Сухих соцветий горький аромат

Ирина Вячеславовна Зорина

Дизайнер обложки Елена Владимировна Килочицкая

Редактор Тамара Александровна Суботко

Корректор Тамара Александровна Суботко

© Ирина Вячеславовна Зорина, 2020

© Елена Владимировна Килочицкая, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4498-1067-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Механизм запоминания удивителен, необъясним и до крайности своеволен. Он привык решать самостоятельно, какие воспоминания следует сохранять и лелеять долгие годы, он бросает им спасательный круг, оставляя на поверхности сознания, если они надумают сбежать и несвоевременно пойти ко дну, то и дело извлекает из нагрудного кармана, любуется и бережно возвращает на прежнее место. С другими же воспоминаниями этот механизм расправляется быстро и хладнокровно. Грубо швыряет их за борт, бесстрастно наблюдая как тёмные глубины бессознательного алчно поглощают лоскутки человеческой жизни, такие хрупкие, быстротечные и через мгновение уже несуществующие. После этих циничных манипуляций сознания жизнь превращается в набор вырванных из контекста фрагментов, на основе которых мы составляем представление о прошлом. И оно искажается, словно мы вглядываемся в картинку сквозь треснутую призму, и чудится, будто изображённая на ней рожица улыбается, а у кота нет хвоста, и поэтому он грустит.

Как память делает свой выбор? Почему он не зависит от нашего желания? Это вопросы, на которые мне не найти ответов, а может, ответов просто нет. Смог ли кто-либо когда-либо обуздать крутой нрав памяти, вложить узду в её усмехающийся рот и подчинить своей воле? Возможно, да, но, к сожалению, мне этот навык недоступен. Моя память всегда будет хранить одни не связанные друг с другом картины прошлого так же преданно, как будет уничтожать другие.

Закрывая глаза, я часто вспоминаю, как мы с отцом во дворе лепили снеговика. Я была ещё совсем малюткой, и мне казалось, будто снеговик непомерно большой. Помню, как искала два маленьких чёрных уголька, чтобы сделать из них снеговику глаза. Помню запах попкорна в цирке: мы пришли сюда с мамой, и она купила мне разноцветный шелестящий шарик в форме лошадки. Помню урок в школе, к которому я забыла подготовиться. Учитель открыл рот, чтобы произнести мою фамилию и вызвать отвечать домашнее задание, а моё сердце начало колотиться так, словно оно находится где-то в голове, в районе висков, но прозвенел звонок, урок прервался так же неожиданно, как прерывается страшный сон, и я испытала невероятное облегчение. А ещё помню взгляд парня-подростка. Он стоял в коридоре школы, прислонившись к подоконнику. Идя мимо, я повернула голову и увидела его взгляд, который моментально пронзил меня тысячей раскаленных иголок. У меня перехватило дыхание, и я поняла: он любит меня. Эта картина будет преследовать меня всю жизнь. Как мало в жизни зависит от нашего выбора, как невообразимо мало.

Глава 1

— Аня, вставай! Сколько можно спать? Выставка открывается в девять утра, а сейчас уже половина восьмого.

Неожиданное пробуждение нисколько меня не обрадовало. Не открывая глаз, я с трудом извлекла из своего сонного организма какие-то нечленораздельные звуки и вновь залезла под одеяло с головой.

— Мне нужно ещё полчаса, — еле слышно пробормотала я из своего укрытия, — преступление будить человека в такую рань в выходной день.

Конечно, моя подруга и одновременно соседка по комнате общежития №2 Минского медуниверситета не обратила никакого внимания на мой слабый протест. Через мгновение Инга начала стягивать с меня одеяло с такой силой, что я отчётливо осознала: сопротивляться не имеет смысла, но всё же мне не хотелось сдаваться так легко.

— Слушай, отстань ты от меня, сама иди на свою выставку!

— Ну, уж нет, ты обещала! — Инга ещё яростнее начала стягивать одеяло и тормошить меня. Ничего не оставалось, как сдаться.

— Я встаю, ты довольна? — хриплым голосом пробурчала я. — Пойдём смотреть на твоих кошек.

Пока я шла в ванную, моя подруга без остановки трещала о том, что завтра я, как обычно, буду весь день колесить со своим Сашкой, а ей придётся сидеть здесь и скучать, могу же я хоть один день провести с ней. Я не слушала её: эти душевные вопли мне приходилось переносить почти каждые выходные, и я знала наизусть каждое слово. Я была счастлива, а счастливым нет дела до маленьких, язвительных «шпилек», которыми иногда их пытаются задеть окружающие, бессознательно упрекая в легкомыслии. Конечно, такие колкости кажутся им уместными лишь до тех пор, пока они сами не впадут в безответственное состояние романтического счастья.

Я думала о нём — о Сашке. Вспоминала, как он смотрел на меня, когда мы в последний раз прощались возле дверей общежития. Вокруг сгущались сумерки, плотные, непроницаемые. Они укрывали нас своими холодными ладонями от посторонних глаз и клубились над головой посеребренным от мороза туманом. Саша стоял так близко, его холодные пальцы касались моего лица. Сердце замерло, подобно тому как это бывает, когда сильно раскачаешься на качелях, мне вдруг показалось, что оно вот-вот остановится. Его лицо приблизилось к моему лицу, и я закрыла глаза, ощущая тёплое дыхание на своей коже. Поцелуй обжег губы. Открыв глаза, я увидела, как на его длинных светлых ресницах дрожат крошечные звезды снежинок. Нежное, трепетное тепло разлилось по моему телу, и я крепче прижалась к нему губами, вновь закрывая глаза.

Погружённая в свои мысли, я натягивала джинсы и краем уха слушала Ингу, которая уже перешла к распорядку сегодняшнего дня. Было очевидно, что стоит включиться в разговор, иначе моя подруга весь день будет таскать меня по всему городу, и я никак не смогу вырваться из её цепкой хватки. С ней всё нужно было проговаривать заранее или, если по неосторожности, невнимательности или каким-либо другим причинам момент обсуждения был упущен, полностью покоряться, иначе конфликта не избежать.

Инга была довольно симпатичной девушкой с непослушными каштановыми волосами, завивающимися в мелкие кудри возле висков, чётко очерченным овалом лица, чёрными бровями и пухлыми губами. Она казалась очень стройной, даже худенькой, никогда не набирала вес, хотя и ела за троих. Из-за этой кукольной внешности её обладательница казалась наивной, лёгкой, по-детски непосредственной. Но в больших карих глазах с мелкими рыжими крапинами было нечто хищное, отталкивающее. Возможно, поэтому у неё было так мало друзей. Инга была на год младше меня: тогда, в 2010 году, ей исполнилось двадцать три.

Несмотря на довольно привлекательную внешность и страстный характер, моей подруге не везло в личной жизни: то она влюблялась в парней, которым была совершенно безразлична, то парень, с которым она начинала отношения, при ближайшем рассмотрении оказывался пустоголовым болваном. Она была буквально одержима мечтой о высоком блондине с карими глазами, романтичном, умном и, главное, богатом. Но эти двухметровые олигархи, наверное, жили где-то в параллельной вселенной, так как Инга не встречала никого даже отдалённо напоминавшего её идеал.

Из-за того, что с противоположным полом у неё ничего не складывалось, Инга полностью переключилась на дружбу со мной и Лерой, захватив практически всё наше жизненное пространство. Лере в данной ситуации повезло больше: она не жила в общежитии. А мне, жившей с Ингой в одной комнате, приходилось иногда силой вырываться из её хватки, подниматься на поверхность удушающей дружбы и судорожно глотать воздух.

В прошлом году разомкнуть её объятия было практически невозможно, она поработила почти всё моё время. Но десять месяцев назад в моей жизни появился Саша. Инга посчитала, что своим желанием наладить личную жизнь я предаю дружбу, и частично от обиды, частично от зависти ослабила хватку. Зацепившись за эту возможность, я установила некоторые границы. Теперь моя подруга не могла тащить меня, куда ей вздумается в любое время суток. У меня появились свои планы, и ей пришлось считаться с ними.

Недавно я пообещала Инге пойти с ней на выставку кошек, в чём теперь отчаянно раскаивалась. В придачу к этому она придумала ещё множество развлечений, осуществить которые не представлялось возможным. В понедельник намечалась контрольная по терапии, и развлекаться особенно было некогда.

— Так куда мы идём после выставки? — обратилась я к Инге.

— Ты вечно в облаках витаешь! — Инга состроила недовольную гримаску. — Повторяю уже сотый раз: я предлагаю пойти в кино, а потом погулять в парке.

— Звучит заманчиво, но когда ты собираешься готовиться к контрольной?

— Ой, хватит, старушка! Можно хоть день отдохнуть от этой зубрёжки? Расслабься, веселись! Может в бар ещё вечером сходить?

Неожиданно и совершенно не вовремя у меня зазвонил телефон. Я глянула на дисплей, затем на Ингу, соображая, стоит ли прервать беседу или всё же сбросить вызов и завершить обсуждение планов на сегодня. У Инги было её обычное упёртое выражение лица и, решив, что ей не помешает поостыть, я спокойно сказала:

— Это мама, извини, я должна ответить.

— Как обычно, любимая мамочка — многоуважаемая Лариса Аркадьевна, — саркастично усмехнулась Инга. — Ах, да, утро же, дежурный звонок. Следует ожидать ещё нескольких: в обед, вечером перед сном и пару раз между делом в течение дня. — На последних словах моя подруга, демонстративно вытянув руку, загибала пальцы один за другим, а затем с вызовом уставилась на меня.

— Инга, откуда в тебе столько желчи?! — раздражённо воскликнула я. Меня задевали её отзывы о наших с мамой отношениях, к тому же она озвучивала их с завидным постоянством.

— Или ты завидуешь, что у меня с мамой такие доверительные отношения?

— Боже упаси! — Инга отвернулась, взяла учебник по терапии и принялась бесцельно перелистывать страницы. Она выглядела такой беззаботной и по-детски простодушной, что я сразу простила ей все едкие слова и колкости.

— Алло, привет, мам, — выдохнула я в трубку.

—Доброе утро, доченька, — прозвучал спокойный, уравновешенный, знакомый голос. — Как твои дела?

— Вот собираемся на выставку кошек. Как ты?

— Иду на работу. Сегодня день несложный, пара факультативов и домой. Правда, ещё контрольную восьмого класса проверять, но это оставлю на вечер.

Всю жизнь мама проработала учителем математики в средней школе и уже давно мечтала отделаться от назойливых звонков и непослушных ребятишек, уйдя на пенсию. Но до пенсии оставалось ещё шесть лет, поэтому она предпочитала об этом помалкивать и только изредка сетовала на трудности работы и расшатанные нервы.

— Ясно, как всегда в трудах, — я взглянула на скучающую Ингу и поняла, что разговор нужно заканчивать, иначе повторного всплеска саркастичных насмешек не избежать. — Ну, хорошего тебе дня, мам.

— Спасибо. И тебе, родная. Целую.

— Можем вернуться к разговору, — сказала я Инге, положив телефон на тумбочку.

Она сразу отбросила учебник и живо вскинула на меня глаза.

— Так что ты думаешь насчёт моих предложений?

— Насчёт кино, прогулки или бара?

— Насчёт всего.

— У меня есть идея получше: давай сейчас поедем в аэропорт, купим билеты до Парижа и сегодня же глянем на Эйфелеву башню, — на моём лице играла насмешливая улыбка.

— С тобой невозможно серьёзно разговаривать! — Инга надула пухлые губки и скрестила руки на груди, что знаменовало возникновение пограничного состояния между преданной дружбой и смертельной обидой.

— Ладно-ладно, если серьёзно, ты же знаешь, что контрольная на носу, нужно готовиться.

— Как я могла забыть? — закатила глаза Инга. — Так ты никуда кроме выставки не собираешься? — разочарованно и немного раздраженно спросила она, продолжая держать руки скрещенными.

— Давай на выставку и по парку прогуляемся, а в кино в следующий раз.

— С Лерой в кино пойду.

— Лера на конференции.

— Да что такое! — негодующе замахала руками моя подруга. — Не убивать же весь день на эту никчёмную контрольную.

— Не весь, а только половину, — улыбнулась я.

— У тебя отменное чувство юмора, — фыркнула Инга. — Ладно, пусть будет твой скучный, убогий план выходного, — недовольно выдавила она, но через минуту уже напевала какую-то песенку и, похоже, была очень довольна.

Отправляясь на выставку, я не могла даже подумать, что сегодня мне придётся рассказать подруге слишком личную историю, которой не собиралась делиться ни с кем, и это обстоятельство изменит всю мою жизнь.

Глава 2

С Сашей мы познакомились уже, кажется, вечность назад, а на самом деле не прошло даже года. Той весной меня бросил парень. Денис — предпочел мне какую-то длинноногую блондинку. Я была в отчаянии, неделю никуда не выходила кроме как на занятия в университет. Но если быть объективной, то и на занятиях я присутствовала лишь формально.

Был погожий май. Цвели сады, в воздухе чувствовалась весенняя лёгкость и романтика. Лениво прищурившись, тёплое солнце медленно переваливалось с востока на запад. Словно огромный рыжий кот, оно растопыривало свои пушистые лапы-лучи, заливая улицы оранжевым светом.

Возвращаясь с занятий, я шла по безлюдной улице, озарённой перламутровым светом закатного солнца, и представляла, что весь город превратился в огромную благоухающую ванну с мыльной пеной. На деревьях красовались шапки из воздушных цветочных барашков. Ветер любовно трепал их, подхватывал белоснежные лепестки и кружился над крышами домов в очаровательном вальсе. Эта атмосфера захватила меня. Я вдруг очнулась и решила, что жить дальше намного лучше, чем упиваться горечью прошлого. Мне показалось невероятно глупым оплакивать отношения с таким ничтожным человеком, как Денис. Тёплый ветерок трепал моё платье и волосы, и мне казалось, что я вернулась в юность, а впереди ещё так много удивительного и невероятно прекрасного.

Неожиданно вспомнилось сообщение, которое я получила от неизвестного парня пару месяцев назад. Его звали Александр Князев. У него была совершенно пустая страница в социальной сети: ни информации о себе, ни фотографии. Он написал короткое сообщение: «Ты красивая. Может, познакомимся?».

Тогда это послание показалось мне поверхностным и банальным. К тому же я не была свободна. Решив отшутиться, ответила: «Если бы ты написал, что восхищён моими интеллектуальными способностями, это произвело бы на меня большее впечатление. Но так как возможности их оценить у тебя не было, я принимаю комплимент. Благодарю».

Через пару часов пришло: «Хочу исправиться. Встретимся?».

Это предложение я предпочла проигнорировать.

Сейчас та маленькая история показалась мне милой, и я улыбнулась собственным мыслям. Навстречу шёл стройный высокий молодой мужчина в коричневом твидовом костюме классического кроя. Его лицо показалось мне чрезвычайно привлекательным. Выразительные голубые глаза смотрели прямо и открыто, на несколько выдающемся вперёд подбородке с неглубокой ямочкой посередине пробивалась густая, жёсткая щетина. Прямой нос, гладкая, светлая, даже несколько бледная кожа и волосы цвета спелой пшеницы, непослушно торчащие в разные стороны и будто кричащие о своевольном, непокорном характере их владельца — всё в облике этого незнакомца было безукоризненно и приковывало взгляд.

Мужчина не отводил от меня взгляда, и я забеспокоилась: «Почему он так пристально на меня смотрит? Быть может мы знакомы? По-моему, я его впервые вижу. Да, мне показалось, он отвернулся. Мы точно не знакомы».

Из-за пристального разглядывания лица приближающегося красавца, я не заметила бордюр, споткнулась и со всего размаху грохнулась на тротуар прямо в нескольких шагах от него.

— Вы в порядке? Не ушиблись? — спросил сразу же подскочивший ко мне молодой человек.

— Я такая неуклюжая. Да, всё хорошо… спасибо… я в порядке, — бормотала я, опуская глаза и заливаясь краской.

— У вас ссадина на колене.

— Ах, ничего… всего лишь царапина.

Я начала рыться в сумочке, отыскивая салфетки.

— Давайте присядем на скамейку. Я помогу вам, — участливо предложил молодой человек.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. В сумочке я нашла средства, которыми хоть как-то можно было обработать рану, и уже хотела приступить к спасению своего повреждённого колена, как незнакомец взял меня за руку и сказал:

— Позвольте мне.

— Спасибо за заботу, но я студент-медик и могу о себе позаботиться, — ответила я, высвободив руку.

— Поверьте, я сделаю всё очень быстро, позвольте, — он протянул руку и взял салфетки.

— Вы слишком настойчивы, — я взглянула в его голубые глаза, неожиданно в груди что-то встрепенулось, — но так и быть, не буду уподобляться вам и упорствовать так же.

Он улыбнулся и, быстро обработав ссадину, перевязал её платком.

— Готово!

— Большое спасибо, — я была удивлена его ловкости. — Вы на самом деле сделали всё очень быстро и искусно. Наверное, вы врач. Или я ошибаюсь?

— Да, вы правы.

— Значит скоро я стану вашей коллегой.

— Надеюсь, так и будет, — его глаза излучали тепло и дружелюбие.

— Вы хирург?

— Нет, — улыбнулся он, — не угадали, я анестезиолог-реаниматолог. А вы?

— Терапевт.

Он посмотрел на меня и вдруг проговорил:

— Давайте я провожу вас домой.

— Что вы, не стоит! Я вполне могу идти сама, — ответила я с улыбкой. Мне было приятно его внимание.

— Саша, — незнакомец протянул мне руку.

— Аня.

— Ты далеко живёшь?

— Мы уже перешли на ты?

— Конечно, мы же познакомились, — сказал Саша, обнажая ровные белые зубы в широкой, добродушной улыбке, — не уходи от ответа.

— А какой вопрос? Извини, пожалуйста, — я была ослеплена им, очарована и невольно начала терять нить разговора.

— Я спрашивал, далеко ли ты живёшь? — смеясь, повторил вопрос Саша.

— А, нет, здесь рядом, — смущенно ответила я.

— Значит, мне нужно выбирать из ближайших кафе, чтобы пригласить тебя поужинать.

Я была сбита с толку, немного ошарашена и просто глупо улыбалась.

— Давай провожу тебя.

— Нет, правда, не стоит. Здесь близко, — словно очнувшись, проговорила я.

— Если не хочешь, не буду настаивать. Я напишу.

Он просто встал и пошел вверх по улице, оставив меня сидеть на скамейке с широко раскрытыми, полными удивления глазами. Я была растеряна, удивлена, но одновременно мне было очень смешно. Произошедшее казалось необычайно странным.

«Он определённо сумасшедший, красивый, но совершенно сумасшедший. Каким образом он собирается мне написать, даже не зная фамилии или номера телефона? Абсолютно сумасшедший», — думала я, не в силах сдержать улыбку.

Глава 3

На выставке кошек Инга чуть не купила котёнка. Я насилу вытащила её с этого мероприятия, и мы неторопливо направились к парку Янки Купалы — одному из красивейших парков в Минске. Здесь много редких сортов деревьев, а потому парк особенно хорош весной и летом. В тёплую пору года прелестные клумбы пестрят свежими цветами. Зимой же он одевается в чистый, белоснежный наряд, становится холодным и задумчивым, но не менее прекрасным.

Эта зима была очень снежной, но не морозной. Столбик термометра ни разу не опустился ниже минус десяти. Снег тихо соскальзывал с веток и медленно падал на землю. Пахло свежестью и чистотой. Что-то сказочное было в этой холодной красоте, в этих нависших над головой кипенных ветвях и парящих в воздухе снежных хлопьях.

Возвращаться домой совсем не хотелось, но когда у нас слишком озябли руки и ноги, ничего не оставалось, как отправиться в теплую комнату, где ждал горячий чай с печеньем.

Совершенно забыв о подготовке к контрольной и прочих делах, мы с Ингой пили чай и болтали о всяких глупостях. Неожиданно Инга выпалила:

— А ты знаешь, что, когда мы учились на втором курсе, я целовалась с взрослым мужиком?

— Что?! Первый раз слышу. Ну-ка, выкладывай, — я невольно придвинулась ближе к подруге, ожидая услышать очередную невероятную историю.

— В общем, у моих родителей есть друг, он меня лет на пятнадцать старше, был женат, но развёлся несколько лет назад. Всё то лето я провела у родителей в Слониме. Пару раз мы с этим мужиком виделись, когда он приходил к отцу, но разговаривали мало. Как-то раз я встретила его в магазине, он помог мне донести сумки домой. Уже смеркалось. Я хотела взять сумки, но он потянул меня за запястье и говорит: «Ты меня с ума сводишь, Инга». Всё, что было потом, произошло слишком быстро, я и опомниться не успела, как этот мужик схватил меня и впился в губы, — Инга тряхнула кудрями. — Я этого не ожидала, но, боже мой, мне понравилось!

— Ого! И что было потом? — внешне я старалась сохранять спокойствие и невозмутимость, но у моего внутреннего Я от удивления отвисла челюсть.

— Ничего, — небрежно бросила моя подруга, — мы больше толком не общались. Я старалась его избегать. Согласись, зачем мне этот старик? Он тоже, я думаю, понял, что сморозил глупость, поэтому с тех пор вёл себя прилично.

— Думаешь, у него прошли чувства?

— Не знаю, я никогда не думала о его чувствах.

— Жестокая ты. Может, он там мучается и плачет в подушку, неужели тебе на самом деле всё равно?

— Да. А почему мне должно быть не всё равно? — Инга закатила глаза и капризно опустила уголки губ. — Я же тебе говорю, он друг моих родителей, ему уже лет тридцать восемь, наверно. Мне такие подарки судьбы ни к чему. К тому же, он не в моём вкусе.

— Ты никогда не рассказывала мне об этом случае, — задумчиво протянула я.

— Перестань, можно подумать, ты мне всё рассказываешь, — она недоверчиво покачала головой и вперила в меня взгляд своих больших крапчатых глаз. — Я вот понять не могу, зачем ты начала тогда с Денисом встречаться, у него же на морде написано, что он бабник?

— Просто хотелось романтики, счастья какого-то, — я растерянно отвела глаза, — не знаю, наверное, устала ждать принца.

— Какого-то определённого принца? — с хитрой улыбкой спросила Инга.

Я была удивлена проницательности своей подруги, но не подала виду: мне не хотелось отвечать на её вопрос.

— Скорее графа, — пыталась отшутиться я, — Монте-Кристо.

Инга нахмурилась, она явно ожидала другого ответа.

— Расскажи лучше о своих сердечных делах. Может, встретила кого-нибудь? — попыталась я перевести тему.

— Ты прекрасно знаешь, что я жду своего кареглазого блондина, который полюбит меня до беспамятства и увезёт куда-нибудь подальше отсюда. Но, к сожалению, он не торопится на встречу со мной, — она подалась вперёд. — А вот ты явно пытаешься отвертеться. Чувствую, что-то не договариваешь. Я тут разоткровенничалась, а ты отмалчиваться вздумала? Обижусь и всё тут, — категорично подытожила моя подруга.

— Во-первых, я не заставляла тебя рассказывать о своих поцелуях. А во-вторых, мне и рассказывать-то особенно нечего, — ответила я, скрещивая руки на груди, тем самым пытаясь защититься от вероломной интервенции в личную жизнь.

Это была моя последняя попытка избежать разговора о своём далёком прошлом, но, взглянув на Ингу, я поняла, попытка с треском провалилась.

Глава 4

Была середина апреля. Тёплые солнечные дни резко сменялись тоскливыми похолоданиями с пронизывающим, всюду проникающим ветром. За пару часов погода могла поменяться раз пять. Эта неустойчивость — с разорванным в клочья небом и разметавшимися по нему зеленеющими ветвями расшатывала нервы.

Я заканчивала девятый класс. Как и большинство девчонок в этом возрасте, я мечтала о романтике и первой любви, которая, как говорят, остаётся в памяти на всю жизнь.

Был обычный день. Помню, как мы с Леной шли по коридору школы, она рассказывала о чём-то незначительном в мельчайших подробностях, а я пыталась уловить суть, которая без конца от меня ускользала.

Лена была талантливым художником и необычайно умной девчонкой, самой умной и начитанной в нашем классе, но имела слабость разводить болтовню о всяких глупостях, которые никому не были интересны. Её фигура плотная, если не сказать полная, из-за широких плеч и узких бёдер напоминала мужскую. Небольшие зеленовато-серые глазки казались слишком уж маленькими в сравнении с румяными, словно наливные яблоки, щеками и мясистым подбородком. Свои белокурые волосы она гладко зачёсывала назад и завязывала в хвост, от чего её и без того круглое лицо казалось ещё круглее. Из-за полноты над ней часто подшучивали одноклассники, но всегда по-доброму, её весёлый нрав, лёгкость характера и острота ума не позволяли злым языкам произнести ничего обидного, а уж добрым и подавно. Её все любили, все хотели с ней дружить, все стремились попасть в её компанию. А мне повезло больше остальных — я стала её лучшей подругой, чем несказанно гордилась.

Мы шли по коридору, Лена болтала, а я лишь слушала, периодически кивала головой да поддакивала, и тут неожиданно моя подруга перешла на шёпот:

— Боже, на кого это он так уставился?

Возле окна стоял десятиклассник Марк Громов — красавец-брюнет атлетического телосложения, с широкими округлыми плечами, массивной спиной и крепким торсом. Его крупные руки, расслабленно опирались на подоконник. Черты лица казались грубыми, не по возрасту мужественными. Гладкая чистая кожа немного блестела на высоком лбу и висках, словно намасленная. У него был ровный, прямой нос, густые угольно-чёрные брови и выразительные глаза цвета талой воды. Весь его облик дышал силой и уверенностью. Он был недосягаемой мечтой многих девчонок нашей школы, так как всегда оставался холодным к их симпатиям. Многие девушки давно оставили попытки околдовать его своими чарами и лишь украдкой страстно поглядывали в его сторону да томно вздыхали.

Я посмотрела на него, наши взгляды встретились. У меня вмиг подкосились ноги, дыхание прервалось. Я поспешно опустила глаза и ускорила шаг, пытаясь совладать с собой.

— Аня, да это же он на тебя так смотрит, — снова зашипела Лена, с трудом пытаясь поспеть за мной, — ты посмотри, дыру в тебе сейчас прожжёт.

Когда мы зашли за угол, я остановилась и взглянула на хитро улыбающуюся подругу.

— Он на тебя запал, — уверенно заключила она.

— Тебе показалось, — ответила я, пытаясь сдержать улыбку, — этого не может быть.

— Посмотрим, — подмигнула моя подружка, и мы расхохотались.

В подростковом возрасте можно влюбиться в человека, лишь мельком увидев его на улице или встретившись взглядом, или получив от него любовную записку. Внешне привлекательный объект, дополненный добродетелями, которыми он, несомненно, должен обладать, может вызвать в юном сердце невероятно сильные чувства, сродни помешательству. И чем острее и мучительнее страдания, производимые недоступностью предмета нежной страсти, тем романтичнее кажутся душевные порывы.

На протяжении нескольких недель на каждой перемене Марк стоял возле одного и того же окна и, когда я проходила мимо, смотрел на меня так, что сердце начинало выплясывать какую-то невероятную чечётку.

Напряжение достигло предела, я чувствовала, что должно что-то произойти. Мечты о нём преследовали меня везде. Даже закрывая глаза, я видела самоуверенного парня с обжигающим взглядом. В моём сердце поселилось неизведанное чувство, которое разрасталось в груди, проникало в лёгкие, заменяя собой воздух.

Учебный год приближался к концу, все ждали летних каникул. Я же ждала лишь определённости в отношениях с Марком, которая так и не наступала. Лена постоянно подталкивала меня к решительному шагу — подойти к нему самой и признаться в чувствах, но я не была готова к подобному и просто ждала.

Однажды во время урока всемирной истории я шла по пустынному коридору школы в учительскую, меня отправили за журналом. Погруженная в свои мысли, я не заметила, что по лестнице кто-то спустился и идёт мне навстречу. Лишь когда приближающийся человек оказался на расстоянии пары метров от меня, я осознала, что это Марк. Он замедлил шаг, я сделала то же.

— Привет, Аня — сказал он, поравнявшись со мной, и снова в его глазах блеснул огонёк, заставлявший трепетать моё бедное сердце.

— Привет, Марк — ответила я, чувствуя, что не смогу без дрожи в голосе произнести больше ни слова.

Какое-то время мы стояли молча и смотрели друг на друга.

— Мы можем встретиться сегодня?

— Да, — кивнула я и улыбнулась.

— В семь вечера буду ждать тебя возле черёмухи.

Так уж повелось, что огромная черёмуха, растущая возле школьного двора, была для нас чем-то вроде символа любви. Назначить встречу возле этого дерева уже было в своём роде признанием в чувствах. Под раскидистыми, усыпанными цветами ветвями разливался одурманивающий аромат, и влюблённые парочки, словно пчёлы, притягивались к зелёному гиганту магнетической энергией. Учитывая легенды, которыми была овеяна старушка-черёмуха, я догадывалась, что могло значить предложение Марка Громова встретиться именно там.

Лишь только прозвенел звонок на перемену, я подскочила к своей подруге.

— Что произошло? Ты когда вернулась, светилась вся, я заметила, — наклонившись к моему уху, заговорщицки проговорила Лена.

Я схватила подругу за руку и потащила в коридор, где было меньше любопытных ушей и взглядов.

— Когда за журналом ходила, встретила Громова в коридоре, — начала я с волнением в голосе.

—И-и-и-и? — нетерпеливо протянула Лена.

— Он хочет встретиться со мной вечером… возле черёмухи.

— Сойти с ума и выйти в поле! Наконец-то! — с задором воскликнула подруга, всплеснув своими пухлыми ручками.

— Мне самой не верится, — на выдохе проговорила я. — Я не сплю? Это не сон?

— Никакого сна, всё настоящее, — подружка ущипнула меня и расхохоталась.

Мы стояли возле окна оживлённые и восторженные. Я присела на широкий подоконник и посмотрела на улицу. Ветер гнал серые тучи по холодному, неприветливому небу, но, глядя в окно, я не видела унылой, грустно-промозглой серости, мне представлялось, что небосвод заливает тёплое, неистовое солнце, которое сияло внутри меня, согревало сердце, беспрестанно разрасталось, то и дело норовя вырваться из грудной клетки наружу.

Около семи вечера, подходя к условленному месту, я сходила с ума от волнения: руки холодели, по телу проходила нервная дрожь. Пронизывающий ветер трепал мои волосы и заставлял зябко кутаться в плащ. Впереди виднелась белая крона черёмухи. Под деревом я разглядела человека, нервно переминающегося с ноги на ногу. Хотя человек стоял ко мне спиной, и лица разглядеть было невозможно, я точно знала, что это он. Моё сердце начало колотиться ещё сильнее. Я замедлила шаг и сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. В этот момент Марк повернулся и, увидев меня, радостно заулыбался.

— Я боялся, что ты не придёшь.

— Не могла не прийти.

— Эти слова вселяют в меня надежду.

Несколько секунд мы молчали, не решаясь начать разговор о том, что волновало нас обоих. Я взглянула на Марка. Он сделал шаг, приблизившись ко мне, и взял за руку.

— Аня… я не знаю, как начать, хоть и прокручивал в голове слова, которые собирался сказать, уже, наверное, сотню раз, — он сделал паузу, свободной рукой взял прядь моих волос, она рассыпалась и заструилась между его пальцами. — У тебя такие красивые волосы. Сегодня нет солнца, но они всё равно сияют отполированной медью, — он опустил руку и заглянул мне в глаза, — я влюблен в тебя. Твой образ поселился в моей душе и стал частью меня, не могу расстаться с ним даже во сне. Я ничего не могу делать, ничем не могу заниматься, всё потеряло для меня интерес, мысли о тебе стали всей моей жизнью.

Мне казалось, что я теряю равновесие и проваливаюсь в другое измерение. Там только он и этот оглушительный аромат цветущей черёмухи.

— Я тоже люблю тебя… так сильно… и уже, кажется, так давно, — тихо прошептала я.

Глава 5

После свидания с Марком всю ночь я провела без сна. Счастье с головой накрывало меня бушующими волнами, перехватывая дух и заставляя бессмысленно улыбаться в темноте. Закрывая глаза, я вспоминала каждое сказанное им слово, каждый взгляд, каждый вздох снова и снова. Я пыталась уснуть, но сон неуклонно бежал от меня, заменяясь всё новыми и новыми воспоминаниями.

На следующий день Марк ждал меня возле дверей школы. При виде его улыбки и влюблённых глаз я подбежала к нему и бросилась на шею. Он подхватил меня так легко, будто я была совершенно невесомой, и закружил на месте.

— Уже соскучился, — прошептал он, наклоняясь к моему уху.

— Я всю ночь не спала, не могла поверить, что это происходит со мной, что ты меня любишь.

— Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя и буду повторять это, пока ты не поверишь.

— Сдаюсь, — рассмеялась я, — верю. Больше никаких сомнений.

До звонка мы стояли на первом этаже и никак не могли расстаться. Мимо проходили одноклассники, друзья и знакомые, щедро одаривая нас любопытными, а иногда и завистливыми взглядами. Через пару часов вся школа будет знать, что мы пара, и все девчонки станут люто меня ненавидеть. Но это не казалось мне проблемой, я даже жаждала их ненависти и зависти, эти неприглядные чувства других тешили моё самолюбие и ещё сильнее подогревали интерес к Марку.

Мимо прошла и Лена, она многозначительно подмигнула мне, шепнув: «Жду подробностей», и торопливо засеменила прочь.

— Подруга? — осведомился Марк.

— Да. Сейчас будет терзать меня расспросами, пока не выведает всё до малейших подробностей.

Марк хмыкнул, но ничего не сказал. Прозвенел звонок. Я взглянула на него, а он, угадав мои желания, крепко прижал меня к себе. Мы стояли молча, слушая удары сердец и затихающий шум коридоров.

— Мне пора, — тихо сказала я.

— Да.

— До скорого.

Я улыбнулась ему и пошла по пустому гулкому коридору. Марк, не отрываясь, смотрел мне в след, пока я не скрылась из виду.

— Ну как всё прошло? Вы теперь официально парень и девушка? Он признался в любви? — засыпала меня вопросами Лена, как только прозвенел звонок на перемену. — Хотя у тебя на лице всё написано, можешь не отвечать.

— Ленка, я не могу поверить своему счастью, — восторженно выдохнула я.

— Ух, я так за тебя рада! — взвизгнула Ленка и бросилась меня обнимать.

День прошёл в каком-то романтически-счастливом тумане. Я ничего не понимала, не осознавала и думала только о Марке. Педагоги поглядывали на меня с подозрением, но ничего не говорили. Лишь один учитель математики сделал мне замечание, сказав, что я витаю в облаках, стала какой-то необычайно рассеянной и вообще совсем на себя не похожа.

После уроков, надевая плащ, я случайно сунула руку в карман и обнаружила записку. Нетерпеливо развернув её, я впилась глазами в аккуратно выведенные синей шариковой ручкой буквы.

«Сегодня в 15.30 на Советской возле часов. Люблю тебя.

Твой М. Г.»

Советская — центральная улица Бреста. Она примечательна картинными фасадами домов с длинными вереницами балконов, необычными крышами, на одной из которых вполне мог бы жить всем известный с детства Карлсон и, конечно, аллеей фонарей.

По причине эдакого «комплекса Емели» или, проще говоря, непреодолимого желания халявы любой белорус, как и русский, любит всё, что можно потереть, поскрести, во что или на что можно влезть, посидеть и, прости господи, поскакать на счастье. Советская изобилует скульптурами, для этих целей предназначенными. Но даже если скульптуре предназначалось исполнять лишь декоративную функцию, она всё равно неизбежно оккупируется местными жителями и туристами и через пару месяцев будет бесстыдно блестеть своими натёртыми боками. Так на Советской были отполированы одиноко стоящий и зазывно поглядывающий по сторонам «Счастливый сапог», красноречиво обещающий «… доход неслыханный и в делах денежных везение…». Гигантских размеров «Кошелёк с монетами», разве мимо такого пройдёшь? Скульптура «Старый фонарь», представляющая собой валун, с начертанным на нём приказом об учреждении должности фонарщика, который ежедневно обязан зажигать фонари, как только сядет солнце. До скульптуры летучей мыши с фонарем в цепких когтях, расположенной на самом верху валуна, дотянуться может не каждый, но тот, кому дотянуться всё же удалось, тёр всё, до чего доставали проворные пальцы. Скульптура «Старый город» — излюбленная для молодожёнов. На крыше бронзового дома влюблённая кошачья парочка блаженно жмурится на солнце, а чуть ниже, расположившись на тонком карнизе, навострив уши, сидит кот-любовник, который, видно, еле успел вовремя унести ноги. Молодожёны любят чесать за ушком незадачливого любовника, скорее всего, тем самым пытаясь его задобрить и предотвратить образование любовного треугольника в собственной жизни. Это далеко не весь перечень счастливых амулетов, которые суеверные горожане усердно натирают ладонями, скребут подошвами ботинок, усердно привлекая на свою сторону капризную фортуну.

Пешеходный участок улицы начинается от перекрёстка с Пушкинской и отмечен часами с круглым позолоченным циферблатом и римскими цифрами. Возле этих самых часов Марк и назначил мне свидание.

В тот день с самого утра погода радовала долгожданным потеплением. Я шла по широкой, пустынной улице и наслаждалась солнечным светом, нескончаемыми потоками лившимся с синего небосвода на моё счастливое лицо. Каблуки кожаных ботинок глухо стучали по камню, а серебристые пуговицы плаща игриво поблёскивали на солнце своими выгнутыми спинами. Достигнув часов, стоящих на перекрёстке, словно бдительный страж, и торопливо выстукивающих секунды, я огляделась в поисках парня с глазами цвета талой воды. Он стоял немного поодаль, подставив лицо тёплым лучам весеннего солнца и закрыв глаза. На нём были голубые джинсы, коричневые замшевые ботинки и светлый плащ, полы которого колыхались от лёгкого дуновения ветра. Солнце блестело в его густых чёрных волосах оранжевыми искорками. Я тихо подошла сзади и, не произнося ни слова, положила голову ему на плечо. Он вздрогнул, резко повернулся ко мне и улыбнулся.

— Я уже начал беспокоиться, что ты могла не найти записку. Стою тут и думаю, лучше бы сказал всё с утра, когда мы на первом этаже стояли, — произнёс он, обнял меня и поцеловал в щёку.

— Я на самом деле могла её не найти. Уже когда собиралась идти домой, совершенно случайно сунула руку в карман и обнаружила записку. Это было так неожиданно и приятно, — взволнованно сказала я. — Куда мы теперь?

— Это моя самая любимая улица в городе, гуляя здесь, мне кажется, что я попадаю в сказку, на душе становится как-то тепло и спокойно. Хотелось побыть здесь с тобой.

— Да, здесь в самом деле хорошо.

— Но прогулка по Советской — это далеко не всё, что я запланировал.

— Ты меня интригуешь.

Марк хитро прищурился.

—Давай пройдёмся вниз по улице к автобусной остановке.

— Мы куда-то поедем?

— К месту, где живёт свобода. Потерпи, позже всё увидишь.

Мы держались за руки и медленно шли по залитой солнцем мостовой. Марк посмотрел на меня и сказал:

— А знаешь, отец запретил мне с кем-либо встречаться до окончания школы.

— Почему? — удивлённо спросила я. Несколько раз я видела его отца в нашей школе, он помогал с доставкой оборудования в компьютерный класс. Это был мужчина, крепкого телосложения, с маленькими внимательными синими глазками. Мне он показался весёлым и приветливым, было трудно поверить, что этот человек запрещает сыну думать о девчонках.

— Он очень надеется, что я смогу поступить в хороший университет на историка. Но в последнее время я забросил занятия, мне как-то не до истории было, — Марк подмигнул мне, — всё о тебе думал и больше ничего в голову не лезло. Отец нашёл мои стихи и понял, что дело в девушке, он запретил мне даже думать о свиданиях до тех пор, пока не поступлю. Именно по этой причине я долго не решался подойти к тебе и объясниться.

— Ого… Я не предполагала, что дело так обстоит, — меня охватила растерянность и недоумение. — Значит, отец даже не догадывается, что ты сейчас со мной?

— Да, и он не должен догадаться. Ты же меня не выдашь? — смеясь, спросил Марк.

— Всё зависит от твоего поведения, — усмехнулась я.

— Ах, вот ты какая, — Марк крепко обнял меня, и мы рассмеялись.

— Мне послышалось или ты сказал, что пишешь стихи? — вдруг вспомнила я случайно обронённые Марком слова.

— Иногда.

— Может прочтёшь?

— Как-нибудь прочту, обещаю.

Мы замолчали. До остановки оставалось метров двести, вокруг сновали спешащие куда-то люди с портфелями, сумками и суетливо роящимися в головах мыслями.

— Раз уж ты рассказал про отца, думаю, и мне стоит признаться, — начала я, — мне родители тоже не разрешают встречаться с парнями. Сегодня я сказала маме, что пошла к Лене, а Лену попросила подстраховать на случай, если мама решит проверить, точно ли я у неё. Чувствую, я скоро погрязну во лжи.

— Хм, неожиданно. А из-за чего у тебя такая обстановка? — в свою очередь изумился Марк.

— Не знаю даже, как тебе сказать. Меня всегда воспитывали так, что на первом месте должна быть учёба, и я ещё ребёнок, а дети на свидания не ходят. Вообще у нас много правил, и я должна стараться всегда их соблюдать. Нет, ты не подумай, — спохватилась я, увидев серьёзное лицо Марка, — у нас в семье замечательные отношения, просто родители всегда хотели, чтобы я выросла хорошим, достойным человеком, поэтому я стараюсь совершать поменьше ошибок, а лучше вообще их не совершать.

— Мне кажется, не совершать ошибок всю жизнь невозможно, да и просто скучно. Не думаю, что от нескольких маленьких проступков можно вдруг стать плохим человеком.

— Не знаю… я привыкла думать…

— Расслабься, — перебил меня Марк и взял за руку — ты сейчас со мной, не нужно много думать и переживать. Давай забудем обо всём и просто повеселимся.

— Согласна, — проговорила я, с усилием отрываясь от своих противоречивых мыслей.

Через минуту мы уже стояли на остановке и ждали автобус. Я чувствовала, что атмосфера стала напряженной, поэтому попыталась разрядить обстановку:

— Получается, у нас запретная любовь, — кокетливо улыбаясь, я взглянула на своего спутника.

— Выходит, что так, — рассмеялся он, — и должен заметить, этот факт добавляет в наши отношения остроты.

Через несколько минут мы отправились к маленькой полупустой деревеньке в пригороде Бреста. Ехали мы довольно долго и всё время без умолку болтали о детстве, завершившемся совсем недавно, о живописных видах, открывавшихся из окна, о книгах, которые запали в душу, о музыке и обо всём на свете. Достигнув конечной остановки, мы пешком направились к видневшемуся впереди лугу, за которым возвышалась пышная роща. Посреди густо-зелёного луга стояла заброшенная водонапорная башня.

— Мы идём в башню? — озадаченно спросила я, стараясь не отстать от Марка.

— А ты когда-нибудь была внутри?

— Нет, никогда. Я вообще здесь впервые.

— Так и думал. Значит, не зря решил тебя привести именно сюда. Тебе понравится.

Мы шли по лугу и вдыхали весенний, тёплый аромат земли и свежей молодой травы. Видневшаяся впереди водонапорная башня, некогда аккуратно облицованная красным кирпичом, а теперь сплошь покрытая трещинами и щербинами, возвышалась подобно дряхлому, забытому временем великану. На самом верху башни зияли тёмные проёмы продолговатых окошек, вместо дверей прямо напротив нас открывался беззубый краснокирпичный рот с неровными, сколотыми краями.

Марк взял меня за руку и потянул к проходу. Внутри башни валялись разломанные кирпичи и щебень, шершавые серо-коричневые стены устремлялись к конусовидной, сильно пострадавшей от времени и дождей черепичной крыше, и терялись в полумраке свода. Всё вокруг было покрыто толстым слоем жёлто-серой пыли, что придавало угнетающий вид этому заброшенному помещению. Наверх к небольшим проёмам, через которые внутрь сооружения лился дневной свет, вела старая винтовая лестница без перил, напоминавшая гигантскую змею, любовно обвивающую грубые холодные стены.

Оглядевшись, я заметила, что здесь довольно интересно, и уже собиралась выйти из башни, как Марк направился прямиком к располагавшейся справа от входа лестнице.

— Неужели ты хочешь подняться наверх? — испуганно спросила я.

— Конечно. А для чего же мы тогда сюда забрались? Не бойся, я пойду впереди и буду крепко держать тебя за руку.

— Ты хочешь, чтобы и я поднялась с тобой?! — в ужасе вскрикнула я.

— Конечно, — улыбнулся Марк и протянул мне руку.

Я стояла как вкопанная. Страх высоты мучил меня с самого детства, и я до сих пор не могла его преодолеть.

Марк вызывающе глянул на меня:

— Ты хочешь, чтобы я отныне называл тебя трусихой?

— Я и есть трусиха, — мой голос срывался и дрожал от страха и возмущения, — ужасно боюсь высоты, а у лестницы нет перил!

— Иногда стоит преодолевать свои страхи, — Марк снова протянул мне руку и уже не опускал её, настойчиво глядя мне прямо в глаза.

Я колебалась.

— Давай же, — уговаривал он, нежно касаясь моих похолодевших пальцев.

— Так и быть, — сдалась я, — только не торопись, давай подниматься медленно.

Мы осторожно шагали по каменным ступенькам, в ушах оглушительно шумела пульсирующая кровь. Я старалась не смотреть вниз и по сторонам. Глядя себе под ноги, я крепко сжимала руку Марка и нерешительно продвигалась вперёд. Наконец, мы добрались до самого верха и остановились возле проёма, представляющего собой окно. Вид, открывшийся нашему взору, был завораживающим: зелёная, задумчивая роща тянулась ветками к вечерним солнечным лучам, вдалеке извивалась серебристо-серая речушка, которая уже успела вернуться в свои берега после весеннего паводка, а прямо перед нами простирался великолепный бархатный луг.

— А-а-а-а-а-а-а!!! — громко и весело закричал Марк, раскинув руки в стороны, и заразительно рассмеялся. — Крикни и ты, — воодушевлённо предложил он, задыхаясь от порывов ветра, влетающих в проём.

Мне было неловко орать во всё горло наверху заброшенной башни, но и отказаться было неудобно. Немного поколебавшись, я собралась с духом и крикнула. Крик получился слабый и вымученный.

— Нет, так дело не пойдёт, давай громче, чтобы у меня уши заложило. Надо отключиться, не думай ни о чём, — Марк подмигнул и заорал снова, что было силы.

Я понемногу начинала заражаться его возбуждённым настроением. Забыв обо всех правилах приличия, я крикнула во всё горло. Крик эхом отразился от конусообразных сводов башни и растворился в тишине. Мне стало невероятно легко, будто какая-то часть меня освободилась от оков тела, и неслась навстречу ветру и сияющему лазурью небу.

— Ну, как? — спросил Марк.

— Это будто внутри меня жил ветер, — задыхаясь, проговорила я, — но я не догадывалась об этом, пока он только что ни вырвался из груди.

— Да-да, так и есть! Невероятное чувство, правда?

Когда мы ехали в полупустом автобусе домой, уже наступил вечер. Огромное рдяное солнце заливало улицы золотисто-рыжим светом. Марк смотрел на меня пламенным взглядом, и мне становилось не по себе, я терялась и не могла произнести ни слова. Марку же слова были не нужны, за него красноречиво говорил обжигающий, любовный взгляд.

— Я счастлив, — тихо сказал он, — наверное, так счастлив я никогда не был.

Если бы он только знал, как счастлива была я.

Глава 6

Учебный год закончился, но из-за запрета родителей мы с Марком не могли видеться так часто, как нам этого хотелось. Редкие встречи, опасность быть разоблаченными подогревали наш интерес и увлеченность друг другом. Мы теряли рассудок, упиваясь своей первой любовью, пропитанной неистовым накалом чувств, схожим с помешательством. Мы лгали родителям, то сообщая, что отправляемся к друзьям, то придумывая какое-либо культурное мероприятие, на котором нам непременно необходимо появиться, а сами бежали в объятья друг друга. Однажды среди ночи, когда родители легли спать, я даже решилась потихоньку выскользнуть из дома, и мы всю ночь гуляли по безлюдным улицам, вдыхая аромат ночи, растворяясь в темноте и чувствах друг друга. Мы забывали обо всём, ничего не существовало в нашем ограниченном восприятии, кроме образа возлюбленного, кроме этих коротких мгновений долгожданных встреч.

Любовь возвышает человека над обыденностью, преображает его: глаза сияют счастьем, лицо без всякой видимой причины озаряет улыбка, и весь облик излучает какую-то неизъяснимую лёгкость, спокойствие и умиротворённость. Рано или поздно окружающим становится ясно — что-то происходит. От внимания наших родителей, которые знают своих детей лучше других, эти изменения ускользнуть не могли.

В середине июня мама сообщила мне, что через неделю мы всей семьёй отправимся к тётке, которая жила в тихом посёлке Дедеркой, примостившемся на берегу Чёрного моря. Галечный пляж этого курортного городка окаймлён железной дорогой, невысокими горами и пышными лесами. Дедеркой, как и весь Краснодарский край, изобилует живописными пейзажами, горными речушками и шумными водопадами, чем и привлекает толпы туристов. Срок нашего пребывания в гостях не был оговорен заранее, мне было сказано лишь то, что мы пробудем там не меньше месяца.

Я была рада отправиться в небольшое путешествие. Море всегда было моей страстью. Я любила, закрыв глаза, слушать тихий шелест набегающих на гальку волн и ощущать нежное прикосновение солоновато-влажного воздуха к разгоряченной зноем коже. Могла провести весь день, плавая в бездонной синеве, смеясь и разбрасывая во все стороны серебристые брызги.

И хотя я не могла не предвкушать с наслаждением представляющуюся возможность вновь увидеть море и встретиться с родственниками, мне было невероятно тяжело расстаться с Марком. Сердце ныло от осознания предстоящего расставания, тоски и некоего неосознанного тревожного предчувствия.

За день до моего отъезда мы с Марком встретились в небольшом сквере возле набережной. Вечерело. Рудые лучи заходящего солнца пробирались сквозь густую листву раскидистых ив и золотыми пятнами ложились на каменные дорожки. Ветер не дул вовсе, и воздух нависал над нашими головами тяжелым, душным покрывалом.

Когда мы приблизились к самой реке, обрамлённой высоким бетонным парапетом, Марк быстро повернулся ко мне, оживлённо сверкнув глазами:

— Потанцуем?

— Где? Здесь? — удивилась я.

— Да. А что тебя смущает?

— Здесь столько народа. Все смотреть будут.

Марк потянул меня за руку к безлюдной площадке.

— Да ну, ты с ума сошёл! Не буду я танцевать!

— Объясни мне, почему мы не можем здесь потанцевать? — глядя с вызовом мне прямо в глаза, недоумевал Марк.

— Мне неудобно… я смущаюсь… да и вообще, это странно, здесь же нет музыки.

— Послушай, это наш прощальный вечер, наша жизнь, мне плевать на всех этих людей и на то, что они думают, мне плевать на то, что нет музыки, я хочу танцевать с тобой сейчас, — он положил руку мне на талию и резко притянул к себе, — и мы будем танцевать, хочешь ты этого или нет!

Я рассмеялась. Мы танцевали, легко ступая по тёплому асфальту. Окружающее вдруг стало нереальным, далёким. Прижавшись к Марку, я чувствовала, как часто бьётся его сердце, ощущала его дыхание на своей шее, меня переполняли чувства к этому своевольному, такому незаурядному, совершено непредсказуемому парню. Он наклонился к моим губам, его пылкий взгляд скользнул по моему лицу, я закрыла глаза и от волнения буквально затрепетала в его руках. Он помедлил немного, с наслаждением глядя на моё взволнованное ожиданием лицо, затем его сухие губы крепко прижались к моим чуть приоткрывшимся губам, и мы растворились в долгом горячем поцелуе.

В небе летали чайки и, пронзительно крича, провожали тонущее на западе огненно-красное блюдце-солнце. Откуда ни возьмись, налетел прохладно-свежий ветерок и начал трепать край моего платья, играть с кирпично-рыжими прядями волос, рассыпая их по плечам. Где-то далеко чирикали стайки перепуганных воробьёв. Но мы не замечали движений и голоса этого мира, для нас он перестал существовать.

— Я уже скучаю, — шептал Марк.

— Я тоже… не хочу никуда уезжать, хочу остаться с тобой.

— Оставайся.

— Мне жаль… так жаль, что я не могу.

Мы долго стояли, не размыкая объятий. Я прижалась к груди Марка, закрыла глаза и старалась запомнить его запах.

— Когда ты вернёшься?

— Я не знаю. Родители говорят, что пробудем там месяц, может, и дольше.

— Тогда давай договоримся о месте встречи.

— Да, ты прав. Я же не смогу позвонить тебе или в гости пожаловать, чтобы сообщить о своём прибытии.

— Через месяц я каждый вечер в пять буду ждать тебя возле часов.

— И как только я приеду, сразу пойду туда.

— Я люблю тебя, Аня, и буду ждать с таким нетерпением… ты даже представить себе не можешь с каким, — рассмеялся Марк и притянул меня к себе, — в твоём присутствии я слова забываю.

Я долго смеялась, а потом нежно шепнула ему на ухо:

— Люблю тебя так сильно…

Глава 7

С того лета 2002 года прошло всего семь с половиной лет, но как же изменился наш мир. Сейчас у каждого есть мобильный телефон, благодаря которому можно связаться с человеком, находящимся на другом конце планеты, страничка в социальной сети и тому подобные порождения прогресса, теперь уже обыденные, всем известные и вездесущие.

Мы подростками, для связи использовали обычный домашний телефон, бумажные письма, которые теперь относятся к разряду древностей, и просто приходили друг к другу в гости, чтобы поделиться новостями или сообщить что-то важное.

В то далёкое лето, уезжая на море, я не никак не могла предположить, что поездка затянется так сильно. Мы вернулись домой в конце августа. Папа уехал, как только закончился его отпуск. Мама же временно не работала, и мы решили ещё месяцок погостить у тёти.

В первый же вечер после приезда в половине четвертого я уже стояла возле часов на Советской. Казалось, что время стало вязким, инертным, стрелка на часах еле двигалась, оттягивая приближение долгожданной встречи, и это меня ужасно раздражало. Пока я судорожно перебирала в голове слова, которые хотела сказать Марку, большая угольно-чёрная стрелка часов подобралась к двенадцати, обозначив тем самым наступление пяти часов вечера. Сердце взволнованно забилось, я вся была как на иголках, в голове крутились тревожные мысли:

«Вдруг он не придёт?» — с замиранием сердца думала я. «Нет, он же обещал каждый вечер ждать меня здесь», — сразу же отвечала я самой себе. «А вдруг ему надоело ждать так долго, и он перестал приходить?» — вновь не унималась моя постоянно работающая голова. «А вдруг он больше не любит меня?» — испуганно повторяла я самый страшный вопрос. — «Вдруг он познакомился с другой девушкой?».

В тот вечер я прождала Марка два часа, но он так и не пришёл. В последующие несколько дней всё повторилось снова. Тревога внутри меня выросла до невероятных размеров, ситуация неопределённости из-за отсутствия какой-либо информации угнетала и изводила меня.

Через неделю после приезда я отправилась к Лене, чтобы выяснить, не знает ли она чего-нибудь о Марке, да и просто поболтать с подружкой, по которой очень соскучилась. Увидев меня, Лена ударилась в сумасшедший восторг. Она визжала, обнимала меня и подпрыгивала на месте, словно трёхлетний ребёнок, которому вернули потерянную любимую игрушку.

Мы пили чай с пирожными и рассказывали друг другу, как проводили это лето. Я без устали щебетала о красотах краснодарского побережья, о прозрачной лазури тёплого, словно парное молоко, моря и о радушном гостеприимстве этого щедрого края. Лена говорила об уроках живописи в столице, которые ей оплатили родители, и поездке к старшей сестре в Гомель. После часа беседы любопытство моей подруги пересилило чувство такта, и она с жаром выпалила:

— Что там у вас с Громовым?

— Я и сама не знаю, — опустив глаза, печально ответила я.

— Что случилось?! У вас же всё так хорошо было! — воскликнула Лена, её лицо мгновенно приняло обеспокоенное выражение.

Чуть не плача, я рассказала ей, что после приезда никак не могу встретиться с Марком, а в условленное место он не приходит.

— Я думала, может быть, ты что-то знаешь. Вдруг у него уже другая?

— Анька, — Лена крепко обняла меня за плечи, — перестань, не мог он тебя разлюбить за два месяца. Я ничего про Громова не слышала, — она помолчала, — но, знаешь, могу выяснить.

— Как? — вмиг оживилась я.

— У меня есть один знакомый из класса твоего Марка, позвоню ему сегодня, может он что-нибудь слышал.

— Спасибо, Ленка! — я крепко пожала подруге руку и поцеловала её в щёку.

Весь вечер я ждала звонка Лены и когда, наконец, раздался трескуче-звонкий сигнал телефонного аппарата, стремглав бросилась к нему.

— Алло, — взволнованно выдохнула я в трубку.

— Аня, ты? — услышала я бодрый голос Лены.

— Да-да. Ну что, узнала?

— Короче, позвонила я Вадиму этому, он говорит, что Громова отец в другой город увёз.

— А когда они приедут?

— Нет, ты не поняла, он его совсем увёз, переехали они в общем.

Я стояла, как громом пораженная, не в силах вымолвить и слова.

— Алло? Аня, ты там?

— Да, — еле слышно проговорила я, — а в какой город они уехали, ты не знаешь?

— Не знаю, Ань. Вадим говорит, что вроде как они быстро вещи собрали и уехали, никому особо не сообщали, куда и почему.

— Ясно. Спасибо, Ленка.

— Да успокойся, может он объявится, — Лена помолчала пару секунд. — Странно это всё.

Для меня в этой ситуации не было ничего странного. Я поняла всё почти сразу: отец Марка заподозрил, что вопреки его запрету сын начал встречаться с девушкой и совсем потерял голову от любви. Нужно было что-то делать, и он решил переехать. Мать Марка умерла, когда он был ещё ребёнком, советоваться отцу было не с кем, решения принимались быстро, потому всё произошло так внезапно.

Но я не понимала, почему Марк никак не сообщил мне о своём переезде. Он мог бы передать записку через своего друга или придумать что-то ещё, чтобы связаться со мной, сообщить, где он теперь. Решив, что, возможно, получу какое-то сообщение от Марка, когда начнётся учебный год, я с нетерпением ждала осени. Пришёл сентябрь, за ним последовал октябрь со своими тоскливыми, бесконечными дождями, но от Марка не было никаких известий.

Выяснять что-то самой мне не хотелось. Я не была сыщиком, я была измученной ожиданием девушкой с разбитым сердцем. Больше всего на свете мне хотелось похоронить эту историю где-то в глубинах памяти, не думать об этом человеке, о наших встречах, о переполнявших чувствах, но это было невозможно. Воспоминания то и дело накрывали меня своим дурманом и разъедали душу болью утраты.

Опасность незавершенных отношений кроется в их живучести. Незавершенность порождает желание досказать, дочувствовать. Поток фантазий о неизбежном счастье, которое ожидало впереди и которое всё ещё возможно, наводняет сознание. Со временем прошедшее шлифуется, идеализируется и становится источником нескончаемых душевных мук и сожалений об утраченном рае. Воспоминания, чувства, несбыточные мечты живут самостоятельной жизнью где-то в закоулках сознания на протяжении многих месяцев, а иногда и лет, периодически напоминая о своем существовании.

Несколько долгих лет я не могла оставить в прошлом короткий роман с Марком Громовым. Красивые, умные, довольно перспективные парни приглашали меня на свидания, но я всем отказывала. Они не были моим Марком, а потому не вызывали интереса.

Наконец, я встретила Дениса. Он буквально силой втянул меня в сети своей харизмы и обаяния. Я решила, что, возможно, пора жить дальше и стоит попытаться построить отношения с ним. Вначале мы виделись часто, мне было легко и весело с ним, в душе начали зарождаться чувства. Но через какое-то время мы стали встречаться всё реже, свидания стали короткими и напряженными. Я понимала, что у него есть другая, но признать это было слишком мучительно. Продолжаться долго так не могло, и вскоре эта неудачная попытка отношений завершилась болезненным разрывом и обозначилась в сердце новой раной.

От отчаяния и окончательного разочарования меня спас Саша, который так неожиданно появился в моей жизни.

__________________________

Выслушав мой рассказ, Инга шумно выдохнула и произнесла:

— Вот так история.

Она отправилась готовиться к контрольной, не сказав больше ни слова. Я была удивлена её скудной реакции, это казалось так не похоже на Ингу.

В тот момент я не могла даже представить, что моя подруга уже слышала очень похожую историю от своего бывшего парня, с которым она совсем недолго встречалась, будучи студенткой первого курса. Этот парень сказал ей о том, что в его сердце всё ещё живёт первая любовь, и потому он не готов развивать отношения с ней. Этого парня звали Марк Громов.

Глава 8

Наступил долгожданный праздник — День всех влюбленных. Четырнадцатое февраля выпало на воскресенье, что предвещало небывалый всплеск романтики.

В десять утра меня разбудил телефонный звонок.

— Алло, — сонно пробормотала я в трубку.

— Милая, выгляни в окно.

Голос Сашки сразу вывел меня из дремотного состояния. Я выскочила из-под одеяла и, шлёпая босыми ногами по студёному полу, прошмыгнула мимо кровати Инги к окну. На улице стоял счастливый, улыбающийся Сашка с охапкой красных шариков в форме сердец и огромным плюшевым медведем. Я вскрикнула от восторга и умиления. Быстро сделав Сашке знак рукой, что сейчас спущусь, накинула теплый халат, сунула ноги в сапоги, захватила коробку с подарком, заранее приготовленным, собственноручно тщательно упакованным и перевязанным красной лентой, и через пару минут уже была в фойе общежития.

— Какое чудо! Он такой мягкий! — умилённо щебетала я, прижимая к себе плюшевого медведя и одновременно целуя Сашку. — Такой приятный сюрприз!

— С праздником, любимая!

— И тебя с праздником! С нашим днём! — хитро подмигнув, я протянула Сашке тщательно упакованную коробочку. — Это тебе.

С коробочкой ему пришлось повозиться, я специально запаковала её так, чтобы подарок не достался ему легко.

— О, красивый галстук, как раз надену на совещание в пятницу, — распаковав коробку, довольно проговорил Сашка, обнял меня и поцеловал. — А ты почему до сих пор не одета? Я же говорил, что заеду за тобой утром.

— Я проспала. Вчера так поздно легли…

— Ничего не хочу слышать! Даю тебе на сборы двадцать минут и ни секунды больше.

— Мигом! — крикнула я и, окрылённая приездом возлюбленного, перескакивая через две ступеньки, бросилась в комнату.

Через полчаса мы уже ехали в Сашкиной серебристой «Ауди» на каток. Я очень любила кататься на коньках, но давно не удавалось выкроить на это время.

— А вдруг я уже разучилась?

— Этого быть не может, — уверенно заявил Саша.

Я рассмеялась.

— Ещё как может. Последний раз я стояла на коньках года три назад, кажется, уже прошла целая вечность.

На катке было несколько влюблённых парочек и с десяток подростков. Я не любила скопления народа, даже небольшие, мне постоянно казалось, что все смотрят на меня и оценивают. Хотя мой рациональный ум и повторял, что никому нет до меня дела, чувство скованности и смущения неизбежно возникало.

— Не думай о них, — догадываясь о моих мыслях, прошептал Сашка, — представь, что здесь только ты и я, больше никого.

Он взял меня за руки, и мы медленно закружились. Мир вокруг превратился в разноцветную смазанную абстракцию. Я смотрела в эти синие, такие родные глаза Саши и чувствовала, как тихая, безмятежная радость разливается внутри меня. Он был моим домом, моим убежищем от всех волнений и печалей. Рядом с ним я могла быть самой собой: боязливой, капризной, настойчивой, а иногда непредсказуемой и безрассудной, и он любил меня любую, всегда.

В конце долгого, насыщенного впечатлениями дня мы сидели в уютном кафе, потягивали горячий чай и наслаждались великолепным шоколадным тортом.

— Замечательный день! Мне было так хорошо с тобой! — упоённо произнесла я.

— Да. Сегодня я был по-настоящему счастлив! Хотел бы, чтобы каждый день моей жизни был таким же.

— Напоминает «День сурка», — захохотала я.

— Я не то имел в виду, — со смехом отозвался Саша.

За окном кружились хлопья снега. Они бесшумно ложились на тротуар, деревья, скамейки. Умиротворение природы заражало спокойствием влюблённый город. Все вокруг говорили полушёпотом, будто боясь нарушить гармонию жизни, даже машины, казалось, стали производить меньше шума.

— Я недавно вспоминала, как мы с тобой познакомились. Такая удивительная история! Когда ты сказал, что напишешь мне, признаюсь, решила, что ты не в ладах со своей головой.

— Представляю, — рассмеялся Сашка.

Увлечённая воспоминанием, я продолжила:

— Через пару дней я снова получила сообщение от таинственного Александра Князева с предложением поужинать, это показалось мне странным, но я решила согласиться. Каково же было моё удивление, когда в ресторане меня ждал тот самый сумасшедший парень, который непременно обещал написать.

— Ты же знаешь, что я приложил немало усилий, чтобы познакомиться с тобой, — сказал Сашка.

— Но раскрыл карты ты не сразу, мне пришлось несколько месяцев допытываться, как же всё было. Если бы была менее настойчивой, может быть, до сих пор не знала, сколько ты там усилий приложил.

— Просто хотелось сильнее заинтриговать тебя, — смеялся он.

— Да куда уж больше, я и так была заинтригована. Расскажи ещё раз, — попросила я, расположившись удобнее и приготовившись внимательно слушать.

Сашка удивлённо приподнял бровь.

— Неужели тебе не надоело это слушать?

— Нисколечко.

— Ладно, так и быть, — Саша задумался на секунду. — Дело было около года назад. У меня на работе был очень сложный случай, и хотя я окончил университет уже пять лет назад, всё равно решил заехать к профессору Емельянову, чтобы посоветоваться. Ты знаешь его, он заведующий кафедрой хирургических болезней.

— Да-да, — поддакнула я, будто слышу историю впервые.

— Так вот, я шёл по длинному университетскому коридору, обдумывая разговор с профессором, который только что состоялся, и вдруг увидел тебя — девушку с огненно-рыжими волосами и острым, как бритва, волнующим взглядом. Ты мимолётно взглянула на меня и вскрыла мою грудную клетку острым скальпелем, обнажив сердце. Я не мог подойти и познакомиться сразу же, хотя очень этого хотел, ты стояла и мило беседовала с каким-то парнем. Оценив ситуацию, я сразу понял, что у вас с ним романтические отношения. Мне ничего не оставалось, как удалиться.

— Видимо, я с Денисом была.

— Скорее всего, — кивнул Сашка. — С того момента ты не выходила у меня из головы, а я даже не знал, как тебя зовут. Но с первой секунды понял, мы обязательно будем вместе, поэтому, насколько у тебя серьёзно с тем парнем, меня не интересовало, я был уверен: ты будешь моей.

— Какая дерзость!

— Но ты же со мной значит, я оценивал свои шансы реалистично, — подмигнул мне Саша. — Для начала, нужно было узнать, на каком факультете и курсе ты учишься. Пришлось подключить несколько знакомых молодых преподавателей к поиску. Через месяц я получил ответ — лечебный факультет, пятый курс, Снегирёва Анна. Теперь у меня была вся нужная информация. Я решил написать тебе сообщение в соцсети, предварительно удалив всю информацию о себе.

— И зачем это нужно было делать? — недоверчиво сощурилась я.

— Мне хотелось, чтобы ты не знала обо мне ничего, не видела моей фотографии, это усложняло мне задачу и делало процесс «охоты» более захватывающим.

— Какие-то животные инстинкты, — фыркнула я. — И к тому же ты слишком самоуверен.

— Животные или нет, но ты же на них клюнула, — придвинулся ко мне Саша.

— Вовсе нет, — воскликнула я, игриво отстранившись от него. — Точнее, не сразу.

— Продолжительность процесса не имеет значения, важен только результат, — самодовольно заключил Саша, — к сожалению, я не могу причислить к своим заслугам нашу своевременную встречу и твоё падение прямо к моим ногам. Это вышло совершенно случайно.

— Ты настоящий засранец! — я толкнула его в плечо и рассмеялась.

— Ты сама ещё та колючка.

Мы подшучивали друг над другом и весело смеялись. За окном сгущались сумерки. Ночь баюкала круглолицую луну в больших чёрных ладонях и тихо мурлыкала ей колыбельную. Стараясь не уснуть, ветер тряс косматой головой и ловил своими мохнатыми пальцами холодные резные снежинки, а те без устали кружились над сверкающим ночными огнями городом.

Когда мы вышли из кафе, на улице было уже совсем темно. Мороз щипал за щёки и нос. Медленно шагая по заметённому снегом тротуару, мы ловили руками звёздчатые снежинки, шутили и задорно смеялись. Вдруг я услышала еле различимый в городском шуме писк.

— Что это? — спросила я.

— Ты о чём? — удивился Саша.

— Ты не слышишь? Писк какой-то, тоненький такой, — я помолчала, прислушиваясь, — мне кажется, это котёнок.

Сашка тоже прислушался.

— Да, я тоже что-то слышу. Точно — котёнок.

Мы начали искать, где он мог прятаться. Вдруг Саша, ничего не говоря, быстрыми шагами направился к ближайшему от нас дому. Я побежала за ним. Рядом со стеной еле различимый в темноте, сидел маленький пушистый комочек грязно-белого цвета. К моменту, когда мы подоспели, котёнок еле слышно попискивал, прижимая к голодному животу маленькую озябшую лапку.

Сашка сразу же взял его на руки, расстегнул куртку и засунул котёнка внутрь. Через мгновение малыш успокоился и закрыл глаза.

— Уснул, — сказал Сашка, поглаживая куртку. — Нельзя его здесь оставлять, он эту ночь не переживёт, замёрзнет.

— Да, согласна. Но куда мы его? Мне в общежитие нельзя.

— Я к себе возьму.

— Тогда я тоже сегодня поеду к тебе, мы вместе о нём позаботимся. Ты же подбросишь меня завтра на занятия?

— Конечно, — довольно улыбнулся Сашка, — хоть навсегда оставайся, я каждый день тебя могу на учёбу отвозить.

— Спасибо, конечно, но это только на сегодня, — я была категорична. — Мы же договорились, что я буду жить в общежитии до окончания университета.

— Ладно, вопрос закрыт.

Почему я не соглашалась жить с Сашкой? Нет, вовсе не потому что у меня были твёрдые убеждения и моральные принципы относительно данного вопроса, как выяснилось позже, мне лишь казалось, что они есть. И я не боялась, что, получив желаемое, Саша не захочет на мне жениться. Всё гораздо проще — дело было в моей маме. Как и в школе, она продолжала пристально наблюдать за моей личной жизнью. Я стала взрослее, поэтому правила изменились. Теперь я могла встречаться с парнями, но эти отношения должны были быть исключительно платоническими, мысль о том, чтобы жить с мужчиной, была постыдной, порочной и потому непозволительной.

Можно предположить, что, находясь в другом городе, далеко от своей матери, я могла не придерживаться придуманных ею правил. Но, как ни странно, я не могла. Она никогда не говорила вслух о том, что я должна делать и какой должна быть, с детства я научилась читать между строк и угадывать её желания. Мой мозг, подобно профессиональному криптографу, вынужден был разгадывать шифровки, получаемые от матери в виде намёков, отзывов о знакомых и друзьях, рассказах, основанных на собственном опыте, и многого другого. Этот образ жизни, или, лучше сказать, способ существования стал для меня привычным, даже необходимым. Тогда я не сознавала, какое большое влияние она оказывает на мою жизнь, будучи уверенной, что все решения принимаю сама. А если я и сознавала, что какое-то из решений принимается вместо меня моей родительницей, то была убеждена, что она защищает меня от зла, от роковых, непоправимых ошибок, и была ей благодарна за советы и своевременный контроль.

…Когда мы с Сашкой ехали в машине, котёнок спал на моих коленях и изредка вздрагивал. Я никак не могла понять, неужели человек способен выбросить маленькое живое существо умирать на снег. Этот измученный, испуганный, почти до смерти замёрзший малыш явно не был рождён какой-то бездомной кошкой. Если бы он рос на улице, то знал бы, где прятаться от холода и где искать пищу, но этот котёнок просто жался к холодной, запорошенной снегом стене, звал на помощь и не хотел мириться с ожидавшей его неминуемой смертью. Скорее всего, он оказался неудачным подарком или просто лишним ртом. Но глупо рассуждать о жестокости в отношении животных, если некоторым представителям нашего вида ничего не стоит убить сотни, а иногда и тысячи сородичей.

Доставив котёнка в новый дом, первым делом мы решили его помыть. Под тёплым душем, мы принялись отмывать питомца от уличной грязи. Он был слишком измучен, чтобы сопротивляться, поэтому просто сидел в ванной, жмурился и позволял нам делать с собой абсолютно всё. Когда котёнок поел и, завёрнутый в тёплый плед, мирно уснул, мы тоже решили немного расслабиться: поужинать и выпить по бокалу вина.

— Ну что, за нашего нового товарища, — сказал Сашка и поднял бокал.

— За пушистого друга, которого, к счастью, мы нашли вовремя.

— Как назовём? — спросил Саша.

— Хм, дай-ка подумать. Диоген? Как тебе?

— В честь древнегреческого философа, который всю жизнь провёл в бочке? Что ж, некое сходство я наблюдаю, — рассмеялся Сашка.

— Диоген жил вовсе не в бочке, а в пифосе — большом глиняном сосуде. Древние греки не делали бочек, — возразила я и сразу пожалела о сказанном. Я знала, как Саша любит задавать выскочкам, любящим щегольнуть своими поверхностными знаниями, дополнительные вопросы и выяснять глубину их знаний.

— Ого! Откуда ты всё это знаешь? — спросил он с саркастичным оттенком в голосе.

— Давным-давно рассказывал один любитель истории, — неуклюже попыталась реабилитироваться я. Мне стало неуютно, и в глубине души я надеялась, что Саша не будет задавать вопросов, касающихся моего прошлого и знаний в области истории. И он, чувствуя моё замешательство, не стал этого делать.

— Что ж, мне нравится. Диоген жил, можно сказать, на улице, нашего питомца ждала та же участь, поэтому кличка подходящая.

Кризис миновал, я бесшумно выдохнула и расслабилась.

— С тобой мне так тепло и комфортно, удивительное чувство, — помолчав, сказал Саша. — Я люблю тебя.

От этих слов по коже побежали мурашки, а от долгого, горячего взгляда вдруг начала кружиться голова. Чтобы взять себя в руки и не наделать глупостей, я решила перевести всё в шутку и с наивно-добродушной улыбкой спросила:

— И за что же ты меня так любишь? Во мне нет ничего особенного.

Саша помолчал, не ослабляя хватку многозначительного взгляда, затем откинулся на спинку дивана и сказал:

— Ты обладаешь множеством прекрасных качеств, все они заслуживают восхищения, но люблю я тебя не за них. Для любви не может быть достойной причины, это чувство не подвластно воле. Я люблю, и единственная причина моей любви — ты, — он отвёл взгляд, будто что-то припоминая. — Помнишь, как-то ты пришла ко мне на работу и предложила переодеться клоунами, чтобы развлечь больных малышей в детском отделении. Ты сказала, что им там очень грустно, и если поднять детям настроение, процесс выздоровления ускорится. Мне так понравилась твоя идея, что я ещё несколько раз ходил в отделение уже без тебя, играл с ребятами и веселил их как мог.

— Ты не говорил мне об этом.

— Это было ни к чему, — небрежно бросил Саша. — В тот день, когда я смотрел на тебя, окруженную счастливыми личиками детей, радостную и задорную, с этим смешным красным носом, я не думал о том, какая ты благородная и непредсказуемая, об этом я думал позже. Тогда же просто смотрел на тебя и вдруг понял, что люблю. До этого я был влюблён, внутри меня пылал огонь, я обожал тебя, желал тебя, но в тот момент ощутил, что внутри выросло чувство, которое больше всего, что было раньше. Ты стала частью меня, родственной душой, в этот момент ты стала моей.

Все мысли и слова вдруг испарились. Я лишь слышала, как в груди бешено стучит сердце, словно запертая в клетку птица, которая никак не может выбраться на волю.

— Я люблю тебя, Саша, так сильно, что сердце сейчас разорвётся.

Его рука прикоснулась к моему лицу, и он долго смотрел мне в глаза. Я немного наклонила голову, чтобы его пальцы скользнули к моим волосам, глаза закрылись, я полностью была в его власти. Он целовал меня долго, страстно. Его губы спускались к моей шее. Его руки ласкали моё трепещущее тело. Дыхание стало частым, прерывистым. Я чувствовала его силу и доверяла ей.

Вдруг Саша остановился и отстранился от меня.

— Что случилось? — обеспокоенно и немного смущенно спросила я.

— Я хочу тебя так сильно, что крышу сносит. Я давно мечтал об этом и сейчас хочу этого сильнее, чем когда-либо. Но мы не можем. После ты будешь винить себя за то, что поддалась минутной слабости, а ещё сильнее будешь винить меня за то, что я не остановился. Я не могу этого допустить.

Саша резко встал, начал застёгивать рубашку, но пальцы не слушались его. Он раздражённо махнул рукой, круто повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, оставив меня одну.

Однажды я рассказала ему, что храню невинность до брака, и потому он был прав, поступив именно так, я это понимала, но всё же чувствовала себя опустошенной и разочарованной. В тот момент я впервые подумала, что те правила, которые мне прививали с детства, несправедливы и жестоки. То, что нас влекло, не было грязным или порочным. Нас влекло чувство, которое мы хотели разделить друг с другом.

В тот вечер мощный ограничивающий механизм внутри меня не сломался, но в нём появилась трещина. Я всегда считала, что запреты и правила призваны защищать меня от боли и разочарования, но в реальности всё оказалось не так однозначно. Я прокручивала в голове слова Саши: «После ты будешь винить себя за то, что поддалась минутной слабости, а ещё сильнее будешь винить меня за то, что я не остановился». Он был прав, так и было бы, но теперь я винила что-то заложенное внутри меня, что-то теперь уже чуждое мне, инородное, от чего я не могла избавиться.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я сидела в одиночестве, придавленная грузом своих мыслей, как вдруг в сумке беззвучно завибрировал телефон. Мама. Звонок оказался таким несвоевременным, неуместным. В тот момент я не понимала, откуда возникло это чувство, и после осуждала себя за него, но меня разозлило напоминание о её существовании. Мне не хотелось отвечать, хотелось выбросить телефон, разбить его, сбежать от её постоянного незримого присутствия.

— Да, мам, — проговорила я в трубку.

— Привет, доченька. Ты чем-то расстроена? Или мне показалось?

— Просто я очень занята, — с раздражением в голосе ответила я.

— Не хотела тебе мешать, вовсе не обязательно злиться, перезвоню позже.

— Мама, подожди, — мне не хотелось слышать её позже, мне вообще не хотелось слышать её так часто, — не надо перезванивать. Я буду занята до поздней ночи. Вообще, тебе незачем звонить мне так часто, я позвоню сама.

— Неужели я так тебе мешаю?

— Нет, просто иногда ты звонишь не вовремя, лучше я сама буду тебе звонить, — и тут решительность вдруг оставила меня, минутное наваждение отступило, и мне стало страшно, что мама заподозрит что-то неладное или плохо подумает обо мне. — Ты только не думай ничего плохого, я просто хочу, чтобы было удобнее нам обеим, и мы могли с тобой болтать дольше, а не перебрасываться парой слов.

— Я не совсем понимаю, почему ты об этом просишь, но пусть будет по-твоему. Буду ждать твоего звонка.

— Не обижайся, пожалуйста.

— Всё нормально. Возвращайся к своим делам.

После этого разговора остался неприятный осадок, резко возникшая головная боль сдавила виски. Я не заметила, как в комнату вошёл Саша. Он сел рядом и обнял меня.

— Прости, я переступил черту, — тихо сказал он.

— Тебе не за что просить прощения. Мне просто не следовало приезжать.

— Перестань. Давай забудем об этом хотя бы на время. Посмотри, кто проснулся, — Сашка посадил мне на колени распушившийся белый комочек. — Оказывается у Диогена голубые глаза.

Я подняла котёнка повыше, пытаясь разглядеть цвет глаз при тусклом свете настольной лампы. Да, глаза на самом деле были голубыми.

— И правда, — улыбнулась я, немного приободрившись. — Вы с ним похожи: оба голубоглазые блондины. Включи-ка свет поярче, хочу хорошенько его рассмотреть.

От ударившего в глаза яркого света котёнок зажмурился, но через пару секунд, бросил на меня недоверчивый взгляд небесно-голубых глаз, прыгнул на ковёр и принялся играть со своим хвостом.

— Посмотри, уже освоился. Шустрый малый! — заметил Сашка.

— Кажется, я только что испортила отношения с мамой, — неожиданно вырвалось у меня.

— Не понимаю, когда ты успела это сделать, меня только минут пятнадцать в комнате не было, — попытался пошутить Саша.

— Я серьёзно. Она позвонила мне несколько минут назад, а я очень резко сказала ей, что занята, и попросила не звонить так часто.

— Не вижу в этой просьбе ничего оскорбительного.

— Ты не понимаешь, у нас очень близкие отношения, а я всё испортила.

— Успокойся, ничего ты не испортила. Она твоя мама, она любит тебя и всё поймёт правильно.

— Если бы…

После небольшой паузы Саша взял меня за руку и сказал:

— Давай я лучше расскажу тебе кое о чём, а ты немного отвлечёшься от своих мыслей.

— О чём-то хорошем или плохом?

— Не хорошем и не плохом. Я никогда не говорил тебе об этом, потому что боялся, что ты неправильно меня поймёшь или решишь, что я хочу показаться тем, кем не являюсь. Но теперь думаю, ты меня достаточно хорошо знаешь, чтобы верно истолковать значение моих слов.

Меня вдруг охватило жгучее любопытство. Что же он от меня скрывает?

— Давай, не томи! Я уже будто на раскалённых углях сижу! — нетерпеливо выпалила я.

— Хорошо-хорошо, — рассмеялся Сашка. — Через несколько лет, набравшись больше профессионального опыта, я планирую стать волонтёром ООН и отправиться в Африку.

Я была оглушена этой новостью. Выходит, он никогда не был настроен на серьёзные отношения? Он не собирался жениться и заводить детей? Я чувствовала себя разочарованной и обманутой.

— Так ты не планируешь заводить семью? — задала я вопрос в лоб. Мой голос звучал довольно резко.

— Хм, немного неожиданная реакция. Ну да ладно. Конечно, я собираюсь жениться и очень хочу иметь детей. Вообще, я предполагал, что существует несколько вариантов решения этого вопроса. Я никогда не собирался ехать туда на всю жизнь, может быть, на год или на два максимум. А если возможность поехать будет очень ограниченной, то всего на несколько месяцев. Я думал, что, возможно, тебя заинтересует волонтёрство и этот удивительный континент, который отчаянно нуждается в помощи. В таком случае мы могли бы поехать туда вместе. Если же ты не захочешь, я могу отложить поездку на неопределённый срок: в ООН принимают волонтёров до 99 лет. Могу вообще отказаться от этой идеи, в конце концов, это только мечта, возможно, неосуществимая.

Когда я начала остывать, мне стало стыдно за свою первоначальную реакцию. Мечта Саши была очень достойной и благородной, от такого человека нельзя было ожидать меньшего: всю свою жизнь он посвящал заботе о людях и спасению их жизней. Иногда он работал по двадцать часов в сутки, забывая о сне и отдыхе. Я чувствовала, как эгоистичны были мои желания и мысли в сравнении с его жизненными приоритетами, но всё же не могла сказать Саше, даже ради сохранения его высокого мнения обо мне, что сейчас же готова отправиться на другой конец планеты спасать загубленную честь человечества. В тот момент согласие было бы ложью, а я не могла солгать человеку, которого любила.

— Прости, что я так сразу налетела. Просто новость была неожиданной. Мне стыдно, что я так отреагировала.

— Успокойся, это вполне нормальная реакция.

— И я сейчас не могу сказать, готова ли я отправиться с тобой бог знает куда. Извини. Мне нужно время, чтобы всё взвесить, обдумать. Буду откровенна с тобой, поездка в Африку не входила в мои планы.

Сашка рассмеялся.

— Я и не ждал, что ты сразу же согласишься ехать, и через пару дней мы, упаковав чемоданы, отправимся на чёрный континент. У тебя есть сколько угодно времени, чтобы подумать. И ты вовсе не обязана соглашаться. Я просто рассказал тебе о своих стремлениях, о том, чего хотел бы, но это не значит, что я сделаю это во что бы то ни стало. Это всего лишь мечта, и я с лёгкостью могу отказаться от неё ради того, чтобы быть с тобой.

— Прости меня. Ты самый благородный человек из всех, кого я встречала..

— Забудь, давай поговорим о чём-нибудь отвлечённом. Сегодня какой-то накалённый вечер у нас выдался, — сказал Сашка примирительным тоном, придвинулся ко мне ближе и обнял за плечи.

В это время Диоген, откуда-то достав смятый клочок бумаги, принялся гонять его по всей комнате, словно мяч по футбольному полю. Он так разыгрался, что шерсть встала дыбом, а глаза горели, как два прожектора. Его возня была до того забавной, что мы с Сашкой не выдержали и рассмеялись.

— Он не даст тебе скучать, — сказала я, вытирая слёзы, от смеха выступившие на глаза.

— Это точно! — веселился Сашка.

Видимо вообразив себя собакой, Диоген взял бумажный мяч в зубы и выскочил в коридор. Теперь мы не могли его видеть, зато прекрасно слышали топот быстрых маленьких лапок и скрежет когтей по дорогому ореховому ламинату.

— Он испортит тебе пол, — сказала я.

— Не испортит. А если и так, ничего страшного, главное, что и нам, и ему очень весело.

— Ты удивительный человек!

— Почему? — спросил Саша.

— Мне кажется, тебя практически невозможно вывести из равновесия. Как тебе удаётся всегда быть таким спокойным?

— Я просто не думаю об этом, — улыбнулся он.

— О том, что нужно сохранять спокойствие?

— О том, что можно спокойствие потерять.

Я посмотрела в окно. Оттуда на меня пристально глядели бездонные сиренево-чёрные глаза ночи. Мне показалось таким странным, что через несколько часов эти ничего не видящие глаза растворятся в голубом свечении рассвета и бесследно исчезнут навсегда вместе со стремительно ускользающими от нас секундами уходящего дня. Мне захотелось, остановить время, осталось что-то важное, и это важное я не успела сделать, оно бежало от меня так стремительно и терялось в этих чёрных немигающих глазах.

— Помнишь, как ты уговаривал меня покататься на колесе обозрения, а я не соглашалась ни в какую, потому что до ужаса боялась сидеть в этой прозрачной кабинке на чёрт знает какой высоте?

— Помню, конечно. Такое не забудешь.

— Тогда лето было в самом разгаре. Был почти вечер и вдруг возникло непреодолимое желание приключений и странное чувство авантюризма.

— Ага, припоминаю. По-моему, мы тогда влезли на крышу какого-то дома и что-то оттуда выкрикивали.

— Да, точно, это было наваждение какое-то, — смеялась я.

— Больше мы никогда так с ума не сходили… А жаль.

— Помнишь, там, на крыше ты увидел, что недалеко находится это чёртово колесо?

— Да, и ты сразу запротестовала против идеи прокатиться, но это сопротивление только подзадоривало меня, — усмехнулся Саша.

— Ты всё-таки притащил меня туда.

— Волоком можно сказать, а расстояние до колеса на деле оказалось немаленьким.

— Уже вечерело, и колесо светилось разноцветными огнями. Помню, в голове проскочила мысль насчёт этих огоньков — «адская приманка».

— Ты серьёзно?

— Честное слово!

— Боже, какая же ты смешная!

— Ты принялся уговаривать меня залезть в коробку, я изо всех сил старалась не поддаваться на провокацию. По-моему, я просто бесконечно повторяла, что ужасно боюсь высоты и мотала головой.

— Так и было, — подтвердил Саша.

— Потом ты произнёс слова, которые я буду помнить, наверное, всю жизнь: «Если я рядом, тебе нечего бояться. Просто доверяй мне. Ты мне доверяешь?»

— А ты ответила: «Доверяю». А потом добавила: «Где ты, там и я».

— Да. Вот и теперь я хочу сказать, где бы ты ни был, куда бы ни отправился, даже на конец света, я буду с тобой, потому что где ты, там и я.

Глава 9

После того как я рассказала Инге о своей первой любви и переживаниях, охвативших меня, после её неожиданного окончания, по непонятным причинам подруга резко отдалилась от меня и стала замкнутой. Отношения стали напряженными, хотя внешне ничего не изменилось. Мы продолжали общаться, весело проводили время вместе с нашими друзьями, делились какими-то незначительными новостями, но что-то важное, связывающее друзей прочной невидимой нитью, было утеряно. Часто я замечала, что в университете она старается делать вид, будто безумно увлечена разговором с одногруппниками, явно желая избежать общения со мной. Теперь Инга могла отправиться на какое-либо университетское мероприятие или вечернюю прогулку одна или же попросить Леру составить ей компанию. Меня она больше никуда не тащила.

Нельзя сказать, что меня особенно волновала сложившаяся ситуация. Наконец появившееся свободное время было большим приобретением, это не могло не радовать. Но тем не менее обстановка в нашей двухместной комнате становилась неприятно гнетущей, иногда возникало ощущение, будто воздух вот-вот начнёт искриться от напряжения. Главной же причиной моего желания разобраться во всём происходящем было элементарное любопытство, которое то и дело разгоралось внутри и подталкивало к активным разведывательным действиям.

Несколько раз я безуспешно пыталась выведать о случившемся у самой Инги. Но все мои старания наталкивались на неоднозначное, расплывчатое «не знаю, по-моему, всё как обычно, если ты там навыдумывала какие-то страсти, я ничем не могу помочь». Я чувствовала, творится что-то неладное, и мне необходимо было во что бы то ни стало узнать обо всём.

Мои попытки вывести Ингу на откровенный разговор не увенчались успехом, и я решила поговорить о состоянии подруги с Лерой. Её нельзя было назвать моей близкой и уж тем более лучшей подругой, мы общались не так уж часто, клеем наших с ней отношений всегда была Инга. Однако, мы неплохо ладили в компании общих приятелей, иногда обращались друг к другу за помощью и пару раз работали над совместными студенческими проектами. Лера была очень умной и проницательной девушкой, ничто не ускользало от её зоркого взгляда, поэтому я была уверена, что она заметила изменения в наших с Ингой отношениях. Я надеялась, что Лера тоже пыталась поговорить с Ингой, выведать у неё какую-то информацию. Конечно, я понимала, что Лера может не доверить мне тайну исповеди подруги, но попытаться стоило.

Случилось так, что мне даже не пришлось искать встречи с ней. Как-то у меня было свободное время между занятиями, и я в угрюмом одиночестве сидела за столиком университетского кафе с чашкой чая. Кафе было маленьким, но светлым и чистым, а потому довольно приятным. На голубовато-зелёном кафельном полу стояли небольшие квадратные столики с металлическими ножками. Они были накрыты голубыми клеёнками с мелким цветочным рисунком. На белых пластиковых стульях разместилось несколько оживлённо беседующих студентов. Вдруг дверь открылась, и в кафе вошла Лера. Я очень обрадовалась её появлению.

— Лера, привет! — бодро крикнула я и помахала рукой.

Она тут же заметила меня, улыбнулась, кивнула в сторону разложенных за стеклом вкусностей: мол, куплю что-нибудь и подойду. Пока она рассчитывалась с полным краснощёким буфетчиком, словно гора возвышающимся за прилавком и старающимся быть крайне услужливым, я чувствовала, что начинаю нервничать. Мне не хотелось показаться пронырливой, а ещё меньше хотелось, чтобы этот разговор и все мои вопросы были переданы Инге.

— Привет, Аня, — сдержанно улыбаясь, поприветствовала меня Лера.

Лера — высокая девушка, с плотной, крепкой фигурой и блеклым, совершенно незапоминающимся лицом, на котором под светлыми еле различимыми бровями, подобно двум маленьким зелёным бусинам, светились быстрые проницательные глазки, обрамлённые бесцветными ресницами. Её длинные, совершенно гладкие светло-русые волосы, доходившие до пояса, никогда не были убраны в причёску и всегда свободно ниспадали на плечи и спину.

Лера была очень серьёзным, всегда уравновешенным, степенным человеком. Невозможно было представить, чтобы она когда-либо совершила спонтанный, необдуманный поступок, ввязалась в какую-то нелепую историю или спорола глупую шутку. Лера всегда тщательно обдумывала слова, несколько раз взвешивала все «за» и «против», прежде чем что-либо сделать. Во внимательном взгляде её всё примечающих, ничего не упускающих из виду глаз читался недюжинный ум. Она никогда не отказывала в помощи, редко обсуждала кого-то и ещё реже сплетничала. Зная о её многочисленных добродетелях, многие обращались к ней за советом и помощью. На меня же Лера производила впечатление человека слишком правильного, не способного на ошибку, и меня это настораживало. Что-то в ней было фальшиво, ненатурально, и это заставляло меня в общении с ней постоянно быть начеку. Я считала, что в любом человеке есть как хорошее, так и плохое, и тот, кто всё время поворачивается к зрителям лишь одним своим боком, пряча в тени другой, просто лукавит.

— Как дела? — улыбнувшись, задала я дежурный вопрос расположившейся напротив Лере.

— Нормально, в общем-то. Как и у всех студентов-медиков, у меня сейчас только одно желание — выспаться.

— Понимаю тебя прекрасно.

— А почему ты одна? Где Инга? — спросила Лера, нервно заёрзав на стуле. Общаясь со мной без Инги, она чувствовала себя некомфортно. Я тоже ощущала неловкость, поэтому постаралась не слишком напористо, но как можно быстрее перейти к сути разговора.

— Не знаю. В последнее время она не сообщает мне о своих планах.

— Чего так? Вы же, как попугаи-неразлучники, всегда вместе были. Поссорились?

— Я не помню, чтобы мы ссорились. Могу только предположить, что у меня провалы в памяти, я забыла о ссоре, в которой наговорила чего-то оскорбительного, и теперь Инга безуспешно ожидает от меня извинений.

— То есть вы просто, ни с того ни с сего не общаетесь? — изумлённо спросила Лера.

— Нет, мы общаемся, но происходит нечто странное, чувствуется какое-то напряжение, — ощутив подступающее к горлу волнение, я на мгновение остановилась, перевела дух и глотнула немного чаю. — Инга стала замкнутой, не зовёт меня никуда, постоянно куда-то исчезает, вот как сейчас. Я думала, ты заметила, что у нас с ней не ладится.

— Не буду лукавить, я заметила, конечно, — Лера вскинула на меня глаза, затем вновь быстро перевела взгляд на свой кофе, взяла в руки ложку и громко застучала о стенки чашки.

— Неудобно спрашивать, но ты не интересовалась у неё, что произошло?

— Я решила не лезть в ваши дела, потому ничего не спрашивала у Инги, и она эту тему не поднимала, — Лера медленно положила ложку на блюдце и немного подалась вперёд. — А чего ты сама с ней не поговоришь?

— Думаешь, я не пыталась? — Возмутилась я. — Много раз спрашивала, что происходит, но безрезультатно: отшучивается, отмалчивается, переводит тему, выдаёт какие-то туманные фразы.

Лера обессиленно откинулась на спинку стула и проговорила ровным бесцветным голосом:

— Очень странно. Знаешь, она и со мной необычно как-то стала себя вести, если честно. Не в том плане, что общаться не хочет или что-то вроде этого, в общении всё как и раньше, но у неё какое-то странное приподнятое настроение постоянно, она словно взведённая пружина, того и гляди — выстрелит.

— Хм, я этого не замечала, может просто не обращала внимания, — почувствовав, что Лера ни в чём меня не упрекает, я немного расслабилась. — Как думаешь, её приподнятое настроение как-то связано со мной?

— Не имею понятия.

— А она говорила тебе что-нибудь необычное? — я взволнованно смотрела на Леру, ожидая, что её ответ хоть как-то прояснит ситуацию.

— По-моему, нет. Не припоминаю ничего.

— Жаль, ну да ладно, — моё до этого ровное настроение под действием подступающего разочарования начало незаметно приобретать тревожный характер. Неужели мне так и не удастся ничего узнать? — У меня к тебе просьба.

— Какая? — Лера сразу насторожилась, предполагая, что я попрошу её выведать что-то у Инги.

— Пусть этот разговор останется между нами.

— Конечно, — выдохнула моя собеседница, и вся её фигура как-то обмякла, будто стальной стержень, державший сложную конструкцию, вдруг исчез, и фасад сооружения неуклюже, мешковато провис, — ты могла об этом не просить, знаешь же, я — могила.

На несколько минут наступило неловкое молчание. Я допивала свой уже остывший чай и думала, под каким бы благовидным предлогом покинуть Леру, которая явно думала о том же.

— Я кое-что вспомнила, — неожиданно сказала она.

Мои нервы натянулись как струны.

— Как-то вечером мы с Ингой прогуливались по скверику. Она была в этом своём возбужденном состоянии, что-то воодушевлённо говорила-говорила, но всё как-то ни о чём. Потом выдала такую фразу: «Знаешь, Лера, я сейчас такая счастливая, фортуна наконец-то мне улыбнулась. У меня появилась возможность заполучить парня, которого уже давно люблю, и я знаю, как это сделать», — углы рта Леры поползли вниз, подбородок съёжился, она выпятила пухлую нижнюю губку и пожала плечами, выражая своё недоумение. — Помню, я пыталась расспросить о подробностях, но ничего больше от неё не добилась, она только шутила и подмигивала. Кого она там давно любит? Я вообще не догадывалась, что у неё есть к кому-то чувства. Мне показалось это странным, но потом как-то вылетело из головы. Ты не знаешь, о ком она?

— Понятия не имею.

Я была ошарашена этой новостью. Инга кого-то любит? Уже давно? И кто же это? Что за возможность такая его заполучить у неё вдруг появилась? И причём здесь я? Хотя может это вообще никак со мной не связано? В моей голове кружились стаи мыслей и навязчивых вопросов, на которые не было ответов, но я очень надеялась, что в скором времени они будут найдены.

Глава 10

Подошла к концу весна, началось лето, и вместе с его началом завершилось моё обучение в университете. Экзамены были позади, до вручения дипломов и небольшого отпуска перед началом интернатуры оставалась пара недель.

С одной стороны, избавление от бесконечной зубрёжки и волнений было невероятным облегчением, с другой — тянущая грусть щекотала нос и горло, периодически пытаясь вытянуть скупую слезинку сожаления о завершении хоть и трудного, но такого необыкновенного, увлекательного, полного ни с чем не сравнимых впечатлений и прекрасных воспоминаний периода жизни.

Сегодня вечером должна была состояться грандиозная вечеринка, посвященная нашему выпуску. Мы с нетерпением ждали этого события, чтобы, гордо задрав нос, похлопать товарища по плечу и многозначительно произнести: «Поздравляю, док!», а в ответ услышать: «И тебя, док! Это было нелегко, но мы справились».

Для мероприятия арендовали огромный роскошный ресторан в пригороде Минска. Он располагался возле небольшого пруда, обсаженного деревьями и кустарниками. Со всех сторон ресторан опоясывала широкая каменная терраса с массивными колоннами, увитыми розами и плющом. Присутствие на выпускном обошлось каждому недёшево, но никто не жалел о потраченных деньгах, все предвкушали невиданное веселье.

— Выглядишь шикарно! — восторженно глядел на меня Сашка.

Ещё бы! На мне было серебристое платье из лёгкой струящейся ткани. Оно прекрасно подчёркивало все достоинства моей фигуры и сидело превосходно. Я была как никогда довольна собой: макияж, причёска — всё было идеально.

— Спасибо, милый, — кокетливо отозвалась я, — может нам стоит уже выезжать, а то опоздаем?

— У меня ноги не идут, я поражен твоей красотой. Дай хоть пару секунд, чтобы в себя прийти, — проговорил Сашка, притворно совершая безуспешные попытки встать с дивана.

Я рассмеялась и вновь закружилась перед зеркалом, наслаждаясь восхищённым взглядом возлюбленного. Саша тихо поднялся с дивана и подошёл ко мне. Его руки легко скользнули по моим обнаженным плечам, тёплые губы коснулись моей шеи. Я наклонила голову на бок и закрыла глаза.

— Никогда не думал, что полюблю девушку так сильно. Что она будет сводить меня с ума одним лишь своим присутствием, — прошептал Саша, касаясь губами моих плеч.

Я развернулась и страстно поцеловала его в губы. Он прижал меня к себе так сильно, что я боялась потерять равновесие. Я наслаждалась его поцелуями, его сильным, неукротимым влечением ко мне, сдерживаемым лишь тонкой преградой благоразумия и такта. Эта игра нравилась нам обоим. Нам нравилось заигрывать с обжигающим чувством, прикасаться к нему, отпивать от него мелкими спешными глотками, а затем в самый последний момент останавливаться на грани запретного, но неодолимо вожделенного. Время будто останавливалось, когда мы были вместе, оно будто переставало существовать.

К самому началу выпускного мы не успели, когда вошли в ресторан, он уже был переполнен. В воздухе носился аромат духов и веселья. Шум разномастной, сверкающей толпы пьянил и будоражил.

Не успели мы оглядеться, как неожиданно к нам подскочила Ангелина — моя самая шумная и непредсказуемая одногруппница. Она что-то быстро затараторила, затем схватила меня за руку и потащила за собой. Мы пробирались сквозь бесконечное множество сверкающих, разноцветных, изысканных нарядов, окутанных облаком восторга. Вокруг сверкали бокалы, улыбки, конфетти. Возбуждённые разговоры сливались в общий гул вместе с грохочущей музыкой. Ангелина с видом бывалого бойца крепко держала меня за руку и уверенно прокладывала себе дорогу среди волнующегося моря человеческих тел.

В какой-то момент я начала искать в толпе Сашу и поняла, что его нет рядом. Видимо, в этом огромном скоплении народа он потерял меня из виду. «Ничего страшного, он меня найдёт» — успокаивала я себя, стараясь поспевать за бойкой подругой.

Вскоре Ангелина достигла цели: отделившись от общей толпы и объединившись в небольшой кружок, стояли и оживлённо болтали несколько моих подружек. Среди них в длинном зелёном платье стояла и Лера, держа под руку, будто боясь, что он ненароком сбежит, высокого, чрезмерно худощавого кавалера. Его узкие, слегка приподнятые плечи, длинные, висящие по бокам, словно плети, руки, взлохмаченные рыжие волосы и беспокойно снующие из стороны в сторону маленькие глазки производили впечатление жалкое и удручающее. Я никогда не понимала, что Лера нашла в этом одиозном, скучном молодом человеке. Могу лишь предположить, что он был до безобразия умён, но я, к сожалению, видела лишь безобразие. Я принялась искать взглядом Ингу. Как ни странно, её нигде не было.

«Возможно, где-то задержалась, скоро явится», — проскочила мысль у меня в голове. Я весело всех поприветствовала и сразу включилась в разговор.

— А где ты будешь интернатуру проходить? — внезапно спросила меня Вероника — очень тихая, скромная девушка, с большими, как у испуганного оленёнка, карими глазами, бледной, всегда холодной кожей и короткими, тёмно-каштановыми волосами. О ней я почти ничего не знала, хоть мы и проучились шесть лет в одной группе. Она была слишком замкнутой, необщительной.

— В первой городской клинической больнице, — отрапортовала я. — А ты?

— В десятой, — вымученно произнесла Вероника, обвела потерянным взглядом окружающую её толпу и вновь замкнулась в своём одичалом мирке.

— Ясно. Ну, удачи тебе, — бросила я клишированную фразу, которую Вероника уже явно не услышала, и, обрадованная тем, что этот неловкий разговор окончен, взглянула в сторону Леры. Сразу заметив, что она чем-то озабочена, я будто невзначай спросила:

— Лера, ты случайно не знаешь, где Инга запропастилась?

— Не знаю, — рассеянно ответила та, — я и сама уже начала волноваться. Куда она могла деться? Уже давно должна была приехать. Я сейчас ей позвоню.

Пока Лера искала свою сумочку и телефон, я повернулась к Ангелине и прислушалась к рассказу о том, как она умудрилась сдать экзамен, вытащив билет, который совершенно не знала. История была невероятно занимательной, Ангелина изображала происходящее в лицах и постоянно шутила, её стиль повествования сразу захватил моё внимание. Мы смеялись и добродушно подшучивали над рассказчицей, временами поглядывая по сторонам и здороваясь со вновь прибывающими знакомыми.

В какой-то момент я бегло оглядела зал, пытаясь найти глазами Сашу, но вместо него заметила в толпе мужчину, которого никак не ожидала увидеть. Меня словно поразила молния. Я уже ничего не слышала и не понимала, казалось, я вот-вот потеряю сознание. Сердце начало бешено колотиться, а пальцы неприятно покалывало ледяными иголками. Он возмужал, в уголках рта с обеих сторон появились полукруглые морщины, черты лица стали грубыми, резкими. Казалось, он сделался ещё шире в плечах, его телосложение буквально кричало о дикой, необузданной мужской силе и решительности. Но кое-что осталось неизменным: угольно-черные волосы и глаза цвета талой воды. Это был он — призрак из прошлого — Марк Громов.

Он стремительно приближался к нашей маленькой, весело смеющейся группке. В его движениях была некая небрежная грация, как у хищника, готовящегося к прыжку. Отполированный до блеска, он был безупречен в своём чёрном смокинге и лёгкой усмешке, скрывающей истинные чувства от посторонних глаз. У меня начали холодеть руки, пульс гулко стучал в висках, я боялась, что вот-вот могу потерять сознание.

— А, вот ты где, я уже звонить собиралась, — резкий голос Леры вывел меня из состояния, близкого к коме. Только теперь я увидела девушку, шедшую рядом с Марком. Уверенной, пружинящей походкой, небрежно держа Марка под руку и крепко натягивая вверх уголки губ, создавая некое подобие улыбки, шла Инга.

— Привет всем! — насмешливо улыбаясь, проговорила она. — Попали в пробку, поэтому опоздали немного.

Инга имела решительный, даже в некоторой степени воинственный вид, но при этом казалась какой-то истерически перевозбуждённой, болезненно-радостной. Она то и дело перебирала пальцами шлейку своего клатча, поправляла причёску и вызывающе улыбалась.

Я перевела взгляд на Леру, та недоверчиво поглядывала на Марка и терпеливо ждала, когда же Инга сообщит хоть что-нибудь о своём красавце-спутнике. Инга тут же уловила её вопросительный взгляд и, как бы спохватившись, выпалила:

— Ах да, совсем забыла, знакомьтесь, это мой друг Марк. Марк, это Лера, — она рукой указала на свою подругу, — Ангелина, Вероника, Жанна, Маша и Аня.

— Очень приятно, — бесстрастно произнёс Марк, и я впервые за много лет услышав этот намертво врезавшийся в память басовитый, некогда сводивший меня с ума голос, почувствовала, как по рукам и ногам проходит дрожь.

Марк повернулся ко мне. Ощутив его взгляд, я мгновенно погрузилась в глубокое оцепенение и потеряла еле теплящуюся способность здраво рассуждать и понимать происходящее.

— С Аней мы уже знакомы, — сказал он, неотрывно глядя на меня.

— Вот как! — притворно-удивлённым голосом воскликнула Инга. — Просто невероятно! И как давно вы друг друга знаете?

— Мы учились в одной школе, — всё так же спокойно ответил Марк.

Инга бросила на меня многозначительный взгляд, притворившись ошеломлённой из-за своей догадки, якобы только сейчас возникшей.

— Я рад нашей встрече, — обратился ко мне её спутник. — Сколько же лет прошло? — Он говорил со мной так свободно, будто рядом не было ни единой души, будто не было этих пытливых взглядов, инстинктивно ожидающих развития событий, вострящих свои любопытные уши, чтобы не пропустить ни единого слова, а потом в кругу друзей блеснуть свежей, интригующей сплетней. Будто мы стояли одни на пустынной улице, и не нужно было подбирать слова или думать о скрытом замысловатом подтексте.

— Восемь… Прошло восемь лет, — глухо проговорила я и запнулась, не в силах продолжать разговор или задавать встречные вопросы.

Вдруг я почувствовала, как на мои плечи ложатся чьи-то большие, тёплые ладони. Я вздрогнула и обернулась.

— Вот ты где! — беззаботно улыбаясь, воскликнул стоящий позади меня Саша. — Я уже тебя везде обыскался.

Увидев этого близкого, почти родного человека, тягостное, дурманящее состояние мгновенно исчезло. Мне стало спокойнее. Тепло Сашкиных глаз окутало меня своим обаянием, я почувствовала землю под ногами и его крепкое плечо, на которое могла опереться.

— Добрый вечер, — поприветствовал он всех, — Александр Князев, — Сашка протянул руку Марку, приветливо улыбаясь.

— Марк Громов. Очень рад знакомству, — по лицу Марка пробежала лёгкая, еле различимая тень разочарования.

В нашем кружке собеседники бодро подняли недавно брошенные концы шумных разговоров и с жаром возобновили прерванное общение.

Я чувствовала на себе жгучий взгляд Марка. Происходящее казалось мне нереальным, мысли путались и спотыкались одна о другую.

— Вы парень Инги? — услышала я голос Саши. Заинтригованный появлением Инги — моей близкой подруги, которую он знал почти так же хорошо, как и меня, хоть и сильно недолюбливал, в сопровождении незнакомого молодого человека, Саша не смог сдержать любопытства и вступил с ним в разговор.

— Нет, мы просто приятели, — добродушно ответил Марк.

— А вы тоже врач? — в свою очередь осведомился Марк.

— Да, уже несколько лет работаю анестезиологом-реаниматологом.

— Значит, я угадал.

Завязавшийся разговор между Марком и Сашей настораживал и даже пугал меня. Мне хотелось увести Сашу подальше от этого места, от этого человека. Я опасалась вскрытия темы, которая могла вызвать множество неприятных вопросов. Словно в попытке отыскать выход из сложившейся ситуации где-то в зале, среди теснивших меня со всех сторон людей, я начала растеряно озираться по сторонам, и вдруг мой взгляд натолкнулся на Ингу. Она стояла поодаль в одиночестве и что-то искала в своём телефоне. Мне необходимо было поговорить с ней. Нужно было рискнуть и оставить мужчин наедине. Лучшей возможности для разговора нельзя было представить, и вряд ли такая удача в ближайшее время улыбнётся мне ещё раз.

— И как давно вы с Марком знакомы? — я решила не тянуть и, подойдя к подруге почти вплотную, задала вопрос в лоб.

— Эй, полегче! Чего ты так налетела? — Инга предостерегающе подняла руку и усмехнулась.

— Вопрос простой, — я холодно смотрела на Ингу, но внутри меня бушевало негодование. — Давай сегодня обойдёмся без театральных постановок. Ответь, мне необходимо это знать.

Инга по своему обыкновению сделала длинную паузу, закатила глаза, потом нехотя, будто каждое произнесённое слово стоило ей невероятных усилий, проговорила:

— Я на первом курсе была, когда мы познакомились. Мы просто приятели или знакомые, не знаю, как лучше сказать.

— Почему ты мне сразу не сказала, что знаешь его?

— И когда я должна была тебе об этом сказать? — Инга изобразила неподдельное удивление.

— Инга, прекрати, ты прекрасно понимаешь, о чём я, — в моём голосе уже звенело раздражение. — Ты явно догадалась, о ком идёт речь, когда я рассказала тебе о… — моя речь будто споткнулась о невидимую преграду, — когда я рассказала тебе о своей первой любви. Почему ты тогда не сказала, что знакома с Марком?

— Слушай, по-моему, ты сегодня не в себе. Остынь, потом поговорим, — бросила Инга, показывая всем видом, что разговор ей надоел, и она больше не желает его продолжать.

— Я хочу поговорить сейчас! — выкрикнула я. — Объясни мне, что происходит.

— А что происходит? — наивно вытаращила глаза Инга.

— Слушай, мне уже порядком надоели твои игры! — я стремительно теряла терпение. — Ты уже давно знакома с парнем, о котором я рассказала тебе свою очень личную историю, но при этом, услышав обо всём, ты даже слова не обронила, сделала вид, будто не догадываешься, о ком речь. Сегодня ты вдруг приходишь с ним на вечеринку. Объясни мне, что происходит!

— Да ни о чём я тогда не догадывалась, я вообще о нём и думать забыла! — не глядя мне в глаза, выпалила Инга. — Только сегодня догадалась, когда он сказал, что вы учились вместе.

— Ты о нём и думать забыла и тут вдруг являешься на вечеринку, держа его под руку?

— Ой, господи, ты бываешь такой дотошной, это ужасно напрягает! Ты постоянно во всём видишь подвох или тайный заговор, которого и в помине нет, — Инга брезгливо фыркнула и скорчила недовольную гримасу. — Просто я не хотела идти одна. Все с парнями придут, а я буду как белая ворона? Перебрала в голове всех знакомых, вспомнила Марка и решила позвонить. Он согласился меня сопроводить. Вот и всё. Не кипятись, я твою любовь захомутать не собиралась.

— Инга, ты в своём уме?! — возмущение, бурлившее внутри меня, с силой вырвалось наружу. — О какой любви ты говоришь?! Это было давным-давно, я сейчас с Сашей, и Марк не имеет для меня никакого значения.

— А чего же ты тогда боялась мне об этом рассказать? — ехидно усмехнулась моя подруга. — Скрывала как кровоточащую рану, на которую даже смотреть больно. Если не болит, то и не волнует.

— Аня! Инга! — услышали мы голос Сашки. — Чего вы там застряли? Идите сюда, Марк тут отличную идею подбросил.

Я окинула Ингу ледяным взглядом.

— Извини, нужно идти, твой ненаглядный нас зовёт, — усмехнулась Инга и направилась в сторону мужчин.

В ту самую секунду я поняла, что нашей дружбы больше нет. Она растаяла так же незаметно, как тает весной серый снег. Разрыв не стал для меня ударом, я давно готовилась к подобному финалу, но обстоятельства, в контексте которых это произошло, выбивали меня из колеи. Пытаясь собрать остатки сил и благоразумия, я последовала за Ингой.

— Марк предлагает завтра нам вчетвером поужинать вместе, — увлечённо сказал Сашка, — оказалось, у нас много общих тем для разговора. Думаю, мы далеко не всё успели обсудить, — он беспечно взглянул на Марка, ожидая от него подтверждения своих слов.

Тот дружелюбно улыбнулся и кивнул:

— Кажется, это неплохая идея, посидим, поболтаем.

— Как ты на это смотришь, Ань? — обратился ко мне Сашка.

Как я на это смотрю? Мне хочется бежать отсюда как можно дальше, спрятаться, исчезнуть. Я чувствовала, как взгляд Марка скользил по моему лицу, он умолял меня сказать «да». Внутри что-то рвалось, причиняя жгучую боль. В горле застрял твёрдый ком. Я ощущала себя маленькой девочкой, забытой на станции метро. Вокруг снуют, что-то громко выкрикивают, теснятся люди, шумят поезда, а мне хочется плакать и звать на помощь, но я так напугана и растеряна, что просто стою как вкопанная и до боли сжимаю маленькие кулачки.

— Мне кажется, мы будем очень уставшими после сегодняшней вечеринки. Не думаю, что это хорошая идея, — попыталась я остановить приближение неотвратимо мчащегося на меня поезда, угрожающего раздавить то, что я так усердно латала, а затем трепетно хранила долгие годы.

— До ужина у нас будет в запасе целый день, чтобы отдохнуть. Марк сказал, что вы вместе учились, думаю, вам есть что обсудить, — настаивал Саша. — Столько лет прошло после окончания школы, соглашайся.

У меня на лбу проступил холодный пот. Что ещё успел сообщить Саше Марк, пока я отсутствовала?

— Ой, конечно, Аня согласна, — вдруг вмешалась в разговор Инга, — итак уже шесть лет почти никуда не выходила. Она у нас такая заучка, скукота смертная! Пора развеяться.

Мне не хотелось устраивать ссору с Ингой на людях. Оказавшись в положении загнанного в угол зверя, я поняла, что ничего не остаётся, как согласиться. Я посмотрела на Марка, было трудно поверить, что это на самом деле он. Столько лет я мечтала об этом моменте, столько всего хотела сказать, но встретились мы именно тогда, когда я, наконец, решила жить дальше.

— Хорошо, вы меня уговорили, — коротко проговорила я, с усилием отрывая взгляд от полупрозрачной талой воды, колышущейся в глазах Марка. Теперь мне просто необходимо было расслабиться. — Может быть, пойдем, выпьем чего-нибудь, — предложила я Саше. — Вечер в самом разгаре, а мы до сих пор трезвые.

— Идея отличная, хоть я и не пью, — рассмеявшись, отозвался он. — Я же за рулём, ты забыла?

— Ах да, точно. Но я же не за рулём, поэтому не намерена оставаться абсолютно трезвой весь вечер, — с усилием улыбнувшись, я постаралась придать своему лицу задорное выражение.

— Конечно, ты обязательно должна повеселиться на славу, — поддержал меня Саша, приобнял за талию, и мы двинулись к бару.

После второго бокала вина я почувствовала, что начинаю пьянеть, но останавливаться не собиралась. Взяв третий бокал, решила выйти на террасу, чтобы скрыться от назойливого шума, который окружал меня удушающим кольцом.

— Скоро вернусь, — сказала я Сашке и вышла из зала.

На террасе не было ни души, и это меня обрадовало. Мне хотелось побыть в одиночестве и хотя бы на короткое время забыть о случившемся. Воздух был свежим, бодряще-прохладным, он приятно охлаждал кожу, разгоряченную душным помещением и вином. Где-то далеко самозабвенно выводил переливчатые трели соловей. Я стояла под каменным сводом террасы, зубчатый край которой, грациозно изгибаясь, словно руки окаменевших дриад, увитый нестерпимо благоухающими белыми розами, цеплялся за тяжёлые мраморные колонны. Эти колонны своими массивными основаниями напоминали неприступную мангровую рощу, в которой я хотела бы затеряться на какое-то время.

Ночь медленно заключала меня в свои тягучие объятия, она обволакивала моё тело чёрным бархатом, скрывая от окружающего мира, казалось, я становлюсь невидимой, растворяюсь в этой бездонной мгле, сливаюсь с немой пустотой звёздного неба и исчезаю в бесконечности Млечного Пути.

— Я не помешал? — голос прозвучал совсем рядом, почти возле самого моего уха. Такой знакомый и в то же время давно забытый.

Я вздрогнула и очнулась от забытья, в котором находилась последние несколько минут. Быстро повернувшись к подошедшему мужчине, я постаралась придать голосу бодрый оттенок.

— Нет, конечно, нет. Я уже как раз собиралась возвратиться внутрь.

Сделав шаг в направлении двери, я хотела войти в помещение, но Марк схватил меня за руку и, взглянув прямо в глаза, произнёс:

— Постой, не уходи сейчас.

Силы мгновенно оставили меня, ноги стали ватными, и я чуть не потеряла равновесие. Его рука обжигала мою кожу.

— Мне кажется, я ждал этой встречи всю свою жизнь… Боже, как же ты хороша!

Он придвинулся ко мне, я почувствовала его тепло и такой знакомый запах. У меня закружилась голова. Нельзя было молчать, нужно было говорить хоть что-нибудь, чтобы остановить это безумие. Мне хотелось сказать о нелепости сегодняшней вечеринки или будоражащем действии прохладного ночного воздуха или повторить бессмысленную болтовню своих подружек, подражая их жеманству, но вместо этого сказала то, о чём должна была молчать:

— Многие годы я ждала тебя, но ты не приходил. В моей памяти ты остался там, у часов. Теперь ты призрак, истаявший в лабиринтах прошлого. Наверное, ты ненастоящий, мне кажется, что сейчас ты исчезнешь.

Он крепко сжал мою руку и притянул меня ещё ближе к себе. Земля начала медленно качаться под моими ногами. Я теряла ощущение реальности, происходящее казалось мне сном — тревожным, мистическим.

— Разве похоже, что я собираюсь исчезнуть? — по лицу Марка, словно мгновенная вспышка, скользнула улыбка. — Больше всего на свете я хотел бы повернуть время вспять, чтобы ещё хотя бы раз поцеловать тебя.

— Твои слова неуместны, — проговорила я, задыхаясь от смятения. — Я должна идти, меня ждёт Саша. — Я попыталась высвободить руку, но Марк крепко сжимал её своей огромной ладонью.

— Постой, прошу тебя.

— Для чего, Марк? Чего ты ждёшь от меня? — вдруг меня осенила догадка. — Ты знал, что я буду на этой вечеринке? Инга сказала тебе?

— Конечно, знал. Я шёл сюда с единственной надеждой — увидеть тебя. Или ты думала, что я здесь ради Инги?

Я силой вырвала свою руку из его ладони.

— Не знаю, ради чего ты здесь, — меня шокировал его ответ. Инга привела Марка специально чтобы мы встретились. Но зачем? — Чего она тебе наговорила?

— Только то, что ты её одногруппница и будешь на этой вечеринке. Раньше я понятия не имел, что вы учитесь вместе, иначе уже давно разыскал бы тебя. Она сказала, что у тебя ещё остались чувства ко мне, и я надеялся…

— Что?! Вот как! А о том, что я теперь с Сашей, она тебе не сказала? — во мне кипела ярость. — Всё, что было между нами, давно в прошлом, ничего нет и быть не может. Теперь я люблю Сашу. И что значит, ты разыскал бы меня, если бы знал? У тебя была масса возможностей связаться со мной, но ты ничего не сделал. Ты просто бросил меня, разбил мне сердце! — я задыхалась от быстроты, с которой вырывались из моих уст эти раскалённые добела, пропитанные горечью слова. — Ты хоть представляешь, сколько вечеров я простояла под теми часами в надежде, что ты придёшь? Сколько ночей я провела, заливая слезами холодную постель? Ты не оставил мне даже записки, ни слова, ни намёка. Тогда моя душа разлетелась на тысячи осколков, и долгие годы мне пришлось собирать их и вновь склеивать способность любить.

— Это несправедливо, — его голос дрогнул, стал тусклым, бесцветным, словно силы внезапно покинули его. — Я был мальчишкой, всего лишь испуганным мальчишкой.

— Сейчас мне всё равно, мне не нужны твои объяснения, — я отвернулась и собиралась уйти, но Марк вновь резко схватил мою руку. От неожиданности я выронила пустой бокал, который до сих пор держала в руке. С тонким звоном осколки разлетелись по каменному полу. Я взглянула на Марка, его глаза влажно блестели.

— Не уходи… — прошептал он.

— Аня, ты здесь? — я оглянулась, возле выхода стоял Саша. На террасе было темно и, войдя сюда со света, Саша рассеянно вглядывался в темноту ничего не видящими глазами. Резко двинувшись к нему, я вышла на свет, оставляя во мраке ночи свою разбитую любовь.

Глава 11

После вечеринки мне не хотелось возвращаться в общежитие и видеть Ингу, поэтому я решила поехать к Саше. Он, конечно, не мог не заметить моего подавленного состояния, а также холодности и напряжённости в общении с Ингой. Я с волнением ожидала вопросов, готовилась к ответам и могла лишь надеяться, что Саша окажется не слишком проницательным. Я не собиралась лгать ему или умалчивать о своём прошлом, связанном с Марком, но мне хотелось отложить этот разговор до момента, когда я смогу полностью прийти в себя.

Когда мы сели в машину, уже начало светать. Голубая дымка рассвета медленно заполняла пробуждающийся город, насыщая воздух терпко-сладкими ароматами распускающихся цветов. Я смотрела в лобовое стекло, прямо перед моими глазами качал головой высокий кудрявый клён, его листья трепетали, вздрагивали от лёгкого дуновения ветра, чудилось, будто они полощутся в кипучем горном ручье, бурлящая вода заставляет их взвиваться, кружиться в водоворотах, тонуть и вновь всплывать на поверхность. Взревел мотор, и машина двинулась вперёд, клён остался позади, а я всё не могла оторвать от него взгляда и, обернувшись, смотрела на пышную волнующуюся крону.

— Как ты? — спросил меня Саша.

— Нормально, просто очень устала. Ты же знаешь, как меня угнетают большие скопления людей.

— Я тебя прекрасно понимаю, сам мечтаю упасть на кровать и отключиться, — Сашка помолчал пару секунд. — У вас с Ингой что-то случилось? Вы поссорились?

Вопрос был ожидаемым. Напрашиваясь к Саше, я сказала, что не хочу сейчас ехать в общежитие, и просила его приютить меня на время.

— Сама толком не знаю, что случилось, но началось это ещё зимой. Сейчас всё становится более понятно, но до конца не ясно многое.

— Ты говоришь загадками.

— Знаю. Просто трудно объяснить, когда сама всего не понимаю. Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что подругами мы с ней больше быть не можем.

— Видимо, всё серьёзно. Ладно, не буду тебя терроризировать своими расспросами, расскажешь сама, когда посчитаешь нужным.

Я могла выдохнуть. За стеклом мелькали машины, дома, яркие витрины магазинов. В голове не было ни единой мысли — глухой, бездонный вакуум. Где-то далеко завыла сирена скорой помощи.

— Наши коллеги трудятся, а мы развлекаемся, приятное чувство, — усмехнулся Сашка.

Я ничего не ответила, лишь улыбнулась, не отрывая взгляда от мелькающих за стеклом объектов.

— Этот Марк Громов неплохой парень. Как он тебе? Вы же вроде бы давно знакомы?

По коже прошёл холодок. Меня словно окунули в ледяную воду с головой, а я не успела набрать в лёгкие больше воздуха.

— Да, вроде как неплохой. Мы уже много лет не виделись, поэтому я о нём мало чего могу сказать, — нехотя ответила я.

— Они же с Ингой не встречаются, как я понял. Чего он тогда с ней пришёл сегодня?

Ради меня? Или всё-таки ради Инги? Я и сама толком не понимала.

— Инга сказала, что просто не хотела идти одна, и он великодушно согласился её сопроводить, — ответила я.

— Они давно общаются?

— Не знаю, вроде бы познакомились лет пять назад.

— Ого, довольно давно. И ты не была в курсе, что они знакомы?

— Нет, Инга никогда о нём не упоминала.

— Вы с Марком одноклассники?

«Господи, сколько же ещё будет вопросов?» — промелькнуло у меня в голове.

— Нет, он на полтора года меня старше.

— Да, вспомнил, он говорил, что вы не в одном классе учились. Наверное, усталость даёт о себе знать, информация испаряется из головы.

До конца поездки Саша не проронил больше ни слова, и у меня не было ни желания, ни сил говорить о чём-либо.

Через час я уютно устроилась в кровати Саши, он уступил мне свою спальню, а сам расположился на диване в другой комнате. Рядом, свернувшись калачиком, лежал и мурлыкал Диоген. Я закрыла глаза, пытаясь расслабиться, но уснуть никак не удавалось. Потрясения, недавно обрушившиеся на меня, изрядно расшатали нервы. Хоть я и была укрыта тёплым одеялом, меня бил озноб, словно после шока. В голове непроизвольно вспыхивали картины прошлого: мы с Марком танцуем в парке, край моего платья развевается на ветру и приятно щекочет ногу, я смотрю в его глаза и вижу в них своё счастливое отражение; наш первый и единственный поцелуй… на мгновение моё сердце перестало биться, а мир закружился быстрее; его сегодняшнее появление на вечеринке… этот взгляд всё так же способен пронзить душу насквозь; звон разбитого бокала… и его глаза, полные талой воды.

Воспоминания, давно вытесненные из сознания невероятным усилием воли, вновь хлынули мощным потоком, как из прорванной плотины. Сердце переполняли давно забытые чувства: любовь и ненависть, желание и презрение. Еле затянувшаяся рана вновь вскрылась и оглушала разум мучительной болью. Марк Громов был моей болезнью, от которой я так и не излечилась. Временное затишье оказалось лишь ремиссией, а его внезапное появление вновь спровоцировало рецидив. Но разве могла я признаться в этом хотя бы себе самой? Отрицанием, рациональным самоубеждением я пыталась успокоить бушующую внутри бурю, но все попытки оказывались тщетными.

От бессилия и изнеможения я, наконец, провалилась в глухое забытье. Сон принёс некоторое облегчение, но я по-прежнему чувствовала себя усталой и подавленной. Когда я проснулась, было уже три часа дня, дольше валяться в постели было, по меньшей мере, неприлично, да и пустой желудок напоминал о себе голодным урчанием.

— Доброе утро, соня, — приветливо улыбнулся мне Сашка, — как спалось?

— Доброе утро, — проговорила я, выдавив вялую улыбку, — так себе, ещё пару часов сна лишними не были бы. Да и голова побаливает.

На кухне аппетитно пахло жареной картошкой, Сашка явно проснулся уже давно и не терял времени даром.

— Чего же ты тогда поднялась? Ложись, поспи ещё, нужно хорошенько отдохнуть, нам же сегодня ещё в ресторан идти.

Ресторан… как я могла забыть?

— Нет уж, я без этой вкуснейшим образом пахнущей картошечки отсюда не выйду, — выговорила я и уселась за стол.

Сашка рассмеялся:

— Тогда не буду томить тебя ожиданием, всё уже готово.

Пока мой благодетель хозяйничал у плиты, я смотрела на его спокойное, сосредоточенное лицо, на его уверенные, крепкие руки, с сильно выступающими вздутыми венами. Сколько жизней они спасли? Наверное, он никогда не считал. Разве есть на свете человек более благородный, чем он? Возможно ли находясь рядом с ним, думать о другом мужчине? Нет, невозможно, немыслимо. Я люблю его и всегда буду любить. Недавние мысли и чувства казались помутнением сознания, чем-то нелепым и безрассудным. Мне было стыдно за них. Хотелось быстрее забыть обо всём, стереть из памяти, уничтожить любое напоминание.

— Приятного аппетита, — голос Сашки внезапно вывел меня из раздумий.

— Спасибо, дорогой, — передо мной стояла тарелка с дымящейся картошкой, покрытой румяной хрустящей корочкой. Я была так голодна, а запах жареной картошки казался таким соблазнительным, что мне почудилось, будто вкуснее не может быть ничего на свете. Я взглянула на Сашу, он с аппетитом уплетал свою порцию и, казалось, был на самом деле счастлив: возле его глаз собирались мелкие морщинки, словно по лицу пробегала едва уловимая улыбка, иногда он прикрывал глаза и тихо мычал от удовольствия. Я думала о том, какой он необыкновенный, как сильно я люблю его и вдруг неожиданно для себя самой проговорила: — Какой же ты замечательный, Саша!

— Только потому, что картошки нажарил? — рассмеялся он.

— Нет, не только.

Сашка пристально посмотрел на меня.

— Ты выглядишь уставшей, Ань, может, не пойдём никуда сегодня, тем более вы с Ингой сейчас в ссоре.

— Будет нехорошо просто взять и не явиться, — слова были лишь любезностью, данью этикету, но мои глаза умоляли Сашу переубедить меня, отказаться от глупой затеи и остаться дома. Всем сердцем я надеялась, что он это поймёт и подыграет мне.

— Можно позвонить Инге и сказать, что не сможем прийти.

— Не хочу ей звонить, — резко выпалила я.

— А сидеть с ней за одним столом и вести беседы захочешь?

— Сомневаюсь, — я уныло покачала головой и рассеянно принялась тыкать вилкой по хрустящей корочке картошки.

— Тогда зачем издеваться над собой? Отменим встречу, и все дела. Можно перенести на другой раз, в конце концов.

Перенести на другой раз? Мысль о том, что эта история может затянуться повергла меня в ужас. Мне хотелось лишь одного — перевернуть эту страницу жизни и оставить воспоминание о ней в прошлом. Нет, лучше пусть всё закончится сегодня.

— Ты неправильно меня понял, я вовсе над собой не издеваюсь, — заставив себя улыбнуться, сказала я. — Мы вчера вместе согласились, что совместный ужин — отличная идея. Не стоит отменять запланированного лишь из-за моей незначительной усталости и неурядиц с Ингой. У меня в запасе есть несколько часов, к семи буду как новая копейка, да и с Ингой всё нормально пройдёт, я думаю.

— Раз ты так настроена, отлично, — сказал Саша, с недоверием поглядывая на меня. Затем, видимо, ничего не заподозрив или не желая выказывать свои подозрения, продолжил, — мне вчера было интересно общаться с Марком, уверен, вечер не будет скучным.

Ровно в семь вечера мы с Сашей вошли в тихий уютный ресторан «Виктория платинум», расположенный вблизи прохладного зелёного парка и небольшого озера.

Когда мы ступили в просторный зал, я с облегчением заметила, что людей совсем мало, и немного расслабилась. Заходящее солнце озаряло малиновым светом нарядные белоснежные скатерти на столах, деревянные стулья, обитые приятной на ощупь, мягкой тканью персикового цвета, и отражалось в сверкающих бокалах золотистыми бликами. За столиком возле окна, изредка поглядывая по сторонам и вяло беседуя, сидели Инга и Марк. Заметив нас, Марк резко встал и двинулся навстречу, но вдруг, словно передумав, остановился на полпути. Он был очень взволнован и беспокойно сжимал и разжимал пальцы левой руки.

— Привет-привет! Мы раньше приехали и уже успели вас заждаться, — как ни в чём ни бывало скороговоркой выпалила Инга. — А ты сегодня не в общежитии ночевала, проказница, — плутовски подмигнула она мне и погрозила пальцем.

Я взглянула на Марка, он казался бледным и встревоженным. Лёгкое покраснение век и синяки под глазами красноречиво свидетельствовали о недосыпании. Решив никак не реагировать на колкость Инги, я просто поприветствовала ребят и села за стол.

Воцарившееся неловкое молчание нарушил Сашка:

— Как вам вчерашняя вечеринка?

— Некоторые мои ожидания она оправдала, а некоторые, наоборот, разбила вдребезги, — сказал Марк и посмотрел на меня.

Я понимала эту игру слов, чувствовала на себе его взгляд, но намеренно не смотрела в его сторону.

— Для меня такие вечеринки очень утомительны, до сих пор не могу прийти в себя, — бросила я.

— Марк, ты историк, я правильно вчера понял? — спросил Саша.

— Да, в этом году собираюсь поступать в аспирантуру, сейчас работаю в национальном историческом музее.

— А я-то всегда недоумевал, откуда Аня знает столько исторических фактов. Видимо, в школе вы много общались.

Марк сразу заметил моё замешательство.

— Нет, мы в школе общались мало и недолго. Думаю, Аня и без меня многое знает, она начитанная девушка, — сказал он.

— Недолго, зато продуктивно, — неожиданно вставила Инга и, небрежно поправив причёску, обвела всех нас беглым взглядом, оценивая реакцию, произведённую её словами.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Саша.

Внутри у меня всё похолодело, я съёжилась в ожидании удара.

— А ты разве не знаешь? Аня тебе ничего не рассказала? — наивным тоном спросила она и округлила глаза.

— О чём она должна была мне рассказать? — Саша перевёл взгляд с Инги на меня.

Я смотрела на Марка, было видно, что он шокирован провокацией Инги не меньше меня. Быстро взяв себя в руки, я спокойно произнесла:

— Мы встречались, когда я училась в девятом классе, а Марк в десятом. Это продолжалось всего пару месяцев. Не думала, что настолько важно, сообщить об этом сразу.

— Неожиданно, — медленно проговорил Саша.

— Это было давно, всего лишь подростковая любовь, не стоит акцентировать на этом внимание, — добавил Марк.

Последовавшая за этими словами пауза, казалось, была неловкой для всех, но только не для Инги. Она не могла или, скорее, даже не пыталась скрыть своё ликование.

— Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Так ведь? — сказал Саша и тепло улыбнулся. — Не будем ворошить прошлое.

После его слов мне стало легче дышать, обстановка разрядилась.

— Может быть, закажем, наконец, что-нибудь и выпьем? — предложил Марк.

— Да, отличная мысль, — согласился Саша.

После ужина я не могла поехать снова к Саше, хотя очень этого хотела. Назавтра вручали дипломы, мне нужно было подготовить одежду, в которой я хотела пойти. Да и вещи стоило бы уже собирать: через несколько дней после церемонии необходимо было освободить комнату, в которой я жила на протяжении последних шести лет.

Саша подвёз нас с Ингой к самому общежитию. Как только машина остановилась, Инга выскочила наружу, будто её держали в салоне силой, и быстро скрылась за тяжёлой входной дверью. Оставшись наедине, мы с Сашей тоже вышли на улицу. Вечерняя прохлада разливалась у наших ног, приятно щекоча лодыжки.

— Я многое должна тебе объяснить, — проговорила я.

— Ты ничего мне не должна. Он ведь в прошлом, так?

— Да, конечно! — я постаралась придать голосу как можно больше уверенности и крепко сжала его руку.

— Значит, не стоит больше поднимать эту тему. Сейчас ты моя, остальное меня не интересует, — Саша притянул меня к себе, наши губы почти соприкасались, я чувствовала тепло его дыхания, меня одолевало непреодолимое желание поцеловать его.

— Я так люблю тебя, — тихо сказала я.

— Ты не представляешь, как сильно люблю тебя я, — произнёс Саша и поцеловал меня. Его губы были тёплыми и влажными. Меня неодолимо влекла к нему некая сила, сродни инстинкту, такая же, как та, что побуждает перелётных птиц рисковать жизнью, отправляясь в неведомые дальние страны. Мы долго стояли под затухающим вечерним небом не в силах разомкнуть объятия. За горизонтом догорала заря, рассыпаясь на листьях оранжевыми бликами, обволакивая громоздкие бетонные дома сумеречной вуалью, превращая их в призрачных хранителей снов.

У меня не было ни малейшего желания возвращаться в нашу с Ингой комнату, но и ночёвка на улице всё же казалась не самой заманчивой перспективой, поэтому с тяжёлым сердцем я потянула на себя ручку входной двери и оказалась внутри слабо освещённого холла. Поздоровавшись с неизменно хмурым, недовольным вахтёром, я быстро свернула к лестнице и поднялась на четвёртый этаж.

Инга сидела в кресле, усердно делая вид, будто всё её внимание поглощено перебиранием старых конспектов. Эта театральная постановка показалась мне не просто смешной, но мерзкой. Я чувствовала, как внутри меня растёт негодование, щедро сдобренное презрением. Стоя перед ней, я терпеливо ожидала дальнейшей демонстрации актёрского мастерства. Через несколько мгновений Инга подняла на меня глаза и с наигранным изумлением произнесла:

— О! Ты уже здесь? А я и не заметила.

— Серьёзно?

— Да, ты так тихо вошла… Я вижу, у тебя опять настроения нет.

— Ты обладаешь феноменальной наблюдательностью.

— Что опять не так? — Инга закатила глаза, — какая муха тебя на этот раз укусила?

— А ты не догадываешься?

— Всё ясно. Слушай, я не знала, что ты собираешься так трепетно хранить тайну своей любовной истории от ненаглядного Сашеньки. Вы же с ним сообщаете друг другу даже о том, что на завтрак ели. Ведь эта история для тебя уже ничего не значит, и поэтому я решила, что ты сразу всё ему рассказала.

Я бросила на Ингу раскалённый взгляд:

— У меня нет ни малейшего желания продолжать с тобой общение. Единственное, что мне сейчас хочется тебе сказать, так это то, что играешь ты из рук вон плохо.

— Да успокойся ты, я на самом деле не хотела поставить тебя в неловкое положение. Или вы с Сашей из-за этой ерунды поссорились?

— Не утруждай себя переживаниями, с Сашей у нас всё хорошо, — я гордо вздёрнула голову и шагнула вперёд, — но со вчерашнего дня меня не перестаёт терзать вопрос: зачем ты всё это делаешь? Если тебе нужен Марк, причём здесь я? Встречайся с ним, любите друг друга, я препятствовать не стану. Только не надо втягивать в свои странные отношения меня и тем более Сашу.

— Вся беда в том, что Марк до сих пор любит тебя, ничего с этим не поделаешь.

От этих слов внутри у меня что-то дрогнуло.

— И ты думаешь, твоя сегодняшняя провокация как-то поможет ему переключиться на тебя?

— Не думаю.

— Зачем тогда ты это сделала?! — Я стремительно начала выходить из себя.

— Я просто не подумала, спорола глупость, извини, — равнодушно ответила Инга.

В её вызывающем взгляде я не могла разглядеть ничего кроме насмешки. Мне стало противно. Я отвернулась и молча вышла из комнаты. Сидя в одиночестве на плюшевом диване в конце длинного коридора, я впервые за последние сутки почувствовала, насколько сильно устала. От изнеможения и бессилия я закрыла лицо руками. Слёзы стекали по моим щекам, просачиваясь между пальцами. Я ничего не чувствовала и не осознавала, хотелось просто отключиться. Через какое-то время я заснула прямо там в неудобной, скрюченной позе. Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг кто-то начал трясти меня за плечо. Открыв глаза, я увидела перед собой обеспокоенное лицо Инги.

— Нет, ну ты даёшь! Ты тут что ли спать собралась? — её голос выдавал волнение. Видимо, она не на шутку испугалась, когда я вышла и не возвращалась слишком долго. — Прости, если так сильно тебя обидела. Пойдём в комнату, уже поздно.

Я не хотела вставать, но, решив, что всё-таки стоит вернуться и лечь в свою постель, поднялась и, не глядя на Ингу, пошла по коридору. В момент, когда я вставала, что-то зашуршало в кармане моего пиджака. Перед Ингой я не стала проверять его содержимое, но меня охватило волнение, сердцебиение участилось, и я с трудом сдерживала любопытство.

Лёжа в кровати, я с нетерпением ждала крепкого сна Инги. Она долго ворочалась и пару раз вставала, что-то искала в сумке, шуршала пакетом, вздыхала и укладывалась в постель вновь. Наконец, послышалось её глубокое мерное дыхание. Я тихо выскользнула из-под одеяла и направилась к сложенной на стуле одежде. Вот карман… Нет, не тот, другой… Какая-то бумага… Да, это записка. Крепко зажав свою находку в ладони, я взяла телефон и вновь юркнула под одеяло. Включив фонарик, я развернула записку. Сердце больно сжалось и вновь заскакало галопом, почерк был до боли знаком. Изломанные, ветвистые буквы были аккуратно выведены твёрдой рукой Марка Громова.

Здравствуй, Аня! Я вновь, как наивный школьник, обращаюсь к этому проверенному методу. Когда-то он подарил мне возможность провести с тобой один из самых незабываемых вечеров в моей жизни и, возможно, сослужит добрую службу ещё один раз. Я не осмелился просить тебя о встрече лично, ты, верно, отказала бы мне, не раздумывая. А теперь у тебя будет время подумать, а у меня появится шанс. Прости, что так вероломно вторгся в твою жизнь. Я искренне не хочу ничем навредить твоему счастью. Прошу лишь об одной встрече. И если ты этого пожелаешь, исчезну навсегда.

Буду ждать тебя в воскресенье в 15.30 на Привокзальной площади возле часов.

М.Г.

Привокзальная площадь Минска знаменита так называемыми «Воротами города» — двумя одиннадцатиэтажными башнями, на одной из которых расположены самые большие в столице часы. Мне ни к чему было строить догадки, почему Марк выбрал именно это место. Часы были символом наших встреч и расставания, маяком нашей любви, напоминанием о том, что ничто не было закончено и разбитые чувства всё ещё продолжают жить. Стрелки часов пробежали свой круг многократно с той поры, когда мы в последний раз не могли оторвать друг от друга влюблённого взгляда, но Марк будто пытался сказать, что их бег ничего не значит, его чувства по-прежнему сильны и неизменны.

Я перечитывала записку снова и снова, по моим щекам струились слёзы. Горькая радость и ноющая тоска разъедали меня изнутри, поднимая из глубин души давно пережитое, забытое. Прийти к нему, вновь ощутить его пронзающий взгляд, значило отправиться на прогулку по тонкому лезвию ножа. Я понимала, что должна прекратить всё это, остановить, но это было так же невозможно, как остановить сход снежной лавины. Я могла лишь стоять в оцепенении у подножья горы, смотреть на приближение мощной, неукротимой стихии и ждать, когда она безжалостно поглотит меня.

Медленно проваливаясь в вязкий тревожный сон, я многократно повторяла себе, что встреча с Марком — это безумие, но какая-то часть меня знала, что я не смогу не пойти. Крепко сжимавшая записку рука разомкнулась, и лёгкий измятый лист бумаги неслышно соскользнул на холодный пол.

Глава 12

Церемония вручения дипломов прошла торжественно и тепло. Я впервые безумно гордилась собой: теперь я была не просто студенткой, но квалифицированным специалистом, врачом. Не верилось, что такой сложный, полный волнений и тревог этап моей жизни завершился, мне хотелось плакать и смеяться одновременно.

Праздничная атмосфера полностью захватила меня, на время я забыла о событиях последних дней, о Марке Громове и своих душевных муках. На церемонию приехали мои родители и, конечно, Сашка. Все поздравляли и беспрестанно обнимали меня, глаза моих гостей светились счастьем, а лица улыбками. Это был очень эмоциональный, незабываемый день.

— Поздравляю тебя, родная! — воодушевлённо сказал Сашка и пожал мне руку. — Ты большая умница! Так рад за тебя!

— Спасибо! Я сама невероятно счастлива! Наконец-то можно вздохнуть с облегчением.

— Впереди долгожданный отдых, ты, бесспорно, его заслужила.

— Мне хочется просто лежать и абсолютно ничего не делать, — я весело рассмеялась.

— Думаю, у тебя будет такая возможность, но не в ближайшее время, — Сашка взял меня за руку, повернул её ладонью вверх и вложил два билета. — Хочу сделать тебе небольшой сюрприз в честь праздника, — сказал он.

— О боже, это же билеты на концерт Даниила Погодина! Я в восторге! Спасибо тебе огромное! — обезумев от счастья, я бросилась обнимать и целовать Сашку.

— Рад, что угодил тебе, — довольно проговорил он.

Даниил Погодин был пианистом, стремительно набиравшим популярность. Я относила себя к большим поклонникам фортепианной музыки, поэтому подарка лучше, чем поход на концерт моего кумира, быть просто не могло.

Солнце весело сияло на небосклоне, выплёскивая на прохожих тонны жарких лучей. По раскалённому шоссе мчалась машина моих родителей, мы направлялись в наше любимое кафе «Васильки», чтобы провести там остаток дня. Я сжимала в руке билеты на концерт любимого пианиста и была невероятно счастлива.

— Саша замечательный парень, я рада, что вы вместе, — сказала мама, украдкой взглянув на меня.

— Да, он необыкновенный… очень хороший человек.

Мама посмотрела на билеты.

— Он сделал тебе какой-то подарок?

— Да, в субботу идём на концерт Даниила Погодина, — похвасталась я.

— О, это очень здорово! Я даже завидую тебе, — улыбнулась мама.

— Я сама себе завидую.

— А можно я с вами пойду? — пошутил папа, не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги.

— Боюсь, Сашка купил только два билета, — игриво ответила я.

— Эх, жаль, я тоже Погодина послушал бы, — протянул он. Папа хоть и проработал всю жизнь таможенником, был самым большим ценителем искусства в нашей семье. Он посещал все выставки, открывающиеся в городе, в нашем доме висели изысканные картины, которые стоили, наверное, целое состояние, о стоимости он никогда не распространялся, боясь маминой реакции, а в машине у него частенько звучал Шопен, его любимый композитор, изредка и Моцарт или Рахманинов. Именно он привил мне любовь к музыке. Зимними вечерами папа доставал из большого шкафа пластинки с произведениями великих композиторов, и мы слушали всё подряд, пока мама не начинала гнать нас в постель.

— Чего же твой Сашка ещё один билетик не купил для будущего тестя?

— Видно, он не предвидел, что ты изъявишь желание шпионить за нами с соседнего ряда, да ещё за его счёт, — рассмеялась я.

— Ох и припомню же я ему такую недальновидность, — сощурившись, погрозил пальцем папа.

— Было бы замечательно, если бы он сделал тебе в скором времени предложение. Лучше мужа желать просто невозможно, — немного помолчав, вставила мама.

Ещё недавно я сама хотела этого так сильно, что ни о чём другом не могла думать, но сейчас ситуация стала чрезвычайно сложной. Нежданное появление Марка Громова смешало все мои карты, я уже не понимала, чего желать и что делать. Я не сомневалась в своей любви к Сашке, мои чувства к нему были неизменны. Как бы ни складывались обстоятельства, какие бы сюрпризы ни готовила мне судьба, я всегда была уверена в силе своей привязанности и симпатии к нему. Всё моё естество стремилось соединить свою жизнь с ним, как река стремится соединить свои воды с водами моря. Это было таким естественным, логичным желанием, что я даже не могла подумать о другом финале.

Единственное, что меня беспокоило, — это чувства к Марку. Я не могла избавиться от навязчивых воспоминаний и душевных волнений, с ними связанных. И хотя всеми силами я отрицала, отказывалась верить в реальность этих чувств, они всё ещё были живы. Они теплились в сердце, словно уголёк, сиявший некогда багровым жаром, а теперь медленно покрывшийся чёрно-серым пеплом. Кажется, будто он остыл, но стоит лишь подуть настойчивее на безжизненно серые бугорки, покрытые слоем едкой золы, и вновь вспыхнет, заколосится горячее пламя, порождающее неукротимый пожар.

Мама не догадывалась о моих терзаниях. Она и не представляла, что когда-то давным-давно моим сердцем владела такая сильная любовь, что даже время не смогло развеять её глубокий след. Ей ни к чему было об этом знать, пусть думает, что в моей жизни всё легко и безоблачно. Со своей стороны, я надеялась, что в скором времени так и будет.

— Не будем торопить события, мама, — с трудом отрываясь от нахлынувших размышлений, сказала я.

— Я и не тороплю, лишь намекаю, что тебе стоит не упустить шанс, если он представится.

— Ты о чём? Я не понимаю твоих шарад.

— О том, что мужчину иногда нужно ненавязчиво подтолкнуть к решительному шагу, иначе можно прождать целую вечность. Да и самой важно не наделать глупостей.

— Лора, не пудри ты дочке мозги своими премудростями, — резко отчеканил отец, — мужчина, когда хочет жениться, его и подталкивать не надо, а если не хочет, то ты его танком с места не сдвинешь.

— Если бы я тебя вовремя не подтолкнула в нужном направлении, по сей день искал бы подходящего момента и мучился сомнениями.

Папа недовольно буркнул что-то нечленораздельное, надулся и замолчал.

— Да не ссорьтесь вы, — вмешалась я, — в данный момент я не хочу ни к чему Сашу подталкивать, так что давайте эту тему закроем. А ты, мама, о каких глупостях говоришь?

— О глупостях, из-за которых мужчина сразу теряет к женщине интерес, — проговорила она интригующим тоном.

— Мама, твои замечания меня даже обижают, — я вдруг поняла, к чему она клонит, и это смутило меня. Мы никогда не обсуждали с ней интимные вопросы, тем более при отце. — Ты же прекрасно меня знаешь. Зачем вообще начинать подобный разговор?

— Извини, не хотела портить тебе настроение. Просто каждый родитель желает своему ребёнку самого лучшего. Я беспокоюсь о тебе и…

— Мам, я знаю, успокойся, — я улыбнулась и обняла её.

— Как же мне повезло с дочерью! Ты у меня такая умница!

Весь вечер мы провели в кафе. Родители постоянно шутили и весело смеялись, а мы с Сашей болтали обо всём и ни о чём, держались за руки и не сводили друг с друга счастливых глаз. Я смотрела на него и видела всепоглощающую любовь, которая с головой накрывала меня волнами нежности. Он был таким родным, таким близким мне человеком, что в какой-то момент я почувствовала, что грань между нами стирается, и мы растворяемся друг в друге.

Глава 13

Наступила долгожданная суббота. С самого утра я пребывала в состоянии радостного предвкушения похода на концерт моего кумира. Делать абсолютно ничего не хотелось, поэтому я, чтобы убить время, прогуливалась по магазинам, сидела в кафешке за углом, читала книгу и, наконец, выбирала наряд для вечернего мероприятия.

Времени у меня было предостаточно, и я продумала свой образ до мелочей. К приезду Сашки мои огненно-рыжие волосы были завиты крупными локонами, макияж подчёркивал небесную голубизну глаз, белое платье с открытой спиной струилось по моей фигуре и довершало впечатление лёгкости и грации.

— Что же ты делаешь со мной, Аня? От тебя глаз не оторвать, я не смогу вести машину, — восхищенно, с лёгким волнением в голосе проговорил Сашка.

— Тогда идём пешком, — смеялась я.

— Боюсь, что идти я тоже не могу.

— Тогда придётся вызвать такси.

— Дай мне минутку… Ты прекрасна!

— Спасибо, это приятно слышать, — довольно прощебетала я.

— Так что, ты готова?

— Я уже давно готова, по-моему, нас задерживаешь только ты: то у тебя ноги не идут, то голова кружится.

— Иногда ты бываешь совершенно несносной…

— Мне казалось, что сегодня я как раз таки сносна, — я улыбнулась.

— Ты не дала мне договорить, — Сашка взял меня за руку. — Но эту несносность я так в тебе люблю.

— Склонности к страданиям и мученичеству давно в тебе заметила, — рассмеялась я.

— Обожаю тебя! Идём, а то окончательно опоздаем.

Концертный зал Белорусской государственной филармонии был переполнен и гудел, как огромный улей. Мы разместились на своих местах и с нетерпением ждали начала.

— Как думаешь, он волнуется? — спросила я.

— Наверное. Но вряд ли очень сильно, это далеко не самая большая сцена, на которой он выступал.

— Интересно, что чувствует человек перед выходом на сцену, зная, что сейчас на него будут смотреть сотни глаз, его будут оценивать и, возможно, даже критиковать? Я бы сошла с ума от страха.

— Думаю, не все так остро воспринимают публичность, некоторым даже нравится находиться в центре внимания. К тому же, человек ко всему привыкает, ты же знаешь.

— С этим не поспоришь.

Вдруг свет в зале начал медленно гаснуть. Зрители, затаив дыхание, ждали появления артистов, наступила полная тишина, а через мгновение обрушился грохот аплодисментов — на сцену вышел Даниил Погодин.

Мелодичные, дивные, трепещущие звуки лились со сцены рокочущим водопадом и с силой обрушивались на слушателей. Они задевали потаённые, доступные только воздействию музыки струны души, пробуждая любовь, горечь, печаль, радость. Иногда все эти противоречивые чувства наваливались одновременно, и чудилось, словно человеческое естество неспособно вынести столько эмоций и не расколоться на части, но происходило противоположное — каждый открывал в себе новые возможности, новые живительные силы. Мы вдыхали ещё больше воздуха, когда лёгкие уже были переполнены, мы взмывали в небо ещё выше и касались руками звёзд, мы погружались в пучину моря и каждой молекулой своего тела ощущали его вибрацию.

Время мчалось незаметно, два часа пролетели как одно мгновение. Обращая к сцене влажные от слёз, восторженные взоры, мы стоя аплодировали раскланивающимся музыкантам оркестра и Даниилу Погодину.

Когда музыканты ушли со сцены, зрители начали медленно двигаться к выходам.

— Это было незабываемо! Даже слов нет, чтобы выразить моё восхищение, — проговорила я, оглядывая светящимся взглядом уже пустую сцену, — мне хотелось вобрать в себя каждую ноту, каждый звук, запомнить каждую секунду, чтобы потом ещё долго прокручивать в памяти.

— Да, необычайный концерт! Столько эмоций, — взволнованно произнёс Саша. — А ты не хотела бы пообщаться с Погодиным лично?

— А разве это можно устроить? — недоверчиво спросила я.

— Конечно. Нужно только подождать, пока все выйдут.

Мы начали медленно продвигаться против всеобщего движения к опустевшей сцене. У самых ступенек Сашка повернулся ко мне и сказал:

— Подожди меня здесь, через секунду вернусь.

Меня одолевало волнение, все слова, которые я хотела сказать, вдруг вылетели из головы, и я судорожно пыталась их вновь собрать и сложить в какую-то мало-мальски приемлемую словесную конструкцию.

Вдруг показался Сашка, за ним следовал сам Даниил Погодин. Он был худощавым довольно высоким мужчиной средних лет. Его гладко зачёсанные назад волосы на висках уже посеребрила лёгкая дымка седины. Тёмно-карие глаза смотрели уверенно и твёрдо. Сашка подал мне руку, и я поднялась на сцену к своему кумиру. Музыкант широко, приветливо мне улыбнулся и протянул руку.

— Добрый вечер, Анна, мне очень приятно с вами познакомиться, — сказал он, подкрепляя слова твёрдым рукопожатием.

— О, мне тоже очень приятно! Я в таком восторге! Спасибо огромное за бурю эмоций! Я даже слов нужных не могу отыскать…

— Спасибо вам! Благодарный зритель и слушатель — это лучшая награда для артиста, — он повернулся к Саше, выждал немного, затем, приподняв бровь и слегка наклонив голову на бок, проговорил: — Что ж, Александр, думаю, настало время мне что-нибудь исполнить только для вас двоих.

В тот момент я не поняла, был ли знаком Сашка с Даниилом раньше или он сейчас всё это организовал, мне хотелось обо всём сразу же спросить, но я была настолько удивлена и счастлива, что просто уставилась на Даниила. Сашка понял моё недоумение и сразу пояснил:

— Мы с Даниилом знакомы уже пару лет. Однажды он был моим пациентом.

— Не может быть! И ты всё это время молчал?! — я переводила взгляд с улыбающегося Даниила на Сашку, затем вновь на Даниила, не в силах понять, правда это или какая-то шутка.

— Я был не просто пациентом Александра, он, можно сказать, спас мою карьеру. Теперь я его пожизненный должник, — сказал Даниил.

— Ничего подобного, я лишь сделал свою работу.

— Вы встречаетесь с невероятно скромным человеком, Анна, вряд ли он вам расскажет всё, как было на самом деле, поэтому, если хотите, я сделаю это сам.

— Да-да, пожалуйста, расскажите вы, — закивала я, бросая восторженный взгляд на смущённого Сашку.

— Примерно два с половиной года назад я попал в аварию. У меня был оскольчатый перелом правой плечевой кости и сломано несколько рёбер. Как вы понимаете, рёбра меня не очень волновали, а вот рука… Я будто оказался в своём самом ужасном ночном кошмаре. Когда меня привезли в ближайшую больницу, на дежурстве как раз был Александр. Моим друзьям он показался слишком молодым, а потому неопытным. Они яростно начали требовать другого врача, которого не оказалось. Везти меня в другую больницу не было времени — существовала угроза сдавления и нарушения целостности лучевого нерва — действовать нужно было быстро. Я вверил свою судьбу в руки Александра и, как видите, он справился с поставленной задачей превосходно.

— Невероятно! Почему ты никогда не говорил мне об этом? — мои глаза светились гордостью за Сашку. — И даже сегодня шли на концерт, а он и словом не обмолвился, что была такая история, — обратилась я к Даниилу.

— Я просто хотел, чтобы знакомство с таким человеком стало для тебя приятной неожиданностью, сюрпризом, — скромно произнёс Саша и смущенно улыбнулся.

— Тебе удалось меня удивить, — я благодарно сжала руку Саши, затем вновь повернулась к Даниилу. — Спасибо, что рассказали мне такую замечательную историю.

— О, это вашему возлюбленному спасибо, что он меня спас! И как известно, долг платежом красен, не хотите ли, чтобы я поиграл для вас немного?

— Было бы замечательно. Спасибо, Даниил, — сказал Сашка.

Даниил медленно сел за рояль и начал играть какую-то романтичную мелодию. Саша взял меня за руку. Затем полез в карман пиджака, достал маленькую чёрную коробочку и опустился на одно колено. У меня перехватило дыхание, сердце начало бешено колотиться.

— О, боже… — дрожащим голосом произнесла я, готовая в любой момент расплакаться от счастья.

— Аня, ты выйдешь за меня? — проговорил Саша.

— Да… Конечно, да! — взволнованно воскликнула я.

Саша подхватил меня на руки и закружил в воздухе. Мы счастливо смеялись, он целовал мои дрожащие губы и мокрые от слёз глаза. Нас обволакивала завораживающая, трепетная музыка, моя душа поднималась куда-то высоко в небо и глядела сверху на двух влюблённых, которые никак не могли оторваться друг от друга.

Я согласилась выйти за Сашу совершенно искренно, я любила его и хотела провести с ним остаток своих дней, но почему-то в момент, когда я сказала «да», перед моим взором стоял взгляд Марка Громова, тонущий в талой воде.

Глава 14

После окончания университета мы с Ингой собирались арендовать квартиру вместе, но из-за последних событий эта идея выглядела совершеннейшим безрассудством. Поэтому за неделю до выселения из общежития я договорилась об аренде одной небольшой квартирки и собиралась снимать её самостоятельно. Конечно, это было совсем невыгодно, но другого выхода я не видела.

После того как мы с Сашей обручились, он сразу предложил мне пожить до свадьбы у него, обещая отдать в моё распоряжение свою спальню и ни в коем случае не посягать на мою честь. Последнее звучало смешно, но всё же было для меня важно. Немного подумав, я согласилась, в конце концов, мы теперь не просто встречались, а были женихом и невестой. Приехав после концерта в общежитие, я позвонила хозяину квартиры и отменила наш договор об аренде. Естественно, он был недоволен, но это меня мало волновало.

В понедельник Саша должен был заехать за мной и моими чемоданами. Я сказала, что всё воскресенье буду собирать ещё не сложенные до сих пор вещи, поэтому мы не сможем увидеться. Он согласился, и воскресный день остался в полном моём распоряжении. Осталось только принять чрезвычайно сложное решение — идти на встречу с Марком или нет.

Теперь, когда я была обручена, могла ли я видеться с ним? Мне казалось предосудительным даже думать о возможности подобного. Но в то же время мне хотелось поставить точку в этих незавершенных отношениях, увидеть Марка и убедиться, что ничего нет и не может быть. Я вновь перечитывала записку, говорила себе, что это безумие, а затем перечисляла причины, по которым я не могла не пойти.

В очередной раз перечитав злосчастное послание, я упала на диван и закрыла глаза. Что же мне делать? Если не пойду, буду жалеть об этом, а если пойду, буду чувствовать вину перед Сашей. «…И, если ты этого пожелаешь, исчезну навсегда…», — крутилось в моей голове. Меня будто осенило. Если я не приду, как он узнает, что я хочу, чтобы он исчез из моей жизни. Я должна, обязана пойти и выразить своё желание. Убедив себя окончательно, я взглянула на часы: без пяти минут два — нужно собираться.

В 15.20 я стояла под большими часами, их позолоченные стрелки неспешно отмеряли уходящие в небытие секунды моей жизни. Марка ещё не было. Волнение накатывало волнами, а с ним появлялась неприятная, еле заметная дрожь во всём теле.

«Может быть, он не придёт? Пусть бы он не пришёл», — думала я, прислушиваясь к гулким ударам своего сердца.

— Извини, что опоздал, — услышала я знакомый голос.

Я обернулась и увидела глаза, полные талой воды. У меня перехватило дыхание.

— Ты вовсе не опоздал, это я пришла раньше назначенного времени.

— Если ты уже здесь, значит, я опоздал, — он помолчал немного, — я боялся, что ты не придёшь.

Я не знала, что ответить на это и просто сказала первое, что пришло в голову:

— Зачем ты назначил встречу здесь, под часами?

— Они напоминают о других часах, тех, что остались в том времени, когда ты меня любила.

— То время давно прошло.

— Время… Оно постоянно пытается ускользнуть от нас и всё равно остаётся заложником нашей памяти, — он посмотрел в мои глаза, и я начала тонуть в бездонном океане талой воды.

«Нужно прекращать это», — вертелось в моей голове.

— Саша предложил мне выйти за него, — наконец произнесла я.

— И ты согласилась.

— Да.

Последовала пауза. По непроницаемому лицу Марка я не могла догадаться о его чувствах.

— Поздравляю вас. Саша неплохой человек. Думаю, ты будешь счастлива, — произнёс Марк, — но не так, как была бы счастлива со мной.

Внутри что-то больно дёрнулось смертельно раненой птицей и вновь затихло.

— Марк, прекрати, ты не мог на что-то надеяться…

— Но ты же здесь, значит, я могу надеяться даже сейчас.

— Нет, не можешь, я пришла сказать, что всё кончено.

— Но ничего ещё не начато, чтобы оно могло закончиться.

Я растерялась, мысли начали путаться.

— Наша история не была завершена, она тянулась несколько лет, невидимым призраком следуя за нами, пришло время поставить точку, — сказала я.

— Ты правда хочешь, чтобы всё закончилось сейчас? Посмотри мне в глаза и скажи, что ты на самом деле этого хочешь.

Я подняла глаза. На меня был устремлён пылающий страстью взгляд Марка.

— Да, — проговорила я.

— Скажи: «Я хочу поставить точку, исчезни из моей жизни навсегда». Скажи это.

Я молчала. Подкативший к горлу скользкий ком не давал произнести ни слова. В конце концов, я взяла себя в руки и твёрдым голосом сказала то, о чём он просил. За словами вновь последовало молчание.

— Так будет лучше, Марк, в одну реку не войдёшь дважды. Мы не можем быть вместе, я принадлежу другому.

— Хорошо, раз ты так решила, я исчезну.

— Спасибо, что ты понял меня.

— Но я не хочу, чтобы всё закончилось вот этими словами. Подари мне этот вечер. Я хочу потом вспоминать, как мы последний раз гуляли под закатным небом и говорили о всякой ерунде или, может, о чём-то важном. Не заставляй меня длинными одинокими вечерами вспоминать это напряженное прощание.

Я знала, что сейчас нужно уйти, отказать ему и уйти, но не могла.

— Хорошо, давай прогуляемся… в последний раз.

Мы свернули на Ленинградскую и медленно зашагали по широкому тротуару. На низкорослых деревьях, изредка встречающихся на пути, шумно чирикали воробьи. Они садились на тротуар, оживлённо щебетали, а когда к ним приближались прохожие, вспорхнув к ветвям дерева, с любопытством поглядывали на непрошеных гостей, так бесцеремонно вторгшихся в их владения. В небе, пронзительно крича, летали ласточки. То и дело они опускались к самой земле, а затем вновь взмывали ввысь.

На другой стороне улицы возвышался многоэтажный дом с причудливой крышей и маленькими балкончиками. Он напомнил мне дом на Советской в нашем родном городе. Нахлынувшие ностальгические чувства заставили меня восторженно воскликнуть:

— Смотри, этот дом будто из детства, будто с Советской!

— И правда, — отозвался Марк и остановился, чтобы лучше разглядеть его.

— Столько лет прошло, даже не верится…

— Словно всё было вчера.

— Но с тех пор многое изменилось, слишком многое.

Деревья, освещённые вечерним солнцем, неторопливо покачивали зелёными кронами. Природа дышала спокойствием и тишиной, будто весь мир погрузился в глубокие раздумья.

— Ты любишь Сашу так же, как любила когда-то меня? — спросил Марк.

— Нет, невозможно любить двух разных людей одинаково, — немного подумав, ответила я, — но я люблю его так же сильно, как когда-то любила тебя.

— Знаешь, а я так и не смог ни с кем построить отношения. Я влюблялся в девушек, встречался с ними, но проходило время, и я понимал, что думаю о тебе и ничего с этим не могу поделать.

— Ты упрекаешь меня в том, что я смогла полюбить?

— Нет, я просто хотел поддержать разговор, видно, неудачная попытка.

— Я только примерно полтора года назад первый раз решилась начать отношения с парнем. До этого всё ждала тебя, не могла забыть.

— Прости, что всё так вышло у нас.

— Тут не за что просить прощения, в то время решали не мы, а решали за нас, — сказала я. — Обстоятельства были сильнее нашей воли.

— Я тогда просто испугался, глупый мальчишка. Отец был в ярости, когда узнал, что я его ослушался, не помню, чтобы он когда-то ещё был в таком состоянии. Меня парализовал страх, и я не сделал ничего, чтобы как-нибудь связаться с тобой. Потом я ужасно жалел об этом, мучился, но уже ничего нельзя было сделать, мы ведь встречались тайно, я не знал ни твоего адреса, ни номера телефона. Глупо, очень глупо вышло.

От его слов моё сердце сжалось. Опять в памяти начали всплывать те мучительные дни, бесплодное ожидание и горькое разочарование, долго терзавшее душу. Я будто вернулась назад, и забытые чувства хлынули потоком.

— Я ждал тебя возле часов каждый день, — продолжал Марк, — но ты не приходила. Я был в отчаянии, не понимал, почему тебя нет. Прошло полтора месяца, а от тебя не было известий. Потом отец узнал о нашем романе, не знаю, как ему это удалось. До отъезда из Бреста он запретил мне выходить из дома, и я послушался. Потом я так себя винил…

— Марк, перестань, прошлого не вернуть, ты не виноват ни в чём. Мои родители тоже, видимо, догадались, мы вернулись с моря только к концу августа, так что ты всё равно не смог бы со мной встретиться до отъезда. Давай оставим это, не стоит бередить раны. Поговорим о чём-то приятном и лёгком.

— Но если бы я тогда не был таким дураком, ты сейчас могла бы быть моей! — он резко схватил меня за руку и развернул к себе. Рубашка на его массивной груди часто вздымалась. — Как мне вернуть тебя? Что мне сделать?

В моей груди что-то рвалось на части, и мне представлялось, что это рвётся моя измученная душа.

— Ничего нельзя сделать. Всё кончено, Марк. Просто нужно жить дальше, — тихо ответила я.

Он приблизился ко мне. Я почувствовала его дыхание и тепло его тела. Внутри вновь забилась раненая птица. Оглушительно хлопая крыльями, она больно царапала и клевала моё и без того истерзанное сердце. Я подняла голову, в небе всё так же кружились ласточки. По лицу заструились слёзы.

— Ты правда веришь в эти слова?

Слёзы лились из глаз, застилая взор. Теперь я видела маленьких шустрых птичек, беспрестанно круживших там, в далёком синем небе, словно через туман матового стекла. В ушах звенели их пронзительные жалобные крики.

— Если всё кончено, почему ты плачешь? Значит, чувства ещё живы, ты любишь меня.

Я не могла говорить, лишь отрицательно мотала головой.

— Я люблю тебя, люблю так же сильно, как восемь лет назад, так же сильно, как любил тебя до того, как отец увёз меня в этот проклятый Могилёв, а может быть люблю ещё сильнее. Слышишь? — почти кричал Марк. — Раз ты просишь, я исчезну, но знай, любить тебя я не перестану.

Он коснулся моей ладони, вложив в неё лист бумаги. Я вытерла слёзы и вопросительно посмотрела на Марка.

— Когда-то я обещал тебе показать свои стихи, но так и не сдержал обещания, хочу это исправить. Судьба была ко мне благосклонна, я увидел тебя вновь — это больше, чем то, на что я мог рассчитывать. Прощай, Аня.

Марк стоял так близко, я чувствовала, как часто бьётся его сердце. Его лицо приблизилось к моему, и я ощутила тёплое дыхание на своих губах. Он резко отстранился, посмотрел мне в глаза, затем отвернулся и быстро зашагал по тротуару.

Я развернула сложенный вчетверо лист бумаги. Там было небольшое стихотворение.

Твои волосы солнце гладит

И целует тебя в плечо.

Я хочу утонуть во взгляде

Ещё.

Упиваюсь опять прошлым,

Осушая память до дна.

Неужели была ты нарочно

Моя.

Над черёмухой дым соцветий —

Обольстительный запах любви.

Даже сквозь бесконечность столетий

Ты.

Внизу стояла дата: 12 апреля 2008 года. Стихотворение было написано больше двух лет назад. Чуть ниже ровным почерком был выведен телефонный номер.

«Я не перестану надеяться, никогда не перестану ждать», — слышала я голос Марка где-то в глубине своего сердца.

Глава 15

В понедельник первую половину дня я провела в благодатном одиночестве. С самого раннего утра Инга куда-то исчезла и явилась только к обеду. Я была рада побыть наедине с самой собой. Занимаясь повседневными делами, старалась расслабиться и ни о чём не думать, но мысли предательски бесцеремонно лезли в голову и не давали покоя. То и дело в памяти вспыхивали события вчерашнего дня: слова Марка, прикосновение его руки и эти пронзительные, разрывающие душу крики ласточек.

Когда вернулась Инга, пребывание с ней под одной крышей и мучительное ожидание приезда Сашки стало для меня невыносимым. Я вышла на улицу и около часа бесцельно бродила по городу. Наконец, вернувшись к общежитию, я решила не подниматься к себе, а подождать Сашу на скамейке под раскидистым клёном. Листья над головой приятно шелестели, лицо и руки согревало жаркое летнее солнце, мои ноги гудели от продолжительной ходьбы, но усталость была приятной. Настроение выровнялось, произошедшее уже не казалось таким мрачным и угнетающим. Я думала о Саше, о скором начале нашей совместной жизни и счастье, которое непременно ждёт впереди.

Через несколько минут раздался телефонный звонок. Это был Саша.

— Алло, — радостно выдохнула я.

— Привет, Ань. Я уже подъезжаю к тебе, можешь выйти на улицу? — его голос звучал надтреснуто, бесцветно.

— Я уже на улице, жду тебя, — на сердце у меня вдруг стало тоскливо. — У тебя всё нормально? Ты кажешься расстроенным.

— Буду через минуту, — сказал он и положил трубку.

Внутри мгновенно всколыхнулась тревога. Я чувствовала, что-то случилось. Хотя на улице стояла невыносимая жара, мне вдруг стало холодно. Я вскочила со скамейки и начала прохаживаться взад-вперёд.

Через несколько минут к общежитию подъехала машина, Саша вышел не торопясь и, легко хлопнув дверцей, посмотрел на меня. Его лицо было бледным и угрюмым.

— Привет ещё раз, — сказал он.

Я сразу ощутила холодок в его голосе, тревога усилилась. Обхватив себя руками, я попыталась согреться.

— Привет, — ответила я, — пойдём возьмём чемоданы?

— Подожди, я хочу поговорить.

Предчувствие чего-то неминуемого вдруг обрушилось на меня и оглушило своей тяжестью.

— Не буду мучить тебя долгим подведением к основному вопросу, начну сразу с главного. Ты вчера ходила на свидание с Марком Громовым?

Это был удар, которого я не ожидала, а потому не была готова его отразить. Врать было глупо и бесполезно, поэтому я решила сказать правду.

— Да, но это было вовсе не свидание, просто дружеская встреча.

— Тогда почему ты не сказала мне, что собираешься на эту «дружескую встречу»? Насколько я помню, ты говорила, что весь день будешь собирать вещи.

Я не знала, что ответить.

— Аня, у тебя чувства к нему? Скажи мне правду. Я не хочу быть наивным глупцом, который тешит себя надеждой на вечную любовь, а его возлюбленная встречается с другим мужчиной. Какой бы невыносимой ни была правда, я хочу её услышать.

— У меня нет чувств к нему! Я пошла на встречу только лишь для того, чтобы порвать с ним.

— То есть это уже давно продолжается?

— Нет же, боже мой, нет! Мы встретились впервые за восемь лет на той злосчастной вечеринке. Он до сих пор думает, что всё можно вернуть… Подбросил мне записку, когда мы были в ресторане, в ней он просил о встрече… И ещё он написал, что если я захочу, то исчезнет навсегда. Я не хотела идти, но потом решила, что должна поставить точку.

— Выходит, он дал тебе записку в ресторане?

— Он не давал мне записку, он подложил мне её в карман пиджака, наверное, когда я его сняла. Я ничего не знала.

— Марк подложил тебе записку, ты её прочла, узнала о его до сих пор не угасших чувствах и как не в чём ни бывало, ни слова не сказав об этой ситуации мне, болтала о всякой ерунде в кафешке после вручения дипломов, смеялась и шутила.

Я молчала, безуспешно пытаясь подобрать нужные слова.

— Ты говорила мне «да», когда я предложил тебе руку и сердце, и в этот момент думала, что на следующий день пойдёшь на свидание с другим?

— Тогда я не собиралась идти, я вообще о нём не думала, я думала только о тебе и была счастлива.

— И на следующий день, солгав, собралась встретиться с мужчиной, который, как ты знала, до сих пор в тебя влюблён?

— Ты прав, это выглядит ужасно… Прости меня. Мне просто нужно было разобраться во всём, закончить это.

— Тебе удалось?

— Да, я сказала ему, что ничего не может быть. Я сказала, что люблю тебя и хочу быть только с тобой. Просила его больше никогда не появляться в моей жизни.

— И он согласился?

— Да.

— Аня, когда ты собиралась мне об этом рассказать? Ты вообще собиралась мне об этом рассказывать?

Опустив глаза, я молчала.

— Я вот думаю, если бы Инга тогда в ресторане не подняла эту тему, ты вообще рассказала бы мне, что вас с Марком связывает нечто большее, чем просто дружба?

— Нас ничего не связывает, Саша. Это было давно, и для меня всё осталось в прошлом. И да, я собиралась рассказать, но позже.

— Почему-то я сомневаюсь, что всё в прошлом. Если бы всё было так, как ты утверждаешь, ты бы не лгала мне, не утаивала ничего. Он до сих пор что-то значит для тебя. Он до сих пор живёт где-то там в твоём сердце, а я не хочу делить тебя ни с кем.

— Ты заблуждаешься, — твёрдо сказала я, — никто кроме тебя мне не нужен.

— Ещё недавно я верил в это даже больше, чем в то, что земля круглая, больше, чем в то, что солнце встаёт на востоке, но теперь я в этом не уверен.

— Что мне сделать, чтобы ты поверил мне снова? Я люблю тебя, Саша! Пожалуйста, прости меня.

— Я простил тебя за всё, что ты сделала, и за всё, что ты можешь сделать в будущем. Но когда прощаешь человека, будто склеиваешь что-то разбитое. Выглядит по-прежнему, однако как ни старайся, трещина всё равно останется.

Мне было ужасно горько. Отчаяние сжимало мои внутренности, словно тисками, и мне хотелось кричать от боли. Саша взял меня за руку и тихо сказал:

— Аня, ты знаешь, как сильно я люблю тебя. Больше всего на свете я боюсь тебя потерять. Но я не хочу, чтобы между нами возникал кто-то третий. Я предлагаю сделать небольшой перерыв в отношениях.

— Ты хочешь порвать со мной?

— Нет, ни в коем случае! Я и помолвку не хочу разрывать. Просто мне кажется, что и тебе, и мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я думаю, тебе стоит разобраться в своих чувствах, побыв наедине с самой собой. Должно пройти какое-то время, чтобы в душе всё улеглось. У тебя есть чувства, их стоит пережить, я хочу, чтобы ты смогла на самом деле отпустить его, и образ Марка Громова не преследовал нас всю жизнь, то и дело, всплывая в памяти.

— У меня нет чувств к нему, — прошептала я.

— Я не хочу об этом спорить. Если чувств нет, за это время ты только твёрже убедишься в этом.

— Выходит, о переезде к тебе речи быть не может?

— У тебя есть, куда пойти? Ты собиралась снимать квартиру, всё ещё в силе? Ты не отменяла уговор?

В тот момент мне не хотелось говорить, что идти мне некуда, а выселиться из общежития нужно сегодня. Мне показалось, что это будет выглядеть, как попытка вызвать жалость. Я не хотела, чтобы Саша отменял своё решение лишь из-за того, что пожалел меня.

— Да, всё ещё в силе, — сказала я.

— Давай я подвезу тебя.

— Не стоит, мне нужно прийти в себя.

— У тебя тяжелые чемоданы.

— С чемоданами я справлюсь, это самая незначительная проблема из всех свалившихся на меня за последнее время.

— Прости, Аня, но мне правда кажется, что так будет лучше для нас обоих.

— И сколько продлится перерыв в наших отношениях? Ты совсем не хочешь видеть меня?

— Я хочу видеть тебя каждую секунду моей жизни, хочу состариться рядом с тобой и для того, чтобы мечты стали явью, нужно немного времени, нужно всё переосмыслить. Не знаю, сколько именно времени понадобится, давай решим это через пару дней.

Я стояла рядом с Сашей, мне хотелось обнять его, никуда не отпускать, просить отменить это глупое решение, но гордость не позволила мне этого сделать. Я просто молча разглядывала мелкий щебень под ногами и легонько толкала его носком закрытой туфли.

— Саша, у меня только один вопрос, — наконец, произнесла я.

— Какой?

— Кто тебе сказал?

— Это не важно.

— Для меня важно.

— Поверь, в наших с тобой отношениях важно вовсе не это. Я не буду отвечать на твой вопрос, прости.

Идти в комнату я не собиралась, Инге совсем ни к чему было видеть, в каком я нахожусь состоянии. Мне хотелось избежать её расспросов и колкостей, поэтому пройдя через большой холл общежития, я просто свернула направо, поднялась на третий этаж и упала на плюшевый диван в одиноком тёмном углу.

Жалеть себя не было времени, через пару часов я и мои тщательно упакованные чемоданы могли оказаться на улице. Нужно было срочно найти жильё. Я быстро отыскала в телефоне номер хозяина квартиры, об аренде которой договаривалась раньше.

— Алло, здравствуйте!

— Здравствуйте, — услышала я грубый мужской голос.

— Я договаривалась с вами об аренде квартиры, но потом всё отменила.

— И теперь что вам надо?

— Хотела узнать, может, квартира ещё свободна?

— К счастью, нет, я её сдал вчера, и хорошо, что не вам. У вас же семь пятниц на неделе: то вам нужна квартира, то не нужна, то опять нужна. Столько денег из-за вас потерял.

— Извините, пожалуйста.

В трубке послышались протяжные гудки.

Что теперь? Искать другую квартиру не было ни времени, ни возможности. Просить Ингу разрешить мне жить с ней, худший мой кошмар, теперь также было невозможно: она нашла себе другую соседку. Единственное, что оставалось — обзвонить подружек, быть может, кто-то сможет на время меня приютить.

Через полчаса, убедившись, что все мои знакомые либо разъехались по другим городам, либо отдыхают у родственников, либо нежатся на курортах, меня охватило чувство безысходности и отчаяния. Вместе с отчаянием где-то в глубине начал закипать гнев. Мне просто необходимо было найти виновного. Я злилась, обвиняла себя, раскаивалась в содеянном, но этого было недостаточно. Мне хотелось обрушить всё своё негодование и ярость ещё и на того, кто осмелился посягнуть на моё счастье, решился разломать, растоптать мою жизнь. Сомнений не было: это Марк. Никто не знал о нашей с ним встрече, а значит, только он мог сообщить об этом Саше. Неужели он настолько безумен, что думает, будто я брошусь в его объятия после такой подлости?

Я открыла сумочку и судорожно начала искать записку со стихотворением. В тот вечер я собиралась выбросить её, но не смогла. Она должна быть где-то в сумке. Да, вот она. Под стихотворением, почти в самом низу страницы, чёрными чернилами был выведен номер телефона.

— Алло, — услышала я голос Марка.

— Это Аня.

— Аня? Я не ожидал тебя услышать… Всё нормально?

— Что ты возомнил о себе? Думаешь, если разрушишь мои отношения с Сашей, я вдруг стану твоей? Ты совсем обезумел? Ты же обещал исчезнуть, так исчезни! Вали ко всем чертям!

— Аня, успокойся, я даже не понимаю о чём ты.

— Как же, не понимаешь! Это ведь ты сообщил Саше, что мы встречались в воскресенье.

— Что?! Ничего я не сообщал. Даже и не думал о подобном. Как ты вообще могла предположить, что я способен на такую подлость? Да я даже номера телефона его не знаю.

Эти слова вывели меня из равновесия. Это не он… Тогда кто? Повисла тишина вязкая и безжизненная.

— Аня? Ты там? С тобой всё нормально? Что произошло?

— Саша узнал обо всём и порвал со мной, — с усилием выдавила я, затем, не выдержав, разрыдалась.

— Тише, успокойся, — уговаривал Марк. — Как порвал? Лишь из-за того, что ты со мной встретилась?

— Точнее, он не окончательно порвал со мной, просто попросил о перерыве в отношениях.

— Думаю, всё наладится, не переживай так.

Я не могла остановить рыдания и громко всхлипывала в трубку.

— Аня, успокойся. Хочешь, я приеду к тебе? Где ты?

— Нет, не надо! — почти выкрикнула я.

— Ты в общежитии?

Мне опять вспомнилось, что я должна уехать отсюда в ближайшее время, а ехать мне совершенно некуда, и от этого стало так невыносимо тяжело. Я еле слышно прошептала в трубку:

— Пока, Марк. Извини, что побеспокоила и ложно обвинила.

— Аня, подожди, не клади трубку. Скажи мне, где ты сейчас. Аня, слышишь?

Я положила трубку и упала на диван. Моё тело сотрясали беззвучные, мучительные рыдания. Мысли лихорадочно вспыхивали и вновь исчезали в тягучем тумане сознания.

«Что дальше? — без конца твердила я себе. — Что мне делать теперь?»

Вдруг в моей голове всплыло воспоминание. От неожиданного озарения я мгновенно подскочила. Когда я проснулась утром, после того как обнаружила короткое послание Марка в кармане, оно оказалось на полу рядом с моей кроватью. Инга спала, поэтому я решила, что она не видела записки. Тогда я быстро разорвала письмо и выбросила в мусорное ведро. Неужели Инга проснулась раньше, заметила записку, прочла и теперь рассказала обо всём Саше. Это казалось безумием, но, как говорил Шерлок Холмс, если отбросить всё невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни оказался.

Я влетела в нашу комнату и горящим взглядом обвела пространство. Инги не было, её чемоданов тоже. Я бросилась к окну. Моя бывшая подруга старательно укладывала свои бесчисленные чемоданы и сумки в такси. Выскочив в коридор, я бегом пустилась к лестнице.

— Это ты! — крикнула я, задыхаясь от быстрого бега и злобы. — Это ты рассказала Саше.

— О чём рассказала? — с деланным удивлением спросила Инга.

— Когда ты увидела записку от Марка? Ты же спала.

Инга взглянула на таксиста.

— Вы не поможете мне с оставшимися сумками? — кокетливо улыбнувшись, спросила она.

Таксист кивнул.

— Спасибо, — всё так же мило улыбаясь, сказала Инга и повернулась ко мне, улыбка сразу же слетела с её губ. — Слушай, у меня нет времени, поэтому давай не будем затягивать. В то утро я проснулась, встала, чтобы попить воды. Смотрю, возле тебя бумажка какая-то валяется. Ну, я подняла её, выбросить хотела, случайно развернула…

— Случайно?!

— Или не случайно, не знаю, но то, что я увидела, меня поразило до глубины души. Марк приглашал тебя на свидание, а ты ничего мне не рассказала. Ну как так? Я сфотографировала записку…

— Что?!

— Ты до конца дослушать не хочешь, видимо, раз перебиваешь меня постоянно своими воплями.

— Придержи свой поганый язык.

— Ой, мне надоело, прощай, надеюсь, мы больше не увидимся, ты стала ужасной истеричкой. Я только помочь хотела, спасти ваши с Сашей отношения.

— Хотела спасти наши отношения? Как? Рассказав Саше о моей встрече с Марком? У нас и так всё было прекрасно, пока ты не влезла.

— На лжи любви не построишь. Я боялась, что ты увлечёшься Марком и разрушишь такие замечательные отношения, о которых любая девушка мечтает. Но ты ничего не ценишь, хвост распушила и поскакала к Марку, даже не задумалась о чувствах другого человека.

— Зато ты подумала, само благородство! Какая же ты сволочь!

— Это ещё вопрос, кто из нас сволочь, — прищурившись, прошипела Инга, — Саша точно от тебя не ожидал такой низости. Когда фото записки увидел и узнал, что ты всё-таки пошла да ещё нарядилась, как на встречу выпускников, побледнел весь, я думала, сознание потеряет.

В этот момент мне хотелось вырвать ей волосы и выцарапать глаза, чтобы навсегда стереть с этого глупого лица ехидное, насмешливое выражение. Но я лишь вперила в неё раскалённый, полный ненависти взгляд, затем стиснула зубы, отвернулась и быстро зашагала в сторону общежития.

Тогда мне казалось, что причиной этих гнусных, низких поступков Инги является, во-первых, глупость, а во-вторых, зависть и ревность. Как выяснилось позже, она была не столь глупа и намного более уравновешенна, чем я думала. Её целью был вовсе не Марк, как мне тогда представлялось. Марка Инга ненавидела с той самой минуты, как он закончил их ещё толком не начавшиеся отношения признанием в любви к другой девушке. После того как она услышала мой рассказ о незавершенной первой любви, сопоставила факты и сделала верные выводы, в её сердце зародилась надежда на личное счастье. С тех пор все её усилия были направлены на то, чтобы заполучить сердце мужчины, которого она полюбила с первого взгляда, — Александра Князева.

Глава 16

К вечеру всё небо заволокло пепельно-сизыми, глухими тучами, начал накрапывать мелкий дождь. Я сидела на скамейке под тихо плачущим клёном в окружении медленно намокающих сумок и чемоданов и пыталась сообразить, как до этого докатилась и что теперь делать. Выхода было два: или отправиться в гостиницу, или ехать к родителям в Брест. Хотя я ещё могла успеть на последний поезд, идущий в теплое детство и успокоительные мамины объятия, мне всё же больше нравился вариант с гостиницей. Я не хотела сейчас рассказывать родителям о том, что Саша нажал на паузу в наших отношениях, причём сразу после помолвки, и тем более у меня не было ни малейшего желания объяснять причину такого решения. Вариант с гостиницей тоже имел подводные камни: у меня не было столько денег, чтобы длительное время снимать номер. На пару дней, конечно, наскрести было можно, поэтому оставалось только принять окончательное решение, собраться с силами и вызвать такси.

Дождь начал усиливаться, одежда и волосы промокли почти насквозь, но сил на то, чтобы искать зонт в этом хаосе сумок, не осталось. Я достала телефон и вызвала такси.

Вдруг к общежитию подъехала машина с яркими жёлто-черными шашечками.

«Так быстро?» — удивлённо подумала я, но затем, увидев пассажира на заднем сидении автомобиля, поняла, что это не за мной.

Дверца открылась, из такси вышел темноволосый, широкоплечий мужчина. Он показался мне знакомым, но так как в данный момент меня не могла радовать перспектива дружеского общения, я быстро отвела взгляд и сделала вид, будто очень занята спасением своих вещей, тонущих в образовавшейся вокруг них луже. Как ни странно, мужчина направился прямиком ко мне. Когда он подошёл почти вплотную, я подняла глаза, мысленно готовясь к любопытным расспросам и сочувственным предложениям помощи. Из-под чёрного зонта на меня неожиданно обрушилась волна талой воды. Передо мной стоял Марк Громов. Его лицо выражало волнение, беспокойство и растерянность. Мои зубы начали выстукивать дробь, только теперь я почувствовала, как сильно замёрзла.

— Как ты тут оказался? — удивлённо спросила я.

— Ты была очень расстроена, я не мог не приехать, — ответил Марк, озабоченно оглядывая меня с ног до головы. — Аня, почему ты здесь, под дождём, да ещё и без зонта? Ты вся дрожишь, — он быстро снял свою кофту и накинул мне на плечи. — И что это за сумки?

— Просто сегодня нужно было выселиться из общежития, — вымученно улыбнулась я, — а эти сумки — мои вещи, которые мне куда-то нужно пристроить.

— Ничего не понимаю. Тебе вообще есть куда пойти? Как вышло, что ты сидишь на улице под дождём в окружении чемоданов?

— Сама не знаю, как это вышло. Вот сижу и думаю, как докатилась до такого. Наверное, вариант с гостиничным номером сейчас для меня самый подходящий.

— Почему ты не сняла квартиру?

— Я договаривалась об аренде, но потом Саша предложил мне переехать к нему, я согласилась и отменила уговор. Теперь квартира уже сдана, а найти другую нет времени.

— Саша знал, что оставляет тебя на улице?

— Нет, я сказала, что уговор с квартирой ещё в силе.

— Зачем?

— Не хотела, чтобы он отменял своё решение из жалости или безысходности.

— Я всё понял. Садись в такси, ты поедешь ко мне.

— Что? Нет! Я к тебе не поеду! Я уже такси вызвала, сейчас поеду в гостиницу. Со мной всё нормально, я вполне могу о себе позаботиться, — после этих слов я громко чихнула.

— Вижу, как ты можешь о себе позаботиться. Я тебя здесь не оставлю. Во всём виноват я, если бы не моё вероломство, ничего этого не случилось бы.

— Успокойся, я сама во всём виновата.

— Нет времени на поиски виновных. Вставай, ты едешь ко мне, это не обсуждается! Посмотри на себя, ты же вся мокрая.

— Не поеду к тебе, — решительно сказала я и взглянула на Марка. — Мне не нужна ничья помощь, тем более твоя.

— Ты такая упрямая! Если через минуту не засунешь свою задницу в машину, я засуну её туда силой.

— Марк, оставь меня в покое.

— Держи зонт, — скомандовал Марк.

Я изумлённо уставилась на него.

— Держи, говорю! — почти крикнул он.

Я протянула руку и послушно выполнила приказ.

— Ты можешь сидеть здесь сколько угодно, но твои вещи отправятся ко мне.

После этих слов Марк взял чемодан, две большие сумки и направился к машине.

— Что ты делаешь, Марк? Прекрати! — крикнула я и вскочила со скамейки, но мои слова не произвели совершенно никакого эффекта.

Через пару минут все мои вещи лежали в багажнике автомобиля, мне ничего не оставалось, как покориться. Я устало влезла на заднее сидение, Марк расположился рядом.

— Если Саша узнает, он порвёт со мной, и на этот раз окончательно, — почти беззвучно проговорила я, глядя на крупные капли дождя, лениво растекающиеся по лобовому стеклу автомобиля.

— Мы ещё не приехали, ты можешь позвонить ему и сказать, что тебе некуда идти, уверен, он сразу забудет обо всех размолвках и заберёт тебя.

Я молча обдумывала слова Марка, мысли неповоротливо передвигались в вязком потоке сознания. Он был прав, позвонить нужно. Если я сейчас отправлюсь к Марку, ничего не сказав Саше, то подпишу нашим отношениям смертный приговор. Я вытащила из сумочки телефон, набрала номер. Казалось, прошла вечность, пока шло соединение.

«Абонент временно недоступен», — внезапно раздался голос в трубке.

— Он недоступен, — сказала я и положила телефон обратно в сумочку.

— Странно.

— По крайней мере, я попыталась.

На душе было крайне скверно. Мне показалось, что я совсем не контролирую ситуацию. Всё рушилось и скатывалось в непроглядную пропасть, а я ничего не могла сделать, никак не могла спасти свою жизнь.

Марк взял меня за руку, я почувствовала его тепло, захотелось прижаться к нему и заплакать, но я понимала, что в сложившейся ситуации это неуместно, поэтому просто продолжала смотреть в окно, ничего не видящим взором провожая серый промокший город.

— Аня, прости меня, — тихо сказал он.

— За что?

— За всё, что с тобой произошло сегодня. Я так виноват перед тобой. Не нужно было писать эту записку. Но клянусь, Саше сказал не я.

— Я знаю. Это сделала Инга.

— Инга? Ты уверена?

— Да, она сама мне сказала.

— Этого не может быть! Но зачем?

— Не знаю. Может быть из-за того, что она любит тебя, а ты любишь меня, она злится, завидует, ревнует, сходит с ума и старается мне насолить.

Марк задумался.

— Это маловероятно, — произнёс он. — Инга меня терпеть не может с того момента, как я с ней порвал. Я это точно знаю.

— Постой, вы что, встречались? — эта новость сразила меня наповал.

— Да, около пяти лет назад, весной. Это длилось примерно неделю, может, две, не больше.

— Инга мне об этом не говорила. Получается, когда вы встречались, она уже училась в университете.

— Да, на первом курсе.

— Значит, мы жили вместе в общежитии, — на мгновение я задумалась, — что-то такое я припоминаю. На первом курсе у неё появился какой-то парень, но закончилось всё очень быстро, и она довольно резко о нём отзывалась. Не думала, что это был ты. А чего вы расстались?

— Из-за тебя.

— Из-за меня? А я здесь причём?

— Я всё никак не мог выбросить тебя из головы, решил начать отношения с кем-нибудь, чтобы переключиться. И вот однажды вечером в баре я познакомился с Ингой.

— Постой, да, я помню, она говорила, что с тем парнем в баре познакомилась, после того как я ушла.

Марк удивлённо взглянул на меня, а я продолжила:

— Мы тогда пошли в бар вместе, Инга вообще без меня почти никуда не ходила, таскала с собой везде и всюду, как карманную собачонку. Помню, я очень устала и хотела уйти, а она жаждала приключений и уговаривала меня посидеть ещё немного. Прошло полчаса, Инга уходить не собиралась, тогда я отправилась в общежитие одна. Она пришла за полночь, пьяная и счастливая. Рассказывала про невероятного парня, с которым познакомилась, и завтра пойдёт на свидание.

— Я тогда был в баре весь вечер, Ингу заметил уже почти перед уходом. Мы познакомились, я угостил её выпивкой и пригласил сходить куда-нибудь на следующий день. Ты тогда уже встречалась с Сашей?

— Нет, — ответила я, — тогда я ещё надеялась на встречу с тобой.

— Значит, судьба привела меня в тот бар вовсе не для знакомства с Ингой, мы должны были встретиться.

— Но не встретились. Выходит, это всё-таки была не судьба.

— Как бы там ни было, это невероятно!

Я тоже была поражена таким совпадением.

— Ты так и не рассказал, как вы с Ингой расстались.

— Ах да. Я хотел переключиться, но это не удалось, мысли о тебе не покидали. Смотрел на неё и видел тебя. Так продолжаться не могло, мне казалось, это нечестно. Я предложил расстаться, она потребовала объяснений. И тогда мне пришлось рассказать историю о девушке, с которой встречался ещё в школе и до сих пор люблю.

— Выходит, она слышала нашу историю от тебя?

— Я рассказал ей вкратце, в подробности мне вдаваться не хотелось.

Теперь я знала наверняка, что Инга, скорее всего, сразу поняла, о ком идёт речь, когда услышала ту же историю, но только от меня.

— Так почему ты думаешь, что Инга тебя не переносит? — спросила я. — У неё вполне могли остаться к тебе чувства.

— После разрыва мы пару раз виделись. В её глазах было столько презрения и отчужденности, что я сразу понял, она меня ненавидит всеми фибрами души. Инга разговаривала холодно и насмешливо, держалась высокомерно. Разве такое поведение говорит о нежных чувствах?

— Вряд ли. Тогда вообще не знаю, зачем она всё это делала. Наверное, Инга ненавидит не только тебя, но и меня.

— Не думай об этом, — сказал Марк и, посмотрев в окно, добавил: — а вот мы и приехали.

Как только мы вошли в квартиру, Марк достал несколько своих вещей и заставил меня переодеться. Затем усадил на диван, накрыл тёплым пледом и вручил большую кружку горячего чая с лимоном. Я начала отогреваться, горячий чай разливался внутри приятным теплом. Мысли, страхи и переживания на время покинули меня. Я закрыла глаза, меня окутывал запах Марка, казалось, он держит меня в своих крепких объятиях и ни за что не отпустит. Я начала медленно проваливаться в глубокий сон, в котором забываются все тревоги и печали.

Глава 17

Проснувшись, я почувствовала, что мне ужасно жарко, вся одежда на мне была мокрой. Тело ломило, казалось, будто оно стало тяжелым и неповоротливым. Я открыла глаза и попыталась подняться, голова отозвалась тупой болью. У меня был жар. Я вновь упала на подушку и застонала. Через пару минут в комнату кто-то тихо вошёл. Повернувшись, я увидела Марка. На нём были светлые льняные брюки и идеально отглаженная белая рубашка, под которой легко угадывался рельеф крупных мышц груди и плеч. Гладко выбритое бледное лицо выражало обеспокоенность.

— Ты проснулась? Как себя чувствуешь? — спросил он, подходя ко мне.

— Как человек, у которого жар. Надеюсь, ты и это незнакомое помещение лишь плод моего болезненного воображения.

Он прикоснулся к моему лбу:

— Я принесу жаропонижающее.

Марк вышел, оставив меня одну. Я лежала на мягком сиреневом диване в просторной комнате со светлыми стенами. Слева стоял большой книжный шкаф. Справа — стол, заваленный книгами, блокнотами, исписанными листами бумаги и тетрадями. Напротив дивана большое незашторенное окно. Из него выливались потоки солнечного света и тепла, что в тот момент меня нисколько не радовало. Я отдала бы всё, чтобы из этого самого окна на меня сыпал снег и дул ледяной ветер.

В комнату вновь вошёл Марк, в руках он держал поднос с бутербродами и горячим чаем.

— Поешь, потом примешь лекарство, — он положил на низкий деревянный столик, несколько канвалюток с таблетками, — сейчас принесу воды. Думаю, ты лучше знаешь, какое лекарство тебе нужно, поэтому принёс всё, что у меня было.

— Спасибо за заботу, — сказала я, — но есть я совсем не хочу.

— Поешь хотя бы немного. Я должен идти на работу, но вернусь очень скоро. Тебе нужно ещё что-нибудь?

— Только компьютер, я должна искать квартиру, не могу находиться у тебя.

— Давай поищем квартиру, когда я вернусь, а пока постарайся поспать. Ты больна, главное для тебя сейчас — выздоравливать.

— Я сама врач и прекрасно знаю, что мне необходимо делать и как. Сейчас для меня главное — найти квартиру и уехать отсюда.

Марк молча повернулся к двери.

— Марк, прости, я не хотела быть грубой. Мне на самом деле очень нужно найти какое-нибудь жильё и чем раньше, тем лучше. Ты же сам понимаешь, что будет, если Саша узнает, что я у тебя.

— Понимаю, но разве это не может подождать пару часов?

— Не может. Пожалуйста, дай мне компьютер.

Марк исчез за дверью. Через пару минут он вернулся с ноутбуком в руках.

— Ты ужасно упрямая, по-моему, я это уже говорил.

—Да, говорил, — я улыбнулась.

Оставшись одна, я немного перекусила, приняла лекарство и приступила к поискам квартиры. Голова болела нестерпимо, начался насморк, что значительно усугубляло моё и без того плачевное состояние. Всё тело ныло, от слабости кружилась голова и очень хотелось спать, но я настойчиво рылась в объявлениях об аренде жилья. К сожалению, ничего подходящего мне найти не удалось: или цена была слишком высокой, или район неподходящим, или, если меня всё устраивало, оказывалось, что квартира уже сдана.

Убедившись, что продолжать поиски совершенно бессмысленно, я выключила компьютер и снова легла. В висках гулко пульсировала кровь, тело казалось бесформенной свинцовой массой, которую мне больше не сдвинуть с места.

«Всё-таки вчера стоило найти зонт, а не сидеть под проливным дождём, — подумала я, — только полная дура могла оказаться в подобной ситуации».

Я была раздавлена и измучена. Чувство беспомощности и едкое отчаяние беспрестанно точили меня изнутри, заставляя всё глубже погружаться в прогорклую печаль. Я понимала, что должна позвонить Саше, но не могла на это решиться. Как сказать ему, что я сейчас у Марка? Как объяснить эту ситуацию? Как выпутаться из ловушки, в которую сама себя загнала?

Я взяла телефон и долго вертела его в руках, собираясь с духом.

«Другого выхода нет, ты должна это сделать, — сказала я себе. — Он не простит меня… Он меня не простит».

Слёзы навернулись на глаза, но я быстро скомандовала себе: «Реветь будешь после, у тебя ещё будет повод для слёз», — и нажала на кнопку вызова.

В трубке послышались гудки.

«Раз, два, три, четыре…», — считала я протяжные сигналы и одновременно удары своего обезумевшего сердца.

Саша не отвечал. Через двадцать минут я перезвонила снова. Ответа не было.

«Может быть, занят на работе. Он увидит мой пропущенный и перезвонит. А может быть он просто не хочет со мной разговаривать. Это не удивительно», — я положила телефон и какое-то время валялась на своём диване, снедаемая тысячей тревожных мыслей, затем, окончательно обессилев, медленно погрузилась в тягостный, болезненный сон.

Через два часа раздался телефонный звонок. Едва выбравшись из дурмана лихорадочного беспамятства, я вскочила и начала искать завалившийся куда-то телефон. В моей голове горячечно стучала тревожная мысль: «Саша!». Наконец, отыскав телефон, я увидела номер, нет, это мама. Прошло уже два дня с момента нашего последнего разговора, она явно волновалась. Теперь заволновалась и я. Что я ей скажу? Первой мыслью было сбросить вызов, не отвечать, но я понимала, что не могу этого сделать. Если я не отвечу, она или будет продолжать звонить каждые пять минут или приедет в Минск и начнёт меня разыскивать.

— Алло, привет, мам! — я постаралась придать голосу бодрый оттенок.

— Приветик! Как ты там? Давно не звонила, у тебя всё нормально?

— Да, всё нормально.

— Ты простыла? Как-то в нос разговариваешь.

— Немножко, ничего серьёзного.

— У Саши сейчас?

В груди гулко забилось сердце, ладони вспотели и стали холодными.

— Нет.

— Ты к нему не переехала?

— Нет.

— Вот и правильно! Умница! Мне сразу не пришлась по нраву эта идея с совместным проживанием до свадьбы. Начали бы вместе жить, а потом он и жениться передумал. Ты сама отказалась переезжать?

Такая реакция мамы была мне неприятна. Какое-то противное, скользкое чувство начало пробираться внутрь и разрастаться жгучей обидой.

— Почему ты сразу не сказала, что тебе эта идея не нравится? — резко спросила я.

— Хотела, чтобы ты сама всё поняла. Так и вышло, значит, я правильно сделала, что промолчала.

— Вовсе не так всё вышло.

Повисла тишина. В трубке слышалось лишь еле уловимое потрескивание.

— Это Саша всё отменил, — бросила я, — он вообще попросил о перерыве в наших отношениях.

— Почему?! Что случилось? — встревожилась мама.

Хлопнула входная дверь, домой вернулся Марк. Нужно было заканчивать этот неприятный разговор.

— Потому что я не думала головой, вот почему, — грубо отрезала я.

— Аня, перестань злиться, я ничего не понимаю. Тогда где ты сейчас?

В этот момент в комнату вошёл Марк, который даже не подозревал, как много будут значить слова, которые он собирается сказать.

— Привет! Я вернулся. Как ты? — громко проговорил он.

— Кто это? Где ты сейчас? — ещё больше забеспокоилась мама.

Я судорожно начала искать подходящий ответ. Марк понял, что появился не вовремя, извинился и быстро вышел.

— Аня, ты в квартире, которую собиралась снять?

— Ту квартиру уже сдали, мне некуда было вчера идти.

— Я слышала мужской голос, ты с Сашей?

— Нет.

— Я ничего не понимаю. Тогда кто это с тобой?

— Школьный знакомый, он приютил меня на время.

— Какой ещё школьный знакомый? Неужели нельзя было к подружке попроситься, раз уж такая ситуация? Вообще нужно было мне позвонить или папе.

— Все подружки разъехались, мама. Я вчера сидела на скамейке со всеми своими вещами под дождём, и мне некуда было идти. Он приехал и забрал меня.

— Почему ты не позвонила нам с папой? Девочка моя, ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты собиралась переехать к Саше, с этим я бы ещё смирилась, он, по крайней мере, неплохой человек и предложение тебе сделал. Но это… Это уже совсем ни в какие рамки… Ты сейчас живёшь с каким-то малознакомым мужиком. Сказать, что я расстроена, разочарована — это ничего не сказать.

От этих слов мне стало нестерпимо больно. Ничего объяснять мне больше не хотелось.

— Мне очень жаль, что я так сильно тебя разочаровала, мама, — бросила я и положила трубку.

Мне казалось, что она сейчас перезвонит, скажет что-то примирительное, но этого не произошло. На глаза навернулись слёзы. Я чувствовала себя забытой, одинокой и никому не нужной. Впервые мне стало жаль себя, и я громко разрыдалась. В комнату вбежал Марк.

— Что случилось? Саша?

— Нет, мама, — вытирая платком распухший нос, ответила я.

Марк сел рядом и приобнял меня за плечи.

— Она разочарована во мне. Теперь я одна на всём белом свете, она и папу против меня настроит.

Марк лишь сильнее прижал меня к себе.

— И Саша не отвечает, наверное, больше не хочет ни слышать меня, ни видеть. Я чувствую себя такой одинокой, брошенной. Это всё так несправедливо.

Я уткнулась Марку в грудь и разрыдалась ещё сильнее. Мне не нужны были слова утешения, и он не произнёс ни одного, только крепче прижимал меня к себе. Я чувствовала, что он рядом, и этого было достаточно. В тот момент в этом чужом, враждебном мире Марк стал для меня единственной протянутой рукой помощи, за которую я могла ухватиться и устоять, не сломаться. Он поделился со мной своим теплом и отогрел мою обледенелую, продрогшую душу. Больше не существовало тех восьми лет, словно пропасть отделяющих нас друг от друга, мы снова были вместе. Я почувствовала себя нужной, и в тот момент мне захотелось остаться с ним навсегда.

Глава 18

Следующие две недели я провалялась на диване Марка с сильнейшей простудой. Моё тело сжигала лихорадка, сознание мутилось. Всё это время Марк почти не спал, проводя дни и ночи у моей постели. Он взял несколько дней отпуска и заботился обо мне лучше любой опытной сиделки.

К концу второй недели я почувствовала себя лучше: температура спала, головная боль отступила, мысли стали ясными, а вместе с ясностью мысли вернулась способность радоваться жизни. Тело ещё было слабым, ноги казались ватными, но я приняла душ и, ощутив чистоту и лёгкость, была счастлива как никогда.

Все эти дни я ждала звонка от Саши и родителей, но телефон предательски молчал.

«Неужели моя вина настолько велика, что даже родители от меня отвернулись? Что я сделала настолько ужасного?» — постоянно спрашивала себя я.

Я понимала, что виновата, но такое отречение мне казалось незаслуженным. Обида, зародившаяся во время последнего разговора с матерью, разрасталась, пускала один побег за другим, цепляясь за старые горькие воспоминания, расцветала пышным цветом и приносила ядовитые плоды. Если несколько дней назад я ждала звонка и примирения с ней, то теперь мне это не было нужно. Внутри что-то треснуло и рассыпалось, что-то прочное, что-то строившееся долгие годы и служившее мне ориентиром и основанием для принятия решений, что-то сковывающее мои движения, мою волю, что-то не дающее дышать. Я впервые почувствовала себя свободной, и мне больше не хотелось терять это ощущение. Теперь я не нуждалась в призме родительских представлений обо мне и о том, что я должна делать и какой быть. Кандалы навязанных взглядов стали тяжёлой, непосильной ношей, и я с облегчением сбрасывала их один за одним, оставляя позади инородные, так и не прижившиеся ценности и убеждения. Я чувствовала себя только что родившимся ребёнком, который совсем не знает жизни, ему всё интересно, всё его увлекает и захватывает. Только сейчас я начинала жить, и мне предстояло так много сделать, столько понять. Впереди была нехоженая дорога — мой путь, со всеми его опасностями и коварством, с колючими кустарниками и благоухающими цветами, с ядовитыми шипами и живительными источниками. Только я одна могла пройти его, а в конце, обернувшись, увидеть жизнь, настоящую, подлинную, со своими ошибками и успехами, заблуждениями и ответами, радостями и болью.

Решив не звонить родителям, я направила все силы на поиски квартиры. Дольше оставаться у Марка было невыносимо. С каждым днём я всё явственнее ощущала пробуждение чувства, как мне представлялось, давно несуществующего. Притяжение, с невероятной силой затягивающее меня в водоворот нежно-страстных фантазий и переживаний, сводило меня с ума. Я боялась, что в какой-то момент потеряю контроль и поддамся минутному порыву, а этого нельзя было допустить.

Но прошла ещё целая неделя, прежде чем я, наконец, собралась оставить своё временное пристанище и переехать в маленькую недорогую квартирку рядом с Киевским сквером. Я уже чувствовала себя полностью здоровой и почти счастливой. Единственное, что меня терзало, так это молчание Саши. За всё это время он ни разу не перезвонил мне. В моей голове постоянно прокручивались тысячи всевозможных причин его молчания, но ни одна из них не казался мне убедительной.

Несколько раз я хотела поехать к нему, мне думалось, что могло случиться что-то ужасное, возможно, Саше нужна моя помощь, а я сижу здесь сложа руки и жду непонятно чего. Но решиться на поездку никак не могла. Когда я уже собиралась отправиться к нему, мне представлялось, что разговор будет холодным и резким, или Саша вообще не захочет меня видеть и не откроет дверь. Меня парализовал страх, и я откладывала визит на следующий день, в надежде, что за ночь стану храбрее, но, к сожалению, утром, пытаясь отыскать в себе хоть каплю смелости, я её не находила.

В то воскресенье у Марка был выходной, и он предложил прогуляться по городу или посидеть где-нибудь. Это очень уж напоминало свидание, поэтому я отказалась, достаточно было того, что уже почти месяц мы жили под одной крышей. Сошлись на том, чтобы заказать пиццу и посмотреть какой-нибудь фильм.

Мы смотрели глупую комедию, смеялись и ели пиццу, вдруг у меня зазвонил телефон. Я взглянула на дисплей и вздрогнула.

— Кто это? — спросил Марк, заметив моё замешательство.

— Саша, — почти шёпотом произнесла я.

— Я выйду, не буду мешать.

Марк быстро вышел и прикрыл за собой дверь. Я долго смотрела на дисплей в нерешительности. Наконец, собравшись с силами, тихо произнесла:

— Алло.

— Привет, Аня.

— Привет, — ответила я.

— Извини, что долго не звонил.

— Ничего. Надеюсь, у тебя всё хорошо?

— Спасибо, нормально. Может, встретимся?

— Давай.

— Я к тебе приеду. Ты же в той квартире, на улице Мирной?

Мне было страшно произнести вслух чудовищную правду. Язык прилип к нёбу, в горле пересохло, я открывала рот, словно рыба, выброшенная на берег, но не могла извлечь из себя ни звука.

— Аня, алло?

— Да-да, я здесь, — наконец, отозвалась я, — нет, я не на Мирной.

— Значит, я перепутал что-то. Какой там адрес?

— Ты не перепутал, просто я не сняла ту квартиру.

— Почему?

— Оказалось, что она уже сдана.

— Как они могли её сдать, ты же договаривалась об аренде?

— На самом деле, я всё отменила, когда ты предложил переехать к тебе.

— Тогда почему ты сказала, что с квартирой всё в силе?

— Это было очень глупо, но тогда я просто не хотела, чтобы тебе от безысходности пришлось забирать меня к себе, ты же принял решение прервать наши отношения.

— Глупости. Теперь выходит, что я оставил тебя на улице, как последний кретин.

— Я думала, что квартиру ещё не сдали и всё будет нормально. Ты вовсе не виноват, виновата только я сама.

— Куда же ты пошла тогда? Почему сразу не позвонила мне?

— Я звонила, но ты был недоступен.

— Да, извини, — после длительной паузы проговорил Саша, — я тебя подвёл.

— Говорю же, сама виновата.

— Так где ты сейчас?

Мне было страшно признаться, но лучше было сделать это сразу. Как врач я прекрасно знала, что оттягивание хирургической операции лишь продлевает мучения пациента, а иногда и вовсе приводит к летальному исходу.

— У Марка.

Казалось, Саша молчал вечность. Я решила прервать тягостное безмолвие.

— Саша, это ничего не значит, поверь, просто стечение обстоятельств. Я понимаю, что звучит совсем неубедительно, но это на самом деле произошло против моего желания. Я уже нашла квартиру и через пару дней переезжаю, он лишь приютил меня на время.

— Ладно, давай обсудим это при встрече, — блеклым голосом проговорил Саша, — Мне не хотелось бы говорить в присутствии Марка, давай встретимся где-то на нейтральной территории.

— Хорошо. Где именно? — глухо спросила я.

— Может быть, на бульваре Толбухина?

— Согласна. Во сколько?

— В пять вечера тебе удобно?

Я взглянула на часы, было без пяти минут три.

— Да, в самый раз.

— Тогда до встречи.

— До встречи, — через секунду в трубке я услышала короткие гудки.

Взглянув на руки, я увидела, что их сотрясает мелкая дрожь, силы быстро покидали меня, было трудно сдвинуться с места, даже пошевелиться. Я долго сидела неподвижно, пытаясь немного успокоиться и собраться с мыслями. Я не знала, как выпутаться из сложившейся ситуации, но всем своим естеством желала всё исправить. Казалось, что вернуть доверие Саши уже невозможно, всё, что было мне так дорого, было уничтожено, растоптано.

«Неужели это конец? — думала я. — Неужели вот так глупо всё закончится? Нет, я объясню ему, расскажу, как всё было, и он поймёт, он обязательно простит меня», — убеждала я себя и сама с трудом в это верила.

Когда я вышла на знакомый бульвар, то увидела, что Саша уже ждёт меня возле старого клёна с рубцеватой, потрескавшейся корой. Дерево неторопливо покачивало ветвями и думало о чём-то своём, о чём-то далёком и возвышенном. Для него не существовало наших душевных терзаний и любовных перипетий, оно тянуло длинные тощие пальцы к солнцу, ловило ими бездонную синеву неба и умиротворённо выдыхало уходящий день. Тогда я позавидовала его спокойствию и глубинной тишине, размеренности его жизни и равнодушию. Как бы мне хотелось стать его веткой, растущей где-то на самой вершине, безмятежно качаться на ветру и прикасаться листьями к зыбким облакам.

Похудевший, с ввалившимися глазами, Саша казался усталым и надломленным. Увидев его, моё сердце застонало от боли. В тот момент я любила его так сильно, так преданно как никогда. Все мои мысли, все мои чувства принадлежали ему. Я отдала бы свою жизнь, пожертвовала бы всем, ничего не требуя взамен, если бы это было ему необходимо, если бы это хоть что-то для него значило.

— Привет, — робко сказала я.

Он посмотрел на меня глубоко и тоскливо.

— Привет. Рад, что ты пришла.

В этих словах было столько нежности и в то же время печали, что моё сердце сжалось, я мгновенно почувствовала тяжесть предстоящего разговора.

— Ты здоров? Мне кажется, ты очень похудел.

— Да, я здоров. Это только кажется, просто сегодня плохо спал.

Мы молча смотрели друг на друга и ни он, ни я не могли начать первыми.

— Давай присядем, — предложил Саша.

Мы прошли немного вперёд и опустились на ближайшей скамейке. Над головой успокоительно шелестели листья клёнов. Они будто упрашивали нас забыть обо всех разногласиях и вместе с ними радоваться солнцу, жизни.

— Помнишь, как осенью возле того каштана ты сказал, что любишь меня?

— А ты ответила, что, как бы сильно я тебя ни любил, ты всё равно любишь сильнее.

— Да, так и есть. Тогда мы выбрали по каштану в память об этом дне. Я несколько месяцев носила его в кармане.

— Я тоже.

Я взглянула на Сашу, в его глазах стояли слёзы.

— Саша, давай забудем об этом кошмаре, пусть всё будет, как раньше. Я люблю тебя, как прежде, а быть может, даже сильнее.

Саша отвёл взгляд:

— Жаль, что, как раньше, уже быть не может.

— Почему? Это из-за Марка? Между нами ничего нет. Я понимаю, всё выглядит иначе, но поверь мне, всё, что случилось, лишь стечение обстоятельств.

— Мне хочется верить, но, к сожалению, у меня плохо получается. Хотя это уже не имеет значения.

— Почему ты так говоришь? Позволь мне рассказать, как всё было, пожалуйста.

Саша молчал, и я решила, что могу продолжать. Я рассказала всё, как было, как осталась одна, каким образом оказалась у Марка, как заболела…

— Надеюсь, ничего серьёзного? — забеспокоился Саша. — Ты обращалась к врачу?

— Да, обращалась. Но не будем об этом, уже всё позади, — мысли в моей голове скакали с одной на другую. — Марк заботился обо мне, и я благодарна ему за это, но не более. Я уже нашла квартиру и скоро переезжаю, — я умоляюще посмотрела на Сашу, — ты веришь мне?

— Верю, но мне кажется, что всё-таки случайностей не бывает.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я раньше не верил в судьбу, но теперь мне кажется, что всё-таки иногда именно она решает, как должна складываться жизнь, не спрашивая нашего разрешения. Это не случайность, просто так должно было произойти. Всё сложилось само собой, — Саша обвёл взглядом бульвар и, задыхаясь, проговорил. — Кто я такой, чтобы препятствовать этой мощной силе? Она побеждает меня, уже победила.

Я смотрела на Сашу и не понимала ни слова.

— Саша, о чём ты? Какая ещё судьба? Я здесь, говорю, что люблю тебя. Неужели нужно что-то ещё?

— Дело вовсе не в тебе.

— А в чём же?

— Во мне.

— Ты больше не любишь меня? Хочешь расстаться со мной?

— Так будет лучше.

— Я не верю! Этого не может быть, я отказываюсь верить!

— Ты не будешь со мной счастлива.

— Ты сделал мне предложение три недели назад и был уверен, что мы будем счастливы. Что изменилось за это время? Неужели всё из-за того, что я встретилась с Марком? Из-за того, что он забрал меня к себе, когда мне некуда было идти?

— Всё изменилось. Дело не в Марке и не в тебе, дело в том, что я подвёл тебя и теперь ничего нельзя исправить, ничего нельзя изменить. Нашего счастья больше нет, оно навсегда потеряно.

— Я ничего не понимаю. Что за чушь ты несёшь?! — почти выкрикнула я и вскочила со скамейки.

— Прости.

— Ты не любишь меня? Всё кончено?

Саша приблизился ко мне, прикоснулся к моему лицу.

— У тебя такое прекрасное лицо, — проговорил он, — прости меня.

— Неужели вот так просто? Неужели это конец? Я не верю. Скажи мне, ты не любишь меня больше? Если я не буду знать, я этого не вынесу.

— Прощай.

— Всё кончено?

— Всё кончено.

Саша отвернулся от меня и медленно пошёл по бульвару. Лучи умирающего закатного солнца цеплялись за его одинокую фигуру и тянули за собой. Он казался мне огромной птицей, которая вот-вот поднимется в небеса и исчезнет в этих нескончаемых потоках хрустального света. Разве могла я поверить, что это конец? Разве могла я представить, что вот так может закончиться самая глубокая любовь в моей жизни? Мне казалось, что надо мной зло, жестоко подшутили, скоро обман вскроется, и шутник будет наказан. Я ещё не сознавала, какая мучительная боль вскоре обрушится на меня, едва не раздавив способность чувствовать и жить.

Глава 19

— Аня? Это ты? Что ты здесь делаешь?

Очнувшись, я подняла голову, передо мной стоял Марк. Ничего не ответив, я вновь опустила глаза и уставилась на свои ноги.

— Аня, почему ты не заходишь в квартиру, а сидишь возле подъезда? — встревоженно спросил он. — Я не знал, что делать, уже ночь, а тебя всё нет, телефон не отвечает. Что случилось?

— Оставь меня в покое, я хочу побыть одна.

Марк опустился передо мной на корточки и тихо сказал:

— Можно я побуду с тобой? Ты даже не заметишь, что я здесь.

Я ничего не ответила. Немного подождав, Марк присел рядом. Наступила тишина, которую нарушало лишь неугомонное стрекотание кузнечиков в густой траве. Мне казалось, что всё это происходит не со мной, а с каким-то неизвестным человеком. Я только на время, совершенно случайно, попала в его тело, но скоро всё закончится и, вернувшись к своей счастливой, безоблачной жизни, я буду с улыбкой вспоминать это невероятное приключение.

— Я никогда раньше не замечала, что кузнечики стрекочут ночью, — вдруг сказала я.

— Я тоже, — отозвался Марк.

— Иногда полезно поздней ночью, никуда не торопясь, сесть вот так на скамейку, хорошенько присмотреться к миру, в котором вынужден проводить свои дни, и увидеть, что рядом происходит столько необыкновенного, — рассуждала я вслух. — Вокруг кипит жизнь беспокойная, неуёмная, но в повседневной суете её вовсе не замечаешь.

— Ночь моё любимое время суток.

— Почему?

— Мне нравится ночной воздух, он такой обжигающе свежий, настоящий. Днём все будто надевают маски, даже воздух становится каким-то искусственным, а ночью маскарад неожиданно обрывается, лица обнажаются, совсем не стыдясь своей наготы, и всё становится таким, каким должно быть, — Марк вдохнул воздух, задержал дыхание, а затем шумно выдохнул, — даже ощущения становятся острее, пронзительнее.

— Я никогда не думала об этом. Возможно, так и есть.

Мы снова замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

— Жаль, что из-за огней города не видно звёзд, — сказала я, запрокинув голову и безуспешно пытаясь разглядеть небесные светила, — я люблю звёзды.

— Нам всегда хочется того, что в данный момент недоступно.

Я взглянула на Марка, в его глазах горело всё то же чувство — сильное, неистовое. Я быстро отвела взгляд и резко спросила:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, просто пришлось к слову.

— Неправда! Я знаю, о чём ты. Все эти дни ты ведёшь себя так, будто не было той нашей недавней встречи, будто ты не нёс тогда всего этого любовного бреда, — набросилась я на него, — ведя себя так, ты просто хотел не спугнуть меня, надеялся, что я привыкну к тебе, и в моём сердце проснутся прежние чувства. Всё это время ты надеялся, что мы с Сашей расстанемся, и у тебя появится шанс, я в этом уверена. Так радуйся, Саша порвал со мной! Но только не увлекайся, в твои объятья я не брошусь!

Я чувствовала, что несправедлива к нему, но в тот момент боль от зияющей в груди раны разрывала меня на части, где-то там внутри в предсмертной агонии билась любовь, причиняя моему израненному сердцу невыносимые страдания. Мне было необходимо выплеснуть на кого-то свой гнев, злость, отчаяние, и Марк просто был тем, кто оказался рядом.

— Я искренне сожалею, — проговорил он.

— Это ложь! Ты не можешь об этом сожалеть.

— Не думаю, что сейчас я смогу доказать тебе обратное, поэтому не буду даже пытаться.

— Иди к чёрту! Оставь меня одну.

Марк поднялся со скамейки и направился к двери, затем на мгновение остановился, как бы в нерешительности, и, не поворачиваясь, проговорил:

— Ты думаешь, что я ликую, но у меня вовсе нет повода для ликования. Я для тебя не значу ровным счётом ничего, так чему мне радоваться? Иногда ты забываешь, что не только у тебя есть чувства.

Он резко дёрнул ручку двери и скрылся в темноте. Я осталась одна. В траве оглушительно стрекотали кузнечики. Голова раскалывалась. Я согнулась, обхватила её руками и долго сидела в таком положении. Боль растекалась внутри меня громадным чернильным пятном, и, как я ни пыталась, её ничем нельзя было вывести. Боль, как чернила, выводится лишь временем. Вначале она кажется непомерно большой, броской, слишком заметной. Представляется, что каждый, даже случайный прохожий не может не заметить её в глазах, походке, скорбных складках возле губ. Она кричит о своём существовании, о своём праве на занятое пространство, яростно бросается в глаза, как бесформенное пятно на светлом сарафане. Но время делает боль блеклой, еле различимой, оно истончает её до тех пор, пока она ни перестанет существовать, пока не останется лишь призрачного воспоминания о чём-то далёком, навсегда исчезнувшем.

Когда я вошла в квартиру, Марк спал в кресле, склонившись над своими книгами и конспектами. Я тихо подошла к нему и тронула за плечо.

— Марк, ложись в постель, уже поздно.

Он вздрогнул и открыл глаза:

— Я не спал, просто думал.

— Прости, я наговорила лишнего. Очень злюсь, но не на тебя, мои слова были несправедливы.

— Ты сказала то, о чём давно думала. В моменты душевных волнений мы склонны говорить и делать то, на что не решились бы даже минутой ранее.

— В моменты душевных волнений мы склонны многое преувеличивать и драматизировать.

— Не будем снова спорить, я и так всё понял.

— Что ты понял, Марк? — вновь начала горячиться я. — Что я не благодарна людям, которые что-то для меня делают? Что мне плевать на их чувства? Это ты понял? — с отчаянием в голосе вопрошала я. — Хотя, наверное, так и есть. Может поэтому Саша меня бросил, из-за того, что я неблагодарная скотина, которой всё безразлично?

Марк встревоженно посмотрел на меня.

— Аня, тебе нужно отдохнуть. У тебя был слишком тяжелый день.

— К чёрту твою заботу, меня уже тошнит от неё! Меня тошнит от твоей безупречности, правильности! К чёрту тебя! Ты мне противен, я тебя ненавижу!

Марк порывисто встал и грубо схватил меня за руку.

— Ненавидишь меня? — сдавленным полушёпотом прохрипел он, в его глазах блеснуло пламя.

— Ненавижу! — выкрикнула я.

Он сжал мою руку, по телу прошёл ток. Его глаза горели, дыхание стало шумным, прерывистым. Марк приблизился ко мне, его руки скользнули по моему телу, он запустил пальцы в мои волосы и запрокинул голову. Его губы приблизились к моим. Сердце безудержно пульсировало в груди, моё тело трепетало в его жилистых, сильных руках. Глаза закрылись, я подалась вперёд, и наши губы почти соприкоснулись.

— Ты любишь меня, — сладострастно прошептал он, — до сих пор любишь меня, но боишься признаться в этом даже себе самой.

Я резко отстранилась от него. Мы стояли друг напротив друга, не произнося ни слова. Я чувствовала смущение, растерянность, будто сделала что-то неправильное, поддалась чему-то мощному, но запретному.

— Спокойной ночи, — сказал Марк и вышел из комнаты.

До утра я не могла заснуть. Удушающее чувство, охватившее меня, будоражило воображение, спонтанно накрывая волнами возбуждения и трепета. Я чувствовала себя виноватой перед Сашей и одновременно винила в случившемся его самого. Мне казалось, если бы он не бросил меня так внезапно, по непонятным мне причинам, подобного не случилось бы. Но хоть он и поступил со мной жестоко, бессердечно, мой поступок был непростителен, ведь я всё ещё надеялась, что наша размолвка временна и совсем скоро мы вновь будем вместе.

С первыми лучами солнца я вскочила с постели и начала собирать вещи. В квартиру, которую я собиралась арендовать, я могла переехать лишь через пару дней, владелец говорил о каких-то формальностях, которые необходимо уладить. Но теперь, осознав, что не могу больше оставаться у Марка, я решила поговорить с хозяином и обсудить вопрос о скорейшем заселении, если это окажется невозможным, поехать в гостиницу.

К моменту, когда Марк вышел из спальни, все мои вещи были тщательно упакованы, и чемоданы дружной компанией, готовой к новому путешествию, стояли возле выхода.

— Почему твои вещи возле двери? — озадаченно спросил Марк.

— Не хочу больше злоупотреблять твоим гостеприимством.

Было видно, что Марк сразу понял, в чём дело, но не сказал ни слова.

— Куда ты пойдешь? В квартиру можно заселиться только через два дня.

— Попробую ещё раз обсудить этот вопрос с владельцем.

— А если не выйдет?

— Поеду в гостиницу. Оставаться здесь я больше не намерена, это уже становится неприличным.

— Думаю, уговаривать тебя не имеет смысла.

— Не имеет.

— Тогда пойдём позавтракаем.

— Я не голодна.

Марк взглянул мне прямо в глаза, я не выдержала и отвернулась.

— Что ж, тогда придётся завтракать одному.

Марк вышел из комнаты. Я упала на диван.

«Нужно отсюда уезжать, и чем раньше, тем лучше».

Часы показывали восемь минут десятого, и я решила, что сейчас самое время позвонить хозяину квартиры. Оказалось, он уже почти всё уладил, к вечеру я могла забрать ключи и заселиться. Эта новость принесла облегчение, я стала чувствовать себя увереннее и спокойнее.

— Сегодня вечером я могу переехать в свою квартиру, — победно сообщила я Марку.

На его лице не отразилось никаких эмоций: ни удивления, ни сожаления, ни радости. Он просто сидел за столом и продолжал пить свой кофе. Его реакция, точнее её полное отсутствие, разочаровала меня, в глубине души я надеялась на нечто большее.

— Сегодня я работаю до восьми вечера, буду дома только в девять, — спокойно сказал он.

— Я справлюсь сама. Вот только как мне вернуть тебе ключи от квартиры?

— Нет, я не допущу, чтобы ты сама таскала все эти неподъёмные чемоданы. Ты можешь перенести переезд на завтра?

— Нет.

— Тогда мне придётся уйти с работы.

— Марк, говорю тебе, я справлюсь сама, мне не нужна помощь.

— Ты чересчур упрямая и самоуверенная, но я тоже могу быть таким, — его глаза сверкнули, — есть только два варианта: или ты переезжаешь завтра, или я ухожу с работы, чтобы тебя сопроводить.

По его тону я поняла — возражать бесполезно.

— Ты всё равно можешь переехать только вечером, — продолжил Марк, — зачем делать это на ночь глядя, да и к чему такая спешка? Завтра я снова работаю во вторую смену, утром мы сможем перевезти твои вещи, и у тебя в запасе останется целый день, чтобы обустроиться.

«К чему такая спешка? — подумала я. — Ты сам прекрасно это понимаешь».

— Марк, позволь мне уехать сегодня.

— Разве тебя кто-то держит здесь силой? — он немного лукаво улыбнулся. — Я лишь предлагаю тебе два варианта, и самый логичный из них — переехать завтра.

— Я не могу остаться до завтра.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

Марк поднялся из-за стола и начал прохаживаться по комнате.

— Из-за вчерашнего? — полулениво спросил он, а затем быстро вскинул глаза и устремил на меня вызывающий взгляд, меня мгновенно обожгло, словно огнём. — Ты боишься за меня или за себя?

Я почувствовала себя неловко, мне вдруг начало казаться, что руки мешают мне, и я не знала, куда их деть. Я потупилась и молчала, пытаясь сообразить, как закончить этот щекотливый разговор или хотя бы перевести тему.

— Так в чём дело? — не унимался Марк. — За себя могу поручиться, я прекрасно контролирую свои порывы, а вот ты, похоже, не очень-то в этом сильна.

Последние слова звучали как вызов, я сразу вспыхнула, словно высохшая на солнце трава, и, не задумываясь, выпалила:

— Я себя контролирую, да и контролировать-то по сути нечего.

— Что ж, тогда почему бы тебе не остаться до утра?

Он прекрасно знал меня, и потому я легко попалась на эту уловку.

— Без проблем, — сказала я, — но завтра утром меня здесь не будет.

— Конечно. Вот и договорились, — он торжествующе улыбнулся, и только тогда я поняла, что попалась на старый трюк: стоит взять оппонента «на слабо», и он согласится сделать что угодно.

Когда Марк ушёл на работу, я, чтобы не оставаться наедине со своими безрадостными мыслями, поехала в любимое кафе, а оттуда отправилась за ключами от своего нового жилища. Хозяин оказался очень добродушным, приветливым довольно полным мужичком с маленькими чёрными глазками и пухлыми, как у младенца, ручками. Он был суетливым и разговорчивым, безумолку рассказывал о моих новых соседях, районе и трудностях, с которыми я могу столкнуться, но вероятнее всего, не столкнусь. Мне он сразу понравился, этот безобидный, немного смешной человек поднял мне настроение и скрасил одинокое времяпрепровождение.

Вернулась я около семи вечера. Порывшись в книжном шкафу Марка, я отыскала книгу, название которой показалось мне занимательным, уселась на диван и попыталась погрузиться в чтение, но смысл прочитанного неуклонно ускользал от меня. Бессонная ночь напоминала о себе головной болью и неповоротливостью мысли. Я отложила книгу и сразу заснула.

Мне снилась река. Вода в ней была прозрачной и очень холодной. Я плыла против течения и окончательно выбилась из сил. Нужно было добраться до какого-то важного объекта. Силы быстро покидали меня, я начала тонуть. Меня охватил ужас, из последних сил я била руками и ногами о воду, но это не помогало выбраться из ледяной хватки стихии. Я поняла, что умираю. Вдруг чьи-то руки схватили меня и вытолкнули на поверхность, в моём сердце всколыхнулась надежда на спасение. Я судорожно вдохнула воздух и проснулась.

В комнате было темно, тишину нарушало лишь мерное тиканье часов.

Сколько я проспала? Я отыскала телефон. Два часа ночи. Спать абсолютно не хотелось. Меня мучила жажда. Я тихо встала с дивана и направилась к кухне. Дверь в комнату Марка была не заперта, мне вдруг стало любопытно взглянуть на него спящего. Еле слышно, на цыпочках я прошла по узкому коридору и оказалась на пороге спальни. Из незашторенного окна лился голубоватый лунный свет. Марк лежал на постели, раскинув руки, его обнаженные плечи и массивную грудь заливало серебристое сияние, губы слегка приоткрылись, я отчётливо слышала глубокое размеренное дыхание. В тот момент его сильное тело напоминало мраморное изваяние какого-то древнегреческого бога.

«Он на самом деле очень красив, — думала я, не в силах оторвать взгляда от неподвижного алебастрового лица. — Как можно испытывать к двум совершенно разным мужчинам такие сильные чувства? Если так продолжится, я просто сойду с ума, наверное, я уже схожу с ума».

Стоя в спальне Марка и бесстыдно разглядывая его, я невольно сравнивала его с Сашей, сравнивала чувства, которые испытывала к этим мужчинам и находила, что они совершенно не схожи. Сашу я любила глубоко и преданно, Марк же вызывал во мне нечто совсем иное. Я испытывала влечение неутолимое, инстинктивное, необузданное. Это желание пугало меня и притягивало одновременно. Он был опасностью, одной из тех, что неодолимо влекут к себе и неизбежно настигают.

Глава 20

Утром меня разбудил голос Марка:

— Так ты всё же решила остаться?

Я открыла глаза и увидела хитро улыбающееся лицо.

— Несколько часов назад была уверена, что съезжаю, — сонно проговорила я, — вряд ли с того момента что-то изменилось.

— Ты сегодня славно выспалась, я пришёл с работы — ты уже спишь, проснулся — ты ещё спишь. Избегаешь меня таким образом?

— Если и так, я это делаю неосознанно, — недовольно буркнула я. — Который час?

— Восемь утра.

— Через полчаса буду готова.

— Можешь не торопиться, времени у нас много.

Когда мы ехали в такси, заваленном моими сумками, я чувствовала облегчение, мне казалось, что теперь, наконец, моя жизнь начнёт налаживаться и в конечном итоге вернётся в прежнее русло.

— Спасибо тебе большое, — сказала я, повернувшись к Марку. — Ты так много сделал для меня, а я ни разу тебя не поблагодарила.

Машина неторопливо покачивалась, скользя по гладкому шоссе, протянутому сквозь лабиринты шумного, перегруженного города. Марк положил свою ладонь на мою руку.

— Не за что. На самом деле ты для меня сделала намного больше.

— Единственное, что я всё это время делала — постоянно оскорбляла тебя и говорила гадости. Хотя, возможно, ты мазохист, и подобное отношение приносит тебе удовольствие.

Марк рассмеялся.

— Раньше я этого за собой не замечал.

— Тебе стоит быть внимательнее, — шутливо бросила я и, немного погодя, добавила: — Прости за весь тот бред, который я несла, я была не в себе.

— У тебя были на то причины. И к тому же иногда мне действительно это нравилось, — он выразительно посмотрел на меня и лукаво сощурился.

Моё лицо мгновенно залила краска. Я отвернулась к окну и до конца пути не проронила ни слова.

К полудню все чемоданы были перенесены в моё новое пристанище.

— Искренне тебя благодарю, — сказала я стоявшему в дверях Марку. — Спасибо за всё, не знаю, как бы я справилась без тебя.

— Слишком много благодарностей для одного дня. Ты прекрасно знаешь, что я отдал бы всё на свете лишь бы продлить это время.

— Благодарности много не бывает, тем более, когда тебе нечем отплатить.

— Почему же нечем? Позволь мне звонить тебе, и будем считать, что мы в расчёте.

— Это невозможно.

— Почему?

— Я люблю другого мужчину, Марк.

— Рискну заметить, что он бросил тебя.

— Это временная глупая размолвка, — убеждала я то ли Марка, то ли себя, — скоро мы снова будем вместе, и это именно то, чего я хочу.

Марк пристально смотрел мне в глаза, и я понимала, что он видит меня насквозь, он не верит ни единому моему слову и знает, что в глубине души я сама почти не верю в это.

— Прощай, — сказала я.

— До встречи, — ответил он.

Спускаясь по лестнице, Марк не обернулся, а я всё не могла закрыть за ним дверь. Мне представлялось, что он должен сказать что-то ещё, он должен ещё раз взглянуть на меня. Но он этого не сделал.

Остаток дня я провела, обустраивая своё новое жилище. К вечеру уставшая, но довольная, растянувшись на диване перед телевизором, я бесцельно щёлкала пультом и наслаждалась горячим шоколадом. Вдруг раздался телефонный звонок. Мама. В последние дни я даже не думала о ней, а сейчас мне стало страшно. Я боялась её гнева и повторного отвержения, но этот страх уже был не таким сильным как прежде. Он будто потускнел, смазался, отдалился. Пережив однажды то, что в прошлом наводило ужас, перестаёшь наивно полагать, что это может тебя убить. Поднеся телефон к уху, я спокойно сказала:

— Алло.

— Алло, Аня? Куда ты пропала? Почему не звонишь?

— По-моему, ты тоже не стремилась к общению.

— Где ты?

— Дома.

— Дома — это где?

— В квартире, которую сняла.

Разговор напоминал допрос, и это начинало меня раздражать.

— Значит ты уже не с тем мужиком, слава богу.

— С чего такая уверенность, что я не с ним? — гневно выпалила я. — Может, он и сейчас со мной.

— Это правда?

— Если и правда, какое тебе дело? — меня захлестнуло негодование. — Целых три недели тебя абсолютно не волновало, что со мной, где я и с кем, а теперь я обязана отчитываться?!

— Какое мне дело?! Я твоя мать! Мне всегда есть дело до того, что ты там вытворяешь! И да, ты обязана отчитываться. Я надеялась, что в тебе проснётся совесть, и ты сама мне позвонишь, но, как вижу, я тебя плохо воспитывала, — мама перевела дух и с новой силой выкрикнула в трубку: — Что у вас с Сашей?

— Ничего, — выцветшим голосом ответила я.

— Расстались?

— Да.

— Допрыгалась, значит. Крутила хвостом, с каким-то мужиком путалась, естественно, нормальный парень такого не выдержит. Это немыслимо! Я даже представить себе не могла, что ты можешь так низко пасть!

Эти слова больно ранили. Обвинения, которыми сыпала мать — человек, обязанный любить и поддерживать своего ребёнка, были необоснованными и незаслуженными, но, тем не менее, глубоко западали в душу. Я чувствовала себя никчёмной, гадкой, недостойной любви. Недавние, едва начавшие затягиваться душевные раны вновь начали кровоточить.

— Чего ты молчишь? Нечего сказать? — в её голосе звенела злоба. — Мне тоже сказать тебе больше нечего, и отец ни видеть, ни слышать тебя больше не желает.

За словами последовали протяжные гудки. Я бросилась на диван и уткнулась лицом в подушку. Мне было жаль себя, потерянных отношений с родителями, мне было жаль, что я разочаровала свою мать. Всю жизнь я старалась угодить ей, быть хорошей, правильной, умной, достойной. Каждый день мне приходилось заслуживать её любовь, теперь это в прошлом, мне не удалось стать идеальной.

Мне нужно было, мне было жизненно необходимо вернуть свою любовь, восстановить сломанные отношения с Сашей. Только это могло спасти моё растоптанное самоуважение, только любовь могла вытянуть меня из бездны, на краю которой я стояла.

Глава 21

Следующую неделю я провела в состоянии уныния и безнадёжности. Несколько раз пыталась дозвониться до Саши, но он не подходил к телефону. Я не понимала причин его молчания, придумывала всевозможные оправдания, объяснения, доводы, вновь набирала номер, слушала безжизненные гудки, завершала вызов, и всё повторялось сначала, сдаваться я не собиралась. К счастью, нам не дано знать заранее о результатах нашей деятельности, в противном случае, жизнь превратилась бы в бесконечное ожидание наиболее подходящего момента, приправленное праздным бездельем, скукой и сожалениями.

Наконец, устав от бесплодных попыток как-то связаться с Сашей, я решила поехать к нему. Дождавшись выходного дня, я села в городской автобус и отправилась к человеку, который, как мне казалось, больше не хотел иметь со мной ничего общего. Но мне необходимо было знать это наверняка. Я будто застряла в вязкой трясине и не могла пошевелиться, меня держало непонимание обстоятельств расставания, а потому казалось, что всё не по-настоящему.

День был пасмурным, но тёплым. Всё небо заволокло высокими бледно-серыми тучами. Ветра не было вовсе, воздух висел над городом неподвижной душной пеленой. Пахло приближающимся дождём и недавно скошенной травой.

Я сидела в жёстком потёртом кресле автобуса и, разглядывая бегущих мимо прохожих, думала о предстоящем разговоре. Все слова не подходили, и, как я ни старалась, в моём воображении разговор получался смятым и глупым. В конце концов, я оставила попытки что-то сочинить, закрыла глаза и попыталась ни о чём не думать.

— Снегирёва? Аня? — прозвучал звонкий женский голос прямо возле меня.

Я открыла глаза. Передо мной стояла Лена — подруга детства. Она сильно похудела, что изменило её внешность до неузнаваемости. Зеленовато-серые глаза уже не казались такими уж маленькими, на лице чётко прорисовывалась линия скул и нижней челюсти, на щеках всё так же нежно алел румянец, но в размере они уменьшились, наверное, втрое. На ней был лёгкий, приталенный голубой пиджак и белая юбка-карандаш. Волосы цвета спелого овса, неизменно гладко зачёсанные назад, были убраны в хвост. Её глаза искрились, на лице играла весёлая улыбка.

— Ленка! Какой приятный сюрприз! — радостно воскликнула я, вскочила на ноги и принялась обнимать подругу. — Тебя не узнать! Чудесно выглядишь!

— Ой, спасибо! На самом деле весь секрет похудения в том, что не было времени на еду и рядом не было мамки, которая постоянно подкармливает, вернее, закармливает, — Ленка весело рассмеялась. — Столько лет прошло, ух, даже не верится! Я так счастлива, что тебя встретила! Как жизнь? Может уже мужем и детьми обзавелась? — Ленка задорно мне подмигнула.

— Какое там, — безнадёжно отмахнулась я, — только учёбу закончила, через три недели на работу выхожу. А ты какими судьбами здесь оказалась?

— Я тут ненадолго, проездом, можно сказать. Через неделю уезжаю в Барселону.

— А где ты остановилась?

— В гостинице.

— Предлагаю перебраться ко мне. И деньги сэкономишь, и наболтаемся вволю, душу отведём.

— Это предложение мне определённо нравится, — улыбнулась Лена, — спасибо за приглашение. Мне только нужно съездить на пару встреч, потом могу подъехать к тебе.

— Сейчас тебе адрес напишу, — я достала записную книжку и принялась строчить. — Так ты здесь ещё неделю пробудешь?

— Если быть точной, пять дней.

— Ясно. Вот, держи, приезжай сразу, как освободишься.

Лена сунула сложенный вдвое листок бумаги в сумку.

— Я так рада, ты не представляешь! Сколько мы с тобой не виделись?

— С окончания школы, значит, шесть лет.

— Это срок. Куплю бутылочку чего-нибудь покрепче, отметим, — Лена торопливо глянула в окно. — Ой, чуть свою остановку не прозевала. Ладно, скоро увидимся.

Мы снова обнялись, и она выскочила из автобуса. На душе стало тепло и радостно. Лена была моей самой близкой подругой, но после школы наши жизненные пути разошлись, дружба была прервана. Я погрузилась в весёлые воспоминания беззаботного детства и совершенно забыла, что еду к Саше. Из раздумий меня вывел трескучий голос:

— Остановка «Колледж электроники».

«Это же моя остановка», — вспомнила я и быстро направилась к выходу.

Каблуки ритмично стучали по тротуару, я пыталась собраться с мыслями, но попытки оказывались тщетными. Встреча с Леной выбила меня из колей, я уже не была уверена, что хочу идти к Саше, начинать серьёзный разговор, выяснять отношения и что-то доказывать.

Через пятнадцать минут, стоя возле двери Сашиной квартиры, я в очередной раз прокручивала в голове вопрос: «А стоит ли?». Он расстался со мной так легко, возможно, ему ничего не стоило это сделать. Он ни разу не поднял трубку, когда я звонила, и ни разу не перезвонил. Видимо, наши отношения не имели для него такого уж большого значения. Так что я здесь делаю? Зачем пытаюсь вернуть человека, который всеми силами этому противится? После нашего разрыва его жизнь не остановилась, он двигается дальше, глупо убеждать себя в обратном.

Я быстро отдернула руку от дверного звонка, так и не нажав на него, в последний раз обвела взглядом такой знакомый, почти родной подъезд, неторопливо спустилась по лестнице и вышла на улицу. На секунду я остановилась возле двери и глубоко вдохнула пахнущий приближающейся грозой воздух.

Чувство потери образовало внутри вакуум, поглощающий все мои ощущения. Я не чувствовала, что начался дождь, что прохладные капли падают на лицо, не чувствовала, как ветер рвёт подол моего лёгкого платья, покрывая ледяными поцелуями озябшие руки. Я не чувствовала душевной боли или одиночества. Не осталось ничего, кроме ощущения утраты. Часть меня осталась в той квартире за тёмной металлической дверью, и теперь внутри зияла чёрная пустота. Мне хотелось чем-то прикрыть её, спрятать от посторонних глаз. Я закуталась в свою лёгкую кофточку, словно пытаясь с помощью ткани толщиной в пару миллиметров отгородиться от любопытного мира, обхватила себя руками и быстро пошла по мокрой пустынной улице.

Лена пришла около шести часов вечера. Она бодро втащила в квартиру свой чемодан, достала из сумки бутылку красного сухого вина, уселась на диван и требовательно заявила:

— Я намерена болтать всю ночь напролёт, так что тащи бокалы, подруга.

— Ты ни капли не изменилась, — смеялась я, суетливо накрывая на стол.

Мы сидели в маленькой кухне, ели запечёное мясо с овощами, пили вино и торопились рассказать обо всех событиях, произошедших с нами за эти годы. Лена рассказывала о своей учёбе за границей, тамошних порядках и укладе жизни, я — о трудностях учёбы в медицинском и предстоящей работе.

— Всё, эта тема себя исчерпала, хватит про учёбу и прочую ерунду, — выпалила Лена, — давай про что-нибудь интересное. Рассказывай, что у тебя на личном фронте.

— Ничего, — уныло проговорила я.

— Что, за все шесть лет ничего?

— Нет, — я рассмеялась. — «Ничего» было до пятого курса и сейчас.

— Я хочу подробностей.

— Даже не знаю, с чего начать.

— Начинай сначала.

— Хм, ладно, сначала так сначала, — согласилась я. — Я ждала Марка, мне казалось, что мы всё равно должны быть вместе…

— Только не говори, что ты по нему сохла несколько лет.

— Это очень глупо?

— Э, как тебе сказать, — протянула моя подруга, — по меньшей мере, странно. Не думала, что такая безумная любовь на самом деле существует.

Я горько усмехнулась.

— Да, «безумная» как раз подходящее слово.

— Так что случилось на пятом курсе?

— Я встретила Дениса. Он был таким напористым, уверенным в себе красавцем. Но наши отношения продлились недолго. После разрыва, я была в отчаянии, ничего не хотелось.

— Представляю.

— Потом в моей жизни появился Саша. Это удивительная история…

Я увлечённо рассказывала о необыкновенном знакомстве с человеком, которого полюбила. О трудностях, с которыми мы сталкивались, и о счастье, которое испытывали. Я будто вновь пережила все чувства, все события, произошедшие со мной за последний год. Я опять была счастлива, мне опять казалось, что такая любовь не может вот так просто исчезнуть. Я наблюдала за Леной, она была искренне увлечена моим рассказом, её глаза горели, она радовалась за меня и переживала вместе со мной, и это заставляло меня погружаться в воспоминания всё глубже, чувствовать ярче, рассказывать больше.

— Так почему вы сейчас не вместе? — вдруг озадаченно спросила Лена.

— Боюсь, потребуется много времени, чтобы всё объяснить.

— Времени у нас достаточно, вся ночь впереди. Я хочу знать всё-всё, иначе просто не усну. Давай, выкладывай, я уже сгораю от нетерпения.

По стеклу напористо застучал дождь. Послышался грохочущий раскат грома.

— Ого, природа разбушевалась сегодня, — сказала я, глянув в окно. — Хорошо, раз ты настаиваешь, давай переберёмся в комнату и устроимся удобнее. Только вначале вымою посуду.

— Договорились, — живо отозвалась Ленка, — я пока отвечу на сообщения, — она достала из сумочки телефон и принялась быстро печатать.

Я мыла посуду, прислушиваясь к неистовствующей непогоде, и мысленно восстанавливала в памяти события последних месяцев. Всё казалось таким невероятным, почти нереальным.

Вдруг в дверь кто-то позвонил. Мы с Леной удивлённо переглянулись. Кто это может быть? Часы показывали половину девятого. Поздновато-то для визитов, да и отправляться в гости в такую непогоду — чистое безумие.

— Может быть, кто-то из соседей? Лен, можешь открыть, а то у меня руки грязные, — попросила я.

Через пару секунд я услышала, как щёлкнул дверной замок.

— Лен, кто там? — крикнула я.

Ответа не последовало. Я заволновалась и хотела уже выйти в коридор, как в комнату вошла моя подруга, она была растеряна и чем-то сильно поражена.

— Что-то случилось? Не молчи, ты меня пугаешь.

— Я не знаю, как ты отреагируешь, поэтому боюсь говорить.

— Не тяни, я с ума сейчас сойду.

— Там Марк Громов.

Глава 22

— Марк? Что ты здесь делаешь?

— Ты не позволила мне звонить, но о визитах речи не было, — улыбаясь, ответил он.

— Ты сумасшедший.

Полутёмный подъезд озаряли частые фиолетовые вспышки, раскаты грома заглушали наши голоса. Неожиданно в окно ударил мощный порыв ветра, стёкла жалобно задребезжали. Я взглянула на Марка, его плащ был полностью мокрым, по лицу стекали капли воды.

— Только безумец мог отправиться в гости в такую погоду, — проговорила я.

— Наверное, так и есть. Но я знал, что при подобных обстоятельствах совесть не позволит тебе меня выгнать, — усмехнулся Марк.

— Какое самодовольство, единственное, что мне хочется сейчас сделать, так это захлопнуть дверь перед твоим носом.

— Но ты этого не сделаешь.

— Ты вызываешь во мне столь противоречивые эмоции… Иногда хочется дать тебе пощёчину…

— А иногда поцеловать.

Я не смутилась и продолжала неотрывно смотреть в его глаза, до краёв полные талой воды.

— Сколько ты ещё собираешься держать меня на пороге? — Подмигнув, спросил Марк. — Нет, я тебя вовсе не тороплю, просто хочу быть в курсе, знать, к чему готовиться.

— Я ещё не решила.

— Выходит, я должен помочь тебе принять правильное решение.

Он сунул руку за пазуху и достал небольшой свёрток.

— Помнишь, как мы впервые встретились? — спросил он и начал осторожно разворачивать коричневую бумагу.

— Конечно. Было очень холодно, помню, пронизывающий ветер пробирал до самых костей… Цвела черёмуха.

— Да, черёмуха… Дурманящий аромат моей первой любви.

Марк развернул бумагу, внутри лежали засушенные соцветия. Моё сердце резко скатилось куда-то вниз, больно ударяясь о грудину, затем вновь подскочило к самому горлу и бешено заколотилось, мешая дышать.

— Это те самые цветы, — произнёс он. — Время ничего не значит, для любви нет прошлого.

Я взяла свёрток из его рук и поднесла цветы к лицу. Они всё ещё испускали сладковато-терпкий аромат.

— Не могу поверить, что ты хранил их все эти годы, — удивилась я. — Это будто прикасаться к давно исчезнувшему, будто воскресать из мёртвых, — мой голос дрогнул. — Почему ты не показал мне их раньше?

— Ждал подходящего момента.

В полумраке блеснула ослепительная вспышка, оглушительный раскат грома прокатился по пустынным лестничным пролётам. От неожиданности я вздрогнула, вскинула голову и, посмотрев в окно, заливаемое потоками дождя, сказала:

— Да уж, ты выбрал самый подходящий момент.

— Нет, — улыбнулся Марк, — я просто понял, что могу прождать всю жизнь. Подходящий момент — это сегодня, — он взял меня за подбородок. — Аня…

Я взглянула в его глаза, потоки талой воды хлынули в мою душу, заполняя собой недавно образовавшийся там вакуум. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этот решительный взгляд, до сих пор сводящий меня с ума.

— Я люблю тебя. Я всегда тебя любил, — задыхаясь, проговорил он. — Я не верю, что ты меня больше не любишь. Даже если ты скажешь, что любовь умерла, я отказываюсь смириться. Я поднимусь за ней на небеса, спущусь в преисподнюю, я сделаю невозможное, чтобы воскресить её.

— Марк…

— Не говори сейчас ничего. Если отвергнешь меня, мне придётся уйти, а погода не располагает к продолжительным одиноким прогулкам. Если же ты скажешь, что любишь меня, боюсь, моё сердце разорвётся, — в его глазах сверкнула улыбка, — но в такой ураган скорая не успеет приехать, и я умру, так и не насладившись счастьем.

Я не смогла удержаться от смеха, и мы рассмеялись вместе.

— Я хотел, чтобы ты знала обо всём, — сказал Марк, когда мы немного успокоились. — Пусть у тебя будет время для того, чтобы всё взвесить.

— Входи, — я распахнула дверь и улыбнулась, — по-моему, мы простояли в этой темноте и сырости достаточно.

Когда мы вошли на кухню, Лена выглядела взволнованной и немного озадаченной. Она не спускала с нас пронзительно-вопросительного взгляда, и мне было нетрудно заметить, что от любопытства ей сложно усидеть на месте.

— Нет, я не могу молчать и делать вид, будто это не моё дело, — не выдержала она. — То есть это на самом деле не моё дело, но, ребята, любопытство пожирает меня заживо.

— Лена, я тебя обожаю! — смеясь и обнимая подругу, проговорила я. — Как же мне не хватало тебя все эти годы, — я повернулась к Марку: — Это моя подруга детства Лена. Вы, конечно, знакомы, но так сказать заочно.

Марк протянул Лене руку:

— Рад знакомству. Я Марк.

— Ой, да знаю я, кто ты, — театрально закатив глаза, бросила Лена. — Я столько её соплей вытерла, — она кивнула в мою сторону, — после того как ты сбежал.

— Я не сбегал, так сложились обстоятельства, но бесспорно виноват перед Аней, поэтому твои укоры в какой-то мере справедливы.

— Конечно, справедливы, — Лена разошлась не на шутку. — Ты не только перед Аней виноват, но и передо мной. У меня самой никакой личной жизни два года не было благодаря тебе, приходилось всё время подругу выхаживать.

— Да перестань ты уже, — с шутливым упрёком прервала я гневный монолог подруги. — Не делай из себя мученицу, да и из меня тоже.

— Что ты, пусть выскажется, — вступился за Лену Марк. — Мне давно стоило прочувствовать, сколько я всего натворил, хотя я и так об этом сожалею.

— Сожалеет он, думать надо было, — заключила Лена.

— Я прошу прощения, был полным идиотом.

— С этим не поспоришь. Да ладно, давно это было, проехали, — она примирительно махнула рукой. — Садись, выпьем за встречу.

Я достала бокал для Марка, мы уселись за стол и переглянулись.

— Давайте тост, — подняв бокал, сказала Лена.

— За мгновение настоящего, — произнёс Марк, — это единственное, что так важно, но, тем не менее, часто обесценивается.

— Согласна, — кивнула Лена и плутовато взглянула на меня.

Мы отпили из своих бокалов, и наступила неловкая тишина.

— Всё, — хлопнула ладонью по столу моя подруга и перевела взгляд с меня на Марка, — рассказывайте. Вы двое точно сегодня не впервые за восемь лет друг друга видите.

— Почему ты так думаешь? — с улыбкой спросил Марк.

— Да потому что если бы эта, — она махнула головой в сторону меня, — тебя сейчас увидела впервые, она бы в обмороке валялась, а не потягивала преспокойно винишко из бокальчика.

— Ленка, перестань, — я была смущена прямотой подруги.

— Сомневаюсь, что сейчас я вызываю в Ане столь сильные чувства, — сказал Марк.

— Хм, — Лена бросила на меня буравящий взгляд, повернулась к Марку, который всё это время, разговаривая с ней, не сводил с меня глаз и сказала: все мужчины полные дураки, они смотрят и в упор ничего не видят.

Сердце колотилось так, что, казалось, даже раскаты грома не могут заглушить грохот его ударов. Кровь отрывисто пульсировала в висках, заливая лицо краской. Мне хотелось прекратить этот разговор, перевести тему, скрыться от обжигающего взгляда Марка, цепляющего мои самые сокровенные желания и чувства. Но Лена не собиралась останавливаться, и я боялась, что моя подруга выдаст слишком много тайн, о которых, возможно, уже догадалась.

— Кажется, ураган немного поутих, — попыталась я отвести внимание Марка от слов Лены. — Дождь не такой сильный и молнии не так часто сверкают. Вы заметили?

— Да, гром гремит уже где-то далеко, — отозвался Марк, затем повернулся к Лене и сказал, — ты права, мы с Аней уже виделись.

— Слава богу, рассказ сдвинулся с мёртвой точки. Я уж думала, это никогда не случится. И как это произошло?

Я поняла, что перевести тему не удастся, и решила предоставить возможность повествования Марку. Удобно расположившись на диване, я хотела не встревать в разговор.

— Я пришёл на её выпускной.

— Ого! — воскликнула Лена. — Представляю, каково Ане было тебя там увидеть. И что было потом?

— Она меня отвергла.

Глаза моей подруги округлились.

— Аня была не одна, — пояснил Марк.

— Я была с женихом, — не выдержав, вмешалась я.

— Это многое объясняет, — проговорила Лена.

— Тогда он ещё не был твоим женихом, — уточнил Марк.

— Это был вопрос времени, а если быть точной, пары дней.

— И после того как он сделал ей предложение она пошла на свидание со мной.

— Марк, ты специально меня провоцируешь? — начала заводиться я. — Ты прекрасно знаешь, что я пришла, чтобы поставить точку в наших отношениях, я думала, что ты этого заслуживаешь.

— Если бы ты не пришла, это было бы более красноречивой точкой. Тогда бы я знал, что безразличен тебе, но, увидев тебя, понял, это не так.

— Конечно, ты не был мне безразличен! Но это чувство было лишь данью уважения прошлому. Я столько лет любила тебя, ждала. Мне казалось, что ничего не кончено, что мы встретимся и вновь будем вместе. Но ты объявился, когда было уже слишком поздно.

— Ты же не замужем была, почему слишком поздно? Да и если бы ты была замужем, я всё равно не сдался бы.

— У тебя совсем тормозов нет?

— Ты моя любовь, я ни перед чем не остановлюсь, если буду чувствовать, что у меня есть хоть малейший шанс быть с тобой.

— У тебя не было шансов, я любила другого мужчину.

— Ты уже говоришь в прошедшем времени, мне это нравится.

— Ты цепляешься к словам.

— Не важно. Даже тогда ты его не любила настолько, чтобы отказаться от меня.

— Да как ты смеешь?!

— Если бы ты его на самом деле любила, ты не поехала бы ко мне.

— Ты упрекаешь меня в этом?

— Нет, я этому рад.

— Какой же ты… Терпеть тебя не могу!

Мы не заметили, что Лены уже давно нет в комнате. Почувствовав себя лишней, она тихо выскользнула, оставив нас наедине.

— Тебя тянет ко мне, признай это.

— Это лишь твои фантазии.

— Если это лишь фантазии, то весьма реалистичные, хочу заметить.

Я вскочила с дивана и подошла к окну. Устремив взгляд в темноту, я пыталась совладать с собой. Марк приблизился ко мне. Я чувствовала его дыхание. Его тепло электрическим разрядом проходило по моему телу. Я круто повернулась, желая отстраниться, но мгновенно оказалась в его объятьях. Его руки скользнули по моей спине. У меня перехватило дыхание, горло сжало спазмом, я не могла произнести ни слова. Сердце трепетало под тонкой блузкой, словно встревоженная птица. Он был так близко, я не могла противиться ему. Его губы коснулись моих и слились в долгом опьяняющем поцелуе.

Глава 23

— И что ты намерена делать дальше? — с любопытством глядя на меня, поинтересовалась Лена, затем поднесла к губам большую зелёную кружку с горячим чаем и сделала несколько мелких глотков. — Нет, правда, это невероятная история, у меня прямо дух захватывает! Мне так интересно, кого ты выберешь.

— Знаешь, я ужасно запуталась, — упавшим голосом проговорила я. — Вчера утром я была уверена, что хочу вернуть Сашу, что он моя единственная любовь. А несколько часов спустя целовалась с Марком. После таких поступков у меня даже по отношению к себе самой смешанные чувства, не говоря уже о чувствах к этим мужчинам.

— Ой, перестань! — подруга легонько толкнула меня в плечо. — Только не говори, что ты чувствуешь себя виноватой за этот поцелуй.

— Если быть честной, поцелуй был волшебным, — я смущенно улыбнулась, а Лена залилась весёлым смехом.

— А как же иначе, это же сам Марк Громов! — воскликнула она.

— Но тем не менее, я чувствую себя прескверно, — поставив локоть на стол, я бессильно опёрлась лбом на ладонь.

— Аня, он тебя бросил, помнишь? Он сам тебя бросил. Ты не должна чувствовать себя виноватой, ты свободна.

— Но прошло всего две недели, а я уже целуюсь с другим. Чего тогда стоили мои чувства к Саше? Чего тогда стою я? — мой голос срывался, я готова была заплакать. Лена придвинулась ко мне и, не выпуская из рук кружки с чаем, обняла за плечи.

— Глупенькая, — ласково сказала она, легко покачивая меня, как мать качает ребёнка, когда он чем-то расстроен, — ты ещё не раз удивишься своим поступкам и тому, что может вытворить твоё сердце. Не терзай себя, прими это и просто живи дальше.

— Как же это сложно — жить.

— Да, нелегко, но в этом же вся суть. Если бы жизнь была предсказуемой, тривиальной, для чего тогда мы все здесь собрались, на этой песчинке, путешествующей по просторам космоса? — Лена сделала глоток чая и мечтательно продолжила. — Смысл жизни в её вкусе, а вкус у неё меняется постоянно: то он приторно-сладкий, то горький до слёз, то такой кислый, что челюсти сводит, то едко-солёный, после него пьёшь-пьёшь и никак не можешь напиться. Но подумай, сколько удовольствия во всём этом. Если бы постоянно было сладко, тебя бы стошнило через пару дней от переизбытка сахара. Без горечи жизнь лишилась бы своей остроты, и мы никогда не поняли бы, что нужно ценить, а что можно выбросить без сожалений. Без кислоты мы не смогли бы понять, что это уже испортилось и для употребления не годится. И как же без чая с кислым лимончиком? Вот видишь, ты уже смеёшься, это меня радует, — Лена улыбнулась и протянула мне конфету. — На, съешь, шоколад поднимает настроение.

Я взяла конфету, развернула, но потом, передумав, положила её на стол.

— Думаешь, мне стоит пойти на свидание с Марком?

— Хм, я тут не советчик. Решать тебе. А сама ты чего хочешь? Хочешь пойти?

— Когда он предложил встретиться, я была счастлива. А сейчас думаю о Саше, и мне кажется, что я предаю нашу любовь. Неужели вот так просто я смогла переключиться на другого после всего, что было между нами? Неужели он так мало значил для меня? Чувствую себя никчёмной. Может мама была права, когда в последнем разговоре сказала, что я пала слишком низко.

— Боже милостивый, что за бред! — в негодовании воскликнула моя подруга. — Я не могу это слушать! Про низкое падение — это уже слишком! Скажи мне откровенно, с тобой кроме волшебных поцелуев ещё что-нибудь волшебное случалось? — она многозначительно посмотрела на меня. — Ты понимаешь, о чём я.

— Нет, — ответила я, краснея, и опустила глаза.

— О, боги! И мы ведём речи о низком падении? Твоя мамаша затюканная моралистка, не хочу тебя обидеть, но это правда. И тебя она всю жизнь держала в чёрном теле, я помню, как в школе тебе строго настрого запрещали с парнями встречаться, — Лена возмущенно покачала головой и сжала губы. — Вы с ней сейчас в ссоре? Не общаетесь?

— Да. Мне кажется, она больше не желает ни видеть, ни слышать меня. Теперь я для неё мерзкое создание, не достойное называться дочерью, — с горечью выпалила я, затем, немного поостыв, добавила, — конечно, я перегибаю палку, но уверена, что мама во мне сильно разочаровалась.

— И прекрасно! Без её неусыпного контроля ты хоть в себя придёшь, почувствуешь, что такое жизнь.

— Если быть откровенной, я и правда почувствовала себя свободнее, когда наши с мамой отношения разладились. Не в том смысле, что я пустилась во все тяжкие или у меня появились подобные желания, нет, просто такое ощущение, будто какой-то груз, висевший всё это время на моей шее, тянувший к земле и не дававший открыто смотреть на мир и наслаждаться им, вдруг оторвался, и мне стало легче.

— А я о чём говорю! То ли ещё будет! Вот пройдёт пару месяцев, совсем другим человеком станешь.

— Думаю, ты права, всё-таки стоит пойти на свидание, — слова слетели с губ неожиданно для меня самой. — Это просто свидание, оно ни к чему меня не обязывает.

— Ну вот, совсем другое дело! — обрадовалась подруга. — Встретитесь, а там увидишь, что делать дальше, — она подошла к окну, устремила взгляд куда-то вдаль и мечтательно произнесла: — такая невероятная история. Вы пронесли свою любовь через годы разлуки. Вот бы и мне встретить такую же. Такая любовь заслуживает ещё одного шанса, ты обязана дать вам шанс.

— Так и сделаю, — улыбнулась я. — И у тебя будет любовь ещё покруче моей.

— Ох, не знаю, — печально протянула Лена, — у меня столько парней было, что я уже со счёту сбилась, а ничего стоящего не вышло, — она взглянула на меня. Вот только жалеть меня не надо, — Лена предостерегающе подняла палец и тряхнула головой, словно сбрасывая уныние. — И эти стариковские фразы, вроде «какие твои годы, у тебя ещё всё впереди», тоже оставь при себе. Вообще, мне кажется, что я не создана для семейной жизни. Моя страсть — работа, а страсть в жизни должна быть только одна.

Я смотрела на подругу и понимала, что она говорит совершенно искренне. Лена жила живописью ещё со школьных лет, и хотя ей пророчили большое будущее в сфере гуманитарных наук, она, не задумываясь, пошла поступать в академию искусств и выдержала экзамены блестяще. Через год Лена уехала в Испанию и продолжила обучение там. Её творческая натура порождала отношения, полные безудержной пылкой страсти, но лишённые глубины, они были обречены на недолговечность. Она отдавала искусству всю себя, что же оставалось другому человеческому существу, опрометчиво влюбившемуся в эту одержимую? Лишь наблюдать за её творческими исканиями, порой длящимися месяцами, словно запои? Приходить в квартиру, заваленную мольбертами, картинами, кистями, красками, но лишённую душевного тепла, так как всё оно уже растрачено, отдано неодушевлённым предметам? Лена была реалисткой. Она понимала, что, выбирая искусство, ей придётся отказаться от всего остального, и делала это без сожалений и колебаний. Она отказалась от возможности построить серьёзные отношения так же легко, как когда-то отказалась от науки. Запрятав мечты о любви, романтике и семье так глубоко, чтобы они не беспокоили её творческое воображение, Лена работала не покладая рук. Эта минута откровенности и сожаления, случившаяся во время нашего разговора, была лишь мимолётной слабостью, которая завершилась так же быстро, как и возникла.

— А знаешь, мне кажется, нам обеим стоит расслабиться, — сказала я и приобняла подругу. — Давай сходим куда-нибудь и повеселимся как следует.

— Эта идея хороша, — жеманно улыбнулась неугомонная Лена и вмиг вскочила. — Когда выходим?

— Да хоть сейчас.

— Спонтанная Аня, хм, звучит неожиданно и интригующе.

Мимоходом глянув в зеркало, немного поправив причёски и макияж, мы надели лёгкие туфли и выпорхнули на улицу. Освежающе-прохладный воздух стремительно хлынул в наши лёгкие, мгновенно зарядив бодростью и энтузиазмом. День клонился к вечеру. Тусклый, жёлто-смазанный диск усталого солнца, прикрывшись лёгкой дымкой полупрозрачных лоскутных облаков, неспешно ворочался с боку на бок, приближаясь к краю небосвода. Туманно-матовая синева лилась откуда-то сверху и, подхватываемая ветром, рассыпалась по улицам опьяняющим запахом пионов и диких роз, ванильной выпечки и кофе.

Проехав на автобусе пару остановок, мы оказались на шумном проспекте Победителей. Нас сразу подхватил нескончаемый, суетящийся, словно пчелиный рой, поток. Вокруг сновали люди, гудели автомобили, стучали колёсами и звенели трамваи. Мимо на бешеной скорости промчался мотоциклист. Водитель чёрного авто внушительного размера, высунув руку в окно, что-то прокричал ему вслед и погрозил кулаком. Впереди на аллее, задорно смеясь, дети кормили голубей ячменными зёрнами. Когда птиц собиралось много, ребятня с визгом бросалась в эту пёструю, жадно клюющую массу и начинала неистово махать руками. Испуганные птицы, шумно хлопая крыльями, взмывали вверх, а развеселившиеся ребятишки всё бежали вперёд, заливисто крича.

— Зайдём? — вдруг услышала я голос Лены.

Я повернулась к подруге. Она стояла на пороге какого-то паба с ярко светящейся вывеской над входом и уже держалась за ручку двери, вот-вот готовая потянуть её на себя и окунуться в атмосферу радостного возбуждения.

— В паб? — удивилась я.

— А ты куда собиралась идти, на бабулины танцы под гармошку?

— Нет, — по моему лицу скользнула улыбка, — но в паб я точно не собиралась. Там сейчас столько народу, — протянула я и опасливо глянула на стеклянную дверь, сквозь которую можно было разглядеть, что в этом заведении сегодня явно будет хорошая выручка.

— И что? Это же паб: чем больше народу, тем веселее, — Лена откинула голову назад. — Да ладно, когда ты последний раз нормально веселилась? Небось в прошлой жизни? Даже я — человек, месяцами не вылезающий из берлоги, умею расслабляться. И сегодня ты оттянешься вместе со мной, независимо от того, хочешь ты этого или нет, — моя подруга силой дёрнула ручку двери и распахнула её настежь. — Прошу.

— С тобой даже поспорить нет возможности, — я шагнула внутрь.

В пабе было душно, многолюдно и очень шумно, я еле слышала голос своей подруги, которая давала мне указания, в направлении какого столика нужно двигаться. Вначале мне казалось, что я не продержусь здесь и пяти минут. Духота, порождаемая отсутствием свежего воздуха и вспотевшими, разгоряченными алкоголем телами, вызывала головокружение, а грохочущая музыка болью отдавалась в висках. Но через какое-то время, разместившись за крайним столиком в тёмном углу, я начала свыкаться с царившим здесь микроклиматом, осмотрелась и почувствовала себя спокойнее.

— Схожу за выпивкой, — выкрикнула Лена и скрылась за спиной какого-то здоровяка, стоящего рядом с нашим столиком. Здоровяк что-то возбуждённо доказывал щуплому, жилистому, весьма дерзкому парню, сплошь покрытому татуировками, а тот что-то напористо отвечал.

Я сидела в одиночестве, с опаской поглядывая на лица окружающих. Прямо передо мной тучный бородатый мужчина с раскрасневшимся, одутловатым лицом, явно перебравший алкоголя, порывался пойти пригласить на танец понравившуюся ему девчонку. От этого опрометчивого шага его удерживали более трезвые и вероятно более благоразумные товарищи. Они то и дело хватали под руки поднимавшегося с места, но плохо стоявшего на ногах громадного, бесформенного верзилу и усаживали его обратно, успокоительно похлопывая по спине. Недалеко от них компания девушек в очень откровенных нарядах зажигательно отплясывали под бушующую музыку, совершенно не замечая раскалённых взглядов мужчин.

Тут я увидела Лену, которая, держа над головой искрящиеся стаканы с коктейлями, бойко пробиралась сквозь толпу. Уверенно расчищая себе дорогу бёдрами, она быстро продвигалась вперёд и уже через минуту водрузила передо мной стакан с ярко-оранжевой жидкостью, льдом и кружком апельсина.

— Мне кажется или у этого напитка на самом деле слишком развесёлый вид? — недоверчиво глядела я в свой стакан. — Что это?

— Это коктейль, детка. Текила санрайз, — Лена с размаху упала на диван напротив меня, взяла свой коктейль и отпила пару глотков. — Пей! Чего ждёшь? У тебя вид собачонки, потерявшейся в чужом городе, ты уж извини. Боюсь, один коктейль это не исправит, поэтому начинать нужно незамедлительно.

— Ты толкаешь меня на кривую дорожку, — засмеялась я. — Неужели я и правда так уныло выгляжу?

— Уныло? Нет, для человека, который собирался повеселиться, ты выглядишь чертовски уныло, — заявила Лена, тыкая в меня указательным пальцем правой руки. — Знаешь, как ты сейчас выглядишь?

— Как? — я еле сдерживала смех, предвкушая юмористическую пантомиму.

— А вот как, — Лена забилась в самый угол дивана, поджала под себя ноги, надула щёки, испуганно округлила глаза и принялась настороженно оглядываться по сторонам. Мне было смешно до слёз. — Так что пей свой развесёлый коктейль, тебе полезно немного расслабиться и отпустить себя, — сказала она и взяла в руку свой уже наполовину опустевший стакан.

— Так точно, — выкрикнула я и шутливо отдала честь. — Непременно исправлюсь.

Текила разлилась по горлу и груди приятный теплом, оставила во рту привкус апельсинового сока.

— Неплохо. Мне нравится, — улыбнулась я.

— То-то же, — удовлетворённо закивала моя подруга. — Но учти, это только начало.

Выпив ещё по паре Дайкири, окончательно раскрепостившись и почувствовав, как хмельная весёлость выхватывает бразды правления у рационального разума и мчится навстречу приключениям, мы ринулись на танцпол. Музыка будоражила наше затуманенное сознание, экспрессивные движения стоящих совсем близко людей заражали страстным воодушевлением и азартом. Двигаясь в такт музыки, я терялась в этом сумбурном, безответственном хаосе, который давал ощущение полной свободы.

— Схожу ещё за одним коктейлем, — крикнула я Лене, танцующей с каким-то незнакомым парнем. Не поворачивая ко мне головы, Лена махнула рукой, и я отправилась к барной стойке.

— Один Мохито, — выкрикнула я подошедшему ко мне бармену и, постукивая пальцами по барной стойке, принялась бесцеремонно разглядывать людей рядом.

Вдруг моё внимание привлёк мужчина средних лет, сидящий неподалёку и потягивающий виски со льдом. Его лицо с грубым, чётким профилем и тонкими, сжатыми в одну линию губами показалось мне знакомым. Некогда чёрные волосы теперь выбелила и посеребрила седина, пронзительно-синие маленькие глаза стали блеклыми и понурыми, крепкая широкая спина ссутулилась, но это, несомненно, был он — отец Марка. Увидев его, я почувствовала, как откуда-то из самой глубины моего подсознания начала подниматься горечь и гнев на этого человека, принёсшего мне столько страданий и боли.

— Ваш Мохито, — вывел меня из оцепенения голос бармена.

— Спасибо, — я взяла стакан и направилась к танцполу. Но мой захмелевший разум, теперь не ведавший ни страха, ни сомнений, толкал меня к решительным действиям, а я не видела причин противиться ему. Резко изменив курс, я направилась прямо к ничего не подозревающему мужчине, который всё так же спокойно потягивал свою выпивку и задумчиво разглядывал поблёскивающий в его руке полупустой стакан.

— Здравствуйте, Олег Николаевич, — я приняла воинственную позу. Мужчина медленно повернулся и устремил на меня вопросительный взгляд. — Не узнаёте? — с вызовом спросила я.

— Здравствуйте, — ответил он. — Нет, я вас не узнаю. Чем обязан?

— Конечно, не узнаёте, — я села на высокий стул рядом с ним. — Мы с вами не знакомы. Точнее, я видела вас очень давно, но вы меня не видели, — мои одурманенные алкоголем мысли метались в голове, словно рой надоедливых мух, и никак не могли собраться в стройные предложения. — Вы же отец Марка, правильно?

— Да, — озадаченно проговорил мужчина, всё ещё не понимая, что мне от него нужно.

— А я была его девушкой тогда, когда он учился в десятом классе, — я гордо подняла голову и выпятила грудь вперёд. Эта новость в первый момент будто оглушила моего собеседника: его спина ещё больше ссутулилась, словно придавленная грузом, на переносице возникла глубокая морщина. Но через мгновение его лицо приняло прежнее выражение, и он бесстрастно взглянул на меня.

— Вы увезли его от меня! Вы разлучили нас! — я уже не контролировала себя. — Да вы хоть представляете, что мне пришлось пережить, как я мучилась, как страдала?! А как мучился ваш сын?

Мужчина всё так же прямо и бесстрастно смотрел на меня, не произнося ни слова. Я восприняла это как поощрение моей экспансивности и продолжила с удвоенным напором:

— Это была настоящая любовь, вам такого не понять! Такую любовь нельзя убить разлукой, нет! И доказательством является то, что ваш сын всё равно нашёл меня. Он меня до сих пор любит! Ничего у вас не вышло! Слышите? Не вышло! Вы такой жалкий, такой… вы… — я сморщилась, подбирая выражение, но тут он прервал мою пламенную речь.

— Достаточно, остановитесь, — сдержанно проговорил мужчина. — Ход ваших мыслей мне ясен. Хочу вам сказать вот что: если уж вы решили не скупиться на выражения, убедитесь, что в вашем словарном запасе достаточно для этого средств, — он отвернулся и позвал бармена. — К тому же вы пьяны.

Расплатившись, отец Марка тяжело поднялся со стула и направился к выходу. Он больше ни разу не взглянул на меня и не проронил ни слова.

Я вдруг почувствовала себя совершенно трезвой и поняла, что натворила. Хмель мгновенно вылетел из головы, а его место занял жгучий стыд. Что теперь подумает обо мне Марк? Как должно быть шокирован моим поведением его отец. О чём я только думала?

Вскочив с места, я бросилась искать Лену. Пробираясь сквозь возбуждённую толпу, яростно расталкивая плотно сбившихся в кучу и хаотично двигающихся людей, я, наконец, оказалась на танцполе. Моя подруга всё ещё была там, в обществе всё того же незнакомца. Но теперь их отношения перешли на следующую стадию: они забились в отдалённый темный угол, подальше от посторонних глаз, бесстыдно прижимались друг к другу и страстно целовались. Не обращая внимания на интимность момента и неуместность моего присутствия, я подошла к подруге, взяла её за плечо и принялась трясти изо всех сил.

— Лена, мне нужно с тобой поговорить! — горланила я, пытаясь перекричать гремящую вокруг музыку. — Это срочно! Слышишь?!

Лена с трудом оторвалась от своего любовника и с недовольным видом уставилась на меня. Парень тоже не был рад моему внезапному вторжению и метал в мою сторону презрительные, сердитые взгляды.

— Если ты не заметила, я немного занята, — наклонилась к моему уху Лена, затем скосила глаза в сторону парня, стоящего рядом, и легонько махнула головой, как бы указывая на предмет своего занятия. — Давай позже, — она снова отвернулась от меня и обняла молодого человека за шею.

— Лена, подожди! — я опять принялась трясти её за руку. — Я совершила ужасную глупость! Мне нужно поговорить с тобой! — отчаянно умоляла я.

Лена нехотя повернулась ко мне, затем снова взглянула на парня, который уже сознавал, что экспресс счастья мчится мимо, а он не успевает вскочить даже в последний вагон, и сказала:

— Извини, дорогой, похоже, дальше нам с тобой не по пути.

— Ничего, я понимаю, — сквозь зубы процедил он. — Было приятно познакомиться.

Проводив незнакомца жадным, сожалеющим взглядом, Лена посмотрела на меня и сердито сказала:

— Такого красавца упустила из-за тебя, — но увидев моё несчастное, растерянное лицо, смягчилась: — Что там стряслось у тебя?

— Я наговорила отцу Марка всяких гадостей. Сказала, что, несмотря на все его усилия, Марк всё равно меня нашёл и мы вместе, — я сдавила голову руками и зажмурилась. — Я сказала, что он жалкий, и ещё кучу всякого. Какая же я глупая! Давай уйдём отсюда, пожалуйста, — взмолилась я.

— Постой, — скомандовала моя подруга, — во-первых, где ты его нашла?

— Он сидел возле бара.

— И ты подошла и просто всё это на него вывалила?

— Да.

— Весьма умно, — иронично заключила Лена.

— Давай уйдём отсюда, я тебя умоляю, — чуть не плакала я.

— Да подожди ты, чего уже бежать поджав хвост когда дело сделано. Он всё ещё возле бара?

— Нет, он ушёл.

— А вот это уже нехорошо.

— Что мне делать? — бессильно вглядываясь в лицо подруги, спросила я.

— Ничего. Что уж тут поделаешь? Остаётся только ждать результатов и надеяться, что у Марка потрясающее чувство юмора.

Глава 24

Звонок в дверь. Я с трудом открыла глаза и взглянула на часы. Одиннадцать десять утра. Голова раскалывалась от тупой, ноющей боли. Меня мучила нестерпимая жажда, но, тем не менее, подняться с постели и налить себе воды казалось непосильной задачей. Я снова закрыла глаза. Звонок в дверь повторился.

«Да кого там нелёгкая принесла с утра пораньше? — зло подумала я. — С места не сдвинусь, кто бы это ни был — пусть проваливает!»

Я ещё крепче зажмурила глаза и накрылась одеялом с головой. Но непрошеный гость оказался слишком настойчив и продолжал звонить в дверь. Яростно сбросив с себя одеяло, я села на постели и сморщилась от головной боли. Я нащупала тапки, сунула в них босые ноги, накинула халат, поднялась с кровати и неуверенной походкой поплелась в прихожую. Раздался очередной звонок в дверь. Резко щёлкнув замком, я распахнула дверь настежь. На пороге стоял Марк.

— Привет. Думаю, ты догадываешься о причине моего визита, — сказал он, расплывчато улыбнувшись, и бесцеремонно вошёл в квартиру.

По его непроницаемому лицу я не могла догадаться о значении этой странной улыбки, а потому не знала, чего ожидать. При виде Марка в голове сразу вспыхнули картины моего вчерашнего позора, и жгучий стыд заставил меня опустить глаза и смиренно ожидать дальнейшего развития событий.

— Ты чего такая кислая? Что-то случилось? Где твоя завсегдашняя резвость? — с лёгкой иронией в голосе спрашивал Марк.

— Перестань глумиться, — с досадой попросила я. — Ты явно уже обо всём знаешь. Я страшно виновата и прошу прощения.

Марк рассмеялся.

— Я вовсе не собирался глумиться над тобой, разве что чуть-чуть.

— Вчера я выпила лишнего и наговорила того, чего не следовало. Мне очень стыдно.

— На самом деле история вышла довольно забавная, — начал Марк, затем вдруг остановился и, прямо взглянув мне в лицо, произнёс: — Слушай, тебе не кажется, что держать гостя на пороге так долго, по меньшей мере, неприлично?

— Ты абсолютно несносен! — вспыхнула я. — Даже учитывая тот факт, что я перед тобой виновата, твоё бесцеремонное поведение возмутительно!

— Буду считать, это приглашением, — сказал он, снял обувь и направился к кухне. Я поспешила за ним, терзаемая негодованием, возмущением и одновременно желанием засмеяться.

Марк сел на диван и продолжил прерванный монолог:

— Так вот, история вышла невероятно забавная. На прошлой неделе ко мне приехал отец. Мы с ним долгое время были в ссоре, и он решил наладить наши шаткие отношения. Ты не стесняйся, присаживайся, — он похлопал рукой по дивану рядом с собой, — рассказ будет длинным.

— Спасибо, я постою, — бросила я.

— Как знаешь. По твоему виду не скажешь, что ты полна сил и энергии.

— Заблуждаешься, чувствую себя превосходно, — заявила я, стараясь побороть приступ тошноты.

— Я тут захватил несколько таблеток от похмелья, так, на всякий случай, — он вытащил из кармана канвалютку и положил её на стол.

— Спасибо, — я быстро выдавила на ладонь таблетку и бросила её в стакан с водой, таблетка презрительно зашипела.

— Я всё время отвлекаюсь от главной линии повествования. Рассказчик из меня никудышный, — наигранно негодующе произнёс Марк. — На чём я остановился? Ах да, на том, что отец хотел наладить отношения. Так вот, вначале всё было неплохо, несколько дней мы оба старались общаться мирно, и это в принципе получалось недурно, но позавчера опять поднялась тема, зацепившая старые обиды, и мы вернулись к тому, с чего начали, то есть к молчаливому терпению присутствия друг друга. Вчера вечером он куда-то ушёл. Мне было всё равно, по правде говоря, я надеялся, что он пошёл на вокзал покупать обратный билет. Я сел за свою диссертацию и прекрасно провёл время наедине с хорошей литературой и мыслями о тебе. Отец вернулся поздно, но я ещё не спал. Сразу заметив, что он чем-то взволнован и возбуждён, я насторожился и стал ожидать развязки. Он выглядел, как надутый воздушный шар, который вот-вот лопнет и оглушит жутким треском. Как я и ожидал, молчание длилось недолго. В какой-то момент у шара словно вырвали нитку, он беспорядочно закружился по комнате и вдруг выпалил:

— Когда ты собирался мне рассказать, что нашёл ту девчонку, и вы опять вместе?

С детства я знал, что отец умеет добывать информацию из ниоткуда, но, тем не менее, его осведомлённость меня поразила.

— А разве я должен перед тобой отчитываться? — я старался говорить сдержанно и спокойно. — Ты и так уже однажды разрушил наши отношения, не думал же ты, что я позволю тебе сделать это снова.

Лицо отца стало багровым от негодования и злости, но, сдержав своё желание наброситься на меня с обычными обвинениями в неблагодарности и распущенности, он решил переключиться на другой объект:

— Эта девка не имеет элементарного представления о правилах поведения в обществе! Она бескультурная хамка! Невежа! — взревел он. — И ты хочешь сказать, что она любовь всей твоей жизни?

Я был возмущен такими отзывами и тоже разозлился не на шутку:

— Да какое ты имеешь право так говорить о девушке, которую я люблю?! Кто наплёл тебе этих гнусностей?

— Она продемонстрировала все эти гнусности во всей красе. К тому же она была в стельку пьяной, — раздраженно выкрикнул отец. — Эта девчонка ликовала, думала, что обвела меня вокруг пальца. Да мне вообще никогда не было дела до того, кто она и что собой представляет, я просто спасал будущее сына. А ты так до сих пор этого и не понял, ты всегда был неблагодарным и взбалмошным.

Я был ошеломлён этой новостью. Нет, не тем, что ты наговорила отцу гадостей, в какой-то мере он этого заслужил, хотя, думаю, тебе всё-таки стоило бы воздержаться от словесных баталий. Я был удивлён и обрадован подтверждением того, что ты на самом деле любишь меня. Если бы ты меня не любила, с чего бы ты стала набрасываться на моего отца и говорить о наших отношениях, — глаза Марка озорно сверкнули. — Так мы идём на свидание?

— Ты не сердишься на меня? — я растерялась и не могла понять, шутит он или говорит серьёзно.

— Сержусь? Я счастлив! — Марк радостно улыбнулся. — Если ты любишь меня — это самая большая награда за все годы сожалений и разочарований, которые мне пришлось пережить по милости моего отца. Он так хотел, чтобы я сделал карьеру, что готов был уничтожить ради этой цели меня самого, — на мгновение его лицо стало серьёзным, а лоб перерезала глубокая продольная морщина, но через секунду он вновь просиял улыбкой проказливого мальчишки и спросил: — Так мы идём на свидание?

— Если ты на самом деле до сих пор этого хочешь, то да, давай попробуем.

Марк вскочил с места, подхватил меня на руки и закружил.

— Господи, как же я счастлив! — радостно выкрикивал он. — Кажется, сердце сейчас разорвётся! Вот, смотри, как сильно стучит, — поставив меня на пол, он взял мою руку и приложил её к левой стороне груди.

Я ощущала вибрацию его сильного здорового тела, частые удары сердца под твёрдыми, словно камень, мышцами будоражили моё воображение. Мной начинало овладевать неодолимое чувство, оно влекло меня к нему, заставляло трепетать моё тело. Я придвинулась ближе и обвила руками его шею. Моё дыхание стало глубоким, я приблизилась к его губам, и он жадно впился в них, крепче прижимая меня к себе.

— Где твоя подружка? — прошептал он, прерывисто дыша.

— Спит в комнате, — ответила я. Вдруг осознав значение вопроса, мне стало не по себе, будто я уже совершила что-то запретное, влекущее за собой непоправимые последствия. Чувство стыда за это сладострастное желание, якобы не могущее возникнуть у приличной, воспитанной девушки столь спонтанно, заставило меня резко отстраниться от Марка.

— Что случилось? — обескураженно спросил он и положил свои большие тёплые ладони мне на плечи, безуспешно пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Ничего, — смущённо ответила я.

— Я же вижу, что это не так. Ты можешь мне доверять. Я должен знать, в чём допустил промах. Скажи мне, что произошло, — настаивал Марк.

— Ничего, правда. Просто жутко болит голова.

— Где-то я уже читал анекдоты про головную боль, — рассмеялся Марк, — кажется, я начинаю догадываться, в чём дело. Ты думала, я пытаюсь затащить тебя в постель?

— Нет! Что ты! — испуганно выпалила я, краснея и стараясь не встречаться с Марком взглядом.

— Чутьё подсказывает мне, что я угадал, — он улыбнулся. — Глупышка, неужели ты считаешь меня таким идиотом? Неужели думаешь, что я допустил бы, чтобы твои воспоминания о нашей первой близости неизменно связывались с головной болью и приступами тошноты? — Марк залился весёлым смехом. — Конечно, я хочу тебя, даже с твоим похмельным синдромом, но в то же время я не настолько глуп, чтобы сейчас переступить черту и испортить, возможно, самый замечательный и долгожданный момент в нашей жизни. А спросил я о твоей подружке, ты уж меня извини, в надежде, что она уже уехала и ничто не сковывает наших движений. Может быть я и кажусь иногда слишком раскрепощённым и самоуверенным, но не люблю, когда меня застают врасплох.

Ещё никто и никогда не говорил со мной об интимной близости так откровенно и свободно. Для Марка близость была так же естественна, как дыхание в его сильной груди, как любовь в его горячем сердце. Секс для него был неотъемлемой частью нежных чувств, пылкой страсти, которой он отдавался полностью, без остатка растворяясь в ней. Он был романтиком, поэтому мечтал об идеальном моменте, который, по его мнению, ещё не наступил, но это было лишь вопросом времени.

Стоя рядом с Марком, я чувствовала смятение и растерянность. Я не знала, как вести себя в ситуации, когда мужчина так откровенно говорит, что хочет заняться со мной любовью, при этом даже не оставляя возможности для отказа. Для него жизнь была проста и понятна: чувства — для того, чтобы проживать их, желания — для того, чтобы их осуществлять, не терзаясь сомнениями и упрёками. Я же всегда была ограждена от своего природного, инстинктивного начала запретами, нормами, правилами. Меня терзали противоречия и долженствования. В то самое мгновение я поняла, что так сильно влечёт меня к Марку — его свобода, открытость опыту, жизни. Я не могла быть такой, но на глубинном уровне, скрытом от моего сознания, мне этого хотелось. Тогда я собиралась сказать Марку, что для меня возможность получать и дарить наслаждение, чувствовать близость с мужчиной заперта в тёмном чулане, на двери которого амбарный замок запретов и догм, а ключ давно утерян или остался у тех, кто этот замок туда повесил, но не могла. Желание жить, чувствовать останавливало меня и не давало произнести эти привычные, заученные наизусть слова: «Я храню себя до брака». Они стали мне противны. Они стали для меня чем-то противоестественным. Я не могла от этого отказаться, но и следовать этому была не в силах.

Марк не подозревал о моих душевных метаниях и скрытых чувствах. Он лишь терпеливо ждал, когда я взгляну на него и недопонимание, возникшее между нами, исчезнет, как с приходом первых лучей утреннего солнца истончается и вдруг исчезает туман холодных ночных сумерек. Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Теперь всё встало на свои места, — я старалась, придать голосу беззаботное звучание с лёгкими нотками облегчения. — Может заварить тебе кофе или чай?

— От чая не отказался бы, — Марк заметно расслабился. Он сел на диван, широко расставив ноги, и произнёс: — Совсем забыл сказать тебе ещё кое о чём. Собственно за этим я и приехал.

— О чём же? — отозвалась я, включила чайник.

— Мой отец хочет исправить ваше неудачное знакомство. Послезавтра приходи к нам на ужин.

Оглушенная новостью, я медленно села на стул и бессознательно начала разглаживать складки халата. Среди разбросанных, путающихся мыслей, ощущений, эмоций нужно было выбрать самые подходящие для этого момента, облечь в слова и произнести.

— Этого я не ожидала, — проговорила я.

— Понимаю.

— Я думала, он терпеть меня не может и после случившегося никогда не захочет меня видеть.

— Видишь ли, он хочет наладить со мной отношения и как умный человек понимает, что это будет невозможно, если он не захочет дать тебе второй шанс. И, знаешь, я тоже не намерен вечно враждовать со своим отцом, тем более, сейчас в моей жизни всё так прекрасно, мне ни к чему тянуть за собой старые обиды, — он улыбнулся и с нежностью посмотрел на меня. — Так ты придёшь?

— Конечно, не могу же я после всего, что натворила, ещё и на ужин не явиться.

— Нет, для меня важны и твои желания. Если ты не хочешь идти, мой отец переживёт отказ, он уже большой мальчик.

— Не могу сказать, что я этого хочу, — подумав, ответила я, — да и странно было бы мечтать о встрече с человеком, которого оскорбила, но я благодарна вам обоим за приглашение и думаю, что согласиться стоит.

— Тогда ждём тебя послезавтра в пять вечера, — обрадовался Марк.

Я повернулась к закипевшему чайнику и удивилась тому, как быстро развиваются наши отношения, даже слишком быстро. Только вчера я решила пойти с ним на свидание, к тому же не без сомнений, а послезавтра вынуждена знакомиться с его отцом. Не торопимся ли мы? Не стоит ли нам притормозить, на секунду остановиться и вглядеться друг в друга? Те ли мы, кем были раньше? Соответствуют ли реальности наши многолетние мечтания и фантазии друг о друге?

Но мне не хотелось сомневаться. На мгновение соприкоснувшись с давней мечтой, которая вот-вот должна была осуществиться, со счастьем, которое заполнило моё изувеченное сердце, заглушая бесконечную ноющую боль, мне хотелось довериться этому чувству, пусть даже оно так призрачно и иллюзорно. «Возможно, так и должно быть? Мы так давно любим друг друга, не удивительно, что мы торопимся, — думала я, успокаивая свою растревоженную бдительность. — Я заслуживаю счастья, я заслуживаю сказки», — твердила я, всё больше погружаясь в трепетную эйфорию.

Однажды разлученные судьбой и вновь обретшие друг друга, мы стремились наверстать упущенное время, как человек, слишком долго просидевший взаперти и, наконец, оказавшийся за пределами бетонных стен, никак не может надышаться сладким, упоительно-свежим воздухом. Ему хочется оббежать весь мир и вобрать в себя все его запахи, все звуки. Так и нам хотелось упиваться друг другом, вычерпывать друг друга до дна, не задумываясь о том, что останется после.

Глава 25

Лена должна была улететь в Барселону сегодня в 14.00. За три часа до вылета мы зашли в кафе, чтобы немного подкрепиться, выпить по чашке кофе и попрощаться. День был ослепительно ясным. По лазурной синеве изредка проплывали тонкие полупрозрачные, словно кисея, белоснежные облака, а затем незаметно таяли, точно сливочное мороженое на фарфоровом блюдце неба. Погода стояла сухая и знойная. Над разогретым асфальтом дрожало марево.

— Жаль, что тебе уже нужно улетать, — с грустью сказала я Лене, сидя на диване, обтянутом дешёвым кожзамом салатового цвета, — мне так не хватало тебя все эти годы, и теперь, когда мы встретились и так замечательно проводили время, ужасно трудно расстаться вновь.

— Я и сама улетать не хочу, но что поделать, вся моя жизнь теперь там.

— И как тебя угораздило забраться так далеко?

— Частенько сама себе задаю этот вопрос, — горько улыбнулась Лена, — когда уезжала, хотелось сбежать отсюда подальше, казалось, что где-то там трава непременно должна быть зеленее, а сейчас иногда скучаю по родине.

— Неужели за границей не лучше, чем у нас? Ведь все так рвутся туда, готовы работать до седьмого пота, лишь бы зацепиться в Европе или на Новом Свете, лишь бы не возвращаться в Беларусь.

— В чём-то лучше, в чём-то хуже. Кто-то находит там своё место и живёт счастливо, а кто-то просто не хочет показаться неудачником, у которого жизнь там не складывается. Возвращение на родину кажется своего рода поражением, поэтому некоторые нахваливают заграницу и беззастенчиво поливают грязью родину, пытаясь убедить в своей правоте, наверное, больше самих себя, чем других, — Лена выдохнула. — Но, повторюсь, это не для всех так. Мне, например, нравится жить в Барселоне, там я счастлива, но иногда сердце щемит от тоски, да такой, что взвыть хочется. И не потому, что там плохо, а потому, что я никогда не буду там своей, и эта страна никогда не станет мне родной. Иногда не хватает родителей, бесшабашных школьных друзей, тебя…

Лена выглядела растерянной, унылой, поэтому я сделала над собой усилие, подавив эгоистичное желание поддакнуть и развивать эту тему дальше.

— Но мы же как-никак не в каменном веке живём, будем писать друг другу, звонить, — бодро произнесла я.

— Конечно, конечно будем!

— Как прилетишь в Барселону, сразу мне напиши, я буду ждать.

— Непременно напишу.

Мы заверяли друг друга в том, что связь не будет прервана, что расстояние не помешает нам общаться, но и я, и Лена прекрасно знали, что лжём. Мы знали, что, вернувшись к своей будничной суетливой жизни, забудем о данных обещаниях, у нас просто не останется времени, чтобы их выполнять. Возможно, мы напишем друг другу пару сообщений, возможно, это продлится несколько месяцев, но со временем сообщения станут короче, звонки реже, пока однажды связь вновь не оборвётся под натиском обыденности и скуки — неизменной спутницы виртуального общения.

— Лен, есть ещё кое-что, о чём я хотела бы с тобой поговорить, — неожиданно прервала я наши обоюдные лживые заверения в вечной дружбе, — это, наверное, очень эгоистично с моей стороны обсуждать личные вопросы и вываливать на тебя свои проблемы, когда стоило бы говорить о чём-то приятном и интересном нам обеим, но мне не с кем это обсудить, и я…

— Ой, хватит, ты так любишь длинные предисловия, а ещё больше любишь бесконечные оправдательные речи, тебе бы адвокатом работать. С чего ты взяла, что это будет мне не интересно? Давай, выкладывай, не тяни, — Лена отодвинула чашку с кофе, положила руки на стол и приготовилась слушать.

— Я даже не знаю, как об этом говорить… Не знаю, как начать, — я растерянно перебирала пальцами крупные бусины на своём браслете и пыталась подобрать нужные слова, которые никак не приходили на ум. Лена молча похлопала меня по руке, затем вновь сплела пальцы в замок и положила перед собой. — Дело в том… Мне кажется, Марк ждёт от наших отношений чего-то большего. Ну, ты понимаешь, о чём я.

— Возможно, но не уверена, что понимаю как следует. Не могла бы ты выражаться менее туманно?

— Он хочет заняться со мной любовью, — опустив глаза и густо краснея, несмело, будто совершая некое святотатство, проговорила я.

— Пф, естественно! — Лена откинулась на спинку дивана и усмехнулась. — А ты думала, он хочет только держать тебя за ручку и смотреть в твои бездонные глаза?

— Но я собиралась хранить себя до брака.

— И что изменилось?

— Я уже не знаю, хочу ли.

Лена громко рассмеялась.

— Да, Марк Громов он такой, никакой моральный кодекс не устоит перед его, скажем так, громадной харизмой.

Я покраснела ещё гуще:

— Что мне делать?

— О, подруга, ты решила на меня переложить всю ответственность? Не выйдет, я в такие игры не играю, решай сама.

— Нет, я не собиралась перекладывать… Ох, я так запуталась. Видишь ли, я ведь никогда, ни с кем… даже с Сашей.

— И? Тебя только это останавливает?

— Нет, не только, — на секунду я задумалась. Как же объяснить, что происходит внутри меня, когда я нахожусь рядом с мужчиной, которого люблю, что я чувствую, когда поддаюсь соблазну? Как отыскать нужные слова? Лена не поймёт, она не такая, для неё всё так легко, всё просто. Но с кем ещё я смогу поговорить об этом? Кто ещё меня выслушает так открыто, без злорадства и насмешек? Никто, никто кроме Лены. Я набрала в лёгкие больше воздуха и на выдохе проговорила: — меня останавливает чувство вины, стыда. Иногда с Сашей внутри меня возникало сильное влечение, казалось, я не в силах с ним совладать, и я поддавалась соблазну, но всегда могла вовремя остановиться. Да и Саша знал о моих принципах, потому не настаивал на продолжении, — я перевела дух. — Но и после этих… эм… жарких поцелуев, я чувствовала вину, будто уже совершила что-то плохое, мерзкое, грязное. Я чувствовала себя так скверно, что иногда не могла на следующий день видеть Сашу и отменяла наши встречи, — я взглянула на Лену. К моему удивлению, она не выказала ни удивления, ни осуждения, в её глазах читалось лишь сочувствие и желание помочь. Мне стало легче, свободнее. — Я боюсь, что если переступлю эту черту с Марком, то стану презирать себя за то, что сделала, перестану себя уважать.

— Скажи, тебе было хорошо в тот момент, когда вы с Сашей, как ты сказала, жарко целовались? — вкрадчиво спросила Лена. В её голосе звучало дружелюбие, я сознавала, что подруга боится задеть мои чувства, поэтому старается быть деликатной и осторожной. Это было так для неё не характерно, что я даже удивилась, но была благодарна за её участие.

— Да, мне было невероятно хорошо.

— Так почему ты думаешь, что делала что-то мерзкое и грязное?

— А разве нет? Я вела себя бесстыдно, порочно. Я должна была вести себя иначе.

— Откуда все эти слова? «Должна, должна, должна…» Кто вбил тебе их в голову?

— Никто мне их не вбивал! Я сама пришла к таким выводам. Это общеизвестные моральные принципы, которые всегда будут актуальны и непоколебимы. К тому же мужчины не уважают распутных женщин и сразу теряют интерес, если видят в даме хотя бы намёк на безнравственность.

— Ты серьёзно? — Лена лукаво сощурилась. — Я пока воздержусь от дебатов на тему любви мужчин к распутным женщинам, хоть язык у меня и чешется, — моя подруга тряхнула головой, как ретивая кобылка, и победно подняла подбородок, будто собралась нанести сокрушительный удар. — Так ты сама пришла к таким выводам или всё-таки они всем известны? Я что-то плохо уловила этот момент.

— Не знаю. Я запуталась.

— Тогда повторю вопрос: кто вбил тебе в голову всю эту ересь? — Лена потёрла лоб ладонью. — То есть, я ни в коем случае не хочу осудить твои взгляды, они хороши, но только в том случае, если приходят к человеку естественным путём: из опыта, а также собственных размышлений, возникающих на основе получаемой информации, которая перерабатывается, очищается от примесей и становится неразделимым целым с мировоззрением человека. Вот это я загнула, — Лена улыбнулась и взглянула на меня. Я слушала её со скептическим выражением лица, готовая в любой момент отразить атаку на свои идеалы. — Расслабься, я не пытаюсь тебя переубедить, — сказала она и весело рассмеялась, — просто делюсь размышлениями и информацией, которая однажды мне очень помогла. Если не хочешь, ты скажи, я сразу умолкну.

— Нет-нет, говори, — спохватившись, я часто закивала головой, — мне на самом деле интересно твоё мнение на этот счёт.

— Ладно, — Лена снова улыбнулась. — Бывают такие убеждения, они как заноза под кожей — попадают откуда-то извне и никак не могут прижиться. Человек страдает от болей и неудобств, но вынужден смириться, ведь заноза уже, можно сказать, часть него самого. В какой-то момент в месте, где поселилась зловредная колючка, возникает нарыв, мучения достигают пика, а затем тело изгоняет чужеродный предмет, и наступает облегчение. Хотя иногда ситуация складывается не так благоприятно, и человек до конца дней своих вынужден мучиться из-за того, что в его организме обитает инородное тело, то и дело заставляющее корчиться от боли. Я к чему веду, то, что ты держишься за убеждения, которые не приносят тебе ничего кроме боли, самоосуждения и чувства вины, очень напоминает историю про занозу. Тебе не кажется?

— Возможно, но если отменить моральные законы, наступит хаос, в мире будет царить разврат и грязь.

— Наступит хаос из-за того, что ты будешь горячо целоваться с мужчиной, которого любишь, и не станешь себя за это осуждать? Из-за того, что он будет ласкать твоё тело, а ты без чувства вины будешь получать от этого удовольствие? В чём же будет заключаться хаос? Мне кажется хаос — это то, что творится в твоей голове.

— По-твоему выходит, что я могу пуститься во все тяжкие и ни за что себя не корить. Если все так будут поступать, мы ничем не будем отличаться от животных.

— Что в твоём понимании значит «пуститься во все тяжкие»?

— Спать со всеми подряд.

— А ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда почему мы должны это обсуждать?

— Потому что ты говоришь, что нет никаких моральных законов, что все могут делать, что хотят.

— Разве я такое говорила? Это ты пытаешься приложить мои слова сразу ко всем людям, а я говорю лишь о тебе. То, что хорошо и правильно для одного, совершенно неприемлемо для другого, поэтому я не хочу обсуждать всё человечество в целом, каждый поступает так, как ему подсказывает совесть, опыт, уровень развития. Я лишь хотела, чтобы ты сама задала себе вопрос: на самом ли деле эти убеждения твои или всё-таки кто-то навязал тебе их, без твоего разрешения вложил в голову и заставил по ним жить?

Передо мной сразу возникло лицо матери — строгое, холодное. Мне стало не по себе. Её глаза словно осуждали меня за мои мысли, за этот разговор, за то, что я слушаю подобные кощунственные речи, и, самое ужасное, за то, что мне хочется с ними согласиться.

— Однажды я сама подумала о том, что мои убеждения несправедливы и отравляют мне жизнь, — медленно проговорила я. — Тогда я была с Сашей. Он вышел из комнаты и оставил меня одну. Я почувствовала разочарование и горечь. Я злилась на что-то внутри меня, на что-то, не дающее мне наслаждаться жизнью, любовью, свободой. Но потом я пришла в себя. Привычное самоосуждение вернулось с новой силой, и подобные безнравственные мысли больше в моей голове не возникали.

— Мне так жаль, — Лена взяла меня за руку. В её голосе звучало сопереживание.

— Возможно, ты права. Думаю, эти взгляды были привиты мне с детства, но меня лишь хотели защитить от ошибок, от боли и разочарований.

— Не сомневаюсь. Бесспорно, всё это делалось из лучших побуждений. Но ты не считаешь, что у каждого человека должно быть право на его собственные ошибки, собственную жизнь и собственный опыт?

— Иногда лучше учиться на чужих ошибках.

— А разве кто-то учится?

Я задумалась. Мой дедушка так и не узнал, что воспитывал чужого ребёнка. Он умер, когда маме исполнилось тринадцать. А в двадцать она узнала правду о своём происхождении.

После известия о беременности своей возлюбленной её отец, мой родной дед — рыжеволосый красавец атлетического телосложения — сбежал. Бабушка была раздавлена чувством стыда и позора, нависшим над её головой. Она хотела покончить с собой, но весьма своевременно к ней посватался один из её давних ухажёров — высокий, худощавый брюнет. Я видела его фотографии, он не был красавцем: слишком крупный нос резко выделялся на узком продолговатом лице, под высоким лбом из-под густых тёмных бровей сосредоточенно вглядывались в окружающее пространство маленькие светло-карие глаза, худые впалые щёки были плохо выбриты и довершали неряшливый образ. Он был суров, нелюдим и скрытен, не любил шумных компаний, которые так нравились бабушке, и с трудом находил общий язык с людьми. Но у него было хорошее образование и имелись некоторые сбережения, что хоть и не полностью, но сглаживало шероховатости внешности и характера. Бабушка не любила его и боялась, но от безысходности и желания скрыть свой позор, не раздумывая, дала согласие и стала его невестой. По её требованию свадьбу сыграли незамедлительно. Жених так и не узнал, что был одурачен и взял в жёны беременную девушку. Отношения у них складывались сложно, а когда родилась мама, свелись к холодному безучастному сожительству. Думаю, мой так называемый дед впоследствии был обескуражен отсутствием каких-либо тёплых чувств у своей жены и потому отстранился от неё. Возможно, он догадывался о причине, по которой бабушка столь поспешно вышла замуж, но ничем себя не выдал. Почти через четырнадцать лет совместной жизни у него случился обширный инфаркт миокарда. А по истечении семи лет после его смерти бабушка, наконец, решилась рассказать маме всю правду. «Я совершила ужасную ошибку и горько за неё поплатилась. Вот почему я воспитывала тебя в такой строгости. И если у тебя будет дочь, ты будешь воспитывать её так же. Ни ты, ни твои дети не должны повторить моих ошибок», — сказала она ей.

Я эту историю знала с самого детства, бабушка рассказала мне её сама, боялась, что не доживёт до моего совершеннолетия и не успеет наставить на истинный путь. «Запомни, детка, — говаривала она, хлопая меня по колену своей сухой, покрытой коричневыми старческими веснушками рукой, — как только ты дашь мужчине то, чего он хочет, совершишь мерзость, ты попадёшь в ловушку, станешь грязной, порочной и никому не нужной, а мужчина этот навсегда потеряет к тебе интерес. Зачем покупать то, чем уже воспользовался?» Я впитывала её слова как губка и самоотверженно давала обеты. Мама же никогда не наставляла меня столь прямо и открыто, её тактика была иной. Строгие, непоколебимые принципы сделали её характер жёстким, несгибаемым. Она всегда старалась поступать как следует и тем самым подавала мне пример. У нас были довольно близкие отношения, я всегда считала её своим другом, но в глубине души боялась сделать что-то не так, ослушаться её и быть отвергнутой. Иногда мама будто пронизывала меня строгим, холодным взглядом, и мне казалось, что она видит мои мысли насквозь. Уверенность, что я ничего не смогу утаить от этого всевидящего взгляда, заставляла меня жить в постоянном напряжении и придерживаться установленных правил. Если бы я не сделала эти правила частью себя, если бы не убедила себя в том, что они мои собственные, я неизбежно сошла бы с ума.

— Моя мама училась на чужих ошибках, — ответила я подруге после некоторой паузы.

— А она счастлива? — спросила Лена.

Жизнь моей матери была предсказуемой, ровной, правильной, бесцветной. Когда мои родители вступали в брак, они были влюблены друг в друга, по крайней мере влюблён был мой отец, но любовь их быстро растворилась в обыденности и однообразии будней. Моя мать очень красивая, высокая, стройная женщина с густыми, завивающимися крупными локонами тёмно-рыжими волосами, бездонно-синими глазами, гладкой, чистой, полупрозрачной кожей напоминала божество. Она двигалась всегда неторопливо, плавно, словно лодка на неспешных волнах тихого озера. Тонкие запястья опоясывали браслеты, а маленькие точёные ножки легко ступали в туфлях лодочках. Отец, низенький, коренастый, добродушный, но весьма принципиальный молодой мужчина, с большими красными натруженными ладонями, широкоскулым лицом и маленькими чуть раскосыми зелёными глазками, влюбился в неё без памяти с первого взгляда. В её присутствии он забывал все слова и молча глупо улыбался. До сих пор для меня остаётся загадкой, почему она согласилась выйти за него. Возможно, отец покорил её сердце своей неуёмной жаждой жизни или честолюбием и строгостью принципов, а возможно, всё гораздо проще, и мою мать привлекло благоговейное преклонение перед ней этого живого, а в её присутствии такого робкого и нерешительного, молодого человека.

Они поженились, и мой отец с горечью обнаружил, что его возлюбленная так же холодна и неприступна, как отвесный утёс на берегу северного моря. Он надеялся, что под напускной холодностью скрывается страстная натура, но ошибся, мать никогда не скрывала своего истинного лица. Когда мама была ещё юной девушкой и в её теле лишь только начали зарождаться сладострастные желания, предусмотрительной и безжалостной рукой бабушки они были вырваны с корнем. А если что-то и осталось, то в ужасе и стыде было спрятано так глубоко, что могло проявиться лишь в навязчивом стремлении отмыть руки от несуществующей грязи. Отец был разочарован, а разочарование породило отстранённость и постепенное угасание неистово-пламенного чувства. Мать в свою очередь тоже заметила, что былое преклонение и любовь её супруга тает так же быстро, как снег, несвоевременно выпавший в мае. Она желала как-то это исправить, но её женская интуиция была так сильно повреждена, что не давала ответа. Так разочарование и обида постучались и в её изболевшееся сердце. Со временем от влюблённости супругов не осталось и следа, но они продолжали уважать и ценить друг друга, как ценят преданного, надёжного партнёра. На этом прочном основании и был построен их пусть и не очень счастливый, но зато стабильный брак.

— Нет. Если в своей жизни она и была счастлива, то совсем недолго, — задумчиво проговорила я. — Иногда мне кажется, что она многое бы отдала, чтобы хоть раз нарушить правила, за которые так преданно держится, но она слишком закоснела, и теперь, чтобы сделать что-то подобное, ей придётся сломать себя.

— Что ж, думаю, вопрос исчерпан, — сказала Лена и позвала официанта.

Глава 26

Проводив Лену на самолёт, я взяла такси и поехала домой. Как только машина тронулась с места, не сдержавшись, я залилась слезами. Таксист с растерянным видом посмотрел в зеркало дальнего вида:

— У вас что-то случилось?

— Нет-нет, — поспешно ответила я, хлюпая носом и вытирая его салфеткой, — всё нормально, не обращайте внимания.

Водитель кивнул и не сказал больше не слова, лишь изредка поглядывал на меня обеспокоенно и сочувственно. Я проплакала всю дорогу. В сознании то и дело всплывали картины из детства, отдаваясь в сердце тупой болью.

Вот я сижу на кухне вместе с мамой, мне около тринадцати, мама яростно высказывается по поводу недостойного поведения моей одноклассницы, с которой я довольно хорошо общалась последние два года.

«Она ещё ребёнок, а уже с мальчиком за ручку по парку гуляет! Возмутительно! А потом что они будут делать? Целоваться? А потом? Господи боже, куда катится мир! — восклицает она. — Я запрещаю тебе с ней общаться. Запрещаю, слышишь?»

Опустив глаза, я киваю головой. Мне так горько от того, что я никак не могу понять, почему мне нельзя больше общаться с подругой.

Воспоминания скатываются дальше, к ещё более раннему периоду моей жизни. Поздняя осень. На улице пасмурно, в окна бьёт косой серый дождь. В комнате полумрак. Мама расхаживает из угла в угол, точно разъярённая тигрица, отец восседает за столом, скрестив руки на груди, а я сижу на диване, крепко прижав стопы к холодному полу, сложив руки на коленях и покорно опустив голову. Мне девять, и я только что сообщила родителям, что хочу бросить художественную школу, которую посещала два года.

«У меня ничего не получается, мне не нравится там, — заикаясь от волнения и страха, еле слышно лепечу я, — мама, папа пожалуйста, разрешите мне больше туда не ходить».

«Ты всё так будешь бросать, не успев даже начать? — строго спрашивает мать и, не дождавшись ответа, продолжает: — И что значит, у тебя не получается? Раз не получается, значит, приложила мало усилий. Ты должна быть старательной, трудолюбивой. Не разочаровывай нас с папой, мы так в тебя верим».

«Да-да, мама верно говорит, ты не должна сдаваться при виде первой трудности, — поддакивает отец».

Мама подходит ко мне и берёт за подбородок:

«Ну же, деточка, пообещай, что будешь стараться, что не бросишь художественную школу и будешь радовать нас с папой».

«Но мама…» — пытаюсь возразить я.

«Ты думаешь, мы просто из прихоти тебя заставляем туда ходить? — мама садится на диван рядом со мной и, увещевательно покачивая головой в такт каждому слову, продолжает наставление: — Мы хотим, чтобы ты научилась отвечать за свои решения и поступки».

«Но это не я решила туда ходить, я никогда не хотела идти в художественную школу…» — защищаюсь я.

«Что значит, ты не хотела? Живопись — это прекрасное занятие для маленькой девочки. Девочка должна уметь рисовать», — в голосе мамы слышится раздражение.

«Но почему?» — чуть не плачу я.

«Ты должна слушаться родителей, — вмешивается папа, — мы никогда тебе плохого не пожелаем. Не стоит больше это обсуждать».

Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь, падаю на кровать и плачу. Через два года мы всё-таки забрали документы из художественной школы: художника из меня так и не вышло. Но родители были мной крайне недовольны. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы окончить школу с золотой медалью и поступить в Минский медуниверситет лишь только для того, чтобы хоть как-то компенсировать неудачу в занятиях живописью.

Воспоминания снова скачут вперёд. Мне девятнадцать. После окончания первого курса я приехала на летние каникулы домой. Мы с мамой сидим на скамейке в парке и едим мороженое. Солнце приятно согревает колени и руки. Я жмурюсь от ослепительного света и улыбаюсь.

«Видишь, как хорошо, что ты не встречалась с мальчиками до окончания школы, — неожиданно говорит мама, — не забивала себе голову этой глупой любовью, а отдавала все силы учёбе. Вот уже и первый курс позади. Разве ты добилась бы такого успеха, если бы в голове были мальчишки, танцы и прочая дребедень? Да ни за что в жизни!» — отвечает она на свой же вопрос и смотрит на меня так открыто, искренне беззаботно, а у меня внутри всё сжимается от боли и стыда. Она не догадывается, как изранено моё сердце, не догадывается, что от одной лишь мысли оно начинает кровоточить. И при всём этом я чувствую вину за то, что ослушалась родителей, вину, которую мне пришлось искупать невероятными усилиями. Она не догадывается о том, чего мне стоило добиться такого успеха, как я боялась неудачи и позора. Она никогда не догадается, никогда не поймёт.

И снова плёнка воспоминаний отматывается назад. Я совсем ребёнок, мне семь лет. Я играю в куклы в родительской спальне и решаю сделать им дом в шкафу. Открываю шкаф и вытаскиваю несколько тонких пледов. На дне полки я обнаруживаю тёмный пакет. Мне становится нестерпимо любопытно. Я его разматываю. Это цветные порнографические картинки, видимо, принадлежащие отцу. Меня охватывает какое-то незнакомое волнение, вдруг становится жарко, мои щёки пылают. Я изучаю одну картинку за другой, пока не пересматриваю почти все. Неожиданно в комнату входит мама. Держа в руках картинки, я поднимаю на неё глаза, и меня вдруг пронзает чувство стыда, хоть я и не понимаю, за что мне стыдно. Мама подскакивает ко мне, выхватывает картинки из моих рук и больно ударяет меня по щекам. Я падаю на пол, хватаюсь руками за лицо и громко плачу. Мать выходит из комнаты, так и не сказав мне ни слова, на ходу сминая злосчастные бесстыдные картинки. Я долго лежу на полу и рыдаю, прижимая ладонь к пылающей щеке.

Воспоминание заканчивалось, за ним следовало новое. Картинки детства ярко вспыхивали в сознании и снова гасли. Пришедшее понимание того, что со мной сделали, вскрыло нарыв, из которого полились слёзы пережитого отчаяния, страха, обиды. Я рыдала, оплакивала свою жизнь, жизнь, которая мне не принадлежала, жизнь, которую у меня украли. Я плакала до тех пор, пока боль не стала слабеть и я не почувствовала облегчение.

Машина остановилась, и водитель вкрадчиво, словно боясь меня потревожить, сообщил о стоимости поездки. Я шумно высморкалась, вытерла нос, достала из сумочки кошелёк, расплатилась и вышла из машины. Свежий сладковатый воздух с силой ударил мне в лёгкие. Я вдохнула глубоко, с наслаждением. Что-то тяжёлое, гнетущее вдруг исчезло, и это новое ощущение понравилось мне. Я взглянула на часы, без семи минут три. В пять я должна быть у Марка. Я поднялась в свою квартиру, щёлкнула замком. Неожиданно зазвонил телефон. Это был Марк.

— Алло? — встревоженно-вопросительно проговорила я в трубку.

— Привет, — весело отозвался Марк. — Чего такая напряжённая?

— Да ничего, просто подумала, вдруг что-то случилось. Я не ждала твоего звонка.

— Ты бываешь такой подозрительной, просто жуть. Расслабься, я только хотел узнать, остаётся ли в силе наш уговор. Не передумала?

— Нет, конечно, сейчас буду собираться.

— В четыре я заеду за тобой.

— Заедешь? — я растерялась. — На чём?

— К подозрительности добавилось любопытство, — я услышала отрывистый смех Марка, — потерпи, увидишь, — тут он положил трубку, даже не попрощавшись.

Я стояла, тупо глядя на телефон и бессмысленно вертя его в руках. Потом, наконец, выйдя из оцепенения, пожала плечами и положила его на тумбочку. «Тайны-тайны», — подумала я и посмотрела на своё отражение в зеркале. На меня смотрело усталое лицо с припухшими покрасневшими веками и следами растёртой косметики.

— С этим срочно нужно что-то делать, незамедлительно, — сказала я себе.

Час пролетел как одна секунда, я еле успела привести себя в порядок. Около четырёх часов, быстро надев довольно скромное белое шифоновое платье, которое доходило мне до колен, отражением я осталась довольна. От припухлости и красноты не осталось и следа. На фарфорово-белой коже щёк играл румянец. Тонкую шею украшал кулон с крупным голубоватым топазом на витой серебряной цепочке — подарок родителей на прошлый день рождения, а в волосах искрился мой любимый гребень в форме павлина, распустившего хвост, сплошь усыпанный мелкими фианитами.

Решив не ждать Марка в душной квартире, я спустилась вниз и вышла на улицу. Жара понемногу начала спадать, но воздух всё ещё давил нестерпимо горячей тяжестью. Палящие солнечные лучи обжигали кожу, заставляя искать глазами спасительную тень. В нескольких метрах от меня росло четыре высоких тополя с густыми раскидистыми кронами. Подойдя к одному из них и скрывшись в прохладной тени косматых ветвей, я коснулась ладонью серой шероховатой коры. Она была сухой и приятно тёплой, мои пальцы ощутили мелкие колкие отслоившиеся чешуйки, которые сразу прилипали к коже. Тревожные мысли перестали беспокоить мой взбудораженный предстоящей встречей мозг, я будто отстранилась от них и успокоилась. Я повернулась к дереву спиной, прижалась к грубой коре и закрыла глаза. На ладони всё ещё ощущались мелкие чешуйки, которые я медленно ощупывала пальцами, подобно слепому, впервые соприкоснувшемуся с незнакомым предметом.

Невдалеке послышался гул мотора. Я открыла глаза. Через несколько секунд во двор въехал белый «Ситроен» и покатил к ближайшей парковке. Я снова закрыла глаза и глубоко вдохнула.

«Неудобные туфли, нужно было надеть другие, — подумала я. — Неужели я раньше не замечала, что они мне так сильно жмут?»

Через несколько минут моего плеча кто-то коснулся. Я вздрогнула и открыла глаза. Рядом стоял Марк. В его светлых, почти бесцветных глазах светилась какая-то необычная радость. Он обнажил белоснежные зубы в задорной улыбке:

— Не утерпела?

— Ты о чём? — улыбнулась я, заражаясь его весёлостью.

— Так хотела поскорее меня увидеть, что выскочила на улицу? — еле сдерживая смех, сказал Марк.

Я рассмеялась и ничего не ответила.

— Признай, ты соскучилась по мне? — не унимался он.

— Соскучилась, — проговорила я.

Он приблизился ко мне, в груди гулко застучало сердце. Наклонившись к самым моим губам, Марк долго смотрел мне в глаза. Я закрыла их, ожидая поцелуя, но тут он повернулся к моему уху:

— Пойдём, хочу показать тебе кое-что.

Я смутилась и растерялась.

— Ты так мило смущаешься, — сказал Марк и коснулся моего подбородка. — Извини меня, не смог удержаться и не поиграть с тобой. Обещаю, больше это не повторится.

— Ты такой несносный! — вспыхнула я и толкнула его в плечо. — Я не таким тебя представляла… Ты раньше был другим.

— Я всегда был таким, — рассмеялся Марк, — наверное, ты просто была так ослеплена любовью, что этого не замечала.

— А сейчас, по-твоему, прозрела?

— Просто стала взрослее, — он взял меня за руку. — А каким ты меня представляла?

Я взглянула на Марка. На меня смотрел взрослый мужчина с пробивающейся жёсткой щетиной на лице и еле заметными морщинками возле светло-голубых глаз. В этих глазах, по-прежнему полных талой воды, горел какой-то незнакомый, обжигающий огонь, которого не было во взгляде того шестнадцатилетнего подростка, которым он был восемь лет назад. Он был тем же, но в то же время совсем иным.

— Немного другим.

Какое-то время Марк молчал, буквально сверля меня взглядом.

— А ты всё так же обворожительна, даже ещё более обворожительна, чем раньше, — сказал он, и голос его дрогнул. Я опустила глаза, и он прижал меня к себе. — Пойдём.

Мы вышли из тени и двинулись к стоянке. Марк подвёл меня к тому самому белому «Ситроену», который недавно завернул в наш двор, и что-то достал из кармана. Машина дважды пискнула и подмигнула фарами. Он с гордостью распахнул передо мной дверцу и проговорил:

— Прошу, мадам.

От изумления у меня округлились глаза.

— Это твоя? — спросила я удивлённо. — У тебя же вроде как не было машины. Или ты просто скрывал её от меня?

— Да, — рассмеялся Марк, — машина моя. Садись, прокатимся.

Я запрыгнула на переднее сидение, Марк хлопнул дверцей, прошёл к капоту, открыл его и начал быстро что-то проверять. Я наблюдала за ним с нескрываемым любопытством. Он был так непредсказуем, нечто таинственное, магнетически притягательное было в этом почти родном и в то же время совершенно незнакомом мне человеке. Пока Марк был занят, со своего сидения я могла наблюдать за ним без смущения и неловкости. Как же он был красив! Сильные мускулистые руки, чёрные, словно смоляные, волосы, чёткие и невероятно симметричные черты лица. Сегодня он был одет в простые голубые джинсы, слегка потёртые и выцветшие, белые кроссовки и светлую футболку, которая выгодно оттеняла его бронзовый загар. Выглядел он обольстительно. Тут Марк неожиданно закрыл капот, и я невольно встрепенулась. Он сел в машину, пристегнулся и повернул ключ зажигания. Взревел мотор.

— Всё в порядке, — сказал он. — Сейчас прогреется и поедем.

— Так откуда у тебя машина?

— А-а-а, — протянул он и подмигнул мне, — всё-таки я смог разжечь твоё любопытство.

— Я от него уже буквально сгораю! Выкладывай немедленно!

— Купил, — просто ответил Марк и пожал плечами, словно ответ был очевиден.

— Сам? То есть без кредита?

— Да. А разве это так удивительно?

— На самом деле, удивительно. Сейчас мало кто обходится без подобной кабалы на несколько лет.

— А я обошёлся, — улыбнулся он, — я же не какой-нибудь безмозглый пижон, который берёт огромный кредит, чтобы пустить людям пыль в глаза, и попадает в финансовое рабство на добрый десяток лет. Я насобирал денег и купил пусть недорогую и старенькую, но зато ещё очень крепкую машинку. И знаешь, горжусь собой, это моя первая крупная покупка.

— На самом деле это очень круто, Марк! Я восхищена!

Марку мои слова льстили, но он старался это скрыть.

— На самом деле, главное то, что я приурочил покупку к знаменательному событию. Я поступил в аспирантуру. Ты первая, кому я об этом сообщил, даже отец ещё не знает.

— О, Марк! — радостно воскликнула я и обвила его шею руками. — Поздравляю! Это потрясающая новость!

— Да, потрясающая, — словно эхо, повторил он и умолк. — Честно говоря, иногда я сомневаюсь, что это именно то, чего я хотел. Звучит, наверное, очень глупо. Я же к этому всю жизнь стремился, этого добивался. Чего другого я тогда хотел? — Марк посмотрел мне в глаза, и я увидела в них безмолвную тоску. Я растерялась, мои руки медленно сползли с его плеч, и я неуклюже приземлилась на своё место. Он заглушил мотор, откинул голову на подголовник и прикрыл веки:

— Иногда мне кажется, что я качусь по рельсам в стареньком вагоне, скорость не так уж велика, но нет тормозов, и остановиться невозможно. Мимо проскакивают станции, мне хочется сойти, но если я попытаюсь это сделать, боюсь, без травмы не обойдётся. Вот и продолжаю катиться вперёд по запрограммированному маршруту и, наверное, буду так катиться до тех пор, пока сила трения или провидение не остановит мой убогий вагончик, — Марк открыл глаза, резко наклонился вперёд и посмотрел на меня. — Наверное, я трус, да? Должно быть, выгляжу отвратительно жалко, — он сморщился, словно от пронзившей его острой боли и снова откинулся назад. Я положила руку на его плечо. И вдруг мне стало страшно от того, что я понимала его намного лучше, чем мне бы этого хотелось. Сколько ещё таких людей, как я, как Марк, людей, которые были лишены возможности жить своей жизнью, делать собственный выбор, не отягощённый чужим мнением и непосильными требованиями? Миллионы? Миллиарды?

— Нет, ты выглядишь несчастным, но не жалким, — сказала я.

— Это не отменяет того, что я трус. Я ужасно боюсь соскочить с подножки, остановиться, оглядеться, мне неизменно кажется, что я разобьюсь о реалии той, другой жизни, которая мне не знакома, — Марк посмотрел на меня и, не прочитав на моём лице ничего, кроме сочувствия, вновь отвернулся. — Мне нравится моя жизнь, для меня она понятна и знакома. Мне нравится то, чем я занимаюсь, но почему-то иногда ум грызёт беспокойная мысль, что не я выбирал эту жизнь, что кто-то выбрал за меня, — он снова посмотрел в мои глаза. — Я не собирался всё это на тебя вываливать, не знаю, что на меня нашло. Ты явно не таким жалким размазнёй меня представляла.

— Не таким. Но я благодарна, что ты поделился со мной своими переживаниями. Теперь ты стал ближе, ты стал обыкновенным человеком со своими трудностями и сомнениями.

Марк вновь повернул ключ зажигания. Машина жалобно заскрежетала, затем загудела.

— Забудем об этой ерунде, — сказал Марк и улыбнулся как-то натянуто, неестественно, — отец, наверное, уже заждался, нужно отчаливать.

Через полчаса мы поднимались на восьмой этаж. Я очень волновалась. От душевного напряжения у меня начали потеть ладони, а в коленях появилась еле заметная дрожь. Пытаясь отвлечься, я решила нарушить молчание и задала Марку вопрос:

— А отец знает, что ты купил машину?

— Да, мы вчера вместе ездили её покупать и вместе оформляли документы.

— Наверное, он очень гордится тобой.

— Такие мелочи его не впечатляют.

— Мелочи? — я искренне удивилась его словам.

— Мой отец не приверженик накопительства и обогащения, вся эта мишура не имеет для него значения. Истинную радость ему доставит только известие о моём поступлении.

— И когда ты собираешься ему рассказать?

— Сейчас. Хочу, чтобы воспоминание о знакомстве с тобой в его уме неизменно связывалось с сообщением, которого он ждал, наверное, всю жизнь.

Я взяла Марка за руку и крепко её сжала.

— Спасибо, — полушёпотом сказала я.

Марк тепло улыбнулся. Лифт открылся, мы вошли в подъезд, повернули налево и оказались перед дверью квартиры Марка. Он достал ключ и быстро вставил его в замочную скважину. Щелчок, и моё сердце подскочило к самому горлу. Дверь открылась. В квартире стоял приятный запах печёного перца, помидоров и специй, не было слышно ни звука.

— Пап? — крикнул Марк.

— Я тут-тут, — послышался голос из кухни, — проходите.

Марк отправился в кухню первым, и через секунду я услышала его задорный смех. На душе стало спокойнее. Я быстро сняла обувь и последовала за ним. Посреди комнаты стоял уже хорошо знакомый мне пожилой мужчина, на нём был надет широкий фартук с разноцветными геометрическими фигурами, а в руках он держал прихватку. Окно было открыто настежь, но в комнате всё равно было нестерпимо душно.

— Извините за жару, — сказал он, — вас так долго не было, а я не знал, чем себя занять, вот и решил сообразить свою фирменную пиццу. Скоро будет готова, — тут он протянул мне руку и дружелюбно произнёс, — Олег Николаевич.

— Аня, — пролепетала я.

— Будем знакомы, — мужчина крепко пожал мне руку. Мне вдруг стало спокойно, и я ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, затем отпустил мою руку и повернулся к плите.

— Присаживайся, — сказал Марк и пододвинул мне стул. — Ну, ты, пап, даёшь! Давненько я твою пиццу не ел. Порадовал!

— Должен ведь и я хоть изредка тебя чем-то радовать, — усмехнулся отец, и возле его глаз собрались глубокие длинные морщины. — Тем более, сегодня такой необычный день. Достань-ка из нижнего шкафчика вино, хорошее, я сам выбирал. Выпьем за знакомство.

— Может не стоит выпивать, — в глазах Марка заиграли смешливые искорки. Я залилась краской.

— Прекрати. Доставай, говорят тебе, и не разглагольствуй!

Марк послушно достал вино, но глаза его по-прежнему смеялись.

— Думаю, мы выпьем не только за ваше с Аней знакомство.

— А что, есть ещё какой-то повод? — Олег Николаевич сразу всполошился и как-то странно посмотрел на меня. Заметив реакцию отца, Марк громко расхохотался.

— Ох, насмешил!

— Чем же это? — сконфужено и немного растеряно, но в то же время стараясь придать голосу оттенок строгости, проговорил отец.

— Ты всегда настороженный такой, как бывалый охотничий пёс, — дразнил отца Марк, не обращая внимания на его тон. — Садись, сейчас расскажу, за что пить будем, только не волнуйся так уж сильно, новость тебе понравится.

— В жизни всегда лучше быть начеку, никогда не знаешь, которая доска гнилой окажется, — прокряхтел отец. Достал из духовки румяную пиццу с сочными красными и жёлтыми ломтиками перца и помидоров, расплывшимся сыром и поджаристыми кусочками ветчины, поставил её на плиту, довольно прищёлкнул языком и покачал головой. — Хороша вышла пицца, — он улыбнулся так по-детски радостно, просто, что я невольно восхитилась им. В тот момент не было в нём ни капли горделивой заносчивости или бахвальства, лишь только искренность и некая забытая многими, отброшенная, словно устаревший хлам, совсем не сочетающаяся с грубым обликом этого сурового мужчины непосредственность. Внутри меня отозвалось родственное чувство, и на душе стало теплее.

Тем временем Марк откупорил вино, разлил его по бокалам, сам уселся на небольшой деревянной табуретке между мной и отцом, взял свой бокал и сказал:

— Первый тост произнесу я, — он замолчал, а я смотрела на Олега Николаевича, боясь пропустить его первую реакцию. — Выпьем за моё зачисление в аспирантуру! — Марк высоко поднял бокал, вино всколыхнулось, заискрилось, словно рубин под яркими лучами горячего солнца.

Отец Марка не шевельнулся и какое-то время тупо смотрел перед собой, не произнося ни слова. Мы тоже замерли, не зная, чего ожидать. И тут он всхлипнул и разрыдался, словно малое дитя. Он плакал как-то неловко, беззвучно, лишь изредка вздрагивая и сутулясь. По его грубому лицу ручьями лились слёзы, а он растерянно вытирал их большими мозолистыми ладонями, то и дело повторяя: «Спасибо, сынок, спасибо». Марк, тоже, видимо, не ожидавший такой реакции, будто оторопел, но через мгновение поднялся с места, подошёл к отцу и обнял его. Тот припал к его плечу, зажмурил глаза, от чего всё лицо его скривилось и сморщилось, точно печёная картофелина, и разрыдался ещё сильнее. Он силой сжимал свои тонкие губы, пытаясь заглушить рыдания, но громкие всхлипывания всё равно вырывались наружу и становились всё громче.

— Ну, перестань, пап, — уговаривал его Марк, похлопывая по спине. — Чего ты так расчувствовался? Ты же знал, что я подал документы на поступление, неужели думал, что не поступлю?

— Извини, сынок, прости меня старого дуралея, — проговорил он, отстраняя от себя сына и вытирая тыльной стороной ладони припухшие глаза. — Просто я так долго ждал этого момента, так давно к нему готовился, что когда он наступил, совсем потерял голову от счастья. Спасибо тебе.

— Да успокойся пап, я же это не только для тебя делал, — попытался пошутить Марк, но шутка получилась неудачная, и он сам скривился. Но, быстро оправившись, добавил: — и никакой ты не старый, ты ещё мужчина хоть куда.

— Чушь не неси, — грубо оборвал его отец, но затем осёкся и, переменив тон, заговорил спокойнее, словно ощупывая и взвешивая каждое слово, перед тем как его произнести. — Когда-то был хоть куда, но это время давно прошло. Когда-то был и очень счастлив… Вот и сейчас счастлив, спокойно у меня на душе. У вас молодых вся жизнь впереди, а у нас она уже к закату клонится. И моя уж озарилась багровым заревом, — он посмотрел на Марка тоскливо, моё сердце сжалось и заныло, заныло так, как скулит собака, когда её исподтишка больно пнёт нерадивый хозяин. — У меня рак, сынок… вот так-то… незаметно жизнь пролетела.

Марк сидел оглушённый и бледный, глаза его остекленели, а губы изредка нервно вздрагивали.

— Почему ты мне не говорил? — резким полушёпотом зло спросил он, и по его щеке побежала горячая слеза.

Отец громко хлопнул ладонью по столу и резко вскочил с места, шумно отодвинув стул.

— Почему? Почему? — горестно прокричал он, в его голосе дрожало отчаяние. — Потому что я сам только недавно узнал. А как узнал, приехал к тебе… помириться хотел, — он замолчал, бросил мимолётный взгляд на склонённую голову Марка, затем отвернулся к окну и, бессильно опустив руку на подоконник, проговорил: — А для чего я должен был об этом рассказывать? Чтоб ты меня пожалел? Чтобы на твоём плече поплакать? Ни к чему мне всё это. Я хочу последние дни прожить спокойно, без драмы. Я вообще не собирался тебе рассказывать, да как-то само получилось, расчувствовался, наверное.

Марк поднялся из-за стола, быстро подошёл к отцу и крепко обнял его. Они стояли долго, не размыкая объятий. На душе у меня было скверно, горло часто сжимали спазмы, и я беззвучно глотала воздух.

— Всё, сынок, довольно. Не хочу сочувствия и жалости, тошно мне от них. Тем более, я ещё не умер, чтобы так уж скорбеть. И к тому же у нас гостья, не хорошо всё как-то вышло, — Олег Николаевич положил обе руки на плечи сына и посмотрел на него, потом на меня. — Сын, а водка у тебя есть?

Марк вымученно улыбнулся.

— Есть.

— Доставай, выпьем по стопке.

Марк достал бутылку, рюмки. Мы выпили молча. Водка резко обожгла пищевод, заставила скривиться и ухнуть.

— Так-то лучше, — потёр ладони отец, — а теперь попробуем мою пиццу.

Он переложил её на большое круглое блюдо, разрезал и поставил перед нами. В нос ударил аппетитный запах перца, укропа и печеного теста. Потекли слюнки.

— Вижу, повеселели, — довольно прищурился Олег Николаевич, — вид хорошей еды поднимает настроение не хуже алкоголя. Пробуйте.

Мы взяли по куску. Пицца была восхитительной: тонкий пряный вкус ветчины дополняли сочные ароматы спелых помидоров, перца и свежего укропа, мясо и овощи обволакивал нежный сливочный соус.

— Язык можно проглотить! — восхищённо промычала я, как только проглотила первый кусок. — Невероятно вкусно!

— Мг, — подтвердил Марк.

— Ну, ешьте, ешьте, — благодушно проговорил отец и тоже взял кусок пиццы. — Да, неплохо вышла, — он пожевал немного, потом положил свой треугольник на тарелку, — вот что я вам хочу рассказать, — он посмотрел на свои изрезанные линиями ладони, потёр их и продолжил: — Когда я узнал, что Маша умирает, долго не мог поверить, тяжко было. Я как сейчас помню всё, что она в последние дни перед смертью сказывала. Как-то раз зашёл к ней, а она мне и говорит: «Олег, пообещай, что всё сделаешь, чтобы наш сын получил хорошее образование. Если ты мне это пообещаешь, спокойно смогу умереть». Мы с ней образования толкового не получили, и несладко было дорогу по жизни себе пробивать. Поэтому всегда хотели, чтобы у наших детей жизнь лучше была, — он замолчал на мгновение, будто собираясь с силами. — Я тогда пообещал ей, и обещание сдержал, — он вновь умолк, тронул стоящую перед ним тарелку, повернул её и грубо вытер глаза тыльной стороной ладони. — Вот почему я тебя увёз тогда в Могилёв. Знал, что ты такой же, как я, коли влюбишься, голову потеряешь и про всё забудешь: и про учёбу, и про поступление. Сейчас уж и не знаю, правильно ли я сделал, но я лучшего тебе желал, сынок, — он поднял глаза и посмотрел на сына, потом на меня, — вы простите меня, дети, не держите зла. Меня уж жизнь наказала.

Марк положил руку на плечо отцу и сказал:

— Всё в прошлом, пап, всё в прошлом.

— Так ты прощаешь меня, сын?

— Прощаю.

— А ты? — он вопросительно посмотрел на меня. В его глазах читалась мольба. Тогда мне подумалось, что он хочет облегчить душу, груз его и так был непосильно тяжёл, и сейчас, сбросив с плеч чужие обиды и скорби, им причинённые, он хотел избавиться хотя бы от небольшой части этой ноши.

— Да, прощаю, — я опустила глаза. — Я тоже должна попросить у вас прощения за своё поведение во время нашей недавней встречи. Вела себя отвратительно, и мне ужасно стыдно. Простите меня.

— Со всяким бывает, — миролюбиво сказал Олег Николаевич. — Я сейчас начинаю, наконец, сознавать, сколько боли вам причинил, поэтому мне тебя не за что прощать. Расскажи лучше, кем ты работаешь.

Мы говорили долго. Олег Николаевич веселил забавными историями из своей молодости. Иногда он говорил о матери Марка, о том, какой она была и как Марк на неё похож. В его голосе звенела тоска — застарелая, безутешная. Тогда душу мне царапало чем-то острым, и я съёживалась, пытаясь защититься. Но потом отец Марка, будто спохватившись, вновь тепло улыбался, и печаль понемногу отступала.

— Завтра он уезжает в три часа дня. Приедешь ко мне вечером? — спросил Марк, когда мы вышли на лестничную площадку.

— Приеду.

Марк замолчал. В сгущающихся сизых сумерках мне было трудно разглядеть его лицо.

— Спасибо, что ты была рядом сегодня.

— Нет, спасибо вам, что позволили быть рядом.

Марк крепко обнял меня. Я почувствовала, как его сильные пальцы сдавили мои плечи. Он рыдал беззвучно, всё сильнее прижимая меня к себе.

Глава 27

На следующий день Марк заехал за мной поздно. В зеленовато-синем небе уже повис молодой месяц. Вечер дышал прохладой и упоительно-сладким запахом сиреневых флоксов. Стояла какая-то непривычная, оглушительная тишина, будто небо, сплошь затянутое лёгкой вуалью облаков, поглощало все резкие звуки неугомонного города. Гул машин казался далёким, приглушённым, а шелест высоких тополей разительно громким и в то же время благодатно успокоительным.

— Как отец? — спросила я, как только села в машину.

— Оказалось, всё не настолько трагично, — ответил Марк и так сильно сжал кулак левой руки, что кожа на суставах натянулась и побелела. Он выпрямился и через силу улыбнулся. — Чуть выведал у него, что и как. Говорит, врачи обнаружили опухоль, предлагают операцию и химиотерапию.

— И что он?

— Отказывается.

— Как? — искренне недоумевала я. — Почему?

— Говорит, что не хочет потратить последние месяцы жизни на бесконечные очереди в поликлиниках и не испытывает ни малейшего желания пробоваться на роль подопытного кролика.

— Но если он согласится на операцию и химиотерапию, то в запасе у него будут не месяцы, а годы. Метастазы есть?

— Нет.

— Ему стоит согласиться.

— Конечно, стоит. Он как услышал «рак», сразу на тот свет засобирался. Рано ещё. Я через пару дней сам к нему поеду и со всем разберусь.

— В любом случае, это должно быть его решение, — я положила руку на колено Марка, — чтобы бороться, человек, прежде всего, должен этого хотеть.

Марк вновь сжал кулаки.

— Он должен жить… должен… хотя бы ради меня, — в такт каждой фразе Марк тихо, но решительно ударял кулаком по рулю. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но я чувствовала, как внутри него что-то рвётся, причиняя мучительную боль. — Признаться? — вдруг спросил он и посмотрел на меня. Я кивнула. — Вчера я ужасно испугался… не за него, за себя. Я испугался, что останусь совсем один. Жалкий эгоист. Я самому себе противен, — он устремил взгляд в пустоту и долго молчал. А я судорожно искала нужные слова и никак не могла их отыскать.

— Я был зол на него и жалел себя. Вчера я взглянул в глаза своему детскому кошмару, и он меня победил… — Марк сжал губы в точности так, как это делал его отец, и обеими руками вцепился в руль.

— Это лишь первый бой, — убеждала я, — ты ещё одержишь победу и не одну.

Марк отрицательно замотал головой:

— Когда умерла мама… Я так плохо её помню… Не понимаю почему, мне ведь было уже шесть лет… Когда умерла мама, у меня остался только отец. Мне постоянно казалось, что он тоже умрёт и я останусь один. Это так пугало меня, что я долго не мог спать по ночам, а когда засыпал, кричал во сне. Я повзрослел и был уверен, что этот страх остался позади. Но оказалось, я до сих пор трусливый маленький мальчик.

— Нет, это не так, — решительно возразила я, — ты настоящий мужчина. Только мужчина может признаться, что он боится. Перед лицом горя все мы становимся беззащитными детьми.

— Ты знаешь, что я люблю тебя? — вдруг произнес Марк. — Ты единственная, кого я любил, мне кажется, всегда.

— Знаю.

В его глазах блеснул всё тот же неистовый, опасный огонь. По моему телу прошла дрожь. Марк перегнулся через рычаг переключения передач, ладонью обхватил мою шею и притянул к себе. Меня бросило в жар, я задышала часто, прерывисто. Внутри всколыхнулось неодолимое желание, оно влекло меня к нему. Марк наклонился к моим волосам, я чувствовала его горячее дыхание прямо возле своего уха.

— Все эти годы я помнил запах твоих волос. Они пахнут прохладным росистым утром, усыпанным цветами жасмина. Под тяжестью дымчато-сизой росы головки цветов клонятся к земле и истекают опьяняющим ароматом, — он посмотрел мне в глаза, по телу снова пробежала лёгкая дрожь. — Ты сводишь меня с ума, — на выдохе прошептал он. — Рядом с тобой я теряю рассудок. Скажи, что любишь меня. Даже если это будет ложью, всё равно скажи.

— Это безумие, — прошептала я.

Ещё какое-то время он смотрел на меня, затем склонился к моим губам. Он целовал меня жадно, страстно. Я чувствовала, как его пальцы уверенно одну за другой расстёгивают пуговицы на моей лёгкой шифоновой блузке, как его руки бесстыдно ласкают мою грудь, как он целует мне шею. Всем своим естеством я ощущала его необузданное желание, его первобытную мужскую силу и покорялась ей. Когда его ладонь коснулась моего колена и медленно начала скользить по бедру, неожиданно для себя самой срывающимся полушёпотом я вдруг произнесла:

— Может, поднимемся ко мне?

Марк посмотрел на меня и кивнул. Мы вышли из машины и окунулись в бледно-голубые зыбкие сумерки. В лицо дохнул прохладный ветерок, и я вдруг поняла, что блузка на мне расстёгнута. Я стыдливо запахнула её, заметив на себе неодобрительный взгляд проходившей мимо пожилой дамы, которая, осуждающе хмыкнув, вздёрнула нос, подобно своему коротколапому рыжему, визгливо потявкивающему шпицу, преданно семенящему рядом. Я устремилась к подъезду, Марк нагнал меня уже возле двери и крепко прижал к себе:

— Ты чего так припустила?

— Люди смотрят.

— Ну и пусть смотрят. Какое нам до них дело?

Я растерянно пожала плечами.

— Неудобно же.

— Ты всё такая же застенчивая недотрога… Хотя нет, — его глаза рассмеялись, — теперь только застенчивая и лишь на людях.

Раньше его слова заставили бы меня устыдиться своего поведения, и я тут же раскаялась бы в содеянном и, скорее всего, сбежала. Но теперь эта бесцеремонная, пошлая шутка Марка не только показалась мне смешной, но и взбудоражила воображение. Мне понравилось это новое ощущение свободы, граничащее с пороком. Я чувствовала себя распущенной, и это мне нравилось. Я рассмеялась звонко, весело и дёрнула на себя дверь. Мы вызвали лифт, и Марк вновь принялся меня целовать. От его прикосновений и упоительно терпких поцелуев я теряла связь с реальностью и забывала обо всех нормах и правилах приличия, так усердно прививаемых мне с детства. Лифт звякнул, двери медленно открылись, на мгновение мы оторвались друг от друга, и я увидела порозовевшее, сконфуженное лицо своего долговязого, вечно небритого и угрюмого соседа, который, не смотря на смущение и стремление не встречаться со мной взглядом, не мог сдержать улыбки. Я растерянно кивнула в знак приветствия, быстро отвернулась и проскользнула в лифт.

— Боже, как стыдно, — прошептала я, закрывая лицо руками и заливаясь смехом.

— Твой сосед?

— Да.

— Думаю, сегодня ты приобрела ещё одного поклонника в лице этого высокого паренька. Мужчинам нравятся девушки, в которых есть хоть капля безумства.

— Перестань, — смеялась я, — теперь я даже в глаза ему взглянуть не смогу.

— Отчего же? А в прочем, даже если ты теперь перестанешь с ним здороваться, он всё равно будет тебя боготворить.

— Неправда. Ты просто смеёшься надо мной.

— Я и не думал смеяться.

Лифт остановился. Мы вошли в полутёмный подъезд. В соседней квартире громко смеялись дети, слышалась их весёлая возня и крики. Я достала ключи и, дважды провернув замок, открыла дверь.

Мы прошли внутрь. Не включая свет, Марк обнял меня за талию, прижал к себе и толкнул дверь ногой, она с шумом захлопнулась. Моё сердце стучало так громко, что казалось, его удары гулким эхом отражаются от чернично-синих стен погруженной в сумерки квартиры. Его руки бесшумно скользнули под мою всё ещё расстёгнутую блузку. Я с наслаждением отдалась его прикосновениям, и моё трепещущее тело охватило нестерпимое сладострастное желание. Меня влекло к нему так сильно, что я не могла дольше сдерживать этот порыв. Цепко ухватившись пальцами за его рубашку, я резко рванула её в стороны. По полу покатились мелкие, неразличимые в темноте пуговицы.

— Ты ещё та дикарка, — прошептал Марк.

Быстрым движением я сбросила блузку со своих тоненьких плеч. Скользнув по спине, она бесшумно упала на пол. Марк сделал то же. Мы стояли так близко друг к другу, ощущая тепло и лёгкую вибрацию обнаженной кожи. Я коснулась его бронзово-чёрной груди. Под моими пальцами вздрогнули и напряглись крепкие, словно отлитые из стали, мышцы. Лаская пальцами его плечи и жилистые, будто сплетённые из железных жгутов, руки, я подняла глаза и встретилась с его пылающим взглядом. Он подхватил меня на руки и понёс в спальню.

Безучастный длинношеий уличный фонарь выплёскивал в незашторенные окна пригоршни оранжевого света. Он разливался по полу и стенам огромными квадратными бликами, смешивался с пепельной темнотой и растворялся в безмолвии ночи. За окном в бездонной глубине неба тонкий стан молодого месяца, выгнувшись грациозной дугой, обнимал серебряными рогами смущенно поблёскивающую розовощёкую звезду.

Глава 28

Когда я проснулась, Марка уже не было. В окно лился мягкий утренний свет и нестихающий шум беспокойного города. Где-то вдалеке сигналили автомобили, весело позвякивали трамваи, завывали лихие беспечные мотоциклы. По небу скользили тучные белокипенные облака, подгоняемые неугомонным ветром. День обещал быть погожим и тёплым. На часах было без пяти минут девять.

«Неисправимая соня, — упрекнула я себя, но через секунду благодушно улыбнулась, — После такой ночи это простительно».

Я захихикала, повернулась на бок и, подтянув одеяло к носу, закрыла глаза, оно всё ещё пахло Марком. По телу пробежала приятная дрожь сладкого воспоминания. Его сильные руки будто до сих пор касались моего тела. Ещё несколько секунд я нежилась под одеялом окутанная упоительной негой, затем отбросила его, вскочила на ноги, потянулась и босиком на цыпочках скользнула на кухню. На столе лежала записка. Я быстро схватила её и с жадностью принялась читать выведенные аккуратным скорым почерком слова.

Здравствуй, родная!

Ты так сладко спала, что я не посмел тебя разбудить. Прости, что ушёл не попрощавшись. Эта ночь была волшебной, незабываемой…

Я вспыхнула, по телу вновь пробежала дрожь. Улыбнувшись своему смущению, я снова обратилась к письму.

Я опьянён любовью и сегодня, верно, буду похож на сумасшедшего, который улыбается и смеётся совершенно невпопад. Люблю тебя…

Твой М. Г.

Я сложила тонкий листок пополам и поднесла к губам, затем, словно спохватившись, весело рассмеялась и отбросила его в сторону. Я была счастлива. Мне нравилось быть предметом страсти и обожания мужчины и мне понравилось принадлежать ему. Это чувство казалось наваждением, безумством, оно полностью поглощало меня, всё сильнее затягивая в бурный водоворот запредельных ощущений. Мне хотелось снова и снова припадать к источнику неукротимой, безудержной страсти и пить до опьянения. Иногда откуда-то из глубин сознания прорывался растревоженный голос совести, мнением которой я так беспечно пренебрегла. Он отчаянно пытался пробудить во мне чувство вины, пороча и укоряя за легкомыслие, но я решительно отвергала его нападки, повторяя, словно молитву, одни и те же слова: «Я хотела этого, мы оба этого хотели, и нам было хорошо. Я не обязана жить по чужим правилам. Я свободна». И голос умолкал, обижено прячась в обветшалую, растрескавшуюся раковину запретов и норм, за ненадобностью заброшенную в дальний угол.

Вечером того дня Марк уехал к отцу. Он позвонил уже перед самым отъездом и долго извинялся за то, что оставляет меня одну. Я желала увидеть его ещё хотя бы раз, перед тем как он уедет, но понимала, это уже невозможно. Его отъезд был неизбежен и крайне необходим, а потому я лишь шутливо просила прекратить беспочвенные извинения.

— Когда ты вернёшься? — спросила я.

— Точно не знаю, на работе взял за свой счёт три дня, но, надеюсь, удастся всё уладить быстрее.

— Я буду ждать тебя.

— А я буду очень торопиться, чтобы тебе не пришлось ждать долго.

Два дня от Марка не было никаких вестей, но у меня не оставалось времени на то, чтобы думать о причинах его молчания, отпуск закончился, начинался новый этап моей жизни — интернатура. Я очень волновалась и нервничала. Желая хоть чем-то себя занять и отвлечься от мыслей о предстоящем знакомстве с руководством и новым коллективом, я вымыла всю квартиру, до блеска начистила кастрюли и сковороды, перебрала гардероб и дважды перестирала и выгладила свои белые халаты.

В первый рабочий день я проснулась ни свет ни заря, вскочила с постели и начала собираться. Приведя себя в порядок и наскоро позавтракав, я сложила все необходимые документы в сумку и вышла на улицу. За ночь поднялся сильный ветер. Под его яростными порывами тополя, растущие возле дома, беспомощно махали ветвями, жалобно скрипели и оглушительно шелестели своими кожистыми листьями. Небо заволокло высокими глухими облаками, и сквозь них сочился оранжево-матовый свет. Защищаясь от ветра, я сильнее запахнула полы пиджака, немного наклонилась вперёд и отправилась к станции метро. Вокруг сновали, торопливо толкали друг друга, поспешно извинялись и вновь куда-то бежали спешащие по своим неотложным делам люди. Сегодня все стремились быстрее добраться до мест назначения и спрятаться от назойливого, завывающего в ушах и рвущего волосы ветра, все крепко держали свои головные уборы и сумки, кутались в кофты и пиджаки, наклоняли головы, словно разъяренные быки, готовящиеся к схватке с невидимым матадором.

С самого утра день у меня не задался. Не успела я завернуть за угол дома, как ветер растрепал мне причёску, и добрая половина шпилек рассыпалась по тротуару. Оставшиеся шпильки я торопливо достала из волос, сунула их в сумочку и наспех завязала разметавшиеся по плечам огненно-рыжие волосы в высокий хвост. В метро я так задумалась, что чуть не пропустила свою станцию, а когда спохватилась, чуть не забыла на сидении сумку. Уже возле самой больницы я не заметила камень и, неосторожно на него наступив, подвернула ногу. Сморщившись от боли, я рассерженно подумала: «Если так пойдёт и дальше, то главврач непременно окажется Сциллой, а заведующая отделением Медузой Горгоной, и мне придётся вечно укрываться от её смертоносного взгляда».

Но, к моему облегчению, главврач Евгений Петрович оказался вовсе не Сциллой, а приветливым мужчиной средних лет с узкими, сутулыми плечами и круглым животом, обтянутым белым халатом. Его овальное лоснящееся лицо с периодически выступающими на высоком лбу крупинками пота, которые он неустанно вытирал большим клетчатым платком, излучало добродушие и теплоту. У него были чёрные волосы, на висках уже тронутые сединой, кустистые, всклокоченные, сросшиеся на переносице брови, длинный крючковатый нос и матово-карие, совсем как у овчарки, глаза. Над мясистой верхней губой топорщились густые чёрные усы. Когда он разговаривал, они вздрагивали, обнажая неровные зубы, и смешно щетинились, словно маленькие морские ежи. Из-за глубоких продольных морщин на лбу, мешков под глазами и обвисшей на щеках кожи он выглядел уставшим, но вызывал уважение и симпатию своей цепкой деловой хваткой и знанием дела. Он был умён и общался с коллективом учтиво, что мне сразу очень понравилось.

Евгений Петрович лично провёл меня в кабинет заведующей терапевтическим отделением и попытался, хоть и безуспешно, сгладить своим присутствие острые углы её многогранной личности. Заведующую отделением Ольгу Геннадьевну вряд ли можно было назвать Медузой Горгоной, но её дальней родственницей вполне. Она была тучной женщиной лет пятидесяти. Держала себя высокомерно и надменно, на персонал смотрела свысока, разговаривала небрежно, как бы нехотя, и в голосе её отчётливо звучало горделивое презрение. Она могла позволить себе прикрикнуть на молодого врача или медсестру, сказать грубость или, ворвавшись в ординаторскую, начать отчитывать подчинённого в присутствии коллег. Внешность её была не менее кричащей, если не сказать вульгарной: короткие волосы, выкрашенные в соломенный блонд и накрученные крупными буклями, торчали надо лбом и ушами неким бесформенным, несуразным сооружением; длинные, как у хищной птицы, ярко-розовые с мелким цветочным рисунком и бесчисленным количеством стразов ногти и губы, полные, обвислые, жирно накрашенные огненно-алой помадой. Но самым тошнотворным элементом её образа был следующий за ней по пятам, всюду проникающий, нестерпимо сладкий аромат дешёвых духов. Её внешность отталкивала и пугала меня. При виде своей начальницы я терялась, забывала слова и заикалась. Мне хотелось сбежать, спрятаться от визгливого голоса и бессмысленного, лягушачьего взгляда, но, к сожалению, бежать было некуда, я была её интерном. Теперь, по меньшей мере, год мне придётся выслушивать бесчисленное множество абсолютно неинформативных тирад и стоически терпеть её грубость и хамство.

— Садись, не стой, — пренебрежительно бросила моя начальница, не глядя на меня, села за стол и, достав из шуфлядки стола какие-то бумаги, принялась шумно их перелистывать, явно создавая лишь видимость работы.

Я присела на стул возле стены, который оказался крайне неудобным: его спинка состояла из двух параллельно расположенных относительно друг друга выгнутых реек, они больно упирались в позвоночник своими краями, из-за чего доставляли больше неудобств, чем комфорта. Я приосанилась, стараясь произвести впечатление уверенной в себе личности, что, как мне казалось, в сложившейся ситуации было более чем оправдано.

— Что-то твоя коллега не торопится, — не отрывая взгляда от бумаг, проговорила начальница, — боюсь, мы с ней не поладим.

— А разве я у вас не единственный интерн? Мне говорили…

— Говорили, говорили, — раздраженно и нетерпеливо перебила меня заведующая, — мне тоже много чего говорили, да в итоге сделали всё с точностью наоборот.

Я не осмелилась задавать ещё какие-либо вопросы, но в душе обрадовалась, что буду не одна. Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет вошёл главврач, за ним следовала высокая худенькая девушка с длинными каштановыми волосами, возле самых висков завивающимися в мелкие кудряшки. Моё сердце ёкнуло, горло сжалось, и я судорожно несколько раз вдохнула воздух. К моему изумлению и глубокой досаде, девушка оказалась Ингой.

— Здравствуйте, Ольга Геннадьевна. Очень рада, что именно вы будете моим руководителем, — уверенно проговорила она и протянула руку заведующей.

Та презрительно фыркнула ей в лицо и руки не подала.

— Научись вначале приходить вовремя, иначе с ночных дежурств вылезать не будешь, — грубо отрезала она.

Но Инга не смутилась, опустила руку и, всё так же прямо глядя в глаза заведующей, сказала:

— Извините, больше этого не повторится.

— Ольга Геннадьевна, будьте снисходительнее к девочкам, им для начала нужно освоиться, — вмешался главврач, — и зайдите ко мне после обхода.

— Да-да, конечно, Евгений Петрович, — уже каким-то лебезящим, виноватым тоном проговорила заведующая, но как только главврач вышел, сразу вернулась к своему обычному стервозному состоянию. — Итак, раз все в сборе, приступим к знакомству. Я, как вы уже знаете, Ольга Геннадьевна, заведующая терапевтическим отделением и ваш руководитель интернатуры. Вы должны беспрекословно исполнять всё, что я вам говорю, не лезть, куда я вам не говорю и главное — никакой самодеятельности. Сейчас вы пойдёте вместе со мной на обход. Ваша задача молчать, слушать, смотреть и запоминать. Всё ясно?

Мы кивнули.

— Превосходно! Тогда не будем терять времени, — она распахнула дверь и, гордо задрав подбородок, бодрой походкой вышла в коридор. Мы засеменили следом.

Обход напоминал экзекуцию, но, к счастью, длился недолго. Входя в палату, заведующая сразу представляла нас пациентам, при этом презрительно фыркала или ухмылялась, а на протяжении всего осмотра часто бросала в наш адрес недвусмысленные уничижительные фразы. Мне было неприятно, а иногда и обидно, но это глумливое представление и неумелые подтрунивания были не в состоянии сломить моего ещё не перегоревшего энтузиазма, который так присущ молодым врачам, полным надежд и гуманистических устремлений. Я хотела всё знать, всё мне было интересно, всё увлекало, а потому я старалась не обращать внимания на незаслуженные обвинения и пропускала их мимо ушей. Инга, напротив, явно была сильно оскорблена, хоть и старалась придать своему лицу смиренный, почти отрешённый вид. Она стискивала зубы и улыбалась, но кулаки её то и дело воинственно сжимались, а глаза метали раскалённые молнии.

После обхода, получив по увесистой стопке историй болезни, с которыми нам необходимо было ознакомиться до следующего дня, мы отправились в ординаторскую.

— Какая мерзкая, уродливая стерва! — Негодовала Инга в ординаторской. — Да как она смеет подобным образом изгаляться над интернами! Я это так не оставлю! Я буду жаловаться!

Я стояла и тупо смотрела на мечущуюся из стороны в сторону, бросающую яростные взгляды на дверь Ингу и не могла поверить, что мне придётся работать с ней бок о бок, по крайней мере, год. Для меня она была воплощением бесчестности и подлости, я зареклась больше никогда не иметь с ней дела, а теперь из-за некой насмешки судьбы, помимо собственной воли была с ней в одной связке.

— Как ты здесь оказалась? — спросила я. — Ты преследуешь меня?

— Что за глупость?! — вскипела Инга. — Больно ты мне нужна!

Она немного успокоилась, взглянула на меня и вновь отвела глаза:

— Поверь, на этот раз я здесь ни при чём. Сама не знаю, как это вышло. Две недели назад мне позвонили из университета и сказали, что интернатуру я буду проходить здесь, а не в десятой больнице. Попросили приехать и забрать переделанное направление. Клянусь тебе, я хотела этого не больше тебя.

Я села на диван и уставилась в стену. Мысли будто испарились, голова была тяжёлой и при этом совершенно пустой.

— Как Марк? — словно ни в чём не бывало, спросила Инга, но в голосе её что-то дрогнуло.

— Отлично, — машинально ответила я.

— Значит, вы вместе. Я так и думала. Быстро же ты Сашу забыла.

Имя Саши больно резануло по сердцу.

— Иди к чёрту, — я встала с дивана, медленно вышла из ординаторской и, побрела по длинному больничному коридору.

Придя вечером домой, я, не раздеваясь, прошла на кухню, достала из шкафчика маленькую бутылку коньяка, принесённую кем-то из подруг на новоселье и так и не начатую, отвернула крышку, налила четверть стакана и выпила залпом. От горечи на глазах у меня выступили слёзы, и перехватило дыхание. Я закрутила крышку, упала на диван и закрыла глаза. Раздался звонок в дверь.

«Да что за день такой?! — злилась я. — Кого там ещё принесло?»

Я открыта дверь. На пороге стоял Марк с огромным букетом бордово-алых роз.

— Хотел сделать сюрприз, — улыбнулся он и шагнул в квартиру. — Что за запах? Ты пьёшь? В одиночестве?

— У меня был тяжёлый день. Но с твоим появлением он стал стремительно терять шансы на звание худшего дня месяца, — я улыбнулась и приняла цветы. — Спасибо, восхитительный букет.

— Что-то случилось? Насколько я помню, сегодня у тебя был первый рабочий день…

Я закрыла ему рот ладонью.

— Не сегодня. Поговорим обо всём завтра. Я так соскучилась.

Мои руки обвили его шею, я посмотрела в его светлые глаза и поцеловала упоительно горячо.

Глава 29

Пришла осень и принесла с собой тоскливые серые дожди и какую-то знакомую с детства неизъяснимую, щемящую грусть. Умиротворяюще тихая, безмолвная, она провожала тоскливым взглядом косяки жалобно покрякивающих уток и гусей, рядила берёзы в золотисто-жёлтые накрахмаленные юбки, рассыпала по мокрым мостовым кленовые листья и заставляла каждого длинными, тягучими вечерами искать человеческого тепла. И мы с Марком не были исключением. После операции и начала химиотерапии отец Марка с каждой неделей становился всё слабее и нуждался в помощи. Марк много работал, писал диссертацию и часто навещал отца. В моём графике тоже не редкостью были ночные дежурства, да и после иногда крайне напряжённых, изматывающих дневных смен я была не в состоянии кого-либо видеть. Но в те редкие свободные для нас обоих вечера мы неизменно подолгу гуляли под грифельно-бурым, неподвижным осенним небом, вдыхали сладко-терпкий запах прелых листьев и часто просто молчали, потому что слова были лишними. Мы приходили домой, заваривали ароматный клубничный чай, залезали под толстый клетчатый плед и проводили долгие тёмные ночи вместе, согревая друг друга любовью.

В начале октября и у меня, и у Марка суббота и воскресенье, наконец-то, оказались свободными. Весь субботний вечер мы провели вместе. Нас влекла друг к другу таинственная, неудержимая сила, и мы не пытались ей противиться. Мы наслаждались каждым мгновением, каждой секундой, проведённой вместе. Мы жили настоящим моментом и не хотели думать о будущем, мы не хотели забегать вперёд, строить планы, мы были влюблены, и этого было достаточно.

Ранним утром воскресенья нас разбудил звонок в дверь.

— Мне открыть? — сонно прошептал Марк.

Я нехотя открыла глаза, потянулась и, почувствовав, что в комнате прохладно, сильнее прижалась к Марку. За окном было пасмурно и серо, в квартире стоял полумрак. По жестяному подоконнику монотонно барабанил затяжной осенний дождь.

— Сколько времени?

— Восемь утра.

— Кого могло принести в такую рань, да ещё в выходной день? — недовольно пробурчала я.

— Хочешь, я открою? — повторил вопрос Марк.

— Нет, пока это моя квартира, и ты здесь гость. Сама открою.

— Вовсе она не твоя, — рассмеялся Марк, — да и гостем меня трудно назвать, я скорее постоялец.

— Нахал, — бросила я, вылезая из-под одеяла и накидывая на плечи халат.

В дверь позвонили снова, на этот раз настойчивее. Я крикнула: «Иду-иду», — и вышла в коридор.

— Кто там?

— Твоя мама, — раздался голос из-за двери, и снова наступила тишина.

Меня словно поразило громом. Я стояла в оцепенении перед дверью, держалась похолодевшими пальцами за щеколду и не в силах была её повернуть.

— Аня, дочка, ты мне не откроешь? — снова раздался голос, и за дверью послышалось шуршание.

Я невольно вздрогнула. Пальцы непослушно дёрнулись, щёлкнул замок, дверь открылась. На пороге стояла высокая стройная женщина с беспокойным, выцветшим взглядом — моя мать. На ней была бордовая осенняя шляпка, чёрное пальто и чёрные кожаные ботинки с чуть заостренными носами. Правая рука, обтянутая бордовой бархатной перчаткой, крепко сжимала дорожный саквояж.

— Здравствуй, дочка, — войдя в квартиру, проговорила она. — Не ждала меня? Думала, поменяешь номер телефона и будешь снимать квартиру по адресу, которого мы с отцом не знаем, так я не смогу тебя найти?

Я молчала, не зная, что ответить. Мои ладони похолодели и стали липкими от пота, сердце выстукивало нервную дробь. Я опустила глаза и судорожно соображала, что же делать дальше. Если бы у меня в тот момент была возможность, я сбежала бы, не раздумывая, но такой возможности не было. Мне оставалось только собрать всё своё мужество и выстоять.

— Ты долго будешь держать меня на пороге? — так и не дождавшись ответа, спросила мать.

— Ох, извини, — опомнилась я. — Проходи, пожалуйста.

И только тогда я вспомнила про Марка. Глядя, как она бойко сняла пальто и направилась к спальне, меня бросило в жар, потом в холод. Всё моё тело начал сотрясать озноб, ноги стали ватными и отказывались идти, в голове с шумом пульсировала кровь. Я сделала над собой усилие и двинулась за ней. Вдруг мать остановилась в проходе как вкопанная. Её блеклые глаза остекленели, а губы беззвучно зашевелились, словно она потеряла голос.

— Доброе утро, Лариса Аркадьевна. Я Марк, — услышала я напряжённый, но довольно любезный голос. Я шагнула к двери и увидела, что он стоит посреди комнаты босой, в одних джинсах, протягивает руку моей маме и одновременно украдкой озирается в поисках остальной своей одежды. — Я, конечно, не так представлял себе нашу встречу, но всё равно рад знакомству.

— Так вот чем ты здесь занималась, — конвульсивно выдохнула мать и гневно взглянула на меня. — Бесстыжая!

Я видела, как в глазах Марка мгновенно вспыхнула злость. Он быстро выпрямился и уже готов был ринуться в бой, защищая мою поруганную честь. Желание предотвратить «кровопролитие» и одновременно благодарность Марку за заступничество сделали меня смелее.

— Тебе лучше уйти, — шепнула я ему. Он не сдвинулся с места. — Пожалуйста, — я посмотрела на него с мольбой. — Со мной всё будет в порядке, обещаю. Я позвоню тебе позже.

— Ты уверена, что всё будет в порядке? — Марк с недоверием кивнул в сторону моей матери.

— Да, обещаю.

Марк вышел. Мама даже не удостоила его взгляда. Мы остались одни.

— Может хочешь чаю? — спросила я.

— Хочу.

Я вышла из комнаты и направилась к кухне. Мне была жизненно необходима хотя бы короткая передышка, чтобы собраться с мыслями и вооружиться решимостью и спокойствием. Через пару минут в кухню вошла мать.

— Кто этот мужчина? — упавшим голосом спросила она. — Давно вы с ним… знакомы?

— Это Марк, — не глядя на неё и звеня заварочным чайником, ответила я. — Мы знакомы ещё со школы.

— Вот как…

— Мы были влюблены друг в друга.

Мама ошеломлённо округлила глаза, я это заметила, и мне стало противно.

— Не делай вид, будто никогда не догадывалась, что я была влюблена. Если вы с отцом не подозревали об этом, зачем увезли меня на всё лето к тёте?

— Тебя надо было сечь, а не на море везти. Бесстыжая! Что же ты здесь творила всё это время? Это немыслимо! Позор! Какой позор!

— Мама, если ты приехала, чтобы стыдить меня, боюсь, это уже бессмысленно.

Мать в пару шагов подскочила ко мне, в её глазах сверкнула исступлённая ярость. Она резко замахнулась и ударила меня по лицу. Жгучая боль обожгла щёку, я отвернулась и стиснула зубы. Это был второй раз в моей жизни, когда она подняла на меня руку. Мне стало нестерпимо обидно, но эта душевная боль, взяв верх над физической, пробудила внутреннюю необоримую отвагу.

— Прости меня, — испуганно прошептала мать, отступила на несколько шагов и, нащупав рукой спинку дивана, медленно сползла на него. — Прости.

Я гордо расправила плечи и твёрдо посмотрела ей прямо в глаза:

— Уходи. Тебе не стоило приезжать.

— Прости, я не хотела… Я не за этим приехала…

— По-твоему, меня должен утешить тот факт, что рукоприкладство не было целью твоего приезда? — меня душила обида и негодование. — А зачем же тогда ты явилась?

— Я хотела помириться. Хотела сказать, что прощаю тебя за всё, что ты натворила… Я всё равно тебя люблю.

— Любишь? — мой голос сорвался. — Ты любила меня, когда я была такой, какой ты хотела меня видеть, когда я выполняла все твои приказы, когда я старалась быть для тебя идеальной. Но как только сделала что-то не по-твоему, ты вычеркнула меня из своей жизни на целых три месяца. Три месяца, мама! Три месяца тебе было безразлично, что происходит с твоей дочерью. И отцу тоже.

— Да как ты смеешь такое говорить? Мы с отцом всю жизнь положили ради того, чтобы вырастить тебя достойным человеком. И это твоя благодарность? Никто из жизни тебя не вычёркивал, ты сама поменяла номер телефона, и мы не могли дозвониться.

— Я поменяла его, когда вышла на работу, то есть два месяца назад, — я вздохнула, небрежно махнула рукой и отвернулась, — хотя это уже не имеет значения.

— Несмотря ни на что, мы с отцом любим тебя и не держим зла. Отец тебя тоже прощает, — мама говорила эти слова так, будто они были записаны на плёнку где-то в её мозге или она разговаривала сама с собой. Каждое слово звучало безжизненно и отрешённо. Она чеканила правильные слова, не вкладывая в них ни капли чувства, ни капли души. Я посмотрела на мать. Она сидела за столом такая прямая, как вязальная спица, непроницаемая, как скала. В глубине души она наслаждалась ролью мученицы, благочестивой матери, способной милосердно простить свою бесчестную дочь. Мне стало мерзко.

— Точнее, это ты разрешила ему меня простить, и он великодушно простил, — мама округлила глаза и с возмущением взглянула на меня. Она уже готова была возразить, но я её опередила: — Ой, мама, да перестань, не утруждай себя пустословием. Я прекрасно знаю, что у отца нет своего мнения. В нашей семье всегда у всех должен был быть единственно верный взгляд на жизнь и происходящие события — твой. Думаю, за три месяца ничего не изменилось.

— Как у тебя язык поворачивается?..

— И ещё одно, вам меня прощать не за что, я вас ничем не оскорбила и зла вам никакого не сделала. Это моя жизнь, и я вправе поступать так, как считаю нужным.

— Ты опозорила нашу семью, — отделяя каждое слово паузой, с негодованием и вскипающей злобой проговорила мать. — И ты смеешь вот так просто говорить, что ничего такого не сделала? Да что с тобой стало за эти три месяца?

— За эти три месяца я перестала тебя бояться.

— Это на тебя так пагубно повлиял этот… молодой человек. Ты должна прекратить с ним общаться! Раньше ты такой не была.

— Я всегда была такой, просто меня сдерживал твой неусыпный контроль, а потом ты решила проучить меня молчанием, а тем временем я увидела вокруг жизнь, и, не поверишь, мне она понравилась, — я рассмеялась, видя её оторопелость. — И ты серьёзно думаешь, что я перестану с ним общаться из-за того, что ты мне запретила? Мама, мне уже не десять лет.

Мама сидела в растерянности и смятении. Она пыталась подыскать хоть какие-нибудь правильные, обличительные слова, но ничего не шло ей на ум.

— Ты так и не нальёшь мне чаю? — наконец, произнесла она, еле шевеля побледневшими губами.

— Ах да, извини.

Я быстро достала кружку, налила в неё уже почти остывшую заварку и разбавила кипятком. Когда я поставила кружку перед матерью, она взглянула на меня, и в это мгновение внутри что-то дёрнулось саднящей болью. В её глазах стояла мольба, словно она просила меня вернуть иллюзии, которыми она жила так долго и без которых жизнь её потеряла всякий смысл. Я отвернулась и молча села рядом. Она сделала пару глотков, взяла из вазочки, стоящей на столе печенье, а затем вновь положила его обратно. Наступила тишина, и мне не хотелось её нарушать. Я молча прислушивалась к мерному тиканью настенных часов и смотрела в окно. За окном стояла туманная пелена холодного октябрьского утра. Высоко в небе кружился иссиня-чёрный грач. Он то неспешно махал широкими крыльями, пытаясь поймать поток ветра, то неподвижно парил, описывая концентрические круги.

— А что у вас с Сашей? — вдруг спросила мама.

Воспоминание о Саше, о нашей последней встрече, словно острым ножом, пронзило грудь. От тупой боли я закрыла глаза и проглотила образовавшийся в горле ком.

— Мы расстались.

— Ясно.

Снова наступила тишина.

— Как твоя интернатура?

— Неплохо. Правда, заведующая отделением меня невзлюбила. Хотя, мне кажется, ей вообще мало кто приходится по душе.

Мама с пониманием кивнула и, отпив немного чаю, вдруг спросила:

— Может расскажешь мне что-нибудь об этом Марке?

— А что ты хочешь о нём узнать?

— Всё, что ты захочешь мне рассказать.

Подумав немного, я начала с самого начала. Временами мама была удивлена и озадачена, временами тихо улыбалась, а временами просто слушала, будто впервые по-настоящему знакомилась со мной.

Глава 30

Казалось, год интернатуры будет тянуться вечно. Каждый день заведующая находила всё новые и новые способы, чтобы продемонстрировать мне мою профессиональную несостоятельность и беспомощность. Её методы были хладнокровны и безжалостны: чаще всего она загоняла жертву в угол нескончаемым потоком вопросов, затем, нащупав слабое место, начинала копать глубже и, обнаружив то, что искала, а именно — пробел в знаниях, высмеивала при коллегах, что было крайне неприятно, или при пациентах, что было неприятнее вдвойне. За несколько месяцев интернатуры я узнала больше, чем за все шесть лет учёбы в медицинском. Но моя уверенность в себе стремительно приближалась к минусовой отметке, а я всё больше напоминала жалкое подобие той амбициозной, смелой девушки, которой когда-то была.

От заведующей доставалось не только мне, но и Инге. И хотя подругами нас назвать было весьма сложно, мы оказались по одну сторону баррикад и, чтобы выжить, были вынуждены объединиться, действовать слаженно и по возможности прикрывать тылы друг друга. До самого конца осени Инга была настроена довольно оптимистично: всегда была в бодром, иногда даже боевом расположении духа, часто шутила и выглядела почти счастливой. Но с наступлением зимы как-то резко сдала: под глазами у неё появились чётко очерченные синюшные круги, веки часто были какими-то странно припухшими и красными, словно она украдкой где-то плакала, выглядела она неряшливо, говорила мало, а на вопросы о своём состоянии отвечала сдавленной, вымученной улыбкой.

Я была уверена, что её угнетённое настроение связано с организованным террором многоуважаемой Ольги Геннадьевны и, забывая о собственном безрадостном положении и старых обидах, старалась всячески её подбодрить. Но Инга решительно отклоняла мою помощь, иронично усмехалась и с какой-то надтреснутой болью в голосе говорила, что она в порядке и вовсе в поддержке не нуждается. В конце концов, я оставила её в покое и больше не пыталась клеить пластыри и дуть на ушибленные места своей несостоявшейся подруги. Мы общались редко и лишь по делу, и, как мне казалось, это устраивало нас обеих.

Однажды холодным январским вечером я сидела у Марка с книгой в одной руке, кружкой ароматного горячего кофе в другой и, раздумывая над прочитанным, смотрела в окно. На улице было темно и морозно. Столбик термометра опустился до минус пятнадцати, но со двора доносились многочисленные весёлые голоса заигравшихся допоздна мальчишек.

— Неужели им не холодно? — спросила я сидящего перед компьютером над своей диссертацией Марка.

— Они так увлечены игрой, что не ощущают холода, — ответил он, не глядя на меня, — вот придут домой, тогда почувствуют, как руки заледенели.

— Пойдём и мы на улицу, а?

— В такой мороз? — Марк повернулся и удивлённо посмотрел на меня через очки.

— Ой, ты такой смешной в очках, — я прыснула со смеху, — извини, всё никак не могу привыкнуть, что ты их носишь.

— Я тебе припомню этот смех, — он шутливо погрозил пальцем. — Так ты серьёзно, насчёт прогулки?

— Нет, — засмеялась я, — просто хотела увидеть твою реакцию. В такой мороз меня на улицу калачом не заманишь.

— Меня тоже, ненавижу холод, — буркнул Марк и снова уставился в монитор.

— А знаешь, Инга в последнее время выглядит совсем плохо. Ты извини, что отвлекаю.

— Мне как-то не особо интересно, что там с Ингой происходит, — не поворачиваясь, ответил Марк и несколько раз щёлкнул мышкой, — не понимаю, почему это интересно тебе, после всего, что она сделала.

— Я с ней работаю.

— И что? — Марк резко повернулся. — Она такая сволочь. Я бы на твоём месте с ней вообще не общался.

— Между прочим, благодаря её усилиям мы вместе.

— Мы вместе, потому что иначе не могло быть. Разве нет?

— Ну… я не была бы столь категорична.

— Только не говори, что до сих пор вздыхаешь по Саше.

— Конечно, нет, — ответила я и опустила глаза. — А почему ты так ненавидишь Ингу? Лично тебе она ничего плохого не сделала, к тому же в прошлом вас связывали хоть и недолгие, но отношения.

— При чём здесь отношения? — раздражённо отозвался Марк. — Это было ужасно давно. И я вовсе её не ненавижу, я её презираю.

Я смотрела на Марка, и вдруг внутри меня возник вопрос, я пыталась отбросить его, но он всё рвался наружу, жёг мне горло и крутился на языке. Какое-то ущемлённое чувство собственничества и одновременно женское любопытство подталкивали меня к действию.

— Марк, я ведь у тебя не первая?

— Что ты имеешь в виду?

— За эти восемь лет у тебя ведь были девушки? Ты говорил, что встречался с кем-то.

— Да. Я никогда это от тебя не скрывал.

— Ты же с ними не просто по парку гулял?

— Зачем ты об этом спрашиваешь, Аня? К чему эти вопросы?

— Мне просто любопытно, — в ожидании ответа моё сердце вдруг сжалось. Я задавала вопрос, делала вид, словно ответ будет для меня сюрпризом, но на самом деле знала его наперёд. В глубине души я понимала, что спрашиваю лишь для того, чтобы причинить себе боль, наказать за счастье, которому так безрассудно предавалась все эти месяцы.

— Я уже говорил тебе, что всегда любил только тебя одну, но никогда не утверждал, что все эти годы был монахом.

Укол пришёлся в самое сердце. Откуда-то изнутри поднялась жгучая злость, и теперь я уже не могла остановиться. Меня словно подстрекал неугомонный демон, он безжалостно толкал меня к краю и побуждал прыгнуть.

— И с Ингой?

— Господи, неужели ты не уймёшься? — разозлился Марк.

— Ответь мне.

— Ты правда хочешь это услышать?

— Хочу.

— Да.

Я замолчала и оторопело уставилась на него. Мне захотелось сделать ему больно, оскорбить, отомстить за причинённые страдания. Я язвительно усмехнулась и сказала:

— Выходит, ты просто использовал всех этих девушек. Они, возможно, испытывали чувства, а ты удовлетворял потребность. И после этого ты говоришь, что презираешь Ингу. Знаешь, ей тоже есть за что тебя презирать.

Марк мгновенно побагровел, вскочил с места и отшвырнул стул в сторону. Я вздрогнула от испуга, прижала кружку с кофе к груди и инстинктивно сжалась.

— В чём ты меня обвиняешь? В том, что я человек? Они тоже этого хотели не меньше меня, а испытывал я при этом чувства или нет, их не касается. Что, ты ожидала, что я буду вечно ждать тебя и лить слёзы? Я тоже хотел наладить жизнь, я хотел жить.

— Просто я наивно полагала, что любовь больше похоти.

— Твоя любовь к Саше тоже не выдержала… как ты сказала? Похоти, которую ты испытывала ко мне.

Моё сердце словно разрезали надвое. Я побледнела и обеими руками сжала кружку так сильно, что в пальцах захрустели суставы.

— Это было жестоко, — проговорила я пересохшими губами.

— Ты начала этот разговор, не я.

— Я сожалею об этом.

Марк сел в кресло, снял очки, закрыл глаза и сжал лоб пальцами.

— Прости, это было сказано сгоряча.

— Зато от чистого сердца.

— Давай забудем этот разговор.

— Думаешь, это возможно?

— Надеюсь.

Глава 31

Тёплый летний вечер. Косые солнечные лучи мягко ложатся на землю, разливаясь по траве каштаново-золотистыми бликами. Над головой умиротворяюще шелестят листья. Мы идём по тихой безлюдной улице какого-то незнакомого города. С обеих сторон улица обсажена высокими пирамидальными тополями. Они тянут свои узкие, вытянутые вверх кроны к заходящему солнцу. Лёгкий ветер дружески треплет их по макушке, то и дело переворачивая блестящие тёмно-зелёные листья на внутреннюю сторону, обнажая нежную белёсую пластину. На выщербленном, потрескавшемся асфальте копошатся и чирикают стайки неугомонных воробьёв. Они подлетают прямо к нашим ногам, поднимают вверх свои маленькие головки в атласных коричневых шапочках, с любопытством смотрят нам в глаза, а затем с неожиданной ловкостью взмывают к ветвям и прячутся в густой листве. Мы смеёмся, ищем их глазами и идём дальше. Под тонкой подошвой лёгких туфель ощущаются мелкие камни. Один из них попадает внутрь. Я опираюсь на шершавый ствол тополя, снимаю туфлю, вытряхиваю камень, поднимаю голову и вглядываюсь в светло-оливковую кору. Она кажется такой тёплой, что я прижимаю к ней ладонь, чтобы проверить так ли это. Откуда-то сверху мне на голову падает лист. Я вскидываю голову и вижу, как сквозь ветви сочится медовое солнце, оно заливает моё лицо духмяным, мягким теплом, и мне становится по-детски отрадно.

Возле большого, но уже, по всей видимости, давно заброшенного кирпичного дома с заколоченными неотёсанными досками окнами и высоким полуразвалившимся крыльцом Саша берт меня за руку. Я смотрю на него, он улыбается.

— Знаешь, как я счастлив?

— Нет, — смеюсь я и игриво мотаю головой.

— А вот как, — он подхватывает меня на руки и долго кружит, затем ставит на землю, мы смотрим друг на друга, в наших глазах отражается небо и мелкозубчатая тополиная листва. Я целую его в губы.

— Ты только мой, — шепчу я ему, — всегда будешь моим.

— Всегда.

Я снова целую его и улыбаюсь.

— А помнишь, как мы поехали в лес за грибами и чуть не заблудились.

— Да, — смеётся он, — ты тогда ужасно напугалась.

— Неправда, мы вдвоём были страшно напуганы.

— Нет-нет, я держался молодцом, — Саша улыбается своей такой знакомой беззастенчиво открытой улыбкой.

— Так и быть, напугана была только я. Помнишь, ты тогда пошутил, сказав, что нужно было бросать крошки, чтобы вернуться.

— Помню. А помнишь, ты предложила попрощаться на случай, если на нас нападёт дикий зверь, и мы не успеем сказать друг другу самого важного.

— Да, — смеюсь я, — это было так глупо, но в тот момент я говорила серьёзно.

— Давай попрощаемся сейчас.

— Зачем? Здесь на нас вряд ли нападёт дикий зверь.

— Этого нельзя знать наверняка, — улыбается Саша. — Я хочу сказать самое важное.

— Тогда просто скажи.

— Нет, нужно именно прощаться, тогда слова звучат весомее.

Я смеюсь.

— Раз ты так хочешь, давай.

— Нужно взяться за руки, — он берёт мои руки в свои большие ладони и смотрит в глаза, то телу разливается трепетная нежность. — Аня, для меня нет никого ближе, чем ты. Ты словно часть меня самого. Где бы мы ни были, как бы далеко друг от друга нас ни забрасывала жизнь, даже на расстоянии в тысячи километров, я уверен, что буду чувствовать тебя так же сильно, как чувствую сейчас. Ты моя единственная любовь. Я всегда буду тебя любить.

— И я.

Он целует меня чувственно, до дрожи.

— Прощай, — шепчут его губы прямо возле моих губ.

Открыв глаза, я резко подскочила на кровати. В комнате было темно. Из окна лился оранжевый свет уличного фонаря, в котором плавали огромные хлопья мокрого снега. Я взглянула на часы — 3.55. Осторожно, чтобы не разбудить Марка, я села на край кровати и посмотрела в окно. Подхватываемые ветром снежинки кружились возле лампочки фонаря, словно рой беспокойных мошек.

«Конец марта, а до сих пор идёт снег. Странная весна», — подумала я.

Посидев так ещё немного, я взглянула на спящего Марка. Его широкая обнаженная грудь мерно вздымалась и опускалась, спокойное лицо казалось холодным и почти чужим.

«Неужели он тот самый человек, по которому я сходила с ума долгие восемь лет, воспоминания о котором хранила с таким благоговейным трепетом? Неужели он тот самый человек, любовь к которому я пронесла бы через всю жизнь… если бы… Нет, это не он. Того человека никогда не существовало, кроме как в моём воображении».

Я поднялась с постели и тихо вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. В кухне было темно и холодно. Решив не включать свет, я укуталась в толстый плед, залезла на диван с ногами, прижалась спиной к мягкому подлокотнику и уставилась в окно. Моё сердце ныло от тоски — безнадёжной, мучительной, от тоски по человеку, которого я когда-то любила… А быть может, не переставала любить никогда. Я закрыла глаза, и мои мысли возвратились к воспоминанию о недавнем сне, казалось, губы до сих пор хранили след трепетно-упоительного поцелуя, и по коже пробежала дрожь. В соседней комнате заскрипела кровать, послышался шорох, и вновь всё затихло. Я открыла глаза и посмотрела на дверь. Нет, видимо, Марк просто перевернулся на бок. Только теперь я осознала, что от моей безудержной любви к нему не осталось почти ничего, кроме трогательного, будоражащего воспоминания. Ещё совсем недавно я словно сидела у огромного пылающего костра. Огненные всполохи ненасытно лизали раскалённый воздух, согревая моё озябшее тело, обжигая кожу жаркими поцелуями. Сквозь сомкнутые веки сочился мягкий багрово-алый свет. Он то терялся в непроглядной темноте, то вновь вспыхивал с неистовой силой. Я отдавалась этому теплу и нескончаемой сладостной нежности. Но вдруг на меня дохнул ледяной порыв ветра. Мои руки озябли, я прижала их к груди, подалась вперёд, к полыхающему костру, открыла глаза и увидела, что вокруг клубится непроглядная ночь, а под ногами белеет холодная, едкая зола, больше не способная меня согреть.

Иллюзия всегда оказывается прекраснее реальности, а наши иллюзии были слишком неуклюжими, слишком застарелыми, чтобы трансформироваться. Длинными одинокими вечерами целых восемь бесконечных лет подряд мы представляли, как могла бы сложиться наша жизнь, мы мечтали друг о друге, воображали друг друга. Мы придумали жизнь, которой не было, мы придумали людей, которых не существовало. И, наконец, столкнувшись с реальностью, на какое-то время ослепли от долгожданного счастья, от хмельной, безумной любви, от страсти. Но страсть остыла, хмель прошёл, и мы взглянули в глаза друг друга. Мы смотрели долго, всё пытаясь отыскать в обычном человеке то, что было для нас бесконечно дорого — наши фантазии, но они испарились, оставив во рту лёгкий привкус горечи несбывшихся надежд.

Глава 32

— Аня, я должна рассказать тебе кое о чём, — сказала Инга, когда во время нашего последнего совместного ночного дежурства выдалась пара часов свободного времени, и мы уже собирались лечь немного вздремнуть. — Интернатура заканчивается, через несколько дней квалификационный экзамен, и мы, наверное, больше никогда не увидимся. Я могла молчать, честно признаться, я так и собиралась сделать. Ты, скорее всего, никогда ни о чём не узнала бы и, возможно, счастливо жила в неведении, но меня мучает совесть, я должна признаться в том, что натворила, — ошарашенная этими словами я лишь кивнула, разрешая ей продолжить. — Ты, верно, удивлена, что у меня есть совесть и что она меня гложет, ведь я так ужасно поступила с подругой, — Инга горько усмехнулась. — Просто я ввела ей анестезию, предоставив уйму беспочвенных доводов, почему «можно», а не «нельзя». Я нашла причины, чтобы презирать тебя, ненавидеть, чтобы быть с тобой отчуждённой, а затем грубой и нахальной, и это позволило мне сделать то, чего я хотела. Моя совесть в тот момент не должна была мне мешать и беспокоить своим бесконечным «это неправильно» и «так нехорошо, непорядочно». И она не беспокоила. Но, в конце концов, действие наркоза прошло, грёзы развеялись, и, потеряв всё, я осталась один на один с нестерпимой, изнуряющей болью.

Инга замолкла и опустила глаза, собираясь с духом. Я предчувствовала, насколько тяжело мне будет услышать то, что она собирается сказать, мне хотелось защититься, спрятаться, сбежать, но любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения, и поэтому я, не сдвинулась с места.

— Я любила Сашу с того самого момента, как ты нас познакомила. Это было словно наваждение, я ничего не могла с собой поделать, — проговорила Инга.

— Что?! — от неожиданности и удивления я широко открыла рот и несколько раз глубоко вдохнула, перед тем как смогла произнести ещё хоть слово. — Я даже подумать не могла… Почему ты не сказала мне об этом сразу?

— Я ведь не круглая дура. Для чего бы я стала тебе об этом говорить?

— Мы ведь были подругами…

— Ой, перестань, женская дружба мгновенно исчезает, как только на горизонте появляется мужчина, который нужен обеим. Если бы я тебе рассказала, то сразу же лишила себя возможности отвоевать собственное счастье.

— Вот как ты на это смотришь. Трудно поверить, что человек может быть настолько вероломным.

— Не все люди такие милые и правильные, как ты. Я уж точно не такая.

— Теперь я это вижу весьма отчётливо, — я встала с места и принялась ходить по ординаторской взад вперёд. — Выходит, я рассказала тебе о Марке, а ты использовала его как приманку, чтобы опорочить меня и тем самым попытаться заполучить Сашу.

— Никогда не сомневалась в твоей смекалке, жаль, что смекаешь ты слишком поздно, — насмешливо, с лёгким оттенком ехидства проговорила Инга. — Я сразу поняла, что чувства у тебя остались, и не прогадала, всё вышло так, как я и планировала.

В моей голове вдруг вспыхнуло воспоминание о последней встрече с Сашей и эти его такие непонятные, глупые на первый взгляд слова: «Жаль, что как раньше уже быть не может… Ты не будешь со мной счастлива… Всё изменилось. Дело не в Марке и не в тебе, дело в том, что я подвёл тебя, и теперь ничего нельзя исправить, ничего нельзя изменить». Тогда я не понимала этих слов, но теперь туман начал рассеиваться и меня охватил ужас.

— Только не говори, что ты стала причиной нашего с Сашей разрыва.

Инга посмотрела на меня с жалостью.

— Этого не может быть! Он любил меня, он не мог бросить меня ради тебя! Это безумие! Что ты сделала?

— Он бросил тебя не ради меня, а из-за меня, это разные вещи. Тогда мне казалось, что разницы нет, но я прогадала, поставила на кон всё и проиграла вчистую.

— Господи, да хватит этих глупых прибауток, выкладывай всё немедленно.

Инга горько усмехнулась, подошла к кофейнику, налила себе кофе, села на край дивана и, глядя на стену перед собой, точно она смотрит кинофильм, в котором разворачиваются события недавнего прошлого, начала:

— В тот день, когда мы должны были выселиться из общежития, и у вас с Сашей произошла размолвка, я поняла, что лучшего момента не будет. Я знала, что вечером Саша будет в ужасном состоянии, поэтому купила выпивки и поехала к нему.

— И он тебя впустил?!

— Да. Не сразу, конечно, но, ты же знаешь, я могу быть невероятно настойчивой.

— Я не могу в это поверить.

— Не вини его, я пустила в ход некоторые хитрости, раскрывать их перед тобой не стану, они всё равно особого значения не имеют.

— Ладно, продолжай, — я замотала головой, словно отгоняя назойливую муху.

— Как я и предполагала, он был просто раздавлен: ничего не видящий, отсутствующий, ледяной взгляд, взъерошенные волосы, расстёгнутая на груди рубашка, словно ему нестерпимо жарко, и полное безразличие ко всему происходящему вокруг. Я предложила выпить. Сначала он отказывался, а потом выпил залпом полстакана виски и сразу захмелел. Он начал рассказывать о тебе, о том, как вы познакомились и прочий бред, мне это было неинтересно, поэтому я направила разговор в нужное русло, напомнив ему о Марке. Он выпил снова, потом ещё и опьянел окончательно. Нёс какую-то несусветную чушь, я даже не помню, о чём он говорил. Я начала с ним флиртовать, подсела совсем близко, но он словно не замечал меня. Тогда я взяла инициативу в свои руки и поцеловала его.

— Нет, я не могу это слушать! — вскрикнула я и закрыла уши. — Я отказываюсь в это верить! Этого не может быть. Как ты могла?!

— Я хотела этого больше всего на свете, а ты спрашиваешь, как я могла. Это был мой шанс, и я им воспользовалась.

— Какая же ты сука!

— С этим утверждением спорить не буду, наверно, так и есть. В общем, он был так пьян, что, мне кажется, уже не понимал, целует он меня, тебя или вообще какую-то незнакомую девушку, но это было не столь важно. Тогда я была счастлива. Мы целовались, я начала расстёгивать его рубашку, касаться его груди, он не сопротивлялся. И вдруг я растерялась. Это был момент, которого я ждала слишком долго, и когда он наступил, я испугалась, сама не знаю чего. Я сказала Саше, что вернусь через пару секунд, вышла из комнаты и пошла в ванную. Я просидела там минут пять, а когда вернулась, он храпел, как боров. Мне не удалось его разбудить. Тогда я решила инсценировать то, что собиралась сделать. Так как Саша уже лежал на кровати, особого труда мне это не составило. Я просто раздела его, разделась сама и легла рядом.

— Подожди, я должна это переварить, — сказала я и устремила взгляд в темноту ночи. За окном неторопливо качал ветвями старый разлапистый клён. Происходящее казалось нереальным. Я словно то всплывала на зыбкую поверхность действительности, то вновь погружалась в глубины бессознательного и крепко-накрепко запирала за собой дверь. Мне казалось, что вынести продолжение я просто не в состоянии. Я уже догадывалась о том, что последует дальше, но наверняка, конечно, знать не могла. Повернувшись к Инге, которая сидела на диване, склонив голову и бессмысленно водя пальцем по краю кружки с остывшим кофе, я подумала, что должна дослушать до конца, опустилась на стул возле окна и устало проговорила: — Я готова, можешь продолжать.

Инга резко вскинула голову, будто очнулась ото сна.

— На чём я остановилась? Ах, да. Всю ночь я не сомкнула глаз. Утром Саша проснулся, осознал, что он абсолютно голый, увидел, что рядом с ним лежу я, тоже абсолютно голая, и впал в отчаяние. Я, конечно, надеялась на другую реакцию. Мне было невыразимо больно, но виду я не подала. Я боялась, что он распознает обман, но он так обезумел, что полностью потерял способность мыслить. Он смутно помнил, что мы целовались, а дальше, к моему счастью, не помнил ничего. Конечно, я сказала, что всё было и что это было прекрасно, но положительного эффекта мои слова не произвели. Он схватил свои вещи и выскочил из комнаты, а через полчаса выставил меня за дверь. Но теперь у меня в руках были козыри. Через три недели я явилась к нему и сказала, что беременна.

— Да как тебе в голову пришло такое? Неужели он поверил.

— Сначала не хотел верить, говорил, что срок маленький, ещё трудно что-то определить, но я заверила его, что это правда и он скоро станет отцом.

— Ты же понимала, что обман обнаружится. Тогда зачем?

— За это время он мог полюбить меня, а потом уж какая разница беременна я или нет. К тому же, я надеялась на самом деле в скором времени от него забеременеть.

— Чтобы заполучить мужчину, ты готова была забеременеть от него? Ты хотела привязать его к себе при помощи ребёнка?

— Аня, я так любила его, что готова была руку себе отгрызть, лишь бы он был рядом.

— Боюсь, без руки ты вряд ли была бы ему нужнее, чем с руками.

— Ошибаешься, а как же жалость, чувство вины, чувство долга, в конце концов, ведь именно он был бы причиной моего увечья.

— И на таких чувствах ты хотела выстроить отношения?

— Да, тогда мне казалось, что рано или поздно они всё равно перерастут в любовь.

— И как? Переросли?

Инга долго молчала, потом продолжила, не отвечая на вопрос.

— Когда я сказала о беременности, он пообещал, что будет заботиться о ребёнке и платить алименты, но ни за что не женится на мне. Мне было адски обидно, но надежды я всё равно не теряла. На следующий день он расстался с тобой. Я думала, что теперь всё пойдёт на лад, но не тут-то было. Он похудел, стал бледным и совершенно ко всему безучастным. Вид у него был, прямо тебе скажу, измождённый. Я пыталась привести его в чувства, вернуть к жизни, но это было непросто: часто он не поднимал трубку, не открывал дверь, когда я к нему приходила, а если и открывал, то впускать в квартиру отказывался. К концу ноября он начал интересоваться моей беременностью, так как никаких видимых признаков не было. Я поняла, что заигралась, и дальше тянуть не имеет смысла. В надежде, что он поймёт, какие сильные чувства я к нему испытываю, увидит, что сделала я всё это лишь из-за любви и желания быть с ним, я рассказала ему всю правду.

— Это было явным промахом.

— Да, он впал в бешенство. Я думала, он меня убьёт. Он орал, что из-за меня потерял свою любовь, потерял счастье. Он был в такой ярости… Это было похоже на ад, — Инга замолкла, поднялась с дивана, поставила кружку на стол и, не поворачиваясь ко мне, сказала: — он хотел вернуть тебя, но, когда узнал, что ты с Марком, отбросил эту мысль. Для него твоё счастье было важнее его собственного.

— О том, что я с Марком ты ему рассказала?

— Да.

— У меня есть ещё один вопрос. Лера знала обо всём этом?

Инга замялась:

— Сначала нет, но после выпускного я ей рассказала о своих планах.

— И она тебя поддержала.

Инга кивнула.

— Без поддержки я не смогла бы зайти так далеко.

— Я всегда чувствовала, что есть в твоей подруге некая червоточина. Чутьё меня не подвело, стоило чаще ему доверять.

— Слушай, Ань, прости меня. Я только теперь понимаю, сколько всего натворила, — проговорила Инга, — я ведь и сама счастья не нашла.

— Думаешь, меня это должно утешить или обрадовать?

— Нет, конечно. Но с другой стороны, ты ведь тоже за Сашу не боролась. Теперь ты с Марком. Значит, это была не любовь.

Я бросила на неё полный горечи взгляд и ничего не ответила. Я чувствовала к ней отвращение и в то же время была благодарна. Не сделай Инга всего этого, я никогда не встретилась бы лицом к лицу со своим прошлым, чего я тайно всегда желала, о чём мечтала и чего ждала. Не было бы этих восхитительно-сладостных дней и ночей, проведённых с Марком — человеком, научившим меня жить свободно, страстно, жить, доверяя своим чувствам и желаниям. И наконец, не пережив всего этого, не прочувствовав, я так и не излечилась бы от недуга первой любви. Она продолжала бы жить в закоулках моего истерзанного сердца, то и дело напоминая о себе тоскливым шёпотом воспоминаний, не позволяя отдаваться полностью новым чувствам и жить настоящим.

За окном всё так же спокойно, полулениво, точно в бреду, качался клён, фонари всё так же разбрасывали в стороны оранжевые полосы света, но мне казалось, всё это выглядит по-иному. Мир словно преобразился, в нём появился некий новый, скрытый смысл. Я пыталась охватить взглядом всё окружающее меня пространство, вобрать в себя все звуки, все цвета и недоумевала, почему раньше не замечала столько очевидного.

Глава 33

После признания Инги я не могла не думать о Саше. Чувства к нему вспыхнули с новой силой и начали безраздельно властвовали в моём сердце. Я тосковала по нему и каждый день мечтала о встрече.

И теперь разве могла я обманывать Марка, оставаться с ним и делать вид, будто всё между нами как прежде? Это было бы подло и фальшиво. Но разорвать отношения сейчас, в момент, когда он был столь уязвим и подавлен, когда он был надломлен болезнью отца, страхом его смерти и одиночества, было тоже крайне жестоко. Я отчаянно бросалась от одного довода к другому, от одной мысли к другой, но так и не могла принять окончательного решения. Мне казалось, после всего, что он сделал для меня, после всего, что мы пережили вместе, я не вправе расстаться с ним, я должна забыть Сашу, каким-то образом вырвать воспоминание о нём из сердца. Но неловкие попытки возродить былую страсть к Марку оказались тщетными. Я вновь очутилась на перепутье со сломанным компасом в руках и разрывающимся на части сердцем, одинокая и потерянная.

Мне был жизненно необходим совет, совет человека, которому я могла доверять. И я написала Лене. Она ответила неожиданно быстро. Сообщение было коротким, но в нём я нашла утешение и очередное разрешение судьбы поступать так, как подсказывает сердце.

«Ты не должна никому ничего. Кроме жизни, её ты должна прожить. Вот и всё. Если ты останешься с Марком, не любя его, неужели думаешь, он будет счастлив?» — написала Лена.

Её слова стали для меня откровением. Истина была так очевидна, она лежала на поверхности, а я смотрела во все глаза и не могла её разглядеть.

В день, когда я, наконец, получила сертификат о прохождении интернатуры и мой тернистый путь к профессии врача был завершён, Марк пригласил меня в ресторан, чтобы отметить это событие.

— За тебя! — сказал он, поднимая бокал красного вина, — поздравляю от всего сердца!

Мы сделали по паре глотков и опустили бокалы. Марк молчал, я тоже не знала, что сказать и, почувствовав себя неловко, потупилась, склонила голову и принялась ковырять вилкой стоящий передо мной салат.

— Семь лет жизни, — проговорил Марк. — Не жалеешь?

— Нет, — отозвалась я, подняв на него глаза и тщетно пытаясь отыскать в талой воде прежнюю искру. — Мне нравится моя профессия. Да ты и сам — вечный студент.

— Ты права.

Снова наступило молчание. Марк нетерпеливо поёрзал на стуле и сунул руку во внутренний карман пиджака. Через секунду он протянул мне узкую бархатную коробочку и произнёс:

— Это тебе, в память об этом дне.

Я подняла крышку, внутри лежал серебряный браслет, инкрустированный светло- голубым, точно слеза, топазом.

— Марк, он прекрасен, — я вновь посмотрела в его глаза, они улыбались тепло, по-дружески, словно он был моим братом, — но я не могу принять такой дорогой подарок.

— Почему?

— Нехорошо принимать подарки, когда собираешься уйти.

Марк опустил глаза и стиснул зубы, на его нижней челюсти задвигались желваки. Он сидел неподвижно, словно изваяние, и молчал, а я не решалась нарушить тишину, боясь, оскорбить его чувства.

— Я давно предчувствовал этот момент, — сказал он и посмотрел на меня. В талой воде всколыхнулась печаль, но какая-то тихая, умиротворяющая, словно осень. — Ожидал, и всё равно в груди что-то будто оторвалось и укатилось, теперь уж не отыскать, не увидеть, что именно это было. Странно, но не больно совсем, — Марк протянул мне тёплую ладонь, я вложила в неё свою. Он крепко, почти благодарно сжал мою руку. — Ты оказалась решительнее меня. Признаться, я собирался сделать это сам. Мне казалось, ты остаёшься со мной из жалости. А я меньше всего хотел, чтобы меня жалели, — я опустила глаза, но Марк коснулся моего подбородка. — Я любил тебя так сильно, так страстно, как, наверное, никогда не смогу полюбить. Отчего же наша любовь так быстро иссякла?

— Она длилась девять лет, это не так уж быстро.

— Но из этих девяти лет восемь мы были порознь.

— Возможно, в этом и кроется причина. Мы слишком долго были порознь. Быть может, если бы не было этой разлуки, всё сложилось бы иначе.

— Выходит, судьба сыграла с нами злую шутку, — горько усмехнулся он. — А браслет оставь. Это мой тебе подарок, пусть и прощальный.

— Спасибо тебе, спасибо за всё.

Когда мы вышли из ресторана, на улице уже было темно. Стало прохладно, поднялся сырой, порывистый ветер, он кружился и завывал в узких переулках, точно кого-то потерял и безуспешно пытался отыскать. Над головой клубились низкие, тяжёлые тучи, пахло дождём и городским смогом. Марк быстро снял пиджак, и накинул мне на плечи.

— Позволь, я отвезу тебя домой, погода совсем испортилась.

Я кивнула. Уже возле самой машины, я резко повернулась к Марку и, запинаясь от волнения, проговорила:

— Марк, я любила тебя, любила до безумия. Ты веришь мне? Прости меня, прости, что причинила тебе боль.

— Глупенькая, — улыбнулся он и крепко обнял меня, — я это знаю. Мне не за что тебя прощать. Всё случилось так, как должно было случиться. Иначе быть не могло, и никто в этом не может быть виноват.

Глава 34

Стоя у двери Сашиной квартиры, я никак не решалась нажать на звонок. От волнения руки похолодели и мелко дрожали, в висках шумно пульсировала кровь, а сердце колотилось так сильно, что лёгкий воротничок платья то и дело боязливо вздрагивал.

«Аня, ты должна взять себя в руки, — сказала я самой себе, — успокойся».

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вздохов. Почувствовав, что напряжение начало спадать, я коснулась кнопки звонка и ощутила на её поверхности знакомую выемку. В квартире раздался резкий, дребезжащий сигнал. Через мгновение послышались неторопливые тяжёлые шаги, щёлкнул замок. От радостного предвкушения долгожданной встречи я не могла сдержаться и, широко улыбаясь, уже готова была броситься в объятия. Но дверь распахнулась, и на пороге показался вовсе не Саша, а высокий, тучный незнакомец со светлой косматой бородой, взъерошенными волосами и выразительными голубыми глазами. На нём была растянутая, выцветшая светло-зелёная футболка, домашние спортивные штаны с вытянутыми коленками и мягкие клетчатые тапочки, надетые на босу ногу. Что-то неуловимо-знакомое было в его внешности, но я никак не могла понять, что именно. Улыбка мгновенно спала с моего лица, и я озадаченно уставилась на незнакомца.

— Здравствуйте, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Вы к кому?

— Здравствуйте, — проговорила я с лёгкой подозрительностью в голосе.

Быстро прокрутив в голове, кто это может быть, и не найдя ответа, я отбросила эту мысль и нетерпеливо заглянула за плечо незнакомца, пытаясь взглядом отыскать в квартире Сашу. Его нигде не было. В гостиной на маленьком пушистом коврике, вытянув длинные мохнатые лапы, спал белый кот. Я не сразу узнала в нём спасённого нами Диогена. «Как же он вырос», — удивилась я и снова посмотрела на незнакомца. Он недоумённо разглядывал меня и явно ждал ответа на свой вопрос.

— Я к Саше Князеву, — торопливо ответила я, — он дома?

— Нет, — сказал тот, — он в отъезде.

Я почувствовала разочарование:

— А когда он будет?

— Не раньше чем через год, а то и через полтора.

Эта новость повергла меня в шок. Потрясенная и растерянная, я стояла на пороге квартиры, смотрела внутрь и не могла поверить, что услышанное — правда. Вон там, у стены, стоит маленький журнальный столик, на нём, совсем как прежде, возвышается салатовый абажур миниатюрного светильника, а вон виднеется край дивана, картина на стене, большое зеркало в гостиной и даже Диоген, распростёртый в дремотной неге на полу — всё в точности так, как было раньше. Значит и Саша должен быть здесь. Он не мог уехать так надолго, не мог. От ощущения безнадёжности положения, в котором я оказалась, и разочарования, вызванного крушением радужных надежд, внутри меня начало закипать раздражение, которое необходимо было выплеснуть на виновника моих бед. Так как худую весть принёс незнакомец, он автоматически стал виновником, и я с остервенением набросилась на него:

— А кто вы такой? Что-то я не могу вас припомнить!

— Мы на самом деле никогда не встречались, — спокойно ответил он, — я младший брат Саши, Даниил. Саша позволил мне пожить в его квартире, пока он будет в отъезде. А как вас зовут? Я могу передать Саше, что вы приходили, мы с ним часто связываемся.

Раздражение спало так же быстро, как и поднялось. Я почувствовала вялость и безразличие.

— Аня, — ответила я.

— Аня Снегирёва? — оживился мой собеседник.

— Да.

— Очень приятно, — Даниил горячо пожал мне руку, — Рад знакомству! Саша много рассказывал о тебе.

— Мне тоже приятно, — вяло проговорила я. — И не нужно передавать Саше, что я приходила, это ни к чему.

Он кивнул.

— Может пройдёшь?

— Зачем? — я удивлённо приподняла бровь и вопросительно посмотрела на Даниила.

Он пожал плечами:

— Да так, поболтать.

— Нет, спасибо, — я уже собиралась уходить, но на мгновение задержалась. — А куда он поехал?

Даниил запустил пятерню в косматую копну волос, почесал голову, затем облокотился на косяк двери:

— Может, всё-таки пройдёшь, сдаётся мне, разговор может затянуться.

Подумав, я согласилась и шагнула в квартиру. В нос ударил знакомый аромат Сашиного парфюма, от воспоминаний у меня закружилась голова, и я еле удержала равновесие.

— Он поехал в Африку, в Сомали, — проговорил Даниил. — Саша давно туда собирался. Там какой-то волонтёрский проект… он работает в клинике. Почти все свои сбережения на это потратил, машину даже продал. Пару месяцев назад закупил вакцины, какое-то медицинское оборудование и всё туда отправил, а потом и сам улетел.

— Да, он хотел поехать в Африку, — медленно проговорила я. Мгновенно меня охватил безотчётный страх за его жизнь. Сомали одна из самых опасных стран мира. Пираты, перманентная гражданская война, террористические атаки, эпидемии малярии, жёлтой лихорадки — и это далеко не полный список опасностей, поджидающих туриста или волонтёра в данной стране. Почему он отправился именно туда? Почему Сомали? Когда Саша рассказывал мне о своей мечте, я даже не удосужилась спросить, куда именно он собирается. Тогда меня в первую очередь волновало, женится ли он на мне, а после вся эта затея показалась далёкой и неосуществимой и потому не вызвала тревоги. Но теперь он там, в неприветливой, жестокой, опасной стране помогает людям, которые способны в любой момент отнять его жизнь.

— Почему он поехал в Сомали? Можно же было выбрать страну с более спокойной политической обстановкой! — в паническом ужасе воскликнула я.

— Не знаю, — Даниил безнадёжно развёл руками, — он так решил.

— Неужели некому было его отговорить? Неужели никому не было дела до того, куда он отправляется? А что ваши родители? Почему они его не остановили?

— Он никому ничего не говорил. Родители узнали, когда уже всё было закуплено, отправлено, перелёт оплачен и через два дня ему нужно было лететь. Он заехал к нам, чтобы попросить меня пожить у него, присмотреть за Диогеном. Сказал, что приедет через год или полтора. Мама плакала, просила не ехать. Но он пообещал, что с ним всё будет в порядке, отдал мне ключи и ушёл.

Я долго молчала, пытаясь прийти в себя:

— Ты сказал, что вы связываетесь, как он?

— Говорит, что работы очень много. В городе опасно, разруха, голод.

— Тогда быть может, он приедет раньше назначенного срока?

— Не думаю. Кажется, он чувствует себя нужным, думает, что делает что-то важное… Поэтому боюсь, как бы эта поездка не затянулась ещё на пару лет.

Его слова испугали меня.

— Ты не знаешь, как называется проект? — спросила я.

— Ох, сейчас вспомню, — Даниил зажмурился и постучал себя по лбу. — Я не помню названия проекта, но знаю, что он работает в обществе Красного Полумесяца, в столице Сомали Могадишо.

— Ясно. Спасибо, — задумчиво проговорила я.

— Да не за что.

— Ну, мне пора. Извини, что побеспокоила.

— Так мне не говорить Саше, что ты приходила? Ты уверена?

— Нет, не нужно, незачем его беспокоить.

Даниил кивнул.

— Счастливо, — улыбнулся он.

—Счастливо, — ответила я и вышла в полутёмный подъезд; дверь закрылась, щёлкнул замок. Мне вдруг нестерпимо захотелось домой в мой родной город, где всё так знакомо и привычно. Мне захотелось скрыться от опасений, тревог, жизненных неурядиц в уютном семейном гнезде, погреть руки у тёплого семейного очага, взять передышку, надышаться воспоминаниями безмятежного детства и в них отыскать силы, чтобы жить дальше.

Через два дня я купила билет до Бреста, села в поезд и отправилась домой. После всего, что случилось за этот год, мои отношения с родителями уже не могли стать прежними, но теперь они устраивали обе стороны. Родители примирились с моим образом жизни и моим правом принимать самостоятельные решения. Мама звонила редко, приезжали они с отцом ещё реже и никогда не расспрашивали о личной жизни, если я сама не хотела им что-то рассказать. Я же старалась с ними не спорить, уважала их мнение и, если считала нужным, прислушивалась к советам.

Дома я не была уже больше полутора лет, поэтому, когда увидела в окне поезда приближение светлых каменных стен Брестского железнодорожного вокзала, сердце подпрыгнуло от радостного возбуждения и нетерпеливого предвкушения долгожданных встреч. На платформе было людно, шумно и пахло гарью. Пробираясь сквозь толпу галдящих обнимающихся людей, я искала глазами папу, который должен был меня встретить, но его нигде не было. Неожиданно кто-то схватил меня за плечо.

— Аня! Ну куда ты ринулась, я же сказал, что буду на платформе встречать.

Я обернулась и увидела улыбающееся лицо отца. Он крепко обнял меня, и мы направились к выходу.

— А где мама?

— Ждёт в машине. Ты же её знаешь, она не любит вокзалы, — он пристально посмотрел мне в лицо. — Ну, рассказывай, пока мамы рядом нет, каким ветром тебя к нам занесло.

— Просто захотелось домой.

— Всё нормально у тебя, дочка?

Я всегда любила отца. Он был строгим, но справедливым и поддерживал меня намного чаще, чем мать. Когда-то мы хорошо ладили и весело проводили время вместе, но теперь былая связь истончилась, стала еле уловимой, и мне больше не хотелось раскрывать ему свои тайны.

— Да, пап, всё хорошо, — ответила я.

— Тогда идём, мама, наверное, уже заждалась. Соскучилась она по тебе крепко.

Дома было, как всегда, спокойно и тепло. За ужином мы шутили и смеялись, а потом, совсем как прежде, развалившись на диване, смотрели телевизор и громко дискутировали на политическую тему. Домашняя атмосфера расслабляла напряженные до предела нервы, заживляла кровоточащие душевные раны. В тот вечер я беззаботно уснула в своей постели. Мне казалось, будто я вновь стала ребёнком, и у меня нет никаких хлопот, кроме как резвиться на зелёной лужайке перед домом да играть с подружками.

Утром я встала рано. В доме был полумрак и оглушительная тишина. Родители ещё спали. Я быстро натянула шорты, лёгкую клетчатую рубашку, сделала себе пару бутербродов, сунула их в сумку и выскочила на улицу. На востоке только-только начинало розоветь небо, показался ослепительно-яркий край солнца, и по дорогам хлынули огненно-золотые лучи. Утренняя прохлада приятно освежала, бодрила. Воздух был насыщен пьянящим ароматом диких роз и мяты. Я прошла к остановке и села в автобус, идущий за город. Всю дорогу я не думала абсолютно ни о чём, смотрела в окно, ловила взглядом каждую мелочь, наслаждалась мерным покачиванием автобуса и его однообразным гулом, ощущала, как на кожу ложится ласковое тепло просыпающегося солнца, и тихо улыбалась.

Выйдя на конечной остановке, я не спеша двинулась к возвышающейся посреди зелёного луга заброшенной водонапорной башне. Высокая трава приятно щекотала ноги. Ветер качал тонкие малахитовые стебли, подхватывал сладкий аромат диких цветов и, словно игривый щенок, мчался к желтовато-синим волнам обмелевшей от засухи реки. Подойдя к входу в башню и осмотревшись, я почувствовала, как у меня засосало под ложечкой и неожиданно ёкнуло сердце. Время здесь будто остановилось, я словно попала в прошлое, когда была ещё школьницей и впервые приехала сюда с Марком.

Всё вокруг было неизменно: щербатая кладка красного кирпича, тёмный пустой проём-вход с ярко-оранжевыми зазубринами отколотых кирпичей, давно прохудившаяся черепичная крыша, узкие незастеклённые окна, из которых любопытно проглядывала густая чернота, и неизбежное, гнетущее ощущение запустения. Я шагнула внутрь, под ногами заскрипели мелкие камни и осколки кирпичей. За последние годы в башне побывало немало посетителей: на стенах красовались яркие граффити, а на песчаном полу валялось множество пластиковых бутылок, жестяных банок из-под колы и пива, окурков и прочего мусора. Я подняла голову вверх и крикнула. От стен отразилось и постепенно затихло эхо. Сделав несколько шагов по запыленным ступенькам винтовой лестницы, я остановилась, прижалась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Воспоминания хлынули бурным потоком. Казалось, Марк и теперь держит меня за руку, подбадривая весёлой улыбкой, а в глазах его плещется холодная талая вода. Усилием воли открыв глаза, я продолжила восхождение. Вверху возле окна, громко крича, сновали ласточки, где-то вдалеке успокоительно шумела роща. Я сделала последний шаг и оказалась возле проёма. Тёплый летний ветер потрепал мои рыжие волосы и рассыпал их по плечам. Впереди простирался необъятный простор, колыхалась шумливая роща, серебристой лентой вилась узкая река.

Я открыла сумку, достала свёрток из коричневой бумаги и принялась осторожно его разворачивать. В складках измятой бумаги показались сухие соцветия черёмухи. Я поднесла их к лицу и вдохнула горьковато-сладкий аромат. Вспыхнули воспоминания: ветер яростно рвёт усыпанные белыми цветами ветви старого дерева, оно страдальчески скрипит, сбрасывая на землю белоснежные лепестки, прикосновение тёплых рук и эти глаза, полные талой воды. Я взяла сухие цветы в руки, на ладонь посыпались мелкие, скрученные желтовато-матовые лепестки. Сжав ладонь, я начала медленно растирать цветки между пальцами. Соцветия мгновенно превратились в мелкую светло-жёлтую труху. Ветер подхватил невесомые пылинки, они закружились над моей головой и выпорхнули в окно. Пыль сухих соцветий долго висела в воздухе, медленно спускаясь на сочную траву умывающегося солнцем луга.

Я смотрела на парящие в воздухе лепестки, и с каждой секундой мне становилось всё легче и свободнее, словно вместе с ними моё сердце покидали призраки давно прошедшего.

«Вот и всё, — сказала я шёпотом, — прощай, моя любовь».

Стоя там, возле окна заброшенной башни, я впервые за много лет почувствовала, что моё сердце свободно от любви к Марку Громову, свободно от мучительных терзаний, от томительной печали, от раздирающих душу воспоминаний. Теперь воспоминания стали светлыми, согревающими, они больше не причиняли боли.

Мой разум вдруг обратился к Саше. Любовь с новой силой обожгла сердце, и где-то в глубине заныла неизбывная тоска: «Я не хочу больше ждать, не могу ждать. Я должна ехать к нему. И даже если нужно будет спуститься за ним в самое пекло, я это сделаю. Где он, там и я».

Глава 35

Самолёт приземлился в аэропорту Аден Адде в столице Сомали Могадишо, и я впервые вдохнула воздух другого континента, воздух Африки. Он обжег мои лёгкие нестерпимым жаром, и в первый момент я думала, что задохнусь. Солнце нещадно жгло мою светлую кожу, заставляя прятать её под двойным слоем лёгких цветастых платков. Я огляделась. Прямо у трапа стояли два вооруженных автоматами чернокожих солдата и светлокожий мужчина с густой рыжей бородой в каске и бронежилете. Я была единственной белой в самолёте, поэтому, сразу завидев меня, он начал интенсивно махать рукой.

— Здравствуйте! — поприветствовал меня незнакомец по-английски. — Я Джон — ваш проводник, а это, — он указал на солдат, — Аббас и Вахид — наши телохранители.

— Добрый день, Джон, приятно познакомиться, — я с чувством пожала ему руку. —Добрый день, Аббас, Вахид, — я кивнула солдатам, они ответили холодным кивком. — Меня зовут Аня, — я с опаской посмотрела на громко переговаривающихся солдат. Автоматы в их руках вселяли в меня ужас, мне захотелось обратно в самолёт.

— А разве телохранители так уж необходимы? — полушёпотом спросила я Джона.

— Вы же, я надеюсь, не на курорт летели, — рассмеялся он, — если не хотите в первый же день поймать пулю, то, конечно, телохранители необходимы. Аэропорт — самое безопасное место в Могадишо, видите, — он указал на груду тёмных мешков, — это мешки с песком. А вон в той стороне убежища, а это броневики солдат Африканского союза. Здесь уйма полицейских и солдат, так что здесь с вами вряд ли что-то случится, но когда выйдете в город, никто не гарантирует вам безопасность. В машине я дам вам бронежилет, всегда надевайте его, перед выходом на улицу. Вы русская?

— Беларуска.

— Знаете арабский?

— Нет.

— Жаль, он здесь пригодился бы, — Джон покачал головой. — Хотя здесь есть местные, немного владеющие русским, так что он вам тоже может пригодиться. Идёмте, не будем терять времени.

Я шла за ним, словно во сне; рядом, громко шаркая сапогами, шагали вооруженные солдаты. От них разило потом. Меня начало мутить. Казалось, что я нахожусь за гранью действительности, всё это лишь страшный сон, я скоро проснусь, и пугающие картины растворятся в свете восходящего солнца, словно мираж.

— Ваш бронежилет, наденьте сразу, — сказал Джон, протягивая мне тяжёлую чёрную безрукавку, как только мы подошли к видавшему виды внедорожнику. — И садитесь сзади, там безопаснее.

Я разместилась на заднем сидении посередине, с одной стороны от меня сел Джон, с другой Аббас. Он высунул в окно автомат, развалился, вытянув ноги в истоптанных нечищеных сапогах, и, прищёлкнув языком, стал напевать какую-то неизвестную мне мелодию. Вахид сел за руль. Машина тронулась, поднимая клубы долго не оседающей жёлто-оранжевой пыли. Мы ехали по ухабистой, изрытой ямами дороге. Мотор ревел так громко, а трясло нас так сильно, что переговариваться не было никакой возможности, поэтому мы ехали молча. Когда внедорожник, наконец, выехал в город, я отчётливо осознала, что нахожусь на войне: полуразрушенные изрешечённые пулями здания, блокпосты и укрепления, охраняемые миротворцами, беспрестанно патрулирующими улицы на огромных бронированных автомобилях, палаточные городки беженцев, убогие полуразрушенные дома, худые, измождённые жители.

«Зачем я здесь? — Крутилось в моей голове. — Это место не для меня. А вдруг меня убьют? А вдруг какой-нибудь террорист-смертник подорвёт себя рядом с нашей машиной прямо сейчас? Боже, я хочу жить! Зачем я приехала сюда?»

В панике я оглядывала город расширенными от ужаса глазами и не могла поверить, что приложила столько усилий, чтобы попасть сюда. У меня ушло несколько месяцев на то, чтобы найти клинику, в которой работает Саша, связаться с руководителем волонтёрского проекта, договориться, чтобы войти в состав волонтёров, что оказалось крайне непросто, найти достаточную сумму денег, оформить визу, сделать прививки, купить билеты и пережить ужасно долгий, утомительный перелёт. К тому же, мне нужно было придумать правдоподобную историю для моих родителей, которая объясняла бы, куда и зачем я уезжаю так надолго. Рассказать им правду было немыслимо: они или не пустили бы меня, или извелись бы в ожидании вестей и моего приезда. И вот я здесь бледная, испуганная, утратившая всякую решимость и силу духа.

— Смотрите, — крик Джона вернул меня к реальности, — видите вон там маленькое, низкое, похожее на сарай здание с рисунками на стене? Это магазин. У них здесь принято на стенах магазинов делать иллюстрации всего, что там продаётся, — мой спутник пристально посмотрел на меня, на его лице отразилось сочувствие. — Вы напуганы. Я понимаю ваши чувства. Все мы были напуганы в большей или меньшей мере, когда приехали сюда. Вы привыкнете, обещаю.

В скором времени наш внедорожник остановился возле массивных металлических ворот, накрытых внушительного размера белым треугольным козырьком, под которым была табличка с ярко-зелёными буквами «Отель Сахафи». Ворота вели в небольшой дворик двухэтажного выбеленного здания, ограждённый высоким бетонным забором с узорчатой бело-голубой верхней частью. Возле забора, неспешно размахивая длинными перистыми листьями, росли тонкие, приземистые пальмы.

Солдаты быстро выскочили из машины и вышли на песчаную дорогу, держа автоматы наготове. Я уже собиралась пойти за ними, как из-за угла на всей скорости выехал сплошь покрытый грязью внедорожник, он резко затормозил у ворот отеля, подняв клубы едкой пыли. Из него выпрыгнули вооруженные до зубов чернокожие солдаты, один из которых вышел на дорогу, двое других направились к воротам. Я инстинктивно съёжилась, от страха у меня пересохло в горле, губы стали бледными и сухими.

— Не бойтесь, — проговорил Джон, коснувшись моей руки, и улыбнулся, — это наши волонтёры в сопровождении телохранителей. Пойдёмте, я вас познакомлю.

Я медленно вышла из машины. От недавно пережитого ужаса колени мои подкашивались, ноги отказывались идти. Я встала возле двери, опёрлась на неё и посмотрела в сторону подъехавшего внедорожника. Из него вышел темнокожий мужчина средних лет, он был плотного телосложения, высокого роста и двигался легко, словно кошка.

— Это Марсель, он первоклассный хирург. Работает волонтёром в нашей клинике уже два года, — сказал Джон, легко выпрыгивая из машины и махая ему рукой. — Пойдёмте, я представлю вас ему.

Я сделала шаг. Из машины вышел ещё один пассажир. Увидев его взъерошенные светлые волосы, горделивую, прямую осанку, я задохнулась от охватившего меня волнения.

— Саша! — хриплым голосом прокричала я. — Саша! Саша!

Он круто повернулся и, увидев меня, пошатнулся, словно пьяный, затем сделал несколько шагов вперёд и остановился. Он стоял неподвижно, будто увидел привидение, лицо его было совсем бескровным, а дыхание частым и прерывистым. Я бросилась к нему и упала в объятия. Его руки крепко обхватили моё тело и прижали к себе.

— Сашенька, любимый мой, — шептала я, по щекам струились слёзы.

— Это не можешь быть ты… Я не могу поверить, — Саша отстранил меня от себя, — как ты здесь оказалась?

— Долго рассказывать.

— Девочка моя, зачем ты сюда приехала? — он вытер слёзы с моих щёк.

— У нас должен быть ещё один шанс. Где ты, там и я, помнишь?

Саша горько улыбнулся:

— Это место не для тебя, не для нас. Если ад существует, то он здесь. Ты должна уехать, немедленно.

Я выпрямилась, в моих глазах вспыхнула решимость.

— Как-то ты сказал мне, что если ты рядом, мне нечего бояться. Так что, пока ты будешь здесь, здесь буду и я.

— Ты даже представить себе не можешь, что здесь за жизнь, её почти нет. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится.

— Но ты же здесь, значит, здесь моё сердце. Как думаешь, долго может прожить человек без сердца?

Саша пристально посмотрел мне в глаза:

— Где твои чемоданы?

— В машине.

Он взглянул на Джона, который стоял на дороге в какой-то странной оторопи и во все глаза смотрел на нас. Его поза, выражение лица, сбившаяся на бок каска — всё говорило о состоянии крайнего замешательства и недоумения.

— Джон тебя сопровождал? — спросил Саша.

Я кивнула.

— По-моему, он сильно озадачен, тебе так не кажется?

Взглянув на Джона, я сразу же отвернулась и прыснула со смеху. Его вид был настолько комичен, что сдержаться было невозможно.

— Подожди меня здесь, я сейчас вернусь, — сказал Саша и направился к моему сопровождающему. Они о чём-то быстро переговорили, Саша вытащил из машины мой чемодан, пожал Джону руку и зашагал ко мне.

— Ты будешь жить со мной в одном номере, так безопаснее. И теперь я курирую твою деятельность, так что ты должна выполнять только то, что говорю я.

— Так точно, командир, — я улыбнулась.

— Ты, верно, сильно устала. Пойдём, я провожу тебя в номер.

Выцветшие обои, большой лакированный платяной шкаф с антресолями, кривыми ручками и длинной светлой царапиной на средней дверце, двуспальная кровать на деревянных ножках, накрытая полосатым пледом, маленькая прикроватная тумбочка с покосившейся дверцей и стареньким вентилятором наверху, пара табуреток, пара розеток да окно, закрытое ажурной решёткой, — вот вся обстановка номера Саши, в котором мне предстояло жить ближайшие несколько месяцев. Из-за решёток на окнах освещение в номере было тусклым, но в то же время приятным мягким. Стояла нестерпимая жара, и Саша сразу же включил вентилятор. Он громко задребезжал, но вскоре поутих и монотонно гудел в своём углу, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Я почувствовала сильную усталость. Всё тело ныло, голова буквально раскалывалась на части. Я упала на постель и закрыла глаза.

— А ты здесь живёшь, как буржуй, — засмеялась я, не открывая глаз.

— Почему? — недоумённо спросил Саша.

— У тебя двуспальная кровать.

— А, это, — он улыбнулся, — просто не было свободных одноместных номеров.

— Но здесь нет кровати для меня, как мы будем выходить из этого положения?

— Боюсь, придётся спать вместе. Тебя это смущает?

— Смущает? — я лукаво улыбнулась. — Нисколько. Меня устроит всё, что ты предложишь.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты здесь, так близко. Мне кажется, это сон, всё это не может быть явью. Пожалуйста, не давай мне просыпаться подольше… Я так соскучился.

Я села на постели и взглянула на Сашу. Внутри поднялась буря чувств, которым слишком долго не давали выхода. Мне хотелось броситься ему на шею, целовать его губы, глаза, колючие, давно не бритые щёки, но что-то останавливало меня.

— Это не сон. Больше мы никогда не расстанемся… Если только ты этого тоже хочешь.

— Хочу ли я? — Саша отвернулся и шагнул вглубь комнаты. На его лицо легли тени узорчатой решётки. — Я повёл себя, как полный кретин, и потерял то, что было мне дороже жизни, а когда захотел вернуть, было уже слишком поздно, — он снова повернулся ко мне. — Ты обо всём знаешь, верно?

— Да, — тихо ответила я.

Он обхватил голову руками и приглушённо застонал, затем быстро выпрямился.

— Раз ты здесь, ничто теперь не заставит меня отпустить тебя вновь.

Саша стремительно приблизился ко мне; не отдавая себе отчёта, я поднялась на ноги и припала к его губам. Ощутив его запах, такой знакомый, родной, я прижалась к нему ещё сильнее. Он лихорадочно целовал мои губы, щёки, шею. Его руки и тело дрожали от возбуждения. Мы оба ощущали прилив желания, оно поглощало наше сознание, как неукротимые волны бушующего океана поглощают мелкие суда, погребая их в толще неистовой, первозданной стихии.

— Я люблю тебя, — шептал Саша, — как же я истосковался по тебе, по твоим губам, твоему запаху, твоему, взгляду, голосу… Наверное, я обезумел от тоски.

Его горячие поцелуи обжигали мою кожу. Я потянулась к ремню его светлых брюк, звякнула бляха. Саша посмотрел в мои глаза, и в его взгляде я увидела вожделение — страстное, первобытное. Я крепче прижалась губами к его бесстыдно-жадным губам и принялась расстёгивать мелкие пуговицы на его рубашке. Я чувствовала, как участилось его дыхание, как часто билось его сердце, как крепкие руки скользили по моей спине и бёдрам, ещё сильнее притягивая меня к себе.

— Я никогда не переставала тебя любить, — задыхаясь, прошептала я. — Никогда.

Мы проснулись на заре, когда огромное африканское солнце только показалось над краем горизонта. В нашу дверь громко и отчаянно барабанили чьи-то кулаки.

— Алекс! Алекс, проснись! Ты нужен срочно! — кричал голос за дверью на ломаном английском.

— Что случилось? — крикнул в ответ Саша. Он сразу вскочил с кровати и двинулся к двери, на ходу натягивая брюки.

— Теракт! Несколько смертников подорвали себя недалеко от нашей клиники. Поторопись, нет времени!

Я видела, как лицо Саши побелело, как быстро он поджал губы, как яростно сверкнули его глаза.

— Разыщи Джона, — сказал он мне, быстро заправляя рубашку в брюки и застёгивая ремень, — он тоже живёт здесь, в 26 номере. Езжайте в клинику, там будет нужна помощь.

Меня охватила бессознательная тревога.

— Не уезжай, мне страшно.

— Не бойся, — Саша поцеловал меня в губы, — со мной всё будет в порядке. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. Возвращайся ко мне.

Саша вышел за дверь, и я вдруг остро ощутила одиночество и страх. Быстро вскочив с кровати, я подбежала к окну в надежде увидеть, как он будет садиться в машину, но окна выходили в небольшой цветочный сад, и рассмотреть что-либо было невозможно.

«Нужно найти Джона, — подумала я, — он не должен уехать без меня».

Быстро натянув брюки цвета хаки и свободную белую рубашку, я вышла в коридор, чтобы найти номер 26. Как только я постучала, за деревянной дверью, покрытой растрескавшейся от жары и времени коричневой краской, послышался звук шагов, ржаво скрипнул замок, и дверь открылась. На пороге стоял Джон с помятым после сна лицом, припухшими веками и всклокоченной бородой.

— Доброе утро, — сонно проговорил он.

— Вы слышали про теракт?

— Да, нужно как можно скорее ехать в клинику.

— Я поеду с вами.

— Конечно, — Джон кивнул и посмотрел на часы, — сейчас пять тридцать утра, в шесть будьте готовы.

Я кивнула, отвернулась и быстрыми шагами направилась к своему номеру. Мои колени и руки тряслись, сердце колотилось как сумасшедшее, на лбу проступили капли пота.

«Нужно успокоиться, взять себя в руки, — твердила я, — нужно подумать о чём-то другом».

Со вчерашнего обеда я ничего не ела, но, как ни странно, голода не чувствовала. Тем не менее, решив хотя бы через силу затолкаться в себя немного сухофруктов, припасённых на всякий случай ещё в Минском аэропорту, я уселась на кровать, разорвала пакетик и принялась медленно жевать. Покончив со своим скудным завтраком, я умылась, причесалась и снова села на кровать. Было около пятидесяти минут шестого. Вдруг в дверь постучали.

— Анна, вы готовы? — это был Джон.

— Да, — нервно вскочив с кровати, крикнула я и быстро вышла в коридор.

Мы сели во вчерашний внедорожник, но сопровождали нас уже трое солдат. Один из них бросил в багажник пулемёт и, громко хлопнув дверцей, сел на переднее сидение. Мы ехали очень быстро, машина то и дело подскакивала на ухабах и рытвинах дороги, подбрасывая нас почти к самому потолку. Через несколько минут мы были возле клиники — невзрачного, обветшалого, изрешечённого пулями одноэтажного здания. Стены были выкрашены в салатовый цвет, окна казались чересчур маленькими и располагались сверху, ближе к крыше. Возле здания валялись битые кирпичи, осколки штукатурки и краски… здесь же было бесчисленное множество людей. Они лежали на носилках, стояли, сидели на земле, смирно ждали своей очереди или стонали, отчаянно призывая на помощь. Везде, куда ни глянь, была кровь, боль, слёзы и нечеловеческие страдания. На секунду я закрыла глаза, затем сжала кулаки и вышла из машины.

За первый час меня стошнило два или три раза, но со временем я научилась отключаться и ничего не чувствовать. Мы работали безостановочно до самого вечера, но количество раненых не уменьшалось. Они лежали на железных кроватях, на полу, в коридоре, прижимались к холодным, выкрашенным зелёной масляной краской стенам. Я старалась не думать о них, не думать о том, что произошло там, в паре километров от нас, не думать о том, что происходит там сейчас, иначе я сошла бы с ума. Каждые полчаса я поднимала голову и искала глазами Сашу, но его нигде не было. Я вновь возвращалась к разорванным, кровоточащим ранам и бесстрастно делала свою работу. К концу дня перед моими глазами плыли красно-зелёные круги, мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание.

— Мисс, вам нужно отдохнуть, — сказал мне проходивший мимо чернокожий врач в белом халате, испачканном кровью от груди до самого подола. Он коснулся моей руки. — Вы слышите меня? Вам нужно выйти на воздух.

Я послушно, словно безвольное, затравленное животное, поднялась на ноги и вышла на улицу. Во дворе клиники людей стало значительно меньше, я с облегчением выдохнула и расслабилась.

В конце дороги показался внедорожник, он мчался на всей скорости, поднимая тучи невесомой жёлтой пыли, мотор гудел, рессоры жалобно скрипели. Как только он подъехал и остановился возле ворот, с переднего сиденья соскочил Марсель. Он бросился к входу и ошалело закричал стоящим там санитарам:

— Носилки, скорее! Волонтёр серьёзно ранен! Живее, живее, пошевеливайтесь!

Санитары скрылись в тёмном проёме дверей. Я бессознательно подалась к внедорожнику. В голове гулко стучала кровь. Вынесли носилки. Один из санитаров нечаянно зацепил меня плечом, я пошатнулась и чуть не упала. Дверца внедорожника открылась, на заднем сидении лежал человек, на нём были светлые брюки и голубая рубашка, рубашка была залита багровыми пятнами крови.

— Осторожнее! — кричал Марсель. — Переносите осторожно!

Санитары подхватили человека и аккуратно положили на носилки. Белокурая голова закачалась и замерла. Плотно сжатые побелевшие губы шевельнулись, веки вздрогнули и вновь плотно прикрыли глаза.

— Саша! О боже, нет! — из моей груди вырвался душераздирающий вопль. Я ринулась к носилкам, расталкивая санитаров. — Что с ним? — вопрошала я склонившегося над Сашей Марселя.

— Пулевое ранение в грудную клетку. Потерял слишком много крови.

— Как это произошло?

— Алекс снял бронежилет. Началась перестрелка.

Из моих глаз полились слёзы. Я склонилась над возлюбленным и горячо поцеловала его сухие губы. Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня затуманенным взором.

— Аня, — прошептал он, — люблю тебя.

— Не прощайся! — требовала я. — Не смей со мной прощаться! Всё не может вот так закончиться!

— Не может, — проговорил Саша, еле шевеля пересохшими губами, — мы обязательно встретимся, если не здесь, то в раю.

— Я не верю в рай.

— Значит в следующей жизни.

Носилки подняли и понесли внутрь. Я сделала несколько шагов, следуя за ними.

— Люблю тебя, — проговорила я.

— Люблю… всегда, — услышала я слабый голос Саши.

Я просидела возле операционной всю ночь. Нестерпимая боль разъедала мои внутренности, обжигала глаза, пожирала разум. Я силой стискивала зубы, чтобы не закричать, я сжимала кулаки, и мои ногти впивались в кожу, оставляя на ладонях кровавые следы, я падала на колени и безостановочно рыдала, а когда слёзы высыхали, ходила из угла в угол, как запертый в клетку зверь, не находя себе места.

Когда начало светать, я вышла на улицу. Свежий воздух ударил мне в лёгкие. Я прикрыла глаза горячими красными веками и замерла. Невдалеке шумела листьями одинокая низкорослая пальма, и этот шелест показался мне таким тоскливым, пронзительным.

— Анна? — спросил голос за моей спиной.

— Да, — ответила я. Это был Марсель. Его лицо казалось усталым и измученным. Он положил руку мне на плечо и крепко, почти сочувственно его сжал.

— Алекс будет жить. Опасность позади. Он всё ещё очень слаб, но состояние стабильное.

От счастья у меня вновь брызнули слёзы. Я пожала его руку и рассмеялась. Он тоже улыбнулся и посмотрел на восход.

— Не устаю любоваться рассветом, — произнёс он, — я видел рассветы, наверное, уже сотню раз, но ни один из них не был похож на предыдущий.

— Вы правы. Для меня этот рассвет самый долгожданный, — ответила я.

Content

Сухих соцветий горький аромат
Ирина Вячеславовна Зорина

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35