Отсчёт пошел!

Игорь Фёдоров

© Игорь Фёдоров, 2019

ISBN 978-5-0050-6536-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ловец мечты-2

— Однажды я поймал мечту президента, — поделился наставник, — только не нынешнего, а предыдущего.

— Да ну! — не поверил я.

— Точно говорю!

— Мечты президентов, канцлеров и премьер-министров водятся в океанах, или, в меньшей степени, в морях, — отрапортовал я.

Мой испытательный срок подходил к концу, оставался один день и я был готов к всевозможным провокациям и проверкам. С какой бы симпатией к тебе ни относились, друзей у тебя здесь нет. Спрашивают, как со знающего.

— Большие мечты глав государств именно там и водятся, — согласился наставник, — а мечты малых размеров? Кстати, какие это мечты?

— Индивидуальные, личные, не влияющие на интересы страны, государства или республики. Обычно затрагивают ареал семьи и дружеских отношений. Могут водиться в небольших водоемах, реках или на мелководье в пределах морской береговой линии.

— В океане?

— Исключено. Так что там была за мечта?

А иначе эта пытка может растянуться надолго. Наставник расположился на складном стуле, больше напоминающем пляжный шезлонг.

— Он мечтал о радиоуправляемом вертолете.

— Игрушечном?

— Ну, естественно, игрушечном. Что вы все об этом спрашиваете?

— А вдруг, это дрон для взрослых?

— Нет, это вертолет. Радиоуправляемый вертолет для детей.

— И как мечта, сбылась?

— У нее не было шанса.

Я нахмурился. Неужели проверка продолжается?

— Вы конфисковали мечту президента, пусть даже и небольшую?

— Ну да, — самодовольно ответил наставник.

— И чем игрушечный вертолет мог навредить нашему суверенитету?

— Абсолютно ничем. В глобальном масштабе — точно.

Я посмотрел на поплавок. Он плавно покачиваться на легких волнах небольшого водоема.

— Тогда зачем?

То, что мы решаем судьбы людей, еще не дает нам права лишать мечты любого, кого вздумается. Случались, впрочем, подобные единичные случаи, ловцы мечты попросту не справлялись с нагрузкой. Мой наставник, в общем-то, опытный ловец, и чтобы лишить человека детской безобидной мечты, нужен был веский довод.

— Он занимает большой пост, решает важные дела, — начал объяснять наставник, — так?

— Ну да, — согласился я, косясь на поплавок.

— Плюс перелеты по всей Земле. Сегодня он в Ростове, завтра, допустим, на саммите в Париже. Так зачем ему эта мечта, что отвлекает от работы.

— А она отвлекает?

— Уж я-то видел тоску в его глазах перед назначением очередного губернатора. О какой работе, качественной работе, может идти речь?

Может быть, конечно. Но…

— Но при конфискации детской мечты может произойти обесчеловечивание.

Мой поплавок сегодня решил взять выходной. Ведро с водой для мечты было пустым с самого утра. И это мне только на руку, последний день скоро закончится и все! Поздравьте меня, я ловец мечты четвертой категории!

— Мой испытательный срок подходил к концу, как сейчас у тебя. Надо было решать, что с ней делать, с этой мечтой, брать ответственность. Тут еще наставник стоит, ждет моих действий. Я свой выбор сделал.

Он сорвал травинку и стал разглядывать ее.

— И что сказало начальство? — поинтересовался я.

— Да они и сами в шоке были. Случай настолько редкий, что в учебниках не упоминается. Написал объяснительную на всякий случай, и, между прочим, тоска в глазах президента прошла, — тут он улыбнулся, — а на следующий день я вышел на берег уже без наставника.

— С удостоверением?

— Конечно!

У меня заколотилось сердце. Еще три часа и завтра у меня будет «корочка», а я так долго шел к этому!

На одно место метили 1500 абитуриентов и я, признаться, не только не подавал особых надежд, так еще и пришел за компанию со своей девушкой. У меня вообще были другие планы на жизнь. И вроде шло все хорошо, ни шатко, ни валко, с каждым экзаменом я все больше отдалялся от звания студента, не набирал нужных баллов, но тут случилось это…

Передо мной разложили карточки изображением вниз.

— Вытягивайте в любом порядке, — предложила мне женщина из комиссии.

В любом порядке, значит, начинать с легкого. Не думаю, что такой подход будет приветствоваться у экзаменационной комиссии. Поэтому…

Я взялся за первую карточку:

— Арбуз.

Есть!

Вторая.

— Цифра «семь».

В точку!

Вообще-то, это трудно, вот так взять и отгадывать картинки, и экзаменаторы это знают.

— Дальше, пожалуйста.

— Квадрат

— Цвет?

— Синий.

Квадрат оказался зеленым, но цвет видится хуже формы.

— Солнце

Ага!

— Понятно, — сказала женщина и рукой смела карточки в коробку.

На их место положили другие. И что-то подсказывало — у меня появился шанс, учитывая, что моя девушка не отгадала ни одного изображения.

— Продолжайте.

Я посмотрел на первую карточку. Быть такого не может, но других вариантов у меня не было.

— Мэрилин Монро, что ли?

Экзменаторша уважительно посмотрела на меня.

— Дальше.

— Дама пик.

Это оказался валет, но члены комиссии зашевелились. Я прямо физически ощущал их повышенный интерес.

Женщина сама выбрала карточку.

— Что тут?

— Ноты.

— Какие?

Я начал водить пальцем в воздухе, тыкая в представленную нотную графу.

— Так… Соль… Потом… Ре… Ля…

— Достаточно. А эта?

Она пододвинула карточку, но ее лицо и так выдавало замаскированную хитрость. Я облокотился на спинку стула и сложил руки на груди:

— А эта пустая.

Женщина, да и остальные экзаменаторы, улыбнулись.

И вот, я тут…

— Отвлекаешься!

Мой поплавок ушел под воду, да так, что скрылся из вида. А хотелось спокойно завершить испытательный срок, потому что — мало ли, что…

Я подсек мечту, она вылетела из воды, отчаянно дергаясь.

Описать мечту несложно. Внешне она выглядит, как обыкновенная рыба. А вот раскраска бывает, какая угодно — от одноцветной до нереально-красочной. Тут и черные пятна, и фиолетовые полоски, и серебристые волнистые линии, и даже сочетание не сочетаемых цветов. Чем необычнее мечта, тем интереснее раскраска. Вот и эта, взлетев в воздух, заблестела в лучах предвечернего солнца, будто инкрустированная изумрудными камешками, что даже наставник восхитился:

— Ты посмотри!

Я перехватил мечту в полете, снял красавицу с крючка. Бросил удочку на землю, достал телефон, сделал три снимка, включил запись и занялся анализом.

— 15:27, — начал я наговаривать, — только что пойманная мной мечта принадлежит мужчине, возраст 30—35 лет. Родился весной… ближе к лету. Вторая половина апреля.

— Много лишних подробностей, — в очередной раз подсказал наставник, — занятия, увлечения?

— Работает… охранник в магазине. Увлекается… рыбалка, — я улыбнулся, — коллега!

Наставник нахмурился. Я продолжил.

— Так. Мечта. Мечтает…

Кто бы сомневался!

— … уединиться с продавщицей вино-водочного отдела. Чтобы и интим был и алкоголь халявный. Но это надо как-то ее охмурить до беспамятства…

— Что думаешь? — наставник равнодушно жевал травинку, уж он-то таких мечтателей навидался.

— Конфискация, — твердо ответил я.

Вообще такие мужики, во всем ищущие выгоду, даже в сексе на стороне, мне противны. Но если ты предвзят, тебе здесь не место.

— Обоснования?

— Он женат, ребенок. Влечение к алкоголю еще можно остановить.

Наставник взял у меня телефон:

— Изъятие одобрено. Мечта подлежит конфискации.

Я бросил мечту похитителя женских сердец в ведро с водой, где она начала кружить без возможности выбраться на свободу. Там ей и место. Сегодня вечером охранник перестанет думать о любовных похождениях и бесплатном вине. Это надо же додуматься до такого!

Еще одно доброе дело сделано.

— А какая была ваша самая глупая мечта? — спросил я, так как с завтрашнего дня мы навряд ли сможем поговорить по душам.

— О, моя самая глупая мечта, это стать ловцом мечты, — улыбнулся наставник.

Я оценил его шутку смехом

— А в вашей практике? — добавил я, чуть успокоившись.

— Ну… Всякие моменты были. А ты так и собираешься просто стоять?

Блин! Я проверил червяка — обкусанный, но вполне сносный для наживки, и закинул удочку.

— Червяка не меняешь?

Я без энтузиазма посмотрел на банку рядом с ведром. Завтра пригодятся.

— Этот еще нормальный.

Поплавок закачался на легких, еле заметных волнах, будто кто бросил камешек в воду и пошли круги в разные стороны.

— Самая глупая мечта, — напомнил я, — для опыта.

— Для опыта нужно самому через это пройти. Но вот, если для теории…

Он пробежался по закоулкам своей памяти.

— Не скажу, что прям такая глупая, но необычная… Помнится, один парень призывного возраста очень хотел поступить в танковые войска. Его рост был таким маленьким, что еще пара сантиметров, и получил бы освобождение. И этот рост ему очень тяжело обходился. И насмешки одноклассников, и заносчивые девушки, сам понимаешь.

Я кивнул. У одних «коротышек» друзей больше, чем уверенности у пьяного человека, другие же не могут побороть детские комплексы, замыкаются в себе, мечтают стать какими-нибудь суперменами. Это вместо того, чтобы чуть раскрепоститься и не считать себя жертвой. Психологию мы тоже проходим, не только учимся карточки разгадывать. За испытательный срок мне попалась пара таких замкнутых личностей. Бескомпромиссная конфискация!

— А представляя себя в танке, — продолжал наставник, — он не чувствовал себя беззащитным. Он был частью этого танка, а значит, был больше, мощнее, неуязвимее, но самое главное…

Он вопросительно замолчал.

— Выше, — сказал я.

Поплавок дернулся, но тут же успокоился.

— Точняк! Этот танк был чем-то вроде вымышленного друга.

— А что с армией?

— Погранвойска.

— Досадно, — заметил я, — а мечта? Конфисковали?

— Никак нет.

— Почему?

Конфискация мечты такого рода была обычной практикой. Лишняя эйфория, особенно для подростка, была одним из самых нежелательных спутников жизни. Да это даже не мечта, а фантазия!

— Потому что, отними я у него эту мечту, его ночи были бы пусты и никчемны. Бегать по зарослям шиповника, обучать собаку, обходить границу с «калашом» на плече, зная, что ночью была какая-то отдушина, мнимая реальность, его реальность, но… была. А сейчас ее нет. Что удерживало этого паренька, у которого ни друзей, ни девушки, от желания сбежать, предварительно разрядив этот же «калаш» в своих сослуживцев, которые, кстати, относились к нему вполне дружелюбно?

— Только его танк.

Не желая упустить появления новой мечты, я не отрывался от поплавка. А он все подергивался, но под воду не уходил.

— Вот именно. Что бы у него не перемкнуло в черепной коробке, я отпустил ее.

Вот такая непростая у нас работа. Один неверный шаг и можно погубить жизнь человека. Или нескольких. А у них есть близкие, родные…

— Кто знает, может паренек в лице этих сослуживцев и обрел друзей-товарищей. Тогда потребность в мечте отпала бы сама собой. А нет, так нет.

— Но мы этого не узнаем, — добавил я, — оп!

Послышалось еле слышное «плюм!», и поплавок, наконец-то, скрылся. Так, теперь сосредотачиваемся и все делаем правильно, дабы не испортить последний день.

Я подсек мечту и та вылетела из воды, крупная, в тоже время изящная и обалденно-красивая! Ох, кто-то мечтает и не стыдится этого, есть такая поговорка в наших кругах.

Я перехватил мечту, которую надо постараться удержать в ладони и ахнул…

Леска уходила в глотку мечте. Крючок находился внутри, и это было самым плохим событием, что может произойти с ловцом мечты.

Я чуть дернул за леску в надежде вытащить крючок и не повредить мечте. Мечта так широко открыла рот, что казалось — она неслышно кричит от боли. Мелкая дрожь прошла по ее телу. Червяк! Я не обновил наживку, и мечта заглотнула кусочек червяка на крючке целиком! Твою же мать!

— Что случилось? — обеспокоено спросил наставник

Мечта билась у меня в руке, как эпилептик в конвульсиях, а я все дергал и дергал за леску и что-то кричал. Послышался неприятных звук рвущихся внутренностей, изо рта, из жабр мечты забрызгали капельки крови.

— Покажи! — крикнул наставник, от увиденного схватился за голову и бросился к своему стулу, рядом с которым находился ящик с запасными снастями и нож.

Я упал на колени и еще раз дернул за леску и крючок, вместе с обрывками внутренностей, вылетел наружу. Наставник что-то говорил мне, держа в руках уже бесполезный нож, а я смотрел на мечту, как на перевернутую карточку…

16:05. Данная мечта принадлежит мальчику, лет 8—10. Ноябрьский, без сомнений. Пишет стихи, любит компьютерные игры… стратегии. А еще он… передвигается в коляске. В мечте он видит себя, естественно, ходячим. И счастливым.

Я держал в руках бьющуюся мечту ребенка, будто донорское сердце, не зная, куда ее деть…

В воду, в ведро?

…и уже не мог смотреть на нее. Только что она была красивой и величественной, теперь напоминала тряпку, об которую мясники вытирают руки после очередного разделывания туши, и я… сжал мечту в ладонях так крепко, как только мог, что бы прекратить этот кошмар. Она все дергалась и дергалась, потихоньку теряя жизнь и смысл своего назначения. А когда окончательно затихла, я откинулся назад и стал биться головой об землю, мягкую глинистую землю. И долго еще наставник пытался меня успокоить, пока не влепил такую пощечину, от которой все мысли в голове пропали. Все, кроме одной — я убил детскую мечту собственными руками.

Дело в том, что смерть мечты не повлияет на конечный результат — будут деньги, будет операция, ребенок будет ходить. Но случится нечто другое — блеск в глазах паренька будет гаснуть с каждым днем все больше и больше. Вначале будет неверие в выздоровление, потом тоска, апатия, полное безразличие ко всему. И даже благоприятный итог не станет для него таким ожидаемым и радостным. Представьте, ребенок-колясочник, поддерживаемый медсестрами, встает на ноги, и не улыбается. Я знал, что примерно так и будет. Так же я знал кое-что еще.

Через пятнадцать минут мы сидели на берегу и смотрели в водоем, где среди обычных рыб резвились чьи-то, плохие и хорошие, мечты, фантазии и надежды.

— Ты как? — наставник посмотрел на меня, уже зная, что никакой «корочки» у меня завтра не будет.

— Нормально, — прошептал я, — просто… так все запороть…

— Кто же знал? — так же тихо сказал он.

— Никто.

А меня же бросила девушка, когда не прошла конкурс, а меня зачислили. Это была ее мечта, не моя. Она бы все сделала правильно. Любой другой обновил бы червяка. Но не я.

— Ладно, — наставник ободряюще похлопал меня по плечу, — пошли. Ты все равно уже ничем не можешь помочь.

— Могу, — твердо сказал я.

— Каким это образом? — наставник посмотрел на мертвую мечту, плавающую в ведре вверх брюхом.

— Я знаю, где он живет.

— Пойдем со мной, — перед отделом кадров, где ждала трудовая книжка, меня остановил директор.

— Куда? — насторожился я.

Мы вчера уже все обсудили.

— Есть дело.

Мы вошли в приемную, где толпились все ловцы мечты, включая моего наставника.

— Вот, от всех нас, — директор протянул мне конверт.

— Не.., — прохрипел я и прочистил горло, — не надо.

— А это не тебе, а тому пацану.

— Да я сам, — возразил я, — это мой косяк.

— А если бы я так прокололся? Или кто-нибудь из нас? — поинтересовался директор, — И поехал бы в другой город искупать вину? Твои действия?

Что тут скажешь? Я принял конверт. Действительно, чего из себя гордого лепить, когда помогают от чистого сердца.

— Там еще есть визитка, — продолжил директор, — это наши коллеги. Обратишься туда, там в курсе. Понял?

Я кивнул.

— Наших денег все равно не хватит, они еще подкинут. И запомни, это не только твой, так называемый, косяк, а всего нашего отделения.

— Спасибо, — прошептал я.

— А ты молодец, кстати, — заметил директор, — удачи.

Каждый из ловцов подходил ко мне, жал руку, говорил одобряющие слова. И как же мне хотелось остаться в этом коллективе! Но…

Наставник проводил меня до выхода. Стоя на уличной лестнице и рассматривая шумящие тополя, он сказал:

— Когда закончишь, возвращайся.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Чтобы быть ловцом мечты, не обязательно работать в полевых условиях. Есть еще аналитика, архив, технический отдел. Что-нибудь придумаем. И ты нам можешь очень пригодиться, если не будешь всю оставшуюся жизнь посыпать голову пеплом. Мы не врачи, не полицейские, но также совершаем ошибки и наша работа тоже нужна людям.

Я молча кивнул и, не желая показывать мокрые глаза, пошел прочь быстрым шагом.

Я вернусь. Я обязательно вернусь, как только добавлю денег на операцию к той сумме, что уже наскребли родители паренька. Я сделаю все, чтобы он ходил и радовался этому.

Клянусь!

У вас товар, у нас купец

В мою дверь позвонили, и я поспешил открыть. О да, пацаны-мальчишки, я знал, кто ломится ко мне. Это был князь, тот самый, который Его Величество. И он пришел свататься к моей сестре.

— Быстро к себе в комнату, — скомандовал я.

— Сбавь обороты, — с вызовом предложила сестра.

— Я. Сказал. В комнату.

Сестра удалилась, всем видом показывая пренебрежение к моей персоне.

Я открыл дверь и в прихожую вошел молодой человек в военной форме, с эполетами, лампасами (все как полагается!) и орденами за последние две войны. Я прошел восемь войн, и даже застал еще обитаемый Марс, а у меня нет и пятой части тех наград, что звенят у него на груди. А эти усики! Что у власть держащих за мода такая, отпускать усики? Я мимоходом взглянул в зеркало, уж не анархист ли я? Нет, вполне себе симпатичный мужчина, любящий свою молодую несмышленую сестру. Следом за ним в квартиру пробралась вся его прислуга.

— Мой князь, прошу, проходите, — я кивнул и провел его в гостиную.

В комнате уже стоял накрытый стол, но без горячительных напитков.

— Я, так понимаю, у вас есть свое любимое вино? — я сделал приглашающий жест рукой.

— Естественно, — кивнул князь, — не зачтите за бахвальство, но я предлагаю отведать нашего. От закуски же не откажусь. Элеонора готовила?

Лена! Лена, сукин ты сын, а не Элеонора! А эти манеры, эти усики! Боже, прости нас грешных.

— Я помогал, и не ручаюсь, что не добавил в основное блюдо крысиный яд.

Князь не стал реагировать на мою шутку и присел на кресло. Также он поставил руки на трость. Убейте меня, какая патетика!

— Понимаю, цель моего визита вам ясна? Я сватаюсь к вашей сестре. Как говорится — у вас товар, у нас купец.

Он сделал жест рукой и прислуга разлила вино по заранее приготовленным бокалам. А бокалы у меня дорогие, будьте уверены. Не каждый день привечаем князьев.

— Только через мой труп, — я поднял бокал, — ваше здоровье!

— Ваше, — он выпил содержимое.

Ребята, вот это вино! Класс! Я готов уже был отдать сестру за ящик такого. Да ладно, шучу! Раз он купец, то мы еще поторгуемся.

— Служили? — спросил князь.

Я показательно усмехнулся, стараясь, чтобы это казалось искренним.

— А вы не навели справки?

— Навел — он с уважением посмотрел на меня, — восемь войн, дорогого стоит.

— А то!

— А что для вас победа?

Вот, что для нас победа, пацаны? Командир махнул рукой и мы, как стадо, как сборище недоумков, бежим в указанную сторону. А потом расстреливаем врага возле стенки. Сами грязные, обчищаем грязные трупы и сваливаем их в котлован, глядя, как бульдозер засыпает их землей с пеплом. А потом закидываемся трофейным спиртом, чтобы совесть по ночам не мучила. Класс!

— Победа, да победа, — я пожал плечами.

— Идти к своей цели? — подсказал князь.

Ага, своя цель, лучше не придумаешь. Это цель ваша, и вашего отца! Не забудьте про Марс. Во всем космосе в невесомости плавают покореженные обломки кораблей и тела молодых пилотов. Молодых, потому что более опытные товарищи погибли в предыдущих боях.

— Допустим, — кивнул я, и принялся за салаты, хотя и без аппетита.

Опять ночью совесть навестит и начнет показывать фотографии еще живых солдатиков с семьями. Придется напиться. Пришел тут, особо важная персона… Мало ему других сестер, что ли?

— А моя цель, это Элеонора. И я хочу напомнить, что у нас свободная страна.

— После смерти родителей я авторитет в нашей семье.

— У вас еще два маленьких брата, — заметил князь.

— И я за них отвечаю, за всех троих. Обеспечиваю, как могу.

— Военная пенсия может это позволить.

— Мой светлый князь, — я был готов объявить драку, — может вы сопровождали маленькую Лену на танцы? На мою военную пенсию?

— Не довелось, — он держался с достоинством.

— А может, это вы ее отводили на волейбол? Что на другом конце города?

— Решительно нет.

— Воспитание, школьные уроки, подростковый период, первая любовь, разлука, слезы?

Он нахмурился.

— Давайте ближе к делу.

— Давайте еще этого вашего вина.

— Не вопрос.

Повелительный жест рукой. Вино разлито.

Князь поднял бокал.

— Хотите, чтобы я вернулся в прошлое и помог вам?

— Нет.

Я посмотрел на свет через бокал. Красота-то какая! Не то, что трофейный спирт. Ну что ж, купец, давай торговаться.

— Я хочу, чтоб вы ее любили.

Князь пожал плечами.

— Так я ее и люблю…

— И заботились, как я.

— Даже больше.

— Больше не получится.

— Как скажете.

— А в противном случае?

— А в противно случае — дуэль, я прав? — улыбнулся князь.

— Всенепременно, — я кивнул.

Уж я-то за свои слова отвечаю. И отвечу. Восемь войн, знаете ли…

— Могу я увидеть свою невесту? — наглым, как мне показалось, тоном осведомился князь.

Почему-то, находясь с ним рядом, мне хотелось быть развязанным и грубым, а я совсем не такой.

— Лена! — крикнул я, откинувшись на спинку стула.

Сестра, подслушавшая весь наш разговор, выбежала из комнаты и бросилась обнимать этого… прости Господи.

Будущий родственник поднялся, приобнял, тварина, мою кровинушку и даже поцеловал в губы, наглец.

— Нам пора.

Я привстал.

— Мой князь, будьте великодушны, оставьте вино. Уж очень вкусное.

— Сегодня же я вам ящик отправлю.

Обещаю, свадьба у вас будет веселой.

Подвальный

Это существо появилось в подвале неожиданно, хотя утверждает, что находится здесь с начала постройки дома. То есть, очень давно, при прежних хозяевах. А мы переехали сюда, когда я был еще ребенком.

В нашем доме никогда не было подполья, как такового. Зато был подвал. Вход в него шел с улицы, лестница диагональная, а сам подвал был разбит на две части. В одной находились соленья, запасенные на зиму, вторая была отдана под инструменты и прочий хлам. И вот однажды появился он.

Первой познакомилась с ним моя супруга. Она спустилась в подвал за банкой то ли помидоров, то ли огурцов, но тут же позабыла, зачем пришла, увидев его. Он, чем-то похожий на зверька, сидел на одной из полок и не сводил глаз с жены. Непостижимо, что женщина, разменявшая седьмой десяток, не упала в обморок или не завизжала от страха. Но удивление, охватившее супругу, с лихвой покрывало испуг и даже любопытство. Она разглядывала его, как новую вещь в магазине. Необычное существо тоже не оставалось в накладе. Так они какое-то время смотрели друг на друга.

— Можно, я банку возьму? — спросила, наконец, жена и для пояснения показала на ряд солений.

Зверек развел руками и пожал плечами, как бы говоря — это твои банки, женщина, делай, что хочешь.

Жена схватила первое, что попалось под руку и стала подниматься по ступеням, то и дело оглядываясь на странного, но, как казалось, не враждебного незнакомца.

На мой закономерный вопрос она всплеснула руками:

— Ну как он выглядел? Как кошка, или хомяк на двух ногах.

— Так, он стоял?

— Сидел на полке, но руками жестикулировал, будь здоров.

— И ничего не говорил?

— Да он, вроде, и говорить-то не умеет, — предположила жена, — зверь это.

— Но жестикулирующий?

— Будь здоров, как жестикулирующий. Как мельница. А! — вспомнила она, — У него в руках были палка и нож.

— Палка и нож, — задумчиво повторил я.

Значит, зверь вполне разумный и обладает пальцами.

— Он вроде затачивал эту палку, как кол, — она закрыла глаза, воссоздавая картинку по памяти, — только очень маленький кол. Колышек такой.

Это известие и встревожило меня и заинтересовало одновременно. Не тратя времени на обдумывание данного феномена, я спустился в подвал, щелкнул выключателем и…

На полке, на уровне глаз сидел зверек, одинаково не похожий ни на кошку, ни на хомяка, да и ни на что иное. Но он все же, видимо от скуки, вертел в руках заточенную палку. Нож лежал рядом. Я не представлял, какими должны быть мои действия, но как только раскрыл рот, то услышал.

— Привет, командир, оселок есть?

Голос был вполне подобен человеческому, а сам он смотрел на меня так спокойно и расслабленно, будто знал уже не первый год.

— Ч-чего? Оселок?

— Точильный камень. Нож надо заточить, затупился малость.

Что ему сказать? Совершенно ничего в голову не приходило.

— Я покопался в твоих инструментах, не нашел.

Я пытался соединить концы с концами (зверь, оселок), но не выходило.

— Коса есть, значит и оселок должен быть.

Я кивнул, но промолчал.

— Очень надо.

Ни слова с моей стороны.

— Для работы.

Так как я продолжал молчать, он ожидающе поднял брови:

— Ну?

— Есть оселок, да, — пришел я в себя, — он тебе срочно нужен? Прямо сейчас?

— Да я как бы настаивать не могу, но вот крысы повсюду шастают. Ни тебе, ни мне они особо не нужны.

Вот, значит, для чего нужен колышек, догадался я.

— И много крыс в нашем королевстве? — улыбнувшись, поинтересовался я.

Он глубоко вздохнул и удрученно покачал головой. Видимо моя веселость была ему в тягость.

— Ну, как сказать? — он показушно посмотрел на потолок, — Пока тянешь с оселком, их становится все больше и больше.

— Не проще ли яд купить? — не торопился я с его просьбой.

— Если только желаешь моей смерти.

— А крысоловку?

— Крысы стали умнее, — возразил он, и добавил, как бы намекая, — вот люди не торопятся умнеть, а крысы — да.

Видя, что я не уловил его мысль, он оставил недосказанность и перешел в лобовую атаку:

— Командир, я что, многого прошу? Просто одолжи оселок, и разбежимся по своим делам. Чего вас так тянет болтать по пустякам!

Было видно, что ему не хватает в жизни толкового собеседника, и я не тянул на такого.

— Сейчас принесу.

Я поднялся на несколько ступенек… и ничего не мог с собой поделать.

— А ты кто такой?

— Подвальный, — отозвался он и поторопился пояснить, — ну есть Домовой, а я Подвальный.

— А, — кивнул я, будто все понял, — а я-то вначале подумал…

— Оселок, — напомнил Подвальный.

— Иду.

Не смотря на свой почтенный возраст, я молодым козликом вылетел из подвала, забежал в дом, влетел на кухню, напугав жену, с шумом повытаскивал ящики из стола, и наконец нашел точильный камень, небольшой и мелкозернистый, как раз под его нож.

— Подвальный просит, — объяснил я жене.

— Кто?

— Ну тебя, — махнул я рукой и поспешил обратно.

— Вот, — я протянул камень Подвальному.

— Благодарю, — он радостно принял оселок и не мешкая начал точить ножик.

Про меня он будто забыл, что меня не устраивало.

— Можно вопрос?

— Да-а-ва-ай, — обреченно кивнул он.

— А вот в полуподвальном помещении кто живет, Полуподвальный?

Тогда мне казалось это смешным. Я ожидал от нового знакомого улыбки или легкой усмешки. Хоть что-нибудь. Мимо!

— А на чердаке Чердачный? — хмуро произнес он, — Если следовать твоей логике.

И видя мое смятение, пояснил:

— Полуподвальным помещением заведует или Домовой, или Подвальный. В зависимости от обстоятельств, как то: общий объем здания, количество этажей и жилых комнат, наличие складских помещений. Вентиляция тоже играет важную роль. Ну и так далее.

О как! Целая наука!

— А у нас ты давно?

— С закладки фундамента.

Он воодушевленно точил свой нож и я уже не хотел его отвлекать, а просто любовался работой. Странный тип, непохожий вообще ни на что, но с вековой мудростью в глазах. И смотрит на меня, старика, как на несмышленого.

Вот он закончил заточку и с удовольствием попробовал пальцем острие ножа.

— Благодарю, командир, — он отсалютовал и скрылся за банками.

— А много крыс уже убил? — крикнул я.

— Тебе нужны их трупы? — донеслось из темноты.

— Да нет, не очень.

— А живые?

— Тем более.

— Вот и мне без надобности.

Из темноты вылетел оселок, я ловко перехватил его на лету.

— Я их отпугиваю.

Мысли, как надоедливый рой пчел, накинулись на меня. Каждый ли день встречаются Подвальные, учитывая, что раньше я о них ничего не слышал? О Домовых — да, о Подвальных нет вообще никакой информации. Даже Википедия молчит.

— А тебе там комфортно? Может принести что-нибудь? Одеяло, плед? У меня есть. А может телевизор поставить? Скучно же.

Из темноты раздался голос, будто терпеливо объясняющий неразумному ребенку:

— У меня всего ровно столько, сколько нужно. Вашего ничего не надо. Пропадаете сами, так меня не тащите с собой в пропасть.

— В какую еще пропасть? — удивился я.

— В пропасть пустоты.

Явно он знает больше, чем объем нашего дома и отпугивания крыс, подумал я.

— Пояснить можешь?

Подвальный вышел на свет.

— Помнишь, как ухаживал за женой?

— Ну…, — начал было я, но он перебил.

— Вспомни, что говорил ей, какие комплименты выдумывал, что из всех ухажеров она выбрала тебя. Каждое твое слово в предложении было как жемчужина в бесценном ожерелье. Заслушаешься! А сейчас?

— А что сейчас? — но было уже все понятно.

— А сейчас из красноречивого оратора ты превратился в пустозвона. Говоришь много, но твоя речь не ярче осколков стекла в ночное время. Тебя слушают так же равнодушно, как шум холодильника, а не прислушиваются, как к прекрасной мелодии. Твоя речь пуста, а пуста она у пустого человека.

Так как мне нечего было сказать, настолько его слова оглушили меня, он закончил:

— Бывай, командир. Без обид.

Послышался шорох, звякнула одна из банок, стало тихо.

— Ну что? Что? — набросилась на меня жена, как только я вошел в дом.

— Да ничего, — пробормотал я.

— Ну, как это, ничего? — не унималась она.

Почему-то захотелось побыть одному, что раньше за мной не замечалось.

— Кто это там такой был? Я поняла, что «подвальный», но…

— Ты можешь хоть немного помолчать? — устало попросил я.

— Это я-то помолчать?

Никогда еще жена не была такой удивленной.

С того дня, как говорит супруга, меня будто подменили. Да я и сам это чувствовал. Стал чаще уходить в лес, особенно вечером, чтобы просто посидеть на каком-нибудь пне и послушать пение птиц и шум ветра в ветвях сосен. И если раньше я не затыкался, особенно подвыпивший, то теперь мне тошно стало болтать без передыху и тем более — нести какую-нибудь околесицу. В гости ходить стал реже, вначале больше слушал, потом и слушать перестал. Где что продается, кто кому морду набил, извините — осточертело. К нам тоже соседи перестали заглядывать после того, как я решил процитировать Бродского. Телевизор хотел выбросить, да жене он был ну очень нужен. Там же эти ток-шоу…

К кому я не переменил свое отношение, так это к внукам, уж с ними-то отрывался по полной. Думаю, Господь не взыщет…

А через полгода после знакомства с Подвальным у нас случилась беда. Уж не знаю, Домовой ли не доглядел, или старая проводка закоротила, только дом пылал так сильно, будто говоря — один раз живем.

Все снесло огненным ветром — мебель, одежду, накопления на похороны. Супруга бегала вокруг пожарища и рыдала, а мне, честно говоря, было жаль только фотоальбом и… Подвального.

В день нашего отъезда (дети позвали к себе в город) я выломал остатки почерневшей двери и осторожно спустился в подвал. Банки с соленьями, до которых не дошла очередь, стояли целехонькие на полках и пусть стоят себе дальше. Инструменты я тоже решил оставить. Коса, лопаты, грабли — ничего из этого в городе не понадобится, хотя и они остались не тронутые пожаром. Огонь не проник сюда, только доски в потолке обгорели, и щели между ними стали шире, сквозь которые виднелось небо.

— Эй, сосед! — позвал я.

Извне доносились звуки дня, переговаривались сыновья, ожидающие меня возле машины, но в самом подвале было тихо. Я даже слышал стук сердца.

— Мы это… уезжаем…

Я достал из кармана новый оселок, купленный накануне, и положил на полку.

— Вот, вдруг понадобится.

Я постоял еще немного и повернулся назад. Вдруг за спиной послышался шорох. Я резко обернулся, но оселка уже не было. Я облегченно вздохнул, значит, жив мой Подвальный. Теперь крысам не на что надеяться.

— Удачи на новом месте, командир, — послышалось из темноты, — спасибо за подарок.

И вроде все прошло хорошо, и попрощались по-доброму, но я поднимался наверх с чувством тяжести на душе, думая, что бросаю друга. Почти незнакомого, но искреннего, честного друга.

Make love, not ware

В избушку деда-отшельника, к которому люди обращались за советом, вошли парень и девушка. С первого взгляда можно было догадаться, что это молодая пара пытается решить проблему, которую она сама определяет, как вопрос жизни и смерти. Хотя обычно эти проблемы не страшнее укуса комара.

— Здравствуйте! — громко сказал парень, и, увидав хозяина, добавил чуть тише, — Нам посоветовали к вам обратиться. Соколовы. Помните таких?

— Это которые собаку потеряли? Помню.

— Нет, они спрашивали насчет новой работы, стоит ли рисковать.

— Ну может быть. Я же фамилии не спрашиваю. Чай будете?

— Мы из колодца воды попили, — ответила девушка, — если вы не против.

— Да ради Бога.

— Просто там кружка и ведро полное стоит.

— Это для посетителей.

— У вас тут вкусная вода.

Дед согласно кивнул. Пока молодые устраивались удобней, он приготовил себе чай и сел в кресло напротив.

— Быстро мой дом нашли?

Молодые переглянулись.

— Так… у вас же один-единственный дом во всей округе. Мы водителю автобуса объяснили, он тут и остановился.

Дед нахмурился.

— А сегодня разве воскресенье?

— Ну да, — кивнул парень.

Девушка с сомнением посмотрела на деда, уже начиная жалеть о визите.

— А я-то думал, вы на машине. Не многие сразу находят.

Молодежь осмотрела дом. Они раньше не заглядывали к отшельникам, сравнивать не с чем, но не ожидали увидеть на стене постеры с рок-группами 60-70-х годов, гитару на стене, пацифик на маленьком бюсте Ленина.

— Вы, наверное, хиппи? — предположил парень, — Атрибутика соответствующая.

— Есть такое дело, — смущенно улыбнулся дед, — славные были времена. Make love, not ware, как говорится. Лекарство от всех проблем. А хотите, я вам что-нибудь слабаю?

— Сыграете, то есть?

— Ну да! Для души, так сказать.

— Да мы как-то… — замялись молодые.

— Понятно, — дед указал на дверь, — тогда валите отсюда.

— В смысле? — испугалась девушка.

И тут дед захохотал.

— Шучу-шучу! Да и гитара уже давно не играет!

Молодые тревожно переглянулись, а дед, наконец-то перешел к делу.

— Итак, что-то вы, наверно, хотели у меня спросить?

— Да-да, — девушка взяла инициативу в свои руки, — значит, так.

Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, будто не прокручивала эту сцену по дороге.

— Мы очень друг друга любим…

Парень кивнул.

— … но тут такое дело. У нас постоянно возникаю разногласия, причем абсолютно на пустом месте.

— Хотите поговорить об этом? — спросил дед и опять засмеялся, — Извините, люблю эту фразу, сразу чувствую себе психоаналитиком. Орловы, разве, не говорили?

— Соколовы. Нет, не говорили.

— Ну ладно. У вас разногласия. Дальше.

— И никто не собирается уступать друг другу, понимаете?

— Более чем.

— Просто… Мы, в конце концов, так расстанемся… Если вы нам не поможете.

— То есть, вам обоим сложно уступить?

— В такие моменты мы, обычно, оба правы.

— Поясните.

— Ну вот мы пошли в кино. Фильм интересный. А он говорит, что полная ерунда.

— И вы ссоритесь?

— Ну мы же, в принципе, правы? Только каждый по-своему. А он, как мужчина, не хочет просто согласиться и промолчать.

— Да потому что фильм скучный, только деньги зря потратили, — высказал свою позицию парень, — ну не совсем зря, там попкорн был вкусный. Не то, что в других кинотеатрах.

— Да у них одна и та же аппаратура и попкорн одинаковый.

— Ни фига!

— Вот видите? — спросила девушка.

— Вижу, — кивнул дед.

— Может, вы нам что-нибудь посоветуете?

Дед сделал глоток чая.

— Я вам именно посоветую, но не более того. Решение вам придется принимать самим, вместе или по раздельности.

Молодые понимающе кивнули и настроились на серьезный лад.

— Допустим, — начал дед, — вы вышли в ночное поле, легли на траву и смотрите на звезды… Кстати, вы смотрели на звезды за чертой города?

Парень покачал головой.

— Да как-то не довелось.

— А зря. Советую найти время и смотаться куда-нибудь подальше от электрического света. Там столько звезд увидите, мама дорогая.

Молодые улыбнулись — а дед-то не старый брюзга.

— Так вот, вы лежите в поле, смотрите на звезды, ваши ноги направлены в противоположные сторону, а лица рядышком. Что бы целоваться было удобнее.

Точно не брюзга!

— А над вами, среди бесчисленного скопления звезд, расположился Ковш. Ну, типа, Большая Медведица. Пока все понятно объясняю?

— Понятно.

— И один из вас видит ручку Ковша, повернутую вправо, другой, что она показывает в левую сторону.

— Чур, моя ручка смотрит вправо, — улыбнулась девушка.

— И тут вы начинаете спорить, куда на самом деле направлена ручка.

— Запросто, — согласился парень.

— Ваш спор переходит в воинствующую полемику, вы ссоритесь.

Дед дал время молодым вникнуть в описываемую ситуацию.

— И тут у вас остается только три пути.

Молодые напряглись.

— Первый — это встать и разойтись раз и навсегда, ибо — чего тянуть? Но я, все же надеюсь, что вы посадите девушку на электричку.

— Ну естественно.

— Второй — принять мнение своего любимого человека о направлении ручки, учитывая, что он, в принципе, прав. Но тут было бы здорово, если вы оба примите это. Так справедливее.

Дед замолчал, надеясь, что молодые дальше сами додумаются. Те молча смотрели на него.

— Или лечь рядышком, голова к голове, нога к ноге, и увидеть, что оказывается ручка Ковша смотрит вверх… Ну, или вниз, смотря, как вы расположитесь. А если смотреть друг на друга, то можно вообще не обращать внимания на всякие там ковши. И лучше это делать в двуспальном мешке, так теплее. Make love, not ware, как говорится. Решение всех споров.

Он развел руками.

— Я вам указал разные пути. Сами выбирайте, каким пойдете. В любом случае, надо что-то делать. А на звезды, все же, посмотрите.

Дед не принял денег от молодых. Дескать, это хобби. Те, в свою очередь, отказались от встречного предложения подождать вечерний автобус в доме за чашкой чая. Вместо этого пара отправилась коротать время в лес в поисках ягод и грибов. Долгое время они молчали, думали и решали.

— Ну вот и как нам «лечь рядышком», чтобы фильм обоим был интересным? — спросила девушка.

— Или не интересным.

— То, что дед сказал, это все, конечно, правильно, но правильно лишь в теории.

— Только время зря потратили, — пробурчал парень.

— Ну вот ты всегда так! Надо просто подумать.

— Ну думай.

— Ну можно смотреть фильм на разных местах, домой идти по одиночке. А потом, когда эмоции пройдут, спокойно обсудить просмотренное.

— Это, типа, мы рядышком лежим?

— Гипотетически, да.

— Тогда почему бы одному из нас не сходить в кино, а потом он расскажет второму, насколько интересным или не очень получился фильм?

— А если он будет интересным, ты захочешь его посмотреть, в итоге разочаровавшись, и во мне тоже?

Парень промолчал, соглашаясь с выводами.

— А просто выйти из кинотеатра, без обсуждений, не получиться?

— Тогда все теряет смысл. Нам же хочется поделиться друг с другом.

— Ну да, — вздохнула девушка, — смотри, землянику нашла.

— И что нам остается? — спросил парень и тут же предложил, — Ты соглашаешься со мной, что фильм вышел хреновый, а я говорю, что фильм прекрасный. Как тебе такой вариант?

— Больше напоминает лицемерие… Хоть к дедушке возвращайся.

— Не получится. Автобус едет.

И они побежали к дороге, держа в горстях землянику, чернику и несколько грибов.

Прошло несколько замечательных июльских дней. Люди всей Земли решали проблемы, находили новые, ссорились и мирились. Наши герои тоже не остались в стороне.

— Алло.

Всю неделю девушка размышляла над словами мудрого деда. Все, вроде, понятно. Но, как можно смотреть на вещи одинаково, будучи совершенно разными людьми?

— Через час жду тебя на вокзале, — сообщил парень так естественно, будто предложил прогуляться по площади и покормить голубей.

— Кто-то приезжает?

— Мы поедем за город. Я наведу чай, перелью в термос. Сделай несколько бутербродов. И еще возьми свитер, а я спальный мешок сейчас поищу.

— Погоди-ка. Ты хочешь со мной смотреть на рукоятку ковша?

— Только на звезды, — поправил парень, — Ковш не будет висеть прямо над нами, дед его привел, как пример.

— С ночевкой?

— Даешь романтику. Смотрела кино про Штирлица?

— Нет.

— Во-во! Поэтому тебе и нравится всякая ерунда.

— А ты попкорн готов кастрюлями употреблять.

— Мой единственный недостаток, — парировал парень, — но из разговора всегда запоминается последняя фраза. Ты помнишь, что напоследок дед сказал?

— Заходите еще?

— Раньше.

— Привет Воробьевым?

— Нет.

— А! Обязательно посмотреть на звезды.

— Ты и я, — сообщил парень, — под звездным небом в одном спальном мешке. Здорово?

Девушка на секунду представила обещанный дедом многозвездный небосвод.

— Вполне.

— Тогда через час на вокзале. И кстати, в каком бы направлении ты хотела видеть ручку этого Ковша.

— Ну не знаю, пусть будет вниз.

— А я вверх, но я с тобой полностью согласен. Вот видишь, еще никуда не уехали, а метод уже работает.

Девушка рассмеялась:

— Я поняла, поняла! Наверно.

— Что поняла?

— Make love, not ware. Люби, а не воюй! Смотреть друг на друга, а не на всякие Ковши! Понимаешь? Из-за направления гипотетической ручки Ковша мы ссоримся. Вывод — надо смотреть друг на друга, а не на причину разногласий! Плевать на фильм, если рядом любимый человек!

Девушка не видела, но парень нахмурился и почесал затылок.

— А если я захочу с тобой поспорить?

— Я тебя поцелую, и наоборот.

— Вот сегодня и поэкспериментируем. Про бутерброды не забудь.

— Хорошо. А это… а при чем тут Штирлиц?

Парень удрученно вздохнул.

— Ночью расскажу.

Не обижайте ангела

Он ушел. Пропал, испарился, растаял, сгинул в ночи. А точнее, смылся под вечер. Даже записки не оставил, объясняющую столь внезапный уход. Да, он предупреждал, что мои грехи вредят не только моей душе, но и ему. Ему особенно. Что мои слабости уже невмоготу сносить белоснежным крыльям, а его соплеменники давно советуют махнуть на меня рукой, оставить без поддержки и утешения. Безнадежный он, говорят. Но ангел терпел, держался… до определенного момента. И вот, он ушел.

Ну, не знаю… Можно было хоть попрощаться напоследок, обняться по-братски, столько лет вместе. Посчитай, с самого рождения. У нас еще партия в шахматы осталась незавершенной, а у него, в кои-то веки, неплохие шансы на победу. Просто, в шахматах он не очень. Ему больше везет в настольный хоккей.

Видимо, я его вчера окончательно разочаровал. Хотя, тоже мне, причина. С Антохой выпили на работе и послали директора на… То есть, я назвал его козлом, а уже Антоха послал. Но директор, кстати, первый начал…

Как-то спросил его, что будет с человеком, если ангел уйдет? Ответ был прост:

— Человеку будет еще хреновее, чем было. А уходим мы от тех, кто уж очень ангела может достать, а это обычно самые глупые люди. Дураки, одним словом.

Намекнул, так сказать.

За окном сыпет снег, а он без шапки. Не, вот у всех ангелы, как ангелы, одеваются по погоде, брюки наглажены, ботинки начищены. Шапка на голове, шарф, все дела. А мой? Ну не разгильдяй, конечно, но за одеждой не особо следит. Ему бы хиппи какого-нибудь хранить от травки, да зеленого змия. Эти, из «детей цветов» которые, тоже не заморачиваются насчет внешнего вида. Правда, мой-то «Битлов» не слушает, предпочитает авторскую песню. Высоцкий там, Визбор, Галич, прочие товарищи с гитарой. А вот мой рэп на дух не переносит, хотя и не высказывается об этом прямо. Так, спросит, бывало:

— Что слушаешь? — и тут же, — А, можешь не говорить, и так понятно.

Но очень любит боевики, прямо обожает, что немного странно для ангела. Но смотрит не кровавые мордобои, а с комедией напополам. Ну, поняли, комедийные боевики. Раз, как-то, спрашиваю:

— Чего ты их смотришь? Там же людей убивают.

А он такой:

— А ты, разве, в детстве в войнушку не играл? Та же фигня, только здесь взрослые игрушечным оружием размахивают, и орут от боли неправдоподобно.

— И в чем, — спрашиваю, — тогда, смысл?

— Да так, забавно, — и поясняет свою небесную позицию, — Иисус же ясно говорил, будьте как дети. А вы?

— А что, мы? — пожимаю я плечами.

А он рукой машет, как бы обреченно:

— Проехали.

Странный он у меня… был…

Да нет, что вы, я не плачу. Соринка в глаз попала…

Напротив моего общежития, где мне дали комнату после профучилища, стоит пятиэтажка. В большинстве окон горит свет. Там уют, семейный ужин и уроки с детьми. И у всех ангелы при делах, на своих подопечных Богу не жалуются. Пожурить могут, но не сильно. Работа у них такая. А еще, ну, вы знаете, а не знаете, записывайте — они очень любят овсяное печенье. По крайней мере, мой обожает его больше комедийных боевиков.

Я подошел к столу, включил чайник и тут же выключил. Молока дома не было, а чай без молока сами пейте.

Кто-то в дверь звонит.

Мой ангел. Вернулся. Голова в снегу, крылья в снегу. Пакет в руке. Протянул ему щетку.

— Ты где был? — спрашиваю.

Надеюсь, он не заметил, что я нервничаю.

— За молоком ходил, — отвечает, — чай будем пить, ты же изгундишься весь, что молока нет. А я опять виноватым окажусь.

— Да не, все в прошлом, — обещаю, в который раз, — я тут поразмышлял…

— Ага, поразмышлял он, — усмехается еще, паразит, — не успел в магазин смотаться, а он размышлять научился. Испортишься так скоро. Сам будешь мне на ошибки указывать.

Я молчу на колкую шутку. Могу и ответить, но вдруг обидится и точно уйдет? От вчерашней моей выходки он на взводе.

Ангел посмотрел в зеркало и стряхнул с волос снег.

— Завтра в 10 не забудь в ментовке отметиться.

— Если не опоздаю, — киваю я, — надо еще расчет получить.

— Ну ты уж постарайся не опоздать! — сердится он, — Я не смогу позвонить тебе — с утра тоже буду перед Шефом отчитываться. Скажу, что задумываться начал, растет над собой, а ты опять меня подведешь!

— Ладно-ладно, схожу.

— Я же окажусь лжецом. А знаешь, что это значит — лгать Богу в глаза?

— Все понял, — миролюбиво говорю я, — отмечусь.

Он повернулся боком, чтобы стены не мешали, и потряс крыльями, стряхивая капельки воды.

— Приставку завтра с собой заберу, чтобы не отвлекала.

— Окей.

От «окей» он поморщился. А приставка и у Антохи есть.

— И на биржу труда зайди после ментовки. Может, подвернется что.

— Угу.

— К Липниной бы поднялся… Вдруг, что срастется.

— Она мне не подходит, — бурчу я.

— Войтина?

— У нее глаз косит.

— Окей, — говорит ангел с издевкой, — встретишь ты идеальную женщину, на кой ты ей сдашься, неидеальный такой. Да и кто тебе подходит? Бромышева, красавица писанная, что из запоя вылезает только, чтоб за бухлом сходить? А Ратмиенко, даже говорить не хочу, кто она. Сам знаешь. И Антоха этот… Слов нет уже.

Со всеми вышеперечисленными ребятами я воспитывался в детдоме, учились вместе в профучилище. Они все мне, как родные. И Липнина, и Войтина тоже, вы не подумайте, что я к ним плохо отношусь. Просто эти две правильные, с ними скучно.

— А что Антоха? — спрашиваю.

— В курсе, что от него ангел отказался?

— Серьезно?

— А нет ангела, — он смотрит на меня, — будет черт. Другого не дано.

Ё-моё!

— И уверяю тебя, — продолжает он, — Антохе недолго осталось. Кладбище, зона, инвалидное кресло, неважно. Главное, что недолго.

Как вы думаете, стало ли мне страшно? Конечно, стало!

— Можно что-нибудь сделать? — не спрашиваю, а прошу о помощи.

Он тяжело вздыхает и пожимает плечами.

— Могу поговорить с Мишкой… Завтра, как раз, встретимся.

— С тем самым? — обрадовался я.

Кому Мишка, а кому архангел Михаил.

— С тем самым, — отвечает.

Антоха, в принципе, всегда нравился моему ангелу. Да он и человек-то неплохой, только вот… Выходит, что плохой. Все мы, на нашем этаже, плохими оказались. Вот опять где-то пьяные крики раздаются. Это 25-ая комната гуляет, а закончится все дракой, говорю как специалист.

— Спасибки.

— Че, «спасибки»? У меня остался только один бонус. Извини, остальные уже растратил на тебя и все впустую.

— Что за бонус? — спрашиваю.

— Для тебя бонус, чтоб понятней было. А так это определенное количество просьб, на которые не отказывают там.

— И остался один? А куда остальные делись?

— Ну вот, для примера. Помнишь того очкастого, что в подворотне попался?

Мне тут же стало стыдно. Зря мы тогда с пацанами… Теперь приходится в ментовке отмечаться. Там и до этого тоже было, кое-что…

— Минус три бонуса за раз.

Я только вздохнул. Тяжело будет перебирать свои грехи на Страшном суде.

— И вот, остался только один. Смысла нет держать его на черный день. Могу за Антоху отдать. Но…

Он смотрит внимательно, типа — догадайся сам.

— На меня, если что, уже ничего не останется? — догадываюсь я, и что-то холодное ползет по спине.

— Абсолютно ничего. Тут все серьезно. Задолбали уже оба, — начинает он закипать, — на улице же есть много хороших столбов, почему не пользуетесь?

— В смысле? — не понимаю я.

— Без смысла! Пришла в голову дурная мысль, подошел к столбу и стучишься до тех пор, пока мысль не уйдет. А на пустом месте, может, что хорошее родится.

Все еще злится. Даже у неба есть свой предел терпения.

— Я бы на месте Творца людям дал побольше мозгов. Видимо, все хорошее на ангелов ушло.

Умеют они шутить.

— Наверно, — соглашаюсь я.

Ангел немного остыл.

— Ну так что? Что решаем насчет Антохи?

— Да Бог с ним, с бонусом, — храбрюсь я.

— Язык бы тебе оторвать за такие слова, — хмурится ангел.

— Дадим Антохе шанс, — радостно говорю я, а у самого ком в горле стоит.

— Ты берешь его на поруки?

— Надо брать на поруки?

— Не поручишься за него, бонус оставлю на тебя. Только, смысл?

Ох, как все непросто.

— Ручаюсь, — говорю.

Он же мне как брат, Антоха-то.

— Но тут такое дело… Когда одного затягивает в болото, другой должен стоять на твердой земле. Иначе оба потонут, понимаешь?

Я задумался. Если и последний бонус пропадет зазря… Значит, я дурак и где-то из-за угла ко мне присматривается черт.

— Завтра поднимусь к Войтиной, — вздыхаю, но что-то надо делать со своей жизнью.

— Во-во, зайди. Но только после биржи, — напоминает ангел, — уж если я не справляюсь, может она тебя образумит, хотя бы своим примером.

Он наступает носком правого ботинка на пятку левого и вытаскивает ногу. Развязать шнурки даже не пытается.

— А нет, — говорю я, — лучше к Липниной, у нее холодильник есть.

Ангел рассмеялся.

— Шахматы не трогал? — говорит и трясется от смеха.

— Я никогда не мухлюю.

— Сегодня я точно тебя сделаю.

У меня аж от сердца отлегло. Пусть ругается, жизни учит, сватает к Липниной, в шахматы обыгрывает, лишь бы не уходил. У меня же из родных, кроме него, никого нет.

— Оп-па, — смотрит он в пакет, — печенье забыл.

— Да ладно, — говорю, — не переживай, я могу обойтись без печенья.

А сам хочу, чтобы он на время ушел.

— Да я не за тебя переживаю, — отвечает, — больно надо.

Насколько можно быстро, обувает ботинки. Иди, уже, быстрее — мысленно прошу я. Что-то наворачивается внутри и просится наружу.

— Ставь чайник, — говорит он, — а я быстренько в магазин сгоняю. Там мне, кстати, два рубля должны.

Да он сам-то, как ребенок.

— Шахматы не трогай! — слышу из-за двери.

Шмыгаю носом. Да нет. Говорю же, соринка в глаз попала.

Большая такая соринка.

На краю Земли

Калитка хлопала на ветру. Ограда была старой, пережившей не одно поколение хозяев, а сама калитка — новой, с хорошо смазанными петлями, поэтому и хлопала без скрипа и скрежетания, но громко. И сколько раз Ли́са просила, чтобы Андре приспособил хотя бы веревочную петлю. Петли не получилось, потому что Андре всегда перечил сестре, строя из себя главного, зато вышла хорошая щеколда, но и она была принята с восторгом. Если оставлять калитку открытой, она всегда будет хлопать — уж слишком частые в этих местах ветра, приходящие из Великой Пустоты. Да ладно бы, просто ветра. Земли здесь северные, воздух то прохладный, то холодный. Времена года определяются коротким ярким летом и долгой снежной зимой, да их быстрой сменой друг друга, вот и ветра не несут тепло в своих ладонях. Благо лес рядом, дрова в избытке, да дом крепкий с каменной печкой.

Люди, живущие вне города — на краю Земли и в поселках, знают настоящую цену теплу. Дрова всегда есть в запасе. Стружки, щепки, обрубки бревен и досок, все идет в печку, ничто просто так не выбрасывается. То же касается еды. В погребах она есть всегда, даже в неурожайные годы. Конечно не красная икра с зайчатиной, более прозаичная пища, но есть. Худую одежду латают, а если уже и латать нечего, можно заделать щели в доме, на крайний случай постелить собакам, они тоже предпочитают комфорт. По крайней мере собаки наших героев на холодной земле не спят.

Два старших брата давно покинули край Земли, перебрались в город, нашли работу, обзавелись семьями, иногда нагрянут — что, да как, и обратно. Дом остался на младших Лисе и Андре, да и те уже не дети, обоим за двадцать. Сами ведут хозяйство, унаследованное от родителей, и вот их-то в город не тянет, разве что по делам приезжают. Брат продает мясо, добытое на охоте, покупает фрукты, хлеб и одежду, да оба не пропускают ярмарки и карнавалы. На исповедь в воскресенье приходят в собор, после орган послушают. Иногда в театр заглянут культурно просветиться, а то они и подобные им дикарями слывут.

Так что, город представляет собой некую необходимость. Но жить там… Интересно, конечно, не без этого. Но все как-то шумно, суетливо и тоскливо. Все бегут куда-то, все озабочены делами. Кони, запряженные в телеги и кареты, забывшие свободу и бег по зеленым лугам, понуро бредут по мостовым, гремя тяжелыми подковами. Бездомные собаки лакают серые тучи из грязных луж, нищие в каждой подворотне милостыню клянчат. А воздух здесь настолько смешался с гарью с мануфактурной фабрики, что его практически видно, и кожей можно почувствовать. Да и детский смех раздается не часто, а уж если где и смеется ребенок, то тут же все улыбаться начинают. И если рожденные в городе люди считают все это естественным и на большее не претендуют, то пришлым здесь очень тяжело прижиться и найти свое место. Часть из них возвращается обратно, часть оказывается в доме для умалишенных. Благо таких домов тут хватает, всем место найдется. Как тут можно быть счастливым…

Да и как можно просто жить в таком месте, как город? Там нет высоких елей, из-за стволов которых выглядывают маленькие лесные человечки. За домами с высоченными крышами, сквозь печной дым, не видно вековых гор, укрытых белоснежными шапками. Нет чистых ручьев, звучащих мелодичнее органа, настроенного самым первоклассным мастером. Брат с сестрой слушают такой по воскресеньям в городском соборе. Там местный музыкант, красивый и манерный, такие рулады выводит, заслушаешься. Но не ради органа же в город перебираться, в самом-то деле. За городом лучше, спокойнее. А звезды какие крупные и яркие!

Есть множество альтернативных вселенных, и в каждой Земля устроена по-разному.

А еще здесь можно сесть, только осторожно, на самый-самый край Земли и посмотреть вниз. В бездне, сквозь второй слой облаков, иногда можно увидеть хобот одного из трех гигантских слонов, что стоят на черепахе исполинских размеров, плывущей в Бесконечном Океане. Саму черепаху никогда не видно, слишком далеко находится она от поверхности Земли, да и нижние облака все скрывают. Иногда, в ясные дни, внизу виднеется что-то темное и расплывчатое, но голова это черепахи или одна из ласт, непонятно. А потому и неизвестно, в какую сторону движется вся эта пирамида.

— Если бы черепаха плыла, куда ей вздумается, то солнце всходило бы каждый день в другой стороне, — рассказывал отец двум старшим сыновьям, дочери и маленькому Андре в люльке, — и шаталось бы по небу, как пьяный полицейский. Понятно?

Говорят, умные люди в городской обсерватории знают, куда движется черепаха. Но какой в этом толк, если они не знают, почему черепаха туда плывет. В таком случае, так ли уж важно знать простым смертным, в какую сторону она держит путь? Плывет, и ладно.

Дети, слушая отца, согласно кивали. Как шатается пьяный полицейский, видел всякий, были бы зрячими глаза. Больше они, на тот момент, ничего не понимали. Старшие братья так и не осмыслили взаимосвязь направления черепахи и движения солнца, а вот Лиса и Андре вскоре разобрались с этой премудростью. А также они знали, почему черепаха плывет в этом направлении. Все просто, она плывет к берегу, чтобы отложить яйца, или от берега, на котором и остались эти самые яйца. Это же естественно!

Эти двое часто, даже под угрозой порки, лежали на самом краю Земли (на что не каждый взрослый осмелится) и смотрели вниз, рассуждая между собой, куда уходит солнце на ночь и где Бесконечный Океан соединяется с сушей. И какая она, эта суша — песчаный берег, или каменистый.

А иногда они видели слона, точнее хобот одного из слонов. И если старшим братьям хватило одного раза, то младшие дети не могли налюбоваться на это удивительное завораживающее зрелище. То, что у одних вызывало умопомрачительный восторг, у других лишь равнодушное хмыканье. Может, поэтому их дороги и разошлись. Те, кому не место на краю Земли, переехали в город. Остальные остались и при любом удобном случае сторожили слона. Вот и сейчас…

— Видишь? — спросила Лиса, держась за край веревки, перекинутый через громадный валун и смотря вниз и влево.

Кожа ее лица чуть грубоватая, омытая северными дождями и обветренная на холоде, но красивое и строгое, как у всех сельских женщин.

— Не-а, не вижу, — пробормотал Андре, вцепившись в другой конец веревки.

Самый младший в семье, он неплохо справляется с обязанностями хозяина, отчего старшие братья с легким сердцем отправились за лучшей долей — дом в надежных руках.

Второй слой облаков, проходящий гораздо ниже поверхности земли и уходящий вдаль, где сливается с первым и третьим слоями, сегодня настолько плотный, что в редкие просветы невозможно что-либо вообще разглядеть, не говоря уже об этом ожидаемом хоботе.

Видимо и сегодня им не суждено увидеть это огромное животное. А жаль.

— Где ты, мой жени-и-их? Где, любимый мо-о-ой? — запела Лиса, болтая ногами в воздухе, как в воде, — Заберет меня-а-а кто-нибудь друго-о-ой.

На краю Земли много работы, а развлечений мало. Но уж Лиса-то найдет себе занятие. Еще в детстве натянула веревку между деревьями и балансирует на ней, размахивая руками, как мельница. Падает, ушибается, плачет… и все равно залезает на стул, принесенный из дома, и ступает на веревку.

— Я канатоходец, — заявляет она.

Увидела одного такого на бродячей ярмарке, и все. Тоже так хочет. Другие люди равнодушно проходили мимо, пожимая плечами. Ну ходит человек по канату в метре от земли, дальше-то что? Ловко, конечно, они так не умеют. И расшагивающие по ярмарке на ходулях привлекали к себе внимание не более, чем на одну минуту. А потом — скучно. То ли дело глотатели огня, три чернокожих мужика-великана. Один из них подавился своей волшебной жидкостью, необходимой для огня и тут же помер в ужасных судорогах возле палатки со сладостями. Это был его мимолетный, но успех. Вот это интересно. Так что, у канатоходца в тот день была только одна поклонница, да и то семилетняя.

Городские юноши чурались Лису, впрочем, как и любую не городскую девушку. Да и из соседнего села тоже не спешили с гостинцами, своих невест хватало. Уйти, что ли, в монастырь, думала Лиса, подстричься в монахини и служить Господу Богу нашему. Но как же слон, который нет-нет, а даст о себе знать…

— Вон там! — крикнул Андре, и указал пальцем в просвет, каким-то чудом образовавшимся в сплошной пелене облаков.

— Ай!

Лиса свободной рукой закрыла ухо, поморщилась и так наклонилась вперед, что казалось — упадет сейчас вниз, в бездонную пропасть…

— Где?

…и будет долго падать, пока не пролетит мимо черепахи. А там… Если кто там и был, то обратно не возвращался.

— Ну вон же!

— Вижу!

В просвет, становящийся все меньше и меньше, показался длинный, невероятно длинный и огромный хобот. Его ноздри запросто могли засосать город вместе с обсерваторией! Хобот поднимался вверх, будто его хозяин хотел достать до поверхности края Земли, и когда пелена сомкнулась, он показался из пелены облаков, вытянулся, будто ребенок, тянущийся за яблоком, и тихонько протрубил, но земля все же немного задрожала, с края посыпались камни, где-то заскрипела старая ель и даже ветер на мгновение замер. Закончив свое дело, хобот опять скрылся в облаках. Как только все стихло, собаки залаяли на мнимую угрозу.

— Ты это видел? Видел?!! — радостно кричала Лиса и била брата по плечу.

На глазах ее навернулись слезы. Не каждую неделю можно увидеть хобот слона, не каждый месяц услышать его рев, учитывая, что не сутками напролет они сидят в ожидании на краю Земли.

— Видел! — улыбаясь, прошептал Андре.

Он перехватил кулак сестры, которая обладала сильным ударом, на мгновенье опустил веревку и потер плечо.

— Здорово, правда!

Наивно было ожидать на сегодня еще каких-нибудь чудес. Они упали на землю и посмотрели вверх, где верхний слой облаков беспорядочной толпой беззаботно плыл к горизонту, которого не было.

— Хочу посмотреть на черепаху, — поделилась Лиса мечтой.

Андре лишь пожал плечами.

— Будешь в городе, сходи на ярмарку. Там много всяких рептилий.

— Я хочу увидеть ту черепаху.

— Я понял, что ты имеешь в виду, — терпеливо сказал Андре, — но ты даже слона не можешь увидеть целиком, а тут…

Он многозначительно замолчал, намекая на тщетность любой попытки увидеть черепаху, которая несет на себе всю Землю и трех слонов в придачу.

Но Лиса не собиралась отступать:

— Ты только представь, какая она огромадная!

Глаза ее сверкали от возбуждения, как стеклярус на карнавальном костюме.

— А Бесконечный Океан, в котором отражаются все-все на свете звезды? Насколько он необъятен! Каждая его волна способна смыть нашу Землю, как только слоны устанут ее держать или черепаха помчится за морским коньком! Ужас!

— Ну, это смотря, каких размеров будет конек, — предположил Андре, — Если маленький, то черепаха его не заметит.

Он встал на ноги и отряхнулся.

— Да и зачем ей гоняться за коньком? Она же не дура. Пойдем, приготовим чего-нибудь.

В воскресенье, навестив с раннего утра братьев, наспех позавтракав и оставив лошадь с повозкой в сарае, Андре с Лисой раньше всей родни направились к собору. Некоторые мероприятие не хочется пропускать, а некоторые пропустить нельзя. Посещение воскресной службы, не столько для души, сколько для «галочки», является гарантом, что тебя не сожгут на костре хотя бы в это воскресенье — в недоброе для женщин время родилась Лиса. Мода на охоту на ведьм прошла, но некоторым мужчинам, видимо, из-за своих комплексов, этого было недостаточно. Любой предлог мог стать причиной новой казни. Но сегодня на площади не было эшафота. Даже позорный столб убрали. В этот день здесь намечалось нечто более грандиозное.

Проходя через городскую площадь, им в глаза бросились воздвигнутые в центре строительные леса, мусор, грязь и многочисленные телеги с тюками, мешками с опилками, инструментом, деревянными щитами и длинными досками. Одни рабочие натягивали троса, держащие каркас стены, другие расстилали огромных размеров куски ткани, украшенные звездами и цветными кругами. Такая постройка говорила об одном — в город приехал цирк. Об этом оповещали и афиши на заборах и стенах домов. Клеток с животными и вагончиков с артистами еще не было, они отдыхали на окраине города, но рабочие, половина местных, половина своих, как муравьи, бегали по площади под руководством бригадиров, которые четко и громко отдавали приказы в крайне нецензурной форме. И свое дело эти люди знали — цирк рос в высоту и вширь на глазах.

Андре взял Лису за руку и повел в обход этой монументальной стройки, вдоль заградительных красных лент.

Репертуар одного цирка не сильно отличается от всех остальных. Первая часть представления будет заполнена уродцами, привезенными со всего света. Потом следует антракт с жонглерами и клоунами. Вторая часть состоит из звериных боев — крупные собаки до смерти грызутся с хищниками, чаще всего тиграми. Не любительница таких мероприятий, и даже охоты Андре, Лиса грустно заметила:

— Еще прошлогодняя кровь не сошла, а они опять…

В былые времена цирки не имели крыши, представления происходили под открытым небом, поэтому Андре сказал:

— Надеюсь, вечером будет ливень.

Хотя Андре лукавил. Как и большинство жителей прошедших веков, он весьма лояльно относился к звериным боям и уродцам. Такие были времена.

— И почему церковь ничего не хочет делать? — продолжала сетовать Лиса, — Почему не заступается?

— За кого? — удивился Андре, — За недочеловеков или животных?

— Пастор велит пустить в сердце Бога, любить ближних и помогать нуждающимся. А цирк… Это же адово исчадие напротив собора Господнего!

— Вот только в соборе не сболтни подобного, — рассердился Андре, — не тебе решать, где ад, а где небеса!

Есть множество альтернативных вселенных, но темные времена, судя по всему, были в каждой из них.

Лиса послушно замолчала — инквизиция все время начеку, а если спит, то в ход идет помощь из особо бдительных граждан. Живущие на краю Земли всегда в зоне риска. Кто знает, чем они промышляют вдали от Святой Церкви Господней, в лесах, среди диких зверей, смотрящие в Великую Пустоту. А Лиса, в добавок ко всему, незамужняя. Но их еженедельное присутствие на службе и два брата-горожанина, слывшие ревностными служителями Бога, не давали причин для излишнего интереса к двум молодым людям. И тем не менее, женщине лучше не говорить громких слов — на месте цирка опять возведут виселицу. А виселица — страшный инструмент для лишения преступника жизни. Но если ее соорудил толковый мастер, а палач опытный, то казнью можно и полюбоваться.

Андре оглянулся и тихо сказал:

— Хотя я с тобой полностью согласен. Если Пять Правил Святой Книги не упоминают недочеловеков, разве у них нет души?

— А зверей зачем натравливать друг на друга? — горячо шептала Лиса, — Или Пророк сам был заядлым любителем подобных зрелищ?

— Во времена Пророка не было цирков, — напомнил Андре.

Он посмотрел на площадь. Остов уже был закреплен, на него натягивали разноцветные полотнища. По периметру устанавливали разноцветные флаги и ветряные вертушки, в прошлом году вызвавшие всеобщий интерес и восторг, теперь же — обычный атрибут любого праздника.

— А после его смерти все это и появилось, будто только Живое Слово Пророка и сдерживало всю эту нечисть.

— Когда Бог закрывает глаза, просыпается дьявол, — вспомнила Лиса старую поговорку.

Душа Андре разрывалось на две части. Одна половина желала крови и развлекательных утех. Другая кричала о несправедливости к несчастным уродцам, в которых скоро полетят огрызки яблок и оскорбления. Жалела разорванных животных на глазах — ладно взрослых — детей! Потом горожане сжигают трупы прямо на площади, цирк не наводит порядок за собой. Иногда в кострище оказываются один-два уродца — не выдерживает сердце. Но это, согласно философии настоящего века, не беда, недочеловеков на земле полным-полно. И тогда плывет черный дым по городу, выкуривая из людей святость, если она еще у кого-то осталась. Да, на охоте он убивает зверей, но только для пропитания и никогда не глумится над их тушами. А тут…

Мимо прошел пастырь, они обменялись поклонами.

— Не опаздывайте на службу, дети мои, — улыбнулся пастырь.

— Наши сердца с Богом, святой отец, — сказал Андре, — мы идем за сердцами.

— Сердце обманывать не может, — согласился пастырь.

Поприветствовав остальных прихожан, он поднялся по ступеням и скрылся за дверью собора.

Лиса, не отрываясь, смотрела на постройку, губы ее шевелились, ладони нервно гладили друг друга.

— Что задумала? — обеспокоено поинтересовался Андре.

Уж он-то знал повадки сестры, и не всегда они ему нравились.

— Сколько времени понадобится пожарным, чтобы домчаться до площади?

— Даже не думай, — предостерег Андре.

— Ну сколько?

Андре бросил взгляд на воздушный шар-монгольфьер, висевший над городом, как огромный поплавок, и удерживаемый толстым канатом. В корзине находился дежурный, внимательно рассматривающий в подзорную трубу весь город на наличие преступления, волнения народных масс и пожара в частности.

— Минут пятнадцать, не меньше.

— А ночью?

— Я понял твой намек, — улыбнулся Андре, — а вот ночью они примчатся еще быстрее, потому что улицы будут свободными для проезда.

— Но ночью пожарные не увидят флажки.

— Ночью они увидят сигнальные огни, а иначе, какой смысл в ночном дежурстве.

Лиса покачала головой:

— Пятнадцать минут, это очень мало.

— Чтобы запятнать позором свою душу, этого очень много, — напомнил Андре.

— Сжечь греховодное место…

— Тише!

Лиса прошептала:

— …сжечь это место дело чести любого праведника!

— Да эти самые праведники к тебе в очередь выстроятся с факелами… Здравствуйте, — поклонился он знакомой паре.

— Вы идете? — последовал вопрос.

Нехорошо стоять на ступенях собора, будто что-то не пускает тебя внутрь.

— Следом за вами.

— Задерживаетесь.

Андре строго посмотрел на Лису:

— Если это место неправедное, Бог сам о нем позаботится.

— А если нет?

— А если нет, то я не хочу видеть, как тебя будут закидывать камнями.

Он взял ее за руку.

— На нас уже косо смотрят. Пошли.

— Братья и сестры!

Голос пастора, благодаря изумительной акустике собора, проникал каждому прихожанину в уши, достигал глубины души и оставлял след в сердце. Но только не Лисы. Забыв, что женщине следует быть кроткой и смиренной, она задумчиво разглядывала цветные витражи со сценами из Святой Книги, пребывая где угодно, только не на службе. Мысль, что она может что-то сделать для несчастных уродцев и не менее несчастных зверей, мешала ей сосредоточиться. Она будто поняла цель своего рождения на этой Земле.

Если дерево будет сухим, то стоит только поджечь эти тряпки со звездами, хоть они очень красивые. Таких немного домой захватить, получились бы неплохие занавески.

— … ибо Господь завещал…

Дальше. Обежать весь цирк вокруг с факелом в руке, даже половину, прежде, чем заметит дежурный и подаст сигнал пожарным. Но даже половина цирка, это большое расстояние, а ночью огонь виден хорошо.

— …и это случится, когда иссякнут силы слонов, а черепаха устанет нести на себе Землю, погрязшую в грехах. И тогда всех нас ждет…

Охранники… Они поставят охранников! Никто не оставит большое сооружение с реквизитом и оборудованием в таком городе, как нашем. Проклятье!

Ее толкнули в бок. Лиса вздрогнула и посмотрела на старшего из братьев. Тот строго и удивленно смотрел на нее, вопросительно подняв брови. Не зная, что она пропустила, Лиса быстро осенила себя знамением. Брат хмуро покачал головой и вернулся к проповеди.

Ох! Андре строг с ней, но остальные братья еще строже и поблажек не дают. И тем не менее…

Остается только убрать охранников, но как можно более милосердно. Дубинкой по голове будет в самый раз, дома всегда найдется что-нибудь подходящее. Быстро пробежать хотя бы часть цирка с факелом, сесть в повозку (если Андре согласится на это), и на всех порах мчаться домой. Поздним вечером будет фейерверк, и один затерявшийся тлеющий заряд в укромном месте может стать причиной пожара. Это же так просто! Хоть и неожиданно.

— Аминь! — провозгласил пастор.

Что случилось с ней за сегодняшнее утро? Почему она так хочет уничтожить этот цирк? Заглушить радостный вой озверевшей толпы, считающую себя в праве издеваться над тем, кто не может ответить. Прекратить издевательство над животными, на короткий срок выпущенных из клетки, чтобы умереть или тут же вернуться в свою тюрьму, в случае сомнительной победы. Так было всегда, этот мир существовал с самого его рождения, со всеми пороками. Ничего нового ей не открылось, как озарение, как истина. Но уродцы тоже должны улыбаться каждому новому дню, а звери жить на воле. Я права? — спросила себя Лиса.

— Аминь! — повторило множество голосов.

Так пусть же сгорит это дьявольское логово дотла, а ветер унесет его пепел в Великую Пустоту.

— Аминь! — улыбнулась Лиса.

Осталось только уговорить Андре. Этого непримиримого, всегда возражающего ей Андре.

А теперь, когда планы на ночь составлены, а проповедь закончена, можно послушать орган.

Они вышли из собора и расстались с братьями.

— Когда за лошадью придете?

— Погуляем немного, — ответил Андре.

— Посмотрим, как цирк строят, — добавила Лиса.

— Поздно придете, нас не будите.

Как только братья с семьями скрылись из вида, Лиса отвела Андре в сторону и поделилась планом очищения мира от скверны.

— Это лучше чем смотреть на черепаху, — пошутил Андре, — нет, идея, конечно хорошая, но здравый смысл ты привлечь забыла.

— Говори, — недовольно предложила Лиса.

— Как подойти к охраннику?

— Я отвлеку его.

— Если их трое?

Лиса задумалась. Андре довольно улыбнулся и продолжил:

— Если в цирке будут люди? Уборщики, помощники, те же уродцы — всех будем жечь?

— Ну…

— Если попадемся, что тогда?

Стуча сапогами, мимо прошел полицейский караул, ведя в кандалах очередного преступника. Лиса приняла вид смиренной женщины, но как только полицейские отошли, набросилась на брата:

— Ну тогда сам что-нибудь придумай, раз такой умный! У нас только одна ночь.

— Ночью я буду спать.

— А совесть позволит? — презрительно сузила Лиса глаза, — А как перед Богом предстанешь?

И тут за ее спиной раздался голос:

— Простите, тут кто-то собирается помирать?

За спором они не заметили, как к ним подошел органист собственной персоной.

— Извините, что вмешиваюсь, — продолжил музыкант, широко улыбаясь, явно собирающийся предложить очередную шутку, — но на этой неделе у нас скидки — каждому третьему покойнику отпевание бесплатно.

Он искренно рассмеялся, Андре его поддержал. Лиса удрученно вздохнула.

Заметив ее неодобрительную реакцию и немного смутившись, органист продолжил:

— Я вас вижу на службе каждую неделю, очень похвально. И что не уходите, не послушав мою музыку, тоже заметил. Мне, как композитору, это льстит.

— Мы живем на краю Земли, — неохотно произнес Андре, — а там развлечений не очень много.

— Наверстываете упущенное? — улыбнулся музыкант, — Правильно. И как там?

— Где?

— Ну, на краю Земли, я там ни разу не был.

— Лучше, чем в городе.

— Но развлечений не хватает?

— У вас хорошая музыка, — похвалила Лиса, чувствуя, как напрягся брат.

— Ну мы, наверно, пойдем? — Андре взял Лису за руку.

— Колин, — сказал музыкант.

— Простите?

— Меня зовут Колин. Если уж вам нравится моя музыка, я подумал, что вам захочется узнать мое имя. Что бы в следующий раз… так сказать… когда придете… ну, вы поняли?

Неохота быть вежливым, но все же…

— Меня зовут Андре, это моя сестра Елисавета.

— О, нет, — засмеялся Колин и схватился за голову, — я, было, подумал, простите великодушно, что вы супруги, настолько хорошо смотритесь рядом.

Не зная, считать ли это комплиментом, Андре молчал. Лиса решила не вмешиваться в разговор мужчин. Не желая затягивать неловкую паузу, Колин почтительно склонил голову:

— Ну что ж, у нас всех, наверно, есть дела?

— У вас сейчас репетиция? — вдруг предположила Лиса.

— О, нет! Я репетирую с пяти часов утра, когда голова еще свежая, а по воскресеньям, сразу по завершению проповеди, выступление. Поэтому у меня по расписанию сон. Тем более, что сегодня цирк. Хочу успеть выспаться.

— Цирк… — ошарашено спросила Лиса.

Сложно было представить церковного музыканта, кричащего — Убей!!!

— …но там же тигры и собаки…

Она не смогла договорить, но Андре спокойно закончил:

— Рвут друг друга на части.

— О, нет-нет, — замахал руками Колин, — перед вторым актом я ухожу. Хотя и уродцы у меня вызывают скорее жалость, нежели восторг.

— Тогда в чем причина вашего посещения цирка?

— Вот, смотрите, — Колин указал на рекламную тумбу, а точнее, на афишу.

На большом листе бумаги, справа от текста, был изображен клоун, посередине над текстом тигр, с левой стороны — жонглер…

— Это мой старший брат, — пояснил Колин.

…с поднятой головой и разведенными руками, будто беседующий с Богом, под дугой из разноцветных мячиков, застывших в воздухе.

— Игнатий его зовут. Как видите, наша семья рождена под звездой искусства.

— Цирк тоже искусство? — усомнилась Лиса.

— Развлекательное искусство, дорогая Елисавета, — пояснил Колин, — хотя сильные мира сего считают цирк развлечением для нищих и убогих, при этом не чураясь оказать честь своим присутствием.

После этих слов он немного погрустнел, видимо ему не единожды приходилось испытывать унижение из-за классовой дискриминации.

— Мы так не считаем, — пожалела его Лиса.

— Мы тоже в светских кругах не вращаемся, — добавил Андре, не испытывая, впрочем, симпатии к человеку своего ранга.

— В таком случае, — обрадовался Колин, — я поделюсь с вами небольшим секретом. В новом цикле представлений у Игнатия усложнился номер — он будет жонглировать одновременно шестью мячиками. Как вам?

Андре скептически ухмыльнулся. Лиса удивленно заморгала.

— Шестью? Не пятью?

— Я сам еще не видел, но в письме он писал, что освоил этот номер в совершенстве, и это только начало. Он так писал.

Андре покачал головой.

— Это просто невозможно. Нет. Шесть мячиков…

Он на секунду представил себе это действие.

— … это очень много. У меня и тремя не получается.

Колин согласно кивнул.

— Мне тоже не особо в это верится, не смотря на то, что он мой родной брат. Но я хотел бы вас пригласить на сегодняшнее выступление.

Он улыбнулся.

— И вместе убедиться в предельном количестве мячиков при жонглировании.

Лиса печально посмотрела на брата. Тот тяжело вздохнул.

— Вы знаете… — начал он.

— О, насчет билетов не беспокойтесь. У администрации цирка всегда есть в запасе свободные места для особо важных персон. Уж Игнатий-то позаботится об этом.

— Мы, что ли, особо важные? — угрюмо спросил Андре.

Ох, не нравился ему это Колин! Ревновал ли он сестру к этому проходимцу, или просто музыкант был слишком утончен и манерен для настоящего мужика, не важно. Не нравился, и все тут!

— Я могу привести двух своих друзей, — не смутился Колин реакции Андре.

— А мы уже стали друзьями? — наседал Андре.

— Ах, да! Я прошу вас стать моими друзьями на один вечер.

И видя недоумение на их лицах, добавил:

— Ну неужели вы не хотите увидеть шесть мячиков в воздухе одновременно?

— Хотим, хотим! — торопливо отозвалась Лиса, и посмотрела на брата, — Хотим?

Андре пожал плечами и, будто говоря — вы уже все давно решили, отвел глаза.

— Делайте, что хотите.

Кто бы знал, как забились его сердце от появившейся возможности, даже без особого желания подсчитывать эти самые мячики!

Колин посмотрел на часы на городской ратуше, расположенной по соседству с собором.

— Тогда, в семь часов я вас жду возле…

Он осмотрел площадь в поиске нужного ориентира.

— Так рано? — удивилась Лиса, — Представление в восемь.

— В восемь здесь соберется много людей, трудно будет пройти, — пояснил Колин и крикнул проезжающему экипажу, — уважаемый!

Кучер остановил рядом с ними повозку.

— Давайте, возле кассы, — стараясь казаться равнодушным, предложил Андре.

— Ах, да! Действительно, — согласился Колин, — лучше место не придумаешь. Возле кассы в семь вечера.

Они посмотрели на наспех сколоченную будку, возле которой возвышались стены цирка на опорных мачтах. По периметру уже стояли разноцветные флаги и вертушки из разноцветной фольги, в данный момент бездействующие из-за отсутствия ветра. Весь воздух был пропитан волшебством, пирожками и тигриной мочой. На земле валялись непригодные для строительства деревянные обрезки, которые могли бы принести пользу людям. Надо будет подъехать и загрузить телегу, подумал хозяйственный Андре.

Вечером вся площадь заполнится людьми, но даже не попавшие на представление не останутся без праздника. Ближе к ночи будет фейерверк, привезенный цирком из далекой восточной страны.

— До вечера! А мне надо немного поспать, — Колин залез в повозку и кони, обреченно рассматривая мостовую, повезли его по узким улицам.

— Ах, да! О, нет! — передразнил Андре и озорно улыбнулся, — Ну так что, будем жечь цирк? Я-то, хоть сейчас.

Лиса неопределенно пожала плечами.

— А нам что делать? До вечера, а?

Андре только вздохнул.

— Ну, пошли до наших. Напросимся на обед.

Жонглер подбрасывал в воздух красные мячики, как сердца поклонниц, также легко и непринужденно. Рядом с ним паясничали клоуны. Уродцы сделали свое дело, после перерыва должны были начаться бои собак с тиграми. А пока зверей готовили — злили и будоражили, Игнатий, в обтягивающем красном трико и разноцветная команда шутов развлекали публику, не давая ее соскучиться, хотя многие нетерпеливо ожидали второй акт.

— У него только пять мячиков, — злорадно заметил Андре.

— Сам не понимаю, — тихо произнес Колин, — он же писал…

— Может, одни потерялся, — предположила Лиса, пытаясь замять конфуз.

Она и так не любила цирк за несчастных уродцев и кровавые бои между животными, а тут еще и жонглер подвел, а она, в отличие от брата, пришла посмотреть именно на него.

Но тут произошло нечто неожиданное. Один из клоунов, не прерывая своего дуракаваляния, неожиданно, как бы между прочим, вытащил из кармана вывернутого наизнанку (это казалось смешным!) фрака мячик и бросил в сторону Игнатия. Тот на лету перехватив его, и тут же запустил в круговерть к остальным пяти. Скучающие люди перестали переговариваться и в нетерпении ждать звериных боев. Прошло ровно три секунды тишины для осознания произошедшего, и зал взорвался аплодисментами. Один за другим люди вставали с мест, кричали, свистели, хлопали в ладони и топали ногами, выражая признательность непревзойденному мастерству артиста, который по статусу не отличался ни от уродцев, ни от клоунов.

Не заметив, как, но Андре и Лиса аплодировали вместе со всеми, стоя по бокам от своего друга на один вечер.

— Я же говорил! — радостно кричал Колин.

Он повернулся и сообщил стоящим позади:

— Это мой брат!

Но его слова оказались каплей в океане всеобщего шума, а Лиса была готова простить цирку все его грехи.

Но вот случилось еще одна неожиданность. Тот же клоун, а может быть другой, бросил не прекращающему жонглировать Игнатию еще один мячик, который тут же оказался в общей связке. Семь мячей!!!

Если бы один из слонов протрубил где-нибудь неподалеку, его бы попросту не расслышали.

Колин уговорил Андре и Лису прийти на небольшой пир в честь «отдаления предела человеческих способностей на неопределенный срок», так это звучало. Поломавшись для приличия, они согласились с условием, что Игнатий, виновник торжества, тоже будет присутствовать.

— Всенепременно, — пообещал Колин, — я вас обязательно с ним познакомлю.

Они вошли в небольшую забегаловку, в которой уже собралось много людей, по внешнему виду напоминавших актеров театра, уличных художников, непризнанных поэтов и музыкантов, вечно пребывающих в состоянии творческих мук, общество, что в будущем будет именоваться «богемой». Тут же наблюдались и «цирковые» — несколько клоунов, уродцев и звезда дня — Игнатий, смущенно улыбавшийся, принимая многочисленные поздравления.

При появлении новых посетителей народ радостно загудел — по все видимости, Колин был не только постоянным посетителем этого заведения, но и душой компании. Игнатий вышел навстречу и обнял брата. У многих на глазах навернулись слезы, настолько трогательным был момент.

— Ну, как ты? Что ты? С кем ты? — посыпались вопросы, свойственные окончанию долгой разлуки.

— Вот, хочу вас познакомить, — Колин, наконец, освободился из объятий, — мои друзья. Андре, его сестра Елисавета.

— Твои друзья, мои друзья, — Игнатий почтенно поклонился каждому в отдельности, — прошу, проходите. Уже почти все готово. Верхнюю одежду можно оставить на вешалке. Не бойтесь, здесь воров нет.

Андре оглянулся и решил, что куртку можно оставить на себе. На стене висели рога, на которых было и так много одежды, будто люди столпились в одном месте и тихо перешептывались между собой. Еще немного и рога упадут. А посетители все приходили и приходили.

На столы, составленные вплотную, нельзя было смотреть, не ощущая слюны во рту. Каких только блюд и холодных закусок не красовалось на белоснежной скатерти. В центре возвышалась хрустальная ваза с красными розами, и где их только взяли в этих краях. У каждой тарелки лежали необходимые столовые приборы. Забегаловка, она и есть забегаловка, но хозяин все же постарался. Выглядело все это великолепно, появился зверский аппетит, отчего время шло очень медленно. Гости в томлении переступали с ноги на ногу.

Но вот подали команду…

— Просим к столу!

…и все зашевелились, задвигались стулья, зазвенела посуда.

И все шло чинно и не спеша, тосты произносились длинные, наполненные философским смыслом, но уже через полчаса ваза с цветами была опрокинуты в первый раз. Люди стали раскрепощенными, более общительными. Лиса с удивлением и недовольством заметила, что присутствующие женщины не гнушались крепкого вина наравне с мужчинами, что явилось для нее неприятным откровением. Украшений и косметики на них было также сверх меры. Может артистки театра, не успевшие смыть грим, предположила она.

Андре, так и не проникнувшись симпатией к людям от искусства, попивал пиво, выслушивая жалобы на жизнь от уродца, маленького, побитого жизнью, похожего на горгулью, но гордого, как и все уродцы.

— А однажды Гарибальди проломили голову дорогой тростью.

— Тростью? — изумился Андре.

— Да. Видимо кто-то перепутал трость с яблоком и бросил на арену. Наверно, от восторга. Мы ее потом продали и оплатили лечение бедному Гарри. Но надо кидать яблоки или помидоры, а не трости. Груши, кстати, тоже могут подойти.

— А кинули яблоком, проблемы не было бы?

— Ну, смотря куда попадут, но это наша работа, — с достоинством ответил уродец, — я предпочитаю есть честный хлеб, а не ворованный. А человеки мы крепкие.

— Похвально, дружище, — одобрительно кивнул Андре, — как твое благородное имя?

— Зови меня Самсон. Настоящее… оно не такое звучное.

— Самсон… Это который медведю пасть разорвал?

— Нет, это был другой Самсон. Я пасти не рву.

Андре улыбнулся:

— Твое здоровье, Самсон.

И их кружки стукнулись друг о друга.

В это время рядом с Лисой на стул с грохотом опустилось что-то массивное.

— Елисавета, э-э-э, мое почтение.

— Игнатий, — улыбнулась Лиса, — ваше выступление привело меня в неописуемый восторг. Эти семь мячиков!

Игнатий довольно улыбнулся.

— Но сейчас я не отличу трех от семи, — признался он, — а вы не хотите поговорить об этом в более уединенном месте?

Невинная Лиса даже подумать не могла, что здесь скрывается непристойный намек.

— Боюсь, мой брат не разрешит. Кстати, он тоже пытался как-то освоить жонглирование, но у него руки узлом вяжутся, как он сам говорит.

— Ну, тут надо немного сноровки и много терпения, — улыбаясь своей значимости, поделился Игнатий и подмигнул Колину, сидевшему напротив.

— А как вы думаете, — эта тема не давала Лисе покоя, — вы только представьте. Канатоходец!

— Простите, кто? Канатоходец! Тот, что по канату ходит?

— Ну да! Канатоходец в цирке!

Игнатий представил себе эту картину и недоуменно пожал плечами:

— А с какой целью?

— С той же целью, с которой вы жонглируете.

Игнатий почесал бритую макушку.

— Ну я-то публику развлекаю, а этот ваш канатоходец… только и будет, что ходить туда-сюда. Кому это интересно?

— А если поднять канат на бóльшую высоту?

Игнатий долго и напряженно смотрел на стол, и казалось, уже уснул с открытыми глазами, но…

— Точно! — восторженно крикнул он, — Это идея! Надо будет поговорить с администрацией.

— Вам понравилось? — обрадовалась Лиса.

— Еще бы! Если он упадет! И сломает шею! Это же здорово будет! Только надо будет несколько таких.

Лиса не успела измениться в лице — на улице раздался грохот орудий, затем в забегаловку через окна проник разноцветный свет.

— Фейерверк! — крикнул кто-то, и все собрание поспешило на выход.

Не успел Андре вскочить с места, как ему на плечо легла чья-то рука.

— Друг Андре, — радостно огласил Колин, — хочу с тобой выпить.

— Давай позже, — Андре мыслями уже был на улице.

— Останься, — попросил Колин, — эти разноцветные шарики интересны только женщинам и детям.

Андре удрученно сел на место и посмотрел в окно. Там опять раздались залпы и восторженные крики людей. Он никогда не видел фейерверк, но если знающие люди говорят… При том, что они остались одни в пустом зале.

Официантка поставила на стол два стакана пива, многозначительно посмотрела на Колина и удалилась.

— Тоже предпочитаешь пиво? — спросил Андре.

— Мне в пять утра надо быть в соборе.

— Ну, да. Репетиция.

— Ну а ты чего скромничаешь?

— Я слежу за Лисой, мало ли тут каких мужиков…

— Да тут все свои.

— … поэтому предпочитаю быть в сознании.

— Головой отвечаешь? — понимающе кивнул Колин, — И правильно, нечего раскисать. Ну!…

Он поднял кружку.

— За тебя, друг!

Они чокнулись и сделали по глотку. И уже тогда Андре почувствовал что-то не то во всей этой ситуации. Вкус пива был немного другим…

Он открыл глаза. В помещении заметно потемнело, народу поубавилось, а только что трезвый Андре уже плохо соображал.

— Проснулся? — спросил кто-то.

Самсон смотрел на него с радостной улыбкой.

— Ну ты даешь, конечно! С виду такой весь правильный…

— Где Лиса? — хрипло спросил Андре, обводя взглядом помещение.

— Кто-кто?

— Сестра моя.

— У тебя есть сестра? — и тут в глазах Самсона возник страх, — Это та девушка? С тобой пришла которая?

— Ну!

Самсон судорожно сглотнул, глаза начали бегать без возможности на чем-либо остановиться.

— А разве она не…

Он замолчал, вопросительно смотря на Андре.

— Что, «не»?

— Не шлюха?

— Что? — Андре привстал, ощущая неприятную слабость в ногах.

— В смысле, — поправился Самсон, — не проститутка?

Андре ошарашено уставился на уродца, тот по привычке зажмурился, но не стал закрывать руками лицо.

— Я бы тебе сейчас нос сломал, будь ты повыше, — он почти упал на место.

— Так она того, — Самсон мотнул головой в сторону, — уехала.

— Куда она могла уехать без меня?

До Андре все еще не доходил ужас случившегося.

— Не «куда», а с «кем», — поправил его Самсон, и тут же его постигло озарение, — так вот почему она сопротивлялась.

— И с кем? — хрипло спросил Андре, чувствуя, как во рту пересохло и нехорошо забилось сердце.

— Так с братьями. С Игнатием и этим, Колиным.

— Куда?

— Да я откуда знаю, куда. В укромное место, — и Самсон, чувствуя, что сказал лишнего, опять зажмурился.

— Пойдем искать, — твердо сказал Андре, и взялся за свою кружку, — только сейчас…

— Стой! — крикнул Самсон, но было поздно.

Андре уже ничего не оставалось делать, как ощущать, как тускнеет сознание, а мир проваливается в темноту.

Он не знал, что подмешали ему в пиво, но Луна качалось, как маятник — туда-сюда, туда-сюда. Он также не знал, где он. Что случилось с Лисой, и почему цирк остался целым, они же что-то затевали. Все произошедшее за день разлетелось на кусочки и не торопилось собираться воедино. Ночь была не лучше.

Вот он подходит к своей лошади. Самсон что-то говорит ему, но неразборчиво. Что-то вроде «тебе сейчас нельзя».

А вот он остановился на дороге и посмотрел вокруг. За спиной находился город, и что он, Андре, там делал — не понятно. Затем его обступил лес, густой и темный даже для ночи, и он даже два раза упал с лошади. А может и больше.

А потом он сидел дома за столом с зажженной лампой, тупо смотрел в угол, и входная дверь резко распахнулась. На пороге стоял брат и Лиса, заплаканная, побитая, в разорванной одежде. Брат усадил ее в кресло и хотел было уйти, но задержался в дверях.

— Порченная она, — сказал он, и было слышно, как голос дрожал от слез.

Андре встал, да так и стоял, покачиваясь, молча мотая головой.

— Больше к нам не приходите, — добавил брат, — позор какой.

Он хлопнул дверью отцовского дома, в который больше не ступит его нога. Во дворе раздалось пофыркивание лошади, стук копыт и вот Андре и Лиса остались только вдвоем, без семьи, без чести, одни со своим горем. И уже никто не поддержит их, не поможет в трудную минуту, не пожурит за излишнее ребятничество. Но это ладно. Что теперь будет с Лисой?

— Их было двое, — хрипло сказала она, спрятав лицо в ладонях.

Дальше была тягостная тишина, нарушаемая треском керосиновой лампы, которую Андре и не помнил, как зажег.

— А ты где был? — тихо спросила Лиса и посмотрела на него.

Что тут можно ответить? Что опоили? Подсыпали что-то в пиво? Какая теперь разница. Он не уберег сестру, а по какой причине, сейчас не все ли равно. Он — мужчина, он отвечает за сестру головой…

Вдруг Лиса вскочила и бросилась к двери. Андре, как голодный зверь на добычу, бросился на нее и оба упали на пол. Он обнял ее сзади и прижал к себе. Лиса дернула головой назад и затылком раскроила брату губы.

— Где ты был?! — плакала она.

Сборы были недолгими. Андре освободил лошадь от повозки, положил топор в сумку, привязанную к седлу, заряженный обрез двустволки, надеясь ограничиться двумя выстрелами, и еще раз проверил Лису. За дверью в подвал было тихо. Как опасно было оставлять сестру в душевном смятении, когда ей, сильной женщине, сейчас, как никогда, была необходима его поддержка и забота. Именно его, больше у нее на всем свете никого не было. Но цирк не будет ждать, когда на краю Земли наступит спокойствие. Утром его разберут, а после обеда он покинет пределы города.

Андре хотел постучаться в дверь, спросить хоть что-нибудь, лишь бы услышать голос Лисы, но тут же прикусил палец. Что это может изменить, кроме лишних эмоций, которыми и так наполнены оба сердца. Возможно и Лиса знала о присутствии Андре, но не подавала голос. Напряженная тишина действовала на нервы, и тянуло время без какой-либо пользы.

Так. Острых предметов в подвале нет, не было веревки и ружья, только продукты и овощи в деревянных кадках, да вода про запас в бочках. Не решит же она утопиться, в самом деле. Постояв немного у двери, Андре вышел из дома, вскочил на лошадь и помчался сквозь ночной лес. То, что было у него на душе — гнев, обида, разочарование, отчистило сознание от дурмана. По крайней мере, он точно знал, что будет делать.

А делать он будет нехорошие вещи.

Обычно темный и молчаливый по ночам, теперь город жил, дышал и хулиганил. То здесь, то там, по улицам ходили одинокие шатающиеся тени и шумные компании. В одних подворотнях звучали песни, из других доносился шум драки. Мимо Андре проскакала одинокая лошадь, видимо, потерянная пьяным хозяином во время фейерверка. Половина трактиров и забегаловок были еще открыты, их окна светились приглушенным светом, а изнутри раздавались женский смех и мужские крики. Этот город и раньше не блистал благопристойностью, теперь же он наводил на мысли о великой блуднице, упомянутой в Святой Книге.

Андре остановил лошадь у трактира, расположенного напротив полицейского участка. Там, за забором, между колокольней и казармой, удерживаемый крепким канатом над городом висит воздушный ярко-красный шар-монгольфьер, в корзине которого несет свою службу часовой. В шесть часов утра шар при помощи лебедки опустят вниз, наполнят горелку новым маслом, сменят часового и опять отправят на службу. За это время можно осуществить задуманное. А сейчас слишком шумно вокруг, много народа, даже учитывая, что большинство горожан уже спит. До утра еще было время, к шести часам город будет спать мертвым сном, а ранние дворники помехой стать не должны. Андре ухмыльнулся — какие, на хрен, дворники?

А пока можно обождать в трактире, утолить небольшой голод и жажду, вызванные нервным возбуждением и отравленным алкоголем, посматривая в окно на участок. Андре вошел в трактир и поморщился. Мало того, что музыка была паскудной, так еще и скрипка с гитарой играли не в унисон. В помещении, вместо того, чтобы спать в казарме, гуляло человек двадцать полицейских. Какой-то офицер вместе с женщиной, явно не святой, встали из-за стола и тут же повалились назад, сломав стулья и вызвав всеобщий хохот. Подошел пьяный официант и встал над ними покачиваясь, не зная, кого поднимать первым. Андре развернулся и вышел на улицу. В таком заведении, при такой музыке и таком контингенте и еда должна быть отвратительна.

— Такой город не грех спалить дотла, — пробормотал он.

Даже не смотря на камень, кирпич и бетон — сжечь без остатка! Вызвать праведный гнев Божий и обрушить с разъяренных небес огненный дождь, что очистит мир от скверны. Оставить школы для бедных, бесплатную больницу, фабрику и рынок — надо же где-то и ему, Андре, отовариваться. Остальное — сжечь!

— Вместе с братьями? — спросил внутренний голос.

— Они тут все порченные, — констатировал Андре.

Он подошел к лошади, погладил по холке…

— Не волнуйся, наше дело правое.

…и достал из сумки топор. Затем быстро пересек улицу и…

Калитка, естественна, была открытой. На посту у шлагбаума никого не было.

…вошел на территорию полицейского участка. Тревожно оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха, он подошел к канату, удерживающий шар, скрипящий от напряжения, соединенного с огромной лебедкой и, не теряя времени, принялся бить топором по канату. Гулкие звуки, выдавая саботаж, разлетались по всему околотку, но не было времени на отступление, все решалось именно в эту минуту.

— Эй, вы что там делаете? — послышался сверху далекий голос.

Андре продолжал махать топором, стараясь попадать в одно и тоже место. Рубить канат, все равно, что колоть сырые дрова — лезвие топора будто утопало в разрубленных волокнах.

— Какого черта там творится?

Сейчас раздастся сигнальный выстрел, подумал Андре и тут…

Вверху еле-еле послышался щелчок передернутого затвора.

…канат порвался и шар, вместе с перепуганным дозорным, стало сносить в сторону.

— Эй! Э-эй!

Андре, наблюдая за шаром, прижал топор к груди. Видимо дозорный действовал по инструкции, и открыл клапан горелки, отчего теплый воздух стал выходить из оболочки — шар медленно пошел на снижение, при этом намереваясь по направлению ветра уплыть из города. И только после этого напуганный дозорный сделал залп из пистолета и зажег сигнальный огонь. Тот вспыхнул ярким красным светом, и нещадно коптил, оставляя за собой полосу черного дыма, по мере того, как шар удалялся от своего поста. И выглядело это очень зрелищно, и фейерверка не надо, если бы хоть кто-то, кроме Андре, мог оценить последний полет дозорного воздушного шара.

Андре, уже ставший диверсантом, быстро вернулся к лошади, спрятал топор в сумку и под узду повел ее в сторону городской площади. И только пройдя два квартала, он облегченно вздохнул и сел в седло. Но облегчение было условным, все-таки он совершил преступление и ни где-нибудь по неосторожности, а на полицейском участке и предумышленно. Но хотя бы дозорный остался жив, если его, конечно, не унесет за край Земли в Бесконечный Океан. Пастор утверждает, что там обитают невообразимые животные, красотой и уродством превосходящие земных собратьев. Именно эти существа определяют жизнь человека после его физической кончины. Праведные будут кататься на прекрасном морском коньке или загорать на спине кашалота. А грешникам придется перевариваться в желудке большого змея или задыхаться в щупальцах гигантского кальмара до тех пор, пока Бесконечный Океан не высохнет, а будет это очень не скоро. Именно так и проповедовал пастырь еще этим утром, и сколько уже событий случилось, сколько пережито, сколько грешных дел сделано и сколько еще предстоит?

Достигнув центра города, Андре привязал лошадь к изгороди на углу площади. Цирк, как мертвый левиафан на берегу, тихо лежал, только полотнища с нарисованными звездами слегка колыхались на ветру. Без шума и разноцветной суеты он, устав от своих черных дел и орущей, одичавшей от крови толпы, спал без снов и надежды на спасение своей души.

Андре взял в руки обрез и взвел курки. Две гильзы посмотрели на него из стволов равнодушным взглядом, но как только боек ударит по капсуле, и пуля торжественно и охотно покинет узкий ствол, чья-то жизнь оборвется и оборвется навсегда. Но никто никого не собирается убивать. Ружье необходимо для угрозы или легкого ранения, но не более того. Сжигаем цирк и скрываемся в ночи. Это несложно и это правильно. Может это поступок нивелирует остальные, неугодные Богу?

Андре направился к цирку, стараясь сильно не стучать каблуками по булыжникам мостовой. Ночные гуляния подошли к концу, вокруг никого не было, но это как раз и напрягало. Отовсюду доносились тихие шорохи. В переулках, казалось, от дома к дому перебегали тени. Возле самого входа лежало что-то похожее на мешки с картошкой — это валялись истерзанные туши собак. Тигры редко проигрывают в схватке, они стоят дороже бездомных дворняг. От вида холодных трупов у Андре тошнотой отозвалось в желудке. Даже не от вида, а от воспоминаний, когда он сам, будучи посетителем цирка, ревел от восторга.

— Эй! — послышалось с боку.

Раздался выстрел. Охранник упал на спину. В еле различимой темноте ослышался тихий стон и все. Больше он не шевелился.

— Кто здесь? — из дверей сторожки выбежал еще один.

— Стоять! — Андре навел обрез на человека, который успел испугаться быстрее, чем Андре понять, что произошло.

— Не стреляй!

— Быстро назад!

Оглядываясь вокруг в поисках помощи, человек послушно зашел в сторожку, Андре вошел следом, мимо затихшего охранника на земле. Помещение было не лучше свинарника, в который только-только собирались запустить поросят.

— Не убивай! — взмолился человек и начал рассказывать о жене и годовалых детях.

От совершенного действия, в которое также невозможно поверить, как и исправить, у Андре закружилась голова, ноги стали слабыми.

— Заткнись.

Он сел в старое кресло, в котором, возможно, до этого сидел убитый охранник и задумался.

— Если хочешь…

— Тихо!

— …там есть деньги…

— Нет.

— …в сейфе.

Удача никогда не была расточительной. Свои дары она вручает тем, кто этого заслуживает. В отличие от неудачи. Та щедра до самозабвения. Из нее бы получился хороший друг.

— Администрация оставляет нам деньги под охрану…

Треть плана прошла удачно, но теперь у судьбы были сомнения на успех остального мероприятия. Да и охранник будто напрашивался на последнюю пулю, но она была нужна для дальнейшего. Для начала, надо было решить с ним.

— …можешь их забрать, — продолжал тот.

— Уходи.

Охранник, будто заподозрив неладное, замолчал.

— Пошел. Вон, — отчетливо и медленно произнес Андре.

— К-куда это?

— Скройся в ночи и до рассвета не показывайся. Если хочешь остаться в живых.

Удача переместила свое внимание на охранника. Словно поняв это, он бегал глазами по всей сторожке, будто хотел извлечь максимальную пользу.

— А можно я сейф с собой возьму?

— Сейф? — рассеянно спросил Андре.

— Он небольшой… Тебе же он не нужен?

— Хочешь забрать деньги?

— Директор нас зарплатой не радует.

— Можешь заработать.

Охранник молчал в ожидании.

— Возьми факел и подожги цирк со всех сторон.

— Как это?

— Жги все, что может гореть. К чертям!

— Но я тут работаю! — горячо откликнулся охранник.

— Оббежишь вокруг цирка и вернешься за компенсацией, — Андре направил на него ствол, — и здесь ты не работаешь в любом случае.

Охранник, прикусив губу, обдумал последствия. Парень не промах, потому что дальнейшее удивило Андре еще больше.

— Достаточно поджечь четверть строения, остальное сгорит само. Дерево сухое, так его легче использовать в строении и перевозить.

Андре медленно кивнул, слова охранника вселяли уверенность.

— Очень много полотен. Все сгорит. Только вначале людей надо выпустить.

— Каких людей?

— К сожалению, пьяных вусмерть. Один только Игнатий чего стоит.

— Он здесь?

— Спит на опилках. Но он очень тяжелый.

Андре снял со стены факел и вручил охраннику.

— Делай, ворота не открывать.

— Да ты чего такое говоришь, там же люди!

Андре пожал плечами.

— В таком случае, я начну с этого хлева.

Он перевернул ногой кресло, на котором сидел, и поднес к нему факел. Черный дым, как проснувшийся человек, потянулся вверх.

Охранник беспомощно вскрикнул, выхватил из рук Андре факел и выбежал из сторожки. Послышались быстрый топот ног, потом тишина, потом опять топот. Охранник, этот невольный соучастник преступления, добросовестно выполнял условия устного договора. Но сколько он получит денег и ценой скольких жизней, Андре знать не хотел. Он вышел из сторожки и проверил входные ворота цирка. От непрошенных гостей, желающих тихой сапой влиться в чужую вечеринку, ворота заперли изнутри. В самом цирке было тихо и только треск охваченного огнем дерева предупреждал о надвигающейся беде. В воздухе уже висел легкий запах дыма. Через пять минут все, кто спит на лавках, на манеже или еще где, и видит свои последние сны, попросту задохнуться. Как задыхались несчастные женщины, обвиненные в колдовстве, глядя, как огонь только-только охватывал валежник своими объятиями.

С отвратительным чувством вины Андре оттащил труп несчастного охранника к дохлым собакам, отошел на несколько шагов и даже от того, что предутренний воздух уже начал нагреваться, от увиденного у него похолодело в груди. Отблески огня освещали городскую площадь, пламя поднималось вверх по стенам, искры кружило по воздуху, треск раздавался все громче и громче, где-то раздался крик «Пожар!» и в довершении этого действия забили городские часы. Наступило утро.

Будто гонец с вестью о победе, охранник с факелом вбежал в сторожку и тут же выскочил уже с сейфом на плече, размером с большую церковную Святую Книгу, и достаточно тяжелым, отчего его бег был уже не таким быстрым. Впрочем, через несколько секунд он уже исчез в предрассветной темноте.

Пятнадцать лет назад здесь столкнулись интересы двух религиозных течений. Битва за истинную веру унесла десятки жизней. Пятью годами позже несогласная с реформами образования безоружная молодежь вышла на площадь и тут же погибла под залпами артиллерии. А теперь здесь пылал цирк, задыхался в дыму и молил о пощаде. Полопались тросы, удерживающие стены. Где-то внутри уже падали перекрытия, а ветер разносил в воздухе тлеющие обрывки разноцветных флагов. Вот и сторожка запылала изнутри, что хорошо было видно через единственное маленькое окошко. Делать здесь было уже нечего. Огонь поглотил часть цирка, дым заполонил все вокруг, выбежать не удалось никому. И вроде все прошло благополучно, хотя бы для Андре, но был еще один человек, душа которого легко могла уместиться в пятки — настолько она была мелкой и тщедушной.

Уже два десятка горожан беспомощно бегало вокруг огромного кострища, когда Андре открыл дверь собора. Колин, верный своему богу по имени музыка, сидел за органом, держа в руках перо и записывая очередные закорючки в нотную тетрадь. Услышав звук отворяемой двери, он обернулся, не понимающе рассматривая идущего к нему человека, за спиной которого был отчетливо виден свет огня. Быстро сообразив, что не все его грехи отмолены горячими слезами раскаяния, он поднялся со стула и с вызовом посмотрел на своего палача.

В пяти шагах Андре остановился, поднял обрез, целясь в голову музыканта Святой Церкви и с неким удовлетворением посмотрел на его лицо. Хочешь обидеть Лису, умей держать удар — Колин был щедро исцарапан, правый глаз заплыл. Он и раньше не вызывал у Андре восхищения, а теперь — тем более.

Все слова с обеих сторон были бесполезны. Каждый знал, что сейчас произойдет и по какой причине. О чем переживал Колин — так это о том, что его новое произведение не найдет благодарного ценителя, оставшегося послушать музыку после воскресной проповеди. Андре сожалел, что его единственный, хоть и мимолетный, друг оказался душой омерзительней внешности любого уродца. Но, пришло время ставить точку в их знакомстве.

Андре нажал на курок, в пустом соборе раздался чудовищной силы грохот, звякнули разноцветные стекла в витражах, колыхнулась занавеска исповедальни и ненаписанные ноты, вылетевшие из затылка Колина, кровавыми брызгами окропили орган. Даже будучи охотником со стажем, Андре не мог смотреть на этот труп. Да и зачем?

Как можно быстро, он вышел из собора. На площади толпились люди, большей частью предпочитающие просто любоваться пожарищем, чем пытаться хоть что-то делать. Полицейские расталкивали зевак, освобождая проезд для пожарного экипажа. Утреннее небо, покрытое тучами, обещало дождь, но и оно не торопилось с реализацией задуманного. Повесив обрез на плечо, в надежде пройти незамеченным и спускаясь по ступеням вниз, Андре увидел среди людей Самсона. Бросив взгляд циркового работника, только что оставшегося без работы, уродец скрылся в толпе быстрее мыши, хозяйничающей в зерновом амбаре.

Только этого не хватало.

Домой Андре добрался только через три часа. Ехал неторопливо, периодически оглядываясь назад. Всюду мерещились братья-насильники, полицейская засада и Самсон. Как же он в самом конце мероприятия оказался рядом? Он, способный опознать Андре и дать против него показания? Дождь поливал не переставая, будто желая смыть все грехи, совершенные людьми этой ночью, а грехов скопилось множество. Один только Андре отличился так, будто на злодеяния ему выделили один день в жизни, и он не сплоховал.

Но вот дождь подошел к концу, как и дорога домой.

Лисы дома не было. Она выбила дверь в подвал, да так, что прочные петли были вырваны из косяка с гвоздями. От осознания непоправимого в нетопленном доме стало еще холоднее. Закрытые ставни, не пропускающие дневной свет, убивали любую надежду на присутствие Лисы. В доме ничего не скрипело, не шуршало. Дом был мертв.

Андре бросился к краю Земли. Не сейчас ли выпал Лисе отличный шанс увидеть и слонов и черепаху и прочих обитателей Океана? Пробежав по грядкам и перепрыгнув ограду, он поспешил по тропинке, ведущей к камню с веревкой и к…

— Только не это, только не это, — повторял он как молитву.

…Лисе, сидевшей на краю Земли на меховой подстилке, и поющей одну из сотни своих незамысловатых песенок. Услышав шум, она слегка обернулась и снова вернулась к созерцанию Великой Пустоты. Андре остановился неподалеку от нее.

— Слонов не видно? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Если боишься, что прыгну, то напрасно, — тихо и как-то беззаботно сказала Лиса, — пока не собираюсь.

Андре оглянулся вокруг, словно ожидая какого-то подвоха.

— Иди, посиди со мной, — позвала Лиса и размотала подстилку.

— Мне, в общем-то, поспать бы, — пробормотал Андре.

— Как все прошло? — спросила Лиса после небольшого молчания.

— Если Бог наказывает за справедливость, то не кататься мне на морском коньке.

— Справедливость уже идет по нашу душу.

— В смысле?

Лиса кивнула головой назад. Более чуткий женский слух услышал за спиной топот копыт и скрип колес. Тут же залаяли собаки. Из леса выехал полицейский наряд, позади, в телеге, находились свидетели ночного пожара. Среди них был и Самсон. Лиса вскочила на ноги и подкладка тут же была унесена ветром вместе с робкой надеждой, что все обойдется само собой.

Брат с сестрой пошли навстречу. Опасно вести беседу рядом с краем Земли. Если собеседники не подготовлены, может возникнуть паника. Отряд спешился. Самый старший молча сделал повелевающий жест рукой и все бездомные, нищие, пьяные интеллигенты и один уродец, беспрерывно хохотавшие до этого, слезли с телеги, недовольно разглядывая местных жителей. Некоторые с опаской посматривали на край Земли и нервно топтались на месте.

— Многоуважаемый, — обратился старший офицер, мучившийся началом сильного похмелья.

Тут он замолчал, с любопытством глядя то на лицо Лисы, то Андре.

— Мы вчера подрались, — сообщил Андре, — мы часто деремся.

— Ага, понятно… Бывает… Так, значит… Сегодня ночью в городе произошло убийство пяти человек. Еще двое находятся в больнице с сильнейшими ожогами. Один, наш коллега, пропал без вести.

Офицер предоставил ровно столько времени, сколько нужно для осознания сказанного. При этом он не отрывал глаз от Андре.

— Так же был осуществлен поджог бродячего цирка, а с полицейского участка угнан дозорный воздушный шар… Извините.

Он отстегнул от пояса фляжку и сделал несколько больших глотков. В ожидании действия содержимого, он продолжил:

— Вам ничего не известно об этом вопиющем инциденте?

— Простите, господин офицер, как вы сказали? — нахмурился Андре.

— Понятно, — полицейский сжал губы, — где вы были сегодня ночью?

— У себя дома.

— Утром отлучались куда-нибудь?

Следы! Свежие следы от копыт на дороге!

— На охоту ездил, — ответил Андре, и добавил, — с ружьем.

Лиса чуть улыбнулась — молодец!

— В дождь?

— Мясо закончилось.

— Подстрелили кого-нибудь?

— Два раза промахнулся.

Полицейский раздраженно нахмурился и махнул рукой. Весь сброд, называемый свидетелями, выстроился в неровную шеренгу.

— Кто из вас видел этого господина? — властным голосом спросил полицейский.

Толпа зашумела. Каждый пытался вспомнить очертания лица, в надежде на обещанную награду.

— А! — воскликнул один, — Я его опознал! Он на рынке мясом торгует! Точно говорю.

Полицейский бросил взгляд на говорящего, потом на Андре.

— Торгую, — согласился Андре, — но больше в долг не отпускаю.

Свидетель, осознав свою ошибку, охнул.

— Иди сюда, — полицейский поманил пальцем Самсона.

Уродец, полный достоинства, не спеша приблизился, и тут же получил подзатыльник за нерасторопность. Свидетели захохотали, часть полицейских засмеялась, другие хмуро отвели глаза.

Лиса тихо ахнула.

Самсон бросил на нее взгляд и чуть не расплакался — на девушку было жалко смотреть. Неужели Игнатий способен на такое?

— Мадам, простите, работа такая, — полицейский обратился к Андре, — продолжим?

Андре кивнул, чувствуя, как колотится сердце.

— Что скажешь? Узнаешь этого господина?

— Как не узнать? — криво улыбнулся Самсон, — Такого, да не узнаешь!

И замолчал, разглядывая свои грубые ладони.

— Ну! — нетерпеливо прикрикнул полицейский.

— А, да! Пили давеча с этим… как вы сказали… господином.

Сброд захохотал, найдя в этой фразе тонкий юмор.

— Молчать! — полицейский поднял руку, но встретив умоляющий взгляд Лисы, тут же опустил, — Этот человек выходил утром из собора?

— Никак нет, — покачал головой Самсон, — тот был высокий такой, красивый. А этот?

— То есть, ты не узнаешь в этом господине поджигателя цирка…

Он наклонился ниже.

— … и твоей работы? — добавил он вкрадчиво.

Самсон дернулся всем телом, будто у него внутри что-то сломалось, на глазах выступили слезы.

— Если бы мой друг Игнатий сейчас явился нам, недостойным, он бы свидетельствовал о непричастности этого господина к своей смерти и смерти его многоуважаемого брата.

Офицер скривился от такой речи, при этом абсолютно не веря Самсону.

— Правду говорят, слово недочеловека не вернее весеннего льда, — сообщил он с презрением.

И вдруг схватил уродца за шкирку и потащил к краю Земли походкой пьяного полицейского.

— Что вы делаете? — крикнул Андре.

— Посторонись!

Отряд защелкал затворами.

— Не надо! — Лиса закрыла лицо ладонями.

— Сейчас все станет на свои места, — пообещал офицер.

Но когда Андре уже был готов признаться в содеянном, а до края Земли оставалось не более пятнадцати метров, полицейский остановился. Впереди открывалось то, что никогда не вставало перед его взором, а именно — пространство без привычного горизонта и заполненное, как он потом рассказывал, верхними и нижними облаками. А нижние, словно горы внизу, и ты летишь над ними, беззащитный и беспомощный, готовый упасть в любой момент и разбиться о заснеженные вершины. Даже самый большой водопад на Земле, что посчастливилось ему видеть в детстве, не шел ни в какое сравнение по величию и необъятностью, чем все это.

— Господи, помилуй, — произнес он, невольно пятясь назад и волоча по земле несчастного уродца.

Не каждому удается сохранить спокойствие, когда перед тобой обрывается земля и остается одно лишь небо. Когда ветер, как бы играючи, может легко столкнуть тебя в такую пропасть, что будешь лететь очень долго, прежде чем разбиться о панцирь гигантской черепахи. Когда ты начинаешь наконец-то хоть чуть-чуть осознавать, насколько ничтожен человек со своими раздутыми амбициями по сравнению со Вселенной. Будто Бог, в назидание, на мгновение встретился с тобой взглядом и тут же отвел глаза, чтобы ты от изумления не сошел с ума.

— Что же тут ночью-то творится? — прошептал офицер, — Там же ничего нет.

— Капитан! — раздалось сзади.

Полицейский помотал головой и отпустил уродца. И пока он подбирал слова, солнце осветило край Земли.

— Появишься в городе, отправишься на виселицу, — сказал он Самсону устало.

А он хотел вызвать этих двоих, постоянно дерущихся брата с сестрой в участок, над территорией которого еще какое-то время не будет висеть воздушный шар, и допросить с пристрастием. Уродец сам сказал — живут на краю. Мальчишка не вызывает доверия. На охоту он ездил в дождь, ваша честь, ага. Да и девица каким-то образом причастна. Эта бой-баба запросто могла расцарапать музыканта и фингал поставить. Вы только посмотрите на их лица. И этот недочеловек хотел что-то рассказать, если бы не был таким сентиментальным, увидев побитую девчонку. Отряд за это утро успел объехать с десяток подобных хозяйств, люди устали, хотели опохмелиться после праздника и поспать, но надо искать каких-то поджигателей, и вроде вот они, осталось только дожать, а признание можно и выбить, не впервой. Но что-то проникло в его душу, изможденную постоянными злостью и подозрением. Как захотелось простого покоя с семьей или без нее, но с удочкой. Когда он последний раз отдыхал, когда играл с детьми? Что-то надо было делать, что бы окончательно не потерять человеческий облик. Он же только что чуть не скинул уродца в Великую Пустоту.

Полицейский повернулся к Андре.

— Никуда уезжать не собираетесь?

— Да куда мы? Тут наш дом.

Офицер чуть понизил голос:

— Мясом, значит, торгуете?

Не знаем, как в других альтернативных вселенных, но в этой полицейские, да и вообще — властьдержащие, берут взятки. Что весьма прискорбно.

— Для служителей закона предусмотрена скидка, и очень неплохая, — отозвался Андре, чувствуя, что угроза виселицы проходит мимо.

— Только, чтобы и самим не быть в накладе.

— Не обеднеем.

— На неделе мои люди к вам подъедут.

Он поклонился Лисе:

— Честь имею.

— До свидания, господин офицер, — кивнул Андре, — удачи вам в вашем деле.

— Грузись! — заорал помощник.

Толпа бросилась занимать лучшие места, если такие были в старой грязной телеге, в которой перевозят разве что навоз. Отряд вскочил в седла, лошади недовольно захрипели. Оставленный Самсон сидел на траве и с грустью смотрел вслед удаляющимся вдаль людям. Потом что-то хотел сказать Андре с Лисой, обсудить свое будущее, но вдруг заорал:

— А! А! Там!

Он указывал на лес и трясся от испуга. Среди деревьев кто-то мелькнул, размером схожим с крупным зайцем.

Лиса засмеялась.

— Это наш сосед. Он не опасен, если не вредить ему.

Но Самсону все было в новинку. Теперь он показал пальцем на край Земли и закричал:

— Смотрите!

Там, где кроме Великой Пустоты, облаков и звезд ночью никогда ничего не было, появилась круглая радуга из семи разноцветных колец, такая воздушная и легкая, что казалось удивительным ее неподвижность при столь сильном ветре. Зависшая между двумя слоями облаков, она, идеально симметричная, словно давала надежду двум, нет — трем людям, стоящим на краю Земли.

— Я, конечно, может чего не понимаю, — неожиданно сказал Самсон, невесть когда успевший пробежаться по грядкам, и теперь хрустя морковкой, — но, наверное, надо было действовать как-то по-другому.

Андре посмотрел на веревку между соснами, по которой ходила сестра.

— А вы знаете, — поделилась соображениями Лиса, — что только на краю можно увидеть круглую радугу? Ну, может, еще на высокой горе.

Канатоходец, это скучно. Но канатоходец на высоте… Это уже интересней. Так говорила Лиса.

— А в моей стране снег идет.

— Он везде идет.

— С чистого неба?

Пока Лиса и Самсон заводили дружбу, Андре, осторожно подошел к краю Земли, сел на еще влажную поверхность, даже не держась за веревку, разглядывая радужный круг, как символ начала чего-то нового.

Если арена будет круглой и под крышей…

— А Самсон, это тот, кто медведя победил?

— Да нет же! Что вы, в самом деле?

…тогда под крышей, а лучше — куполом, понадобится освещение. И музыку, будь ты проклят, Колин, можно добавить. А также отменить все яблоки, унижения и звериные бои. Звери не должны жить в клетках от выступления к выступлению…

— А умеешь играть в «разгонялочку»?

— Я тебя обгоню!

— До колодца и обратно!

— Давай!

…и превратить цирк в искусство. Настоящее искусство.

Три человека, это мало. Идей, чуть больше. Работы предстояло очень много, но впереди вся жизнь и возможность хоть немного улучшить этот мир.

Так наступало новое время, возникшее в самый последний момент, когда человечество еще можно было спасти от безнравственности, черствости и окончательного падения. Пока еще были люди, осуждающие старый цирк и улыбающиеся смеху ребенка. Когда на краю Земли зажглась круглая радуга.

— По-другому, — пробормотал Андре, слегка нахмурившись и барабаня пальцами по коленям, — по-другому…

По крайней мере для этой вселенной еще не все было потеряно.

Первый выбор

Человек подошел к самой дальней клетке и начал убирать остатки жизнедеятельности кроликов.

— Под нас копают! Копают! — закричал Первый и забегал кругами по клетке, опрокинув миску и поилку.

— Успокойся, малохольный, — усмехнулся Арнольд, кролик-производитель, — каждую неделю под нас копают, а накопать ничего не могут.

— У меня чувство! Это начало конца! — не унимался Первый.

В клетке напротив крольчиха Тамара подошла к сетке и свистнула:

— Эй, человек! Время обеда! Слышишь часики? Тик-так, тик-так!

— Это невыносимо, — стенал несчастный Первый, — Убегу! Решительно убегу! Все слышали?

— Все, и помногу раз, — отозвался Арнольд.

— Челове-е-ек! Жрать!

— Можно потише, — вмешалась Таисия, — детей разбудите.

С недавнего времени в ее клетке разместился детский сад. Три крольчонка спали рядком друг у друга на попе. А что им? Попы мягкие, головки легкие. Удобно!

— Как только девочка возьмет меня на руки, я тут же с места в карьер, через огороды, за калитку, вдоль Январской, через пустырь, в камыши, и в лес.

— Я бы не стала доверять птицам, — скептически отозвалась Тамара, — как навигатор, они не очень.

— Найду свое поле и буду по нему бегать.

— Опять он про поле!

— Тебя позавчера тискали, что ж не воспользовался ситуацией?

— Так она же с голыми руками была, — возмущенно ответил Первый, — я не могу поцарапать девочку. Я джентльмен!

— А на прошлой неделе?

— Дождь тогда шел. Я по лужам прыгать не нанимался. А в следующий раз, точно.

— Да ты в ее руках тут же раскисаешь с довольной улыбкой, тряпка, — заметила Каролина-Эбигейл-Гертруда Константинопольская, в миру просто Машка.

— Это я так притворяюсь. Усыпляю бдительность.

Человек перешел к другой клетке.

— Ну вот, — улыбнулся Арнольд, — теперь копают под меня.

— Зря смеешься. Сколько наших уже унесли наружу и никто не вернулся.

— Все кролики попадают на небеса.

— Предлагаю почтить их память минутой молчания, — скорбно произнес Первый.

— Человек! Ну сколько можно!

Будто услышав Тамару, хозяин посмотрел на часы.

— Ух, ты! Да вы, наверно, проголодались?

— Наверно? — изумилась Тамара, — Наверно? Проголодались? Нет, вы слышали?

Пока Первый поминал ушедших добрым словом, его сморило. Под возмущенные речи Тамары, он провалился в сон, в котором видел себя прыгающим под золотым солнцем по зеленому полю, уходящему за горизонт. А потом за другой горизонт. И другой…

Вечером девочка подошла к клетке нашего героя, открыла дверцу, достала Первого и прижала к себе. Кролики затаили дыхание.

Чем он так приглянулся ей, не понятно. Но именно он, Первый, был ее любимцем. Она его гладила, рассказывала истории и чесала за ухом.

— Левее! Еще левее! Во-во-во! Так-так-так!

— Вы только посмотрите на него, — фыркнула Машка, — ведет себя, как придурок.

— Заиуешь, заиуй олча, — еле-еле выговорил Первый от непомерно растянутой улыбки.

— Чего-чего?

— Хочешь бежать, — улыбнулся Арнольд, — сейчас самое подходящее время.

— Ага, — безвольный, как фруктовое желе, прошептал Первый, — еще чуть-чуть.

— Тебя ждет твое поле, — напомнила Тамара.

— Я уже почти там.

Таисия подозвала детей к себе и указала на Первого:

— Смотрите, — провозгласила она не со зла, а смеха ради, — это кролик, не останавливающийся ни перед чем для достижения своей цели.

Она поглядела вокруг себя, но крольчата уже разбежались в разные стороны.

— У меня все под контролем, — заверил Первый, сияя от удовольствия.

И тут со всех сторон посыпалось:

— Пацан сказал, пацан сделал!

— Нельзя объять необъятное! Зуб даю!

— Давши слово — держись… и как-то там дальше.

— Самая лучшая капуста — белокочанная!

— Чего-чего?

— Ой, а вы не про капусту сейчас?

— Мы про Первого.

Видя, что кролики ведут себя взволнованно, девочка отправила своего любимца в клетку, предварительно поцеловав в макушку.

— Спокойной ночи.

— Все кролики ночные, — крикнула вслед Машка, но девочка не понимала их язык.

Она закрыла за собой дверь и в крольчатнике образовалась тишина.

— В следующий раз, вот точно убегу! — пообещал Первый, не лежа и наслаждаясь, а валяясь и кайфуя.

— Стыдоба! — вынесла свой вердикт Машка.

Да, кролики ночные животные. Наверно потому, что при свете Луны никто ни под кого не копает. Ночной крольчатник можно смело сравнить с базаром в предпраздничный день. Смех, споры, решение важных вопросов.

Тамара в мельчайших подробностях объясняла Первому отличие микуловской морковки от красного великана.

— Чем больше морковь, тем она безвкуснее. Аминокислоты и витамины распределяются по всему объему овоща, поэтому он становится пресным.

У Первого из головы не выходила девочка. Точнее, что-то связанное с ней. Тут бы уединится, обдумать, но разговор надо поддерживать, а иначе — какой же ты кролик?

— А я слышал от птиц, когда люди заводят семьи, им дарят большой-пребольшой торт. Он что, получается, безвкусный?

— Ну… да. Наверное.

Мимо крольчатника с топотом пронеслась тень, это было видно через щели в стене. Человек ночью отпускает своего бульдога. По всей видимости, очень злобный пес, так как доброго Малютой не назовут. Все на секунду сжались и тут же вернулись к разговору.

— Вообще правила кулинарии действуют для всех одинаково, — продолжила Тамара, — человек ты или кролик.

— А в чем, тогда, смысл?

— Чем больше морковка или торт, или какая другая вещь, тем она престижнее и ее не стыдно дарить.

Первый взглянул на детсад и улыбнулся, дети спали в два этажа — один крольчонок на двух. Опять вспомнилась девочка.

— Выходит, что человек престижнее своей дочки? Он же больше.

Тамара замялась

— Выходит, что так.

— И ее не стыдно дарить?

Раздался топот, тень пробежала в обратном направлении.

— Получается, — Тамара на секунду сжалась и тут же продолжила, — получается, так.

— А разве ее можно дарить?

Возможно, в прошлой жизни Тамара была политиком, поэтому продолжала выкручиваться.

— Дети, это вообще подарок судьбы, — предположила она, но как-то неуверенно, — а подарки принято дарить… Ты это, не сбивай меня. Мы вообще о морковке говорили. Так вот, если отрыть энциклопедию юного повара…

Первый вскочил и от волнения задышал так часто, будто ему все же довелось побегать по своему полю из сна.

Точно! Открыть!

— Ты что, проголодался? — участливо спросила Тамара.

Первый вспомнил, что не слышал щелчок шпингалета. А значит, девочка не закрыла клетку. Он медленно подошел к дверке, чувствуя, как колотится сердце, и толкнул ее. Та отворилась с легким скрипом. Весь крольчатник погрузился в тишину.

— Однако, — прошептал Арнольд.

Испугавшись не понять чего, Таисия сгребла детей к себе.

Под взгляды сородичей Первый осторожно подошел к краю клетки, впервые в сознательной жизни выглянул наружу и посмотрел вокруг.

— Так вот, как тут все устроено, — пробормотал он, смотря на мир с другой стороны, — кто бы мог подумать.

— Что там? Что там? — загалдели с разных сторон.

Первый осторожно спрыгнул на землю и посмотрел вверх.

— Он пропал! — закричала Тамара.

Все бросились к решеткам, высматривая Первого. Некоторые попробовали открыть двери.

— Я здесь! — оповестил Первый, — Сейчас посмотрю, что там дальше.

— Не надо!

Истеричный, но бесстрашный кролик уже подошел к большой двери, отделявший мир кроликов от остального. Ее девочка не могла закрыть уже по причине небольшого роста. А если не закрыла, значит, так надо. Было немного боязно, но не зря же он прошел такой большой путь. Первый встал на задние лапы, передними уперся в дверь и всем телом навалился вперед. Дверь слегка приоткрылась, сквозь проем проник свет Луны и позади раздалось дружное «ох!». Не решаясь вступать в новый мир без разведки, Первый высунул лапу, помахал и убрал обратно. Никто не отреагировал. Двор был пуст, как миска Тамары.

— Никого, — доложил он кроликам и повторил операцию.

Двор ответил молчанием.

— Там где-то Малюта бегает, — обеспокоено напомнил Арнольд, — беги напролом без остановки, увидишь траву, сразу прячься.

— Куда?

— В траву!

Первый выбежал на середину крольчатника.

— До свидания всем! Моя счастливая звезда…

— Если вернешься, принеси мне магнитик, — попросила Машка, — они у людей на холодильнике висят.

— Хорошо, — кивнул Первый, — если мои дети спросят, где их папа…

— У тебя нет детей, — напомнил Арнольд.

— Да-да! Конечно! Тут это… Судьбой, значит, было предопределено…

— Кушай хорошо, — пожелала Тамара, — береги силы. И найди свое поле.

Ее глаза наполнились слезами, по мордочке скатилась две капли. Кто сказал, что кролики не плачут? Я вас умоляю. У Первого дрогнуло в груди. Сейчас, когда расстояние между ними сократилось, он хорошо разглядел ее длинные ресницы, идеально симметричные уши и роскошное, постоянно голодное тело. От такой красоты в голову пришли стихи:

Тома, Тома,

Выходи из дома.

И он бы их запомнил и рассказывал при каждом удобном случае, но что-то подсказывало, что это уже кто-то сочинил.

— Прощайте, — грустно улыбнулся он и выскочил во двор.

И тут дверь с грохотом захлопнулась и над кроликом возвысилась громадная, да что я такое говорю, исполинская тень, заслонившая половину звездного неба.

— Попался, диверсант!

— Мамочки!

Пустой двор оказался коварной засадой. Неужели все было напрасно?

— Кто там, Малюта?

На забор вскочила кошка Багира и уселась на опорном столбе. Луна над ее головой напоминала нимб, что придавало кошке некоторую таинственность и власть.

— Нарушитель?

— Ага, — бульдог стоял на задних лапах, передней опираясь на дверь, — маленький нарушитель с большими амбициями. Я устал караулить его — все болтают и болтают.

— В таком случае вам, наверное, хочется отдохнуть? — пискнул Первый, безуспешно пытаясь отыскать поблизости траву, — Я, знаете, тоже что-то умаялся за последний час. Все дела, да дела…

— Отдашь его хозяину, — спросила Багира, — или съешь?

— А ты как думаешь? — улыбнулся Малюта, обнажив острые клыки.

— И мне лапку оставь.

— С нашим удовольствием, но для начала — как твое имя, сынок? Не люблю есть незнакомых.

— Первый, — прошептал кролик, вспоминая поле, залитое солнцем.

— Первый… от чего?

— Меня так зовут, Первый, — повторил кролик громче, — не знаю, почему дали такое странное…

— О! — воскликнула кошка.

— О! — удивился Малюта.

— Что-то не так? — испугался кролик еще больше.

Ситуация выходила из-под контроля, если она вообще контролировалась. Но тут Малюта сел перед ним и склонил голову на бок.

— Похоже, поздний ужин отменяется.

— Как это не прискорбно, — добавила Багира.

Она спрыгнула на землю и подошла поближе.

— Так вот ты какой, Первый?

Посчитав это комплиментом, тот слабо улыбнулся.

— Ну, я вообще-то такой, каким вы меня видите.

— Будешь умничать? — грозно спросил Малюта.

— Нет!

— И куда же ты собрался, на ночь глядя?

Первый закрыл глаза и отчитался по памяти:

— Я, значит, хотел с места в карьер, через огороды, за калитку, вдоль Январской, через пустырь, в камыши, и в лес.

— Это ты от птиц получил такие инструкции? — спросила Багира.

— Ага, от них.

— Как навигатор, они не очень. После камышей сразу начинается речка.

— Да?

— Да

— А зачем тебе этот маршрут? — нахмурился Малюта, — Слинять, это понятно. Но зачем?

— Меня ждет мое поле.

— А здесь тебе не нравится?

— А здесь под меня копали. Вот и решил…

— Что-что-что делали? — переспросил Малюта, — К-к-копали?

— Человек копал. Раз в неделю. Я не знаю, с какой целью, но…

Его перебил хохот, больше похожий на завывание. Бульдог упал на спину и принялся кататься по земле, махая в воздухе лапами. По соседству послышалось недовольное кудахтанье разбуженных кур.

— Я, признаться, много чего бредового слышала, — спокойно сказала Багира, морщась от поднятой пыли, — но это самая-самая.

— Ну, знаете, — возмутился Первый, — что для вас является бредом, для меня имеет большое значение.

— Да? И какое значение это имеет для тебя, мой юный друг? Просвети.

Кролик замялся.

— Ну… Тут такое дело… Это, как бы, словами не передать-то, на самом деле… Оно больше кроличье.

— Понятно, — холодно сказала Багира, — это называется «не найти своего места в этой жизни».

— Я категорически не согласен.

Малюта продолжал хохотать.

— Девушка есть?

Первый вздохнул, так как точного ответа он не знал.

— Можно так сказать.

— Можно, это как?

И тут удачно вспомнилась Тамара.

— Да, есть у меня девушка, — Первый уверенно кивнул, — я даже ей стих посвятил.

— И бросаешь ее по причине, которую даже не можешь объяснить?

— Тут все сложно, — замялся кролик.

— Да нет у тебя никого и ничего, — возразил успокоившийся Малюта, вытирая слезы, — с места в карьер отправляется тот, кому нечего терять. Кто хочет найти свое призвание, так как здесь его ничто не держит.

У Первого опустились уши. Он обессилено облокотился на дверь, за которой слышались еле слышные родные голоса.

— Еще и причину несуразную придумал, — заметила Багира.

— Что-то я запутался, — прошептал кролик.

— Тогда, пойдем, — предложил Малюта.

— Куда это? — недоверчиво прищурился Первый.

— Провожу до калитки. Ты же все равно не знаешь, где она, путешественник?

— Не знаю.

— Там решишь, где твое место.

Багира направилась к забору.

— Чао, мальчики. Удачи, малыш.

Малюта, глубоко дыша и тяжело ступая огромными лапами, пошел мимо огорода. Первый мелкими скачками следовал за ним, периодически оглядываясь. Крольчатник погружался в темную тишину, как камень, опускающийся на глубокое дно.

— Когда вы узнали мое имя… Оно что-то значит?

— Два месяца назад, после вашего рожденья, ты был первым, кто выскочил из маточника. По крайней мере, тебя первого заметили. Это девочка тебя так назвала… и полюбила.

— Так вот, почему все так получилось! И имя, и ее ласка!

— Да, это целая история для сентиментального романа. Мы тебя, поэтому, и оставили в живых, чтобы честно смотреть ей в глаза, даже если она тебя больше не увидит. Не выношу, когда она плачет.

— Она меня любит, — прошептал Первый.

— Пока еще любит, — согласился Малюта, — но пойми. Пройдет день, два, неделя и у нее появится другой Первый. Куклы не ответят такой взаимностью, как живой кролик, это факт. Ну, вот мы и пришли.

Он смерил взглядом кролика, оценил пространство под калиткой и кивнул:

— Пролезешь. Но вот какая штука. Она найдет, кого любить. А кто будет любить тебя? На твоем поле?

Первый, пока еще Первый, медленно подобрался к калитке и принюхался. Опасностью не пахло, но недавно и двор казался пустым.

— Побежишь по Январской налево, у последнего дома повернешь направо, по пустырю добежишь до своих любимых камышей, дальше вдоль речки, потом до моста, а там уже начинается лес. Там много полей, может и тебе что подвернется. Местные собаки сейчас спят, за двадцать минут можно все успеть.

Кролик просунул мордочку под калитку и осмотрелся. Ух, ты! Не улица, а огромный простор, по которому можно бегать до одурения и это только один квартал! И трава! Много травы, которую можно бесконечно жевать и валяться в ней до изнеможения. Даже закралось сомнение, а настолько ли велико его поле из сна?

— С другой стороны, — продолжил Малюта, — перед тобой открывается целый мир. Неизведанные места, тонны свежей травы, новые знакомства.

— Но девочки там не будет.

— Девочки там не будет, но выбор за тобой.

Первый прополз под калиткой, отряхнулся и посмотрел влево, где начиналась, или нет, его новая жизнь.

Малюта стоял с другой стороны калитки, напряженно прислушиваясь к тишине.

— Ты еще там? — спросил он через три минуты томительного ожидания.

— Ага, — донеслось с улицы.

— И что делаешь?

— Лежу.

— И все?

— И жую травинку.

— В смысле? Ты же собирался…

— В смысле, делаю выбор. Знаешь, у меня впервые в жизни появился этот выбор. Вот его я и делаю, чтоб потом не пожалеть.

— А, — кивнул головой Малюта, — у Первого первый выбор? Это серьезная вещь. Ты, если решишь остаться, найди меня, я тебе дверь в твой дом открою. А если нет… то счастливого пути.

— Спасибо, — ответил Первый и опять замолчал.

Видимо, выбор предстоял нешуточный.

Малюта медленно побрел к своей конуре, решив сегодня отдохнуть от обязанностей сторожа и поспать. Но вдруг остановился, повернулся, лег на землю и стал не отрываясь смотреть в щель под калиткой, в надежде, что вот-вот сейчас в ней появится маленькая мордочка. На каждый шорох он приподнимал голову и махал хвостом, но кролика пока не было. А время шло и шло…

А что стало с Первым… Это тебе решать, дорогой читатель. Дальнейшую судьбу этого кролика я дарю тебе. Он может вернуться обратно, сочинять стихи для Тамары и нежится в руках девочки. А может отправиться в интересное и опасное приключение, найти свое солнечное поле или даже покорить Северный Полюс. Только, пожалуйста, не позволяй ему встречаться с дикими собаками, пусть у него все будет хорошо.

Я верю в твое доброе сердце!

И еще, кроликам вреден сквозняк.

Музыка хорошая и не очень

В мою дверь кто-то настойчиво стучал. А если пришедший не пользуется звонком, значит дело серьезное. Я убавил громкость музыки до минимума и пошел открывать. На пороге стоял сосед, живущий этажом ниже, как раз подо мной. Сосед был пожилым мужчиной, обычно с добрыми глазами. Сейчас же он был сердит и я даже догадывался, почему.

— Что за музыку вы слушаете, позвольте поинтересоваться? — спросил он язвительным тоном.

— Ну… это «Металлика», — ответил я и пояснил — хэви-металл такой.

Сосед непонимающе нахмурился:

— Этот ваш хэви-металл, вы уж простите великодушно, вызывает легкую тошноту и полуобморочное состояние. А еще, это дерьмо редкостное.

В моих глазах блеснул благородный гнев, но что я могу сделать со стариком? Даже нахамить не получится — мама не поймет. Но диалог, все же, надо было продолжать.

— А вы какую музыку предпочитаете? — спросил я.

— А не скажу.

— И все же? Я вам ответил на ваш вопрос.

— В отместку будите хаять хороших певцов.

— Клянусь, не буду, — пообещал я, — просто хочу узнать ваш музыкальный вкус.

Сосед недоверчива прищурился.

— Ну, например, Магомаев.

— Замечательный певец, — отозвался я, — уникальный.

— Тенор, — добавил сосед.

— Вообще-то, баритон.

— Да что вы можете знать о Магомаеве?

— Все, что мне надо знать. Кстати, очень нравиться «Синяя вечность».

Сосед изобразил недоверчивость, но продолжил.

— Хм. Допустим, вы правы. А как вам Кобзон?

— Кому не нравится «Где-то далеко», может собирать вещи и валить из нашей страны, — жестко сказал я, — здесь ему не место.

Старик от радости хлопнул в ладоши:

— Во-во, пусть валят отсюда. Надо же, неожиданно как. Ну а Кристалинская? — продолжил он экзамен.

— Однажды я скачал «Нежность» в исполнении Кристалинской и Герман, хотел выяснить, кто лучше исполняет песню.

— И кто выиграл?

— Никто, теперь слушаю оба варианта.

— А не хотите третий вариант, — улыбнулся сосед.

— А есть и третий?

— Тамара Гвардцетели.

— Серьезно? — приятно удивился я.

— Вполне.

— Как-то я это пропустил, но обязательно исправлюсь.

Старик немного постоял на площадке, изредка поднимая на меня глаза.

— Ну, я пошел, — сказал он тихо и стал спускаться вниз по лестнице.

— До свидания, — отозвался я.

Как я узнал после, кто только не исполнял «Нежность» за пятьдесят с лишним лет! Но я остановился на трех вариантах.

На следующий день ко мне в дверь, на этот раз, позвонили. На пороге стоял вчерашний сосед.

— Внук скачал для меня пару песен, — он достал бумажку и прочитал (было видно, что ему трудно было произнести это богомерзкое слово) — Ме-та-ли-ка.

— И как вам? — поинтересовался я, не ожидая положительной оценки.

— Как я и сказал, дерьмо первостатейное, — он опять поднял бумажку, — и. мэ. хэ. о.[1] Внук посоветовал так сказать, что вы должны понять. Наверное, пошутил.

— Скорее всего.

— Но если вы будете слушать громко, я не возражаю.

— Спасибо, — поблагодарил я, жалея, что он не мой одногодка.

— И вот еще что, — он протянул мне компакт-диск, — это вам.

Я принял подарок. Это был сборник песен великолепной Майи Кристалинской.

— «Нежность» там тоже есть, — поведал сосед.

— Ну… спасибо, — я был слегка озадачен.

— Откройте крышку, — попросил сосед.

Я открыл футляр. На буклете красовался неразборчивый автограф. Все, что я мог прочесть, это «Моему поклоннику…».

— В Ялте это было… — краснея, поведал сосед, — в 68-м, я тогда совсем пацаном был.

Я с бесконечным удивлением переводил взгляд с автографа на соседа и обратно.

Хитрим, дедушка?

— Но зачем? — спросил я, пытаясь не рассмеяться, — Это же раритет.

— Внук постоянно что-то свое слушает, еще хуже, чем у вас. Да и я не понимаю во всем этом. А вы, как-никак, разбираетесь в хорошей музыке. Хорошая, это не ваша…

— Я понял, понял.

— Ну, я пошел, — довольный собой, он направился к себе.

Я закрыл дверь, тут же в прихожей сел на пол и расхохотался. Ну дедушка, ну хулиган! Действительно — впереди планеты всей!

Успокоившись и вытерев слезы, я подошел к проигрывателю, вставил диск в приемник и поставил громкость на максимум. Пусть слушает. Но завтра будет «Металлика»!

Ледяные шахматы

Я указал на правый кулак внука, и мне достались черные фигуры.

— Е2-Е4, — деловито сказал Димка и передвинул пешку из белого льда на две клетки вперед, испугался?

Сделав ход, он тут же убрал руку, пальцам было холодно.

— Классический ход, — ответил я, — не впервой. Е7-Е5.

И черная ледяная пешка встретилась лицом к лицу с противником.

— Только, чур, не поддаваться, как в тот раз.

— Тогда ты выиграл по-честному, — слукавил я.

Любезности и подначки закончились, началась серьезная игра.

Сбоку от шахматной доски стоял светильник, который вскоре будет переливаться разноцветными огнями. Внутри корпуса крутится цилиндр, боковая поверхность которого состоит из полос разноцветных пленок. Воздух в светильнике нагреется, поднимется вверх, через щели в крышке цилиндра. Цилиндр начнет вращаться и по комнате друг за дружкой поплывут разноцветные пятна. Возможно, у вас в детстве был такой, а у кого-то и остался.

А вот ледяных шахмат нет ни у кого.

Белый конь вышел на передовую.

Я говорю не о больших фигурах, вырезаемых зимой бензопилой из глыбы льда.

Черная пешка прикрыла боевую подругу.

Ваш покорный слуга является владельцем ледяных шахмат, свободно помещающихся в стандартную шахматную коробку 43х43. И хранятся они не в морозильной камере, как некоторые могли бы подумать, а в ящике достаточно теплого комода. Но на батарею, ради эксперимента, я их не ставил, над открытым огнем не держал — волшебство волшебством, но к семейным реликвиям надо относиться бережно. Да, они не тают, и не спрашивайте меня, почему — не знаю. Но лед самый обычный, поэтому обращаться с фигурками надо крайне аккуратно.

— А мы так.

Белый слон встал на самую дальнюю, безопасную для него, клетку.

— А мы ответим.

Черный слон тоже влез в гущу событий.

— Деда, ты сейчас проиграешь.

Еще одна белая пешка вырвалась вперед, открывая ходы слону и ферзю.

Воздух в светильнике нагрелся. Цилиндр начал вращаться медленно, затем все быстрее и быстрее, словно мотор на электростанции, пущенный в тестовом режиме. Я выключил свет в комнате. Цветные пятна поплыли по стенам, по потолку, по нашим лицам и… по шахматам.

Фигурки преобразились. Подсвеченные со стороны, они будто закружились на месте, и только кони застыли на своих местах, при этом не уступая в великолепии остальным фигурам. Холодная поверхность шахмат отражала, один за одним, красный, зеленый, синий, желтый цвета, словно катаешься на быстрой карусели поздним вечером под светом уличных фонарей.

Я с трудом оторвался от доски и посмотрел на Димку. Мальчик сидел с широко открытыми глазами, пытаясь одновременно охватить великолепие всей доски разом, будто видел это светопреставление впервые. А цветные блики все скользили и скользили по фигурам, как фигуристы по льду, так же плавно, легко, красиво и непринужденно.

— Тем не менее, продолжим, — предложил я.

Черные совершили рокировку.

Димка захлопал глазами, словно только что очутился дома после незапланированного путешествия и уставился на доску.

— Так, — он потер ладони, и смешно нахмурился, — значит мы…

Он хотел было взял ладью, но тут же отдернул руку.

— Нет, не так.

В итоге белый конь «съел» мою пешку и вообще повел себя вызывающе, заблокировав некоторые хорошие ходы и уничтожив пару замечательных комбинаций.

— Недурно, — похвалил я, учитывая, как сложно играть в шахматы, когда вокруг тебя кружатся цветные пятна и воздух пропитан волшебством.

— Деда, — Димка поставил локти на стол, подбородок положил на ладони и наконец-то задал этот вопрос, — откуда они у нас?

Он увидел эти шахматы будучи очень маленьким, когда любое чудо еще не рождало вопросов и принималось, как само собой разумеющееся. Теперь он подрос, пытливый ум жаждал ответов.

— От моего прадеда, — задумчиво произнес я, анализируя следующий ход.

— Такие старые?

— Ну, доска новая, а фигуры 19-го века.

Черный конь «съел» белого слона.

— И они до сих пор не растаяли, — не спросил, а констатировал факт Димка.

— Не-а, — улыбнулся я.

— Училка по природоведению не поверила бы.

— В это трудно поверить, — согласился я, — сам иногда сомневаюсь.

Белый конь объявил шах моему королю, от радости не заметив стоящую неподалеку черную ладью, чем и поплатился.

— Тогда почему они такие?

Этот вопрос и меня интересовал всю жизнь. Фигурки вырезались изо льда с особой осторожностью и подходящими остро наточенными инструментами, это ясно. Для черных фигур, понятное дело, в воду добавили уголь или что-то подобное. Сомневаюсь, что в 19-м веке акварельные краски были всем по карману. Но почему фигурки не тают, учитывая, что они холодные, как и подобает быть льду? Тут и наиумнейший профессор потерял бы дар речи.

Но версия у меня, все же, была.

Я выключил светильник, чтобы наши глаза не заболели от цветной чехарды — хорошего помаленьку, и включил комнатное освещение. Димка огорченно вздохнул, он всегда так делает.

— Потому что наш славный предок любил поступать иррационально… То есть, нелогично… Ну не так, как все.

— Да я понял, — заверил Димка, — и как он поступал?

Оба ферзя, тем временем, вышли со своих позиций, проредив ряды противника.

— Моя бабушка говорила, что он довольно эксцентричным человеком. Полу сумасшедшим, полу юродивым. Только вся его жизнь уже покрыта забвением, слишком много времени прошло. Но он, находясь в нищенском положении, не продал эти шахматы, а ему предлагали, мягко говоря, немалые деньги. Он мог бы безбедно жить до самой революции и делать ледяные шахматы сколько душе угодно. И, возможно, это был самый иррациональный поступок в его жизни.

Белый слон «бьет» черного коня, пешка «ест» коня, угрожая белой ладье. Та благоразумно отступает. Оба ферзя уже грустно стоят возле доски. Что ж, я обещал не поддаваться — моя пешка рвется на горизонталь 1 и никто не может ей помешать. Эндшпиль во всей своей красе.

— А он дожил до революции?

— Нет, он умер от голода задолго до этих событий.

— Но если бы он поступил логично и продал шахматы, то вряд ли смог их делать такими. Он бы стал нормальным, как все.

— Вполне возможно, — кивнул я, — но я бы на его месте подумал, в первую очередь, о семье. Хотя оставить после себя такую вещь, это тоже что-то, да значит. А знаешь, что самое странное в этой истории?

— Что?

— Что он никогда не играл в шахматы.

— Тогда зачем…?

— Он работал одно время в торговом доме каких-то там братьев-купцов, и возможно там, на витрине, и стояли шахматы, и видимо они ему очень понравились. Согласись, человек, впервые увидевший шахматы, не может ими не заинтересоваться хотя бы на пару минут, даже если потом он к ним не прикоснется. Обязательно покрутит пару фигур в руках. И, кстати, наши шахматы, — я указал на доску, — являются промежуточным звеном между солдатами, епископами, боевыми слонами и современными фигурами. Такие теперь можно увидеть в музеях и частных коллекциях.

— Но не ледяные, — с гордостью заключил Димка.

— Раритет из раритетов, — кивнул я.

Черная пешка стала ферзем и при поддержке ладьи объявила белому королю мат.

Но проигрыш нисколько не огорчил Димку. Он вдруг стал задумчивым, словно ему, первоклашке, вдруг задали по математике решить парочку криволинейных интегралов второго рода.

— А я могу научиться поступать ира… ну вот так же?

— Давай попробуем, — улыбнулся я.

Для поиска подходящего примера мне понадобилось три секунды.

— Вот смотри. Каждую шахматную фигуру можно взять с любой стороны под любым углом.

Я взял ладью и повертел ее вокруг оси.

— Любую, но только не коня. Его шахматисты берут за уши, за щеки, за скулы — как там устроена его голова? Это естественно и вполне логично. Но если ты его возьмешь за нос и затылок, и твой конь поскачет бочком-бочком, то уже твое поведение можно назвать иррациональным, то есть, не совсем обычным.

— Зачем его так брать, это же неудобно?

— Я просто привел пример. Поступая необычно, ты смотришь на мир другими глазами. Отказываясь от стереотипов…

Я вздохнул — опять эти «взрослые» слова.

— В общем, у тебя появляются другие способы решения проблем и задач. Конечно, не обязательно расхаживать по улицам в костюме мушкетера или делать вид, что понимаешь птичий язык. Но в итоге ты меняешься сам и меняешь мир вокруг себя. Может и не в глобальном масштабе, но все же.

— Это невозможно, — авторитетно заявил Димка, откинулся на спинку кресла и завел руки за голову.

— Тогда объясни, почему наши шахматы не тают.

Димка ненадолго задумался.

— Выходит, наш предок действительно поступал ира…

— Иррационально.

— Ну да, нелогично поступал.

— Выходит, что так, — согласился я, — как ни странно, это единственное логичное объяснение. Просто, дело-то, не в волшебстве.

— А в чем дело?

— Возможно, будучи от природы наблюдательным и имея аналитический склад ума, он добавил в воду какое-нибудь химическое вещество, не дающее льду таять, или что там могло придти ему на ум? Но тайну шахмат мы, скорей всего, не узнаем никогда.

— Ну-у-у. А так хочется.

— Пусть это будет маленьким секретом нашей семьи.

Димка взял своего коня новым способом и закрыл глаза.

— Что чувствуешь? — поинтересовался я.

Он поставил коня на доску, подышал на пальцы и заявил на полном серьезе:

— Что больше я тебе никогда не проиграю.

И вдруг Димка нахмурился и испытывающее посмотрел на меня.

— Деда, — начал он, стараясь не пропустить мою реакцию на вопрос, — а как это ты включаешь и выключаешь свет не вставая с кресла?

Я хитро улыбнулся, и многозначительно пожал плечами.

— Мат! — радостно сообщил комментатор и захлопал в ладоши, — наш гроссмейстер отстоял звание чемпиона мира!

Он не стал орать, как резанный, это вам не футбол.

На мониторе соперники приподнялись со стульев и пожали друг другу руки.

— Да-да, — согласился гость студии, — искренно поздравляем Дмитрия с очередной победой. Что и говорить, игра была не из легких.

— Я даже начал волноваться, — признался комментатор, — когда в начале игры он потерял ферзя.

— Да он сам и отдал его противнику, — возразил гость.

— Вот именно, что отдал, — согласился комментатор, — это был даже не обмен фигурами. Так называемая «позиционная жертва».

— Странный поступок, но Дмитрий всегда славился особым ведением игры. Помните, два года назад в Стокгольме он с первых минут выпустил короля в центр поля и уничтожил половину фигур противника, не без помощи своих слонов, конечно?

— Эту игру еще неофициально окрестили «оборзевший король», — засмеялся комментатор.

— А вы заметили, кстати, как он держит коня?

— А как он его держит?

— Можем повторить последнюю минуту?

Они посмотрели через стеклянную дверь, изолирующую комментаторскую от постороннего шума, на режиссера, тот кивнул и отдал распоряжение ассистенту. Ассистент потянулся к микшерам на пульте.

Комментатор и гость, а также режиссер и ассистент в аппаратной, припали к мониторам, чтобы лучше видеть, как гроссмейстер взял коня…

— Вот смотрите, — тихо, почти шепотом, сказал гость, — он держит его не за уши.

…и конь боком, будто приставными шагами, проделал свой путь буквой «Г»…

— Точно, интересный способ, э-э, держания шахматного коня.

…вторгся на чужую территорию…

— Надо тоже так попробовать, может в этом и есть секрет его побед, — улыбнулся гость.

…«съел» вражескую ладью и взял короля в плен.

Похищенная

Когда Таня увидела эту девочку, чуть выше ростом, но похожую на нее до дрожи в коленях, то поняла, что она, Таня, похищенный ребенок. Даже не поняла, а получила еще одно подтверждение своих догадок.

Таня заканчивала третий класс, становилась все умнее, наблюдательнее и любопытнее, и эти догадки приходили к ней с такой уверенностью, с какой жонглер метает ножи в яблоко на голове ассистентки.

Начнем, пожалуй. Мама всегда, сколько Таня себя помнит, была пугливой. При каждом телефонном звонке, при каждом стуке в дверь или шуме в подъезде она вздрагивала и с опаской поглядывала на дочь. Гуляли вместе, а если маме было некогда, то она наблюдала за Таней в окно, отлучаясь на кухню не более, чем на пять минут. В детском саду воспитательницы свободно вздохнули, когда Таня пошла в первый класс — настолько «эта мамаша» их всех извела излишней заботой о дочери.

Но и в школе не было покоя — не успевала мама даже дойти до работы, а контроль за дочкой не прекращался: ты встала, ты умылась, ты поела? И это только дома. Во время уроков мама не беспокоила Таню, но имела под рукой расписание всех перемен. Звонки на сотовый стали такими частыми, что Таня однажды просто отключила телефон, за что и была отшлепана ремнем. Но на следующий день ситуация повторилась. Мать ворвалась в квартиру через двадцать минут после ухода, но ремня на вешалке не нашла. В итоге, был заключен договор — только три звонка в день (утром, в обед, перед школой и ближе к вечеру, но никак не во время перемен), а Таня не отключает телефон.

— Никогда! Слышишь, ни-ког-да!

Мысль, что мать не родная, давно не давала Тане покоя, но может это был внутренний бунт, вызванный началом взросления. И до определенного момента мамина паранойя могла объясниться легкой формой невроза, фобией или просто расшатанными нервами. Муж ушел, дочь уже подросток, постоянные конфликты с коллегами. В гробу я их видела — часто говорила мама о сослуживцах.

Но как-то, возвращаясь с классом из театра, Таня увидела эту девочку. Они были похожи, как две тропические рыбки, появившиеся на свет из соседних икринок — настолько очевидна была их схожесть. Только Таня была помладше, о чем говорила разница в росте. Девочка, идя своей дорогой, вскользь осмотрела строй школьников, ни на ком не обратив внимания. А вот Таня от изумления остановилась, не замечая, что стала помехой для ровного прежде строя третьеклассников.

Похожая девочка зашла в подъезд новой многоэтажки и, прежде чем дверь захлопнулась за ней, Таня влетела следом. Пряча лицо, она взбежала вверх на один лестничный пролет и затаилась. Учительница, упустив побег ученика, не забарабанила в дверь в подъезд, а на первом этаже открылся и закрылся лифт, загудел мотор, напряглись стальные тросы. Глядя в проем между лестничными пролетами, Таня застыла и лишь глаза бегали от второго этажа до двенадцатого, даже не представляя, какими будут ее следующие действия.

Но вот лифт остановился, на четвертом этаже между перил мелькнула фигура, послышался звук открываемого замка, хлопнула дверь и все стихло. Стало быть, четвертый. Полученная информация ровным счетом ничего не объясняла и не обещала. Чтобы доказать самой себе, что столь стремительный побег от одноклассников был, все же, обоснован, Таня на цыпочках стала подниматься по лестнице, морщась от легкого шороха туфель о ступени. И чем ближе становился четвертый этаж, тем сердце стучало сильнее, а сам поступок казался все более и более глупым. И вот она встала у той самой двери и прислушалась. В квартире было тихо, как и на всей площадке. Сложив ладони вместе и прижав губы к пальцам, Таня посмотрела на звонок. Что она скажет, увидев эту девочку и, скорее всего, свою сестру. А в том, что эта сестра, сомнений не было. Уж больно все как-то сходится и объясняется. А как они похожи!

Ну, с Богом! Наше дело правое! Таня поднесла палец к кнопке звонка и тут за ее спиной раздался щелчок замка. И без того напуганная Таня сбежала вниз по лестнице и выбежала во двор, где ее ждали удивленный класс и озабоченная учительница.

— Ты куда убежала?

— В туалет.

Посмотрев на задыхающуюся Таню и не поверив, учительница бросила взгляд на подъездную дверь и от греха подальше повела класс в школу, по пути постоянно оглядываясь назад.

Все неделю не было Тане покоя. Не время сейчас, повторяла она себе, но как же хотелось посмотреть в глаза женщине, которая считается ее матерью. Вот опять «мама» зашла в детскую, вздрогнула от шума в подъезде и прислушалась. Не иначе совесть покоя не дает. Нехорошее это дело — похищать чужих младенцев из колясок, отрывать чадо от материнской груди.

— Уроки сделала?

— Доделываю.

«Мама» в нерешительности постояла на пороге комнаты.

— Молчаливая ты какая-то. Случилось что?

Таня повернулась и стала внимательно смотреть в ее глаза. Нет, не утаишь то, что просится наружу. Она пожала плечами и сообщила, как нечто самой разумеющееся:

— Видела на неделе девочку. Очень похожую на меня.

«Мама» молчала, пытаясь осмыслить сказанное.

— Точь-в-точь, как я. Копия, только чуть постарше будет.

«Мама» немного помолчала, потом поднесла руки к груди и еле прошептала:

— Где?

Она подошла к дивану, почти упала на него, будто лишилась сил.

Таня рассказала про встречу, и разведку в подъезде.

— Собирайся, быстро.

«Мама» выбежала из комнаты и уже надевала сапоги, когда Таня только встала со стула. Такого поворота событий она не ожидала.

— Куда?

— Пошли, дорогу покажешь!

«Мама» или, все же, мама, вместо того, чтобы запереть Таню в кладовке и заколотить дверь дециметровыми гвоздями, внезапно сама бросилась в атаку, и пусть уже другая сторона начинает бояться. Так-так-так, не иначе Таня просчиталась с точностью до наоборот. Как-то неудобно получилось. А если та девочка просто очень-очень похожа на Таню и ничего более, что тогда? Но маму уже было не остановить.

Дверь открыла миловидная женщина, меньше всего похожая на похитительницу чужих детей и поинтересовалась:

— Вам кого?

— Дочь мою. Олесю.

Мама вывела вперед Таню.

— Такую же.

Женщина непонимающе уставилась на Таню, и вдруг глаза ее заполонил ужас. Она обернулась, в коридоре стояла точная копия пришедшей девочки, только выше ростом. Та с любопытством смотрела на Таню, Таня помахала рукой.

— Привет.

Женщина издала хриплый стон, попятилась назад, взяла «дочь» за руку и увела на кухню. Обратно она вернулась, держа в руках нож.

— Не отдам! Это моя дочь!

От миловидности не осталось и следа. Она хрипло орала, рискуя сорвать голос, и неумело махала ножом, безуспешно пытаясь напугать вероломных гостей.

— Моя! Слышите! Она моя дочь! Это Надя! У меня есть документы!

Мама быстро взяла Таню за плечо, вывела в подъезд и закрыла дверь, за которой уже слышался безудержный плачь и топот детских ног.

— Мама! Мама!

Они вышли из подъезда, мама села на скамейку и спрятала лицо в ладонях. Таня потрепала ее за рукав кофты.

— Ну ты чего?

Голос мамы был глухой, постаревший.

— Как же я устала.

Таня посмотрела наверх, на окна четвертого этажа. Ей показалась, что там дернулась занавеска.

— А как же…?

Мама пожала плечами.

— Не будем разрушать семью. Это уже не наша Олеся.

— Но…

Мама закрыла ей рот ладонью и улыбнулась сквозь слезы.

— Я и с тобой-то вся измучилась, а тут еще одна такая же… Хватит и тебя.

Они медленно пошли домой, не торопились, зная, что дома их никто не ждет.

Через три дня миловидная женщина открыла дверь и, нервно сглотнув, уставилась на Таню, заметив, что девочка держит в руке пакет.

— Тебе чего?

Ее голос был осторожным, но как облегченно заметила Таня, без нотки агрессии.

— Я к сестре.

Она улыбнулась и достала из пакета две куклы.

Кусая губы, женщина изучала Таню, рассматривала куклы, нервно оглядывалась назад.

— Она уже не играет в игрушки.

Потом, не исключая, что в будущем пожалеет об этом, сделала шаг в сторону и смирясь, тихо сказала:

— Проходи.

Муза

Моим друзьям-коллегам

В мое оконное стекло деловито побарабанили тонкими пальчиками.

— Давно тебя не было.

Я глубоко вздохнул и пошел открывать. В дверь может мой друг Володька войти. А в окно…

Я открыл створки и в комнату влетела Муза. Не теряя времени даром, она подошла к компьютеру и закрыла игру, а я только-только прошел второго босса.

— Я же не сохранился, — возмутился я.

— Потом сохранишься, — спокойно отозвалась Муза, усадила меня за стол, открыла Word, направила на меня пистолет и скомандовала:

— Пиши!

Я уставился на пустой документ, даже не представляя, в каком направлении буду двигаться, и что выбрать, фантастику или фэнтези. Да у меня и идей-то не было.

— А что писать?

— Что хочешь, — сказала Муза, — пиши, иначе башку продырявлю.

— У тебя пистолет ненастоящий, — заметил я.

— Это, как раз, и не важно. Ты, главное, пиши.

— Да мне ничего в голову не приходит уже второй месяц.

— Пиши, что тебя тревожит, что лежит на душе, чем бы хотел поделиться с людьми.

— Да ничем особым.

— Что по ночам не дает спать?

— Вот бессонницей точно не страдаю.

Муза ткнула стволом мне в затылок.

— Сейчас курок спущу, — предупредила она.

Я вздохнул и написал:

— «Уже вторую неделю мне ничего не приходит в голову».

— Ну вот, — обрадовалась Муза, — уже прогресс. Продолжай, а я тебе кофе приготовлю.

— Не хочу я кофе.

— Скажешь тоже, — возмутилась Муза, — все хотят, а он не хочет.

— Кто это, все?

— Бальзак, например, — крикнула она уже из кухни, — а Вольтер, как сейчас помню, нормальный мужик такой, но без кофе начинал капризничать, это ему не так, то не этак.

— И кто только придумал, что писатель должен кофе пить? — пробурчал я.

— Или ты куришь по две пачки в день, или пьешь 50 чашек крепчайшего кофе. Кстати, вы сами и придумали. Или можешь музыку включить. Есть, что-нибудь спокойное?

— Нет, есть не спокойное.

— Свеча на столе, кот на коленях?

— Игры в компьютере.

— Ну вот видишь.

Муза поставила рядом с клавиатурой чашку, причем, не мою, а отцовскую. Я хмуро ее отодвинул.

— Я старалась.

— Ну, если старалась, — я сделал глоток.

— Ну как? — поинтересовалась Муза.

— Кофе, как кофе.

После чего написал:

«Я выпил кофе, но свежих идей так и не последовало». Муза прочитала и поморщилась:

— И этим ты собираешься удивить читателя?

— Я вообще-то собирался сохраниться, — напомнил я.

— Вот это здорово! А кто будет этот мир делать лучше? — у нее на глазах проступили какие-то неискренние слезы, — Кто даст надежду людям? Кто вернет России звание самой читающей страны?

— Я, что ли?

— Никто, кроме тебя! — доверительно сообщила Муза, погладила меня по голове и вытерла глаза, но как же театрально! — Никто!

В дверь позвонили.

— Это Володька.

— Не отвлекайся, я его отправлю назад.

— Но мы договорились встретиться.

— У тебя вдохновение-е-е-е, — ласково пропела Муза, — тебе сегодня не до друзей. Володька поймет.

— Пистолет захвати, — пошутил я.

Она реально взяла пистолет, якобы передернула затвор и подмигнула мне:

— У меня не забалуешь.

Она ушла в прихожую, а я посмотрел на чашку. Придумают же, кофе обязательно пить. И тут…

Что-то где-то внутри меня зашевелилось, в пальцах возник зуд, и тут родилась идея, которая прямо таки просилась, чтобы ее написали. А если просят, почему бы и не написать?

«В кабинете Бога было так просторно, что в нем могла поместиться Земля, двигающаяся по своей орбите. Естественно, с Луной». По-моему, неплохо.

Ай да, Муза! Ай да, сукина дочь!

Из прихожей послышался смех, чмоки-чмоки, хлопнула дверь. Муза вошла, когда я уже написал пол-страницы.

— Дело идет? — улыбнулась она.

— У меня, да не идет! — продолжал я стучать по клавишам.

В руках Музы появился блокнот.

— Так, Размахнин, Кушнир, Филимонов. Уже навестила. Федоров, вычеркиваю. Дальше Голомидова, Старицын и Озорнина.

— А что, Алла Георгиевна тоже в тебе нуждается? — оторвался я от монитора.

— Обленилась вконец, — сообщила Муза, — только ты ей не говори, что я проболталась.

— Если договоримся, — улыбнулся я.

— Ну все, мне пора.

Она подошла к окну, за которым листья тополей переливались желто-зеленым цветом в лучах утреннего солнца, а смех детей, играющих во дворе, невесомой музыкой кружил в летнем воздухе вместе с щебетом птиц… Ох, что-то меня на лирику потянуло.

— Не забудь про семинар, — напомнила Муза и поспешила к другим поэтам, писателям, музыкантам и просто — хорошим людям.

Вот только пистолет забыла. Как же она теперь будет?

Последняя надежда (самая последняя)

Взрослый

В кабинете Бога было так просторно, что в нем могла поместиться Земля, двигающаяся по своей орбите. Естественно, с Луной.

— А, заходи-заходи, сынок. Присаживайся.

Я робко расположился на стуле перед Его столом. Он ободряюще кивнул:

— Как сам?

— Да неплохо, — пожал я плечами.

— Вот и замечательно, — Он улыбнулся, — ну, говори.

— Что говорить?

— Ладно, я сам, — Он открыл книгу с моим делом на первой попавшейся странице, — ну, вот, например, тут сказано «начиная с такого-то…» ну, это неважно… Вот, «ежемесячно пропивал половину заработной платы». Ого! Половину! Знаешь, я бы и сам помер от таких возлияний.

Я слабо улыбнулся, стараясь этим смягчить предстоящий разговор.

— Почему так?

— Другие пьют больше.

— Я тебя спрашиваю, почему так?

Заранее мне стало плохо.

— А что такого? Вон, мой сосед, пропивает всю зарплату до копейки! А эти, что сверху, на пару такое устраивали, их даже родительских прав лишили…

— С них тоже спрошу. Я тебя еще раз спрашиваю, почему ты пропивал половину зарплаты?

— Ой, да это всего лишь половина! — вскричал я, — Что такого! Я заработал эти деньги, что хочу, то и делаю!

Бог удивился, хотя мне кажется, просто сделал вид.

— Ладно, ладно. Раскричался. Твои, так твои. Эту тему мы закрыли.

Внутри меня все сжалось — ничего мы не закрыли.

— Тогда второй вопрос. Почему ты тратил на семью, состоящую из… — Он посмотрел в книгу, будто не знал все на свете, — из четырех человек всего лишь половину денег?

Как ловко он меня подцепил! Первый вопрос был гораздо милосерднее!

— Скажешь, это твоя семья, что хочу, то и делаю?

Я молчал. Бог отпил из бутылки, вдруг появившейся у него на столе и прочистил горло:

— Я, видимо, тихо спросил. Почему…

— А как тут не пить? — закричал я, — При такой-то жизни? Как?

Бог пожал плечами, и вылил содержимое бутылки.

— Хотя бы — так.

— Да твою мать! — и тут я… нет, не замолчал, а заткнулся!

Бог нахмурился.

— Еще раз позволишь себе такое, даже разбираться не буду. Ад еще больше, чем эта комната. Уж тебе место найдется.

— Да как тут не пить? — как можно быстрее вернулся я к разговору, — Чиновники все разворовали. Правительство обкрадывает…

— Какой кошмар!

— Китайцы весь лес вырубили! — сказал я уже уверенней, — Как тут не…

На столе опять появилась бутылка, и я замолчал.

— А сколько эти китайцы вырубили леса? — поинтересовался Бог.

— Ну я не знаю.

— Значит, округлим до всей тайги. И знаешь, ты прав. Как тут не запить?

Я молчал.

— Реально, это веская причина пить. Тогда почему ты не пропивал все свои деньги.

— Да потому что, я люблю свою семью! Да, люблю!

— И поэтому пропивал только половину, да? Жалкую половину? Из-за любви к семье?

Так меня в угол никто никогда не загонял.

— Да хватит уже! — заорал я, — Хватит! Хватит! ХВАТИТ!

— Хорошо! — согласился Бог, — Не надо орать. Мы интеллигентные люди, можем и спокойно поговорить. Хватит, так хватит.

— Что, хватит? — испугался я.

— Я хочу устроить новый потоп.

— Всемирный!

— Окончательный.

— Шутишь? — тихо спросил я.

— Тогда почему ты не смеешься?

— А это не смешно. Там же мои дети.

Бог постучал по столу ручкой, появившейся из ниоткуда.

— Дети… Дети… — пробормотал он задумчиво, — А! Это на которых ты тратил всего лишь половину денег? Ты про этих детей говоришь?

— Да, про этих! Да, половину! Но люблю я их всем сердцем! Всем! Не надо же их из-за меня…

— Успокойся, пожалуйста, а! Потоп не из-за тебя, а изо всех вас. Из-за каждого. А будет он только через пятьдесят два года.

Пятьдесят два года, завертелось у меня в голове. Пятьдесят два года…. Ну меня-то там точно не будет, но остальные?

— А почему не сейчас? — робко спросил я, — У Земли есть шанс?

— Нет у Земли никакого шанса! Абсолютно! Хватит! — строго ответил Бог, — Есть только последняя надежда. И поверь мне, самая последняя.

В комнату заглянул Ангел:

— К Тебе дети. Или Ты занят?

— А! Давай, зови! А ты подожди в коридоре. Мы только начали.

Как нашкодивший пацан после разговора с директором, я вышел в коридор, и ахнул. Там были дети. Много детей. Даже не детей, а новых душ, только готовившихся к появлению на Земле, и все они смотрели на меня.

Дружной вереницей, молча, как перед серьезным ответственным разговором, они прошли к Богу. И эта делегация показалась мне как-то причастной к предстоящим событиям.

Ангел грустно посмотрел на меня, покачал головой и пошел по коридору.

— Да почему все так-то? — спросил я.

Он повернулся:

— Как Адам с Евой не извинились за свой поступок, так и нынешнее поколение все валит на других! Ну что может быть проще просто сказать: Отец, прости меня!

Олеся

Дверь осталась незапертой со вчерашнего вечера, поэтому кто-то беспрепятственно вошел в прихожую и встал надо мной. Я, лежа на полу, разлепил (иначе не скажешь) глаза. Картинка расплывалась, что не удивительно после такой попойки. Единственное, что я смог различить, это была женщина. Нет, девушка. Девочка, если быть совсем точным, с пакетом в руке.

Видимо, чтобы помочь мне проснуться, она пнула ногой прямо мне в голову. Я вскрикнул от боли, и тут сверху посыпалось все содержимое пакета. Первыми, громко звеня, упали пустые бутылки, а следом — упаковки от пельменей и чипсов. А ведь я просил ребят выкинуть мусор, перед тем, как провалиться в беспамятство прямо в коридоре. Только не на улицу.

Я убрал руки от лица и открыл глаза. Девочка, уже казавшаяся мне знакомой, держала в руке что-то, напоминающее пиявку. Это был…

— Чтоб ты подавился своим дерьмом, сука, — с презрением сказала она и бросила мне в лицо презерватив.

Я крикнул, сбросил с себя эту мерзкую вещь и сел, прислонившись к тумбочке.

— Да какого хрена?

Это была соседка, Леся Дранко. И она была в ярости. Мой вопрос не остался без ответа, так как она замахнулась, и в последний момент я увидел бутылку в ее руке. Я закрылся руками и сжался, потому что в таком состоянии не мог защититься даже от маленькой девчонки.

— Почему! Мы! Должны! Убирать! За вами! Ваше! Дерьмо! — кричала она и била бутылкой мне по рукам, стремясь попасть в голову. И хоть бы кто-нибудь выбежал из комнаты и обезоружил эту мегеру!

— Отстань! — заорал я, ощущая в предплечьях обеих рук жгучую пульсацию.

Леся и сама устала и разжала пальцы. Бутылка упала к остальному мусору.

— Почему мы должны убирать ваше дерьмо? — повторила она злым голосом.

— Да уберу я, уберу! — посмотрел я на нее через скрещенные руки.

— Что ты уберешь? Землю? — крикнула Леся, сжав кулаки.

Того и гляди, бросится на меня, завершая начатое.

— Какую землю? — удивился я.

— Которую вы засрали!

Я уже перестал соображать что-либо.

— Спасибо за день рожденья! — крикнула она и выбежала в подъезд, хлопнув дверью.

Ни фига себе, новости, — тяжело дыша, думал я. Лучше бы ментов вызвали, чем эту поборницу чистоты. Убьет, ее же не посадят.

С величайшим трудом я поднялся и потирая руки вошел в комнату, где притихшие друзья уже разлили водку по стопкам.

— У тебя кровь на голове, — сказал один из них.

Попала все-таки, а я даже не заметил.

Если бы я отвечал на телефонные звонки, то знал бы, что родители вернутся на день раньше, и убрался бы в квартире. А так, отец, не сдержавшись от злости, выбил мне зуб, а мама стояла возле стены и плакала.

Тимур

— Что рисуешь? — поинтересовался отец у Тимура.

Он уходил на работу, сын засел за рисование. Пришел, тот опять что-то чертил простым карандашом на бумаге. И, видимо, вошел во вкус, так как стопка рисунков была внушительной.

— Пять раз просил карандаш наточить, — сообщила мама, войдя в комнату.

— Он, хотя бы, ел? — поинтересовался отец, делая ударение на «хотя бы».

— Ну, естественно, ел! — огрызнулась мама.

Будто не давая родителям повода устроить очередной скандал, Тимур терпеливо отчитался:

— Пап, я поел, погулял с ребятами, сольфеджио сделал. Все нормально. Что вы, в самом деле?

Последняя фраза насторожила отца, но, опять опередив его, сын пододвинул к нему листы.

— Спрашивал, отвечаю: вот, что я рисовал.

Отец посмотрел на самый верхний рисунок и одобрительно покачал головой:

— Слушай, а неплохо, — он повернулся к жене, — ты видела?

— Видела, — мама, далекая от искусства, нахмурилась, — рисует одно и тоже.

— Нет, серьезно.

Чем больше отец разглядывал черно-белые волны, выполненные классическим штрихом, тем сильнее удивлялся.

— Пальцы еще не развиты, — поделился Тимур, — неудобно держать карандаш, со временем освоюсь.

Пропустив это заявление, отец впился глазами в рисунок, а Тимур смотрел на него, как художник или писатель оценивает реакцию постороннего человека, знакомившегося с его работой, понравится или нет.

Отец взял другой рисунок. Мама родная! Вид с высоты птичьего полета, будто летишь на дельтаплане, и бушующие волны переливаются под тобой. У него даже слегка дыхание перехватило, настолько тщательно проработана каждая волна. Но и это не было кульминацией. В водную поверхность врезалась молния, начинавшаяся где-то вверху, за спиной зрителя, и в месте соприкосновения с водой образовался освещенный круг. Достоверно не известно, возможна ли такая ситуация в жизни, но если этот же рисунок изобразить масляными красками на холсте 2х3 метра и с соответствующим освещением! Вот это будет зрелище!

Третий рисунок показывал спокойное море, отдыхающее от шторма. Тишь и покой веяли от легкой ряби.

— Да ты просто Айвазовский! — похвалил отец, — Думаю, Константин Иванович расплакался бы от бессилья.

Он вопросительно посмотрел на жену, та лишь пожала плечами.

— Иван Константинович, — поправил Тимур.

— Может быть. Я заметил, что перекрестный штрих у тебя неправильно лежит, ну, да ладно. Потом разберемся. А что это торчит из воды? — поинтересовался отец.

— Верхушка Останкинской башни.

— Серьезно? Хм, смело!

— Вообще-то, башня навряд ли останется стоять, но — Тимур шутливо улыбнулся, — я художник, я так вижу.

— Потрясающе! А раньше не тянуло рисовать?

— Тянуло с рождения, просто устал притворяться.

И опять не дали отцу зафиксировать внимание на странной фразе.

— Ужинать идете, искусствоведы? — спросила мать.

— Ага, сейчас, — пробормотал отец, наспех просматривая остальные рисунки, — надо же.

Он хлопнул себя по коленкам.

— Ну, что я могу сказать? Невероятно здорово, животрепещуще. Тебе еще учиться и учиться, но для начала это просто супер! Купим карандаши разной мягкости, чтобы отличать твердое от мягкого, сам понимаешь. Или лучше акварель?

— Пока только карандаши.

— Хорошо. Сейчас поедим, повнимательней просмотрю. Надо будет с этим что-то делать… Но, почему потоп? Ты же только его изображаешь, я прав?

— Прав, — кивнул Тимур, — это то, что нас ждет через сорок семь лет.

Пока отец обдумывал полученную информацию, заинтригованная мама подошла и посмотрела на рисунки. Да, тему сын выбрал одностороннюю и не самую веселую. Вот семья, плывущая по улице города на самодельном плоту. Вот полузатопленный лес, верхушки кустарников еле видны на поверхности воды — до чего же страшно и красиво одновременно! На этом рисунке солнце опускается за океан, а вот здесь встает, и не покидает чувство, что на планете нигде не звучит человеческая речь! А вот кошмар наяву — трупы, плавающие на водной глади. Подробных деталей не видно, но некоторые фигурки маленькие и только от этого уже становиться холодно и неуютно. Детская фантазия, это здорово, когда рисуешь кошек и собачек. Но когда на рисунке космонавт в иллюминатор смотрит на одноцветную Землю…

— Хьюстон, что у вас происходит?

— (тишина)

…на которую он больше не вернется, тут таланту своего чада умиляешься все меньше и меньше и с какой-то осторожностью.

— Что, через сорок семь лет? — спросила мама, — Потоп?

— Окончательный потоп, — грустно сказал Тимур, разглядывая нарисованный океан под ночным небом, — других уже точно не будет.

— Разверзнутся хляби небесные? — сыронизировал отец, — Так, что ли?

Да, сын сегодня удивляет все больше и больше

— Не думаю, что это так смешно, — отреагировал Тимур.

— То есть, Бог опять наступает на собственные грабли?

— Да, наступает. Только теперь грабли лежат зубьями вниз.

— Красиво сказано, — похвалил отец и улыбнулся, — а сорок семь лет, это достоверная информация? Если дается определенный срок, значит можно что-то исправить?

— Вы уже ничего не исправите, — покачал головой Тимур, — все что могли, вы уже сделали.

— А что — все?

— Захламили Землю, как личную кладовку, — начал Тимур, — понавыдумавали себе религий, считая свою исключительно истинной. Изобрели «красную кнопку» и все позатянули колючей проволокой вдоль и поперек. Постреляли животных, почем зря!

С каждой новой претензией его голос становился жестче, а во взгляде читалась злость.

— Тим… — ошарашено произнес отец.

— Вы создали эту Землю?

— Да я-то…

— Просто ответь на вопрос.

— Ну… Ну, нет.

— Тогда кто вам дал право уничтожать все вокруг? — Тимур вопросительно посмотрел на родителей.

Поняв, что лучше дать ребенку выговориться, отец молчал. Мама прошептала:

— Да никто.

— Вторая Мировая, Чернобыль, ИГИЛ. Инквизиция, рабство, геноцид. Голод, пытки, массовые расстрелы. Да что я говорю, обыкновенное убийство носорога с целью отрезать рог, собственно, ради чего и ведется охота. Это ли не вершина человеческого идиотизма? Что вы нам оставляете после себя?

Отец смотрел на Тимура, и в груди холодело от страха. Нет, не от слов, хотя их и не ожидаешь услышать семейным вечером. Перед ним сидел будто не его сын. Какой-то чужой ребенок, маленький мудрец, жестко обличающий взрослых в невежестве и высокомерии.

— Вы что думаете, конца этому не будет? Да он уже наступил, пап. Мир летит в пропасть и никто из вас ничего не делает.

— Ну не я же убиваю этих несчастных носорогов! — хрипло возразил отец.

— Но ты и бычок не можешь выбросить в урну, почетный деятель культуры. Только на землю, и только на всеобщее обозрение, чтобы все видели твое отношение к окружающим людям. Ты же свинячишь в городе, в котором родился! И тебе по фигу, что дети это видят! Главное, мы носорогов не трогаем. Да вы их не трогаете только потому, что они не пасутся в соседнем дворе. От твоего бычка мир тоже чище не становится. И вот так, вы все! Ничего от вас хорошего нет!

— Но я пишу музыку, — продолжал настаивать отец на своей непричастности к тому, что творится вокруг, — я делаю мир лучше.

— Да, делаешь, — согласился Тимур, — как и любой дворник, и педагог, и путевой обходчик. Все что-то приносят в этот мир, но этого мало, пап. Катастрофически мало. Встань на снегу на лыжи и попробуй тянуть назад связку из восьми хаски, да под горку, да ветер в спину. Вот они, ваши усилия. Жалкие потуги против тонущих танкеров с нефтью. Истребление тигров ради шкуры у камина. Бомбежка школ и больниц якобы по ошибке. Главы наших государств вместо того, чтобы объединить силы и испепелить на хрен терроризм на корню и попутно изобрести лекарство от рака, просто меряются письками, как неразумные дети.

Тимур замолчал и стало как-то очень тихо. Мать стояла, закрыв рот руками. Отец глубоко вздохнул.

— Ну, хорошо. Допустим, ты прав.

Тимур фыркнул. Отец замахал руками.

— Ты прав, да. Тогда возникает вопрос, что можно сделать?

— Единственное, что ты можешь сделать, это выйти на улицу и бить по щекам первого встречного, приводя его в чувство. Бей любого, не ошибешься. И тогда этот встречный присоединится к тебе и так далее, в геометрической прогрессии… В геометрической? Я правильно сказал?

— П-правильно.

— Вот тогда что-то начнет двигаться с места. Ты на это способен?

— Ну нет конечно, — отмахнулся отец, — это же бред!

— В таком случае, больше ничего не можешь. Разве что продолжать делать вид, будто делаешь.

— Да это почему?

— Потому что, ты не сможешь удержать своих хаски.

— Хорошо, а дать шанс?

— А сколько этих шансов можно давать? Шанс можно дать одному человеку, только одному. А оправдает он доверие или нет, другой вопрос. Если дать шанс человечеству, то каждый будет равняться на ближнего, сравнивать себя с соседом, заглядывать в чужую тарелку. Я-то, вон какой! А он-то, плохой! А тот, еще хуже! Что мой бычок в сравнении с убитым носорогом или подорванными людьми?

Раздался хруст — Тимур сломал карандаш. Он удивленно посмотрел на обломки и положил на стол.

— Вы по своей природе ничего не сможете изменить. А вот мы, сможем. Кто — мы, хочешь спросить?

— Хочу.

— Дети. Каким образом?

— Каким?

Тимур потер ладоши. Было видно, что лекция не закончена.

— Скажи мне, какая самая главная черта руководителя? Любого — президента, директора школы, руководителя оркестра. Абсолютно любого. Ум?

— Ну, наверно.

— Близко, но нет. Амбиции? Не-а! Желание блага для своих подчиненных?

— Да! — выпалил отец.

— Нет! — ответил сын, — Самая главная черта руководителя — мудрость. Если только это хороший руководитель. Именно поэтому Соломон и просил мудрости, что изначально был мудр. Уж он-то бычки мимо урны не бросал.

Тимур улыбнулся своей шутке. Вот только отец его не поддержал.

— А причем тут дети и руководитель?

— Мы взрослеем. Мы встанем у руля. И каждый их нас — русский, американец, португалец, каждый будет держать свою связку хаски, помогая друг другу и не равняясь на других. И танкеры больше не потонут. Наши коллеги и единомышленники не буду тянуть на себя одеяло, как в твоем оркестре.

— Каждых хочет быть первой скрипкой, — сказал отец, — это естественно.

— Естественно стараться быть лучше, — возразил Тимур, — хочешь быть первой скрипкой, репетируй больше! Именно так надо набирать коллектив, который сможет добиться большего, нежели остальные. Поэтому, мы сломаем систему, о чем все бунтари только мечтают.

— И потопа, типа, не будет? — ехидно спросил отец.

— Если взрослые не будут мешать детям, все обойдется. А ты не будешь мешать мне.

— А как я… могу тебе…?

— Ожидал сегодня после работы увидеть такого сына?

— Да нет, — отец нервно хихикнул, — не очень.

— А адекватен ли он?

— Ты что, думаешь, я поведу тебя к психологу?

— В начале к детскому психологу, — поправил Тимур, — дальше — больше. Или ты после ужина не будешь искать телефон психдиспансера?

Что тут можно сказать этому маленькому философу, который бьет всех твоих козырных тузов картой какой-то новой масти?

— Я прошу тебя, не мешай мне, а лучше помоги.

— Да я с радостью, только как?

— Я сам смогу занять свое место, но мне не помешают твои деньги, знакомства, твое имя. Через 5—7 лет можно первую выставку организовать с твоей помощью. Все может пригодиться. Так проще будет. Ну, и ваша любовь и поддержка, в конце концов. А придет время, просто уступите место, дальше мы сами.

Видя смятение отца, он улыбнулся:

— Вы не виноваты, что такие. Вы просто все забыли.

— А что мы забыли? — устало спросил отец.

— Откуда мы приходим, и куда, в итоге, возвращаемся. Все дело только в этом.

Отец немного помолчал, и вдруг весело спросил:

— А откуда у тебя такие мысли, дружок?

Он все равно не верит, — подумал Тимур, — убеждай, не убеждай. Наверно, зря я все это затеял. Телефон психдиспансера найти не сложнее, чем любую отговорку.

— На пятилетие сообщили, — тихо ответил он, — жаль, что вы своих ангелов не слышите.

Возникло тяжелое молчание, которое так не любит мама.

— Есть идете? — спросила она тихо.

Отец поднялся и кивнул.

— Идем, конечно, — он посмотрел на Тимура, — но музыка-то у меня, хотя бы, хорошая.

— Тишина лучше любой музыки, — ответил тот и поправился, — да, папа, у тебя хорошая музыка. Лучше, чем крутят по «ящику».

— Ну все, — сказала жена, — уснул наш художник.

Она прошла за спиной мужа, сидевшего за компьютером, и, не заметив на мониторе нотного стана, наклонилась к нему и положила руки на плечи.

— Что смотришь?

На мониторе в соответствующих полях были введены ФИО ребенка, дата рождения, ФИО родителей, причина беспокойства. Курсор остановился на кнопке «отправить заявку».

— Думаешь, так будет лучше? — осторожно спросила жена.

— Я не знаю, Люб, — он спрятал лицо в ладонях, — я ни черта не знаю!

Лида

Борис открыл дверь, впуская маму и дочь, пришедших с поздним визитом.

— Привет, Боря, — слегка задыхаясь, сказала женщина.

— Привет, Кира! Привет, Лида! Проходите.

Они вошли в зал. Хозяин занял кресло, гости расположились на диване.

— Ну, что там у вас?

— Странное поведение у нас, — доложила мама, — и в садике, и дома.

Борис внимательно посмотрел на Лиду. Девочка была хмурой и взвинченной.

— К детскому психологу обращались?

— Она дважды убегала из дома, обращались, да.

— Я и третий раз убегу, уже с другом, — оповестила Лида.

— Поговори мне еще!

— А как остальные дети?

— С ними все в порядке, слава богу.

— Понятно. Продолжай.

— Я уже ко многим ее закидонам привыкла, но сегодня она разбила телевизор, и только потому, что там шла реклама. Бабушка чуть с ума не сошла.

— Разбила телевизор, — повторил доктор.

— В смысле, экран разбила. Взяла молоток и… Я сразу же тебе и позвонила.

— Понятно, — Борис посмотрел на Лиду, — и какая реклама тебе не понравилась?

— Какая? — переспросила девочка, не скрывая издевки, — Вы спрашиваете, какая реклама мне не понравилась?

— Тебе вообще не нравится реклама?

— Да она меня бесит! — сквозь зубы произнесла Лида, — Фальшивые улыбки, пустые обещания, лицемерие. Вот вы, дядя Боря, когда смотрите рекламу, разве не чувствуете себя ущербным и неполноценным, будто из вас идиота делают? В грош не ставят, пропихивая это дерьмо?

— Ну-ка! — возмутилась мама.

— Я не смотрю рекламу, — ответил доктор, — и телевизор практически не включаю.

— А у нас включают! И смотрят! И смотрят всё! И особенно эти ток-шоу, где люди собираются, чтобы просто потрепаться, как у нас все плохо, вместо того, чтобы работать, чтобы у нас все было хорошо! А потом реклама! И музыка эта блевотная! Сериалы эти идиотские!

Кира, шокированная услышанным, молчала. Лида обняла себе за плечи и стала раскачиваться.

— Почему так? — спросил Борис у матери.

— Бабушка у нас любит телевизор, — как бы извиняясь, сообщила Кира, — включает фоном, когда хозяйством занимается.

— А Лида просила выключить телевизор?

— Да постоянно! — крикнула Лида.

Борис вопросительно посмотрел на Киру, та кивнула.

— А вы не пробовали как-то оградить Лиду от телевизора?

— Днем она в садике, или гуляет.

— А вечером?

— А вечером… Да… Телевизор.

— И дважды убегала?

— Да.

«Ну ты даешь!», — хотел сказать Борис.

— Не было бабушки, было хорошо! — сказала, почти простонала, Лида, продолжая качаться.

— Ну-ка, тихо!

— Будет потоп, будет вам тихо!

— Успокойтесь, пожалуйста, — попросил Борис и резко сменил тему, — Лида, а ты же, помнится, умножала в уме двузначные числа.

Кира почувствовала прилив гордости. Лида осталась безучастной, но перестала качаться, а руки опустила на колени.

— Она уже четырехзначные числа умножает! — похвасталась мама.

— Серьезно?

Лида чуть кивнула.

— Проверим?

— Поверьте на слово.

— Тебе трудно, что ли? — укорила мама.

— Верю-верю, — сказал доктор, чуть раздосадовано, — Лида, ты сказала что-то про потоп.

— А, — махнула рукой Кира, — ее очередная фантазия.

— Лида?

Девочка посмотрела на доктора с сочувствием, будто жалея его:

— Через сорок семь лет будет Окончательный потоп. Всем хана!

— Она это часто говорит, когда расстроена, — вставила Кира.

— А кто тебе сказал это? — поинтересовался Борис.

— Кто надо, тот и сказал.

— Ну-ка, не груби!

— Значит, все живое на Земле погибнет?

— Кроме рыб все погибнет, но вы-то раньше помрете, скорее всего.

— Лида!

— А что такого?

Доктор хлопнул в ладони, призывая к вниманию.

— Лида, посиди пока в спальной, мы с мамой поговорим.

Девочка пошла к двери.

— Не забудьте назначить лоботомию, — буркнула она по дороге.

А девочке только пять лет.

— Ли-да!

Как только дверь захлопнулась, доктор набросился на Киру:

— Ты почему раньше не позвонила? Видишь, в каком она состоянии?

— Отвлекать тебя не хотела, — виновато оправдалась женщина, — ты же занят постоянно.

— Не обо мне надо думать, а о дочке!

— Я о ней только и думаю. Ну ты же понимаешь, навязываться тоже как-то…

— Ладно.

Борис побарабанил пальцами по подлокотникам кресла.

— Лиде нужен уход и покой. Для начала — никаких телевизоров, больше живого общения. Детские игры, книги. Справишься?

— Конечно!

— Проблем не будет?

— Ты про бабушку?

— И про нее тоже.

— Ради внучки она откажется от телевизора.

— Дальше, выпишу лекарства. Это слабые успокоительные, витамины.

— Боря, спасибо! Ты извини…

— И еще…

— Да?

— Про потоп.

Кира улыбнулась:

— Ты же знаешь этих детей.

— Ты мне как-то сказала, что Лида как будто что-то знает.

— Да это когда было? Три года назад, примерно. Просто у нее всегда такой серьезный взгляд, будто что-то постоянно анализирует.

— И считает в уме?

— Считает, да. А что?

— За последнее время три ребенка в разных городах заявляли, что через сорок семь лет будет потоп, потому что мы, взрослые, не справляемся. Что у них миссия.

— И что это значит?

— Что они что-то знают, но между детьми не зафиксировано ни одного контакта.

— Ну и?

— Все трое обладают некоторыми способностями. Кто-то рисует хорошо, кто-то досконально знает биологию, и всем по пять лет. Это только те случаи, которые мне известны.

— Вот как?

— Так же за последние несколько месяцев участились побеги детей из дома, возраст тот же.

— А тут и Лида еще?

— Еще и Лида, — согласился Борис.

Кира подумала, принимая решение, и было видно, что она нервничает:

— А что, если ее… положить?

— Настаиваешь на госпитализации?

— Если можно.

— Боишься, что убежит?

— Она телевизор сломала, вдруг еще что сделает? Или даже с собой?

— Если дашь согласие.

— Да, конечно, ради ее здоровья.

За дверью послышался скрип половиц. Взрослые прислушались.

— Лида? — спросил Борис, приподнимаясь.

Раздался топот детских ног. Борис подбежал к двери, когда послышался звук открываемого окна.

— Лида!

Он забежал в спальню, но девочка уже прыгнула вниз. А после раздался этот крик.

Борис потом долго размышлял, была ли это попытка самоубийства, или же Лида решила сбежать в очередной раз. Его квартира находилась на первом этаже, ноги сложно сломать, не то, что разбиться. Но под самыми окнами располагался палисадник, окруженный металлической оградкой с острыми штырями.

Виктор

И только сейчас я заметил, что Леся Дранко красивая, когда она подняла руку и начала ею трясти, пытаясь показать, что и на этот вопрос знает ответ.

— Так, опять Леся, — улыбнулась Антонина Ивановна.

Еле запомнил, как ее зовут. Я только вчера перевелся из другого детсада, а имена у взрослых трудные для произношения. Да и длинные такие, двухъярусные — Антонина Ивановна. То ли дело детские — Таня, Вася, Леся, Платон.

— Ну-ка, скажи нам?

Леся соскочила со скамейки и выпалила:

— Такие животные называются домашними! — и с улыбкой уселась обратно.

— Молодец, Леся.

Воспитательница посмотрела на телефон в руке и продолжила:

— А кто говорит так — «мяу-мяу» и ловит мышей?

Ну, тут-то половина ребят, кому не лень, подняли руки. У нас дома есть кошка Серафима, только она ест кошачий корм. Но я не стал тянуть руку, а смотрел на Лесю. Наверное, даже рот открыл.

— Ну-ка, Платон! Кто это?

— Это кошка!

— Правильно!

Не нравится мне этот Платон. Я вчера только пришел в группу, а он мне уже показал кулак. У него на руке синяк, на лбу царапина, не иначе часто дерется. Не, хочет драки, будет ему драка. А потом, в школе, мы станем самыми лучшими друзьями. Обычно так и бывает.

Когда ангелы сопровождали нас на Землю, мы верили, что это расчудесное место. Не совершенное, но интересное и нужное для развития любой души. Здесь есть возможность самореализоваться, узнать много нового и многого достичь. В раю хорошо, но там нет науки, спорта, искусства. А также морей, гор, тайги, пустыни. Ничего нет, но там хорошо. И вот я сижу в рубашке, шортах, кепке и сандалиях, вместе с ребятами на веранде и отгадываю наипростейшие загадки. Расчудеснее не бывает.

Я посмотрел на сандалии. Одинаковые. Можно сказать — совершенные. Ладно, дадим себе шанс.

— А кто говорит — «гав-гав» и живет в конуре?

Если отгадывание домашних животных, это и есть самореализация… Ну не знаю. Я надеялся на что-то большее. Но торопиться не будем, это только начало. На все, про все, нам дают 80 лет, кому больше, кому меньше. Этого должно хватить. Вообще, тут интересная деталь. Когда мы, образно выражаясь, расписывались в получении тела, то ставили подпись, что не будем обрывать жизнь раньше времени специально. И выше шел целый список — прыжки с крыши, с балкона, из окна, на линии электропередачи, под поезд… Одних только прыжков набралось несколько десятков. Мой выпуск был в шоке — нам дается одна-единственная жизнь, а предыдущие поколения изобрели тысячи способов, что бы от нее избавиться, вместо того, чтобы реализоваться! Может, нам чего-то недоговорили?

— Вася, теперь ты скажи!

— Это собака!

— Молодец Вася!… Витя Семаков! Ну-ка сядь на место! Чего вскочил?

Это она мне. Я встал на скамейку и схватился за край веранды, чтобы подтянуться и посмотреть, что за ней находится. Тяжело. Это притяжение, как же оно надоело! Трехмерное пространство, тоже. Вот в раю такого нет. Еще одна вещь, я знаю все о Тибете, но не знаю, что находиться за верандой. Пока не знаю. Под понимающие и сочувствующие взгляды детей я сел на скамейку. Вот любой взрослый может подойти к веранде и посмотреть, что за ней находиться. Но им это не интересно.

Антонина Ивановна бросила на меня оценивающий взгляд и вернулась к телефону.

— А кто говорит…

Леся тянет руку усерднее всех. Я смотрю на Лесю. А Платон хочет поймать мой взгляд и показать кулак. Пожалуй, я сорву с него кепку и выброшу в кусты. В предыдущем садике я так успокоил одного. Он тоже пытался показать свою силу с помощью демонстрации кулака. Потом плакал, а меня ругали. А все потому, что он забыл одну поговорку — не гордись силой, встретишь сильнее себя. Казахская поговорка. Интересно, а Антонина Ивановна это знает? Кто говорит мяу, гав-гав — это любой скажет. И если она кроме этого ничего не знает, я не хочу быть взрослым. Скучно.

На инструктаже нас предупредили, что в 1,5—2 года мы все забудем, и будем учиться жить самостоятельно. Мне скоро пять лет, я общался с предыдущей группой, смотрю на эту. Ребята уже все забыли, а я помню. Может, там, в раю, что-то сломалось, или тело оказалось бракованным? Я помню Бога, изобретательность и доброта которого выходит за границы Вселенной. Помню своего Ангела, и если одно перышко с его крыла положить на дно Марианской впадины, то свет этого перышка сможет осветить Луну через толщу воды. Я помню благословение Святой Девы перед отправлением нас на Землю. И самое главное, я помню свою подпись под согласием не оканчивать жизнь заранее. И это в такой-то скукоте! Остается надеяться, что я стану таким, как все. Буду отгадывать собачек, учиться завязывать шнурки на ботинках, потом освою алфавит.

Но меня интересует вопрос, если я все забуду, как я буду помнить про обещание не обрывать жизнь? Что-то тут непонятно.

— А где живут…

Однажды чуть не спалился. Родители вошли, когда я на обоях высчитывал кривизну дифракции Земли. Хотел проверить достоверность Земного атласа для студентов высших учебных заведений. Читать еще не умею, а вот формулы идут на отлично. Ох, старшему брату досталось. Мне тогда было три года. Кстати, атлас не так, чтобы уж намного ошибался. Видимо, буду топографом или геодезистом. Сдается, я кое-что знаю о Да Винчи.

— …воробьи и синицы?

Перед тем, как родиться, нам сказали, что мы должны учиться самостоятельности. То же самое сказал папа, отправляя меня в садик. Что надо самому обувать сандалии, одеваться. Есть, держа в левой (почему, не в правой?) руке хлеб. Но о какой самостоятельности может идти речь, если родители за меня решают, что можно делать, что нельзя. А во время прогулки, я будто собака на привязи, всегда под жестким контролем.

Самостоятельность. Платон, наверное, такого слова уже не помнит, хотя кулаки показывает вполне самостоятельно. А вот если за кепкой в кусты не полезет, а заревет, как девчонка, значит, несамостоятельный.

— На дереве, — радостно сообщила Леся.

— Мо-ло-дец, — похвалила ее воспитательница, — ты сегодня в ударе.

— А у моей мамы в телефоне тоже такие вопросы, — засмеялась Леся, — мне их вчера задавали.

Не знаю, почему, но воспитательница посмотрела на телефон, виновато улыбнулась и изменилась в лице. Наверное, аккумулятор сел.

Во время сон-часа Леся дождалась, когда няня выйдет из спальни, соскочила с кровати и на цыпочках подбежала ко мне.

— Коси под дурочка, — тихо сказала она, — не выдавай себя. Взрослые боятся умных детей. Всех вяжут!

— Так ты тоже? — удивленно прошептал я.

— Нас пока трое.

— А кто…

— Там решили, что взрослым уже нельзя доверять. Слишком глупые. Все загадили и Земля долго не протянет. Нужно спасать.

— Землю?

— Всё! Мы, вроде как, последняя надежда… Самая последняя или через сорок семь лет будет новый потоп!

Бог всегда крут в крайних мерах. Будто от прикосновения холодной воды, я вздрогнул.

— Окончательный, — добавила Леся.

— А что нам делать?

— Тебе пока достаточно информации. Мне про потоп на пятилетии сообщили. Сама еще не разобралась. И еще сказали про какой-то Легион. Вообще жесть!

— Какой Легион?

— Не выдавай себя!

Она также на цыпочках добежала до своей кровати, легла и притворилась спящей.

Вот это оборот, подумал я. Значит, там ничего не сломалось.

— Эй, новичок! — послышалось с другой стороны.

Я обернулся и увидел Платона. Он показал мне кулак и подмигнул. Вот он, третий! Нашего полку прибыло.

— Прости за кепку, друг, — прошептал я, — не знал.

— Здорово я разревелся? — спросил он.

— Станиславский бы одобрил. Будешь актером?

— Я поэт! — гордо сказал Платон.

Тут вошла няня, и мы спрятались под одеялами.

Александр

Когда Рома зашел в комнату, то увидел, что младший брат сидит за компьютером, подложив под себя пару толстых энциклопедий, и внимательно читает что-то в Интернете. Но, скорее всего, он, не знающий еще ни одной буквы, просто смотрел на экран. С левой стороны стояла стопка маминых книг, с правой Сашкина тетрадь для рисунков.

— Что смотришь?

Рома подошел ближе.

— Ё-моё! Ты чего наоткрывал тут?

И только он взялся за мышь, как Сашка, издав недовольное мычание, ударил брата по руке.

— Ну-ка, тихо мне тут, — возмутился Рома, — что ты здесь нашел интересного?

Сашка, пятилетний ребенок, разглядывал сайт, посвященный онкологии. Неприятные картинки прилагались.

— Санек, давай вырубим эту хрень, — предложил Рома, — мультики лучше включим, а?

Сашка посмотрел снизу вверх на брата, ткнул пальцем ему в живот, потом указал на дверь. Рома рассмеялся:

— Ты чего борзеешь, мелкий?

Мелкий терпеливо повторил жесты и вернулся к монитору.

Мама работает в онкологическом отделении, вот и забыла закрыть страницу. А еще она не убирает свои книги по медицине, а Сашка потом их разглядывает, было бы там хоть что-то хорошее. Самое интересное, ни одну не порвал, не изрисовал, как обычно делают дети с оставленными книгами. Нет, относится бережно.

Но это не дело. Надо оторвать ребенка от медицинских страстей, чтобы ночью не ворочался от страха. Но как только Рома попытался опять дотронуться до мыши, Сашка страшно замычал, будто у него отбирали любимую игрушку.

— Ну ладно, ладно, — рассердился Рома, — хочешь, смотри это.

Он с досадой махнул рукой, сделал два шага назад, но остановился.

— Бутерброд сделать? — спросил он смягчившимся голосом.

Сашка повернулся к нему, задумался, потом показал ладонь, положил сверху другую, резко убрал и положил опять.

— Без колбасы, с сыром?

— Ммм.

Как можно не любить младшего брата? Пусть даже и немого.

— Чай, сок?

Сашка подумал и показал два пальца.

— Сейчас.

Когда Рома вернулся с подносом, Сашка водил пальцем по книге, лежащей рядом, потом поднимал взгляд на монитор, будто сверяясь с информацией. На тетради, исписанной корявыми детскими загогулинами, угадывались химические формулы.

— Ешь давай, — сказал Рома и посмотрел на корешки книг.

«Капсульная эндоскопия», «Диагностика и лечение…», «Интервенционная радиология», «Онкомаркеры»… Да, дети копируют поведение взрослых, в частности, родителей. Но мама после работы не занимается научными изысканиями, у нее на уме только дети и хозяйство.

— Сашка, — пробормотал Рома, перелистывая медицинский справочник, — какого черта ты творишь, а?

Сашка приложил палец к губам, а после соединил ладони вместе, будто в молитве.

— Да нет, родимый, — Рома отрицательно покачал головой, — не пойдет.

Сашка показал на брата, потом продемонстрировал кулак с оттопыренным большим пальцем.

— Я знаю, — согласился Рома, — но, нет.

Сашка глупо улыбнулся, махнул рукой, схватился за голову, как бы говоря, — как же я так оплошал? — и показал два кулака с оттопыренными пальцами.

— Вот ты, гад, — улыбнулся Рома и взглядом дилетанта посмотрел на стопку книг, — даю полчаса.

Сашка сделал страшные глаза и покачал головой.

— Час, не больше.

Это время было одобрено.

— Ты это, ешь, давай, — сказал Рома, уходя из комнаты, и тут он резко обернулся, — ты ищешь лекарство от рака, да?

Сашка серьезно и долго смотрел на брата и молчал. Молчал жестами, мимикой, глазами.

— Я никому не скажу, — пообещал Рома.

Убедившись в искренности брата, Сашка кивнул и вернулся к работе.

Антон

Вот и наступил тот день, когда сын начал перечить родителям. Но не капризничать, как маленький, а обосновывать свое несогласие.

— К нам приезжает зоопарк, — поделился отец, отрываясь от смартфона, — в субботу открытие, будет много народа. В воскресенье сходим?

— Сходим, — равнодушно отозвалась супруга.

— Пойдем! — более радостно отозвалась старшая дочь.

— Не пойду, — отрезал Антоха, нахмурился и помрачнел.

— Почему? — поинтересовался отец.

— Что я, животных не видел?

— И где ты их видел, если только не домашних?

— В «Нэшнл Джиографик», «В мире животных», в «Братьях наших меньших».

— Но тут-то живые будут, — возразил отец, — не по телевизору.

— И сидящие в тесных клетках, — закончил сын фразу.

— Но это же передвижной зоопарк, там звери так и живут.

— Там, где ты видишь зверей, я вижу страдание и боль. А так же безразличие к жизни, что не допустимо в природе.

— Ух ты, — восхитился отец, — так ты у нас защитник животных?

— А я хочу в зоопарк, — сообщила дочь.

— Вот и сходим.

— Без меня.

— Мы тебя одного дома не оставим, — возразила мама.

— Мал еще, — добавил отец.

— Погуляю во дворе, посижу у соседей, навещу деда с бабой, что угодно.

— На все согласен? — удивилась мама.

— На все, — кивнул Антоха.

— Я, конечно, уважаю твое решение, — сказал отец, — но по-моему, это глупо. Такая возможность увидеть живого слона.

— С бездонной тоской в глазах, — добавил сын.

— Пишут, медведь машет зрителям лапой. Значит, жив-здоров.

— Это его единственное развлечение.

— Ну хватит разглагольствовать, — прервала их мать, — пока не подрались.

— Это мы можем, — согласился отец.

И они втроем пошли в зоопарк. И смотрели на зверей в клетках. И фотографировались с ними и кормили, не обращая внимания на запрещающие таблички. Никакой боли в их глазах они, конечно же, не видели.

Вот только Антоху, все же, оставили дома, пусть посмотрит свой «Нэшнл Джиографик», раз такой сердобольный.

Родные пришли радостные, одухотворенные общением с живыми зверьми. За хорошее поведение и порядок в комнате Антоху угостили сладкой ватой и попкорном.

— Через две недели звери уезжают, — сказал отец, — еще есть возможность на них посмотреть. Как тебе такое?

— Никак, — отрезал Антоха, стараясь не рассыпать попкорн на пол.

— Жизненных позиций не сдаешь? Молодец! А на аттракционы?

— Да! — крикнул Антоха и все-таки просыпал попкорн.

Дети, они и есть дети, даже если что-то знают.

Через две недели, в понедельник утром Антоха вошел в зал, зевая и потирая глаза.

— Что с тобой? — подошла к нему мать.

— Плохо спал.

Антоха был бледен, волосы растрепанные, мешки под глазами.

— А щеку где поцарапал?

— Упал с кровати, наверно.

— Температура? — мать потрогала лоб, — Да вроде нет.

Из кухни вышел отец.

— Заболел?

— Просто кошмар приснился, — пробормотал Антоха.

Выглядел он действительно неважно.

— Хороший кошмар! Тебя в садик не пустят. Руки почему дрожат?

— Говорю же, кошмар.

— Пусть останется, — предложил отец.

— Один побудешь до обеда? Маша со школы придет, посидит с тобой.

— Угу.

— Телефон держи под рукой.

Но оставшись один, Антоха соскочил с дивана и включил телевизор, после чего ходил по комнате взад-вперед в ожидании новостей.

А новости были шикарные. Прошедшей ночью на передвижной зоопарк было совершено нападение. Кто-то проник на территорию, вырубил охранников, отключил видеонаблюдение, и выпустил животных из клеток. Меньшая часть зверей и птиц, в основном экзотических, остались. Но другие вырвались за ограждение через ворота, которые злоумышленник предварительно подорвал.

Некоторых животных поймали быстро. Жирафа нашли в парке, задумчиво жующим сосновую хвою. Слон купался в фонтане на главной площади. Пара тигров попросту спала у памятника Наталье Дуровой. За обезьянами пришлось побегать. А вот стая мелвильских волков, бенгальские лисы, камчатский медведь и более мелкие животные, а так же птицы, пропали бесследно…

— В тайге поищите! — крикнул Антоха.

…Просьба на улицах города соблюдать осмотрительность, при выявлении зверей обращаться в МЧС, в контакт не вступать ни в коем случае.

Антоха представил, как медведь помахал людям на прощание лапой, отправляясь на Камчатку, и захохотал.

…Внутренние камеры были отключены, но внешним удалось зафиксировать человека маленького роста, в куртке с капюшоном, перелезающего через ограду. Ребенок на такое не способен, а вот лилипутам придется испытать повышенное внимание. Что поделаешь, война есть война.

Жители города в большинстве своем поддержали ночного взломщика, хотя и не одобрили насилие, примененное к охранникам.

— Вот вам! — Антоха скакал на диване, не смотря на сильную усталость, — Фак ю!

И где только такого понахватался?

А вот открой отец историю браузера, то с удивлением обнаружил бы просмотр интересных сайтов, таких как — «Обход охранных систем», «взлом любых замков», «взрыв направленного действия своими руками» и других подобных.

Антоха открыл холодильник с целью отпраздновать мероприятие, как услышал звонок телефона. И хотя номер был незнаком, для конспирации мальчик слабо прошептал:

— Алло.

Ему ответил детский бодрый голос:

— Антон?

— Смотря, кто спрашивает.

— Ты что-нибудь знаешь о произошедшем в зоопарке?

У Антохи похолодело в груди.

— В первый раз слышу, — прошептал он уже по причине пересохшего горла.

— И не удивительно. Мы тоже ничего не знаем, но через три месяца в наш город приезжает дельфинарий. Что скажешь?

— Дельфины, это хорошо, — осторожно ответил Антоха, уже догадываясь, что на другом конце провода «свои», — а вот дельфинарий, это мерзко.

— Полностью тебя поддерживаю, камрад!

— Кто-кто?

— Камрад, — повторил голос.

— Это мой позывной?

— Почему бы и нет? Значит, можно на тебя рассчитывать?

— Можно, — воодушевленно ответил Антоха, — если скажешь, как вычислил мой номер.

— Ну, кто-то отключает систему безопасности, кто-то вычисляет номера телефонов. А если не удалишь историю браузера, тебя и ФСБ вычислит. Мы их погоняем по «левым» протоколам, но через семь минут они выйдут на тебя. Действуй!

В смешанных чувствах Антоха бросился к компьютеру.

— Свои, свои! — радовался он.

Что тут можно сказать? Дети.

Игорь

Лагерь многообещающе укрыла дождевая туча. В отдалении уже грохотало, будто некий противник тишины бил по листовому железу, а воздух был влажен и свеж. Дети, кто не захотел коротать вечер в своих комнатах, собрались в игровой, разбившись на группы по интересам. Здесь были ребята из разных отрядов, разных возрастов, но девушка-вожатая, с бейджиком «Туяна», с особым интересом следила за ребятами, сидящими в углу на стульчиках, расставленных тесным кругом. Они не рисовали, не возились с машинками или куклами, не дрались из-за настольного футбола. Просто сидели и беседовали. Даже так — они что-то обсуждали.

Для Туяны этот сезон был уже вторым. И никогда, ни при каких обстоятельствах, она не видела беседующих детей. Ребенок, рассказывающий другому о путешествии на море, из которого он половину приврет, это нормально. Семь детей, сидящих кругом без инициативы взрослого, даже без заводилы, такого она еще не встречала.

— Подожди немного, — сказала она мальчику, беззаветно в нее влюбленного, выискивающего любую возможность побыть с ней.

Туяна подошла к играющим в куклы девочкам, потом оценила рисунки готовящихся к конкурсу, и выглянула в окно, находясь в двух метрах от интересующих ее ребят. Внезапно группа замолчала, поглядывая на вожатую, как на нарушителя их территории.

«Они меня вычислили», — первое, что пришло в голову. Тем интереснее и загадочнее становилась ситуация. Будто не прерывая своего осмотра, она подошла к ним и улыбнулась:

— А вы чем заняты?

Дети недоуменно переглянулись:

— Мы разговариваем.

— Как здорово! — оценила вожатая, — А о чем?

— Вы нам мешаете, — так просто и спокойно сказала девочка, будто следуя принципу «женщина всегда поймет женщину».

Туяна возмутилась, но даже не нашлась, что сказать в ответ. Было бы проще, если бы во фразе прозвучала грубость. Нет. Только уважение, и недвусмысленность. Мешаете и все тут. Слабо улыбнувшись, она отошла к другой вожатой, увлеченной перепиской по сотовому. К ней тут же подбежал ее «кавалер» и стал рядом.

— Видишь тех, в углу? — спросила Туяна.

— Вижу, — отозвалась вожатая, не отрываясь от телефона.

— Твои там есть?

Вожатая бросила взгляд на детей.

— С бантиком и в красной футболке — мои.

— Что скажешь про них?

— А что тебя заинтересовало?

— Да так. Ведут себя, как партизаны на допросе.

Любвеобильный мальчик посмотрел на «партизан», недовольно нахмурился, при этом продолжая внимательно слушать взрослых.

— А, есть в них такое, — согласилась девушка, — будто затевают что-то нехорошее, да? Но дисциплину не нарушают.

— Хорошо, что не нарушают. Надо будет остальных спросить.

— Ухажера своего спроси, — предложила, улыбнувшись, вожатая.

— Какого ухажера? — нахмурилась Туяна.

— Вот этого, — и указала на мальчика, — подрались вчера вон с тем, рыжим.

— Серьезно? Игорек, что случилось?

Глаза Игорька заметались, как звери, пойманные в сети.

— Он первый начал.

— А вот этого не надо, — опровергла вожатая, — он тебе ничего не сделал, это ты устроил драку. Причем напал со спины, что для мужчины очень некрасиво.

Превратившись из нежного воздыхателя в агрессора, притом, лживого агрессора, Игорек выпалил:

— Ну и ладно! — и выбежал из игровой под проливной ливень.

— Видала, что твориться? — покачала головой вожатая, — Маленькие детки, маленькие бедки.

— Не случилось бы чего, — забеспокоилась Туяна.

— Ой, да ладно! Поистерит и успокоится. Считай, вырвала тебя из рук домашнего тирана.

Смех смехом, если бы только знать, что замаячило впереди. Знать, какое будущее приближается.

Следующим вечером, когда лагерь уже засыпал, Игорек повстречал своего рыжего неприятеля возле столовой.

— Че, думаешь, все так просто? — начал он без прелюдии.

Они столкнулись на узкой аллее под фонарем. Круг света, в котором стояли мальчики, будто обозначал место поединка.

Его соперник, помнящий, что на него возложено и нашедший в лагере единомышленников, спокойно ответил:

— Я тебя не знаю, и не желаю знать. Иди своей дорогой.

— Плохо, что не знаешь, — улыбнулся Игорек, — а надо бы.

— Ну, намекни.

— Намекну. Я тот, кто ждет окончательного потопа, как точку в истории человечества.

Из тени под свет фонаря вышли еще два паренька и встали рядом с Игорьком.

— Стоит ли говорить, как нас зовут?

Среди детей уже ходили страшные слухи, в итоге оказавшиеся правдой.

— Легион, — прошептал рыжий, отступая назад.

— Ибо нас много, — кивнул Игорек, — а теперь, когда мы познакомились…

Он указал на него пальцем и задорно крикнул:

— … фас!

Но как только маленькие исчадья сделали первые шаги, из темноты послышалось:

— Что тут происходит? Ну-ка, марш по своим отрядам!

Плохие дети исчезли в темноте, топот ног поглотила тишина. На свет вышла вожатая, уже «спасшая» Туяну, и не только ее, от Игорька.

— Тихо-тихо, — она погладила дрожащего мальчика по голове, — не бойся. Самое трудное — не бояться, а с остальным вы справитесь.

Мальчик смотрел на вожатую, еще не понимая произошедшее, но уже о чем-то догадывающийся.

— Кто ты?

— Тот, кто пойдет впереди вас.

— Значит… ты…?

— Думаешь, Бог отправит детей в крестовый поход одних, без поддержки? — ласково улыбнулась вожатая, — На другой стороне тоже не дремлют.

— Нет? — заплакал мальчик от облегчения, — Не одних?

А они-то думали!

Вожатая стала серьезной:

— Не одних, но это не значит, что тебе можно гулять в позднее время. Мы отвечаем за вас не только перед Богом, но и родителями. Мы вам помогаем, вы нам, договорились?

Мальчик обнял Ангела и плакал, плакал, плакал…

Платон

— А сейчас Платон Высоковский прочтет стих для наших мам! — объявила Антонина Ивановна.

Родители захлопали. Мама Платона прослезилась.

Мальчик вышел на середину актового зала, сцепил пальцы рук в замок, прижал их к губам и застыл.

— Наши дорогие мамы…! — громко зашептала воспитательница.

Платон не шевелился, но в его в позе чувствовалось нечто величественное, возвышенное.

— Наши дорогие мамы…!

И тут он встрепенулся, опустил руки, посмотрел на родителей и начал:

Луна над нами, будто откровенье,

Того, что завтра ожидается мир,

Свеча уж не горит, а только тлеет,

Распространяя призрачный эфир

И отдаваясь ночи тайной власти

С тобою связанный любовью в одно

Я, обезумев и горя от страсти,

В твою чернильницу макал свое перо.

И мы писали сказочную повесть

Я в ней с тобой всю жизнь прожить хотел…

А ветер, прорываясь через окна

Над нами занавеской шелестел.

Когда он закончил, послышались неуверенные аплодисменты. Половина родителей была в шоке от услышанного, другие попросту не поняли, как данное стихотворение поздравляет мам с праздником. Воспитательница в ужасе переводила глаза с Платона на его маму и обратно. Мама с возмущением смотрела на воспитательницу. Та, кое-как взяв себя в руки и выдавив улыбку, объявила:

— А теперь дети подарят своим мамам поздравительные открытки.

Ребятишки неорганизованной группой, толкая друг друга, с рисунками в руках, подбежали к родителям. Платон, не услышав восторженных оваций, растерянно стоял в центе зала.

Леся с Витей увели Платона в дальний угол зала, держась на расстоянии от остальных детей.

— С ума сошел? — поинтересовалась Леся, — Ты что творишь?

— Они не поняли, — грустно сказал Платон, смотря в сторону, — надо было как-то намекнуть, что свеча, это благовоние. И там еще… Плохой стих. Я поспешил. А им не понравилось.

— Кому? — с насмешкой спросила Леся, — Взрослым? Да им ничего не нравится, кроме… Как называется, когда деньги приходят на карту?

— Пополнение баланса, — подсказал Витя.

— Вот-вот! Пополнение! Все! Им не нужны твои стихи! И ты им не нужен!

— Ты что говоришь такое? — возмутился Витя, — Как это, не нужен?

— Взрослые, это зло! — продолжала кипятиться Леся, — Они все уничтожают и даже не признаются в этом!

Она обернулась в поисках опасности, и не найдя такой, прошептала:

— А тебя, поэт, отправят в психушку.

— Не отправят, — безразлично сказал Платон, — хотя, все равно.

— Ну не может ребенок сочинять такие стихи и держать их в голове. Ты даже писать не умеешь! Ты выбиваешься из их системы. Они считают, — Леся развела руки, — это нормальным. А ты… и такие, как ты — ненормальные. Будем выделяться, нас всех повяжут.

На Платона было жалко смотреть. Стремиться сделать этот мир хоть чуточку лучше и наткнутся на холодную стену непонимания, это…

— Им не понравилось.

…очень тяжело.

— Мне понравилось, — сказал Витя и слегка стукнул Платона кулаком в плечо, — правда, немного коряво получилось.

— Одна рифма не удалась, и слог хромает.

— Ага, слог. Но ты же не собираешься в пять лет обскакать Пушкина?

Платон чуть улыбнулся:

— Пойду в школу, научусь писать, и обскачу. В уме трудно сочинять.

— Вот и жди школы, — миролюбиво сказала Леся, — но не сейчас, прошу тебя!

— Но я не могу все держать в себе! Это сильнее меня!

Леся тихо сказала:

— Перед Богом будешь объясняться, когда облажаешься.

— Он надеется на нас, — поддержал Витя.

— Проклятье, — простонал Платон и схватился за голову.

В это время в кабинете заведующей шел спор.

— Это кто же надоумил вас заставлять детей учить такие стихи? — язвительно спросила мама Платона, — самая настоящая пошлятина!

— Меня? — удивленно спросила Антонина Ивановна, — Если вы заметили, все дети, кроме Платона, читали детские стихи. Это вас надо спросить, где он такого понахватался.

— У нас он вообще стихи не учит.

— И вы этим гордитесь?

— Хватит, — оборвала их заведующая и обратилась к маме, — хочу вас заверить, что в садике учат исключительно детские стихи.

— Но мы тоже…

— И вас я тоже не могу обвинить в обратном. Тогда возникает вопрос, кто помог вашему сыну выучить этот стих. И самое главное, зачем?

— Ну рассказал другой стих, — развела руками воспитательница, — подумаешь! Мальчик захотел выделится. В его возрасте это нормально.

— Если бы он выступал первым, то нарушил бы порядок утренника.

— У него есть друзья в группе? — спросила мать.

— Ну, Витя Семаков, он недавно перевелся к нам, и Олеся Дранко. Они постоянно общаются между собой, — воспитательница задумалась, — только между собой.

— Надо спросить с их родителей, — предложила мать.

— Никто ни с кого спрашивать не будет, — отрезала заведующая, — иначе тут такой скандал начнется. Сложно представить, что кто-то будет специально учить своего ребенка такому.

— Ну может братья или сестры? — не унималась мать.

— А с соседскими ребятами Платон не дружит? — спросила воспитательница, — По-моему, самая благоприятная среда для дурного влияния.

— У нас, между прочим, хорошие соседи, — озлобилась мать.

— Тогда почему Платон постоянно ходит с синяками? Если соседи такие хорошие?

Мать замялась, и это не ускользнуло от внимания воспитательницы.

— Ну… бывает… подерутся из-за игрушки… Но пошлости его никто не учит!

— В садике дети играют и общаются под взрослым контролем. Им просто некогда заучивать взрослые и длинные стихи!

— Антонина Ивановна, — устало сказала заведующая, — вы можете понаблюдать за этой тройкой?

— Могу, — кивнула воспитательница, — мне самой интересно, как это могло произойти.

— Вот и хорошо. Да, и возможно, что это просто шутка или недоразумение какое-то.

— Ничего себе, недоразумение, — проворчала мать.

Дома заведующая открыла Интернет, просмотрела запись с утренника, и в поисковой строке набрала первую строчку продекларированного Платоном стихотворения. Потом вторую. И задумалась. В открывшихся сайтах было что угодно, только не поэзия. Значит, стих принадлежит какому-нибудь доморощенному поэту. Надо будет самой поговорить с Платоном после праздника.

Ветер прорывался через окна… Тут как-то… Если только окна чуть приоткрытые, то вполне возможно.

Вообще, поэзия, это достаточно сложная вещь. Заведующая сама убедилась в этом в студенческие годы.

Кстати, достаточно неплохой стих, отметила она про себя. Для взрослых, но неординарный. Только слог хромает. И рифма «повесть-окна» ну уж очень неуклюжая. Но лучше, чем «любовь-кровь».

Она вспомнила свою молодость, первые стихи и того юношу, которому эти стихи посвящались, и улыбнулась.

— Кто тебе рассказал эту гадость? — спросила мать уже дома.

— Никто, — тихо ответил Платон.

— Можешь громче говорить?

— Никто!

Мать повесила плащ на вешалку.

— Сколько раз говорить, не обманывай меня!

— Я не обманываю.

— Врешь!

— Это мой стих!

Мать врезала Платону пощечину, мальчика отшвырнуло к двери. В зале телевизор стал громче вещать. Отец, трусливый и бесполезный, никогда не вмешивается.

— Ты меня опозорил перед всеми родителями. Поешь и становись в угол. Гулять сегодня не пойдешь. И завтра тоже. Все выходные будешь дома. Ты наказан.

Что значит для поэта отсутствие свободы, постоянное унижение, непризнание и необоснованное обвинение во лжи? Любой пишущий человек ответит — это страшное мучение.

Этой же ночью Платона не стало. Не стало и его 18 стихотворений.

Даже не хочу говорить об этом.

Иван

Мы договорились с ней встретиться на углу двора возле нашего дома. Вечером она должна была выйти и вдвоем мы хотели направиться наугад в любую страну.

— И ты можешь по-разному говорить? — спросила Лида сразу после знакомства.

— Hoàn toàn, không có ngoại lệ (Абсолютно, без исключений), — ответил я.

— Это по-какому?

— Вьетнамский.

— А еще что-нибудь?

— Νεκρές γλώσσες ανήκουν στην τελειότητα (Мертвыми языками владею в совершенстве). Это греческий.

Она радостно засмеялась. И хотя смех был милым и искренним, от меня не ускользнула ее дерганость. Она была чересчур резкой, когда говорила, и даже просто двигалась. Будто ее что-то мучило.

— Все-все-все знаешь?

Я просто кивнул в ответ.

— А я могу умножать в уме четырехзначные числа. Вот.

— Здорово.

Я, конечно, удивился такой способности. Сам-то даже складывать могу только по пальцам, и тут же подумал, а зачем ей это надо. С другой стороны, зачем мне все языки мира, я же Басё в подлиннике могу прочесть? Думаю, для жизни хватило бы… ну, четырех, и то, выше крыши. Куда же больше? Но там решили не мелочиться. Все, значит, все. Главное, чтоб потопа не было.

В наших разговорах мы старались не затрагивать эту тему, уж больно далека она от сегодняшнего дня и слишком много уже возложено на нас. Дескать, мир на грани ядерной и экологической катастроф, а взрослые даже не думают что-либо предпринимать. Так что, дети, вам и карты в руки. Дерзайте!

Я-то дерзну, меня это даже прикалывает, спасать мир. Но Лида… Она слабая и хрупкая, ей надо больше быть в тишине и одиночестве, заниматься своей математикой. Но когда ты третий ребенок из четырех, шум, гам и круглосуточно работают то телевизор, то компьютер, тут особо не уединишься.

Однажды она спросила меня как бы между прочим:

— Если ты попадешь в другую страну, ты, наверно, сможешь общаться с тамошними жителями?

— Смогу, — кивнул я, — но знать местный язык, это мало. Надо понимать культуру, привычки этих людей. Я больше полезен, как переводчик.

— Понятно, — сказала она якобы беззаботно, — значит, будешь переводчиком, а я математиком.

И она всегда что-то вычисляла — чертила свои формулы на земле, царапала гвоздем по скамейке, а иногда получалось стянуть у старших братьев тетрадь и ручку. В такие моменты она уходила в свой мир и до нее не достучишься.

— Знаешь, что тут написано? — спросила она, показывая исписанные листки.

— Нет, — честно ответил я.

— Эх ты, не можешь перевести с математического на человеческий! — улыбнулась она.

Она редко смеялась, очень редко, но тут же превращалась из нервного озлобленного существа в маленькую симпатичную девочку, у которой нет никакого повода для грусти. Если бы так было всегда.

Как-то она поинтересовалась:

— Когда ты родился, родители были тебе рады?

— Я приемный, — поведал я секрет, не очень-то меня тяготивший, — поэтому не могу сказать.

— Приемный, — обрадовалась она, будто это что-то меняло.

— Ну да.

Я катал машинку по воображаемой дороге, и даже думать не хотел ни о каких странах, как вдруг услышал:

— А я хочу убежать.

— Куда? — спросил я растерянно, чувствуя, что понемногу попадаю в переплет.

— Хоть куда. Мне абсолютно все равно. Давай, вместе убежим!

— Я не хочу убегать, — возразил я, — мне-то зачем?

— Ну, твои приемные родители… они тебя любят?

— Конечно, любят! Еще как!

Это было для нее легким шоком. Обычно приемные дети ущемляются во всем. Их бьют, над ними издеваются, они не доедают и обязательно выполняют грязную работу. Приемный ребенок, это или забитый раб, или несломленный бунтарь, убегающий из дома. Но в реальной жизни все несколько иначе. Если бы сейчас объявились настоящие родители, желая заполучить меня обратно, я бы и секунды не раздумывая, послал их, даже если у них в глазах стояли слезы раскаянья.

— А, ну тогда конечно, — разочарованно сказала, почти прошептала, она, — тебе убегать нельзя.

Мне нельзя, а вот ей можно, и она дважды убегала из дома. Первый раз ее поймали на вокзале, когда она пыталась взобраться на крышу вагона. Желание убежать было настолько сильным, что проводник, пытавшийся воспрепятствовать ей в этом, получил каблуком туфли по лицу. Потом были слезы, ругань. Но первый звоночек до родителей не дошел.

Второй раз ее подобрали уже на обочине федеральной трассы. Два дня она шла вдоль дороги, скрываясь от машин в лесу. А на третий в изнеможении легла возле дорожного знака, готовая умереть, но не возвращаться. На этот раз родители обратились к специалисту. И вроде душевное равновесие было восстановлено. И вот, опять…

— Бабушка приехала, — сообщила она однажды.

И видимо, это было неприятным событием, учитывая, что бабушки с внучками обычно ладят.

— Убегу, обязательно убегу, — твердила она и растирала плечи, будто замерзла.

— Опять поймают, — напомнил я.

— Тогда убью себя, — решительно произнесла она, и тут ее глаза загорелись нехорошим светом, — точно…

И она замолчала, глядя куда-то вдаль.

— Нам нельзя, ты что? — испугался я, — Мы же дали слово!

Она вздрогнула, оторвавшись от мыслей, и посмотрела на меня. Да, глаза ее говорили о многом.

— А меня не предупредили об условиях существования! — сказала она злым голосом, — Я не давала согласия жить в этом базаре! Если они не хотят моей смерти, пусть, хотя бы, помогут сбежать. Где мой Ангел?

Только не это! Мы обещали, что не будет прерывать наши жизни, у нас миссия. Но она… не для слабых. Одной у нее ничего не получится. И тогда…

— Побежали вместе, — сказал я, ужасаясь произнесенному.

— Ты? Со мной? Нет, тебе нельзя! Я не настаиваю. Ты же языки знаешь, вот здорово!

Противоречивые фразы сыпались, как щебень из кузова грузовика, шумно и безостановочно.

— Ты пойдешь на это? — спросила она уже осознанно.

— Jeg vil bli din engel (Я буду твоим ангелом), — ответил я.

— Чего?

— Вдвоем веселее, по-норвежски.

Мы, наивные, не зная, куда нам ехать, решили просто колесить по всему миру, ища свой уголок. Нам казалось, что Земля не такая уж и большая. Что можно запросто приехать наобум в любую страну и выдать себя за сирот. Если один раз меня приютили и не пожалели об этом, то может и второй раз повезет.

В тот день я набрал еды в свой рюкзак, оставил родителям записку, в которой просил прощения за побег и признавался в любви. А вечером сидел в дальнем углу двора, ожидая Лиду. Я видел, как они с мамой куда-то ушли. Как мои родители выбегали во двор, звали меня. Даже пришлось укрыться в соседнем дворе. Время шло медленно, неторопливо, как обычно перед чем-то очень нехорошим.

Лидина мама вернулась уже ночью в сопровождении мужа, и громко плакала. Возле подъезда их встретила бабушка. Что-то случилось с Лидой, что-то нарушило наши планы, и произошло самое ужасное.

Я стоял в пустом темном дворе, не зная, что делать. Куда идти, зачем. У меня было все, что есть не у всех брошенных детей — дом, родители. Но они уже прочитали записку, уже свыклись с потерей. Как страшно пятилетнему ребенку внезапно остаться одному. Это очень страшно.

Я сел на скамейку с нацарапанными Лидиными формулами и зарыдал, а за плачем не услышал чьи-то шаги.

— Эй, братан! — раздалось рядом, — Что стряслось?

Я оглянулся и увидел группу пьяных подростков. Один из них жил в соседнем подъезде, и его не очень-то любили все жильцы. Он присмотрелся ко мне и улыбнулся:

— Ванька! Ты, что ли?

Я смотрел на него сквозь слезы и продолжал реветь.

— Ну, тихо, тихо, — он сел рядом, — ты где потерялся? Тебя обыскались уже! Ну, вы даете! Леська на меня сегодня напала, идиотка малолетняя. С Лидкой что-то случилось. Не знаю, куда-то полезла, что ли. Ты теперь. Мать дважды всех оббегала. Что с вами случилось, дети? Проще надо жить, проще! Не так, как я живу, но проще!

С вестью о Лиде у меня внутри зашевелилось что-то холодное, но тут же пропало. Я уже просто хотел домой.

Парень обратился к своим друзьям:

— Вы пока идите, я соседа только отведу. Пошли, сосед.

Он положил руку мне на плечо, и под его шепелявые, из-за выбитого зуба, рассуждения о превратности судьбы, мы пошагали к моему подъезду, в одном окне которого все еще горел свет.

Ульяна

Разница между сестрами была большой. Младшей, Ульяне, было пять. Старшая, Милана, уже водила машину по купленным правам. Такое бывает, когда семья может себе позволить каждый год отдыхать на Островах, а детские прихоти удовлетворяются без разбора. Ну любит отец своих дочерей, что тут можно поделать.

С младшей все понятно. Она жизнью довольна, а капризничать еще не научилась. Одета, как полагается, игрушек больше, чем необходимо. С такой заботой занимается своими куклами, невольно залюбуешься на невинное дитя.

А вот старшая… Ну, тут надо сделать скидку на подростковый возраст. Сейчас детям нужны гаджеты, тачки, шмотки — все новое и все дорогое. Даже так — самое новое и очень дорогое. А иначе статус среди друзей упадет и жизнь потеряет смысл. Учиться не хочет, мечтала стать блогером.

— Ради бога, — сказал отец, — вперед! Я в этом ничегошеньки не понимаю. Давай сама, действуй.

Не осилила.

— Есть мечта, стремись к ней! — убеждал ее отец, — Нужен репетитор, пожалуйста! Хочешь танцевать, любая, школа к твоим услугам. Решишь быть психологом-юристом-визажистом, только скажи. Связи, деньги, знакомства — все есть. Но ты же ничего не делаешь.

Милана молча ждет, когда закончатся нравоучения.

— Я с нуля поднялся, — продолжал отец, — сам! Была мечта, я ее реализовал в одиночку. Перед тобой открыты любые двери, ты не можешь приложить минимум усилий. Ладно, выйдешь замуж, будешь сидеть на шее у мужа. Но чем ты хочешь заниматься в жизни? Хобби, увлечения? Кроме как кататься на тачке?

«Кататься на тачке», подумала Милана, «на скорости, больше допустимой».

А Уля продолжала заниматься своими куклами, и краем уха слышать о том, что вытворяла сестра. Милана часто просматривала записи своих гонок, а после по телефону обсуждала с друзьями приключения. Это были — уход от полиции, выезд на тротуар ну и, детский лепет, превышение скорости.

— Смотри, — Уля подошла к Лане и показала куклу, — какую прическу сделала.

— Ого, — кивнула сестра, — клево! Давай, попозже поиграем, хорошо?

Лана вернулась к смартфону, а Уля к своим куклам, укладывала их спать, кормила и одевала.

Нет, она не будет спасать Землю. Она маленькая девочка, а не Божий воин. У нее есть все, что надо. Да, Острова, если сравнивать их с раем, просто гора песка в воде. Это взрослые чуть слюни не пускают от радости, плюхаясь в бассейн и попивая сок из кокосов. Это Лана думает, что знает, что такое скорость. О, какая наивная! Это отец заблуждается, считая себя богатым. Ни капельки он не богат. Настоящее богатство, это не деньги.

Но ее… все устраивает. Пусть другие дети что-то меняют, противопоставляя взрослому миру свой, новый. А наше дело, уж простите, сторона. Нехорошо даже думать о таком, но… Бог ошибается. Дети, даже повзрослев, не смогут тягаться с системой. Она их попросту задавит бесконечной тупостью и тягой к накопительству, высокомерием и чванством, бессердечием и слепотой к очевидному. Мир обречен на погибель и было бы хорошо затопить Землю еще в первый раз, полностью, безжалостно и бескомпромиссно. И резвились бы сейчас дельфины в чистой воде. Без людей было бы лучше. Не так интересно, но лучше.

А она… Она должна стать конструктором-изобретателем. Представляете? Она! Конструктором! Исключено!

Но, все же, Уля кое-что сделает для этого мира. Она вырастет, станет, например, бухгалтером и, самое главное, родит парочку детишек и воспитает их хорошими людьми. Уж ее-то дочь после выпускного не будет пьяной валяться на газоне с задранным платьем. Какой позор, нет, не школьнице. Родителям! Да и Лана, честно говоря, не та надежда для отца, о которой он мечтал. Именно по этому Уля так нянчится с куклами — учиться быть хорошей мамой. А если дети все же смогут отстоять Землю… Почему бы и нет. Но без нее, пожалуйста.

Но всегда что-то врывается в человеческую жизнь. Какое-то событие, что заставляет действовать, перечеркивая старые планы.

— Вы посмотрите-ка, — сказал отец за обедом и повернул ноутбук к дочерям, — что творится.

— Ого!

Милана удивленно подняла брови. Ульяна от увиденного открыла рот, а сердце взволнованно застучало.

Ночью кто-то проник в приезжий зоопарк и выпустил животных. Камеры зафиксировали маленького человека. Сначала он перелез через ограждение, через некоторое время, обезвредив охрану, покопался с замком главных ворот. Потом раздался небольшой взрыв, больше похожий на вспышку и створки ворот разошлись в стороны. И в завершении звери покинули территорию зоопарка, в котором, по всей видимости, им не особо хорошо жилось. Особенно порадовал слон, оставивший на прощанье огромную «кучу».

— Однако! — произнес отец, — Это карлик, что ли?

— Ну не ребенок же, — сказала Лана уверенно.

Уля поспешила в свою комнату, где принялась ходить из угла в угол, периодически в ярости разбрасывая кукол в разные стороны.

— Так не честно! — зло прошептала она, оторвав Барби голову, — Не хочу!

Потом схватила китайскую фарфоровую куклу и с размаху опустила на некогда любимый кукольный домик. Сломалось все, и домик и игрушка.

Услышав шум, в комнату заглянула Лана.

— Ты чего? — спросила она, в ужасе смотря на беспорядок.

— Вон!!! — заорала Уля.

Хлопнула дверь.

— Что с ней? — послышался озабоченный голос отца.

— Все нормально, переволновалась из-за этого видео. Пусть побудет одна.

Уля села на корточки и схватилась за голову.

— Они уже действуют.

Вечером Уля забралась отцу на колени, отобрала телефон, нажала «отбой».

— Запиши меня в клуб ро-бо-то-тех-ники.

— Куда-куда? — удивился отец.

— В клуб, или в детское… о, господи, об-ще-ство. Или в теле-радио кружок. Самолето-стро-е-ние. Не знаю. Во все сразу. Запиши.

Отец слабо улыбнулся и посмотрел на телефон в руке дочери. У той были серьезные намерения.

— Тебе только пять лет.

— Заплати и меня примут с радостью.

Заиграл телефон.

— Дай сюда.

— Запиши меня в клуб, — Уля нажала «отбой».

— Вырастишь, обязательно запишу. Дай сюда.

Отец начал сердится, но время действовать уже наступило, а Уля чувствовала себя предательницей по отношению к другим детям. И тут…

— Не запишешь, потеряешь еще одну дочь.

Это было сказано так сильно, что у Ланы из рук выпал смартфон, а звонок телефона не сразу привел отца в чувство.

— Л-ладно, — тихо сказал он, виновато посмотрев на Лану, — я посмотрю, что в городе имеется.

— И мне надо купить эти… кон-струк-торы, — добавила Уля и вернула телефон.

— Какие конструкторы?

— Раз-вив… Ох! Ва-ю-щи-е.

После чего легко спрыгнула с колен отца и, проходя мимо ошарашенной сестры, бросила:

— Неудачница.

Чтобы окончательно не шокировать отца и отложить произношение сложных слов по слогам, Уля промолчала про графические редакторы для чертежей, инструменты, и подписку на все-все-все научно-технические журналы. Ах, да! И ноутбук, для беседы с такими же, как она, детьми. Это она закажет чуть позже и постепенно, а отец ни в чем не откажет.

Вскоре ее куклы оказались во дворе. Они заняли все скамейки и заполнили песочницу. Может, это поможет соседским девочкам стать хорошими мамами. Все может быть.

Вячеслав

Гости ушли, и на кухне наконец-то стало тихо. Нет смысла туда заходить, чтобы разведать обстановку. Мама, сложив руки, спит сидя за столом. Папа валяется на полу, и если он опять не разбил голову, ударившись о холодильник, это будет чудом. Ну а самое главное, еды дома нет. Скоро родители проснуться и все пойдет по новой. А пока младший брат и пацан, неизвестно каким гостем приведенный и оставленный на неопределенное время, бросились в зал смотреть телевизор. Слава глянул в окно на соседский дом. Там, в чистых уютных квартирах живые люди. Они любят свои семьи, заботятся друг о друге. У них совместный ужин и поход в кино по выходным. А здесь? Если и есть на свете живые мертвецы, то это его родители. Потому что так бесполезно убивать время, отпущенное на самореализацию, может только человек с мертвой душой. И этих людей ему надо спасать от потопа? Бог — хороший шутник, он и разыграть может, но это задание больше похоже на абсурд. Да пусть все зальет, не жалко. В мире без людей дети не будут голодать.

Слава тихо зашел на кухню. Ну, конечно. Другой картины не приходиться ожидать. Воздух пропитан табаком, мочой и блевотными массами. Стекло форточки разбито, осколки до сих пор лежат неубранными на подоконнике, на улице ‒30, а наспех приколоченный кусок целлофана не особо помогает. У отца разбита голова, у матери синяк под глазом. Интересно, насколько низко может пасть человек, у которого два родных ребенка и еще один приблудный? Родители пьют уже около шести месяцев без перерыва. Они, вообще, помнят, что у них есть дети? Что они сидят дома, в садик не ходят. Соседи не вмешиваются. В садике нехватка свободных мест, никто и не переживает, что дети полгода отсутствуют. В службу опеки никто не позвонил. Три ребенка будто оказались на необитаемом острове.

Два дня назад гости, под стать хозяевам, угостили детей мандаринами. Вчера Славе удалось стащить со стола полбулки хлеба и немного масла. Сегодня осталась только недопитая бутылка. Вот если бы в нее подмешать что-нибудь ядовитое, средство от мышей, например. Или подсыпать толченого стекла. Вычислят. Если перерезать спящим родителям горло, сославшись на разбушевавшихся гостей? Не поверят. Отправят в колонию для трудновоспитуемых детей, вроде, так это называется. Убежать? Куда? За окном декабрь. Засада!

Слава зашел в зал. Младшие (ну пусть теперь будет так) братья смотрели рекламу, в котором милый кот с аппетитом ел свой корм. И тут один их мальчиков сглотнул слюну и, бледный, худой, жалобно посмотрел на Славу, будто говоря — ты же старший, сделай что-нибудь.

Свои дальнейшие действия Слава совершал, как во сне. Он быстрым шагом вернулся на кухню, выдвинул ящик со столовыми приборами, выбрал самый большой нож, подошел к отцу, беспомощному и бесполезному, и занес руку.

— Не надо! — послышалось за спиной.

В коридоре стоял полицейский. Гости, уходя, как всегда, не закрыли дверь. Он подошел к Славе и отобрал нож.

— Одевайся, — он заглянул в зал, — и малышей одень.

Слава продолжал стоять, смотря снизу вверх на трезвого и адекватного взрослого.

— Одевайся давай.

— Нас отправят в детский дом? — тихо спросил Слава.

Полицейский присел на корточки и также тихо ответил:

— Да, но попозже. И это самое лучшее, что было с тобой за последние полгода.

Полгода? Но откуда он знает?

— Там будут еще дети, — полицейский подмигнул, — ну, такие, как ты.

У Славы пересохло в горле.

— Особенные?

— Более чем особенные. Будет Интернет. Тебя Ульяна заждалась.

— Да?

— Ей нужно что-то про обратный воздухопоток.

— Это мои формулы.

— Вот и собирайся. И еще…

Он посмотрел на мальчика так серьезно, что тому стало не по себе от этого взгляда.

— … убийство не выход, и никогда таковым не будет. Что бы ни случилось, не забывай, зачем ты здесь.

Пока полицейский по телефону сообщал ситуацию, Слава одел брата и этого паренька, который, по все видимости, тоже лишился родителей.

— Не хочу, — хныкал брат.

— Там нас будут кормить.

После закинул в большую сумку одежду, пару игрушек, нашел в родительских документах свидетельства о рождении и, самое главное, взял тетрадку с формулами. И все это время что-то стояло комом в горле, что-то мешало дышать. Хотелось плакать, но слез уже просто не осталось.

Максим и Сергей

Мальчики расставили своих солдатиков друг против друга и запаслись камешками. Макс первым бросил свой «снаряд» и промахнулся.

— Так и не поняли, кто вы?

Серега ответил своим броском и первый солдатик противника лег на землю.

— Так тебе! И кто мы?

— Что ваш Иисус сказал о втором пришествии?

— Если кто-то скажет, что он есть спаситель, то он лжец. Примерно так.

— То есть, Иисус не придет на землю, как человек?

— Не знаю, — сказал Серега, — там перевод не всегда правильный. Наверно так.

— Или не как один человек? — улыбнулся Макс.

Серега долго смотрел на противника, потом на поле боя.

— Стрелять будешь?

— А, да! Атас!

Удачное попадание вывело сразу двух бойцов.

— Ха! Получи!

Сергей прицелился, но опустил руку.

— И что ты хотел сказать?

Макс улыбнулся.

— Что вы все, это и есть второе пришествие.

— Бредовая идея, — отмахнулся Серега.

— Но логичная?

— Логичная, да. В таком случае, кто ты? — он бросил камешек, хотя игра уже перестала их интересовать, — Нам не мешаешь, значит, ты не Легион.

— Не-а, не Легион.

— Тогда… Выходит… Да ну, на фиг… Антихрист, что ли?

— Молодец, золотая медаль и шоколадка твои.

У Сереги мурашки побежали по коже, он вздрогнул.

— А три шестерки? Есть?

— Будут у зверя, я ни при делах. Люди все постоянно путают.

Серега скептически осмотрел Макса.

— Не очень-то ты похож на Антихриста.

— Как и ты на Иисуса.

Мальчики засмеялись.

— Вот почему ты все знаешь, — заметил Серега

— Вас много, и каждый специалист в каком-то одном деле. А я, да. Знаю все. И законы юриспруденции и химический состав касситерита.

— И когда тебе сообщили об этом?

— Как и тебе, на день рожденья.

— Наверно, это самый подходящий возраст для откровения.

— Хоть в чем-то наши начальники солидарны.

— Тогда, почему ты, допустим, не убьешь меня.

— Вот уж нет, — Макс энергично помотал головой, — вы должны спасти этот мир.

— Обязательно спасем, только тебе это зачем?

— Это для меня. Я стану богом на Земле, и люди будут мне поклоняться. Здорово?

— Гордыня?

— Она самая, — кивнул Макс, — но ты только представь. Я разрушу все храмы, мечети, синагоги и дацаны. Иконы и статуи помещу в музеи, а вот культовые здания уничтожу. Еще не решил, каким способом, но как вариант — бульдозерами сравняю с Землей. Может пару раз лично приму участие. Люди все равно ничего в вере не смыслят. А колокольный звон вашему Богу не нужен.

— Он нужен людям.

— Рабам ничего не надо, кроме еды и зрелищ.

— Люди никогда не будут рабами.

— Вот если ты меня убьешь, то не будут. Но ты же на такое не пойдешь?

— У меня другая миссия.

Серега был мрачен, и это вызвало у Макса некоторое сочувствие.

— Ну вот смотри. Помнишь, как подросток не уступил место бабушке?

— Помню.

— Не просто не уступил. Он отказался уступать место пожилой женщине. Билет, видите ли, куплен. Да эти люди должны стать рабами. Ну, или захлебнуться в водах Окончательного потопа. Без людей тоже будет неплохо.

— Не захлебнутся.

— Нет, конечно. Вы выполняете свою миссию, я свою. Вот только не могу понять одного, — он взял своего солдатика и задумчиво повертел в руках, — Иисус пришел спасать души людей, так?

— Ну да, — согласился Серега.

— А вы спасаете Землю… Ну, жизни человеческие, но не души. А что может быть дороже души? Что-то тут не срастается.

Пришло время улыбнуться Сереге.

— Мы будем воспитывать своих детей, как подобает.

Он многозначительно замолчал.

— Так — так — та-а-ак, — задумался Макс, — потом ваши дети вырастут и родят своих детей.

— Воспитывая их в благопристойности и в уважении к ближним.

— И так далее, — понимающе кивнул Макс, — и бабушки будут сидеть на удобных сидениях, с улыбкой смотреть в окно, а рай переполниться праведниками?

— И тем самым человечество спасется не только физически. Ты же сам сказал, что мы, это второе пришествие.

— Интересная версия, — кивнул Макс, — но ничего не получится.

— Почему это?

— Я понял, зачем нужен Легион. Раньше думал, что он будет только мешать. Но нет.

— И зачем?

— Что бы сократить вашу численность до возможного спасения Земли, и истребить после. Это они сейчас мелкие хулиганы. А потом-то станут убийцами, причем профессиональными. Вашему брату не поздоровится.

Слышали бы этот разговор взрослые.

— Не выйдет, — покачал головой Серега.

— Почему?

— Не скажу.

— Ну скажи. Ангелы помогут?

— Не-а.

— Тогда, я тебя убью!

— Ага, и спасай сам эту Землю. Ты же умный, и в одиночку справишься. А Легион твой — фуфло.

Никто никого не собирается убивать. Пацаны просто дурачатся.

— Максим, Сережа! — послышался женский голос, — Домой!

— Идем, мам!

И мальчики, такие похожие снаружи и разные внутри, побросав подаренных на день рождения солдатиков в коробку, наперегонки побежали домой.

Анастасия

— Она знает! — плакал Степка, показывая пальцем на Настю, — Она помнит!

Два ребенка в одной комнате, это всегда шумно, это постоянный конфликт. В комнату заглянула оторванная от дел сердитая мама:

— Что случилось?

— Она знает! — продолжался крик, полный нестерпимой обиды.

— Настя, что опять?

— Да ничего, мама, — изумилась дочь, — постоянно теряет что-то, а я виновата.

Видя, что маленький Степа близок к истерике, а также к валянию на полу и дерганью ногами, мама взяла сына на руки и села в кресло.

— Так, Степа, — начала она, — давай, спокойно объясни мне, что случилось?

Степка сжал губы, как сжимают маленькие дети от обиды, а глаза, еще не видевшие в этой жизни никакого зла, были полны чистых искренних слез.

— Она помнит про Бога, — сообщил он, по-детски коверкая слова, и уткнулся в мамино плечо, — а я нет.

— Что ты ему опять наговорила?

— Ничего.

— Ну, что ты ему мозги пудришь? Маленький он еще, что бы знать про Бога.

— Ну-ну.

— Что?

— Ничего.

Мама гладила маленькое чадо по голове, укоризненно смотря на дочь. Та развела руками. От ласки Степка уснул, его тельце расслабилось, того и гляди упадет на пол, ослабь мама объятия. Еще всхлипывающий, он был уложен в кроватку. В квартире воцарилась такая редкая, но желанная в любое время, тишина.

— Есть, что сказать? — спросила мама.

— Нет, — ответила Настя, глядя, как закрывается дверь в комнату.

— Потише играй, — послышалось напоследок.

Она знает, она помнит…

Она слишком много знает, чтобы рассказывать, и очень много помнит, чтобы делиться этим.

Степке почти два года, и то, что он помнил с рождения, уже забывается. Он забывает то место, откуда прибыл на Землю. Забывает, как выглядят ангелы, и не смотрите картины Ренессанса, они для наивных взрослых. А самое главное, он забывает Бога. Что-то еще остается в воспоминаниях, но оно тает также незаметно, как апрельский снег. Это как иметь пазлы из 800 деталей, и с каждым новым днем один кусочек теряется безвозвратно. Два года, это 730 дней. 800—730=70. Простая математика.

Около 70 «деталей» осталось у Степки. Это только призрачные контуры, всего лишь намеки, из которых не соберешь целой картины. Завтра он будет помнить еще меньше. Поэтому и злиться на сестру, которая, в общем-то, не виновата.

Настя, другое дело. Она помнит все и знает, что ожидает человечество в будущем. И не сказать, что эти знания ее радуют. Но есть миссия и ее надо выполнять. Не ради себя, а ради своих детей и внуков, если уж нынешним родителям на детей просто плевать.

Степка проснулся, имея в памяти уже 69 «деталей». Этого еще хватало, чтобы продолжать предъявлять претензии, лежа в кроватке и смотря снизу вверх на сестру.

— Ты помнишь, — укорил он с детским произношением, которое поймут только близкие.

— А ты забудь его совсем, — сказала тихо Настя, гладя малыша по голове, — забудь про настоящего Бога. Когда вырастешь, ты захочешь попасть в рай, а я хочу вернуться. Хочу сбросить с себя это неповоротливое кошмарное тело и летать, как летала раньше, без этих ненужных доспехов. Когда ты вырастешь и будешь отдыхать на каком-нибудь Лазурном берегу, для тебя это будет верхом наслаждения, а для меня лишь жалкой имитацией рая, не имеющая ничего общего с нашим домом. Ты вырастешь и сможешь стать счастливым, а я — никогда. Поэтому, забудь настоящего Бога, чтобы не страдать от одиночества. Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

Степа ничего не понимал из слов Насти, но он слышал интонацию голоса и верил ей.

Мама, заинтересованная затянувшейся тишиной, заглянула в детскую. Настя со Степкой сидели в кресле, благо их маленькие тела могли это позволить. Настя читала брату «Колобка».

Просто наизусть пересказывает содержание сказки, подумала мама, довольная инициативой дочки. Но тут она присмотрелась к глазам Насти, внимательно бегающим по строчкам. Или нет?

Настя оторвалась от книги и посмотрела на маму. Ох уж, этот взгляд, тяжелый и осуждающий, будто она, мама, в чем-то провинилась.

Степка, не слыша голос сестры, тут же соскучился и потянул книжку к себе, рискуя порвать страницы. Настя продолжила… читать.

Забегая на несколько лет вперед, хочу рассказать, о чем промолчал Серега в разговоре с Максом.

Легион обещал стать серьезной проблемой для хороших детей. Они, плохие дети, не скрывались, не ждали своего часа. Провокации, угрозы, побои начались уже в раннем возрасте. Да, в потасовках побеждал сильнейший. Но у Легиона была своя четко ориентированная цель.

И хорошие дети сделали то, о чем не додумался даже Бог. Они взялись за воспитание своих младших братьев и сестер, соседских детей, кто вызывал доверие, и одногруппников из детсада.

Ни в чем не полагаясь на взрослых, они сказками, книжками и личным примером указывали детям на моральные ориентиры, воспитывали честность, отзывчивость и сострадание. Да, звучит высокомерно, пафосно, и даже наивно, но уже в школьные годы Легион был разбит подчистую. Будь ты трижды грозой школы, но когда против тебя выходят несколько одноклассников и потягиваются ребята из соседних классов, а ты, беспомощный и растерянный, взят в кольцо, тут начинаешь сомневаться в успехе своей миссии.

Хороших людей гораздо больше, но плохие лучше организованы, так? Эта ошибка была исправлена. Легион рассеялся, встретив крепко сплоченную противостоящую им силу, смешался с человечеством и прекратил существование.

Учитесь, взрослые!

Олеся и Виктор

В тот день они много молчали. Просто сидели рядом и смотрели, как другие ребята занимаются своими детскими играми и не замечают отсутствие Платона. А он не заболел, нет. Его даже не отправили в сумасшедший дом, о чем пророчествовала Леся. Платон погиб. Об этом говорил приход заведующей после праздничных выходных и ее разговор с Антониной Ивановной. Воспитательница побледнела, закрыла ладонью рот и посмотрела на Лесю с Витей. Те сидели на своем любимом месте, вдвоем, как всегда о чем-то беседовали, и тут же все поняли. Какое-то время они обменивались взглядами, взрослые и дети.

Перед обедом Леся взялась за свою любимую тему.

— Они его убили. Взрослые! — пояснила она, — Взрослые убили Платона.

— Может, он сам? — предположил Витя.

— Сам он не мог, он обещал. А даже если и так, разве взрослые здесь не при чем?

— Им не понравился стих, — вспомнил Витя.

— Да стих-то тут причем? Тут и без него… — она вздохнула, — Взрослые все портят, все губят. Если ты не такой, как они хотят, ты им враг. Им надо, что бы ребенок подчинялся, чтобы залез на стул и читал дурацкие стишки. А Платон, он не такой, он поэт. Он выше всех этих «Идет бычок, качается»! Он должен был читать свои произведения на сцене, а люди ему аплодировать стоя. Но взрослые так низко пали, что любой возвышенный стих вызывает у них отвращение. И они его убили!

Она всхлипнула и сжала кулачки.

— Ненавижу их всех!

Няня ушла за обедом. А потом будет сон-час. Но два ребенка не смогут уснуть. Они будут вспоминать своего товарища по оружию, которого у них отняли.

— А разве ты не любишь своих родителей? — спросил Витя.

Леся пожала плечами.

— Не знаю. Они дали мне только тело, которое даже не долговечно.

— Но они же тебя любят?

— Любят, и что теперь? На колени перед ними пасть? Я не просила меня рожать.

— Они тоже не просили, — сказал Витя, — и их родители не просили. И Адам с Евой. Никто не просил, но мы здесь. Значит, все это не просто так.

— Может быть, но я в их любви не нуждаюсь, — отрезала Леся.

— А если они нуждаются в твоей?

— Знаешь, когда мне на день рожденья сказали про все это, я пошла погулять с собакой вокруг дома. Хотела все обдумать, наметить какие-нибудь планы. Даже гордилась, что меня выбрали… И тут я увидела этот мусор, бутылки… ну и прочее. Я соседа чуть не убила! И убила бы, если б не устала. И вот тогда мне открылась сущность этих взрослых — свинство, зависть, неуважение, озлобленность! Нам Бог подарил такую замечательную планету, а они! О какой любви может идти речь, если они такие…

— Тогда зачем ты готовишься спасать мир, — перебил Витя, — если никого не любишь?

— Бог сказал спасать, значит, буду спасать.

— А Бог хочет, чтобы ты это сделала ради Него или ради человечества?

Леся задумалась.

— Если взрослые такие глупые, значит надо им помочь, а не ненавидеть. А иначе, ты просто делаешь Богу одолжение.

Впервые Леся не перебивала, не доказывала свою правоту. Только слушала.

— Мы не только последняя надежда человечества. Мы последняя надежда Бога, чтобы он не разочаровался в людях окончательно. Если он пожалеет, что так кропотливо и с такой любовью создавал Вселенную, Землю, людей, и все это было зря, выходит, что Он не Абсолют.

— Что ты такое говоришь? — ужаснулась Леся, — Это от лукавого!

— Это простая логика, — спокойно ответил Витя, — а если Бог любит людей и терпит, что до сих пор всех не испепелил, значит, будь так добра, полюби и ты. Иначе вся наша миссия не имеет никакого смысла.

Вернулась няня с кастрюлей. Беседу пора заканчивать.

— Если он так любит людей… Я просто не могу понять! Тогда зачем был нужен первый потоп?

— А кто сказал, что Богом быть легко? У него свой тернистый путь.

Леся чуть улыбнулась и с уважением посмотрела на Витю.

— Если и дальше будешь таким умным, мне придется жениться на тебе.

— Выйти замуж, — поправил Витя.

— А, ну да! Замуж!

Они рассмеялись. Рассмеялись впервые с их первых посиделок. Антонина Ивановна, няня, дети, все посмотрели с любопытством в их сторону.

Потом был почти нетронутый обед. Затем сон-час с тяжелыми беспокойными мыслями.

И уже вечером, когда за Лесей пришли, та подбежала и как-то неловко, но все же обняла маму, чего раньше не было никогда.

Сорок семь лет, отсчет пошел!

P.S.

— Опять пришел? — спросила женщина мальчика, открыв дверь, — Рано ей еще гостей принимать. Болеет.

— Мне очень надо, — продолжал настаивать мальчик, — я ее друг. Я ей яблоки принес.

— Да нет у нее друзей, говорю еще раз.

— Давайте спросим у нее.

Женщина вздохнула.

— Только хорошее воспитание не позволяет мне хлопнуть дверью перед ребенком.

— Просто спросите ее.

— Сейчас ее нельзя беспокоить.

— А вы тихо.

— Твою же ж!

Женщина осторожно, очень осторожно, подошла к детской и приоткрыла дверь. Мальчик быстро прошел в прихожую.

— Доча. Доооча.

Из кухни выглянула бабушка, строго посмотрела на визитера и скрылась обратно.

— Ну вот видишь, — сказала женщина и мягко добавила, — она сейчас очень занята.

— Можно я попробую?

— Нет! Ни в коем случае! Иди домой.

— Я знаю, почему она это сделала, — вдруг сообщил мальчик, — и про бабушку в частности!

— Что?

— Она мне сказала! Сама!

— Ну-ка, — женщина подошла к нему, — пошел вон!

— Дайте мне с ней поговорить, и если ничего не получится, вы меня никогда здесь не увидите.

— Пусть уходит, — донеслось из кухни.

— Ей сейчас плохо, понимаешь? — почти заплакала женщина, — Ей больно!

— Так помогите ей снять эту боль! Я просто поговорю!

— Иди! — сдалась женщина и отступила в сторону, — Но если вы во дворе будете потом над ней смеяться…

— Глупостей не говорите.

Мальчик быстро проскользнул в детскую.

На девочку было больно смотреть. Не буду описывать ее состояние, боль, отчаяние. Ей чудовищно тяжело. Но у нее есть нечто такое, что помогает справиться с недугом. И это не лекарства, которые она принимает в строгом режиме.

— Привет, — тихо сказал мальчик, пытаясь не выглядеть напуганным.

Девочка, полусидящая в постели, бросила на него отрешенный взгляд, чуть задержала…

— Чего тебе?

…и вернулась к своей тетрадке.

— Вот, пришел навестить.

Девочка продолжала что-то усердно писать, уходя с головой в свой мир, полный магических знаков и символов.

— Мне тебя не хватает.

Было не слышно, но чувствовалось, как за дверью напряглась мама, готовая за шкирку вытащить неудачливого визитера.

— Очень.

Девочка оторвалась от тетрадки, хмуро посмотрела на него… и вдруг улыбнулась. Она замахала руками, как бы говоря «Погоди-погоди! Сейчас вспомню!».

— Вот! Хау ду ю ду?

И рассмеялась, при этом морщась от боли.

— Дважды два четыре, — улыбнулся мальчик.

Девочка похлопала по краю кровати.

— Ну, что ты там мне принес?

Примечания

1

Имею мнение, хрен оспоришь, от английского IMHO — по моему скромному мнению. Интернет-жаргон.

Content

Отсчёт пошел!
Игорь Фёдоров

Ловец мечты-2

У вас товар, у нас купец

Подвальный

Make love, not ware

Не обижайте ангела

На краю Земли

Первый выбор

Музыка хорошая и не очень

Ледяные шахматы

Похищенная

Муза

Последняя надежда (самая последняя)

Взрослый

Олеся

Тимур

Лида

Виктор

Александр

Антон

Игорь

Платон

Иван

Ульяна

Вячеслав

Максим и Сергей

Анастасия

Олеся и Виктор

P.S.

Примечания