Ольга Птицева

ТОЖЕСТЬ

Сборник рассказов

Бабариха

Бабарихой прозвала ее Лерка. Как-то легко так вышло — ба-ба-Ри-та-Ба-ба-ри-ха. Сама Лерка от горшка два вершка, зато стихами шпарила, только так. По вечерам вытягивалась в струнку и начинала с самой первой строчки:

Три девицы под окном,

Пряли поздно вечерком.

А когда доходила до главного злодеяния, то звонкий голосок ее взмывал к потолку хрущевки, задевал люстру, покачивал пыльный хрусталь.

А ткачиха с поварихой,

С сватьей бабой Бабарихой,

Извести ее хотят,

Делала трагическую паузу и начинала хохотать.

— Это про тебя! Про тебя!

В ответ Бабариха ворчала недовольно, мол, дурь это все, но в груди у нее становилось тепло-тепло, и дрожало что-то, и даже хотелось плакать.

Леру к ней привезли на лето. Тамарка передала, как эстафетную палочку.

— Мне в командировку. — И отвела глаза. — Я денег оставлю.

Бабариха сразу поняла, какая там командировка. Видать, про ребенка хахалю не сказала, вот и прячет. Но деньги взяла, и Лерку тоже.

Жили они хорошо, внучка оказалась бойкой. Как побежит, только пятки сверкают. Друзей нашла тут же, охламонов всяких, носилась с ними с утра до вечера, домой забегала, жадно пила из чайника, и обратно.

— Мы шалаш строим! — кричала в дверях.

Или.

— Кошка котят родила!

Или.

— Мяч продырявился, надо клеить!

Бабариха ее не слушала. Терла клеенку на кухонном колченогом столе, до скрипа терла, чтобы ни пылинки, ни жиринки не осталось. Но то и дело поглядывала во двор, где там попрыгунья ее, где стрекоза? А вечером, когда спадала жара, а в кустах поднимался стрекот цикад, они садились рядом и ели черешню, пока Лера не засыпала, привалившись к бабкиному боку. Бабариха ждала этого целый день, замирала, слушала, как дышит рядом живое и теплое, и сама становилась такой — живой и теплой.

Тамарка вернулась в конце августа. Загоревшая, худая, с тревожным блеском в глазах. Наскоро обняла дочку, оглядела дом:

— Ну и чистота у тебя, мать, нежилая какая-то… Как в морге. — Повернулась к Лере. — Собирайся давай, машина ждет.

Лерка пискнула, схватила Бабариху за руку, замотала головой — тонкие косички с цветными резинками на концах тут же растрепались.

— Не хочу…

— Собирайся, кому говорят!

Лера спрятала лицо в складках бабкиного халата, даже въевшийся запах прогорклого масла не отпугнул. Так и стояла, подрагивая, пока Тамарка швыряла ее вещички в сумку, все эти платьица, футболки линялые, даже пижаму с пятнами от черешни — не успели застирать. Бабариха молчала. Весь август она ждала, что их хорошая жизнь закончится. Вспоминала, как росла Тамарка — колючая, как репей, жгучая, как крапива под забором. Смотрела на внучку, никак понять не могла, откуда тепла в ней столько, где хранится оно в костлявом Леркином теле? И вздрагивала от шагов на лестнице, кидалась к окну, когда во двор заезжала машина. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так в понедельник. Лето закончилось, Лерке в школу пора.

— Пущай едет, — уговаривала себя Бабариха. — Я тут ничего, обвыкну.

А когда Тамарка и правда приехала, то Бабариха обмерла вся. Ни слова не сказала. Лера все цеплялась за халат, волосы липли к мокрым щекам. Тамарка тянула ее к двери, что-то приговаривала сквозь зубы.

У Бабарихи в ушах стоял такой гул, будто стиралка старая простынь отжимает, но крик, разорвавший пыльную тишину крохотной прихожей, она услышала.

— Бабариха! — закричала Лера, рванула по коридору, обхватила тонкими ручками.

Тамарка вытолкала дочь за порог, подняла сумку.

— Как доберемся — позвоню.

Может, и правда позвонила. Бабариха так и не вспомнила. Заперла дверь, доковыляла к дивану, рухнула и провалилась в темноту. А проснулась уже сломанной. Важная деталь надломилась в ней, ни исправить, ни заменить. Может, потому и потянуло ее к мусору, богу-богово, кесарю-кесарево, а ей, как заведено, — Бабарихово.

…К бакам она шла после обеда. Брала авоську, брала костыль — вместе с чем-то важным в ней и ноги поломались, отказывались ходить, и ковыляла на соседнюю улицу, к новостройкам.

— Барчуки, — ругалась себе под нос Бабариха. — Вон какая простыня хорошая, а они в мусор! Это я зашью, тут застираю! Лерка приедет, постелю.

Чашка без ручки, сама синенькая, а цыпленок на боку желтенький? Так Лерка цыплят любит, чего не взять? Или подушка, чем не хороша? Сигаретой прожженная? Заплатку можно поставить! Лерка держать будет, а она, Бабариха, шить. Так авоськи и набирались. Растрепанные книги, чтобы Лерка читала, медведь без лапы, чтобы жалела, вазочка для сирени, вечно ведь оборвет полкуста, а ставить некуда.

Авоськи Бабариха тащила дворами. Все боялась, что спросит кто-нибудь, мол, куда это ваша Лера подевалась? А она возьмет и расплачется. Или упадет замертво. Изъян оголится, сломанная деталь выскочит из груди, расколется об асфальт. Лучше уж никого не видеть, молчать себе, перебирать все эти книжки-подушки, представлять, как обрадуется им Лера.

Когда зачастили холодные дожди, Бабариха переобулась в найденные калоши, натянула поверх халата потертый тулуп — большой ей, с чужого плеча, зато почти целый, один только клок вырван из рукава, но привычкам своим не изменила. Шла на помойку дворами, вопросов ей никто не задавал, но охламоны местные совсем измучили. Швыряли камнями, вопили в след:

— Бомжиха!

— Не бомжиха, а Бабариха, — хотелось ответить им, но язык не слушался.

Пахло от нее тяжело, руки покрылись цыпками, под ногтями грязь. Так ведь некогда мыться, скоро Лерка приедет, надо ей подарочков натаскать. Только не хворать бы, а то ноги совсем не идут, грудь давит, дышится через силу. Это все деталь проклятая жить не дает. Но Лерка приедет, и хорошо все будет. Хорошо.

Почтальон Бабариху обходил за три дома, прятал пухлую сумку, озирался испуганно и спешил перейти дорогу. Бабариха знала крепко, что там, среди подписных газет, чужих писем и весточек, обязательно лежит особенная — ее. Представляла, как расползается по цветной стороне открытки россыпь ромашек, а на другой старательным детским почерком выведено что-то важное, теплое и живое. Что-то, могущее починить деталь. Надо только догнать почтальона, потребовать свое. Да ноги не идут, как догонишь?

Куклу в ситцевом платье Бабариха нашла зимой. Кто-то посадил ее на крышку бака, чтобы собаки не погрызли. С собаками Бабариха дружила, делилась просроченной колбасой, гладила по мохнатым спинам. Куклу они не тронули. Почуяли, паршивцы, что не кукла это вовсе — Лерка. Даже косички те же — две, а на кончиках цветные резинки. Сейчас вытянется в струнку и начнет читать про остров Буян.

Бабариха схватила ее, засунула под тулуп, прижала к груди. Холодная! Бросила авоську на снег, распугала собак, понеслась, не разбирая дороги. А губы сами собой:

Родила царица в ночь,

не то сына, не то дочь,

Лерка под тулупом начала согреваться. Бабариха забежала домой, споткнулась о коробку с гнилым тряпьём, отшвырнула дырявую кастрюлю, попала в стопку прошлогодних газет, и они посыпались на пол, будто мертвые птицы с перебитыми крыльями. Но какое дело до них теперь, когда Лерка приехала? Только бы черешню найти, и совсем хорошо будет. Бабариха повалилась на диван, прикрыла собой пластмассовое тельце и начала шептать:

Кабы я была царица, —

Говорит одна девица,

То на весь крещеный мир

Приготовила б я пир.

Темнота укрывала их надежней чужого тулупа, пахло черешней и ранним августом. Лерка дышала под боком, живая и теплая, стрекотали цикады. А когда пир закончился, и царь Салтан отпустил всех домой, то Бабариха вздохнула последний раз и тоже себя отпустила.

Тожесть

Звонок вворачивается в сознание, пробивает застывшую корку, вгрызается в живое. Я открываю глаза. В комнате тускло, но светло. Так бывает, когда свет проходит сквозь серую пленку туч, по ходу движения теряя яркость. Значит, еще день. Не позже четырех. Поворачиваю голову, в шее скрипит, тупая боль поднимается от холки к своду черепа. Щупаю под собой. Где-то должен быть телефон. В нем время. Вот так задремлешь днем, проспишь час, а по ощущению — года три, не меньше. Да где же, мать его, телефон?

Поднимаюсь рывком. Комната медленно уходит по дуге вправо, а диван, и я вместе с ним, влево. В глазах двоится. Я трясу головой. Не помогает. Раздается еще один звонок. Короткий. Тревожный. И еще. И еще. Кого там принесло, Господи? В такое-то время. Кстати, в какое? Под непрерывную трель звонка ощупываю диван — складки, крошки, катышки. Телефона нет. На зарядке, успокаиваю себя, и все-таки поднимаюсь.

Ноги сходу попадают в тапочки. Широкие, истоптанные, мерзко влажные внутри. Пока я иду, неловко шаркая, звонок захлебывается негодованием. Воцаряется короткая тишина, и в дверь начинают барабанить.

— Откройте! Откройте! Вы там? Откройте!

Пытаюсь идти быстрее, но шаги даются тяжело. Мышцы ноют, будто я весь прошлый вечер простояла в планке. Или отплясывала в баре до утра, что куда вероятнее. Точно! Бар. Вот почему все так тускло, муторно и тяжело. Бар. Перебрала лишнего и ничегошеньки теперь не помню.

— Откройте! Откройте!

— Сейчас! Иду! — кричу я и сама пугаюсь голоса.

В глубине прихожей темно, свет из комнаты глохнет еще в коридоре, и я долго копаюсь с замком, пальцы не хотят вспоминать, как он работает, куда нажать, где повернуть. Дверь открывается с надсадным скрипом.

— Уже подумала, случилось чего… — говорит кто-то смутно знакомый. — Я зайду?

Отхожу в сторону, чтобы пропустить. Чужой запах щекочет ноздри — мокрая улица и тяжелый парфюм, что-то церковное, связанное, но забытое. Гостья проходит в коридор, долго и без смущения смотрит на меня. Сама она расплывается, я смаргиваю, но четче не становится. С облегчением понимаю, что проснулась без линз, и щурюсь, пытаюсь разглядеть так. Молодая женщина, высокая, волосы подстрижены, кончики вровень с мочками без серег, брови подведены ярко, а глаза совсем чуть-чуть.

— Откуда я тебя знаю? — хочется спросить, но не спрашиваю.

Будет странно. Если ей можно приходить, стучать, смотреть, значит мы знакомы крепко. И давно.

— Привет, — говорю я, а голос подводит, кряхтит, как поломанный транзистор.

— Здравствуйте, — уголки ее губ нервно подрагивают. — Как вы? Ничего?

— Ничего.

— Как самочувствие?

Замираю. Странный вопрос, заданный странно. Напряжено заданный. Нехорошо. Вот же черт. В животе скручивается узел. И я понимаю, что мне страшно стоять тут в дурацких тапочках на босу ногу и отвечать на ее вопросы. Страшно. И холодно.

— Ты зачем ко мне?..

— Ну как же? Проведать. Четверг.

Она стягивает куртку, скидывает ботинки, идет к ванной. Там вспыхивает свет, шумит вода. А я продолжаю стоять в двери. Мир продолжает покачиваться и расползаться. Тело продолжает мякнуть и болеть. Тапки продолжают быть сырыми и разношенными. Словом, ничего не меняется, кроме деятельного мельтешения чужих шагов по моей квартире.

— Эй, ты! Пошла вон! — крутится на языке, но я молчу.

— Я печенье принесла, — кричит она из кухни. — Будете?

Горло хватает тошнотой, желудок виснет в вакууме.

— Будете? — переспрашивает она с нажимом.

Я хватаюсь рукой за стену и тащусь на кухню. От скрытой угрозы в ее вопросе топорщатся волоски на руках. Я иду очень медленно. В моем теле уменьшилось количество костей, суставы перестали сгибаться, атрофировались связки, одряхлели мышцы. Мне хочется пощупать себя, проверить, все ли месте. Но руки заняты — я держусь за стены узкого коридора. Пальцы скользят по засаленной полоске с обеих сторон. Словно кто-то ходил здесь, ища опоры, много лет. Я точно знаю, что обои новые. Сколько им? Год? Два?

Пока плетусь и вспоминаю, вспоминаю и плетусь, успевает вскипеть чайник. Я вижу только очертания стола, остальное размазано тонким слоем. Опускаюсь на ближайшую табуретку, предварительно нащупав ее перед собой, как слепая. Что я такого выпила вчера? Что приняла, чтобы так крыло?

— Вам с сахаром?

Качаю головой, не надо сахар, не надо, печенье же. Чувствую сдобный дух, тянусь наощупь — жестяная коробочка распахнута, в ней кругляшки, обсыпанные сахаром с каплей джема в центре.

— Курабье, — хватаю одно, подношу к губам, узел в животе набухает, и я не могу откусить долбанное печенье, пока не услышу:

— Угощайтесь, — разрешает она и садится напротив, слишком близко.

Печенье дерет горло, я запиваю его чаем, обжигаю язык, морщусь.

— Не спешите.

И я уже почти готова выплеснуть кипяток ей в лицо. Чашка дрожит в пальцах, пытаюсь разглядеть ее, но ни черта не вижу. Не вижу. Не-ви-жу.

— Вкусно?

Киваю.

— Угадала, значит, — ее голос теплеет. — Все думала, какие вы с мамой любили.

С мамой? С чьей мамой? Моей? Она не любит сладкое. С ее? А кто ее мама? Узел стискивается все крепче.

— Как там погода? — спрашиваю я, кроша кусочек печенья на кусочки поменьше.

— Дожди начались. Ночью заморозки уже.

Меня колотит озноб, ледяные ноги мокнут в тапках, и я послушно киваю, мол, да, заморозки, да, начались.

— А вы сами-то давно уже не выходили?

— Куда?

— Наружу, — слово впечатывается в меня, пригвождает к месту.

— Вчера была, — вру я, размазывая джем по столу.

Она молчит. Сердце успевает дважды тяжело сжаться и разжаться, болезненно ворочаясь в грудине. Узел скрипит кишками, смалывает печень, рвет надпочечники, и адреналин разгоняет густую кровь.

— За погодой не угонишься — оправдываюсь я. — Вчера еще тепло было, я как раз за чаем ходила.

Страх рокочет сразу во всем теле, глушит и слепит, я бы ударила ее, но вспотевшие руки скользят по чашке. Почему мне так страшно? Кто она? Я ее знаю? Она пришла ко мне в дом, значит, я ее знаю. Надо вспомнить. Кто она? Соседка? Мамина крестная? Внучка бабушкиной подруги? Внебрачная дочь отца? Девушка брата? У меня есть брат? А отец? Ну, мама точно есть. Мы любим курабье. Или не с ней? Я вообще люблю курабье? Стоп. Кто она? Вспоминай! Это важно! Кто она? Кто? Ну!

Мир сузился до ее лица. Резкие черты — нос острый, прямой, глаза чуть раскосые, но с широким разрезом, темная радужка. Смотри еще. Щеки впалые, на правой родинка. Видела такую? Вспоминай. Морщит лоб, вон какая линия между бровями. Умыть бы, посмотреть, какая на самом деле. Может, вспомнила бы. Глаза знакомые. Знакомые глаза. Вспомнила теперь? Поняла?

Узел дернулся, от боли перехватило дыхание.

Быть не может. Похожа просто. А родинка? Родинка! Помнишь? Смеялись, что нарисованная. Все парни ее будут. На щееечкеее рооодинкаа, а в глаазаах любовь. Как? Как? Не может?.. Не может же? Ей сколько сейчас? Пять? Не больше. А этой? Сколько этой?

— Все хорошо? — спрашивает она, между бровей горбятся валики морщин, у глаз их целая сеточка, лет тридцать нужно, чтобы так изломать нежную кожицу, загрубеть ее, замучить.

Ерунда какая. Ей не может быть тридцать! Ей пять! Ну, шесть! Не больше. На той неделе я смотрела, как она малюет в цветастой прописи, и подливала вино в бокал той, что ее родила. Красное сухое и пачка курабье к нему. Черт!

Я слабо отталкиваюсь от стола, чашка звенит, но она ловит ее отработанным, взрослым жестом человека, привыкшего убирать за другими. Но я ничего не вижу. Я нафарширована раскалёнными кирпичами, залита тяжелой ртутью, просвечена фатальной дозой гамма-лучей. Меня нет. Я исчезла. Если ей тридцать. Если хоть на секунду поверить, что ей тридцать. То сколько мне? Мир застывает на мудацкой паузе, а я начинаю судорожно подсчитывать. Я начинаю вспо-ми-на-ть.

Как нюхала младенческую макушку и почти хотела себе такую же, но все откладывала и откладывала, приезжала смотреть, как она растет. Мы сидели на кухне. Смеялись оглушительно над всякой чушью. Буквально недавно. Вчера.

— Оставайся на ночь, — упрашивали они.

Обе. Взрослая и маленькая.

— У вас подъем в пять, — отнекивалась я, с трудом попадая в рукав пальто.

Мне хотелось домой, в тишину, в пыль и покой. Добраться, рухнуть на диван и проспать до полудня. Обычный вечер субботы, ничего нового.

— Позвоню.

Прощаясь, я целовала четыре щеки.

— Приходи еще! — кричала мне пухленькая мелочь, выскакивая к лифту. — Еще приходи!

А теперь она, вымахавшая во взрослую бабу, измотанную, как все взрослые бабы, смотрит на меня, морща лоб, и если я еще не сошла с ума, то теперь уже готова, совсем готова, вот прямо сейчас и схожу. Разойдитесь все.

— Все хорошо? — переспрашивает она.

И мне хочется захохотать. Все плохо, милая. Если это ты. Значит, напротив тебя сижу я. Если тебе лет тридцать пять, голубушка, если ты — вот эта загнанная молодая тетка, с морщинами, плохим макияжем и дешевыми шмотками, значит, мне под семьдесят. Но как, скажи мне, как и куда делась прорва времени? Моего времени?

— Аня, — начинаю я. — Анечка…

Что-то в моем голосе меня выдает. Она откидывается назад, табуретка скрипит, мы обе вздрагиваем. От страха зрение становится чуть острее, и я выхватываю из темноты очертания кухни — сколотый край столешницы, съехавшую с петель дверцу шкафчика, покосившийся стеллаж. Плитка покрыта слоем запыленного жира, его капли застыли на стенах, две конфорки совсем заржавели, еще одной вовсе нет, на ее месте зияет провал. Моя кухня. Любимая моя, новенькая. Ни пылинки на тебе, ни жиринки. Что с тобой стало. Что со мной стало?

Аня хватает меня за руку. У нее сильные пальцы. Я помню, какими крохотными и мягонькими они были. Узел в животе ворочается, устраивается там поудобнее. Я заставляю губы растянуться в улыбке.

— Анечка, — говорю я, по-стариковски мелко киваю головой. — У меня все хорошо, ну чего ты? Чего перепугалась?

Соберись, дура ты старая. Улови тон, пойми, что ей нужно. Только не смотри на свои руки. Не смотри на них. Не смей смотреть. Они старые, они очень старые. Кожа потемнела, вены вылезли, костяшки набухли, болят, наверное, когда дождь. Все болит. Понятно теперь, почему. В баре она плясала, как же. Лежала на диване, старая перечница. Подыхала от ревматизма.

— Спала я сегодня тревожно.

Она расслабляет спину, облокачивается на стол, смотрит сочувствующе.

— Вы таблетки пьете?

Неопределенно пожимаю плечами. Знать бы еще от чего таблетки твои.

— А надо. Вы же знаете. Надо, — она поджимает губы. — Мама тоже все не пила и… сами знаете что.

Это ее тоже, осторожное, вкрадчивое, ввернутое на проверку, заставляет узел скрутиться с ослепительную петлю. Я задыхаюсь, сама не понимая, отчего. Стискиваю зубы. Тоже. Я не знаю, что она имеет в виду, но обильно потею от ужаса. В тапках начинает хлюпать. Как часто нужно пугаться, чтобы они оставались влажными изо дня в день. Почему я пугаюсь? Потому ли что тоже не пью таблетки, как Анина мама? Милая моя, сильная моя, могущая совладать с любой бедой мама Ани.

— Я пью, конечно, пью. Не волнуйся.

Врать легко, главное не отводить от нее глаз, чтобы случайно не увидеть свои руки, постаревшие кисти, одряхлевшие запястья, пальцы в старческих пятнах. Если увижу, то заору, и она все поймет. Узнает, что я тоже.

— Расскажи, как твои-то дела? — натужно улыбаюсь я, лишь бы не позволить тишине хлынуть в комнату. — На работе как? Дома?

Аня настороженно смотрит, выискивая приметы пагубной тожести. Но я спокойна и непоколебима. Я — кремень. Я — скала. Я абсолютно нормальна. Одинокая, пожилая женщина. Не старая еще, ну, какие мои годы? Шестьдесят пять? Шесть? Восемь? Ерунда. Если не вспоминать, что вчера мне и сорока не было, то вполне себе хорошие годы. Бархатные, как сезон. Главное на руки не смотри, идиотка. Не смотри на руки. Она же все поймет. Она тут же вычислить, что ты тоже.

Смутно, как через пыльное окно, ко мне начинает пробиваться понимание. Не причины, не смысла — ощущения. Узел в животе — страх. Страх перед ней, пришедшей проверить. Узнать, я уже тоже или нет пока, еще держусь? А если да, что она сделает? Позвонит, куда следует. Самой ничего делать не нужно. Только заметить. Распознать, что началось, сушите весла. Старуха все. Старуха, как они теперь. ТОЖЕ.

Интересно, им раздают брошюры? Социальные буклеты, листовки, справочные памятки, что делать, если ваш старик тоже. Куда звонить, чем отвлекать. Как потом обрабатывать его пыльную берлогу. Нет, это не передается от человека к человеку, механизм куда более сложный. К сожалению, мы пока не можем установить точно, как он запускается. Но фактов прямой передачи не установлено. Пустая предосторожность. Пройтись пару раз. Чистящей жидкостью, санителем. Проветрить. Ничего сложного, просто, так спокойнее.

Главное вовремя распознать, что началось. Что вот эта милая старушка, как все они, тоже. Приносим свои соболезнования, но что вы хотите, возраст. Моей мама было семьдесят, когда она тоже. Ну, сами понимаете, кто-то раньше, кто-то позже. Закономерный процесс. Сходят себе с ума, потихонечку, не верят, что время их прошло. Я же еще молодой, кричат! Не было! Не верю! Где мои годы! Куда вы их дели? Это все вы, чертовы дети, вы забрали их! Вы их забрали? Вы хотели вырасти, вы забыли, что ваша взрослость — это наша старость! Куда вы их дели мое время? Отдайте! Отдайте! Да что рассказывать, со всеми одно и тоже. Да, Анечка?

Молчу. Прячу руки под стол, стискиваю пальцы. Они отвечают ноющей болью. К дождю. Аня смахивает крошки с колен, поднимается. Смотрит внимательно, сканирует, выискивает признаки. Хрен тебе, Анечка. Пусть я и тоже, а хрен. Улыбаюсь ей. Встаю. Ноги подкашиваются, но я держусь.

— Я зайду через неделю, — медленно говорит Аня.

— Да не рвись, я ничего, справляюсь, — получается ненатурально, голос вздрагивает.

— Так надо. Раз в неделю. Надо, вы же знаете.

Знаю, теперь знаю. Прийти, проверить, не пора ли, как остальным, тоже на покой? Не пора. Еще не пора.

По коридору мы идем молча. Я хватаюсь за стены, Аня загребает носками пол. Дурацкая привычка, надо же, так и осталась. Было бы смешно, не будь так жутко. Жутью пропитаны сами стены, наше молчание, скрип ее дутой куртки, и щелчок, с которым она застегивает ботинки.

— Хорошего вечера, — прощается Аня.

Я вижу, как сворачиваются в кольцо кончики ее волос. Когда-то я целовала ее шейку сзади, там пахло молоком. Может быть, это было вчера. Или тридцать лет назад. Или вообще не было. Кто разберет? Если я, как и все, кто был тогда, жил тогда, ходил, думал, ждал, любил, пил вино и закусывал безвкусным курабье, тоже? Если все мы, как один. Все мы. Все. Тоже.

— Я не хотела ее сдавать. Маму… — шепчет Аня, хватаясь за ручку двери. — Но ведь она…

— Тоже?..

— Да, как все остальные. Понимаете? Вот вы еще держитесь… А она нет. Там все признаки на лицо были. А что, если это заразно? Если бы я… Если бы я тоже? У меня сын, он еще маленький. Мне нельзя… Неужели вы раньше не боялись?.. Ну, тех, которые тоже?..

Я молчу. Это проверка. Она сама не понимает этого, но проверка. Проживи я годы, что не прожила, разве вспомнила бы, как уже тогда боялась. Стать, как они. Стать тоже… Тоже старой? Тоже сумасшедшей? Тоже беспомощной? Тоже больной? Тоже доживающей? Как смотрела в грязный пол метро, лишь бы не встретиться с их водянистыми, жалобными глазами. Уступала место, лишь бы не почувствовать запах старого немытого тела. Как испытывала неизбывную вину перед ними. И безотчетное раздражение.

Это вы здорово выдумали, Анечка, прятать тех, кто стал тоже. Ссылать. Упекать. Бог знает, что вы там делаете. Главное не видеть, не знать, не жалеть, не злиться. И ни в коем случае, не становиться такими же. Поколением зарядки от айфона. Не заработавшими пенсию, не заслужившими любви.

— Вы меня осуждаете, — чуть слышно шепчет она, тянет на себя дверь и шагает прочь, пока еще не тоже, но все мы там будем, Анечка, все.

Дверь запирается на два замка и цепочку. Удивляюсь мимоходом, когда это успела повесить ее. У меня было время. Тридцать лет. Теперь я вспоминаю их. Тусклые проблески памяти. Аня росла. Мы взрослели. Жизнь шла своим чередом. Те, кто старел перед нами, умирали. Потом мы тоже начали стареть.

Я возвращаюсь на кухню. Влажное курабье крошится в пальцах. Мои руки обтянуты пергаментом старой кожи, темные пятна на ней, как следы от пролитого кофе. Пока иду к дивану, вспоминаю, как пахла лавандой взбитая пенка рафа в киоске за углом.

Я еще надеюсь вернуть свои тридцать лет. Но они прошли. Сколько лавандового рафа я выпила, сколько коробок курабье залила вином? Кто целовал меня, кто приносил воды, кто звонил, увериться, что я в порядке? Чем полнились эти годы, если я так легко забыла их? И вспомню ли теперь, в ожидании четверга, когда Аня поймет, что я тоже.

Потому что все мы тоже.

Когда-нибудь. Рано или поздно. Но обязательно.

Все мы тоже.

Принесите счет

Катя.

На часах опасливо замигало. 18.32. Катя обтерла рукой зеркало, мельком бросила на себя взгляд и тут же отвела. После обжигающего душа она стала красной и распаренной, глаза блестели лихорадочно, кончики пальцев сморщились, как у старухи. Поливать себя кипятком в первом триместре — та ещё забава, но удержаться Катя не смогла.

Вода била по плечам, отскакивала брызгами, пар окутывал тело, забивался в нос и рот, слепил глаза. Катя хватала воздух, пульс стучал в каждой клеточке тела, и она чувствовала себя защищено. Горячо, душно, щекотно и спокойно. Как нигде больше. Как ни с кем. И пахло здесь ментолом и ромашкой, ванилью и мятой, чем угодно, только не манго. Никакого сраного манго. Никогда.

Будильник, который она притащила с собой в ванну, запиликал в половине седьмого. Катя досчитала до пятидесяти и выключила воду. Стылая тишина ударила по ушам. Катя перелезла через бортик, распаренные ступни обожгло ледяным кафелем, и принялась методично обтирать себя полотенцем.

Она безжалостно скребла по ногам — лодыжки ещё худые, бедра пока упругие; по ягодицам — ни единой ямочки целлюлита; по животу — плоский, да что же ты сволочь такая, плоский? Вверх по набухшей груди, по потемневшим соскам, и дальше — шею, руки, в конце спину, пропустив полотенце через плечо и подмышку.

Катя привыкла считать своё тело, если не идеальным, то близким к тому. Часы в зале, километры, накрученные по дорожкам бассейна. Диета, детокс, массажи и обертывания. Все, чтобы быть ровней. Все, чтобы быть идеальной. А теперь единственное, о чем она могла мечтать, так это разойтись в боках, отрастить огромную грудь, арбузом надуть живот. Лишь бы внешнее наконец подтвердило внутренне. Но куда там. Тело, привыкшее к строгости, не желало набирать вес.

Катя бросила на себя взгляд и отвернулась с отвращением. Потом обтерла лицо тоником, так же не глядя, смазала кремом, и голая вышла в комнату.

Когда-то квартира вызывала в ней неудержимые приступы возбуждения. Стоило только ступить на холодный паркет, вдохнуть запах мужского парфюма — горечь и строгость, табачные нотки, немного дерева, увидеть, как поблескивает в темноте подвешенный на стену велосипед, стоимостью в приличную машину, и тут же хотелось стащить с себя одежду, вышагнуть из упавших на пол трусиков, разбежаться и прыгнуть, точно зная, что сильные руки поймают, притянут, сожмут.

А потом они будут лежать на холодном паркете, обмякшие и потные, как после стремительного кардио, а по телу разольется кристальная пустота. И четверть часа ей не придется держать лицо, отбивать колкости, выдумывать свои, жестко защищая границы. Не потому что ей этого хочется, а потому что он так любит. Потому что у них так заведено.

Они жили под гнетом негласных правил, так в их мире сохранялся тот самый мир. Овсянка на воде на завтрак, быстрый секс, если нет тренировки, работа для головы до обеда, на обед много белка, говорить об успехах, смеяться коротко и зло над неудачами, чужими, разумеется. Про свои ни слова. Свои Катя научилась быстро выплакивать под контрастным душем. Еще быстрее, чем доводить Глеба до короткой, но сильной разрядки, как он любит — молча, без одеяла, но закрыв глаза.

Она всему научилась, все смогла. С первого дня, как увидела его на подготовительных и решила, что он, широкий в плечах, узкий в бедрах, с серьезными глазами цвета графита и какой-то абсолютно детской улыбкой, будет ее. Когда эта улыбка исчезла, Катя не заметила. Спохватилось, но было поздно.

Поздно. Слово ее преследовало. Поздно учиться говорить с человеком, который приходит каждый вечер домой, чтобы утром уйти из дома. Поздно быть ему родной. Поздно искать в нем родного. Поздно узнавать, какой он на самом деле. Поздно рассказывать ему, какая на самом деле она. Даже ребенка рожать ему поздновато уже, не обманывай себя, глупая.

Детей Катя не любила. Чужих еще может быть. Племянников всяких, крестников, соседских карапузов. Когда можно умильно сюсюкать полчаса, а потом бежать домой, выдохнуть в лифте, слава Богу, что это не моя проблема. Катя дорожила своим подтянутым телом и свободой, которую даровала ей бездетность.

Осознание, что свобода эта принадлежит не только ей, но и ему, пришло сразу после свадьбы. Они вернулись с берегов теплого океана загоревшие, но чуть уставшие друг от друга. Держать лицо круглые сутки оказалось утомительно, раздражение разлилось между, запачкало все, даже простыни, которые их никогда не подводили. Катя выдохнула, когда Глеб уехал на работу, плюнув на джетлаг, и совсем не расстроилась, когда позвонил, мол, задержится допоздна. Весь день заказывала новые полотенца и коврики, выбирала шторы в спальню, решала, не передвинуть ли кухонный стол к окну. Глеб приехал, когда она уже спала. Завалился в постель. От него пахло уставшим телом и спелым манго, которые они привезли в подарок ребятам.

— Ты долго, — шепнула она, утыкаясь ему в плечо.

— К Янке заехал, — буркнул он и почти сразу добавил. — Фрукты завез. Испортятся же.

В этой поспешности, в тоне, с которым он начал оправдываться, хотя никогда прежде и не думал, уезжая без предупреждения, забывая про свидания и билеты в кино, скрывалось признание. Катя до утра смотрела в потолок, судорожно соображая. Перед глазами стояла Янка — полноватая в бедрах, растрепанная, с вечно просящим взглядом. Не прогоняйте меня, не обижайте, не смейтесь, я просто постою рядом, будто одна из вас. И ведь они позволяли ей! Пять лет учебы и после. Прощали глупости, несуразности, косяк этот подзаборный на выпускном. Неужели она решилась? Столько времени смотрела издалека, не пробовала даже вступить в борьбу, а тут решилась?

Когда утро хлынуло в спальню через щелки жалюзи, Катя приняла два решения. Шторы будут насыщенно бежевые, почти песочные, тут солнечная сторона, получится красиво. Ну а Янка… Черт с ней, с дурой этой. Даже если что-то вчера случилось, уже наступил новый день. Новый день новой жизни.

Жизнь эта пошла своим чередом. Глеб работал в офисе, Катя — дома. По вечерам они ужинали, по выходным выбирались в центр, летом ездили к морю. Раз в два месяца встречались с друзьями. Катя бросала колкости, холодно улыбалась, выискивая в знакомых чертах мельчайшие изменения. Янка стремительно старела, на ее детское лицо будто накинули тонкую паутину первых морщин, приходилось кивать участливо, когда она говорила о маме. И на похороны поехать тоже пришлось. Костик толстел, пока незаметно, но лет через пять с ним будет кончено. Пузо опустится на ремень, залысины превратятся в лысины. Даже смешно вспоминать, как поперлась к нему однажды, мстить неверному мужу, пьяная до слюней, хорошо вовремя осознала, свела на шутку, уехала домой, а он потом смотрел глазами побитого пса до конца года, дебил. Дениска становился все молчаливее, серее как-то, его было даже жалко. Но лезть в душу не хотелось, мало ли какие там черти? Тут бы со своими разобраться. Они говорили о всякой ерунде, пили, натужно смеялись, в такси Катя прислонялась лбом к холодному стеклу, смотрела на проплывающий мимо город, и ей становилось так тоскливо, что щекотало в горле. До дома она успевала успокоиться. Время шло, жизнь вместе с ним.

А потом у Янки умерла мама. Отмучилась, бедолага, успев выпить последние соки из любимой дочурки. Хоронили ее все вместе, на Янку страшно было смотреть. Но Катя смотрела, сама удивляясь неожиданной злобе, поднимающейся к горлу. Обида, заглушенная за одну бессонную ночь, разгорелась с новой силой. И когда Глеб тащил безвольную Янку к такси после поминок, Катя стояла у края парковки и с упоением смотрела на ее сгорбленную спину, опущенные плечи и стрелку, поехавшую на чулке от щиколотки к колену и дальше, под подол слишком узкой юбки. Язык вязало, будто Катя наелась хурмы, слюна собралась во рту, хотелось сплюнуть ее, но было неловко. Глеб усадил Янку в машину, наскоро поцеловал и поспешил обратно. Он был смущен, может, в первый раз за их долгую жизнь впятером. Сколько наслаждений может доставить минутная сцена, если ждал ее много лет! Катя впитывала картинку, ликуя, и сама боялась себя. Глеб подхватил ее под локоть, в последний момент Катя обернулась, Янка смотрела на них через пыльное стекло такси. Машина тронулась, и Янка исчезла в салоне. Катя сплюнула под ноги. Слюна была вязкой и белесой.

Когда они сделали это еще раз, Катя сразу все поняла. Глеб вернулся домой вовремя, немного помятый, но скорее уставший, чем возбужденный. Они поговорили о чем-то пустом, кажется, что курица пересохла в духовке, но с соусом ничего, пойдет. Катя никак не могла понять, чем это пахнет так странно, совсем не так, как должно пахнуть в самом начале столичной весны.

— У тебя гель для душа новый? — спросила она, когда Глеб улегся рядом, еще влажный, уже сонный.

— Да нет, тот же. — Быстро поцеловал ее в лоб и повернулся к стене. — Давай спать.

Катя сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. И вдруг узнала запах. Манго. Спелое, мягкое, помнящее жаркое солнце и теплый океан. То самое, привезенное в подарок.

Катя глотала злые слезы и все никак не могла заснуть, от бессонницы ее тошнило, утром вырвало. К вечеру сделала тест. Сидела на крае ванны, смотрела на медленно проявляющиеся полоски и думала, что хочет огурцов. Соленых, бочковых, воняющих старыми тряпками. Чтобы их затхлая вонь выбила из носа сладчайший аромат манго и чужого секса.

От таких новостей Глеб стал тихим и покорным. Не спорил, не злился, все больше молчал, но приезжал домой вовремя, сам готовил ужин, смотрел на нее удивленно, будто открывал заново, как напрочь забытый континент. Под его взглядом Кате хотелось разойтись в берегах, зашуметь лесами, заголосить в тысячу голосов райских птиц. Или просто стать безразмерной, отекшей и страшно беременной. Как можно скорее.

И уж тогда встретиться с дурой этой деревенской, с сироткой проклятой, ткнуть носом в надувшийся живот и сплюнуть ей под ноги мучноватой вязкой слюной.

Но Глеб решил, что ехать нужно сегодня. Засуетился, забегал, засобирался в офис до вечера.

— Встретимся там, не дави.

— Только приезжай вовремя, не хочу там одна… с ними…

Глеб кисло поморщился.

— С какими ними, киса? Друзья наши, считай, семья, не ворчи.

Катя промолчала, вытерпела контрольный в лоб, застыла в дверях, наблюдая, как он поправляет галстук. Гибкий, поджарый, вечно немного злой. Раньше эта злость возбуждала ее сильнее холодного паркета квартиры. Теперь она стала еще одним символом слабости, даже пахло от нее сладковато, как от манго. Сразу начинало тошнить.

— Мы же сегодня скажем им?

Глеб застыл, смахнул несуществующую пылинку с пиджака.

— Как хочешь.

Щелкнул замок. И Катя пошла в душ.

Глеб.

Мало что в жизни Глеб любил больше своего кабинета. Четкие границы, отмеренные четырьмя стенами, широкое окно с видом на ухоженный сквер — приятно глазу, а шум не пропустит европакет, холодные тона, темное дерево, широкий монитор, эргономичное ведерко системного блока с надкушенным яблоком. Глеб провел ладонью по столешнице, поправил стопку подписанных бумаг, проверил, в нужных ли местах оставил пометки красным маркером, в нужных, конечно, в нужных, и откинулся на спинку кресла.

Этот момент, когда дела закончены, а в офисе стоит кристальная тишина, обычно подпитывал Глеба острой и холодной силой. Он ощущал себя хозяином не только кабинета, но и всей фирмы, всего здания, целой улицы, этого города, а главное — своей жизни. Это потом приходилось покидать удобное кресло, выходить наружу в эту пыль и гомон, толкаться в пробках, спешить домой, подгоняемый звонками Кати, стремительно набирающей вес, а с ним и право раздражаться, но не раздражать.

Только эти минуты, проведенные в тишине и удовлетворении, принадлежали ему одному. В голове становилось пусто и тихо, каждая мысль находилась на своем месте, заботы растворялись, злость проходила. Глеб вдыхал тишину и выдыхал спокойствие, а потом вставал и ехал домой, почти всесильный, зарядивший внутренний аккумулятор.

Самое важное он решал в тишине кабинета. О слиянии с конкурентом и Катей. С одним — на бумагах, с другой — на самом деле. С конкурентом вышло на удивление хорошо, с Катей — как-то никак. Из колкой красотки она превратилась в унылую и вялую бабу с ворохом придирок и тупеющих острот.

Глеб все понял за две недели у теплого океана, почти взвыл, чувствуя, как горит в паспорте свежая печать, заметался, чуть не утонул, а приехав в Москву тут же рванул к Янке — жаловаться. С ней всегда было спокойно и тепло. Не-нап-ряж-но.

Он вывалил на кухонный стол пахнущие медом и хвоей фрукты, с ходу выдал заготовленную еще в самолете байку о муках джетлага и сел на скрипучий табурет. Маленькая двушка в Бирюлево была слишком тесной для него, но в этой тесноте ему вдруг стало по-детски уютно.

— Ты, когда улыбаешься, прямо школьник сразу, — заметила Янка, подпирая кулаком щеку. — Ну чего случилось?

— А Елена Павловна где?

В квартире и правда было как-то совсем тихо, не бормотал телевизор, не шаркали тапочки.

— В стационар положили, — нехотя ответила Янка и тут же замахала руками. — Не хочу говорить, давай ты.

И он начал. Про печать и страх, про внезапную глупость, про чрезмерно упругий пресс и слишком острый язык. Янка слушала молча, хмурилась, кусала заусенец на мизинце. Глеб все ждал, когда же она начнет его костерить, обзывать зажравшимся идиотом не стоящим и ногтя жены, за этим и приехал. Но Янка молчала, а когда он выдохся и растеряно посмотрел на нее, то встала, взяла его за руку и повела к себе в спальню.

Там она его, конечно, ничем не удивила. Может только слезами, когда все закончилось. И тем, как вытолкала за порог, не глядя, не слушая. Глеб надеялся, что она позвонит, сам порывался приехать и объясниться, но не находил слов. А когда встретились в следующий раз, за общим столом в подвальном ресторанчике, понял, что слов Янка от него и не ждала. Чего-то другого, да. А слов ей не нужно.

На следующий день, сидя в тишине кабинета, Глеб пообещал себе, что никогда больше так не ошибется. И держался, долго держался. Пока не умерла Елена Павловна. Все вздохнули с облегчением, болела она мучительно долго, обирая Янку, превращая ее в жалкое подобие себя прежней. Хоронили ее вместе, будто и правда семья. Сажая Янку в такси, Глеб не удержался и поцеловал, из дурацкого сострадания, а та ответила, забилась, разожглась. И пришла к нему, прямо сюда, в святую святых его тишины. Как было отказать ей?

Еще и встреча на носу. Раздражающий зуд неотвратимости. Глухая злоба на себя, прогнувшегося перед обстоятельством, и на тех, кто это обстоятельство создал. Ресторан Глеб выбирал сам, время тоже назначил он, просто поставил всех перед фактом:

— Встречаемся послезавтра в 20.00, — написал в чат телеграма, надеясь, что все будут заняты, встреча отложится, а там и еще раз, и еще. — Куда подъезжать скину картой.

И погасил экран. Телефон молчал блаженные две минуты. Потом затрясся новыми сообщениями.

— Как раз послезавтра могу, ура! — писал Костик.

Черт.

— Я освобожусь в 19.30, постараюсь успеть, — Денис смотрел с круглой аватарки серьезно и печально, эмо недобитый, прости Господи.

— Хорошо, — коротко черканула Янка, на нее Глеб смотреть не стал, снова щелкнул по телефону, отложил в сторону.

Ответа Кати можно было не ждать, та никогда не отвечала ему в сети, чтобы все понимали — она скажет лично, смотря в глаза. Будто сама смогла бы вспомнить, когда в последний раз они не отводили взгляды, случайно пересекшись ими во время ужина.

И вот теперь нужно было ехать. Держать лицо, улыбаться едко, хохотать громко, шутить остро. Опускать ладонь на колено жены, подливать ей вина… Хотя нет, вино в этот раз она пить не станет.

В животе у Глеба что-то ухнуло, тоскливо заныло. Он поправил галстук, глянул на часы — 18.50, пора выдвигаться, рывком встал с кресла, похлопал по карманам, проверяя, где ключи и бумажник. Перед дверью засуетился, самому тошно стало. Все, лишь бы не бросить короткий взгляд на диван, примостившийся в углу.

Широкий, кожаный, блестящий. Скрипучий, когда об него трется обнаженная спина, а потом мягкий живот и тяжелая грудь с острыми сосками. Диван цвета горького шоколада, тон в тон с растрепанными кудрями, которые рассыпались по нему блестящей копной. А потом Глеб собрал их и намотал на кулак, потому что она так захотела.

Глеб закашлялся, обтер мигом вспотевший лоб, вышел из кабинета и захлопнул дверь, жалея, что память за ней не оставишь.

Янка.

Расческа вязла зубцами в кудрях, рвала волосы, застревала намертво. Янка пыталась осторожно выпутать ее, но получалось плохо, даже рука затекла. Стоило выпустить прорезиненную рукоятку из пальцев, как щетка повисла, больно натянула волосы. Янка зажмурилась и дернула.

— Не рви так! — беззвучно попросила мама. — Дай, я сама.

Янкины волосы мама любила. Подкрадывалась среди ночи, утыкалась в макушку, вдыхала их запах, гладила осторожно, шептала что-то неразборчиво. Янка так привыкла к ее полуночным бдениям, что и не просыпалась толком. Переворачивалась на другой бок, освобождая место рядом, и возвращалась в сон. И только спиной чувствовала прикосновение теплой маминой груди, ее руки и сладковатый аромат лаванды — мама перекладывала засушенными веточками ночные рубашки, говорила, так ей слаще спится.

Когда на шестую ночь после похорон Янка сквозь сон почувствовала знакомый цветочный дух, а кровать мягко скрипнула, принимая вес маминого тела, поначалу не испугалась. Подумала только, мол, хорошая ночь сегодня, маме не больно, вот, пришла ко мне. Мысль, что мама умерла, ослепила вспышкой, примяла к матрасу взрывной волной, оглушила грохотом сердца, выпрыгивающего из грудины.

Янка вскочила с кровати, упала, на четвереньках выползла в коридор, захлопнула дверь, приперла ее спиной, задышала часто, хрипло.

Как успела схватить из-под подушки телефон, и сама не поняла, но успела. Свет дисплея разорвал темноту, страх отступил, на смену ему пришла соленая вода. Всхлипывая, Янка набрала вызубренный еще на первом курсе номер. Посмотрела на имя, представила, как его обладатель крепко спит на прохладных простынях, по правую руку край высокой кровати, по левую — любимая жена, поджарая, как породистая гончая. Стерла номер. Набрала другой.

Денис ответил на второй гудок, будто не спал, а ждал ее звонка. Или не ее.

— Да?

— Ко мне мама приходила, — не думая, выдохнула Янка, зубы застучали так, что пришлось поджать язык, чтобы не прикусить.

Денис помолчал.

— Девять дней же…

И правда, девять. Три первых исчезли в туманном мороке, Янка силилась вспомнить, но не выходило. Только лицо Глеба всплывало иногда из багровых туч, застилающих всех и каждого. Даже гроба Янка не запомнила, даже поминок. Долго потом не могла понять, почему ладонь в земле. Терла ее под водой, сгорбившись у раковины в туалете, слишком помпезном для места ритуальных обедов.

Смылась ли грязь? Кто выбирал зал, меню, вкусно ли было, говорила ли она что-то, стискивая в пальцах холодную рюмку? Ничего не запомнилось. Только серебристое такси, в которое ее усаживал Глеб, бережно положив ладонь на макушку, чтобы не ударилась. А потом наклонился и поцеловал. В губы, коротко и сухо. Она тут же ответила, мигом приходя в себя, но Глеб уже распрямился, хлопнул дверью, мол, трогай. Таксист послушно тронул. Янка вывернулась шею. Глеб уже подхватил жену за острый локоток и уводил с парковки. Он не обернулся, а вот Катя — да. Они встретились глазами. Тогда-то Янка и поняла — Катя все знает. И решила, что точно повторит.

И повторила, Боже мой, конечно, повторила. Если делаешь что-то запретное один раз, то обязательно решишься на второй. Потому что точка невозврата осталась позади, а мир не рухнул. Ничего, по сути, не изменилось. Только в памяти появилась дверца, за которой пылает, воет, лютует безумный, животный, нездешний восторг. И, если ночью станет совсем уж холодно, можно подойти, прижаться щекой к обратной стороне этой дверцы и различить за ней свое дыхание, его шепот и скрип дивана, кожа об кожу, горький шоколад и коньяк. Обогреться немного об их жар и уснуть.

Ну что поделать, если Катя встретила его первой? Еще на курсах для поступления, вцепилась сильной рукой, притянула к себе, обхватила крепкими бедрами? Что поделать, если тут же пошла с ним во все секции, записалась в бассейн, научилась говорить с легким презрением о фастфуде? А может, она всегда такой была, Яна не знала. Она появилась чуть позже, прибилась к ним. Домашняя девочка — копна кудрей, тревожная мама на телефоне. Это Глеб ее принял, благосклонно взял под свое крыло. Она им лабораторные, они ей дружбу. Веселые пьянки до рассвета, хмельные утра в квартире Глеба, по которой она ходила, как по музею, застывая на носочках, боясь вдохнуть. Потому что все там было Глебом. Все эти странные картинки на стенах, холодный паркет, горный велосипед на стене, стеллажи дисков, только хорошее кино, Янка, хорошее, понимаешь? Она не понимала, но соглашалась. А Катя наблюдала за ними с видом человека, победившего войну раньше, чем та началась.

— Ну, зачем он тебе? — спрашивала мама, пока Катя выла, закусив картонный край открытки, зовущей ее на чужую свадьбу.

Нужен.

— Ну, зачем он тебе? — спрашивал Денис, наливая ей кофе, когда она приехала к нему с искусанными губами, под утро, шальная от восторга, чующая, как пахнет от нее горьким потом, наглаженными простынями и заморскими фруктами, которые Глеб привез ей из далеких островов.

Нужен.

— Ну, зачем я тебе? — спросил Глеб, а она уже закрыла его кабинет на ключ.

В сумочке лежали документы на мамину квартиру в Питере. Полгода растянулись на чертову вечность, за нее Катя успела решить, что уедет, уедет, как только выправит все бумажки, уедет и заберет Глеба с собой.

— Нужен, — прохрипела Янка, падая на кожаный диван, пока он расстегивал пуговки на ее блузке.

Все случится сегодня, сразу после ужина. Она попросит Глеба задержаться. Повод не важен, он все поймет по глазам. Все поймут, да и к черту их. Вот ключи, вот два билета. Развод можно оформить по сети. Ничего не бойся, хороший мой. Я выживала два года, таская маму по онкологичкам. И выжила. Я теперь все смогу. И тебя из Катиных цепких ручонок, тоже. Ничего не бойся, только поехали, милый. Поехали. Мы никому не скажем. Дениске, может, только. А он умеет держать язык за зубами. Уж он-то умеет. Мы просто исчезнем. Навсегда.

Руки дрожали, пока Янка застегивала блузку, ту самую, с пуговками. Так и не досчиталась трех, когда вернулась от Глеба, пришлось все перешивать. Они посмеются над этим, когда сядут в самолет. Обязательно посмеются. Ведь посмеются же, мам?

Мама молчала. Пахло пылью и одиночеством. Янка глянула время — 19.02, можно не спешить, выключила свет и вышла из пустой квартиры. Новые жильцы должны въехать завтра. Завтра. В первый день ее новой жизни.

Денис.

Надо вставать. Вставать. Вставать. Вста-ва-ть.

Этот последний звук — глухое «тэ», превращенное в мягкое «ть», било в висок, будто мяч для настольного тенниса. Таким они часами могли перебрасываться в подвальчике университетского спортзала. Мячик отскакивал от ракетки, бился об правую сторону стола, перелетал через сетку, еще один удар о стол и снова ракетка. И так по кругу. И еще по одному. И еще.

Глеб играл резко, пыхтел, отбегал в сторону, опирался грудью на стол, мелко подпрыгивал, в его натренированном теле было слишком много сил для этой странной игры. Ракетка скрипела пальцах, мышцы напрягались, он чертыхался, пропуская мячик, посылал их на хрен и уходил.

И они оставались вдвоем. Денис и Костя. Костя и Денис. Играли молча, без напряжения, слаженно, как две части одного механизма. Медитация уровня дзен. Мячик бился о ракетку, о стол, летел через сетку, опять о стол, опять о ракетку. Чтобы снова о стол и ракетку, стол и над сеткой, о стол и ракетку. О стол. Через сетку. О стол.

— Господи, вам не надоело еще? — спрашивал кто-нибудь, заглядывая через порог.

Денис вздрагивал, мячик проходил по касательной и улетал в угол.

Костя смотрел на него через стол насмешливо, слизывал пот с верхней губы, бросал ракетку и подхватывал рюкзак.

— Давай резче, на автобус опоздаем.

Они шли на остановку, а Денис все представлял себе, как однажды успеет сделать это первым. Слизать пот с его губы.

Четыре года представлял, а получилось после выпуска. Они завалились к Глебу на дачу, купили бухла, притащили с собой травы, та оказалась старая, горькая, от нее тут же начало тошнить, и ржали они уже над Янкой, которая отдала за пакет какие-то немыслимые деньги, лучше бы еще бухла, Янусь, по-старинке.

Янка улыбалась слабо, бледная от дыма, отмахивалась, слала к черту. Денис ее зачем-то облапил, начал щекотать, остальные заголосили, мол, трахаться — это вам на второй этаж. Янка жалобно запищала что-то, Денис вдохнул запах ее волос — горький шоколад, тепло, почему-то сухое сено, все какое-то детское и немыслимо трогательное, и подумал, что вот с ней он мог быть счастливым. Простым счастьем человека, который пять лет прожил бок о бок с другим человеком. Ночами над лабами не спал, диплом писал на ее коленках, защита была в один день. А теперь самое время взяться за руки и пойти в прекрасное далеко. Однушка в спальном районе по ипотеке, дети, работа, семь-я.

Но над Янкиной лохматой макушкой цвета коньяка высился Костя. Ухмылялся, кусал губы, смотрел на них чуть прищурив глаза. Руки сами собой отпустили Янку, она выскользнула, отодвинулась на другой край дивана. И все тут же начали говорить о другом, зазвенели бокалы, потух дурацкий косяк.

Как они оказались в подвале, Денис не запомнил. Кажется, Глеб им предложил. Сходите, парни, вниз, там у меня стол, ракетки, мячик. Сделайте, как вы любите, многозначительное ничего. Костя пошел первым, спустился на две ступени, оглянулся призывно, ну чего там? Идешь?

В подвале было темно и прохладно. Очень тихо. Ни тебе пьяного смеха Янки, ни злых колкостей Кати, ни бездумного трепа, ни вискаря с вишневым компотом, ничего. Мрак и очертания стола. Костя щелкнул выключателем. В глубине подвала зажглась слабая лампочка. Играли в полумраке.

О ракетку, о стол, через сетку, о стол, о ракетку. О стол и ракетку, о стол и над сеткой, о стол и ракетку. О стол. Через сетку. О стол.

Дыхание сбилось, кровь стучала во всем теле, особенно под пупком, особенно ниже пупка, комок желания, гранитная плита в желудке, горло покрылось изнутри наждачкой, ноги обмякли.

О ракетку, о стол, через сетку, о стол, о ракетку. О стол и ракетку, о стол и над сеткой, о стол и ракетку. О стол. Через сетку. О стол.

Денис рванул в сторону, но левая нога подвернулась, и он упал. Ракетка выскользнула из рук. Острая боль ввинтилась в щиколотку, поднялась по голени до колена, он бы закричал, но язык прилип к небу. Первое, что увидел, когда боль схлынула, бледное от выпивки и страха лицо Кости.

— Ты как? Слышишь? Ты как?

Его рука лежала на опухшей лодыжке. Красивые пальцы, узкое запястье, шрам от большого пальца к ладони — в детстве упал на стекло.

— Можешь пошевелить? Не сломал?

Голос звенел. Сочувствие чужой боли? Вина? Бутылка виски? Кто разберет причину? Но и этого было достаточно. Денис потянул его за руку, повернул к себе. Костя оказался так близко — пьяняще горячий, дурманящий, доступный. С капельками пота над верхней губой.

Денис сделал глубокий вдох, а на выдохе провел языком по этой влажной, соленой выемке. Мгновение, когда непоправимое уже случилось, но последствия еще не наступили, запомнилось, как самое страшное, самое упоительное. Денис закрыл глаза и просто ждал, что будет дальше.

Но дальше ничего не было. Костя встал с пола, пошел к лестнице и поднялся наверх, не сказав ни слова. Они вообще об этом не говорили. Ни разу. За все семь лет. Будто не было. Или было? Не было? Но было, это Денис помнил точно. Было. Или нет?

Потом ему казалось, что повеситься, он решил именного тогда. Тело стало тяжелым, неповоротливым. Он морил себя голодом, чтобы почувствовать легкость, но добился лишь хронической тошноты. Он забивался работой, но в коллеге, склонившемся над его столом, замечал вдруг знакомый наклон головы, и терял всякий интерес к делу.

Он спал с девушками, как сумасшедший набирал баллы в их странных рейтингах, сутками сидел в Тиндере, выискивая среди одиноких дурех и форменных нимфоманок ту, что ему поможет. В итоге долго ехал от нее в такси, чтобы до утра потом оттирать с себя чужие прикосновения. С парнями выходило еще хуже, все они, как один, оказывались жалкой пародией. Слишком манерные, совсем неотесанные, глупые, пустые, никакие, ни разу, ничем не схожие, не-Кос-ти. Совсем нет.

Янка открывала ему дверь на излете ночи, впускала в прихожую, прижимала палец к губам, тихо-тихо, мама спит, они пробиралась на кухню, не включая свет отвинчивали голову бутылке, пили, передавая ее друг другу, прямо из горлышка, жадными глотками, и почти не говорили. Потом он уезжал, с чувством, что обязательно повесится, только позже. Надо дать им еще один шанс. Кому именно, сказать не решался. Себе и Косте? Себе и той единственной с Тиндера? Себе и единственному тому? Просто себе? Кому-то.

И давал. И еще. Семь лет бесконечной череды шансов. Но сегодня был последний. Тот самый последний шанс, за которым не может быть ничего, как раньше. Пан или пропал, так говорят?

Денис ухмыльнулся себе из отражения в маленьком зеркале. Большого в доме не держал. Его раздражала необходимость смотреть на себя, выискивать недостатки, которые и так были очевидны. Он чувствовал их — неисправности в коде, неизбывные и роковые. Алгоритм не работал. На табло горела тревожная кнопка. Просьба покинуть помещение. Пробоина, разгерметизация, ни один Чужой не выживет в открытом космосе правды, которую нужно наконец выразить словами.

— Я люблю тебя.

Какая пошлость, какая глупость.

— Я хочу тебя.

Слова жгли язык. Даже не проговоренные, они становились кислотой.

— Я не могу так жить, понимаешь? Я сдохну. Просто затяну ремень на двери. И это будет лучший, сука, момент моей сраной жизни!..

А потом еще, уже не словами — жестами, взглядом, хрипом. Спаси меня. Спаси. Спаси. Пойми, прими, стань. Ты же тоже. Хочешь, боишься, мечешься. Ты же не сможешь так постоянно. Давай вместе не сможем. Это так просто, признаться, что больше не можешь. И будь, что будет, Кость, будь, как будет, ну? Плевать же. Плевать. Просто разреши мне.

Что он должен ему разрешить, придумывать было некогда. 19.42 на часах, это на 12 минут больше, чем Денис планировал потратить, стоя перед малюсеньким зеркалом, повторяя про себя, что сегодня последний вечер, последний вечер, когда он дает себе последний шанс.

Крепкий ремень — скрипучий, пахнущий дорогой кожей подарок, висел на латунной ручке двери из коридора в ванну. Открытка, прицепленная ленточкой за пряжку, оторвалась. Со всей своей ненужной яркостью, с глупой рожицей и насмешливым «С др, брат», нацарапанным знакомой рукой, она валялась на полу. Где ей, собственно, и место.

Костя.

— Не ходи.

Да замолчи ты уже, достала.

— Ну я же обещал, зайчик, обещал, что буду. Посижу часик и вернусь. Угу?

Давай-давай, смирись, отстань от меня, отвяжись, подожми губки и уматывай на кухню, пить зеленый смузи, строчить тупые сообщения подругам. Только над душой не стой, мать твою, не стой.

— Давай лучше сходим в киношку?..

Не начинай, умоляю, не канючь. Не дуйся, не имей мне мозги, котичка, зайка, отпусти меня. Один вечер. Дай передохнуть, иначе я взорвусь, взорвусь, к чертям, кто тогда потащит тебя в ЗАГС?

— В кино пойдем завтра, ты реши пока, на что.

Дыхание. Как там учат подтянутые красотки в легинсах на видео, под которые ты пыхтишь? Глубокий вдох, спокойный выдох.

— Секса не будет!

Гляди-ка, угрозы подвезли. Думаешь, я хочу тебя трахать? Дура, дура, дура, Господи, какая дура.

— Котик, ну чего ты? — Главное, чтобы голос не дрогнул, не сорвался в насмешку, она это чует.

Засмеялась, покраснела от удовольствия.

— Это фильм такой, Светка ходила, говорит, смешной…

Тебе все смешно. И Светке твоей. И всем, таким, как ты. Никаким. Тупым. Напиханным родительским баблом, как утка яблоками.

Смех получился визгливым, но правдоподобным. Поверила. Наскоро прислонился губами к щеке, пахнуло сладковатым, каким-то абсолютно пошлым. Специально нюхал флакончик — духи, как духи, свежие, лимонные даже. А на ней становятся приторной бурдой, а может, это ее собственный запах заглушал любые, даже самые приятные запахи.

Костя вывалился из квартиры, ключ звякнул в замке. Раздражение разбегалось по телу вместе с кровью, так и хотелось вонзить этот самый ключ себе в шею, чтобы запульсировало, заплевало алым, и сразу стало спокойнее. Тише. Темнее. В квартире было слишком светло. Яркие лампы в стеклянных плафонах, подсветка шкафчиков, зеркала, прозрачные ножки стульев.

— Папа сказал, так больше воздуха, — объяснила она.

И спорить Костя не стал. Все, что говорил папа, становилось законом. Непреложным и незыблемым. Так было на фирме, будет и дома.

Подготовить отчет за двенадцать часов — с девяти вечера до девяти утра?

— Да, Станислав Сергеевич, — робкий кивок, потупленный взгляд.

Обойти все законы, но оформить налоговый вычет?

— Да, Станислав Сергеевич.

Жениться на вашей дочке — беспросветной дуре с толстыми лодыжками?

— Да, Станислав Сергеевич.

Себя Костя видел героем дурацкого мультика. Маленький комок шерсти с большими глазками, при первой же необходимости поджимает уши и тянет мохнатую лапу, мол, я — мясо, я! Жри меня, самка богомола, главное, чтобы папа твой был доволен.

Папа и правда им благоволил. Отдал квартиру с мебелью, отвалил деньжат, продвинул в замы. А дочка его — беззлобная же, туповата-простовата, но бывает хуже! Так себя Костя и успокаивал. Он вообще умел закрывать глаза. Не замечать, выходящее за рамки успешной жизни.

Тупую дочку шефа, на который придется жениться. И самого шефа — токсичного мудака с комплексом бога и бычьим здоровьем, всех еще переживет. И друзей, что оставались ими по инерции, а на деле давно превратились в ворох грязного белья.

Руки так и чесались схватить, например, Глеба за грудки, встряхнуть посильнее, заорать, мол, что творишь, кобель сраный? Катька тебе с неба упала, готовенькая, острая, как бритва, красивая, как смерть во сне, верная, умная, сучистая ровно настолько, чтобы по лбу бил, стоит с ней словом перекинуться. А ты? Ты на кого полез? На Янку? На деревню эту, над которой ржать — не перержать? Жалели мы ее, жалели! Лабы у нее списывали. Ты чего, мужик?

Но Костя молчал. Интересовался, как дела, зубоскалил про секс после брака, скидывал смешные картинки в чатик. Потому что грудки — дело хорошее, только после них пиво пить будет не с кем. А как без пива-то? Если с первого курса пьется, и после выпуска пьется, и должно питься дальше, и будет, мать вашу, будет, я сказал!

И ради этого Костя был готов терпеть их кислые рожи, с каждым разом все кислее, и старинные шутки, и вялую болтовню ни о чем. Даже щенячьи глаза, спрятанные под нелепо отросшую челку, он мог терпеть. Пусть и стало почти уж невыносимо.

Сколько времени прошло? Пять лет? Семь? Семь лет с их поездки на дачу к Глебу. Перебрали тогда страшно, накурились какой-то дряни, это Янка притащила, в неуемном своем желании показать, какая она оторва.

Спустились с Дениской в подвал размяться, ракетками по мячику не попадали толком. А потом он упал, подвернул лодыжку. Надо было помочь встать, конечно, надо было. Они же друзья, братья почти, столько лет девчонок клеили! Это потом Костя понял, что девчонок клеил только он, а Дениска улыбался робко, смущался, как дурак, краснел, сливался под бочок к Янке, ботанить и чаек с пирожками мамкиными попивать.

Потом — это когда в лицо Костей пахнуло сивушным дыханием, а влажный горячий язык прикоснулся к его губам. Не сладкий язычок какой-нибудь красотки с соседней параллели. Нет. Вполне себе мужской, принадлежащий другу его, брату почти, Дениске Семибратову, славному пареньку, любимцу Янкиной мамы.

Они застыли, пялясь друг на друга. Костя потом думал, что надо было все-таки врезать по бледному, потному и несчастному лицу, глядящему на него щенячьими глазами. Врезать-то можно было, а дальше что? На шум драки прибежали бы остальные, Янка бы заголосила, Глеб бы рванул их разнимать. Даже Катька пришла бы — стоять на верхней ступеньке подвала, кусать губу, сдерживать смех. Перед ней было бы совсем стыдно.

Некрасивая сцена вышла бы. А у них билеты на фест через две недели. Сдавать что ли? Деньги не вернут. Вот же глупость, ну, может, показалось? Ну, примерещилось спьяну. Косяк еще этот. Янка — дура, притащила херню какую-то.

Мысли метались в тяжелой голове, пауза затягивалась, Дениска дышал со всхлипом, даже жалко его стало. И Костя просто поднялся на ноги и пошел наверх. Они еще немного пошумели, потом завалились спать. А с утра, когда Дениска начал собираться в город и всех перебудил, Костя окончательно поверил, что ничего не случилось. Только на Янку злился до самого феста. Но простил. Дура, конечно. Зато своя. Привычная.

Он вообще их любил. Каждого, как родного. Принимал их слабости, помогал, как мог. Сунул Янке деньги на последнюю химию и тут же забыл. Она что-то лепетала, пыталась вернуть, даже слушать ее не стал. Катьку домой отправил, когда та приперлась, пьяная, в пальто, накинутом поверх белья. Хотелось ее до зубного скрежета, но взял такси, усадил, чмокнул в скулу, а на утро долго пялился на сообщение, мол, прости, я пошутила, спасибо тебе и бла-бла-бла. Ничего же не было. За что благодарить? Ничего и быть не могло. А приехал бы Дениска, пьяный и голый, и его бы домой отправил, и в жизни бы потом не упрекнул.

Потому что запретные удовольствия, своих последствий не стоят. Даже самые желанные. А если косячит кто-то другой, подставляя тебя в зону удара, сделай все, но увернись. Целее будешь, спокойнее. И тащи поскорее свою беспросветную дуру в ЗАГС, порадуй папочку. Авось никто больше не заявится к тебе в одном пальто.

Костя вызвал такси и спрятался под козырек подъезда, чтобы его не было видно из окна кухни. Она обязательно смотрит, моргает, дышит на стекло, трет пухлым кулачком. Увидит, придется улыбаться и махать, пока машина не подъедет. А это девять минут спокойного одиночества. Хватит, чтобы решить, с чего начать ненапряженный треп.

* * *

Вечер был пасмурный, бар затемненный и полупустой. Янка приехала первой. Отдала пальто подскочившему к ней официанту, отметила мельком его ироничный прищур, подумала, надо же, какой интересный мальчик. И тут же забыла.

Столик Глеб забронировал в самом углу за лестницей. Уютные диванчики и стул с резной спинкой. Янка пробралась к стене, рухнула на мягкую подушку, поправила юбку, сложила руки на коленях.

— Воды? — голос официанта доносился с мягкого полумрака.

Янка покачала головой.

— Я подожду остальных…

По лестнице раздались шаги, странным наитием Янка узнала в них Дениса. Подалась на звук. И правда он. Спускается в подвальчик, вжав голову в плечи. Серое пальто, серый цвет лица, или это освещение?

— Привет, — пробормотал, подсаживаясь.

— Воды? — официант смотрел на него, чуть ломая тонкие губы в усмешке.

— Мы подождем остальных, — повторила Янка, подставляя щеку для поцелуя.

От Дениса пахло сыростью, от Янки новыми духами, долго выбирала послаще — чтобы пахло фруктами, понимаете? Девушка консультант тут же потеряла к ней интерес и кивнула в сторону дешевых флакончиков.

— От тебя пахнет летом. — Улыбка делала серое лицо Дениса еще безнадежнее.

И они оба вдруг подумали, что вместе им удивительно просто. Не колко, не волнительно, не сладко, а просто. И в этой простоте, возможно, скрывается спасение. Но кому оно нужно, если ни волнительно и ни сладко?

Заговорили о ерунде.

— Как на работе?

— Так же. Как родители?

— Скрипят.

— Хорошее место Глеб выбрал, да?

— Да, уютно…

У Янки затрещал телефон.

— Да? — отодвинула трубку от лица. — Костик.

Денис выдавил слабую улыбку, пожалел, что не заказал воды.

На стол тут же опустился стакан, зажурчало из графина. Официант улыбался все так же едко, но смотрел понимающе.

— Могу смешать крепкого.

— Да, пожалуйста.

Интересный все-таки мальчишка, многозначительный какой-то. Лукавый джинн подвальной лампы.

— Хочется послаще? Покислее?

Хотелось сдохнуть, Денис дернул плечом, отгоняя невысказанное.

— Горький. Пожалуйста.

Официант кивнул и растворился во мраке.

— Прямо под лестницей мы, — тараторила Янка. — Я тебя вижу!

Вытянула руку, помахала в воздухе. Костик спустился в зал, оглядел пустые места.

— Опаздывают?

— Пишут, что скоро будут, — Денис схватил телефон чтобы занять дрожащие руки. — Привет.

Костя коротко расцеловался с Янкой, хлопнул по плечу Дениса, мельком отметил, что пальто у него и правда серое, вон, на вешалке, Янка-то в куртке ходит, и почему-то смутился этой мысли. Стул оказался неудобным, резная спинка больно уперлась в поясницу.

— Мне неси виски, — бросил шелестящему рядом официанту. — Ну, какие дела?

Янка залепетала про документы на квартиру, потом про гадскую погоду, слушалось в пол-уха, отвечалось лениво. Денис совсем притих. Тянул из широкого бокала бабский коктейль, рассматривал трещинки стола через прозрачную ножку.

К четверти девятого приехали Глеб с Катей. Впорхнули в зал, и тот сразу разросся, приосанился, прихорошился даже, чтобы соответствовать их уровню. Костюм Глеба в идеальную черную полосочку стоил как их недельная выручка, Катино платье — как месячная. В нем она была похожа на гладкую рыбу, переливающуюся чешуей. Денис остановился взглядом на ее тонкой талии, идеально плоском животе, присмотрелся, неужто грудь увеличила? И пошел целоваться. От бархатной щеки сильно пахло мятной отдушкой. Надо же, и королевы ошибаются в парфюме!

Янка в общей возне с приветствиями не участвовала. Улыбнулась из своего угла, цепко осмотрела пришедших. Сразу поняла, что ехали они из разных мест. Уж сбившийся на бок галстук Катя точно бы заметила. А Глеб не преминул бы посоветовать жене надеть трусики с высокой посадкой. Животик-то перетянуло, Катенька, ай-ай-ай. Янке тут же стало легко и весело. Она поманила официанта.

— Мне мартини, пожалуйста.

— Драй?

— Да, и двойной.

Острый взгляд из-под темных ресниц остановился на Янке. На миг стало тяжело дышать. Надо же, какой интересный мальчик. Но он уже отвернулся, скользнул к Кате, осторожно взял ее под локоток, помогая сесть.

— А вы что будете? Вино? Ледяное белое?

— Воды, — плохо скрывая ликование ответила Катя, слишком резко вырвала локоть. — Мне только воды.

Секундную заминку не распробовал никто, кроме них. Катя откинулась на подушки, Янка уставилась на нее, побелевшие пальцы вцепились в край стола. Официант удивленно приподнял брови, но тут же шагнул в полумрак, оставляя немую сцену немой.

— Костян, как дела на фронте? — спросил Глеб и бросил в темноту. — Мне коньяку. И еще меню, если можно.

— Воюем потихоньку, — осклабился Костя, сделал глоток. — Что-то тут обслуга так себе, да, Янусь?

Та с трудом оторвала взгляд от хищно улыбающейся Кати и слабо выговорила.

— Нормально все. Официант так вообще. Интересный очень.

Костя хохотнул, накрыл ее влажные пальцы своими.

— Номерок ему сунь, порадуй пацана!

Янке отчаянно хотелось плакать, а еще попросить зажигалку, поджечь билеты и смотреть, как горят они, и не отпускать, пока не сгорит вместе с ними. Хотелось закричать в эти стареющие лица, что никогда, слышите, никогда больше не хочет их видеть. Никогда. Ни-ког-да! Но вместо этого она выбрала салат, пасту с морепродуктами и даже ответила на кривую ухмылку официанта, позволяя ему сменить пустой бокал полным, и все пыталась поймать взгляд Дениса, но тот смотрел строго перед собой, не отрываясь, как заговоренный.

Смотрел и думал, ну, почему ты такой? Громкий, расхлябанный, с официантом этим сразу на ты, сразу с претензией. Ты всегда такой был? Или стал таким, а я не заметил? И что же мне делать? Ведь я тебя и такого… Любого. Каким ты хочешь быть, каким есть сейчас, каким будешь потом. Ну, посмотри на меня в ответ. Разочек. Просто скользни взглядом, встреться, остановись на одну чертову секундочку. Увидь меня, заметь. Докажи, что я существую. Дай мне шанс на еще один вечер. Дай повод подарить себе еще один шанс. Ну же! Мы пьем по третьему кругу, у нас закончились темы, мы скоро попросим счет. Что ты сделаешь, если мы никогда больше не увидимся? Мы же и правда, никогда больше… Но пока я сижу напротив, посмотри на меня! Ну, же! Ну!

Костя чувствовал этот взгляд, но делала вид, что нет. Пока все звенели вилками, он расхваливал местный тартар, просил повторить выпивку, и все решал, нужно ли говорить о росписи. Приглашать их все равно придется. Странно, если на свадьбе не будет друзей жениха. По дороге Костя решил, что позовет свидетелем Дениску. Но выглядел тот совсем жалко, болезненно даже. Только фотки испортит кислой своей рожей. Странный он какой-то стал. Восковой, нос заострился, глаза впали. На себя непохож. Так про покойников только и говорят, вот блин. Нет, Дениску в свидетели нельзя, надо просить Глеба. Звякнуть завтра и попросить. А лучше все-таки не приглашать их. Давно пора слиться, через год и не вспомним, что были знакомы. Никогда не вспомним.

— На бирже какая-то дичь, рубль падает, как шлюха с моста, а мы сидим в жопе, понимаете? В жопе, — горячился Глеб, приятно пьянея. — Санкции от нас живого места не оставят. Это я вам точно говорю.

Вечер шел хорошо. Чуть вяло, но без сюрпризов. Костя, еще набравший жирка за последнюю встречу, поддерживал разговор, Дениска вяло ковырялся в салате, Янка забилась в угол и пила мартини, переглядываясь со смуглым официантом, турок он что ли? нет, азер скорее, черт ногу сломит. Катя пила воду маленькими глотками и была по-особенному красива, не врут, что бабе ребенок в пользу, даже такой норовистой, как эта. А как родится, глядишь, и перестанем ходить на эти сборища. Появится причина. И никогда больше не придется суетиться и краснеть, вот здорово. Как же здорово.

Они выпили по третьей, похохотали, лениво вспоминая, что раньше то да, а сейчас, ну, такое, прямо скажем, но тоже ничего. Еще минут тридцать, и можно просить счет.

— Ты бы поела, — шепнул Глеб, наклоняясь к Кате.

— Не хочу, — сквозь зубы процедила она и сделала еще один глоток.

— Тошнит? Может десертик? Вон, панна котта твоя любимая. С манго.

Слово прорвалось сквозь шумящую завесу, полную мельтешения, пустой ярости и ядовитой кислоты. В ней Катя не слышала ничего и почти ничего не видела. Только злые глаза сидящей напротив Янки — страшной дуры, колхозницы сраной, кем она себя возомнила-то? Господи, ты себя видела, деточка? Уйди прочь с дороги, и на мужа моего не смотри. Вон, бегает мальчишка с меню, он — твой потолок. Если согласится тебя, жируху мерзкую, трахнуть. А не факт, совсем не факт. Ну да плевать, смотри на нас, смотри, какие мы красивые. Постарайся насмотреться, потому что мы никогда больше, ни за какие деньги, ни за что на свете к вам на встречу не припремся…

— Что? — рассеянно переспросила Катя, стараясь не вдыхать фруктовый дух измены, витающий над столом.

— Может десертик? Вон, панна котта твоя любимая. С манго, — с едкой издевкой в голосе предложил Глеб и мерзко оскалился.

Я убью его, вдруг поняла Катя, приеду домой, возьму нож и очищу, как гребанное манго. Потом разрежу на квадратики и выверну наружу. Тварь, мудак, сволочь гнилая.

— Посчитайте нас, — бросила она пробегающему мимо официанту и схватила его за руку, чтобы не исчез. — Принесите счет, пожалуйста!

У него было лицо восточного джинна. Тонкие черты, узкая бородка, и карие, опасные глаза, спрятанные за пушистой щеточкой ресниц. Какой интересный мальчик, пришло в голову, и сразу исчезло.

— Картой или наличкой?

За столом начали лениво спорить, а может, еще по одной? Или хватит? Глебушка, тебе на работу завтра? Тогда я плачу. Нет, я. Ты в прошлый раз! Ну давай пополам. Ты еще подсчитай, кто сколько съел. И выпил! Дениска, ты сколько выпил? Ой, злющий какой! Дай мне на счастье лапу, брат, такую лапу не видал я сроду! Ну, не злись, не злись, давай обниму. Чего ремень мой не носишь? Носишь? Хороший мальчик. Янка, тебе такси вызвать? Какая тройка, е-мое, забей. Чего там с квартирой? Ничего? Ну и плюнь. Костян, не мельтеши, я оплачиваю уже. Да, ты потом поляну накроешь. Свою только бери, как она? Норм? Ага. Кать, ты замерзла? Бледная очень. Сейчас поедем-поедем. Когда мы в следующий раз? Давайте в двадцатых числах. Спасибо-спасибо, все понравилось, все вкусно. Эй, коктейли были шик, молодца! Доброй ночи! Доброй! Вызовите машинку нам, можно так? Да?..

Джинн из подвальной бутылки проводил их взглядом, дежурная улыбка тут же потухла. Он забрал из меню чаевые, прикинул — десяти процентов чека, конечно, не набралось. Ну и плевать. На вечер три брони и полный бар. А этих, к черту.

Всех их к черту.

Пропасть тридцати

Косте тридцать. Именно сегодня, в день, когда должен был, но не выпал снег, Косте исполнилось тридцать лет, и хуже этого ничего не придумать.

Косте тридцать. Между прошлым годом и этим лежит бездонная пропасть. Костя подходит на ее краешек, смотрит вниз, и дыхание замирает, завязывается узлом в легких, встает комом, не сглотнуть. Если долго вглядываться в это кромешное несбывшееся, то оттуда начинают смотреть злые глаза Кости, что так и не получился.

Костя знает, какой он там. Ухоженный, почти лощенный, но без излишества. Борода с острым краем по челюсти, выбритые бакены плавно уходят к вискам. Пахнет он ветивером, эстрагоном и табаком. Рубашка проглядывается из-под свитера, а свитер с таким плетением, что не свитер вовсе, а пуловер. Брюки у него из тонкой шерсти, не достают до щиколоток ровно столько, чтобы виднелись яркие носки. Ну и ботинки. Ботинки, конечно, кожаные, Костя натирает их губкой дважды в день. Тот, не случившийся Костя, не забывает о важных мелочах — вовремя платит за газ и свет, экономит воду, сортирует мусор и даже помощь ежемесячную оформил в какой-то там замудренный фонд. Живет Костя в лофте. Эргономика, хайтек, из окон в ясную погоду видна высотка на Красной Пресне.

Костя, тот самый, что мог бы, да не вырос, работает в опен-спейсе, курирует проекты, пьет кофе с топ-менеджером и читает финансовую аналитику за квартал. Не делает вид, а правда читает. С интересом.

Костя знает, что здоровье — исчерпаемый ресурс, и однажды оно закончится, потому ответственен и непоколебим. Уходит на больничный, когда простужается, сдает анализы, ведет учеты, проверяется в зоны риска, слушает рекомендации и пьет витамины. Костя пломбирует зубы, глотает трубки, сутки ходит с мониторчиком под рубашкой. Говорит с психотерапевтом о детстве, ищет в нем причину тревожности в темное время суток. Врачи Костю хвалят, мол, разумный вы человек, Константин.

У Кости есть девушка. Их практичные отношения выстроены на взаимной приязни и договоре, подписанном в двух экземплярах. Там указано, что сексом Костя занимается трижды в неделю, на отдых улетает каждый сезон, а посуду и полы моют бравые работницы клининга, плата их делится пополам. Ради сохранения видового разнообразия, девушку Костя меняет раз в два года. Девушка мирно переходит в ранг доброй приятельницы. Секс с ней случается без бумажек, по устной договоренности.

Обитающий в яме несбывшегося Костя хороший сын — звонит маме без опозданий, переводит деньги по праздникам; надежный друг — готов предоставить ночлег, дать в долг, составить компанию в баре и поработать вторым пилотом; добропорядочный гражданин — не ходит на выборы, потому что не верит в демократию, но участвует в собраниях квартиросъемщиков. И вообще он парень хоть куда.

Тот Костя, который данность, лежит на продавленном диване съемной квартиры и представляет, как пропасть его несбывшегося медленно заполняется тяжелой водой. Она темная, маслянистая. Пахнет остро и затхло. В ней плавают ветки, комья грязи и костлявые остовы, бывшие некогда мелким зверьем. Идеальный Костя тоже в ней плавает, но так устал, что почти уже утонул. Его аккуратно выстриженная макушка то появляется над водой, то уходит под нее. Набравшая тяжести одежда теряет пристойный вид, кожаные ботинки становятся гирями, шерсть обвисает, путается дорогое плетение. Ветивер, эстрагон и табак становятся болотом, гнилью и затхлостью. Костя тонет, не издавая ни звука, как настоящий мужчина. Костя исчезает в небытие. На дне пропасти его уже ждут. Там маленький Костя-космонавт, чуть подросший Костя-биолог, патлатый Костя-музыкант, влюбленный Костя-муж, успешный Костя-программер.

Костя, которому исполнилось тридцать, давно перестал считать, скольких столкнул в свою пропасть, чтобы не мозолили, не кололись, не копошились в грудине. Он думает о них изредка, с томительной нежностью, постыдным таким любопытством. Так поднимают корочку на загноившейся ране, нажимают легонько, до первой боли, смотрят, как из воспаленной плоти сочится белое.

Косте сегодня тридцать. Он заворачивается в плед, кладет под колючую щеку диванный валик и закрывает глаза. Завтра, когда ему станет тридцать лет и один день, обязательно пойдет снег. И можно будет жить дальше.

Третий путь

День выдался не день, а оторви да выбрось.

Во-первых, Соня проспала. Самым банальным и глупым образом. Поставила будильник, но решила, что вот еще чуточку, буквально десять минуток, подремлет и сразу встанет, вскочит прямо-таки. Как же, вскочила. Стоило вернуть голову на подушку, в это податливое и теплое спокойствие, как реальность потухла, сменяясь миром куда приятнее, чем есть на самом деле.

Во-вторых, приснился Володька Тихонов. Он месил тесто, отчего-то был он в джинсовом костюме, какие сроду не носил, — узкие брюки, короткая куртка и белая майка, а еще загорелый, смольной даже, южный и опасный. Закатал рукава, опустил ладони в ярко-зеленую пластиковую лохань и принялся вымешивать, отбивать, стягивать к центру, переворачивать, и снова стягивать пышное, крепкое уже тесто.

А Соня стояла позади него, смотрела, как двигаются под курткой лопатки, как поднимается от ворота шея, а по ней отросшие волосы — кантик, как он называл, и тихонько млела от невозможности такой близости и простоты.

— Володька, — позвала она чуть слышно, а он обернулся, зыркнул на нее васильковыми своими, круглыми, как два блюдца. — Ты чего тут?

— Пекарню открываю, Сонь, вот, учусь…

— Тихонов, — завертелось на языке. — Опять проект? Опять вся эта шелуха — кредиты, ИП, ерундища всякая, чтобы через полгода снова без штанов? Босиком по снегу?

Не сказала, подумала, а Володька все равно услышал, пожал плечами и отвернулся. Равнодушный и мигом чужой. Прямо как тогда. И поплыло все перед глазами — странный костюм из джинсы, острые лопатки, отросшие волосы и весь Володька, с его тестом и лоханью. Будто и не было его. Будто не было.

Соня заплакала бы, да уж выплакала все. Ни капельки не осталось, так что она просто вдохнула глубоко, а на выдохе открыла глаза. Очень вовремя, надо сказать. До электрички оставалось минут сорок, это с дорогой к ней, по жарище, пыли, через три светофора. Соня громко выругалась в потолок и вскочила на ноги.

Тапочки прятались под диваном, в ванну пришлось топать босиком. Кафель встретил холодом, горячую воду отключили дней десять назад, и ванна тут же стала местом стылым, влажным и мрачным. Соня сунулась было под ледяную струю, взвизгнула, метнулась на кухню, щелкнула чайник. Дождалась, пока вскипит, побежала обратно, плеснула в тазик, разбавила холодной, умылась наконец. Посмотрела на себя — заспанная, всколоченная, а краситься времени нет! Размазала по лицу крем, взмахнула кисточкой туши. Сойдет, пусть думают, что она за боди-позитив.

Времени катастрофически не хватало. Но в желудке затягивал свою унылую песню кит, готовился, гад такой, к важной встрече. Соня вернулась на кухню, схватила печенье и начала усиленного жевать. Только не хватало урчанием в животе спугнуть работу, которая вот-вот могла клюнуть. Уходить куда-то всегда лучше, чем в никуда. А со старого места не уходить нужно, бежать. Загнивающее в безденежье и тотальной лени дельце шло ко дну, а плавать Соня не умела.

И сегодня ей нужно было все везение из возможных. Последнее вместилище удачи с дальних сусек висело на спинке стула. Любимая юбка, купленная по ошеломляющей скидке, но не ставшая от этого хоть чуточку менее дорогой, была одновременно строгой, но удобной. Невесомая, но скромная, она удлиняла ноги, утончала талию, подчеркивала икры и так красиво шла волнами при движении, что Соня ощущала себя не просто миленькой, как обычно, а настоящей красавицей. Единственный минус скрывался в главном достоинстве. Многочисленные складочки гофрированной ткани — вискоза с шелком, не липнет к ногам, не мнется, как старшеклассница на выпускном, иногда заламывались, их нужно было аккуратно разгладить, и все! Натягивай, вертись у зеркала, чувствуй себя совершенством, что, как известно, ах, какое блаженство.

Соня разложила гладильную доску, достала из шкафа утюг, поставила его на самый слабый ход и потянулась за юбкой. Осторожно-осторожно, слегка-слегка. Не заглаживай, дурында сельская, небрежность — главный шик. Пока раскладывала подол, закусив губу от усердия, затрещал телефон. Соня скосила глаза — звонила мама. Не ответить ей означало наслать на себя все казни египетские. Через полчаса в квартиру начнет ломиться ОМОН. Пришлось зажать трубку плечом и продолжить глажку, сгорбившись, как звонарь из старой сказки про цыганку.

— Мам, опаздываю, ты чего хотела? — сходу затараторила Соня вместо приветствия.

— Ты всегда опаздываешь. — Мама была назидательна и строга. — Это все от неправильной подушки, нужно купить на гречневой шелухе…

Дальше можно было не слушать. С началом отпускных мама сбрасывала с себя личину учителя химии и превращалась в кумушку, верящую во все, что говорят по телевизору.

— Когда человек правильно отдыхает, у него проходят все болезни…

Утюг двигался между складками роскошной ткани, как ледокол, вдумчиво и осторожно.

— Я и так здорова, мам.

— Улучшается обмен веществ, восстанавливается кровоток, цикл нормализуется!

Только этого не хватало, Господи. Еще и времени — пятнадцать минут до выхода.

— Мам… — просяще протянула Соня, разглядывая подол. Вот тут осталось чуток, и можно выключать утюг.

— Цикл, Соня! — Голос мамы повысился на целый тон. — Как у тебя с циклом?

— Отлично у меня со всем… — процедила Соня, из последних сил сдерживая раздражение.

Получилось плохо. Мама обиженно замолчала. Соня прямо увидела, как она поджимает губы и откидывается на потрепанную спинку дивана. Сама в домашнем халатике поверх ночнушки, на голове беспорядок, лицо, отекшее от жары. Мама-мама-мамочка…

— Хорошо у меня все, мам, просто не рассчитала. — Лучше сразу загладить вину, чем до вечера мучиться угрызениями совести. — Ты как? Сердце не колет?

— Нет, — Маме и самой было лень припираться. — Я вообще звоню спросить, ты в свои драники сколько яиц добавляешь?

Утюг обогнул последнюю складочку. Драники и правда были особенные. Вначале трешь картошку с луком на узкой терке, сливаешь лишний сок, рубишь зелень, добавляешь соль, перец, паприку для цвета, сухой чеснок для запаха, потом два яйца, ложку крахмала. Жарить пузатыми лепешками на медленном огне, чтобы румянились и пеклись, но не подгорали. А на выходе получается нежнейшее лакомство, особенно, если со свежей сметаной. Володька эти драники любил, казалось, больше, чем, собственно, повод остаться ночевать.

— Ох, Лисина, ох, затейница! Давай с тобой лавку откроем? Драничную!

Тогда она еще хохотала над каждым таким предложением, думала, шутит. Не шутил. Тихонов загорался новым делом так же быстро, как потухал. Оставляя за собой выжженную землю рухнувших надежд и долгосрочных кредитов.

И пока язык сам диктовал маме рецепт драников, Соня продолжала злиться на Тихонова, отглаживая утюгом складки. Беду она заметила, распрощавшись с мамой — ржавый кусочек накипи вырвался из дырочки для пара и намертво пригладился к дорогущей ткани — вискоза и шелк, шелк и вискоза.

Соня коротко взвыла, дернулась к часам — до выхода оставалось десять минут. Рванула к шкафу, раскидала по полу платья, выудила одно, глупо цветастое, с длинной юбкой-солнцем, единственное легкое, но подходящее к встрече, натянула на себя, чувствуя, как липнет к телу синтетика, и в сотый раз поклялась, что обязательно накупит себе красивых и практичных шмоток, чтобы и в пир, и в мир. Обязательно, когда-нибудь.

Соня подхватила сумку и выскочила из дома, сбежала вниз по лестнице, и, каким-то особым чутьем человека нового времени, поняла, что забыла дома телефон, и что он там, конечно, уже звонит, а на том конце точно кто-то очень важный, и звонок этот все изменит, и как ты вообще без телефона весь день будешь, курица? Пришлось бежать обратно, звенеть ключами, не попадать в замок, чертыхаться на чем свет стоит под удивленные взгляды маленькой девочки Даши, которую соседка вывела на прогулку в самый неподходящий момент.

— Доброе утро, — бросила им Соня, прерывая поток малоразборчивой брани.

Но Даша, умница-девочка, разобрала.

— Мама! — звонко и восторженно выкрикнула он. — А тетя сказала слово, которое нельзя говорить! Знаешь какое? Знаешь?

За секунду до непоправимого, Соня попала ключом в замок, отперла дверь и скользнула за порог. Телефон и правда надрывался. Звонил отец. Соня судорожно сглотнула. Звонил он редко и только по делу. Например, когда кто-нибудь умирал. Или, когда пенсию задерживали. Третьего не дано.

— Да? — Соня застыла перед гладильной доской, где оставила телефон, и внутренне сжалась, предчувствуя плохие новости. — Пап? Что случилось?

— Я что не могу позвонить своей дочери просто так?

Голос отца был бодрым и размеренным. Значит, все живы, пенсия пришла в срок, можно выдыхать.

— Пап, я очень спешу, давай потом, хорошо?

— Ну конечно, на старика у тебя времени никогда нет…

Электричка приходила на Сонину станцию через двенадцать минут. Что на три меньше, чем нужно, чтобы добежать до нее. Соня смахнула с гладильной доски юбку, закинула ее в корзину для стирки и рухнула на стул.

— Как ты себя чувствуешь, пап?

И папа начал рассказывать. Про поясницу — тянет и колит, иногда прямо сил нет, про колени — стреляет и хрустит, про горло — закладывает, а еще налет такой, Сонь, прям ложкой снимаю, про зубы — восьмерка шатается, десны совсем трухлявые, про глаза — один слезится, второй хуже видеть стал, и даже про стул — то никак, то не остановишь.

Соня не слушала, только мычала озабоченно в паузах, а сама прикидывала, можно ли обойтись без такси? По всем подсчетам выходило, что впритык, да еще на поезде, который останавливаться будет у каждого столба. А что делать? Не платить же тысячу, а потом толкаться в пробках полтора часа?

Папа тем временем подошел к причине звонка.

— Я пальтишко отдал в химчистку на Рубинштейна, — наконец сказал он и многозначительно покашлял. — А маршрутку-то отменили до конца лета, Сонь, представляешь?

— Угу…

— Что угу-то? Маршрутки не ходят, как пальтишко забрать?

— Такси возьми, — ляпнула Соня и сама поняла, какую глупость.

Папа даже поперхнулся от негодования.

— Из моей-то глуши на Рубинштейна такси? Это же рубликов в триста выйдет, Соня! — запричитал он. — Триста кровных, я что же это, нефтяной магнат тебе?

— Нет, пап, ты не нефтяной магнат, — послушно опровергла Соня, взяла сумку и пошла к двери.

А хотелось рявкнуть, что есть мочи. Например, что никто его, бедного, в глушь не гнал. Это сам он ушел из дома. Сначала к молодой лаборантке, потом попытался вернуться, но мама не пустила. И пришлось ему съезжать к старенькой бабушке в дальний микрорайон, думал, что на время, а вышло, что навсегда. Ну и нечего жаловаться теперь. Лучше бы такси взял, уж не обеднеет с профессорской пенсии.

А сама-то? Мысль неприятно ввинтилась в левый висок, предсказывая к вечеру приступ мигрени. Соня постаралась успокоиться.

— Пап, я заберу пальто, напиши мне номер заказа и адрес химчистки.

Папа тут же успокоился, за тем и звонил.

— Ты только сегодня забери! А то пенни капать начнут.

Соня сглотнула горькую слюну, быстро попрощалась и сбросила звонок.

Дурацкое платье липло к ногам, в босоножки насыпалось пыли — тротуар у дома никак не могли починить, голова медленно наполнялась тяжелой водой. До электрички оставалось тринадцать минут. На две меньше, чем нужно, и Соня зашагала быстрее.

Очередь за билетом топталась в тесной коробке станции. Соня нащупала в кармане проездной, пробралась к турникету, приложила — красный. Еще раз — красный. Надсадно гудя, к перрону подползла электричка. Красный. Красный. Красный.

Позади недовольно пыхтел толстенный мужик с билетом наперевес. Соня посторонилась, мужик обдал ее жаром и запахом, засунул билетик, что-то пискнуло и турникет раскрылся, мужик двинулся по проходу, Соня рванула за ним.

Электричка остановилась у перрона, заскрежетала, открывая двери. Еще чуть, и внутрь ворвется человеческая лавина — толкаться и топтать, переругиваться, отдавливать ноги, утыкаться локтями в ребра, придавливать потными животами. Турникет щелкнут, Соня почти успела проскочить его, но дурацкий подол застрял между лопастями.

— Билетик ваш можно? — с ленцой спросила тетечка в форме.

А лавина уже прорвалась в тамбур, заполонила вагон, заняла все свободные места. Соня схватила юбку и со всей силы рванула на себя. Ткань затрещала, но поддалась. Пользуясь электричками, быстро становишься смелым, ловким и умелым, или джунгли общественный транспорта быстро сожрут тебя, даже косточки не оставят.

— Психическая! — крикнула ей в спину контролерша, но Соне было плевать.

Она ворвалась в тамбур за секунду до того, как двери с лязгом захлопнулись, и тут же погрузилась в душный жар, привычный, но от того еще более тошнотворный. Ее придавили к покачивающейся стене. Все шесть чувств сигнализировали Соне, что она в аду.

Соня закрыла глаза и почти уснула, этой мучительной дремотой, похожей на обморок, когда кислорода слишком мало, и тело уходит в анабиоз — скелет становится мягким, запрокидывается голова, позорно приоткрывается рот, полный слюны, а потом мозг осознает, как похоже все это на смерть, и посылает последний, самый отчаянный импульс — тревога! Тревога! Волк унес зайчат! И ты дергаешься всем телом, захлопываешь рот, прикусываешь язык и с отвращением вытираешь слюну с подбородка.

Из дремы Соню вырвало жужжание телефона. Хмельная от духоты, она принялась рыться в сумке, расталкивая приникших к ней, задремавших, истекающих потом. Кто-то цыкнул, вздохнул, кто-то ругнулся вполголоса. Соня наконец нащупала скользкий чехол и выудила телефон. Звонил Володька.

Соня нажала на сброс. Только его здесь не хватало. Телефон зажужжал снова. Снова сбросила, включила авиа-режим. До вокзала оставалось минут двадцать, каждую из которых Соня провела в томительных размышлениях — может, стоило ответить? Или нет, глупости, они разошлись, разорвали все, наговорили гадостей.

— Ты безалаберный, ты не знаешь цену деньгам!

А внутри кислотная бомба раздражения.

— А ты скучная! Вот когда ты в последний раз рисковала?

Бух. Бух. Бух. Пульс бьет по ушам.

— Например, когда в долг тебе дала, и поручителем пошла в твоем кредите!

И яда, яда в голос побольше.

— Я его выплатил!

— Снова взяв в долг!

— Какая разница? Плевать!

Ах, так? Так, значит? А я тебе вот так!

— Тебе на все плевать, Володенька, и на меня тебе тоже плевать!

— Ты меня пилишь сутками, мы что сорок лет женаты?

— Мы вообще не женаты!

— Вот именно! Кто на тебе женится, ты же как старуха! С тебя песок сыплется, боишься всего!

И сразу тихо. Он подавился высказанным, она задохнулась обидой. Тишина зашипела на открытой ране, прижгла ее. Раскаленное в огне лезвие едких слов. Запахло паленым.

— Да пошел ты…

Обвинения, громкие и глупые, повисли в воздухе. Соня никогда не чувствовала себя такой уставшей, как в тот вечер. Такой старой и несчастной. И сколько уже прошло? Три месяца? Четыре? Володька не появлялся. Ни писал, ни звонил. Даже вещи свои не забрал. Правильно, разбогатеет, новые купит. А она — старуха и немощь, ссохнется в своей конуре у черта на куличках, и никто не вспомнит. Может, папа только, если она пальто не успеет забрать. Главное, не забыть про пальто.

Соня выскочила из разъехавшихся дверей, оставляя за собой душный смрад тамбура, рванула вдоль перрона, слетела по лестнице, приложила проездной — сработал, слава Богу, сработал, и двинулась к в метро, на ходу включая телефон.

Володенька звонил еще четыре раза, настырность его второе имя. Кроме голосовых от него, которые ни в коем случае нельзя было слушать, пришла сухая эсэмэска:

«Я на месте, жду Вас.»

Инга. Тонкокостная, вечно голодная и оттого хваткая, как пиранья. Человек-дедлайн, человек-смерч, человек — я на месте, жду Вас. С большой буквы.

По эскалатору Соня бежала, в вагон запрыгнула между закрывающихся дверей и ни разу не была осторожна. Инга ждала в кафе у выхода из Театральной. Соня увидела ее через стекло, жалобно улыбнулась, уже не надеясь успокоиться, и зашла внутрь. Пахло хорошим кофе, свежей выпечкой и чуть слышно освежителем воздуха с океанской свежестью. Официант глянул мельком.

— Меня ждут, — ответила ему Соня, чересчур поспешно ответила, да что ж такое?

Инга оторвалась от телефона, который царапала длинными и острыми когтями, растянула алые губы в улыбке.

— Софья, добрый день! Вы почти вовремя…

Разговор Соня запомнила обрывочными кадрами, будто к монтажу подошли со злобным мастерством. Ведь не могла же Инга два часа говорить одни холодные колкости? Это же сто двадцать минут! Они же выпили кофе и даже покопались в десертах, будь слова обжигающими и хлесткими, пролез бы Наполеон в горло? Пролез бы. Стоил он, как крыло самолета, а на вкус был чистой амброзией.

— Я не люблю избитые вопросы, но почему именно вы?

— Я?

— Да, вы. Почему именно вас мы должны выбрать?

Тишина. Глоток горького, кусочек сладкого.

— У меня красный диплом. — Улыбка вышла жалобной.

Инга коротко рассмеялась.

— Это похвально, но…

— И опыт работы! И в журналах меня печатают! Вы читали? Вы читали мои статьи?

Еще глоток, ложка звякает об бока чашки.

— Просматривала, они… Неплохи, да. Есть свежие мысли.

Свежие мысли. Соня отправила им лучшее из того, что могла. Высший разряд. Каждое слово выпестовано и просеяно. Свежие мысли. Пора просить счет.

— Сколько вам? Двадцать семь? Восемь?

Девять, но зачем уточнять.

— Скажу честно, мы опасаемся брать в штат девушек вашего возраста. Обычно, они на пороге семьи. Семья же плохо вяжется с нашим ритмом работы… Редакция журнала, особенно нашего, это острие атаки… — Инга откинула на кресло, чуть задрала острый подбородок и принялась вещать, солнце пробивалось сквозь витрину и красиво подсвечивало ее с удачного ракурса.

Больше всего Соне хотелось выплеснуть из чашки самую гущу. Прямо на этот удачный ракурс и белоснежный брючный костюм. Если войти в таком в электричку, даже машинист умрет со смеху.

— Мы выходим раз в сезон, важно осознавать, что наши темы — квинтэссенция актуальности, самое важное, здесь и сейчас… — Инга говорила и говорила. — Эта ниша всегда повод для борьбы с конкурентами, и мы боремся. Нам нужны бойцы.

А ты, деточка, — не борец. У тебя нет белого костюма, роскошных туфель, лоб ты морщишь, нос у тебя блестит, уйди с глаз моих, не порть интерьер. Соня слышала все, что скрывалось в паузах между словами — напыщенными и пустыми, как все вокруг. Отчаянно хотелось домой. Только до дома полтора часа дороги по жаре. Зря только отгул взяла. Минус день отпуска. Хотя, какой отпуск? Проваляться у мамы на диване одну его половину, и на своем диване — вторую?

Наконец, Инга замолчала. Бросила один долгий взгляд, в котором подвела итог этой глупой встречи, снова улыбнулась, так змея улыбается мышке, которую почти задушила.

— Я рада, что мы встретились, — процедила она. — Мы изучим резюме еще раз и обязательно свяжемся. Нам часто нужны внештатники…

Ага, за две копейки подтирать дурацкие опечатки, исправлять тупые ошибки, а потом видеть под переписанной статьей чужое имя.

— Договорились.

Принесли счет, Инга повелительно накрыла его рукой.

— Рабочая встреча, платит редакция.

На выходе она расцеловалась с владельцем, вышедшим их проводить. Соня не удостоилась и взгляда. И не нужно было, ее цветастое платье мало что не скрипело синтетикой от стыда, сворачиваясь в катышки прямо на глазах.

Они разошлись, обменявшись рукопожатиями. Инга к парковке, Соня к метро. Можно было поехать в офис, но видеть его обшарпанное нутро сейчас означало подписаться на долгую и безнадежную тоску. Лучше, домой. Вылизать брикет мороженого и уснуть, липкой и несчастной.

Снова метро, снова скрипучий эскалатор, душный вагон, потные тела, осторожно, двери закрываются, следующая остановка — Адово Пекло, будьте внимательны. Но между Соней и всем, творящимся кругом, словно образовалась непробиваемая прозрачная стенка — чуть бликует, немного глушит, давит и нависает, не улизнуть. Соня смотрела на пассажиров — худая тетка в спортивном костюме зло косится на толстенную девочку лет тринадцати, то ли осуждает, то ли завидует ее пакету из KFC, парочка что-то обсуждает, склонившись над телефоном, лучше бы за поручни держались, старушка пересчитывает монетки из тряпичного кошелька, еще одна тетка, замотанная до нельзя, бледная, синюшная даже, читает романчик в цветастой обложке. Люди-люди-люди. А Соня отдельно, в той же духоте, но немного поодаль. И глупая надежда, что она-то не такая бессмысленная как они, тихонько плавится от жары и разочарования.

На Комсомольской станции Соня вышла. Поднялась наверх. Быстрым шагом мимо пьянчуг и попрошаек, мимо пышущей жаром вареной кукурузы, палаток с перемерзшим мороженым. Быстрее-быстрее на платформу, спрятаться под тентом, выдохнуть, застыть.

Телефон слепо дернулся в кармане, завибрировал, предвещая новые неприятности.

— Да?

Раздался обиженный голос мамы.

— Они развалились.

— Кто?

— Драники.

Да Боже ж ты мой.

— Ты сок сливала?

— Да.

Ближайшая электричка отходила с третьего пути, Соня выскочила на платформу и зашагала по солнцепеку, лавируя между людьми.

— И яйцо добавляла?

— Да.

Отвечала мама сухо, тон был отстраненный, будто не драники у нее развалились, а вся жизнь повернула куда-то вкривь да вкось.

— Два?

Поток пассажиров из одного большого разделялся на два маленьких, Соня было остановилась, чтобы посмотреть, куда ей сворачивать, но на нее тут же налетели, обругали, толкнули вперед, и она покорно двинулась дальше, смутно припоминая, что третий путь — это налево.

— А нужно было два?

— Да, мам, нужно два.

Вагон оказался полупустым, но очень душным. Заблокированные окна намекали на кондиционер, но тот и не собирался включаться. Соня прошла к окошку, села и медленно выдохнула. Противная юбка тут же смялась, прилипла к ногам.

— Ты не говорила, что два! — не унималась мама.

— Господи, мам, тебе что пять лет? Слей сок, добавь два яйца, если жидко, бахни крахмала побольше. Это же элементарно, мам. Меня только что размазали по витрине чертовой кафешки, как кусок дерьма. Я ничтожество, потное и уставшее. Я пустое место. А ты мне про драники, мам. Про сраные дарники! — хотела сказать Соня, но сказала лишь. — Я приду вечером и пожарю, не расстраивайся.

И повесила трубку.

Электричка дернулась, медленно покатилась от перрона. Телефон хранил в себе три пропущенных от Володьки. И сообщения в каждом мессенджере, где они когда-то перекидывались смешными картиночками и планами на выходные. Вот тебе кот, застрявший в коробке. Ха! Вот тебе енот на задних лапках. Ха! Пойдем в субботу в театр? Нет, давай закажем пиццу и не вылезем из постели до вечера. А вечером в театр? А вечером в театр.

Что ему нужно, громкому этому, смешному и быстрому, как молодой джек-рассел-терьер? Забрать чехол от ноутбука? Номер их общего знакомого? Адрес той кофейни в Питере, где они ели божественные миндальные корзиночки с вишней? Чего он хочет? Попросить денег в займы? Или укрытие на старой отцовской даче от коллектора? А может, позвать ее замуж? Вот так. Сходу. Без извинений, просто зачеркнув все, что они успели друг другу высказать с горяча. Ладно, пусть не замуж. Просто встретиться. Поехать в Питер за миндальной корзиночкой. Или на старую отцовскую дачу, ловить мелкую рыбешку в Клязьме, жечь костер, жарить на нем кусочки хлеба, целоваться вымазанными в саже губами.

Пальцы почти не дрожали, когда Соня разблокировала телефон и ткнула в первую иконку мессенджера с красной единичкой в углу.

«Привет, Сонь. Срочно нужно десять тысяч до конца месяца, не выручишь?»

Надо же, угадала.

Пальцы совсем не дрожали, пока Соня методично добавляла Тихонова в черный список. Везде, где они когда-то перекидывались смешными картиночками. И планами на выходные, которые, впрочем, всегда были за ее счет.

Электричка покачивалась, то тормозя, то ускоряясь. Рядом уселся пожилой дядечка, широко расставил ноги, распахнул газету, и прикрыл Соню от лишних взглядов. Она быстро вытерла две мокрые полоски на щеках, достала пудру, поправила тон, даже губы подкрасила зачем-то. Будто сегодня ее ожидало что-то еще, кроме папиного пальто и маминых драников.

Пальто!

Адрес химчистки нашелся не сразу, подключенный к вагонному интернету телефон долго мерцал загрузкой, потом нехотя поделился номером. Ехать от станции и правда было далеко. Времени работы на сайте не оказалось. Пришлось звонить. Раз гудок, два.

— Химчистка «Сударь», говорите, — прошелестело на том конце несуществующего провода.

— Подскажите, вы до которого часа сегодня?

— Уже закрылись.

Соня глянула на часы.

— Как?

— Короткий день. Вообще-то пятница сегодня.

— А завтра вы работаете?

— Нет. А в понедельник у нас учет.

И снова гудки. Раз. Два. Три. Это пенни начали капать на папин счет. Соня нажала отбой и прислонилась лбом к окну. Стекло успело нагреться и запотеть от коллективного дыхания. Хотелось спать. Еще хотелось сдохнуть, но это чувство было скорее перманентным. Эдаким фоновым шумом. Постоянным насморком. Хронической мигренью.

У вас тревожность? Вы быстро устаете? Ничто не радует? Мир кажется присыпанным пылью? Кругом одни мудаки и уроды? Люди используют вас по первой необходимости, ничуть не ценят ваших усилий, а после сдают в утиль? Поздравляем, ваш поезд прибыл на станцую «Взрослая жизнь», просьба покинуть вагон.

— Следующая станция «Платформа 43 км», — механический голос глотал окончания, тонул в шуме и скрежете, но Соня расслышала.

Оглянулась. Никто не поднял голову, не оторвал глаз от планшетов. Все ехали домой. Вот только Сонин дом был совсем в другой стороне.

— Простите, — позвала она дядечку с газетой. — А куда мы едем?

Он поднял кустистую бровь, глянул с улыбкой.

— Не знаю, куда ты, милочка, а мы все в Софрино.

Твою же мать.

— Спасибо, — пробормотала Соня и вскочила.

Электричка успела подползти к станции и остановилась. Лязгнули двери. Соня пробежала по проходу, выскочила в тамбур, спугнула двух подростков, курящих вонючие сигаретки, и шагнула на перрон. Электричка обдала ноги жаром и медленно двинулась к славному городу Софрино. А Соня осталась.

Платформа без названия выглядела уныло и обезличено. Бетонные платформы, два синих навеса, между перронами — пути, поросшие кое-где жухлой травой. С одной стороны от станции раскинулась площадь, Соня прищурилась, чтобы разглядеть. Блеклые ларьки и будки, у остановки пыхтит маршрутка, тетка в растянутом платье торгует помидорами. Кучка машин с желтыми шашечками ожидает клиентов. Соню, например.

Как еще выбираться отсюда?

Можно подняться на мост, спуститься с другой стороны, запрыгнуть в электричку и выйти на первой же знакомой станции. А оттуда пилить домой. Часа полтора, как минимум.

С этого же моста можно выйти в город, сесть в машину с шашечкой, назвать адрес и согласиться на любую, даже самую сумасшедшую цену, лишь бы минут через сорок оказаться дома. Забраться под душ и долго реветь, глотая ледяную воду, пока ноги не сведет, а губы не посинеют.

Других вариантов не было. Ни единого. Направо пойдешь, полдня в электричках потеряешь. Налево пойдешь, отдашь последние деньги таксисту.

Может, в приложении дешевле будет? Соня нащупала в сумке телефон. Тот успел нагреться, опасное тепло разлилось по его пластиковой спинке. Соня щелкнула раз, другой. Экран и не думал вспыхивать. В отличии от людей, техника имеет полное право отключаться, стоит ей устать.

Все это было уже смешно. Тем самым истеричным смехом, который легко переходит в рыдания, с всхлипами, захлебываниями и причитаниями. На платформе даже свободной лавочки не было, чтобы перевести дух. Да что же такое-то? Какие небесные силы нужно прогневать, чтобы свалилось все и сразу. Что за судьбоносный знак оказался пропущен, и жизнь пошла не в ту сторону? Не по тому пути.

Соня оперлась о решетку заборчика, зажмурилась до мельтешения под веками. Только не реви. Не реви, слышишь? Не смей тут разреветься. Выбирай. Можно ехать домой на электричках. Долго и дешево. Можно на такси. Быстро и дорого. Третьего не дано.

Где-то за границей тьмы, в которую, как в стоячую воду, так легко было погрузиться, переливчато запела птица. Ей ответила еще одна. Трели слились, закружились, зазвенели серебряным колокольчиком, понеслись куда-то ввысь и вверх, в бескрайнее и прекрасное. Куда Соне дороги не было. В груди тоскливо закололо.

Соня открыла глаза. За платформой, прямо под ее бетонным телом, уродливо вытянутым и крошащимся, раскинулось поле. Откуда только взялось оно рядом с пахнущей чебуреками площадью, таксистами и растянутым платьем тетки с помидорами? Высокая трава тянулась к пронзительно голубому небу. Ветер гладил ее, перебирал ласковыми прикосновениями, как любящий хозяин шерсть старого пса. В зеленом переплетении покачивала пышными головками кашка, люпины наливались синим, духмяным, заслоняли собой приземистые васильки, они легко слились бы с небом, подними их кто-нибудь повыше. Желтые одуванчиков уже поседели, приготовились лететь тысячью маленьких парашютов, над ними жужжал недовольный шмель, мохнатый и толстый. Захотелось потрогать его. Кончиком пальца в мягонький бок.

Но больше всего хотелось зайти в это бескрайнее, пахучее, разогретое на солнце море из травы и цветов, опустить на его дно и затихнуть. Только время шло, вдалеке уже гудела электричка, таксисты жарились на площади. Мама ждала драники, отец — пальто. Володька Тихонов искал десять тысяч до конца месяца. На Сониной карте как раз осталась последняя десятка, может, стоит помочь? Только телефон сдох. И мечты о новой работе тоже. И весь этот мир, суетной, душный и дурно пахнущий, кажется, тоже приказал долго жить. Сколько ни беги по нему, в погоне за всяческими благами, обязательно вляпаешься в грязь и гниль. А в итоге убежишь в далекие дали от себя самой. Куда угодно, только не к успеху. Куда угодно, но счастья там не отыскать.

Соня оттолкнулась от заборчика и пошла к лестнице, ведущей от платформы к полю. Медленно, будто через толщу воды, с трудом отдирая ноги от плитки. Через силу, нехотя даже, но пошла. А когда спустилась на шесть раскрошенных ступеней, скинула неудобные босоножки и утопила босые ступни в горячей пыли, то поняла, что все это — суматошное и пустое, больше ее не волнует. Пахло полуденным жаром и цветущей травой. Гудела подошедшая электричка, но спешить на нее не хотелось. Хотелось сливочного пломбира и студеной воды из колонки. Но это потом.

Соня вошла в траву, будто она и правда море. Зеленое, живое море. Кашки одобрительно покачивали белыми пышными головами, на ветру чуть слышно звенели колокольчики люпинов. Васильки, как и небо, смотрели бездонной синевой. Соня прошла еще немного, опустилась на землю, вытянула ноги. Стало тепло и уютно. Защищенно и легко.

Соня слилась с полем, василек слился с небом, небо обнимало землю, земля остывала, замедляя ход, даже день устал спешить и прилег рядом, заурчал соседской кошкой, зажужжал мохнатым шмелем.

И все стало правильно. Все стало хо-ро-шо.

Кашемировый фикус

25.10.2018

Жека, послушай меня внимательно, я сейчас скажу очень важную вещь. Черт. Не послушай, конечно, а прочитай. Не скажу, а напишу. Но это очень. Это ОЧЕНЬ важно.

Я больше не могу, Жек.

Я физически больше не могу так жить. Мне плохо. Мое тело отказывается функционировать в этом нескончаемом, невыносимом, не отступающем ни на секунду аде, в который мы сами себя загнали.

Вот смотри, я просыпаюсь утром. Ну, как утром. Ты уходишь в девять. От тебя остается теплая вмятина, подушка пахнет ментолом и кофе, просто ты моешь голову перед сном, а потом подушка пахнет шампунем и пастой.

В эти девять часов, когда я еще сплю, все кажется вполне сносным, через сон я не помню, ссорились мы вечером или нет. Может, ссорились, и тогда каждый засыпал на своей стороне кровати, пялился в свой экран телефона, думал свои отдельные мысли, дулся своим непрощенным обидам. И молчание наше, Жек, оно же невыносимое, совершенно, и оно заполняет комнату, как едкий газ. От угла, где дохнет фикус, до трухлявого балкона, с забытой наволочкой на сушилке. А может, мы и не ссорились. Бывает же такое! Ну раньше, точно, бывало. И тогда мы засыпаем переплетенным комком рук, ног, волос, языков, запахов, прикосновений. И звуков, Жека, сколько звуков могут издавать двое, которые не в ссоре. Сколько замечательных, смешных, странных, запретных звуков. Ты хоть помнишь их? Я нет.

Но в мои девять часов утра нет ничего, кроме смутного ощущения, что все еще можно исправить. Ты гремишь чайником, хрустишь, жуешь, запиваешь. А я все думаю, может выйти к тебе. Но не выхожу. Даже если мы не сцепились вечером, мы можем успеть это за короткие двадцать минут до твоего выхода. Мы столько можем успеть. Но обычно, успеваем только поссориться.

А потом ты уходишь. Теплая вмятина на кровати остывает, подушка теряет твой запах. А я начинаю бродить по дому, все сыпется из рук, молчат телефоны, слепнут экраны, дохнут птицы за окном. И комната сереет, Жек, ты не поверишь, но она теряет цвет. Все эти мои дурацкие оранжевые свечки, голубые подушки, твой плакат патлатых мужиков в масках, мои развалы книг, все становится цвета пыльного фикуса. Все дохнет. Все затирается. И я тоже.

Я почти потеряла цвет — только покрасила волосы, а снова мышь, только намазала губы, а они уже стерлись. Недавно поняла, что не помню, какого цвета был кашемировый свитер, который ты подарил. Точно знаю, что яркий, но какой? Достала его из шкафа — пыльный, а был не таким, ну ведь был же! Я терлась об него щекой, грелась в нем, я еще таскалась с ним на группу терапии, помнишь, говорили, что яркие цвета помогают справиться с хандрой. Как видишь, это моя хандра помогла справить с ярким цветом.

А еще я стала ломкой. У меня выпадают волосы. Вчера сломался ноготь на указательном, по мясу, кровищи было, ужас. Хотела тебе показать. Не стала. Ты бы сказал, что сама виновата. Придумал бы, почему. Иногда я слышу, как скрипят во мне кости. Встаю, а в коленках хруст. И я тут же сажусь обратно, замираю, жду, что вот они сейчас лопнут, разнося по телу костную свою муку. Или беру в руку чашку, а пальцы не гнутся, запястье дрожит. Тело меня подводит, Жек. Будто в нем есть кто-то еще, и он телу нравится больше, и они уже решили, что пора от меня избавиться. Но не в теле беда, я знаю, беда в моей голове, беда в твоей голове, в наших головах беда.

Но вот эти двадцать минут, пока ты сидишь на кухне, а я дышу твоим запахом и глажу теплую вмятину от твоего сна, мне кажется, что все еще можно исправить. Что это не мы своими же руками крошим все, что когда-то строилось, собиралось, притаскивалось и укладывалось. Мне кажется, что ничего не случилось.

Но потом ты уходишь, пиликает мой будильник. И я встаю, и все встает на свои места. Из меня уходит цвет, я теряю вес и запах, клоками роняю волосы, покачиваюсь на ломких костях. Потому что я не могу больше ТАК, поверь мне, я не могу. Эта совокупность причин, маленьких и той большой, она давит, она крошит, она вытесняет меня из меня. Нас из нас.

Сегодня ты закрыл дверь на два оборота. Замок лязгнул. И мне вдруг показалось, что стены сужаются, что потолок нависает надо мной и вот-вот упадет. И знаешь что? Я даже кричать не стала. Я просто лежала и ждала, когда мне сплющит. Потому что лучше сплющиться, чем жить в этом молчании, в вакууме наших склок, в выжженном пространстве непрощенности. Лучше сдохнуть, чем так жить.

Я собирала вещи, только свое, то, что сама себе покупала, то, что мне дарили другие. Ничего общего я не взяла. Ничего твоего. Принадлежащего тебе, подаренного тобой. Ничего. Только этот чертов пыльный кашемир. Это мой эксперимент. Мне кажется, при отдалении меня от тебя, он начнет наливаться цветом. Я очень хочу понять, какого же он был цвета, Жек. Какого я была цвета. Какого ты. Какими мы были до того, как опрокинули на себя цистерну несмываемой серости, кромешной темноты бескомпромиссности и нелюбви.

Вот я это и сказала. Мы больше не любим, Жек. Ты не любишь меня. Я тебя. Ужасно, правда? Немыслимо звучит. Настолько, что даже смешно. Как мы и вдруг не любим. Но послушай себя, что ты чувствуешь кроме раздражения, боли, злости, обиды и скуки? Есть ли что-то светлое ко мне кроме памяти. Тепло? Уважение? Привязанность? Благодарность?

Нет. Ничего больше нет.

В это невозможно поверить. Кажется, что я брежу. Пишу ерунду про кого-то чужого. Не про нас. Мы же не могли стать этими невротичными, параноидальными, да просто неприятными людьми, что скандалят над грязной кружкой и упавшим из корзины вчерашним носком. Перетирают мелкое, умалчивают большое. Но мы смогли. Стали.

Все во мне противится этому. Я хочу удалить каждую дурацкую букву, что набрала сейчас. Вывалить из сумки шмотье, разложить в шкафу, лечь на твою сторону постели и почувствовать отголосок сонного тебя. Сколько раз я так делала. Сколько раз бросала тебя бросать. Переставала уходить. Возвращалась, не дойдя до двери.

Но я больше не могу.

Все эти сомнения — часть пути. Я знаю, когда ты прочтешь это, то первым к тебе придет отрицание. Ты скажешь, что я сошла с ума. Ты подумаешь, что это ошибка. Дурацкая шутка. Дебильный розыгрыш. Жек, послушай, это нормально. Это первый этап. Я знаю, ты ненавидишь терапию. Ты ненавидишь моего терапевта. Ты ненавидишь меня за то, что я нуждаюсь в ней и в нем. Но это неважно. Пойми, я знаю, как все будет. Я расскажу, главное услышь меня. Пойми.

Сначала мы будем отрицать. Ведь этого не могло с нами случиться. Только не с нами. Нет. Потом мы начнем гневаться. Ты будешь меня ненавидеть. Я стану во всем обвинять тебя. Мы вспомним все, что было плохого. Мы ВСЕ вспомним. Нам много, что нужно вспомнить, Жек, очень много. Потом мы решим, что стоит попробовать заново, вдруг получится, ты будешь просить меня вернуться, я тебя — измениться. Но ничего не выйдет. Когда мы поймем это наступит время тоски. Мы устанем бороться и страдать, мы и сейчас уже без сил, но лишимся последнего. Я буду плакать, ты будешь пить. Или наоборот. Я не знаю, Жек, я нас почти не знаю.

Но закончится и это. Все заканчивается, мы заканчиваемся. Закончится тоска. И тогда мы примем как данность, что нас больше нет. Есть ты, есть я. Это будет освобождение. Мы вернем себе цвет, запах и вкус. Мы перестанем крошиться и рушиться. Мы излечимся. Ты сейчас мне не веришь, но все так и будет.

Человек проходит пять стадий на пути к принятию. Вместе мы бы сломались, вернулись бы и вернули себе этот беспробудный ад. Но я буду далеко. Я уезжаю к родителям, Жек. К ним ты за мной не приедешь. Серьезно, я, кажется, рада, что все с ними вышло так, как вышло. Я уезжаю к ним. Когда ключ повернется в замке во второй раз, нечего станет исправлять.

Но ты должен писать мне. Пять писем. Раз в неделю. А я буду писать тебе. Это первое. Ход за тобой. Помни — отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Запиши их на видном месте и зачеркивай, когда начнет отпускать. С каждый письмом будет легче. И мне, и тебе. И миру, что изо всех сил растаскивал нас все это время и, кажется, растащил.

Береги себя. Не забудь оплатить коммуналку. Фикус не поливай, пусть сдохнет, потом вынесешь на помойку. Прошиным ничего не говори. Или соври. Или скажи, как есть. Решай сам. Катьке я позвоню, как доеду. Тебе звонить не стану, и ты не звони. Я не подниму. Пять писем, Жек. Пять писем. Я буду их ждать. Не подведи меня. В последний раз. Не подведи.

Соня.

25.10.2018

Сонь, ты совсем крышей съехала, да? Ты куда делась вообще? Что за фокусы? Я пишу тебе пятый день везде, где можно. Я тебе звонил раз двести уже! Это что вообще? Это нормально? Ты чего добиваешься, чтобы я матери твоей сумасшедшей позвонил? Чтобы я к брату твоему нагрянул? Отца разыскал? Хочешь, чтобы я опять вляпался в них, как в дерьмо? Идиотом меня выставить перед ними хочешь?

Какие на хер письма, Сонь? Если ты решила от меня свалить, найди в себе смелость сказать это лично. Не разводи тут комедию дурацкую. Поняла? Позвони и скажи мне, что все, сваливаешь. И вали. Думаешь, я тебя держать буду, а? Думаешь, ты мне так нужна? После всего этого говна, что я выхлебал с тобой, из-за тебя, вместо тебя? Ты вообще понимаешь, что творишь? Взять и уйти! Сколько мы вместе, Соня? Я подсчитал, восемь сука лет. Восемь! Это с какого получается? С 2010? И ты просто собрала вещи.

Хотя, в который раз, Сонь? Тебе не кажется, что этот театр уже воняет нафталином? Ты либо уходишь, либо нет. Ты либо берешь на себя эту ответственность, либо остаешься малолетней дурой, которой проще умолчать обо всем. И снова стать жертвой.

Из тебя выходит прекрасная жертва. Ты умеешь в это дерьмо. Плакать в ванной с выключенным светом. Драматически курить в распахнутое окно, когда на дворе декабрь и минус двадцать. Молчать по неделям, источать обиженный яд месяцами. Ты все это умеешь. Ты умеешь превращать нашу жизнь в филиал ада, если этому где-то учат, то учишь ты.

Я даже могу вспомнить, когда мы начали в это превращаться. Нет, не тогда, когда ты подумала. Тогда уже ничего нельзя было исправить. Все случилось раньше. Когда ты стала засыпать, не дождавшись меня с работы. Я приходил, а ты уже спала. Мне было по херу, что дома нечего жрать. Что повсюду разбросаны твои шмотки, все эти баночки, книжечки, обертки и бирки. Но поговорить, Сонь, мне же поговорить было не с кем. Я возвращался с проекта, во мне столько бурлило, столько мыслей, столько надежд. Я ехал домой и думал, что лопну, если не вывалю это все на тебя с порога. А ты уже спала.

Сколько было? Одиннадцать? Двенадцать? Ты можешь не спать до утра, и потом весь день не спать, и снова тусоваться до утра. А тут ты засыпала. Я не поверю, что от усталости. Нет, от тотального не интереса ко всему, что со мной происходило. Но ладно со мной, но с тобой, Сонь! Я не знаю, что происходит с тобой. Но хочу знать, только ты растворяешься. Спишь, когда я приезжаю. Спишь, когда уезжаю. Не пишешь мне днем, не звонишь вечером. Молчишь на мои звонки. Ты всегда вне моей зоны.

Черт. Прямо вижу, как ты поджимаешь губы, отводишь глаза и закрываешься. Я опять тебя обвиняю, да? Демонизирую. Делаю самой плохой. Ты же так любишь кричать об этом, мол, если я такая плохая, то брось меня. Брось меня муравей. Ты постоянно об этом кричишь. Стоит просто спросить — что не так. Что опять не так, Соня? В чем я, мать твою, опять виноват?

Кстати, про мать. Ты рассказала ей, что потратила все деньги за семестр брошенного университета на новый телефон? Он ведь так тебе нужен. Ты же всегда на связи. Со всеми, кроме меня. Ты вообще рассказала ей, что бросила учебу? А почему бросила, рассказала? Или в этом снова виноват только я?

Ты вообще умеешь винить хоть в чем-то себя? В любой твоей проблеме есть только один виновник — я. Твой проект отклонили, значит, это я всех подговорил. Ты не успела сдать документы на визу? Ну так я же тебе не напомнил. Просрочила выплату по кредитке? Это я сказал тебя ее взять. Даже твой сраный фикус засыхает по моей вине. Только хрен там. Я теперь его поливаю. Если хочешь от него избавиться, сама тащи на помойку. Я тебе не помощник. Я давно уже не нужен тебе. Ни для того, чтобы помогать, ни для того, чтобы мешать. Ты сама отлично со всем справляешься.

Я все пытаюсь понять, почему так вышло? Как мы не заметили, что становимся такими? Ломаемся? Крошимся? Что за гребанный червь завелся в голове, заставляя ненавидеть друг друга 24/7? И снова ты скажешь, что я знаю ответы. А если хорошенько подумаю, то и дату вспомню. Но нет же, не там. Не так.

Помнишь, мы поехали в Питер? Тряслись в ночном купе. И ты все ныла, что не можешь больше, что сто раз прокляла уже эту мудацкую поездку. И продолжала ныть, когда мы приехали. Разоралась на меня по среди Невского. Вернулась в отель. Когда я пришел через два часа, ты уже спала. Утром мы уехали домой, отменили планы. И не разговаривали дней десять, кажется.

А помнишь, как мы добирались к морю на автобусе? Давно, в году двенадцатом. Сутки ехали. Сидя. Без кондея. В плюс тридцать пять. Я не видел тебя счастливее, чем тогда. Ты хохотала, обмахивалась журналом, дула мне в шею, было щекотно. На остановках мы покупали у старух персики, кусали их бока, сок лился по рукам, мы забыли салфетки дома, ты слизывала липкие дорожки и хохотала еще громче.

Так в чем же разница, Сонь? Ни в комфорте, ни во времени, ни в месте. В нас. В тебе. Потому что я все такой же. Дубокожий, как ты говоришь. Самодурный. Тупой. Ничтожный. Пустой. Не-да-ле-кий мудак. Тупица. И «этот» еще. Так ты называешь меня в переписках со своими подружками? С Катькой? С кем-то еще?

Меня тошнит от мысли, что кому-то ты говоришь о нас. Что-нибудь, типа, он меня достал. Он меня не слышит. Он ни о чем. Мы давно чужие. Нас нет. Нас не было. Я уже одна, просто еще с ним. Ну вот эти все штуки, что говорят в таких случаях. Меня тошнит, что-то кто-то теперь ближе тебе, чем я. Что кто-то знает о тебе больше. Что кто-то стал тебе ближе, важнее, нужнее меня. Но я бы смог это пережить, Сонь, если бы ты сказала честно.

Дождалась меня вечером. Поднялась бы с постели. С этой своей норы. И сказала — ты — ничтожество, Жек. Я ухожу. Я так решила. Короче, тот самый бред, что настрочила мне. Только словами, а не долбанным письмом, набранном на брошенном среди тряпья ноуте, который я тебе подарил. Ты же не взяла ничего моего. Черт. Как же театрально звучит. Как же это пусто. Ты сама стала пустой, Соня. Ты полая. Ты гулкая. Ты себя потеряла.

Ты лежишь в своей норе и жалеешь себя. Ты вообще пыталась посмотреть со стороны? Все эти пыльные футболки, мешковатые свитерки, штаны не по размеру. Когда ты влезла в них? Почему так и не вылезла? Ты же прячешься, я понимаю это. От всех — от них, от нас, от себя, от меня. Если тебе нужна помощь, попроси! Если тебе нужен воздух, выйди на него. Но не сиди сутками в четырех стенах, сделай уже хоть что-нибудь.

И не смей прятаться за ТЕМ днем. Ты лелеешь его, как любимую мозоль. Ты тупо боишься излечиться от той боли, потому что она дает тебе право ничего не делать, ничего не менять, только жалеть, обвинять и прятаться. В конце концов, мне тоже больно. Меня это тоже касается. Но ты забыла про это. Ты легко забываешь все, что не вписывается в твою стратегию ничего-не-меня-ния. Долбанного пассивного разложения.

В глубине души, я даже рад, что ты решилась хоть на что-то. Пусть на такую дурость, как сбежать. Но это лучше, чем ходить кругами. Если постараться, я смогу разглядеть вытоптанную тобой траекторию передвижения по комнате — диван, стул у окна, кресло у стола, книжная полка и диван. Мне кажется, ты даже не ешь ничего. Я почти уверен, что ты что-то пьешь. Но и это перестало быть моим делом в день, когда ты так решила. Ты перестала меня касаться. Единочасно. Единосторонне.

Ты даже не посчитала нужным сказать мне, что уходишь. А теперь я сижу и пишу это гребанное письмо, просто чтобы не сойти с ума в ожидании, когда ты объявишься. Если этого не случится до завтрашнего утра, я позвоню твоей матери. Не шучу. Я позвоню ей. Пусть тебе же будет хуже.

Фикус я полил. Прошины звонили сами, не ответил. У тебя шесть часов, Сонь. Объявись. Нет ничего хуже, чем звонок твоим. Но я это сделаю. Потому что ты совсем уже крышей поехала. Совсем поехала, Сонь.

Женя.

1.11.2018

Жека, привет! Поймала себя на мысли, что твое имя очень разное, как хочешь, так его и крути. Ну попробуй сам.

Ев-ге-ний.

И сразу ты строгий, пахнешь острым и чужим, на шее следы от колючего воротника пальто. И глаза, знаешь, какие у тебя бывают глаза, когда они злые? Прозрачные, Жек. Если ты злишься, не просто раздражен, а именно что в ярости, то они светлеют до той странной степени, когда становятся НИКАКИМИ, потому что все в тебе — злоба, а ей нужно столько силы, что не хватает ресурса поддерживать цветность радужки. Ты смотришь прозрачными своими глазами, и я чувствую, как по спине начинается течь первая капля пота. Я боюсь Евгения. Он безжалостен в своей холодной ярости. Он весь — звенящий полет сорвавшейся пружины. Евгений способен на все. Схватить, толкнуть, крикнуть, вынести приговор, выбить из колеи одним-единственным замечанием. Не хочу о нем. Не хочу и не буду. Не сейчас. Сейчас еще не могу.

Лучше о Жене.

Женя милый. Женя — рубаха парень, ходит в помятых джинсах, откидывает челку таким небрежным, тоже помятым движением, смотрит ласково, улыбается лукаво. Женю все любят. С Женей здороваются первым. Тянут руку через стол — привет, Женька, чего там, как? Женя травит байки и сам гогочет над ними, тащит всех в Питер на перекладных и сидячих, пьет пивас из бутылки, но пьянеет ровно настолько, чтобы стать еще очаровательнее. Женю любят девушки, он их тоже, но каждую держит чуть на расстоянии, потому что Женя всем друг, Женя всем брат, Женя всем «не, ну, Женя вообще красавец».

Женя меня не цепанул. Я помню, как мы встретились у Костика на даче, глупая была вписка — темень, мороз, лес кругом, конец февраля, помнишь? Что-то праздновали, не могу вспомнить, ты бы вспомнил, конечно, а я нет. Я не рубаха-парень, я вообще не парень, так, обратная сторона его подкладки. Ну, не суть. Это были мои друзья. Сейчас уже сложно поверить, но мои. Катька тогда еще не Прошина, ходила в кожаном мини на запахе, подводила глаза синими стрелками, крутила локоны и курила вишневые. У Костика на нее давно по лбу бил, а Катька как раз отделалась от очередного мудака, вот мы и поехали к ребятам. Не знаю, рассказывала тебе это? Наверное, да. Я всегда тебе все рассказываю, я же не ты.

Но не суть. Женя.

Женя мне не понравился. Я не люблю всешних. Ну, тех, которых все любят. Которые всем в десны. Которые для всего хороши. И для шашлыков в мороз, и для пьяных дебатов на крыльце и для «вот, возьми мой свитер, ты замерзла». Но свитер я взяла, и правда было холодно. А он был мягким. Пах чем-то восточным, кажется. У Жени такой запах. Сладковатый, чуть мускусный, немного пряный. Запах всеобщих обнимашек. Я уже выпила кастрюлю горячего вина. А тут еще свитер, и запах, и ты так смотрел, что я подумала, нет, ну и черт с этой всеобщей любовью, вдруг, он правда ничего, а?

Ты и правда был ничего. Заботливый, с десятком мягких свитеров. Кашемировый Женя. Немного приторный, но надежный. Катька как раз осела на хате у Прошина, одинокие мои вечера стали еще пустыннее. А ты привозил мне кофе на кокосовом молоке, помогал надеть пальто и дышал в макушку, пока мы ждали ребят у знакомой пивнушки.

Я ничего не чувствовала особенного к Жене. Катька давила, что ты милый. Все кругом говорили, что ты милый. Никто не задумывается отчего-то, что нет худшего определения для человека, чем милый. Лучше моральный урод, маньяк и психопат. Лучше ленивое чмо. Лучше невыносимый неврозник и педант. Бывший нарик. Задолбленный в школе ботан. Патологический лгун. Всезнайка. Сексист и абьюзер. Тварь дрожащая. Мамин сынок. Любое определение лучше, чем МИ-ЛЫ-Й.

Прости, Жек, но твой Женя — милый.

Я почти решила тихонечко слиться, пока он не перевез ко мне многочисленные свои свитера. Но ты вдруг приехал без предупреждения. Я точно помню, мы не договаривались. Я уже собиралась влезть в пижаму и по новому кругу врубить Друзей. Но ты приехал. Без кофе. Зашел, разулся, включил свет на кухне, спросил, чего можно пожрать. Кажется, мы успели посмотреть до Росса, понявшего, наконец, что Рейчел его любит. В тот момент и до меня, наконец, дошло, что для всех ты можешь быть кем угодно — милым Женей, лучшим другом дворовых котят, главным соратником пивного марафона и обладателем десяти кашемировых свитеров на вынос. Но вот этот парень, поедающий мои запасы орешков и вяленой клюквы под чай с егерем, он только мой.

Мы целовались, пока Моника заставляла Чендлера бегать. Они не знали еще, что жениться им только в седьмом сезоне, а детей усыновлять к самому концу. Мы не знали и того больше. Но тогда я узнала Жеку.

Жека пахнет шампунем с ментолом и кофейной пастой для волос. Жека уморительно смешной, тотально заботливый, а еще отъявленный бездарь, неуместное хамло и невыносимый нытик. Жека любит макароны с тушенкой, ненавидит белое вино и сыр с плесенью, играет в танки, не носит тапочек и оглушительно пукает в туалете.

С Жекой я была готова на все. Ехать сутки до моря в автобусе, провонявшем грязными носками и душными подмышками. Даже жрать переспелые персики, хотя персиков на дух не переношу. Сидеть два месяца дома, потому что денег нет и не предвидится до сдачи проекта, который сам себя, конечно, не сдаст. Отдать старичка Петровича в добрые чужие руки, потому что аллергия на шерсть и слюну, прости, Петрович. Посылать друзей к черту, называть друзьями тех, кто не нравится, совсем не нравится, ну да и ладно. Выбросить из шкафа все платья с голой спиной. Принять в дар чертов кашемир в тысяче и одном изделии. Бросить учебу, потому что не перспективно, и лучше давай ты будешь помогать мне с работой, а я потом о тебе замолвлю, и тоже в штат попадешь. Говорить, что не думаю. Делать, что не хочу.

Потому что Жека. Потому что Жека. Жека, потому что.

Жеке я могла простить все. Сделать, как он хочет. Сказать, что ему нужно. Поверить во все, что говорит он. Жеке я доверяла больше, чем себе. С Жекой считалась куда чаще, чем с собой. Рассказывала всем, какой он классный. Куда лучше этого вашего Жени. Ведь он мой Жека. Пахнет ментолом и кофе. Работает все дольше. Приходит домой все реже.

И все чаще приходит не Жекой, и даже не Женей. Евгением.

Странные метаморфозы. Имени, личности, взглядов, жестов, слов и мыслей. Пугающие изменения сути. Страшно признать это, невозможно разобраться, невыносимо существовать в этой необъяснимой системе координат, где все неизвестные равны сами себе и ничему больше. Где единственная константа — Евгений. Его слова, его жесты, его желания. Его решения.

Это он за нас решил. За меня и Жеку. Что будет с нами, а чего нет. И что случится, ослушайся мы его. Иногда мне казалось, что я живу с шизофреником. Что в тебе три тебя. И каждый хочет своего, каждый думает по-своему, а главное, каждый меня все меньше любит. Почти Билли Миллиган. От Жени, что любит всех, и это бесит. Через Жеку, чью любовь нужно еще заслужить, и потому она так ценна. До Евгения, что не знает любви, одну только прозрачную злобу, и я боюсь его, знал бы ты, как я его боюсь.

Я уверена, это он все сломал. Евгений. В тот самый день, и в дни до того, и в каждый последующий день. Он рушил все, что мы строили. Даже не убиваемый фикус засох. Даже кашемировый свитер потерял цвет. Даже я, вся состоящая из любви к тебе, истерлась.

Так странно, что я наконец говорю тебе это. Пишу, конечно, но все-таки. Я столько раз репетировала этот монолог. Как начну с имен. Как закончу свитером. Ходила кругами по комнате и подыскивала слова. Ложилась на диван и повторяла их. Шептала стене, пока сама не теряла цвет, запах и вес, как все кругом. И тогда я засыпала. От безысходности. От усталости. От бессмысленности. А когда просыпалась, ты уже сидел на кухне. Мне оставалась только теплая вмятина и запах.

Твоя многомерность выбила опору из-под моих ног. И я зависла в вакууме. Зациклилась. Забилась в угол. Бесцветная и ломкая. Похудевшая на двенадцать кило. Представляешь? Всю жизнь мечтала о дырке между бедрами. А когда увидела ее — огромная, можно засунуть кулак! — рыдала как сумасшедшая, пока не отключилась на плитке в ванной. Хорошо, очнулась до твоего прихода. Жаль, что очнулась.

А может, ты бы и не заметил этого. Переступил бы меня и пошел по своим делам. Это очень в духе Евгения. А ты давно перестал возвращаться домой хоть кем-нибудь кроме него. Я скучаю по Жеке. Я даже по Жене скучаю. Но уже не верю в их реальность. Иногда мне кажется, что я сама их выдумала. Все наши друзья их выдумали. А на самом деле ты только один.

Прозрачный от злобы.

Сейчас мне абсолютно не хочется, чтобы ты продолжил писать мне. Но ты все-таки пиши. Мы же договорились. И выкинь фикус.

Соня.

1.11.2018

Значит, так. Я не собираюсь читать все эту хрень, которую ты так самозабвенно пишешь. Я не собираюсь бегать по городу, обзванивать друзей, выставлять себя последним дебилом, выслушивать истеричные угрозы от твоей мамаши. И вот это все, во что ты меня пытаешься втянуть, я тоже не собираюсь.

Да, я все-таки дозвонился до нее. До твоей сумасшедшей матушки. До этой странной женщины, что выгнала тебя из дома в семнадцать, поручив найти себе мужика постарше, коль уж отдали тебя в технический ВУЗ. Видишь, я слушал все, что ты рассказывала. Запоминал. Сочувствовал. Пытался вытащить из немыслимого дерьма твоей жизни ДО меня. И что я получил взамен?

Невроз, славу мудака, клинического извращенца, инфантильного засранца, домашнего тирана, так еще и шизофреника теперь? Что за дичь ты настрочила, Сонь? Я — многоликая сволочь? Отлично. Тогда послушай про себя.

Мы познакомились на даче у Костяна, да. Только это была не просто вписка, это был его день рождения. Вы завалились пьяные, размазюканные, как шлюхи, и околевшие в капроне под минус двадцать. Вылакали все винище, чуть не рухнули с лестницы. Прошин пошел вытаскивать из сугроба Катьку, я — тебя. Ты так замерзла, что губы посинели. Я прямо вижу, как под слоем потекшей штукатурки у тебя бледнеет лицо, как ты дуешь на пальцы, а указательный сбит до крови, и кровь замерзает в колючие катышки. Эта дурацкая куртка на рыбьем меху, юбка блядская, каблуки. Ты бы себя видела, Сонь! Ты же правда вот такой была — дешевой, несуразной, надуманной. Ты только в свитерах моих становилась собой. Вне Катьки. Вне винища вашего, тупых гоготаний, разговоров о мужиках, скидонах и вон том платье, которое с вырезом от шеи к заднице. Но все это была не ты, Сонь.

Я это понял сразу. Ты другая. Просто ведомая, просто легко теряющая, что в тебе твое, а что чужое. Ты смотришь, не так, как они. Ты глубоко смотришь. Правильно. Ты хватаешь суть. Ты чуешь, где она. Просто тебя нужно подталкивать. Вести по правильной траектории. Мимо блядских платьев и Катьки. Я никогда на тебя не давил, я вел. Давал тебе вектор. Разве это делало меня абьюзером?

Разве я был мудаком, когда устроил нас на курсы? Тебя из универа за прогулы саму попросили, я не при чем. Или когда позвал к себе в проект? Когда ремонт сделал? Ни копья не взял на него. Когда покупал шмотье теплое, чтобы ты перестала с горлом маяться с октября по май? Или когда кота твоего бешенного отдал, чтобы он тебе глаза не выцарапывал, пока ты на него орала, как он тебя достал, пидорас пушистый? Да ты сама его на улицу выгнала! Он же в туфли твои ссал, а ты его этими туфлями по хребту хреначила! Но если надо меня обвинить, то он сразу старенький Петрович, а я последняя тварь.

Так ты меня мамочке своей обрисовала, да? Я когда дозвонился, раза с двадцатого, знаешь, что она мне сказала? Что тебя нет. И чтобы я, сраный дебил, никогда больше вам не звонил. Или она на меня заяву накатает. Нормально, а? Это на человека, который восемь лет ее дочке ненаглядной сопли подтирал. Дочке, на которую она сама-то забила давно и крепко. Большой такой хер забила. Надеюсь, тебе все это читать так же приятно, как мне было звонить, выслушивать, обтираться и глотать. Истерия у вас семейное, да? Приглядись на свою полоумную матушку, Сонь, как в зеркало приглядись.

Потому что я умываю руки. Во всем, что происходит сейчас, во всем, что происходило до, виноваты мы оба, разумеется. Но твоей вины больше.

Давай подумаем. Пока я из Жеки превращался в Евгения, кстати, спасибо за метафору, тебе бы книжки писать, а не мозг выкушивать у любого, кто позволит себе такую глупость — впустить тебя в свою жизнь. Ты же отравляешь собой любое пространство, обращаешь в кислоту воду, в ядовитый газ — воздух. В яд любое слово. В гниль любое действие. Я теперь вижу это яснее некуда. Но не будем отвлекаться.

Итак, пока я деградировал из милого парня в твоего пассивно-агрессивного мучителя, ты, дорогая, ехала крышей. Давай посмотрим, моя хорошая, как это было.

Ты бросила учебу. На последнем курсе. Потому что «финансы не твое», а что сделал я? Поддержал твое решение, разумеется, я же хороший парень. Я же должен быть рядом. Надо любить, что делаешь, Сонь. Если не твое, то бросай. Бросай к черту. Я же работаю, я же могу нас содержать. Посиди дома, подумай о своем великом предназначении.

И ты стала сидеть дома. Что же было дальше? Ты начала хандрить. Тоскливо слоняться из угла в угол, патетично сидеть на диване, крутить в тонких пальцах чашку, глядеть в пустоту. Все как на твоих любимых картинках. Ничего твоего. Все, найденное в сети. Мне скучно, мне одиноко, тебя весь день нет, мне нечем заняться, я не смогла признаться маме, что бросила учебу, Жека-Жека, что же мне делать с этой жизнью, с моей бренной жизнью, Жека.

Надо было уходить еще тогда. Пока ты ныла и страдала на пустом месте. Пока растворялась в бесконечных переписках ни о чем. Пока сама становилась ни-о-чем. Но я же хороший парень. Я же должен быть рядом. Мы же совсем справимся, если мы вместе, вот возьмемся за руки и убежим туда, где начинается, мать ее, радуга.

Ты говоришь, что сидела два месяца дома над моим проектом? Ты говоришь, что я обещал тебе устроить все, как надо. Но ты ведь не справилась! Ты ведь тупила, тормозила и ленилась. Я за двоих все делал. Черт. Не хочу. Не стану. Это тупо. Тупо копаться в прошлом говне.

Но я и это спустил. Она депрессует, у нее пройдет, надо не приставать, надо дать ей свободу. Все по правилам энциклопедий идеальных парней. И что в итоге? У тебя появилась новая идея-фикс. Несвоевременная. Глупая. Ненужная. Кто вбил тебе это в голову? Катька? Ну, конечно, Катька. Начала слать умильные фотки, ссылки на форумы, звонить среди ночи с дурацкими соплями, как она счастлива, как они счастливы.

Ты ведомая, Сонь. Ведомая Катькой. Ты хотела телефон, как у нее. Платье, как у нее. Спальню, как у нее. Отпуск, как у нее. Я на все соглашался. Но не на это. Я не мог подарить тебе жизнь, как у Прошиных, потому что мы — не они. Этого ты не сумела мне простить?

Да, я уверен, именно это все и сломало. Не то, о чем ты напела своей мамаше. Не то, о чем, наверное, с упоением рассказываешь любому, кто спросит, как твои дела. Не то, за что я сам себя виню каждый гребанный день. Нет, не это стало причиной. Просто твоя жизнь вдруг начала отличаться от жизни Прошиных.

Ты просто завидуешь всем и каждому, потому что самой не хватает воображения придумать собственную линию развития. Свой смысл. Свое счастье. Довести хотя бы одно дело до конца, реализовать хоть одну мечту, добиться хоть одного результата. Все — мельком. Все — шапочно. Все — пусто и дешево.

Твои письма — дешевки. Твои беды — дешевки. И ты сама стоишь куда меньше, чем я отдал тебе просто так. За восемь лет жизни с сумасшедшей, неделями забывающей выбросить мусор, помыть голову и выйти за хлебом, потому что старый покрылся плесенью еще позавчера.

Я терпел это, потому что ты внушила мне чувство вины. Я стыдился себя. Я сожалел, что так вышло. Я видел, что сделала с тобой моя ошибка. Но это вранье. Ты всегда была такой, ломалась каждый раз, когда не получала желаемого. И я поддавался, прогибался перед твоим унынием, соглашался на все, лишь бы ты ожила. Поддавался, но не поддался. И ты решила наказать меня. Но в итоге, Сонь, ты сделала хуже только себе самой. Этим наигранным безумием скоби, этим побегом.

Ты всегда была поломанной. Наверное, твоя матушка приложила к тому немало усилий. Но я умел тебя чинить. Ты функционировала. Люди не замечали твои изъяны. Ты сама перестала их замечать. Но теперь они вернутся. Ты развалишься на детали, и никто тебя не соберет. Никто не согласится копаться в твоем перекрученном нутре. Никому не нужна эта головная боль, эта твоя недоразвитость. Гипертрофированность тоски. Театральность скорби.

Ты ошиблась, ты убежала, забыла, что не я от тебя завишу. Не я. Не от тебя.

Ты. От меня.

Я больше не буду тебе писать. И ты мне не пиши. Не стану открывать. Ты хотела пройти пять стадий принятия неизбежного? Вот только для меня наш разрыв — не смерть. Умирает тут только твой гребанный фикус. Наш разрыв — не рак. Не фатальная неисправность жизни. Я уже принял его. И мне плевать, на какой там стадии застряла ты. Эмоциональная инфантильность не даст тебе принять что-то, что не вписывается в твою надуманную идеальность. Но ты скорее сдохнешь, чем осознаешь мою правоту, да?

Ну так иди к черту, Сонь. Ты. Твои стадии принятия. Твой разрыв. Твои письма. Твоя мамаша. И вся эта херовая херь. Идите к черту.

Евгений.

7.11.2018

А ты мне приснился. Представляешь, какая глупость? Не запоминаю сны. Проваливаюсь в темноту и выныриваю из нее с будильником. А тут прислонилась головой к подушке, даже ноги толком не вытянула, раз, а ты уже сидишь напротив.

И я сразу поняла, что прошло уже много-много времени, что ты изменился, не постарел, а именно что стал окончательно взрослым. У тебя щетина появилась какая-то небрежная, красивая очень, с проседью первой. Руки очень ухоженные, манжеты свежие. Взрослый такой, красивый мужик. Катька по таким сохла вечно.

И вот сидишь ты напротив, смотришь на меня, и я понимаю, что ты только сейчас узнал, что я ушла. Странно, да? Времени прошло много, а ты и не заметил, что меня нет. Обидно. Я когда проснулась, еще подумала, что подсознание мое готово обвинять тебя на пустом месте. Столько в нем накопилось, что оно само уже генерирует новые причины. Но это потом. А во сне я не знала, что тебе сказать. И ты тоже молчал.

Мы просто смотрели. Я начал вспоминать, как давно мы так долго не смотрели друг на друга? Молча. Глаза в глаза. Люди вообще разучились просто смотреть. Не отвлекаясь, не елозя. Просто смотреть. До рези, до слез. Чтобы хоть что-то увидеть. Дать себе малейший шанс немного понять того, с кем живешь.

А мы вот смотрели. Я лежала и боялась пошевелиться, я даже моргнуть не могла. Было так страшно, что ты сейчас уйдешь, и все закончится. И я больше никогда тебя не увижу. Я, наверное, только в этом сне до конца поняла, что на самом деле ни-ког-да. Не увижу, не обниму, не почувствую, как ты пахнешь, не узнаю, что ел на обед. Все эти каждодневные штуки вдруг перешли в разряд никогда. И это странно. Вдвойне странно понимать это во сне. Спустя три письма тебе. Вроде бы прощальных письма. И стоило мне только про них подумать, про дурацкие эти мои письма, как ты хлопнул ладонью по коленке, ты всегда так делаешь, когда нужно куда-то идти и что-то делать, но так лень, что хоть минуточку еще бы потянуть. Вот ты хлопнул, поднялся и так строго мне сказал, мол, некогда тут сидеть, писать надо, мы же договорились.

И я тут же проснулась. И села писать. Мы же договорились.

У меня здесь невыносимый чай — крепкий, с маслянистой пленкой, очень горький, я его цежу уже часа два, наверное. Глотаю через силу и думаю, что это очень похоже на нашу жизнь в последние месяцы. Нам очень не хотелось, но мы продолжали. Было очень противно, зубы аж сводило от раздражения и чувства всеобщей неправильности, но мы продолжали. Можно было разорвать все еще летом. Или даже весной. Выплеснуть долбанный чай и налить себе воды без газа.

Но помнишь, чем мы занимались весной? Правильно, ничем. Ходили по протоптанным тропам. Ты на работу и с работы. Я от дивана к окну, от окна к дивану. Если спросить меня сейчас, как прошел мой апрель, например, я не вспомню. Дни смазались, превратились в один бесконечный, где я вначале долго жду тебя, а когда ты приходишь, так боюсь встречи, что делают вид, будто сплю, пока на самом деле не засыпаю.

Еще в апреле, кажется, у меня сломался телефон. Да. Сломался. Я задремала в ванной, и он выскользнул. Помню, проснулась, когда он булькнул на самое дно, и я решила, что меня сейчас обязательно ударит током. Вот же глупость, да? Дальше еще глупее. Я же его вытащила и попробовала гуглить, ударит током или нет, представляешь? Нет, ты можешь поверить, что в моей голове была такая каша? В апреле уже была каша, Жек. Вязкая, дурацкая, с комками и застывшим маслом на поверхности.

Это потом я поняла наконец, что со мной. Все эти замедленности, все эти слезы, неясности, непонятности, эти мои выпадения из дня — вроде только проснулась, а уже вечер. Но тогда я просто сидела в холодной воде и пыталась запустить браузер, узнать, не ударит ли током. И думала, вдруг все-таки ударит? Вот бы ударило. Не ударило.

Ничего не произошло. Только вода окончательно остыла, кожа пошла пятнами, а пальцы стали, как у старухи. Эти складки можно закусывать зубами и оттягивать. Почти не больно, но чувство, будто ты из резины. Эдакий гуттаперчевый мальчик. Умеет гнуться во все стороны, куда подует ветер, туда и сгибаются все его косточки.

Рядом с тобой я всегда была этим мальчиком. Ты говорил мне, что не любишь лес, и я влюблялась в море. Ты говорил мне, что Набоков — напыщенный сноб, и я начинала цитировать Бунина. Ты слушал старых метталюг, и я удаляла из списков всех инди-мальчиков с голосами ангелов. Ты не верил в Бога, я выбросила крестик. Ты любил стейк с кровью, и я заказывала себе только медиум, не жевать же подошву, правда?

И так во всем.

Мне не было сложно это. Я даже не задумывалась, как так происходит. Просто так легче — быть на одной волне с тем, кто занимает большую часть твоей жизни. Всю твою жизнь. И ведь не кто-то чужой, нет, мой Жека. Ну нравится тебе тюленить на пляже, мелочи какие! Ну не читал ты «Приглашение на казнь», что же мне теперь с тобой за стол один не садиться, пока ты свой кровавый стейк ешь? Глупости, глупости, я лучше извернусь, наступлю на себя немножко, прогнусь слегка. Зато мы будем родственными душами. Как в девчачьих фильмах, которые ты на дух не переносишь.

И теперь я понимаю, почему. Невозможно ошибиться больше, чем позволить себе стать частью другого человека, пусть даже самого близкого. Мы — не часть. Мы состоим из собственной истории, опыта, набора падений и побед, из привычек, из любовий и не любовий. Если я ненавижу кровавые стейки, то имею право ненавидеть их до гробовой доски. Если мне нравится сладкоголосый инди-поп, то я буду его слушать.

Самое смешное, что ты никогда не заставлял меня растворяться. Это происходило само собой. Постепенно я теряла вес, плотность и осязаемость. Обращалась тенью. Ты не мог этого не заметить, Жек, но ты меня не остановил. Наверное, приятно было видеть рядом с собой собственную копию. Чуть хуже разрешение, китайская сборка, пластиковый корпус. Реплика для бедных. Но забавная. Пускай будет.

Вот кем я стала, пиратской копией тебя. С твоими курсами, проектами, друзьями, комиксами и фильмами про супергероев. Со временем мне самой стало казаться, что все это и есть я. И нет ничего лучше, чем копировать твои жесты, словечки и манеру растягивать узкие рукава кашемирового роскошества, которое мы покупали парными наборами, мне и тебе.

И все было хорошо. Все было спокойно.

Пока меня не дернуло захотеть чего-то важного самой. Сделать выбор, который и так лежит на мне. Не спросив совета, не разделяя ответственность. Стоило один-единственный раз признать, что я имею право на это, и все рухнуло. Потому что держались мы на нашей идентичности, так любовно мною созданной. Первая трещина, и наш общий организм начал отторгать меня, будто не я его собрала, будто весь он — ты, а я — неудачный имплантат, который нужно скорее вытащить и утилизировать, как испорченный биоматериал.

Биоматериал. Страшно слово, правда? Оно отрицает важность. Всякая значимость тускнеет. Исчезает сакральность. Что угодно, живое и цельное, назови биоматериалом, и оно тут же съежится, сгниет и стухнет, от обиды и страха. Биоматериал не имеет право на жизнь. Растерял его, растратил или не успел получить. Биоматериал можно сжечь, выбросить на помойку, оставить на экспертизу, а после избавиться. Его не хоронят, по нему не плачут. Его оставляют на холодном металлическом столе. Или смывают в унитаз. Вот что со мною случилось, Жек. В наказание за право чего-то хотеть, я стала набором биоматериала. И ты не пришел мне на помощь. Ты меня не спас.

Я сейчас много думаю. По сути, мне больше и заняться не чем. Только думать и пить этот мерзкий чай, отдувая в сторону пленку, чтобы она не осталась на зубах. И пока я думаю, ты рядом. Вот такой, каким был лет шесть назад. Моим. Без этой неуемной гонки за всем и вся, без страха опоздать, без пугающей мании контролировать все, что происходит в нашей жизни. Спокойный, способный все уладить, а что не уладить, так забить. Жека. Веселый, бессонный, ленивый, любящий крафтовое пиво и стейки. Жека. Жека, тащивший с помойки кресло, потому что хорошее же, и месяц потом выводящий из дома клопов. Жека, который не поливал фикус. Жека, который целовал меня так, что я теряла понимание — где право, где лево, где верх, где низ, и почему мы еще стоим, скорее-скорее опускаем прямо на пол. Жека варящий мне куриный суп, Жека лепящий пельмени, Жека хрустящий бубликами и сломавший о них левый клык. Мой Жека. Жека, по которому я скучаю так отчаянно и так долго, что начинаю забывать, как это жить без постоянно тоски и обиды.

Куда он ушел? Куда он делся? Куда исчез? Что я должна сделать, чтобы он вернулся? Что написать, чтобы он прочитал? Может, крикни я сейчас в окно — ЖЕ-Е-Е-КА! Он бы услышал? Там, в своем далеком 2012, вздрогнул бы, повернулся ко мне, мол, чего кричишь? Ничего, Жек, ничего, я не кричу, это тебе послышалась. Я пока еще не кричу. Мы пока еще счастливы, Жек. Пойдем, сожрем самый кровавый стейк на районе и закажем билеты на море, можно автобусом, как захочешь, так и будет, Жек.

Только не исчезай.

Соня.

7.11.2018

Послушай, давай заканчивать эту херню, а? Серьезно, возвращайся. Ты уже меня наказала. Исчезла, замела следы. Я правда не могу на тебя выйти. Никак. Ни через кого. Что мне в розыск тебя объявлять? Мать твоя не берет трубку, братец сказал, что я мудак, а папаша пообещал руки выдрать и в жопу засунуть, если я не перестану вам трезвонить.

То есть ты понимаешь, да? Я снова им звонил. Всю неделю. Каждый вечер садился и начинал обзвон. Тебе и им. Им и тебе. Еще Катьке, но она божится, что ты с ней на связь так и не вышла, написала только, что уезжаешь. Дай ей свободу, говорит, дай ей воздуха.

Бери. Воздуха, воды, хоть земли пожуй, только возвращайся. Правда, я так больше не могу. Это какой-то мудацкий ситком, в котором я мечусь по комнате, пока ты сидишь в шкафу и прячешься, а за кадром над нами ржет многочисленная массовка. Я даже слышу их хихиканья. Я даже проверял в шкафу. Их нет. И тебя тоже.

Сонь, можно долго превращать меня в форменного урода, обсасывать все мои мудачества, приделывать к ним ниточки и вешать на люстру. А можно вернуться и поговорить. По-человечески, Сонь, без дебильных писем и тотального игнора. Ты же мне не отвечаешь. Ты строчишь свое, давишь, мнешь и выкручиваешь. Тебе плевать, что я там пишу, у тебя своя траектория.

Но так нельзя. Нельзя так мучить меня и самой мучиться. Это как в нарыве ковыряться, как зуб гнилой языком трогать. Только хуже и больней. Если тебе такая боль нравится, то мне нет. Я от нее устал. Я как помоями облитый хожу. И даже оправдаться не получается, ты же молчишь в ответ. Ты же не хочешь меня слушать. Ну так давай прекратим. Сразу. Одним решением. Не надо труп оживлять электричеством. Умерло, значит умерло. Похороним, закапаем нас вместе с фикусом, и будем жить дальше. Врозь.

А если тебе нужен разговор, так давай говорить. Возвращайся и давай говорить.

Я виноват в стольких твоих бедах, что сам уже в них запутался. Но как понять их, как почувствовать, если на любой мой вопрос ты молчишь. Молчала тогда, молчишь сейчас. Ты даже в разговоре молчишь. И в ссоре. Ты молчишь, когда орешь и кидаешься вещами. Когда плачешь. Когда разговариваешь. Ты можешь проболтать весь вечер без умолку, но на деле ты молчишь, Сонь. У меня не получилось разобрать это твое молчание на слова. Я точно понимаю, что там глухая обида. Но слов… Слов я не слышу. Не считываю.

Вот ты пишешь про ванну. Что лежала в ней часами. Засыпала. Просыпалась. Что телефон в воду уронила. Почему ты не рассказала этого раньше? Словами. Не намеками. Не молчанием. Не слезами. Словами. Это же просто. Ты же их знаешь. Ничего заумного, такого, как ты любишь. Просто слова, чтобы я понял.

Жек, мне плохо. Жек, я постоянно хочу спать. Жек, я чувствую себя подавленной. Кажется, у меня депрессия, Жек. Кажется, мне нужна помощь.

Легко, правда? Я бы понял. Я бы начал что-то предпринимать. Я бы попытался хоть чем-то помочь. Я же ничего этого не видел. Я же работал, Сонь, за нас двоих работал. Но я спрашивал, точно спрашивал. После того, как ты вернулась из больнички. Нужна ли тебе помощь? Могу ли я помочь? Или стоит обратиться к кому-то? Помнишь, что ты ответила? Я точно помню. Ты сказала, что все в норме. Ты сказала — справимся. Вот так. В множественном числе. И тут же исключила меня из списка тех, кто должен справляться. И начала сама. И не справилась.

А знаешь, что я видел? Обиду, непрощение, агрессию, пустоту, нелюбовь, неприязнь, желание отстраниться. Я думал, что пройдет. Я хотел дать тебе время. Дать тебе воздух. Пространство для маневра. Возможность решить, как мы будем дальше. Я же себя винил. Я пытался с тобой говорить, прощения просил. Ты помнишь, что сказала? Я помню. Ты сказала — все в норме. Ты сказала — справимся.

Это твоя привычка, говорить одно, думать другое, чувствовать третье, а решать четвертое, взятое с потолка. Как залезть в твою голову, Сонь? Как разобраться в ее устройстве? Чем вскрыть код? Что там исправить?

Ты пишешь, что растворялась во мне. Ты растворялась в пространстве вне меня. Тебя не ухватить было. Я пытался, а ты уворачивалась. Странно, плавать не умеешь толком, а ускальзывать от ответов, разговоров и решений выходит мастерски. Только спросишь в лоб о важном, а ты уже хвостом вильнула и в глухую несознанку.

Мне иногда так хотелось тебя схватить, стряхнуть с тебя эту пыль, твою апатичность, пассивность, сонность, чтобы ты наконец проснулась, стала такой, как была. Или другой. Какой угодно, главное оживить, заставить проснуться. Я смотрел на тебя и не знал, как подступиться. Кокон одеял, шарфов, растянутых свитеров и носков до колена. Не человек, а лохмы, ткань и ветошь. Не девушка, а ворох обиды, странности и нерешительности. Я боялся, что стоит к тебе прикоснуться, и ты развалишься на все эти лоскуты, останется только горстка пыли и выцветший плед.

И как в тебе только нашлось сил, чтобы уехать? Что за порыв? Неужели ты наконец проснулась? Увидела себя со стороны и поняла, что дальше так нельзя? Но почему-то виновным во всем сделала меня одного. Конечно, куда проще обвинить человека и сбежать от него, чем признать, что тебе требуется помощь. Я не хочу тебя обвинять. И не буду. Я устал от постоянного соперничества — кто кого больней уколет, заденет, опрокинет на пол и забьет ногами.

Мы не враги с тобой. Но почему-то только и делали, что уничтожали друг друга. Выжигали зону отчуждения. Бились до крови за самую маленькую фигню, вроде, кому достанется теплое одеяло. Если подумать, то мы же самые близкие. Представь, столько людей на планете, а только я знаю, что чай ты пьешь черный, с сахаром и лимоном. А еще любишь на теплую булку класть тоненький кусочек масла и сыра, чтобы они подтаяли. Целый мир живет без этого знания. А я его хранитель. Сколько штук обо мне знаешь только ты? Сколько вещей никому не объяснишь, а нам и объяснять не надо? Сколько важностей происходило только с нами? Сколько всего, Сонь? Тебе не жалко? Неужели тебе не жалко?

Я не верю. Я знаю, что ты вернешься. Просто не надо тянуть, хватить мучить себя, хватить уничтожать меня. Возвращайся. Мы все исправим. Если тебе нужна помощь, мы найдем того, кто поможет. И я пройду это с тобой. Вместе мы найдем новые пути, новые варианты сосуществования. Пожалуйста, Сонь, приезжай обратно. Ты пишешь, что мы никогда не смотрели друг на друга, чтобы дать себе шанс узнать. Мы никогда не говорили так, чтобы по-настоящему понять, кто мы и зачем. До этих дурацких писем мы говорили о всем на свете, только не о нас. Почему-то так непринято. Почему-то это кажется лишним.

Мне так больше не кажется. Я соскучился. Очень. Очень соскучился, Сонь. Просто приезжай. Хочешь, мы никогда больше не вспомним об этом. Или будем говорить пока не устанешь, пока не скажешь все, что хотела, но боялась. Никакого больше Евгения, я клянусь. Никакой холодной ванны. Никакой войны.

Если мы и сейчас не дадим себе шанс, то через год тупо не вспомним, почему были вместе. Но была ты, бы я. Было что-то важное. Была же причина. Возвращайся, мы вспомним. А если нет, то найдем новую. И будем.

Будем поливать фикус.

Только возвращайся.

Я очень жду.

Жека.

14.11.2018

Пересчитала письма. Получается, это уже четвертое. Я думала, что к четвертому письму пойму про нас что-то важное. Что-то, объясняющее, почему так вышло. Что-то, дающее мне ответ, как быть с этим теперь, когда я все решила, когда я почти уже все сделала, но до сих пор иду наощупь, потому что нет сил открыть глаза.

На самом деле, все очень просто, Жек. Если хочешь найти что-то, перестань жмуриться. А я все жмурюсь и жмурюсь, до красных точек в темноте. Я такая трусиха, Жек. Сама себя ненавижу за эту трусость, ненавижу и терплю, и ничего не делаю, но если не сейчас, то я уже никогда. А никогда — это такое нестерпимое слово. Оно даже на вкус, как старую монетку полизать. Железо и грязные руки. Я не хочу оставлять тебе это самое никогда. Я напишу, Жек. Я сейчас соберусь с мыслями и все тебе напишу.

Черт. Правда. Пальцы отказываются попадать по клавишам. Дурацкий телефон, купленный не глядя. Я так долго сидела с утонувшим его предшественником, все пыталась погуглить, что же такое со мной происходит, что пошла за новым с мокрыми волосами. Потом пыталась вспомнить, как собиралась, выходила из дома, как шла в магазин и брала первый попавшийся пластиковый гробик на витрине. Я потом глазам своим не поверила, когда прочитала сообщение от банка. Столько деньжищ ни на что. Но мне очень нужно было понять, найти ответ, разыскать решение.

Я вбивала и вбивала симптомы. За-тор-мо-жен-нос-ть. Тре-во-га. Пус-то-та. Вы-па-де-ни-е. И мне находилось миллион ссылок, а я все вводила и вводила раз за разом одно и то же. Надеялась, что увижу другой ответ. Что добрый гугл напишет, мол, все с тобой нормально, Сонь. Дыши. Так, я опять не о том. Видишь, меня перекрывает, стоит только подойти. Сразу хочется писать, о чем угодно, главное, о другом.

Например, ты знал, что фикус нужно не только поливать, но и листья ему сбрызгивать? А еще он не любит сквозняков и прямых солнечных лучей, вот такой капризный парень, оказывается. А ты говорил, что собаку не надо заводить, не справимся. Фикус ничем не лучше собаки. Только хвостом не машет, что минус, Жек, всегда лучше, если тебе кто-то рад, если кто-то машет хвостом. Если кому-то важно, что ты есть, такой, как есть, главное, что есть.

Или вот, может ли ударить током телефон, упавший в воду? Чисто гипотетически — может. Но разряд такой маленький, что ты и не почувствуешь. Настолько же ничтожный, как боль от укуса комара. В разы меньше, чем от прокусанной обратной стороны щеки.

Или, когда один очень думает о ребенке, а второй и слышать об этом не хочет. Ни собаку не хочет, ни ребенка. Дела, Сонь, очень много дел, Сонь, чертовски много дел, адски мало денег, невыносимо не хочется ответственности. Вот, есть у тебя фикус, поливай его умеренно. У фикуса никогда не будет вертлявого хвоста и чьих-то там глаз, никакого хвоста не будет, никаких глаз. Фикусу не нужно внимание и забота. А в нашем доме, Сонечка, забота и внимание ресурс редкий, реликтовый почти, нам самим его не хватает, вон, фикус чахнет, мы чахнем, зачем сюда ребенка, глупая, незачем, иди лучше посуду помой.

Так это было, Жек?

Что ты подумал, когда я предложила тебе? Не просила еще, не умоляла, не ставила перед фактом. Предложила. Давай попробуем? Мы так давно в этом вакууме нас, нам так удобно в нем, нам так спокойно, здесь хватит места еще для кого-то. Может, для собаки. Может, для человека. Маленького человека. С чьими-то глазами. Но ты выбрал фикус. С ним не страшно. Можно не протирать листья, не прятать от сквозняка. Фикус не станет плакать, фикус не станет грызть ботинки из натуральной замши. Фикус лучше собаки, да, малыш? Фикус лучше малыша, да, Жек?

Мне до сих пор интересно, что ты тогда подумал. Блажь? Вот же выдумала? С ее-то наследственностью? С моей-то занятостью? С нашей-то неустроенностью? Перебесится? Перебесится! Всегда бесится-бесится, а потом хоп! и перебесилась.

Но таблеточки стоит проверить.

Я точно знаю, что ты проверял. Я видела, как ты следил за мной. Воздух становился вязким, я шла на кухню, в фильтре плескалась вода, тоже вязкая, и я была вязкая, и маленькая таблеточка превращалась в кусочек желе, серый и вязкий на вкус. Я проглатывала его под тяжелым взглядом фикуса, он всегда был на твоей стороне. Ему не нужны были лишние соседи. Кто-то, кто может обломать живые еще ветки, порыться в земле, рвануть из ее суховатого нутра тонкие корешки.

Это было невыносимо. Моя дневная одинокость. Тишина. Скрип пола. Пустота комнаты. Одинаковость звукового фона суток. Ненужность сил, времени и тепла. Вот тогда все стало выцветать. Вот тогда все стало ломаться.

Увидеть свое имя на талончике от врача было освобождением. Я специально ходила на прием, чтобы выписали безопасное, чтобы не вредно. Чтобы функции меня во мне подавлялись нежно и ласково. Чтобы хоть что-то было ко мне ласково, Жень. На квитке стояла моя фамилия. Их прописали мне. Пить их моя обязанность, мое решение. А решение можно принять, а можно его не принимать. Можно принять совершенно иное решение. Полная свобода выбора.

И в комнату тут же вернулся цвет. Я таскала свитера, чтобы не мерзнуть, и долбанный кашемир не перехватывал меня злыми лапами ворота, а обнимал. И ты меня обнимал. И даже фикус перестал сохнуть. Невозможно умирать там, где вот-вот случится жизнь. Я так долго искала повода рассказать тебе. Еще не о чем было рассказывать, но сам факт! Само решение, которое ты не мог, а я взяла и приняла. Так упоительно, решать самой. Не в мелочи, вроде ужина, курица или рыба, рыба или курица, нет, в чем-то важном. Это как самой взять собаку, только лучше. Это как выкинуть фикус, наверное, жалко, что я не попробовала.

Я не думала, что так выйдет, Жек. Я не думала, что все так выйдет.

Если бы я только знала. Если бы я могла предположить, чем обернется горстка таблеток в сливе. Если бы я могла нарисовать в своей голове, что именно в этот вечер, именно тогда, когда я решусь, с работы придешь не ты, а Евгений. Если бы кто-то шепнул мне, подсказал. Если бы я сумела предчувствовать это. Если бы фикус скрипнул как-нибудь предостерегающе. Может, был бы пес, он бы заскулил, развалился бы у двери, зарычал бы.

Ничего не было. Никакого знака. На ужин, кстати, я выбрала рыбу. Знаешь, очень быстро приготовить пасту с рыбой, как ты любишь. Смотри, ничего сложного. Берешь макароны, только хорошие. И не переваривай. На сковородку масло — и такое, и такое. Потом чеснок порубленный. Потом кусочками рыбу, лучше, семгу. Потом в нее сливки и специи. А когда макароны почти все, то сливай их и засыпай в сковороду. Пусть потомятся немного. Сверху сыр. И ешь. С белым вином будет просто песня. Легко, правда?

Я запомнила каждый пузырик на вскипевшей воде. Запомнила, как лопнул чеснок под перевернутым плашмя лезвием ножа. Как плохо чистилась от кожицы рыба.

Я помню, как полилось на скатерть сухое белое, когда ты смахнул бокал одним движение. Раз. И кухня пропахла виноградом. Я с тех пор так и не пила вино, представляешь?

А еще я помню наш разговор. Он и разговор не был. Странно, четыре фразы. А после них тотальное ничего. За-тор-мо-жен-нос-ть. Тре-во-га. Пус-то-та. Вы-па-де-ни-е. И миллион ссылок. Если закрыть глаза, то сразу окажешься там. Между четырьмя фразами. Попробуй.

Вот ты сидишь за столом. Скатерть свежая, чуть бугриться на месте перегиба через сушилку. Тарелка белая, глубокая. Бокал с синеватым отливом. Паста бантиком, рыба чуть соленая, сыр с плесенью.

— Ты чего не пьешь?

Ты говоришь это, а сам еще в телефоне, кажется, кто-то скинул смешной видос в рабочий чат. Я выхватываю телефон из твоих пальцев. Уже тогда нужно было понять, что домой вернулся не ты, а он. У тебя пальцы теплые, у него холодные. А тогда были просто ледяные. И глаза. Прозрачные глаза, которым никого не жалко.

— А я больше не пью вино.

Мне еще кажется, что все идет по плану. Скатерть свежая, паста горячая, вино сухое, сыр с плесенью. Решение принято.

— Почему?

Ты бы еще не понял. А Евгений уже начал понимать. Между бровей легла морщина, я тогда подумала, мол, надо же как рано. Надо будет купить тебе крем. Но вопрос повис между нами, на него нужно было ответить. Сделать глоток воздуха, хмельного до сухости, куда хмельнее вина. И ответить.

— Потому что я больше не пью таблетки.

И все. Дальше не нужно вспоминать. Ничего больше не нужно. Ничего дальше не было. Провал в месяц. Провал во второй. И вот я сижу в холодной воде. Мертвый телефон не может дать мне ссылку на бесконечные — за-тор-мо-жен-нос-ть-тре-во-га-пус-то-та.

Вы-па-де-ни-е. Волос из головы. Головы из жизни. Жизни из всеобщего хода. Тебя из меня. Меня из тебя. Тебя из себя. Меня из меня. Фикуса из мира без сквозняков, но с умеренным поливом. Цвета из кашемира. Кашемира из свитера.

Он до сих пор серый, Жек. Фикус до сих пор сухой. Я до сих пор не знаю, как перестать жмуриться.

Это четвертое письмо.

Оно закончилось.

Соня.

14.11.2018

Паста бантиком, рыба соленая, сыр с плесенью. Я помню все это. Помню это, помню до этого, помню после. Я помню. Помню, как ты помнишь. Помню лучше тебя. А главное я помню тебя.

Ты никогда не была стабильной, Сонь. Погоди, не начинай орать. Я не пытаюсь обидеть. Я даже задеть тебя не хочу. Я так устал причинять тебе боль, что готов перестать названивать, писать, искать и требовать ответа. Я готов просто закончить все на недописанном письме. Какое оно по счету? Четвертое? На третьем я решил, что тебе нужно вернуться. Но ты, конечно, не вернулась. Даже не позвонила.

Этого письма не должно было быть. Я так решил. Но ты прислала свое. Пугающе в срок. Минута в минуту даже. И это так на тебя не похоже, что порой мне начинает казаться, тебя похитили инопланетяне. Или ты попала в секту. Или придумала новый проект, где я — главный объект твоих странных исследований. Могу представить, как ты сидишь в белом халате посередине абсолютно белой комнаты и наблюдаешь за мной через камеру ноута.

Если так, то вот я сейчас в нее смотрю. И пишу тебе, что это все давно уже перестало быть занятным, свежим и милым. Я бы не ответил тебе, правда. Я всю неделю думал. Я очень злился. Не знаю, Евгений ли во мне сейчас говорит, но если бы я мог, то просто забыл тебя. Навсегда. Как в том фильме с Джимом Керри. Помнишь, там еще синие волосы у кого-то? И они лежат на льду. Вот так. Взять и забыть тебя.

Но потом я понял, что ты сейчас спасаешь не меня и не нас. А себя. И все эти дурацкие письма, твой выдуманный алгоритм принятия — терапия. Вывернутая наизнанку, страшная, негуманная терапия, в которой ты раз в неделю залезаешь грязными руками в живое, копаешься там, а потом оставляешь на семь дней. Гнить, воспаляться, нарывать и сочиться. И снова возвращаешься, срываешь корочку. И все начинается заново.

Я бы так хотел не подыгрывать тебе хоть в этот раз. Я бы ни за что не стал продолжать. Но ты написала то, что написала. Я всю неделю думал, зачем? Почему сейчас, скрывшись, не дав нам шанса обсудить словами, произнесенными вслух? Почему вот так? Что за извращение? Что за маниакальность?

Ты не стала обсуждать. Ты не разрешала возвращаться в тот вечер. Ты делала вид, что ничего не произошло. Ты так и сказала — ничего, норм, проехали. Справимся. И я поверил, мне так легко было поверить. Но я хотя бы спросил. А ты спросила меня, как я? Какого мне было после? Вовремя? До? Что делать со мной? С тем, что во мне? С тем, живым и гниющим, что ты оставила?

Хочешь поговорить? Но не можешь говорить? Давай так. Давай хоть так. Пусть мне и кажется уже, что это бесполезно. Вечер, значит. Свежая скатерть, паста с рыбой, белое и сухое. Ненавижу белое и сухое.

А до него месяцы тотального безденежья. Брошенная учеба, сорванные курсы, один проект на все затраты. Десять часов в день у монитора — глаза слепит, шея в камень, кисть гнется с трудом. Растворимый кофе 3в1, крошки между клавишами. Дорога домой час в одну сторону среди потеющего, тесного и чужого тела. Вечер в обиженной тишине. Перманентный скандал. Раскаленное добела раздражение.

Что там с тобой? Кто там в тебе? Кто ты?

Пустота. Пустота с нами, Сонь. Как можно было решить, что в нас есть право на еще одного жителя этой бескрайней пустоты? Откуда взять ресурс тепла, участия, сил и уверенности, если на самих-то не хватает ни тепла, ни участия, а силы с уверенностью давно распроданы по дешевке за бумажки, которые мы обменяли на еду?

Несвоевременно, пусто, не привязано ни к чему реальному. Только к твоим фантазиям. Миру, раскинутому в твоей голове. Еще один проект. Не вышло с учебой? Выйдет со мной. Не вышло со мной? Выйдет с работой. Не вышло с работой? Выйдет с затворничеством дома. Не получается сидеть без дела сутками? Время завести собаку! Нельзя собаку? Отлично, давай заведем ребенка. А фикус нет, фикус пусть подыхает без воды. Так работал механизм твоей странной логики? Логики, не поддающейся логике. Болезненно вывернутой, невозможной к осмыслению со стороны.

Конечно, я сказал, что это глупость. Не сейчас, Сонь. Не время. Потом. Когда устаканимся, уложим все по полкам, на ноги встанем. Нам рано, мы потом. Не сейчас. Не сходи с ума. Перестань, Сонь, перестань плакать. Ну что я такого сказал? Ты спросила, я ответил. Ну, иди сюда, иди сюда, иди. Только перестань плакать. Все будет, потом все будет, Сонь. Когда-нибудь. Надо только постараться.

Я поверил, что ты услышала. Поняла меня наконец. Я так устал быть тебе врагом и ограничителем. Иногда хочется сбросить с себя все боевые железки, просто лечь на пол и молчать. С тобой. Просто смотреть в потолок, не говорить, не спорить, ничего не решать. Иногда так хочется вспомнить, зачем мы вместе. Понять, что пустота между нами — это мы, когда кричим, продолжая молчать. И помолчать молча. Без крика, понимаешь?

Но ты не дала. Полежать на полу, посмотреть в потолок. Побыть вне постоянной борьбы без цели и смысла. Ты приготовила пасту, налила вино, выгладила скатерть. Надо было понять, что ты задумала. Почему так ушла в себя, почему еще больше запахнулась, еще крепче задернулась, завернулась в плед, застыла коконом. Что нашлось в тебе нового, неизведанного мной, что за решимость? Порыв? Блажь? Очередной срыв?

Чем ты думала, принимая такое решение за нас двоих, Сонь? Откуда взялась эта слепая решимость? Уверенность, что так — верно. Заранее зная, насколько я против и почему, взять и решить за двоих о жизни, которую делишь на двое. Должна делить. Это честно — принимать общее решение в общности. Делать выбор в голос, а в не тишину. Но ты сварила макароны в бантик и залила их сливками, будто это может как-то сгладить угол, который не угол вовсе, а лезвие.

Вино было вкусным. Не сладкое, но без горечи. Легкое, хорошее вино. Я успел сделать два глотка. Первый, потому что хотел пить. А второй, потому что оно хорошее. И ты посмотрела так, что я сразу все понял. Это как мокрой рукой о провод. Не знаю, убьет ли током мокрый мобильник, но мокрая рука может. Ты была оголенным проводом, я был рукой. Еще цельной, без ошметков сгоревшей кожи, но уже приговоренной.

Я знал ответ до того, как задал вопрос. Но мне нужно было услышать.

И я не ронял бокал, это ты дернула на себя скатерть. Это ты вскочила на ноги, это ты опрокинула стул, он еще на бок упал, скрипнул так жалостливо. Странно, да? Запоминается всякая ерунда, а что ты кричала, я не помню. Но точно кричала. Нам даже соседи постучали по батарее, мол, утихомирь свою бабу, чувак, что она там орет. Что обычно кричит тот, у кого отобрали мечту? Да, ты так и сказала, отобрали мечту. Что-то про свободу тела и твою за него ответственность. Про меня инфантила, про женщину в тебе. Что-то про Катьку, которая уже да, а ты все нет. Что-то про важность и причину. И снова про меня, мудака и дебила, ничего не понявшего в жизни.

Мне так хотелось, чтобы ты замолчала. Боже, как мне хотелось, чтобы ты замолчала. Просто замолчала. Замолчала. Замолчала. Перестала кричать, перестала бить меня маленькими кулачками, куда попадешь, без разбору, то в плечо, то в грудь, то в щеку. Чтобы ты не тянула долгие гласные, не круглила рот, чтобы из носа не тянулась полупрозрачная ниточка, а глаза не моргали слипшимися ресницами. Чтобы вся эта ужасная, немыслимая херня закончилась. Чтобы снова было тихо. Чтобы ты ушла в свой кокон. Чтобы я смог передохнуть. Чтобы не болел висок. Чтобы ты замолчала. Замолчала. Перестала это все. Хоть на секунду. Хоть на одну секунду. Пожалуйста, замолчи. Я не могу. Не могу. Перестань меня бить. Перестань меня царапать. Перестань визжать. Просто перестань. Замолчи.

И я тебя оттолкнул, Сонь. Нет, не так. Я тебя ударил. И я тебя оттолкнул.

Это все гребанная табуретка, Сонь. Ты споткнулась. Я помню, что ты о нее споткнулась и упала. Но тут же вскочила. Я даже не успел тебя поднять. Ты уже была на ногах. И было так тихо. Никто больше не кричал. Ничего не происходило. Я точно хотел что-то сказать. Я должен был. Но слов не стало. Ничего не стало. Только ты дышала еще со всхлипами, и волосы с лица смахивала.

Надо было что-то сказать. Я до сих пор ищу слова, которые должен был тогда сказать. Но мы просто разошлись. Я в комнату, ты в ванну. Молча. Я загружал рабочий почтовик, когда ты вышла. Не знаю, сколько прошло? Минут пятнадцать, наверное. Вакуум. Мог пройти год. Или ничего не пройти. Иногда мне кажется, что я до сих пор там сижу и пытаюсь загрузить почту.

Но ты вышла. И время сорвалось. У тебя были руки в крови. Почему-то руки были в крови. В крови, Сонь. Откуда она? Ее же не было. Я же просто оттолкнул, ты же просто упала. Но руки были в крови. И пришлось вызывать скорую, а ты все стояла в коридорчике. И кровь. Ты и кровь.

Не помню, мы говорили что-то, пока они ехали? Врачи эти? Или молчали? Или говорили? Молчали. Мы всегда молчим. И кровь, наверное, ее было мало, но мне казалось, что она повсюду. Что ее много. Очень много. Капает на пол, растекается лужей. Морем. Вины, жалости, неисправимости. Всем самым плохим, что было у нас.

Тем днем. Бесконечным днем.

Наверное, нет смысла говорить, что мне жаль. Что я себя ненавижу. Никогда не забуду. Не знаю, прощения просить? Что мне нужно сделать? Чтобы отпустило. Меня. Тебя. Чтобы этот день нас отпустил.

Я не знаю.

Если знаешь ты, напиши. Напиши пожалуйста.

Женя.

21.11.2018

Это последнее письмо, Жек. Последнее письмо. Звучит жутко. Звучит освобождающее. Это последнее письмо. Мне сложно проследить стадии, эмоции и мысли. Но письма были. Это пятое. Я давно уже не бралась разложить нас на буквы и слова. Я давно уже не вела этих внутренних монологов. Я так боялась разглядеть наш финал, а теперь он передо мной, во всей своей конечности, и мне уже не страшно. Мне давно не было так не страшно.

Внутри меня бушевало столько боли. Столько непринятия. Себя и тебя. Обстоятельств. Путей. Столько неуверенности. Столько сомнений. И вот сейчас все мои мысли, весь этот ураган нестерпимых мыслей угомонился, осел, растаял. Я больше не хватаюсь за обрывки — не пытаюсь вспомнить твой запах, услышать, как ты дышишь во сне. Я не помню теплую вмятину на подушке от твоей головы. Прошло так мало времени, так смехотворно мало, а все уже стерлось, смазалось и ушло.

Нет, не потеряло ценности, просто поблекло. Прошлое стало прошлым. Прошедшее осталось за спиной. Так спокойно становится, когда принятое решение оказывается принятым на самом деле. Все терзания позади. Все обиды забыты.

С нами ничего не происходило. Не было тишины комнат, холода остывшей ванны. Не было вина, пролитого на скатерть. Не было крови, пропитавшей пижамные шорты, не было острого понимания точки невозврата, которую мы перешагнули одним резким толчком и коротким падением.

Когда человек пытается обмануть судьбу, подтасовать выданное ему изначально, то любая победа обязательно оборачивается фатальным провалом. Козырей не хватает, на руки приходит мелочевка, карты выпадают из пальцев. И вот ты летишь-летишь на пол, запутавшись в ногах и ножках стула.

Я была не права. Я так долго склеивала пыль. Пыталась собрать ее бок к боку, а потом смахивала со стола неосторожным движением. Бесполезность любых усилий лишь подчеркивает простую истину — нам не было суждено. Ничего из желаемого не было нам прописано. Сколько раз мы пытались нащупать верный путь, а на деле топтались у неоновой вывески «Выход».

Пора на выход, Жек.

Чтобы понять это, мне пришлось потерять все, чем я и не обладала толком. Наш дом порос пылью и тишиной. Фикус засох. Растерялись носки — серые, черные, в маленький горошек, все, как один, без пары. Выцвели дни. Выцвели мы. Помнишь был старый фильм про лангольеров? Черные твари, пожирающие прошлый день. Там исчезал ход времени, пропадали звук, цвет и вкус. А потом приходили они, сгустки тотального ничего, и обрывали жалкое существование всего, что утратило актуальность.

Мы давно уже в бездонном нутре лангольера.

И это не больно, не жутко, спокойно даже. Но как же тоскливо, Жек. Как же тоскливо быть нами. Жить нами. Просыпаться и засыпать. Я ничего не чувствую так давно, что и не страшно уже. Наверное, так доживают свое старики. В пыльном равнодушии. В бесконечности последнего бытия. Только у них нет выбора. И выхода нет. Они не могут все закончить. А я могу.

Выйти из дома и не вернуться. Это так упоительно, знать, что можно просто не вернуться. Ощущать тревогу, нетерпение, страх. Конечно, мне страшно. Мне очень страшно, Жек. Но я живу. В этом страхе. В ужасе даже, но это жизнь. Все — жизнь. Кроме пыльного моего существования с фикусом и тишиной. Мне бы так хотелось, чтобы ты тоже жил. Прямо сейчас. Злился, пугался, бежал куда-то, чувствовал, перепрыгивал через лужи, спешил в метро. Пил что-то горькое и пьяное, танцевал с кем-то красивым и таким же живым.

Живи сегодня, Жек.

Такое простое и абсолютно невыполнимое. Казалось бы, ну чего проще? Вставай с утра и живи. А получилась какая-то ерунда. Мы всегда были где-то между. Между проснулся и уснул, между работой и домом, между победой и провалом, между фикусом и шторой, между приязнью и усталостью, между вчера и завтра. Между родился и умер.

Мне казалось, что это, кругом творящееся, — черновик. Его можно прожить кое-как, а вот потом! Потом обязательно будет чистый лист, идеальная ручка и чернила перестанут мазаться. Не перестанут. Мимо с бешеной скоростью несутся дни. Я сидела на полу, а солнечные лужицы двигались от одной стены к другой. Целый день в этом движении. Земля делала круг, а я сидела, и почти слышала свит ее кружения вокруг придуманной человеком оси. Человек так любит выдумывать смыслы и правила. Все эти своды, словари, энциклопедии. Целая система кружится вокруг пылающей звезды, казалось бы, что может быть важнее этого?

Мы. Ты и я. Жизнь, что завязалась во мне на короткие три недели, а я и не поняла, не почуяла, не оценила. Вот в чем моя вина. Не в том, что я сама решила не пить таблетки, не в том, что вывалила на тебя это, как что-то уже решенное нами, и даже не в том, как легко упустила шанс стать чьим-то вместилищем. Нет. Я засмотрелась на солнце, а нужно было смотреть в себя. Я засмотрелась на солнце, а нужно было смотреть на тебя. Общее стало важнее частного. Вечное стало спасением там, где подвело минутное.

И вот я уже вишу в небытие. Дергаю ногами, подвешенная на чувство вины и потери. На страх и боль, как на ошейник с шипами вовнутрь. А рядом болтаешься ты.

Мы сами себя там подвесили, Жек. Мы сами затянули петлю равнодушия к себе сегодняшнему во имя себя когда-нибудского. Мы сами поджали ноги, оттолкнули табуретку и повисли, удивляясь, что дышать становится все труднее, а в шее предательски скрипит. Продолжая надеяться, что этот черновик жизни можно еще смять и выбросить.

Как жить сразу набело, я не знаю. Прости, у меня нет готовых ответов. Но я верю в тебя. Я знаю, что ты сможешь. Я храню в памяти дни, когда жила острейшим моментом настоящего. Это наши с тобой дни. Это самые лучшие дни. Самые лучшие. Сегодня — один из них. Я прожила за него нас. Я прожила за него все, что мы проживали вместе. Какой замечательный это был день, Жека.

Как много понято. Как много прочувствованно. Я готова закончить. Все, что так долго тянулось. Все, о чем я пишу тебе, пишу и вспоминаю, пишу и разрешаю себе прожить. Прожить и отпустить.

Нас с тобой. Неслучившегося третьего, в котором мы обязательно бы нашли друг друга, но не случилось. И значит, так правильно. Когда он вытек из меня, непрошенный знакомец, напридуманный мой. Когда тетка в приемном покое сказала, что чистить там особо и нечего. Было-то, боже мой, ерунда, завязь. Столько таких еще будет. Я не стала говорить ей, что нисколько не будет. Но тогда уже знала, что не будет.

Что все это, происходящее, оно произойдет единожды. Уже произошло.

Тогда произошло. А теперь прожито. И отпущено.

Я отпускаю нас. Я отпускаю.

Жек, живи сегодня. Жек, живи. Живи, Жек. Жек, живи.

Соня.

21.11.2018

Я живу. На самом деле, я и правда стал жить. Это странно, но факт остается фактом. Оказалось, что жить — это просто. Надо только найти ритм. Я встаю, я завтракаю, варю яйцо и сосиску, пью чай с сыром и булкой. Я глажу рубашку и чищу ботинки. Я не забываю шарф. Еду в метро, потом на трамвае. Работаю. Два проекта, обещали премию, если сдам в декабре. Сдам. Премия мне нужна, хочу переехать до праздников.

Уже не могу вспомнить, почему мы выбрали эту квартиру? Темная, тесная, до метро далеко. Мы еще были так счастливы, что пыль и трухлявый комод не имели значения? Или уже так несчастны, что не до пыли с комодом нам было? Короче, я перееду. Сниму комнату в центре. Даже нашел соседей, ребята с фирмы, наверное, будет весело. Как в дурацких фильмах про университетское братство. Главное не будет тишины. Ты уехала, а ее оставила.

Еще ты оставила кружевной лифчик, пару пижам, какие-то книжки, я не рассматривал, блокнот на замке, и целую сумку с вещами, но забытую в прихожей. Я долго хватался за нее, как за якорь. Это была моя доля надежды, что ты вернешься. Невозможно же собрать сумку и забыть ее! Это знак, это точно знак. Нет. Ты могла собрать вещи и просто оставить их, вычеркнуть из памяти всякое наличие. Это очень твой жест. Абсолютно твое решение. Я попробовал передать их твоему брату, но тот очень последователен в своем отношении ко мне. Так что прости, сумку я выкину. Если за целый месяц ты ее не хватилась, значит там ничего важного. Проверять не стану, не беспокойся.

Я вообще уже вынес на мусорку кучу старого барахла. Не хочу тащить его за собой. А фикус заберу, этот парень прямо воскрес при умеренном поливе и протирании листов. Сверху даже появился зеленый отросточек. Думаю, весной пересажу.

У Прошиных все хорошо. Мелкий растет, уже во всю ходит и лопочет. Кажется, они переедут в Питер. Катька давно мечтала, вроде бы работу там нашли. Пусть едут. Мы мало видимся сейчас. Ты еще стоишь между нами. Своим молчанием, своим побегом. Наверное, я виню их, они меня. А может, мне так кажется.

Я правда стараюсь никого не винить. Особенно тебя. И себя я тоже не виню. Пытаюсь не винить. А еще я тебе благодарен. Страшно представить, что было бы, не реши ты сбежать. Мы бы тянули несбыточное за собой, как тяжеленые санки по асфальту. Выбивали бы искру, скрежетали, но тянули, просто не в силах бросить все к черту и пойти налегке.

Выходит, ты приняла правильное решение. Опять сама. Опять за двоих. Но в этот раз оно попало в яблочко. Уйти, потому что нельзя иначе. Уйти, потому что невозможно так. Бессмысленно и мучительно.

Уйти, потому что давно надо было все закончить. И если так, в дурацких письмах, то пусть будет в них. Ты говоришь, что мы проживаем черновик. Возможно. Тогда это работа над ошибками, что мы в нем допустили. Посмотри, как ловко у нас вышло разобраться. Ты хорошо придумала. Не думал, что напишу это, но, да. Ты хорошо придумала, Сонь. Будь это разговор, то мы скатились бы в ссору на подходах к главному. Я бы возненавидел каждое твое слово, ты бы принялась жалеть себя и плакать. Мы бы загнали себя в тупик. И снова не сумели бы. Ничего не сумели бы.

Это была очень простая история. Наша с тобой история. Мы перестали любить задолго до того, как все сломалось. На любви мало что держится. Скорее на приязни. На привычке. На путях обхода остроты и шаткости. А когда все сломалось, но продолжило стоять, мы не сумели в этом признаться. И продолжили ломать, лишь бы сделать вид, что все в порядке.

Мы не были в порядке, Сонь. Ты не была в порядке. Я выбился из него, следуя за тобой.

Что-то должно было произойти, чтобы окончательно доломать нас. Чтобы разорвать круг, по которому ты ходила от дивана к ванной, а я от дома к работе. И обратно. Всегда обратно. Я должен был уйти первым. До того, конечно. Я почти уже решился на это, почти решился. Но все случилось. И я оказался заперт. С тобой в этой комнате, в этой пыли, с этим фикусом, в кашемировой броне. Я против тебя. Ты против мира. И мир, которому глубоко плевать, как мы себя уничтожаем.

Я должен был уйти. Чтобы без слез, без пролитого вина, без тебя в пятнах крови на шортах. Без глухого стука, с которым ты упала на пол кухни, вся — комок боли и одиночества, которые не моя вина, не моя, Сонь. Я всегда был рядом. А ты шла по собственному пути. Лучу из точки А в никуда.

Этот стук, эта кровь, эта ты, увезенная скорой в темноту, эти всполохи сирены. Они пригвоздили меня к тебе. И я бы умер, не дождавшись пенсии, я бы задохнулся, следя, как ты ходишь от дивана к ванной и остываешь там вместе с водой.

Но ты меня освободила. Боже, Соня, ты сделала это первой. Ты ушла, оставила сумку, бросила книги, написала дурацкие письма, и вот я свободен. Во мне больше нет вины. Я буду жить, Сонь. О, как я буду жить. Я постараюсь наверстать эти годы, эти бесконечные дни пыли и тишины. Я буду громким. Я буду живым. И ты будь. Ничего не случилось. Все еще возможно. Мы способны еще. На все. Даже на новую жизнь. Пусть только она будет желанной. Пусть она будет общим решением. Твоим и еще кого-то. Моим и еще кого-то. Когда-нибудь.

Больше никакого движения луж. Никакого вина на скатерти и бесцветия. Только жизнь, Сонь. Простая, человеческая, полная ошибок, но не пустоты. Я так верю в нее, я почти уже ее вижу. Я почти уже вышел в нее, только в дверь, не в окно, как думал, пока ты катила мимо пробок под визг сирены с пятнами крови на шортах. Я бы так хотел, чтобы этого с тобой не случалось. Чтобы мы с тобой однажды встретились, пробыли рядом счастливое, громкое время и разошлись каждый к себе. А потом вспоминали друг друга, звонили по праздникам. Как ты? Хорошо! А ты? Хорошо!

Говорят, так бывает. Люди живут просто и понятно. Люди говорят, кричат, спорят и расходятся. И снова живут. Этим самым сегодня, про которое ты пишешь так правильно, что я начинаю тобой гордиться.

Я так давно не испытывал за нас гордости. А теперь вот горжусь.

Твоей смелостью и решением. Твоей силой и упертостью. Пять писем, черт, Сонь. Я был готов отыскать тебе и придушить за них. А в итоге, смотри. Я пишу тебе пятое. И мне легко. Может, стоит открыть курсы рукописного расставания? Может, ты изобрела отличный способ разорвать всю эту боль, обреченность и невозможность дышать и быть? Может, это все и правда шанс отболеть и выжить?

Мне так хотелось сдохнуть. А теперь я живу.

И это так хорошо. Как же это хорошо. Ты же знаешь? Знаешь. Конечно, знаешь. Тебе тоже сейчас хорошо. Я почти не помню, как это — чувствовать тебя, понимать и чувствовать, но сейчас я точно знаю, что тебе хорошо.

Напиши нам когда-нибудь. Мне и фикусу. И не волнуйся, у нас все хорошо.

Жека.

25.10.18

Жека, милый, родной мой Жека. Прости, я тебе соврала.

Этот бесконечный день, который с трудом уместил в себя сборы, побег и поезд, я пишу тебе и не могу найти силы, чтобы остановиться. Я начала писать тебе, как только села на нижнее у окна. Достала телефон, примостилась у стенки, и начала. Первое, второе, третье, четвертое, пятое. И вот последнее. Когда я пишу, ты рядом. Ты снова такой, как был. Женя, Жека, Евгений. Мой. Настоящий. Ты пахнешь ментолом и кофе. Ты знаешь тысячу номеров по заказу пиццы. И никогда не поливаешь фикус.

Я пишу тебе целый день. Поезд тащится медленно, каждая остановка, как маленькая вечность. Лихоборы. Городец. Первозданск. Серость на серости. Облупленные церквушки. Тетки продают пирожки и чипсы. Пахнет прокисшим пивом. А я пишу.

Нет ничего хуже окончания письма. Их было пять. Как уместить нашу жизнь в пять писем, как уместить пять писем в серость вагонного пути, чтобы выставить их на таймер, чтобы каждое улетало к тебе в свой день, чтобы ты читал их в нужном порядке, чтобы ты проходил мой интенсивный курс умирания без тебя, как задумывалось? Чтобы ты не умирал, а выживал. Не прощался, но отпускал.

Чай горчит, пленка вязнет на зубах. Рядом сидит пропитая тетка, она читает Евтушенко и плачет, беззвучно, только слезы катятся по опухшему лицу. Я протянула ей два яблока и пирожок из Лихоборов. Она ничего не сказала, кивнула только. Евтушенко не дает ей слов, только слезы.

Мои слова не дают ничего, даже слез. Но тебе они принесут освобождение.

Невозможно принять потерю, не прожив ее. Невозможно прожить, не проговорив. Но как говорить, если мы давно забыли общий язык, выдумав каждый свой собственный — молчания, осуждения, вины и обиды? Печали и разочарования. Пустоты и пыли.

Я еду в твоем свитере. Он серый. Теперь я вспомнила, что он всегда был серым. И группы никакой не было. И терапевта не было. Никуда я не ходила. Я сидела сутками в тишине и глазела на экран телефона. Читала про группы помощи, представляла, как запишусь в одну. Я умею представлять так четко, что придуманное становится реальностью. Для меня точно становится.

Так упоительно представлять. Вот мы лежим на полу и смотрим в потолок. К нему приклеены звезды, они поблескивают в сумерках. Мягкий овал живота смотрит вверх. Ты гладишь его привычным жестом. У нас было столько месяцев, чтобы привыкнуть. Чтобы приклеить звезды. Чтобы всему научиться. Звезды падали с потолка, пока я лежала у табуретки, а ты смотрел на меня сверху, далекий титан, державший мой небосвод, но не удержавший.

Так упоительно представлять. Вот я сбегаю от тебя и еду к маме. Вот я пишу тебе каждую неделю. Проживаю отрицание, торг, гнев, депрессию. И принимаю все, как есть. Я стригу волосы, покупаю цветное шмотье. Хожу в кино. Ем вафли с кремом. Пишу стихи. Не пишу тебе. А потом мы встречаемся где-то на улице, совершенно случайно. Года через три. И вот мы уже лежим на полу и смотрим на потолок. А ты гладишь мой набитый новой жизнью живот. Титан, удержавший небосвод.

Так упоительно представлять. Вот я выхожу после Углича. Тетка провожает меня туманным взглядом поверх Евтушенко. Темнота обнимает холодом и далеким шумом. Я жду, пока двери закроются, и поезд дернется, поползет дальше, в город, где никто, даже мама, меня не ждет. Я поднимаюсь на мост, он высокий, очень высокий, выше только небо и звезды на нем. Выше только титан, который устал держать небосвод, который не обязан его держать, который больше его не держит. И я шагаю с моста, легко и свободно. И я лечу в темноту. А темнота летит в меня. И нет ничего, Жека. Только звезды.

Ничего нет. Нет тебя, нет крови на шортах, нет фикуса, нет тревоги, холодной ванны и пустоты. Нет свитера. Нет серого цвета. Ничего нет. Нет меня, Жек.

Так упоительно представлять. И я представляю. Жек, я представляю.

Это мое шестое письмо.

И я больше тебе не пишу.

Я все тебе уже написала.

Соня.

Снегири

— Заходи, Сереженька, — говорит она и тянется встать, да куда там, ноги пудовые, раздуло совсем. — Заходи, милок.

Сереженька топчется на пороге, смотрит исподлобья, комкает в руках затертую шапку, а волосики у него тонкие, мягонькие, будто детские. На сердце от них становится теплее. Спокойнее становится. Вот он, Сереженька, пришел, голубчик.

За окном сереет поздний рассвет. Ноябрь. День обкорнали Господни ножницы. Один кончик от него и остался. Чуть забрезжит свет, чуть развиднеется, и снова муть да хмарь. А они перед рассветом приходят.

Вначале застучит легонечко в окошко. Тук-тук, стук-стук. Может, подойти если, то и разглядишь в серости этой, кто идет? Да как подойти, если ноги не идут, болят ноги, мочи с ними нет, сладу никакого? Так и сидит она на кровати, одеялом пуховым обернулась и тепло, под ноги табуретку задвинула, и не больно. Сидит и слушает. Тук-тук. Стук-стук. Пришел, значит, гость новый. Заходи, скорее, чего на крылечке мнешься? Ей бы испугаться, но не страшно почти. Только в дверях когда заскрипит, затемнеет в провале распахнутом, а лица не разберешь, пока на свет не выйдет, вот тогда жутко. Сердце екает, зависает в пустоте, и ничего нет — ни сил, ни слов, ни голоса, дрожание одно.

И каждый раз думается, вдруг он? И каждый раз молится, пусть другой, чужой какой, знакомый, хоть сват, хоть брат, милый Боженька, любого приму, как родного, а родной пусть поживет еще, Господи, пусть поживет.

Вот и тут застучало, заскрипело, в дверях мелькнуло, глядь, Сереженька Климов. Мальчонкой еще во дворах проказничал, а как девять классов отрубил, так и сбежал. Все они сбегали, что им тут, когда столица под боком? Мать по дворам ходила, искала, а потом ничего, свыклась. Все они свыкались, нечего поделать — жизнь. Все в ней своим чередом — рожаешь, растишь, носы трешь, лоб целуешь, крестишь перед сном, думаешь, мой еще, долго моим будет. Не углядишь, а он уже фьють! И нету. Ходи по дворам, не ходи. След и тот простыл.

Все уходят, и возвращаются все.

— Заходи, Сереженька, — зовет она, щурит слепые глаза, различает в пропитом мужике тонкошеего мальчика, вон, волосы какие мягонькие, смялись под шапкой.

Сереженька шагает через порог. Старые половицы молчат под его сапогами. Тяжело опускается на стул у окна, подпирает локтем скошенный подоконник. Смотрит тяжело, устало смотрит, измотано. Ничего, Сереженька, теперь отдохнешь, походишь немножечко, помаешься напоследок и отдохнешь.

— Ну как ты, голубчик? — спрашивает она, от гостя тянет рыхлой землей и морозной ночью.

Он молчит, ищет слова, с трудом разлепляет губы.

— Холодно, — сипит, кашляет. — Холодном мне, баба Люба. Холодно.

— Ничего, милок. — А сама покрепче в пуховое одеяло кутается, прячет озябший нос. — Это тебе только кажется. Попривыкнешь и забудешь, как холодно, как голодно. Все забудется, Сереженька. Все пройдет.

Главное, верить, что правду им говоришь. Как на духу верить. Им же надо-то, малость самая, услышать, что закончится все это. Уже закончилось. Подождать только надо. Как сороковина придет, так и не холодно станет, не страшно. Самой ей не ведомо, что там дальше. И думать о том не думается. Что гадать, как придет срок, так и узнает. А пока, сиди себе, кутайся в теплое, встречай гостей, да слушай, как печалятся они по тому, что отболело в них, замерло да выстыло, как изба без печи.

— Ты сама-то как? — спрашивает Сереженька и глядит, и ждет ответа.

Холод пробирается к распухшим ногам. Больно так, что вдохнуть невозможно, но она улыбается. Надо же, спросил, голубчик. Не зря его под полом прятала от отца с ремнем.

— Хворая совсем стала, — меленькие, как крупинки, слезы сами начинают течь из глаз, не были бы солеными, застыли бы на ледяных щеках. — Устала. Сидеть устала, лежать устала, спать устала, не спать устала. Болеть устала. Кабы не соседи, так с голоду бы и померла. Ноги, знаешь как болят? Не встать. Будто кто грызет их. Глаза закрою, а они гудят, выворачиваются. Каждая косточка ноет. Глаза открою, а они пухнут. Лопнут однажды. Почернеют. Так и помру.

Сереженька отрывается от подоконника, распрямляет плечи. Тянется к ней рукой. Синие выцветшие узоры, серые переломанные пальцы.

— Так пойдем, — говорит он. — Баба Люба, пойдем вместе. Вдвоем не страшно будет. Ты старая, святая небось, за меня словечко замолвишь, если спросят. Пойдешь?

Мягонькие детские его волосочки прилипли к влажному лбу. Где-то далеко, в чужой земле, лежит он сейчас, холодный, твердый, отмучившийся. А здесь стоит, как живой. Только за окошком почти рассвело. Еще чуть, и вспыхнет в соседних домах свет — утренний, резкий, пробуждающий, зашумят машины, заголосит, закрутится и начнется по новой еще один день. Еще чуть, и растворится Сереженька в этом свете, в шуме этом, в голосах живых и громких. А она останется.

— Не могу я, голубчик, не проси даже, — отвечает, подтягивая к себе одеяло, пух в нем давно сбился, скомкался, набух от влаги. — Жду я. Володю своего жду.

Сереженька смотрит испуганно, но руку опускает. Полутьма комнаты обступает его, и он в ней серебрится, наполненный новым, пугающим светом.

— Ты иди, милок, дни-то в пересчет у тебя. Не трать их на бабку старую.

Он пятится, задевает стул, но тот остается неподвижным. Топчется у окна, а половицы молчат. Моргает часто, слезы в глазах стынут, а она его почти и не видит уже. Крестит размашисто место, где сидел, молится тихонечко, провожает гостя, как принято, добрым словом да памятью. Хороший был мальчик, как Володенька. Все они хорошими были. А потом раскидало их, замучило. Кого судить? Уж не их.

…И пока она плачет, утирая слезы замусоленным краем тяжелого одеяла, по другую сторону запыленного окна собирается местный люд.

— Баба Люба, — кричит Тамарка из пятого дома. — Живая там? Не померла?

— Не померла!.. — отвечает она.

— Мы тебе хлеба принесли и каши горячей, будешь? — голосит Игнат Петрович с соседней улицы.

— Потом, — отмахивается она, нет пока в ней силы встать, дотянутся до окна, распахнуть его, забрать, что с уличной стороны ей оставили.

— Поела бы ты, Люба, пока горячее, — просит ее Светлана Фоминична, товарка по двору. — Помянуть надо Сереженьку Климова. Телеграмму прислали, девять дней, как умер он. Так и не вернулся домой, голубчик.

Вернулся, думает она, поднимаясь с кровати. И Сереженька Климов вернулся, и Ваня Коляда, и Лизонька Усманова. Все слетаются к старой бабе Любе, куда бы жизнь ни забросила, а на девятый день постучат на крыльце, помнутся на пороге и заходят.

И Володенька ее, сыночек драгоценный, зайдет однажды. Вот с ним она, старая карга, и отправится в главный путь. А пока хлеб да горячая каша. Помянуть Сереженьку Климова. Всех их помянуть.

Content

Ольга Птицева
ТОЖЕСТЬ
Сборник рассказов

Бабариха

Тожесть

Принесите счет

Пропасть тридцати

Третий путь

Кашемировый фикус

Снегири