькин студентам упорно (и как бы отгораживался, — что не мешало, впрочем, перекурной болтовне). Не помню, как мы с Шелобеем подружились со Стелькиным, но помню впечатление от его дома: что-то сумбурное, дионисийское — не то «Алиса в стране чудес», не то разросшаяся советская кухня: извечно кипящие кастрюли (приходилось напоминать выключить газ), бесконечный самогон (конечный, конечный), непрестанные гости (актёры, поэты, бомжи, клоуны — иной раз и в одном лице).

— …И вот этот Селин, этот нищий злыдень и пишет, как Робинзон будто бы преследует Бардамю. Как я уже говорил, двойник часто выполняет функции трикстера. Но тут ещё такая интересная штука есть: как и у Достоевского, вся эта катавасия реалистически мотивирована. Повествователь у Селина парень совершенно ненадёжный, а граница между реальностью и сном снята, ведь Бардамю то и дело плавает в лихорадке — из-за малярии, которую он цепанул в Африке…

Сидя этакой купчихой с чаем (нет-нет — у него кофе с молоком), Стелькин бессовестно домоседствовал. Вытащить его куда-то, где ему не заплатят или не нальют, было мучительно трудно. Зато каждое лето он ездил куда-то в Подмосковье устраивать реставрации: они рядились в латы и картофельные мешки, представляя себе, что они в Средневековье: пошивали дублеты, шоссы, упеланды, шутовские колпаки, гульфики…

— Так. У нас пара во сколько заканчивается? — спросил Стелькин.

— Через пятнадцать минут, — ответила студентка.

— У меня есть, конечно, ещё одна тема… — Он стал копаться в воображаемых листах. — Давайте я вас пораньше отпущу, что ли?

Аудитория согласно проскрипела стульями и зашебуршила сумками. Я неторопливо встал из-за стола и подошёл, подавая Стелькину его куртку.

— Ну признавайся, Графинин, ты мои вещи стибрил, а? — Его глаза весело округлились.

— Нет, они в соседней кабинке лежали.

— Ну-ну. Ты не читал, что идолопоклонничество — смертный грех?

— Читал. — Я почему-то покраснел.

— Ладно. Пошли.

Мы зашли в женский туалет (впадлу спускаться) и обменялись сначала футболками, а потом джинсами. Как раз когда я продевал ногу во вторую штанину, в туалет влетела какая-то девушка: она стала на месте, осмотрела нас внимательно — (мы застыли в растерянности), — прыснула и попятилась: уже скоро она топотала по коридору, громко крича:

— Там Стелькин к мальчику клеился!!

Стелькин продолжал застёгивать ремень:

— Ничего умнее придумать не могла? Ладно бы: «Все сюда! Тут Стелькин оргию устроил!»

Звучало как юмор: я хмыкнул.

Пока спускались по тёмным лестничным пролётам, я рассказывал весь этот днерожденческий вздор. Стелькин внимательно кивал, но ничего не говорил. Выйдя на улицу, мы уткнулись в московскую паузу. Стелькин закурил, а я брякнул:

— Я думаю, а может, вообще перестать с Шелобеем общаться?

Стелькин — держит руку с тонкой сигаретой у лица, как бы бокал. Глаза у него с мешочками — точно богомол пялится.

— Ну и зря, — говорит он.

— Почему?

— Потому что ты без него можешь, а он без тебя нет. — Стелькин примолчал, медленно затянулся и продолжил: — Ну вообще, ты сам никого не слушай. Розанов вон писал: «Любите тех, кто любит вас». Сам разве так делал? Да нихера. Или Толстой, блин, граф: «Надо работать и любить всех», — на следующий день в дневнике: «Не работал и никого не любил». Гони эти мысли, гони! А вообще… А вообще… — Стелькин прищурился весело и изменился в улыбке: — Ты как насчёт пузяку водки раздавить?

Последний раз мы давили пузяку водки, когда после чебуречной на «Тверской» решили догнаться и пошли пить в какой-то подъезд.

— Да нет, спасибо, у меня работа ещё…

— Ночью? — Стелькин засмеялся глазами.

— Ну да. Ночные клиенты.

— Чё, чё, чё, а кто нынче ходит стричься по ночам? — Он сделался серьёзен и лыс.

— Всякая нечисть.

— Ну правильно, правильно, мой мальчик. На пенсию надо зарабатывать… Хотя до неё дожить-то теперь… Н-да. — Стелькин держал в пальцах уже пустой фильтр и высматривал в окнах напротив нечто. — Ч-ч-чёрт! И чем я думал?

— Вы о чём?

— Да когда Болванскую пощупать пытался. Она же страшная.

— Ну да. — (Это была безусловная правда.)

— Вот и говорю я: чем я вообще думал? — Стелькин покачал головой, а потом медленно наклонил взгляд по направлению к своей ширинке. — А! Ну понятно.

Мы поржали, пожали друг другу руки, сказали «в добрый час», — и разошлись.

Стелькину сорок четыре года. Сам он себя называет «дед-пердед».

VIII

Я покормил Варьку (такая наглая — просто бандитка), заварил чай и сел за своего «Шелобея». Вещь косматая, нелепая и спотыкающаяся: всех забот у Шелобея было — любить свою Лиду и судорожно перебирать тиреистов.

Он успел уже съездить автостопом в Казань (не помню, правда, зачем), написать главу очумелого трактата о длине тире (после разговора с Виктором Шкловским, который почему-то фигурирует не иначе как «старик Шкловский»), спасти друга от алкоголизма (через двадцать страниц он снова запьёт), обидеть маму и тут же помириться (кажется, речь шла о новых джинсах), изнахратить тысячу рублей, переходя Сетунь вброд (даже утюг не спас!). Он ехал теперь в Петербург — на «собаках», зайцем. Какая-то бывшая у него там была, — хотя вообще он не по этому поводу. Или по этому? Кажется, я хотел… Да. А вот тут интересно.

23

— Если ты сейчас же не объяснишь, какого хрена мы тут ищем, я пойду искать хостел, — взбунтовался Елисей.

Беготня от контролёров и два дня дороги — это понятно (ночёвка в Окуловке на вокзальных скамейках из железа — занятие паскудное), но чего сразу орать-то?? А что ответить — Шелобей и не знал.

Битый, измученный и совершенно бесконечный уже час они блуждали по Литераторским мосткам. Только приехали — свернули на Лиговский, прыгнули в босоногий трамвай и скукожились, подрагивая от бессонницы.

А вот если б прогульнуться немного… Или вздремнуть на лавочке хоть десять минут… Но нет же — надо переться! Это у Шелобея такая теория была (вдобавок к той, что об африканском двойнике, который весь из себя шиворот-навыворот: Шелобей — закурит, а тот мальчонка голозадый — бросит): считал он, что самые лучшие и нужные вещи делаются только на пределе, на самом распоследнем издыхании. А потому, как Елисей ни ныл, Шелобей поволок его на кладбище (два дня дороги) — буквально на часок (два дня дороги!), ещё успеют нагуляться (два дня дороги и без сна!!).

— Тут разве плохо? — спросил Шелобей с обидой.

А было хорошо. Мокрое утро, зеленеющие робкие тропки… От липкого снега (гадость какая!) не осталось и следа (зато образовались океаны грязи). Задумчивая зелень, осклизлая дорожка… А сквозь забрало коричневых, в насевших капельках, веток — шутливо щурится солнце (ещё ночью был дождь).

И тут же — угрюмые каменные плиты, замшелые кресты, рыдающие ангелы в неудобных позах. Он тебе не муж? — Нет. Надгробия смотрят на прихожан хладнокровно: они не всхлипывают — только протягивают годы жизни проходящему взгляду. Веришь в воскресение душ? — Нет. Шелобей видел раз похороны: по кладбищу проходил, тоже гулял и встретил — процессию; трубачи надували щёки, извлекая Шопенов марш, люди шли косолапо за гробом; а Шелобею было так всё равно, так всё равно… Гниль и плесень?..

Стояли теперь неподалёку от ухоженной могилки Лескова (на камне выведено: «От благодарных читателей»). Елисей стоял нараспашку, сунув тощие руки по дырявым карманам парки, и ожидал объяснений. Шелобей понял, что придётся говорить правду:

— Да я просто… — Правда говориться не хотела. — Я могилу Цветаевой поискать хотел.

Елисей почесал свою коротко стриженную голову.

— Так. Я, может, тупой, но она ж не в Питере похоронена, не?

— А где тогда?

— Ща погуглим.

Достали телефон. Погуглили.

— Ну, Шелобей, до Елабуги я уже не поеду, — сказал Елисей с сигаретой в зубах. — Я и так работу завтра просрал.

— А я учёбу. — Шелобей тоже закурил.

— Елабуга… Это, блин, где вообще такое?

— Не знаю.

Елисей продолжал суетню:

— А чё я туплю, какой нафиг хостел? У меня ж тут Дима Беслан есть. Он музло пишет — довольно прикольное, кстати. Помнишь, я кидал — «Медленный грув русской смерти»? Ща, наберу. Или нас эта — твоя — всё-таки впишет? — Елисей держал в одной руке телефон, а в другой сигарету, и явно не знал, к чему обратиться первым. — Так, погоди. А зачем тебе могила Цветаевой? — Елисей выбрал сигарету.

— Да так… Поговорить.

Елисей по-докторски пощёлкал пальцами перед носом Шелобея:

— Алё. Алё. Это Реальность, Шелобей, как слышно? — Он веско наклонил свой взгляд. — Ты ведь знаешь, что уже задрал всех со своим тире?

Вместо Шелобея ответил шорох ветвей (капли посыпались). Или шелест платья?

С неприметной тропинки, совершенно из кустов, к ним вышла невысокая женщина с потешной причёской: не то ромашка, не то одуванчик — похожа на мальчика. Кажется, она была босая; на животе у неё болтались варежки, верёвочкой перекинутые через шею. На пальцах цыганским серебром блестели перстни, а между этих пальцев — чадила папироса.

Посмотрела на Шелобея с Елисеем эта женщина как-то неглядяще, как-то мимо: будто додумывая. Её взгляд был короток: только выйдя к ним, она внимательно уставилась на папиросу — так, как рассматривают ногти.

— — — — — Вы тире интересуетесь? — — — — — спросила она будто бы небрежно.

— Ну да. — Шелобей смутился, но тут же осмелел: — Очень интересуемся!

— — — — — А, — — — — — как-то совершенно женски бросила она, стряхнула пепел, локоток дымящей ручки поставила на ладошку некурящей — и в рассеянной задумчивости заходила по кругу. В стане — офицерская прямость. В рёбрах — офицерская честь. Для поддержания беседы Шелобей закурил новую. — — — — — И как тиреизм? Даётся?

Шелобей пожал плечами застенчиво:

— Не-а. Как будто булавкой замок ковыряю, а тот не открывается.

— — — — — Не открывается! — — — — — рассмеялась она, будто бы сбитая этим смехом, и очень закашляла. — — — — — Если хотите, могу поделиться старинными своими открытиями. — — — — — Она хитро затянулась.

Обрадованный Шелобей конечно же закивал, и послал тёплый взгляд Елисею. Тот смотрел хмуро и, кажется, не очень верил происходящему.

— — — — — Но прежде всего придётся расстаться с мыслью, что дело и слово это разные вещи, — — — — — начала она, встав. — — — — — Слово — ведь тоже поступок. И он может быть смелым, а может быть и скверным.

Елисей хмыкнул.

— — — — — Особенно смелый поступок — слова на бумаге: потому что они остаются. Тут-то и появляется пунктуация. Вы не задумывались над знаками препинания? Я составила систему. Запятая — беспардонница, точка — палач, многоточие — гадалка, двоеточие — зануда, скобки — монашки, восклицательный — выскочка, вопросительный — философ, точка с запятой — купец. А тире наше — знак ненужный и как будто бы необязательный. И в то же время тире может заменить их все. Тире у нас — оболтус…

— Ну а восточные языки? — влез Елисей. — Там же вообще иероглифы. Типа востоку оболтусы не нужны?

— — — — — Как же? Нужны. Взять хотя бы Будду. — — — — — Она легко улыбнулась одним краешком рта, но как-то книзу. — — — — — Не знаю, как с остальными языками. Хотя у японцев тире, кстати, есть. Смешные, на косточки похожи. Но они у них другие, я согласна. Карамзин мне как-то говорил, что если б не тире и буква «ё», Россия совсем бы Азией сделалась… — — — — — Она смахнула уголёк куда-то в кусты и спросила: — — — — — У вас не найдётся закурить?

— Конечно.

Шелобей протянул пачку удачно случившихся «Столичных» и зажёг спичку. Пламя осветило женщине лоб в апофеозе папиросы. Отряхивая спичку, Шелобей заметил, что курит эта незнакомка как-то некрасиво: зачем-то пышно выпуская дым носом.

— — — — — Всё дело в том, что тире — это настолько же полнота, насколько и пустота: канат, протянутый меж двух чужих друг другу смыслов. Французское tirer — означает «растягивать». Вы чувствуете? Тире — это время, но время особое — время нелепое. Тире скрадывает ненужное, но его же и выпячивает: тире — это зазор, это само по себе ощущение жизни.

Шелобей чувствовал, как восторженные мурашки заползали по его телу, — и не мешал им. Всё то же самое он думал и сам, но никогда не умел так сказать.

— Но… — начал он, вдруг посмурнев. — Но как его замечать? Как жить-то с этим знаком?

Она усмехнулась и дымно прикрыла глаза:

— — — — — А этого сказать я вам не могу. Тире отовсюду пытаются вымести, выгнать. Я не писала Рильке о тире — хотя только о тире мы и разговаривали: я зашивала его между строк. Вы знаете, я попыталась найти ответ в тире верёвки. Но точка оказалась многоточием.

Она докурила папиросу, смяла мундштучок и бросила вон. Наползал облезлый туман. Не прощаясь, платье прошелестело — босиком — в кусты. Шелобей хотел было догнать, но его шаги стали непонятно коротки, а слова непомерно тяжелы. Когда она исчезла совсем, ни Шелобей, ни Елисей не могли сказать — была ли.

24

В Петербурге пробыли ещё день (обратно тоже на элках): ни у Шелобеевой бывшей, ни у Елисеева друга не останавливались — бухали. В одном дворике накатят — в другом поссут (есть что-то в этом закадычное — ссать во дворе с другом): и в парадной успели, и на крыше какой-то, и в Михайловском парке (через забор — ночью — перелезали под камерой), не гнушались даже памятниками. Весь Петербург обоссали! А до их поездки такой чистый город был…

25

Всё-всё Шелобей Лидочке рассказывал. Всё! И даже про дырку на носке.

— Так. Погоди. — Она положила Шелобею ладошку на лоб. — Цветаеву, говоришь, видел? — Она забрала руку, два раза подула на неё, помахала — и состроила подбородком рожицу.

Гуляли в Филёвском парке и искали, где пустить жёлтый шарик в небо (болтается дурашливо на Лидином рюкзаке). Весна вдруг сделалась какая-то неуверенная: листья под ногами только прошлогодние, втоптанные — они не охают и не шуршат. И голенько так, пусто — ветки потряхивают костьми, — а из-за них Москва-река болелого вида стушёванно выглядывает.

Куртки уже приходилось таскать в руках, а ответа на вопрос «Когда уже лето?» — всё не было.

— Мороженого хочу, — сказала Лида, но, оглянувшись на безлюдные тропинки, поняла, что ей никак не достать, и решила другое сказать: — А я Цветаеву не люблю.

— Почему?

— Да в детском конкурсе со стихами её выступала. — Лида надела смешные розовые очки из кармана (солнце жгло и раздавало обещания).

— И что читала? — Шелобей подлаживался под её тихий шаг.

— Да отстой какой-то. Зато бумажку с похвалой дали. — Лида улыбнулась как для фотоснимка и поправила рюкзак (шарик подпрыгнул). — У меня ещё том писем Цветаевой с её нытьём остался. Отвратительная баба.

— Прям и отвратительная? — Шелобей курил, смотрел в журчащую канавку и старался не расстраиваться.

— Угу. А больше всего мне нравится, что она с женой Бунина дружила. И поливала его грязью. И деньги просила. И поливала. Фу вообще!

Шелобей пинал бессмысленный камешек:

— Не понимаю твоих претензий.

— Попрошайка и лицемер. Что тут непонятного?

— Ну так то — стихи, а то — жизнь, — сказал Шелобей (не очень уверенно).

— Но правда-то какая-то должна быть в человеке?

— Наверное. — Шелобей посмотрел направо и увидел беззубый забор. — Давай срежем? Я тут одно место клёвое знаю.

— Давай.

Он взял её за руку.

Ладонь была исхудалая и вострая: она была такая маленькая, что её можно было нечаянно потерять (ужасно! ужасно!!), — но Лида держалась цепко, как мартышка, и две ладони эти раскачивались — мимо деревьев дурацкого коричневого цвета — мимо гнилых и бесцветных листьев — мимо покинутой усадьбы с таким неудобным для прогулок забором.

Проводник из Шелобея был из рук брось: уже скоро они шли мимо бетонных плит и колючей проволоки, распинывая пластиковые бутылки, — старались не свалиться и не погибнуть (направо катился нешуточный овраг). Прогулка выходила дурацкая, но обоим это только нравилось.

Выведя их в цивилизацию, к мощёным дорожкам, Шелобей выклянчил у Лиды розовые очки: Филёвский парк стал намного приятнее.

— Это что — собаки? — Лида остановилась недоверчиво.

(Она безумно боялась собак.)

— Да нет, вроде. — Шелобей приподнял очки. — А. Нет. Есть одна… Но это такса.

Из леса к таксе выскочили две мохнатые и весёлые морды: чем-то даже медвежьи. Они — давай увиваться за ней, а такса — давай отлаиваться. Лида вдруг обмякла и больно упала на асфальт. Шарик стукнулся ей о голову и опять пополз наверх.

(У Лиды было что-то вроде сонницы: засыпала она неожиданно и некстати — обычно, когда ей делалось страшно.)

Земля дезертировала у Шелобея из-под ног. Он собрал себя, сел на корточки и оживил Лидочку пощёчинами (нежными, но настойчивыми) и водяным фонтанчиком (он набрал полные щёки воды, но та не разлеталась со смешным звуком, а как-то вытекала изо рта). Пока возился — все колени на джинсах изгваздал (хотел не обращать внимания, а всё равно обращал; ещё он заметил, что у Лиды опять разные носки).

— Ты как? — сказал Шелобей (а хотел: «Как ты?»)

Лида всё ещё лежала, держа открытые глаза в удивлении.

— Ничего, — проговорила она и села, отставив руки за спину. — Там были собаки?

— Да, — сказал Шелобей, оглядываясь: те два медвежонка с таксой уже ускакали, беззаботные.

— Я, если что, совсем не испугалась! — заявила Лида.

— Хорошо, — согласился Шелобей (очень серьёзно).

Дальше гуляли без приключений. Курили, толкались и болтали о всякой чепухе. И о тире, кстати, тоже.

— …Вот потому тире и нет на клавиатуре: оно прячется, как и всякая истина. А надо её просто спиздить, — завершал очередной пассаж Шелобей.

— Как это? — приподняла свои розовые очки Лида.

— А так. Просто взять — и спиздить. В этом суть тиреизма! Истину нельзя познать или раскопать, а только мгновенно… Мы, кажется, пришли.

Всю прогулку обрыв страшно убегал вниз к реке (он всегда был где-то справа), — но нигде он не убегал так страшно, как здесь. За непокрашенной дряхлой скамейкой расположился мысок, со всех сторон окружённый рассыпчатым склоном: он уходил вниз, роскошно вытянутый — будто Филёвский парк (должно быть, королевских кровей) протягивал туфлю холопам Мнёвников: целуйте, голубчики, целуйте!

Лида с Шелобеем спустились почти к самому носочку (но не к самому-самому: там оказывалось, что склон не такой уж и страшный, и делалось совсем неинтересно). Лида отвязала шарик, вытянула руку и разжала кулак. Непоседливо вильнув хвостом, шарик понёсся ввысь, стукаясь о ветки, но не застревая: он летел и летел, всё умаляясь: наконец, стал почти звездой — и исчез.

Насмотревшись, они сели на благодушно раскинутое (специально для них) корневище. По веткам скакали птицы и щебетали о своих делах, — но ни до чего дощебетаться не могли. У Лиды кстати оказался театральный бинокль (хотя правый глаз ещё давно нечаянно разбился): передавали его друг дружке, выпуская не сразу (продлить касание рук).

Они курили и неговорили (как-то глупо болтать в таком месте).

Земля была ещё мёрзлая, но уже прогревалась. Лида положила под голову рюкзак, легла и закрыла глаза (как будто загорает). Шелобей ещё поразглядывал птичек, но ему надоело, и он тоже лёг. Загорать Шелобей не любил (да и солнце-то бледное) — он перевернулся на живот (прямо на землю) и мучительно разглядывал Лиду (реснички у неё вздрагивали красиво).

Хотелось признаться ей в своих желаньях и мечтах. Шелобей попробовал мысленно, — но, кажется, она не расслышала: лежала так же. Губы змеиные, тонкие. А может, поцеловать её в щёчку? Ну так. Ну просто. А если вдруг — он как бы и ни при чём. Случайно. Да-да. Случайно.

Лида открыла глаза и повернула лицо (как-то истомно), она посмотрела Шелобею глаза в глаза (будто всегда так смотрела), она улыбнулась (как улыбаются приятному сновидению), сделалась неожиданно строга (почему? за что?), — и губы её сами потянулись к Шелобею (они оказались упоительно солоны): за закрытыми глазами распросталась безмерность, рука сама нащупала Лидину талию.

Да вот же она — вечность. Здесь и теперь!

К чёрту Цветаеву! К чёрту тире! К чёрту, к чёрту! К чёрту!

IX

Нет-нет, теперь-то Лида чувиха честных правил: ей двадцать семь, она в завязке, она взрослая. Наркотики, пьянки, сигареты бесконечные — это всё ребячество. Вздор! Она уже сто лет как гармоническая личность. Она умеет получать кайф от жизни просто так. Блин, да даже от дыхания! В д о х… Пускай кубарем воздух прокатится по внутренностям… В ы ы ы д о х… До самого до скукоживания лёгких… В д о х…

А всё равно, как узнала, что Пузо с Королевой Кузбасса по тыще микрограмм кислоты жрали, — лица им хотела обкусать!!

На работе делать было нечего — не хотели русские люди никуда лететь, не звонили. Лидины коллеги по офису что-то болтали: одна — лает, другая — каркает. Лида залипала в телефон: листала ленту «Инстаграма», но никак не могла выбраться из хроники детских пяточек. Какие дети ужасные! Они орут! Они кусаются! При них нельзя материться!!!

Лида знала четыре верных признака старости. Первый: все твои истории уже все слышали, а ты продолжаешь их талдычить. Второе: половина подруг порожала, а твою ленту заполонили детские пяточки. Третье: на тусовках никто не остаётся на ночь, а разлетаются по такси. Четвёртое: хоть один какой-нибудь твой знакомый работает в государственной конторе.

Нет, последнее это пока не про неё. Фьюх! Да и первое тоже. Хотя Лёша Кропаляныч сейчас какую-то пьесу по Мединскому, вроде, ставит…

Гнусно было тут сидеть. Гнусно и ненужно. Лида на локте ранку расковыряла и жевала теперь корочку, — но и это не помогало.

— Слушай, Ксюш, я пойду, покурю, — сказала она, привставая и глядя через перегородку. Монитор за её столом давно обиделся и потух.

— Да, конечно.

Ксюша была с короткой стрижкой и подбородком двумя косточками. Как и Лида, лёгкую прибомжованность она с успехом выдавала за стиль. (Они были ничего себе приятельницы.)

Резко оторвавшись от монитора, Ксюша прикрыла глаза и стала что-то мучительно припоминать:

— Да! С тобой ещё Таисия Евгеньевна хотела поговорить, она приехать должна скоро. — Ксюша открыла глаза: — У тебя сиги-то есть?

— Не-а. Ну я там стрельну. — Лида копошилась уже у вешалки.

— У меня в пальто возьми.

— Ага. — Лида залезла рукой в чужой карман и достала две худенькие сигаретки. — Мерси. — (Уже неделю Лида учит французский.)

«Европейский» — это долбаная помойка. Лида всегда говорила, что торговые центры от лукавого, — но это уж самый последний Содом. Куда ни ступи — везде беспонтовый неон, пластмассовые украшения, стрёмные еноты-роботы головами дрыгают (а главное — везде в конце концов на них наткнёшься), духота, люди, люди, атриум «Лондон», атриум «Берлин» — где эскалатор, куда идти — непонятно. Фыр-фыр. И кружит тебя этот голимый торговый центр, кружит, — и не замечает Лида, как она уже не пробивается отважно к выходу, а завернула в магазин и присматривает пуховичок, цацки какие-то глазеет (чёрную пятницу, дура, прозевала!). Нет, нет, она выше этого! Пустое. Курить. Да-да, курить.

Когда проходила мимо торговой площади с фонтаном, ресторанчиком и лифтами, — всё равно не удержалась: спустилась в «Перекрёсток» и купила две шоколадки. Ещё по пути (да где же выход?) как-то незаметно и само собой схрумкала обе. На улице Лиду от шоколада затошнило и курить сделалось противно. Она морщилась, крючилась и чихала как извозчик, — а всё равно продолжала курить.

Снова серая погода. Нет, ей бы жить в мансарде, поближе к небу, как астроло́ги, — а она тут, на земле, такая обречённая и такая курящая. И люди, люди, люди. Фыр-фыр. Бежать в лес и никого не видеть! Прокуренные облака ползут из красно-белых труб. А улыбки-то у людей — ну я не могу! И сиротка-башенка Киевского вокзала всё мёрзнет, поводит ножкой, глядит своим подбитым глазом, отсчитывает время до свидания с кавалером, который никогда, никогда не придёт (это всё потому что у неё четыре глаза); и проезжая часть, по которой никто не ездит, а только мокрая и гадкая лужа реагентов, и этот сугроб, чёрный, с ледяной корочкой (вся Москва — сплошной серый сугроб), и дым — дым труб, дым сигарет, дым отечества, а Лида зачем-то всё затягивается и выдыхает, хотя курить-то даже и не хочет (вся Москва — сизый дымный клубок). Только подкопится — сразу в Париж. Тоже камень, люди и канавы, — но хотя бы без совка.

— Дэвущка! Э, дэвущка! — раздался справа грузинский акцент.

Ну ладно, прилетит. Побудет пару дней. Забухает на могиле Моррисона. Вернётся. И всё то же самое, точно то же самое, совершенно такое же — до озверения. А Израиль? Ну куда ей там идти? В Тель-Авив? А Тель-Авив — та же Россия, там и иврит учить не надо. И та же скука русская, те же мысли о судьбинушке женской, русские, русские — хотя России никакой не существует. Есть только тоска. Нет, сплин. Нет, тоска! Опять глаз дёргается.

— Дэвущка! — Грузинский акцент не собирался уходить. — Так малчать эт нэкрас-сива. Я жэ ни табурэт.

Лида обернулась, собираясь объяснить, что иногда она и с табуретками не прочь перетереть, но вот сегодня как раз такой день, когда…

Вместо грузина оказался гигантский негр в дохлой куртке и без шапки.

— Дэвущка! — продолжал он грузином. — Я жэ толка сигарэту папрасить.

— Не курю, — сказала Лида и нагло затянулась. Негр отошёл в печали.

Нет, не старая. Если двадцать семь, а ещё девушкой называют — значит, не старая. Хотя когда вино брала — паспорт не спросили… Фыр!

Лида смотрела на сугроб, приправленный бычками, и хотела жить своей жизнью. Без работы, друзей, обязательств — просто, для себя. А главное — без Шелобея. А на дне рождения как отвратно-то вышло!.. Дура. Ну он хотя бы не читал тогда при всех! Это же вообще не алё! Нет, надо было остаться и дослушать. Или хотя бы заткнуть. Дура. А что бы она сказала? Она что — виновата, что он постоянно лезет? Она работает, она хочет видеться с друзьями, не всё же Шелобей. Дура. А он такой жалкий, что даже лапочка. И боготворит её… Хотя это смущает. Да, блин, вообще-то, это смущает! А ключицы у него какие классные… Дура. Зачем не отшила сразу? Знает же, что любит-любит, а потом разлюбит. Это же люди — они дураки дурацкие! Бога только для того и придумали, чтобы ни за что не отвечать. Да какая из неё вообще иудейка? Дура последняя. Запуталась, как гимназистка! Хотя гимназистки не путаются — у них классы. А она? Волос долог, а ум короток. Дура. Дура. Дура.

Зато красивая.

Лида докурила вторую сигарету и бросила окурок на съедение дворникам.

Через рамки, через толпу — Лида опять к эскалаторам. Взорвать бы эти все ТэЦэ как в «Бойцовском клубе» — и жизнь пойдёт. Но не взрывают же! Досадственно. А вообще надо Шелобею всё-таки объявить. Объявить — и всё. А то опять западло какое-то получается. Но только что объявлять?

Атриум «Рим». А какого рожна ей лететь в Париж, когда есть Рим? И дешевле будет, поди. А на Испанской лестнице посидеть как хорошо! Хотя сейчас там холодно. Беда! И вино дешёвое… Нет, нет, в Италии она бы жить не смогла. Невозможно жить в стране, где бутылка вина стоит меньше чашки кофе. А вот Шелобей…

— Лид, тебя Таисия Евгеньевна ждёт, — сказала Ксюша, увлечённо рисуя цветочек на полях какого-то документа.

— Ага. А у тебя можно денег занять?

Вместо лепестка цветок обзавёлся чёрным жирным усищем (и как дорисовывать теперь?).

— Зачем? — спросила Ксюша, поднимая взгляд.

— На Италию. Не могу здесь. Тоска голимая.

Лида выбросила обёртку от шоколада в мусорку и наморщила лоб несчастно (потом вспомнила про морщины и прикрыла их ладошкой).

— Ну я посмотрю, конечно… — Ксюша вернулась к цветочку. — Говорю, тебя Таисия Евгеньевна ждёт. В кабинете она.

— Да, да. А что случилось-то?

— Так ты не помнишь? — удивилась Ксюша.

В прошлую пятницу (то есть, за день до того, как устроить днерожденческий кутёж в кругу друзей) — Лида закатила небольшую вечеринку на работе. Всё равно торт тащить надо (ведь скидываются же они на дни рождения), так чтобы не обидно было (раз такой торч пошёл) — она позвала коллег хоть бы и куда-нибудь. Хоть-бы-и-куда-нибудем оказался клуб на «Китай-городе», где рюмка наливки стоит девяносто девять рублей, к Лиде там ещё какой-то мужик клеился, она ему в лицо плюнула, а потом в грудь пнула — через весь зал полетел, — но дело не в этом, а в том, что к ним приблудилась тогда Таисия Евгеньевна (она лет на десять постарше остальных девочек) и была ну вообще невпопад. Совершенно без повода, в каком-то инфернальном настроении, Лида вцепилась начальству в волосы, страшно её опрокинула, разбила очки, а потом допила рюмку и уехала на такси.

— Бля. — Лида посмотрела на дверь Таисии Евгеньевны (стекло, жалюзи — детектив, ё-моё), посмотрела на Ксюшу (подсмеивающуюся) — и пошла.

Тук-тук-тук. А думала, уже не угорает по хардкору, ушла эпоха. То-то башка в субботу так трещала. Отстой! Жить своей жизнью… Фыр-фыр. Жить своей жизнью… Да вы, Лида Сергевна, утопист…

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Лида и вошла. Таисия Евгеньевна сидела в жарком и неудобном кресле: она была круглая и смешная (волосы — курчавым клубком), глаза доброго карего цвета, а над губой — мелкие чёрные усики (Таисия Евгеньевна независимо не замечала их).

— А. Привет, Лид… Садись. — Таисия Евгеньевна отложила папку, сложила руки замочком и приготовилась слушать.

А Шелобей, красавец, подлил эфиру в эту канитель. Хотя почему подлил? Эфир нюхать надо. Как Метадон Кихот учил, на «Радуге». А так поступать — эгоизм, вообще-то. Будто он не знает, что я не хочу его терять. Это же очевидно! Ты вот говорил, что в письме про уход типа было, да? Какой-то намёк гаденький, а? Свинтить в самый важный момент хочет?

— Ты, наверное, хотела извиниться? — подсказала всё молчавшей Лиде Таисия Евгеньевна и поправила очки. — Ты, Лид, не переживай, я же всё понимаю, у самой будто дней рождения не было… Только и ты меня пойми: всё-таки, когда в твоём подчинении…

Да не любит она никакого Шелобея. Потусить, да, — а любовь это же другое. Фыр-фыр! Да кого она обманывает? Себя же! И мучит, мучит, мучит… А какие у него глаза ужасные тогда были! Кошмарно сухие глаза!

Как-то разом и незаметно Лида вся расплакалась: сначала как бы подпрыгнуло что-то под грудью, как-то она выдохнула со всхлипом, в глазах грусть блеснула — и вот, Лида уже шумно рыдала, зарывшись в ладони и скуля, — содрогаясь. Это было так невозможно, что Таисии Евгеньевне пришлось вскочить с кресла и броситься её утешать.

— Ну что ты, Лидочка, ну что ты? Очки это же ничего. Очки — это же совсем стекляшка!

Скоро Лида уже стояла за дверью, утирая сузившиеся глазки данным ей платочком и весело шмыгая носиком.

— Даже так? — сказала Ксюша, отрываясь от чернильной оранжереи.

Лида подошла к её столу. Она задумчиво скребла по столешнице:

— Я даже не сказала «извините».

Ксюша недоверчиво покосилась на Лиду и покивала. А потом сказала:

— Я дам тебе денег на Италию.

На кофе с молоком удобно греть руки: я смотрю в окно — от взгляда убегает, то поскальзываясь, то нелепо вскакивая, Брянская улица (мы сидим с Лидой в «Старбаксе» на первом этаже «Европейского»). Совсем рядышком — могучий Кутузовский проспект, а здесь — тихие осовелые дворики. Что-то в них пенсионерское. А летом там пуха тополиного!..

— Теперь ты понимаешь? — говорит мне Лида (утка на нервах).

— Нет. — Я улыбаюсь Брянской улице за окном.

— Я тварь, — сказала Лида.

Пришлось отвернуться от улицы к Лиде:

— Тварь?

— Да. Самая последняя тварь.

— Это почему?

— Ну как? Извиняюсь за одно, рыдаю из-за другого, а люблю вообще кого-нибудь третьего. — Её губы сложились грустной буквой, какой нет в русском языке (да и французском). Она яростно хлебнула кофе.

— Кого-нибудь третьего? Разве не Шелобея? — (Я-то думал, что я в курсе событий.)

— Да это я так сказала. — Лида ноготком карябала картонный стакан.

Я остро ощущал исчерпанность разговора (не знаю, зачем вообще приехал; позвонила — и приехал) и уставился в кофе. Лида взяла со стола телефон: я иногда поглядывал на неё, но не пристально, мимо. Она раздражённо печатала. И — расхохоталась вдруг.

— Что такое? — спросил я.

— Да Шелобей пишет. Скидывает из Ницше, мол, женщина — вторая ошибка Бога, а потом спрашивает: «Как ты?». Я ему пишу: «Всё хорошо». А автозамена выдаёт: «Всё плохо».

Мы вышли на улицу: Лида стрельнула у кого-то сигаретку, и мы стояли, подрагивая от ветра. Я что-то говорил, — но это не важно.

— Меня Эд ещё вчера подколол как падла, — перебила меня Лида. — Он говорит: «Да вас баб постоянно мотыляет — то групповуху хочу, то в монастырь уйду». А я ж только вторую часть расслышала, и говорю: «Ну не, я в монастырь не хочу». Так он меня потом весь вечер стебал! Отвратительно.

На прощание я пожал ей руку (сдержанно) — и пешком отправился в сторону Нового Арбата, к Шелобею. Раз в месяц я нёс ему самопальную аджику (коллега на работе делает) — теперь Шелобей её особенно просил: без аджики, говорит, Ницше не канает.

X

Как отвратительно существование, мой дорогой! Самое же в нём отвратительное, что оно бывает также и прекрасно. Когда бы оно было только отвратительно — было бы многим легче…

Я чай, уже писала тебе, что Борис выхлопотал для меня местечко в Присутствии, — там и пребываю. Служу отлично благородно, подшиваю дела. На происшествия меня по-прежнему не берут, отсиживаюсь в конторе, но оно и к лучшему — по рассказам Бориса, там только мрачный разгул душ и более ничего. Компания у меня самая подобающая, хотя и диковаты. Матушка из Мурманска под Новый год мне икру послала в зверских количествах, так я её товарищам раздарила, они меня на руках за то носили (даже буквально). Но о работе скучно — ты прости, прости.

Да только и не знаю я, о чём писать ещё (как давно я к тебе не писала!). Не тешу себя надеждами, что в Москве бестягостней, но Петербург печален мне (в особенности, по весне). Чувствую себя невыносимо.

Развлекаюсь борьбой с искушениями — провожу опыты. Третьего дня впервые за много лет ела чипсы. И что бы ты думал? С них начался вопиющий разврат! Вместо того чтобы дальше читать «Бесов» (самоубийство Кириллова), я ленилась в постеле, поедала запасы соседкиного холодильника, смотрела глупые видео, зевала, вспоминала, как мы с тобой по Канонерскому острову гуляли, мечтала, — а кончила тем, что напилась на Площади Искусств самым невозможным образом, с людьми решительно мне противными.

Искушение страшная вещь: с самого начала любой шаг с праведной тропинки, даже мысль о шаге, — уже поражение. Но ты делаешь этот лёгкий шаг в сторону, посмотреть, затянет ли, а оно тянет — тянет как кисель, как облепиха: и ты с усилием перебарываешь муку, отворачиваешься от бездны, и уже отвернулась, но тут, подобно Орфею, оборачиваешься — и видишь: искушение раздосадовано берёт шляпу, вздыхает и уходит, — а тебе уже и жаль, что уходит, и ты делаешь роковой этот шаг и сама — сама! — обнимаешь это искушение и благодарно плачешь на его плече.

Объяснять, как отсюда пройти до адских низин, надеюсь, нет нужды.

Дна не существует, мой дорогой. Можно есть чипсы и предаваться излишествам жизни до самой бесконечности (вдумайся, ведь все грехи — лишь злоупотребление жизненными потребностями: чревоугодие, блуд, уныние и проч.; убийство, впрочем, заслуживает отдельного письма). Но главное отчаянье в том, что и вершины нет (карабкаться можно вечность, но не докарабкаешься ни до чего, кроме неудовлетворённости). Не в этом ли рассуждении заключена мука святого Антония?

Но я вновь плету лукавство, Селечка, душа моя! Один случай со мною всё же был. Не смешной, не интересный, а так — безделица.

На день рождения (я, конечно, ждала твоего звонка, но осердиться себе не позволила; ты и без того много зла от меня потерпел) Борис мне подарил три бусины из браслета, который его прадед, отставной полковник, привёз из Индии (звучит невероятно, понимаю). Борис объявил, что в бусинах этих первобытный хао́с заточён — и ежели человеку захочется с какой-нибудь стати перемен, ему довольно положить эти бусины в карман. Я положила их в пудреницу — мне показалось, так безопасней.

Измаяв третьишный день вышеописанным образом, давеча я захотела перемен. Вместо юбки (ведь непременная нужда именно в карманах) пришлось надеть вульгарные джинсы бывшей нанимательницы моего угла, влезть в которые составляло целое приключение, — но я уже решилась пропасть и погибнуть, в чём и состоит прелесть жизни.

Напоследок вздохнув, я положила бусины в карман и легла на кушетку. Весна не гнушается Петербургом — утренние лучи робко ползли по стене и норовили ужалить. Для чистого опыта, стоило бы, конечно, оставаться дома и ждать перемен там, — но то был понедельник, и я отправилась на работу.

Солнце елозило по окнам, прыгало по крышам и окуналось в канал. С карнизов весело валились снаряды снега, лёд с заразительной весёлостью трескался. Небо стояло ясное, — а прохожие имели вид тех, кто знает, куда идёт. Я встала в задумчивости: захотелось пойти до Присутствия какой-нибудь мудрёной дорогой (ты бы видел, какая погода!), — но я упрямо двинулась к Вознесенскому проспекту, как и всегда.

Разумеется, в присутственный час я уже вовсю бездельничала и слонялась. Сама того не заметя, на метро я добралась до Финляндского вокзала и уехала в Выборг (и каждый почти шаг — думала о бусах). В электричке склонила голову к пыльному стеклу и слушала гармониста.

Ты, чай, не бывал в Выборге? Ощущение этого места тяжело и не вовсе выразимо: весь этот городок одной ногой пребывает как бы в могиле. Слабые, тухлые проблески прошлого ещё мелькают там и сям, но они до исхудалости призрачны. Выложенная камнем дорога, мезальянсное соседство домов привычно-советских с западными образцами — хитро заострёнными, с задумчивыми глазами и изящными талиями, отполированными в своём прагматизме, — всё это хотят разлучить: денег на ремонт бюджет не выделяет, а на снос — нимало не гнушается. Но если вдуматься — что такое Петербург, как не тоска по Западу? Западу, который нам так и остался невдогад? Об этом я думала, ходя невозможными улочками. В за́мке же я поднялась на пузатую башню, откуда видно всё, всё! Но на обзорной площадке я села вдруг на корточки и расплакалась.

Мне стало ясно что-то, я не знаю, что, — но стало. Весь Петербург (почему-то из Выборга было виднее, именно с этой башни) представился мне переплетеньем зелёных вен, по которым бежит история — и всё медленней, медленней…

Прибыв обратно на вокзал (успело заметно стемнеть), я направилась в Фонтанный дом, к Ахматовой. Ты знаешь, поэзию я не признаю, — но именно тогда я ощутила жгучий стыд за то, что не бывала в гостях у Анны Андреевны. Коммунальные зелёные стены, конских размеров проходные двери — всё это было даже по́шло. Удивительно казалось, что в таком роскошном доме столь убогое убранство (вплоть до печи-буржуйки, представь себе!). Но в этом советском безобразии я обнаружила один светлый закуток: кабинет Льва Николаевича Гумилёва. Он — то ли школьник, то ли студент — переехал тогда к матери, но комнаты для него не нашлось. Чтобы не прерывать своих занятий, он соорудил себе уютный кабинетик прямо в коридоре: крохотный столик, лампа с глупым ободком, антресоли и полки, заваленные книгами. Спал и рос учёный прямо на чемодане.

Наулыбавшись на этот чемодан, я вышла и двинулась берегом Фонтанки. Перебирала бусины в кармане и всё медитировала на одну тему.

Прошлое — прямо под ногами, валяется, никому не нужное. Здесь бились над вечными вопросами писатели, здесь страдали и отыскивали красоту поэты, здесь возили трупы на саночках в блокаду, здесь проезжали царские кареты. Прошлое прискорбно въелось в каждый кирпич, — но где же оно? Я не могу достать его рукой: оно не принадлежит мне, я только соринка в табакерке Петербурга. И современность глядит из каждого угла, из каждого перекрёстка, из реплик прохожих: рэп, гаджеты, постмодернизм, ИГИЛ.

Знаешь, в каком времени я предпочла бы жить? До отмены крепостного права. Тогда всё было честно и прочерчено: раб — так раб, барин — так барин, без ложного обмана и видимостей. Тогда Империя не надорвалась, ей не продуло спину… А литература какая была! Ты представь: читаешь «Бесов», в журнале, с ятями, с ерами — и можешь потом прийти, Фёдору Михайловичу спасибо сказать! Хотя это и после реформы, конечно…

И весь-то XIX век писатели протягивали разнесчастным крестьянам то вилы, то винтовки; те отворачивались, махали рукой, давайте по-старому, чего, мол, баламутить, а потом как возьмут — да первым делом их же на вилы и посадят. Это один русский писатель (не помню, какой) о русских читателях говорил: «Ты им объясняешь, объясняешь, — а они не понимают!»

Но это уже любомудрие, конечно. Увлеклась.

По дороге подвернулась пышечная номер 42. Вошед, я развеяла эти мысли стаканом слащёного серого кофе, которое здесь наливают прямо из ведра. Я смотрела в душное окно (топили шибко) — машины ездили и ездили, размазывая гуашь слякоти, — и выложила на стол бусины, исполненные, якобы, хао́са. Ноготком я перемещала их по столу: вид у этих деревяшек был самый бестолковый. Я положила их обратно в карман, допила стакан, вышла в улицу — и загулялась в какой-то тупиковый двор.

Клочья недотаявшего снега волгло развалились на асфальте. Стены хворали желтухой, окна первых этажей в ужасе ощерились решётками: окна горели, но не приглашали. Впереди к дому была приторочена нелепая штучка навроде сарая. Стены высокие, тюремные — они наваливались и теснили; если задрать голову и долго смотреть на фиолетовое небо (при всех недостатках, в Петербурге, по крайней мере, есть небо), можно было упасть в обморок. В углу лежала груда грызлых кирпичей — среди окурков на них разместились в обнимку порожняя бутылка водки и ещё одна, из пластика, с обугленной дырочкой (к чему портить бутылку?). Подъезд — единственный, с деревянной дверью неплотно пригнанных досок, как на саночках: и объявление с осьминожьими оторвышами телефонного номера:

УТЕРЯН ИНТЕРЕС К СУЩЕСТВОВАНИЮ

ОБНАРУЖЕВШЕМУ — ПРОСЬБА СООБЩИТЬ

(вознаграждение полагается)

— и имя: Кирилл.

Я покружила в бессмысленности по двору, попинала облёдки и пошла.

Оторвыш с телефоном я не взяла. (Никто не брал.)

Если вдуматься, а что, в сущности, есть любовь, как не расширенный эгоизм? Одно отчаяние трётся о другое, надеясь, что хоть так оно согреется. А получается третье отчаяние, новые хлопоты (которые, как известно, развлекают), новые надежды (без которых, как известно, никак), но этот обогреватель души не греет. И всякий даже намёк на любое сближение вызывает необоримую тошноту: и даже с продавщицей в магазине не хочется вязать двух слов, — чего уж говорить про ближних (до тебя это, всеконечно, не относится, Селечка).

Мне не хватало сил оторвать взгляд от асфальта. Я всё кружила и кружила — ходила где-то возле Исаакиевского. Я прошла Морскую, мимо дома Набокова, я пересекла Мойку — и завидела странно синий свет, как из замогилья. Я шла навстречу ему, всё только синело: шаг мой становился нерешителен и робел. Вдруг — я увидела газовые фонари, ёжащиеся фигуры в макинтошах, с тростями, с шляпами, дам, идущих с фигурами под ручку, проезжающую двуколку с мохнатой пегой лошадью в упряжке — и дым, едкий осенний дым. В нём — стояли и говорили на углу, на самой кромке панели, как бы кого-то поджидая, два туманных человека:

— Вы, милейший мой, упустили одно немаловажное обстоятельство, о котором я узнал при помощи собственных средств.

— Какое?

— Вы ни звука про красное домино.

— А вы уже знаете?

— Я не только знаю: я выследил до самой квартиры.

— Ну, и красное домино?

— Николай Аполлонович.

Оставаясь на положении тени, я слушала и боролась с восторгом в груди. Безобразно хотелось бежать к этим людям, говорить про сомнительные перспективы Витте, последний номер «Весов», симфонии Скрябина и погибельное положение России.

— Как ваш насморк?

— Благодарствуйте, лучше.

— Сто-о-оп! — раздалось в громкий репродуктор (мозговая игра пресеклась). — Уведите эту девушку из кадра! Кто вообще следит за ограждением? Лошадь на исходную! Дымомашины — дым!

Не слыша под ногами хруста грёз, я бежала сама. Эти несметные камеры, принаклонившиеся зеваки, огромные прожектора, — как я могла всего этого столь опрометчиво не заметить?

Фонарным переулком, не видя зги, я выбежала к набережной. Разбитая, я привалилась к чугунной решётке и смотрела в мутную воду. Самочинно — ладонь потянулась в карман. Я по одной выпускала бусины и слушала их бульк. Перемены! Бесполезный круглый вздор!..

А в Присутствии меня даже не спросили, где я пропадала.

Глупый случай — глупый и ничтожный, знаю. Ну так приезжай же, развлеки меня своими анекдотами! А не можешь — так пиши, по крайней мере, чаще. А не то дождёшься — сама приеду! (Шучу — конечно, шучу.)

Ну всё, Селечка, сон меня морит, а голова уже совсем высохла. Целую твои руки, пока до встречи (хотя б и на бумаге).

P.S. Ты говорил, что у тебя новый номер телефона. Это возмутительно, что ты до сих пор со мной им не поделился! (Прости, что так назойливо, прости, прости!)

P.P.S. Не знаю, за кого ты меня держишь, но Булгакова твоего попросту невозможно читать. Он хам ужасный, и всё у него какое-то бесовство. Этот твой невыговариваемый поляк — Кр-жи-жа-новский — не лучше. У него вместо людей буквы в героях — такое ощущение, что не литературу читаешь, а букварь (и очень странный букварь!). Пожалуйста, присоветуй мне что-нибудь хорошее, не в этом роде.

P.P.P.S. Помнишь, ты говорил мне про закон всемирного «всё равно»? Что получается только там, где тебе наплевать совершенно? Я крестила тебя дураком, а теперь сама наблюдаю: только я бросила нянчить мечты о том, как я сделаюсь великой художницей, — рисованье пошло многим лучше. Рисую акварелью, в основном городские портреты (я тебе как-нибудь пошлю). Впрочем, мне кажется, всё сложнее.

P.P.P.P.S. Но самое-то скверное, что и с людьми то же! Чтобы кого-нибудь встретить, будто бы нужно ужасно этого не хотеть. Вернее даже — мысли такой в уме не держать. Это странно и печально.

P.P.P.P.P.S. Я недавно приметила одну вещь: если много раз повторить «Питер, Питер, Питер», — звук сам собой складывается в «терпи». Если же повторять «Москва, Москва, Москва», — выходит некий квакающий «комус». Загадка мне эта покамест неясна, но… Видишь, до каких я глупостей дошла?

P.P.P.P.P.P.S. Если бы Создатель решил устроить какую-нибудь реформу и позвал меня в качестве эксперта, первым делом я отменила бы сны. Они сыплют ложной надеждой и раздваивают реальность. Легче не становится — сны лишь неявственно бормочут и вводят в обман…

P.P.P.P.P.P.P.S. Там, в Выборге, когда солнце по-весеннему приятельски похлопывало мне по спине, я очень вспоминала, как впервые услышала от тебя слова «Я тебя ужасно люблю» (августовским вечером, на Банковском мосту, у льва с золотыми крыльями, может, ты помнишь). Я понимаю, я не виню, всё уходит. Такие слова не могут, да и не должны говориться по трезвом рассудке — они говорятся по велению Грома Небесного, и в тот момент они совершенно искренни…

Знаешь, я думаю, есть какие-то выемки, секунды, когда это «люблю» уместно, может быть услышано — как бы моменты, когда удобно чихнуть. Не свожу это к вопросу пола, я говорю о более-менее истинном «люблю». В такие моменты небо наклоняется к земле и хватает человека за сердце, и то стонет и, дрожа, замирая, выплёвывает своё «люблю». А может, как-нибудь и по-другому, — я не знаю. Но в чём самая печаль: если это «люблю», если это наклонившееся небо в конечном счёте ничто, — то стоит ли верить небесам? Если человек когда-то умрёт — не мёртв ли он заранее?

Мысль в этом роде постоянно навещает меня теперь, Селечка. Это тяжёлая мысль — ею можно бросить в окно, и разлетятся осколки. А потом по осколкам этим кто-нибудь пройдёт и изрежет себе все пятки…

P.P.P.P.P.P.P.P.S. В конверт влагаю ветвь сирени. Это в доказательство того, что в Петербурге весна также существует.

Твоя Тани

Я бросил конверт в ящик и отчаянно хлопнул им. Я не знаю, зачем я перечитывал её письма. Не знаю.

Паскудно. Мерзко. Нет — хреново. Я слушал скрипичный концерт Стравинского (ре-мажорный), но он совершенно не спасал.

Самое смешное, что Таню я и правда любил: любил и верил, что буду любить до смерти.

(Я не знал, что так скоро умру.)

Третий час ночи. Варька ходит и цокает коготками по пустой квартире. Сна нет. Я ходил и повторял: «Питер, Питер» — оно моментально складывалось в «терпи». Я повторял «Москва, Москва» — слоги смыкались и получался «комус». Игра не нова. Я с детства знаю, что если повторять слово «поезда»…

Написал зачем-то Стелькину. Так. Спросил, как дела, звуковым эффектом поделился. С Питером всё понятно, а вот с Москвой? Есть магазин канцелярии «Комус» — так выходит, что Москва нарисованная?..

Ответ прилетел шустро и строго:

Графинин, ну ты и бестолочь! Комус — это греческий бог праздника и веселья (в латинском варианте произношения; древние греки — говорили Комос: попробуй повторять по-английски — Moscow). Между прочим, Комус был сын Диониса (вино папаше подливал). А вообще — я не понимаю, ты гуглом пользоваться умеешь? Почему я должен делать это за тебя?

А.М.

XI

Умирающие напевы и формы… Хор, чтобы утешить пустоту и бессилье… Хор стеклянных ночных мелодий… В самом деле, нервы скоро сдадут.

Я отвёл глаза от страницы (на работе выдался роздых) — по столу жужжал и полз к обрыву телефон: на экранчике горело — «Шелобей».

— Аллё! — раздалось в ухо бойко (голос мне незнакомый).

— Кто это?

— Толя Дёрнов у аппарата. Шелобей просил передать тебе приглашение на «4 Позиции Бруно», сегодня, билеты куплены, встреча на «Новокузнецкой», в семь часов.

— Погоди-погоди. Сегодня?

Трубка отплевалась торопливыми гудками.

«4 Позиции»? В Москве? Как я мог такое прозевать? Головы, причёски, разговоры — плыли мимо меня. Я был далеко не здесь…

«Новокузнецкая», семь вечера, каравай вестибюля метро. Я стоял у задубелых скамеек, высматривая Шелобея. Разглядел, наконец. Стоит, ссутулившись: курит у мусорки, как у большой пепельницы. А рядом —пацан.

Шелобею он вправду был по плечо, и в точно такую же правду он был белобрыс. Но Шелобей не говорил, что у него такие вычурно длинные ноги (пальто было расстегнуто беззаботно: видно, как джинсы кончаются прямо под рёбрами), что у Толи нос какой-то вздорной птицы — тоже не говорил.

Дёрнов на длинных шагах подошёл и протянул мне руку (как-то конфиденциально). Шелобей почалился ему вслед (схуданул он изрядно: с щёк как бы точилом снимали лишнее, но хватанули и нужное).

— Куда идём? — спросил я. — Это близко?

— Прогуляемся, — ответил Дёрнов.

— А почему «Новокузнецкая»?

— Дела.

Пока мы шли, Толя излагал свои дела: как в «Циолковском» (офигенный чердак!) он не нашёл нужной книжки и донимал продавца: долго говорили за анархию (флаг висит) и за Лимонова (портрет у кассы) — всерьёз это у вас, не всерьёз?

Разговор шёл вдоль трамвайных рельсов, мимо поджавшихся домов, жёлтой полоски супермаркета — к Балчугу. На мосту нас нагнал трамвай (дохнуло Петербургом) и, ребячливо позвякивая, поскользил себе дальше меж двух сугробов. Снега выпало столько, что не хватало рук убирать: он был нежный, скрипучий и под ногами блестел: и всё продолжал — продолжал валиться. Мы жмурились от его искристого звёздного света: будь на улице день — мы бы, верно, ослепли.

— Слушай, а что за «Позици Бруно» -то? А то я не в курсах, — сказал Толя, забегая вперёд и оглядываясь (пешеходная колея здесь резко сужалась).

— Макабарическая такая штука. Тексты ироничные, но как-то всерьёз ироничные. И саунд атмосферный… Да зачем про них вообще говорить? — их слушать надо. — Я бесстыдно повторял слова идущего за мной в след Шелобея. — А ты же с нами идёшь?

— Ага. Ну надо ж образовываться. А то я из современных ничего кроме рэпа не слыхал. Дыры у меня страшные! — Он почесал свой воробьиный нос. — А ты же, получается, парикмахер, так?

— Ну да.

— «Власть отвратительна, как руки брадобрея», а?

— Типа того. Любишь Мандельштама?

— Не. Только это «Власть отвратительна». А так я мало читал.

Мост вынудил меня наставить воротник (Питерпитерпитер). Толя Дёрнов говорил без умолку: а вот ещё, а слышал, а что если, ты никогда не замечал, что?.. Слева — Кремль, Василий Блаженный и Исторический музей сбились в кучу, как на открытку (слава Богу, Москва!). Справа — белый, ощетинившийся льдом выгиб реки — криво уносится вдаль, на бегу обнимая остров. На льду расселись чайки — каторжники на перекуре, а над ними надзиратель — Котельническая высотка: её серая шуба топорщится иголками.

Прошли тихий белый парк: с той стороны дороги нас оглядывала строгая голубая колокольня («Опять вы не приходите на службу?») — и поправляла воротничок.

— А тут направо, кажись, — сказал Дёрнов.

Мы перешли Яузу и вильнули ещё раз направо — в горку: мы обходили надзирателя сбоку. Промельком я глянул на Шелобея: он закуривал третью молчаливую сигарету.

Я спросил:

— А ты как поживаешь?

Шелобей ответил мне унывшим взглядом. Выдохнул дым раздражённо.

— Можешь не пытаться, — сказал Дёрнов.

— В смысле?

— Он обет молчания дал. Третий день уже ни бе, ни ме, ни Керенский.

— Правда? — спросил я Шелобея.

Он покивал с видом поповича (борода у него шла клоками).

— А зачем?

Он промолчал, улыбаясь хворо, — и жадно припал губами к сигарете.

— И давно он так? — спросил я у Дёрнова.

— Говорю — третий день. Раньше хоть записки писал, а теперь и это, видно, за грех стало. Упёртый, чёрт!

— И что писал?

— Ну, там, по делу всякое. Сделай то, еда там. Теперь всё жестами, жестами. Хотя вчера я ещё на холодильник залез и уронил что-то там — так он мне руки выкручивать стал! Я спросил, чё за нахрен? Он написал на клочке: «Мне нечего сказать». Ну я-то что — мне только повод дай. Три часа полемизировал: так заморочил, что ему дописать пришлось: «Не всё обязательно проговаривать». С тех пор ни гу-гу.

Кругом были необязательные для проговаривания жёлтые и голубые домики, опасавшиеся расти выше, чем на три этажа. Вместе с нами — они гурьбой топали в горку, иногда одноэтажась и сгибаясь пополам — отдышаться.

А если их не проговаривать — вдруг они пропадут?..

— «Музей русской иконы», — прочитал Дёрнов вывеску.

— Нам идти-то куда?

— А не помню. Клуб «Плутон», что ли.

— Метро-то какое?

— Не помню. Да ща, сообразим.

Шелобей отвернулся к окнам. Мимо — монастырь, мимо — клуб, мимо — гирлянды, мимо — особняк. Я всё оглядывался на хмурого надзирателя: поплёвывая, он курил своё облако. Неужели — всё это пропадёт?..

Да и пускай пропадает! (Но почему-то всё никак не пропадёт…)

— Парикмахер, ты ж Достоевского читал? — сказал вдруг Дёрнов.

— Да, конечно.

— Я вот недавно Бабангиду изучал — вообще рэп наш — и подумал, короче, что Достоевского надо ставить с редактурой.

Мы повернули налево.

— Какой ещё редактурой?

— «Если жизни земной нету — то всё позволено». — Толя поймал облёдыш и теперь пинал его перед собой с видом мирового футболиста. — Но только нахер не сдалось.

Шелобей вдруг громко схватил в кулак что-то у своего виска и отшвырнул за спину.

— Ты чего? — наклонился я.

— А это он мысль ловит. — Дёрнув пустил облёдыш прямо на дорогу (он бесславно скончался под колёсами). — Ну, я прикинул: зимой в Москве мухам пастись негде. Других летающих тварей я не знаю. Следовательно, ловит он что-то нематериальное. А если он дал обет на слова — то мог дать обет и на мысли. — Дёрнов вдруг забежал перед Шелобеем и громко закричал ему. — Не вини свою мысль! Она гуляет, где хочет!

Шелобей с каким-то юродством рассмеялся и вдруг поскользнулся (он ударился о сточную трубу). Толя отшарахнулся от неожиданности; я был далеко и не успел его поймать. Шелобей отмахнулся от руки, встал сам и зашагал с необычайной скоростью. Нагнали мы его не сразу.

Дорога шла вниз, приятно укачивая. Тихим переулком (которого тоже нет) — вышли к Садовому (я плоховато понимаю эту часть Москвы) — прошмыгнули под светящейся эстакадой (нас чуть не сбили) — прошли ещё два съёжившихся от холода переулка (жёлтые фонари, жёлтые стены — жёлтая Москва) и вышли — непойми куда.

— Большой Дровяной переулок, — прочитал Дёрнов.

По нему мы обратно к кольцу выйдем…

— Мартыновский переулок. — Толя явно умел читать.

Справа — тёмная и мглистая бледно-голубая церковь с мощными колоннами (молчи про неё, молчи) — только над входом огонёк (не могу!..). Я наугад своротил налево. Шелобей заглядывался вообще на церковь, но согласился и налево.

— А ещё Хаски забавный. Чисто метафизический поц, — продолжал Дёрнов. — И эта тема с удалением альбома — прикольная. Типа отказаться от рэпа, как сценария, который тебе подсовывают. Круто, короче.

— Как Рембо, что ли?

— Как-то ты странно «Рэмбо» сейчас сказал.

Шелобей стукнул себя по лбу. Толя продолжал невозмутимо:

— В любом случае — понты всё голимые. И Шелобей — понты. Типа, мы с тобой такие во грехе, а он Ницше начитался и в горних сферах зависает, — но это ж всё такая лажа!.. Всё равно ж вот тут, — он погладил Шелобея по голове, — всё то же говнецо варится. «Лишь когда человече мрёт — лишь тогда он не врёт»! Всё равно ж говорит, сука, — но только с самим собой.

Шелобей посмотрел на нас, лениво презирая.

— «Хочу быть никем» — тоже маска. Молчание — тоже игра, — пробормотал я с язвой. — Все мы смотрели «Персону» Бергмана…

Шелобей беспокойно полез за пачкой.

— Ну, я, допустим, не смотрел, — обиделся Толя. — Но я вообще планирую заняться кинообразованием. Ближе к лету.

Мы шли немного молча.

— Но Шелобей не такой дурак, как ты думаешь, — пробормотал я неторопливо. — Лишние слова всё-таки есть. — Ещё прошагав, я повернулся к Шелобею и прибавил: — Извини.

Он кивнул, как будто благословляя.

— А я не верю в лишние слова! Слова делают жизнь разнообразней! — Толя заорал: — Говно! Прошмандовка! Курочкин сын! — Дёрнов бросился щекотать Шелобея. — Ну давай, колись! Куда нам идти?

Шелобей довольно грубо оттолкнул Дёрнова, — выждал (серьёзный лицом), достал из кармана распечатанные билеты и медленно протянул их ему. Клуб «Плутон», Сыромятнический проезд что-то там.

— Давайте по карте, что ли, посмотрим? — предложил я.

— Ну это не спортивно, — возразил Толя.

Из-за очередной дороги — вблизи — нам махала рукой ещё одна церковь: тоже бирюза, тоже тёмная — на ярко освещённой дороге она стояла чужестранкой. Мы перешли к ней (за забором прятались замотанные в полиэтилен деревья). Я бросил взгляд налево: опять Котельническая высотка — звезду на лбу чешет. Я бросил взгляд направо…

— Так мы к «Бауманской» выйдем, — понял я.

Решили спрашивать: поймали старушку с тележкой о двух колёсах и бородавкой в три белёсых волосинки над губой (у бородавки был вид «А вы не знали?»). Объясняла крайне муторно: ой, на трамвае, потом на троллейбусе, а вообще лучше на метро и на автобус. Мы ужасно благодарили, раскланивались, — а всё равно не знали, куда идти.

Вдруг — Шелобей щёлкнул пальцами, молча кивнул и пошёл. Мы — за ним. Яуза, мост (макушка надзирателя реяла над домами), серые дома, нотариус, поворот, разрисованный тоннель — дошли мы за десять минут.

— Могли бы и по карте посмотреть, — буркнул я Дёрнову.

— А как я Москву по карте изучу?

Через непонятные корпуса насупившихся комбинатов, угрюмых цехов — к ещё одному, от них отличному только очередью, курящей на морозе. Место модное и стрёмное. Прозрачные шторки-полоски, как на скотобойне, общий туалет с корытом для помыва рук, — и зал: с высоченным потолком и окном во всю стену. Прожектора, красный свет, зелёный свет, сцена, кафель, трубы, барная стойка, бетонный пол, облезлый диван в углу — непонятно, что за предприятие когда-то здесь было.

Сдаваться в гардероб мы не стали — всё равно отопления нет. Послонявшись среди жиденькой (андеграундной) толпы, мы зависли у стенки. Толя Дёрнов бухнулся на диван, положил на глаза по пятаку и скрестил руки на груди. Шелобей покивал сурово и нежно: устал пацан, мол.

Мы стояли как два старика и молча оглядывали молодняк: обнажённые щиколки, модные вакуумные куртки, одинаково выбритые затылки, бесформенные спортивные штаны — всё это даже скучно. Звучал самый обыкновенный туц-туц, — а впрочем, не самый скверный.

Я всё поглядывал на часы (Шелобей в этом плане держал себя стоиком): минут тридцать прошло, — а народу всё так же скромно. И — что главное — нет того бородатого деда в заплатанной джинсовке, которого я видел на каждом концерте «Бруно». Ладно, клуб, ладно, аскет Шелобей. Но вот отсутствие этого деда…

Началось. Лучи метнулись в сторону сцены, народ сбился. Я наклонился к Дёрнову и стал его трясти: он заснул глубоко, добудиться было не так-то просто… И тут я услышал: чалый туц-туц сменил разудалый дынц-дынц. Я оглянулся — на сцене два чувака: один — в чёрной рубашке, с гитарой, другой — крепыш за синтом.

Это были не «4 Позиции Бруно».

Мы с Шелобеем переглянулись: его взгляд тоже не понимал, что стряслось. Люди вели себя так, будто всё происходит самым надлежащим образом. Ну а Толе было плевать, что именно исследовать.

Минут двадцать мы без особого энтузиазма стояли у стенки и слушали. Я несколько стыдился, что мы такие чужие среди общего экстаза и пару раз пытался потрясти головой (в конце концов, гитарист был ничего), — но мой обман был слишком явен, и я перестал. Может, разогрев просто? Когда у меня появилась светлая мысль спросить кого-нибудь — сцена замолчала и к гитаристу подошёл жилистый кто-то.

— Спасибо большое, что пришли! — заговорил гитарист в микрофон, — Но… сейчас подъехали сотрудники наших уважаемых правоохранительных органов и они просят всех покинуть помещение. Ещё раз спасибо, что пришли! Было круто! Обязательно повторим!

— «Сейчас подъедет человек»! — прокричали из зала.

— Уже подъехал, — ответил гитарист невесело.

Пробирались через народ, набившийся в глотке выхода. «Их-то за что? У них экстремизма в текстах ни тю-тю». — «Да это на клуб рейд, что непонятного?» — «Я чё-то ни одного упортого не видела». — «Потому что у самой нос в табаке, ха-ха-ха-ха!» — «Извините, — вмешался я, — а разве не „4 Позиции Бруно“ должны были выступать?» — «А чё — тут „Бруно“ будут??». — «Я не знаю. Должны были. А эти кто?» — «Это „Интерчейн“».

С недоумением и испорченным вечером надо было что-то делать. Мы вяло отправились на «Сухаревскую» — в чебуречную «Дружба» (там железные стены — как будто морг).

— Да это Шелобей не глядя взял. Увидел, обрадовался — и даже смотреть не стал, — объяснял Толя всё (оказалось, что «Бруно» выступают в феврале).

Мы косились на Шелобея: он ел чебурек каким-то небывалым образом: скрутил его и вставил в пластмассовый стаканчик: благодаря этому, сок вытекал прямо…

— Глянь-ка, — сказал Толя.

В другом конце зала, под бубнящим телевизором-гробиком, за столом стоял мужчина за сорок и пил пиво. Он был в очках и джинсовой рубашке, вправленной в штаны. Будь у него борода и чуть больше лет на лице, я бы рад был узнать в нём деда, которого мне так не хватало на концерте, — но этот обходился усами а-ля восьмидесятые (да и без пузика).

— Спорнём? — сказал Толя. — Спорнём, его зовут Андрей, он инженер и работает в трамвайном депо?

— Ну давай, — согласился я. — На что?

— На чебурек.

Я подошёл к тому мужику… И от него пошёл сразу на кассу.

— Хя-хя-хя! — Толя на ушах готов был плясать. — Вот что значит — глаз.

Шелобей хмылился и утирал рот салфеткой.

Но Дёрнову было всё мало: не замечая подоспевший чебурек, он продолжал куражиться:

— А хочешь — ещё штуку покажу? — сказал он и полез в карман, но скоро наморщил лоб. — Только мне пятак нужен.

— Кажется, в «Плутоне» пятаки у тебя были, — усмехнулся я.

— Ну посеял, бывает. Ты чего такой капиталист? Я ж верну.

Не дать ему пятак было невозможно.

— Смотри. — Он положил монетку на розовый полумесяц большого пальца — двуглавым орлом кверху. — Орёл — есть Бог, решка — нету Бога.

Палец щёлкнул — монетка звенькнула и полетела — с глухим хлопком она упала Толе в руку — ещё с одним Дёрнов набросил её поверх кулака (это был какой-то влажный звук), поглядел на зрителей самым бессовестным плутом (я видел — Шелобей напрягся) — и медленно, чертовски медленно, стал сдвигать ладонь, обнажая решку.

— Да пошла эта монетка на хуй!! — заорал Шелобей, вырвал у Дёрнова пятак (чуть руку не оторвал) и зашвырнул в инженера Андрея.

Застыла тишина. Только телевизор бормотал.

— Ты же Ницше читал, — проговорил я нечаянно.

Шелобей ничего не ответил, сходил в другой конец зала, нашарил на полу монетку, сделал ещё десять гулких шагов и протянул её мне.

В «Дружбе» мы надолго не задержались: стояли теперь у метро и ждали, пока Шелобей докурит. Дёрнов ножкой выписывал на снегу хипповский значок (пацифик). Вокруг — повырастали новогодние ёлки, на стенах — созрели гроздья гирлянд. Москва пудрилась — и вся пудра её сыпалась мимо лица (снег был — как будто пенопласта накрошили).

Мы молчали как партизаны: в той чебуречной обет дали все трое.

— А помните парня на гитаре? — сказал вдруг Шелобей.

— Ну да, — сказал я. — А что с ним?

— А я его узнал. Это Женя Горбунов, из «ГШ».

XII

— Графинин, приходи, — такой звонок мне поступил от Стелькина

За окном помалкивала ночь. Третий час. Я собрался, вышел на свою Миллионную улицу (как дурак езжу до «Бибирево» по МЦК), воткнул в уши «Хуго-Уго» (холодно здесь) и пошёл. Две-три облезлые снежины кружили отрешённо и заунывно — они пытались кутаться и не могли.

Я был бы рад думать, что Стелькин зовёт меня, потому что я зарекомендовал себя как верный друг и смышлёный студент, — но знал: от моего дома до него — просто сорок минут ходьбы.

Живёт Стелькин по адресу с покойницким звучанием: Матросская Тишина 23с1. Улочка ещё та. Мёртвые трамвайные рельсы, по которым никто не ездит (хоть час тут простоишь), психиатрическая клиника имени Гиляровского (но не того, не того), следственный изолятор №1 (развалившаяся дебелая баба с диадемой из колючей проволоки), сиротливые пустыри, старые, несвежие сугробы.

Днём можно подумать, что Матросская Тишина — обыкновенная московская тихоня, но ночью… Тюрьма, завод, казармы, грубые неуютные жилища, магазин «Каждый день» — кажется, Москва всё это выблевала после трёхсотлетнего запоя.

Мне было незачем углубляться в Тишину. Дом Стелькина почти у Стромынки — розовый, съёженный, с видом на особняк 1808 года (дурдом).

Дверь квартиры, против обыкновения, была заперта. Пришлось звонить и ждать. Ворчание, скрип половиц — передо мной явился огромный драный халат, сшитый из разных лоскутов, совершенно не подходящих друг другу, но удивительно сочетающихся. Стелькин — отшельнически небрит и сизо-бледен. Бровь — встревоженно приплясывает.

— Чего встал? Проходи, давай. Надоел стоять.

Прошли в кухню (на стене горела эпилептичная гирлянда, из колонки тоскливо пел Фёдоров): сели за столик с кафельной плиткой (кажется, так модно было в нулевые).

— Пиво будешь? — спросил он хмуро.

Я кивнул — появилась бутылка. Открыл её лежавшей на столе зажигалкой — под крышкой прятался великолепный бланш: хмельной, горький и с обнадёживающей сладостью.

Стелькин вяло закурил двадцать восьмую (должно быть) сигарету и покрепче укутался в халат. Он долго любовался дымом, пробегавшим между пальцев (гирлянда красила его), а потом медленно посмотрел на меня:

— Графинин, ты можешь не растра́иваться, пожалуйста?

— С чего бы мне расстраиваться, Аркадий Макарович?

— Я не про то. Тебя просто три. — Он опять уставился на дым. Затянулся величаво и безнаде́жно. Опять посмотрел на меня. — Графинин, можешь опять растрои́ться?

— Что не так?

— Теперь тебя два.

Он заржал — смех запрыгал по кочкам. Мне ничего не оставалось, как тоже рассмеяться (но как-то растерянно).

Гирлянда бросила истерично мигать и остановилась на синем цвете. Я поймал взгляд Стелькина: его зрачки походили на два затмения.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Да что-что… — Он встал и заходил, подперев бок рукой без сигареты. — Марочку я скушал: сильная оказалась, стерва. — Он завис у окна и улыбнулся (как будто там пускали фейерверки). — Ну а поскольку жрать мне было не с кем… — он обернулся ко мне, — тебе я не стал предлагать, дабы не искушать плодом познания. — Он опять уставился в окно, что-то выглядывая. — Ну и поскольку жрать мне было не с кем — я сожрал с Иоганном.

Я поперхнулся.

Иоганн был голем — ручная работа Стелькина: ростом с настоящего человека, в шмотках Аркадия Макаровича — не из глины, правда, а из папье-маше, — но зато с подвижными суставами. Все обожали Иоганна, постоянно притаскивали его на кухню или сами приходили к нему в гости — чтобы не скучал (а всё равно он равно скучал).

— Ну и вот… — продолжал Стелькин. — Когда я ему энту самую марочку на язык егоный положил — Иоганн ожил, плюнул мне в рожу и ушёл. Дверь-то настежь, блин. Ну а поскольку вернуть его надо до того, как его задержит милиция, а одному идти мне ссыкотно, — я и позвонил тебе.

Как я ни старался, в моём взгляде застыло только огромное, прекрасно артикулируемое и крайне выразительное «Чё??».

— Можешь не говорить, звучит как полное фуфло, знаю. — Он стряхнул пепел в раковину и сел за стол. — Но если бы ты знал, как меня размазало сегодня, в каких эмпиреях я купался, — о, мой мальчик, ты бы так не считал.

Я молча пригубил пиво.

— Давай, пошли. Он уже час где-то ошивается, а ты только пришкандыбал, — сказал Стелькин. Тут же он встал, замял бычок в пепельницу, ушёл и вернулся уже в куртке. — Ты чего сидишь-то?

— Так ведь… пиво.

— Плебейство, Графинин! Омерзительное плебейство! На улице допьёшь.

Мы собрались и вышли. Пока Стелькин возился с замком, я что-то говорил про ощущение застылого времени, что дни просто проходят и проходят, что живу я, как бы задержав дыхание.

— Ну. Я тоже не в восторге от календаря, — бросил он утешительно.

— А в университете у вас как?

— Да всё то же, — ответил Стелькин. — Графинин, сделай что-нибудь с этим вздором! — Он протянул ключи брезгливо: я их взял.

— Что «то же»?

— Что на колесо намотали — то же и осталось. — Замок щёлкнул окончательно. Под ногами понеслись ступеньки. — Каждый курс повторяется — все олухи и пни, а какие-нибудь два студента с мозгами. И обязательно — два… Террор душевный — преподавательство это. Террор и нажива. Ты что — думаешь, я раньше лекции на такое же «отвали» читал?

Гулкий подъезд кончился, мы вшагнули в тишину. На улице кружили всё те же три недобитые снежины — нет, две: одна уже, видно, докружила.

— Я да Иоганн — тоже парочка. — Стелькин нахлобучивал ушанку с завязками. — Ты пришёл — опять двойка. На руках и ногах двадцать пальцев. Ты вообще понимаешь всю безвыходность ситуации, Графинин?

— Не очень.

Пока мы спускались по ступенькам, пиво слегка пролилось пеной, и бутылка теперь липко держалась за пальцы (весьма удобно).

— Дуализм! Проклятый, зачуханный и жестокосердый дуализм. Кошки — собаки, менты — преступники, мужчина — женщина, жизнь — смерть, античный кайф — христианское страдание. Всё расколото, Графинин, а весь клей-«Момент» давно снюхал Господь Бог. (Если тебе интересно, «Момент» белорусской сборки всё ещё штырит, ага.) И ты ж каждую секунду выбираешь между бытием и небытием, но всё равно остаёшься и там, и там, скользишь где-то между. А знаешь, что самое скверное? В каких-то парах одно выдаёт себя за более истинное, такое, от чего ангелы возрадуются, — хотя на самом деле та же квашня. Сигареты — самокрутки, электрическая плита — газовая, музыка с компа — винил. Самокрутка только прикидывается, что «посмотрите-ка на меня, я такая вся природная, дайте мне ручку, я отведу вас прямиком в рай». А сама — такая же смерть.

— Аркадий Макарович, вы уверены, что ваш голем умеет ходить только по кругу?

Мы уже обошли розовый дом Стелькина и заходили на второй круг.

Он остановился — внимательно и сумрачно. С какой-то даже чрезмерностью — хлопнул себя по лбу:

— Ч-ч-чёрт! А ты ведь прав, Графинин. Нам туда. — Он взмахнул рукой.

И мы пошли «туда».

Подсвеченная жёлтыми огнями, кишка улицы уползала в даль — кривясь, желая сомкнуться с собой же в кольце. Мы двигались в сторону расселённого дома с выбитыми глазами.

— Вертер у Гёте начинает с того, что восхищается Оссианом, а кончает тем, что приходит к Гомеру. — Стелькин курил, не умолкая. — Типа от северного сознания — философского и мрачнушного — перешёл к южному — жизнелюбивому и хипповому во все поля. И я всю жизнь пытаюсь стать греком, но вместо винограда у меня на балконе только картоха растёт…

— Разве он не от Гомера к Оссиану?

Аркадий Макарович не расслышал:

— А почему Вертер кончил самоубийством? Да потому что он ещё видел в этом выход!.. Но мы-то не такие тупые… — Стелькин остановился у пожарной лестницы какого-то дома, задиристо глядя на мутное небо. — А полезли на крышу, Графинин?

— Это я потерял голема или вы? — Я тоже уставился вверх. — Да и палево.

— Растуды тебя в качель! Опять ты прав, Графинин!

Стелькин вальяжно двинулся дальше. Я остановился допить пиво, бросил бутылку в урну — и поспешил догнать.

Наша погоня была ленивой. Шли — и глядели по сторонам (в этом мире — не вся ещё суть): выглядывали в сторонах — в цвете снега, фактуре воздуха, узоре переулков — признаки иного бытия (но я видел только быт).

— Вы бы это… — проговорил я. — Вы бы не заморачивались из-за двойственности этой. Не паранойте. Отпустит.

— Да что ты знаешь про трипы, мой мальчик? Отпустит… Ишь, кандидат психоделических наук! Да у меня сейчас всё из четырёхруких баб состоит: я только из милосердия сейчас с тобой разговариваю, а не ликую в их объятьях. Ты б рожу свою видел: вся в трупной проступи — уже заранее! И у меня тоже, между прочим. Отпустит, блин! Монах тебя возьми!..

Он махнул рукой.

— Да я в общем-то сам не лучше, — поспешил оправдаться я. — Написал одну вещь и будто бы живу по ней. И сам себя накручиваю.

— «Безделья и сомнения» -то? Про лошпеда этого? — Стелькин внимательно повернул лицо. — Одна из самых удачных у тебя. Хорошо это ощущение передано: типа, молодость ещё не началась, ещё не началась, — а потом — херакс — уже позади.

— Да ну бросьте. Надо переписывать.

— Жизнь редактировать собрался?

— Нет. Правду вернуть. Раз уж я по ней живу. И… не только я…

Стелькина скрутило от дикого хохота (страшно, внезапно): он буквально сложился пополам — и всё ржал. Я смотрел на него, обиженно надув губы (почему-то именно так).

— Да нет… Ай-ха-ха! Это я… Ха-ха! — Он попытался разогнуться. — Подумал просто… Вспомнил… Как с Шелобеем бухали — он сказал: «Мне кажется, Бог тупо надо мной ржёт». А ты сейчас спрашиваешь, типа: «Вам не кажется, что я юзаю Шелобея для того, чтобы писать?» А-ха-ха-ха-ха!

Я решил заткнуться раз и навсегда, но заметил, что мы делаем второй круг (теперь уже по району) — и опять пришли к дому Стелькина.

— Аркадий Макарович.

Я хлопнул его по плечу и показал на дом.

Тот бросил смеяться и встал, измождённый начисто.

— Бес резвится, стало быть. Что ж нам делать?

— Попробуйте отвлечься от двоемирия и сосредоточиться. Куда ваш голем мог направиться?

Стелькин задумался, почесал бороду с хрустом — и сказал невозмутимо:

— В синагогу.

— В синагогу?

— В синагогу. Да тут, недалеко.

И мы пошли в синагогу.

Стромынка пусто убегала вдаль — никто не пытался её догнать. Двойная сплошная то будто начиналась, то прерывалась и начиналась опять — как нерешительный узор на морозном окне. Дорога густо блестела фиолетовым — кто-то пролил чернила. И можно было спокойно идти на красный светофор — будто так заведено, будто так тут всегда.

— Хочу на фестиваль, — сказал Стелькин решительно.

— А что мешает?

— Да они летом все. Вообще — я на Вудсток всегда мечтал попасть. Ясен пень, что сейчас он говно. Да и всё равно уже не успею… — Он стряхнул снег с воротника.

Окна горели неприветливой чернотой: только предатели желтели огнисто. Мы шли молча и созерцали, проникая в объём этой ночи, — досозерцались. С пятого, кажется, этажа какая-то женщина с шумом и яростью выбрасывала шмотки своего суженого: футболки и трусы летели на волю, — но тут же, бескрылые, оседали на ветках. Потом в снег грузно рухнул чемодан — поднялась белая пыль.

Мы переглянулись и пожали плечами. Дальше потопали.

Справа — дом с двумя смешными колпаками (русская готика), слева конструктивистские многогранники. Ещё чуть-чуть, и мы подошли к Сокольникам и перешли трамвайные пути (живые: а всё равно — ночь).

— И где ваша синагога? — спросил я.

— Хочу напомнить твоим невнимательным юношеским ушам, что я не иудей, а чистокровный православный русский человек.

— Да я не об этом. Куда идти-то?

— Туда.

— В лес?

Мы стояли у остановки. На её стеклянном боку не было карты.

— Ну. Вроде бы, — мямлил Стелькин. — Дай, по смотрофону гляну… — Рука стала искать карман. — Блин! А я не взял. У тебя есть?

— Только плеер.

Бросили взгляд на издевательски прозрачное стекло остановки… Бросили взгляд на тёмный зев леса…

— …Христианство — религия апостолов, посредников, а они всегда всё переврут и изнахратят. — Стелькин отвёл ветку в сторону, а та мне зарядила по лбу (шли сугробами). — А что такое Христос-то настоящий? Вот ты посмотри на икону «Христос Пантократор» в Синайском монастыре. Правый глаз — божественный, левый глаз — дьявольской, а третий глаз…

— Ну, это как-то не по-православному, Аркадий Макарович… И вообще, вас послушаешь, так и писать греха не стоит. Всё равно переврут.

— А ты и не пиши. Я вот два года как ни строчки.

Вышли на асфальт. Фонари бежали в кривую перспективу безоглядно.

— Вы сами-то верите в третий глаз этот?

— Свят, свят, свят. Нет, конечно. — С сигаретой в губах, Стелькин шёл, пряча руки по карманам. — Но скуку приходится чем-то разгонять, вот и выходит — игра, дурачество, театр. Как у Феллини.

— Невесёлая какая-то игра…

— А я что говорю?

Пусто, глухо и темно. Стелькин хоть кислотные красоты наблюдает, а я вижу только — пусто, глухо и темно. А если всмотреться?..

Белые — даже синие — огни, иногда гирлянды (на спортивных площадках), дорожка, на которую хищно набрасываются аллейки, отбивая клиентуру и предлагая проследовать к фонтану, ветки, придавленные белой тяжестью, скрыпучие шаги, заворожённый воздух, пар — у меня, дым — у Стелькина, бессмысленные розыски галлюцинации — у нас.

Я удалился отлить.

— Я почему на германистику-то пошёл… — Стелькин вдруг умолк.

— Что такое? — Я отвернулся от своего дерева.

— Ничего, в снежинку залип. Я, говорю, на германистику пошёл, потому что русская литература мне всегда какой-то жалкой казалась.

— Жалкой?

— Ну да. Типа, мы третий мир, а ваяем шедевры. Сидим по уши в говне, подвиг мировой совершаем, а Запад курит на балконе, пьёт хороший кофе и равнодушен к подвигу. Помнишь, у Николая Островского узкоколейка?

— Я не читал, — сказал я, возвращаясь из сугробов.

— И не читай. Короче, никто по ней не поехал. — Мы опять зашагали. — Говорю, русский всегда выберет страдание. Типа, мы такие все духовные, а вот вы, рожи буржуа… Погодь! Ты это тоже видишь или у меня глюки?

Угольком сигареты Стелькин показал в сторону деревьев. Среди их штыков, на некотором расстоянии, сидел и срал, задрав пальто, — некто.

— Думаете, это Иоганн? — Я перешёл на шёпот.

— А кто ж ещё? Повадки дикие. Видишь — даже за куст не спрятался.

— Мы же подождём? А то как-то…

— Да, конечно.

Стелькин живо закурил новую сигарету от предыдущей. Стылый воздух лишь изредка трепали порывы ветра.

— Как он тихо управляется, — проговорил я не без уважения.

— А помнишь, у Сервантеса? Как Санчо Панса и Дон Кихот всю ночь…

Это прозвучало уже слишком громко. Иоганн, заслышав нас, подтянул штаны и припустил — мы следом. По сугробам, по сугробам — Стелькин уже давно свалился в какой-то буерак, — а я бежал дальше, дальше, иногда проваливаясь по колено (снега в ботинки набилось на два ведра). Для голема Иоганн был довольно шустр и неплохо управлялся с ногами. Приходилось постоянно напрягать взгляд, чтобы не потерять его в чересполосице деревьев (и шумно дышать ртом, чтобы не сдохнуть).

Выбежал на дорогу — руки тоже бегут, набираю скорость, сливаюсь с ветром. Его лапсердак уже в десяти шагах. В шести. В двух — я бросился на него и повалил в снег (его колено долбануло мне прямо в пах). Сколько-то ещё мы катались и боролись, — но я был сильнее, голем сник.

Я сидел на беглеце, сплевывал солёную слюну (в ней было что-то металлическое) и кричал Аркадия Макаровича. Иоганн настолько обалдел, что даже не пытался выбраться из-под меня, только несколько раз сказал (тихо-тихо): «Я закричу…» А я его успокаивал: «Менты не услышат».

Запыхавшийся, подоспел и Стелькин. Я поставил поимку на ноги (держа ему руки за спиной).

— Вот ваш блудный сын, — сказал я.

Распахнутые зрачки Стелькина не шевельнулись.

— Это не Иоганн, — сказал он и помрачнел.

— Как? — Я выпустил руки и…

Удар по уху я не заметил — сразу упал. Кажется, лже-голем ещё и плюнул на меня — это уже не знаю.

— Да вы ёбнутые, что ли? — заорал он. — Вы вообще отбитые? Чё я вам сделал-то вообще? Чё за страна вообще? Я хуею, на хуй!

Он всё кричал и отходил. Он уходил, оборачивался и снова кричал. Он ушёл по аллее уже так далеко, что сделался точкой, — а всё равно ещё останавливался и кричал.

Я сидел в смятом сугробе, смотрел на Стелькина и сквозь мат слышал: пять утра, парад снегоуборочных машин (мы были совсем у дороги).

Стелькин протянул примирительную руку и поднял меня из сугроба:

— Однако, не всё так плохо, Графинин. С этим парнем нас во всяком случае было трое.

XIII

Если я ничего не путаю, Дёрнов уже месяц ошивался в Первопрестольной, когда Шелобей вдруг попросил меня показать Толе Москву (а самому работать, видите ли, надо).

Встретиться договорились на «Площади революции»: всё пространство заполонила экскурсия китайцев (меня иногда напрягает, что они знают о московском метро больше, чем я). Слонялся по вестибюлю и глядел, как люди трут крылышко бронзовому петуху, нос весёлой собаке, туфельку школьнице с бантами — украдкой, мимоходом, дальше бежать надо.

Толя Дёрнов — стоял и рукавом полировал грудь советской атлетической бабе.

— Привет, — подошёл я, — куда двинем?

— А! Парикмахер! — Он отвернулся от бабы и пожал мне руку. Потом плюнул на рукав пальто (пальцы белели с длиннющими ногтями) — и продолжил натирать перси. — Это ж ты у нас знаток Москвы, ты и предлагай.

— На Кузнецком ты был?

— Кажись, был.

— В Хамовниках?

— Угу. Чернильницу Толстого спёр.

Я следил за работой Дёрнова: грудь советской бабы наливалась робким золотом.

— На Арбате? — продолжил я.

— Естессно. Ко мне даже художник какой-то клеился. Жаль, грит, что я не голубой.

— В Кремле?

Он обернул свой белобрысый затылок и окинул меня взглядом со сморщенным носом.

— Я царей не люблю, — сказал он и плюнул на рукав.

Поехали в итоге на «Партизанскую» (надо же этого забияку чем-то удивить). Он говорил про группу Shortparis («использует образ гея-скина в гомофобской стране; круто же!») и какой-то митинг («надо чтоб прям расстреливали, а люди шли смирненькие; Ганди так страну освободил»). И хотя народу в вагоне не было (день) — Дёрнов ужасно наступал. Я отходил шаг — Дёрнов за мной; ещё один — он следом. Когда я наконец упёрся в стенку, Дёрнов подошёл совсем близко (запах нечищенных зубов) и с самым свойским видом сунул свою руку мне в карман (я настолько офигел, что так мы и ехали).

Растопырившись, на меня смотрела она — «Схема линий Московского метрополитена». В её неуклюжем самоварном стане было нечто трогательное, огорчающее воспоминаниями. Всё связано, всё что-то значит. На жёлтой ветке — живёт Шелобей, на синей — Стелькин, красная —ветка Лиды (хотя она везде успела пожить, кроме салатовой), на зелёной — я когда-то работал, на «Текстильщиках» мы с Шелобеем знатно зависали… Я стоял и разглядывал линии жизни на протянутой ладони Москвы.

— Ну я поняла. Это как у Микеланджело и Рафаэля, — раздался голос маленькой девочки, лет семи. Я обернулся на звук: на коленках она держала коробку черепашек-ниндзя.

Мама что-то ответила девочке, Дёрнов резко вздёрнул ушами, — как овчарка. Он вынул руку из моего кармана, поскорее достал откуда-то блокнот — и стал писать.

Писал серьёзно и чинно: качался вместе с вагоном, — а я ловил.

— На, — сказал он и протянул блокнот.

Я прочёл:

ПОРТРЕТ КАББАЛИСТА В ЮНОСТИ

Трагедия в двух актах.

Место действия: послевоенная Германия, кухня вдовы-еврейки, где она живёт с сыном

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мам! А, мам?

МАМА (не отрываясь от вязанья). Чего тебе?

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А есть Бог или нету Бога?

МАМА. А ты полы помыл?

Молчат

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мам! А, мам?

МАМА. Ну?

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А есть любовь на свете?

МАМА. А посуду ты вымыл?

Молчат

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ма-а-ам?

МАМА. Да?

МРАЧНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А мы кушать будем?

МАМА. А Бог есть?

Я протянул блокнот — Дёрнов хохотал не в себя.

— Ты, то есть, пьесы пишешь? — спросил я.

— Ну так. Временами. — Дёрнов стал важный как сервелат. — Я вообще считаю, что театр нужно запретить. — Он повис на двух поручнях и качался.

— В смысле — запретить?

— А человек сценами из-за театра начинает думать. Вот и запретить. — Он поглядел по сторонам и вздохнул. — Не надо доигрывать спектакль.

Станция «Партизанская», эскалатор, турникеты, наконец-то поверхность. Погода — манная каша. Мы перебежали дорогу, прошли мимо усталого домишки (Толя подпрыгнул и сорвал сосульку с карниза), шли какой-то бесхозной аллей. На горизонте вырастали пёстрые, жеманные, вырвиглазные башенки: дико красные, отпето зелёные, безобразно синие — всё это красил безудержный ребёнок. Вместе с башнями (их было двадцать штук) близился неуклюжий виадук: «Добро пожаловать на вернисаж», «Русский сувенир», «Народные промыслы России», «Мстёра, Палех, Жостово: гжель».

— Это чё такое? — Дёрнов отшвырнул размякшую сосульку.

— Измайловский кремль.

Пустынные торговые ряды под Средневековье: стена, как у фарфоровой чашки: прогнувшиеся под снегом тенты: матрёшки, меха, косоворотки, припорошённый ящик с курагой, бабулька — кажется, цыганка; тут можно проследовать на стены, где острог незаметно превращается в уездный город Эн: но ненадолго — уже обступают башни с киргизским оскалом (все в флюгера́х), вдали жеманная голландская мельница (красивая и бесполезная), ближе — кафе «Колобок», ещё ближе — хостел «Пётр I»; свадебное агентство, хоромы-ларец, арт-мастерская, музей водки, деревянная церковь в засмущавшихся кокошниках; розовый Ленин, голубой Горький — из пластика; озяблый, в красном, с секирой — стрелец: стоит у входа, чихает и сторожит чего-то (вероятно, снег).

Мы ходили по запустелому Кремлю (было бледно и морозно) — и разглядывали во всей безвкусице этот Древнерусский Лас-Вегас.

— А мне нравится, — сказал Дёрнов, — Говноград какой-то. О! Погнали в церковь?

Мы поднялись к её бревенчатым стенам. Я буднично перекрестился и снял шапку, Дёрнов — так вошёл.

— А мне и в шапке интересно! — пояснил он ни разу не шёпотом.

В носы вреза́лся ладан; горькое освещение, алтарь, иконостас (измученные деревянные лица), заящица, скрывшаяся за рядком свечей. Всё лишнее, докучное вдруг испарялось (достаточно одного взгляда Спасителя), ненужные мысли слетали к ногам, курвились, торжество вползало куда-то под грудь и больно схватывало, всё устремлялось ввысь — и врезалось в потолок: «Вход на второй этаж запрещён».

Ну и ладно. Так тоже хорошо.

Дёрнов ходил по храму, как по музею. Рассматривал что-то, спрашивал у меня, иногда хихикал (почти беззвучно). Одна из икон — ошуюю Сергия Радонежского — была странная: чувак в военном мундире, парике и с орденами (подпись: Фёдор Ушаков). Дёрнов посмотрел на неё — улыбнулся и узнал. Потом прочитал подпись — узнал ещё больше и улыбнулся опять. Он подошёл к иконе и поцеловал её — почти взасос.

Вышли в снег и увидели стрелочку — «Трапезная». Хорошо бы чаю.

— Ты чего к Ушакову-то полез? — спросил я, слегка улыбаясь.

— Ну так. Я в храм как зайду — радуюсь всегда: вот, хоть кого-нибудь поцелую! Хя-хя-хя! А так — Бог нормальный парень. Я б с Ним картохи-то накопал!..

— Картохи?

Мы спустились в трапезную (полуподвал): пирожков нет. Есть молдавский пирог, хачапури и кулебяка с капустой (для патриотов).

— У тебя деньги-то есть? — спросил я Дёрнова.

— Ты за кого меня держишь? Нет, конечно.

Я отсчитал мелочь. В отделе для карточек лежал и безбожный пятак из чебуречной «Дружба». Я его не трогал.

Жёлтые линялые стены, блестящие столы, натёртые воском, — все в крошках; табурет с виноватым видом, портрет сурового краснокирпичного храма. Было тихо и безлюдно — только в дальнем углу сидел мужичок с чаем и решал сканворд. Мы забились в кут к батарее.

Дёрнов сидел в пальто (кажется, он в нём же и спал): с поразительной ловкостью он одновременно пил чай, ел хачапури и говорил с набитым ртом:

— …Сам подумай: делаю я хорошее — попадаю за это в рай. Делаю я плохое — попадаю за это в ад. Это уже не религия никакая — это, Парикмахер, экономика получается.

Я усмехнулся и рассказал средневековую притчу про монаха, собиравшего молитвенные слёзы в кувшин (зачли только пролитые мимо).

— Ну, что там в Средневековье было, я не знаю, — Дёрнов доел и вытер руки о джинсы, — а знаю, что хорошо выходит, когда я делаю хорошо просто так, не задумываясь. Вот, помню, у нас в Кемерово…

— Ты разве не из Красноярска?

Дёрнов удивлённо промолчал (как будто я сказал ужасный вздор).

— И это, блин, значит, что я не бывал в Кемерово? — сказал он оскорблённо. — Так вот, был один страшный подсирала там: он к училке в доверие втёрся и, как отчебучат ребята чего-нибудь — на доске манду нарисуем, парты вверх ногами перевернём, — нёс доносить, что твой Иуда.

— Уж прям и Иуда…

— Ты веруешь? — спросил Дёрнов вдруг.

— Да.

— То есть, типа Иисус для всех умер и воскрес и в тебе воскрес тоже?

— Да.

Толя Дёрнов улыбнулся:

— И неужели ты думаешь, что не ты Христа продал? Хя-хя-хя!

Он засмеялся так, что слюна струйкой потекла ему на рукав.

— Ну ты не переживай, — отсмеялся он. — Христа убить даже полезно.

— Полезно??

— Ну да. А то как же он воскреснет? — Он рассмеялся опять. — Да говорю — сценка эта у всех в башке разыгрывается, до сих пор, блин, живая. Ты — и Христос, и Иуда, и тридцать сребреников. Говорю: сценическое мышление.

— Скорее, мифологическое. Но ты, кажется, про подсиралу говорил.

— Ну так-то да. Задумали мы, короче, дело: школу грабануть.

— Чего??

— Ну да. Я и пятеро сорванцов, мои люди… — Дёрнов умолк, задумался и отстучал мотив песни «Здорово и вечно». Так же внезапно он вернулся к истории: — Напоили мы, значится, охранника — и всё вынесли. Подчистую! вилки, ножи, столы, стулья, часы, папоротники, фикусы, баскетбольные мячи, маты, документы, степлеры, кружки — тупо валили всю эту бодягу во двор. Всю ночь пыхтели, совсем заманались. Глянь, уже утро — бежим нахер, утираем носы. Видим — подсирала этот: заранее в школу спешит, училке той помочь стулья переворачивать. Смотрит нам в лица, узнаёт. Пацаны говорят мне: а ну, пригрозим, на всякий пожарный, а? А я им — не трожь, пускай живёт. И киваю ему глазами, подсирале-то этому. Ну вот он-то нас всех и сдал, гнида. Вернее, у одного там родители заметили, что под одеялом лежат две подушки, зимняя куртка и мамин парик, а не их сын…

Дёрнов залпом выпил холодный чай.

— И поэтому ты бежал в Москву? — Я навалился на стол.

— Не. Сначала я на Кавказ поехал, автостопом: в Тбилиси завис на всё лето — там хорошо… Но мне в Грузии жить вредно.

— Почему?

— Тепло слишком. Празднично. Мысли расслабляет.

Толя играл картонным стаканчиком. Мужичок в углу пошёл на кассу и заказал себе второй чай.

— Прости, — сказал я. — А на хрена?

— Школу-то?

— Ага.

— Ну как. Русский бунт. — Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся. — Понимаешь?

— Вы обчистили школу, потому что это бессмысленно?

— Так точно, бессмысленно. На ровном, блин, месте!

— По угару?

— Не-а. Доказательства ради. Типа мы существуем. Потому что мы, хилые школьники, можем обчистить школу и свалить, а вы нам ничё не можете сделать. И главное — никто ж не пострадал!

— А твои напарники?

— Да они все в тундре сныкались. Ну, один сел. Но он сам захотел. «Пойду, — говорит, — на себя донесу, а про вас молчать буду». Решил в тюрьме бунтовать. Сильный парень, Лёха Степняк. Шесть лет ему дали.

— Ты же говорил — подсирала донёс?

— Сначала подсирала, а потом Лёха подоспел.

Я смотрел на Толю, пытаясь понять, выдумывает он или нет. Под моим взглядом он застенчиво-зубасто улыбался, то поднимая свои голубые глаза, то сверля ими стол — и всё играл стаканчиком.

— И ты считаешь: нужно бунтовать? — спросил я.

— А мы уже. Без бунта и человека нет. Во! — Он воздел кукиш к потолку и повертел, показывая. — На древе познания фиги росли, я тебе отвечаю. Мы же знаем, что умрём, а всё равно живём — значит, бунтуем. Все бунтуют. Все.

Я кивнул на мужичка с чаем:

— И этот бунтует?

— И этот.

— И Шелобей бунтует?

— И Шелобей, конечно! На коленях бунтует: против Лиды своей ненаглядной — и бросить хочет, и в рабстве остаться хочет, а что это рабство — никак не допетрит… Кстати, она правда такая сука?

Я промолчал. Бездумно отстучал мотив песни «Так далеко».

— А у меня какой бунт? — спросил я, прерывая стук.

— А я откуда знаю? Я второй раз тебя вижу. Какой-нибудь. Но я ж не о том — я, говорю, жизнь тогда только есть, когда есть бунт — движение, борьба за своё. Оно как вообще? Бог, любовь, карьера — человеку лишь бы в чё-нибудь упереться и свою свободу запродать. Зато ему делается понятно: вот я типа христианин, вот я типа любящий. Или — я оппозиционер!.. Ну. Это уж если совсем тупень. Да только говно это всё. Потому что свобода есть там, где нет завершённости.

— Ты хочешь сказать, что

И БЕСПОЩАДНЫЙ

надо брать вилы и на Кремль?

— Ну ты тупой, Парикмахер! Вилы и на Кремль — опять колечко революции: и опять та же неряха-история полотно шить будет и всё запорет. Шваль, что внизу, лезет в дворец и скидывает шваль наверху. Какой в этом кайф, я не понимаю? Я про Внутреннюю Сибирь тебе говорю.

— Внутренняя Сибирь?

— Ну да. Слыхал же песню «Вечная весна» Летова?

— Слыхал, — ответил я (в голове зазвучал невыносимый мотив).

— Ну и вот. Теперь представь: в голове у тебя сидит царёк. Указы подписывает, репрессии фигарит: ему всего делов, чтоб жопе сиделось, а в животе жратвы не переводилось, — и он реально думает, что делает как лучше. Ну так вот, а всякую левую мысль — он ссылает в Сибирь. Она… Ну… Скажем, она в волосах — там прохладней, как-никак. И вот сидят эти мысли-декабристы в лесах. Как бы в тюрьме, а как бы и на воле… Ты понимаешь?

— Кажется, да. — Я чуть заметно отодвинулся.

— Я, короче, говорю, что революция в головах должна быть. Смотреть на мир террористически, во всём противоречить себе: мыслить не государством, а Сибирью. Единственный способ этому научить — заставить человека думать неожиданно: зашизеть.

— И поэтому ты так любишь Летова?

— Парикмахер, да ты, блин, умнеешь прямо на глазах! Ну да — ты его включаешь, и он как бы рядом сидит. Или если запеть. А чё, давай споём?

Как платил Незнайка за свои вопросы?

Что скрывал последний злой патрон?..

Голос Дёрнова обрушивался в такую наглую тишину, у него настолько не было слуха, всё это было так жалко и неуклюже, — что мне ничего не оставалось, кроме как подпеть:

Это знает моя свобода!

Это знает моя свобода!

Это знает моё поражение,

Это знает моё торжество!

Это знает моё поражение,

Это знает моё торжество!..

Мы допели и рассмеялись, Дёрнов похлопал по столу — пам-пам. Мужичок с чаем даже похлопал и сказал:

— А «КиШа» можете?

— Не, мужик, извиняй, — ответил Дёрнов и обернулся к столу.

Пришла Кассирша-Руки-В-Боки и поворчала: что ж такое, такое место, такая тишина, а вы, такие интеллигентные молодые люди, такие песни гадкие поёте. Я поизвинялся, и она ушла. Дёрнов опять рассмеялся.

Тут сверху мерно и протяжно зазвонили колокола. Мы молча уставились в потолок и слушали их, пока те не перестали.

— Хороший ты парень, Парикмахер, — проговорил Толя. — Я б с тобой картошки вёдер сто накопал. А с Шелобеем… — Он стал считать по пальцам, дурашливо приоткрыв рот. — А с Шелобеем — семь. Хя-хя-хя! — Он в смехе навалился на стол и дружелюбно засмотрел мне прямо в глаза. И тут же необычайно резко прибавил: — А всё-таки гнида ты, Парикмахер.

Во мне всё упало. Лоб похолодел.

— Почему? — спросил я, чуть не дрожа.

— Привык потому что — все тебе исповедуются, а сам мышкой сидишь. Комфорт, батенька! А ты мне самую суть свою скажи. В чём твой бунт?

Я сидел под его издевательским взглядом: хотелось спрятаться в варежку. Но вообще — думал я не очень долго.

— Быть никем, — я проговорил.

— Никем? Уважаю. Хороший бунт. Форма — сама по себе насилие, а быть никаким — это… Да… — Он покатал картонный стаканчик, достал ручку, старательно нарисовал на нём жирную свастику и заулыбался. — А чай-то допитый. Погнали, что ли?

Мы встали из-за столика и собрали мусор.

— Интересные вы молодые люди… А то обычно всё про баб, да про баб… — проговорил мужичок и вписал очередное слово в сканворд.

Вышли на ступеньки, уже свечерело: зажглись робкие фонари, небывшие гости так и не появились, стрелец закурил с тоски. Измайловский Кремль окружал нас и окружал: это место бунтовало против вкуса и логики.

— Слушай, — сказал я Дёрнову, пока мы шли. — А ты ж говорил, что все бунтуют, а потом раз — и как будто не все.

— Эффекты, сам понимаешь. — Он поскользнулся — я поймал его за шкирку. — Ну, можно сказать, что бунтуют все, просто не все об этом знают.

— Какая-то демагогия выходит.

— Ну так-то да. А вообще, все споры одинаковые. Идеи, аргументы, озарения, отчаяния, озарения, — а потом все соглашаются: «ну хер знает»…

— Это-то и тоскливо.

— Ничего ты, Парикмахер, не понял. Это самое классное.

В метро расстались. Дёрнов — в Перово, я — до своей печальной станции. Когда я оказался на поверхности, был уже совсем глухой вечер, кружил медитативный снег. Я вдруг почувствовал себя собой.

Я решил молчать. Вот так, просто, без всяких-яких — отправиться в Москву и молчать.

Моя Москва начиналась с улицы Миллионная: привычным движением — мимо трамваев, мёрзлыми улицами, под тихим волшебным снегом (день был вымыт и бел). В голове носились мысли-бездельницы, планы, глупые воспоминания, — я согнал их, усерднее вглядываясь по сторонам. Тогда заворочались беспокойные клочья стихов: тоска по родине — давно разоблачённая морока, родной страны вдыхая воздух, стыдясь, я чувствовал — украл зимний день в сквозном проёме незадёрнутых гардин — Москва: роскошно буддийское лето, заснул, проснулся, сон от сна — и жил во сне, и в тот же сон, но грустно думать, что напрасно была нам молодость дана, блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна, остановите, вагоновожатый, остановите сейчас вагон…

Всё было как всегда: я почти уже дошёл до «Бульвара Рокоссовского»: впереди шла женщина с розовой девочкой за руку:

— Мам, а мне кажется или мы правда живём в метро?

Остановился. Клочья стихов вывалились в снег. Я повернул шаги.

Лучше пешком — пешком гораздо интереснее! Тут мимо прудика, там через Яузу, — ба! уже Стромынка: забрать к набережной Бауманскими переулками (студенты идут за шаурмой, корчась от снега) — к набережной, к набережной — знаменитые Яузские водопады (эта чёрная пиявка никогда не перемерзает). На стене три граффити в ряд — свастика, анархия и пацифик (кажется, Дёрнов проходил). За жэдэ мостом — музей Рублёва. Надо будет пересмотреть Тарковского.

Мысль всё не может заткнуться. Кругом — гололёд, машины, заборы и как-то безлюдно. Я (забыв о молчании) повторяю вслух:

— Москва, Москва, Москва.

Получается Комус. Пробую повторять дальше:

— Комус, Комус, Комус.

Москва — Комус — Из Комы — Искомый — Искомый — Кумыс, Кумыс, Кумыс.

— Да они продуманные шняги! — Я зашёл в «Еврокафе» у «Курской» съесть шаурмы и наткнулся на трёх мужиков за тридцать с пустой бутылкой водки на столе. — Давай, мля, брильянты, в кино, мля, води. Думают, жилу всю высосут! Думают, мы лохи! — Стук кулака об стол.

— Но мы-то не такие, — сказал его приспешник.

— Да! Мы не такие!

А шаурма была вкусная.

Мимо Курского: этот проводник в железнодорожные дали неказист, стеклян и уродлив (и всякий-то раз хочется уехать в Петушки, — но ведь никогда не уезжаешь). У зимнего Садового зачуханный вид: машины утоптали его насмерть — оно не в состоянии даже всхлипнуть. Чистые пруды манят катком, красными носами и весёлым паром изо рта. Меньшикова башня тоже прокатилась и больно навернулась — чешет незадачливую шишку на голове. Тайный любовник Мясницкой — Кривоколенный — оскорблённо разворачивается и уходит, но у десятого дома — последний раз оглядывается на Мясницкую: он не выдерживает её безбожной красоты и убегает — в слезах и содроганиях — в объятия Армянского — по лихой дорожке гомосексуализма.

А люди ходят, дышат, покупают продукты, поскальзываются на пути в кинотеатры, отряхивают зады, пьют чай, догоняют молоко, сморкаются в носы — ездят на работу, гуляют, ищут правду, любят друг друга, ненавидят друг друга, растят детей, ревут, учатся велосипеду, вырастают — совсем не маленькие, переходят на красный, болтают с пивными мужиками, трут памятникам носы и топочут ногами, кошек шугают, давят дождевых червей, собирают гербарии, прячутся от стужи по подъездам, курят первые сигареты, пьют дурное вино, куда-то поступают, чему-то учатся, на что-то защищаются, снимают квартиры, выходят замуж, женятся, хоронят родителей, начинают любить творог, забывают друзей, ссорятся, мирятся, копят на ипотеку, на пенсию, спускают всё на наркоту, ходят на выборы, митинги, концерты, в «Макдональдс», в туалеты ходят, в магазины ходят, на Садовое.

Лубянка. Кузнецкий мост. Тверской бульвар. Покровка. Знаменка. Марьина Роща. Воробьёвы горы. Лермонтовский проспект. Парк Горького. Пятницкая. Кутузовский проспект. Проспект Сахарова. Мира. Последний Переулок. Каретный ряд. Сивцев Вражек. Улица Жу́жа. Большая Никитская. Крылатские Холмы. Остоженка. Подольских Курсантов. Александра и Зои Космодемьянских. Звёздный бульвар. Бабьегородский переулок. Пятая Кабельная. Верхние Поля. Варшавское шоссе. Сиреневый бульвар. Улица Покрышкина. Первая улица Восьмого Марта. Четвёртая улица Восьмого Марта. Лихоборские Бугры. Самаркандский бульвар. Туркменский проезд. Ереванская. Суздальская. Токмаков переулок. Полянка. Улица Радио. Бобров переулок. Грохольский. Большая Пироговская. Проезд Шмидта. Полуярославская набережная. Проезд Соломенной Сторожки. Весёлая улица. Александра Солженицына. Станиславского. Рублёвское шоссе. Пушкинская набережная. Достоевского. Гоголевский бульвар. Проезд Карамзина. Мытная. Якорная. Лавочкина. Изумрудная. Тихая улица. Шелапу…

Тут позвонил Шелобей.

— Елисей, блин, выручай! Я с Лидой на каток собрался, а она говорит тебя позвать, — а то не пойдёт она.

Я пытаюсь отмолчаться. Шелобей тоже не говорит.

Снег. Снег. Снег.

— Кхм… Тебе не кажется, что это говёная идея? — Я зол, раздражён и даже это не скрываю (вся Москва — бредовый котёл, в котором варят очень странный суп, а есть его предсто…).

— Да, понимаю, — Шелобей лепетал в трубку. — Но будет ещё какая-то Лидина подруга, так что не совсем фуфлыжно. Ты придёшь?

— Когда?

— Сегодня, в семь, на ВДНХ.

— Попробую.

Я засунул телефон поглубже в карман.

ВДНХ желтился своими бесконечными огнями, красовался колоннадами на входе, с беспечностью русского дворянина бросался павильонами, чесался костлявыми лесами, спасался от вечернего ветра музыкой — люди ему, кажется, не очень-то и нужны.

А набилась целая очередь.

— Да пневмония у Илюхи. Всё! Хана ему.

— Ма-а-а-ам! У меня ножки устали.

— А раньше тут один большой каток был… Опять попилили, сволочи.

— Расскажи мне про покупку. Про какую про покупку? Про покупку, про покупку, про покупочку мою!

— Каждый Новый год — о, давайте попрёмся на каток! Давайте попрёмся!

— А я думал, я здесь самый несчастный человек. — Шелобей обречённо курил (кататься на коньках он совершенно не умеет). Лида ткнула его в бок и покивала со строгостью: я за тобой слежу. Он, видимо, подумал чего-то не того — схватил в кулак мысль и зашвырнул подальше.

Очередь дымила (все — даже дети), тёрла руки, танцевала, развлекалась смехом и словами, — а в самых пальцах ног уже сидел косматый мороз.

Лида была в пуховике (слегка тюлень), с серо-голубыми глазами (ресницы, кажется, покрылись инеем): из-под её шапки (немного растаманской) торчат и тусуются дреды («Эй-йоу! Они не говорили, что тут так холодно!»). Совершенно неожиданно она вдруг снимает варежку, достаёт указательный пальчик — и серьёзнейше чешет им вокруг рта.

Шелобей с Лидой не смотрят друг на друга и молчат.

Я тоже.

— Кофе! Горячий кофе! Кому кофе?

— А что с твоей подругой приключилось? — сказал я, чтобы уж хоть что-нибудь сказать.

— А ей бывший палец откусил, — сказала Лида, — поехали пришивать.

Стояли, мялись, как пингвины. Очередь галдела кто как мог.

— Хочу в Сирию, — сказала вдруг Лида и спрятала выбившуюся дрединку под шапку. — Фыр-фыр.

— Езжай, чё, — сказал Шелобей.

— А там не стрёмно? — сказал я.

— Стрёмно. — Она улыбнулась своими пышными губами. — Зато красиво.

Шелобей заходил, немного нервно:

— Да какая разница? Куда бы ты ни ехал — всё равно с собой берёшь себя. — Шелобей плюнул и утёр рот. — Про это у Бодлера ещё было, ну.

Лида стала напевать под нос. Шелобей продолжал ходить и плеваться. Очередь ползла.

В сарае, где сдавали куртки и обували коньки, было что-то новогоднее (то ли давка, то ли музыка, то ли чудившийся запах мандариновых корок). Шелобей с Лидой уходили — за коньками, за другим размером, сдать вещи — и возвращались. Гостевые носки в полиэтиленовых пакетиках с почётом попрятали по карманам.

Лёд, советская музыка, гвалт. Весёлый скользкий скрип и суета.

В плане катания на коньках мы с Шелобеем были два валенка — и оба из говна; Лидочка же на льду была богиня. Пока она проезжала первый круг, чуть-чуть не визжа от восторга, Шелобей несколько раз упал (вцепившись в меня и утянув тоже). Встать не получалось — руки подгибались, колени ускользали, филигранно проезжающие дети хохотали. Лидочка — подлетела, нас подняла (дружелюбно и свойски) и дальше покатила.

— Очередное унижение, — сказал Шелобей, когда она отъехала.

— Ты чего?

Каток — штука круглая (я об этом совершенно забыл): кружить, кружить, кружить — непонятно только зачем. По сторонам тёрлись павильоны и щёлкали семки, глядя на бестолковый и уклюжий (не считая Шелобея) люд. Синие, розовые, зелёные пятна скользили — это был не лёд, а сладкая вата (ужасно химозная). В центре катка стоял красный самолёт: от мороза он никуда не мог улететь.

Шелобей с Лидой сделали круг, потом ещё круг, кое-как ещё один, с Божьей милостью, ещё один… Шелобей остановился умирать от одышки.

— Самое тупорылое занятие на свете! — сказал он, достаточно побледнелый, чтобы в компании мимов сойти за своего (как раз бабла поднять).

Из-за поворота валькирией вылетела Лида («Звенит январская вьюга!..») — и подхватила нас под локти:

— Расфыркались тут! Давайте вместе — левой-правой, левой-правой!

Кажется, у кого-то были проблемы с «лево» и «право». Вместо скольжения — выходило барахтание («…А пото-о-ом не найду-у-ут — никогда-а-а!»).

— Да ноги полусогнутые — и по одной, по одной.

У меня даже стало получаться, а Шелобея заносило вбок. Лида как-то умудрилась подхватить на ходу упаковку платочков (заманчиво лежавшую на льду) и вручить её мне (просто я был справа) — мы впилились в забор, и упали в хохоте (Шелобей, впрочем, хранил угрюмость).

Зашли выпить глинтвейна (по ворсу, на коньках — всё подгибается). Лида сняла шапку:

— А вчера я к психотерапевту ходила, у неё цветы стоят загнивают. Я спросила: что это у вас за цветы? А она мне — Женское счастье.

Глинтвейн оказался дорогой и невкусный (да и, кажется, безалкогольный). Шелобеевы движения — как-то неловко-громоздки (садясь, он проломил дешёвый икеевский стул, но продолжал сидеть как ни в чём не бывало). Лида (пуховик-капусту она расстегнула — на волю бросился шарф) прихлёбывала, глядя в окошко.

— Ну и чё твоя несчастная тебе назатирала? — спросил Шелобей, изучая плитку на стене.

— Биполярочка, говорит. — Лида поковыряла в носу (с удивительной грацией), потом вспомнила, что не одна, и упрятала козявку в салфетку, как задумчивый ребёнок. — Колёс прописала, но сказала, что настроению всё равно кабзда. — Она улыбнулась. — А ещё у меня эпилепсия, так что если я тут в корчах упаду — ты мне палочку в зубы сунь. Ну… То есть, вы.

— Да чухня эти ваши психотерапевты! Сами выдумали болезни — вот и лечат. Человеку должно быть хреново — а то человека никакого не будет… Ну вот когда ты чай наливаешь — и он расплескался, руку обжёг. Не расплескайся он — фиг ты почувствовал бы, что чай какой-то наливал. «Всё должно происходить медленно и неправильно…» — Он потянул сопли и отпил глинтвейна. — Ну представьте себе: всё вдруг стало бы как по маслу?.. — Стул неожиданно треснул и раскололся — Шелобей провалился, и сидушка оказалась у него под мышками. Тут же подлетел продавец, но Лида как-то гаркнула на него, и мы убежали.

Дальнейшее катание походило на мытарства: Шелобей пытался догнать Лиду, — а она ускользала. Не выдержав и вспротестовав, он решил даже сжульничать — покатил против часовой стрелки. Первый раз Лида его просто не заметила. Второй раз — заулыбалась, показала язык (сложив его весёлой трубочкой) — и дальше покатила. На третьей попытке Шелобей попытался обнять Лиду прямо на лету.

— Ай, бля!

— Ой-ёй-ёй!

— Сука!..

— Прости, прости, прости!

Они сидели на льду и мешались — конькобежцы огибали этот риф. Я приблизился, на ходу доставая пачку платков. Нос Лиды весь был в крови.

— Болит, да? — Шелобей собачьи сжался.

— Естественно, блин! — Лида прижимала платок за платком (кровь пропитывала их и сразу начинала точиться). — Ай-й!

Я помог ей подняться.

— Что мне сделать, Лид? — Шелобей вился вокруг.

— Держи свой лоб от меня подальше!

Ближайший травмпункт оказался между «Отрадным» и «Ботаническим садом» (пришлось гуглить). Но для начала сдать коньки. Вам помочь? Не надо, спасибо. Вот лёд бы только… Стёп, отколи им с катка!

Запрокинув голову, Лида крепко держала свой нос и яростно шагала вперёд. Ворота ВДНХ остались позади, слева — неслись машины, справа — метался снег. Шелобею приходилось чуть не бежать за ней.

— Давай я такси вызову, а? — не отставал он.

— Вывывай! — Она встала и обернулась. — И вави на френ! — Голос её перешёл куда-то в нос, губа зашепелявила (с ней так бывает на морозе).

— Ну хорошо, дай мне пощёчину, если так хочешь! — закричал он, вцепившись ей в рукав.

— Не фочу. — Она трясла рукавом, вырываясь.

— Ну дай. Ну дай, а? Это же я виноват! — Шелобей не отставал.

— Да отвафи ты! — Она оттолкнула его и дальше пошла.

Тут вдруг Шелобей остановился на месте и несколько раз влепил пощёчину сам себе.

Самое страшное сейчас было — рассмеяться.

Ехали одну станцию — до «Ботанического». Вечерние люди забили все места — Шелобей с Лидой стояли, прислонившись к одному уголку и глядя в разные стороны.

— Хотите, анекдот расскажу? — предложил я.

— Фпафибо, Илья, давай профто помолчим.

Мы помолчали.

— Как ты его назвала? — спросил Шелобей.

— Илья. А фто?

— Да так. Просто.

Потом ехали автобусом (мороз знатно окреп) — Лида сидела на самом козырном месте (у огнетушителя, без сиденья — ещё пролезать надо), а Шелобей тупо висел на поручне, уже загодя с сигаретой в зубах.

— Я не хотел, Лид, я нечаянно, — попробовал он опять.

Губа у Лиды уже отошла:

— Шелобей, просто признай — ты безответственный мудак.

— Я безответственный мудак, — поспешил согласиться Шелобей.

— Просто немного неуклюжий, — сказал я.

Два чугунных взгляда.

— «Улица Мусоргского».

Обогнали ребят с костылями — вверх по убитым бетонным ступенькам (все лифты в травмпунктах похитили диверсанты). Сделали снимок — перелом (но не слишком страшный). Лиде вправили нос (завидя её дреды, врач нахмурился и сказал: «Девушка, а какое у вас мировоззрение?»), заткнули ноздри тампонами (она теперь шумно дышала ртом) — и отправили домой на такси. Лежать, лежать, лежать.

Шелобей стоял под замученным фонарём (в его свете носились крупинки) и курил (дым разлетался в бесформицу).

— Вечно так… Она мне делает больно… Я ей делаю больно… Она мне — я ей. Вот и весь обмен, — сказал он. — И всё повторяется, и всё одно и то же…

— Ну. Так это же любовь.

— Да нет любви никакой. — Он затянулся. — И времени нет, и пространства нет — и всё это огромная буддийская жопа.

Шелобей стоял покосившейся запятой.

— Спасибо, что вообще приехал, — прибавил он другим голосом и раскашлялся. — И извини… что всё так…

— Ничего. — Я загрёб снега с капота и попробовал слепить снежок. Снег был рыхлый. — Я домой пойду, — сказал я, сунув мокрые руки в карманы.

— Лады.

Снег танцевал, танцевал — и умирал.

Мы пожали руки.

— Я тебя люблю, если чё, — сказал Шелобей.

— Я тебя тоже, — сказал я.

— А ты точно не врёшь?.. Урод.

Пальцы вползли в почтовый ящик — знают же, ничего, кроме счёта за электричество, им не светит…. Реклама парикмахерской, реклама пиццы, «семья славян снимет квартиру» — я бросал весь хлам в коробку для мусора — ремонт компьютеров… Письмо. Из Петербурга.

Не веря, покрутил конверт в руках: от Тани. Гражданская улица, дом 15.

Я проследовал в лифт (она не писала с августа), я заранее развязал шнурки (конверт пришлось зажать зубами), открыл дверь, отопнул кошку, бросился на диван и стал жадно читать:

Любезный, милый, драгий Селя!

Да не будет незапным для тебя известье, что кропотливая мысль моя не до того уж недалёка, чтоб не понять, до чего постоянные сии епистолы мои особе твоей неохотны и тяготны. Но говорю, а сама паки пишу к тебе, радость; в умору — али на пагубу? сама хорошенько не разберу. Но поелику пишу — так и поведаю об том, чего наслучалося.

Замечал ты в минуты задумства едкаго али како устранишься со «сцены жизни» — сколь неисповедимо странно времятечение? Моментум-два вскакивает на макушу Моментума-раз — и нема уже первого! И, ты на верное знаешь, овладевает при том желанье престрастное ухватить первый среди оных двоих за хвост — или что у него там, понятия не разумею, — и закрепить оный, запечатлеть. Журнал я читывала, Боринька приносил, про народ исконно американской, — так они насыплют в мешочек трав пахучия — и носют при себе; како случится чего важного иль увидится чего занятного, оне нос в мешок тот — и обратно завяжут. А како воспомнить захотят — так нюхают свой мешок. Скажи жеж, Селя, дивовище!

Завмест мешка Боринька даровал мне инструментум славный — фото-аппарат прозывается, сиречь полароид. Зело хорош, заморский — с Японии, чтоль. Да и всяко лучше, ежели мои ваания. Санкт-Петербург печатлеть — приятней быть не может! Но страшно мне, радость, до невмоготы мне страшно человеков снимать. Не дескать душу как тать краду — ето пустяки сплошные и предрассудки, — а что и не человек на фото-графи́и сей, а и вовсе не пойми кто выходит. Сделаешь фото-графию бояниста, на пример: смотришь на бояниста — рожа иная, скоморошья, кри́влит её, свистит, ножкой подрыгивает; смотришь на фото-графию, — лице серье́зное, в усах нота печальная, весь натужился, творит, дескать. Се ж разные вовсе боянисты! Но в досталь к тому — и нету моментума запечатлённаго вовсе: непонять, каков он был действительно, ускакал ужо, родименький. А в пальцах — так, лишь открытка от моментума: «Жив, здоров, сего дня танцовать пойду, ну и скука же с вами! так и оставайтеся». И держат два пальцы проступающего бояниста: из фиолетова красками живым налицваеца. И тут ворона, толста гораздо, затянет песнь прегадкую над головою — и понимаешь, что в пальцах сих держишь смерть.

Но полно об том. Пожалуй скажи, в Москве сословие художников как численно? Я слыхала, на «Винзаводе» иные и сей час толкутся… Али на «Флаконе»? География ваша мне знакома не довольно.

А Петербург однакож от них истинно лопается: наймут квартирёнку — и пишут свои штудии и шедёвры. Что пишут, для кого пишут — одному разве Богу известно, да и то навряд. Один характер мне даже и знаком: тут, на Грибоедовском канале. Бере́т на них в последнюю моду, продранное на совесть пальто, руки всё в краске, еслиж зима, то перчатки всё в краске, на лице ухмылочка ехидная, а звать их — Терентий Понываев. Что день — стоят, малюют, один да тот же Грибоедовский канал малюют, свет-де каждый день разной; что ночь — идут, пианством дух мордуют, оттудова и припухлость ся лёгкая в лице, но это како деньги есть, обычно-то их нет — тогда к друзьям идут, коли друзья есть, но поелику денег у Терентия давно уж нет, а пить вынуждены много, а чужие кошельки дно как-никак имеют, то и в контрах оне с друзьями на тот час обыкновенно.

Я Терентию иной раз хлеба подношу, а иной раз и беседу немногочисленну завяжу. Странныя взглядов человек! Всё сокрушается об судьбах об искусства-то на Руси красноречивой; художник, дескать, нужный в штабе человек, пока-мол художник малюет канал сей — стоит канал; не будет художника — то и канала не будет на прочь. Десять художников Петербург наш спасают, говорят, да и тех-то никто не знают. А ты — Татьяна — картину купи, али сивухою снабди, не то уж через лет пять не будет ничего.

Ну, ты уж веселишься, знаю на верно, веселишься, — а вздору ихнего послушать не без занятности бывало.

Увлеклась, радость, начинала ведь совсем и не об том. Так вот, поелику достался мне полароид сей, то и рассудила я Терентия нашего запечатлеть — всяко интересней боянистов.

Приде на канал в вечеру, никого я там не обнаружила. Лишь токмо вороны цапаются да снег унылый. Пожамши плечьми, рассудила я завтрема идти опять. Пришла завтрема — нету Терентия. И два, и три дню — итог один и тот ж. Ну, — думаю, значит, — пианствует, чай; болезнь души сталбыть, ничего, воротится.

Неделю ходила — вечер всяк — нету и нету. Ничегось, думаю, канал и сам собою хорош. Но ужесть-то какая! — на седьмый день канал тот канул!

Иду я, значит, по Столярному переулку — со знанием иду, что вот сейчас будет Кокушкин мост, оттудова налево, а у Сенного моста и Терентию быть должно, — иду, а завмест моста сразу Садовая улица. Вот же ж дичь, — думаю, — зазевалася на верное. Отправилась на Сенную, вокруг хлопья кружат аки пчёлы, горожане снуют деловитые, мороз аж подъёживает. В уголке Сенной, где за ларьком газетным выход на канал — уж настолько-то наш дистрикт мне известен, — вдругорядь изниоткудова тупик: стоит дом жёлтый, с апотекой, и хохочет. Я — давай людей останавлять, расспрос учинила: не подскажете, любезный, где ж тут Грибоедовский канал? Тьмократно раз спрошала, всё сие же: да тут где-то! И в снегах вечерних исчазали. Пол вечера проносилася что твоя антилопа — на переулке Гривцова, за Петербургским университетом, на Невском проспекте — отсутствие канала полнейшее! Надоумилась я карту осмотреть: Фонтанка, Мойка, Обводный, Крюков — спокойно и прилично на долженствующих местах, а Грибоедовский, сиречь Екатерининский, — как испарился. Божусь тебе! Будто напросто сомкнули город, яко по шву, остров со островом соединили — и всё. Трудно и придумать такие ни на что не похожие обстоятельствы!

В превеликой задумчивости дни все эти я и проходила. На других каналах оказамшись, смотрела во все глазы — и, радость, на каждом свой постовой художник: стоят, малюют. Про Терентия спрошала, отвечали, не видали, дескать, сгинул, бедолага, земля пухом. Случай сей, отменный от прочих, поведала после Бориньке. Думала, скажет, что не при своём уме я. Однакож куда там! А! — говорит. — Терентий Понываев? Как не знать? Я его заарестовал третьего дня. Нет, это уж через чур, — сказала я. — Ты ведь магометанами занимаешься! Изволь объяснений предоставить!

И предоставил. Хаживая как-то около моему дому — в вечер, каковой отведён был под синематографа посещение вместе, — Борис наш повстречал Терентия. Знакомство своё на первую пору составили, а далее направился Борис гулять со мною, на прочий же вечер паки пришёл нарочно к нему, теперь ужо с идеею. Поелику Терентий в премизерной в нашем городе находится славе, Боринька вздумал испросить себе задёшево портрет. Чтож, Терентий его и сообразил, через неделю всё готовое было, но Борису не по душе портет етот пришёлся, оттого он и заарестовал художника допреждь того, как тот удачный портрет не сочинит. И продолжал кричать Борис: анафема! антихрист! его бы злой смерти предати след! пусть портрет исполнит реальный, тогда поговорим.

Я стукнула Бориса пребольно по голове. Что за любоначальство! — я воскликнула. — Тотчас веди меня к несчастному. Привёл, — а в нашем Присутствии камеры особыя, не для просто смертных, глухие напрочь, — Терентий и сидит тама мятежный. Како меня узнал — улыбкою озарился: от такой кажется, что зубы все на лице сей же час полопаются.

Вы простите покорнейше, — заговорила я с извинительным жестой, — дурака етого, недоброхотство его. Маскерад какой-то, право дело.

Я прощаю, Бог простит, — ответил он. А улыбка юродивая… — Да токмо рисовать его преосвященство я не стану.

И не рисуйте, — я сказала, а Борису за спину взгляд смертонесущий адресовала. — А токмо можно старый портрет мне лицезреть?

Отчего ж? — отвечает и достаёт торбу свою. Змий натуральный на картине сей мне предстал: из кожи чорной плащ, волос хмурый, адской прищур и оскал нечеловечий. Глядел Борис с картины бесконфузно и как-то ботинку о зрителя вытирая, вот-вот в темницу поведёт как будто бы.

Похож, — я проговорила с хохотом. А потом Бориньке: — Борис, отпустить его надобно, а не то допляшемся, только и гляди. Лучше б ты магометан ловил, ей-те-богу.

Да ведь опасный характер! Дух бунташный! — говорит, не делая симпатии вовсе. Ну, это уж не про нашу честь, были бы дураки, — я ему. И ко второму беседователю оборотилась: — Вы свободны.

И представь себе, радость, в етот же вечер и воротился канал Грибоедова. Малюют его Терентий, язык высунут в одухотворении. И како мимо ни пройду — всё берет свой сымают. Да и другие художники — таких же почестей достаивают.

Ну полно, шутки в сторону, твоя теперь очередь. Что друг твой, Шелобей, — как его ансамбль? И Стелькин твой что — не бросил тебя на произвол, не отпустил педагогические удила? Тебе удалось ретироваться в зимнюю дачу иль ещё что попрепятствовало? Как видишь, я всё помню, чего нельзя о прешагнувшем все лишь мыслимые приличия тебе сказать.

Ну всё, письмо своё кончаю и несмотря на преобидныя бессовестность и хлад адресата, впрочем пребываю

Твоя Тани

Я отложил письмо и уставился в штору. Фотография — и — Таня. Дико. Странно. Почти невозможно. У неё фотография-то только в паспорте и была… Я попытался представить её — и не смог: слишком смутно, слишком призрачно и далеко…

Ветер скребётся в щёлки окна (топят только утром и вечером, — ночь стынет), за шторой — тень кошки охотится за тенью, из комнаты доносится истеричный Шостакович. Я варил себе какао (вернее — какави). А этот язык?.. Я пытался гнать эту мысль, но понимал, что когда она перейдёт на церковнославянский — за переводом придётся обращаться к Стелькину…

— Ведь правда же — страшно? — сказал я Варьке, сидевшей на подоконнике, и почесал ей за ухом. Она благодарно облизала мне руку.

Это письмо — липкое, прошибающее виной — надо было чем-то срочно зачитать. Ленясь мудрствовать, я достал свои «Безделья и сомнения».

51

Непонятно почему всю следующую ночь Шелобею снились гуси. Но они снились.

И так ему осточертели, что Шелобей проснулся в три часа. С тоски пришлось дойти до кухни, заварить какао, высунуться в окошко и жадно вдыхать летне-липовый воздух вперемешку с жёлтым «Кэмелом»: он усиленно старался следовать Лидиному запрету и не думать о тире. Почти получалось. Но тут — шмяк — ему на голову кто-то плюнул.

Он высунулся и посмотрел наверх: негодяй скрылся — только бычок сигаретный мимо пролетел.

— Ни Бога, ни людей! — воскликнул Шелобей, ероша харчок в кудрях, и плюнул в окно.

52

Шелобей Степанович и Лида Ивановна — съехались (Шкапские-старшие умотали куда-то в Марокко). А всё-ж-таки квартирный вопрос тыкал под рёбра зубочисткой!

Как-никак, они нищие — и только две недели могут свободно распоряжаться этой квартирой (трёхкомнатной) на Балчуге. А дальше — надо искать работу, отмахиваться от друзей, ходить в магазины. И вообще — если честно — стрёмно взрослеть!

Это была не единственная проблема: обоим хотелось подальше от душной и пытливой Москвы, но Лида — хотела в Монголию, а Шелобей — в Англию (конкретно, в Шенди-холл, на могилу Стерна, «Тристрама Шенди» которого он совсем недавно дочитал; Шелобей так и не выяснил, от кого была та посылка с книжкой), если же совместить их кошельки — выходила сумма восемьсот девятнадцать рублей пятьдесят пять копеек (на две недели). Не зная, как им быть (но тщательно обыскав все ящички), Лида с Шелобеем готовили плов.

— А соберём тусовку, что ли? — предложил Шелобей.

— Не знаю. Я что-то устала от людей. — Её глаза были такие, будто ещё чуть-чуть и её поведут на убой. От жары последние дни голова и правда делалась свинцовая. А тут ещё эта докучная сессия!

Шелобей (с пахнущими луком руками) подошёл к ней и осторожно поцеловал в ушко. И тут же зашептал:

— Я тебя…

— Прекрати! — Лида отшарахнулась, дерзко всхлюпнула носиком и продолжила резать курицу.

(Этот дикий запрет на слова «я тебя люблю» всё не прекращался. Шелобею оставалось только мириться с этим, но объяснения в духе: «я тебе не верю!», «всегда вы так говорите, а потом сбегаете!», «давай не портить наше чудесное время!» — его, по правде, заколебали уже).

— Ну хорошо. — Шелобей умыл руки. — Я тогда на митинг пойду.

Проходил тут один — как раз неподалёку — несанкционированный.

(Разумеется, Шелобей плевать хотел на всю эту активную гражданскую туфту — это он Лидочке назло.)

— Ты дурак? — Она даже не положила нож.

— Типа того.

— А если тебя заберут, арестуют, — что я буду делать?

— Писать письма на тюрьму. — Шелобей нагло закурил (на кухне же нельзя!).

В глазах Лиды, неловко сморщившихся, застыл водянистый испуг: её губы вздрагивали, но не решались говорить об этом открыто; нос какое-то время держался, а потом тоже затрясся истерически.

Лида упала без сознания.

Браня эту глупую сонницу, Шелобей (всё с сигаретой в зубах) вытащил из её кулачка нож и перетащил Лидочку в спальню. Уложив её, выкурил ещё пару сигарет, добросал в казан всё необходимое, — и пошёл к Лиде в комнату, покемарить (там был кондиционер). Шелобей, сердитый, лежал. Взглядывал на Лидин затылок, думал ожесточённо. И что дальше? Сначала отговаривает от тире — придурь, видите ли, ребячество, понимаете ли! — а потом…

— Я тебя люблю, — пробормотала она во сне (просто, по-детски), причмокнула и обняла покрепче подушку. Шелобей разозлился на свою злость и отпечатал крепкий поцелуй на её затылке.

Тут в дверь позвонили (о, этот немилосердный треск!) — Шелобей безохотно пошёл открывать. На пороге стоял и переминался Елисей.

— А ничё, нормалёк у вас хата, — сказал он, вытирая ноги о коврик. — Когда туса?

— Да Лида против. У тебя откуда адрес вообще?

— Ты ж с моего компа такси вызывал. А чё — гостям не рад?

— Да рад, рад, — соврал Шелобей.

Они прошли и поставили чайник. Елисей как фокусник достал из рюкзака коньяк:

— Это вам. С Днём России. — Бутылка стукнула о стол.

— Спасибо, но…

— Да не, я бухать не собираюсь. Я так, чисто попрощаться забежал.

Шелобей удивлённо уставился на Елисея: тот, кажется, был менее пропит и прокурен, чем обыкновенно.

— Куда едешь? — спросил Шелобей и встал разлить чай.

— Да в Питер, куда ж ещё. — Он сделал движение рукой. — Мне не надо.

Пришлось отставить вторую кружку.

— Трактат про «диалектику зашквара» дописывать? — Шелобей уселся.

— Ну да. И в универ поступать буду. А то тупо как-то без вышки.

Шелобей попил чай. Елисей помолчал.

— А где Лида? — спросил Елисей.

— Она… спит…

— Можно посмотреть?

Просьба была странная, но Шелобей пожал плечами и повёл. Елисей постоял немного у кровати и покивал:

— Ну что могу сказать: кайфово тебе. Моя жизнь в тысячу раз хуже.

— Да ладно тебе.

— Ну ничё. Скоро тоже буду как сыр в масле.

Ещё немного посидели (бестолково и безмолвно), потом Шелобей проводил Елисея до лифта. Все прощальные слова уже были сказаны, а лифт никак не ехал. Шелобею вдруг стыдно сделалось, что он так бесился на Елисея: ну подумаешь, херню морозит, прилипает, нагоняет депресняк, вечно стреляет сигареты, мелочь на проезд, норовит остаться на ночь, тырит толканку, всё сжирает, пьёт, спаивает, пьёт… В Питер, в Питер, в Питер! Доброго пути!

Дверь хлопнула, голова квадратная — нет, Шелобей лучше вздремнёт. Тиреизм… Да кому он сдался? Жить надо. Надо лежать.

В дверь вежливо-настойчиво постучали (звонок же работает?). Елисей, поди, наушники забыл. Бурчащими шагами Шелобей вернулся и открыл.

Перед ним стоял хворый человек — опершись на трость, в чёрной мантии, в парике, с пышным кружевом на воротнике и рукавах рубашки. Улыбался он странно, ухмылисто надувая губы, но всё-таки — скорее весело.

— Тристрам Шенди! — ахнул Шелобей.

53

— — — — — — — — — — Шелобей, мой досточтимый друг, давай мы обойдёмся без этих выпадов любезного лицемерия? Просто Тристрам — истинно шендистски Тристрам, — — — — — — — — — — заговорил он совершенно по-русски и, отведя трость за спину и чуть наклонившись, протянул руку. — — — — — — — — — — Я, признаться, проездом в Москве, но по удачному стечению обстоятельств нанимаю комнаты прямо напротив твоих. Надеюсь, предложение переместиться ко мне не смутит твою замечательную особу?

— Нет, что вы… Что — «ты»! — Шелобей обычно не чурался панибратства, но это «ты» — было таким невероятным, что он не смел верить.

На Шелобея свалилась рассеянность. Он обулся — разулся — убежал к Лиде — попытался будить — не разбудил — поцеловал в губы — выбежал в подъезд в носках — вернулся, закрыл форточку и снова обулся.

— — — — — — — — — — Не могу не отметить твоего сходства с моим верным Обадией, — — — — — — — — — — хохотнул Тристрам.

Шелобей улыбнулся и вдруг подумал, что на месте Тристрама должен бы быть Стерн собственной персоной:

— Но… как вы выбрались из книги?

— — — — — — — — — — О, мой дорогой, кошмарная долгая история! Дело в том, что я да Лоренс… Да что мы на пороге — проходи же!

Ненасытно следя за каждым движением великого тиреиста, Шелобей прошёл за ним (двери так и остались нараспашку — одна квартира смотрелась в другую). Совершенно обыкновенная советская двушка, — но с каким-то невероятно роскошным диваном (видимо, Тристрам его возил с собой). Тиреист прямо на нём и устроился; Шелобей удовольствовался убогой табуреткой напротив — да и на ту сел как-то с краешку.

Непонятное ощущение было у Шелобея: дикая уверенность, почти даже скука (нервная скука), будто бы он уже заранее знает всё, что будет сказано.

— — — — — — — — — — Чаю? — — — — — — — — — — предложил Тристрам и закинул ногу на ногу (стрелки его брюк были безупречны). — — — — — — — — — — Правда, прислуга моя отправилась на рынок и куда-то запропастилась. Странно, но в этом номере мне отчего-то не предложили лакея. Чудаковатая у вас, однако, страна.

— Ты и есть тот «австралийский друг», который отправил мне книжку, — не столько спросил, сколько догадался Шелобей.

— — — — — — — — — — Истинно так, мой досточтимый друг. Но ты же не будешь ругать старого смутьяна за то, что он решил послать книжку о тире человеку страждущему? Без таких шалостей и жить греха не стоит.

Он рассмеялся — коротко, но очень славно.

— И сыр был вправду кенгурячий? — Это приложение к томику уже третью неделю томилось в холодильнике и не давало покоя Шелобею (в голове ворочался какой-то другой, какой-то важный вопрос).

— — — — — — — — — — Ну разумеется! Я как раз находился в кругосветном путешествии… — — — — — — — — — — Вдруг он кроваво закашлялся в платок; деликатно его спрятал, отдышался и продолжил: — — — — — — — — — — Я как раз был тогда в Аделаиде — занимался своими тиреистичным делами, — и вдруг узнал, что появился новый тиреист…

— Но откуда??

— — — — — — — — — — Тире подобны струнам, протянутым через весь мир: здесь вздрогнет — там звенит. Так что узнать мне не составило труда.

— Мг…

Тут Тристрам откуда-то вытащил трубку и приглашающе-дружелюбно кивнул. Шелобей потянулся в карман за омерзительными сигаретами «Русская весна» (купил наполовину по приколу, наполовину по безденежью, а ещё на треть, чтобы не крутить самокрутки как Лида). Курили молча, заговорщицки, наслаждаясь — как будто обо всём важном уже переговорили.

— — — — — — — — — — Почему бы тебе не перейти на трубку? Она воспитывает джентльмена: за ней нужен уход, её не покуришь на ходу, просто так. Зато она дарит настоящее блаженство: ведь оно — заслуженное… — — — — — — — — — — Тристрам опять запыхтел и щёки его исчезли внутрь.

— Я потому сиги и курю. Трубка — это слишком серьёзно.

Сигарета Шелобея уже успела кончиться, он сидел с глупым белым бычком. Пепельницы в комнате не было, как быть — непонятно.

— — — — — — — — — — Австралия — удивительная страна, — — — — — — — — — — заговорил Тристрам опять, — — — — — — — — — — такого причудливого английского я прежде не встречал, а уж такой природы… Я люблю путешествовать — это, если угодно, мой конёк. Но когда перед тобой…

— Тристрам, ради Бога, давай вернёмся к тире.

Англичанин смиренно потускнел глазами:

— — — — — — — — — — Я знаю, такова участь всех пожилых людей. Молодым людям некогда слушать стариков… Ну что ж. — — — — — — — — — — Он перевёл чубук в другой, более удобный, уголок рта. — — — — — — — — — — Да, Шелобей. Нам давно уже пора объясниться.

Тристрам выдохнул облачко дыма — оно степенно и уверенно полезло Шелобею прямо в глаза: неистово промаргиваясь, он даже не успел заметить, как Тристрам начал:

— — —— — — — — — ———¯———— — — — — — — —— ———— —|— — — — — — ——— — —— — — — — — — — ——— —— —— — — — — — — — — — — — — ¯— — — —— — — — — — — — — — — —— — —— — — — — — — — _ — — — — — —= — — —————— — — — _— —— — — ¯— — — — — — — — — — — —— — _—————— —— — —_ — — — — — — — —___ — — — — —— ———— — _= — ——_ ¯_—————— — — — — — — — — — — — —— — — — __— — — — —— — — _— — — — — — — ————— — —— — — — — — — — — — _ _ — —_ — — — — ————— —— — —_ — — — _— — —— — — —_—_————— — ——— ———— —————— — —— — __— — — ____—_———— —————————— — ——— —— — ——————¯¯¯_¯— ——— —————¯——— ——————_—— ——— —— — _— ——————_ ¯_———————— ———¯———— —— —‖ ——— ¯— — —— ———— — —¯—— — ——— — — —— ——_— ———_—— ———————— — ————— —— ——— —_— — —— — — — — ¯ — — ———— ——‖— — — — —— — — — — ——— ——¯——_—¯——————— — — — — — — — _ ¯— —— ——— =— —— — — — — — — — —¯ — — — —— — — — — — — — — —— —— — — —¯— — — — — — — — —— — _— — ——— —_ — —— — — — — —¯ — — — — — — — —= — — — — — — — — — — — ——— — — — — — — — — — —_ — — — — — — — —— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —— — — ——— ———¯—————————____———————¯ — — — — — — — — — — — — — — — — — ¯— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — ———— — — — — —¯ — ———— — — — — — —¯ — — — —¯ — — — _— — — — —— — — — — — — — ————— —— — — — — — =— — — ——— — — — — — — — — — — — — — — — — ¯___ — — — ——— — _ ——— — — — — — — — — — ______— — — — — — —————————— —————_————— ——¯¯¯¯¯¯¯—————— — ——————————————— — — — — — ————— —— — — — — —— — — ——— —— — — — — — — — — — — ___— — — — —= ———— ——— — —————————————— — ———— — — — —|— — —————————————— ———_———————|———— ——— —— ———— —— ————— ————— —= — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —=—————— ——— — — — — ——— — — ——————— — — | ——————————————————— — ————— — — —— — —= — — —— — —— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —= —_ — — — — — — — — ———————— _ — ___ — — | — — — —— — — — — — — — —__ — — — — —_ — — — — — — — — _____— — — — — — — — — — — — — — — — ———————————¯¯—_———— _———— — — — — — — — — — —_ ¯¯¯¯¯¯— — — — — ——____—— — — — — — — — ——————‖ ——— ———— _— — — — — —— — — — — ——_ — ———— ——— — — — —— — — ——————— — —— — — _— — — — — — — — — — — — — — — — — — — ————— — — — — — — ———___— — — — ——— — — — — — — — — — — — — — — — —¯¯¯¯¯¯ — — — —__ — — — — — — — — — — — — — —— — — — — —_ — — — — — — —= — — — ——— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — ——— — — — — — — — — — ——————————————— ——————————— — |— ———— ———— —|——— ——— — — — —— — ———— —— — | — — — — — __ — — — — — ———— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — ———————————— ——————————————— ————————— — — —— ————— ————_ — — — — — — — —— ———— —— — — — — — ——— = — — — — — — — — — — — — —¯ ¯ ¯ ¯ ¯ ¯¯ ¯¯¯ ¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯¯ — — — — — — — — — ¯¯¯¯— — — — — — — — — —— —— —— —— ——— ——— —¯ ¯ ¯¯ ¯¯¯¯¯—— —— — ——— —=— —— ——— — ——— ——— —— ——— —__ _ _ _ — —— — —— — — —— — — — — ——— ——— —— ———— ———— —— —— ———— —— — — — — ———— ——_ _ _ _— ———— — — — — — — — — —_— — — — — — — — — _— — _— — —— — — — =— — — — — — — —— — — — — — — — — — ——= — — — — — ———— ————— — — — ———— — ——— ———— — — — —_— — — — — — — — —— — __‖___— — — — ——_ — — —— — — — ¯¯¯¯¯¯_—— — — — — — — — — — — — _— — |— — ——— ——— ———— — ——_————— —— ——— ——— — — — — ——_— ——— —— — ——_— —_— — ———— — ——— ——— — — ——— ———_ —=—_______—— — — — ——— —— —— ————— ——— ——— —— — — — — _— — — — — — —— — — — — — — — _— — — — ——________ — ¯¯ ¯ ¯ ¯¯¯ ¯¯— — — — —= — — — — — —— — — — — — — — — — ———=— ———— — —— — — — — — — — — — — — — — — —| — — — — — —— — — — — — — — — — — — — — — ¯¯¯¯— — — — — — — —— — —— — — — — — — — — — — — — — — — — — —— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —— — — — — — — — —= — — — — — — — — — — — — — — — — =—— — — — — —— — ————— —— — — — — — — — — —_ — —— — — — — — _———— ———————— ——_———— ————— — — — — — — — — —————— ———=  ——— — —  —— ———— — —— — — — — — _— — — — —— — — — — — —_ ——— ———— ——— — — — — — ——— — ———— — ——— — — — — — —— — — — — — — — — — _ ——_ — — — — —— — — — — — — — — — — ———— — — — —— — ———— —| — — —— — ———_ —— — — =— ———— ——— ———— ——— =— — — ———— — ———_— ———— ———— ——— ———— — — — — ———— ———— ——— — —— — — — — — — — — — — — — — — — — ———————————— ——_——————— ——————— ———— — — — — — — — — — — — |— — — — — — — — — — — ———_—— ————— — — — — — —= — — — — ——_ — ———— — — — — — — — — — ———— — — — ———— __ ___ _ _ _———— —— — ____— — — — — — — — — — — — — ————_ — ———‖— — = — ————— —— — ———— ——— ——— — — — |— — ————— — — — — — ————_ — — — — — —— — — — — — — ———— — — — _—¯¯¯ ¯¯ ¯ ¯¯¯ ¯¯¯¯ — — — —— — — — — _— — — — — — — — — — — — ———— ———_— ———— ——— — — — ———— —— —— ——— ——— — — ———— — — — — — — — — — — — — — — —— ——— ———— —— — — — — — — — — — — —— — —— ——— ¯¯¯_¯¯¯¯ ¯¯¯¯¯ ¯ ¯ ¯¯ ¯—— — ————— — —— ——————— ——— ———— =———— ———— ———— —— = —— — — — — — — — — — — —— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — ————————— — — —— ————— ————_ — — — — — — — — — —— — — — — — — — — _— — — — — — — — — — — —| — — — — — — — — — — — —— — — — — — — — — — — — — — —— ——— — ———— ——— — — ———— — ———— —— ———— —— ——____ ——— ———— — — — — — — —— — ———— — —— — —— |— — ___— ————— — — — — ———— — — — — ——— — — —— — ————————— ——————=———— ——— ———— ——— ———— — —|——— _— — ——— — — — —————_____ — —— ——— — — — — ———— — — — — ———— — — — — ——— — ¯___ — — — — — — — — — — — ——— ——— — __ ___  _ _ _———— —— — ____— — — — — — — — — — — — — ————_ — ———‖— — = — ————— —— — ———— ——— ——— — — — |— — ————— — — — — — ————_ — — — — — —— — — — — — — ———— — — —  _—¯¯¯ ¯¯ ¯ ¯¯¯ ¯¯¯¯ — — — —— — —  — ——— —— —_——— —— — ——— —— —— —— — —— — — — — — — — — — _— — ————————— — — — — — —— — — — — — —————— ———— — — — — — — —— — — — — — — — — — — — —— —— ——— ——— ———— — — — — — — — —— — — — —| — — — — — — — — — — — — — — =— — — — — — — — — — — — — — — — —= — ——— ———— — — —— — — — ———— — — — — — — — —— ——— — —— |— — — — — ——— — ——— —— —— —— —— — ———— — ———— — — — — — — —_____¯¯¯¯¯¯¯¯ — —— ——— ——————— —— — — — — —————— —————————————————————————— ——————————————————— —— — — — — ———————————————————————————————— ———————————————— ——————————— — — — — —————————————————————— ————————————————————————————————————

Когда Тристрам кончил говорить, трубка его совсем потухла. Великий тиреист и оболтус сидели все в пепле и совершенно не в себе. У Шелобея было оскорблённое «не в себе», у Тристрама «не в себе» сидело в горле и першило: из-за сложности артикуляции тире.

Несмотря на минувшие месяцы безделья и сомнений, по-тиреистски Шелобей знал всего лишь два слова: «——— —» и «— — — — — — — — ————». Первое означало что-то вроде «проследуйте», а второе было каким-то из матерных. Шелобей был не слишком уверен в этой синтаксической конструкции, однако именно её и произнёс.

Тристрам не оскорбился, не изменился в лице, он молча встал из кресла и, не кланяясь, не прощаясь, не говоря ни слова, вышел.

Шелобей подумал выкурить ещё две сигареты, но не стал. Зачем теперь курить? Он сидел в полном одиночестве и непонимании — в этой чужой, в общем-то, квартире.

Тут вдруг он услышал, что его зовёт родной и напуганный голос Лидочки. Проспала! Да разве можно было проспать? Шелобей подорвался, но задержал себя и осмотрелся глуповато по сторонам. Оставаться здесь долее не было ни малейшей нужды: свою истину — он уже спиздил.

Лида ехала к родителям забирать велосипед.

На «Бабушкинскую»!! (Фыр-фыр!) Нет, не могли поближе хату купить?

Сидела в пустынном метро и читала «Хасидские истории». Что-то снова мутное — про ученика, который решил постигнуть Божественную сущность: и вот постигает он, карабкается, копает, а к нему и приходит рабби: «Я знаю, что с тобой случилось: ты прошёл через Пятьдесят врат разума и стал у последних. Ты задавал себе вопрос, находил на него ответ — и ворота открывались. Так ты дошёл до Пятидесятых врат, где понял, что есть вопрос, на который не отвечал ещё ни один человек, потому что, ответив, он бы навсегда потерял свободу выбора». — «И что мне делать? — спросил ученик, — пройти через все врата назад?» Рабби ответил: «Достаточно отвернуться от последних. И ты останешься твёрд в вере».

Лида фыркнула и перевернула страницу. Какая лажа! Глаза-то от врат этих отвернёшь, а душу — нет…

Поднялась на поверхность и застегнулась. Ну да, зимой кататься затея имбецильная, — но дело не в этом: просто покупала велик она ещё с первой зарплаты, так что это единственная её вещь (у неё ж даже шмотки ни одной своей: всё с помоек и от друзей) … И это какое-то западло, что он остаётся у родителей — хотя они даже не общаются!!

Многоэтажка, многоэтажка — много-много, много-много. Поморозей вчерашнего. Небо в раздробь. И на снегу хипповские значки от птичьих лапок (только кружок не дорисован) … И голые деревья танцуют… Мимо проехал КАМаз, груженный снегом, и обдал Лиду ароматом автостопа.

А может — ну всё, и махнуть в Израиль? Вот так, на велике — вообще нелегалкой? Не, Израиль фигня, там в Пятидесятые врата не постучишься… Там — плодитесь и размножайтесь… Ха! А как она уехала тогда автостопом в Прагу, никому не сказав, и родители спалили её по «Инстаграму»? Везде слежка! Нет, надо инсценировать самоубийство и рвануть в Китай. А там… А там тоже виза нужна. Фыр-фыр.

Одно и то же, одно и то же. Час, раз, сигарета, снежинка — ей уже, честно говоря, надоело. А в автостопе? Едешь день, два, три: и видишь в окошке — одни и те же деревья, одни и те же поля, одни и те же здания, одни и те же люди. Люди, блин! Ничего глупее придумать нельзя было? Всегда одно и то же: либо ты юзаешь их, либо они тебя. Ну вот. Начала как дурочка, а закончила как Макиавелли. Так. Какой там код от домофона?

Сойдя на своём (когда-то) этаже, Лида сделалась тише: вспоминая школьные годы (выйти из дома, покружить по району, пока родители не уйдут на работу, — и вернуться, в «Плейстейшн» играть), она на гулких цыпочках дошла до двери и тихо-медленно-осторожно закарябала ключом в скважине: проверила нижний замок — закрыто. Значит, никого.

Ручка вдруг дёрнулась вниз — Лида взвизгнула и убежала на лестницу. Выглянула. Ну вот, опять галюны! Она почесала свой забинтованный нос (зудело), шмыгнула и отправилась к брошенному ключу.

Квартира всё та же — пропахшая, родительская. В коридоре — бессмысленные шкафчики для обуви, шкафчики для одежды, шкафчики для лампочек — вся прихожая — это сплошной шкаф. В маминой комнате — плюшевый зоопарк, ненужный велотренажёр, телевизор (ещё один на кухне, ещё один в отцовской, ещё один в кладовке), фотки по всей стене: прабабка-бурятка, прадедушка-финно-угр, бабушка-украинка, дедушка-поляк, папа-русский, Лидочка-еврейка, брат-мудак (из Праги-то он её и вытаскивал, — но сейчас он в Питере, а об уехавших в Питер либо хорошо, либо ничего).

Вот эта ничёшная: Лида сняла одну со стены. Тут она была ещё без дред, с древнерусской косой, глупо-радостным взглядом, что-то ищущая, на что-то надеющаяся, почти без морщин, улыбчивая, худая, в прикольном свитере крупной вязи типа-винтаж (где она его купила?), на фоне МГУ, с дипломом в руках, на котором серп и мо… Блин, да это же мама!

Лида хлопнула глазами и повесила фотографию на гвоздик.

Она прошла в кухню и заварила себе чайку (всё равно никого). Включила телек и зависла. Когда поняла, что смотрит уже третью рекламную паузу, щёлкнула пультом, подошла с пустой кружкой к бледному окну и улыбнулась (представила, как на велике будет Урал переезжать; а в дорожку ещё и косяков накрутить можно!). На подоконнике лежала старая отцовская фуражка: синяя с красным.

Лидин папа был мент. Ну как — слегка: работал в ФСКН (ещё до переезда этой лавочки), почти дослужился до генерала. Он столько раз вытаскивал Лиду из самых беспросветных передряг, что коллеги на него только вздыхали. Когда Лида окончательно перешла на амфетаминовый образ жизни и похудела до тридцати килограммов (в те баснословные года её обнажённые летними носками щиколки были до того хрупки, что так и хотелось спросить: «На чём же вы держитесь, милочка?»), — отец повесил на неё слежку, собрал материалов о купле-продаже, а потом пришёл к ней с предложением: «Или бросаешь, или твои друзья идут в тюрьму». Лида зажала обе ноздри — и бросила. Но как-то собрались они у Метадон Кихота…

С тех пор как половина Лидиных друзей села, она была не в очень отношениях с отцом.

Лида отвернулась от фуражки. Приходилось шарить взглядом и смотреть на что-нибудь ещё.

На полу — плитка квадратиками. На холодильнике магниты с городами (Тула, Прага, Ессентуки, Суздаль, Рим, Казань, Курск, Санкт-Петербург), тут вилка, тут ложка, тут чайник, тут кастрюля, тут конфеты, тут хлеб, один год неотличим от другого, сегодня — это то же вчера и то же завтра, мама — синоним папы: то же самое, но только другими словами. В углу, на холодильнике, стоит бывалый телевизор с пузатым экраном: в нём чёрно, страшно и безнадёжно отражается мир этой кухни.

Так! Надо искать велосипед.

Та же комната, тот же вид из окна, даже запах тот же — стоялый, как будто пили много «Блейзера» и зажёвывали жвачкой, чтобы не спалиться. Ага. На этой двери она пыталась повеситься в пятнадцать… А вот здесь… Но теперь всё в серых коробках. Лида сделала шаг в сторону балкона, загляделась на одну из приоткрытых — и, разумеется, стала рыться.

Здесь — многотомный дневник: страдания, переживания и прочий подростковый вздор. Тут — какие-то бирюльки от Новослободских панков, даже браслет с выбитыми у ниферов зубами остался — у-у-у, а это пригодится. Вот рисуночки… Вот походная кружка… Берцы, пережившие и Кавказ и Марокко (с прорванной вентиляцией в пятке) … Ха! Ручная пила! (Когда у Лиды гостил её первый настоящий парень, он всегда сидел на одном стуле: когда этот мудила её бросил, она сначала скулила и ныла, обняв стул, а потом подумала: да чё я ною? кто он такой? — взяла пилу на кухне и распилила стул надвое). Лида перебирала хлам: мило и безразлично. Вдруг её взгляд лёг на вещь, о которой она даже думать забыла.

Пыльный-пыльный космический корабль из лего: похожий на блин, он стоял на шкафу — ненужный, как заброшенные космодромы. Лида взяла его — хрупкий — на руки, попробовала сдуть пыль — расчихалась и стала яростно моргать: случайно нажала кнопку на корабле — пулялка вылетела и потерялась на полу.

Его подарили ей на Новый год. И она знала, что подарят — и ждала, ждала: когда уже наступит? А потом радовалась подарку целых два дня.

От вида игрушек (вся Москва — ящик с игрушками) ей всегда хочется плакать (Лида обходит стороной «Детский мир»). Но от этого кораблика корёжило ещё невыносимей, чем обыкновенно: Лида вдруг поняла, что выросла не только она, выросло и время: раньше жизнь была маленькая, восторженная — она целиком умещалась в день. Потом жизнь вымахала до недели, до месяца, до года. Лида знала, что скоро и года начнут пролетать как выкуренные сигареты — от ребёнка до старухи один шаг. А этот пыльный кораблик улыбался своими окнами и махал хвостом с ракетами, заставляя сглотнуть ностальгической комок, и думалось: раньше всё было совсем не так! а кораблик улыбался, поблёскивал одной из пулялок — и какой-то голос говорил: «А ведь никогда и не было по-другому».

Обессилев думать, Лида вышла на ледяной балкон, взяла велик под уздцы и повела тот в комнату — качать колёса.

Она уже стояла в коридоре, одной рукой придерживая велик, а другой — помогая пятке влезть в кроссовку. Лида была совсем готовая, но не уходила: ещё с минутку постояла, вяло надеясь, что кто-нибудь придёт.

Выйдя из подъезда, она, кряхтя, влезла на велосипед (только не плакать на морозе, только не плакать на морозе). Проезжая мимо помойки — улыбнулась. Помой-ка — помой-ка! Это когда она в школе буянила, папа грозился, что Лида уйдёт жить на помойку. Ещё в детдом угрожал отдать… А Лида всегда хотела — и в детом, и на помойку! Когда тебя не страхуют — плывёшь лучше. Ей так казалось.

Ехать по белой Москве оказалось очень странно. Разумеется, Лида разучилась подпрыгивать перед бордюрами (да и снег последние дни шёл и шёл — в забытьи каком-то), так что она впилилась, пробила камеру и свалилась в сугроб — в районе Бибирево.

Она доковыляла до моей парикмахерской, я отпросился с работы, и мы пошли в шиномонтажку.

Когда мастер — обитатель каморки из нескольких досок, кучки кирпичей и гнилого шифера — уже проверял камеру в тазике с водой, я у Лиды спросил:

— Так у тебя, получается, не очень-то еврейские корни?

— Ну, семиюродная бабка, десятая вода на киселе у меня всё-таки была. И к тому же — не стоит забывать про нос! — Её нос был под бинтами, но я прекрасно помнил его орлиный стан.

— Тогда почему Израиль?

Лида почесала дредастую голову и коротко улыбнулась:

— Евреи — это семья.

— Да ты, блин, посмотри, какой снег! — Дёрнов сидел на подоконнике.

— Какой? — Шелобей лениво отвернулся от ноута, но не встал.

— Он о-хре-нительный! Погнали крепость лепить?

— Вдвоём туго будет, ну.

Так в это дело впутали меня (всё равно суббота). Я приехал к Шелобею (намылились в Измайловский парк) — лифт оказался сломан, так что пришлось подниматься по лестнице: ещё за пару пролётов до нужного этажа я заслышал бархатистое, настойчивое и тысячу раз слышанное:

— Пойми: так умён, как сейчас, ты уже никогда не будешь. Дальше ты будешь только разменивать ум на опыт. По довольно скверному курсу.

Качая ногами, на шкафу сидели Толя Дёрнов и Стелькин.

— Здоров, Парикмахер! — Толя поднял руку с дымной сигаретой. — Шелобей там Нила Янга дослушивает, ща подойдёт.

— Привет, ага. — Стелькин продолжал взмахивать сигаретой. — Ну так вот, а я тебе говорю: если ты надеешься, что до конца своих дней будешь оставаться таким сорванцом и лихим бунтарём без креста, то это будет очень короткая жизнь. Вся мировая культура…

— Да что ты мне со своей мировой культурой! — взвизгнул Толя фальцетиком. — Сыто мыслишь. — Он жадно затянулся и очень долго выдыхал… — Я по России поездил, везде почти был. В Татарстане меня раз люди добрые приютили — ты б видел эту халупу! Живут вдвоём — чуваш и татарин: один по овощной части, другой за скот отвечает. Там реально почти ни хрена нет — у них телек чэбэшный, и тот не работал! Ну, я мужикам антенну починил… — Дёрнов бросил это с хвастливой мимоходностью. — Я, короче, о чём. До едрени фени им твоя мировая культура. Покажут по телеку «Илиаду» с Брэдом Питтом — уже слава Богу. И всё равно последним поделятся — тарелку лапши с чёрствым хлебом дадут… Я отвечаю — чем в стране больше нищих, тем она к богам ближе.

— Я рад, что ты на «ты» с народом, — Стелькин был холодно-яростен, — но не могу не заметить, что рефлексируют над мировыми проблемами именно театр, философия и литература. И живут даже в энтой твоей деревне по открытым ими законам. Не обязательно знать, почему яблоко вниз падает, чтобы съесть его, но это же не значит, что мужик лучше Ньютона. И наоборот. — Он бросил бычок. — Просто каждому своя роль.

— А знаешь, как на стенах Бухенвальда писали? «Каждому своё». Хя-хя-хя-хя!

Под Толин смех все промолчали. Потом он отсмеялся и прибавил:

— Тут-то и начинается фашизм — с проведения границы!

— Я стараюсь об этом не думать. — Стелькин принялся сползать со шкафа.

— Нет, а ты подумай, — Дёрнов страховал его, держа за плечо. — Я тоже фашист в общем-то. Иногда и покруче твоего! Но фашизм, не подкреплённый анархией и пацифизмом, — это вторяк.

Дверь открылась, явился Шелобей — привычно сорвал со шкафа какую-то бумажку и смял её в комок.

— Что это? — спросил я.

— Да вынести хотят: типа, пожарная безопасность, закон 282 и тэдэ.

— Черти, — бросил Толя.

— Ага. — Шелобей закурил. — Тимур, конечно, написал на бумажке этой их: «Идите на хуй», — но чё-то не очень помогло.

— Ну если пожарная безопасность — так и так вынесут, — заметил Стелькин.

Шелобей вздохнул, Дёрнов прищурился.

Ступеньки зацокали. Стелькин напевал что-то из Rolling Stones.

— Аркадий Макарович, а почему вы ничего новее «Роллингов» да «Битлов» почти не слушаете? — спросил Шелобей.

— Ну, Шелобей, ты мне вот Melt Banana скинул — так я уши от позора три дня отскребал.

— Вы просто неправильно слушали.

На улице нас ждала простуженная Москва.

— А откуда твоя анархия-то взялась? — спросил Стелькин у Дёрнова, остановясь, чтоб закурить.

— С электробудки, — ответил Толя без шапки.

— С электробудки?

— Ну да, с электробудки. С кемеровскими пацанами устроили базу на электробудке: там по дереву лезть и по трубе — ну, короче, сложно. Мы тогда с девчонками воевали, надо было где-то обосноваться. — Он ухмыльнулся втихаря. — Притащили колючку, сделали домик из картонной коробки, дозорных поставили; Кропоткина на помойке нашли, читали вместе, рэп слушали, колу и чипсы в магазах воровали — всё по-братски. Я их готовил: ну, там, основы стелса, физические упражнения, делать дымовые шашки выучил, самую простую взрывчатку. Тетрадку с рецептами передавали из рук в руки и заучивали, а хранили в трубе с лыжной палкой.

Вдруг он замолчал. По серо-кирпичному двору медленно проехала полицейская машина.

— И чё с будкой вашей стало? — спросил Шелобей, тоже закуривая.

— Да, блин, как всегда. Один в Настьку втюрился, другой на дачу уехал, третьему родаки комп купили, и он во двор выходить перестал. — Толя вздохнул глубоко и протянул тоскливо: — Система!

Уже зашагали мимо скосившиеся домики ссыльных немцев, уже зашептались колонны надменных сталинок — лес глядел из-за дороги.

— Сюда. — Шелобей показал на подземный переход. Машины ревели наверху, но под землю долетало только урчание.

Лес обступал сразу и охотно. Широкая дорога серела и пышно скрипела (летом тут асфальт). Снег не падал — замер где-то, — а небо гоняло беззаботные кучерявые облака.

— «Светило солнышко и ночью и днём — не бывает атеистов в окопах под огнём», — Дёрнов напевал.

— Да чего ты со своим Летовым опять? — Шелобей оправил шарф.

— Потому что Летов напоминает о том, что вокруг тюрьма, — ответил Толя и почесал за ухом.

— Ну нет, — рассмеялся Стелькин. — Летов это — «я изнасилован, но пою».

Дорога тянулась: голые деревья тут, голые деревья там — все одинаковы; справа вдруг пошли берёзки (бабы в белых платьях, забрызганных собакой). Пенсионеры — прогуливались, молодые — бежали, какие-то дилетанты лепили крепость прямо у дороги.

Стелькин с Дёрновым шли чуть впереди.

— Знаете, как обезьяна стала человеком? — начал Стелькин с одушевлением. — Самцы кидались друг в друга камнями, а потом один, вместо того чтоб бросить камень, — заорал: «Шёл на хуй, жопохвост ебливый, полупидор ебучий, в сраку обосратый! В гробу ебал!» Камень в рожу всё равно прилетел, но зато самка, восхищённая его красноречием, ушла к нему.

— Я в автостопе совсем разлюбил мат, — сказал Дёрнов. — Им все там разговаривают, да ещё и как-то неинтересно.

— Ну, дорогой, мат — штука занятная. Вот почему он табуирован? Самый акт творения…

— Ща, погоди! — Дёрнов его перебил. — Не забывай мысль, я быстро — вспомнил просто. Короче, играет себе Шелобей на гитаре. — Все покивали (да, мол, в курсах, было дело). — На дворе день, светло, дети и машины орут — никому, значится, не мешает. Играл, кажется, Янку — не помню…

— Это был Эдуард Старков, группа «Химера», — нудно поправил Шелобей (как будто Дёрнов забыл простейшее слово). Потом схватил мысль в кулак, ещё одну — и отбросил.

— Ну да, и так вот — приходит сосед снизу: рожа красная, весь пьяный — простой-простой. Наваливается на косяк и грит: «Да чё вы за хероту поёте? Ладно б Цоя играли». Я ему спокойно объясняю — день для Цоя неудачный, вот Янку душа просит. Он грит: «Да я ментов ща вызову!» Я ему — да мы бы и рады с ними потолковать, но мы ведь даже закон не нарушали. А он глазищи вылупил: «Я вас сейчас ушатаю». Я ему: «Ну попробуй».

Шелобей подхватил:

— Я в это время за спиной у Толи стоял и приговаривал: «Вы извините! извините, пожалуйста!»

Стелькин подбрасывал в руке пробный снежок (недурён снег, недурён).

— Давайте туда? — предложил он. Мы свернули на снежную траншейку. — И ты считаешь, что быковать в ответ — это крайне остроумно?

— Вот ты англичанина встретишь — не станешь же ему на русском заливать? — Дёрнов улыбнулся. — А вот потихоньку, в процессе — тут ему словечко русское ввернёшь, там, там… выучится потихоньку — и сидите вы уже на кухне с самоваром, про русский бунт говорите. Вот с этим мужичелой так и вышло. Всё понял. Договорились: если что — пусть стучит по батарее. Это же удобнее, чем так приходить. А мы его на стрелки звать теперь можем.

— Да твой русский бунт, блин, — та же самая русская кухня.

— Ну я, по крайней мере, хотя бы пытаюсь что-то изменить!

— Да кто ты такой? Зверь дикий. Пока молодой — ясен пень, будешь биться, как селёдка. Свобода, хорошо. Ну а для чего твоя свобода?

— Да для всего! Но нет, блин, — мы будем приживаться в этом сраном театришке и надеяться, что это когда-нибудь кончится. А нет конца!!

— А ты, умник, роль не играешь? Бунтарь всегда целует свои вериги.

— Из-за таких как ты, мы все здесь остаёмся!

— Худшее, что я могу сделать — это заслуженно оскорбить твоё юношеское самолюбие!

— Своё бы самолюбие поберёг! Аристократ, блин, духа.

— А ты из штанишек своих вырасти для начала, прежде чем со мной письками меряться!

— А я уже! Я их, так сказать, преодолел. Да-да, джинсы я ношу совсем без трусов! Так что если вы все увидите мой голый зад — знайте.

— Но ведь последняя капля всегда…

— Надо чем-то платить за свободу.

Они кипятились всё пуще и пуще, болтали всё пустее и невпопаднее, замечали это, злились, и вгрызались в спор ещё неистовее. Мы с Шелобеем шли чуть позади и переводили взгляды с одного затылка на другой.

— А ты что — к гитаре вернулся? — спросил я Шелобея.

— Ну да.

— И как оно?

— Да таксе. Совсем форму потерял. Но «Лампу» уже сыграть могу…

— Какое славное место! — сказал Стелькин, указывая на дикую — по колено — бело-белую полянку, хотя все уже и забыли, что собрались-то для строительства. Мы с Шелобеем полезли в карманы за перчатками.

Стали катать гигантские шары и подгонять их один к другому. Мы с Шелобеем катали, а Стелькин с Дёрновым соединяли их — укрепляли стены и выравнивали пол. Скоро шаров было уже столько, что нам с Шелобеем пришлось подключиться к ребятам (во второй ряд ставили по двое).

— Да ты ноги упри, как будто картошку копаешь! — досадовал Стелькин.

— Но я… — Дёрнов смешался. — Я никогда картошку не копал…

Шелобей вдруг бросил раздумчиво:

— А что, если Летов сам построил вокруг себя тюрьму — чтобы было с кем бороться?

Но было не до того — работа скрипела.

Конечно, воображение рисовало нам мощный пузатый бастион с блокгаузом, бруствером, горнверком, траверсами, капониром, казематами и мостом через ров на цепях (из веточек). Настоящее же сооружение было несколько убого, кучковато и ухабисто, но стены получились правда высокие (по горло; ну а поскольку пол прокопали каблуками почти до земли, то снутри даже и больше), с неодинаковыми кривыми зубьями и даже башенкой с одной стороны (в ней была дырка, в которую можно встать по пояс, но всё равно человек на башне оказывался совершенно гол) и лесенкой. Вход, правда, не был предусмотрен, так что обороняющимся приходилось сначала самим штурмовать крепость.

Когда с созиданием было покончено, сумерки уже делались заметны: пора было разбиваться на команды. Как-то само собой мы с Толей оказались в защищающихся, а Стелькин с Шелобеем — в нападающих.

— Я на левом фланге, ты — на правом, — сказал Дёрнов важно, поднял воротник и полез на стену. Я не стал уточнять, где левый фланг, а где правый и полез за ним.

Заря бросалась рыжим и тенями в наш окоп. Снежки были уже наготове, мы сидели на корточках, прижавшись к стене друг напротив друга и слушали ветер в деревьях. Вдруг — с весёлым свистом (как будто птичка) полетел и разорвался снаряд — он вмялся ровно в башенку и отколол ей зубец. Потом ещё один. Ещё один. Ещё. Е-щё. Е-щё. Это была нешуточная канонада!

Мы выглядывали, пытаясь определить, откуда именно ведётся огонь. Снежки были редкие, но постоянные — и прилетали как будто бы со всех сторон сразу. Вдруг из-за ёлок закопошилось белое что-то и тень проволоклась… Кажется, противник ползёт, укрывшись куском пенопласта!

— Идут на приступ! — заорал я и стал вести подавляющий огонь с двух рук; мне отвечали затравленными снежками, один забился прямо в ухо, на несколько секунд меня контузило.

— С другой стороны! — закричал Дёрнов в ещё слышавшее ухо.

Я подбежал к нему и увидел карабкающегося красными пальцами Стелькина, не обращающего внимания на то, что ему сыплют снег прямо в лицо (удалая ушанка уже давно опочила на поле боя). Ещё чуть-чуть — и он вцепился бы мне в шарф, но в каком-то кураже и находчивости я заметил, что шары башни стоят некрепко — навалился всей силой на них и обрушил на Аркадия Макаровича нашу башню. Он отступил — ушибленный и мокрый. Огонь с другого фланга продолжался — такой плотный, что даже не верилось, что Шелобей может один так яростно обстреливать: он ведь не Шива.

— Кажется, у них подкрепление! — крикнул я.

Мы отсиживались за стеной, слушали свист и готовили снежки.

— Жизнь — это борьба, как говорили в «Гитлерюгенде», — сказал Дёрнов, матёро раскуривая невесть откуда взявшуюся трубку.

Мы сидели на корточках под обкусанной стеной, вяло отстреливаясь. Снежки свистели, за воротником намокло, кристаллики блестели на перчатках. Воспоминания застряли в горле мадленкой.

Красноярск: отбивающиеся от Красной армии центральные купеческие домики, развалившаяся за сопкой и слушающая блатной музон Покровка, угрюмо заводской, пережёвывающий одну и ту же улицу, Правый берег, счастливо женившиеся, но постоянно изменяющие друг другу зелёные холмы и желтеющие степи, — всё это мы с Шелобеем почему-то не вспоминали (как будто был древний запрет), — и всё это вдруг одной несуразной кучей выросло передо мной.

Наждачный шифер гаража, небоскрёб в девять этажей, берёзки, по которым круто лазать, исписанная кирпичная стена («Лёха Крастэц», «Мы вас палим», «рэп — это кал», «Трудовик ОР») — мы с Шелобеем сидели на гаражах, пили лимонад «АЯН» и слушали с кнопочного «Сони Эриксона» (цветного!) прикольную песню, которую нам кто-то из старшаков по ИК-порту скинул: называется «Законы просты — нам всё до пизды».

— А чё — может, ко мне пойдём, в «Сталкера» по смертям поиграем? — предложил я, стуча палкой по стене.

— Ну ты вообще. Мы ж Алика сёдня испытываем. И Лиза тоже с нами.

— Скоро они? — Я бросил палку подальше.

— У Алика ещё один урок, у Лизы ещё два.

(Мы-то, разумеется, свалили с физры — через окно, а то мимо охранника только первоклашки пройти могут.)

— Пошли в «Луч» в автоматы поиграем? — тогда предложил я. (Сидеть ещё час на гаражах — это какой-то отстой.)

— У тебя есть бабки? — Шелобей нахмурился.

— Нету.

— И у меня нету.

Мы оба откладывали с завтраков на «Плейстейшн» (вскладчину), но Шелобей был круче — он прогуливал бассейн, и поэтому у него уже было целых две тыщи.

— А давай посмотрим, как играют? — сказал я.

— Можно.

Спустились с гаражей с помощью паркура (как в «Принце Персии»), потом вышли на улицу Мира (вернее — проспект). Весна таращилась на нас из растресканных луж, везде вкусно цвело, воздух висел зелёный, солнце плескалось как из водяных пистолетов на Ивана Купала, тётки с длинными ногами и дяди с огромными руками проходили мимо — и спешили заниматься какой-то чепухой. А грязи-то!.. (Весна покажет, кто где срал.)

Это вообще у нас организация была — МУД. Малая Украинская Девятка. Типа всё как в «Сталкере» (о Тарковском и Стругацких мы тогда не подозревали, но всем двором рубали в игру), только не было всей истории, а всегда была Девятка, а всем всё наврали и вот. (В нашей Девятке, правда, было только восемь человек, и один об этом даже не знал, но неважно.) Участники назывались мудаками, а летом мы катались на великах по острову Татышева (кажется, это была вся наша деятельность; а! иногда ещё на Енисей ходили блинчики кидать или у Шелобея собирались в покер — у него были карты и фишки).

Не помню, кто предложил Алика, — он пацан странный и рыжий, в стратегии играет и вообще немного лошара, но зато у него настоящие усы, телефон без кнопок, и он даёт нам почитать книжки про воздушных пиратов. С нами ещё должна была Лиза идти, она не из МУДа и вообще девчонка, но Шелобей с ней мутит, поэтому ладно.

Мы уже повернули и шли мимо острого готического храма — потому что готика — это круто, а ещё там рядом колонка, из которой можно напиться.

— А как это — мутить? Вы типа целуетесь? За руки держитесь? — Я спросил и попытался сдержать отвращение, но меня прям затошнило.

— Ну как бы да. Но она странная какая-то. Говорит, у неё в мозгу какой-то стрём. — Шелобей грустно покивал (мама рассказывала, что когда камешек в ухо попадает — это страшно; я решил, что у Лизы камешек в ухе). — Ну, типа, помнишь, мы в бутылочку играли и мне выпало её целовать? А она вся такая сморщилась. Как будто мы и не мутим… — Я кивнул (хотя не помнил). — Я ещё её в гости звал — пельмени есть и «Убить Билла» смотреть, а она сказала, что кровь не любит.

— Зато по деревьям лазает как пацан.

— Ага. И карусель жёстко качает. Круче, чем собачий кайф.

Мы завспоминали: она как ручищами своими вцепится, как раскрутит — так прям блевать тянет: мы с Шелобеем из мира нафиг вылетали, по галактикам, по вселенным, вообще за все пределы, тормозили — кое-как. А она ржёт и ржёт… Никто так не умеет — только Лиза одна…

До кинотеатра «Луч» мы не дошли — у памятника Ленина (помню, кто-то из старшаков ещё шапку перед ним снимал; я подумал — во дурак) в вампиров играли, как в фильме «Блейд»: прятались от света в тенях и стреляли друг в друга из палок. Тут Алик позвонил.

— Ну вы где?

— А! Ща будем! Жди у «Кванта», — сказал я.

Дошли до этого стеклянного супер-магазина (а внутри там даже эскалаторы! и классно так — он вниз едет, а ты наверх бежишь!), встретили Алика, откусили от его хот-дога по немножку, поболтали про конец четверти (можно будет дежурным в гардероб пойти — там круто: сидишь, не учишься, хавчик какой-нибудь припереть можно), дождались Лизу (Шелобей её ещё противно приобнял) — и пошли себе.

Планировалось как: Шелобей и Алик лезут в один из наших подвалов, доходят почти до самого конца, Шелобей там стукается башкой о какую-нибудь трубу, типа отключается, а Алик должен его вытащить. Потом торжественная клятва, расписка кровью и поход на «Пираты Карибского моря 3» за счёт Алика. Мы с Лизой — должны на стрёме стоять.

Идём, болтаем, мимо помойки идём. Лиза (ужасная дылда) какую-то фигню говорит (ещё ведро краски у красильщиков заборных стырили, — но стало стыдно и оставили у подъезда), высматриваем трубу красно-белую…

— А что, если на неё залезть? — Я тыкаю пальцем.

— О, я на такую лазала в том году, — сказала Лиза. — На Марковского такая же почти. — Мы покивали с респектом. — А ещё я погреб на Правом знаю — там можно дом сделать.

— Ну, это уже в другой раз, — сказал Шелобей, наш вождь.

Нужный двор, нужный дом, нужный подвал. Замо́к, правда, повесили какие-то взрослые, но он простецкий — булавочкой расковыряли.

— И что — прямо туда, что ли? — Алик весь затрясся прям.

— Ну да. — Шелобей улыбнулся. — Или ты не мудак?

— Да нет, нет. Просто штаны новые, мама купила…

Они полезли, мы с Лизой стоим. Я на неё глянул тихо — у неё были прыщи на лбу, замазанные какой-то штукатуркой, — и отвернулся.

Стою, обдираю зелёную палку (будет самурайский меч), она — сидит на заборчике, крутит косичку (волосы у неё светлые как день). Я рассказывал, как прохожу школу в FEAR’е и как там страшно. Она ответила: «Да, в школе страшно». Я спросил: «А ты что — тоже играешь?» Она удивилась на меня и спросила: «Дурак, что ли? Я в вашу же школу хожу». А потом расфыркалась и отвернулась, болтая какую-то свою ниочёмную чепуху:

— Мальчишка этот Шелобей: организации, игры, обряды… — Она нагнулась назад и сорвала ту травку, с которой играют в «Петушок или курочка»: наверное, она не умеет, вот и мнёт в пальцах. — Как это он не поймёт? Мультики — кончились.

Я стругаю палку о бордюр и угрюмо на Лизу не смотрю.

— И чего ты тогда с нами водишься? — (Я б, в общем-то, и не против, чтобы она свалила.)

— Да так. Смешные вы. — Она бросает травку и начинает мять непослушную складку на платье. — И нравится… мальчик один.

— Шелобей? — Палка совсем готовая. Я поднимаю безразличный взгляд.

А она метает мне в лицо свой воздушный, ненастоящий смех:

— А-ха-ха! Ну ты и балда!

Она вдруг бросила смех и уставилась на меня. В её глазах мелькнуло что-то страшное, от чего начинается немедленная пневмония, земля под ногами переворачивается в океан из лавы, а барабанщик в груди сходит с ума. Я смотрел в этот её взгляд и бледнел.

Это длилось не очень долго (как будто от неё зависело, как долго), а мне показалось, что я успел уже доучиться все классы и сдать ЕГЭ.

Лиза сказала:

— А тебе? Тебе кто-нибудь нравится?

— Ну… — Теперь я покраснел, как свёкла. — Нравится. — Я врал, но мне казалось, что так надо.

— И кто тебе нравится? — Она подскочила и полезла ко мне. — Лариса Ивановна?

Это была наша классная. Мне стало стыдно, что так можно подумать.

— Дура, — я сказал и надулся.

— Люся Митрякова? Аня? Ну кто? Пока не скажешь — я не отстану!

Я скрестил руки и отвернулся. Палка валялась обструганная рядышком. Лиза её схватила и стала хлестать мне по спине.

— Ну кто? Кто! — У неё ужасно грубый голос.

Девочек бить нельзя, поэтому я обернулся и попробовал ухватить палку. Конечно, я её отобрал, швырнул на дорогу и уставился зло. Тогда Лиза схватила меня за руку и стала делать крапиву. Я крепко терпел её и не сопротивлялся. Потом она схватила меня одной рукой, а другой рукой прямо острым пальцем стала больнюче тыкать в печень.

— Ну кто? Кто?

Это было так ужасно и больно, у неё были такие прекрасные глаза и волосы, я так хотел ещё вернуться домой и допройти GTA San Andreas, что мне ничего не оставалось, кроме как сказать:

— Ты! Ты! Ты!

Она отпустила меня. Я был красный и почти плакал.

— Тогда поцелуй меня, — сказала Лиза.

Я стоял марионеточный (она опять схватила себе палку и грозила), уставился крепко в её глаза (на секунду они испугались), зажмурился (сейчас умру), сделал шаг — и поцеловал её в щёку.

— Идут! — прошептала она.

Красный, весь истужившийся, Алик вытащил на свет тело Шелобея. Белую школьную рубашку, синий жилет и чёрные кудрявые волосы сравнял серый цвет стекловаты.

— Он отключился! Звоните в «скорую»!

Тут Шелобей открыл сперва один глаз, потом другой глаз — и заржал: да так, что Алик забыл пыхтеть и плюхнулся на задницу.

— Ха-ха-ха-ха-ха!!

Шелобей, не переставая смеяться, встал и заговорил как в фильмах про короля Артура (я вспомнил, почему он главный):

— Поздравляю, боец! Ты отличился и доказал свою верность общему делу! Мы принимаем тебя в МУД.

— Это нечестно! — чуть не плакал Алик. — Ты притворялся!

— Надо же испытать тебя было. — Шелобей небрежно отряхивался. — А что — реалистично я глаза закатывал?

— Ну да… Реалистично… Но это всё равно нечестно!

— Быть мудаком — серьёзное дело. И ты должен быть готов к самым разным штукам-дрюкам. Жизнь — постоянная борьба, но именно в ней счастье! — Шелобей сидел на бордюре, откинувшись на забор спиной и весело заложив руки за затылок.

Уже через неделю с Лизой мутил я.

Звуки Joy Division безвыходно бились за дверью Шелобея. Он открыл в футболке и шортах — изъязвлённый голос Кёртиса стал отчаяннее.

— Ребят нет, ты проходи. — Он прошаркал в кухню.

Я разулся и пошёл за ним. На кухне пахло чем-то нехорошим. Шелобей сел за ноут, устало положил руки на затылок и вздохнул: он просматривал фотки заборов, заснеженных корневищ деревьев, перил, скамеек.

— Это для коллажа типа? — спросил я, усаживаясь на табуретку.

— А? Да не. — Он щёлкнул зажигалкой и закурил. — Я просто неделю дома пролежал, слушал Swans и нихера не делал — ваще не выходил. Меня, естессно, из книжного попёрли. — Он шмыгнул основательно. — Ну, Руслан уже давно в этой теме, мне тоже предложил… Короче, я кладмэном устроился. — Он протянул мне розовую зажигалку. — Приколи, настоящий крикет нашёл. Тут, в Новокосино когда раскидывали.

Зачем-то я взял зажигалку и стал её вертеть. Я смотрел, как ухмыляющийся Шелобей крутит колёсико мышки безымянным пальцем (между средним и указательным — сигарета).

Я помолчал.

— Ты ебанулся? — не выдержал я. — За каждую закладку по два года дают.

— Да не поймают меня, я ж не дурак. И комп у меня прошитый. И вообще — чё ты святошей-то заделался? — Он раскладывал фотки и координаты по папкам — такой пасьянс. — Дунуть хошь?

— Не, спасибо. — Я зло полез в рюкзак. — Я тебе повесть принёс. Заценишь? — (Мне показалось, что так будет честнее.)

— Заценю-заценю. Но не прям щас. — Он положил стопку «Безделий» на раскладушку.

Когда я встал, нехороший запах усилился. Поглядев по сторонам, я увидел на холодильнике пиалочку. Я потянулся и снял её.

— Что это? — спросил я.

— А… — Шелобей зевнул, но не по-настоящему. — С Лидой на Девятьсот пятого года гуляли: мимо магаза шли, а там мешки с картошкой стояли, — она одну картофелину спёрла и мне подарила…

— И ты хранишь её как память?

— Ну да, чё.

— Но она уже сгнила.

Шелобей улыбнулся коряво:

— Я знаю.

— Новый год уже наступил?

— Не знаю. Часы глянь.

Часы не показывали, не вырабатывали время — часы были орёл, летящий по американской прерии, раскинув страшно неподвижные крылья.

— Уже успокоилась? Так. О чём, бишь, я? Да. Отсюда и былинный блин, который мы без конца поминаем…

— Аркадий Макарович, а аптечка у вас где?

— Шелобей, ты задрал, мы же договаривались! Говори просто — Аркадий. Я не хочу, чтобы ты корчил свой язык в жалких попытках исковеркать моё имя-отчество.

— И всё же?

— Если ты забыл, мы в глухом предместье, из лекарств здесь только спирт, хотя если надо пластыри… Ну, блин, щас я подорвусь и пойду тебе показывать! — Однако Стелькин именно подорвался и пошёл показывать. Ступеньки заскрипели наверх, а всклокоченная Лида осталась пить одинокое печальное шампанское.

Я уставился в синь стекла — и увидел: косматая метель. Снег бессовестно лепит и хлещет по стеклу, прямо по бедному узору, который то начинается, то свёртывается стыдливо, то вновь разворачивается, то ёжится опять (здесь всё так). Снаружи нет жизни — только непролазная ночь, обжористые сугробы и бессердечный лёд в лицо. На много-много километров молчь и темнота — потому что какой идиот попрётся в Новый год на дачу? Таких только семь на Москву.

В окне промелькнул кто-то в чёрном, облепленном белым, с топором, — я вдруг завизжал, как девчонка, и сел на корточки.

Дверь бухнула, вьюга заглянула погреться. Это был Стриндберг. Привычным движением он навалился плечом на стену и стаскивал валенки. Я совершенно забыл о его существовании.

— Натопил я, в общем, баньку. — От него несло бородой и морозом.

Вышли под медленный волшебный снег, прямо в лес: слева, справа — хитросплетённые белые стены ветвей: уйдёшь, потонешь по колено — и ты в снежной клетке. Или выйдешь на полянку, отдышишься, отряхнёшь с пенька пуд снега, усядешься; вокруг деревья перешёптываются, хихикают, а ты вдруг чувствуешь на себе как бы взгляд — не деревьев, не человека, а неуловимого чего-то ещё. Ветер вдруг стихнет, и объявится прозрачная тишина — такая, что слышно увитое паром дыхание.

Это мир без слов.

Его мы обходили по опушке.

— Далеко ещё? — Лидочка ныла, свободная от всех пакетов (щекотная ледышка скользнула ей в ботинок и вероломно растаяла). — До темноты не успе-е-ем!

— Ну смотри, моё сопливое создание, каждый палец — это двадцать минут. — Стелькин вытянул руку и стал считать пальцы от солнца до горизонта. — Значит, у нас полтора часа. Вполне достаточно, чтобы дойти, погреться и даже успеть нажраться.

Снег хрумкал под ногами.

— А ты чего своё чудо морское не позвал? — обратил свой профиль Стелькин к Шелобею.

— Дёрнова-то? Дела, говорит. Миссия, — отвечал Шелобей, побрякивая бутылками.

— Ну правильно, правильно. Такому без дела сидеть — как Новалису не быть занудой.

— Смотрите, а тени уже фиолетовые! — заметил Эд, перехватывая резинкой хвостик. — А они же не должны быть фиолетовые.

Да и не очень-то и фиолетовые, честно говоря. Так. Ерунда.

— А мы речь Путина будем смотреть? Будем, будем? — начала вдруг Лена со своим смазливым носом и бровками.

— У Аркадия Макаровича телека отродясь не было, — сказал Шелобей. — Да и странно это: обожраться кислоты и Путина смотреть.

— И то верно, — отозвался Эд, доставая пачку дешёвых сигарет с кнопкой (которые «на вкус — как жизнь в России»).

— А это, дети мои, напомнило мне один случай, — сказал Стелькин, бессмысленно вертевший стакан в руках (первый час нельзя пить). — Я, знаете, имею обыкновение молиться каждый вечер. И за тебя, охламон кудлатый, тоже. — Он потрепал Шелобея по башке. — Ну и значит. Молюсь я как-то — и вдруг думаю: а что, если за Путина помолиться? Тоже, как-никак, человек. — Все тут же прыснули. — Ну помолился я за энтого самого — да и уснул с чувством лёгкой изнасилованности.

— И как? — спросил я. — Помогло?

— Ну. Живой, как видишь.

Шелобей размутил марки, Аркадий Макарович предложил свободную дачу — и забурились: Стелькин, Шелобей, я, Лида (нос уже зажил, хотя и болел косточкой), Эд с Леной (чтоб Лида не грустила) и Костя Стриндберг (друг Стелькина, актёр и типапоэт: тонкий, как спичка, в костюме, с бабочкой; у шведского мэтра он стырил только бородку и понты, — и всё равно оставалось загадкой, откуда у него такое погоняло). Он-то сейчас и говорил:

— Это у меня друг один есть, мы с ним в мастерской Фоменко познакомились… — Ехали измождённой зябкой электричкой (следующая станция «Авангард»). — У нас с ним ритуал есть. Мы видимся когда, он спрашивает: «Хочешь сигарету?» Я говорю: «Нет». — «Хочешь выпить?» Я говорю: «Нет». — «Хочешь бургер?» Я говорю: «Нет». А он такой: «Ну ты зануда».

Посмеялись — но без лишней искренности. Новый год муляжами мёртвых ёлок и цветастой мишурой давал о себе знать: на самом деле каждый втихомолку переваривал своё новогоднее уныние: вспоминали отжитое, улыбались, отплёвывались, задумывались: что за год успел, что сделал? А нифига не сделал. Ночь, улица, фонарь, аптека.

Мимо прошла лубочная бабка с аккордеоном, тянувшая заунывно: «Ах, любовь, окаян-н-н-ная!» Стриндберг дурным голосом ей подпел (скорее подорал) и со всей дури швырнул ей мелочь в пакет:

— Эх, хорошо-то как! По-русски!

— А Эд с Леной где? — спросил я.

— Милуются где-то, — ответила Лида (она следит за порядком).

Стелькин выпучил глаза:

— А там же снег! А там же ночь! А вдруг они потеряются?

— Сидите и играйте в кости, Аркадий, уж найдутся как-нибудь, — сказал Стриндберг. — Баньку бы сейчас…

— Отрадная идея! — согласился Аркадий Макарович.

Ковёр вселенной агитирует на стене, потайные ноги стола щекочут пятки, гирлянда дрожит, вздрагивает и уползает куда-то. Всех давно уже расплющило и протаращило (по-настоящему), мир тихо возвращался. Даже Шелобей уже не сидел, обхватив себя, чтобы ощущать, что он существует.

— Давай, бросай. — Стелькин кивнул Шелобею. Тот вертел кубик в пальцах (покер-то был на костях).

— Это абсурд, — заявил он не то задорно, не то цинично, не то юродиво, не то ещё как. — Тут всего шесть граней, исход заранее решён — мы умрём.

— Ну давайте о Мироздании, — согласился Стелькин и откинулся на диван. — Вас никогда не смущало, что до евреев время было циклично?

Стриндберг оживился:

— А я недавно придумал, как объяснить дауну Богочеловеческую сущность Христа: «Ява золотая» синяя. Она — на сто процентов «золотая». И на сто процентов синяя.

Шелобей не слушал (у него была своя трагедия):

— Всё как будто уже написано и разыграно. Я ничего не решаю — я просто бросаю кубик! — Глаза Шелобея были набекрень.

— Привыкнешь. — Стриндберг курил из мундштука. — Это пословица такая есть: обживёшься — и в аду хорошо.

— То есть, жрать, что дают? Как свинья у корыта? — Шелобей даже вскочил и стал ходить.

Стелькин тоже потянулся к пачке:

— Ну ты уж возьми себя в руки.

— Да уже подержал, чё. — Шелобей ходил и усиленно не смотрел в сторону Лиды: это было то же самое, что нагло пялиться на неё.

Лида болтала с Эдом (как уезжать-то будем?), Стелькин хозяйничал (вернее, суетился, выдавая это за гостеприимство), Стриндберг курил одну за одной (и рассказывал про постановку, где Орфей и Эвридика молча ходят по сцене, дико оглядываются и таращатся друг на друга, не видя). Уже стукнуло восемь вечера — мы с Шелобеем разошлись в разные комнаты, звонить родителям (Красноярский Новый год). Потом собрали всех в комнате у круглого стеклянного стола (кроме него — два дивана, папоротник в углу и печка со странными изразцами). Шелобей достал из трусов пакетик.

— Мой мальчик, если ты равнодушен к гигиене, это не значит, что и остальные тоже.

— Ну я ж не в жопе вёз, Аркадий Макарович.

Достали: нераздельные, с тонким швом перфорации — шесть штук: вместе они складывались в кусочек велосипедиста-Хофмана.

Все протянули ладошки, Шелобей стал распределять.

— Только я не знал, что нас будет семеро… Надо решить, кто со мной по полке будет.

— Я не буду, — сказала Лида с красными губами.

Все удивлённо обернулись (доро́гой она рассказывала чудовищные кислотные истории).

— Точно? — Шелобей продолжал держать кусочек колеса.

— Точно-точно.

— Может, тогда зелёного чаю? — предложил Стриндберг вкрадчиво. — Зелёный чай — лучший наркотик. Это мне один железнодорожник сказал.

— Спасибо, я по старинке. — Она вытащила из пакета бутылку.

Все чокнулись марками, а Лида кулачком. Безвкусная и крохотная, картонка нежно прилипла к нёбу. Ну посмотрим.

— А давайте «Тибетскую книгу мёртвых» читать? — предложил Стриндберг.

Трындеть до бесконечности. Можно, конечно. Листочки папоротника явно шевелились и, немея, вздрагивая, пытались что-то сказать (по-японски). Из пола проступал иной, зелёный и скользкий мир (мистика доступная нам). На карачках я полз прямо к иному миру, — но тот обернулся приятно занозистыми досками. Я дополз до печки с изразцами (не то ананасы, не то жуки, не то мексиканцы, не то танцующие многорукие женщины), вспомнил, что не надо обжигаться, взял перчатку и открыл дверцу. Внутри горел Рим: смачно горел, одно загляденье! вот балка обрушилась, собор Петра затрещал, заплевал, запрыгал, переоделся в рыжее платье и убежал с какой-то пастушкой! — огоньки ухватились другие дома бодать — вытянутые, продолговатые, как коробочки какие-то! от Тибра остались головёшки, от Пьяцца Навона рожки да ножки, Колизей украли промышленники — но сгорающих монахов это не смутило, они-то знали, что всё прогорит и начнётся сначала!

Я пробовал повторять:

— Москва-Москва-Москва.

Комус — Искомый — Искомый — Кумыс — Кумыс — Кумыс — Мы, сука! — Мы, сука! — Мы, сука! — Мы, сука!

Бросил. В печке интереснее.

Кружилось-бесновалось пламя, охали поленья, трескались, ломались. Кружилось-бесновалось пламя, охали поленья, трескались, ломались. Кружилось-бесновалось пламя, охали поленья, трескались, ломались. Кружилось-бесновалось плаооооооооооооооооооооооййййй…

— Смотри, рожу не обожги.

От удали и свистопляски — отвернулся: передо мной джинсовая коленка, неудобная вязь свитера, смущающий утёс, рыжие лианы дред (они двигаются!!), строгая гильотина подбородка, винная синева губ, две убийственные ноздри, и этот густой взор — о, этот взор воспитательницы в детском саду!

— Там — такое! — Я задыхаюсь, я не могу объяснить, меня придавило русским языком, голос ослеп.

— Да знаю я. — Она улыбнулась, а вообще грустно.

— Завидуешь? — Я обхватил себе коленки и стал калачик. С пола вставать это ж какой труд!

— После того раза, как я под кислотой прыгала с парашютом, а он не раскрылся, я вообще никому не завидую. — (А всё равно она завидовала.)

— И как ты здесь, если парашют не раскрылся? — спросил я.

Невыносимо прекрасная, Лида стояла и смотрела на меня, как на слабоумного, и явно хотела ударить ложкой, — но за ней ещё идти надо.

— Ну потом он взял и раскрылся… Так. Я пойду макароны варить.

— Стой-стой-стой-стой!

Меня охватила идея, навязчивая, как хурма. Я спешно пополз (а может, и поскользил) в сторону Шелобея: тот сидел на диване, обхватив себя и щупая. Вдруг он стал судорожно хватать мысли в кулаки и отбрасывать: продолжал он так очень долго (я успел и забыть, зачем я ползу), но потом он снова обхватил себя:

— Я же существую, Аркадий Макарович? Я ведь существую?

— Ну как сказать, мой мальчик. — Стелькин играл в кости со Стриндбергом и небрежно курил. — Тут можно только перебирать варианты, мучительно пытаясь вспомнить забытое слово…

— Скажите нормально, Аркадий Макарович!

— Сам-сам-сам, дорогой. — Он перекрестил его и поцеловал в темечко. — А вообще, поскольку хрен ты выговоришь «Аркадий Макарович» — сегодня можно просто «Аркадий». — Стелькин блаженно рассматривал косматый столбик пепла на сигарете.

Я дополз и потрогал Шелобея за пятку и спросил восторженно:

— Шелобей, а, Шелобей. Можно я Лиду в щёчку поцелую?

Он молча и мучительно покивал (лицом — скорченный лимон).

Я вскочил, добежал до Лиды и три раза поцеловал её в левую щёку (или она была справа?), а потом взвизгнул и хлопнул в ладоши от восторга.

— Что это сейчас было? — Она удивилась и охренела.

А я сложил руки за спину и почувствовал себя офицером:

— Мне Шелобей разрешил. Извольте кланяться вашей матушке.

Это как во сне войти в давно, хорошо пронюханно-знакомую комнату. Здесь время странное, чужое. Оно не существует, оно сидит без работы. Не разорвано, не раскидано — секунды медленно, с надрывом, но ползут: трип кончается: когда-нибудь кончится. Но ощущение!.. Даже единица «час Сокурова» здесь не годится. В моменты, когда действительно живёшь, — реальность под ногами не ощущаешь, не успеваешь задуматься… Есть время кита, а есть время муравья… Не то!.. У этого времени нет вкуса, оно никакое. Вспоминается Вечный Бомж с Собакой на «Белорусской». Времени больше не будет. Уже нет. Но тут неизбежно — и сотворил Бог небо и землю, земля же была безвидна и пуста, и… Не потому что путник встал, а потому что никуда он не отправлялся, и вообще он не путник никакой, его зовут Антон Борисович, он сидит свои часы на пляже, а после направляется… — нет, он сидит на Колыме, сидит и трубку курит, а в трубке чай… — нет, он встал, посмотрел — и плюнул на всё это дело, а уже в этом харчке барахтаемся все мы, но это же не значит, что плавать не умел, к примеру, Дон Кихот? здесь можно вспомнить советские вестерны…

Стали будить его как арбуз: я бил щелбанами в безответное плечо, Стелькин выкручивал уши, Лида хлестала по щекам, а Стриндберг — самый нетерпеливый — дул ему прямо в нос.

— Я не сплю, — пробухтел Шелобей Пробуждённый (и проблёванный).

— Ну ты вообще охренел? — накинулась Лида, свирепо-нежная.

— Что я сделал? Пожалуйста, уберите эти вертолёты!

— Ну, вертолёты мы убрать не сможем, — сказал Стриндберг необычайно степенно, — по той простой причине, что их не существует. А сделал ты там наверху представление — и довольно-таки скверное.

— Ты нахрена мой уксус выпил? — ввязался Стелькин. — Это самый идиотский способ покончить с собой! И как моим предкам теперь готовить фрикасе??

— Да я случайно! Я думал, это сок! И… всё равно же смерти нет.

Стриндберг встал, могуче поставил руки на пояс и сказал, в восхищении воздев свой взгляд в потолок:

— Какая сила самообмана!

— Вот Аркадий Макарович за Путина молился, а я как-то Христа чуть не сжёг. — Шелобей курил и пускал дымные нули.

— Чего? — бросила Лена.

— Ну да. Бухали у меня — ранней весной. Свидетель среди вас. — Он кивнул в мою сторону. — Ну, собрались там туснёй институтской, добухались и решили мы, короче, в пруду искупнуться. Там что-то минус пять, снег лепит — я прихватил молоток, чё. Ещё в подъезде взял картину с Христом — не икону, а картину, лиловую такую, в раме деревянной — чтоб после купания костерок был. Ну и вот, пока до пруда дошли — все нас кинули и по такси разъехались. А мы дошли, вдвоём. Порубил я лёд молотком, бросил это дело и говорю: «Ну давай хоть Христа сожжём». Елисей мне: «Давай лучше кому-нибудь отдадим». А я думаю — да кому его отдавать-то? Иду к какому-то парню, — а утро зимнее, чернота, блин, во все поля. И кричу — мерзко так, юродиво: «Эй! Вам Христос не нужен?» Он, ясен пень, шаг ускоряет, — слова не сказал. К другому я даже подойти не успел — уже ушёл. Вдруг — вижу: чувак на пробежке, взмыленный весь, в мою сторону как раз. Я ему тоже: «Вам случайно Христос не нужен?» А он такой: «Отчего ж?» — схватил его, на бегу прям, и дальше побежал. Я тут Елисею в ноги бросился, ботинки целовал, плакал, соплями мазал всё. Ну и вот.

— Прикольно, — сказал Эд.

— Так, давайте сегодня без религиозных экстазов? — воззвал Стелькин.

— А что — можно недурное представление разыграть. — Шелобей потёр руки. — Тогда вы у нас Христос, я — кто-нибудь из апостолов…

— Чур, я Пилат, — сказала Лида.

— А я Дисмас, — сказала Лена.

— А я Иуда, — прибавил я.

Стелькин вспомнил о моём существовании.

— Графинин! А тебя что — Елисеем звать?

— Разве не Илья? — спросила Лида.

Пауза зависла в нерешительности.

— Господа! Меня категорически размазало! — заявил Стриндберг и поправил бабочку.

Остальные присмотрелись к своим ощущениям.

Всё изменилось, стало как-то неуловимо не так: будто к миру притронулась кисть Ван Гога (хотя у Шелобея, наверное, всё-таки был Мунк, а у Стелькина… не знаю — не могу постигнуть): пока ещё совсем легко и очаровательно, всё делалось игрушечным, милым и смешным — движения обзавелись резкостью: Лида взмахнула рукой, а та — как будто телепортировалась; и в то же время зубы с готовностью сжимались как перед чем-то страшным. Становилось непонятно.

Стелькин повернул голос к Стриндбергу:

— Давай, Костя, ставь Doors. Пора.

Свихнувшееся пространство расползалось по сторонам, на прозрачном столе лежали зимние фрукты, уродливым запахом дымились макароны, сваренные Лидой: из них торчала ложка бытия, а сами они глядели на нас ещё не открытой формой жизни.

— О, теперь мне многое понятно! — возопил Стриндберг и поднялся из кресла к макарохам.

Он жрал, бегал и приплясывал. Потом остановил свои занятия и со вселенской болью ударился в размышления:

— Вы не замечали разницу между «поссать», «пописать» и «сходить в туалет»?

— Ну? — отозвалась Лида.

— «Сходить в туалет» — самое удалённое, самое мягкое. — Он расхаживал, ухватясь за подбородок. — Ты говоришь, что направляешься в такую-то комнату, а уж что ты там делать собираешься — дело исключительно твоё. «Пописать» — отсылает нас, собственно, к «писе», которую человек держит в руке или же…

— Понятно. Дальше.

— А самое грубое — «поссать» — сталкивает нас прямиком с ссаниной, итогом всех манипуляций. Короче, приличное — только даёт направление для мысли, грубое — бросает суть прямо в рожу. По той же схеме работает и мат.

— Звучит так, как будто так, — сказала Лида.

— Остаётся только понять, что будет грубее, чем «я пошёл поссать»…

— «Я иду уринить»? — предложил я.

— «Я иду несуществовать», — поправил Стелькин.

Все заржали.

Шелобей не мог смеяться, он лежал со скрученным животом под одеялом и проклинал Мироздание. На столике лежали никому не нужные бенгальские огни.

Необыкновенная нужда была мне в туалете. Ворс дивана опутывал, пот давно пропитал футболку и был ядовито-весел (казалось, он пьянит). Я упёр ладони в гостеприимный диван (приходите ещё! обязательно приходите!), сосредоточил силу в мускулах, оторвал часть себя в воздух, продолжил неясное движение, стал загибать свой позвоночник, и, вытворяя некий акробатический изыск, — хрустнул напоследок. Вспоминая основы прямохождения, я стал отрывать ступни от земли и, раскачивая их, — прилипать ими к нежным и почёсывающим продолговатым кускам древесины. Моё путешествие привело меня к квадратному, нет, прямоугольному пространству в одном большом куске древесины; параллельно моему перемещению, те же странные штуки с нижними отростками, на которых болтаются ступни, вытворяла и Лида.

— Ты что — ходить разучился?

— Мне бы… — Я стал припоминать, куда я направлялся. — Мне бы пописать.

— Блин! Опять всё бабушке Лиде делать.

Она ткнула меня в заднюю часть меня и заставила путешествовать дальше, а потом взялась делать что-то вовсе неприличное: заталкивала мои нижние отростки в какие-то неправильные коробки и дрыгала туда-сюда верёвочки: она брала их своими рассечёнными на пять частей верхними отростками и складывала в невозможные конструкции. Я сосредоточенно наблюдал за происходящим.

Дальше она придвинулась к куску железа с четырьмя сторонами и углами как на букве «Г», но там была ещё одна буква «Г», у него в середине, а может быть, и в треугольнике. Лида направила продолговатую часть себя к этой букве, не помню, как называется, но не той, что сбоку, а той, что в середине, и что-то с ним сделала — кусок железа отодвинулся и обнаружил прятавшуюся черноту.

— Сортир на улице, — она дала последнее наставление.

Я стоял, собираясь с мужеством.

— Всё закончилось? — спросил я.

— А что-то было? — Лида загадочно улыбалась в мелькавшей припадочной гирлянде, но всё-таки смилостивилась и поведала мне про вино в холодильнике.

Слушали Pink Floyd, «АукцЫон», Вивальди, Боуи, эфиопский джаз, группу Love, Гребенщикова, саундтрек Hotline Miami, Высоцкого, Слая Стоуна, Aphex Twin (Стриндберг балуется), Slint, Jefferson Airplane, Shellac, Шостаковича, Прокофьева, Sonic Youth, Нино Роту, Velvet Underground, Звуки Му, HEALTH, «Комбинацию», Игги Попа, Томаша Станко, Хэндрикса, Йозефа Ван Виссема, Сайнхо Нымчылак, Laibach и Polvo. Тут кто-то додумался поставить «Поэму экстаза» Скрябина. Не надо было этого делать…

— Аркадий Макарович, а вы случайно не сатана? — спросил вдруг я.

— Графинин, мы же договорились: без религиозных экстазов. К тому же — чем мне тебя искушать? Марки всё равно Шелобея. — Он тряс в руке кости.

Остальные молча следили за игрой. Я смотрел в какую-то бездну.

— Ну не знаю. Вы как бы за то, чтобы в спектакле участвовать, а Дёрнов предлагает выйти.

— Да дурак твой Дёрнов! Ну хотя бы пару, ну? Чёрт! — Стелькин положил руку на лоб. — Послушай, я просто хочу поиграть в покер, попырить вон на тот папоротник, попариться в баньке и лечь спать, понимаешь? Сатана — это, между прочим, работа. И за эту работу мне не платят.

Лида прыснула (я это заметил): наверное, уже сто раз читала.

— Ну не хотите «Книгу мёртвых» — давайте театр устроим! — не унимался Стриндберг.

— Держи себя в руках, Константин! — бросил Стелькин.

— Ладно, мы пока погуляем, — сказал Эд и увёл Лену (Лида сопроводила их брошенным взглядом).

— Только не потеряйтесь! — кто-то им крикнул вдогон.

А Стриндберг тем временем надыбал какого-то небывалого дачного тряпья, рубаху и даже лапти: перед нашим взглядом стоял самый настоящий русский мужик. Он прокашлялся:

— Этюд называется «Русскость».

Стелькин закатил глаза. Стриндберг стал чесаться за пазухой:

— Это вообще анекдот. — Он достал из папоротника комочек чернозёма и прижал его к груди. — Русский шпион сидит в порту немецкого города Эф, в кафе, записывает количество судов и навигационные сведения: прячется за газетой, пьёт чай. К нему подходит немецкий офицер и говорит: «Я знаю, вы русский шпион, уходите отсюда подобру-поздорову». Шпион ему, удивлённо: «Но как вы узнали?» Офицер отвечает: «Вы пили чай с ложкой». Приходит шпион на следующий день, весь вид свой изменив. — Стриндберг размазал чернозём по лицу (настолько неузнаваем был шпион). — Офицер опять подходит к нему и говорит: «Ну, право, второй раз уже неприлично». Тот ему: «Но как? Я же пил чай без ложки!» Офицер ему: «Да, но вы её облизали и спрятали в карман». Что делать? Приходит шпион на третий день. — Стриндберг прочертил в чернозёмном лице какие-то камуфляжные полосы. — Офицер снова подходит: «Какой вы упрямый». Шпион ему: «Но как?? Я предпринял все меры!» А офицер говорит: «Да, но вы ложку на блюдечко положили, а чай всё равно пили с закрытыми глазами».

Аплодисменты со всех сторон.

— Ну да, да, знаем. И так сойдёт, великий русский авось, чем в стране больше нищих, тем она к богам ближе, атака мертвецов, крепость Осовец, — забурчал Стелькин. — Да русский и Христа продаст, и себя продаст. Весь этот героизм поганый, а на самом деле — «моя хата с краю». Но ты, Костя, зря думаешь, что это наша особенная черта. У всех так.

— Ну нет, — возразил Шелобей. — У американцев — «моя хата везде».

— Анекдот же не про то, — сказала Лида. — Ложки нет.

— …И замечаешь — и так тошно, что обратно забыться хочется, — говорила Лида. — А потом сон так надоедает, что опять просыпаешься. И без конца эта кутерьма, песок отгребать — как в «Женщине в песках»

— Тебе же пятнадцать, да?

— Мне двадцать семь.

— Прелесть какая! Сейчас, я всё объясню. Смотри. Если человек…

Из-под стола протянулась рука и отчаянно схватила Лиду за свитер.

— Лида, мне страшно! Лида! — Это был Шелобей.

Довольно грубо (как репейник) она отцепила руку от себя и прижала бутылку покрепче. Шелобей попробовал встать, перевернул стол в дребезги и с грохотом повалился на спину.

Все резко застыли и молчали до невыносимости.

— Я думаю, нам надо расстаться, — сказал Шелобей, приподнимаясь на локтях.

— Что?

— Это всё смерть. — Он встал и устремил на неё забитый взгляд.

Лида посмотрела удивлённо-строго: какое-то время так продержалась, потом тихонько заплакала, из плача — в рыданье, и вот уже она бьёт Шелобея и кричит что-то неясное, неразличимое, нечеловеческое. Шелобей вырывается, хватает стул и уже замахивается её ударить, но тут начинают играть HEALTH, — он бросает стул и танцует куда-то из комнаты. Лида догоняет его, вцепляется крепче…

Стриндберг торжественно открыл дверь. Одубелые Эд с Леной не сразу поняли, что их впускают.

Сгоняя онемение, их потчевали чаем и кутали в здоровый и тяжёлый бабушкин плед.

— Я не знаю, где мы были, — начал Эд, приплясывая губами.

— Там началась метель, — подхватила Лена.

— Мы пытались сориентироваться по луне.

— Но было видно только снег.

— Я попробовал сообразить шалаш и костёр.

— Но у Эда руки из жопы.

— Ветки просто были ледяные а зажигалка замёрзла на фиг.

— Потом появился голый мужик в пальто и поманил молча.

— Мы пошли за ним и вышли на дорогу.

— Там мы встретили Человека-паука.

Лена достала из-под пледа игрушечного Человека-паука. Случайно нажалась кнопка, и он бодро сказал: «К бою готов!»

— Нам однозначно нужна баня, — заключил Стриндберг.

Дамы в скромных полотенцах — на нижней полке, мужики в беспардонных трусах — на верхней. Стриндберг ходил и нахлёстывал себя веником. Шелобей лежал. Я чувствовал, как смола каплет жгуче мне на плечо.

— А знаете, что? — сказал Шелобей, приподнявшись на локтях.

— Ну что за откровение тебя посетило, мой юный суицидник? — Стелькин давно опустил тяжёлые веки.

Стриндберг поддал полный ковш — пар пополз желчно.

— Не смейтесь, Аркадий Макарович. Я, говорю, чувство такое странное: что новый год никакой не новый, а всё тот же самый, тянется и тянется: и что зашёл я в эту баню, а как будто никогда её не покидал, и ничего, кроме неё и не было.

Я бросил зло:

— Про паука сказать забыл. Свидригайлов, блин.

А чувствовал то же самое.

— Я один… Я совершенно один, ты понимаешь? Шелобей, Стелькин… Каждый мне протягивает свою жизнь, предлагает путь, который можно пройти вместе, а я всегда разворачиваюсь и ухожу. Кажется, только затем и схожусь, чтобы потом отвернуться… Ты думаешь, я не хотел бы раствориться с людьми?.. Да я был бы счастлив! Я люблю секунды единения на Всенощную, я люблю дружность и движняк на концерте или хорошей пьянке. Но я стою у порога этой семьи, этой, этой — и знаю: я в неё не войду. Не потому что они плохие — просто мне там плохо. Ты же это понимаешь? Нет, есть, конечно, любовь. Это страшная сила. Ты как бы принимаешь в себя другого человека — целиком: с его слабостями, делами, друзьями… Любить нараспашку… Я даже думал как-то: а что, если бы я любил Лидочку? И специально так, чтобы любить — типа-любить — тайно, втихомолочку, чтобы ещё помучиться, чтоб с самоупоением, чтоб побольнее — хоть как-то уцепиться за реальность!.. А самый прикол, что только с этими людьми я и есть! Даже один — я всё равно думаю о Шелобее, о Лиде; или о Достоевском, о Толстом. Говорю их словами, своих-то у меня нет! Да блин, меня настолько нет, что я вынужден корёжиться, напускать на себя какого-то Андрея Болконского: вот, книжечки читаю, просветляюсь, — а в ваш грязный пруд — я не желаю! Будто мне кто-то право отмахиваться вообще давал… Ты понимаешь, насколько это страшно? Я с ними — и я изолирован от жизни. Я без них — и я изолирован от жизни. И вроде выходишь на улицу, видишь коляски, людей, смех, разговоры — да вот же она, жизнь! Хватай и запрыгивай! Но мне не хватает силы, колени болят в эту карусель соваться. А жизнь, в которой ты не участвуешь, до судорог походит на смерть… Ты же понимаешь меня, да? Понимаешь?

Слёзы высохли и щипались, я сидел на полу, прямо в куртке, ноги раскинув плашмя, — и говорил всё это Варьке. Она смотрела на меня умными внимательными глазками, потом махнула хвостом, облизнулась и протяжно мявкнула: «Жра-а-а-ать!»

Парился в ванной докрасна — чуть не умер. Бросив взгляд в запотелое зеркало, вспомнил, что все трусы в стирке. Завернулся в полотенце.

На кухне валялись коробки из-под пиццы, бутылки и прочий вздор. Не столько я, сколько моё намытое тело покорчилось от беспорядка, — пришлось собирать мусор.

Под одной из коробок нашёл прожирнившееся Танино письмо, последнее. Помял в руках — (мусор? нет?) — перевернул голой стороной. Там обнаружилась приписка:

P.S. Надеюсь, потеха моя удалась. Прошу извинить мне столь жестокосердый штиль и чрезмерный гумор, но и ты со мною не слишком ласков, не так ли?

Кстати — ты проживаешь по тому же адресу, на Миллионной? В праздники жди — буду. Билеты уж купила.

Твоя Тани

Я смотрел на письмо — и не видел букв. Руки постыдно задрожали.

По какой-то инерции дособрал мусор и заглянул в шкаф. Проверил и сям, и там — ничего. Вспомнились дёрновские «джинсы без трусов»… Ну что — снял полотенце и запрыгнул: всё весело болталось и шаталось. Так вот она какая — ваша хвалёная свобода…

В джинсах, с голым торсом и пакетами — я вышел в подъезд. Мусоропровод давился порванными в куски картонками и тучными пакетами — иногда даже приходилось помогать ногой.

Тут лифт звякнул. Я застыл — и уставился в его сторону.

Чёрные бурки, чёрные брюки, чёрный плащ, чёрный рюкзак, мило скособоченный берет (красного цвета) — это была женщина. Я стоял с бутылкой в одной руке (согнутой), пакетом в другой (свисшей) и ногой на пасти мусоропровода, тихо надеясь, что меня не заметят. Она прошла было в сторону тамбурной двери, — но тут моя нога скользнула, и мусоропровод с грохотом закрылся. Она обернулась — удивительно, до чего спокойно.

По мне скользнул её зелёный стремительный взгляд: я увидел чёрное изящное каре со сбитым пробором, как бы подчёркнутые карандашом острые скулы, несколько смазливый нос, трогательно сухой, какой-то старческий подбородочек — и розовое родимое пятно на левой щеке, как от пощёчины.

Я стоял в той же глупой позе (но уже не побеждающий мусоропровод) и пялился. Она громко прошагала в мой конец коридора (от неё дышало морозом), встала у белого окна — мимо меня — и достала из-под полы пачку. Она выудила сигарету, чиркнула, раскурила и нежно (у неё мальчишески короткие ногти) вставила мне в губы: от той же спички она зажгла свою, смахнула огонёк и закурила сама (всё глядя в белое окно) как-то уголком рта.

Первая же затяжка закружила и протуманила мне голову.

— Ты, я чай, не слишком моему приезду рад? — сказала она.

— Ну чего ты, Тань? — сказал я и хотел было обнять её, но вспомнил, что я с мусором и отвлёкся на него. Избавившись от пакетов и бутылки (дым лез прямо в глаза), я вытер руки о джинсы. Таня отгородилась от меня рукой.

— Я не потерплю одолжений на мой счёт. Позволь только докурить, и я прямо же отправлюсь в отель.

— Тань, ну праздники кончились, вот я и думал… И вообще — ты не говорила, когда приедешь. — Я смотрел на эту странную дымящую штуку между своих пальцев.

— Я не имела счастья знать твой номер, — сказала она.

Мы стояли, куря — молча и зло. Я вдруг сказал:

— Да ладно тебе — пойдём. — И затушил сигарету.

Я открыл дверь и пустил её — она робко и печально прошла и на вешалку повесила свой рюкзачок (не знаю, что в него вообще помещается). Варька выбежала встречать нас и любопытно разнюхивала Танин носок в горошек.

— Славное созданье, — сказала она и присела на корточки — погладить. Варька фыркнула и вразвалочку пошла в комнату. Я воспользовался моментом и напялил какую-то футболку.

Таня ходила по квартире, с улыбкой замечая перемены и неизменное. Она встала полистать книжки — я отлучился убрать Варин туалет. Вернулся — всё ещё листает. Я посмотрел на обложку: «14 декабря» Мережковского.

Она вздохнула патетично и уставилась в потолок:

— Какие высокие люди, и какой немилосердный рок…

Я забыл, что на такое полагается отвечать.

— Тебе никогда не казалось подозрительно? Перенос столицы в Нижний Новгород, конституция, отмена армии… — Она ходила и что-то подозревала. — Это ведь не бунтари уже получаются, а агенты.

— Ну я бы не был так категоричен…

— Здесь замешана английская корона, есть точные свидетельства.

— Может быть, чаю? — предложил я.

— Я бы с удовольствием откушала водочки.

— Вроде как, была… Правда, она подмерзает в холодильнике…

— Меня это не страшит.

Мы сидели на кухне: я — с кружкой, она — с рюмкой. Разговор шёл унылый. Она что-то говорила про дела по службе (чрезвычайно томно и грустно), я — что-то про салон красоты.

— А чего Борис твой? — спросил я.

Таня явно смутилась.

— Работает, — проговорила она. — Крайне много работает…

Она крутила рюмочку с ножкой.

— Может, лучше погуляем? — предложил я. — Чем на кухне сидеть-то.

Отправились на «Лубянку». Телефон отозвался эсэмэской: «МЧС предупреждает об обильных осадках и сильных порывах ветра, будьте осторожны и держитесь дальше от опасных констру…», — а было спокойно, разве несколько снежин вяло приплясывали в ясном белом воздухе, да руки отмерзали и поспешно краснели, если не держать их в карманах. Мы шагом сельских зевак двинулись в сторону Мясницкой — к дому Шехтеля — и задумчиво курили по сторонам. Таня молчала с завидным упорством, а я был озабочен тем, чтобы штаны с меня не свалились (ремень я благополучно забыл дома, а джинсы покупал в куда более сытые года — приходилось цепко держаться за карманы). В этом ленивом снегопаде Таня держала надменность и грацию, с особенным удовольствием она дарила улыбки всем выцветшим и пожилым домам и удостаивала недовольства несуразные стеклянно-пластиковые вставки вроде «Наутилуса» и «Европейского». Я водил её нарочными кругами — мимо синагоги на «Китай-городе», домов-книжек на Тверской, «Ямы» на Полянке, даже показал кусочек Йемена на Плющихе (пустырь, забор и «эта территория принадлежит посольству республики Йемен»). Москва — мамаша, мирящая ссорящихся детей…

— Однако не могу не отметить, что живёте вы сыто, — сказала Таня.

Мы благополучно расположились в одном из ощетинившихся заборами двориков Хитровки. Поскольку просто-скамеек не было — сидели и курили на детской площадке (рядом красовался городок, сделанный под Кремль). Снежинки насели Тане на волосы, как белые ягоды.

— Не понимаю я обычая извечно власть журить, — сказала она и со смаком позевала (с дороги ведь). — Вот прелюбезно мы сидим сейчас здесь и курим. А на исходе прошлого столетия нас могли бы поджидать и негодяи!

— А теперь, блин, менты могут впаять штраф за то, что мы на пустой детской площадке курим… Я не то чтобы против — просто ничего не меняется. — Я обернулся, чтобы бросить бычок в снег, — и увидел на глухой стене огромную живописную свастику.

— Быть может. — Таня её не видела. — Но поздно или рано — гражданское общество восторжествует.

— Ну хер знает…

За белыми шторами снега нас что-то снова звало: скамейка с готовностью осталась позади.

Мы ходили и ходили — как бы желая потеряться. С Камергерского переулка, минуя магазин «Продукты» и памятник Бродскому, вышли на Пречистенку; та, нимало не стесняясь, повела нас прямо к дому Цветаевой; заглядываясь, но не заходя, мы прошли через дворик этой усадьбы и оказались на Варварке, окружённые хилыми четырёхэтажными жёлтыми домами и заборами (КПЗ «Россия»), но мы были неумолимы — нас приветствовал с плюшками и самоваром терем с гигантской надписью «ПАРКЕТ», и Останкинская башня, и посольство Бразилии (почему-то Танин полароид был использован на то, чтобы сфотографироваться именно у него), я надбавил шаг, ведь отсюда прямая дорога к Новодевичьему (он всё ещё на реконструкции), там дальше через Сетунь и на Парк Победы, вот здесь направо — и уже купола «Охотного ряда», и уже толпы народу, смех, шапки, пар: немного Дмитровки, немного Мира, немного Арбата, немного Садовой (по пути на припаркованных машинах и стенах я всё замечал знаки анархии, пацифизма, свастики — их была масса, вся Москва утопала в них, и всегда они были втроём, как бы внахлёст, слагаясь в загадочную пентаграмму), быть может до Звенигородской? или лучше до Разъезжей? Далековато — нет, лучше на Вознесенский проспект.

Таня помалкивала; говорить приходилось мне — и всякую чушь:

— Я почему Петербург не люблю: там время медленное в «сейчас» и быстрое в «потом». Как будто тебя объедают, блин. А в Москве моменты летят, — а года тянутся бесконечно долго. Время здесь, что ли, насыщеннее.

— Да? А я всегда держалась мнения, что то, что ты изволишь называть «съеденным» временем, — свойство городов вообще. Даже в моём скорбном Мурманске дело обстоит точно так же. — Она длила широкий шаг (мы шли теперь быстрее). — А можно ли задать тебе вопрос?

Её лицо было повёрнуто ко мне пощёчиной. Снег лепил с таким тщанием, что сигареты тухли и вымокали, но мы благоразумно держали их в кулачке.

— Валяй, — сказал я.

— Почему ты столь часто повторяешь это безобразное слово «блин»? Русский язык — сокровище, которое…

— Потому что блин — круглый и вкусный, блин! — сказал я весело.

(Москва — круглый и довольный блин.)

Я подумал и спросил:

— А помнишь, ты писала, что будет если повторять «Москва»?

— Разумеется.

— Я пробовал повторять дальше. Из Москвы получается сначала «кумыс», а потом «мы, сука».

— А с Петербургом что?

Я стал при ней же повторять «Питер». «Терпи» долго не хотело ни во что оформляться, но потом всё же превратилось в «терапия». Я рассмеялся. Таня, кажется, оскорбилась — и не нашлась, что сказать.

Мы молча цокали каблуками по пустынной и гирляндной Никольской.

— Нет, ты не подумай, — сказала она, разглаживая складки разговора, — Москва мне даже очень по душе этот раз… Но только голова от неё кружится.

Снегопад всё-таки расходился — невидимые дворники-гиганты швыряли снег лопатами (и не попадали), ледяное белое безумие застилало улицы (его вьюжистый смех звенел в ушах), метель заставляла щурить лицо, щёки дубели, магазины закрывали ставни, кареты «Скорой помощи» вазюкали своими синими сиренами в белизне, люди давно покинули улицы и спрятались по домам и подъездам. Одной рукой я держал свои штаны за пуговицу, другой — держал Танину приплясывающую ручку (я же экскурсовод). Не знаю, что именно я ей показывал. Это было непохоже на Москву: мы были нигде.

Нет, я пытался. Я пытался вывести нас в укромный двор, который я помнил где-то в окрестности. Но из разу в раз выходило, что мы оказывались у Николы в Блинниках (не менее красного, чем мы с мороза, — и закрытого). Дубак был неумолим, мороз обжигал лицо, метель стлалась белым. Я отчётливо запоминал всякое движение — тут вперёд, тут налево, тут, кажется, через дорогу — и считал шаги: но мы снова и снова возвращались всё туда же. В белой молотьбе метели я видел — или мне казалось, что видел — чей-то чёрный силуэт с голыми ногами: он сгорбленно уходил прочь от нас, но я чувствовал на себе как бы взгляд: в какой-то момент, мы невольно последовали за этой сгорбленной спиной. Москва — котёл манной каши…

— Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих!

По нервам в коленях будто стукнули. Таня медленно — удивительно медленно — вытянула палец, показывая на силуэт: не тот, не сгорбленный, а сидящий, бородатый, с собакой. Мы придвинулись ближе сквозь снег. Собака шла клоками, поседелая от снега и какая-то бесцветная. Устало уложив голову на колено дремлющего мужика (тоже в сединах), — она смотрела на нас. Я огляделся: в три линии сбегались деловитые дома из стекла и какого-то чёрного бисквита: они приходят сюда каждый перекур, чтоб посмеяться над неуклюжей церковью в белилах.

Я отвернулся и посмотрел в глаза собаке — я узнавал этот взгляд. Подле неё покоился картонный пакет с вином. Сверху горела красная «М». Сомнений быть не могло — это Бомж с Собакой на «Белорусской».

Я уронил штаны. Но тут же подтянул их, озираясь. Вокруг стояла такая белизна, что никто и не подумал бы заметить.

— Сильвестр! Я чувствую себя обмороженной до потери чувств. Когда мы направимся домой?

Я опять оглядел вьюгу. Нашёл среди неё Таню. Подтянул штаны выше, почти под рёбра. Я не понимал, что она говорит, но кивал, кивал, кивал…

Покойный, убаюкивающий гул. Барабан вертится — чёрный, задумчивый, глубоководный — и ворочает наши шмотки. Точно как в Питере, мы сидели у стиральной машинки на полу (разве что не обнимались). Замусленная от снегопада, Таня просилась пожить у меня на пару недель, а я кивал, кивал — и смотрел в водоворот вещей. Если дом — космический корабль, то двигатель — здесь.

— Знаешь, чем хороша зима? — сказал она.

— М?

— Можно вернуться домой и погреться.

Согласившись и делано покряхтев, я встал и пошёл за чаем. Принёс две кружки, под мышкой держа пиалку с сушками. Таня улыбнулась знакомо и уже потянулась помочь, — но тут я пролил себе чай на ногу и заорал. Варька прибежала меня спасать — (я продолжал орать) — завидела ногу Тани и вцепилась в неё зубами и когтями (дрыгая смешно ногами). Таня пыталась её отопнуть. Я пытался успокоить Таню (чай пролился ещё). Варька шипела и остервенело раздирала её ногу.

— Сучка неебатая! Пидараска жиробасная! Не трогай мою ногу, блядь! Урою, блин, нахрен! — негодовала Таня.

Варьке что? Она увидела, что я уже не кричу, — да и укатилась прочь от пинков, злобно шипя. А я стоял — глядя на Танину пощёчину. Она сидела на полу и поправляла волосы, как ни в чём ни бывало.

— А ты что… так тоже умеешь говорить? — спросил я.

— Как? — Она оправила причёску и взяла одну из двух ополовиненных этой сценой кружек.

— Ну… Не как в XIX веке.

— К несчастью, да. — Она улыбнулась с почерневшими от курева зубами. — Но стараюсь держать себя в руках. Так что же? Продолжим? — Она кивнула на стиральную машинку.

Другим вечером Таня соблазнила меня на водку. Надринчались ужасно. Вообще, быть трезвенником легко. Летом.

Нельзя сказать, чтобы с Таней мы жили душа в душу, — но жили покойно. В благодарность за то, что я дал ей прибежище от Петербурга, она держала дом в чистоте, мыла посуду и готовила (оскорблённая Варька то и дело устраивала голодовку), а главное — не напоминала о прошлом. Иногда — усталыми вечерами — мы читали друг другу вслух. Моменты текли тягучие, медленные…

Я спал на тахте, она — на диване.

Вдруг — в дверь застучали и заколотили. Я пошёл открывать: в проёме стоял Толя Дёрнов — с заснеженной ушастой головой, голой грудью, в каком-то невозможном тулупе (кажется, из зайца).

— Тебе же Шелобей футболку давал… — промямлил я.

— Кончено с Шелобеем, Парикмахер! Можно у тебя перекантоваться?

— Что за вопросы? Конечно, можно. А что случилось-то?

— Кто это такой? — К нам вышли Таня и Варька.

Я их всех представил друг другу и сказал, что Таня из Питера.

— А! Петербург! — бросил Толя Дёрнов, расшнуровывая говнодавы. — Скучный город. Там делать нечего — кроме терактов.

Таня насупленно прошаркала в комнату (читали Гончарова), а я повёл Толю на кухню.

— Да что-что! — начал Дёрнов в тулупе, размахивая чаем. — Я просто видел: во дворе узбеки асфальт ломают — с энтузиазмом, с огоньком, конечно, но вообще унылые. Я им из окна кричу: «Пошли к нам чай пить!» Ну, после смены приходят такие — Шелобей на них ещё ничего, а Руслан (хотя сам азият, нафиг) бочку стал катить: кого ты, говорит, привёл вообще? Ну и, короче, выгнали их. А я назло Руслану унитаз выкрутил и продал, а деньги тем узбекам подарил. Это овсяное печенье? Ништяк! Но дело не в этом, а в Шелобеевых нарко-мутках…

В кухню нарочито громко вошла Таня (у неё даже пижама чёрная) и стала мыть руки, ну а заодно и кружку, а там и тарелку, — она так увлеклась, что перемыла всю посуду.

Мы неловко молчали. Я шепнул Толе:

— Она в ФСБ работает.

Он облизал светлые усики и крикнул погромче:

— Я говорю: сейчас самая тема — это в кладмэны идти. Я тебе отвечаю — такая же система, что ФСБ ваше и даже покруче. Раскидываешь, долбишь, раскидываешь, долбишь — и тупо ждёшь, когда тебя поймают или хозяева магаза кинут. Я заманался от такой атмосферы — ну и свалил. Вообще, меня, конечно, выгнали, — но на самом деле я сам ушёл, да.

— Шелобей торгует наркотики? — спросила Таня, садясь за стол и закуривая. Худая вена зеленела на её щеке.

Толя постучал длиннющими ногтями и продолжил, не замечая:

— Я, короче, о чём. Если ты на основе драгсов лабаешь своё государство, — это та же задница, что и государство на насилии. «Пыточное колесо полетело вспять», блин-нахер.

— Тебя чем-то не устраивает идея государства? — Таня смахнула пепел.

— Примерно всем. — Толя улыбнулся и заблестел глазками. — «Я убил в себе государство».

Таня рассмеялась:

— Ха-ха-ха! Это, знаете, у меня был один приятель на курсах. Он постоянно повторял: «Ненавижу государство! Ненавижу государство!» А мы ему: «Но учишься же ты на бюджете».

Таня посмеялась одна, и все умолкли. Дёрнов перебил паузу:

— А ты Царя видела?

— Один раз, промельком. На выпуске появился.

— Ух, я бы его зацеловал!.. — Толя встал, покружил по кухне на длинных шагах и облюбовал себе подоконник. — Я здесь буду спать, лады? Тут свежо и вид хороший.

Таня замяла бычок:

— Откуда ты, говоришь?

— Из Красноярска. Толя Дёрнов Красноярский. Паспорта нет, извините, — я его на макулатуру сдал.

— Понятно. Добрых снов.

Она уже ушла, а неловкость ещё повисела в кухне. Незваная муха кружилась под потолком. Мы с Толей на неё пялились.

— Слушай, а чего она такая коматозная? — спросил Дёрнов. — Я про Таню.

— Северный климат, — ответил я и подпёр щёку рукой. — Она моя бывшая.

— А! Приехала строить, значится?

— Да нет. Вроде. — Я отвлёкся от мухи и взял мявкавшую Варьку на руки. — Толь, а ты когда-нибудь любил?

Дёрнов спрыгнул с подоконника и взялся считать шаги.

— В одном тюремном заведении государственного образца под названием «Детский сад» была безмозглая красавица Аня… Но мы прервали нашу связь. Я уже тогда понял, что моё призвание в другом. А ты почему спрашиваешь?

— Да так, просто… — Я резко мотнул головой. — Так. Я сейчас дам тебе полотенце, а то…

— А то воняю? — улыбнулся Дёрнов зубасто.

— Ну да. Как бомж.

— Я не бомж — я экономный.

Он вдруг пустился в лютый пляс и стал играть на воображаемой гитаре:

Стань бомжом и путешествуй

От скамейки до подъезда,

От подъезда до подвала —

Чтобы жизнь в тебе играла,

Чтобы жизнь в тебе бурлила —

Стань бомжом, импровизируй,

Делай то, что хочешь ты!

Кайф лови от нищеты!

C’mon!.. Стань бомжом!

Со слезами хохота я всё-таки ушёл с кухни за полотенцем. В коридоре меня перехватила Таня с круглыми глазами:

— Я пробила твоего Дёрнова по базам — ни из какого он не Красноярска. Он из Кемерово, разыскивается за ограбление школы.

Я нагло улыбался ей прямо в лицо:

— И что?

Стриг какого-то биолога. Он изливал душу и делился мыслями о литературе:

— Вот мне кажется, нужно, чтобы писатель открывал глаза. А то, знаешь, живёт человек, жену и семерых детей содержит — горбатится на заводе или в парикмахерской какой-нибудь сраной и думает, что он герой. А он чмо голимое! Говно на полочке! А надо, чтоб он это понимал!

Я осёкся и закашлялся. Биолог прибавил мягко:

— Нет, ну главное, чтобы внутри гармония была…

С Дёрновым, конечно, стало интересней (он постоянно приводил каких-то людей с улицы — раз Хаски притащил, нормально посидели). Благодаря Толе мы узнали таких исполнителей, как Бабангида, УННВ, Слава КПСС и Сатана Печёт Блины (я ему в ответ ставил Рахманинова, Стравинского, Баха). Толя с Таней собачились поначалу, но потом установили какой-то хлипкий мир.

А время всё равно ползло, как опоздавшая электричка, — тихо и неправдоподобно. Моменты сыпались — тягучие, медленные: как снег, что валился за окном, и не думал кончаться.

Шёл июнь, снег всё лежал.

— Поди, какой-нибудь обмудок зиму бесконечную намолил. — Стелькин пнул ледышку в тёмный сугроб.

Я тихонько вжал плечи и стушевался.

Шли по мерзкому холоду в районе «Автозаводской»: шли на фестиваль «Боль» — Стелькин, Шелобей и я. Ещё должен был пойти Стриндберг, но у него спектакль в эти выходные (по «Волшебной горе» Томаса Манна), так что обходились без анекдотов про русскость.

Зазвал нас Стелькин: я мялся в основном из-за денег (две тыщи за один день!), Шелобей мялся из-за старости («Да кого я там не слышал? Десять говногрупп для школьников»). Тогда Стелькин скинул нам расписание, там оказались «4 Позиции Бруно» — и всё решилось.

Аркадий Макарович каким-то чудом пронёс фляжку коньячка. Это был стратегический ресурс: большая часть сцен была в помещении, но главная всё равно на улице. От мороза в ушах трещало — никакие валенки не спасут.

Народ ошивался между фургончиками с едой и курилкой. Шелобей травил нам душу, как нет у него в жизни радости никакой. Я рассказывал, как Дёрнов о Стелькине отозвался: «хороший чувак, не без внутренней борьбы» (но умолчал о прибавленном «но дряхловат»).

Всё шло по нарастающей: первые группы были, в общем-то, средненькие, и Шелобей не уставая повторял: «Да я тоже так могу».

— Но по причине своей гордости ты всё ещё не на сцене? — Стелькин насмешливо щурился. Шелобей отбояривался, что гитарный саунд просто никому не интересен, а рок как явление себя исчерпал.

С одного на другое — ЗИЛ таращило от концертов: они шли одновременно и внахлёст: тут фри-джаз, тут постпанк, тут харш-нойз, тут рэпчина, тут шугейз голимый, тут вообще НИИ Косметики (они ещё живы?). Люди не очень сдавали куртки в гардероб — танцевали в пуховиках и потели.

Потом были HEALTH (что-то дикое, электронное лезло в уши: с барабанами, воем и шумом, — врата вон отсюда разверзались, свет метался припадочный, азиат с длинными волосами как паук орудовал над синтами, подкачанный барабанщик колошматил своё дело, гитарист ходил, изредка врезая что-нибудь дьявольское и напевая ангельским голоском).

— Ну ладно, эти ничё — сойдёт, — снизошёл Шелобей на перекуре.

«Бруно» подкачали. Вместо мрачно-щекочущих ножичком песен играли кислотный дискач (довольно лютый дискач) — Стелькин в своей фуфайке и лыжной куртке плясал до седьмого пота, я вообще выпал из реальности, — а Шелобей стоял, уныло раскачиваясь и озираясь на высекаемую красными лучами толпу.

— Слабенькое дионисийство! — громко крикнул он мне в ухо.

Рано крикнул.

Дальше мы направились на «ГШ». Тесный зал забит напрочь — Стелькин нагло-галантно (проталкиваясь и тут же извиняясь) пролез к сцене, мы — хвостиком за ним.

На сцену вышла смешная и неуклюжая девушка с короткой белой стрижкой, в высоко натянутых гольфах и кроссовках. Она улыбнулась, отвесила пару реверансов и покорчила клоунских рож. Палочки отстучали — раз-два-три-четыре, — и угловатая гитара принялась выписывать чудаковатые узоры: саксофон подвывал рассерженным гусём: вокалистка повторяла бессмысленные, бессмысленные обрывки фраз («Никто никому ничего недолж! Никто никому ничего недолж!»), дикий угар хватал прямо за кожу, — а толпа едва танцевала, апатичная.

— Давайте сделаем слэм? — крикнул я Стелькину в ухо.

— Потрясающая идея! — крикнул он. — А что это?

— Соборность XXI века. — Я снял куртку, повязал на поясе и нырнул в толпу, утаскивая Стелькина за собой (он был послушный, как ребёнок).

Люди толкались бестолково и танцевали одной массой: особенно трудно было избегать женских грудей и талий — они сами лезли под руки. Сначала — расчистить место. Мы толкали людей вперёд — до какого-то момента (Аркадий Макарович неуверенно озирался на меня), — а потом отступали и толкали тех, что назади. Поняв, что происходит, к нам подключилась лысая девчонка. Потом ещё один. И ещё.

Как будто сам собой, образовался круг пустоты — небольшой пятачок в толпе. Лысая девочка лихо прыгнула в него и затанцевала по кругу, красуясь и вызывая: потом ещё кто-то, потом я, следом и Стелькин. Мы шли хороводом спина в спину (в музыке было затишье) и переглядывались со значением. Вдруг грохнули тарелки, вскрикнула изрезанная эффектами гитара — началась жесть. В толпе тоже.

Все прыгали и толкали друг друга, носясь, как атомы в молекуле. Те, что вокруг, держали строй и выплёвывали улетевших с арены. Толкались тем не менее — нежно, любя, придерживали друг друга, извинялись, если что. Мне всё равно в челюсть прилетело — но какая разница?

Так и длилось: затишье — мясо, затишье — мясо. Мы со Стелькиным пытались раскачать лодку (сели на пол и стали как бы грести), но не вышло. В какой-то момент парни стали сдирать липкие футболки (пуховики уже давно куда-то испарились) — бились теперь прямо телами. В центр вышли два пузатых бородача: они страстно переглядывались, приглашая друг друга не то на поединок, не то на танец (один взмахнул футболкой, как платком). В этом было что-то от фламенко, мы со Стелькиным заржали и не прекращали с полминуты. Потом эти мужики сцепились руками и поцеловались. На одного из них бросилась, кажется, его девушка.

Пережившая «ГШ» толпа — расходилась. Стелькин был красный, как гранат, да и я охренел (как будто искупнулся в океане). Мы дали друг другу пять и пошли искать Шелобея. Он ожидал нас на выходе с пальто на руке.

— А ты где был? — спросил я.

— У сцены стоял, чё. Зачем мне ваш слэм?

— Не могу сказать, что ты не прав, — проговорил Стелькин, — однако где ещё интеллигентный человек может позволить себе слиться с толпой?

Мы нагло обошли очередь в мужской туалет, попили водички из-под крана и двинули на улицу.

— Я так вспотел, что у меня спички в кармане промокли, — сказал Стелькин весело. — А что — может, и на второй день пойти?

— Там Shortparis будут, — сказал я.

Мы сидели на снежной клумбе, усеянной бычками, и курили. Носки поламывало от холода, голову жгло от шапки.

— И как это у вас сил колбаситься хватает? — бросил Шелобей прямо в глаза Стелькину.

— Ты на что намекаешь, смерд? — Он поднял брови.

— Вам уже лет под сраку, ну.

Шелобей молчал с невинностью. Стелькин смотрел убийственно:

— Дорогой Шелобей, я исключаю тебя из круга моих близких друзей. — Он обернулся. — Графинин, я буду на большой сцене.

Аркадий Макарович ушёл, натужно приплясывая. Мы с Шелобеем переглянулись.

— Ты чего? — сказал я.

— Да ладно. Подуется и отойдёт.

Шелобей бросил бычок в снег и протянул мне руку.

— Ты на «Айс Пик», что ли, не пойдёшь? — спросил я.

— Да чё я там не видел? Как политически активные независимые женщины слэмятся против путинского режима? Нет, спасибо.

— Жалеешь, что пошёл? — Я закурил ещё одну.

— Да не, я всё понимаю. Ненастоящее побеждает. Модный андеграунд, тыры-пыры… А! Точно, пока не забыл. — Он стал рыться в рюкзаке: я вдруг увидел свою стопку «Безделий». — Если хотел писать о себе и Тане — так и писал бы о себе и Тане. — Шелобей вручил стопку и ушёл, не пожимая руки.

Он так ничего и не понял…

В общем-то, Шелобей был прав: «Айс Пик» были так себе, политическая агитка. Но две тысячи были уплочены, так что…

Всё уже началось — мы со Стелькиным прорвались к центру. Толпа была не такая тесная (улица, воздух, фух!), с какой-то из сторон нагло пахло хорошим косяком. По сцене — демонически красной — вышагивала женщина с микрофоном: за ней звучал какой-то атас. От слов она перешла к надрыву голосовых связок: казалось, что проваливаешься в её глотку.

Слэм уже был готовый — мы хлебнули коньяка и запрыгнули. Кто-то упал? — подняли, обняли. Ботинок слетел? — всех остановили, посветили телефоном. Когда я упал, меня поднял некто сутулый в пальто на голо тело, но меня тут же оттолкнуло в другой конец круга — и я не разглядел.

Снег, конечно, пытался падать, но испарялся, не долетая до толпы: пар не отваживался выходить изо рта в такой душегубке. Мы со Стелькиным сели и стали раскачивать лодку: скоро уже пять, шесть, десять, двадцать человек сидели на ледяном бетоне и не то гребли, не то качали пресс: потом превратились в волну, крикнули что-то и стали весело подниматься.

Дирижаблями над нами проплывали тела, подхваченные народными руками. Стелькин посмотрел на меня вопросительно.

— Слишком тяжёлые! — крикнул я. — Надо, чтоб его закинули на сцену, а он спрыгнул, пока не скрутили охранники, — тогда он в домике.

— Графинин, так это ж плёвое дело.

— Вы шутите?

— Да нет.

— Точно?

— Совершенно точно.

Я заагитировал лысую девочку и ещё пару голоторсых. Пока они поднимали Стелькина, я с ещё одним патлатым парнем пролез ближе к сцене, чтобы перехватывать Аркадия Макаровича.

Его тело болталось туда и сюда — пьяный корабль в шторм. Мы с патлатым шарахались среди модных пареньков в очках, помятых девочек метр пятьдесят, истошных лучей и рёва. Я совсем потерял Стелькина из виду, но тут знакомая китайская кроссовка показалась прямо перед моим взглядом (толпа просела) — мы с патлатым подхватили его, какие-то ребята тоже. Я обернулся: прямо передо мной выросло лицо, исполненное порядочности: они хотели — назад, мы хотели — вперёд. Времени было мало, я укусил неприятелю нос, тот растерялся — и не мы, но вся толпа, задавившая и нахлынувшая, закинула Стелькина вперёд.

Он грохнулся за ограждением (охранники переглянулись и плюнули в рацию), но с бывалым видом подскочил и подтянулся на сцену (охранники спохватились и побежали); Стелькин галантно поклонился музыкантам (охранники уже на сцене), раскинул руки в распятье (их хватки уже летят) — и нырнул в толпу. Он был спасён.

А потом все вернулись домой, почистили зубы и легли спать — такие же помолившиеся за Путина.

— Но не в этом же дело, блин! — воскликнул Толя Дёрнов и стал ходить: по дивану, по тахте, перешагнул на стул, залез даже на стол (он учредил недавно в нашей квартире анархистское государство — Дёрнофляндия; на резонное возражение, что какая ж это анархия, если она ограничивается квартирой, Толя постучал указательным пальцем по лбу и объяснил, что это не квартира, а некая точка (притом, не конкретная: она сразу и везде, и нигде), встав в которую, человек уже не в России и не на планете Земля даже — он становится абсолютно свободен). Толя продолжил со стола: — Как любовь после брака оформляется в семью, так и бунт после победы строит заново систему.

— «Отказаться быть богами, чтобы остаться людьми». Камю, ну, — бросил Шелобей с гитарой на тахте. — Бунтарь всегда целует свои вериги…

Шелобей к нам тоже переехал. Был вечер, шёл снег. Его сосед Руслан в одиночку отправился раскидывать, его поймали менты с кучей палева, но отпустили из жалости, о чём Руслан и написал Шелобею. Тот заистерил. А если отпустили только чтобы его — Шелобея — вернее взять? А если Руслан представил его каким-нибудь там наркобароном?? Шелобей смыл в унитаз весь товар, удалил Windows с ноутбука, побросал в рюкзак зубную щётку, трусы, футболки, батон хлеба, сунул виниловый проигрыватель под мышку, схватил гитару и прибежал к нам. Ещё вчера сидел на кухне и клялся, что никогда-никогда не будет банчить. (Он весь вечер повторял: «Да не, наркоманы норм ребята. Просто не мой путь, не мой…» Таня курила рядом на табуретке, качала ножкой и надменно хмыкала.)

— Дело не в том, чтоб выкарабкаться из ада, пройти этот мир и зависать уже в раю… — Дёрнов спрыгнул. — Надо выбраться и из рая тоже.

Толя пропадал с неделю. Когда явился («Кайф и процветание вашему дому») — совсем не удивился Шелобею, сел на стол и стал рассказывать, какие Shortparis крутые (оказывается, Толя тоже был на фестивале, во второй день — через забор перелез): вот это, мол, круто, революция в головах! (В какой-то момент вокалист погладил лысину охраннику и перекрестил.) Шелобей ему сказал, что Shortparis претенциозное говно. Дёрнов возражал. Слово за слово — перешли к фундаментальным вопросам.

— Просто надо, чтоб границы исчезли: чтоб в одном наушнике Фёдоров играл, а в другом Летов. — Дёрнов продолжал расхаживать (руки сплелись в замочек за спиной). — Чтобы Достоевский прикорнул на груди у Толстого!

— «Бракосочетание рая и ада», Блейк, ну. — Шелобей взял философский аккорд. — Абстрактные телеги ты толкаешь. А делать-то что?

— Да эти книжки все — неважно вообще. Одно и то же там — как и в политике. Я ж вам про незавершённость, про настрой мысли. С бунтливой мыслью — хоть дворником работай, хоть школы грабь, всё равно спасёшься. — Дёрнов наконец-то сел на стул, обхватив спинку руками.

— Бунт — это отказ и утверждение себя, — проговорил я. — Но не получится же отказаться от всего. Реальность нас крепко держит.

Шелобей встал и принялся убирать гитару в чехол:

— Где твоя Таня, кстати? Жрать охота.

— По делам ушла.

— Она не сказала, по каким? — улыбнулся Толя.

— Не сказала, — ответил я раздражённо.

— Ну да. — Шелобей покончил с молнией и обернулся к Дёрнову. — А абсолютный бунт — это отказ от мира. Но зачем-то же он дан. И чего от него тогда нос воротить?

— Хя-хя-хя-хя-хя! Не дан, а ты сам себе его дал. Ты можешь с ним сделать что угодно — каждую секунду! Каждую секунду!.. — Дёрнов обхватил спинку стула, как мягкую игрушку. — Нет, ребят, абсолютный бунт — это отказаться от отказа.

Раздался звонок в дверь.

— Наверное, Таня, — я поднялся было.

— Я открою. — Дёрнов был, конечно, проворнее.

Какие-то голоса, какие-то шарканья, какие-то шаги — Дёрнов явился с непонятным мужиком (он выглядел как человек, который снимается в фильмах Дэвида Линча). Мужик этот был лыс, примечателен ушами (в левом красовалась скрепка), крив носом, помят жизнью, одет добротно — в свитере геолога с дурацким горлом — и всё растерянно улыбался.

Толя недовольно плюхнулся на диван. А мужик вошёл, постоял в дверях — (он всё тёр руки) — и стал рассеянно ходить: схватил кружку и осмотрел её, как античный горшок, потом поставил на место и стал изучать карандаш: наконец дошёл до колонки и с важным видом потеребил драпировку.

— Садись ты уже, — сказал Дёрнов. — Это Шелобей, это Парикмахер, а это мой отец.

— Очень рад! Катастрофически рад! — радостно вскрикнул Дёрнов-старший и оторвал сначала мою руку, а потом Шелобееву. Невозможно долго тряся эту руку (всё на ногах), он тараторил, как ошпаренный: — Спасибо, Парикмахер, спасибо, родной! Это фамилия такая — Парикмахер — да? Отличная фамилия! Я понимаю, что такое помочь страннику! Ужасно неудобно! У моей жены сейчас болезнь! Пустяковая — а всё же болезнь! Вот, приехал! А тут вы! А я к вам! И сразу нашёл! От метро удобно! Спасибо!

Шелобей осторожно отобрал свою руку. Дёрнов-старший улыбнулся ещё более жалко и опять принялся бессмысленно ходить.

— А… Как вы нас нашли? — спросил я вежливо.

— О! Это целое письмо было! — Он явно рад был новой теме. — Письмо — представляете — от «благодетельницы»! Немного с угрозами, но ужасно великодушное! — Он рубил руками воздух. — И, главное, какой стиль! Без словаря и не разберёшь! Ужасно умный стиль!

— Сядь, — почти приказал Толя.

Отец покорно сел.

Все опять замолчали. Живот Шелобея недовольно проурчал.

— Я, знаете, ехал сейчас в метро!.. — Руки Дёрнова-старшего вроде бы успокоились, но он тут же хлопнул себя по левой коленке. — А-ха-ха-ха-ха! Забавно! С мужчиной начинаешь разговор с дорожного случая, а с женщиной — сразу о жизни вообще!

— Суждение сомнительное, — пробурчал Толя.

Пришла Варька: Дёрнов-старший и ей ужасно обрадовался: он схватил её — недовольную — и стал наглаживать.

— Какой красавец! Он породистый, да? Сибирский?

— Это кошка. Её зовут Варвара, — поправил я.

— Ах, кошка! Как чудно! Я вот думал, а если кошка относится к человеку так же, как человек к Богу? Он её кормит, а царица всё равно она! Хе-хе-хе! Это из старых мыслишек! Вам Толя рассказывал про свой бунт? Я всячески одобряю! Сам в молодости панковал! — Он показал на скрепку в ухе.

— А теперь картошку на рынке продаёшь… — сказал Толя в сторону.

— О! Вы любите картошку? — Дёрнов-старший спихнул Варьку и подскочил. — Приезжайте к нам в Кемерово! Или я лучше вам целый ящик пришлю! У нас её столько, что хоть всем ящики посылай! А хорошим людям — как-никак — хорошо!

— Спасибо. С картошкой проблем нет, — сказал Шелобей осторожно.

Я предложил чаю.

— Спасибо! Очень благодарен! Нам некогда! Билет на поезд! Я только на благодетелей взглянуть хотел! Душевное спасибо вам, братцы! — Он, спотыкаясь на ровном паркете, вышел в коридор.

Толя аккуратно прикрыл за ним дверь. Мы с Шелобеем переглянулись.

— Теперь понимаете? — сказал Толя. — Времени совсем мало. — Несколько секунд он постоял, угрюмо глядя в пол, прямо на стык двух досок. — Ладно, мне пора.

— Ты уезжаешь? — спросил я бессмысленно.

— Ну да. Матушку проведать. Ещё во Владивосток по делу сгонять надо.

— Погоди. — Я достал из особого отдела кошелька безбожный пятак и вручил ему. — Из чебуречной «Дружба» — ты, наверное, помнишь.

Толя понимающе кивнул и вставил его в правый глаз, как бы монокль.

Шелобей смотрел на Дёрнова недоверчиво.

— А мы как без тебя? — спросил он как будто опешенный.

— Ну, Шелобей! Ты ж знаешь. Встретишь Будду — убей Будду. — Толя расхохотался, браво хлопнул Шелобея по плечу и подмигнул. — Я ещё вернусь, малышня!

На Таню, естественно, пали всевозможные подозрения: и в письме родителям Дёрнова, и в засаде на Руслана, и в пропавшем носке Шелобея. Как-то мне удалось выловить её в череде мутных дел: я потребовал, чтобы она умерила свои ФСБ-шные замашки. Она играла дурочку и смотрела мне не в глаза. Я не отлипал: пока она переодевалась, пока она была в туалете, пока она ела, пока мыла посуду, — я стоял прямо над её хитрой душонкой и испытующе молчал. Наконец она закурила, забылась и бросила:

— Ну что бы с вами сталось, когда бы не было меня?

— В смысле?

— Бунт ваш — сплошной детский сад. Всякий раз, возвращаясь домой, я чувствую необоримое желание спросить: «А взрослые дома есть?».

Комикс был интересный: Лидины тонкие пальцы перелистывали страницы. Дреды в каком-то испуге разбежались кто куда — теперь она была лысая («Да психанула просто…»), в смешной шапке гномика. Строгая, вся в чёрном, неподалёку от выхода, Таня ходила, тяжело сложив руки на груди и презрительно взглядывая на обложки.

— Какое плебейское развлечение! — сетовала она, проходя мимо носа Лиды. Та подняла взгляд.

— Ты из какого века вообще? — Лида перелистнула страницу и опять уткнулась. — Почитай «Хранителей», что ли, — там, блин, такое!..

— Благодарю, но в отличие от тебя мне нет нужды в картинках. Лучше перечту уж Достоевского.

— Точняк! Тут был где-то комикс по «Преступлению и наказанию»…

— Уж нет, увольте.

Я растерянно следовал то за одной, то за другой, но их траектории постоянно норовили разбежаться. Решил, буду независим: встал полистать комикс, но сбивался, сбивался и не мог сосредоточиться.

— Слушай, Эл! — Лида подкралась странно близко, чуть не касаясь меня рукавом (куча же места!). — А ты напишешь про меня комикс?

Меж стеллажей показалась красная Танина щека.

Мы вообще к Шелобею шли, на репетицию — в тарелки постучать, подвыть, поорать (такая помощь), — а в магазинишко по пути заглянули (разумеется, там работал очередной Лидин знакомый). Раньше-то Шелобей заседал на улице Правды — в погоревшем цехе типографии, в мрачный подвал которого охотно спускались начинающие музыканты. Тусклый свет, постоянно каплет, развешанные по углам паутинки, кирпичные стены все в граффити (замысловатые острые буквы псевдонимов) и невнятный бубнёж репбаз, где можно арендовать комнату за триста рублей час (и эти рваные джинсы, и дух девяностых, и звук дребезга разбитых надежд).

Я даже заходил к нему (мы собирались на новый фильм Тарантино) — в комнате, со всех сторон обитой коврами, он сидел на корточках, один, и распутывал вязь проводов.

— Ну ты где там? На «Новокузнецкой» билеты по двести… — начал я, но заметил, что Шелобей уже не распутывает провода, а бухнулся прямо на зад и положил подбородок на колено. — Ты чего?

— Заколебало, — проговорил он с тем спокойствием, которое недалеко от крика.

— Что — заколебало?

— Да андеграунд этот весь! — Он встал и заходил.

Я следил за его перемещением. Он продолжал:

— Всё равно, когда слушаешь «Химеру» — семьдесят процентов кайфа в том, что ты слушаешь такую вот довольно редкую группу! — Он замахнулся на комбик, но пнул вместо него стену. — Я так не хочу!

— Ну и не делай. — Я хлопнул его по спине и сел распутывать провода. — Это ж Стелькин ещё говорил: андеграунд — особая форма высокомерия.

— Но как, блин, по другому-то? Здесь!

— Смени обстановку.

Он вздохнул, поставил локоть на ладонь и обхватил пальцами рот. Затем кивнул — медлительно — два раза. Подсел и тоже взялся за провода.

— А Игги Поп-то — жив, курилка, — сказал я.

— Ага, я уже заслушал альбом, — Шелобей подхватил. — Такой минималистичный, скромный почти. И лютой свободы…

Через неделю Шелобей перебрался на «Флакон».

Кирпичные стены бывшего завода расписаны причудливыми картинками: тут голозадый дикарь смотрит в психоделическое нечто (афиша для Ходоровски), тут распиленный на голову, нос и руку человек пытается освоиться на шахматной доске (иллюстрации к Набокову), там неотсюдный глаз, там Он, Она и комиксо́вый диалоговый пузырь, там космическая балерина, там впилившийся троллейбус (притом зад его настоящий); ряд цветастых горшков, зелёные, красные весёлые скамейки; магазины комиксов и гитар, клуб, пивняк в грузовом контейнере, какой-то кислотный музон, припаркованные велосипеды (на шипах) и снег, снег, гирлянды. На советских костях прорастало что-то пёстрое, модное, невпопадное — думающее, что такого ещё не было…

— У тебя полароид?! А сфотай нас, сфотай! — заканючила Лида, заметив Танин фотик. — На фоне троллейбуса!

Таня закатила глаза, вздохнула, но всё же навела объектив.

Лида сняла шапку (выемка на затылке её голого черепа была особенно женственна), по-свойски положила мне руку на плечо, высунула язык и показала козу (металл, ё-моё).

— Ты… Ты что себе позволяешь! — задрожала Таня и её фотоаппарат.

— Ты чего, девонька?

— Какая разнузданность языка! — Таня сложила рукав в рукав.

— У-у-у… А я думала, это у меня кукуха едет! — Лида поиграла бровями (левая, правая) и двинулась вглубь «Флакона», со мной под руку. — Милые горшочки. — Она провела пальчиком и сдула снег из одного. — О, тебе надо устроиться сюда! — Она показала на вертящийся леденец барбешопа.

Оскорблённо надуться пришлось теперь мне.

Некоторое время тупили. Лида тыкалась и туда, и сюда — и от всего была в восторге: щёки дубели, мы с Таней шли теперь сзади — усталые родители.

Наконец явился Шелобей: оказывается, ребята запаздывали, и он уже полчаса сидел один.

— Пойдём, пивка хоть дёрнем. — Он подхватил нас и решительно зашагал. — Я, если чё, угощаю — я богат сегодня. — (Шелобей играл в промёрзлом переходе на гитаре.)

На него вдруг бросилась Лидочка, обхватила ему шею и поцеловала в губы: крепко и затяжно. Мы с Таней стояли — руки в карманах, пар изо рта — и наблюдали. Я уже прохаживался, тактично рассматривая граффити, и собирался считать секунды, но Лида вдруг послала мне беглый, точно направленный взгляд (не прекращая поцелуя). Меня тряхнуло.

— Интересно, а водочка там будет?.. — проговорила Таня мечтательно.

Поцелуй кончился.

— Для выпускницы института благородных девиц ты чересчур вульгарна, — сказала Лида и нагнулась за снежком. Разгибалась она уже со стоном, нытьём и рукой на пояснице. — Фыр-фыр. Зима — это отвратительно.

— Однако, именно в мороз жить хочется, — заметила Таня.

— Ерунда!

Лида швырнула в неё снежок и побежала. Таня отправилась вдогонку своими спешными шагами, размахивая пальцем и что-то доказывая. Мы с Шелобеем плелись позади.

— Елисей, ты понимаешь? Мы не целовались год, — сказал он, кисло улыбнувшись.

Мы хрумкали по снегу. Я вспомнил:

— Слушай, ты же на старую хату ездил за вещами? Как там шкаф?

— Ха. На шкафу там теперь целая переписка: весь листок с извещением исчёрканный. Какие-то энтузиасты написали: уважаемое ЖКХ, любим этот шкаф, хоть вы тресните. Те им такие: лю́бите шкаф — так заберите домой, какая квартира? Те им: этот шкаф живёт в подъезде! — и куча подписей.

Я слегка улыбнулся. А потом сказал:

— Всё равно же выкинут?

— Ну да. Но, блин, приятно… Знаешь, у «Сербского контрабаса» строчка такая была: «А народное восстание ограничилось подъездом»…

В пивном контейнере нас ожидали узкая барная стойка, за которой едва можно разместиться вчетвером (Таня — я — Лида — Шелобей), бородатый бармен-пузач, натирающий один и тот же бокал, и пугающий выбор крафтового пива: имбирное, манговое, маракуйевое, маракуйево-нефильтрованное, IPA (три варианта), имперский статут, зелёное пиво, фиолетовое, десять сортов сидра… Мы с Лидой — вслед за Шелобеем — взяли имбирное. Несведущая Таня — давилась имперским стаутом (я говорил ей, что он горький, словно редька, но уж больно она любит православие, самодержавие, народность).

Шелобей делился последним открытием: на своём телефоне он вбил в поисковик обложку альбома The Idiot Игги Попа, а на Лидином — Heroes Дэвида Боуи (оба записаны в семидесятые, в Германии, сообща) и сложил их (чёрно-белые): сумрачный Игги, странно выгибая пальцы и плечи, растерянно показывал на Боуи, а тот, сложив руки в марсианском приветствии, одну прижал к груди, а другой указывал вверх.

— И получается вместе — «герои „Идиота“». — Шелобей отхлебнул из бокала.

— Но сколько я помню, в английском нашему «персонаж» скорее соответствует «character», — вступилась Таня с почерневшим языком.

— Да насрать. — Шелобей пожал плечами и замахал бокалом. — Игги — Мышкин, Боуи — Рогожин. Они и по стилю неотличимы, почти двойной альбом. На первой стороне «Идиота» Игги прогибается под Боуи и делает вообще не свой музон — зато во второй половине он отрывается…

— А Настасья Филипповна — это музыка? — сказал я не очень серьёзно.

— Именно!

Лида отпила имбирного пива и расстегнулась, показывая жёлтый свитер-косичку.

— Ну, конечно, это всё байда, — сказала она.

— А по мне — так оскорбление классиков, — сказала Таня с руками замочком. — Вид у этого вашего Мышкина какой-то лихоносный!..

— Лихоносный! А-ха-ха! Ништяк! — Лида рассмеялась: попробовала привычно оправить дреды, но наткнулась на колючую голову. — Ништяк… А вы не замечали, что музыку-то мы слушаем восьмидесятых, девяностых, а современной как будто и не существует?

— Ты хочешь сказать, хоть кто-нибудь приблизился к вершинам Баха? — Таня хлебнула стаута и опять скукожилась.

— Я хочу сказать, что так жить нельзя. — Лида принялась с чрезвычайной серьёзностью снимать серёжки. — Бежать в прошлый век — дезертирство.

— Твои речи всё более принимают характер уже прямого оскорбления! — Таня нахлобучила свой берет.

— Ну я же любя… — Лида почесала нос ноготком, весёлые морщинки разбежались вокруг её глаз. — И вообще у меня биполярка.

— Бипо-что?

Шелобей громко поставил кружку, пресекая дам:

— Нет ни старья, ни современного, ни сегодня, ни вчера, ни завтра. Есть вещи настоящие, которые и через сто лет канают, и древние греки заценили бы, а есть выеденное яйцо, игрушки — через десять минут их забываешь. И ненастоящее, конечно, побеждает, но его всё же можно обмануть… И баста! — Он залпом допил свою кружку.

— «Басту» я в школе слушала, — сказала Лида глумливо.

— Очередное доказательство отсутствия у тебя вкуса.

Шелобей покинул контейнер.

— Фыр-фыр, — сказала Лида и вышла тоже.

Я сунул оставленные серёжки в карман. Мы с Таней неторопливо допивали своё пиво.

— Однако, к словам твоего друга даже можно употребить слово «нелицеприятный» в первоначальном значении, — сказала она, платочком утирая губы.

Когда мы ещё покурили и тоже спустились в подвал (куда менее затрёпанный, чем на улице Правды, но всё же подвал), — нас встретила расстёгнутая Лида и объявила, что мы играем с Шелобеем в прятки.

— А ему об этом известно? — спросила Таня шёпотом.

— Скорее! Он идёт! — Лида схватила меня за руку и понеслась куда-то.

Среди труб, среди неряшливо освещённых и расставленных коридоров — бежали. Иногда чудились шаги, голоса или даже фигура человека с беззвучными голыми ногами, — и мы забегали в подворотню. Таня давно уже отбилась от нас, а мы спрятались в бетонной комнате с высокими ящиками и холодными коробками, пытаясь отдышаться от побега.

Лида шумно дышала ртом и смеялась своими серо-голубыми глазами мне в лицо. Мы сидели на корточках. Я вспомнил про серёжки, залез рукой в карман и протянул их Лиде. Она как будто задержала свою ладонь на моей.

— А Шелобей… — говорил я, отпыхиваясь. — А Шелобей не обидится?

Она зажала мне рот своей маленькой ладошкой. Мимо раздражённо прошёл кто-то: мы дышали тайно — тихо, размеренно, преступно.

Шаги ушли. Ладонь отлипла.

— Они не узнают, — сказала Лида странно.

В глазах забегал Красноярск.

— Лида…

— Ну да, у тебя снова Таня… — Она улыбалась окольно.

— Ты в своём уме? У нас ничего нет.

— А у нас тоже.

Макушка её была покрыта пушистым ёжиком, орлиный нос чему-то усмехался, глаза смотрели бешеные. Она улыбалась: роскошно и невыносимо. Потом беличьи закусила губу, сделала два шага гуськом (я слышал лёгкий скрип её колен) и очутилась совсем рядышком.

Мне всегда казалось — от поцелуя уклониться просто. Отведёшь голову назад, как голубь, взглянешь удивлённо-презрительно да и скажешь: «Сударыня! Как, блин, меня, однако, вы трактуете!» А я даже вспомнить об этом не успел — как отдался потустороннему, растворяющему, жестокому и млеющему миру: я пропал — и целовал её за этими непонятными ящиками, в каком-то идиотском подвале, на корточках, держа за локти.

Я вдруг открыл глаза — и увидел её страстно смежённые очи. Я оторвался в ужасе и огляделся. Над нами — руки накрест — стоял Шелобей. Он покачал головой, рассмеялся деревянно, харкнул и ушёл (и, кажется, ещё вмазал по стене). Лида бросилась его догонять. Я остался как был — протянув пустые руки.

Сидел минуту или полторы. Без мыслей. Совсем. Потом встал, стёр с губ кажущуюся помаду и пошёл по коридору куда попало. Проплутав несколько, я встретил Таню: она стояла, внимательно склонив голову набок и смотря в одну точку. От неё пахло свежестью улицы и сладким дымом сигарет. Захотелось упасть на колени и расплакаться (не за это, вообще за всё — не знаю, за что): я обнял её и подбородком благодарно повис на плече.

Я не видел её лица. Она тихо-тихо говорила:

— Блин!.. Да это же атас, натурально!

— Прости, Тань, я… — Я был ей нежно, грустно рад.

— Сильвестр! Веришь, нет — никогда такого не было! — Только теперь я заметил её восторг. — Я чувствую себя совершенно свободной!

— В смысле? — Я отстранился.

— Я нашла эту вашу Дёрнофляндию. Вот здесь. Встань.

Я встал.

Но не почувствовал ничего.

Домой возвращаться было стрёмно — не заезжая, сразу переехал к приятелю (он был умеренно рад).

На правах моего агента Таня докладывала (осваивала потихоньку социальные сети), что Шелобей ведёт себя как обычно, ест исправно, тусуется в основном дома, даже приветлив — разве что на гитаре играет громче обыкновенного, а вчера порвал три струны.

На всякий случай, я записался на курсы рукопашного боя.

Толя Дёрнов автостопствовал с четырнадцати лет. Всякое лето повторялось: родителям скажет, что к другу на дачу, другу скажет, что родаки не пускают, — а сам на трассу, на трассу: тянуть большой палец.

Так он обследовал свою область, несколько раз побывал за Уралом (со своей стороны), много ошивался по Северной Сибири, околачивался в Средней Азии, а теперь, наконец, замахнулся на Дальний Восток.

Красноярск, Иркутск, Улан-Удэ — конусы, сопки, разметка, знаки, леса, сопки, знаки, разметка, реки, леса — вся дорога слеплена из одинаковых кубиков лего, и только из вежливости продолжает существовать. Бессмысленно обгоняющие друг друга фуры (чтоб не скучно), люди, всю жизнь которых можно рассказать матом, нарастающие толпы праворульных машин, немилосердный собачий зной… И тут же — ночная трасса: жирная неровная разметка проносится под колёсами, знаки ответно зажигаются под светом фар, мрак неохотно расступается, редкие машины тыкаются, пытаясь разыскать дорогу между не то ёлок, не то гор.

Нет, до Читы пространство ещё существует (и эта изумрудная Бурятия манит, и дорожное время материализуется в уносящиеся километры), но после — напрочь исчезает. До самого Хабаровска бесконечно тянутся сплошные джунгли смешанного леса (наполовину проданного), безлюдица, безмашинница, безнадёга, ливни и огромное серое небо (радио ловит только китайское).

Советские объятия Хабаровска Дёрнов лихо миновал — и попал сразу во Владивосток (последней машиной был джип на шестьсот километров). Толя полюбил этот город, его лохматую холмистость, азиатские лица (корейцы, в основном), размазанность районов, море. Познакомился с тусовыми ребятами. Если солнце — идут на море, пьют пиво, курят сигареты. Если туман — поднимаются на сопку, пьют кофе, курят сигареты. Если дожди — выходят на балкон, пьют чаёк, курят (не сигареты).

Дёрнов любил пройтись по шныряющим вверх-вниз улицам (весь город вилял между сопок, превращаясь из-за этого в лабиринт, где все ходят быстро), любил сан-францисские мосты (повисшие роскошно), любил пахнущий немецким пивом ГУМ (ещё имперской постройки), любил кинотеатр «Уссури» и его бесплатный туалет, любил правые настроения и всюду встречаемые свастики и коловраты, любил возможность уехать на острова с палатками и там остаться, любил копаться в заброшенных фортах и бункерах (где лазали, искали невзорвавшиеся патроны), любил закутки с деревянными домами и почтовыми ящиками, странные повадки рельефа и дальневосточную вишню (растущую везде и до смешного водянистую).

Одного Толя терпеть не мог — покоя.

Наслушавшись про крутой нрав здешней природы, Толя направился в сольную экспедицию. Он доехал до Находки на пароме (море разбегалось перед судном и заискивало белой пеной), там автобусом до Владимиро-Александровского — и устремился на северо-восток, мимо дорог и весей (тайком от всех, разумеется).

Кусачий москит (выкачивающий кровь галлонами), трава по пояс, душная влажность, болота — Дёрнов шёл три дня (под носом даже образовался пушок). Ориентировался по мху и движению солнца, ел лесную ягоду и тушёнку, стирался в горных речках, ловил рыбу, спал в палатке, разводил костёр по-индейски (выкапывал ямку и там жёг — чтоб без дыма), любые намёки на дорогу и цивилизацию благополучно обходил за пять вёрст. Особой цели у него, в общем-то, не было — только шило в заднице.

На четвёртый день нашёл ноги с ботинками — или, вернее, ботинки с ногами (ему как раз рассказывали про тигров). Ну наконец-то что-то интересное! Он уже нагнулся посмотреть, какой это размер…

Выстрел шарахнул и отскочил (звук разнёсся). Толя сел на корточки (ему рассказывали о браконьерах) — и задержал дыхание.

— Эй, Лёх, чё такое?

— Да чинари какие-то.

— Где?

— Да вон тама.

Толя поспешно заползал и зашуршал, чтобы убраться из «вон тама», — но скоро наткнулся на кирзовый сапог и дуло.

— Зачем пожаловал? — спросил владелец сапога сурово.

— Я… Я турист… — пролепетал Толя кое-как и улыбнулся затравленно.

— Слышь, Андрюх, тут пацан какой-то. — Мужик перехватил двустволку посередине и обернулся спиной к Толе: на затылке была маска с какой-то носатой рожей из кабуки. Она закачалась и отвернулась — опять появилось лицо. — Ну пошли, туристёнок. С Владыкой познакомишься.

Толя шёл под конвоем — мягким и дружелюбным: перед ним придерживали веточки и предупреждали, где топко. Толя держался за впивающиеся лямки рюкзака и был уверен, что эти двое (насупленные; бородатые, как старообрядцы,) очень славные ребята, и, должно быть, разбойники. Ему так весело было, что рядом люди, что захотелось болтать:

— А вам не страшно тут?

— Как мне медведь спину разодрал — не очень-то до страху, — сказал тот из них, что коренастей (борода у него до странного походила на лопату).

— А что это у вас за маски на затылках? — любопытничал Толя.

— Это от рысей, — сказал тот же.

— От рысей?

— Ну да. Чтоб со спины, падла, не лезла. Умная тварина.

— А я оторванные ноги с ботинками видел! — хвастнул Толя.

Мужики ухмыльнулись. Почувствовав некоторый успех под ногами, Толя стал нескладно и косолапо вести их на разговор про Бакунина.

— Слышь, малой, у нас дел невпроворот. С Владыкой перетрёшь.

Вдруг прямо среди леса встало и пошло селение (явно не нанесённое на карты). Сначала мост через канаву, потом будки, затем коровники, хижины, амбары, лавки (всё поселение выглядело довольно туземно: над каждым домом, над каждой тропинкой было рослое дерево) — Толя с конвоирами пришли на нечто вроде площади. Человек, может, двадцать: чумазые мужчины с топорами, женщины в широких рабочих шляпах, дети, не знающие трусов, — они обсмотрели Дёрнова с головы до ног. Его повели дальше. Корова, стоявшая среди дороги, пережёвывала что-то и, медленно оборачивая голову, неодобрительно разглядывала Толю.

Привели в самый скособоченный дом, похожий на юрту. В ней, странно изгибая тело, босиком по земляному полу нервно расхаживал, по всей видимости, Владыка. Холщовые штаны в заплатках, повязанные верёвочкой, две половинки разных очков, скреплённые пластырем, голый торс, состоящий из костей, лысый череп, дьяконская борода, губы-сосиски, анатомирующий взгляд — он был так сосредоточен на своём, что даже не заметил, что Дёрнова ввели, а конвоиры вышли. Толя стоял, изучая аскетическое убранство юрты: кроме табуретки, стопки книжек в углу и пятна света, струящегося с потолка, — ничего не было.

— Кто такой? — спросил он Толю резко, кивнул на табуретку и достал из кармана трубку и кисет.

— Толя Дёрнов, — ответил Толя не очень уверенно и сел прямо с рюкзаком.

— Да ты рюкзак-то сними-сними. — Он, не глядя, приминал пальцем табак. — Ну добро. Так вот: расклад у нас, значит, такой…

Я вдруг осёкся читать и глянул поверх листа на Стелькина: он лежал на кушетке, мигренно прикрыв глаза, с греческой бородой, в лоскутно разноцветном халате — и попивал из чаши спасительное пиво (похмельно).

— Графинин, — вдруг произнёс он среди полутьмы: тихо, а всё равно как будто громко, — а тебе всё энтот Дёрнов порассказал, да?

— Нет. Я сам придумал. — Я сложил листочки пополам. — Надо же его как-то объяснить!

— Ну и пиши про него, мой мальчик. Я тебя благословляю.

С самого прихода я чувствовал, насколько я некстати. Отворив незапертую дверь, я увидел раскиданный кавардак и чемоданы. Стелькин в великой суете ходил, берясь то за одно, то за другое, и от всего отмахивался брезгливо. Я кашлянул — он остановился. Встал — строгий, как статуя, — и пожал мне руку.

— У вас побег, Аркадий Макарович?

— Не совсем, но в этом роде, мой дорогой. Да — можно сказать, да. Меня тут и из универа попёрли, — но дело не в этом, отнюдь. Да. А ты с чем пожаловал?

— Да написал тут… А в смысле — попёрли?

— Замечательно! — Он не расслышал и глянул мельком на часы, что на стене. — У меня как раз есть пятьдесят восемь минут.

Аркадий Макарович скользнул в кухню, наполнил чашу из пивного кувшина (пятилитровка), — и мы проследовали в комнату.

Теперь — молчали в полумраке: недочитанные буквы освещала только лампадка из «Фикспрайса»: тусклая и грустная — в одну свечу, — зато на потолке теплились рыжие ясные звёзды. Стелькин лежал с чашей на животе, а я разлёгся в кресле и тоже уставился в потолок.

Было слышно, как треплется пламя.

— Аркадий Макарович? — обратился я почти шёпотом.

— Чего тебе?

— Да насчёт Шелобея всё. Вы когда говорили, что я его юзаю, чтобы писать… Я не понимаю так ли это и имею ли я право… Иногда кажется, что этот мир я и создаю, со всеми страданиями… Иногда я чувствую себя Иудой.

— Да вы, батенька, солипсист.

— Вы не поняли. Я просто потерялся: не знаю, что реально, что правильно, — а что нет.

— Ну, мой мальчик, это всё равно, как если бы ты спросил: «Как жить?». Впрочем, и на этот вопрос у меня есть ответ: «По совести».

— Да нет! Просто когда мы с Лидой и Таней были у Шелобея на репетиции…

Меня прервала мелодия из «Бумера» (телефон Стелькина довольно старомоден).

— Ал-л-лёу? Да. Да. Нет, я не в Москве. Да что ты? Звучит прискорбно. Да? Тем хуже. Как-как? Тем лучше. Ну что ты говоришь — это же прелесть какая! — Стелькин приподнял шею и допил чашу до дна.

Я пока сходил на кухню и поставил чайник. Стелькин пришаркал невесел.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Да жена бывшая звонила. — Он закурил и брякнул зажигалку об стол. — Спрашивала, тот же адрес у меня или нет. Хочет заехать с сыном… — Он уставился в окно. — Валить надо, Графинин, валить — всенепременно!

Я поморщился и разогнал ладошкой дым перед носом. Слышать про то, что у Аркадия Макаровича есть ещё какая-то там жена (и тем более сын) было всё равно, как если бы вдруг выяснилось, что Валерий Брюсов по воскресеньям ел морковный торт.

— А у вас есть сын? — спросил я.

— Как выяснилось — да.

— И вы узнаёте о его существовании только сейчас?

Он стал серьёзный как тамбовский волк:

— Клянусь собакой. — Он смахнул пепел с сигареты и встал, старпёрски хрустя суставами. — Солнце красное, прощай…

Он ушёл, дымя. Зашуршали пакеты, полетели футболки и носки.

— Да где эти сраные таблетки от сердца? — звучал из коридора голос Стелькина. — Графинин, помоги! Красная упаковка.

Я пришёл и стал копаться. Скарб был отменный: магнитофонные кассеты, пишущая машинка, книжки, напульсник. Коробочка оказалась в заднем кармане уложенных джинсов. Стелькин закинулся и запил пивом.

— Так, Графинин, а теперь зелёная упаковка — это от печени.

— Вы болеете? — спросил я, протягивая лежавшую на табурете вторую.

— Да насоветовал вот врач бестолочь всякую. — Стелькин всё укладывал обратно. — Ещё и двигаться активно запретил. — Он сайгаком сбегал на кухню и сбросил пепел (хотя, кажется, потерял его ещё по дороге).

Я сел на табуретку, оглядывая сборы.

— А вы куда едете? — спросил я.

— В Америку, на Вудсток. — Он нашёл губную гармошку и вытряхнул из неё пару нот. — Сам подумай: чего мне с вами в Москве торчать? Вон как вымахали, здоровые лбы уже. А там, может, и потеплее… Графинин, ну чего ты расселся — помоги утрамбовать.

Мы всё уже собрали и сидели на кухне (кофе с сигаретой на дорожку): Стелькин был в свитере барда с кармашком на плече, я пил почти прозрачный чай в стеклянной кружке («Да у тебя Москву в чае видно!»). Хрустальная пепельница с бычками походила на дивную ракушку. В обойном невнятном узоре зелёно чудилось что-то неизбывно тоскливое.

— Я тут думал… — начал вдруг я, пристально, прямо в обои. — А ведь если мир — иллюзия, то и выход из него — тоже…

— Иди в универ, — сказал Стелькин резко и прихлебнул.

— В смысле?

— Иди в универ, работать. А то голова засрана говном всяким. Не могу же я великодушно выслушивать всегда? А там рады будут.

— Да я же о другом совсем, Аркадий Макарович! — Я оторопью допил свой чай. — Я уже не верю в это всё. Рай, ад, перерождения — не хочу я этого, хочу просто не быть…

— Ну, я думаю, уж с чем-чем, а с этим проблем в могиле нет.

— Да в этом же ошибка христианства главная: всё решается не там где-то, после смерти, а здесь, прямо сейчас. А этими кругами водит бес…

— Ну, мой дорогой: пройдёшь круг, подрастёшь и уже до следующего перекрёстка дойти можешь.

— И попасть в другой круг! Нет, я совсем выйти хочу, Аркадий Макарович.

— Юность, юность… Всё вам лишь бы свалить из этого мира.

— А сами вы что сейчас делаете?

Стелькин умолк и посмотрел без дураков. Потом накрыл рот рукой и воскликнул:

— Ч-ч-чёрт! Я же совсем забыл зонтик! — Он рассмеялся и убежал.

Всё было собранное — сумка и чемодан. Аркадий Макарович стоял на пороге — в лыжной куртке, шапке-ушанке, уже с разлукой во взгляде.

— Так, жене — не открывать. Почаще проветривай, электричество не жги понапрасну, за газом следи. Если Иоганн, моё творенье ненаглядное, явится, ты его впусти, накорми, а так всякую шалупонь не води особо. Если что — ключи Стриндбергу. — Он открыл дверь в подъезд и запустил холод. — Шелобею передай мои извинения, зря парня обидел. — Он подумал ещё и покачал головой. — Бунт… — штука парадоксальная… — Стелькин улыбнулся и перекрестил меня. — Ну всё, всё, в добрый час.

— В добрый. — Я его тоже.

Дверь хлопнула. Я повернул защёлку и ещё постоял, глядя в пузатый глазок, размывающий Стелькина потешно. Ручка задёргалась истерически — я открыл.

— Графинин, я не понимаю, а ты чего здесь завис? — Стелькин приподнял одну бровь, великолепный. — Неужели ты решил, что я тебе по дружбе хату оставлю?.. А что я в Америке, по-твоему, есть буду?

От Тани поступили сведения, что приходила квартирная хозяйка и очень интересовалась, где, собственно, я (полку, что ли, лишнюю решила на дачу увезти). Я понял, что пора уже мириться с Шелобеем.

Через Таню же выяснил, когда у него репетиция, покружил по «Флакону», выждал час окончания — и спустился в подвал.

Воздух был прокуренный (этот сладковатый запах как бы булочек), а я как раз бросал (подсчитал, что сигарет уже выкурил, больше чем прочёл Отченашей) — от запаха немного помутило (сигарета — маленькая смерть, и я бы очень хотел, но…). Встал туда, где всего лучше видно выход с репбазы. Рядышком стояла распахнутая дверь: на ней простая распечатка на скотче:

Степан Кумиров

Ремонт электрогитар

Починка звукового оборудования

Внутри мужик в майке-алкоголичке и дешёвых сланцах копался в непостижимом нутре электрогитары: жидкий металл разбегался под паяльником, борода была закручена в косичку. Я так загляделся, что не заметил, как Шелобей уже вышел и встал с сигаретой. Я застыл.

Он смотрел длинно и серьёзно (рука с сигаретой остановилась, дым повис), кажется, не очень веря, что я появился здесь всерьёз. Я держал руки в карманах и старался не придать выражения лицу — ни виноватого, ни насмешливого, ни грустного. Смотрели в глаза безотрывно: изредка — моргали. Стояли так до тех пор, пока сигарета Шелобея не прогорела.

Я опустил взгляд и повозил ногой по бетонному полу.

— Стелькин уехал, — сказал я, подняв взгляд; и тут же снова опустил. — В Америку, на Вудсток. Кажется, совсем.

— Встретишь Будду — убей Будду. — Шелобей скорчил улыбку, отщёлкнул бычок и тоже сунул руки в карманы (он стоял в полосатом свитере, а я в куртке; делалось жарко).

Я закачался, сделал несколько шагов, заглянул в коридор (как будто собираясь уходить), дошёл до Шелобея и простецки протянул ему мизинец. Шелобей посмотрел на него. Посмотрел на меня. Не доставая рук из карманов, он нахмурил подбородок и вопросительно кивнул.

— Прости, Шелобей, я виноват, — проговорил я тихо, сжавшись, глядя в его глумливые глаза. — Просто… — Я заходил. — Шелобей, просто понимаешь… — Я смотрел ему строго в подбородок (он снова брился) и лепетал всё без разбору. — Я тебе завидовал. Да, завидовал. Ну, вернее — жалел, что ты как бы… тень, понимаешь? Но тень, в которой всё и начинается. Что ты уже там, а я ещё здесь. Что ты такой талант в гитаре, а от неё отказался. Помнишь, у Цветаевой? «Перстом Себастиана Баха — органного не тронуть эха»… И потому «Безделья и сомнения» эти. Хотя там другое. Я, ты... — с реальностью там вообще хрен знает что творится. А Лида сама — она та же Лиза. Помнишь? Шелобей, ничего не меняется! Вокруг всё тот же Красноярск! — Я был мокрый от пота и смотрел Шелобею прямо в глаза: лицо было отталкивающее, уничтожающее, серьёзное до окаменения, — но глаза его держались сами по себе и уже всё простили.

Мы стояли молча. Эхо доборматывало мои сбитые слова.

Шелобей крепко схватил мысль в кулак и отбросил. Я спросил глупо:

— О чём ты сейчас подумал?

— Не помню, — сказал Шелобей угрюмо. Сплюнул и проговорил: — Ладно, Елисей, насчёт Лиды понятно: у нас давно всё расклеилось, да и она явно не в себе. Но остальное… Это что, вообще за нахер?

Мы стояли довольно близко и глядели друг мимо друга на пустые мшистые стены.

— Ты не сердишься? — сказал я.

— Дурак ты, Елисей, — сказал он.

Мы встретились взглядами, уже робко улыбаясь.

— Если не веришь, можем обняться, — сказал он.

— А ты хочешь?

— Ну. Можно.

Мы обнялись, хлопая друг друга по спине — сухо, без слёз: и губы подпрыгивали, и всё в душе вздрагивало, и казалось, что уже не может быть ссор, что всё это такие пустяки — и женщины, и зависть, и предательства, — что есть только это вечное объятие. В другом конце коридора люди уходили и приходили, ребята из группы Шелобея махнули и ушли с футлярами, пришли другие — записывать альбом; Кумиров в своей алкоголичке успел сходить на обед и вернуться, починить три гитары и уйти домой, продать магазин, переехать в Сочи, утонуть в море — а мы даже и не заметили.

От всех напрягов, ссор и переездов нервы мои совсем разнюнились. Чтобы успокоиться или хотя бы устать — я отправился на затяжную прогулку (хотел потеряться).

С весёлой злостью вышел на каком-то метро, провёл взглядом вверх — на высотку с раскидистыми плечами, орденом на груди, вытянутой — с иголочку — шеей и крохотной головой-звёздочкой (сталинка) — угрюмо опустил взгляд и двинулся в неизвестном направлении. Снег раздавал пощёчины.

Сумерки потихоньку крепли. Но не было вечера, не было Москвы, не было ничего — был только пятачок асфальта прямо перед носом, вышагивающие ботинки и сколько-то времени, которое должно всё же пройти, чтобы оказаться там-то там-то и снова поднять взгляд. Я гулял именно таким образом: шёл, стараясь заглушить всякую мысль, всякую подмысль, всякое воспоминание, всякую любознательность к Москве — и лениво пережёвывал этот огрызок времени, надеясь, что подниму взгляд уже где-то в другом месте.

А всё равно то и дело посматривал вперёд.

Обнажённый реагентами асфальт, зелёные заборы школ, выбоины, бычки, безотрадные подъезды, бледные отражения окон, поджарые вороны на проводах, лежачие полицейские, жёлто-белые переходы, поворот на улицу пошире, забор с распятием, мёртвые деревья, выёжистый особняк (горшочки со змеями на крыше). Улица — раной (весь город в швах) — укатывается вдаль неровно, — а там комочек из небоскрёбов размером с палец. Перерыв на бульвар: могучий советский дом (розовый), слева ополченец, справа ополченка — в арке их венчает церковь. Поперёк бульвару (Москва уже не кажется такой противной) повернуть в переулок, тот — берёт за ручку и ведёт на площадь, троящуюся кругами. Я знаю — тут был трактир «Сибирь», тут «Каторга», в том доме родился Скрябин, тут был доходный дом на мильон персон, а вон в том закутке мы как-то сидели с однокурами…

Вдруг — секунда — фонари зажигаются: сперва измождённые, немощные — и постепенно наливаются. Я иду и дышу паром: люди на пути чему-то радуются (будто запускают фейерверки, и все разевают рты, а я один уставился в пол): я пройду — и мой пар вместе со мной. У жёлтой церкви с пирожковым ларьком и памятником (дети сложились в волну и куда-то летят) вдруг повернул влево, почти назад (знаю: впереди ничего нового). Иду мимо колонн, мимо фальшиво-брезентового здания (реставрация), вдали объявляется сталинка. Москва — Комус — Искомый — Кумыс — Мы, сука! — Музыка — Музыка — Музыка — Мозг — Мозг — Маска — Маска — Маска.

Гоню мысли опять, вжимаюсь в карманы (продрог), от голода и безмыслия делаюсь совсем постный, прозрачный, — но тут вижу площадь, сталинку с асимметрией влево и голубую колокольню, от которой мы плутали с Шелобеем и Дёрновым, когда шли на «4 Позиции Бруно» (вся Москва — заплёвана воспоминаниями).

Желобки трамвайных путей ускользали, маня, — рогатый жестяной сорванец спасительно остановился и уставился, лупоглазый. Не разглядывая номер, я взошёл по двум ступенькам и уехал в никуда.

Сел у окна с видом назад: неторопливо и потешно проползали и скрывались светофоры, мосты, ларьки, вывески, стены. Иногда на поворотах мы, звеня, сближались со встречным трамваем — когда мы расходились, я обязательно видел кого-нибудь, тоже усевшегося с видом назад.

Начались дикие места — непонятные, неузнаваемые. Серые, красные, бежевые, узкие, промозглые, безлюдные, промзонные: синий воздух, жёлтые огни, уносящаяся вдаль колея.

Сошёл на случайной остановке (последние полчаса трамвай ехал вдоль трассы). Кажется, я был где-то на юге. Уже ощущая приятную свободу незнакомого района (это была молчаливая Москва), я сделал несколько шагов, разминая озябшие без батареи ноги. Снег сыпался-сыпался — и замечтался.

Прошёл по бульварчику, свернул налево — и взглядом уткнулся в серую, ничем не примечательную многоэтажку: это была бывшая гостиница, в которой располагался теперь рынок (типа восточный), — я был здесь в тысячный раз. В голове (без малейшей причины) закрутилось детским голоском:

Карусель, карусель — это радость для нас,

Прокатись на нашей карусе-ели!

Пришлось перебивать Летовским «Иуда будет в раю».

Плёлся одинаковыми двориками: разумеется, угодил в знакомый парк с оврагом и речкой, свалившейся под заправкой. Это были те же самые деревья. Это была та же самая зима. Один и тот же снег.

Да, в общем-то, плевать.

Утопая в сугробах выше колена, выбрался куда-то: забрёл глубоко во дворы. За облупленной беседкой и бухающими мужиками светились буквы прописью: «Салон красоты Надежда» (и шрифт — такой же, как на нашей вывеске). Я снял шапку и зашёл.

Брюнетка сказала сумрачно: «Пройдёмте». Мне вымыли голову, накинули чёрную мантию, обмотали полотенцем — и усадили в кресло. Я — как всегда — не смотрелся в зеркало и ту́пил взгляд.

Я редко стригся (считал, что память хранится в волосах — они как бы соглядатаи жизни): теперь — сидел, тщательно разглядывая, как состриженные полумесяцы пережитого и потерянного валились на чёрную мантию. Кого-то я когда-то стриг… Кого… Когда…

Серпы валились и валились. Делалось легче.

Наконец-то пришла посылка: её принёс киргиз с радушно округлёнными бровями (похожими на корки арбузов). Шелобей как раз ждал пластинку Polvo «Exploded Drawings» и, не глядя, расписался. Киргиз, не сморгнув, вручил ему гигантский, свёрнутый в подзорную трубу, ковёр, на ворсистой изнанке которого было приписано едва различимым фломастером: «Презент от Толи Дёрнова».

Дотащил до комнаты, расстелил, кое-как, на полу. Вместо ожидаемой фрактальной психоделии, исполненной лучшими восточными мудрецами, внутри оказался гобелен. В точности копируя то граффити с Берлинской стены, где крепко и по-мужски целуются Брежнев и Хонеккер, на этом гобелене взасос целовались Будда и Христос.

Шелобей сидел на полу, сложив ноги йогом, и созерцал.

Таня как раз вышла из душа с полотенцем-чалмой, прошла несколько шагов и уставилась на гобелен.

— Это что это? — спросила она, поскользнувшись взглядом.

— Да Дёрнов прислал, — ответил Шелобей.

— А подпись?

Под слившимися в поцелуе лысым хиппарём и бородатым панком виньеткой повисла строчка арабской вязи. Пока Таня по-собачьи растрёпывала себе голову полотенцем, Шелобей достал телефон, сфотографировал и вбил вязь в переводчик. Он заулыбался:

— Гугл говорит: «И Мухаммед также».

— Я тебя не разбудила?

— Что? Да не.

Шелобей сидел на кухне и читал, когда ему позвонила Лида (ночь: три пятьдесят).

— Ты как? — голос её был хрипл и нежен, будто осенняя фиалка. (Шелобей не мог вспомнить, когда в последний раз она задавала этот вопрос.)

— Ничего. Третий день дома — «Каренину» читаю, Летова слушаю. — Он сидел на табуретке с пальцем в книжке.

— Ты ж Летова не любил?

— Да послушал «Зачем снятся сны» — и врубился. Круто же: «Целая неделя — нескончаемый день… И полгода… И звёздная ночь»… — Шелобей перехватил плечом телефон и раскрыл советский томик. — А ты чего?

— А я с тусы возвращаюсь. Такси мимо тебя как раз ехать будет. Не хочешь прогуляться?

Глаз упал на слова: СМЕРТЬ ЕЁ РАЗВЯЖЕТ СРАЗУ ВСЮ ТРУДНОСТЬ. Сделалось как-то не по себе: мурашки напряглись на руках. На той же странице взгляд сам выцепил — ЖЕЛАЛ ЕЁ СМЕРТИ.

— Д-д-да… Приезжай, конечно. Ты через сколько будешь?..

— Через десять минут.

Отложив телефон, он прикрыл дверь, закурил и попробовал дочитать абзац: и эта, и следующая, и послеследующая страница плыли совершенно мимо сознания… С того казуса на «Флаконе» между Шелобеем и Лидой установились какие-то болезненно нежные, виноватые отношения. Шелобей одновременно и сразу хотел и зацеловать Лиду до смерти, и, рыдая, объявить, что между ними — всё. Чего хотела она — непонятно.

Заметив непонятный револьвер и непонятное самоубийство Вронского, Шелобей бросил делать вид, что читает Толстого. Сидел на табуретке и придумывал: скажет ей так, потом так, а ещё вот так. А Новый год? А то письмо? О! и про Израиль он, конечно, не забудет!!

В какой-то момент своих жалоб и плача воображаемый Шелобей в порыве чувств даже откусывал себе палец (мизинец — именно мизинец) и то ли с кровью плевался им Лиде прямо в лицо, то ли сентиментально протягивал на ладошке этот прощальный подарок. С другой стороны — без мизинца неудобно играть перебором… Шелобей курил на табуретке следующую сигарету и думал, стоит ли ему откусывать мизинец.

Звонок. Сердце кубарем скатилось куда-то в пятки. Он быстро кинулся к телефону (а то ещё разбудит).

— Ну короче, я у метро. А ты где?

— Сейчас буду.

В домашних штанах, сношенных до состояния галифе, Шелобей выбежал — только пальто накинул и тапки какие-то обул. Дверью он нечаянно хлопнул, но ключ проворачивал тихо-тихо, почти трогательно.

Ночь стояла фиолетовая, немая. Мелко натёртый снег невидимо сыпал — его можно было различить только в жёлтом свете фонаря (будто без него не существовал). Многоэтажки из разноцветных кубиков (ПИКовская застройка) лепились друг к другу, будто игрушечные. Шелобей и сам рад бы оказаться игрушкой (тогда не надо ни на что решаться), но не теперь. Снег под ногами поспешно скрипит.

Лида стояла под гудящим электричеством фонарём, у метро, укутанная в пуховик, — только глаза и нос видно (как птица). Шелобей подошёл к ней, потерянно улыбаясь, — и приобнял. Лида не отпускала объятья: она прошептала:

— То, что ты сейчас вышел, — это просто бодхисаттвически… — Накрыла его своим капюшоном и поцеловала бесконечно.

Шелобей её целовал, целовал (едва не приклеиваясь губами на морозе), но как-то мучился. Он вдруг снял капюшон, придержал ей лицо, смахнул какую-то хероту из её левого глаза и отстранился.

— Куда двинем? — спросил он непринуждённо.

— Мне плевать.

Шелобей странно дёрнулся и показал направление: Лида взяла его под ручку, и они пошли по оврагу тропинки в какую-то сторону.

— Чё-как вечеринка? — спросил он небрежно, нахлобучивая шапку и натягивая перчатки.

— Да у подруги дэрэ был. Я в мясо накурилась и наговорила что-то Лере про неё и Эда… Короче, мы теперь враги.

— А жить ты где будешь?

— Да как всегда — где попало. — Лида обхватила Шелобея сзади и крепко-крепко его стиснула. Она снова зашептала: — Я ужасно тебя люблю.

Шелобей промолчал. Мимо прошёл поздний мужчина с собакой.

— И много ты выдула? — спросил он.

— Ну, плюшки были размером с портсигар, конечно. В какой-то момент я перепутала пол с потолком — неловко вышло, правда. Ещё Лера мне какой-то чупакаброй казалась. Ну и всякое такое. Фыр-фыр.

Шли под волшебной скромницей луной (едва выглядывает), мимо бугрящихся от следов сугробов, серых стен, расписанных снегом веточек — во двор разноцветной новостройки. Длинная лестница преодолевала холм между парковкой и подъездом — снабжённая перилами, она вилась зигзагом. Среди общей желтизны районной ночи этот двор был освещён неожиданно ярко: снежный склон, скамейки, дорожки, выложенные плиткой, — всё сияло белым, как экспонаты в музее (или же сцена под софитами).

Лида поднялась несколько ступенек и опёрлась на перилину (раскинув локти) — она смотрела в неинтересную даль:

— Такое чувство, как будто тут всё ещё девяностые.

— Да не было никаких девяностых. — Шелобей повернулся спиной и навалился на поручень (руки в перчатках): он разглядывал чистое полотно двора. — И России не было, и Европы… Толя Дёрнов об этом говорил.

Лида обернулась:

— Кто?

— Да так. Неважно.

Она посмотрела внимательно, но тут же рассмеялась:

— Ну а мы? Нас, что, тоже не было? — Она подошла.

Шелобей отступил к противоположной перилине, полез в карман за пачкой, но не закурил. Фонарь трещал над ними.

Лида вздохнула девичьи и отвернулась.

— Ты чего-то не договариваешь, — сказала она (подозрительно, как ребёнок).

— Что?

— Ты чего-то не договариваешь.

— Да ладно тебе! — Шелобей смущённо посмотрел за плечо, чувствуя, что слова онемели (если бить стекло — то по-настоящему: иначе не разобьётся), и вдруг повернулся к Лиде. — Послушай…

Она покрылась серьёзностью:

— Говори.

Шелобей помялся, порасхаживал — вдруг резко подошёл и обнял её (как бы ища спасения): он говорил ей в капюшон, как нашкодивший мальчишка, и почти не плакал (хотел бухнуться в ноги, но совершенно забыл: да и не слышно же будет):

— Лида, прости… Я, кажется, тебя не люблю. Уже нет. Прости.

Она оттолкнула Шелобея, как что-то горячее. Он попробовал сделать шаг, — но, искажённая ненавистью, не дыша, она кошачьи прошипела и занесла руку с когтями — развернула ладонь, наскребла где-то остатки дыхания — выдохнула.

— Нет, Лид! — испугался Шелобей. — Мне показалось! Мне только показалось! Просто когда… — Он зачем-то уставился на кристаллик снежинки у неё на левой брови: Шелобей понял — эта снежинка последняя: больше не будет.

— Где метро? — сказала Лида совершенно отстранённо.

— Там. Я провожу. — Он уже не дрожал голосом.

Шли молча — взгляд в землю, только из привычки рядом — строгими, синхронными шагами. Шелобей чувствовал, как что-то трещало, рвалось и звенело дребезгами: все обиды и жалобы скисли, испарились, он только бессмысленно повторял тихим и грустным голосом:

— Прости.

— За что?

— Просто — прости.

— За что? — Она даже почти усмехнулась.

— За то, что не выдержал этой любви.

Шли молча.

— Только в другой раз — лучше сразу говори, а не выходи вот так вот, — всё же прибавила она (без интонации).

— Прости, — сказал он и вспомнил, что Лида ещё и накуренная.

Трамвайная линия забрезжила пустотой. Дорога стояла глухая. К подножию многоэтажки жался карлик-павильон с буквой «М» на лбу.

— Спасибо, дальше я сама, — сказала Лида.

— Давай я вызову такси? — Шелобей полез рукой в карман.

— Не надо.

— Лид, у меня есть деньги.

— Не надо!!

Она окатила его пронзительным взглядом. Сложила рукав в рукав — и пошла, не оборачиваясь.

Шелобей хотел ей крикнуть что-нибудь нежное вслед (или хотя бы злое — что-нибудь!), но вместо этого сорвал шапку; подержал её у сердца — и швырнул в снег. Бросил перчатки, шарф, пальто — разделся до пояса и прыгнул в сугроб: снег обжёг, но не так сильно, как хотелось. Шелобей встал, смахнул с лица мокрые хлопья и посмотрел на разбросанные вещи. Вдруг пошёл дождь.

На следующий день Шелобей проходил этот же сугроб: след оставался с раскинутыми руками.

Через три дня его замело.

Всё-таки Шелобей забухал. Вышел из дома (пустовавшего) днём (только-только закончились уроки первоклашек), зашёл в магазин — и двинулся в центр (с бутылкой палёного джина под полой и совершенно без запивки).

Начал прямо в метро: стоял в углу вагона, слушал «Оттенки барда» Славы КПСС и прихлёбывал угрюмыми глотками (всё внутри жгло, хотелось закурить). Уже на «Комсомольской» Шелобей понял, что выпил полбутылки и его тошнит, — он сошёл с честным намерением дойти до туалета: реальность благополучно размазалась, во рту отплясывала изжога, Шелобей блевал на скамейку.

За свежим воздухом поднялся на поверхность (эскалатор был бесконечный). Закурил у строго подтянутого Ленинградского вокзала. Немного помучило желание тупо сесть на электричку и уехать в никуда. Отогнал. За дымом сигарет он увидел вдруг — Таня стоит: в чёрном плаще, красном берете и с красным же чемоданом на колёсиках (каким-то гигантским рядом с ней). Чемодан стоял, с вытянутой ручкой, а она нарезала круги вокруг него, явно кого-то поджидая. Раскачиваясь, Шелобей двинулся к ней:

— Танюха! А я думал, чего тебя дома нет… Что — в Петербург изволишь? Не попрощамшись?

— Совсем нет! — она смутилась до бледноты. — Мой поезд только завтра. А пока я… Я, так сказать…

Шелобей молча выдернул бутылку из внутреннего кармана.

— Это водочка? — Таня сразу поглупела.

— Это джин, — поправил Шелобей и зашвырнул окурок на дорогу (мог бы и сразу подумать о собутыльнике). — Приглашаю на прогулку, чё.

Таня сделала шажок, ещё шажок — взяла бутылку, отхлебнула и звонко чихнула. Она поправила лямку рюкзачка и с готовностью направила шаг вон от трёх вокзалов.

— Дай хоть чемодан-то повожу, — разджентльменствовался Шелобей, бросив взгляд на как-то вздувшийся от обиды чемодан. — Ух, ни хрена ж, он тяжёлый! — Таня иногда засматривала назад.

Гуляли с джином и сигаретами: нагло — по проспекту Сахарова, лихо — по Большому Сухаревскому, невменяемо — по Цветному бульвару. Погода вдруг изменила нордическому характеру: бензиновые разводы луж, ручейки-беглецы, чёрный снег вдоль тротуаров, по синему небу мчатся и вьются редкие тучи: и солнце бросается золотом, золотом! — всё что-то обещая.

Болтали Бог весть о чём: в основном, Шелобей срывал накопленный цинизм и ёрничал, что вот, мол, эти вечные бабы, эти рёбра пустячные своей хитростью и заботой приковывают к земле, а так бы Шелобей уже давно витал в эмпиреях — улетел бы как воздушный шарик. Таня возражала, что земля тоже важна, что истина рождается в диалоге, а все эти фильмы про борьбу с системой спонсируют вполне конкретные люди. Кажется, им обоим было не очень интересно, но всё-таки — пьяно.

Чемодан крутил колёсики, припрыгивал на выбоинах и хрустел мелкими камешками.

Купили вторую бутылку в магазе по пути (перешли на водку), запёрлись в церковь (водку оставили снаружи, на чемодане) — Знаменская, в Колобковском переулке (при МВД). Древняя, выбеленная, в благочестивых кокошниках, повязанных тесёмочками, — снаружи; сумрачная, масляная, сгорбленная как-то доброхотно — изнутри. Шелобей по храмам был не очень ходок, но, иногда заруливая, он всё же чувствовал какое-то поёживание духа. Здесь — он не чувствовал ничего. Ещё смущали икона с Ильёй Муромцем, фото батюшки в рясе-мундире на входе и статуя архангелу Гавриилу с мечом и подписью «Работникам уголовного розыска». Уже на улице Таня сказала, что построена церковь ещё стрельцами.

— Интересное «кесарю кесарево» выходит, — бубнил, заплетаясь, Шелобей. — При всём уважении, там, блин, даже ладаном не пахнет.

— Но такая чудесная постройка!

— Да липовая она, блин! Всё казённое — от лукавого, ну.

Чемодан кряхтел и шёл туго.

Они заглянули — почти тут же, на Страстном — в Высоко-Петровский монастырь. Уже пройдя под кирпичной облупленной аркой (храм прямо сверху), Шелобей вдруг смутился, что он вообще-то пьяный, зашёл тупо поглазеть, — и поставил чемодан, и сел на камень, и задумался. Таня бессмысленно вела ладонью по искрошившимся кирпичам.

— А тут, значится, настоящее? — спросила она, немного едко.

— Ну так-то да.

Она кивнула на табличку с исторической справкой:

— А построено на Петровские деньги.

Дальше пили уже молча и не так весело. Чемодан сонно плёлся позади, золотой закат притомился и собирался на боковую, дворники гребли стаявший снег в кучки (Таня то и дело оглядывалась, как бы сверяясь с маршрутом). Стояла подозрительная ясность.

Всё той же Петровкой они вышли на Красную площадь. Это был редкий день, когда её выпуклую брусчатку не занимали какие-то ярмарки, трибуны, парады, катки — и прочий пластиковый вздор: она была свободна. Слева — полный петербургской стати ГУМ (обмотавшийся гирляндой), справа — покрасневший от морозов итальянец-Кремль (ближнюю башню даже отреставрировали), впереди — лобное место и неуклюжий, весь неправильный собор Василия Блаженного (а там и Минин и Пожарский готовят новую замуту).

Совсем немного отойдя от Исторического музея — встали с чемоданом и закурили; Шелобей по-весеннему распахнулся и пустил шарф наружу. Кругом была кутерьма иностранцев — по двое, по трое ходили европейцы: английский, французский, немецкий язык — звенели; тут же — кучками (у вытянутого зонта или флага) — галдели и фотографировали Мавзолей китайцы.

Шелобей припил и передал Тане бутылку. Он бросил взгляд на чемодан — совсем замызганный и почерневший книзу от прогулки — и заметил, что шнурки развязались: он присел на корточки (хвост от пальто разлёгся на земле) — из чемодана потихоньку доносилось:

Зла-а-ая пуля, учи меня жить,

Ка-а-аземат, научи меня воле…

Шелобей выразительно посмотрел на Таню. Таня стремительно протрезвела и переслала взгляд куда-то назад.

— Ты вообще больная? — сказал Шелобей снизу.

— Это для общего блага…

Шелобей молча перевернул чемодан и стал его расстёгивать: хорошо упакованный, свёрнутый ракушкой, в нём лежал красный Дёрнов — всё в том же невозможном тулупе. Шелобей достал его и усадил на чемодан.

— И как это понимать? — Шелобей приблизился к Тане на расстояние «схвачу тебя за горло и задушу».

— Это был арест, — пролепетала Таня, закрываясь руками.

Народ ходил и ходил мимо — мало ли что бывает?

Дёрнов отпыхивался.

— А я вам говорю: нет никаких ментов и преступников. — Он встал, похрустел спиной и подрыгал онемевшими ногами (руки аристократом держа за спиной). — Милиционеры — самые небезразличные люди на этом свете. Арестант — видит самый животрепещущий спектакль. И только.

— Ты что там делал? — Шелобей отвернулся от Тани.

— Ну, в определённый момент от духоты я задремал. Потом Летова пел. Развяжи, пожалуйста.

Толя подставил спину: его запястья были завязаны на русский флаг (должно быть, ничего другого под Таниной рукой не оказалось). Гордый взгляд Дёрнова упёрся в красный кирпич округлых оскаленных стен:

— Так вот ты какой… Кремль…

— Борис! — взвизгнула Таня.

К Шелобею подлетел тонкий неприятный тип (быстрее мысли): он резко обнял его за шею и ткнул под рёбра какой-то палкой с крючочком, идущим кверху, — и щёлкнул курок.

— Тише… Тише… Не стоит развязывать такого опасного преступника, — прошептал он ящерицей.

Шелобей попытался проглотить слюну, но под рёбрами что-то мешалось: он осторожно облизал сухие губы. За локтём Бориса (пахнущего мятной жвачкой) он видел, как обернулся Дёрнов. Взгляд у него был — «ну и ладно».

Народ безмолвствовал и проходил, и проходил: только китайцы, заметив перепалку, стали снимать на телефоны.

— Ребят, вы объясните только, за что я арестован и почему вместо автозака у вас, блин, чемодан? — Дёрнов почесал ухо плечом.

Борис метнул взгляд:

— Заткнулся нахрен! А то хана твоему Шелобею, понял? — Он обвёл всех взглядом. — Так. А теперь мы все медленно…

Костистый кулак врезался ему в висок и прервал. Над поверженным Борисом стоял в пальто, с голыми ногами, небрежно набросанным лицом (каким-то восточным), лысый и почти без носа — некто. Он присел, подобрал наган, встал, вытянулся на цыпочках и невозмутимо проглотил его.

— Спасибо, что грохнул этого мудочёса, — сказал Толя, уже переведя руки вперёд и разгрызая флаг. — Только ты кто такой?

— Я голем, — проговорил тот медленно и странно. — Меня Аркадий Макарович, свет ему, сваял благополучный, а я после бежал в Прагу — в университеты пробовать. Правда, поступить получилось не. К тому же — совесть обратила меня на путь.

— Иоганн, ты, что ли? Я думал, ты просто кукла. — Шелобей одной рукой тёр шею, а другую протянул.

— Я некто большее. — Голем улыбнулся без губ. — Вещь в себе.

— А Кант — та же параша, — прибавил Толя тихонько.

Со Спасской башни раздались четыре протяжных удара (и ещё треть). Китайцам надоело снимать, и они ушли дальше. Остался только сочувственный японец (об этом можно было догадаться по его рыбьему лицу) в панамке и пуховике, с фотоаппаратом на шее.

Таня сидела на корточках подле подбитого Бориса, закрыв лицо ручками:

— Я не понима-а-а-а-аю!

— Ну, сварить эту кашу придумала ты. — Толя уже освободился и растирал запястья. — Я-то просто вернулся в Москву.

— А бомба! — Таня подскочила в нерве и вздёрнула носиком. — А бомба в банке из-под пива? — Она засуетилась, расстёгивая свой рюкзачок.

— Какая бомба? — Шелобей щёлкнул зажигалкой и затянул шарф как удавленник.

— Я нашла! Банка из-под пива, а в ней провода, таймер и нитроглицерина на три вагона метро! — Она выудила банку «Золотой бочки» зелёной и так с ней и осталась упрёком. — Под подоконником лежала! А кто у нас на подоконнике живёт??

Вытянутый Иоганн переводил взгляд сердобольно. Дёрнов фыркнул:

— Хя! А дома меня сколько не было? — Он посмотрел с каким-то диким прищуром. — Да ты сама её, поди, и собрала. Делать мне нечего — бомбы взрывать! Старая техника, ручной терроризм. Бунт — реакция, бунт — реакция. — Он постучал пальцем по лбу. — Нам этой махаяны не надо…

— Толя, они выбросили шкаф, ты понимаешь? Выбросили! — почти кричал Шелобей. — Некуда выходить! Везде система! — Шелобей ходил и курил отчаянно. — Только азиат — сразу смирился, а русский ещё побунтовать хочет, побуянить… А потом сядет, запыхавшийся, на кухне — и уже со всем согласный… — Он сморщился и затушил сигарету о язык.

— Мы о бомбе, кажется, разговаривали!! — напомнила Таня.

Звезда Кремля шевельнулась, любопытная.

— Барышня видит, пацан не виноват, — вступился голем с ладошкой на груди (по-старорусски).

— Ага! Вот просто из воздуха взялась она, да? Вы мне мо́зги не пудрите, умники! — Размахивая банкой, Таня бросилась на Шелобея (как курица с отрубленной головой). — Значит, твоя, да?! Твоя??

— Да не размахивай ты так! — Он отскочил.

Толя Дёрнов раздумчиво ходил, не замечая ничего.

— Отказываюсь, отказываюсь, и всё никак не откажусь…

— Это ты, да? Ты?

— Барышня, здесь вижу полное недоразумение! Теракт имеет место только метафизический.

— Ну бомба и бомба, блин. Не в чемодан же за такое.

— Не в чемодан!?? Ах ты, сибирская язва!

— Его пути кривы, а потому непопулярны.

— Просто не надо доигрывать спектакль.

— Но ведь усомниться — это страшная свобода…

— Какая древняя мысль!

— Нужна свобода и от сомнения, ну.

— Мэтр учил: ни одни слова окончательны не.

— Лишь утратив всё, мы обретаем свободу.

— Но если мир — тюрьма и все мы в ней родились, разве можем мы построить что-то кроме тюрьмы?

— Нет, это сущий бордель!

— Я вот думал в дороге: а что, если бунт-то нам навязали?

Они так и не догадались, что настоящим террористом был ты

Content

Русский бунт
Никита Немцев

БЕССМЫСЛЕННЫЙ

I

II

БЕЗДЕЛЬЯ И СОМНЕНИЯ ШЕЛОБЕЯ, ОБОЛТУСА

3

4

III

IV

V

VI

VII

VIII

23

24

25

IX

X

XI

XII

XIII

И БЕСПОЩАДНЫЙ

51

52

53